Гейл Карсон Ливайн

Зачарованная Эви

Моей подруге Джоан, которая доказала, что некоторые превращения не затрагивают сути

Источником вдохновения для этой книги послужила португальская сказка «Принц мнимый и принц настоящий» из «Лиловой книги сказок» Эндрю Лэнга.

Gail Carson Levine

OGRE ENCHANTED

Copyright © Gail Carson Levine, 2018

This edition published by arrangement with Curtis Brown Ltd. and Synopsis Literary Agency

All rights reserved

© А. М. Бродоцкая, перевод, 2020

© Издание на русском языке, ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2020

Издательство АЗБУКА®

Глава первая

Чижик сегодня был рассеян. Я насчитала три симптома.

• Он так и забыл натолочь мне подпечный гриб.

• Он два раза переспросил, почему я считаю, что кашель у господина Киана какой-то странный.

• Каждый раз, когда я на него глядела, он облизывал губы, хотя с них так ничего и не сорвалось – к вящей моей досаде.

Надо будет сделать ему мазь от цыпок.

Мы с Чижиком привыкли проводить вместе дни напролет за работой и болтовней в моей аптеке (в углу маминой кухни), но сегодня он словно нарочно решил испортить нам все удовольствие. Мы старинные друзья, хотя нам только-только исполнилось пятнадцать.

– Чижик, что ты заметил по дороге?

– Хромая нога. Жуткий чих. Паралич. Один господин споткнулся на ровном месте. – Он перечислил улицы: – Болотная… где живет чих, не знаю, извини… Погорелая и Западнобережная.

– Ты просто чудо!

От Чижика ничего не укроется. Для знахарки не друг, а сущий клад. Всех в округе знает, помнит, кто где живет, и за версту видит симптомы, как, впрочем, и красоту, которая меня, увы, интересует меньше. Он приходил каждый день до полудня, после того, как подобьет счета по разным делам, что вели его родители. Если уж ему поручали сводить баланс, все сходилось до последнего грошика.

Его наблюдения принесли мне половину больных. Он рассказывал мне, кто чем страдает, а я их разыскивала. Целительство – мое призвание и мое счастье.

– Спасибо. – Я погладила его по руке. Он покраснел. Чижик не из тех, кто часто краснеет. И румянец какой-то слишком яркий. – У тебя опять мигрень?

Он пожал плечами:

– Может быть.

Румянец поблек.

– Может быть, – усмехнулась я, – мне тебя полечить?

Румянец вспыхнул снова.

– У тебя жар?

– Нет!

Мое жаропонижающее – отвар угрюм-дерева – было горькое-прегорькое.

– Отвар угрюм-дерева и принимать не обязательно, – улыбнулся он, – больные вылечиваются от одной мысли о нем!

– Хороший знахарь всегда знает, – улыбнулась я в ответ, – когда можно просто припугнуть лекарством, а когда приходится силой разжимать зубы.

Миг – и мы заговорили разом:

– Эви! – выпалил он.

– Чижик! – выпалила я.

Ага. Наконец-то он выложит, что у него на душе.

Но он уперся – мол, говори первая, – а я не стала возражать. Ничего, у нас еще полно времени – до самого вечера.

Я полезла в шкафчик за бальзамом из чернокорня – великолепное средство от мигрени.

– Сядь.

Он сел на мою табуретку и уставился на меня снизу вверх. Я любовалась им с тем чувством, какое бывает у всякой мастерицы, когда она видит, что работа ей удалась. Золотистая, как орешек, кожа Чижика лучилась здоровьем (и румянцем). Карие глаза сияли.

– Увидел бы ты сам себя на улице, Чижик, тебе нечего было бы мне рассказывать. Мигрень снаружи не видно.

– А ты здоровых и не замечаешь – для тебя только больные существуют.

Я взяла капельку бальзама – больше и не нужно. И начала втирать ему в виски кончиками пальцев, круговыми движениями, строго против часовой стрелки.

– Ты все равно мне друг. Как мне повезло, что ты еще и хрупкого здоровья и мои назначения тебе нравятся!

Когда нам было одиннадцать, я вылечила ему сломанную лодыжку. До этого я лечила только птиц, зайцев и мышей. А потом я избавила его от болей в животе, смягчила мигрень, прекратила приступы лихорадки, а стоило ему только подумать, будто он заболел, вливала в него полные ложки противных снадобий.

Постепенно у меня набралось больше больных, но я всегда буду ему благодарна: ведь он был первым.

Чижик глубоко вздохнул. Либо мигрень отступала, либо просто вздохнул. А если просто вздохнул, то почему?

– Что ты хотела спросить, Эви?

Ах да.

– Чижик, скажи, тебе не кажется, что я странненькая?

– Нет!

– Кто еще из моих ровесниц хочет только одного – ухаживать за больными? – Я продолжала втирать мазь. – От кого еще по меньшей мере раз в неделю несет камфарой?

– А то и чем похуже, – серьезно отозвался он.

– Свиным пузырем! – подтвердила я. Воняет мерзко, зато нет лучшей припарки, если растянешь ногу. – На меня никто и взглянуть не захочет! Такую странненькую позовут, только когда кто-нибудь заболеет.

Он поднял бровь.

– Некоторые девушки ведут себя приветливее на праздниках, на танцах или даже… – Он поднял обе брови и громко прошептал: – На балах!

Я на таких сборищах держалась тише воды ниже травы.

– Лучше уж искать симптомы, чем болтать и танцевать.

Впрочем, танцевать я любила.

– Как мигрень? – поинтересовалась я, убрав руки.

– Лучше, но не совсем прошла.

Я снова начала тереть ему виски.

– Ты не чудачка. Ты удивительная. – Чижик соскользнул с табурета. – Эви!

Ну наконец-то.

Кто-то постучал во входную дверь. Открыть мог бы и Руперт, наш работник, но молотили так, что было ясно: дело срочное.

– Чижик…

– Иди открой.

Я поставила бальзам на стол.

И хорошо, что открыла: Убииг, десятилетний малыш-великан, в нашу дверь не пролезал. Он так плакал, что с трудом рассказал нам свою историю. Его мать, фермерша Аидиу, повздорила с огром. Она осталась жива только потому, что ее охотничий пес, Экси, перегрыз огру глотку, не дав тому и слова сказать. И все же огр перед смертью успел подманить ее настолько, что распорол ей ногу. У огров такие прелестные голоса и такие сладкие речи, что они могут уговорить человека сделать все, что угодно.

Я ринулась обратно в аптеку, крича через плечо:

– У меня есть лекарства! Подожди! Я быстро!

Если рану не лечить, Аидиу умрет. Не знаю, что собирался сказать Чижик, но ему придется подождать.

Я сообщила Чижику, что стряслось, пока пристраивала в свою знахарскую корзинку горшочек с медом. Куда запропастился сверток с куркумой? А, вот же он. Теперь еще фляжку с уксусом…

Пахнуло сиренью.

Я обернулась и от изумления забыла обо всем. За спиной у Чижика стояла какая-то женщина. Как она попала сюда, а я и не услышала?

Не женщина, а прямо воплощение красоты и здоровья: золотые волосы, ниспадавшие на пышные плечи, гранатовые губы, синие глаза и кожа гладкая, будто лепесток.

– Ой! – воскликнул Чижик.

Наверняка она что-то принимает, чтобы добиться такого совершенства. Какие травы? Барвинок – для цвета глаз? Земляничный сок – для румянца? А еще?

А какая улыбка! Какие зубы! Я заморгала.

– Юный господин! – Голос у незнакомки оказался зычным, будто грудь у нее была размером с хороший дворец. – Говори, что у тебя на уме! Не медли!

– Добро пожаловать! – Я сделала реверанс, пожалев, что передник у меня такой простенький и весь в пятнах.

– Благодарю. – Она изящно кивнула. – Продолжай, юный господин.

Я вспомнила про Аидиу.

– Госпожа, это подождет. Прошу прощения. Мне нужно к раненой…

– Повторяю: продолжай, юный господин.

Вот настырная!

– Госпожа, да это не срочно…

Голос ее набрал силу.

– Продолжай!

Кто она такая? Я приложила максимум старания, чтобы обуздать свой строптивый нрав и проявить благовоспитанность.

– Меня зовут госпожа Эвора, для друзей просто Эви, а это юный господин Чизвик. – Так на самом деле звали Чижика. – Познакомиться с вами – большая честь для нас.

Она выпрямилась и стала еще выше.

– Я фея Люсинда.

Ничего себе!

Чижик поклонился.

Я снова сделала реверанс.

– А вы не могли бы пополнить мой запас пурпурины? И поделиться волосами единорога? Не даром, конечно, у меня есть деньги… – (Пурпурина – драконья моча, она так называется, потому что драконы писают пурпурным; лечит почти все, даже мучной мор, а в продаже ее в последнее время что-то не попадалось. Суп с волосами единорога – бесподобное средство от лихорадки.) – А еще буду рада чему угодно, что лечит царапины от ногтей огра, и чтобы хватило на великаншу.

Она меня словно не слышала.

– Пусть юноша произнесет свою реплику.

Чижик бухнулся на колени, сложившись будто марионетка.

– Эви, ты… – Кадык скакнул у него на шее вверх-вниз. – Ты выйдешь за меня замуж?

– Какая прелесть! – захлопала в ладоши женщина.

И это его тайна?! Он собрался погубить нашу дружбу?!

– Обожаю предложения руки и сердца! – Люсинда запрыгала на одной ножке. – И еще свадьбы и крестины! Стараюсь не пропускать. – Она восторженно стиснула кулачки. – Предложение руки и сердца – это ведь начало…

– Нет, Чижик, ну что ты. Но все равно спасибо, что спросил. – Я сунула в корзинку уксус вместе с предпоследним флакончиком пурпурины из своих запасов. – Мне надо бежать. – Однако меня задержало любопытство. – А почему ты решил на мне жениться?

– Просто… – Он поднялся. – Ты – это ты.

Неужели он думал, что я – которая есть я – скажу «да»? Он же прекрасно знает, как я отношусь к замужеству!

К тому же мне не верилось, что он и вправду в меня влюбился. Я, как его личная знахарка, поправила ему здоровье. Ему понравилось быть здоровым, а он решил, что ему нравлюсь я. Вот мой диагноз: воображаемая влюбленность. Это возрастное, само пройдет.

– И тебе можно будет не так много работать. – (Чижик был из богатой семьи.) – Но… – Он снова покраснел. – Давай сделаем вид, что я ничего не спрашивал.

– Почему ты не хочешь стать его женой?

Я подхватила корзинку.

– Это же Чижик.

Конечно, я его любила – как любила своего ручного кролика. Я даже не знала, как это, когда ты в кого-то влюблен. Мы были еще маленькие. Чижик, может, так и не считал, но я-то думала, что мы маленькие. И сомневалась, что когда-нибудь захочу за кого-то замуж. Но объяснять мне было некогда.

– Счастливо оставаться.

Мне и так предстояло два часа добираться до усадьбы Аидиу. Большинство великанских усадеб лежали на западе, возле Эльфийского Леса, но несколько имений раскинулись на пологих холмах неподалеку от Дженна.

– Настоятельно советую передумать. Если ты заупрямишься и решишь разбить сердце этого юноши, пеняй на себя.

У Чижика отвисла челюсть.

Я схватила вторую корзинку – с травами.

– Если я приму его предложение, нам обоим придется пенять на себя.

Нельзя же жениться, если ты не готов – и не уверен.

На миг Люсинда оторопела, а потом вдруг улыбнулась.

В голове у меня стало пусто. Плиточный пол кухни ушел из-под ног. Где-то затрещала ткань. Во рту стало тухло и противно, словно я съела белку, издохшую три дня назад. Челюсть у Чижика едва не вывихнулась. Он выдавил мое имя:

– Эви-и-и-и… у тебя шерсть на лице…

Такого я не ожидала услышать. Я подняла было руку, чтобы потрогать щеку, но замерла на полдороге и уставилась на руку. Она зарастала шерстью. Ногти стали длинные и грязные.

Меня едва не стошнило.

– Эви… Ты превратилась в огра!

Глава вторая

Я посмотрела вниз, и мне открылась еще более ужасающая картина. Лиф моего платья лопнул, но завязки фартука уцелели и впились в живот. Я поскорее развязала их. Швы на обоих рукавах треснули. Юбки, только что достававшие почти до пола, теперь едва прикрывали колени. Я вмиг выросла на добрый фут! Ботинки, которые уже не закрывал подол, развалились. Я приподняла ногу: подошва просила каши.

Тошнота отступила, что удивительно. Но тут в животе заурчало. А ведь я плотно позавтракала.

А какой Чижик, оказывается, аппетитный: чуточку кособокий, потому что вечно задирает левое плечо, но это только добавляет ему очарования. А какие круглые щечки, какие сочные ушки (самая вкуснятина), безупречная шея и кожа того же оттенка, что у гуся на вертеле, когда его как раз пора поворачивать. Да, я вырастила его здоровеньким, как крестьянка скотинку. Холила и лелеяла…

Ай! Это еще что за мысли такие?!

Фея Люсинда наморщила лоб. Я, конечно, не знала, о чем она думает, но уловила возмущение. Чувства у нее так и шипели, будто внутри готовилась к драке целая толпа народу.

Откуда я это знаю? Чужие чувства всю жизнь оставались для меня китайской грамотой.

Ей не повредила бы доза моего сиропа из анютиных глазок, чтобы успокоиться. Может, тогда она превратит меня обратно.

– Позвольте предложить…

– Фея Люсинда! – заговорил Чижик. – Простите меня. Я просто устроил глупый розыгрыш. Мы часто подшучиваем друг над другом – так, по-приятельски.

