Патрик Несс

Освобождение

Посвящается Джону Маллинсу (1966–2015).

Нам тебя не хватает

А еще (она как раз сегодня утром почувствовала) этот ужас; надо сладить со всем, с жизнью, которую тебе вручили родители, вытерпеть, прожить ее до конца, спокойно пройти – а ты ни за что не сможешь; в глубине души у нее был этот страх.

Вирджиния Вулф. Миссис Дэллоуэй

(пер. Е. Суриц).

This pain

It is a glacier moving through you

And carving out deep valleys

And creating spectacular landscapes

John Grant, Glacier

(Джон Грант. Ледник).

1

Иго

Адаму пришлось самому ехать за цветами.

Маме, видите ли, они понадобились именно сегодня, прямо сейчас («Иначе все пропало! Ты хоть представляешь, сколько у меня дел?!»): не забери он цветы без заминок и нытья, о вечерней «встрече» с друзьями можно забыть.

Адам, конечно, не преминул напомнить матери – уважительно и без явного наезда в голосе, – что в прошлый раз за цветами ездил его старший брат Марти, а у него, Адама, тоже дел по горло, и новые хризантемы для клумбы не должны становиться причиной его посещения или непосещения «встречи», ради которой он еще в конце августа наколол дров на зиму (потому что просто так в этой семье ничего не бывает, за все нужно платить). Однако мамина просьба съездить за цветами моментально превратилась в ультиматум: либо Адам их привезет, либо будет сидеть дома (тем более недавно твою сверстницу убили!).

– Решай сам, – сказала мама, не глядя на него.

«Ладно, скоро вашему игу конец, недолго терпеть осталось», – думал Адам, садясь за руль. И все же ему пришлось сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем завести мотор.

Зато впереди целый день. Длинное воскресенье в конце лета, множество часов, которые нужно чем-то заполнить – и Адам уже их заполнил, даже список дел составил (он любил все планировать заранее): сперва пробежка, затем долгая и нудная инвентаризация в мегакорпорации «Зло интернэшнл», потом надо отцу в церкви помочь и еще заехать на работу к Анджеле – забрать пиццу для сегодняшней вечеринки…

«Доброе», – тренькнул лежавший у него на коленях мобильник.

Адам едва заметно улыбнулся. Ага, и без этого сегодня не обойдется.

«Доброе! – ответил он. – Поедешь со мной за цветами?»

«Теперь это так называется?»

Адам улыбнулся еще раз и начал сдавать назад. Все, долой злость и обиды, впереди прекрасный день! Чумовой просто! Смех, пицца, бухло, друзья и секс! Но как грустно это все закончится, просто нож в спину – вечеринка-то прощальная. Кое-кто уезжает. Адам пока не решил, рад он этому или нет.

Что за день!

«Во сколько приедешь?» – спросил телефон.

«Около 14?» – напечатал Адам, тормозя перед знаком «СТОП».

В ответ пришел эмодзи – оттопыренный вверх большой палец.

Он выехал из своего лесистого квартала на лесистую дорогу, которая вела в город. Эпитетами «лесистый» и «лесной», впрочем, легко описывалось что угодно в радиусе пятидесяти миль. То была особая примета городка под названием Фром (да и всего штата Вашингтон). Местные воспринимали лес как данность – то есть вовсе его не замечали.

Адам подумал о назначенной на два часа встрече. Сколько радости его ждет. Целое море сокровенной радости.

И – печали…

Нет, нет, хватит! Он с нетерпением ждет свидания. Ага. Прямо ждет не дождется. Одна мысль об этом…

Да, об этом.

Снова знак «СТОП».

«Прямо чувствую, как кровь приливает, – напечатал Адам. – Все, что надо, уже набухло».

В ответ – два больших пальца.

Итак, представьте себе нашего героя – Адама Терна. В этот миг он выезжает на шоссе – лесистое, разумеется, – которое ведет к садоводческому магазину. Несмотря на ранний воскресный час, движение на шоссе с каждой минутой становится все оживленнее. Адам Терн родился почти восемнадцать лет назад в местной больнице в десяти милях отсюда. За все эти годы он почти не покидал родных краев – только раз вместе с семьей съездил на гору Рашмор (и чуть не умер там от скуки). Когда он учился в шестом классе, папа, мама и Марти отправились с миссионерской поездкой в Уругвай, а его с собой не взяли. Папа потом рассказывал, что это был кошмар: всюду грязь и на редкость равнодушные к Благой вести местные, но Адам (оставшийся по причине юного возраста на три недели с бабулей Пэт и дедулей Джоном) прекрасно понял, что из поездки его родные привезли совсем другие впечатления.

Еще двенадцать месяцев, и игу конец.

Через неделю начинается учеба. Выпускной класс.

А дальше – только небо.

Ведь Адам Терн так хочет отсюда уехать. Вырваться. Адам Терн мечтает об этом всей душой, так сильно, что голова идет кругом. Будь на то воля Адама Терна, он уехал бы вместе с тем, кто закатывает сегодня прощальную вечеринку.

Ну… да, скорей всего – уехал бы.

Адам Терн. Белокурый и здоровенный (увы, внушительные размеры пока его не красят – кажется, что его тело еще не нашло общего языка с силой земного притяжения). Отличник. Изо дня в день он пытается отстоять свое право самостоятельно выбрать, где учиться – да и вообще право учиться как таковое, ведь у его родаков по-прежнему нет денег. Зато на бессмысленные хризантемы деньги есть (ведь «дом проповедника должен выглядеть подобающе», ну-ну). Ладно, это все пустяки. Главное – свалить наконец из города Фром, штат Вашингтон.

Адам Терн, хранитель секретов.

Когда он въехал на парковку садоводческого магазина, зазвонил его мобильник.

– Сегодня, смотрю, все такие ранние пташки, – сказал он в трубку.

– Сколько раз говорить: я – не все?! – проворчала Анджела.

– Вообще-то все – это все. В том и фишка.

– Все – это те, кто ведет себя по-идиотски, а мы – не все – можем над ними смеяться и всячески самоутверждаться за их счет.

– А ты чего не спишь?

– Угадай. Куры и вот это вот все.

– Такое чувство, что без кур ничего не обходится. Когда-нибудь они будут править миром.

– Моим уже правят. Ну, а ты чего так рано?

– За цветами поехал. Для маминого садика наказаний.

– Прямо слышу, как по тебе плачет психолог.

– Мои не верят в психологов. Если человеку не помогает молитва, значит, он все придумал.

– Ох уж эти родители… Как они отпустили тебя на вечеринку? Особенно после истории с Кэтрин ван Лювен.

Кэтрин ван Лювен была той самой девчонкой, которую недавно убили (хотя казалось бы: человеку с такой мощной фамилией уже ничего не грозит). Она училась в школе Адама, но выпустилась в прошлом году, и они не были знакомы. Ладно, предположим, ее действительно убили на том же озере, где сегодня вечером он «встречается» с друзьями (разговаривая с родителями, Адам никогда не использовал слово «вечеринка» – иначе его бы точно не отпустили), но убийцу уже поймали, он во всем сознался и теперь ждал вынесения приговора. Кэтрин вечно тусовалась со всякими нариками. Ее убил бойфренд, у которого на почве наркоты основательно сорвало крышу. Согласно показаниям единственного свидетеля, такого же нарика, в тот вечер он загнался – подумать только – из-за каких-то коз. Анджела, лучшая подруга Адама, набрасывалась с упреками на всякого, кто осмеливался предположить, что по Кэтрин ван Лювен давно могила плакала.

– Ты же ее не знаешь! – орала она на каждого, кто так говорил. – Не знаешь, какая у нее была жизнь, не знаешь, что такое зависимость. Никто не знает, что творится в голове у другого человека!

Что правда, то правда – и слава богу. Особенно Адаму бы не знать, что творится в головах у его родителей.

– Они думают, я иду на «встречу» с тремя-четырьмя друзьями. Мол, мы все хотим попрощаться с Энцо.

– Почему «мол»? Вроде так и есть.

– Так-то оно так, но про самое интересное я умолчал.

– Ну да, ну да. А что с пиццей? Пицца, пиво и вот это вот все.

– Сперва я на пробежку, потом на работу, потом в два встречаюсь с Линусом. А, еще надо отцу в церкви помочь, он меня загрузил по полной…

– В церковь прямиком из койки с Линусом? Ах ты, негодник!

– В общем, около семи заеду, о’кей? И сразу двинем на вечеринку.

– То есть на «встречу».

– Ну да, сперва-то мы встретимся, конечно.

– В семь. О’кей. Мне еще надо с тобой поговорить.

– Про что?

– А, про всякое. Не парься. Ладно, я к курам. Куры зовут.

Ее родители держали ферму. Анджела всем говорила, что ее нарочно удочерили из Кореи – мол, это выгоднее, чем нанимать постоянного работника. Конечно, она сама отлично понимала, что это не так; мистер и миссис Дарлингтон – чудеснейшие люди – хорошо относились к Адаму и косвенно давали понять (вслух сказать такое они не решались), что у них дома он всегда может укрыться от родителей.

– Напомни-ка, когда мы друг за дружку горой? – спросила Анджела (так они обычно прощались).

Адам усмехнулся:

– Всегда. До конца света.

– Ага. Ну ладно, пока.

Она повесила трубку.

Адам вылез из машины на утреннее солнце. Еще только восемь утра, а парковка возле магазина уже наполовину забита машинами серьезных садоводов, которые начали готовиться к осени. Адам минутку постоял под открытым небом – точнее, под небольшим клочком этого неба, расчищенным от вездесущего леса. Закрыл глаза, ощутил на веках солнце.

Сделал глубокий вдох.

«Иго» – это ведь даже не его слово. Библейское. Папино. Слово Здоровяка Брайана Терна, бывшего лайнмена защиты, успевшего до травмы плеча блестяще отыграть три сезона за футбольную команду «Сихоукс», а ныне бессменного проповедника «Дома на камне», второй по размеру евангелической церкви города Фром. «Пока ты живешь в этом доме, – однажды проревел отец прямо в лицо Адаму, – ты под моим игом, ясно?!» В тот раз у Адама на месяц отобрали машину. За то, что он вернулся домой на десять минут позже условленного.

Он вдохнул, выдохнул и пошел в магазин за хризантемами.

В цветочном отделе сегодня работал Джейди Макларен – они с Адамом пересекались на уроках литературы и химии.

– Привет, – как всегда дружелюбно поздоровался Джейди.

– Привет! Я и не знал, что ваш магаз так рано открывается.

– Ага. Начальство увидело, сколько народу собирается у «Старбакса» в пять утра, и решило не упускать клиентуру.

– Ясно. Может, они и правы. Я за хризантемами приехал.

– Корневища? Их вообще-то весной сажают.

– Нет, мне нужны цветущие кусты. Брат недавно наехал на те, что росли у нас вдоль дорожки, ну и раздавил их всмятку. Маму хватил удар.

– О, господи!

– Да не настоящий удар, ты что!

– А… Ну, лан.

– Вот меня и послали за хризантемами. Если не привезу – запрут дома.

– То есть не пустят на сегодняшнюю тусу в честь отъезда Энцо?

– Угу. Ты идешь?

– Иду. Говорят, там даже пиво в кегах будет – родаки-то у него из Европы. Типа им все равно, будем мы пить или нет.

– Мы с Анджелой привезем пиццу. С ее работы.

– Вообще супер!.. Цвет хризантем имеет значение?

– Наверняка, но мама не уточнила, так что это ее проблемы.

– Принесу какой-нибудь вырви глаз, да?

– Ага. Слушай, и давай…

Джейди обернулся. Не глядя ему в глаза, Адам добавил:

– …давай не самые дорогие, о’кей?

– Без проблем! – серьезно ответил Джейди и ушел к огромному полю с цветочными паллетами. Там стояли одни горшки, но в магазине был и холодильник со срезанными цветами – для желающих приобрести букет. Адам подошел к холодильнику, неспешно размышляя о предстоящем дне и даже не замечая, что напевает себе под нос.

В пластиковом ведре стояла одинокая красная роза. Он машинально потянулся к ней и очнулся, лишь когда уже держал цветок в руках. Одна красная роза. Можно же ее купить? Это нормально? Парни так делают? Если девушке подарить – это одно, а вот если…

Никаких правил на этот счет вроде нет. С одной стороны, это здорово упрощает дело – раз нет правил, то и подчиняться им не надо, даже с Линусом. Но порой все же хочется иметь какую-то точку отсчета – книжку или историю. Можно ли подарить Линусу красную розу? Как он отнесется к подарку? Неужели только ему, Адаму, пришел в голову подобный вопрос, а все остальные давно знают ответ?

Он прикоснулся к острому, как у терна, шипу на стебле (Адам давно научился не обращать внимания на плоские шуточки про колючесть своей фамилии – про «тернии к звездам» и «терновый венец» – все равно над ними никто не смеялся, кроме самих шутников) и решительно надавил. Шип пронзил кожу, и в налившейся на пальце капле крови он увидел…

…целый мир, быстрый, точно судорожный вздох: деревья и трава, озеро и лес, чей-то темный силуэт за спиной, допущенные ошибки, горе утраты…

Адам заморгал и поднес окровавленный палец к губам. Видение исчезло. Растворилось, как туман, оставив за собой лишь смутное беспокойство и медный привкус во рту.

Когда Джейди вернулся, Адам купил розу. Она была дешевая – всего два бакса.

Она приходит в себя от запаха крови и роз: будто шип вонзился ей в самое сердце. Одежда промокла до нитки. Что случилось? Она вышла… из озера?

Память подводит. Было какое-то смятение, шквал, неразбериха, внезапное освобождение…

…а потом острая боль, резкий укол в сердце, и заалела жемчужина крови…

Она садится. С нее льет, словно она только что стояла под водопадом, при этом земля под ногами сухая. Вернее, чуть влажная (все-таки это берег озера), но твердая. Она медленно, озадаченно проводит рукой по земле. Берет щепотку, подносит к лицу, глубоко вдыхает запах – плотный, торфяной, землистый. Кровью не пахнет.

Да и с чего земле пахнуть кровью? Вокруг – заросли диких роз, она это почему-то знает. Сплошь шипы и колючки.

Запах крови постепенно тает – словно голос из сна, который уже почти забыт.

Она встает. С нее капает; под ногами уже образовалась лужица. Платье – ее, думает она. Платье – не ее, думает она. Оба утверждения, как ни странно, истинны. Платье цветочное, легкое, изящное – под стать молодой девушке, но какое-то иронично-старомодное, в ретростиле. А может, оно действительно из другого времени?

«Разве я ношу платья?» – думает она.

Да. Нет.

В боковых швах есть карманы (тоже старомодно!), и в них лежит что-то тяжелое. Она засовывает руки внутрь и достает оттуда два кирпича. Такие запросто могут увлечь на дно.

Утопить.

Долго, очень долго она разглядывает кирпичи.

А потом роняет. Они падают на землю с глухим стуком.

– Смерть – еще не конец, – произносит она вслух.

Что? Что это было? Как это понимать?! Она закрывает рот ладонью – словно пытается заткнуть его, сдержать слова.

Песня. То были слова из песни. Где-то в районе диафрагмы уже возникает сама собой знакомая мелодия. И слова. Эта песня обычно звучит на похоронах, у могил. А может, автор песни хотел, чтобы так казалось – может, он сочинял ее с той же иронией, с какой было сшито это платье.

Она закрывает глаза, поднимая лицо к лучам солнца, пробивающимся сквозь кроны деревьев. Видит венки и капилляры на внутренней стороне век – красные, как смерть.

Делает вдох.

И тут ее начинает рвать – обильно, неудержимо. Как в желудке могло поместиться столько воды?! В прозрачной лавине, хлещущей из ее рта, нет ни желчи, ни переваренной пищи. Обессилев, она падает на колени: лужица у нее под ногами превращается в ручей и устремляется к озеру.

И вот все кончено. Она тяжело дышит, пытаясь собраться с силами. Наконец встает на ноги. Ее волосы, кожа, платье – все совершенно сухое. Нигде ни следа влаги.

Она вновь делает глубокий вдох.

– Я найду тебя, – говорит она и босиком отправляется в путь.

Из-за кустов шиповника за ней с тревогой наблюдает фавн. Когда она уходит, он пускается следом.

2

Пробежка

Во время пробежек Адам не сразу входил в нужный ритм – обычно это удавалось ему на второй, а то и на третьей миле. «Может, бег на длинные дистанции – не твое?» – деликатно намекнул тренер в самом начале занятий. А потом еще раз намекнул, уже менее деликатно. А потом сдался: Адам исправно ходил на тренировки и всякий раз пробегал нужные километры. Впрочем, ни одного соревнования он до сих пор не выиграл – эти неловкие первые десять минут тянули вниз всю команду, но…

Стоило ему разогреться и вспотеть, как напряжение исчезало без следа, дыхание становилось ритмичным и тяжелым, а волной адреналина и эндорфинов начисто смывало боль и скованность в мышцах от предыдущих тренировок. Когда это происходило, Адаму становилось очень хорошо – даже на дорогах без обочин с кучей утомительных подъемов и спусков или (как сейчас) на тропинке вдоль старой железной дороги, забитой наглыми велосипедистами и группами мамаш с прическами гофре и в коротких топах пастельных оттенков.

Целых сорок пять минут – а то и час, и полтора – мир принадлежал ему одному. Он был один в этом мире. Беспечное, блаженное, прямо-таки священное одиночество!

Сейчас оно пришлось как нельзя кстати, потому что с хризантемами все прошло хуже некуда.

– Нарочно выбрал цвет блевотины? – спросила его мать.

– Других там не было.

– Подумай хорошенько. Ты уверен? А то я ведь съезжу и посмотрю, мне нетрудно.

Тихим и ровным голосом он ответил:

– Других не было.

Она неохотно уступила.

– Такое, конечно, возможно – конец сезона, как-никак. Но ты ведь мог купить другие цветы – не настолько похожие на… продукт человеческой жизнедеятельности?

– Ты велела купить хризантемы. Если бы я купил что-нибудь другое, ты бы отправила меня обратно – и утро коту под хвост. Причем у нас обоих.

О том, что глупо тратить на цветы кучу денег (когда он уже третью зиму подряд ходит в одной куртке), Адам умолчал.

Мама помолчала с минуту, потом взяла у него паллет с цветами и, даже не сказав «спасибо», понесла их во двор. Несколько минут спустя, когда он переоделся в беговую форму и выскочил на улицу, мама уже копалась в клумбе вдоль дорожки. Она что-то крикнула Адаму вслед, но у него в наушниках громко играла музыка – он вроде как ничего и не услышал.

Родители… Нет, они не всегда смотрели на него с такой злостью/недоверием/опаской. Детство у Адама было нормальное, в семье его за глаза называли «даром свыше»: спустя четыре года бесплодных (в прямом смысле слова) попыток зачать второго ребенка родители отказались от этой затеи. А через восемь месяцев, как оно обычно и бывает, на свет появился Адам.

Мать называла его «мой малыш». Слишком долго. Слишком много лет подряд. В конце концов в этом слове больше не осталось любви – оно произносилось свинцово-тяжелым назидательным тоном. «Ты нам не ровня и никогда не станешь ровней», – словно бы говорили родители. Особенно когда Адам начал дружить с девочками. А с мальчиками – так и не начал. Особенно когда он отказывался смотреть матчи Суперкубка, предпочитая им церемонии «Оскара». Особенно когда они увидели в нем «немножко гея».

Мать однажды сказала это прямо при Адаме – после воскресной службы, когда они сидели за столом в закусочной «Вендис».

– Тебе не кажется, что он немножко гей? – громко спросила она отца.

Пятнадцатилетний Марти в ярости уставился на свое шоколадное мороженое; одиннадцатилетнему Адаму показалось, что ему влепили пощечину – так сильно заныло лицо.

А ведь он всего лишь упомянул, что сын их учительницы ходит на танцы – и говорит, что там очень здорово.

– Нет, – слишком поспешно и слишком строго ответил отец. – Никогда больше так не говори. Разумеется, он не гей. – При этом он пристально поглядел на Адама, давая понять, что это не столько его личное убеждение, сколько приказ. И заодно строгий запрет на посещение каких-либо танцевальных кружков.

Больше тема танцев в семье не поднималась.

Терны были не дураки. Адам очень быстро научился правильно искать в интернете все, что нужно, – еще до того, как родители узнали о существовании такой штуки, как родительский контроль на роутере. Да и они, люди образованные, прекрасно понимали, что окружающий мир меняется с каждым днем. Но порой казалось, что эти перемены происходят только в далеких мегаполисах и не добираются до провинции, где высшее образование и ум нужны людям лишь затем, чтобы улыбаться и помалкивать о своих убеждениях, а не ставить их под вопрос.

В конце концов, отец – священник евангелической церкви. Адам – его сын. У такой семьи, хоть ты тресни, не может не быть проблем с принятием реальности.

В общем, Адаму запрещали ночевать у друзей, а домой он должен был возвращаться куда раньше, чем в свое время Марти. В первую очередь это касалось дружбы Адама с Энцо (и почти не касалось его дружбы с Линусом, ведь о Линусе родители практически ничего не знали – за что огромное спасибо Анджеле, которая прикрывала его при любой возможности). Разумеется, Адам был обязан посещать церковь – один раз в среду и два раза в воскресенье, а летом целый месяц проводить в христианском лагере, куда Марти ездить не заставляли (впрочем, тот охотно ездил в лагерь по собственной воле). Родители даже пытались запретить ему школьный театральный кружок – пока он не сообщил, что записался еще и в беговую команду.

Четвертая миля началась у конца тропы вдоль заброшенной железнодорожной ветки. Там ему пришлось свернуть – путь преградили пять спортивных мамаш с колясками. Примерно на этом этапе пробежки он переставал мысленно спорить с кем бы то ни было и начинал принимать все происходящее как данность. Ну, свернул и свернул, подумаешь.

Анджела в отличие от него обожала родителей. Собираясь вечером за ужином, они – подумать только – смеялись! С четырнадцати лет она могла возвращаться домой в любое время суток, потому что родители ей доверяли. Когда она «окончательно» лишилась девственности и секс не оправдал ее ожиданий, она поговорила об этом с мамой (сперва, конечно, тщательно обсудив все с Адамом).

Он представил себе лицо отца, если бы рассказал ему о своем первом сексуальном опыте с Энцо, и захохотал в голос. Какой-то старикан, кативший мимо на самодельном велике, весело поглядел на него и улыбнулся.

Адам свернул на дорожку вдоль озера – на этом самом озере, только на противоположном берегу, Энцо вечером устраивал вечеринку. Вообще-то сегодня Адам планировал пробежать только шесть миль (тем более пришлось задержаться из-за хризантем), но теперь решил одолеть все восемь. Только подналечь немного… Адама охватило замечательное, редкое чувство, какое он иногда испытывал во время пробежки, – осознание своей силы, молодости, временной неуязвимости, которую он получал лишь на пике физического напряжения. Он мог бы бежать эти последние четыре мили хоть целую вечность. Ему и хотелось бежать их целую вечность.

Футов через сто Адам услышал сигнал автомобильного клаксона, но решил, что гудят не ему.

Энцо никогда не нравился его матери и отцу, однако сказать об этом прямо они не осмеливались. Лоренцо Эмилиано Гарсия родился в Испании и совершенно ее не запомнил: сразу после его рождения родители нашли способ перебраться в Америку, а когда он окончил седьмой класс, переехали в небольшой спальный пригород, практически деревню – Фром. Акцента у Энцо не было, зато был европейский паспорт. Сам факт обладания паспортом (даже без слова «европейский») производил неизгладимое впечатление на его сверстников. Но нет, сегодня он уезжал не в Испанию. Его матери предложили должность эндокринолога в клинике на другом конце страны – в Атланте. Родители позволили Адаму пойти на прощальную встречу только по одной причине: они радовались, что Энцо наконец перестанет оказывать дурное влияние на их сына.

Самое смешное – они недолюбливали Энцо вовсе не потому, что у Адама был с ним секс и любовь (любовь ли? считал ли так Энцо? а сам Адам?), в общем – близость. Заподозри родители нечто подобное, они бы тут же сослали сына в лагерь для бывших геев – он бы и глазом моргнуть не успел.

Нет, их бесило, что Энцо – католик.

Адам снова рассмеялся в голос. Видать, эндорфины уже взялись за работу.

– Ты хотя бы свидетельствовал для него? Пытался научить его Евангелию? – однажды спросил отец. – Ибо такова воля Божия.

– Они каждое воскресенье ходят в церковь, пап. У них свой Бог.

– Не богохульствуй.

– Да в каком месте это бого…

– Ты давно мог открыть ему глаза на ересь папства.

– А, так вот с чего надо начинать отношения с людьми! Ну-ну.

– Опомнись, Адам! В тебе столько… столько харизмы! Когда же ты направишь ее в нужное русло?..

– Что, правда? У меня есть харизма? – искренне удивился Адам.

– Побольше, чем у Мартина. – Папа произнес это так, словно наконец признал неприятный факт. – Твой брат… У него много других достоинств, но говорить, как ты, он никогда не умел. У тебя язык подвешен. Я молил Господа, чтобы у меня родился сын-проповедник. Господь внял моим мольбам и с присущим ему чувством юмора послал мне двух сыновей: один верует всей душой, но лишен таланта, а второй талантлив, но не верует.

– Как-то это не очень по отношению к Марти…

– Просто научи друга нашей вере, сынок. Стань для него свидетелем. – Адама в очередной раз ждало потрясение: в глазах отца стояли слезы. – Я ведь знаю: ты можешь быть очень, очень убедителен.

«Что ж, – подумал Адам, – язык у меня и впрямь подвешен: такое вытворял с Энцо! Это точно было убедительно».

Вслух, конечно, он ничего подобного не сказал.

Тот разговор с отцом его здорово смутил. Смутили не папины проповеди, разумеется, а его внезапная откровенность: уж очень давно он не говорил, что возлагает на Адама какие-то надежды. Родители словно увидели в нем блудного сына и решили посмотреть, чем закончится история.

Только Адама это почему-то не радовало – даже эндорфиновый приход под конец пятой мили не помог. Он собрался с силами и прибавил шагу.

Все же он любил Энцо. Любил. И пусть то была юношеская любовь – чувства сперва пятнадцатилетнего, а потом семнадцатилетнего подростка, – разве это ее умаляет? Болваны из «Ромео и Джульетты» были и то младше. Почему люди, становясь взрослыми, автоматически начинают отрицать и принижать испытанное в юности? Ну да, все осталось позади, и что?! Разве чувства – в те мгновения, когда он их испытывал – потеряли свою силу и остроту? Истина всегда здесь и сейчас, даже когда ты юн. Особенно когда ты юн.

Адам любил Энцо.

А потом Энцо – по какой-то необъяснимой причине – вдруг разлюбил Адама. Они вроде как стали «друзьями» (а вот это уж полный бред!). Адам не свидетельствовал для Энцо, не показывал ему веру от дел своих, зато показал любовь. Если он такой харизматичный и убедительный, как говорит папа, почему же Энцо не ответил ему взаимностью?

– Черт, – выдохнул Адам и оперся руками на колени, тяжело дыша…

– Черт, – слышит она, шагая через лес.

И вновь этот укол в сердце.

Ей хочется пойти на голос, что-то влечет ее в том направлении – быть может, попросту тепло другого человека. Она делает шаг, два, три, четыре, пять в глубину леса…

Но тепло вновь исчезает, уходит от нее.

Ничего. Если это тот, кого она ищет, рано или поздно они встретятся.

Уж это она знает наверняка.

…и обливаясь потом. Пот капает с его носа – три, четыре, пять черных капель на дорожке. Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он расстался с Энцо – и все эти месяцы он прекрасно проводил время с Линусом (вот повезло-то, а? учитывая, что он учится в обычной школе на окраине городской окраины!), эти месяцы были полны смеха и нежности.

Почему же ему до сих пор больно?

– Ты чего, сынок? – спросил тот самый старик на самодельном велике.

Адам вытащил из уха один наушник.

– Да ничего. Ерунда… Просто разбитое сердце.

– Мой тебе совет, – сказал старик, не прекращая крутить педали. – Выпей виски. Да побольше!

– Ха! – Адам помотал головой и побежал дальше.

И вот, на тридцать шестой минуте пробежки (он проверил часы на мобильнике), наступил долгожданный момент, когда вся боль отступила. Ноги двигались ритмично, правильно работали руки, да и каденс был что надо.

«Я силен», – почти сознательно подумал Адам. Я силен. И побежал еще быстрее.

Все же родители его любят. Пусть странно и по-своему, но любят – а как иначе? Только их любовь почему-то зависит от степени его послушания, готовности следовать определенному своду правил. Если уж начистоту, эти правила Адаму известны и понятны. Загвоздка только в послушании.

Зато он знает, что такое любовь. И еще он любим – пусть даже любит его одна Анджела. Кстати, именно она открыла Адаму глаза на его чувства к Энцо (и она же рассказала о них самому Энцо). Адам тогда только начал разбираться в буре эмоций, которую вызывали в нем парни, и даже каким-то чудом лишился девственности (но это уже совсем другая история). Так что нет, он не пытался душить в себе любые внутренние порывы, однако Анджела почему-то уперлась и решила как можно скорее расставить все точки над «i».

– Допустим, мне хочется поцеловать Шелли Морган, – сказала она однажды.

Адам покосился на подругу. Они сидели на подушках в телевизионной комнате у нее дома.

– Да ты что?

– Ну да. А кому не хочется? Она же наполовину вампир, наполовину хомячок!

– И тебя от этого прет?

– От этого прет почти всех. Кроме тебя. Короче, умолкни, сейчас я говорю. Даже если бы мне хотелось поцеловать Шелли Морган, это совсем не мешало бы мне мечтать о Курте Моргане.

– Фу. Ты с ним целовалась, между прочим! Этот персиковый пушок на щечках – буэ.

– Серьезно? А мне кажется, это так трогательно. Ладно, не суть. Допустим, с утра мне хочется поцеловать Шелли Морган, а вечером того же дня – Курта Моргана. Получается, кто я?

– Э-э… озабоченная?

– Нет, ты должен был ответить «би», и тогда я бы на тебя наорала. Или ты мог сказать «шлюха» – вот тогда бы я точно на тебя наорала!

Минуту-другую они молча глазели на экран телика: зомби-деревенщина сдирал кожу со смазливого-но-тупого-и-с-ног-до-головы-эпилированного качка из студенческого братства. У Адама и Анджелы было много общего, в частности – нелюбовь к душещипательным подростковым киношкам. Ужасы рулят, ага.

– Жесть, – сказала Анджела, отправляя в рот чипсину.

– Погоди. Так разве это не делает тебя «би»?

– О боже, нет! Лишь бы ярлык на человека навесить, да?

– Приехали.

– Я это к чему: зачем вообще как-то себя называть? Ведь если никак себя не называть – ура, свобода! Да здравствует самореализация! Да здравствуют гибкость мышления и широкие взгляды, долой закоснелость, ярлыки и вот это вот все.

– А если так: познание самого себя порой не менее важно, чем гибкость мышления?

– Как ты можешь быть уверен, что тебе нравятся одни мальчики? Почему не хочешь оставить себе право выбора?

– Потому что я так воспитан: есть лишь один правильный путь. И все остальные пути – неправильные. Нельзя сходить с выбранной дороги.

– Так тем более…

– Я не договорил. Когда до меня наконец дошло главное – что я не такой, каким меня считали, а вообще другой, – вот тогда-то, Эндж, ярлык перестал быть тюрьмой, а стал целым миром, огромной картой, причем моей собственной. Теперь я могу выбирать любые дороги, идти куда захочу и, возможно, когда-нибудь найду в этом мире свой дом. Ярлык в моем случае оказался не закрытой дверью, а ключом.

Анджела задумчиво хрустнула еще одной чипсиной.

– О’кей. Принимается.

– И вообще, если бы мне нравились девчонки, то в первую очередь я бы втрескался в тебя!

– Фу, ходячий канал «Дисней»! Пшел отсюда, ты для меня слишком высокий. – Однако она подсела поближе к Адаму и положила голову ему на плечо. Минуту смотрела, как на экране обезглавливают полуголую блондинку, потом добавила: – А все-таки Шелли мне хочется поцеловать больше, чем Курта.

– О’кей. Обещаю никак тебя не называть, пока ты сама не определишься.

– А я обещаю не беситься по поводу твоего дурацкого ярлыка, если уж он так тебя раскрепощает.

– Лады. – Он поцеловал ее в макушку.

– Ну, и когда ж ты наконец затащишь в койку Энцо Гарсию?

– Энцо? – искренне удивился Адам. И тут же перестал удивляться. – А. Ну да.

Вот почему спустя три недели Анджела пригласила на вечеринку по случаю своего шестнадцатилетия (она была на четыре месяца старше Адама, но – надо же! – никогда не зазнавалась по этому поводу) всего трех гостей: самого Адама, Энцо и слегка обалдевшую, но действительно очень милую Шелли Морган.

– Значит так, – тихо обратилась Анджела к Адаму и Энцо, когда ее родители привезли их в боулинг. – Весь этот вечер я планирую выяснять, стоит ли поближе знакомиться с Шелли Морган. И вы к нам не лезете, ясно? К счастью, Энцо, Адам по уши в тебя влюблен, так что вам будет, о чем поговорить.

С этими словами она ушла, оставив их ошалело молчать. Адаму следовало тут же рассмеяться, но он как-то не сообразил.

И Энцо это заметил. К концу вечера они вовсю целовались на заднем дворе боулинга. Энцо пах крендельками и теплом, а губы у него были нежные, как сонный щенок. У Адама захватило дух – в самом прямом смысле этого слова. Еще казалось, что он никак не может напиться.

Анджела в тот вечер тоже поцеловала Шелли Морган, но та пахла виноградом. «Все равно что целоваться с мишкой Гамми».

Зато у Адама и Энцо завязались отношения, которые продлились целых семнадцать месяцев, одну неделю и три дня.

Шестая миля пришлась на то место, где дорожка начинала постепенно сворачивать обратно в лес. Музыка по-прежнему грохотала у него в ушах, однако чувствовалось, что вокруг стоит тишина. На дорожке было пусто, озеро понемногу исчезало за густеющим лесом. Адам дышал слегка не в такт движению ног. Наконец он оказался в полной тени и лишь тогда почувствовал, как сильно вспотел. Футболка была мокрая насквозь.