Его чувства я тоже уловила. Он был перепуган. И у него ничего не болело. Странно: ведь он говорил мне, что мигрень не совсем прошла.

Фея разъярилась еще больше. Свирепо уставилась на Чижика. А его она в кого превратит?

И неужели он и правда пошутил?..

– Да, – проговорила я. – Обожаем иногда порезвиться. – Голос у меня стал сиплый, будто я сорвала его криком. – Мы такие несерьезные.

Преврати меня обратно! И не смей трогать Чижика!

Фея смерила нас взглядом – все в ней по-прежнему бурлило. И наконец приняла решение.

– Нет. По-моему, он не шутил. А ты… – она ткнула в мою широченную грудь идеальным пальчиком, – ты останешься огром, пока кто-нибудь не сделает тебе предложение и ты не согласишься.

Я схватилась за край стола, чтобы не упасть.

На сей раз Чижик встал на одно колено:

– Госпожа Эви, прошу тебя, прими мое искреннее предложение. Я думаю… я уверен… я точно знаю: мы будем счастливы!

Я уловила его страх и отчаяние. Какой он все-таки добрый, Чижик. Наверное, в первый раз он и вправду устроил розыгрыш, а теперь хочет уберечь меня от беды.

– Можешь работать как раньше, – добавил он. – Работай сколько хочешь.

От него и в самом деле исходила любовь. Но мы с ним не были влюблены друг в друга. Уж я-то точно, и сомневаюсь, чтобы он был в меня влюблен. Наверное, надо принять предложение, снова стать самой собой, а потом уже разбираться со всем прочим.

Но это нечестно – согласиться стать его женой только ради того, чтобы превратиться обратно в человека и перестать хотеть сожрать его. Нельзя так поступать с Чижиком. Он же мой лучший друг. Да и ни с кем нельзя так поступать.

– Видишь? – Люсинда хлопнула в ладоши. – Вот настоящая любовь!

То есть она готова разрушить человеку жизнь?!

– Вы часто так делаете?

– Помогаю ближним? – Она снова просияла. – Да, час…

– Превращаете их в огров.

– Это я только сейчас придумала!

Да она же спятила! Я повернулась к Чижику:

– Нет. Спасибо.

Я еще молода. Когда-нибудь я найду свою любовь – того, кто разглядит меня даже в огре и полюбит.

– Ой… – Теперь Чижику было не просто страшно, а еще и грустно.

– Но если ты заболеешь, я тебя, конечно, вылечу.

Люсинда вся вскипела от ярости. Я зажала уши. Не помогло.

Я тоже разозлилась – и на нее, и на Чижика за то, что из-за него попала в такую передрягу, хотя он не нарочно. По-моему, я в жизни так не злилась.

– Раз так, глупая ты девчонка, останешься огром навеки, если тебе не сделают предложения и ты его не примешь! Даю тебе… – Люсинда задумчиво наклонила голову сначала к одному плечу, потом к другому. – Шестьдесят два дня.

Что за странное число? Чуть больше двух месяцев!

– Считая сегодня? – уточнил Чижик.

– Естественно, считая сегодня.

– А капельку подольше нельзя? Год, например?

Спасибо, Чижик!

– Нет, конечно! Шестьдесят два – это ведь дважды двадцать восемь!

– Э-э-э…

– Что, юноша?

Чижик, прирожденный математик, увидел мое лицо – и клыки.

– Э… э…

Он взял себя в руки и решил не указывать ей на ошибку: ведь если фея ее исправит, это будет стоить мне нескольких дней.

– Тогда срок у нас двадцать второе ноября.

– Полагаю, да.

– В полночь? – уточнила я.

– В четыре часа пополудни.

Почему?!

– Да и кому она такая нужна, даже человеком, – своенравная и упрямая? – продолжала фея. И улыбнулась. – А ты, юноша, просто пример для всех. Когда найдешь ту, что тебя достойна, я придумаю вам чудесный подарок.

– Если я останусь огром, все человеческое во мне исчезнет?

– Нет. Ты всегда будешь помнить, что потеряла.

И фея растворилась в воздухе.

Потом появилась снова:

– И не рассчитывай, что тебе на помощь придет какая-нибудь другая фея. Нет – сколько ни проси! Эти глупышки вечно косятся на меня, но так боятся собственного волшебства, что не станут вмешиваться.

Она снова испарилась, на сей раз окончательно.

Над моей корзинкой жужжала муха. Мне надо было срочно поесть. Жаль, конечно, что муха не в сто раз крупнее, но я все равно поймала ее и слизнула с ладони. На вкус как оленина.

– Чижик, зачем ты…

Он снова покраснел:

– Я думал, у нас будет еще несколько лет на то, чтобы все обсудить.

Разумно.

В дверь застучали кулаком – судя по грохоту, очень большим кулаком. Убииг! Что он сделает, когда увидит меня?

– Чижик… Объясни Убиигу, что случилось. Скажи ему, что я – это я.

Он вышел из аптеки. На кухонном столе стояла миска поздних персиков.

Фу.

Но ведь я люблю персики!

Раньше любила. А теперь меня злило само их присутствие.

На медленном огне томилось жаркое к обеду. «Интересно, – подумала я, – сумею ли я выудить оттуда мясо и потерпеть привкус морковки и лука?»

Вернулся Чижик – и поник.

– Я почему-то думал, что ты снова станешь собой.

– Я – это я и есть. – Отвести взгляд от его мясистых ляжек мне удалось не без труда. – Что говорит Убииг?

Жаркое подождет. А Аидиу – нет.

– Я не смог ему сказать. Слова застряли в горле. По-моему, фея меня так заколдовала, чтобы я молчал.

А я сама – я смогу все рассказать? Я схватила корзинку и выскочила за дверь.

При виде меня Убииг завизжал.

Я попыталась объяснить ему, что со мной стряслось, но слова и вправду застряли в горле – я едва не задохнулась.

Убииг вскочил на своего гигантского тяжеловоза и пришпорил его. Вопли ужаса затихли вдали. Я смотрела ему вслед: все-таки с расстоянием он становился чуточку меньше.

Если Аидиу не лечить, она умрет. Огры быстроногие, так что я пустилась бежать, прижав корзинку к груди и спотыкаясь в драных башмаках. Улицы Дженна пустели передо мной, будто Люсинда и их заколдовала.

За городскими воротами я остановилась и скинула башмаки. К счастью, ступни у огров мозолистые, так что дорожная грязь и щебенка им нипочем. Я снова пустилась бежать.

До усадьбы Аидиу от города десять миль. Я понадеялась, что огры выносливые. Убииг впереди перевалил за холм. Поскольку он был высоченный, да еще и на лошади, голова его оставалась видна довольно долго, но потом он скрылся в долине.

Я снова подумала о Чижике. Вот болван! Вкусный, сочный болван!

Фу, гадость! Мне захотелось выпрыгнуть из собственной шкуры, будто огр был просто внешней оболочкой. Я выпустила ручку корзинки и коснулась лица, уповая на чудо.

Чуда не произошло. Щека была волосатая. Чтоб ее, эту безмозглую фею!

Почему мне все время лезут в голову мысли, что кто-то глупый? И что, если ты огр, тебе положено постоянно злиться?

Дома у нас в сарайчике висит половина говяжьей туши без всякого привкуса овощей. Я съела бы ее сырой. Маме на это смотреть необязательно.

Я все мчалась и мчалась вперед огромными скачками, и тут к тоске и ярости примешалось новое чувство – радость от того, что ноги у меня такие мощные, мышцы – такие крепкие, дыхание – такое глубокое.

А между тем толстая лодыжка Аидиу, наверное, уже раздулась втрое.

Я снова задумалась о предложении, которое сделал мне Чижик. Я знахарка и насмотрелась всяких несчастий в семейной жизни. Женятся, а потом еще жалуются на боли в животе, а то и чего похуже! По моим наблюдениям, самая частая причина – молодость. Вот я и решила, что раньше восемнадцати жениться нельзя, даже если вбил себе в голову, будто влюблен по уши. А то многие женятся в четырнадцать, а потом, например, муж или жена возьмет да и вырастет на десять дюймов! И это еще цветочки.

Когда я наконец добралась до великанского перелаза через ограду пастбища, ноги у меня ныли, и мне пришлось на каждой ступеньке подтягиваться на руках. Стоило мне перебраться, как бык Аидиу, стоявший на другом конце поля в добрый акр, стал рыть копытом землю и пригнул рогатую голову. Я подтянулась и забралась на перелаз с внутренней стороны, ощущая шеей дыхание быка.

За оградой высился огромный дом Аидиу, сложенный из валунов и крытый целой горой соломы. Я заколотила в дверь.

Никто не открыл, но и Аидиу, и Убииг наверняка были дома. Ко мне рысцой подбежал Экси – без всяких враждебных намерений. Раньше он был в холке мне по плечо, а теперь еле доходил до пояса. Он потерся о меня. Неужели узнал, несмотря на обличье?

Мне стало интересно, какова собачатина на вкус.

Нет! Не могу же я съесть собаку!

Дверь так и не открылась.

– Экси мне верит! – завопила я. – Ууииитаатии (дальше что-то вроде гудка) обоби аиийии! – «Я друг!»

Я немного говорю по-великански: их язык называется абдеджи, и в нем, помимо слов, есть еще разные звукоподражания.

Из окна второго этажа, прямо у меня над головой, высунулся Убииг.

– Я ничего плохого вам не сделаю! Я…

Слова «ваша знахарка Эви» никак не выговаривались.

– Я – знахарка-огр. Я нужна Аидиу.

Лицо Убиига скрылось. Может, он меня все-таки впустит?

Прошло пять минут.

Наверняка Аидиу ужасно больно, и боль вот-вот станет непереносимой, а вскоре после этого мои лекарства ей уже не помогут. Ну что ж, пора пустить в ход огрские чары. Если бы я и правда была огром по рождению, мне открыли бы дверь к концу первой фразы.

– Убииг, я никого не трону. – Я старалась говорить поласковее, но получалось все равно сипло. – Я добрая, как… – (Как кто?) – Как хороший человек. – Тут я потеряла терпение: – Сам посуди, если бы я была обычным огром, я уже давно тебя уговорила бы!

Ничего не произошло. Я рассвирепела. Вот тупицы!

До дверной ручки я достать не могла: она и сейчас была приделана слишком высоко для меня. И я не нашла, на что встать, чтобы дотянуться до нее. Тут у меня от сочувствия к Аидиу тоже заболела нога, и ярость немного утихла. Я отошла от двери и опустила корзинку на землю.

– Убииг! Аидиу! Я ухожу, а корзинку оставляю вам. – И я рассказала им, что у меня там и как применять лекарства. – Ничего не жалейте, кроме пурпурины. Вам хватит нескольких капель. Остальное, пожалуйста, верните. Аидиу, не вставай! Убииг, не разрешай ей вставать, пока боль совсем не пройдет. Рану хорошенько смазывайте, чтобы мазь везде попала. – Ну вот, я уже повторяюсь. – Еще полчаса провозитесь, и ей уже ничего не поможет. Все, я пошла.

Заплатят на той неделе. Великанам можно доверять.

Убииг, прошу тебя, наберись храбрости и выйди за корзинкой. Аидиу, пожалуйста, разреши сыну выйти, дай ему спасти тебя. И пусть у вас все будет хорошо.

Глава третья

Открытия:

• Руки у огров проворны, как молнии.

• Белки тоже проворны, но не как молнии.

• Прокусить мех клыками – проще простого.

По дороге к предместьям Дженна я съела трех белок. Мы с мамой много раз ужинали беличьим рагу. Сырая бельчатина приятнее жуется. Если я ею отравилась, скоро пойму.

Сентябрьский день клонился к вечеру. На Графской дороге – самой широкой и оживленной улице Дженна – я услышала «вшшуххх». Мимо уха пролетела стрела. Опять «вшшуххх». Бац!

В правую руку, над самым локтем, вонзилась стрела.

Эти пустоголовые твари стреляют в меня! Из домов так и хлынули люди, собралась целая толпа.

Я метнулась в Мелочный проулок и бросилась наутек между заборами за домами.

• Сердце у огра бьется на три такта. Когда сердцебиение учащается, стук такой, будто танцует трехногая табуретка.

В проулке пока никого не было. Я остановилась и огляделась. Из домов на меня тоже не смотрели, – видимо, все торчали у окон, выходивших на главную улицу, и глазели, не покажется ли огр.

Больно мне не было, но я выдернула стрелу, уповая на то, что наконечник не отравлен. На рукаве проступило пятно крови – красной, как у людей. Интересно, у настоящих огров кровь тоже красная?

– Сюда! – крикнул кто-то.

Я перепрыгнула через забор и шлепнулась на поленницу – она рухнула, на меня посыпались колотые дрова. Одно полено угодило мне прямо в голову сбоку, но не оглушило. Я тихонько лежала и боялась, что ухо взорвется.

Толпа протопала мимо. К счастью, они подняли такой шум, что заглушили грохот поленницы, которую я свалила.

Сердце постепенно успокоилось. В руке дергало, ушибы от поленьев ныли, голова трещала.

Интересно, отважился ли Убииг забрать мою корзинку. Время текло и текло.

Когда Аидиу улыбалась, щеки у нее становились круглые, будто дыньки. Одной дозы улыбки Аидиу мне хватало, чтобы хорошее настроение держалось месяц. Я невольно представляла себе, как ей плохо сейчас, если Убииг побоялся взять мою корзинку. И снова страшно разозлилась на обоих.