Он еще раз глянул на экран смартфона. Ну, неудивительно! Приложение для бега показывало, что он достиг максимальной скорости. Такая скорость – научись он набирать ее сразу, а не под конец пробега, – сулила бы ему будущее вполне конкурентоспособного спортсмена.

Возможно, та шутка Анджелы – если это вообще была шутка – сыграла свою роль в их отношениях. Понятное дело, Анджела просто хотела помочь. Она ведь думала, что Энцо тоже неровно дышит к Адаму. Но если изначально это было не так, она фактически вручила ему полную власть над Адамом – вот так запросто, одной необдуманной фразой.

– Ты правда меня любишь? – спросил Энцо перед тем, как они поцеловались. На его красивом лице сияла одновременно удивленная и заинтригованная улыбка.

Что ж, все может быть. Ведь куда проще быть любимым, чем любить самому.

Деревья внезапно упираются в серый бетон. Она едва не падает в пустой воздух – такое чувство, что перед ней резко убрали стену.

Как это понимать? Она потрясенно оглядывается по сторонам.

Ноги у нее в порезах и ссадинах после долгой прогулки босиком по лесу. Земля там была покрыта не только лесным мусором – ветками, шишками, хвоей, – но и человеческими отходами. Разбитое стекло, ржавая тележка из супермаркета, огромное количество пластика всех – как на подбор отвратительных – оттенков. Одна поляна оказалась усеяна иглами от шприцов, которые так и вонзались ей в пятки, пока она наконец не посмотрела вниз (решив, что на нее напал дикобраз).

Крови почему-то нет. И боль приглушенная, едва ощутимая, словно доносится из другой комнаты.

Впереди, на противоположном конце забетонированной площадки, стоит ветхий, заброшенный продуктовый магазинчик.

Хочется пить.

– Хочу пить, – говорит она вслух.

– Здесь вам с этим вряд ли помогут, юная леди, – отвечает голос.

Человек. Мужчина. Его одежда, кожа, волосы – все цвета камуфляжной пыли, делающей его практически невидимым в тени старинной помойки, расположившейся у стены здания.

Она пытается ответить, пытается спросить, что это значит, но язык не слушается. Она лишь с огромным трудом повторяет то, что уже сказала, и хмурится. Почему говорить стало так тяжело?!

Человек выходит из тени и приглядывается. Его обожженное солнцем лицо похоже на бородатую морщинистую маску, однако на нем отчетливо видно беспокойство.

– Под кайфом ты, что ли?

Тут его голос меняется, словно он начинает говорить сам с собой:

– Небось наркотики… – Ну да, они самые. Там, в лесу, миллион лабораторий… Вот только лицо у нее… Наркотики плавят лица, а у нее лицо не расплавленное, нет-нет, ее лицо – как солнце на воде, дружище, солнечные блики на воде…

Затем он вновь обращается к ней:

– Вам нужен врач?

От слова «наркотики» у нее в животе словно закручивают винт – холодный, страшный, и изнутри вспархивают, будто удушающий ворох перьев, слова: не нужен, не нужен, не нужен…

– Не нужен, – отвечает она.

– Смотрю на нее, – говорит человек, – и не знаю, правду она говорит или нет, да и вообще – на мой ли вопрос она отвечает? А солнце, что жжет мне лицо, – совсем не то же солнце, что светит на нее, о нет, на нее светит другое солнце – преломленное водой, подвижное, живое, дышащее…

Он встает и как будто сам тому удивляется.

Затем вновь подает голос:

– Вы меня не бойтесь…

И уходит обратно в тень. Там он поднимает с земли уже открытую черную банку.

– Ладно, помогу вам – дам попить. Хотя вряд ли вам стоит много пить на такой жаре, под палящим солнцем.

Он делает шаг навстречу.

– Вот, юная леди, видите? Я не жду, что вы сами ко мне подойдете. – Глупо от нее этого ждать. Надо подойти первым. Слышишь? Надо. А вдруг она сделает тебе больно?

– Не сделаю, – отвечает она и сознает, что говорит правду.

Человек идет по серому бетону (идти ему явно тяжело и больно, однако он не медлит и не останавливается). В шаге от нее он замирает и протягивает напиток – тянется изо всех сил, будто знает, что она не в состоянии сделать даже шаг навстречу.

Она делает этот шаг и обхватывает его протянутую руку ладонями. От неожиданности он резко втягивает воздух. Теперь она чувствует его запах – немытой кожи, нищеты, крайнего одиночества. Она берет банку, все еще держа человека за руку. Раскрывает его шершавую ладонь и проводит по ней пальцем.

– Эта рука… – произносит она. – Эта рука меня убила.

– Нет, не эта.

– Такая же.

– Все руки одинаковые. Одинаковые и в то же время разные.

Она отпускает его ладонь и замечает банку в своей руке. От банки исходит сильнейший, почти живой запах дрожжей.

Она делает глоток. Вкус – словно грохот железнодорожного поезда, бой тимпана, свет маяка в тумане. Она смеется, пена струится по подбородку.

– Господи, я же терпеть не могла эту дрянь, – говорит она одновременно своим и совершенно чужим голосом. Потрясенно умолкает.

«Нет, я прежде не пробовала этот напиток», – думает она.

«Пробовала – и он мне страшно не понравился», – думает она.

– И то и другое – правда, – говорит она вслух.

– Так оно и бывает, – кивает человек.

– Скажите. Сколько нас? Сколько… меня?

– А сколько вам надо, столько и есть.

Интересно, сможет ли он дать ответы на все вопросы, что парят позади нее и над ней, словно стая зорких птиц, ждущих, когда же она оступится? Как она сюда попала? Куда идет? Что за шип засел в ее сердце?

Нет, конечно, нет. Сразу видно, что он очень встревожен, ему страшно за себя. Он ущербен, надломлен – подобно многим из них (из кого?), – и борется из последних сил. Она не находит в себе даже разочарования. Только жалость.

– Спасибо, – говорит она, с серьезным видом возвращая ему банку.

– Она возвращает тебе банку, – говорит человек. – Освещает тебя лучами солнца и благодарит.

– Верно, благодарю.

– Она тебя благодарит.

Человек провожает ее взглядом. Она идет по забетонированной площадке в сторону пустой дороги. Решительно, целенаправленно, не обращая никакого внимания на острые бугры и камни, впивающиеся ей в ноги.

– Она уходит, – говорит человек, делая глоток из банки.

Его лицо сохраняет прежнюю невозмутимость, когда из леса на парковку выходит фавн, цокая копытами по бетону, словно важный осел. Он очень высокий, около семи футов ростом, c мохнатыми ногами, рогатой головой и обнаженной грудью – весь он гол, как дикий зверь, и исходящий от него приапический козлиный запах прочищает нос не хуже ментола. Фавн тянется к человеку.

– Существо прикасается к твоим глазам, – говорит человек. – Это явно сон. Иначе и быть не может. Существо дарует тебе забвение – легкое и сладостное.

Фавн уходит, оставляя человека в состоянии эйфории. Только эту эйфорию он и запомнит, все остальное забудется, как сон. Взглянув на солнце, фавн устремляется вслед за девушкой. Впереди еще целый день, но он не бесконечен.

Времени осталось мало – лишь до наступления сумерек.

В конце дорожки вдоль берега озера началась седьмая миля. До дома оставалась одна – если, конечно, он не решит повернуть налево и накинуть еще четыре. Но в ту сторону ничего не было: только закрытый магазин «7—11», лес и добрая половина лабораторий округа. Впрочем, раньше Адама это не останавливало. В свои лучшие (и худшие) дни он там бегал, но сегодня при всем желании не мог: время поджимало.

Вместо этого он повернул направо, пробежал через парковку и только тут заметил на ней пикап старшего брата – сам брат сидел за рулем.

– Адам! – заорал Марти так, что Адам услышал даже в наушниках.

– Не останавливаюсь! – прокричал он в ответ и, не сбавляя шагу, свернул на старую деревенскую дорогу (без обочин, разумеется, и как это ему до сих пор ни разу не пришлось поваляться в канаве?).

На эту самую дорогу выходил западный забор фермы Анджелы. Самого дома отсюда было не видно, зато неподалеку часто паслась ее лошадка в компании лучшего друга – козла.

– Эй, бро, – сказал бро.

Он медленно катил по дороге рядом с Адамом и ждал, когда тот снимет наушники.

– Я тебе сигналил, когда ты поворачивал к озеру – не слышал, что ли?

– Не-а.

– Прыгай в машину. Надо поговорить.

– Не. И кстати, ты вроде отцу помогал.

– А… ну да. – Брат произнес это с отчетливой заминкой – Адам аж покосился на него от удивления. Но бежать не перестал.

Его золотой брат. Волосы светлые, почти белые, выцветшая на солнце борода тоже кажется белокурой (хотя обычно – рыжеватая), внушительные плечи, очаровательная улыбка, которая могла бы сделать Марти самым популярным молодежным пастором в мире, не будь он самым занудным учителем местной воскресной школы за всю историю ее существования. Если верить слухам, он стал еще и самым занудным будущим проповедником в своей семинарии. Да, да, именно поэтому отец считал старшего сына бездарью.

Многим кажется, что парень с такой внешностью должен по определению уметь работать с публикой – его даже не надо этому учить. Из всех проклятий, что могут выпасть на долю человека, физическая привлекательность – самое приятное и завидное. Но все же это проклятье, как ни крути.

– Мои идеи насчет завтрашней службы он забраковал, – сказал Марти. – Назвал их «баландой для школьников».

– Папа же из Орегона. С чего это он выражается, как зэк из Аппалачии?

– В семинарии это называют «быть ближе к народу».

– Я на финишной прямой, Марти. Мне бы не отвлекаться…

– Залезай. Подвезу.

– Еще раз: нет. – Адам даже не подумал останавливаться. Марти медленно катил рядом, следя за движением на дороге – совершенно, впрочем, пустой (потому-то Адам и выбрал ее для пробежки).

Марти предстоял последний, выпускной год в семинарии, где его учили проповедовать и совершать богослужения – с тем расчетом, что он будет служить в «Доме на камне», а когда-нибудь, возможно, станет главным пастором церкви во втором поколении. Марти до сих пор отчаянно об этом мечтал, хотя окружающие постепенно убеждались в его полной профнепригодности.

– Слушай, бро…

Адам наконец остановился.

– Я тут вообще-то занят! Ты ослеп? Или в семинарии из нормальных людей делают важных индюков, которым плевать на остальных?

– Ого. У тебя все нормально?

– Чего тебе надо?! – Адам краем глаза заметил лошадь Анджелы и ее приятеля, козла. Они жевали травку неподалеку от забора и заинтересованно наблюдали за перепалкой двух братьев.

Марти немного помолчал, не вырубая двигатель.

– Мне было бы гораздо проще, если бы ты сел…

– Марти!..

– Я скоро стану отцом.

Адам заморгал. Лошадь и козел тоже: настолько неуместно и нелепо прозвучала фраза.

– Ты переходишь в католичество?

Марти сперва вытаращил глаза, а потом до него дошло:

– Да нет, я про другое!

Адам подошел поближе к открытому окну пикапа.

– То есть?..

– Да.

– Ну, ни хрена себе!

Марти закрыл глаза:

– Я бы попросил тебя не выражаться.

– Катя залетела?

Марти встречался с Катей – красивой девчонкой родом из Белоруссии и самую малость антисемиткой – чуть ли не с первого курса семинарии. Каким-то чудом ее занесло в тот же сельский христианский институт в Айдахо, где учился Марти (история была невероятно запутанная, что-то про патронат и финансовую поддержку государства). Только она училась на инженера. Марти и Катя оказались двумя самыми красивыми студентами на кампусе – а то и во всем Айдахо, – и ясно было, что рано или поздно они станут парой. Приезжая в гости, Катя привозила с собой весы: взвешивать порции потребляемой пищи. Родители Адама ее боялись.

Брат проглотил ком в горле.

– Нет, не Катя…

– Не… – Адам оперся на дверь машины. – Ох, Марти! Что ты натворил?!

Марти достал из кармана телефон, смахнул пару раз экран и показал брату фотографию: очень красивая (разумеется) чернокожая девушка, примерно одного возраста с Марти, держала в руке голубой пластиковый стаканчик, из каких пьют спиртное на вечеринках (а не на «встречах»). На ней был свитшот с эмблемой того же христианского института, то есть они с Марти учились вместе, но он почему-то никогда о ней не рассказывал.

– Ее зовут Фелис, – с улыбкой сказал он. – Это значит «счастливая».

– А, ну ладно, тогда все о’кей, – невозмутимо ответил Адам. – По гороскопу она кто, говоришь?

Светлые брови Марти завели беседу сами с собой.

– Лев, кажется? А тебе вообще-то заче…

– Марти! Как ты умудрился сделать ей ребенка?! Ты про контрацепцию когда-нибудь слышал? А она?

– Это у нас не приветствуется, – хмуро ответил брат.

– То есть беременность приветствуется?

– Нам не положено вступать в такие связи…

– Погоди минутку. – Сердце Адама качало кровь все медленнее и медленнее, мышцы уже начали наполняться молочной кислотой – восстанавливаться после пробежки. Если в ближайшее время он не побежит, то скоро окончательно остынет и превратится в голема. – Почему ты рассказываешь об этом мне? Выследил меня на пробежке… – Он прищурился. – Ты еще не рассказал маме с папой!

Марти хотя бы хватило порядочности сделать пристыженное лицо:

– Я не мог больше это скрывать! Хотел поделиться с кем-нибудь…

Адам выдохнул:

– И она, конечно, решила оставить ребенка.

– Конечно! Об аборте и речи быть не…

– Для нее? Или для тебя?

– Для нас обоих!

– Иногда это самый разумный вариант, бро.

Марти разочарованно покачал головой:

– Папа был прав. Ты сбился с пути.

– Ага, так говорят все, кто даже не пытается отправиться в путь. Зато… – Адам жестом пресек извинения брата, которые явно просились наружу, – …я могу утешиться мыслью, что хотя бы насчет тебя папа ошибся.

Они помолчали с минуту – дорога по-прежнему была пуста, лишь работавший вхолостую двигатель пикапа нарушал тишину росистого утра. Лошадь и козел по-прежнему жевали траву, всем своим видом выражая невинное любопытство. Адам провел рукой по потным волосам.

– Вы поженитесь?

Марти кивнул:

– Она только вчера узнала. И сразу мне позвонила. А я сразу сделал ей предложение.

– По телефону?

– Да. Она уже разговаривает со своими родителями, они живут в Денвере. А я поговорю с мамой и папой в выходные. Если нас не убьют, мы поженимся в начале учебного года. Университет даже предоставляет женатым парам специальные комнаты в общаге.

– Где? В 1952-м?

Марти тихо рассмеялся. Он всегда смеялся тихо.

– Ладно, а от меня ты чего ждешь? Поздравлений? – спросил Адам. – Ну, о’кей, поздравляю. Учитывая, что я знаю о существовании твоей избранницы примерно тридцать секунд и видел одно ее фото, я за вас очень рад.

– Я люблю ее. По-настоящему. И она тоже меня любит.

– А с Катей что?

– Катя была… ну, злобная.

– Не говори.

Марти снова сделал пристыженное лицо.

– Вообще-то я хотел все рассказать родителям сегодня вечером, пока ты на встрече. Ты же не?..

– Не?..

– Не собирался сообщить им какую-нибудь важную новость?

– Это какую?

– Ну, я просто подумал – если мы признаемся одновременно, то им придется орать на нас обоих. И тогда каждому меньше достанется…

– Какую еще важную новость? – Адам пристально смотрел Марти в глаза, бросая ему вызов: ну, мол, скажи это вслух – или слабо? Марти не сказал. – Даже если сегодня они очень на тебя разозлятся (а они разозлятся), то рано или поздно остынут. У них ведь будет внук. Надо просто переждать бурю – и счастливый конец у тебя в кармане. – Он не удержался и добавил: – Как всегда.

– Не всегда.

– Тебе они достаются почаще, чем мне.

Марти вновь покачал головой:

– Ты по-прежнему ребенок… И пока даже представить не можешь, что такое любовь. Но когда-нибудь ты это узнаешь. Надеюсь.

– Тебе двадцать два года, Марти. Что ты можешь знать о любви?..

– Бро…

– Пусть Фелис не первая девушка, с которой ты переспал. Она вторая, так?..

– Какое отношение это имеет…

– Ну, во-первых, моя сексуальная жизнь уже понасыщенней твоей будет.

– Не желаю об этом знать…

– А во-вторых, я знаю, что такое любовь, Марти.

– Нет, не знаешь. Подростковая любовь – незрелая, детская. Особенно такая… – Он умолк.

– Какая? – Адам практически залез в салон через окно. – Особенно какая?!

Марти, кажется, искренне смутился:

– Думаешь, они ничего не знают? Думаешь, они не лезут ко мне с расспросами про тебя?

– Ну, ко мне-то они с расспросами не лезут, поэтому я сделал вывод, что они просто решили об этом не думать.

– Слушай, я не… – Марти всплеснул руками, не смог поймать подходящее слово и положил руки обратно на руль. – Я люблю тебя, бро, но ты должен знать, что жизнь, которую ты выбрал…

– Аккуратней, Марти. Я серьезно: берегись. Мир сильно изменился, а ты и не заметил.

Марти заглянул Адаму в глаза:

– Это ненастоящая любовь. Все просто убедили себя в обратном. Но от этого она не стала настоящей и никогда не станет.

У Адама от злости голова пошла кругом: откуда-то из живота поднялась сокрушительная волна гнева и боли, перекрывшая доступ кислорода в дыхательные пути. Вот бы найти слова, складную и взвешенную фразу, мощный снаряд, который можно швырнуть в Марти и стереть наконец эту гнусную жалость с его лица, а заодно – ненароком – уничтожить пикап брата вместе с его безмозглым высокомерием, одним метким ударом выиграв этот идиотский, никому не нужный, выматывающий душу спор.

– Ах ты гад, – только и вырвалось у него.

Он побежал дальше, врубив музыку на полную громкость. Лошадь и козел проводили его молчаливым взглядом.

Мышцы все же успели одеревенеть: казалось, у него на ногах шины или гипс. Но Адаму было все равно, он бежал дальше, и пикап брата вскоре остался позади.

Я люблю тебя, но…

Вот всегда, всегда так: «Я люблю тебя, но…»

Он прибавил шагу. И еще. И еще.

Эта ярость. Эта утомительная, бесконечная ярость. Неужели в его жизни ничего, кроме нее, не будет? Только эта злость, которая ломает изнутри, вытягивает жилы, уничтожая все прочие чувства, – пока однажды он не перестанет понимать, когда действительно нужно злиться, потому что, кроме злости, внутри ничего не окажется.

Он бежал дальше. Шаги становились все шире, руки взлетали все выше.

«Не хочу так, – думал Адам. Не хочу быть этим человеком. Не хочу постоянно со всеми ссориться».

Хочу любить.

Хочу любить.

Хочу любить Энцо.

Ноги работали на пределе физических возможностей. Они были практически отдельным организмом, полным дрожи и боли, – так бывает, когда получишь травму на морозе. Если он остановится, то потеряет равновесие. Только бег и удерживал его в вертикальном положении.

«Хочу любить Линуса», – подумал он.

Хочу хотеть любить Линуса.

Адам подбегал к дому с другой стороны – утром он выезжал на машине в противоположном направлении. Он достиг максимальной скорости, и впереди уже маячил пожарный гидрант – его финишная отметка – пожарный гидрант, пожарный гидрант…

Все, финиш. Он сбросил скорость и заходил кругами по лужайке. Сердце билось так сильно, что пульсировала кожа на запястьях. Грудь вздымалась, жадно втягивая воздух – словно золотая рыбка, которую вытряхнули из аквариума.

В ушах по-прежнему гремела музыка. Мама уже поглядывала на него из-под широких полей своей очень старомодной шляпы, в которой обычно копалась в саду. Ей всего сорок три. По образованию – лингвист. Почему она одевается как бабушка из рекламы дорогого печенья – непонятно. Чтобы быть ближе к народу, видимо. Впрочем, бабушкой-то она станет раньше, чем думала.

Адам, тяжело отдуваясь, продолжал нарезать круги по газону – ждал, когда стихнет пульсация в висках и ушах. Пару раз его рвало от нагрузок, было дело. Приятного мало, конечно, и все же Адам в те минуты чувствовал себя немножко героем. Была в этом какая-то удивительная сила – пренебрегая границами дозволенного и безопасного, он растворялся в забвении, полностью исчезал, позволял себе исчезнуть.

И сейчас он не понимал, отчего у него трясутся руки – от нагрузок или от злости.

Адам остановился, согнулся пополам, попытался сделать вдох носом. Не поднимая головы, выключил музыку – мама явно что-то ему говорила.

– А?

– Я сказала… – Она безжалостно обрезала неуступчивую хризантему. – …Не понимаю, зачем так драматизировать. Целое представление из пробежки устроил!

– В смысле?

Мама издала какие-то мерзкие хрюкающие звуки. Адам даже не сразу понял, что она изображает его надсадное дыхание.

– Ты же не марафон бежал!

Адам сглотнул.

– У Марти новая подружка. И она только что залетела.

Мама даже не подумала ему поверить, отмахнулась, и все.

– Вот опять – сплошная драма, драма, драма. Когда-нибудь ты вырастешь, малыш, и мы…

– Он собирался рассказать вам с папой в выходные. Они скоро поженятся, и университет предоставит им специальное жилье.

Мама открыла рот, потом закрыла, потом снова открыла:

– Не нравятся мне такие шутки, Адам. Ты думаешь, это очень смешно, но в конечном итоге все понимают, что ты солгал. И ведь не про кого-нибудь, а про родного брата!

– Легок на помине!

В самом деле, его брат подъехал к дому так вовремя, что Адам даже засмеялся.

Мама сделала строгое лицо:

– Это не смешно!

– Да, ты права. Ничего смешного. Понятия не имею, где он возьмет деньги на ребенка и на последний год обучения в семинарии. Учитывая, что у нас с деньгами сейчас туго.

Они молча наблюдали, как Марти паркуется, а тот разглядывал их лица – пытался понять, что ему светит. Вот тут-то до мамы начало доходить.

– Катя?.. – прошептала она.

– Не-а, – ответил Адам, снова врубил музыку, чтобы не слышать криков, и ушел в дом.

Он отправился прямиком в душ, но через несколько минут даже сквозь звук льющейся воды услышал вопли (в основном мамины). Мама в прямом смысле слова выла. И не так уж она расстроилась – просто не хотела упускать возможность хорошенько повыть.

Тут Марти начал барабанить в дверь ванной.

– Зачем?! – орал он. – Зачем, бро?

Адам только сцепил руки за головой и сунул ее под поток воды.

И правда: зачем?

В груди все еще горело, да так сильно, что было не понять, где заканчивается гнев и начинается боль. Казалось, рана никогда не заживет. Родители и брат постоянно ее бередили, продолжая при этом твердить о своей любви.

Сегодня день плача, он это понимал – ведь вечером уезжает Энцо. Но пока плакать рано. Нет, он не станет плакать.

А родным надо отдать должное: знают его больные мозоли.

Вдруг они правы? Вдруг с ним действительно что-то не так? Вдруг на каком-то глубинном уровне, там, где обретается его истинная сущность в самой простейшей, очищенной форме – вдруг на этом уровне он действительно порочен? Вдруг в одном из первых кирпичиков, из которых начинала складываться его личность, пошла крошечная, едва заметная трещина? И на эту трещину, на изначально поврежденный фундамент, потом накладывались все последующие события его жизни. А в итоге получилась броня, сооруженная поверх фасада, построенного на непрочном фундаменте, – и на самом деле у его личности нет никакого ядра, здорового стержня.

«Способен ли я любить? – думал он. – По-настоящему?»

И можно ли любить меня?

Адам закончил принимать душ, вытерся и – убедившись, что Марти ушел, – прокрался по коридору в свою комнату. Там он переоделся в форму мегакорпорации «Зло интернэшнл» – из голимой синтетики, разумеется, но неплохо скроенную (ведь клиентов мегакорпорации «Зло интернэшнл» не должны обслуживать нищие), взял ключи, одежду для вечеринки, в которую он переоденется у Линуса, и телефон.

Помедлив немного, написал сообщение: «Прости, что рассказал им, бро. Но ты тоже виноват. Жду извинений».

Он отправил ее и кликнул по другому контакту из списка.

«Подружка Марти залетела. Это не шутка!»

«ЧТО?!?!?! – написала в ответ Анджела. – Он Джуди Блум хоть читал?!»

«В общем, у нас тут адок. Мама воет».

«Повезло тебе! Мои предки вечно всем довольны».

Он улыбнулся, но только потому, что так было надо. Для этого он и написал подруге, верно? А вообще-то улыбаться не хотелось.

Адам замер и прислушался, пытаясь подгадать момент и выскочить из дома незамеченным.

3

Мегакорпорация

«Зло интернэшнл»

Факт есть факт: Терны были гораздо беднее, чем казалось со стороны. Дом (вместе с хризантемами) принадлежал церкви, которая совершенно бесплатно предоставляла жилье семье священника. Но, поскольку они не были хозяевами дома, то и заложить его не могли, чтобы заплатить, к примеру, за образование Марти и Адама (хотя учеба последнего пока была под вопросом). Кроме того, «Дом на камне» удивительно – просто до смешного – мало платил своим сотрудникам.

В «Ковчеге жизни», самой крупной евангелической церкви города Фром, дела обстояли несколько иначе. Они не были конкурентами «Дому на камне» (что вы, какая конкуренция? мы все тут служим Господу, делаем Божье дело!), однако дух соперничества был у Здоровяка Брайана Терна в крови. Годы его службы в «Доме на камне» стали одной сплошной (и тщетной) попыткой обойти «Ковчег жизни» как по количеству прихожан, так и по степени святости в общем зачете кубка «Божье дело».

Несмотря на все его старания, именно у пастора «Ковчега» Терри Лагранда по кличке Волосы и его жены Холли-Джун было четыре прихода по тысяче с лишним человек в каждом, которые по воскресеньям выстраивались в очереди у ворот церкви. Именно проповеди Терри и Холли-Джун об Евангелии процветания звучали особенно убедительно, ведь ездили они на золотом «Мерседесе». Именно у Терри и Холли-Джун были три идеальные черноволосые дочери, старшая из которых подписала контракт со студией звукозаписи. Скоро у нее выходил первый сингл – «Одинокие девушки (невесты Христа)».

Терны из кожи вон лезли, чтобы хоть со стороны казаться достойными соперниками Лаграндам. А в действительности, учитывая, что в прошлом году мать Адама уволили с должности лингвиста-аналитика при Министерстве обороны в Сиэтле, они едва сводили концы с концами. Почти все свободное от учебы время Адам вкалывал, просто чтобы позволить себе чистую одежду и бензин для старенькой двадцатилетней «Хонды», которую он купил по объявлению за четыреста долларов.

А работал он на огромном складе мегакорпорации «Зло интернэшнл» под начальством Уэйда Джиллингса, который в тридцать восемь лет до сих пор заведовал складом (пусть и огромным), носил пугающе тесные брюки и слишком, слишком часто распускал руки.

– Терн! – заорал он, когда Адам проходил мимо унизительно тесной кладовки, служившей Уэйду кабинетом. Из двери высунулась рука и шлепнула Адама по левой ягодице.

Адам закрыл глаза.

– Мы ведь это обсуждали, Уэйд. Я буду жаловаться!

Уэйд – его усы и стрижка вышли из моды лет тридцать назад – скорчил морду грустного щеночка и плаксиво заскулил:

– Я Адам Терн, и у меня болит киска!

– Господи, Уэйд…

– Ты опоздал.

– Неправда.

– Почти. Я запросто могу на тебя настучать.

– Я не опоздаю, если ты дашь мне вовремя отметиться.

Уэйд ухмыльнулся:

– Хочешь, чтобы я тебе дал?

Адам повернулся к планшету на стене с приложением для табельного учета – и слишком поздно сообразил, что стоит спиной к Уэйду. Тот шлепнул его по правой ягодице и сказал:

– За работу! Карен и Рене уже в хозтоварах.

Адам со вздохом отметил в приложении время прихода на работу. Пока он добирался до отдела хозтоваров в дальней части огромного склада, телефон у него в кармане несколько раз провибрировал.

«Чувствую некий напряг насчет ситуации у тебя дома, – писала Анджела. – Или меня глючит?»

«Нет, – ответил он. – Все как обычно».

«То есть плохо, как показывает практика. Ну ничего, вечером мы тебя развеселим».

«А ты как? И о чем ты, кстати, хотела поговорить?»

«Успокойся, параноик! Все нормально. Уэйд тебя уже облапал? Между прочим, это карается».

Адам знал Анджелу с третьего класса, но подружились они только в пятом, когда поехали на ночную экскурсию в обсерваторию. Октябрь в штате Вашингтон всегда пасмурный, однако на такой случай коварные владельцы обсерватории запаслись планетарием. Тридцать десятилеток (под бдительным присмотром пары родителей, включая Марик Дарлингтон – мать Анджелы) разложили на полу спальные мешки и глазели, как на потолке разворачивается Вселенная. Шоу длилось всего пятнадцать минут, а потом его просто включили еще раз. И еще. После четвертого повтора начался бунт, и сотрудник обсерватории врубил «лазерное шоу», которое последний раз крутили в начале 80-х, если не раньше. Тридцать сонных подростков начали засыпать под наполненную светом колыбельную «Темная сторона Луны».

Утром Адаму пришла смс: папа сообщал, что заберет его на час позже, потому что миссис Наварре попросила «полечить молитвой» ее ревматоидный артрит.

– Да неужели? – спросила мама Анджелы. И все-таки предложила подбросить Адама до дома.

Адам и Анджела тихо сидели на заднем сиденье, а миссис Дарлингтон – лет на десять старше его матери – без умолку болтала, то и дело поглядывая на них в зеркало заднего вида.

– Ну как, вам понравилось? – спросила она. – Да, настоящий космос вам так и не показали, но шоу было неплохое, когда его крутили в первый раз. А лазерное представление – боже мой, я прямо молодость вспомнила! Однажды я тайком от родителей побывала на таком мероприятии. Дело было в Голландии, все курили травку, и дым стоял коромыслом, а лазерные лучи в дыму казались прямо трехмерными! Кстати, именно тогда тетя Фамке познакомилась с дядей Дирком и забеременела твоим двоюродным братом Лукасом.

– Мам! – Анджела закрыла лицо ладонями.

– А что? – Миссис Дарлингтон покосилась в зеркало на Адама. – Ой, прости, Адам, я не хотела тебя смущать.

– Вы меня нисколько не смутили, – сказал Адам.

Даже наоборот: мама Анджелы разговаривала так, как матери обычно не разговаривают. Он мог слушать ее вечно.

– Мои родители считали, – продолжала она, – что сюсюкать с детьми и избегать определенных тем нельзя. Что это сродни жестокому обращению: из них вырастут нежные тепличные цветочки, которых в настоящем мире просто сожрут заживо. Да мне и самой нравилось, что взрослые ждут от меня понимания. Что это я тянусь к ним, а не они снисходят до меня. Понимаешь?

– Собственно говоря, понимаю, – ответил Адам (он всегда так разговаривал, даже в десятилетнем возрасте) и заметил, что Анджела, не отнимая ладоней от лица, удивленно на него покосилась. – Вот только мои родители до сих пор предпочитают никуда не тянуться.

Миссис Дарлингтон громко рассмеялась, ровно в ту секунду, когда не остановившийся у знака «СТОП» грузовик врезался в заднее крыло их машины. Машина завертелась, перелетела через ограждение и приземлилась на крышу в очень мелкий (по счастью) ручей.

Мама Анджелы получила серьезные травмы – перелом руки и тазобедренных костей, – вынудившие ее почти на год отойти от работы на ферме. Зато крошечная Анджела и юный Адам на заднем сиденье практически не пострадали: ремни благополучно удержали их на местах. Только вывалившийся из рюкзака учебник выбил Анджеле один зуб и оставил Адаму фингал под глазом.

Он на всю жизнь запомнил те первые секунды после аварии, когда они висели на ремнях вверх тормашками и потрясенно моргали, а миссис Дарлингтон еще не пришла в себя. В этой странной и страшной тишине Анджела вдруг схватила его болтавшуюся в воздухе руку и очень серьезно спросила:

– Домашку сделал?

– Ага, сразу после завтрака, – ответил он. – Когда Дженнифер Пуловски разрыдалась из-за развода родителей.

– Угу, я тоже, – ошалело произнесла Анджела. А потом повернулась к матери и дрожащим голосом выдавила: – Ма-ам?..

С того дня они стали неразлучными друзьями – все-таки они чуть не умерли вместе, а такие события здорово сближают. Адам полюбил Дарлингтонов. И Анджелу. Если бы семью можно было выбирать, он бы выбрал их. Да он и выбрал… Думая о подруге, Адам еще раз проверил телефон и только потом подошел к Карен и Рене.

– Я только знаю, – говорила Карен, сканируя этикетку на антипригарной сковороде, – что папа сошлет меня к бабушке на Аляску, если я хоть на милю подойду к лаборатории. На Аляску, прикинь? Этих сковородок должно быть двадцать три.

– Да брось! – Рене увидела Адама и в знак приветствия кивнула. – Где он видел, чтобы черные употребляли наркотики? Шесть, двенадцать, восемнадцать… Двадцать две.

– Черные на Аляске, наверное, употребляют, – сказала Карен, делая пометку о недостаче. – Все, кроме моей бабушки.

– Все, то есть оба? – хихикнула Рене. – Привет, Адам. А что тут делать втроем?

– Я снимаю товар с полок и кладу обратно, вы считаете. Уэйд хочет, чтобы к полудню мы закончили с хозтоварами и оружием.

– Уэйд хочет глазеть на твою задницу в форменных брюках, вот что он хочет, – сказала Карен, сканируя такую же сковороду, только побольше размером. – Этих должно быть 27,2. Как может быть две десятых скоровородки?!

– И как можно просканировать две десятых сковородки? – добавила Рене.

Адам взял сканер, треснул его рукой и протянул обратно. Карен снова просканировала товар.

– О, двадцать семь! – Она бесстрастно посмотрела на Адама. – Спасибо, что ударил мой сканер.