Мы с мамой никогда не чурались тяжелой работы. Я была целительница, а мама – мастерица на все руки: могла и письмо написать, и помочь с расчетами тем, кто был не в ладах с математикой (хотя тут она сильно уступала Чижику), и ходатайствовать по делам, когда беднякам требовалось постоять за себя перед властями. Заработков нам хватало, чтобы вести скромное хозяйство и держать двоих слуг, но поодиночке мы умерли бы от голода. Впрочем, при моем теперешнем аппетите мы все равно умрем от голода.

Прошло полчаса. Я осторожно, тихонько сложила поленья, на этот раз – в двух шагах от ограды, чтобы устроить себе тесное убежище. Здесь меня не увидит даже хозяин, если придет за дровами. Разглядеть меня можно только снаружи, сквозь щелку в заборе.

Я забилась туда. Рука болела все сильнее и сильнее.

* * *

Домой я добралась только спустя несколько часов: ведь приходилось красться по проулкам, а через широкие улицы перебегать, чтобы не попасться на глаза ночной страже. Часы на башне мэрии пробили полночь, когда я поднялась по ступенькам к нашей двери. Начался мой второй день в обличье огра. Остался шестьдесят один.

Мама и Чижик сидели за моим столом. При виде мамы – собственной мамы! – у меня разыгрался аппетит.

Мама вскочила так быстро, что опрокинула табурет.

– Ой! – Она поставила табурет и натянуто улыбнулась мне. – Не так уж и ужасно, Эви. Просто ты стала крупнее.

Врать она вообще не умела. Я натянуто улыбнулась в ответ – с учетом клыков получилось, наверное, просто жутко, – но ощутила, к огромной чести мамы, только жалость и грусть, а не страх…

Но тут мама увидела мою рану.

– У тебя кровь!

– Эви! – закричал Чижик.

– Я и похуже лечила.

Только вот я не знала, как быть, если раненый не человек.

Под пристальными взглядами мамы и Чижика я смешала те же ингредиенты из шкафчика с лекарствами, что и для Аидиу, в том числе капельку пурпурины. В нос ударило запахом камфары. А когда я была человеком, я едва замечала этот запах.

Мама сложила руки на коленях и опустила взгляд. Теперь, когда у меня появились новые способности, я ощущала, как она сосредоточенна. По-моему, она придумывала разные выходы из положения, как будто я была просительница и обратилась к ней с необычным делом.

– Эви, – произнесла она. – Может быть, ты все-таки примешь предложение Чижика, но поставишь условие, что помолвка должна быть долгой? Всякое может случиться, пока вы не поженитесь.

– А вдруг фея подслушает? – Чижик вскочил, и его табурет тоже грохнулся на пол.

– Хорошо, – проговорила мама. – Тогда скажи, что передумал жениться на Эви.

Чижик закивал:

– Эви, я пере…

– Погодите! А если Люсинда услышит? Мало ли что она сделает с Чижиком! – Я не представляла себе, подслушивает она нас или нет. – В кого угодно его превратит! – (В кого-то хуже, чем огр?) – Или еще что-нибудь ужасное с ним сделает. И меня накажет за то, что пыталась оттянуть свадьбу и обмануть ее.

Никто не проронил ни слова.

– Я хочу есть! – вырвалось у меня.

Чижик подскочил:

– Мы жаркое почти не тронули.

– Нет! – Я не желала, чтобы мясо отдавало овощами. Бросилась в заднюю дверь, за огород, где растила травы – от аромата пряностей меня теперь мутило, – и в сарайчик, где хранились драгоценные полтуши говядины. Я так проголодалась, что даже не стала тащить мясо в кухню, чтобы разделать, а просто сдернула его с крюка и вонзила зубы в ляжку…

И, жуя, подняла голову и увидела на пороге маму: в одной руке она держала свечу, а другую стиснула в кулак и прижала ко рту, и по щекам у нее текли слезы.

Я очень любила маму, несмотря на то что и она пробуждала у меня аппетит. У нее были глубокие морщинки от улыбок у рта и такие же глубокие морщинки от удивления между бровями. И круглый подбородок. И карие глаза с синими искорками.

Тут и у меня хлынули слезы. Мне невыносимо было смотреть, как она смотрит на меня, так что я закрыла глаза и продолжала есть – скорее из необходимости, чем ради вкуса. Когда спустя несколько минут я отважилась взглянуть на нее, она уже ушла. Я сожрала целых полтуши – только кости остались. Наконец-то сытая, усталая, я свернулась на соломе.

• Сны у огров – или у людей-огров – красные, цвета ярости.

Окутанная багровой дымкой, я призраком вплывала в дома на улицах Дженна и замирала над спящими горожанами – иногда над своими больными, – глотая слюну. Даже во сне я понимала, что мне нельзя их есть, – но ох как хотелось!

Глава четвертая

На заре я проснулась от голода. Рука больше не болела. Я сняла повязку и обнаружила, что рана не красная и не опухшая – даже перевязывать ее больше не надо.

• Раны от стрел у огров заживают просто превосходно.

Я пересекла двор под моросящим дождиком и зашла в дом. Там я пробралась наверх и села перед своим туалетным столиком, чтобы изучить косматый пятнистый кошмар в зеркале. Я попыталась придать маленьким, заплывшим кровью (но по-прежнему светло-карим) глазам приветливое выражение, но оценить успех не смогла.

В желудке у меня шла битва между огрским голодом и человеческой тошнотой.

Что ж, если я теперь так выгляжу, придется огрскими средствами убеждать всех не обращать на это внимания.

– Друг…

Получилось сипло. Я сглотнула.

– Дорогой друг… Несмотря на такое…

Такое что?

– Несмотря на такую… гм… необычную внешность, я на самом деле…

Сказать вслух, кто я на самом деле, я не могла даже сама себе.

– Я никому не желаю зла.

Я и сама себе не поверила бы. И битых полчаса упражнялась, пока не решила, что стало капельку лучше. Тогда я вышла в коридор, хотя надо было бы сначала послушать из-за двери, нет ли там кого-то. В коридоре была Беттина, наша служанка: она мела пол.

– И-и-и-и! – (Метла грохнулась на плитки.)

Нужен сладкий голос.

– Моя добрая Бет…

Служанка мигом слетела вниз по лестнице. Я услышала, как хлопнула входная дверь.

Наш слуга Руперт – высоченный, молодой, здоровый как бык – оторопело глядел на меня с верхней площадки. Миг – и он пронзительно завизжал не хуже Беттины. Но остался стоять как вкопанный: побоялся бежать вниз мимо меня.

Медовый голос.

– Я и мухи не обижу. Я знахарка, как твоя госпожа.

Глаза у него округлились. Он схватился за голову. Чтобы уберечь его от апоплексического удара, я вернулась к себе и не показывалась, пока не услышала, как по лестнице протопали его башмаки. Вернулась в пустой коридор. В прошлом году, когда Руперта свалила тяжелая лихорадка, я не отходила от его постели, и он выжил, хотя у меня не было ни капли пурпурины.

Его бегство натолкнуло меня на мысль. Я юркнула к нему в комнату, села за туалетный столик, налила воды в миску из кувшина и выбрила его бритвой лицо и тыльные стороны ладоней. Потом взяла щетку из свиной щетины и основательно поработала над ногтями, и мне вполне удалось оттереть их от грязи, о чем половина меня пожалела. Потом я скинула вчерашнее рваное платье и натянула сменные штаны и поношенную льняную рубаху Руперта. Где-то слишком туго, где-то слишком свободно, но в целом вполне сносно. И его башмаки, о чудо, почти не жали.

– Так гораздо лучше, – сказала я своему отвратительному отражению. Поры огромные, губы тонкие, лоб низкий. Интересно, узнает ли другой огр во мне женщину.

– Не такая уж ты и страшная, – заявила я своему отражению. И улыбнулась. – Если клыки не показывать.

Улыбка погасла. Кто меня такой полюбит?

Каждый день я перед завтраком обходила больных. Список на сегодня: госпожа Поппи, которая позавчера впервые стала матерью, господин Калеб, который наверняка сейчас стоит у печек, хотя я велела ему не нагружать колено, и господин Киан, чей кашель мне не понравился. Я проложила маршрут по всем адресам так, чтобы не показываться на людных улицах.

У госпожи Поппи есть младший брат, мой ровесник, и мы с ним не знакомы. Может быть, он навестит племянника. Может быть, у него извращенный вкус и я ему понравлюсь. Может быть, и он мне понравится, причем не как еда.

Надо поесть.

Я спустилась в кухню, размышляя о куске бекона в кладовой, – больше мяса у нас не осталось. Однако оказалось, что на столе лежит половина бараньей туши, а рядом стоит мама. Наверное, она еще с раннего утра отправила Руперта на рынок.

– Так лучше? – Я похлопала себя по щекам. – Я побрилась.

Мама сумела скрыть отвращение, но я его почувствовала.

– Изысканно, – сказала она. Отошла на шаг и остановилась. На глаза у нее навернулись слезы, но я уловила не печаль.

– Эви…

– Что случилось?

Глупый вопрос. Ясно, что случилось.

– Лапочка… ну… извини. От тебя пахнет.

– Чем пахнет?

– Пахнет – и все, солнышко.

Странно. Я пахла хорошо: белкой, говядиной, потом, кровью.

Фу! Я-то думала, достаточно будет руки помыть. Увы, баранина подождет. Я накачала воды над железной раковиной в самую большую кастрюлю и водрузила на огонь – теперь это не составило мне труда.

Когда вода наконец согрелась и я сняла кастрюлю с огня, оказалось, что помыться, не глядя на себя, просто невозможно.

• Огры сплошь в клочковатой шерсти, кроме костлявых коленок.

Пока я мылась, мама разделала баранину и поджарила по моим указаниям: на нутряном жире, без омерзительных трав и овощей.

Наконец я отмылась дочиста, хотя огрская сторона считала, что от этого я стала скучной и неаппетитной, зато потом измазалась, пока ела баранину руками. Потом я опять все испортила, вымыв руки. Что ж, деваться некуда: иначе больные от меня разбегутся.

Обычно после завтрака у меня в аптеке уже набиралась очередь человек из пяти, но сегодня единственным пациентом оказался Чижик: он жаловался на зуд за ухом, и я мигом его вылечила, невзирая на соблазнительные мочки. Интересно, не притворялся ли он, просто чтобы утешить меня, раз ко мне больше никто не пришел лечиться.

Он поблагодарил меня и двинулся к двери. Обычно он оставался.

– Чижик!

– Что, Эви?

– Ты обиделся, что я отказала тебе?

– Нет, конечно! – Я почувствовала, как он ошарашен. – Имела право.

Тогда почему он сразу уходит?

– Мы ведь все равно друзья, правда?

– Эви, я всегда буду твоим другом.

– Спасибо, милый. Я тоже.

Он ушел – как оказалось, поговорить с мамой в ее кабинете.

Когда я открыла дверь на улицу, выяснилось, что, несмотря на дождик, там собралась толпа. При виде такого обилия пищи в животе у меня прямо-таки взревело.

Толпа была вооруженная: луки и стрелы, скалки, ножи, кочерги. Я смотрела на этих людей с верхней ступеньки крыльца. Они смотрели на меня снизу вверх. Дождевые капли словно замерли в воздухе.

«Наверное, – подумала я, – бритье и одежда сбили их с толку». Бараны двуногие!

– Это огр? – проговорил дрожащий женский голос.

Своему голосу я не доверяла, поэтому просто мотнула головой и стала спускаться с крыльца.

– Да, это огр! – Я узнала голос Руперта. – На нем моя одежда!

Все бросились на меня. Я запрыгнула обратно на крыльцо и метнулась в дом. Над самым плечом у меня просвистел топорик и вонзился, дрожа, в деревянную дверь, как раз когда я приоткрыла ее и протиснулась внутрь. И торопливо задвинула засов.

В прихожей стояли мама и Чижик. Мама кусала губу. Глаза у Чижика стали просто огромные. Дверь затряслась под ударами. Они хотят взломать ее!

Надо бежать.

Похоже, мама подумала то же самое:

– Они поставили людей у задней двери.

Я кивнула. Как же быть?

– Мама, Чижик, идите к задней двери. Если услышите, что они входят с этой стороны, бегите с той.

Я надеялась, что снаружи на них никто не набросится, а вот толпа, ворвавшаяся в дом, может и обезуметь.

– Ну, иди!

Мама потрепала меня по щеке, будто меня все еще можно было любить, и поспешила прочь. Чижик заторопился за ней, бросив на меня прощальный взгляд через плечо. Я чуть-чуть выждала и распахнула дверь – и перед лицом у меня замелькали кулаки и оружие.

Но меня никто ничем не ударил. Толпа отступила на несколько шагов. Я оскалила клыки и взревела – правда придала убедительности моему голосу:

– Е-е-есть хочу!

Толпа отпрянула еще дальше. От шума дождя молчание стало гробовым.

Я заговорила потише – теперь уже это была неправда (по крайней мере, я надеялась), но они-то этого не знали:

– Если кто-то из вас войдет в дом, погибнут люди.

И, воспользовавшись случаем, сделала вид, будто совсем их не боюсь, повернулась и ушла в дом. Выждала в передней целых пять минут, но в дверь ломиться перестали – маленькая победа огра. Может, теперь они разойдутся?

Мамы с Чижиком у задней двери больше не было. Чижика я нашла в кухне, он сказал, что мама в кабинете. Он стоял над железной раковиной и прицеплял на вертел кабаний бок. Откуда взялась эта вкуснятина?

Я ощутила, что он радуется.

– Чему ты радуешься? – Я мгновенно вспылила. Неужели он доволен, что меня наказали за то, что я дала ему от ворот поворот?