– Обращайся. – Он начал снимать с полок следующую партию товаров – кастрюльки всех цветов и размеров.

Карен и Рене были двоюродные сестры и лучшие подруги. Они учились вместе с Адамом, регулярно ездили на слеты и конвенты разных гиков и работали только вместе. Однажды перед косплей-фестом они пришли на работу в забавном виде: под формами у них были костюмы двух из пяти героинь мультсериала «Джем и голограммы». Уэйд ничего не заметил.

– Недавнее убийство обсуждаете? – спросил Адам.

– Ага, – ответила Карен, которая была помладше и поменьше ростом. – Рене познакомилась с Кэтрин в герлскаутском лагере.

– Миллион лет назад, когда та еще была Кейти, – добавила Рене, высокая, но очень тихая девушка (тихая со всеми, кроме Карен). Как-то раз она показала Адаму свой живот, испещренный следами от инсулиновых шприцев. – Мне она понравилась. Но даже тогда она казалась немного… потерянной.

– Маленькие девочки не бывают потерянными от природы, – сказала Карен, хмуро сканируя кастрюлю. – Кто-то приложил к этому руку.

– Ты говоришь как Анджела, – сказал Адам, убирая на место сковородки.

– Значит, Анджела дело говорит.

– Да кто бы спорил.

– Мне иногда снятся кошмары: как будто меня душат, – сказала Рене. – Я даже шарфы носить не могу!

– Это правда: она действительно не носит шарфы, – сообщила Карен Адаму. – Но умереть в огне страшнее. В миллион раз страшнее.

– Но и быстрее. А душить человека можно очень долго.

Минуту-другую они работали молча. Адам убирал посчитанные кастрюли на одни полки и снимал с других тяжеленные коробки с ножами и вилками.

– А что, черные и правда не балуются наркотиками? – спросил он.

– Ага. Так что там в лесу – одни тупые белые нарки.

Она стоит во дворе лесного домика. Здесь очень тихо: с трех сторон его окружают деревья, а с четвертой стоит второй домик. К обоим ведет одна гравийная дорожка. Людей тут явно не было очень давно: трава успела вырасти по колено.

Дверь одного из коттеджей перетянута желтой полицейской лентой.

Осторожный шаг вперед. Еще один. Она медленно движется к входу в коттедж – несколько дней назад кто-то хорошо утоптал траву у двери.

– Я знаю это место, – говорит она в пустоту. А может быть, фавну – его она не видит, зато он внимательно наблюдает за ней из-за деревьев.

«Это домик на озере», – думает она. Стоит на безлюдной дороге, вдали от берега, а значит, снять его можно незадорого. Люди, жившие раньше в этом коттедже, когда-то закупали продукты в том самом магазинчике на парковке. И забросили его примерно в то же время, когда закрылся магазин.

Однако этим домом иногда пользуются скваттеры.

– Откуда я все это знаю? – хмурясь, спрашивает она вслух.

* * *

Фавн и рад бы объяснить, что она в плену у его Королевы, а точнее, та в плену у ее напуганной души. И что она рискует пропасть здесь навсегда, сгинуть на веки вечные. Однако сказать он ничего не может. Ему остается лишь посматривать на солнце, которое будет в зените уже через час. Фавн очень волнуется. Очень.

Она проходит по траве к входу в коттедж. Помедлив всего секунду, она поднимается на крыльцо и оттягивает желтую ленту. Дверь не заперта.

Пахнет насилием. Здесь произошло что-то ужасное. Причем много раз – на протяжении долгих лет. Пахнет человеческим отчаянием. Страхом. Насилием, которое вершат люди…

– Насилием, которое мы вершим, – шепчет она.

Внутри закипает гнев. Она толкает дверь – резко, внезапно и так сильно, что дверь слетает с петель, проваливается в дом. Босые ноги ступают по подпалинам на полу, запах дыма понемногу слабеет и исчезает.

– Ты здесь! Ты здесь! Как ты мог?! Как ты мог сделать такое со мной?!

Она замирает посреди комнаты. Вокруг никого. Да и с чего она вообще взяла, что здесь кто-то есть?

Просто вспомнила прошлое, конечно.

– Я знаю это место, – вновь произносит она.

А затем опускается на колени и трогает участок пола, расчищенный от наркоманского мусора: упаковок от еды, использованной туалетной бумаги, шприцов… В воздухе стоит вонь – такая сильная, что кажется почти живой.

– Это произошло здесь. – Вдруг она оборачивается к фавну, который уже стоит на пороге. – Так ведь?

Он вздрагивает.

– Да. Так, миледи, но…

Она его не видит. И обращается вовсе не к нему.

– Это произошло здесь, – повторяет она.

И прижимает к полу ладонь. Доски начинают дымиться от ее прикосновения.

– Здесь я умерла.

– Идешь сегодня к Энцо? – робко спросила его Рене.

Официально Карен и Рене ничего не знали об отношениях Адама и Энцо – да и никто не знал, может, даже сами Адам и Энцо. Но все, конечно, догадывались (кроме сознательно закрывающих глаза на происходящее – кое-чьих родителей, например). Людям младше двадцати лет было по барабану, чем занимаются Энцо с Адамом – увы, его жизнью дома управляли не эти люди.

– Ага, – ответил Адам. – А вы?

– Идем, – кивнула Карен. – Вот только озеро я не люблю. Слишком холодное.

– Никто же не будет в нем плавать! – Тут Рене сделала умеренно испуганное лицо. – Да?

Адам сказал, что понятия не имеет.

– Мы с Анджелой везем пиццу с ее работы.

– Почему? – спросила Карен, сканируя журнальные столики (это было легко, потому что в наличии всегда имелся только один или два). Рене и Адам тем временем стояли без дела.

– В смысле – почему? – не понял Адам. – А почему нет?

– У него мама – врач. Уж они-то могут позволить себе пиццу!

– Ну да. Заплатят они, – сказал Адам. – Мы только привезем.

Тут ему пришло в голову, что финансовый вопрос пока не обсуждался. Никто, кажется, не говорил ему, что заплатит за пиццу…

– Я сам вызвался, – задумчиво добавил он.

– Вот молодец, – не глядя, сказала Карен.

– Ты что?! – мягко осадила ее Рене.

– А что? Если ему так нравится помогать людям и ничего не получать взамен – это не мое дело, верно?

– Я не… – выдавил Адам и зачем-то убрал на полку столик. – Он не… Ладно, неважно. – Все равно он сегодня уезжает. Так что и говорить не о чем. Да и о чем тут было говорить?

– Разбитое сердце – не позор, – тихо пропела Карен. Адам сделал вид, что не услышал.

В самом деле, почему он один везет всю пиццу? А может, даже платит за нее. (Нет. Нет, семья Гарсия – порядочные люди. Ужасно занятые, но порядочные.) И что тут такого – они с Энцо друзья, разве нет? Разве друзьям нельзя помогать друг другу? Друзьям, между которыми лежит черная бездна боли, но видит ее лишь один из них…

– Ты ведь понимаешь, что у нас все несерьезно? – спросил Энцо накануне того дня, когда они стали «друзьями». Прошло уже несколько месяцев с тех пор, как он признавался Адаму в любви. И две секунды после того, как признался Адам (в последний раз, как выяснилось).

– Мы просто прикалывались, – сказал Энцо, не глядя ему в глаза. – Только и всего.

Поначалу он решил, что Энцо шутит – конечно, шутит! Разве шестнадцать месяцев – это несерьезно? Что это, если не любовь?

– Подростковые эксперименты, все такое, – продолжал Энцо. Ах вот, значит, что.

В тот момент Адам еще мог спасти… ну, если не отношения, то хотя бы свою самооценку. Однако он увидел панику на лице Энцо – на таком знакомом и любимом лице: эти губы, которые он целовал, эти глаза, в которых сверкали слезы и смех… Энцо был в ужасе, и Адам оторопел.

– Ага. – Он засмеялся принужденно, через силу. – Ну да, прикалывались! – Еще посмеялся. – Эти признания в любви – по приколу, ха, ха, ха!

– Ты не подумай, я ничего против не имею… Иногда все можно. Мы… ну, типа просто помогаем друг другу, пока не заведем себе настоящих подружек, так?

– Мне подружка не нужна, – сказал Адам. Ладно хоть тут не соврал.

– Ну, о’кей. А мне нужна, – сказал Энцо, опять не глядя на него.

И удивляться было, в общем-то, нечему. Если вспомнить все признания Энцо, разве он хоть раз сказал Адаму: «Я люблю тебя»? Нет, все эти месяцы он только откликался: «Я тоже».

Энцо просто другой, так себя успокаивал Адам. Он иначе выражал свои чувства. Если Адам выражал их словами, то Энцо – делами. Он находил другие способы рассказать о своей любви: прикосновения, поцелуи, секс (причем отнюдь не односторонний)…

– Зачем вообще вешать ярлыки? – то и дело спрашивал Энцо. – Почему нельзя просто жить?

И Адам отвечал:

– О’кей.

Он говорил: «О’кей».

Даже ни разу не произнес пафосную хрень про «это-не-ярлык-а-ключ», которую так заценила Анджела. Почему? Почему он молчал? Почему молча соглашался на все, что предлагал Энцо? Без споров, без требований. Без каких-либо намеков на самоуважение.

Потому что он его любил. Других причин и не нужно. От любви, видно, тупеешь.

И от одиночества, наверное, тоже.

Взять хоть тот день, когда Адам получил водительские права. Ну и денек…

Минуло два месяца после его шестнадцатого дня рождения. К тому времени они с Энцо встречались уже полгода. Адам думал, что завалил экзамен: во время теста на параллельную парковку он со всей дури въехал задним бампером в бордюр. Однако инспектор – помятый дядька, у которого, видимо, случилось какое-то горе, из-за чего он в буквальном смысле был на грани слез, – не обратил на промашку Адама никакого внимания и, даже не взглянув на него, молча поставил отметку об успешной сдаче экзамена.

Адам повез Энцо прогуляться на маминой машине, предварительно пообещав не выезжать на шоссе и звонить каждый час, чтобы мама знала: он ничего не разбил и не умер. Они решили пренебречь законом штата о том, что первые полгода после получения прав водитель не имеет права возить пассажиров (за исключением родных братьев, сестер и прочих ближайших родственников).

– А чего, мы похожи, сойдем за братьев! – сказал Энцо.

Нет, они не были похожи. Ни капли.

Отпраздновать получение прав решили в закусочной «Денниз» – жаренной во фритюре моцареллой и их фирменными сэндвичами с яичницей «полумесяц над ветчиной».

– Поехали на озеро! – предложил Энцо, когда они доели.

– Да мы все время ездим на озеро, – сказал Адам.

– Да, но не одни. И не на другой берег.

– На другом берегу ничего нет.

Тут Энцо улыбнулся.

Земли на противоположном берегу озера считались частью заповедника. Но в действительности – главным образом из-за урезанного природоохранного бюджета – там нелегально выращивали травку. А еще ходили нелепые и жуткие слухи о каком-то лесном культе: якобы люди встречали там полуголых мужиков в шкурах невиданных зверей.

– Мы же не ночью едем, – сказал Энцо. – Средь бела дня.

– Скоро темнеть начнет.

Адаму не нравилось, что одна мысль о поездке на другой берег озера так его пугала. Но она в самом деле пугала. Причем он боялся не столько умереть или попасть в какую-то передрягу, сколько реакции родителей. Вдруг они узнают? Этот вопрос в последнее время частенько не давал ему покоя.

– Знаю. Это я и хочу тебе показать.

Словом, они поехали. Энцо подсказывал путь по извилистым лесным дорогам. При свете дня эти места выглядели мирно и безобидно (хотя именно здесь находился коттедж, в котором позднее убили Кэтрин ван Лювен, так что в легендах, видимо, все же была доля правды).

– Куда едем? – спросил Адам.

– В одно секретное местечко.

– Откуда, интересно, ты о нем узнал?

– Да не помню толком… В интернете прочитал. – Энцо поглядел на Адама. – Когда думал, что тебе подарить.

– Ты обо мне думал?

У Адама сразу отлегло от сердца. Заодно чуток встал член и пробило на «ха-ха».

Бред!

– Поворачивай. Кажется, мы на ме…

– Ого! – вырвалось у Адама, когда они остановились на небольшой парковке.

Парковка совсем не выглядела заброшенной. Деревья впереди живописно расступались, заключая в рамку пик Рейнир. Наглый, как мартовский кот, он купался в лучах закатного солнца, приобретая неприлично розовый окрас.

– Лучший вид на гору открывается отсюда, – сказал Энцо. – Вроде как.

– Круто…

Словечко было совершенно неуместное, но Адам не придумал, как еще описать эту внезапную красоту. Казалось, что гора – предмет объяснимой гордости всех местных жителей – явилась сюда специально для Адама и предстала во всей красе ему одному. По приглашению Энцо.

Это ведь любовь, так? Энцо потратил время, думал о нем, хотел сделать ему подарок в честь получения прав. Заранее позаботился о том, как провести этот вечер.

– Я люблю тебя, – сказал Адам, не сводя глаз с горного пика.

– Знаю, – ответил Энцо, тепло и с любовью констатируя простой факт.

– Мои родители… – Адам с трудом проглотил подступивший к горлу ком. – Понятия не имею, что бы я без тебя делал.

– Это я тоже знаю.

Он положил ладонь сперва ему на руку, потом притянул его к себе и поцеловал, еще раз и еще.

– Между прочим, эта парковка славится не только видом.

И плевать, что Энцо не забыл про презервативы – они занялись любовью прямо там, на переднем сиденье маминой «Киа», – подумаешь! Это не отменяло факта, что он вспомнил про живописный вид и приберег его для Адама, а потом, когда они разделись, сказал: «Ты такой красивый». Судя по одухотворенному выражению его лица, он явно имел в виду не только внешность.

Ну, разве не любовь?

– Я люблю тебя, – повторил Адам.

Бледный и голый, он лежал под смуглым и поразительно волосатым телом Энцо.

– А уж как я тебя люблю, Адам Терн, – ответил Энцо, в такт ритмичным толчкам целуя ему веки.

«А уж как я тебя люблю». Впоследствии Адам слишком часто вспоминал эту фразу. Слишком часто. И надо же, спустя год все переросло в банальное: «Мы просто прикалывались»…

Судя по всему, Энцо себя в этом убедил.

Адам не рассказал про подробности их расставания даже Анджеле. Хотя ей он рассказывал вообще все. Вместо этого соврал, что расстались они по обоюдному желанию – ну, не совсем… Примерно 60:40. Хотя в действительности – 100:0. Это не помешало Анджеле выразить горячее желание сжечь Энцо на костре.

– Убью гада! – прошипела она.

– Брось, все нормально…

– Явно же не нормально!!!

– Да я просто… расстроен. Но мы решили остаться друзьями. Все о’кей.

– Не понимаю, зачем ты врешь. – Она стиснула его ладонь, совсем как в тот день, когда их машина перевернулась. – Возможно, тебе так просто легче это пережить. Я понимаю и не обижаюсь. Но я рядом. Если ты оступишься и упадешь – я поймаю. Хотя нет, такого здоровенного, пожалуй, не удержу… Ну, хоть за лейкопластырем сбегаю.

Адам не мог объяснить ей простую вещь: если он произнесет это вслух, если расскажет обо всех своих надеждах и планах, о том, как много для него значил Энцо, если заплачет, то этим раз и навсегда положит всему конец. Да, Энцо ушел – то ли испугался, то ли не выдержал серьезности происходящего, то ли еще что случилось; родители у него, в конце-то концов, были католики.

Когда-нибудь он вернется. Может вернуться. А значит, мосты сжигать нельзя.

Они расстались десять месяцев назад. Все это время Анджела закрывала глаза на то, что Адам и Энцо продолжают общаться – хоть и по-дружески. Постепенно напряжение стало сходить на нет, не в последнюю очередь благодаря Линусу, которого Адам любил. Хотел любить. И пусть для настоящих чувств было рановато, не так давно они признались друг другу в любви. Мостик к Энцо не сгорел, но движение по нему было перекрыто. Адам научился по несколько часов подряд не думать о бывшем возлюбленном.

Но иногда все же думал. Например, когда человеку по ту сторону моста вдруг понадобилась пицца для прощальной вечеринки.

Может быть, Марти имел в виду именно это? Когда говорил, что любовь Адама – ненастоящая? Так все же: прав он или не прав?

Адам ощутил в глазах слезы. Удивился. Но не слишком. Эта рана у него в груди, засевший в сердце терновый шип… Любил он по-настоящему или нет (любил, любил), ему было больно расставаться с Энцо.

– Он разбил мне сердце, – вдруг сказал Адам.

Карен и Рене уставились на него сквозь пелену складской пыли. Он еще никогда не был с ними так откровенен.

– Знаем, – кивнула Рене.

– Бред какой-то, – прошептал Адам себе под нос и вытер слезы руками.

– И теперь он уезжает, – сказала Карен. – Это и хорошо, и плохо.

– Угу.

– Зато у тебя есть Линус Бертулис, – вставила Рене. – Да ведь?

– Линус клевый, – добавила Карен. – Такой ботаник!

– В хорошем смысле, – сказала Рене.

– Может, хватит уже трепаться о моей личной жизни…

– Во-во, завязывайте, ушлепки! – Из-за угла внезапно вышел Уэйд. – Зря я разрешаю друзьям работать вместе, да? Надо поменьше часов вам давать, вот что.

Карен и Рене тут же вернулись к работе – принялись сканировать оставшиеся журнальные столики. Адам хотел им помочь, но Уэйд схватил его за локоть.

– Как закончишь с оружием, жду тебя в кабинете.

Адам держал схваченную Уэйдом руку на весу, словно перед прививкой.

– Я ухожу в час. Важное дело…

– Тогда шевели булками и поскорей разберись с оружием, ясно?

Уэйд играючи (но все равно больно) ударил Адама под дых и отбыл.

– Вот козел!.. – прошептала Карен.

– А вас он хоть раз звал в кабинет? – спросил Адам.

Сестры помотали головами. Карен убрала сканер в чехол.

– Давайте сперва оружие сделаем. Все равно никому нет дела до пропавших ароматизированных свечей.

– Уф, – сказала Рене. – Ненавижу оружие!

Она видит свою смерть: чужие руки стискивают горло, на посеревшей коже вновь появляются кровоподтеки. Она прикладывает ладонь к тому месту на полу, где все случилось. Из-под пальцев начинает виться дым, и грудь вновь спирает – легкие помнят тот вдох, который никак не могли сделать, невыносимое – и неисполненное – желание проглотить огромный ком в горле. Страх все нарастал, рвался из груди, но куда ему было деться, если глотка перекрыта?

Так странно: не было никакой злобы, никакой враждебности в его глазах… В глазах…

– …Тони, – говорит она вслух, когда на кончиках ее пальцев начинают плясать первые язычки пламени.

Да, он был конченый человек, все наркоманы – конченые люди, но Тони никогда не злился, не распускал кулаки. Прежний ее парень – Виктор, больной на всю голову и вечно злой – вот его она боялась, да, но не Тони, Тони – никогда.

«Ты взяла мою заначку», – говорил Тони, стискивая ей шею.

«Неправда, – отвечает она теперь. Огонь кругами расходится от нее по иссохшему деревянному полу. – Неправда».

Они ширнулись вместе. Он сам ее угостил. Она и близко не подходила к…

«Ты взяла мою заначку», – повторил Тони, и в этот миг ее охватил страх, он пробился даже сквозь приход, от которого сердце делало тысячу ударов в минуту.

– Я умру, – говорит она.

А ведь ты действительно взяла его заначку.

– Неправда.

Правда.

Правда. Пора, наконец, в этом признаться. Она спрятала пакетик в карман, когда Тони закрыл глаза во время первого прихода. Но ведь она не украла, просто припрятала – для надежности, чтобы он не потерял, как в прошлый раз…

– И я верю, что все это – чистая правда, – говорит она вслух. Но правда ли?

Чтобы ухватиться покрепче, Тони с силой надавил большими пальцами на основание ее горла. Ее сразу вырвало в те крошечные просветы, что на мгновение образовались в глотке. Но теперь кислород был перекрыт полностью. Ни единого шанса на вдох.

Тони плакал.

«Я тебя любил», – выл он, убивая ее. – Я тебя любил».

«Правда? Любил?» – думала она, чувствуя, как остатки кислорода покидают мозг: огромная дымящаяся дыра прожигала сознание, и в нее уходил весь мир.

«Толпы козлоногих, – вдруг сказал Тони. – Думаешь, я их не вижу? Ошибаешься! Они там, у озера. Выходят, когда никто не смотрит».

Огонь перекидывается на наркоманский мусор, разбросанный по полу. Комната наполняется дымом, но она не замечает.

Тони вдруг отстраняется, вскакивает над ее телом. Несмотря на действие наркотиков, тупая ярость понемногу исчезает с его лица.

«Кейт? – растерянно спрашивает он. – Кейти?»

Она видит, как он пятится. Медленно, неуклюже. На его лице – глуповатое потрясение.

«Черт, – бормочет он. – Вот черт».

Тони хватается за шприц, ширяется, ждет прихода. Еще раз проверяет ее пульс.

Она по-прежнему мертва.

– Ах, нет! – восклицает она теперь. – Ой-ой! Ты меня убил, да? Ой-ой-ой!

Тони встает и, рыдая, перекидывает ее тело через плечо. Она такая легкая, такая пугающе легкая. Рыдая, он находит два кирпича и засовывает их в карманы ее платья. Рыдая, проходит сквозь огонь, полыхающий в доме, выбирается на улицу и относит тело к воде.

– Нет, – говорит она теперь. – Нет.

Одна стена хижины внезапно обваливается. Потом вторая, а следом и крыша. Третья и четвертая стены коттеджа тоже падают. Она остается одна в центре пожара: огонь не трогает ни ее саму, ни ее одежду.

Она поднимает голову.

– Я была не мертва. Я была жива, когда ты бросил меня в озеро.

– Да, моя Королева, – неслышно отвечает фавн сквозь грохот разрушения. – Именно поэтому вам грозит такая опасность.

С оружием они почти закончили. Сами пушки, разумеется, лежали в клетках под замком, в «безопасном месте» – в другой части огромного склада. Впрочем, при большом желании любой мог туда проникнуть и разжиться всем необходимым для кровавой бойни среднего масштаба.

Адам и Рене открывали двойные замки клеток, а Карен залезала внутрь со сканером, пытаясь как можно скорее покончить с неприятным делом. Но спешить тут было никак нельзя: если обнаружится недостача, придется вызывать полицию. Впрочем, сам факт, что инвентаризацию в отделе оружия проводят трое несовершеннолетних, тоже заинтересовал бы полицейских – куда ни плюнь, всюду сплошной криминал.

– Ненавижу оружие, – повторила Рене.

– А у нас пушек шесть дома, – сказал Адам.

Рене потрясенно вытаращила глаза. Он пожал плечами.

– Папа с братом – охотники.

– Но ты-то нет, – заявила она скорее приказным, нежели вопросительным тоном.

– Кому придет в голову взять с собой на охоту такого сына и кого-нибудь при нем убивать? Первые четыре раза я рыдал, на пятый меня оставили дома.

– Господи, ну и семейка, – сказала Карен.

Адам вздохнул:

– Сегодня утром я узнал, что подружка Марти залетела.

Тут обе потрясенно умолкли.

– В этом их суперхристианском универе?

– Ага.

– Чем жестче мораль, тем проще ее прогнуть, – сказала Рене. – Так моя мама всегда говорит.

– Причем девчонка черная, – сказал Адам. – И очень, очень симпатичная.

– Боже, у них будут такие красивые дети, – охнула Карен почти с омерзением. О физической привлекательности Марти давно ходили легенды – даже после того, как он окончил школу.

– Или безобразные, – сказал Адам. – Если два гена красоты взаимно уничтожатся.

– Так что они решили делать? – спросила Рене.

– А ты как думаешь? Поженятся, нарожают еще красивых или безобразных детей, он станет проповедовать в церкви и нагонять на людей тоску, а те все равно будут с удовольствием приходить каждое воскресенье – просто чтобы на него полюбоваться. – Он запер последнюю клетку с огнестрельным оружием, и они с Рене переключились на охотничьи луки. – Красивым быть проще.

Карен и Рене согласно хмыкнули. У обеих не было парней. Они клялись, что наверстают упущенное в универе, где парни «хоть немного повзрослее». Ну-ну. Если судить по Марти – единственному студенту, которого Адам близко знал, – перспективы у девчонок не самые радужные.

Карен посмотрела на телефон.

– Тебе через десять минут уходить. Хочешь, замедлимся, чтобы ты не успел поговорить с Уэйдом?

– Да ладно, лучше уж сразу отмучиться, – сказал Адам, отдавая ключи Рене. Замки на луках были куда проще, чем на огнестреле. – Но спасибо.

– Увидимся вечером? – спросила Рене, опять застенчиво.

– Ну да. А что?

Она пожала плечами.

– Да так… приятно знать, что ты там будешь.

Внутри у Адама сразу потеплело. В словах Рене не было никаких намеков, никакого подтекста. Она сказала то, что имела в виду – просто и открыто. От этого Адама накрыло такой волной чувств, что он опять с трудом сдержал слезы. Ну и бред!..

– Ага… Я-то точно буду.

Он помахал им на прощанье и пошел к кабинету Уэйда на другом конце склада. Надо же, первое приятное чувство за день! Осадочек после разговора с Марти никуда не делся, но еще не все пропало – глядишь, к концу дня и забудется. Позитивного настроя хватило ровно на минуту: из двери кабинета высунулся Уэйд.

– Проходи и садись.

– А надо?

– Боюсь, что да. – Вид у Уэйда был на удивление серьезный, и Адам протиснулся в кабинет – такой тесный, что ему пришлось закрыть за собой дверь, чтобы сесть. А когда он сел, они с Уэйдом едва не уперлись друг в друга коленками.

Адам с ужасом заметил на его камуфляжных штанах недвусмысленный бугор и на всякий случай отсел подальше.

– Чего тебе надо, Уэйд? У меня времени нет…

– Вот-вот. – Уэйд развалился на стуле и закинул руки за голову. От этого нижняя часть его тела выдвинулась вперед, и коленом он уперся в колено Адама. – В этом вся проблема. Ты вечно куда-то спешишь, Терн, вечно торопишься уйти с работы.

– Ты про что? Я еще ни разу не опаздывал, не болел, исправно отрабатываю все часы…

– Да, но не более того. Ты не стараешься делать больше положенного. Никогда не задержишься, не пройдешь лишнюю милю, так сказать. Вот сестренки-хохотушки сегодня будут работать до ночи – пока всю инвентаризацию не сделают. И плевать они хотели на график.

Адам нахмурился:

– Ты сам говорил, что за переработку компания не платит.

– А им и не заплатят. Они готовы работать бесплатно – просто чтобы приносить пользу людям.

– Нет, они боятся, что ты их уволишь.

Уэйд склонил голову набок.

– А ты, значит, не боишься? – Он подался вперед и ткнул сомкнутыми пальцами в колени Адама – без сексуального посыла, разумеется, а так, чтобы при необходимости все объяснить, списать на тесноту кабинета… Однако он потрогал его за ногу, хотя никто его не просил. – Я все жду, когда же ты пройдешь эту лишнюю милю…

Адам попытался отодвинуться еще дальше, но уперся спиной в дверь. Изо рта Уэйда пахло кофе и кукурузными хлопьями.

– Я же в школе учусь, – ответил Адам, с трудом проглотив ком в горле (и выругав себя за это). – И отцу в церкви помогаю.

– Это весьма похвально, – сказал Уэйд. Он развел пальцы в стороны, погладив Адама по коленкам. – Но тебе следует проявлять усердие и на работе.

– Уэйд, брось…

– Мы ценим тебя, как сотрудника. Да, мы с тобой иногда обмениваемся шуточками и смеемся…

– Я не смеюсь…

– Серьезно, Адам! – Он шлепнул Адама по бедрам, но ладони не убрал. Да, этот жест при желании можно было расценить как дружеский – старший сотрудник ободряет младшего…

Вот только Уэйд сидел практически вплотную к Адаму, и тому было видно, как под его усами выступили капли пота.

– Магазин не хочет тебя терять. Я не хочу тебя терять.

Адам опять сглотнул.

– А с чего вы должны меня потерять?

– Экономический спад. Бюджет урезают…

– Экономика вроде пошла на подъем.

– Мы вынуждены сократить нескольких сотрудников, Адам. И я не хочу, чтобы сократили тебя. – Уэйд не шевелился, но его руки вдруг стали тяжелее.

– Я тоже не хочу.

– Рад слышать, рад слышать. – Уэйд по-прежнему был близко. Слишком близко. Адам ощутил запах его тела: пота, прелой кожи, стариковского одеколона и за всем этим чего-то еще, о чем даже думать не хотелось.

– Начальство подумывает для начала сократить рабочие часы, – выдохнул Уэйд. – Но я что-нибудь придумаю. Если, конечно, ты убедишь меня, что способен играть в команде.

Бугор между ног Уэйда заметно шелохнулся и увеличился – как будто в кабинете появился третий человек. К Адаму уже не раз приставали и мужчины, и женщины. Он был молодой и высокий блондин. Даже близко не Марти, но все же молодой и высокий блондин, а этого для многих более чем достаточно. Некоторым посетителям бассейна, к примеру, с трудом удавалось натянуть плавки, если рядом переодевался Адам. А когда он в возрасте тринадцати лет развозил газеты по округе, одна женщина открывала ему дверь топлес три раза подряд (пока он не пожаловался отцу). Даже в христианском лагере нашелся вожатый, чьи половые органы Адам видел гораздо чаще, чем это обычно случается в общественных душевых. Тот же вожатый весьма настойчиво (хоть и «шутя») предлагал Адаму пойти искупаться в озере голышом.

Если не считать той полуголой тетки, всем остальным подкатам при желании можно было найти приличное объяснение. Вот и Уэйд наверняка попробует отшутиться – прямо сейчас, сию секунду…

– Я не буду с тобой спать, Уэйд, – без обиняков сказал Адам.

Что-то вспыхнуло и тут же погасло в глазах Уэйда – однако этой доли секунды хватило, чтобы Адам не на шутку испугался. Ему показалось, что сейчас Уэйд его схватит, зажмет, изнасилует в этой душной тесной каморке…

Но тот снова откинулся назад.

– Ах ты сучонок, – почти что шепотом выдавил он.

– Мы закончили? – спросил Адам, стараясь унять дрожь в голосе (это удалось ему лишь частично).

– Ты пришел ко мне работать, – гневно заговорил Уэйд, пропустив вопрос мимо ушей, – и теперь ходишь, сверкаешь своей мясистой задницей, трясешь жопой у меня перед носом, точно свиноматка во время течки, умоляешь, чтобы я тебя лапал…

– Ты в своем уме?!

– И вот… И вот! – Что-то странное случилось с голосом Уэйда: похоже, он пытался выдавить из себя смех. – Теперь ты умышленно извратил мои слова. А ведь я пригласил тебя на серьезный деловой разговор! Но ты перевернул все так, будто… – Уэйд вытер пот с усов. – …будто я к тебе подкатываю?!

– Я же вижу твой стояк, Уэйд.

– Какая мерзость! – Он тотчас прикрыл руками свой пах. – И теперь ты всем скажешь, что те невинные шуточки, которыми мы обменивались всегда, с самого начала, каким-то образом натолкнули тебя на мысль…

– Если ты урежешь мне часы, я звоню в отдел кадров.

Лицо Уэйда окаменело: у Адама возникло чувство, что камера сфокусировалась на осином гнезде.

– Слишком поздно, сопляк. Ты уволен.

– Что?

– Собирай вещи и катись отсюда.

– Ты не имеешь пра…

– Кому они поверят, Терн? Тебе? Ты еще ребенок!

– Ты не можешь…

– Уже смог.

Паника сдавила Адаму грудь.

– Уэйд, мне нужна работа. У нас нет денег, а брат…

– Надо было думать об этом, прежде чем врать.

– Я не врал. Я никому ничего не сказал! – Он сглотнул (опять!) – Пока.

Уэйд приподнял одну бровь.

Адам услышал собственное дыхание. Ну, и чего он добился?

– Пожалуйста, – выдавил он. Слабак!

– Да ты никак меня умоляешь? – с самодовольной полуусмешкой спросил Уэйд и сразу расслабился. Он все еще прикрывал свой стояк, но рука висела между его ног как бы ни при делах, будто случайно там оказалась.

– Нельзя… нельзя так с людьми.

– Какими людьми? Не вижу тут никаких людей. Только мелкое ссыкло, явно переоценившее свою привлекательность. Я двадцать лет проработал в этой компании. Думаешь потягаться со мной? Думаешь, у тебя есть шанс на победу?

– Я всегда могу подать в суд.

– И тогда мне придется поведать миру, как ты со своей озабоченностью мешал мне работать. А я, между прочим, имею право работать в безопасной и спокойной обстановке. – Тут Уэйд разулыбался. Адам невольно стал гадать, найдется ли на свете другой человек, которого бы настолько уродовала улыбка. – Как думаешь, понравится моя история прихожанам «Дома на камне»?

– Козел! – едва слышно процедил Адам сквозь зубы.

– Все могло сложиться иначе, Терн. Мы могли достигнуть взаимопонимания. Но теперь…

– Я готов брать меньше часов, – выдавил Адам, проклиная себя за каждое слово. – Урежь мне зарплату, я готов…

Уэйд шевельнул рукой, по-прежнему висевшей у него между ног.

– На что еще ты готов?

И на секунду – на секунду, которую он будет вспоминать еще долгие годы, – Адам задумался: а что, собственно, в этом ужасного? Уэйд не похож на человека, который может подолгу чем-то заниматься. Все закончится так быстро, что уже завтра никто и не вспомнит…

Нет. Адам вспомнит. От одной мысли о руке Уэйда на своей коже Адама передергивало, но вдруг…

Вдруг он это заслужил? Вдруг Уэйд приметил – а он явно приметил – его порочность, эту незримую трещину в самом основании его души, которую уже невозможно замазать или исправить…

«Это не настоящая любовь», – сказал Марти.

«Мы просто прикалывались», – сказал Энцо.

Может, это все правда.

Может, так и должна складываться жизнь у людей вроде него.

(Это каких, интересно?)

– В общем, ты подумай, – сказал Уэйд. – Если в понедельник придешь на смену, я пойму, что ты принял верное решение. – Он развернулся к компьютеру. – А теперь катись отсюда.

Адам ушел. На автомате отметился в журнале и, даже не попрощавшись с Рене и Карен, принесшими сканер, вылетел со склада и сел за руль своей машины. Что за бред?! Неужели его домогался босс? И не просто домогался, а выдвинул ультиматум? Неужели такое действительно случается с обычными людьми?

Он занес пальцы над электронной клавиатурой мобильника. И напечатал: «Похоже, мне придется переспать с Уэйдом – или он меня уволит».

«Фу, – ответила Анджела. – Погоди… Ты серьезно?!»

И, не дожидаясь ответа, тут же его набрала:

– Звони в полицию!

– Мне нужны деньги, Эндж, – сказал Адам. – Нужна работа.

– Что случилось-то?

Он рассказал.

– Нет, спать с Уэйдом ты не будешь. Он тебя заразит каким-нибудь триппером из 70-х. Или герпесом.

– Конечно, не буду, но…

– Никаких «но». Он нарушил закон.

– Может… А может, ничего не было. Вдруг я неправильно его понял?

Анджела так громко и яростно закричала, что ему пришлось отнять трубку от уха:

– Почему у всех моих друзей начисто отсутствует самоуважение? Неужели я одна такая?

– У тебя клевые родители.

– Так. Ладно. Где ты?

– Собираюсь ехать к Линусу.

– Сначала загляни ко мне. Я на работе.

– Но…

– Напомни-ка, когда мы друг за дружку горой, Адам.

– Всегда.

– Вот-вот. Приезжай. И захвати в корейской забегаловке пулькоги.

Она положила трубку. Адам секунду-другую разглядывал телефон, потом бросил его на пассажирское сиденье – там лежала красная роза, купленная сегодня утром в магазине для садоводов.

Красная роза была куплена специально… для Линуса, конечно. Для кого же еще, идиот?! Идиот, придурок несчастный!

Подарить цветок… как банально и слащаво… как по-гейски! Такой жест заслуживает лишь презрительной усмешки в мире, где люди вроде Уэйда могут творить что хотят.

Адам отвел взгляд от розы и старался больше на нее не смотреть.

4

Пицца и вот это вот все

– А можно я оторву ему член? – спросила Анджела, откусывая кусочек пулькоги. – Плоскогубцами, например?

– Ну уж нет. Не хочу, чтобы ты трогала Уэйда.

– А я и не буду его трогать, я же плоскогубцами.

Адам почувствовал на себе ее пытливый взгляд: она ждала от друга условных знаков, которые намекнули бы ей, что творится у него в душе. Но он и сам этого не знал. Сначала разговор с Марти, потом домогательства Уэйда… Чувство было как на пробежке, когда оступишься на полном ходу, вот-вот грохнешься и машешь руками в воздухе, точно страус крыльями, в отчаянной попытке удержаться на ногах.

Ну и день! Начался с кошмара и еще неизвестно, чем закончится.

Адам сунул в рот кусок мяса. Сегодняшние неприятности не помешали ему заскочить по дороге в корейский гриль-бар и взять там пулькоги навынос. Приемные родители Анджелы изо всех сил старались сохранить корейскую культуру в ее жизни и порой досадовали, что эти усилия зачастую сводятся к «о-боже-эти-пулькоги-просто-объеденье».

Они сидели в подсобке «Райской пиццы». Пиццерия была небольшая и находилась в ресторанном дворике не самого популярного торгового центра, зато на крупные заказы тут делали скидку, да и пиццу пекли неплохую (но и не то чтобы хорошую – для сегодняшней «встречи» сойдет, ведь народу гораздо интереснее пиво, чем пицца).

– На берегу озера что-то горит, – сказал он. – Кажется, рядом с теми заброшенными коттеджами, где убили Кэтрин ван Лювен.

– Ох, бедная… – серьезно проговорила Анджела.

– Я видел дым, когда сюда ехал. Надеюсь, это не помешает нашей «встрече». – Он протянул ей пенопластовый контейнер. – Кимчи?

– Фу, гадость! – поморщилась Анджела. – Не понимаю, как это можно есть.

– Ты же тут кореянка, вот ты мне и скажи.

– Наверняка я не единственная кореянка в мире, которая терпеть не может ферментированную капусту. Дохлой псиной воняет. Адам, я серьезно! Ты как вообще? Лично я готова кого-нибудь убить.

Если уж начистоту, после той автомобильной аварии ни у Адама, ни у Анджелы ничего ужасного и травмирующего в жизни не происходило. В целом они были обычные ребята из небогатых семей, живущие в сельском пригороде большого мегаполиса, что растянулся в форме буквы «J» по берегу залива Пьюджет-саунд. Терны относили себя к духовенству, всячески задирали нос по этому поводу и даже имели амбиции, а Дарлингтоны были фермеры, господи ты боже мой. Ни те, ни другие не могли позволить себе ввязываться в сколько-нибудь занятные неприятности, а незанятные – те, что каждому по карману, – их не манили.

Ни Адам, ни Анджела никогда не баловались наркотиками. Только раз они выкурили на двоих косячок, случайно обнаруженный дома у Анджелы. Оказалось – вот стыдоба! – у нее аллергия на травку! Пришлось всей семье ехать в больницу, после чего у Анджелы состоялся серьезный разговор с родителями, по итогам которого они согласились ничего не рассказывать о случившемся семье Адама. Ни он, ни она ни разу не словили ЗППП. Мама Анджелы исправно снабжала обоих презервативами, а сама Анджела была слишком умна, чтобы залететь по неосторожности.

У них никогда не было неприятностей с полицией, если не считать одного штрафа за превышение скорости (Адам) и одной разогнанной вечеринки (Анджела). Никто из их близких не болел раком, рассеянным склерозом и прочими страшными заболеваниями, никто не имел расстройств пищевого поведения, никто не нуждался в наблюдении у психиатра (впрочем, родители наверняка с радостью отправили бы Адама «лечиться», но пока об этом даже не заикались). Единственным драматичным событием их дружбы было признание Адама в своей гомосексуальности – да и то Анджела почти все сделала за него.

Они просто жили. Первые поцелуи, последние поцелуи, потеря девственности, эксперименты с алкоголем, походы в кино, уроки, откровенные беседы по душам и пылкие споры о мировых проблемах, сплетни и безудержный хохот без причины, чинные семейные ужины, стычки со школьными хулиганами, ласковое терроризирование молодых учителей, ранние завтраки в «Денниз» по пятницам… Все это имело значение. Из всего этого замешивался цемент, скреплявший их дружбу.

Они были вместе детьми и подростками, а теперь вместе становились взрослыми. Их дружба не знала границ: если Анджела нуждалась в нем, он приходил – сразу, без лишних вопросов, – и наоборот. Вот и теперь она была рядом. Они вместе ели пулькоги. Вот что такое семья. Вот какой должна быть семья.

– Помнишь, как мы последний раз ходили выпрашивать сладости у соседей?

– Когда снег шел? – уточнил Адам. Вопрос его удивил, но он был рад вернуться в прошлое.

– Ага, прямо сугробы лежали.

Примерно раз в шесть лет Фром хорошенько заваливало снегом, но в такую рань, на Хеллоуин, – никогда. А в том году (Адам и Анджела учились в седьмом классе, то есть уже выходили из возраста, когда дети играют в «Кошелек или жизнь») снега навалило почти по колено. Адаму и Анджеле, переодетым в Сьюки Стэкхаус и Билла Комптона, пришлось спрятать костюмы под тоннами курток, шарфов и шапок.

– Помню, конфет насобирали полные мешки, – сказал Адам.

– Потому что всем мелким пришлось сидеть дома из-за снегопада.

– А когда мы дошли до твоей фермы, мои родители даже не смогли откопать машину, и я остался у тебя ночевать.

Анджела засмеялась, вспомнив, что было дальше.

– И моя мама…

– Твоя мама…

– Ну, кто еще мог усадить двух подростков греть ноги в одном тазу?!

– А сколько эвкалипта она туда ливанула!

– Когда я пью сироп от кашля, до сих пор вспоминаю тот таз.

– Обожаю твою маму. В тот вечер она нам рассказала про расистскую рождественскую традицию, которая до сих пор существует в Голландии.

– Черный Пит! ОМГ! Даже моя хипповая мать не считала эту традицию расистской, пока не переехала в Штаты.

– Ага. Люблю твою маму, – повторил он, тем самым намекая, что любит саму Анджелу. И они оба в глубине души это поняли.

Кстати, об Анджеле…

– У тебя что-то случилось, да? – спросил Адам. – Ты хотела поговорить…

– А, ерунда это – по сравнению с твоей историей.

– Ну и что? Все равно рассказывай.

– Как что? Твой разговор с Уэйдом – это просто жесть. Уж точно покруче моей новости.

Она встала, потянулась, потом вдруг принюхалась и недовольно посмотрела на свою форму.

– От меня разит луком.

– От тебя всегда разит луком после работы. И неважно, чья новость круче. Хватит менять тему. Что за тайны вообще?

Анджела покосилась на него, но сама уже задумчиво морщила нос – как делала всегда, приходя к какому-то важному решению.

– Помнишь мою тетю Джоанну?

– Которая в Роттердаме живет? Профессорша?

Анджела кивнула.

– Она приглашает меня к себе – принять участие в новой образовательной программе.

Адам нахмурился:

– Вместо универа?

– Вместо выпускного класса.

Адам уставился на Анджелу, а та просто скрестила руки на груди и ждала, когда он переварит услышанное. Похоже, этот день не думал заканчиваться.

Фавн не сразу распознал заклятье – он не мог и предположить, что она способна на колдовство в этом обличье, в этой форме. Может, она и сама не догадывалась, но, отойдя подальше от сгоревшего дома (восстанавливать его у него нет времени, а значит, мир окажется перед очередной загадкой, которую, как водится, разгадает неправильно), она одной рукой начинает медленно чертить на траве круг, воздев другую к палящему солнцу.

Фавн все это время держался на почтительном расстоянии и вмешался лишь раз – когда объятый пламенем дом едва не рухнул (о том, что она способна устроить пожар, он тоже не догадывался). Однако подходить слишком близко нельзя. Надо держаться хотя бы на расстоянии вытянутой руки, не вторгаясь в ее пространство.

Она – Королева. Никто не должен к ней приближаться.

Она крутится все быстрее и что-то бормочет, но слов не разобрать.

– Миледи? – робко окликает он, хотя знает, что его не услышат.

Эта личина ему чужда, неприятна – как и все земные личины. Но времени на поиски не было, и он принял первую попавшуюся. Для современного мира она слишком велика. Слишком неправдоподобная, слишком… звериная.

И вместе с тем – могущественная.

Королева вертится все быстрей, высокая трава под ее ногами начинает гнуться к земле, образуя нечто вроде воронки.

Только по-прежнему ли она Королева? Душа, что так слепо к ней льнет, на удивление сильна. На закате она сгинет навеки, если он не придумает способ…

Наконец до него доходит, что творится.

Со всех ног он бросается к ней.

И кричит, вопит во все горло:

– Миледи, нет!

Но от земли уже поднимается воздушная воронка, которая окружает Королеву стеной пыли, травы и луговой тимофеевки, захватившей все местные поля…

Слишком поздно. Когда он подбегает, травяная стена рушится – и за ней никого нет.

Королева исчезла.

Исчезла.

Далеко она перенестись не могла, но в этой глуши, среди лесов и домов, затеряться можно даже неподалеку. Как же теперь ее искать? Как успеть вовремя?

Надо немедленно отправляться на поиски, нет времени даже проклинать себя за глупость. Королеву необходимо найти и спасти до захода солнца, иначе она погибнет.

А если она погибнет, та же участь ждет и фавна, ибо Королева – это граница, стена меж двух миров.

Умрет она – умрут все.

Фавн бежит к лесу домов. Надеясь, что люди встретят его только испуганными криками.

Анджела Дарлингтон. Родилась в Сеуле, после чего ее удочерили мать-голландка и отец с исконно английской фамилией. Семья поселилась на ферме в городке Фром, штат Вашингтон, – на самой настоящей ферме с самыми настоящими животными, настоящими овцами, которых продавали на мясо (о чем Анджела предпочитала не заикаться: в школе была целая прорва вегетарианцев). Словом, они были американцы до мозга костей.

Но, конечно, не те американцы, которых считают американцами другие американцы.

– Она голландка, говоришь? – время от времени интересовался Здоровяк Брайан Терн у Адама, хотя вряд ли такое можно было забыть. – Странный все-таки народ – голландцы. – Он с досадой встряхивал газету. – Слишком либеральный. Наркотики. Проституция…

– Дарлингтоны ничем таким не занимаются, – отвечал Адам. – Хотя голосовали они наверняка за всех Клинтонов.

– Я просто говорю, что есть такая тенденция. Некоторые люди очень быстро свыкаются с мыслью, что любое поведение нормально.

– Ой, да брось, Брайан, – однажды возразила ему мама (она как раз писала резюме на своем ноутбуке). – Тебе же нравится Анджела!

– Анджела-то мне нравится, – ответил папа. – Я просто говорю, что такие вещи обычно даром не проходят. Где-нибудь да отзовутся. – Он перевел взгляд на Адама. – Ты мог бы стать свидетелем для этой девочки.

– Я даже не понимаю, что это значит, – говорила Анджела всякий раз, когда Адам поднимал тему. – Разве свидетель в данном случае не я? Когда ты рассказываешь мне о своей вере, я слушаю и наблюдаю, нет?

– Не совсем. Я вроде как даю свидетельские показания.

– Типа ты видел, как Бог совершил преступление?

– Нет. Я знаю, что Иисус для меня сделал, и рассказываю об этом.

– Сотворил тебя геем и поместил в семью гомофобов? Что ж, у Иисуса определенно есть чувство юмора.

– А может, мне суждено быть свидетелем для моих родаков? Объяснить им, что гомосексуальность – не болезнь?

– Ну и как, получается?

– Не особо. Пока мы просто молча остаемся при своих мнениях.

Однако Анджела в самом деле нравилась родителям Адама. Кроме шуток. Они восхищались ее манерами, воспитанностью и трудолюбием: она много работала на ферме и в пиццерии, никогда не жаловалась. Она настолько нравилась его родителям, что те наверняка хотели их поженить (как они представляли себе техническую сторону вопроса – загадка, но это и неважно).

Родители не знали, что Анджела имеет весьма широкие взгляды – настолько, что порой ее тянет на девочек. Особенно на девочек с «целовательными» губами. Если Анджела на что и жаловалась, так это на свои тонкие губы.

– Наверняка у всех голландцев губы тонкие, – вдруг сказал Адам. Они по-прежнему сидели в подсобке «Райской пиццы».

И вновь она поняла его с полуслова: даже бровью не повела.

– И еще они очень высокие, да?

– Ты будешь среди них коротышкой, если поедешь.

– Ничего, у меня ведь есть ты, Адам. Ты высокий, и теперь я знаю все про ваши повадки. Знаю, чем вас кормить и как звучит ваш брачный зов.

– Если мы хотим с кем-нибудь спариться, нам всего лишь надо свернуться в клубок.

– Уж мне ли не знать!

– А вдруг мне понадобится твоя помощь в общении с паталогическими коротышками?

– Обойдешься без меня.

– Неправда.

– Да и я вряд ли обойдусь.

– Это все равно что остаться без какой-нибудь не самой нужной конечности. Типа руки.

– Или уха.

– Или волос.

– Ну, волосы ты и так скоро потеряешь. Я же видела плешку твоего отца.

Наконец Анджела умолкла и стала ждать. Ждать его настоящей реакции.

Адам хлопнул по соседнему стулу. Она подошла и села. Они прислонились друг к другу.

– Когда уезжаешь?

Адам был настолько выше Анджелы, что мог улечься левой щекой на ее макушку.

– Через полторы недели.

– Ого. На Рождество вернешься?

– Хочу, но мама уже мечтает встретить Рождество в Роттердаме.

– Черный Пит, – вспомнил Адам.

– Может, я там быстренько организую какое-нибудь протестное движение.

Тут вошел старший смены, но они даже не подумали расцепиться. Высокий чернокожий парень по имени Эмери учился с ними в школе, но на год старше, и – пока мать медленно умирала от деменции – фактически в одиночку воспитывал младших братьев.

– Привет, Адам, – сказал он.

– Привет, Эмери! Как мама?

– Как обычно. Ладно хоть не хуже, чем на прошлой неделе.

– Да уж.

Эмери покосился на Анджелу.

– Скоро народ хлынет – обед на носу. Ты нужна мне в зале.

Она кивнула.

– Через минутку выйду.

Умиленно глядя на них с Адамом, Эмери покачал головой.

– Самая странная парочка на свете!

Он вышел, показав им два пальца – мол, у вас есть даже две минуты.

– Будешь по мне скучать? – спросила Анджела.

– Издеваешься?

– Ага. Будешь скучать, значит.

– Но ты хочешь поехать. Это главное.

И хотя Адам не видел ее лица, он прямо-таки почувствовал ее улыбку.

– Это же Европа, Адам. Я буду жить в Европе! Целый год! – Она повернулась к нему. – Ты просто обязан ко мне приехать.

– Где денег-то взять? У меня даже работы нет.

– О-хо, эта история еще не закончена, поверь мне. Ты приедешь в Роттердам на деньги, которые отсудишь у Уэйда за сексуальные домогательства на работе.

– Ну да, мои родители ведь непременно обрадуются такой шумихе.

Анджела встала прямо перед ним. Их головы были теперь примерно на одной высоте, и она прижалась лбом к его лбу.

– Я буду так по тебе скучать, Адам Терн!

– Брось, миллион высоких голландцев готовы скрасить твое одиночество.

Ее глаза вспыхнули.

– А один из них может оказаться гетеро!

– Ну, не знаю, про голландцев ходят другие слухи.

Она шлепнула его по плечу.

– Моя мама – голландка, забыл?

– Думаешь, мы бы с тобой встречались?

Анджела наклонилась и заглянула ему в глаза – они почти коснулись друг друга ресницами.

– Думаю, мы бы встречались. И поженились бы, и нарожали бы кучу детей среднего роста. А потом непременно бы развелись, потому что ты бы понял, что ты гей.

– То есть я всегда и везде гей?

– Во всех параллельных Вселенных, да.

– Логично. А ты везде коротышка?

– Кроме тех Вселенных, где я – Бейонсе.

– В некоторых Вселенных мы все – Бейонсе.

Городок небольшой, но ему от этого не легче. Фавн то и дело принюхивается, надеясь учуять ее запах. До него не сразу доходит, что Королева пахла иначе.

Ведь сейчас она – уже не она.

Он вновь проклинает себя за глупость и мысленно возвращается к телу убитой девушки. Впрочем, почему к «телу»? Только ведь и духом ее не назовешь – по крайней мере, таких духов фавн прежде не встречал. У нее нет ничего общего с завистливыми и своенравными духами озера, например, которые порой так злятся на Королеву. Интересно, на что они готовы ради нее? Вряд ли на многое… Даже понимая, что погибель Королевы означает их собственную погибель, они и пальцем не пошевелят, чтобы ее спасти. Некоторые предпочтут умереть, чем провести целую вечность в чьей-то власти.

Нет, конечно, нет! Они тоже любят Королеву. А если не любят, то хотя бы боятся. Так должно быть, так было всегда.

Он не позволит ее правлению закончиться. Не позволит!

Итак, у не-совсем-духа есть запах. Он принадлежит этому миру – миру, который она покинула. Бесспорно, ее смерть была страшна и мучительна, однако она не первая, кто умер в озере и, уходя, ненадолго очутился рядом с Королевой.

Вот только она отказалась умирать. Не зная, от чего отказывается, она просто пошла на зов единственной капли крови (фавн это понял, потому что тоже это учуял: запах чужой судьбы в тот миг, когда она вот-вот изменится) и твердо решила не уходить. В эту секунду она привлекла внимание Королевы, та повернула голову и…

…попалась. Каким-то чудом обрела плоть и кровь. Теперь духу позволено в последний раз ступить на земную твердь и бродить по ней до захода солнца. Только до захода солнца.

Фавн хорошо запомнил девушку и ее запах в доме на берегу озера.

Он закрывает глаза и делает глубокий вдох.

Вот. Вот же она.

Он мчится по городу на такой скорости, что местные обитатели не успевают ничего увидеть. Зато успевают почувствовать. У прохожих бегут мурашки, мелкая дрожь по спине – у кого-то она доходит до самых чресел. В конце концов, одни считают фавнов божествами (ошибочно), а другие – древними похотливыми существами, дарующими плодородие полям, животным и людям (вот это уже правда). Сегодня в городе будет зачато немало детей.

Однако, незримо скользя между мгновениями и секундами странных и беспокойных людских жизней, фавн не позволяет подобным мыслям надолго занимать его разум. Он напал на след, учуял тонкую струйку ее запаха в ветре: она свивается в спираль, которую способны учуять лишь фавны да самые внимательные ищейки.

Девушка где-то остановилась. Ее силуэт становится все больше на горизонте его чувств. А за ней…

За ней – целая стена похожих запахов.

Она нашла свой дом. Свою семью.

Фавн прибавляет шагу.

Она нашла свой дом. Дом этого тела, его семью. Здесь так темно, такая черная, недобрая скорбь сочится от этих существ и пеленой висит в воздухе, что даже удивительно: почему они ее не видят? Как не понимают, что сами отравляют свой дом?

– …и что сами несут себе погибель, – вслух произносит она.

А может, она и есть – их погибель?

Запустелый двор. Древняя газонокосилка в углу давно поросла травой. Детские игрушки – чьи? что за дети тут живут? она не знает – разбросаны по выжженной лужайке. Двор обтянут забором из сетки-рабицы, но он давно покосился и не может никого остановить, просто обозначает границы владений. Она без труда его перешагивает. Кажется, тут жила собака: в траве лежит цепь с ошейником. Да. Виктор – ее бывший, с которым она встречалась до Тони, – невзлюбил ее пса Карла, и однажды ночью Карл исчез. Она так и не дождалась от Виктора объяснений.

– Но почему-то не ушла, – произносит она с тревогой.

Виктор оставил в ее сердце рану – свежую и кровоточащую, из которой до сих пор торчит крючок, которым он привязал ее к себе. Она до смерти его боялась. И не могла уйти.

А потом – взяла и ушла.

О, какой был день! День ее расставания с Виктором. Она открыто и искренне сказала ему, что несчастна. Отказалась от предложенных наркотиков. Даже не моргнула, когда он принялся ей угрожать. И откуда в ней только взялась эта смелость – в тот прекрасный день, лучший день ее жизни, день, когда она ушла от Виктора! Он рвал и метал, орал и сыпал угрозами, но она лишь видела страх в его глазах, страх одиночества, страх перед дьяволом, что поселился в его венах и теперь точно его убьет. А потом, конечно, убьет и ее.

Она плакала. Но выстояла. Слезы были ненастоящие. Он снова пытался ею манипулировать. А раз слезы ненастоящие, значит, все остальное тоже, все угрозы – все, кроме страха в его глазах.

Это придало ей сил.

– Я закрываю дверь, – уверенно сказала она. И закрыла. Проводила Виктора к выходу – почти ласково положив руку ему на спину, – и вывела за дверь (вот за эту самую), он повернулся и сказал: «Кейти?..», а она просто взяла и…

Закрыла дверь.

На секунду она ощутила в себе небывалую силу. Ее даже затрясло от этой силы. На секунду она почувствовала себя всемогущей. Она еще сможет все исправить, у нее есть будущее! Она выберется из этой трясины, скинет страшный груз, что тянет ее на дно, как кирпичи в карманах. Почти целый вечер она искренне верила, что все возможно.

А потом пришел Тони. С пакетиком. Спустя четыре месяца он ее убил.

Однако в ее жизни был тот миг, когда она закрыла дверь.

Никто его у нее не отнимет.

А теперь та самая дверь открывается.

За дверью стоит большая, грузная женщина. Она поднимает глаза и вдруг распахивает их – так широко, что смотреть больно. Потом женщина падает в обморок на пороге собственного дома.

– Мама?.. – молвит Королева.

Адам лишился девственности через месяц после Анджелы, хотя все вышло случайно. Она же потеряла невинность после долгих размышлений и подготовки. Решено было сделать это с Куртом Миллером, тем самым, с персиковыми усиками над верхней губой и прыщавым подбородком. Он действительно нравился Анджеле, но любить его она не любила – идеальная комбинация, рассудила она.

– Парень он добрый и порядочный, а значит, я могу спокойно сосредоточиться на своих ощущениях.

– Идеалистка ты моя, – сказал Адам.

– На то я и подросток, в конце концов.

Он полночи ждал ее звонка, держа под подушкой телефон с выключенным звуком. Родителям Анджелы даже врать не пришлось. Миссис Дарлингтон прекрасно знала, где ее дочь, – хотя о случившемся ей рассказали лишь на следующий день. Поразительно долго Адам лежал без сна и гадал, каково это – настолько доверять родителям.

Наконец экран мобильника вспыхнул, и он тут же снял трубку.

– Ну как?

– Его член оказался не готов к работе. Совсем.

Адам рассмеялся (поскольку знал, что от него ждут смеха), а потом спросил (потому что этого Анджела тоже ждала):

– Ну, а если честно – как оно?

Она зарыдала в трубку.

– Мне идти его убивать? – серьезным тоном спросил Адам.

– Нет! – выпалила она. – Нет, что ты!.. Просто… Просто я вложила в это столько сил, а получилось не пойми что… И еще было больно. Черт, Адам, почему меня никто не предупредил?! Это больно.

– Я слышал, что парням тоже бывает больно.

– Курту точно не было.

– Я не то имел в виду.

– А. Поняла. Ну, в общем, было очень больно. И странно. И его член был похож на гриб! Причем не слишком крупный.

– Ага, я в курсе. Мы с ним вместе ходим на физру.

– Что же ты не сказал?!

– Н-ну… Члены имеют свойство меняться, Анджела.

– А его не изменился! Почти. Бедный Курт.

– Бедная Анджела.

– Хотя знаешь, я бы умерла, если бы он был больше. Для первого раза самое то. Хорошо, что все так быстро закончилось.

– Ты, вообще, как? Хихикаешь, чтобы не показать, как сильно расстроена?

– Ага.

– Хочешь, я к тебе сбегу?

– Сбежит он, как же! У тебя сигнализация на всех окнах.

– Точно.

– Я просто… Нет, я ведь даже не ждала каких-то незабываемых ощущений…

– Немножко ждала.

– О’кей, согласна. А ты разве не ждешь?

– Жду. Представляю себе тот поцелуй из «Горбатой горы».

– Ничего такого не будет, даже не мечтай.

– Знаю. Но я серьезно спрашиваю: у тебя все нормально?

Она громко выдохнула:

– Угу. Только я вся липкая.

– Как себя вел Курт?

– Прекрасно! Я даже не ожидала. Целуется он ужасно, но к этому я была готова. И знаешь, Адам, прикосновения… Прикосновения – это нечто! Такой тесный контакт с другим человеком, и всюду голая кожа – просто мили чувствительной кожи, я даже не знала, что у нас ее столько! И мурашки, и еще пахнет… Как поцелуй, только в сто раз сильней… Мне было так неловко и страшно, и больно, и еще кровь повсюду, и все быстро закончилось, но некоторые моменты…

– Ага.

– Потом станет лучше, да ведь?

– Так говорят.

Она еще немного поплакала.

– Я очень устала, – сказала она. – И линзы высохли.

– Позвони мне утром.

– Первым делом – тебе. И только потом Курту, обещаю!

С Куртом она так и не стала встречаться. Парень он был неплохой и даже не стал никому рассказывать про то, что переспал с Анджелой. А она с тех пор называла свой первый секс «антропологическим экспериментом» и вспоминала тот день с нежностью, однако больше ценила его за собранные научные сведения, нежели за сам опыт.

Впрочем, когда на следующий день они вернулись к старому спору о потере невинности, Адам счел эти сведения неубедительными.

– Девственность парня имеет уровни, – настаивал он. – Особенно когда парню нравятся парни.

– Девственность девушки тоже имеет уровни.

– Можешь верить во что угодно, однако все без исключения люди считают, что девушка перестает быть невинной после одного-единственного проникновения.

– И это ужасно необъективно и несправедливо.

– Согласен. Ну, и когда же ты потеряла девственность?

– Вчера ночью… Ой.

– Вот-вот – «ой». А я когда потеряю свою? Если мне подрочили – считается?

– Кто тебе дрочил, интересно?

– А это уже к делу не относится. И потом, поработать рукой мог и я… Потерял я в таком случае девственность или нет?

– Так ты поработал рукой?!

Он не ответил.

– Правда?! – воскликнула Анджела, причем у нее получилось скорее утверждение, чем вопрос.

– Ты имеешь в виду кому-то, кроме себя самого?

– Ну, для этого у людей тоже есть слово. Мастурбация.

– И когда, интересно, у меня был такой шанс?

Да уж. По сравнению с подростками из кино, книжек и сериалов, их с Анджелой точно нельзя было назвать сексуально озабоченными. Наверное, потому что они (как и все их сверстники) только-только начинали знакомиться с собственным телом и пока не горели желанием показывать его посторонним.

Адаму пришлось еще труднее: потенциальных партнеров вокруг было маловато.

Однако каким-то чудом Линус оказался уже четвертым его любовником. Энцо был вторым. В перерыве случился быстрый перепих с удивительно белокожим заучкой по имени Ларри из подростковой группы Адама в церкви. Все произошло после музыкальной репетиции, когда Здоровяк Брайан Терн пригласил молодежный хор к себе домой. Адам обнаружил плачущего Ларри в своей спальне. Семь минут и один оргазм спустя Ларри снова плакал, но уже по другому поводу: от счастья и угрызений совести. С тех пор он методично избегал Адама в церкви, но, если уж совсем честно, все это было так неожиданно, что Адам и сам иногда забывал о случившемся.

Свой первый сексуальный опыт он не забыл, нет.

Филип Мэтисон – человек с почти такой же исконно английской фамилией, как Анджела Дарлингтон. Он учился в их школе, только на год старше (хотя разница в возрасте у них была всего восемнадцать месяцев). Кроме того, он единственный из школьной беговой команды был выше Адама ростом. И шире. Как и все большие люди, он стеснялся своих размеров. А разговорились они только потому, что Филип (не Фил, нет) хотел за кем-нибудь спрятаться на групповой фотографии для школьного альбома.

– Нам обоим лучше было стать пловцами, – сказал он в тот день, когда они стояли всей командой перед школой (школьное знамя держали коротышки).

– Ненавижу плавание, – ответил Адам. – Хоть у меня и плоскостопие.

– А я бы с удовольствием поплавал, если бы можно было делать это одному. Я могу заниматься только индивидуальными видами спорта.

На этих словах Адам удивленно поднял голову. Впервые в жизни ему пришлось поднять голову, чтобы посмотреть в лицо человеку. Волосы у Филипа были темнее, чем у Адама, и щетина тоже (впрочем, то, что росло на лице Адама, с трудом заслуживало звания щетины), и он покраснел – реально покраснел! – когда Адам заглянул ему в глаза.

Спустя три месяца они пересеклись на вечеринке вроде той, что намечалась сегодня. Филип выпил бутылку пива, Адам тоже, Филип выпил еще одну, Адам тоже… Потом они вышли к бассейну, который построил своими руками отец Филипа, и Филип, не глядя Адаму в глаза, сказал: «А будет прикольно, если мы… ну типа поцелуемся».

Следующие девяносто три минуты – ровно столько Адам дожидался окончания вечеринки, обдумывая, что ему светит за нарушение установленного родителями правила (те категорически запрещали ему оставаться ночевать у «друзей, которых мы не знаем») – были самые долгие девяносто три минуты в его жизни.

– Ничего, что я раньше ни с кем не целовался? – спросил Адам, когда наконец попал в спальню Филипа.

– Вообще ни с кем? Или c парнем?

– Вообще ни с кем. Извини.

– Ого. Серьезно – ого!

И Филип его поцеловал. Пахло пивом, потом, немного одеколоном и… мужским телом. От одного этого запаха – мужского тела – у Адама внутри все заныло и задрожало. Потом Филип начал его раздевать. Адам был так потрясен, что не мог пошевелиться. Филип делал это не торопясь, со странной решимостью человека, который должен во что бы то ни стало завершить начатое – иначе опомнится и убежит. Раздев его догола (но все еще ничего не сняв с себя), Филип погладил кончиками пальцев голые руки Адама и сказал: «Вот так».

Этот момент Адам запомнил навсегда, даже лучше, чем первый – невероятный! – поцелуй: впервые в жизни он оказался голым и… ну, со стояком перед другим парнем. Назад пути уже нет, тут не отшутишься, есть лишь это мгновение и другой человек, который смотрит на тебя, на твой член, берет его в руку и… происходит что-то совершенно невозможное, просто непостижимое.

– Вот так, – сказал Филип.

Все было в первый раз, все в новинку. Конечно, Адам смотрел порно, но Филип оказался куда волосатей (причем в самых неожиданных местах), его тело было не таким безупречным, но оттого и гораздо более соблазнительным. А кожа… Анджела была права, Адам прямо насмотреться не мог, даже когда они просто целовались. В конце концов Филип прикрыл его глаза мягкой ладонью.

– Ты пялишься, – прошептал он.

– Извини.

– Хватит извиняться.

– Извини.

– По ходу, я у тебя действительно первый.

Филип улыбнулся и лег на подушку, поближе к свету, чтобы Адам мог как следует все разглядеть. Нет, он был не самым красивым парнем на свете, но в тот миг Адам решил, что в жизни не видел ничего прекраснее. Никогда.

– Извини, что я такой неловкий, – сказал Адам.

– Ничего, есть же я.

Они продолжили. Позднее, вспоминая ту ночь, Адам понимал, что Филипу вряд ли было с ним интересно, он ведь просто лежал бревном, отчасти по неопытности, отчасти от шока, отчасти – изо всех сил пытаясь не кончить.

А потом Филип прошептал ему на ухо просьбу.

– Можно я тебя?.. – только и смог выдавить он, не решившись произнести глагол.

– Этого я тоже никогда не делал.

– О’кей, понял.