Радость сменилась недоумением.

– Откуда ты знаешь, что я рад?

– Я знаю, что чувствуют люди. Наверное, это помогает ограм убеждать.

– Но ведь ты убеждать не умеешь?

– Не умею.

Вертел вонзился в мясо.

– Это откуда?

Я подвесила вертел над огнем, мясо медленно вращалось. Миг – и по кухне разлился аппетитный аромат свинины.

– Купил на рынке.

Какой заботливый!

– Спасибо.

– Подмастерье мясника помог дотащить.

Я кивнула и вспомнила свой вопрос:

– А чему ты радовался?

Вышло так, будто я его в чем-то обвиняю.

– Никто не тронул тебя за дверью. Ты цела и невредима.

Вот оно что.

Кто сможет полюбить такую тварь? Скоро я перестану нравиться даже Чижику.

– Прости, пожалуйста. Меня все злит. И я все время хочу есть и ничего не могу с этим поделать.

– Я тоже часто хочу есть.

Это меня разозлило. Человеческий аппетит не идет ни в какое сравнение с моими страданиями.

– Интересно, – добавил он, – знала ли все это фея.

Я немного смягчилась:

– Даже и не знаю, лучше или хуже, если она не понимала, на что меня обрекает. Какое ей дело, выйду я замуж или нет? Может, мне сто раз сделают предложение, а я ни одного не приму!

– Как ты думаешь, она сама-то замужем?

Я пожала плечами:

– Может, кто-то ей отказал.

Чижик – отличный собеседник и, как всегда, принялся строить предположения. Он все говорил, говорил – я даже вслушиваться перестала: хотя раньше мне его гипотезы нравились, но теперь шипение кабаньего жира было для меня важнее любых слов.

К тому же мне надо было о многом подумать, выстроить план. Оставаться пленницей в собственном доме нельзя: я навлеку опасность и на маму, и на всех, кто ко мне придет, – что на Чижика, что на будущих пациентов.

Только куда мне податься?

И для начала – как выйти за порог?

Кабанятина жарилась. Ее аромат мешал сосредоточиться, но я изо всех сил шевелила мозгами.

В конце концов у меня появились наметки плана, от которого мне стало тошно, а горло перехватило от страха.

– Останешься пообедать? Мой живот говорит, что уже полдень.

Я не знала, разошлась ли толпа за дверью. Может, Чижику и не уйти.

– А морковка в сливочном соусе будет?

Его любимое блюдо.

– А что, ее при тебе кто-то готовил? – Я подавила вспышку ярости. – Извини, солнышко. Некоторое время придется обходиться без овощей.

Мы немного постояли и помолчали, потом он сказал:

– Останусь.

Мы опять помолчали.

– Чижик… – заговорила я. – Твои родные помогут маме? Они проследят, чтобы ей хватало на жизнь?

– А ты где будешь?

– Мы обязательно вернем долг.

Если я не погибну.

– Поможем, конечно! – Чижик отмахнулся и нервно сглотнул, кадык у него дернулся. – Сам за ней присмотрю. А ты где будешь? – повторил он.

Подожду с ответом, пока мама не придет. Не хочу два раза говорить и два раза спорить.

– Спасибо.

Я села на табурет за своим столом.

Чижик сел на соседний табурет, но от его близости я занервничала – никогда раньше такого не было! – и к тому же только сильнее проголодалась. Я пересела на другую сторону стола. Надо бы пойти посмотреть, как там толпа за дверью, но я боялась, что если они не разошлись, то потеряют голову и вломятся в дом, даже если я просто отодвину занавеску.

Снова повисло молчание. Раньше я всегда рассказывала Чижику о своих больных, а он засыпал меня вопросами.

Спустя четверть часа у моей человеческой стороны назрел вопрос к нему:

– Ты уже привык, что я теперь такая?

– Когда мы в одной комнате, то да. Но когда я выхожу или ты выходишь, а потом мы возвращаемся, для меня это всегда неожиданность. И голос у тебя изменился, и, если ты некоторое время ничего не говоришь, я об этом забываю и потом удивляюсь.

Неожиданность и удивление, а не потрясение и ужас. Вот какие слова он выбрал. Все-таки он добрый.

– А когда мы в одной комнате – только скажи правду! – теперь, когда я уже давно огр, я по-прежнему уродина?

Чижик думал целую минуту.

– Я знаю, – наконец вымолвил он, – что на самом деле это по-прежнему ты.

Пришла мама. Кабаний бок восхитительно подрумянился, и я решила, что людям тоже уже можно его есть, и положила его на блюдо.

Мама проследовала за мной в столовую, следом двинулся Чижик. Столовая выходила в сад за домом, и видно было, что дождь усилился. Интересно, напугала ли непогода толпу снаружи?

Но прежде чем пойти посмотреть, надо поесть. Пока Чижик нарезал мясо, я еле сдерживалась, чтобы не отодрать ребро.

– Хочешь еще чего-нибудь? – несмело спросила мама. – Хлеба? Репки?

Чижик помотал головой, глядя на нее. Мама подняла брови, но промолчала. Он положил мне один-единственный ломоть мяса.

– Я же огр!

Он положил мне еще три куска, а потом увидел, какое у меня сделалось лицо, и добавил еще четыре. Поначалу я ела ножом и вилкой, но очень быстро забыла о манерах. Мама с Чижиком старались на меня не смотреть.

Мы ели молча. Когда обед завершился, я пошла в переднюю гостиную и выглянула в окно. Никого. Я снова проголодалась – или еще не наелась. Вернулась в столовую и слопала остатки. Мама и Чижик ждали новостей о толпе.

– Ушли. Чижик, ты не принесешь мне мешок сушеного мяса из отцовской коптильни?

Он встал.

– Возьми теплый плащ Руперта. Не хватало еще, чтобы ты простудился.

Иногда я становилась прежней – человеком и знахаркой. По крайней мере, так мне казалось.

Проводив Чижика, мама пошла следом за мной в аптеку, села за мой стол и стала смотреть, как я складываю в ковровую сумку чистые тряпки на бинты, самые нужные травы, горшочек меда, хирургический набор, фляжку с уксусом и единственный оставшийся флакончик пурпурины. Напоследок я положила туда подарок от единственного больного-эльфа – портрет прежней меня: бюст размером с кулак.

Вернулся Чижик со свертком из холстины, перевязанным бечевкой.

– Спасибо, солнышко.

Мне отчаянно хотелось тут же разодрать холстину в клочки и слопать мясо, но я сдержалась и убрала сверток в сумку.

Чижик сел рядом с мамой.

– Чижик, Таймон с Графской дороги вполне приличный знахарь. Обращайся к нему.

– Что?!

Я взяла маму за руку – ее ладонь скрылась в моей. Я буду ужасно скучать.

– Мама! Чижик! Мне надо научиться убеждать.

– Нет! – закричала мама. – Они тебя съедят!

– Надеюсь, нет!

– Эви! – Голос у Чижика сорвался. – Эви-и-и! Только не в Топи!

И по нему я буду ужасно скучать.

Киррийские огры жили в Топях. Только огры могут меня научить. Придется обратиться к ним.

Глава пятая

Мама и Чижик пытались меня отговорить, но я твердо решила: чтобы хоть как-то выжить в этом обличье, мне нужно научиться убеждать. Не научусь – мне больше никогда не жить среди людей. Никакой надежды обрести любовь. Я останусь огром навсегда – можно не сомневаться.

Я окончательно вымотала их, только когда настала ночь. Чижику пора было уходить. Он поклонился маме, а потом мне.

Я сделала реверанс, чувствуя себя полной дурой.

Чижик повернулся, чтобы уйти, но потом вернулся, взял меня за руку и пожал ее. У меня разыгрался аппетит. К тому же необъяснимо запылали уши.

Мы выпустили друг друга. Он уставился на меня. Я чувствовала, как ему грустно, и кончик носа у него покраснел.

Чижик едва не плакал.

Потом развернулся на каблуках и ушел.

Я не знала, увижу ли я когда-нибудь и его, и маму.

Мама молча сидела со мной в кухне и ждала. Наконец часы на мэрии пробили полночь. Мама обняла меня, хотя от меня опять воняло. Я вышла из дома под проливной дождь, и начался мой третий день в обличье огра.

На улице, как я и рассчитывала, не было ни души. Дженн ближе всех городов располагался к Топям, и сразу за его окраиной была развилка. Я пошла по левой дороге, которая вела мимо опушки Эльфийского Леса и за ним снова раздваивалась. Если пойти направо, попадешь на великанские усадьбы, а оттуда – к Пикам, гористой местности, где обитают драконы.

К моему удивлению, при одной мысли о Пиках у меня сами собой сжались кулаки. Я-то хотела попасть туда человеком, с партией знахарей и в сопровождении отряда стражников. При удачном стечении обстоятельств мы собрали бы пурпурину и не потревожили ни одного дракона. А теперь мне придется поворачивать налево одной. Дальше до Топей нужно будет идти прямо, и вся дорога туда, по моим прикидкам, займет три-четыре дня, если я заставлю обмякшие от страха ноги шевелиться, а еще почти не буду спать. И если по пути меня не убьют.

О Топях никто ничего толком не знал. Туда попадали лишь те несчастные, кто угодил к ограм в рабство, а такие не возвращались. Столетиями короли и королевы пытались истребить этих тварей, но не преуспели – разве что несколько усмирили их и отогнали подальше от городов.

Нас усмирили, нас!

Стража начинала обходить границы Топей, только когда учащались нападения на людей и скот. Рано или поздно все солдаты из патрулей погибали.

Через час-другой мне потребовался отдых. Я спряталась за кусты, что росли вдоль дороги, но оказалось, что от обиды и голода мне никак не заснуть.

Я все думала о маме: она, наверное, тоже не спит. Ночами, когда нам обеим не спалось, обычно из-за денег, мы шли в кухню и находили там друг дружку. Я заваривала чай из теткиной травы – прекрасное успокоительное, – а мама, если было холодно, растапливала очаг. И тогда мы сидели у огня, укутавшись в стеганые одеяла, и играли в загадки, пока не начинали зевать перед каждой отгадкой.

Сегодня загадки были такие: кто заварит маме чай? Кто посидит с ней?

Когда слезы у меня высохли, я села и полезла в сумку за сушеным мясом, но остановилась: нет, не буду рабыней желудка – останусь человеком хотя бы в этом.

Чижик, скорее всего, тоже не спит. Волнуется и за меня, и за себя, поскольку знает, что бессонница вредна для здоровья, а меня рядом нет, и некому будет дать ему лекарство утром.

Он был моим любимым больным – всегда готовым попробовать любое экспериментальное средство из моих рук. Например, когда я дала ему новое лекарство от простуды – улиточью слизь и ежиный жир, – он покорно проглотил его. А когда смог снова открыть рот, не боясь, что его вырвет, посоветовал для вкуса в следующий раз добавить аниса и меда. Фраза: «Только не ежика с улиткой!» – стала нашей шуткой для двоих.

Но простуду у него как рукой сняло.

Сказала бы я «да», если бы он подождал год-другой? Этого я не знала. Сейчас мне пятнадцать, и саму себя в четырнадцать я, наверное, и не узнала бы. В шестнадцать я снова стану другой, особенно теперь: когда побудешь огром, уж точно изменишься.

Я легла обратно. Сон по-прежнему обходил меня стороной.

Когда я была человеком, то не особенно любила сушеное мясо. Подождет. Я скрипнула зубами.

Чижик вечно торопил события. Многие его недомогания прошли бы сами – дай только срок, – но он хотел, чтобы они исчезли в одно мгновение. Так что, наверное, решил, что любит меня, минут за пять до того, как делать предложение.

Если бы я предвидела будущее, то сказала бы, что не уверена, захочу ли вообще когда-нибудь выходить замуж. А теперь придется, если – всего за шестьдесят дней! – я все-таки сумею кого-нибудь полюбить и добиться взаимности. То есть если произойдет чудо.

Пальцы, не слушаясь ни мыслей, ни воли, расстегнули ремни на сумке и развязали бечевку на свертке с мясом. Я попробовала кусочек.

Бездны вкуса! По сравнению с ним блекнет все остальное мясо, как его ни готовь. Гораздо вкуснее кабаньего бока, хотя и он был просто объедение. Я закрыла глаза, чтобы как следует ощутить насыщенный вкус. Да это как солнце по сравнению со свечкой!

Я вмиг покончила с первой полоской сушеного мяса и потянулась за добавкой. И одернула себя. Это чудо надо приберечь на крайний случай.

Как это будет, когда я встречу огров в обличье огра? По-огрски я не говорю. Или слова сами хлынут, когда мне понадобится? Как мне объясниться с ними? Почувствуют ли они, что я говорю правду? Сумеют ли уговорить меня на что угодно, как будто я по-прежнему человек? Будут ли они добры ко мне? Понравятся ли они мне? Вот будет ужас, если понравятся! И как там Аидиу? Вылечил ли ее Убииг?

Мысли мои перескакивали с вопроса на вопрос, пока я наконец не заснула, совершенно выбившись из сил.

А потом проснулась – и меня снова ждало потрясение, стоило вспомнить, что теперь я огр.

Идти по дороге оказалось невозможно ни днем, ни даже ночью. Когда при виде меня один человек опрокинул повозку, я решила прятаться в лесу, который рос вдоль дороги. Споткнуться и упасть я не боялась, поскольку

• глаза у огров одинаково хорошо видят и на свету, и в темноте;

• нюх и слух у огров гораздо острее человеческих.