– Нет! Можно… Можно!

– Уверен?

– Да.

– Точно-точно?

– Вроде да.

Филип заглянул ему в глаза.

– Я осторожно, – сказал он и стал надевать резинку.

Он действительно все делал осторожно. Только это не помогло.

– Я могу остановиться в любую секунду, только скажи.

– А можешь… просто не двигаться пять сек?

– Конечно. В первый раз всегда так больно.

– Тогда зачем люди вообще это делают?! – с трудом проронил Адам.

– А ты подожди. Подожди и поймешь.

Адам начал ждать. Боль понемногу стихала, становилась терпимой. А потом он испытал необычайные ощущения – и в физическом, и в духовном плане. Они с Филипом все еще лежали лицом к лицу. Адам видел выражение яростной сосредоточенности на лице партнера и гадал, думает ли он о том же самом. Я занимаюсь сексом. Я занимаюсь сексом с живым человеком! С парнем!

Я занимаюсь сексом.

Я занимаюсь сексом.

И еще он говорил всякие пошлости. Довольно громко. Филип тоже. Когда они закончили – но еще были вместе и даже не начали заметать следы случившегося, – Филип вновь его поцеловал. Долго, с языком, и потом сказал:

– Жаль, мы раньше не познакомились.

Выяснилось, что он тоже, как и Энцо – и как Анджела, если уж на то пошло, – уезжал из Фрома. Навсегда. Больше они не виделись – только пару раз обменялись электронными письмами (в которых Филип, переезжавший в Омаху, в основном желал ему удачи и прощался на разные лады). Конечно, Адам расстроился, но ему хватило ума понять: если бы не грядущий отъезд, между ними с Филипом ничего бы не произошло. Он бы просто не рискнул открыться Адаму.

Однако все случилось. Причем через двадцать семь дней после Анджелы. Адам позвонил ей в три утра, сидя на краю ванны дома у Филипа, чувствуя невыразимую усталость и боль в разных частях тела и при этом ощущая себя совершенно, совершенно другим человеком.

– О боже, – сонно прошептала Анджела в трубку.

– Ага, – прошептал он в ответ.

– О боже!

– Ага!

– Как ты?

– Родители меня убьют. Но мне плевать, честное слово. Я же говорю – все круто!

– У меня столько вопросов!

– Завтра.

– Просто миллион вопросов.

Родители его не убили, но на целый месяц заперли дома. И ему пришлось все лето по средам делать уборку в церкви. И, разумеется, Анджела задала ему много, много, очень много вопросов, главным образом связанных с анатомией и физиологией.

– Про Курта я тебя так не расспрашивал!

– Ну и зря. Мог бы.

– Ты не понимаешь намеков?

– Ой, да брось, ты же меня любишь – и знаешь это.

В самом деле, он ее любил. От всего сердца, которое теперь разрывалось от боли.

Фавн наблюдает, как она встает на колени у тела большой женщины. Он мысленно проникает в ее грудь и обнаруживает, что сердце еще бьется, хотя и надсадно, с большим трудом – недолго ему осталось биться.

– Очнись, мама, – слышит он слова Королевы. – Это же я, твоя Кейти.

Фавн уже стер память тех, кто его видел: соседей по дому, мужчины, что проезжал мимо и собирался бросить через забор газету, двух девочек с чумазыми лицами, которые даже перестали спорить о какой-то штуке под названием «супер манговый блеск для губ» и уставились на него с разинутыми ртами. Хорошо хоть закричать не успели. Он прикрыл им глаза ладонью, а потом вернул их к спору о супер манговом блеске.

И вот Королева стоит на коленях рядом с матерью, хотя она сама – Мать, Мать мира…

Она вглядывается в темноту за дверным проемом.

– Я знаю это место.

Она встает и заходит внутрь. Фавн перешагивает через большую женщину, попутно изучая ее разум в поисках ненужных воспоминаний, которые нужно стереть. Чтобы войти в дверь, он пригибается: рост не позволяет ему спокойно перемещаться по жилищам этих созданий. Здесь пахнет не смертью, как в том доме на озере, но горем – холодный, тяжелый запах с порога бьет в нос и заставляет замедлить шаг.

Внутри тихо. Дома никого нет, хотя женщина явно живет здесь не одна. Фавн чует мужчину постарше и двух молодых женщин – они были тут утром, и сейчас их запахи, подобно призракам, бродят по комнатам.

Все эти запахи похожи на запах духа, поскольку состоят из одних и тех же компонентов. Оно и понятно – кровные узы.

Однако что-то в запахе семейного горя заставляет его принюхаться… Да, это горе утраты, но к нему примешивается горе той девушки: прежде чем они потеряли ее, она сама что-то потеряла. У нее в душе была пустота, а пустота и утрата суть одно и то же.

Фавн удивленно идет дальше.

Она стоит перед камином, который не топили уже несколько месяцев. На каминной полке расставлены фотографии.

Ее портреты.

– Чего улыбаешься? – спросила Анджела, заглядывая в подсобку.

– Да Курта Миллера вспоминал, – ответил Адам.

– Он такой милый. Жаль, что переехал.

– Видно, не очень-то и жаль: вы даже не зафрендили друг друга в соцсетях.

– Я не настолько отчаялась.

– Еще я вспоминал Филипа Мэтисона.

– Филип Мэтисон – парень, лишивший невинности Адама Терна. – Она понимающе кивнула. – Кому-то срочно необходим утешительный секс.

– Хочется смыть с себя Уэйда.

Анджела опять села рядом.

– Мне надо бежать обратно в зал, но… Ты же знаешь, что хандрить – это нормально?

– Знаю. И я искренне за тебя рад. Но это не мешает мне жалеть себя.

– Из-за Уэйда? Адам…

– Я не могу сейчас потерять работу. Мне и универ-то вряд ли светит…

Завибрировал мобильник. Сообщение от Марти. Анджела прочитала его вместе с Адамом: «Не вечно гневается он, ибо любит миловать. Михей 7:18».

– Нет, ну кто вообще цитирует Михея? – вопросил Адам.

– И кто в данном случае «он»? – добавила Анджела.

– Это Марти типа так извиняется. Наверное. У него ужасные взгляды по некоторым вопросам, но он не самый плохой человек на свете.

Анджела вздохнула:

– Езжай-ка ты к Линусу. Смой с себя Уэйда. Получи порцию любви. А вечером увидимся.

– На прощальной вечеринке, где я теперь буду прощаться заодно и с тобой?

– Если хочешь, можем съесть все сорок пицц у меня дома.

Адам грустно улыбнулся.

Анджела тоже.

– Брось, скучать по мне пока рано. Ну все, вали. Мы что-нибудь придумаем, вот увидишь. Сейчас тебя ждет Линус. – А дальше она повторила слова, которые часто говорила ее мама: – Если тебе представился шанс кого-нибудь поцеловать, не упускай его – потом всю жизнь жалеть будешь.

Она тянется к фотографиям, хочет их потрогать, но в последний момент замирает.

– Это же я, – потрясенно шепчет она. – Вот кем я была!

«Вот кем она была», – думает Королева, когда на долю секунды их души разъединяются: еще чуть-чуть, и она выйдет из этого тела, посмотрит на него со стороны. Королева чувствует свое могущество, в ней бурлит сила водной стихии – сила, что подчиняется одной лишь луне. Если бы сняли запрет, она бы сровняла с землей этот дом, это тело, да хоть весь город, но нельзя…

– Что?.. – говорит Королева уже своим голосом. – Как?..

Сию же минуту этот слабый дух, этот залетный слабый дух, который ни при каких условиях не мог получить над ней власть, окружает ее, связывает по рукам и ногам, причем сам не замечая ее присутствия. Дух использует ее как средство передвижения. Забыв обо всем, Королева возвращается в прежнее тело, и оно с готовностью ее принимает.

Она скользит взглядом по фотографиям. Разумеется, на каминной полке нет ни одного фото с руками убийцы или черными синяками на ее горле.

– Я была здесь несчастна.

Она отправилась на поиски счастья, а вместо него нашла пустоту и оцепенение. Но разве можно надеяться на большее?

Ей становится понятно, зачем она пришла. Это ее дом. Ее сюда тянуло. Даже в тот миг, когда руки Тони душили ее, а в висках кипела кровь – что могло свидетельствовать лишь о необратимой травме, – даже когда она на мгновение пришла в себя на илистом дне озера и поняла, что тонет, даже в те страшные мгновения она думала о доме. Об этом самом месте.

И тут же она понимает свою ошибку.

– Да, раньше это был мой дом, – говорит она. – Но теперь он не здесь.

Фавн едва успевает вовремя убраться с дороги: по-прежнему его не видя, Королева разворачивается и уходит…

(хотя на мгновение… на долю мгновения…)

Она перешагивает через женщину…

И та приходит в себя.

– Кейти?.. – Женщина думает, что видит сон.

– Кейти умерла, – не оглядываясь, отвечает Королева.

Фавну остается лишь следовать за ней.

5

Свидание с Линусом в 14:00

Уже второй душ за день. Адам стоял под мелким горячим дождем в ванной Линуса, вдыхая пар, вымывая из волос запах мегакорпорации «Зло интернэшнл», запах тесной каморки Уэйда, запах Уэйда – и заодно, если уж на то пошло, запах пиццы и пулькоги.

Из-за шторки высунулась голова Линуса: его очки тут же запотели.

– Все нормально?

– Ага.

– Знаешь, Анджела права, – сказал Линус, снимая очки и очаровательно щуря большие полуслепые глаза. – Надо пожаловаться на него начальству.

– Можем поговорить об этом в другой раз?

– Конечно.

– Просто… Я голый, а ты слишком секси – не могу воспринимать тебя всерьез.

Линус улыбнулся – совершенно бродвейской, но, как ни странно, его собственной, а не выправленной брекетами улыбкой.

– Ты тоже ничего. Хотя в этой парилке тебя почти не видно. Точно не хочешь, чтобы я составил тебе компанию?

– Пока нет, но скоро я тебя позову. – Адам просто стоял под душем: вода стекала по его плечам и бледному животу, уже довольно заметному. Впереди его ждали долгие годы борьбы с жировыми складками. – Анджела уезжает в Голландию к тете. На целый год.

У Линуса отпала нижняя челюсть.

– Слушай, ну у тебя и правда было тяжелое утро.

– В каком-то смысле я действительно за нее счастлив.

– А в остальных смыслах?

Адам заглянул в его распахнутые глаза:

– Может, ты не будешь в ближайшее время переезжать?

– Вообще не планировал.

– Хорошо. Я-то, похоже, во Фроме застрял на всю жизнь, так что, если захочешь навестить – буду рад.

– Нет, ты обязательно отсюда уедешь. Мы все уедем. Каждый гей просто обязан жить в каком-нибудь большом прибрежном городе. Такое правило, типа.

Адам опять промолчал.

– Кажется, я сейчас потрачу всю твою горячую воду.

– Мы живем в самом дождливом городе Штатов. Как-нибудь перебьемся.

– Со мной что-то не так, Линус?

– Хм-м… Ты про нежелание эпилировать подмышки?

– Ой, нет. Ненавижу это дело. Я не Барби.

– Это точно. Даже близко не Барби.

– Я серьезно.

– Э-э… Может, ты иногда чересчур жалеешь себя?

– Извини.

– Прощаю. У тебя был на редкость хреновый день, и он даже не думает заканчиваться, – сказал Линус. – Слушай, все с тобой нормально. Ты ничем не хуже других. Настолько не хуже, что я целыми днями представляю, как ты, большой, небритый и голый, будешь тратить горячую воду в моем душе, пока родаки уехали играть в софтбол.

Адам едва заметно улыбнулся и влажно поцеловал Линуса в губы.

– Настолько не хуже, что я сам не заметил, как влюбился.

Кончиком языка Адам слизал кофейный аромат с губ Линуса – от него всегда чуть-чуть пахло кофе – и сказал:

– Я тоже.

Девушка, которую они нашли, явно находится под действием какого-то наркотика. Глаза ее открыты, она дышит, но не видит ни фавна, ни Королевы. Они вместе подходят к ее дивану.

– Ты Сара, – говорит Королева, констатируя факт.

Девушка слышит эти слова – какой-то частью своего сознания – и медленно переводит взгляд на Королеву. Но что она видит?

Королева повела фавна за собой – прямой дорогой, не обращая никакого внимания на преграды и неровности ландшафта. Они шли сквозь дома и дороги, обходя препятствия лишь в том случае, если проходить их насквозь было слишком долго. И все средь бела дня, когда эти создания в большинстве своем праздно бодрствуют. Сколько воспоминаний придется стереть… Фавн начал впадать в отчаяние. Какая разница, кто там что видел? Если не спасти Королеву, всем придет конец.

Они подошли к дому. Этому дому. От него так разит болезнью, что фавн с трудом заставляет себя войти.

– Ты Сара, – повторяет Королева. Она опускается на колени подле девушки, берет ее за руку…

И вдруг, нежданно-негаданно, фавн замечает проблеск надежды.

Ее едва не сшибает с ног волной невыразимой любви к девушке – Саре. К этому человеку, к этому другу, к этому дому…

Она все поняла, увидев мать и то место, где большую часть времени она либо молчала, либо кричала, где мамины дружки на протяжении многих лет ее домогались (и где мать жестоко ее избила, когда впервые узнала об этом, избила и назвала ее вруньей). Пугающие образы теперь ясно встают перед глазами. Она провела там всю свою жизнь, и оттого ей до сих пор казалось, что это был ее дом.

Пришлось умереть, чтобы увидеть истину. То был не дом, а пасть хищника.

Совсем не то здесь, рядом с девушкой по имени Сара… Даже снаружи, даже из-за стены болезни и слепоты она увидела…

Вот, вот где ее настоящий дом. Здесь она находила любовь и в трудные минуты – укрытие. Как же она раньше не поняла? Возможно, тогда бы ей удалось спасти подругу… И себя.

Королева берет Сару за руку.

Сара приходит в сознание. И видит Королеву.

Линус Бертулис – литовское имя (хотя Бертулисы поселились в Штатах гораздо раньше, чем Терны). Линус Бертулис был лучшим учеником на потоке: он давно обогнал сверстников и потому изучал половину школьных предметов на курсах, организованных местным университетом. Линус Бертулис, парень, которого Адам до боли хотел полюбить.

Линус был симпатичный, факт. И настоящий ботаник – по меткому замечанию Рене и Карен. Но это (равно как и большой нос, и заметный живот) никому еще не мешало быть симпатичным. Он носил очки в черной оправе, а его густые каштановые волосы уже начинали красиво редеть. Одевался Линус немного старомодно и формально, не гнушаясь даже галстуков-бабочек.

Адам никогда бы не смог познакомить Линуса с родителями. Тот был слишком воспитанный, улыбчивый, ласковый – словом, сразу вызывал соответствующие подозрения. Мама с папой немедленно отправили бы Адама с миссионерской поездкой в какой-нибудь Туркменистан – лишь бы выслать сыночка из города до самого выпускного.

Линус смотрел те же фильмы ужасов, что Адам и Анджела, читал исключительно толстенные романы в стиле фэнтези с сексапильными эльфами на обложках, умудряясь при этом всерьез заниматься бальными танцами. Его партнершей была итальянка по имени Марта, и они не раз получали первые места на соревнованиях. А значит, под винтажными блейзерами и строгими брюками скрывался совершенно обалденный зад. Просто обалденный. Адам часто им любовался – руки сами тянулись к этому совершенству.

Вот как сейчас.

– Я думал, мы сначала поедим, – сказал Линус, падая на кровать.

– Я только что ел пулькоги. А у тебя обалденный зад.

– У бальников всегда крепкие мышцы – иначе не бывает.

– У тебя мускулатура лучше моей. Намного!

– Ага, это всегда удивляет ребят на физре. Зато ты можешь запросто пробежать шестнадцать миль без передышки.

– Угу. В результате у меня накачанные бедра и полное отсутствие зада.

– Зато ты мог бы оторвать мне руку этими бедрами. При желании.

– Надо добавить такой пункт в конкурсную программу для бальников. Захват бедрами.

– Я не понимаю, к чему ты это сказал, – с улыбкой проговорил Линус.

Кстати, первый шаг сделал именно он, чем ужасно удивил Адама. То есть они, конечно, немного знали друг друга (как и все жители Фрома), но тусовались в разных компаниях, если Анджелу вообще можно было назвать «компанией». Вопреки сложившемуся стереотипу Линус посещал шахматный кружок, а не театральный, а вот закадычных подружек у него действительно было завались, как и полагается гею. Имя «Линус» казалось необычным только людям за сорок, сверстники же воспринимали его как данность. С одной стороны, в мире Брианн и Джейденов иначе и быть не могло, а с другой – Линус просто умел носить свое имя.

Ему даже не пришлось никому признаваться в своей гомосексуальности. В десятом классе он благодаря редкостному обаянию и находчивости раздобыл билет на выпускной бал и пригласил туда парня (пусть из другой школы, но все же – парня). И представьте себе: никто во всей школе даже глазом не моргнул! За исключением благочестивой директорской секретарши, которая настрочила возмущенную записку родителям Линуса. Те в ответ подробно расписали, на каких основаниях готовы подать на школу в суд, если эта возмутительная дискриминация не прекратится.

То был целый мир, мир пьянящих возможностей, до которых Адам не смог бы дотянуться при всем желании. Они манили его сквозь полупрозрачный занавес. Они были так отчаянно близко и в то же время невыразимо далеко… Потому что тот выпускной бал произвел пусть маленький, но самый настоящий фурор среди проповедников-евангеликанцев Фрома, которых в городе было немало. Однако именно Здоровяк Брайан Терн – поглядывая, как водится, на толпы прихожан у дверей «Ковчега жизни», – увидел в этом хороший шанс попиарить свою церковь и открыто заявил о своей позиции. Добрых полтора часа длилась его проповедь, адресованная исключительно Адаму, хотя никто во всей церкви, включая самого проповедника, никогда бы в этом не признался. «Будь это мой ребенок, я бы сел у дверей школы, опоясавшись вретищем и обложив себя навозом». Серьезно, так и сказал. Наверное, Адам мог бы подумать о чем-то другом, но ему пришло в голову вот что: дабы устроить одиночный пикет под дверями школы, его отец сперва должен разрешить ему пойти на выпускной с парнем. И все же по дороге домой в машине стояла гнетущая тишина.

Поэтому (в числе прочего) родители Адама никогда бы не узнали о существовании Линуса. К счастью, за прошедшие месяцы они даже ни разу не услышали его имя – Анджела, честь ей и хвала, неустанно врала им по поводу местонахождения их сына.

Линус нашел Адама в «Малиновке», где тот должен был встретиться с Анджелой. Минуло всего несколько недель с тех пор, как Энцо сообщил ему об аннуляции отношений – ужасный способ расстаться с человеком, ведь теперь Адаму приходилось оплакивать то, чего якобы никогда не было.

– Все нормально? – спросил неизвестно откуда взявшийся Линус.

Адам даже не видел, как тот вошел в кафе. Он повернулся спиной к залу и тихо пил малиновый лимонад, неподвижно глядя перед собой. И вдруг – раз! – за его столиком уже сидит Линус.

– Ты какой-то убитый… Потерянный.

– Да не, все норм, – слегка опешив, ответил Адам. Обычно такие слова он слышал либо от девчонок, либо от самого себя. – Жду кое-кого.

– Анджелу Дарлингтон?

Адам удивился – его всегда удивляло, что людям о нем что-то известно, даже если это сущий пустяк.

– Ага.

– Может, хочешь о чем-нибудь поговорить, пока она не пришла? – добродушно предложил Линус. – Ну, правда, у тебя такой несчастный вид.

– Мы ведь толком не знаем друг друга.

Линус помедлил, однако решил не сдаваться:

– А по-моему – знаем. Разве нет?

Адам молча подивился тому, как глубоко метил камень, брошенный Линусом в тихий омут. Пока Адам думал, тот внимательно посмотрел по сторонам – рассмотрел медные перила и блестящие кожаные диванчики, вобравшие жир тысяч бургеров и картошек фри, – чтобы убедиться, что их никто не слышит. Затем Линус перегнулся через стол и мягко, ласково сказал:

– Я знаю, почему тебе так грустно. Я знаю, почему ты боишься.

– Я не боюсь.

– Врешь, – все так же ласково произнес Линус. – Даже я боюсь. Каждый божий день. А если уж мне так тяжело, то…

– …то каково приходится жалкому Адаму Терну? – не без злости закончил за него Адам.

– Ну… в общем и целом да. Только жалким я тебя не считаю. Мы не выбираем себе родителей. И не решаем за них, что проповедовать.

Адам поморщился:

– Так ты и про это знаешь?

– Ты искренне думаешь, что социальные сети могли оставить меня в неведении? – Он отмахнулся. – Через неделю шум утих, но все это время я думал только о том, каково тебе сейчас.

– Линус…

– А еще, – перебил он Адама, – мы не выбираем тех, в кого влюбляемся. И не по нашей вине они оказываются последними гадами.

У Адама прямо живот скрутило. Откуда Линус столько знает?! Позже выяснилось, что в школе про это знали примерно все, а еще – что большинству ребят Адам действительно нравился (по крайней мере, никто не желал ему зла), поэтому они решили не лезть к нему с расспросами. Вспоминая то время, Адам по сей день заливался краской, перед глазами все плыло, а еще очень хотелось залезть под одеяло и умереть.

Глядя на Линуса, он видел не злой умысел или жажду сплетен, а искреннее понимание. Он где-то слышал, что уцелевшим в авиакатастрофах наиболее эффективную психологическую помощь оказывают такие же уцелевшие. Человек инстинктивно доверяет тому, кто пережил то же самое на собственной шкуре.

А в следующий миг Линус – он в самом деле это сделал, ей-богу! – потянулся через стол и положил руку на ладонь Адама. То был странный и старомодный жест, однако он как нельзя лучше подходил странному и старомодному Линусу Бертулису.

– Наверное, мы действительно плохо знаем друг друга, но, быть может…

Он умолк. Адам почувствовал, как он затаил дух.

– Я вообще-то Анджелу жду…

Линус опять улыбнулся.

– Она крутая!

– Да уж.

– А раз она дружит с тобой, значит, ты тоже крутой.

– Мы же не в третьем классе, Линус…

Тот засмеялся:

– Это уже немного выходит за рамки детского сериальчика «Школьный рок», да?

– Немного.

– Адам. – Линус впервые за всю беседу отвел взгляд, убрал руку с его ладони и забарабанил пальцами по его стакану с лимонадом. – Ты… – Он поднял глаза, затем снова потупился… – Ты такой красивый, такой здоровенный парень… Сразу видно, что ты изо всех сил пытаешься спрятать свою боль – боль, которую ты не заслужил, но почему-то считаешь иначе. – Линус вновь посмотрел на него. – Я совершенно уверен, что ты не заслужил эту боль. Готов спорить на деньги.

Уже на слове «красивый» Адам начал неистово заливаться краской и теперь думал лишь о том, как бы скрыть румянец от Линуса.

– Я не пытаюсь воспользоваться твоей слабостью, – сказал Линус. – Хочу, чтобы ты это понимал. Я не такой. – Он пожал плечами. – Ты всегда мне нравился. И я просто… – Он опять застучал пальцами по его лимонаду. – Я просто знаю, каково тебе сейчас. Я через это проходил.

– Привет, – многозначительно поздоровалась Анджела. – Привет, Линус. – При этом она пристально смотрела на Адама.

– Привет, – сказал Линус, двигаясь к стенке.

– Что делаешь? – спросила его Анджела.

Он помолчал, перевел дух, поглядел на Адама:

– Зову твоего друга на свидание. Когда он будет готов. Ну… или можем просто потусить.

Помахав им на прощание, он ушел – даже не вернулся за столик. Оказывается, он ждал свою сестру (та хотела устроиться в кафе официанткой и проходила собеседование). Сестра благополучно добилась своего, и Линус, как выяснилось, тоже.

– Глаза горят, – говорит Сара. И у нее действительно горят глаза – в буквальном смысле. Она смотрит на Королеву во всем ее великолепном сиянии, а зрелище это не для таких слабых созданий, как Сара. Еще немного – и она ослепнет.

Однако фавну сейчас нет дела до этой смертной.

Ведь перед ним – его Королева.

– Моя Королева! – молвит он. – Слышите ли вы меня?

– Где я? – отвечает та, и сердце его ликует. – Что это за место?

– Вы в западне, моя Королева. Вас пленил дух…

– Меня пленил дух. – Она по-прежнему не сводит глаз с Сары, которая начинает скулить от боли. – Дух держит меня в этом месте, в этом теле.

Королева переводит взгляд на фавна. Сара облегченно охает.

– Как они могли?! Как посмели?..

И вдруг, отпустив руку Сары, она исчезает вновь.

На мгновение…

На мгновение она снова стала собой, но теперь не может вспомнить, кто она. Рядом – опять пленивший ее дух.

Дух, что ищет свой истинный дом.

«В надежде… – думает Королева, – …в надежде обрести там свободу».

Она не одна, кто жаждет и ищет свободы. Почему она пришла сюда? При чем здесь это создание в засаленных лохмотьях, что потирает глаза и стонет на зловонном диване? Несколько мгновений назад все было так ясно и отчетливо, а теперь вернулась эта муть…

– Зачем я здесь? – говорит она вслух, и девушка по имени Сара слышит ее.

– Чтобы меня покарать? – в страхе спрашивает она.

– Меня убила не ты, – произносит Королева.

– Ах, Кейти! – Сара плачет и морщится: соленые слезы разъедают ее обожженные глаза. – Это ведь я тебя втянула! Я во всем виновата. Дура, дура!

– Ты была моим домом, – молвит Королева. Это она помнит и теперь силится вспомнить чувства, которые тогда испытывала. – Ты была моей лучшей подругой.

– А ты моей, Кейти, – рыдая в голос, отвечает Сара. – Зря я тебя втянула…

Вопрос возникает и у Королевы, и у духа. Вместе они образуют подобие косы, так тесно переплелись их души. И вот у этой третьей сущности возникает вопрос. Он поднимается откуда-то из глубины, рвется на поверхность…

– Но есть ли на тебе вина? – спрашивает Королева Сару. Ей действительно нужно это понять.

И убить любого, кто признает свою вину.

Здесь. Сейчас. И снова. Ради этого они и запланировали встречу на два часа дня. Конечно, не только ради этого, однако подходящих мест и возможностей у них по-прежнему было меньше, чем может показаться, и они старались их не упускать.

Линус оказался совсем другой.

Во-первых, он был намного ниже ростом – игнорировать разницу в росте не получалось при всем желании. Однако это не настолько усложняло дело, как думалось Анджеле.

Та вечно придумывала вопросы вроде:

– А ты головой не бьешься? А он никогда с тебя не сваливается?

– Ты же встречалась с Честером Уоллесом, – отвечал Адам. – Он на целых три фута выше тебя.

– А я просто представляла, что это бег с препятствиями. Где-то перепрыгнешь, где-то пригнешься, в конце залезешь на канат – и всем раздают диетическую «колу».

– Чего улыбаешься? – спросил Линус, сам едва заметно улыбаясь чему-то своему.

– Ничего… просто представил, как мы смотримся со стороны. Ну и фотка бы вышла!

– Никаких фото. Никогда.

– Да я и не думал фоткаться…

– Потому что это компромат, а компромат никуда не исчезает. Вот увидишь, однажды у нас будет президент, отличная тетка по имени Хейден с татуированным солнцем на загривке – самый лучший президент в истории Штатов, но на четвертый день ее срока кто-нибудь случайно обнаружит фотку столетней давности, где она после митинга в защиту мира зажигает с милым бородатым активистом, который говорил, что ему не нужны фотки на память, зато они его «заводят», и потом он обязательно все удалит, честное слово, он ведь так ее уважает.

Этим Линус тоже отличался от Адама.

– Как тебе это удается?

– Что?

– Делать одно, а думать про другое.

Линус неуклюже потянулся, чтобы поцеловать его в губы.

– Я сосредоточен только на одном, Адам.

Линус занимался любовью совсем не так, как Энцо. Последний почти ничего не говорил во время секса, а вот Линус говорил, еще как, причем Адаму это даже нравилось. И настроение было совсем иное. С Энцо их одолевало какое-то отчаяние, они во что бы то ни стало должны были заняться сексом, должны были содрать друг с друга одежду, и Энцо должен был проникнуть в Адама. Те пару раз, когда Адам предлагал ему поменяться ролями, ни о какой срочности даже речи не шло: за долгими и нудными переговорами следовало лишенное каких-либо эмоций действо. Возможно, Энцо делал это нарочно.

В отличие от него Линус всегда улыбался. Всегда. Будто даже поцелуй был для него приятной тайной. А когда он клал руку на попу Адама, это казалось старомодным и почти целомудренным подкатом (впрочем, как и слово «попа»). Линус словно склонял его к самому веселому и забавному досугу на свете.

С Энцо никогда не бывало забавно. Он вел себя агрессивно и грубо – Адам (да и Линус) никогда бы на такое не решился. Энцо и в голову не приходило спросить, хорошо ли Адаму, не нужно ли остановиться. Он считал, что партнер все стерпит и ко всему привыкнет, что ему так нравится. Но Адаму нравилось далеко не все. Порой боль и не думала утихать, Адам просто лежал с закрытыми глазами и ждал, когда Энцо кончит – с характерным содроганием и резким выдохом – и рухнет Адаму на грудь, тяжело дыша ему в ключицу. Затем он отстранялся, двумя пальцами придерживая презик, стягивал его, бросал в мусорное ведро у кровати и ложился рядом, дожидаясь, когда Адам удовлетворит себя сам.

Честно ли это? То, что Адам вот так запомнил их близость? Быть может, на самом деле было по-другому, а Адам все извратил, чтобы выставить себя жертвой? Неизвестно. Однако, онанируя в одиночестве у себя дома, Адам – к стыду своему – чаще воображал Энцо, чем Линуса.

– Опять ты пропал, – шепнул Линус ему на ухо. – Вернись, пожалуйста, ты мне нужен.

– А что шепотом? Дома же никого, так?

– Так… – Еще один толчок – глубокий, но нежный. Адам перевел дух. – Мы словно оказались в собственном мирке. Он принадлежит только нам и существует отдельно не только от других людей, но и от всего остального мира… – Снова толчок. – Как будто время здесь остановилось и…

– И? Боже, как хорошо.

– Да?

– Да.

– Адам. – Линус просто произнес его имя, зарылся носом в редкие светлые волосы на его груди и стал покрывать поцелуями пространство между сосками, глубоко вдыхая запах Адама. Адам погладил ногой его крепкий – и, как уже говорилось, невероятно красивый – зад, который Линус в отличие от Энцо всегда охотно предоставлял в распоряжение Адама. Конечно, они занимались не только этим – ласок было множество. Множество. Взгляды Линуса на секс оказались на порядок шире, чем взгляды Энцо.

И зад у Энцо был далеко не как у танцовщика.

– Ты такой красивый, – прошептал Адам еще тише, чем до этого шептал Линус. – Просто с ума сойти можно. – Линус опять поцеловал его грудь. Адам взял его руки в ладони. – Я серьезно! – Он погладил большими пальцами его лицо под очками (которые Линус никогда не снимал, что нравилось им обоим, но особенно самому Линусу, ведь в очках он все видел) и губы.

– Жаль, ростом не вышел, а то мог бы нормально тебя поцеловать.

– Мне хватает и того, что ты делаешь сейчас.

Линус воспринял это как приглашение.

– Быстрее?

Адам кивнул. Да, быстрее будет круто.

И вот, вот она – месть всем Уэйдам этого мира. Уэйду никогда не понять. И Марти тоже. И даже Энцо, если уж на то пошло. Дело тут не только в физических ощущениях, тело – не главное. Хотя это тоже важно, разумеется. Ни Уэйд с его гнусностями, ни Марти с его отказом принимать все, что лежало за гранью его понимания, ни Энцо, внезапно решивший списать все на «дружескую возню», – никто из них не желал видеть в этом нечто большее, чем телесную близость. Очень многие не желали, когда речь заходила о выходящем за рамки привычного.

Но это – здесь, сейчас и снова – было больше, чем тело, и больше, чем разум или личность… Священнодействием это тоже не назвать, но испытать подобные чувства можно было лишь во время такой вот близости. Он испытывал их и раньше – быть может, в меньшей степени – с Энцо, с Филипом Мэтисоном и даже с Ларри из юношеского хора. Но с Линусом получалось на порядок круче.

Тогда почему?.. Почему, почему, почему…

Смотри же, смотри на Линуса, погляди на его очаровательный вихор на макушке, на руку, что сейчас гладит тебе живот, на мягкую незагоревшую складку в сгибе локтя… Просто смотри на него. Смотри, как он тебя любит.

– Я люблю тебя, – произнес Адам.

Линус хитро подмигнул ему в ответ:

– Во время секса не считается.

Но потом он увидел слезы, выступившие в уголках его глаз, и ласково вытер их рукой:

– Адам?

– Не оставляй меня без любви, пожалуйста, – ответил Адам и снова заплакал, пристыженный.

– Виновные, – повторяет Королева. – Я ищу виновных. Где они? На ком лежит вина?

Фавн обходит ее и пытается успокоить Сару – та продолжает рыдать, в ужасе сознавая, что происходящее – вовсе не галлюцинации. Он делает это не из сострадания (она слишком слаба, запах ее слабости шибает в нос), а потому, что это создание имеет некую власть над духом, пленившим его Королеву. Оказавшись здесь, дух на мгновение выпустил ее из своей хватки, и если это случится еще раз…

– Где виновные? – твердит Королева.

Сара молча глядит на нее во все глаза (дух вновь скрыл ослепительное сияние, исходящее от Королевы).

Зато теперь фавн знает, что Королева никуда не исчезла. Она на месте, и сила по-прежнему с ней.

Второго шанса он не упустит.

* * *

– Я вижу долю вины в себе, – слышит Королева свои слова. – Да-да, вижу!

Она знает, что такое вина – человеческий домысел, один из самых зловещих, пагубных и эгоистичных, – и начинает думать, видеть, нащупывать все новые ее частицы в окружающем мире, ибо люди отрицают и разделяют вину в равной степени.

– Да, да, доля вины есть и в тебе, – говорит она Саре.

Та явно страшится приговора, но и рада ему. Она привыкла к гнету вины и втайне мечтает о нем, ибо это что-то привычное и знакомое, пусть и гибельное.

– Однако в тебе вины гораздо меньше, чем ты думаешь, – молвит Королева. – Во мне ее больше, но и это не самая большая доля.

У Сары словно открываются глаза. Она наконец-то понимает, кто перед ней.

– Так это ты?.. – Она резко садится – от шока стихают судороги и даже резкая боль в глазах, ибо она наконец-то видит свою покойную подругу. – Это правда ты?

Она берет Королеву за руку.

В этот миг фавн совершает прыжок.

– Все хорошо, – сказал Линус, обнимая его сзади и дыша ему в загривок.

– Я даже не знаю, с чего расплакался, – сказал Адам. – Правда, не знаю.

– Из-за Уэйда, наверное.

– Ох, не произноси вслух его имя.

– Дома тоже не все ладно?

– Подружка Марти залетела.

Линус резко сел в кровати.

– Вот это да! Что же ты сразу не сказал?!

– Про Уэйда зато сказал. И про Анджелу.

– Хм. Конечно, весть о том, что Марти уже не девственник, потрясла меня до глубины души, но вряд ли это могло довести тебя до слез. Верно?

– Верно.

– Так в чем же дело?

Адаму и самому хотелось бы знать. В книжках и фильмах всегда все ясно и понятно. А в настоящей жизни – сплошная неразбериха. За примером далеко ходить не надо – достаточно вспомнить сегодняшний день. Да, Линус помог, встреча с ним принесла чудесное и кратковременное освобождение (в постели Линуса его сразу отпустило, а в самый ответственный момент накрыло так, что пришлось остановиться). Уэйд, отъезд Анджелы, напряженка с родителями, необходимость ехать к отцу в церковь и…

– Ты из-за Энцо, да? – тихо, слишком тихо спросил Линус.

– Нет, – слишком быстро ответил Адам. И тут же задумался: если отмести все остальное, сегодня ему как-никак придется попрощаться с Энцо.

– Я пойму, если так. Не парься, все нормально, – сказал Линус, хотя сам явно запарился.

– Нет, ненормально. Ты не должен с этим мириться. Да я и сам не хочу!

Линус положил голову Адаму на грудь.

– Знать бы, как ему удалось загнать крючок в твое сердце. Его ведь даже хорошим человеком не назвать!

– Угу, – кивнул Адам. – Ну, то есть он может быть хорошим… Местами.

Линус постучал средним пальцем по его груди, там, где сердце.

– Однако он по-прежнему здесь.

– Дело не в нем, Линус. Я плачу не из-за него.

– Разве что самую малость.

– Разве что самую малость. Но только самую-самую. – Адам не знал, правду ли говорит. Хотелось бы самому в это верить.

– Тогда в чем дело?

– Линус…

– Во мне?

– Нет!..

– Я точно знаю, что он тебе лгал. Может, тогда он думал, что говорит правду, но потом сам же все переиграл. Я никогда так с тобой не поступлю, Адам. Я не ангел, даже близко, но я тебе не вру. Про нас, про мои чувства – это все чистая правда.

– Знаю…

– Тебя волнует разница в росте?

– Боже, нет!..

– Или тебе не по душе моя выраженная гомосексуальность? Знаешь, у людей бывает скрытая, внутренняя гомофобия…

– Вот это здесь точно ни при чем.

– А что тогда при чем?

Адаму вдруг показалось, что он падает. Словно кровать под ним разверзлась, и он полетел в пропасть, а Линус остался на краю и смотрел вниз, далекий, недосягаемый. Нет, это случилось не вдруг, он чувствовал себя так постоянно. Каждый божий день. Все остальные были вне досягаемости. И Линус, и порой даже Анджела, и, конечно, родные…

– Не оставляй меня без любви, – повторил Линус его слова. – Что ты имел в виду? Не мог же Энцо быть единственным, кто тебя любил…

– Нет, что ты, нет.

– Тогда о чем ты?

Адам перевел дух. Вот оно – неосознанное, невысказанное.

– Черт! Кажется, до меня дошло.

– Что?

– Почему я не могу ответить тебе такой же любовью.

Линус поморщился – словно его ударили под дых.

– Нет, я не в том смысле!

– А в каком?

– Линус, я…

– Я не могу любить тебя больше, чем уже люблю, – с грустью произнес Линус. – Я просто не умею! Мне остается только надеяться, что этого достаточно, но если нет…

– Достаточно. Тут все дело во мне.

Линус начал отстраняться:

– Я так и знал. Я знал, что ты не сможешь его забыть…

– Энцо здесь ни при чем, клянусь.

Линус уже сел и смотрел на него – с печалью и болью во взгляде. Однако он не стал ему мешать, позволил выговориться.

– Сегодня утром Марти выследил меня на пробежке и сообщил, что его новая подружка залетела. Что они скоро поженятся и ее имя означает «счастье» или что-то в этом роде.

– Это та русская?

– Белоруска. Нет, не она, другая.

– Молодец Марти.

– И еще он сказал… Мы разговаривали, а он возьми и скажи… – У Адама пересохло в горле, он поморщился. – …мол, моя любовь – ненастоящая. Я считаю ее настоящей, но это не так. Я просто себя дурачу, да и…

Линус закончил:

– …да и как твоя любовь может быть настоящей, то ли дело его любовь – от него-то вон даже девчонка залетела, с которой они познакомились пять минут назад!

Адам в отчаянии посмотрел на Линуса широко распахнутыми глазами.

– Господи, Линус! Я ведь ему поверил. Поверил. И до сих пор верю. Мой внутренний голос говорит мне, что все это – ненастоящее, не может быть настоящим.

– Потому что я – не девчонка?

– Да, и к тому же… – Он не смог закончить: грудь сдавило, лицо перекосило, к горлу снова подступили слезы. Линус тихо положил голову ему на грудь.

– К тому же, – опять договорил он за Адама, – Адам Терн не достоин любви. И никогда не будет достоин.

– Прости…

– Вот уж кто точно не должен извиняться. – Линус поцеловал Адама в нос, подбородок, губы. Тот еще поплакал, а потом стал целовать Линуса в ответ. Он чувствовал свой вкус во рту Линуса, запах собственного тела на его губах и понимал, что Линус чувствует то же самое. Их поцелуи стали глубже, неистовее. Адам ощущал растущее возбуждение – свое и Линуса…

Теперь все стало по-другому. Если раньше они просто занимались чем-то приятным, развлекались, то это была уже настоящая близость.

Он гладил тело Линуса, прижимал его к себе, вдыхал его запах, слушал стук его сердца – и вновь и вновь возвращался за поцелуем. На этот раз они молчали. Линус был здесь, рядом, в мире Адама, проникал в каждую сокровенную трещинку, притягивал его все ближе к себе, будто пытаясь слиться с ним воедино, и мягкими толчками возвращался внутрь Адама – и это было не столько проникновение, сколько воссоединение.

Вот он, Линус, прямо здесь. Шрамики на спине – в детстве ему делали операцию, удаляли легочные узлы. Едва заметная полоса волос между ягодицами. Родинка на правом бедре. И этот запах, запах секса – не пота, а чего-то другого, чего-то сокровенного, предназначенного лишь для Адама.

– Кончаю, – прошептал Линус, почти вопросительно глядя Адаму прямо в глаза. Адам кивнул. Линус напрягся, как струна, на миг затаил дыхание, потом резко выдохнул. Ни о чем не спрашивая, не говоря ни слова, он тут же помог Адаму кончить. Это заняло всего несколько мгновений. А потом они просто лежали, тяжело дыша и приходя в себя, прежде чем окончательно расцепиться – и до последнего откладывая этот миг.

– Моя Королева, – твердит фавн, обнимая ее – запрещенный, гибельный прием! – и пытаясь физически вырвать ее из хватки духа. Однако разъединяет их в итоге Сара. Сара, что сейчас смотрит на них во все глаза, невзирая на ослепительное сияние Королевы.

– Как ты посмел меня тронуть! – гремит Королева. – Как ты посмел!..

Она умолкает. Фавн, ощутив неожиданное сопротивление, тоже замирает на месте.

Сара (мудро прекратившая все попытки разобраться в происходящем) по-прежнему держит за руку духа, а с ним и Королеву, которая и дух, и Королева одновременно.

– Подожди, – тихо, но властно приказывает Королева. Фавн подчиняется. Она наполовину выходит из духа – словно бы слегка откидывается назад, отделяется от него. – Подожди, – повторяет она.

Все прислушиваются.

– Ты должна меня освободить, – говорит дух.

– Ты должна меня освободить, – вторит Королева ей в унисон, немигающим взором следя за происходящим, так глядят ее щуки-охотницы перед тем, как нанести удар.

– С кем ты говоришь, моя Королева? – вопрошает фавн.

– Кейти? – робко произносит Сара. – Я ужасно соскучилась! Иногда… иногда мне так плохо, что жить нет больше сил.

– Ты должна меня отпустить, – молвит дух, молвит Королева.

Сара опускает глаза на свою ладонь, в которой до сих пор стискивает запястье подруги.

– Я сейчас не про руку, – говорит дух, говорит Королева.

– Ваше Величество, – не унимается фавн, – нас всех ждет погибель, если вы не…

– Я ведь сказала: жди, – не глядя на него, отвечает Королева.

– Ты должна меня отпустить, иначе и сама не сможешь обрести свободу, – молвит дух, молвит Королева, обращаясь к Саре. – Ты должна меня отпустить. Ты ни в чем не виновата.

Сара рыдает, по-прежнему держа Королеву за руку.

– Вы тоже должны ее отпустить, миледи, и как можно скорей, – бормочет фавн.

– Королева никому ничего не должна. – Она все еще пристально наблюдает за духом и девушкой на диване.

– Вы в ней застряли, затерялись. Дух влечет вас к погибели. К погибели всего и вся.

– Дух вышел на охоту – на поиски того, что позволит ей освободиться. – Королева едва поднимает мизинец, и фавн тут же расцепляет руки. Она вновь сплетается с духом, но прежде успевает сказать: – Я пойду с ней. Куда бы она ни направилась.

– Поехал в церковь? – спросил Линус, заглядывая в салон автомобиля сквозь открытое окно.

– Да. Надо подготовиться к завтрашней проповеди. Оба помощничка заболели, а я типа всегда на подхвате.

Линус сунул голову в салон.

– От тебя все еще пахнет… нами.

– Ну и ладно, отец не поймет. – Адам поднял голову. – Или поймет?..

– Можешь еще раз принять душ, если хочешь.

– Да я и так уже опаздываю.

– Увидимся на вечеринке?

– Так ты идешь? После всего…

– Мы ведь сможем там увидеться. Да еще наливают бесплатно – ясное дело, иду! – Линус вновь поцеловал его на прощание. – Я сказал правду. Понимаю, мы еще школьники и в нашем возрасте любые отношения ненадолго. Наверное, оно и к лучшему. Но я действительно тебя люблю, Адам Терн. Сегодня, сейчас – люблю.

– И я тебя люблю, – ответил Адам, ничуть не лукавя.

– Может, пока еще не совсем, – улыбнулся Линус. – Но уже скоро.

Адам уехал, не забыв помахать в зеркало Линусу, которого прямо сейчас любил, любил по-настоящему. До боли в сердце. И ему очень хотелось, чтобы это оказалось надолго.

Чтобы он был этого достоин.

Выезжая на дорогу, Адам бросил взгляд на экран мобильника. Пропущенный звонок от Марти. Ни одного от родителей. Совсем ничего от Анджелы (хотя у нее, наверное, запарка на работе). Одно сообщение от Карен из мегакорпорации «Зло интернэшнл» – с вопросом, как у него дела. И…

«Ты хороший человек, Адам. Никому не позволяй убедить себя в обратном».

От Линуса.

Адам положил телефон и поехал в церковь. Там он припарковался и лишь тогда заметил, что красная роза, купленная в подарок Линусу, так и осталась лежать на сиденье.

6

«Дом на камне»

– Ставь скамьи поближе друг к другу, это слишком далеко, – сказал Здоровяк Брайан Терн. – Сюда еще пятнадцать рядов впихнуть надо.

– Как человек высокий, клянусь тебе: это не слишком далеко.

– Да ты вообще на балконе отсиживаешься! Думал, я не замечаю?

– Я не самый высокий из твоих прихожан.

– Уж повыше среднего. Короче, ты меня понял: пятнадцать рядов.

Зал для прихожан, не поместившихся в главном зале, располагался слева от алтаря. Здесь же проводились почти все мероприятия: утром в будни – развивающие занятия для малышей, а по вечерам – встречи Анонимных алкоголиков. И то и другое было источником дополнительных доходов для «Дома на камне», без которых церковь давно бы загнулась. Ранним субботним утром мужчины изучали здесь Библию (к счастью для Адама, он был еще слишком юн для этих занятий и мог со спокойной совестью их не посещать). Сразу после них сегодня состоялась репетиция юношеского хора. Они ставили мюзикл, которым собирались терзать уши прихожан по случаю Дня труда (Адаму посчастливилось увильнуть и от этого: слух у него отсутствовал настолько, что даже отец не просил его петь). Ну, а дальше Здоровяк Брайан Терн в компании двух помощников должен был подготовить помещения церкви к воскресенью. Но одному из них на днях прооперировали щитовидку, а второй упал с лестницы (видимо, спьяну). В общем, расставлять пятнадцать рядов – каждый состоял из пяти длинных скамеек – пришлось Адаму. Куда столько? Тех, кто не поместится в главном зале, хватит от силы рядов на пять.

– А почему Марти не помогает? – спросил Адам, водружая на место шестнадцатую по счету скамью.

– Я сейчас не готов обсуждать Марти, – буркнул отец, даже не поглядев на него.

– Но помощь в церкви может сойти за епитимию.

Тут уж он удостоился косого взгляда:

– Мы не католики, Адам. Наша церковь – не про наказание, а про прощение.

– Ну, если ты его простил, тогда тем более он должен быть здесь и помогать!

– Я его не простил. – Брайан Терн замер на месте, вцепившись в тележку со сборниками гимнов, которые Адаму предстояло разложить по скамьям. – Видит Бог, я пока его не простил.

Адам при всем желании не смог бы вспомнить, когда отец делал такое лицо из-за проступка Марти. Обычно этого выражения удостаивался Адам, в очередной раз сошедший с пути истинного, точнее, узенькой тропки, которой не разглядел бы даже самый истовый прихожанин «Дома на камне». От удивления у Адама вырвалось:

– Хочешь об этом поговорить?

– Нет, – ответил Здоровяк Брайан Терн, возвращаясь к работе.

Дополнительный зал был только началом. Дальше следовало проверить камеры для онлайн-трансляций, убедиться в исправности аудиосистемы (юношеский хор имел обыкновение не возвращать ее к исходным настройкам после репетиции), а еще – почистить и наполнить свежей водой джакузи за крестом, служившее купелью. Это тоже предстояло сделать Адаму, после чего он мог поехать наконец к Анджеле и помочь ей с пиццами для грядущей «встречи».

Работали в тишине, и Адама это несказанно радовало. Еще больше его радовало, что отец не лез к нему с советами и нотациями, а позволил все сделать самому – не дай бог он учуял бы запах Линуса.

– И давно ты знаешь? – спросил отец, разглядывая два сборника с гимнами и словно не понимая, что с ними делать.

Внутри у Адама все оборвалось.

– Что?

– Про Марти.

Он облегченно выдохнул:

– Сегодня утром. Он меня подкараулил на пробежке.

– Почему тебя? Почему он не рассказал сперва нам?

Адам уже хотел ответить, но до него вовремя дошло, что вопрос риторический. Папа задавал его самому себе, и версия Адама не особо его интересовала. Все же он ответил:

– Может, решил порепетировать признание. Понять, убьют его эти слова или они – всего лишь слова…

– Это не просто слова.

– В конце концов, есть ведь и плюсы! – попытался успокоить его Адам. – Ты скоро станешь дедушкой.

– Мне сорок пять. Я еще даже не начал седеть.

– Начнешь, если Марти не перестанет тебя удивлять.

Отец наконец положил книжки на скамьи.

– Не умничай. Вам, молодым, только бы языком чесать. И погляди, к чему это приводит.

Он развернулся и ушел в свой кабинет: ему еще предстояло написать проповедь. Интересно, какую тему он выберет?

Королева и пленивший ее дух хотят проникнуть в тюрьму.

У такого поступка могут быть последствия, которые фавн, вероятно, не сумеет устранить. Ломать стены и двери труда не составит: он силен, как сотня этих хрупких созданий с беспокойными, суетливыми жизнями. Но грохот и разрушения привлекут любопытных. Фавна увидят очень многие, и вряд ли он совладает с таким количеством умов разом. Создания, столь зависимые от мифов, могут оказаться беззащитны перед потоком пугающих и неопровержимых фактов.

Однако Королева настроена решительно. Она уже приближается к тюрьме по извилистой, огороженной высокими заборами дороге. Здесь могут ездить только машины охранников, и рано или поздно они им встретятся.

– Миледи, умоляю вас, – говорит фавн, не зная, доходят ли его слова до ее ушей. Солнце уже преодолело зенит и начало свой по-летнему долгий спуск к горизонту. Но и летом день не может длиться вечно. Сперва наступят сумерки, а потом солнце сядет за горизонт – и принесет погибель. Фавна утешает лишь то, что он сгинет одним из первых и не увидит самого страшного.

Тут из-за поворота выныривает полицейский автомобиль. Фавн видит потрясенное лицо человека за рулем, который замечает сперва утопленницу в лохмотьях, а затем и огромного фавна, что следует за ней на почтительном расстоянии.

«Началось», – успевает подумать фавн, прежде чем броситься в долгий бой за свою Королеву.

Почему-то автомобиль потрясает ее до глубины души – хотя не должен бы. Машина с визгом тормозит, качнувшись вперед, затем дверь открывается. Человек уже положил руку на кобуру пистолета, его лицо – маска растерянности и недоумения.

Враждебного недоумения.

– С вами все хорошо, мэм? – спрашивает он, и по его голосу ясно: нет, у нее явно не все хорошо.

И вдруг…

Полицейский ее узнает. И она его тоже.

– Это судьба, – произносит она. – Нас свела сама судьба.

– Мы знакомы, – говорит полицейский, не убирая руку с кобуры. – Но… этого не может быть. Вы – ее сестра?..

– Ты меня нашел, – молвит Королева. – Ты первый нашел меня в озере.

– Вам нельзя здесь находиться, – отвечает полицейский. – А вас, сэр, я вынужден заключить под арест за появление на публике в неподобающем…

– Какой еще сэр? – недоуменно спрашивает она, но полицейский уже лежит на земле и невидящим взором смотрит в небо. Кажется, что кто-то заботливо уложил его рядом с машиной. Девушка подходит и застывает над ним, не понимая, что произошло.

– Ты меня нашел, – отчаянно пытается объяснить она. – Вытащил меня со дна озера. Пытался вернуть к жизни, хотя это давно было не под силу уже никому. Я чувствовала твои руки на своей груди. Мое сердце сжималось под весом твоего тела. – Она опускается почти вплотную к нему, трогает его виски холодными мертвыми пальцами. – Ты арестовал моего убийцу. Посадил его сюда. – Она поднимает голову. Тюрьма стоит сразу за холмом, она это знает. – Так было суждено. Здесь действуют высшие силы.

Она встает и оставляет полицейского лежать на дороге. Теперь ей как никогда ясно, куда нужно идти.

Фавн стирает воспоминания о Королеве из разума человека, а его самого оставляет лежать рядом с машиной. Фавна пули не берут, а вот Королеву – в ее теперешнем теле – могут и брать.

Нет времени убирать с дороги машину и человека. Они останутся здесь и навлекут новый хаос, новые неприятности.

– Здесь действуют высшие силы, – говорит Королева.

«Интересно, – думает фавн, направляясь следом за ней, – она имеет в виду себя? Его? Или нечто другое – нечто ужасное, что заставляет их неумолимо двигаться вперед?»

Адам послушно ходил в церковь почти всю свою жизнь, пока в один прекрасный день не перестал. А потом снова начал. И снова перестал. Наконец – в возрасте тринадцати лет – он опять ударился в религию, уничтожив в приступе праведного гнева всю порнушку и сомнительные программы на компьютере и вновь посвятив свою жизнь Иисусу, о чем он даже написал родителям письмо (от руки!), в котором рассказал, как ему страшно за судьбу мира: несомненно, грядет пришествие Антихриста, поэтому он вновь вверяет свою душу Богу и церкви. Все долго плакали.

На следующий день он горько пожалел и о письме, и об удалении полезного и весьма редкого контента. С тех пор он отчаянно пытался пополнить свои закрома «клубничкой», а у родителей появился лишний инструмент влияния: когда Адам начинал плохо себя вести, они доставали письмо и вопрошали, куда подевалось его доброе, чуткое сердце.

«Ведь именно блудный сын был самый любимый!» – не однажды говорили они.

«А как же Марти?» – ни разу не спросил он.

Бессмысленные метания от веры к безверию прекратились, когда Адам повстречал Энцо.

– Не пойму, что мне теперь с этим делать? – спросил он Анджелу. – У меня появилась эта штука, эта любовь, которая – по идее – есть доказательство существования Бога, а они мне говорят, что все наоборот.

– Никогда не понимала твоих родителей, – ответила она.

– Видимо, я тоже.

– Моя церковь ничего подобного не говорит. У нас недавно поженились две старушки-лесбиянки – по-моему, самые древние во всем штате. Ты только представь: тебе за восемьдесят, но ты по-прежнему открыт всему новому! Круто, да?

– Вот почему по воскресеньям мне не разрешают ходить в твою церковь.

Анджела пожала плечами:

– Мы не так уж часто туда ходим. По-моему, для мамы это повод повидаться с друзьями.

– Раньше я думал, что все так живут. Что все семьи за обедом обсуждают грядущий конец света.

– Ну, мы тоже его обсуждаем. Только под концом света имеем в виду очередного президента-республиканца.

Вспомнив тот разговор, Адам улыбнулся. Он сидел в каморке, где помещался звуковой пульт: естественно, после репетиции хора басы и высокие частоты стояли на максимуме, а средние просели. Если завтра Здоровяк Брайан Терн – бас-профундо и по звучанию, и по характеру – попытается сказать что-нибудь в микрофон с такими настройками, то рискует вышибить все окна в церкви и при этом остаться совершенно непонятым.

Адам достал телефон.

«Папа, как ни странно, не слишком бесится из-за Марти. Он задет за живое, но не зол».

«Еще не вечер, – ответила Анджела. – Как Линус?»

«Не твое дело».

«Посексились?»

«Не твое дело».

«Ага, значит, хорошо посексились?))»

«НТД. У меня еще работы на пару часов. Буду в пиццерии около 7, ок?»

«Угу, я здесь».

«Это ненадолго».

«Даже не начинай».

Адам подумал секунду, потом напечатал:

«Кажется, я люблю тебя больше всех людей на свете. Включая самого себя».

Она прислала в ответ плачущий смайлик и сообщение:

«Щас разревусь!»

– Закончил? – хмуро спросил папа, заглядывая в каморку. Пульт помещался в самом настоящем переоборудованном туалете, и больше одного человека за пульт не влезало – да и то Адам упирался локтями в стены.

– Почти.

– Ты бы уже давно все сделал, если бы на минуту оторвался от телефона.

– Я только договорился о встрече. С Анджелой.

Папа сразу подобрел. В каком бы скверном настроении он ни пребывал, мысль об Анджеле – и ее расовых отличиях – давала ему возможность проявить великодушие. А Брайану Терну нравилось проявлять великодушие.

– Пригласи ее на мюзикл в День труда. Мы всегда ей рады.

– Да, только на праздник у них будет запара. Последняя вечеринка уходящего лета как-никак. Всему миру позарез нужна пицца – это такая Черная пятница для пиццерий.

Брайан Терн – удивительное дело! – улыбнулся.

– Ты не представляешь, что я сегодня видел, когда сюда ехал.

– Что?

– Человека в костюме козла!

– Да ладно?!

– Вот, я тоже ошалел. И костюм не какой-нибудь, а прямо киношный – словно ему эту шерсть гримеры приклеивали по всему телу.

– Но почему костюм козла?!

– Ну, не совсем козла. Он шел на двух ногах, а не на четвереньках.

– То есть… типа фавн? Или как его там… сатир?

Папа сдвинул брови: ему явно не понравился переход от царства животных к язычеству.

– Может, снимают что-нибудь. Очередной сериал от «HBO».

– Ну-ну. «Сатиры-домохозяйки» из Фрома, штат Вашингтон.

– Если это была шутка, то я ничего не понял.

– Ну, хоть понял, что это шутка. Уже хорошо.

Отец снова чуть не улыбнулся. Когда он ушел проверять микрофон, Адам подумал, что именно так раньше чувствовал себя Марти. Теперь блудным и неугодным сыном внезапно стал он, а Адам превратился в своего, в человека, с которым можно считаться, свободного – пусть ненадолго – от родительского ига.

Как интересно.

Кричать начинают заранее – они еще даже не поднялись на вершину холма.

– Стоять!

– Руки вверх!

– Что это?!

– Я сказал: руки вверх!

Фавн поднимает руки – охранники, видимо, решают, что он сдался, и потому не открывают огонь, а в следующий миг все трое без чувств падают на землю. Единственный выход из положения – полностью стереть этот день из их памяти. Да, грубо, но на все остальное нет времени.

Королева останавливается перед дверью – совершенно безобидной на вид. Вход в тюрьму мог бы выглядеть и повнушительней. Она машинально тянется к ручке: заперто, разумеется, как же иначе? Фавн бросается на помощь…

Железная дверь сама слетает с петель, будто продавленная изнутри кулаком великана, и с грохотом несется вниз по подъездной дорожке – наверное, к тому самому полицейскому, что остался лежать рядом с машиной.

– Миледи?.. – потрясенно выдавливает фавн.

Дверь открывается от одного ее легчайшего прикосновения – не просто открывается, а слетает с петель и через мгновение исчезает из виду.

Это неожиданно и в то же время… правильно. «Я сильна, – думает она, – и моя сила древнее всех цивилизаций». Тут же появляется повод испытать эту силу еще раз: из тюрьмы ей навстречу выбегает женщина с пистолетом в руке, но один щелчок пальцами – и женщина падает наземь, больше не представляя никакой угрозы.

«От моих рук занялось пламя, – думает она. – Я летела по воздуху, гонимая лишь силой мысли».

Эти воспоминания совсем свежи. И в то же время она знала это всегда, испокон веков.

«Нас двое. Я – дух и одновременно другой дух, пленивший меня. Граница между нами размывается, мы скоро сольемся воедино».

– Королева! – раздается голос за ее спиной.

– Да, я Королева, – не оглядываясь, отвечает она. И срывает с петель еще одну дверь.

В перерывах между крещениями никому не было дела до джакузи. И хотя сверху купель закрывалась мягкой крышкой, внутри всегда успевала скопиться пыль, а на сей раз там обнаружилось целых три дохлые мыши, которых Адам достал руками в резиновых перчатках. Однажды он нашел в купели пустую коробку от женских презервативов. Кто из прихожан мог ее забыть – так и осталось загадкой.

Его самого крестили здесь же, когда ему было восемь лет от роду. Здоровяк Брайан Терн презрительно фыркал, когда кто-нибудь утверждал, что полное погружение в воду давно вышло из моды (оно действительно вышло, зато фырканье привлекало тех, кто еще хотел крестить детей по старинке), и крестил сына сам. Он прочел молитвы, задал крещаемому все нужные вопросы («Веришь ли, что Иисус Христос есть Сын Божий и твой личный Спаситель? Обещаешь ли служить Богу в доброй совести?» – «Да») и в конце окунул его с головой в воду. Адам был такой маленький, что сидящие в зале прихожане его толком и не видели. После погружения отец вытащил его из воды целиком, поднял высоко в воздух и прогремел: «Видите ли вы сына моего?»

Народ засмеялся громко и от души.

– Они смеялись не над тобой, – перед сном заверила его мама.

– Надо мной! – прохныкал Адам.

– С чего ты решил, что мир вращается вокруг тебя? Думаешь, этим людям больше делать нечего – только бы собраться в церкви и посмеяться над тобой?

Адам понимал, что ответ должен быть «нет», поэтому сказал «да» про себя.

Отскребая пыль, запекшуюся на дне купели за поразительно жаркое лето, Адам гадал, каким его видят родители. Марти до сего дня был безупречным сыном – светловолосый, воспитанный… Да, зануда, что поделать, зато и проблем с ним никаких. Что же они подумали, когда появился Адам? Он тоже был светловолосый и воспитанный, учился хорошо, уроки не прогуливал, не хулиганил.

– И все-таки с мальчиком что-то неладно, – однажды сказал отец. Дело было за пару лет до крещения, папа с мамой сидели вечером на кухне и секретничали, а Адам тайком пробрался на лестницу и подслушивал их разговор.

– Он же еще совсем маленький… – возразила мама.

Они устроились перед камином – мама читала христианский любовный роман, папа тоже (об этой тайной слабости они никому никогда не рассказывали). Мамины слова прозвучали не слишком убедительно, она словно не возражала отцу, а гадала, прав он или нет.

– Адам такой… мечтательный. Вечно где-то витает.

– Ты тоже, – заметила мама. – Иногда просто исчезаешь – и все, нет тебя.

– При чем тут я, Лидия? Ты отлично понимаешь, что я имею в виду. Глаза у него умные. Как будто он без конца что-то обдумывает, просчитывает, а что именно – никому не известно.

Адаму даже понравились эти слова.

– Да, словно он тебя осуждает, – добавила мама.

Это понравилось ему куда меньше. Пусть Адам не понимал до конца значения маминых слов, по тону было ясно: она его не хвалит.

– Ну, уж не осуждает, я бы так не сказал, – ответил отец. – Он умный мальчик, и это надо поощрять, конечно. Тут немного другое. Я за ним в церкви наблюдаю: он смотрит на своих сверстников, и видно… работу мысли.

– О чем же он думает?

– Вот именно! Кажется, он гадает, что ему с ними делать. Как с ними говорить. И когда можно будет уйти, чтобы вернуться к взрослым занятиям и взрослым разговорам.

– Да, да, он действительно любит взрослые разговоры! Я недавно подслушала, как Доун Строндхайм рассказывала ему про свой развод с мужем.

– Ох уж эта женщина!

– Вот-вот. Но я не удивлюсь, если Адам дал ей парочку дельных советов.

– Я не говорю, что это обязательно плохо. Может, это Божий дар! Такая наблюдательность и житейская мудрость…

– Хочешь сравнить его с Иисусом? Ну, ты загнул!

Вообще-то Адам любил, когда его сравнивали с Иисусом, но тут он тоже почему-то не обрадовался.

– Просто меня иногда это тревожит… – продолжал отец. – Неужели мы для него такая загадка, что он тратит все свое время на попытки нас раскусить? Что творится в голове у этого мальчика?

– Господь создал мир бесконечно многообразным, милый. Мир и людей. Согласись, было бы скучно, если бы наши сыновья получились одинаковыми. Марти такой славный, очень славный, и Адам тоже. Он впитывает все как губка, но он хороший мальчик!

– Похоже, готово, – объявил отец, подойдя к джакузи и застав Адама в том самом мечтательном раздумье.

– Еще воды надо налить, – сказал Адам. – И включить подогрев.

– Да, но… – Папа посмотрел на часы (люди его возраста по-прежнему машинально смотрели на часы, а не тянулись к телефону). – Ты уже хорошо потрудился. Молодец.

Адам включил воду. Ванна будет наполняться минут двадцать, потом надо добавить хлорки и включить подогрев. Однако отец прав: они потрудились на славу.

– Спасибо. Я не особо тороплюсь, время еще есть.

Здоровяк Брайан Терн присел на скамейку для тех, кто ждал своей очереди принять крещение. Это была даже не комната, а просто небольшая кладовка, которую отец переоборудовал под крестильню. За дверью помещалась небольшая раздевалка, где хранились облачения для певчих церковного хора и можно было переодеться в крестильное платье.

– Анджела тебе очень дорога, да?

– Она моя лучшая подруга, – просто и искренне ответил Адам. Он пока не рассказывал отцу про ее отъезд: не хотелось делиться такой важной и личной новостью с настолько неблизким, почти чужим человеком.

– Не у всех мальчиков есть лучшие подруги, – осторожно заметил папа. Адам понял, что тот не пытается его уколоть, а действительно хочет поговорить по душам.

– Просто в твоей юности все было по-другому. Меньше… разнообразия.

– Да уж. – Отец откинулся на спинку скамьи, скрестил руки на груди и уставился на свои ноги. – Мы с мамой думали, что вы с Анджелой поженитесь.

Адам решил не обращать внимания на прошедшее время.

– Я не в ее вкусе. Слишком высокий.

– О, люди преодолевают препятствия и посерьезней. Ты удивишься…

– Это какие, например?

– Ну… всякие. Разные. Просто удивительно, на что способен человек с Божьей помощью.

– Пап…

– Ты не подумай, это не в твой огород камень. – Отец, все еще глядя на свои ботинки, вздохнул. – Просто эти новости про Марти… ну, выбили меня из колеи.

Адам недоверчиво взглянул на папу, продолжая рассеянно болтать рукой в воде.

– Да кого угодно бы выбили.

– Ну да, наверное. – Папа поднял голову. Он улыбался. Это было странно. – Должен тебе сказать, Адам, – и я не имею в виду ничего плохого, – мы с мамой всегда думали, что от тебя сюрпризов можно не ждать. Со стороны кажется наоборот: Мартин такой… ну, Мартин. Предсказуемый, надежный, понятный Мартин, а ты… Мне кажется, что бы ты ни сделал, мы ничему не удивимся.

– Ничего плохого, говоришь?

– Адам…

– Вы бы не удивились, если бы я ограбил банк? Или перерезал жителей маленького городка?

– Или получил бы Нобелевскую премию. Или вытащил бы семью из горящего дома. Я только пытаюсь сказать… Мы предсказуемые люди. Для этого нам так нужен Иисус. Он нам обещал: что бы ни случилось, какова бы ни была наша доля, нас гарантированно ждут небеса, если мы будем Его любить и исполнять Его волю. Так предсказано. – Отец сцепил руки, словно собираясь прочесть молитву. – Но я тут подумал… не слишком ли мы ценим эту предсказуемость? А непредсказуемость даже в грош не ставим…

– То есть меня.