Единственным моим спутником был голод, зато он никогда не стеснялся заявить о себе. Но я все равно берегла сушеное мясо и в одну безлунную ночь позаимствовала еще – именно позаимствовала, потому что дала себе слово расплатиться, как только смогу, – из сушильного сарайчика у чьей-то усадьбы. Никто не проснулся. Сторожевой пес только подставил мне живот – почесать.

Эту добычу я тоже не стала есть, а чтобы не умереть с голоду, ловила белок и зайцев, которым не посчастливилось встретиться мне на пути.

Шагая вперед, я вспоминала сказку «Красавица и Чудовище». Чудовище сидит себе дома и ждет, когда же ему улыбнется удача и найдется выход из его бедственного положения, что и происходит с появлением в его дворце доброй, милой и прелестной Красавицы. Чудовище влюбляется в нее, а она, о чудо, тоже со временем понимает, что полюбила его. И счастливый конец наступает как раз вовремя.

А что было бы, если бы он не полюбил ее? Вдруг она оказалась бы занудной злюкой? Или у нее было бы даже больше достоинств, чем говорится в сказке, а он все равно не полюбил бы ее. Каждый имеет право любить того, кого любит, невзирая на совершенства и несовершенства.

Я дала себе слово не становиться Чудовищем из сказки. Я по-прежнему хотела выйти замуж, чтобы любить и быть любимой. Если бы это было не так, я сохранила бы человеческое обличье, но утратила самоуважение.

А ведь некоторые люди так и не встречают свою настоящую любовь.

* * *

На четвертую ночь пути почва под ногами стала песчаной, лес поредел, сменившись островками низкого можжевельника. Осталось пятьдесят шесть дней.

Шесть прошло.

Наутро, едва рассвело, я вышла на дорогу, рассудив, что мало кто путешествует в такой ранний час, а по дороге я смогу передвигаться гораздо быстрее. Воняло киррийским клематисом. А раньше я так любила этот запах!

Что это за фигура виднеется вдали? Я на цыпочках помчалась вперед.

Фигура стала четче. Оказалось, что это ослик, а рядом с ним на земле лежит какой-то куль. Ослик с седельными сумками был такой костлявый, что моя знахарская половина сразу встревожилась, и такой худосочный, что моя огрская половина на него не позарилась бы, если бы я ела ослов.

Молодой человек, на год-другой старше меня, лежал, укрывшись плащом до подбородка. Когда я увидела его лицо, у меня захватило дух. Огр перестал расценивать его как еду, и верх взяла девушка.

Он был настоящий красавец – даже сейчас, когда спал с приоткрытым ртом. Длинные ресницы, тугие кудри под синей шапочкой, чистая кожа, раздувающиеся ноздри и до того резко очерченные скулы, что у меня заколотилось сердце. Высокий – судя по тому, какой он длинный под плащом. Может, у него и характер такой же восхитительный?

Если бы я только научилась уговаривать! Тогда можно было бы путешествовать вместе. Мы познакомились бы и…

И полюбили друг друга?

Впрочем, я и сейчас могу забрать его и утащить. Наверняка я его сильнее.

Взять его с собой к ограм? Нет.

Может, это Люсинда подстроила так, что он очутился здесь, чтобы дать мне второй шанс? А что, феи так могут? А она поступила бы так?

Должно быть, он почувствовал, как я его разглядываю: глаза у него открылись – карие глаза. Я наблюдала, как меняется их выражение: недоумение сменяется ужасом. И я ощутила этот ужас. Миг – и он вскочил на ноги.

– Не бойся! Я только на вид…

– Съешь моего осла!

И он бросился наутек по дороге.

Я могла бы его догнать, хотя он был и проворен, и ловок, что свидетельствовало о крепком здоровье.

Ослик всхрапнул и ткнулся мне в локоть. Откуда животные знают, что я не стану их есть, даже если мое брюхо так и кричит, чтобы я их сожрала?

Интересно, может, в седельных сумках найдется что-нибудь, что подскажет мне, откуда этот господин родом и куда направляется?

Нельзя рыться в чужих вещах!

И нельзя даже заимствовать сушеное мясо без разрешения.

Ослик стоял смирно, пока я расстегивала сумку, в которой что-то странно топорщилось. Из-под рапиры в богатых ножнах засияла медная кастрюлька, начищенная до зеркального блеска.

Рядом – три бронзовые миски с чеканкой. И миски, и кастрюлька – в льняных чехлах, чтобы не поцарапались друг о дружку.

Разносчик. Труженик, как мы с мамой. Я закрыла седельную сумку, не желая запачкать его товар.

Вторая седельная сумка, ближе к шее ослика, тоже была туго набитая, но не бугристая. Бумаги? Или сушеное мясо?

Бумаги. Читать их тоже дурной поступок. Я вытащила всю кипу. На самом верху лежала долговая расписка от господина Питера из Фрелла (киррийской столицы), выданная гному йагХу. Меня удивил огромный размер долга.

– Огры умеют читать?

В нескольких шагах от ослика стоял господин Питер, и в вертикальном положении он выглядел даже красивее, чем в горизонтальном. Сердце у меня затрепыхалось. Наверное, он решил, что можно подойти, раз я не погналась за ним и не съела его вьючного осла. Страх я ощущала по-прежнему, но теперь его можно было укротить.

Люсинда! Я могу выйти за этого юношу. Превращай меня обратно и дай нам обоим возможность выбрать.

Она не стала. Вот бессердечная фея!

Я сглотнула.

– Огры умеют читать, господин Питер, по роду занятий разносчик.

– Господин Питер, – он изящно поклонился, – по роду занятий коммерсант. У меня есть превосходные…

Он умолк – несомненно, не знал, что можно продать огру. Помимо страха, его охватило профессиональное рвение. Я ощутила и то и другое.

Несмотря на рубаху и штаны, я сделала реверанс, постаравшись, чтобы вышло как можно грациознее.

– Превосходные… – он пару раз моргнул, – гм… платья больших размеров.

Пожалуй, в женской одежде я выглядела бы не так ужасно, но у меня не было ни гроша.

– Я госпожа Эвора, целительница. – Я взмахнула ресницами. – Для друзей просто Эви.

– А, госпожа Эви. Вы лечите, а значит, разумеется, не убиваете.

Я улыбнулась, забыв про клыки:

– Вот именно.

Его страх перехлестнул через край.

– Вы позволите удалиться?

Я попятилась. Еще бы! Ему не хочется болтаться тут со мной.

Он направился к своему ослику, и у того задергался хвост. Похоже, ослик побаивался хозяина. Господин Питер взобрался на него и дернул поводья. Ослик двинулся шагом – в ту сторону, куда направлялась и я.

Я снова свернула с дороги. Одиночество нахлынуло с новой силой, хотя ничего не изменилось.

Я шла, шла и думала о любви. Я любила двух человек: маму и Чижика. Разумеется, я любила маму, потому что она была моя мама, но не только: еще и за то, что она такая добрая, хорошая и любит меня.

Отец умер от колик, когда мне было четыре. Наверное, именно поэтому я решила стать знахаркой – чтобы не дать маме умереть от колик и всего прочего. За это время я вылечила десятки случаев колик с помощью пюре из капусты, кориандра и розмарина. Отца я почти не помнила.

Чижика я тоже любила – за то, что он добрый и хороший, и за то, что мы такие старые друзья, и за то, что он часто болел или считал, что болеет. Каждой знахарке на заре карьеры нужен такой пациент. Кто, кроме Чижика, обратится к двенадцатилетней целительнице?

И мне с ним было хорошо. Он любил длинные романы, и я тоже их любила – как и учебники по медицине. Увлеченно слушал мои рассказы об интересных случаях. Помогал в аптеке: растирал травы, скатывал бинты, следил за отварами на плите, чтобы не убежали.

Но это ведь какая-то скучная любовь.

Примерно год назад мы с мамой сидели в гостиной, когда Чижик уже ушел домой. Я рылась в книжном шкафу в поисках трактата, который куда-то задевала.

– Ты похожа на меня, – заметила мама. – Твой отец никогда ничего не терял.

– А ты очень его любила? – выпалила я.

Я была уверена, что да, но она никогда не говорила этого.

Мама очиняла себе новое перо для письма, но тут отложила ножик.

– Эви, мне довольно было увидеть его, как у меня сразу повышалось настроение. Стоило ему прикоснуться к моей руке, и у меня кружилась голова и колотилось сердце.

У меня есть травы точно с таким же действием.

– Но ты любила его?

– Взгляни на меня.

Я повернулась от шкафа.

– Эви, милая, я любила его. Я уважала его. Мы были лучшие друзья. Наша дружба сияла ярче золота в его плавильной печи. От него у меня мурашки бежали по спине.

При виде Чижика со мной никогда такого не случалось.

А во время краткого разговора с господином Питером – случилось.

Глава шестая

Должно быть, господин Питер отправился торговать с эльфами, а значит, мы, вероятно, снова встретимся, когда я буду возвращаться в Дженн в обличье огра, умеющего убеждать.

Год назад я лечила мальчика-эльфа по имени Агаллен. Он приехал в Дженн с родителями, и у него появилась сыпь. (Кожа у эльфов меняет цвет в зависимости от времени года, и иногда при этом появляются зудящие пятна.) Агаллен не говорил по-киррийски, но этого и не требовалось – он просто показал на шею и локти. Я помазала пятна притиркой из калгана, имбиря и куркумы, а он все это время не сводил с меня глаз.

Через три дня он вернулся – без всякой сыпи, зато с подарком, тем самым бюстом, который теперь лежал у меня в сумке, – статуэткой из серого камня, точным подобием меня тогдашней.

Вид у каменной девушки был серьезный – сама я никогда не видела себя такой в зеркале. Мама сказала, что это превосходный портрет, а я прехорошенькая. Пришлось признать, что горбинку на носу Агаллен передал идеально. Теперь там рос пучок шерсти.

К середине дня голый пейзаж смягчился, снова начался лес. Я уже не видела дорогу, поэтому взяла правее, но прошло пятнадцать минут, а дорога так и не появилась.

Я остановилась. Впереди я ощутила целый вулкан ужаса, прикрытый тоненькой крышечкой доверия. Доверие – это значит, что кого-то поймали огры.

Огры! Что они чувствуют, я не улавливала – только чувства пленника. Я двинулась дальше, изо всех сил подавляя собственный вулкан ужаса.

Вдруг этот страх исходит от господина Питера? Вдруг я его спасу? Заслужу его благодарность?

Страх светил мне, будто маяк. Я шла на него и старалась ступать бесшумно. Вскоре я остановилась в тени на краю полянки, а на полянке, в кольце из полудюжины огров, стоял эльф. Огры меня, похоже, не почувствовали, как я не чувствовала их. Я ощущала только чувства эльфа.

Огры, по мере способностей, состроили дружелюбные физиономии. Эльф был просто прелесть какой аппетитный – совсем молоденький, стройный, ростом со взрослого человека, в узорчатом плаще, и его зеленая кожа отливала золотом, как положено ранней осенью. Он стоял, запрокинув голову, и смотрел на огра, который говорил ему что-то по-эльфийски. Я не знала этого языка.

– Афф энч поэль? – Огр погладил рукав эльфа от плеча к запястью. Голос его источал мед.

Огры были босые, одетые в медвежьи шкуры, скрепленные на плечах и перехваченные поясом, так что получалось подобие туники. Я ощутила, что сулит голос огра: «Сдайся, и ты будешь ох как счастлив».

– Док энч Греллон, оте хукс Зарет, – ответил эльф негромко и безмятежно. – Афф энч поэль?

Я уловила повтор и поняла, что это значит. Огр спросил, как зовут эльфа, и тот – Греллон – представился и ответил тем же вопросом. Светская беседа!

– Греллон, док энч ССахлУУ, оте хукс ХеММ.

Ага. Огра зовут ССахлУУ.

Огр приподнял рукав эльфа и лизнул его руку выше локтя. У меня от голода свело живот; белка, которую я съела днем, попросилась наружу.

Греллон даже не поежился, но я ощутила, как нарастает в нем паника.

ССахлУУ оскалил клыки. Остальные огры тоже. Греллон, беги!

– Кхе-кхе…

Они обернулись. Я увидела, что эльф опомнился. Он попятился от ССахлУУ и бросился бежать, но успел сделать только несколько шагов. Огр снова завел сладкие речи, глядя на меня исподлобья, и Греллон замедлил шаг, обернулся и шагнул обратно с зачарованным выражением на лице.

Нет, этого эльфа не съедят. Я заорала:

– Греллон, спасайся! Уноси ноги!

Я понятия не имела, понимает ли он по-киррийски, но продолжала выкрикивать добрые советы, перекрывая медовый хор всех огров сразу, даже когда ССахлУУ бросился на меня.

Он хотел зажать мне рот ладонью, но я вывернулась и завопила:

– Греллон! Думай! Они хотят сожрать тебя!

Он побежал.

ССахлУУ бил меня и царапал, остальные подоспели ему на помощь. Меня захлестнула ярость. Мышцы напряглись, кулаки сжались. Я отбивалась – кулаком! – головой! – ногтями! – локтями! – коленкой! – пяткой! Вырвалась на свободу. Присела – огр огром! – готовая отразить следующую атаку.

Ковровая сумка висела у меня на шее. Мое сушеное мясо они не получат!

И травы, и знахарские принадлежности – тоже, но первым делом я подумала про мясо.

Они тоже разом подпрыгнули и присели. Все мы приготовились к схватке.

Шли секунды. Я опомнилась, и первое, что пришло мне в голову: как же мы все похожи!

Один огр встал и расслабленно ссутулился:

– ЛайУУ.

Это его так зовут?