Улыбка отца стала принужденнее.

– Я ж не пытаюсь тебя поддеть, сынок. Я ж от души…

Он умолк. Адам попытался разрядить возникшее напряжение:

– О, ты опять пытаешься быть «ближе к народу». Забыл? Я в курсе, что ты не из Кентукки.

Отец не удостоил его даже намеком на улыбку.

– Я только хотел…

– Что? – спросил Адам, по-прежнему болтая рукой в воде, хотя внутри у него все сжалось.

Папа заглянул ему в глаза:

– Мне хочется, чтобы мы были честны друг с другом: все мы. И твоя мама, и Мартин, и ты, и я. Чтобы мы с тобой могли поговорить по душам. Чтобы ты мог мне открыться. Меня очень расстраивает, что я внушаю тебе такой страх.

Секунду – очень долгую секунду – они просто смотрели друг другу в глаза под звук льющейся из крана воды. Оба не решались вымолвить ни слова, и оба надеялись, что другой заговорит первым.

Когда Адаму было тринадцать, он поехал в гости к другу с ночевкой. И оттуда его вышвырнули посреди ночи ни за что, просто новому дружку матери вздумалось продемонстрировать, кто тут главный. Адама выкинули на улицу, даже не дав толком поговорить по телефону с отцом.

– Можешь приехать? – все, что он успел сказать в трубку.

Здоровяк Брайан Терн примчался с закатанными рукавами и вытаращенными глазами. От него исходила такая ярость, что Адам умер бы от страха, если бы не знал, на кого она направлена.

– Он тебя ударил?! – вопросил отец.

– Нет. Поехали отсюда, пап.

– Уверен?

– Да, уверен.

Они уехали. Отец, как ни странно, дал Адаму спокойно прореветься – обычно он требовал, чтобы сын немедленно успокоился. В таком состоянии Брайан Терн запросто мог и убить. Да уж, если стремление защищать своих детей – это любовь, то любви ему было не занимать.

Но.

Большое, очень большое «НО».

Все эти проповеди, недоверие к Энцо (небезосновательное, если уж начистоту), рассказы Марти про то, как они вечно его обсуждают…

О чем сейчас хотел поговорить отец? Что пытался до него донести?

Если вдруг это правда… Если бы Адам действительно мог говорить с папой откровенно, не таясь и ничего не боясь…

Но он боялся. Боялся.

Так?

Здоровяк Брайан Терн был властный, заносчивый и своенравный, не любил геев и вообще все альтернативное, зато любил своих сыновей – странной и ущербной любовью, но все же. Да, порой Адам говорил себе, что это не любовь: не может настоящее чувство опираться на условности. Однако это была любовь, яростная, ожесточенная, растерянная. Адам бы солгал, если бы стал утверждать, что никогда не ревновал родителей к Мартину. У них были простые и нежные чувства друг к другу (по крайней мере, вплоть до сего дня).

Внезапно слова сами сорвались у него с губ:

– Пап… у меня неприятности на работе.

Существуют древние соглашения, заключенные еще до времен, сохранившихся в памяти человечества. Их заключали с самыми первыми людьми, что жили здесь на заре цивилизаций и в своих снах и молитвах придавали фавну и Королеве разные обличия. Обличия эти менялись вместе с людьми, становились все более размытыми – и теперь, выходя из озера, он порой даже не знает, какую физическую форму примет на сей раз. Несмотря на это, однажды две стороны решили положить конец войне и заключили мир.

Фавн, например, уже тысячи лет не вкушал плоть этих созданий. В свою очередь, из их разума исчезла мысль о том, что на него можно охотиться. Взаимный обмен.

Всему этому конец, если Королева умрет. Она – краеугольный камень двух миров. В случае ее смерти останется лишь ничем не подкрепленный договор, который легко нарушить. А следом рухнет и Вселенная.

Поэтому фавн ловит людские тела, прежде чем она успевает их протаранить, оттаскивает их в сторону, когда они бросаются ей навстречу, исцеляет разодранную глотку одного несчастного, что пытался ее остановить. Человек лежит без сознания, но по крайней мере дышит – увы, на большее фавн сейчас не способен.

Она не отвечает на его вопросы, хотя теперь-то точно их слышит.

– Моя Королева! – восклицает он вновь, возвращая оторванную руку лежащей в блаженном обмороке охраннице и заодно стирая ей память. – Вам нужно вернуться в озеро!

Она продолжает бой – неумолимый и беспощадный. Фавн не видел ее в такой ярости с начала времен, когда миру нужно было придать форму и Королева боролась с Тьмой, грозившей поглотить все сущее.

А теперь судьба мира снова в опасности. Одержит ли она победу на сей раз? И если нет – успеет ли он кого-нибудь съесть, прежде чем мир рассыплется на куски?

Человек, которого она ищет, сокрыт в самой глубине этой тюрьмы. О да, он там, она его чувствует.

Но что ей нужно? Она точно не знает, и пленившего ее духа тоже пронизывает растерянность. Однако найти его необходимо – это желание не знает растерянности, оно мощное и кристально чистое, как бурный поток. Поток несет ее вперед, и сопротивляться бесполезно.

Она сдирает с петель еще одну железную дверь. За дверью – длинный коридор с решетками по обеим сторонам. Прутья стоят так часто, что заключенные могут видеть ее лишь под определенным углом, да и то мимолетно, однако она чувствует их громадное любопытство, их желание кричать, улюлюкать, похотливо ухмыляться и…

Когда она входит, воцаряется мертвая тишина. Мужчины – за решетками сидят только мужчины – встают, будто затаив дыхание. Нет, они не прячутся по углам, не корчатся на полу. Эти люди уже давно ничего и никого не боятся, их не напугать величием и могуществом. Если бы за обедом сам Господь велел бы им встать из-за стола, они бы сперва дожевали.

Однако в их взглядах нет и неуважения. Первые двое, слева и справа, смотрят на нее решительно и уверенно. В них она замечает искру, что движет некоторыми из этих созданий. Искра вынуждает их объедаться, поглощать все подряд, без разбора, набивать брюхо под завязку – еще чуть-чуть, и лопнет. В этих стенах творится несправедливость, великая несправедливость, однако есть и зло, истинное, глубокое. Глаза как черные бездонные колодцы.

– Суди меня, – говорит тот, что справа.

– Суди меня, – говорит тот, что слева.

– Королева! – взмаливается фавн за ее спиной, но она жестом заставляет его умолкнуть.

– О да, я буду судить, – отвечает она. – Я вынесу приговор каждому из вас.

– Что-что он тебе сказал?! – переспросил Здоровяк Брайан Терн.

– Прямо-то ничего не говорил, только намеками, – ответил Адам. – Но я все понял.

– Ты уверен?

– Да.

– Точно уверен?

– Еще раз: он не говорил прямо, но…

– Этот человек тебя домогался?

– По моим ощущениям – да.

Отец принялся разминать кулаки и шумно выдыхать воздух через нос.

– Да простит меня Господь, но сейчас я очень, очень хочу убить твоего босса.

– Мне тоже приходила в голову такая мысль.

– Ты уверен?

– Сколько можно спрашивать одно и то же? – Купель наполнилась водой. Адам закрутил кран и начал включать подогрев.

– Ты не мог ненароком исказить смысл его слов?

– Ага, он так и сказал: что я все извратил.

– Но ведь ты в самом деле…

– Я видел его стояк, пап!

Здоровяк Брайан Терн поморщился. В последнем предложении было очень много для него неприятного, а самое неприятное – слово «стояк» из уст родного несовершеннолетнего сына.

Адам продолжил свой рассказ. Легкая дрожь в собственном голосе его бесила, но он все равно решил не молчать:

– Он пытался… потрогать меня. Положил руки мне на колени. И надавил. Сильно. Даже слишком.

Папа поднял голову.

– Он вообще не должен был на тебя давить. Ни физически, ни морально.

– Ну, он типа… проверял границы. Смотрел, что со мной можно делать, а чего нельзя.

– Можно многое, я так понимаю.

Адам похолодел:

– Трогать меня нельзя, пап.

– Да, да, конечно, – опомнился отец. – Он ведь твой начальник. Это злоупотребление властью.

Купель была готова к завтрашним обрядам, готова очищать души верующих в белых облачениях, которые полезут в ванну на глазах у огромного мужика, сидящего рядом на скамейке. И этот огромный мужик сейчас явно не знал, что сказать родному сыну.

Адам ощутил внутри волну тепла – нечасто ему доводилось испытывать теплые чувства по отношению к папе. Отросшее с годами отцовское брюхо еще больше подчеркивало его внушительные лайнменские размеры. Эта серьезная борода, синие-синие глаза, которые унаследовал только Марти… Всю жизнь Брайан Терн считал, что достоин лучшего, но никогда не получал того, что хотел. Новость про Марти, конечно, стала для него большим ударом, а теперь еще второй – нерадивый – сын вляпался в секс-скандал на работе…

Может быть, все просто: отец запутался и хочет разобраться, как ему любить своих детей.

– Пап…

– А ты уверен, что сам его не спровоцировал?

Образ запутавшегося отца тут же исчез.

Папа растерянно потер нос, но потом сделал решительное лицо: была не была!

– Адам… мы все знаем. Мы с мамой все знаем.

Сердце бешено заколотилось у Адама в груди.

– Что знаете?

– Не валяй дурака. У тебя порнография на ноутбуке. Та самая.

Адам не видел выхода из этой ситуации, поэтому решил возмутиться по поводу вторжения в его личную жизнь (раз уж открыто признать вину не хватало духу).

– Вы рылись в моем ноуте?

– И мы знаем о твоих чувствах к этому… мексиканскому мальчику.

– Он испанец.

– Но это все в прошлом, да и те фотографии мама нашла уже очень давно…

– Их нашла мама?!

– Все вроде бы наладилось. Вы с Анджелой стали так близки, и…

– Что?

Отец посмотрел ему прямо в глаза.

– Ты хоть знаешь, сколько мы за тебя молимся? Молим Господа о твоем исцелении?

– Я в исцелении не нуждаюсь.

– Наоборот, мы все нуждаемся.

– Да, но время сейчас другое! И вот от этого как раз лечить не нужно – никого. Серьезно, пап, ты забыл, какой сейчас год?

– Если времена порочны, я отказываюсь идти с ними в ногу…

– Так что ты хочешь сказать? Что я… типа соблазнил Уэйда?

Здоровяку Брайану Терну явно стало не по себе:

– У юношей часто играют гормоны, такое может случиться с кем угодно. Взять хоть Марти.

– Марти давно не юноша.

– Я это к тому, что если у тебя были… ну, какие-то чувства к директору…

– К Уэйду??!

– Тогда ты мог… ну, намекнуть ему, что ты не прочь…

Адам заморгал. Молча. Он просто не знал, как ему быть: впервые в жизни (если не считать того разговора в «Вендис») один из родителей вызвал его на откровенный разговор, хотя они наверняка не раз беседовали об этом с Марти. А если уж они нашли у него на ноуте порнушку – никаких извращений, просто фотки обычных голых парней (как выяснилось, Адам предпочитал их профессиональным порномоделям и актерам) – и даже не упомянули это…

Неужели они настолько его боятся?

– «Не прочь»?.. – в ярости переспросил он. – Как это понять, мать твою?!

Отец резко вскинул голову и гневно закричал:

– Не смей выражаться в доме Божьем!!!

– А, то есть обвинять сына в том, что он склонил директора к сексуальным домогательствам, в доме Божьем разрешается, так?

– Я лишь предположил, что ты мог неосознанно…

– Мне семнадцать лет! Он – мой мерзкий босс с мерзкими усами и такой заезженной на вид задницей, что мне хочется мыть руки после каждого разговора с ним!

– Однако ты дал ему себя потрогать.

Адаму словно влепили пощечину: он и сам в мыслях ругал себя за это, но когда те же слова прозвучали из уст родного отца…

– В общем, я сам напросился, – с трудом произнес Адам. Во рту резко пересохло. – Так получается?

Здоровяк Брайан Терн лишь пожал плечами. Однако в его глазах читался страх – настолько явный, что даже Адам его увидел.

«Ну, вы же хотели меня бояться – так бойтесь», – подумал он.

– А знаешь, где я сегодня был? – спросил Адам. – После того как мой непорочный босс пригрозил уволить меня, если я не займусь с ним сексом?

– Адам…

– Я нашел утешение в объятиях своего парня.

Настал черед Брайана Терна стерпеть пощечину. Однако он не удивился – ни капли.

– Адам, я не желаю это слышать.

– Я тоже сегодня услышал много неприятного и теперь молчать не стану.

– Нет, ты замолчишь. И, кстати, о встрече с друзьями тоже можешь забыть.

– О прощальной вечеринке по случаю отъезда Энцо? Парня, с которым я трахался почти два года?..

– Адам!..

– Хотя нет, не совсем так: это он меня трахал.

– Не смей так со мной разговаривать! Тем более в церкви…

– Но я не возражал, мне нравится, когда меня имеют. Сегодня и Линус меня поимел…

– Что? Кто?..

– Помнишь парня, про которого ты целую проповедь прочитал? Конечно, мы с ним сошлись, городок-то у нас маленький…

– Ты встречаешься с этим… парнем?

– Не просто встречаюсь. Мы занимаемся сексом.

– Прекрати!

Адам протянул ему руку.

– Понюхай, от меня еще пахнет. Поэтому я весь день от тебя шарахаюсь, чтобы ты не учуял его запах. Не успел помыться, знаешь ли…

Отец закрыл глаза и начал молиться вслух:

– Господи, помоги моего сыну! Прошу, верни его на путь истинный…

– А потом мы и второй раз перепихнулись. Вышло даже лучше, чем в первый, между нами возникла такая удивительная близость…

– Обличаю грехи твои во имя Господа нашего Иисуса Христа…

Но Адам вовсе не чувствовал себя обличенным или виноватым. Он чувствовал себя всемогущим. Как радостно и приятно было сжечь дотла этот мост! Адам понимал, что радость будет недолгой, однако ему подвернулась возможность показать отцу свою силу – и он не мог ее упустить.

– Он побывал внутри меня, пап. Так что я не «перебешусь», даже не мечтай.

– Молю, изгони дьявола из этого места…

– А что мы научились делать ртом – это просто нечто!

– Иисусе, взываю к тебе…

– Кстати, внизу он довольно волосат, хотя, казалось бы, весь такой гладенький…

– АДАМ! – заорал отец страшным голосом. На памяти Адама он кричал так всего раз или два – еще чуть-чуть и ударил бы. Отец встал и раскинул мощные руки, потом замахнулся…

Но в последний миг совладал с собой. Одному Богу известно, что творилось у него внутри, какой там шел бой…

– Ты никогда не посмеешь так со мной разговаривать, – выдавил Здоровяк Брайан Терн.

– Ты сам хотел честного разговора. Вот я и был с тобой честен.

– Сейчас же иди домой. Из дома ты больше не выйдешь – разрешаю ходить только в церковь и в христианскую школу, которую мы для тебя найдем.

– Я в последнем классе. Даже не подумаю менять школу.

– Твое мнение меня не интересует.

– А меня не интересует твое!

– Адам, – предостерегающе выдавил отец.

– Отсюда я поеду к Анджеле, а не домой. Мы с ней идем на вечеринку. И я не перестану встречаться со своим парнем.

– Еще как перестанешь.

И тут Адам сделал нечто такое, чего раньше за собой не помнил. Он подошел к отцу почти вплотную – физически бросая ему вызов и демонстрируя отвагу, от которой, он знал, очень скоро не останется и следа.

Отец удивленно попятился.

– А знаешь почему? Почему я не стану тебя слушаться? – спросил его Адам. – Потому что они – моя семья. Они меня любят. Именно к ним я иду в трудную минуту. Не к тебе, пап, и не к маме – и кто же в этом виноват?

– Я твой отец…

– Да, только ты никогда не любил меня просто так. Твою любовь нужно заслужить.

– С Божьей помощью все возможно…

– Ну, не знаю. Я столько лет молил Господа, чтобы он смягчил твое сердце. Но пока ничего не изменилось.

– Адам…

– Я ухожу.

– Нет.

Адам замер на секунду: попытается ли папа его остановить? Конечно, тот минимум на сотню фунтов тяжелее и гораздо сильнее физически…

Однако отец не шелохнулся.

– Ты хоть меня любишь? – спросил его Адам.

– Больше жизни, – сразу ответил он.

– Но ты ничего не делаешь с этой любовью. Не хочешь тратить на нее душевные силы.

– Ты не представляешь, сколько сил я трачу, чтобы тебя любить.

Наконец, вот он – страшный удар. Даже Здоровяк Брайан Терн это понял и, видимо, поэтому не попытался остановить сына, когда тот вышел из «Дома на камне», прыгнул в машину и уехал к Анджеле.

Уехал к своей семье.

Она убила всех, и они были только рады. Они видели Королеву во всем ее великолепии, такой, какой ее видит фавн, и она вынесла им долгожданный смертный приговор. Каждый принял его с явным облегчением.

Она идет мимо, а они один за другим замертво падают на пол своих камер. Фавн в спешке подлетает к погибшим и возвращает их к жизни, зная, что они будут проклинать его за это в своих снах.

Вот на что способна Королева. Вот почему ей нельзя приближаться к тем, кому нельзя видеть ее истинный облик. Вот зачем на заре мира были заключены те соглашения. Но даже древние соглашения не спасут мир, если фавну не удастся вернуть Королеву домой.

Впрочем, самого ужасного он не увидит. Его она убьет в первую очередь. Однако фавн дорожит этим миром, своей жизнью, а главное – жизнью Королевы. Он еще может все исправить.

Именно поэтому он вновь и вновь воскрешает убитых Королевой. Так они идут вдвоем по длинному тюремному коридору: она несет смерть, он – жизнь.

Человек, который ей нужен, ждет в последней камере.

Фавн знает, что конец близок. Но как все произойдет?

Она подходит к камере. Души Королевы и девушки по имени Кейти так тесно переплелись, что непонятно даже, кто из них обращается к узнику.

– Здравствуй, Тони, – говорят они. – Ты меня убил.

7

Встреча

– Ох, Адам! – восклицает Анджела, ставя последние пиццы на конвейерную ленту, которая увезет их в печь.

– Да уж.

– Господи!

– Ага.

– Думаешь, твои родаки могут сюда приехать? Они же знают, где я работаю. Эмери иногда готовит здоровенные заказы на толпу подростков из вашей церкви.

На экране телефона высвечивались все новые и новые сообщения – «Немедленно возвращайся» на разные лады. Но ни одного звонка не поступало. А потом, как ни странно, позвонил Марти. И еще раз. И еще. Наконец и он скинул сообщение: «Хотя бы напиши, как ты, бро».

– По ходу, они ждут моего возвращения, – сказал он. – Я должен вернуться по собственной воле. Как блудный сын.

– Дурацкая история, – сказала Анджела. – Хорошему брату, значит, ничего, а плохому все плюшки – только извиниться разок пришлось.

– Угу. Зато он вернулся домой. Навсегда. Ну и плевать. – Адам не сводил глаз с засаленного пола кухни. – Я уже дома.

– Ой, вот только этих пиксаровских соплей не надо, а? – Она села рядышком, совсем как утром. Адама до сих пор трясло. – Вовремя я тебе сообщила о своем отъезде…

– Не, нормально. Лучше уж сразу отстреляться.

– Правда?

– Наверное, нет.

– На вечеринку-то еще хочешь идти? Или уже не очень?

– Домой я точно пока не хочу.

– Можем ко мне поехать. Ты же знаешь, моя мама всегда на твоей стороне.

– Может, она и меня в Нидерланды отправит?

– Было бы круто.

– Ага. Размечтались.

Минуту-другую они молча смотрели, как на пиццах тает сыр.

– Ну, и что дальше? – серьезным тоном спросила Анджела. – Рано или поздно тебе придется вернуться домой.

– Угу. Пойдешь со мной?

– Конечно. Я же им нравлюсь. Прикрою тебя своим телом.

– Ну, а потом… Фиг знает. В христианскую школу переведусь, наверное.

– Тогда не видать тебе секса как своих ушей.

– Даже не знаю, чего еще ждать от родителей.

– Может, заставят тебя лечиться от гомосексуальности?

– Пусть попробуют – я на них в суд подам. За жестокое обращение с несовершеннолетними.

– Ого, кто-то разозлился не на шутку.

– Что поделать, день такой. И в этом ведь вся фишка, да? Они могут делать что хотят и быть самими собой, а я вынужден молча это терпеть. Но и они, в свою очередь, вынуждены терпеть меня. На меньшее я не согласен.

– Правильно! Так их! – Потом, уже тише, Анджела добавила: – А было бы круто, да?

Телефон опять завибрировал. Сообщение от Марти: «Вернись. Пожалуйста».

– Ну, зато они отвлеклись от этой истории с внуками. Тоже хорошо, – сказал Адам.

– Большой день для семьи Тернов. – Анджела положила руку ему на спину. – Я серьезно: тебе ничего не грозит? Они ведь не могут тебе… ну, навредить? По-настоящему?

– Сегодня мне казалось, что он меня вот-вот ударит. Я даже на это надеялся. Тогда бы всем стало ясно, что он плохой человек.

– В принципе это и так ясно.

– Ну… Просто у него есть вера. И эта вера много для него значит.

– Когда вера становится важнее детей, это плохо.

– Не все так просто, Эндж.

– Да, знаю… – Она встала и посмотрела ему в глаза. – Они – твои родители. Им полагается любить тебя за что-то. А не вопреки.

– Узнаю слова твоей мамы.

– Мама у меня мудрая. – Анджела подошла к печке и убрала в коробки две последние пиццы. – Я только переоденусь – и двинем. Если ты все еще хочешь.

– Хочу.

Она покосилась на него:

– Клево!

– Что я буду без тебя делать, Анджела?

– Жить и радоваться. – Она пожала плечами. – Считай, это пророчество и приказ. К тому же, – добавила она с хитрой ухмылкой, – подумай, сколько нового я узнаю в Голландии – и чему потом тебя научу!

– Ты меня убил, – повторяет Королева.

Фавн встает у нее за спиной. Человек изо всех сил вжимается в дальнюю стену камеры.

– Кейти?.. Господи!

– Ты видишь только одно лицо? – спрашивает Королева.

– Что происходит? Как?.. Как это возможно?..

– Молчать, – приказывает Королева, и человек тут же немеет, хотя все еще глотает ртом воздух и пытается формулировать слова.

Но потом…

– Говори, – произносит она, и фавн слышит удивление в ее голосе.

– Это… Это какой-то розыгрыш, фокус…

– Я пришла судить тебя, – молвит Королева. И, противореча себе, добавляет:

– Я пришла говорить с тобой.

– Я пришла убить тебя, – говорит она.

– Я пришла понять – за что? – говорит она.

Фавну становится еще больше не по себе.

Голоса перебивают друг друга и требуют разного. Неужто миры начали выходить из своих берегов?

– Королева? – вновь окликает ее фавн.

Та поднимает руку: молчать.

– Я должна разобраться.

– Но как же судьба мира, моя Королева?

– Сначала я должна разобраться.

Она делает шаг вперед, без труда раздвигая прутья решетки, словно это заросли тростника на берегу озера. Человек охает, но бежать ему, разумеется, некуда.

Адам заплатил Эмери за тридцать шесть пицц: даже с учетом скидки для сотрудников вышло почти триста долларов.

– У тебя же нет таких денег! – попыталась образумить его Анджела, когда он отказался от ее посильной лепты.

– Я сам вызвался купить пиццу. – Адам подхватил первую стопку коробок и понес их в машину. – Родители Энцо вернут мне деньги.

– Еще не факт.

– И все же я не теряю оптимизма.

– Вопреки сегодняшним событиям?

– Благодаря им. Хуже быть уже просто не может.

– Ох-хо-хо… – Анджела стала в панике шарить глазами по подсобке в поисках чего-нибудь деревянного, чтобы постучать три раза.

Пиццу решили отнести в машину Адама: та была гораздо вместительнее. Пока он складывал коробки на заднее сиденье, его телефон снова завибрировал.

Марти. Опять.

– Да сколько можно… – Адам сделал глубокий вдох. – Алло.

– Хвала Всевышнему!

– Можно было просто поздороваться, Марти. Я бы не обиделся.

– Мама с папой с ума сходят!

– С чего бы это?

– Боятся, ты натворишь глупостей. Покончишь с собой или еще что-нибудь.

– Ну что ты, я не стану вешаться из-за таких пустяков – из-за какой-то там семьи, ха-ха!

Подошла Анджела с высоченной стопкой коробок – они доходили ей почти до глаз. Адам подхватил всю стопку одной рукой и поставил рядом с остальными.

– Адам…

– Что, Марти? Чего ты хочешь?

– Ты же знаешь, они хотят, чтобы ты вернулся домой.

– Не они, а ты. Чего хочешь ты?

Брат сперва не ответил, и Адам уже хотел вешать трубку, когда тот наконец опомнился:

– Я хочу покоя.

– Чего?.. – переспросил Адам таким удивленным тоном, что Анджела вскинула голову.

– У меня чувство… – выдавил Марти, – …что все кругом рушится. Какой-то конец света.

– Ты о чем вообще?

Анджела прошептала:

– Что такое?!

– Кажется, Марти спятил, – прошептал Адам в ответ.

– Да неужели?

– Ты тут? – спросил брат.

– Да. Почему конец света, объясни толком!

– Ну, папа плачет, мама взбесилась…

– Ни то ни другое меня не удивляет.

– И оба поговаривают о том, чтобы уйти из церкви.

Тут даже Адам удивился. Но ненадолго.

– А, пустые угрозы!

– Знаю.

– Они пытаются нами манипулировать.

– Знаю, Адам, я живу с ними дольше, чем ты. Просто говорю, что они очень расстроены.

– Расстроены – это еще не «конец света».

– Ты просто не видел папино лицо.

Адам перевел дух:

– Видел, Марти. Я все видел, когда он заявил, что я сам виноват в домогательствах босса. Когда он пытался изгонять из меня дьявола. А потом выдвинул список условий, которые я должен выполнять, иначе я ему не сын…

– Не верю. Не мог он такого сказать.

– То есть про Фелис он тебе ничего такого не говорил?

Марти промолчал.

– Знаешь, он прямым текстом сказал, что любовь ко мне стоит ему большого труда, – добавил Адам.

– Да он охренел! – воскликнула Анджела.

– Ты не один?

– Марти, я пошел. Я не отвечаю за твой душевный покой, уж извини. Может, когда-то и отвечал, но никому не было дела…

– Мне есть дело! Я люблю тебя…

– На своих условиях, ага.

– Любовь дарована нам Господом…

– Так, все, пока…

– Адам! – громко осадил его Марти. Тот не положил трубку и просто стал молча слушать. – Я люблю тебя, бро.

У Адама перехватило дыхание, за что он тут же себя выругал.

– Любишь, бро?

– Да. И без всяких условий.

– Хотел бы я тебе верить, Марти.

– А они – не любят.

– Что?

– Они тебя не любят. Я вижу это своими глазами. Думаешь, я слепой? Меня они прощают почти сразу, а с тобой что-то не торопятся. Особенно сегодня.

– Почему нас вообще нужно за что-то прощать?

– Они… они поступают не по-христиански. – Адам услышал, что мимо брата проехала машина. Он, видно, вышел из дома, чтобы спокойно поговорить по телефону – подальше от родаков. – Вот что я имел в виду под концом света, бро. Да, они на меня наорали, когда я им рассказал про Фелис и ребенка… А потом чуть не на руках стали носить, когда узнали про тебя. Они хотят переманить меня на свою сторону. Настроить против родного брата.

– Марти…

– Я ведь всю жизнь им потакал. Я не идеален, бро, но верю, что любовь может быть идеальной! Просто… я просто хочу, чтобы ты понимал: я сознаю свою вину. Я вел себя так же, как они. Выставлял тебе требования и условия. Смотрел на тебя с жалостью.

– Я в курсе. Прямо не жизнь, а парк аттракционов.

– И я прошу за это прощения, Адам. Не знаю, как его заслужить… Но покоя мне не будет, если я не смогу любить родного брата. Вот что меня сегодня гложет. И больше я не стану это терпеть! В общем, я тебя люблю, Адам, и если тебе нужна какая-нибудь помощь, чтобы наладить отношения с мамой и папой… я на все готов.

Адам умолк.

– Ты еще тут?

– Ага.

– Может, тебе и не стоит сейчас возвращаться. Дай мне с ними поговорить. Сходи на свою вечеринку.

– Это просто встреча.

– Я что-нибудь придумаю. Попытаюсь.

– Я тебя об этом не прошу, Марти.

– А ты не должен просить. Братья для этого и нужны. Я обязан тебя защищать. Насколько это в моих силах.

– Я не изменюсь. Не могу измениться.

– С сегодняшнего дня, бро, я больше не прошу тебя об этом. Слушай, мама вышла из дома – ищет меня. Ты ведь не хочешь с ней разговаривать?

Адам услышал на заднем плане мамино: «Это он?!»

– Совсем не хочу.

– Тогда счастливо, Адам. Помни, что я тебя люблю. И скоро ты это почувствуешь.

Марти повесил трубку. Адам уставился на телефон так, словно ему звонили с другой планеты.

– Что случилось-то? – спросила Анджела.

– Даже не знаю…

– Поедешь домой?

– Пока нет.

– Знаешь, семью выбирают, – сказала Анджела. Такая у нее была мантра (конечно, ее-то выбор оказался как нельзя более удачным). – Много лет назад я выбрала тебя, Адам Терн. Твоя семья здесь.

– Знаю, – кивнул Адам. – И кажется, в моей семье только что стало на одного человека больше.

– Это правда ты? Как?.. – Человек обмочился от страха (фавн чувствует запах) и пытается вжаться в дальний угол камеры, лишь бы убраться подальше от нее. – Какой-то страшный сон… Долбаная наркота…

– Я снова закрою тебе рот.

Человек добровольно умолкает, но фавн все еще слышит его хныканье.

– Я пришла… – начинает Королева и осекается. Фавн сперва выжидает, потом обходит ее сбоку и смотрит на лицо. С потрясением, которое не отпустит его до конца этой (пусть мимолетной) вечности, он видит на лице своей Королевы растерянность.

– Миледи?..

– Я пришла… Зачем я пришла, Тони?

– Ты пришла меня убить, – отвечает человек.

– Я пришла тебя убить, – слышит она собственный голос. Он полон решимости и ясности намерений, от которых во рту появляется живительное, терпкое послевкусие – как от настоя весенних цветов. Да, она убьет этого человека. Он заплатит за все, что с ней сделал, за синяки на ее шее, за грязный ил в легких, за…

– Тони? – произносит она. От ясности не осталось и следа.

Перед ней стоит – вернее, корчится в углу – человек. В комнате есть еще кто-то, какой-то великан, но она видит его лишь краем глаза. А стоит посмотреть прямо – он исчезает.

Вот перед ней человек.

Тони.

– Ты меня убил, – произносит она.

Человек наконец поднимает глаза.

– Ты пришла забрать меня с собой в ад, – говорит он.

– Ты меня убил.

– Я не хотел…

– Но убил.

– На меня что-то нашло. Буквально на одну секунду…

– Одной секунды оказалось достаточно.

– Я так по тебе скучал.

Она ощущает внутри вспышку гнева – и тут же справа от нее вспыхивает тюремная койка. Тони с криком вжимается в угол.

– Ты не имеешь права скучать, – говорит она и вновь чувствует свою власть, свое небывалое могущество, которое придает ей форму…

Но нет.

Она успокаивается, однако глаз с человека не сводит. А тот, другой, которого почти не видно, стаскивает с койки горящий матрас и тушит огонь.

– Ты не имеешь права.

– Не имею.

– Не имеешь.

– Тогда чего тебе надо?

В самом деле – зачем она здесь? Ответ, как ни странно, ей известен.

Адам выехал с парковки и поехал к озеру, на берегу которого намечалась тусовка. Солнце еще висело над горизонтом и медленно ползло вниз, куда-то за залив и полуостров, чтобы там сесть в океан.

– Для кого цветочек? – спросила Анджела, поднимая с пола розу.

– А, купил сегодня утром. Захотелось вдруг. Прямо очень. – Он задумчиво покосился на нее. – Знаешь что? Сперва я думал подарить розу Энцо – типа на прощание. Потом хотел сделать приятное Линусу… Но теперь понимаю: это подарок для тебя. Ты ведь тоже скоро уезжаешь.

Лицо Анджелы смягчилось, она оттопырила нижнюю губу и изобразила, что та дрожит. А потом тихо спросила:

– Блин, неужели я и правда похожу на девчонку, которая любит цветы?

Адам засмеялся, и Анджела убрала цветок на заднее сиденье.

– Зато ты – как раз такая девчонка, – сказала она.

– Нехорошо использовать слово «девчонка» как ругательство.

– Имею полное право.

– А, ну ладно.

Какое-то время ехали молча. Потом Анджела вдруг спросила:

– Ты же не исчезнешь?

– Не понял?

– Ну, когда я уеду в Роттердам. Расставаясь, все обещают друг другу быть на связи, а потом находят себе новых друзей и…

– Скайп по средам и субботам. Железно.

Она торжественно кивнула.

– Если тебе, конечно, не перекроют все выходы во внешний мир…

– Тогда я буду напрашиваться к твоей маме и скайпить с ее компа.

Анджела снова кивнула.

– Мы всегда будем друзьями, Эндж.

– А потом начнется универ. Может, мы бы и так разошлись…

– Давай решать проблемы по мере их поступления.

– Какой серьезный и зрелый подход, мистер Терн!

– Кто-то должен быть взрослым, мисс Дарлингтон.

Вдруг сзади завыли сирены. Адам глянул в зеркало и тут же съехал на обочину: мимо на скорости выше ста миль в час промчались семь полицейских машин.

– Ого! Что там стряслось?!

Все машины свернули на первом перекрестке. Они двигались в противоположном от озера направлении – в сторону тюрьмы. Скорей всего никто так и не узнает, что там случилось: Фром уже превысил свою годовую квоту громких преступлений, когда убили Кэтрин ван Лювен.

Адам повернул налево, к той тропинке вдоль берега, где он бегал сегодня утром. Тропа вела к стильному коттеджу, арендованному семьей Гарсиа специально для сегодняшней вечеринки.

– У меня заранее живот скрутило, – выдавил Адам.

Анджела вздохнула:

– Я так рада, что он переезжает в Атланту!

– Я не виноват, что мне до сих пор его не хватает. Ничего не могу с собой поделать.

– Вот все так говорят. Но я что-то не верю. По-моему, ты плохо стараешься.

– Тебя мне тоже не хватает. Заранее.

– А это другое. У меня есть сверхъестественные способности, забыл?

Адам подъехал к коттеджу. Они были далеко не первыми: на парковке стояло уже машин шесть, включая…

– А вот и Линус! – объявила Анджела.

Тот стоял на парковке со стаканом пива в руке и наблюдал, как Адам паркуется.

Они с Анджелой вышли из машины…

– О, пицца приехала! – раздался знакомый голос.

Из дома им навстречу вышел Энцо, и сердце Адама замерло, а потом разбилось. Разбилось.

Они находятся в камере без окон, однако фавн чувствует, что закат уже близко. Их время на исходе. А значит – и время всего мира. Он понял это еще утром, когда Королева вышла из озера, однако лишь теперь его начинает одолевать настоящий страх.

Все пропало.

Она подходит к человеку, окидывает его взглядом. Протягивает ему руку, но тот резко дергается в сторону и ударяется головой о железную стенку. Она чувствует, как у него на затылке растет кровоподтек – и еще один, поменьше, образуется в мозгу. В мгновение ока, одним – почти неосознанным – движением пальцев она исцеляет его.

– Я умер? – спрашивает человек.

– Ага, размечтался! – восклицает Королева. Судя по тону и выбору слов, это говорит не она, а пленивший ее дух. Та, что не видит и не слышит фавна. И не знает о нависшей над миром угрозе.

Она трогает человека за локоть, который моментально обугливается. Фавн чует знакомый запах, и в нем просыпается первобытное, давно забытое и запретное чувство: голод.

Человек с криком падает на пол. Королева встает над ним.

И фавн видит, что она вновь застыла в нерешительности.

– Почему ты так напуган? – в искреннем недоумении спрашивает она человека. Это ведь Тони. Тони, который ее знал. Который ее убил. Тони должен ее бояться, да, но не настолько! Почему он корчится от страха?..

– Ты пришла меня убить! – воет он.

– Раз ты думаешь, что уже умер, – как я могу тебя убить? Ты всегда был глуп, не так ли?

– Да, – почти сразу отвечает человек.

И вот. Вот она – сила слова. Сила одного-единственного слова, которое меняет все.

– Привет, Адам, – сказал Энцо, раскрывая объятья. В тот миг – в тот единственный миг – Адам вновь его обнимал, вдыхал запах его волос, темных, волнистых и таких густых… почти инопланетянских по сравнению с тонкими белокурыми локонами Адама, которые скоро неизбежно начали бы редеть.

Энцо сразу отстранился. Быть может – в последний раз. Адам почти свыкся с этой мыслью, вот только от его «почти» было рукой подать до «нисколько».

– Рад тебя видеть, – сказал Энцо. – Привет, Анджела!

– Угу, – кивнула та, доставая с заднего сиденья коробки с пиццей.

Энцо улыбнулся сам себе.

– Похоже, на этой дружбе точно можно ставить крест. – Он заглянул Адаму в глаза. – Но я правда очень рад тебя видеть.

– Ага, – выдавил Адам, а сам при этом думал: «Я люблю тебя, люблю, люблю, люблю!..»

Тут у него мелькнула шальная мысль: а может, он думает так потому, что не хочет обмануть ожиданий Энцо?

Ну вот, это еще что за новости?!

– Отлично выглядишь, – сказал Энцо. – Мы как будто все лето не виделись.

– Так и есть.

– Что, правда?

– Нам обоим по-прежнему не хватает друг друга.

Энцо поморщился:

– Ну, я думал, ты всегда с Линусом…

– Что не мешало нам иногда видеться.

Энцо вопросительно посмотрел на Адама, пытаясь понять, что тот имеет в виду. Но Адам и сам не знал. Перед ним – его возлюбленный. Лицо, которое он целовал. Тело, которое он знал наизусть – на ощупь, на запах и вкус. Рот, что намекал на столь многое, говоря столь мало. Губы, разбившие ему сердце.

Судя по всему, сердце способно разбиваться снова и снова. Оно просто качает кровь, а потом опять разбивается, но продолжает исправно работать. Сердце Адама разбилось при виде Энцо – он по-прежнему нестерпимо хотел прикоснуться к этому человеку, причинившему ему такую боль. Однако это не мешало сердцу стучать в прежнем темпе. И гадать, куда пропал Линус – ведь несколько минут назад оно, даже разбитое, приятно сжалось при виде Линуса на парковке.

– В общем… – нарушил Энцо тишину, уже ставшую неловкой.

– Мне будет тебя не хватать, – с чувством произнес Адам. – Анджела, кстати, тоже уезжает – на целый год.

– Да ладно! – с искренним беспокойством воскликнул Энцо.

– Все нормально. Мы будем на связи.

– И мы с тобой тоже.

– Да, да, конечно.

Адам умолк, гадая, что здесь не так. А потом понял: его насторожило что-то во внешнем облике Энцо…

Тот будто стал меньше. Он по-прежнему был выше Линуса, но при этом… уменьшился. Адаму вспомнилась их с Энцо первая ссора. Рассказывая эту историю друзьям, он врал, что забыл причину, но на самом деле отлично все помнил: Энцо его приревновал. Энцо. Он увидел, как Адам болтает и смеется с каким-то бегуном из команды, и тут же в сердцах назвал его потаскухой.

Ссорились недолго – за отсутствием доказательств и желания, – и Энцо почти сразу извинился. Но Адам навсегда запомнил, каким большим он казался в тот момент. Не физически (даже Энцо не стал бы нависать над Адамом), нет, однако его неожиданный гнев и обида, а потом и потрясение Адама (его ревнуют!) заполнили всю комнату, все вокруг.

Гнев был таким огромным… Адаму на миг показалось, что от исхода ссоры зависит его судьба, что сама его жизнь висит на волоске. А вдруг он потеряет Энцо? Конец света. Крушение всех надежд. И оттого, что Энцо втайне чувствовал то же самое, ну… от этого он будто рос и рос, пока не занял все пространство Адама без остатка.

А потом мир в самом деле рухнул.

И вот Энцо снова стоит рядом. Только теперь он – просто один из множества людей, которые ниже его ростом.

Когда и как это случилось?

– В общем… – опять протянул он.

Адам попытался заглянуть Энцо в глаза, но тот смотрел вниз, явно мечтая поскорее закончить разговор.

– Знаешь, что?.. – начал было Адам.

И тут случилось сразу два события. Одно было явно значительнее второго, но именно второе оказалось переломным.

За столиками возле дома сидели и уже жевали пиццу гости: Анджела, Линус, Джейди Макларен из садоводческого магазина и Рене с Карен. Вдруг от этой компании отделилась высокая девушка со светло-рыжими волосами. Адам видел ее впервые. Она подошла к Энцо, обняла его за плечи, повернула к себе его лицо – и они поцеловались. Прямо на виду у Адама.

– Привет, – миролюбиво поздоровалась девушка. – Меня зовут Наташа. Нэт.

Адам пожал ей руку.

– Адам.

– О, тот самый Адам! – Нэт улыбнулась еще шире. – Энцо без конца о тебе говорит!

Адам покосился на Энцо, но тот отвел глаза в сторону.

– Мы просто… дружили в школе, – пробормотал он.

– А где вы позна… – начал было потрясенный Адам.

– В клинике его мамы, я там подрабатывала летом, – ответила Нэт. – Только его родаки не слишком обрадовались. Я не очень-то похожа на латиноамериканку.

– Совсем не похожа, – заметил Энцо.

– Да брось, моя семья приплыла в Америку на «Мэйфлауэре». У меня в крови уже столько намешано, что я могу быть кем угодно. – Она посмотрела на Адама и снова просияла. – Это же ты привез пиццу?

– Ага.

– Круто!

– Спасибо.

– Ах да, пока не забыл… – Энцо вытащил из кармана бумажник. И случилось второе событие, куда менее важное, чем внезапное появление его подружки. Подружка была доказательством того, что Энцо решил не зацикливаться на прошлом и жить дальше. Однако именно второе событие – странное и незначительное – в корне все изменило. Адам запомнил этот поворотный момент на всю жизнь. Как один маленький поступок может изменить мир одного человека.

– Сто пятьдесят баксов хватит? – спросил Энцо, протягивая Адаму наличные.

Тот молча уставился на деньги, и его сердце опять разбилось, но как-то иначе. Странно и страшно. Будто вырвалось на свободу.

– Да не, не надо, – услышал он собственный голос. – Это подарок. На прощание.

Энцо удивленно улыбнулся:

– Вот спасибо!

– Не за что, – только и смог выдавить Адам в ответ.

– Пивка? – предложила Наташа.

– Не, спасибо, – сказал Адам. – Я себе сам принесу.

Он повернулся к компании за столиками – людям, которые пришли попрощаться с Энцо. Сделав это первым, Адам захотел во что бы то ни стало найти Линуса. Или поздно? Неужели он все испортил?!

– Я всегда был идиотом, – по-прежнему рыдая, говорит Тони. – Что только не творил!

– Я должна тебя пожалеть?

– Нет! – почти воет он. – Я это заслужил!

– Что заслужил?

Он поднимает на нее глаза, полные страха и, как ни странно, облегчения. По лицу Королевы ясно, что она тоже это видит. И очень недовольна увиденным.

– По-твоему, я принесла тебе… освобождение?!

– А разве нет? – спрашивает он.

– Я пришла рассказать тебе то, что знаю. Если благодаря этому знанию ты обретешь свободу, значит, все было напрасно.

Она вновь обжигает его кожу коротким прикосновением, и человек тут же падает на пол. Он – червяк. Ничтожная тварь, которую следует раздавить…

Нет.

«Нет, – думает она. – Нет, сперва я должна все ему рассказать».

– Я расскажу, – произносит она. – Ты готов слушать?

Человек поднимает на нее смиренный, униженный взгляд.

– Да.

И она начинает рассказ.

– Я была жива, когда ты убрал руки, – слышит фавн ее голос. – Я была жива, когда твои пальцы оставили кровоподтеки на моей шее.

Тут на лице человека появляется другой страх. Страх того, кто пробудился от кошмара и увидел нечто еще более страшное.

– Нет!..

– Я была жива, когда ты рыдал над моим телом. Я была жива, когда ты поднял меня и понес к озеру. Когда положил кирпичи в карманы моего платья…

– Нет. Нетнетнетнетнет…

– Я была жива, когда ты утопил меня в озере, Тони. – Она встает на колени рядом с ним. – Я была жива.

– Не может быть. Я проверил…

– Ты ошибся. Наркотики затуманили твой разум, ты был не в себе…

Не сумев побороть возмущение, он кричит на нее:

– Ты тоже!!!

* * *

В тот же миг она снимает ему голову с плеч.

Фавн не способен это исправить, тем более Королева все еще держит голову в руках. Но, быть может, именно этого хотел пленивший ее дух. Как примитивно и просто – обыкновенное воздаяние за злой поступок, унесший ее жизнь…

Вот только…

Вот только дух явно в смятении. Она не понимает, что произошло. Человека убила не она.

Человека убила Королева.

А в следующий миг она – или Королева, или новая сущность, постоянно меняющаяся, которую фавну еще предстоит каким-то образом разделить надвое, – произносит:

– Нет.

– Где Линус? – спросил он Анджелу.

– В туалете, – недовольным тоном ответила та.

– Что, все настолько плохо?

– Ты забил на него, как только увидел Энцо. Не самый благородный поступок, Дикий Терн.

– Черт… Знаешь, Анджела, между нами с Энцо наконец-то все кончено.

– Только сейчас? Быстро ты опомнился…

– Эта девчонка – его подружка.

От удивления Анджела прыснула пивом на землю.

– Кто?!

– Вот-вот.

– Нет, я серьезно: кто она?!

– Может, он бисексуал. Или вообще пансексуал. Как ты.

Анджела посмотрела на него испепеляюще-многозначительно: сравнить ее с Энцо посмел бы только дурак. Она огляделась по сторонам и в растущей толпе гостей наконец разглядела Наташу.

– Господи… Она похожа на тебя!

– Что? Ничего подо… – Адам осекся. – Ух ты. И правда.

– Пожалуй, это был самый странный комплимент в твоей жизни.

– Анжела, это еще не самое главное! Самое главное – он предложил мне денег за пиццу. Правда, вполовину меньше, чем надо…

Она потрясенно вскинула брови.

– Что?

– Объясню позже. Сейчас надо скорее найти Линуса.

– Это точно.

– Никуда не уходи, ладно?

Анджела слегка ущипнула его за плечо.

– Я рядом. Даже за океаном, даже на другом краю Земли, – ответила она.

– О’кей.

– Даже когда наступит конец света.

Адам отправился на поиски Линуса, но успел добраться только до противоположного конца лужайки – там его поймали Карен с Рене.

– Что у тебя случилось с Уэйдом? – спросила первая. – Ты так убегал, будто он полез к тебе с поцелуями.

Вообще-то она пошутила, но Адам не ответил – и до Рене дошло:

– Да ладно?!

– Угу. Когда я сказал, что не буду с ним спать, он меня уволил. – Адам поморгал. Неужели все вот так просто и ясно? Может быть. Вполне может быть.

– Он не имеет права! – с искренней тревогой воскликнула Рене.

– Точно, не имеет, – кивнула Карен.

– Если что, мы готовы поддержать твою версию, – вдруг сказала Рене, хотя из двух сестер инициативной была не она.

– Конечно! – закивала Карен. – Как он посмел?!

– Поговоришь с Митчеллом?

Митчелл был их региональным менеджером, и Адам еще никогда с ним не встречался.

– Я с ним даже не знаком.

– Он ходит в нашу церковь, – сказала Карен. – Нормальный чел, поговори с ним.

– Мы все подтвердим, – повторила Рене.

– Вы же ничего не видели.

– Да брось! Думаешь, мы не замечаем эти его пошлые шуточки? И как он на тебя смотрит?

– И вечно трогает за разные места, – тихо добавила Рене.

– Вы правда это замечали? – искренне удивился Адам.

– Такое сложно не заметить, – кивнула Карен. – Мы вечно гадаем, неужели тебе настолько нужна работа, раз ты с этим миришься?

Ему скрутило живот.

– Да. Настолько нужна.

– Значит, ты ее получишь, – заверила его Рене. – Я там не останусь, если Уэйд будет работать, а ты нет.

– Еще не все кончено, – добавила Карен. – Мы покажем этому гаду!

– Ну вы даете, – выдохнул Адам. – Это так… неожиданно. И приятно. Спасибо вам.

– Не за что, – с улыбкой ответила Рене и снова смутилась.

– Так, девчонки, а вы Линуса не видели?

– Кажется, он вышел на тропинку вдоль берега, – ответила Карен. – А что?

Адам посмотрел ей прямо в глаза и сказал:

– Хочу подарить ему розу.

– Нет, – произносит она. Это слово обращено не фавну и не обезглавленному трупу, чья кровь уже заливает пол камеры, словно вышедший из берегов ручей.

– Нет, – повторяет она.

Через мгновение человек уже снова цел и корчится от страха в углу. Кровь течет по его венам, а не по полу, но запах не исчез. Запах, пробуждающий в фавне лютый голод. Как давно он не пробовал…

Тут его осеняет. Этот голод, эти первобытные желания одолевают его потому, что Королева ускользает.

– Нет, – говорит она, когда человек вновь обращает на нее полный страха и потрясения взгляд. Она сделала так, чтобы он не забыл миг обезглавливания, запомнил боль и чувство отделения головы от тела. Подобный опыт должен безвозвратно свести человека с ума, но она не позволяет этому случиться. Он запомнит. Запомнит навсегда.

И другой кары не нужно.

Отчасти ей кажется, что надо было лишить его жизни, что это было бы правильно и справедливо. Но другая часть ее души – та, что привела ее сюда, – понимает: это самое примитивное и бессмысленное из воздаяний. Все изменилось в тот миг, когда человек сказал: «Да».

Отнюдь не сразу она осознала безрассудство своего поступка.

– Ты такой… маленький, – говорит она. – Такой хилый.

Он таращится на нее, недоумевая, что она будет делать дальше. Пока она и сама этого не знает.

– Я пришла рассказать тебе, как ты меня убил, – произносит она, – а потом убить тебя, но ты… – Она делает шаг назад. – …ты такой ничтожный.

Фавн не понимает, кто это говорит. Да она и сама вряд ли понимает.

– Это еще не все, – с удивлением говорит она. – Ты меня любил.

– Да, – просто отвечает человек.

– Но наркотики ты любил сильнее.

– У всех так.

Она кивает, соглашаясь с этой простой истиной.

– Я тоже раньше тебя любила.

– Знаю.

– Но, даже когда наркотики я любила сильнее, я бы ни за что так с тобой не обошлась.

– Я слабее тебя.

– Верно. Здесь все слабее меня. Ты хоть понимаешь, какая это ответственность?

– Нет, – отвечает человек.

– Ликуйте, смертные, что не вам нести это бремя.

Она поворачивается к фавну, смотрит ему в глаза и говорит:

– Я сбилась с пути.

Адам нашел Линуса на небольшом холмике над озером. Еще утром – а кажется, что лет сто назад, – он пробегал мимо этих мест. Линус держал в руке банку пива и смотрел на закат.

– Привет, – с напускным радушием сказал он Адаму. – Это мне?

За розой пришлось возвращаться в машину, и теперь он протянул ее Линусу.

– Ты ведь ее примешь?

Тот поднял голову и просто, беззлобно ответил:

– Нет.

– Линус…

– Я очень старался, Адам. Правда, так старался.

– Знаю…

– Нет, не знаешь. С тобой бывает очень непросто.

Адам опешил. Внутри опять все скрутило.

– В смысле?

– На тебя постоянно валятся беды мира. – Линус изобразил руками, как на голову Адама рушится мироздание, и пролил немного пива ему на рубашку. – А ты изо всех сил пытаешься устоять на ногах. – Он отпил пива и уже тише добавил: – Неудивительно, что ты замечаешь только тех парней, которые плохо с тобой обращаются.

Адам проглотил ком в горле и принялся вертеть в руках розу.

– Пицца… Пицца должна была стать моим прощальным подарком Энцо. Ни я, ни он не говорили об этом прямо, но вроде как подразумевали. Оба.

– Да, я уж понял. Слушай, Адам…

– А он предложил мне за нее заплатить.

Линус помедлил, не понимая, куда он клонит.

– Так он меня видит и всегда видел, – продолжал Адам. – Я ждал и надеялся, ждал и надеялся – целых полтора года! А потом он взял и бросил меня. По самой идиотской, унизительной причине. Но я… я так и не перестал надеяться. Хотя должен был. Ведь у меня появился ты. – Он посмотрел на Линуса. – Понимаешь, он стал для меня первой отдушиной, первой попыткой вырваться из этой тюрьмы… Окно в мир, который мог бы быть, в мир моей мечты. И я влюбился в Энцо по уши, чего уж там.

– Это всем ясно, Адам. Всем, кому ты небезразличен.

– И вот он попытался заплатить за пиццу. Даже не позволил сделать ему щедрый подарок. И все это время я втайне на это надеялся. Он не нарочно так сделал, в его поступке не было расчета или злого умысла. Просто… у него не осталось ко мне никаких чувств. – Адам снова повертел в руке розу. – Не знаю, кем я был для него раньше, но теперь я – просто парень, который оказал ему услугу, и за эту услугу надо заплатить.

– Тебе очень обидно, да?

– Какая разница, Линус? Какая разница? Главное – у меня открылись глаза. Я… Господи, ты хоть знаешь, как я себя жалею? Как у меня все плохо – родаки достали, на работе какая-то хрень, Анджела уезжает?..

– Это действительно очень плохо, – мягко ответил Линус. – Незачем делать вид, что все отлично…

– Да, но у меня в жизни есть и другое. Очень важное и ценное. – Адам по-прежнему теребил розу. – Ты точно ее не возьмешь?

– Нет. Ты вложил в нее слишком много смысла. Слишком много для одной-единственной розы.

– Да, наверное.

– Послушай меня, Адам. Я знаю, чего хочу. Мне не нужно все сразу, но кое-что все-таки нужно. Мне нужен ты – однако не любой ценой. Я хочу спокойно доучиться, хочу, чтобы рядом были друзья и ты среди них. Хочу видеть тебя голым в своей постели и в своем душе, и чтобы нам было весело, и чтобы ты был со мной целиком и полностью, а не как сейчас – процентов на семьдесят. При этом остальные тридцать процентов твоих мыслей – с Энцо. Ты все думаешь, а не вернется ли он к тебе, когда наконец устанет от поисков… не знаю, что он там ищет у себя в шкафу – Нарнию для гетеросексуалов, может быть…

Адам хохотнул, но Линус даже не улыбнулся.

– А ты-то знаешь, чего хочешь? – спросил он. – Ты хочешь выбраться из тюрьмы, я понимаю, но ведь есть множество способов это сделать. Ты уверен, что тебе нужен только один?

Он умолк. Адам все вертел и вертел в руках цветок – розу, которая теперь обречена остаться без хозяина, которую он купил по велению души, случайно наколов палец об острый шип. Адам вновь поднес шип к ранке и надавил: хотелось на секунду почувствовать боль…

…и опять это видение: целый мир пронесся перед глазами, быстрый, как судорожный вздох. Деревья и трава, озеро и лес, чей-то темный силуэт за спиной, допущенные ошибки, горе утраты и конец, конец всему…

Он заморгал и прижал палец к губам, совсем как в начале этого бесконечного переломного дня. Уходя, этот день оставил лишь медный привкус крови на языке.

Адам понял, что надо сказать.

– Я хочу вернуться с тобой на вечеринку, Линус, – проговорил он тихим низким голосом, словно до ужаса боялся не получить разрешения. – Я хочу поцеловать тебя у всех на виду. Чтобы все о нас знали. – Он поднял глаза и посмотрел на Линуса. То был самый страшный момент за день, но ведь отчаянный ужас – обязательный спутник надежды. – Я хочу тебя любить, – сказал Адам. – Если ты мне позволишь.

– Я не знаю, как ее отпустить, – обращается Королева напрямую к фавну. И это – еще один верный признак ее слабости. Она не только признается в неведении, но и просит низшее существо о помощи.

– А она знает, как вас отпустить, миледи? – спрашивает он, стараясь не выдать тревоги. – Ведь именно ее дух сперва пленил ваш.

– Нет, все было не так, – признается Королева. – Я сама ее увидела. Мне стало любопытно. В ней было столько боли, растерянности, недоумения. А теперь…

– Скрепы мира слабеют, миледи. До захода солнца всего несколько минут. Время духа на исходе, больше ей нельзя странствовать по этому миру, вы ведь и сами знаете. Она умрет, а с ней и вы…

– Мы суть одно целое. – Теперь в ее голосе явственно слышен страх, и это потрясает фавна сильнее, чем все катаклизмы уходящего дня. – Я не понимаю, где кончается она и начинаюсь я.

– Время на исходе, миледи. Этот мир…

– Его стены вот-вот рухнут. Растворятся. А с ними и он сам.

– Наш мир ждет та же участь.

Она поднимает глаза. Ее губы царственно и решительно сжаты, подбородок остер, и это вновь будит в фавне надежду. Уверенность в ее взгляде противоречит…

…а потом наступает миг, когда она словно бы исчезает, становится легка и прозрачна, как порыв ветра. Она видит свой дом – не только озеро, но и весь мир, все живые души, что пульсируют в нем, их чаяния и одиночество, и пленившего ее духа, и прочих духов, что по спирали расходятся от него, дальше, дальше и дальше – весь мир, в котором бьется жизнь, постоянно поглощая саму себя и возрождаясь заново, мир, которым Королева правила с незапамятных времен, когда никого, кроме нее, еще не было, – она видит его целиком, прошлое и будущее, все души, убитые и спасенные ею, и эту, одну-единственную, что нераздельно связана с нею, что обретается вокруг нее и внутри, и в ней, и с ней, и рядом, – душу, что простила убийцу и положила конец цепочке боли и смерти; а в самом конце она видит себя, всю себя, целиком, в одной-единственной капле крови, упавшей в судьбоносный день, в капле, с которой все началось…

* * *

…и тогда она понимает, что нужно делать. Это ее последний шанс.

– Пойдем домой, – говорит она, уверенная в своей правоте. – Встретим конец вместе, дома.

– Моя Королева…

– Да, я – твоя Королева, – кивает она. – И такова моя воля.

Времени осталось настолько мало, что на один головокружительный миг фавн едва не принимает решение возразить ей, потребовать, чтобы она нашла способ и поняла наконец, сколь многое стоит на кону…

– Возьмешь меня за руку? – спрашивает она.

Такого предложения фавн не получал за все вечности, что ей служил.

– Да, миледи, – отвечает он. – Вернемся же в наш мир и там встретим свой конец!

Он берет ее за руку.

8

Освобождение

– Ну, и что теперь? – спросила Анджела, когда они устроились на маленьком пирсе возле дома и болтали ногами в воде.

– Вопрос на миллион долларов, – сказал Линус, сидевший рядом с Адамом. Мелкие рыбешки мелькали в чистой и совершенно ледяной (несмотря на август) воде. Жители Фрома – не из тех, что любят купаться летом в озере.

– Ты сейчас про что? – уточнил Адам. Он все еще сжимал в руке розу – он держал ее, когда при всех поцеловал Линуса, и когда вечеринка вошла в самый разгар, и когда мир не рухнул. Он даже не смотрел на Энцо, так было правильно.

– Ну, для начала – про твоих родителей, – ответила Анджела. – Если станет совсем худо, ты всегда можешь пожить у нас. Всегда.

– Знаю, – сказал Адам. – Может, и поживу. Посмотрим. Может, Марти сдержит слово и встанет на мою сторону.

– Может, он на своей шкуре понял, каково быть блудным сыном, – добавил Линус.

– Главное, помни: наши двери всегда открыты. Я серьезно.

– Ага. Спасибо.

– А остальное? – спросил Линус.

– Ну… а что я могу? Через пару часов я вернусь домой и огребу по полной программе. У меня есть еще пара дней, потом либо придется выйти на работу, либо меня уволят. А до отъезда Анджелы в Европу осталась неделя. Бывает и хуже, да ведь?

– Как насчет прямо сейчас? – спросил Линус, кивая на заходящее солнце. – До заката еще пара минут.

– И этот день наконец-то закончится, – сказал Адам.

– И начнется новый? – скептически добавила Анджела. – Какая пошлость. Я тут по ходу одна, кто еще не живет по принципам фан-клуба Микки-Мауса.

– Иногда, Эндж, – ответил Адам, – надо просто расслабиться и наслаждаться. – Он вытащил ноги из воды и встал. – Кому что принести? Холодной пиццы? Пивка?

– Мне бы стакан воды, – сказала Анджела.

– Солидарен, – кивнул Линус.

– Какие мы неординарные – прямо рождены для вечеринок, – заметил Адам.

– А по-моему, самые обычные, – сказала Анджела, кивнув на столики. Народ разбился на небольшие компашки, в которых шли негромкие разговоры – собравшихся охватило странное облегчение, что обстановка спокойная, дружеская и беспредела не ожидается. Рене и Карен болтали с Джейди Маклареном и от души смеялись. Энцо, между прочим единственный, переборщил с пивом и теперь понуро сидел рядом с Нэт. Та – с напускной, вероятно, веселостью – о чем-то щебетала с подружками.

– Ух ты, – сказал Линус. – Мне одному кажется, что девушка Энцо малость…

– Да! – воскликнула Анджела. – Даже жутко, правда?

Он пожал плечами:

– Может, он просто запутался. И его стоит пожалеть.

– А может, он лжец и трус, – добавила Анджела.

– Если честно, я не знаю, – сказал Адам. – И знать не хочу.

Он пошел к дому, чтобы принести друзьям воды.

– Эй! – крикнула Анджела ему вслед. – Ты же с нами?

Он обернулся и с улыбкой ответил:

– Конечно. Даже когда наступит конец света.

Фавн подводит ее к озеру. Ладонь у нее теплая и мягкая, как человеческая, но это совершенно точно рука его Королевы. Несмотря на присутствие второго духа, в ней чувствуется неоспоримая мощь.

Они подходят к кромке воды. Она медлит.

– Именно здесь я вышла из озера.

– Да, моя Королева.

– Здесь я начала умирать.

– Лишь отчасти.

Она заглядывает ему в глаза:

– Здесь я умру.

На это ему нечего ответить. Она по-прежнему держит его за руку.

– Дух хочет меня покинуть. Но не знает как. А я не знаю, как ее освободить. Мы сплелись воедино.

Она смотрит на него и видит верного соратника, служившего ей с незапамятных времен. Она видит его насквозь – под обличьем фавна живет дух, который посвятил жизнь служению Королеве.

– Ты шел за мной, – говорит она. – Ты был рядом, даже когда я тебя не видела.

– Да, моя Королева.

– Ты шел за мной, даже когда я не была твоей Королевой.

– Моя Королева никуда не исчезала. Я шел за ней, ибо таков мой долг. И моя воля.

– Твоя воля?

– Да, миледи.

Она смотрит на руку, которую держит в своей руке.

– Ты искал меня, когда я сбилась с пути.

– Королева не может сбиться с пути. Она всегда там, где должна быть.

От этих слов в ее глазах вспыхивает игривая улыбка – та, что есть в запасе у любой Королевы, та, что позволяет на миг увидеть ее истинную сущность, некогда взявшую на себя роль правителя.

Королева привлекает фавна к себе, вынуждая его на страшное преступление: ни одному духу не позволено к ней прикасаться.

– Какая жалость, что лишь конец света может разрушить все границы и стены!

– Моя Королева? – робко спрашивает он, ибо его обуревает желание упасть в ее объятия – и пусть, пусть он там погибнет, зато погибель принесет невыразимое счастье…

– Ой, простите, – раздается чей-то голос. – Я не знал, что тут кто-то есть.

Они оборачиваются. На тропе стоит человек – размером со взрослого мужчину и все-таки еще не мужчина. Но уже почти.

Королева снова принимает вид той девушки, что вышла из озера. Той, которую бросили туда еще живой. Той, что в ужасе и смятении пыталась вырваться из воды, а потом пленила Королеву и тем самым обрекла на погибель весь мир.

Юноша хмурится.

– Мы… знакомы?

И вдруг дух – не Королева, а сам дух – задает юноше простой вопрос:

– Как мне вырваться?

Юноша удивленно молчит. Его взгляд останавливается на фавне – мельком, просто отмечая его присутствие. Нижний край солнца касается горизонта. Это начало конца, но…

– Похоже, все хотят знать ответ на этот вопрос.

– Все, – кивает она.

– Сегодня я тоже понял, что хочу вырваться. Многое пришлось отпустить. Как будто раньше меня связывали путы, а теперь их нет.

– Так было и со мной, – говорит дух. – Сегодня я изменила свою судьбу.

– А я – свою.

– Знаю, – кивает дух. – Я слышала, как грядут перемены. Ты мечтал о них, и я шла за этой мечтой.

Он опускает глаза на розу, которую вертит в руках, то и дело накалывая большой палец острым шипом. Королева тоже шевелит пальцем. Вдруг юношу осеняет:

– Слушай, я тебя знаю!

– Как мне вырваться? – вновь спрашивает дух.

– Понятия не имею, – отвечает юноша, – но я хочу сделать тебе подарок.

Он протягивает ей розу.

Дух просто делает шаг навстречу, чтобы принять дар – и отделяется от Королевы.

Вот так все просто.

– О! – с удивленным смехом восклицает дух. – Вот оно – мое освобождение. Я наконец свободна!

Эти слова и долгий звонкий смех, словно дуновение ветра, подхватывают и закручивают в воздухе розовые лепестки. Наконец дух исчезает, оставляя за собой лишь аромат позднего лета – будто обновленный мир с облегчением выдохнул и снова завертелся вокруг своей оси.

– Хм, – говорит юноша. – Странно.

Напоследок он бросает взгляд туда, где – спиной к заходящему солнцу, уже наполовину севшему за горизонт, – стоит фавн.

– Вот оно – мое освобождение, – шепчет юноша себе под нос. – О’кей, мы вырвались. Но куда?

И все же он улыбается. Отвернувшись и спрятав руки в карманы, он оставляет фавна у кромки воды. Фавн испытывает невероятное чувство свободы, когда его физическое обличие исчезает и он вновь становится чистым духом – в спасенном и освобожденном мире. Он чувствует, что Королева рядом, чувствует тепло ее ликования, блаженства от обретенной свободы, и удивительное тепло ее благодарности. Быть может, он еще окажется в ее объятиях – и не сгинет. Быть может, не один лишь конец света дарует истинную свободу.

Скоро он это узнает. Что бы ни случилось дальше, он открыт и готов идти за ней хоть на край земли.

– Моя Королева, – говорит он. И видит ее.

Благодарности

Имя «Анджела Дарлингтон» победило в аукционе, проведенном для сбора средств в поддержку благотворительной организации Diversity Role Models, которая борется с гомофобией в школах. Узнать больше об их потрясающей деятельности можно на сайте www.diversityrolemodels.org. Сердечно благодарю настоящую Анджелу Дарлингтон и спешу добавить, что общее у них с героиней – только имя. Моего родного отца, к примеру, вы также не найдете на этих страницах.

Выражаю признательность моему агенту и другу Мишель Касс, редакторам Денис Джонстоун-Берт в издательстве «Уолкер» и Розмари Броснан из «ХарперКоллинз» за то, что никогда не отказываются от моих книг, даже самых неоднозначных.

Этот роман проникнут духом «Миссис Дэллоуэй» Вирджинии Вулф и «Навсегда» Джуди Блум. Остается лишь горячо порекомендовать вам обе эти книги: прочитав их, вы сами без труда определите, где я недотянул.

Content

Патрик Несс
Освобождение

1 Иго

2 Пробежка

3 Мегакорпорация «Зло интернэшнл»

4 Пицца и вот это вот все

5 Свидание с Линусом в 14:00

6 «Дом на камне»

7 Встреча

8 Освобождение

Благодарности