Остальные тоже встали и ссутулились. Осанка никуда не годится. Я могу это исправить.

Сквозь рубаху и штаны сочилась кровь. Я была вся побитая, царапины жгло. Интересно, огры могут умереть от огрских царапин? У некоторых огров тоже шла кровь, но это их не особенно тревожило.

Тот, кто сказал «ЛайУУ», был выше и крепче остальных; в шерсти на подбородке виднелись седые волоски. Шерсть на подбородке росла у всех. И у меня тоже. Это не означало, что он самец.

Он продолжил говорить – разумеется, по-огрски. Я ничего не понимала. Люсинда, что тебе стоило меня научить? Но язык прекрасный: текучий, гладкий, как мой медово-масляный сироп. Звуки плавно сменяли друг друга. Я не слышала, где кончается одно слово и начинается другое, но понимала, что огры не хотят меня уговорить. Так что же, битва окончена? Я тоже выпрямилась: плечи назад, осанка идеальная.

ССахлУУ двинулся ко мне, подняв ладони. Я надеялась, что это означает мирные намерения. Подошел ко мне и погладил меня по щеке.

Я отпрыгнула. Он что, проверяет, насколько я упитанная? Едят ли огры огров?

От этого огры рассмеялись и умиленно закачали головой. Я ощутила, что краснею. Не знала, что огры краснеют. Неужели я себя выдала?

Как видно, нет. Они засмеялись еще сильнее, раскачиваясь из стороны в сторону. Те, кого особенно разобрало, принялись скакать с ноги на ногу.

ССахлУУ что-то сказал – судя по тону, задал вопрос. Потом следующий вопрос. Потом он замолчал и стал ждать.

– Э-э…

Брови у всех вокруг – точнее, клочья шерсти над глазами – поползли вверх.

Я обратилась к ССахлУУ:

– Гм… Я не говорю по-огрски.

Выражение его лица стало словно даже и приветливым. Медовый голос смягчил шероховатое киррийское наречие.

– Я просто поприветствовал тебя. Мы хотим, чтобы ты с нами чувствовала себя как дома – точно так же, как со своими… – Он задумался, но тоже как-то по-доброму. – С такими же, как ты, со своими… друзьями.

И снова девушка во мне начала успокаиваться – но не огр, служивший ей внешней оболочкой.

Они меня все-таки съедят!

А может, это я их съем?

Как мне не стыдно так думать! Фу на меня!

Они наверняка жесткие и жилистые.

Я решила подражать ему:

– Не сомневаюсь, что все вы рады мне, и надеюсь, что вы станете моими новыми друзьями. – Я протянула руку и прикоснулась к лицу огра. – Вы такие…

Они снова рассмеялись, но ССахлУУ перехватил мою руку и придержал ее – несильно. Рука затряслась от его смеха. Я могла бы вырваться, но не знала, что тогда произойдет. От его прикосновения мне стало не по себе, но я больше не боялась.

Затем – будто бы без всякой причины – другой огр ударил ССахлУУ по руке, которой он меня держал. ССахлУУ развернулся и ощерился. Они свирепо уставились друг на друга. Второй огр бросился на него. Они покатились по траве. Остальные только громче рассмеялись.

Мне полагается что-то сделать?

Минуту спустя, прежде чем соперники поубивали друг друга, крупный огр, видимо их вожак, произнес слово, которое я уже слышала: «ЛайУУ». Наверное, оно означает «хватит». Так или иначе, драка кончилась, и противники поднялись и встали по обе стороны от меня, однако больше никто не пытался взять меня за руку.

Когда остальные наконец перестали смеяться, я сказала:

– По-моему, ССахлУУ, ты задал мне два вопроса.

– Видишь? – обратился он к своему мнимому противнику. – Она сообразила, как меня зовут.

Он понял, что я женщина. Откуда он знает?

– Меня зовут ЭЭнс, – представился его противник.

– Я хотел узнать: ты что, не любишь эльфятину? – поинтересовался ССахлУУ. – Или это был какой-то неправильный эльф?

– А почему ты не говоришь по-огрски? – вмешался еще один.

Я сглотнула. Что тут ответишь, кроме полуправды?

– На вид эльф был очень вкусный, но я не ем эльфов, людей, великанов и гномов. И лошадей.

И еще кучу разных животных.

У ССахлУУ отвисла челюсть. Если бы это был Чижик, я велела бы ему закрыть рот, чтобы не простудить горло.

– Тогда ты займешь место эльфа! – жестами показал вожак.

Они надвинулись на меня, оскалив зубы.

Я бросилась бежать, хотя понимала, что это бессмысленно.

Похоже, они думали, что я стану драться, потому что не сразу бросились следом. Меня снова охватила ярость. Я хотела драться, но заставила себя бежать, а ярость придала проворства ногам. Сумка била меня по бедру, когда я продиралась сквозь подлесок и перескакивала через поваленные стволы. Вскоре я услышала звуки погони.

Еще несколько мгновений – и все закончилось. Меня схватили за ноги. Я упала.

Один огр прижал меня за плечи к земле и разинул пасть. Остальные столпились вокруг и стали ждать. Я подумала, что у меня сейчас сердце выпрыгнет из груди.

Мама, это конец. Чижик, я надеюсь, ты найдешь свою любовь.

Огр наклонил голову. Я закрыла глаза и сдалась.

Глава седьмая

Меня обдало его дыханием. Ну и вонища! Глаза у меня распахнулись.

– У тебя болят зубы! – выпалила я.

Пасть надвинулась – и замерла. Огр сел мне на живот, так что сбежать я не могла.

– Откуда ты знаешь? – спросил он по-киррийски.

– Это знают все, кого ты съел.

Он ухмыльнулся.

У него раздуло щеку.

– Последний запах, который они чувствуют, – это запах твоих, гм, зубов. – Наверное, невежливо называть их клыками.

Остальные придвинулись ближе. Вожак сказал что-то по-огрски. Огр, схвативший меня, ответил. Все заговорили. Я заметила в их речи повторяющиеся звуки. Сироп разделился на слова, но я все равно их не понимала. Наконец вожак взмахнул рукой:

– РООнг хиНН. ХиНН хаЗЗ вААнур.

Я заметила повторяющееся слово – «хиНН». «Двойная „Н“», – подумала я, потому что огр произнес окончание в нос. Что же значит это «хиНН»?

Огр, схвативший меня, встал. Похоже, вожак велел отпустить меня. Какие слова это означают?

Тут ССахлУУ вдруг заявил по-киррийски:

– Ты красивая кобыла.

Кобыла?! Они так называют своих женщин? Как лошадей? Люсинда превратила меня в красивую женщину-огра?

Может, «хиНН» значит «девушка», «она» или «ее»? Или «кобыла». «Да, – подумала я. – Что-то вроде этого». Наверное, у меня способности к огрскому языку.

Один огр, который до этого не подавал голоса, произнес:

– УНН эММонг джООл.

Тогда я еще не поняла этой фразы, но с тех пор слышала ее, произносила сама и думала про себя чаще некуда: «Я хочу есть».

Огр с распухшей щекой вернулся к вопросу о зубах:

– Ты можешь сделать так, чтобы перестало болеть?

– Да. – По отеку на щеке я заключила, что зуб придется вырвать. И встала. – Дай посмотрю.

Огр присел на корточки, показал на левую щеку и открыл пасть.

Я сглотнула, чтобы не стошнило. Ну вот. Ярко-красный бугор на десне и черный клык.

– Надо удалить зуб.

– ХаЗЗ!

Это слово я уже слышала. Судя по всему, «хаЗЗ» значит «нет».

Огр вскочил и попятился. И произнес несколько фраз на огрском. «Мне крупно повезло, – подумала я, – что я их не понимаю». Остальные засмеялись.

– Если я его не вырву, будет болеть еще сильнее.

– Ну и ладно. Мы, огры, дорожим своими зубами. – Он почесал в затылке. – Они бы пригодились мне для того эльфа.

Что, теперь опять на меня набросятся?

ССахлУУ произнес по-огрски что-то грозное. Никто ко мне не двинулся.

– Рано или поздно ты умрешь из-за этого зуба.

Рано или поздно – это, может быть, через год.

Огр пожал плечами.

Какое мне дело до него? Может, если он умрет, это спасет жизнь нескольким людям. Но досада терзала меня, будто заноза. Этот огр теперь мой пациент, а я всегда стараюсь, чтобы пациентам стало лучше.

Стоит ли ждать помощи от остальных? Моих больных-людей частенько вразумляли друзья и родные. Есть ли друзья у огров? Родные должны быть. Интересно, они любят друг друга?

– Если вам небезразлична судьба… – обратилась я ко всем сразу, – гм… – И повернулась к огру: – Извини, как тебя зовут?

За него ответил ССахлУУ:

– ХиНН риЛЛ эММонг ААнг. Ее зовут ААнг.

Потом он показал на каждого огра и всех назвал. Кроме двоих, имена которых я уже знала, в компании были ШаММ, ФФанУУн и ИЗЗ. ШаММ был вожак.

ААнг оказалась «она». А «хиНН» и правда значит «она» или «ее».

ССахлУУ учил меня огрскому.

Я внимательно пригляделась к ААнг. Что в ней такого женского? Вроде бы шерсть на лице растет не так густо, как у некоторых прочих. Она на несколько дюймов ниже ССахлУУ, как и я. Так что же, ССахлУУ – «он»? Вероятно.

– Она не узнает, отчего умирает. – Я посмотрела на каждого в отдельности. – У нее страшно заболит голова или грудь. А потом она упадет и умрет. – Я видела, как такое случалось с людьми, а потом находила у трупа гнилой зуб. – Пожалуйста, уговорите ее, чтобы она разрешила мне выдернуть зуб.

ШаММ, вожак, только зевнул.

Двое огров разом сказали:

– УНН эММонг джООл.

И улыбнулись – совсем как люди, которые случайно сказали одновременно одно и то же.

И никто и не подумал подбодрить или утешить ААнг.

– ААнг, – продолжала настаивать я, – мертвые огры не могут есть.

– Беззубые огры не могут жевать, – возразила она.

– Всего один клык!

Огриха задумалась. Мне пришло в голову, что кто-то из ее соплеменников, должно быть, умер именно так, как я описывала.

– ЭММонг сзЭЭ риЛЛ? – спросил ССахлУУ.

Я поняла его и уточнила:

– Мое риЛЛ или мое эММонг?

– РиЛЛ, – ответил ССахлУУ.

– Эви.

– ЭЭвИИ?

Я кивнула, хотя он слишком растянул гласные.

– Красивое…

– Вырывай. – ААнг снова присела и открыла рот.

Вот это везение! Кому еще выпадал случай оперировать огра? Я сдернула сумку с плеча и поставила на землю.

Воцарилась тишина. По-моему, никто и не дышал. Я тоже.

Я развязала шнурки на футляре с хирургическим набором и развернула его. Приветливо блеснули инструменты, в том числе зубной ключ с деревянной рукояткой и железным стержнем, который кончался крюком-захватом.

– Когда я выдерну зуб, будет больно, потом поболит еще несколько дней, но затем станет лучше.

Если, конечно, рты у огров ведут себя так же, как человеческие.

– А если нет?

– Съешь меня оставшимися зубами.

– Клыками, – улыбнулась ААнг.

Я взяла зубной ключ. ААнг уставилась на него, не мигая.

– Открой пошире.

Она послушалась.

– Когда я скажу, пожалуйста, шумите, чтобы отвлечь ее, – обратилась я ко всем.

Спокойно… Я сжала рукоятку ключа правой рукой, а левой направила захват к гнилому зубу. ААнг, скосив глаза, смотрела, как захват, покачиваясь, движется к ней в рот.

– Не откуси.

Остальные захихикали.

Ну вот. Захват на месте. Я скрипнула собственными клыками и покачала зуб, чтобы высвободить.

– Ну, кричите.

Послушались только ССахлУУ и ЭЭнс, зато вопили они оглушительно. ААнг покосилась на них. Я дернула так сильно, что повалилась навзничь. Клык вместе с огромным корнем выпал мне в ладонь. ААнг взвыла и прижала руку к щеке. И свирепо уставилась на меня.

ССахлУУ и ЭЭнс орали, пока ШаММ не замахал на них.

Я поднялась.

– ААнг, могу дать тебе болеутоляющее.

Она двинулась прочь.

– Не жуй этой стороной, пока не перестанет болеть.

У меня в животе заурчало.

ШаММ присел, подтянул к себе мою сумку и достал мои драгоценные лекарства, маленькую статуэтку меня-человека и мое обожаемое сушеное мясо.

– Не пролей ничего! – закричала я.

ШаММ понюхал травы.

– ЛахлФФУУн! – Он сплюнул. – Овощи!

– Травы, – поправила я и убрала их обратно в сумку.

Сушеное мясо, которое дал мне Чижик, осталось в свертке, но то, что я позаимствовала, валялось в сумке просто так.

Огр поднес кусочек к носу:

– ХаЗЗ ЛахлФФУУн.

«Не овощи».

– Это говядина, баранина или свинина.

Я едва сдерживалась, чтобы не вырвать мясо из рук ШаММа.

Смех оборвался. ШаММ откусил кусочек, удивился, сунул остаток в рот и принялся энергично жевать, затем сцапал мясо и бросился бежать…

И ему тут же поставили подножку. Завязалась драка – яростнее прежней. Я все глядела на сумку со свертком Чижика внутри. Удастся ли мне его спрятать?

У них нет никаких прав на мясо Чижика. Он мой человек!

Глава восьмая

Ох! Как я только могла такое подумать? Чижик – свой собственный человек!

И я своя собственная. «Я человек, – напомнила я себе и повторила: – Человек».

Драка закончилась. Каждый огр заполучил себе кусочек мяса, правда у ШаММа оказалось три.

ССахлУУ разломал свой кусочек примерно пополам и протянул мне ту часть, что поменьше:

– Тебе.

Его соперник тоже разломал свою порцию пополам и протянул мне кусочек побольше. ССахлУУ тут же поменял руки. У меня потекли слюнки.

«Я человек!» – подумала я.

Что будет, если я возьму по куску у каждого? Они снова подерутся или вместе нападут на меня? Или мне положено принять подарок только у одного? И что это будет означать? Может, это как принять предложение выйти замуж? Превратит ли меня Люсинда обратно?

Моя больная застонала.

Изо рта у нее торчал кончик полоски мяса. Она укусила не той стороной.

– Выбери одного из нас, – проговорил ССахлУУ.

Я подхватила сумку и бросилась наутек. На ходу я вытащила сверток с мясом, дернула за бечевку, сунула кусок мяса в рот, другой кусок бросила за плечо, чтобы задержать погоню, третий надкусила… и представила себе, как я выгляжу, вообразила, что сейчас на меня смотрят и господин Питер, и Чижик. На сей раз я бежала полчаса и каждые несколько минут совала себе мясо в рот, а еще один кусок бросала на землю, так что за спиной поочередно слышалось то пыхтение, то возня. Наконец ноги заныли, я волей-неволей побежала медленнее, и огры догнали меня. Я протянула им оставшееся мясо в знак капитуляции. ШаММ забрал мясо и заставил меня вынуть все из сумки, чтобы доказать, что там ничего не осталось. Потом он засунул мясо за пазуху балахона из медвежьей шкуры, а все остальное мое имущество вернул. И зашагал в лес не так быстро – ветки уже не хлестали его.

ССахлУУ взял меня под локоть и повел за собой.

– В жизни не пробовал ничего вкуснее, ЭЭвИИ. – Он улыбнулся мне: ухаживание продолжалось. – И не был так сыт.

– Красивая и к тому же полезная, – подхватил ЭЭнс.

Мы засеменили в ночь. Мой седьмой день в обличье огра подходил к концу. Осталось пятьдесят пять. Совсем мало! И все же к ужасу и тоске примешивалась надежда. Может, мне удастся научиться всему, что нужно, чтобы вернуться к маме в Дженн. И вероятно, даже обрести любовь и свободу.

Наконец деревья расступились. Земля под ногами стала мягче, и я шла бы медленнее, если бы ССахлУУ не тащил меня за собой. Мы очутились на равнине, заросшей высокой травой; там и сям виднелись чахлые деревца.

Топи. Я никого не видела, но знала, что здесь живут другие банды огров. Мы прошли еще с четверть мили и остановились. Видимо, это был их дом, хотя ничто здесь не напоминало жилища.

– Можешь найти еще сушеного мяса? – спросил ШаММ.

– Лучше скажи «да», – ввернул ССахлУУ. – Скажешь «да» – останешься с нами.

Я сомневалась, удастся ли мне уцелеть в этом краю в одиночку, и к тому же раздобыть мясо я вполне могла. На всех усадьбах коптят мясо.

– У меня два условия.

Я назвала первое: огры перестанут убивать всех, кто умеет говорить: людей, эльфов, гномов и великанов. Я готова стать воровкой ради спасения чужой жизни.

– И их скотину тоже, что ли? – уточнил ШаММ. – Всех тех, кого ты не ешь?

– Между прочим, взрослых гномов мы тоже не едим, – самодовольно добавил ЭЭнс. – Жестковатые.

Кто-то сказал что-то со словом «ЛахлФФУУн».

– Нет. – Я понимала, что, если посажу их на диету из белок и зайцев, они не согласятся. – Нельзя есть только говорящих.

– Пойдет, – немного подумав, согласился ШаММ.

Интересно, держат ли огры слово.

– И научите меня убеждать – особенно людей.

Что я не умею убеждать, ни для кого, похоже, неожиданностью не стало. Очевидно, мои странности уже никого не удивляли. Мы заключили соглашение, и так началась моя жизнь среди огров.

* * *

Территория нашей банды занимала площадь примерно с мамин дом вместе с садиком, и в этой тесноте вынуждены были жить семь существ, включая меня, которые на дух не переносили друг дружку. Если я пересекала границу, отмеченную обглоданными костями, кто-нибудь обязательно втаскивал меня обратно, поскольку банды воевали друг с другом за попытки расширить границы. Выходить можно было только на охоту. Приметой нашего участка служили чахлая ива и большущий пень, доходивший мне до пояса. Ни трава, ни кусты здесь не росли – все было вытоптано нашими ногами и примято в наших схватках. Под деревом в земле имелось углубление в форме неглубокой чаши, и там все мы спали: если днем мы терпеть не могли друг друга, то ночью нам отчаянно требовалось ощущать близость.

Я ничем не отличалась от других огров. Помню, как в первую ночь проснулась, а заснуть смогла, только когда ощутила на щеке чье-то зловонное дыхание.

Крыши у нас над головой не было. Если шел дождь – а он шел каждый день по часу, а то и больше, – мы забивались под дерево, с которого уже опадали листья. Солнечных деньков нам не выпало. Нас постоянно окутывал туман, поднимавшийся от топкой земли.

Это было жалкое существование, но своих собратьев я жалела и ненавидела ничуть не сильнее, чем прежде, когда была человеком. Они держались вместе, только когда охотились. О дружбе здесь не слыхали. Случайные слова оборачивались мелкими ссорами, а мелкие ссоры – крупными драками. ССахлУУ и ЭЭнс держались со мной вежливо по огрским меркам, но только потому, что каждый из них нуждался в паре. А главное – я была почти такая же воинственная. Если они катались по земле в схватке по шесть раз на дню, то я – по пять. Из этих пяти драк две затевались, чтобы отбиться от ССахлУУ или ЭЭнса. В остальных трех случаях я просто не могла совладать с собой. Причина могла быть любой, а иногда ее и вовсе не было.

Оружием огры не пользовались, хотя, конечно, могли насобирать целый арсенал: ведь их жертвами иногда становились люди-солдаты. Я поинтересовалась об этом у ССахлУУ.

– Мечи нам ни к чему, – ответил он. – Ведь если я побью ЭЭнса, как всегда, можно будет позлорадствовать, а это самое приятное. Если я его проткну, он просто умрет, и я его съем. А потом его не будет, и мне не с кем станет драться.

Единственной светлой стороной жизни среди огров было то, что я могла их лечить – по крайней мере, зубы. Зубная боль у ААнг прошла за день – быстрее, чем у человека. Тогда два других огра с больными зубами разрешили мне оказать им помощь, и обоим удалось сохранить клыки.

На второй день я научилась отличать мужчин от женщин и поняла, у кого какой характер, – в основном по тому, кто когда вел себя ужаснее всего: один постоянно высмеивал собратьев, другой затевал самые жестокие драки, третий был самый жадный. ШаММ – да, он и правда был мужчина – дрался больнее всех. Если он нападал на кого-то из нас, мы просто валились на землю и ждали, когда он отстанет.

Через неделю – на обратное превращение осталось сорок восемь дней – я уже бегло говорила по-огрски, без всяких усилий, будто слова всю жизнь дремали у меня где-то на задворках сознания. Свой дар убеждения, который мне нужно было перенять, огры называли «зЭЭн» – и глагол, и существительное. Это слово значит что-то вроде «пасти стадо» – пасти чувства, наверное, – а не убеждать, хотя и оттенок убеждения здесь есть.

ЗЭЭнить друг друга огры не умеют, но ШаММ, вожак, не разрешал мне даже и пытаться. Я была не как все, и он боялся, как бы я его не свергла, если окажется, что я умею то, чего никто больше не умеет. Однако из-за нашей договоренности он позволил другим отвечать на мои вопросы.

Согласились только ССахлУУ и ЭЭнс. ССахлУУ сделал такой жест, будто приминал что-то ладонью:

– Ощущаешь их страх и подбираешь тот же тон, который они задают. Они сами делают всю работу.

– Только тон – вот и все убеждение. – ЭЭнс зевнул. – УНН эММонг джООл.

– А как это?

– Ты же ощутила, как боится тот эльф? – спросил ССахлУУ.

Я кивнула.

– А ты чувствовала в нем другое настроение, оболочку, которая окутывает страх? – спросил ЭЭнс.

Я пожала плечами. Кажется, да. Эльф не просто боялся.

ССахлУУ улыбнулся, будто я была школьница-отличница.

– Вот это настроение ты и усиливаешь голосом. Чтобы оболочка страха стала толще.

– Но раньше ты говорил, что голосом я должна придавить страх.

Улыбка стала еще шире.

– Это одно и то же. А потом подсказываешь человеку, что нужно думать.

Все это было как-то странно и невозможно. И ужасно. Если уж что-то принадлежит нам безраздельно, так это наши мысли.

Увы, объяснения ССахлУУ и ЭЭнса так и остались теорией: будто учитель описывает, как хорошо уметь читать, не показав ученику ни буквы. Однако ШаММ не сомневался, что соблюдает свою часть договора.

Я еле подавила желание сбежать, ведь тогда я уж точно никогда не научусь огрским чарам, а другого способа вернуться к людям и, возможно, обрести любовь я придумать не могла, поэтому осталась, считая дни и теряя надежду.

По ночам я воровала еду с усадеб, причем одна, несмотря на риск, поскольку сомневалась, что банда устоит перед соблазном, когда пища окажется так близко. К тому же моя человеческая половина не желала, чтобы огры узнали о коптильнях и привыкли находиться под крышей.

Усадьбы начинались всего в получасе быстрым шагом от Топей и ради безопасности располагались вплотную друг к другу. Через несколько миль расстояния между ними начинали увеличиваться и доходили до мили и даже больше, однако дома все равно строили ближе к дороге. На богатых усадьбах имелись отдельные сушильни и коптильни, а на усадьбах попроще мясо сушили в пристройках, у которых была общая стена с хозяйским домом.

С каждой ночью мне приходилось забираться все дальше. Вскоре я буду отсутствовать по несколько часов подряд, иногда всю ночь, а то и дольше. Я боялась, что остальные без меня снова кого-нибудь убьют.

Впрочем, глупо об этом беспокоиться, поскольку если – то есть когда! – я научусь зЭЭнить, то тут же удеру, и огры снова начнут есть все то же самое, что и раньше. Это был неприятный довод в пользу того, чтобы сознательно остаться огром навсегда, поскольку тогда я спасу больше людей, чем знахарка-человек.

Я думала о Чижике, который вел бухгалтерию у своих родителей. Скажи мне, Чижик: по какую сторону забора – человеческую или огрскую – можно принести больше добра?

Когда я приближалась к цели своего грабежа, мне всегда становилось страшно. Огр, не умеющий убеждать, защищен не лучше волка, и я несколько раз спасалась просто чудом.

• Один крестьянин зашел в сарайчик за яблоком, и я забилась между тачкой и плугом. Он вышел, ворча, что в сарайчике сдохла мышь и теперь воняет.

• По пути обратно в Топи охотники, прятавшиеся в кустах, приняли меня за медведя. Но стрелы в меня не попали, и мне удалось убежать.

• На одной усадьбе были гости. Я слышала их разговоры из пристройки. Я так стосковалась по человеческим голосам, что они меня убаюкали, я уснула и проснулась только на заре.

В тот раз, когда я заснула в пристройке, я вернулась в Топи, когда небо уже совсем посветлело. Никто, даже ССахлУУ и ЭЭнс, не поинтересовался, что со мной случилось. Просто взяли у меня сушеное мясо и принялись жевать.

* * *

Днем мы охотились либо в Эльфийском Лесу – где ни разу не видели ни одного эльфа, – либо у дороги, прячась от больших компаний, поскольку, по словам ССахлУУ, один огр может убедить не больше трех эльфов, гномов или людей зараз.

– Когда их больше, мы перестаем разбирать чувства каждого в отдельности.

– Вшестером мы можем зазЭЭнить сразу восемнадцать, – добавил ЭЭнс.

Меня он в это число не включил: я не могла убедить даже одного.

Тут меня осенило: даже если я овладею искусством зЭЭна, все равно не смогу жить в городе или деревне – ведь там слишком много народу: всех одновременно не успокоишь.

В горле застрял ком. Чего я тут добиваюсь? Если я не смогу жить там, где много людей, как я найду свою любовь? Много ли в Киррии достойных обаятельных отшельников?

Но я не оставила попыток, поскольку ничего другого в голову не приходило. За первую неделю мы добыли оленя и кабана, и я приняла в этом участие – ведь, будучи человеком, ела оленину и кабанятину. Еще огры задрали трех ослов, но уже без меня, и мяса я не ела, хотя ужасно хотелось.

Естественно, чтобы добыть ослов, банде нужно было зазЭЭнить их хозяев. Я испытывала удовольствие, представляя себе, как эти люди вздохнули с облегчением, когда мы ушли, а они опомнились и поняли, что остались живы.

После ночных вылазок я ложилась отсыпаться, и мне частенько снилось, что я вылечила господина Питера от какой-нибудь ужасной болезни.

* * *

Десятого октября, холодным осенним утром, я проснулась в ужасе. Начался мой девятнадцатый день в обличье огра. Еще полтора месяца, даже меньше, – и я уже не смогу превратиться обратно!

Я сказала ШаММу, что не буду красть сушеное мясо, пока не найдется лучшего метода обучить меня зЭЭнить. Он кивнул и отправил ССахлУУ и ААнг поймать мне человека, чтобы было на ком упражняться.

– Только не ешьте его: он нужен мне живым!

А я хороша – говорить так о человеке! Ну и ну!

– УНН эММонг джООл, – объявил ЭЭнс.

Я тоже. Мы взяли по полоске сушеного мяса. Я откусила… и вспомнила!

Сегодня же день рождения Чижика! Ему исполняется шестнадцать. Если бы я была дома, то закрыла бы аптеку и мы пошли бы гулять. В прошлом году мама приготовила нам вкусной еды, и мы устроили пикник на часовой башне Дженна. Чижик умел видеть красоту, любил о ней поговорить и великолепно знал Дженн. Мы сидели на подоконнике узкого окна, ели и болтали.

Теперь, с новой точки зрения, я заметила, как мы похожи: оба любили и умели есть аккуратно, но были рады, что мама сунула в корзинку с провизией запасные салфетки, обоим нравился контраст между прямыми улицами Дженна и буйной природой за его окраинами.

Настроение у нас, по крайней мере у меня, не было романтическим – нам просто нравилось общество друг друга. Я очень дорожила этим воспоминанием. У Чижика, более общительного, чем я, было много друзей, а у меня – только больные и бывшие больные. С кем он решил провести сегодняшний день – с кем-то из приятелей? Навещал ли он маму хоть раз с тех пор, как мы расстались? Конечно навещал. Он же добрый. Я надеялась, что в день рождения у него не случится ни мигрень, ни несварение.

Я надеялась, что он не забыл меня.

Куда запропастились ССахлУУ и ААнг?

Уже после полудня я наконец различила их в тумане, вечно стоявшем над Топями: две массивные квадратные фигуры по обе стороны от третьей, более изящной. Я напряженно замерла, едва дыша, у меня даже кости загудели от предвкушения. «Иди, иди сюда, человечек. Научи меня всему, что я должна знать».

Очертания фигур постепенно прояснились… и оказалось, что это господин Питер, все такой же неотразимый, согнувшийся под тяжестью седельных сумок.

Глава девятая

При виде меня господин Питер положил свои пожитки, улыбнулся, будто мы с ним были закадычные друзья, и снова изящно поклонился.

– Вот мы и встретились снова… э-э… – Он бросил попытки вспомнить, как меня зовут. – Госпожа целительница.

Обидно, что он забыл.

– Госпожа Эви. – Я повернулась к ССахлУУ и ААнг. – Дайте попробовать.

Ужас, переполнявший господина Питера, мгновенно раздулся, как воздушный шар. Пленник бросился бежать. Я протянула руку и перехватила его.

– Тебе нечего бояться. – Я постаралась говорить как можно нежнее. – Это же я.

Я проверила, окружен ли его страх той оболочкой, о которой говорил ССахлУУ. Ой, да. Я попыталась ее укрепить.

– Я тебе ничего плохого не сделаю.

Ужас ничуть не унялся. Господин Питер сглотнул, попытался выдавить что-то, снова сглотнул. Глаза у него полезли на лоб, что не пошло на пользу красоте.

Я оглянулась. Остальные ощерили на него клыки – потешались за мой счет. Я сделала вид, что сейчас брошусь на них, и дернула господина Питера за собой.

Они все разом попятились и расхохотались.

– Прошу прощения! Господин Питер, вам не больно?

Если бы я случайно вывихнула ему плечо, можно было бы вправить.

Нет ответа. Взгляд у него остекленел. Я покрутила его руку и не ощутила никакой боли, только страх…

…И этот страх пробудил во мне огрскую ярость. Да как он смеет бояться, когда я желаю ему только добра?! Мне же ничего не стоит взять и вывихнуть ему руку, а потом вылечить его. Тогда он поймет, что небезразличен мне.

Тьфу! О чем я только думаю?

Я привела его к границе участка, легонько надавила ему на плечи, чтобы он сел, и опустилась на корточки рядом с ним, боком к банде, чтобы держать их в поле зрения. Они вернулись к прежним занятиям – жевали полоски сушеного мяса, медленно, чтобы растянуть удовольствие.

– Здравствуй.

Я попыталась изобразить очаровательную улыбку.

Его страх не уменьшился.

ССахлУУ, держась на почтительном расстоянии, по-огрски подсказал мне, будто учитель – ученице:

– Скажи ему, что хочешь, чтобы он был счастлив.

Я послушалась. Господин Питер только дернулся в сторону.

– Я никому не позволю тебя есть. Они ведь тебя не съели, сам посуди. А в обычных обстоятельствах ты уже был бы у них в желудках.

У него все-таки сохранились остатки здравого смысла, и он меня понял. Я ощутила, как логика возобладала, а страх чуточку утих.

– У тебя получается, – отметил ССахлУУ по-огрски. – СзЭЭ эММонг ААх форнс.

– В каком-то смысле, – добавил ЭЭнс, тоже по-огрски. – Не как мы. Но очень хорошо! – добавил он полушепотом.

А я хотела научиться, как они, – быстро и надежно.

Остаток дня я посвятила опытам. Говорила тише, громче, выше, ниже, напевно и отрывисто. Заставила ССахлУУ и ЭЭнса показать, как надо, и подражала им. Как по мне, идеально только у них получалось, а у меня нет.

Настал вечер. В конце концов господин Питер немного расслабился, но не благодаря моим стараниям. А я окончательно рассвирепела. Конечно, он не был виноват в том, что у меня ничего не вышло, зато становился съедобнее с каждой минутой. Успокоили меня только три полоски сушеного мяса.

Ночью я наворовала еще мяса и весь следующий день – мой двадцатый – упражнялась в зЭЭне.

Господин Питер уже совсем перестал меня бояться и лишь слегка опасался остальной банды. К полудню он спросил, почему мы его не съели.

– Я что, слишком жилистый?

Мы рассмеялись.

– Тощий – это да, но уж точно не жилистый, – усмехнулась я. Или это я кокетничаю?

– Напугай его, – велел ЭЭнс. – ЗЭЭн или успокаивает, или пугает.

Но я и этого не смогла.

Но не сдавалась. Я была уверена, что не трачу впустую драгоценное время. У господина Питера было все: ум, чувство юмора, здоровье. В его присутствии у меня постоянно бежали мурашки. Но добрый ли он? А вдруг я уже влюбилась? Сумею ли подать себя с выгодной стороны и понравиться ему даже в таком обличье? Кажется, мне уже удается его рассмешить.

На третье утро после его появления я попросила господина Питера показать товары.

Все столпились вокруг, а он вытащил из седельной сумки кусок полотна и расстелил на земле, а потом достал свои припасы.

До чего же он ловкий! Ткани и одежда будто сами собой разворачивались так, чтобы предстать во всей красе. Украшения он разложил одним движением: вот только что это была бесформенная груда, а потом – раз! – и прямо выставка. И улыбнулся, заметив мое удивление.

Я снова увидела кастрюльку, миски, прочие кухонные и столовые принадлежности, ту самую рапиру в ножнах, флейту и три пары башмаков.

Господин Питер стоял рядом со мной у края полотна. От его близости у меня в животе разверзлась пропасть. Голод? Да, но не только: еще и мучительное притяжение.

– У меня есть еще кое-что. – Он понизил голос для пущей театральности. – Ну что, показать?

– Пожалуйста! – Я едва дышала.

Господин Питер запустил руку поглубже во вторую седельную сумку – ту, где держал бумаги.

– Это настоящее сокровище. Я берегу его отдельно для сохранности.

И он достал что-то продолговатое, обернутое в мешковину.

Почему-то у меня встала дыбом вся шерсть. Я почувствовала, как напряглась остальная банда.

Господин Питер расчистил место на полотне под новый товар и развернул его.

Драконий зуб! Оранжевый, с мою руку длиной, и кончик острее, чем у меча!

Я мигом присела – как и все. Мне стало жарко. Уши запылали.

Мы разом закричали:

– Ак-нак! ЗуЗЗ!

Меня обуяла такая ярость, что я готова была убить кого-нибудь – кого угодно.

Все вокруг обливались потом, клыки оскалились в бешеной гримасе.

Господин Питер бросился бежать. Я шагнула за ним…

И тут верх взяла моя человеческая сторона. Я развернулась, дрожащими руками закутала зуб в мешковину и спрятала в сумку. Шерсть тут же улеглась. Мне стало прохладно.

Господин Питер! Я кинулась следом за бандой.

Но они и так уже возвращались. Господин Питер, снова под воздействием зЭЭна, брел в кольце огров.

– Где он? – свирепо спросил у меня ШаММ по-огрски.

– Я его спрятала. Только не ешьте пленника! – Я бросилась к мешку, где держала полоски сушеного мяса, и вытащила четыре куска.

Подношение умилостивило ШаММа, и он только пожал плечами. Господин Питер вернулся к своим товарам. Остальные, похоже, перестали его зЭЭнить: я почувствовала его испуг.

– Госпожа Эви, почему вы присели и стали такие страшные?

– Да, почему? – спросила я у ССахлУУ и ЭЭнса по-киррийски, чтобы господин Питер тоже понял. И ощутила, как он удивился, что я не знаю.

– Тебе что, нравятся драконы? – отозвался ССахлУУ, тоже по-киррийски.

Нет! Я их ненавижу, презираю, терпеть не могу!

Человеческая половина этого не понимала. Ну да, драконы опасные, но они, в отличие от огров, не охотятся на людей. И без них не было бы никакой пурпурины.

– Они нападают на огров?

– Теперь уже нет. У них есть Пики – есть где жить – и великанские земли – есть где охотиться. – ЭЭнс расправил плечи и выпятил грудь. – А все остальное наше!

ССахлУУ тоже выпрямился во весь рост:

– Мы считаем, что когда-то давным-давно была война. И огры победили.

– А драконы погибли, – добавил ЭЭнс.

– Их даже есть нельзя! – ССахлУУ сплюнул. – Застревают в горле.

– Вязкие, – пояснил ЭЭнс. – Но мы еще дадим им бой.

– Потрясающе, – вполголоса проговорил господин Питер, но у огров острый слух, и они все слышали.

– А что означают эти слова? – спросила я. – Ну, ак-нак, зуЗЗ.

– Не знаю. – ЭЭнс взял полоску мяса. – Есть такие слова, которые мы не понимаем.

– А это где-то записано? – спросила я по-прежнему на киррийском. Неужели у огров есть письменность?

ЭЭнс обмяк и снова безобразно ссутулился:

– Нет, конечно, тупая ты кобыла!

Я сжала кулаки:

– Не смей так говорить!

Мне стало стыдно, что господин Питер слышал, как называют меня огры.

А ЭЭнс только рассмеялся.

Однако ССахлУУ добавил:

– По-моему, эти слова – начало заклинания. Но дальше я не помню!

Он поднял ладонь, чтобы его больше ни о чем не спрашивали. А потом выхватил у ЭЭнса кусок мяса, хотя мог бы взять себе из мешка.

Они покатились по земле. А я все думала, как так вышло, что слова «ак-нак, зуЗЗ» сами вырвались у меня, а больше ничего в голову не пришло.

Однако я знала кое-что о драконах: например, у них каждые пять лет выпадают зубы и вырастают новые.

– Ты купил зуб у великанов или собираешься им его продать? – поинтересовалась я у господина Питера. Если второе, значит он получил его прямо от драконов – настоящий подвиг. – А пурпурины у тебя, случайно, нет?

– Нет.

Жалко!

– Зуб мне продали великаны. – Господин Питер нахмурился. – Было бы величайшей глупостью лезть к драконам самому.

С этим я не могла не согласиться, а потому заметила:

– Осторожным людям и целители не нужны.

– Неосторожным частенько тоже, – засмеялся он.

Ага!

– Потому что они уже мертвые! – Я прыснула.

Он с улыбкой кивнул.

Драконьи зубы нужны великанам, чтобы проделывать дырки в коже и дереве – да в чем угодно. Драконы разрешают великанам забирать свои зубы и даже не дышат на них пламенем, а великаны за это выделяют драконам часть своего скота – овец, коров и коз. Люди ценят драконьи зубы, потому что это редкость. Один зуб стоит как целый особняк.

Подул резкий ветер, набежали облака: осень вступала в свои права.

– А-а, понял! – Господин Питер посмотрел на свой товар, взял четыре деревянные ложки и четыре деревянные лопатки и провел пальцем по одной из них.

Я почувствовала его прикосновение, будто он погладил не ложку, а меня.

– Смотри, госпожа Эви, какие красивые деревянные узоры. Прямо шедевр, правда?

– Да, – выдавила я.

– Вот если нанизать их на шнурок и, скажем, добавить между ними по бусине, получится прелестное ожерелье для тебя.

– Ты хочешь, чтобы я носила на себе кухонную утварь?

Он отпрянул:

– Конечно, не каждая решится надеть такое оригинальное украшение.

Я не совладала с собой и покраснела.

– Если сделать из кухонных принадлежностей ожерелье, они превратятся в произведение искусства. А бусины лучше взять из лазурита: они подчеркнут цвет твоих глаз.

Глаза у меня янтарные. Мне стало страшно, что щеки сейчас загорятся настоящим огнем.

– При виде тебя все будут думать не о кухне, а о бальном зале.

Он что, и правда считает, что мне что-то может пойти? Ему известно, что денег у нас нет, значит это он не ради прибыли. Неужели он всерьез? Я ощутила, как ему приятно. Приятно находиться в моем обществе? Приятно смотреть на меня, потому что мне идут оригинальные украшения? Или он просто показывает товар?

– Скоро по ночам станет прохладно. – Он вытащил из голубого льняного мешочка зеленую шерстяную шаль и положил их рядом. – Изысканное сочетание цветов, как ты считаешь?

Моя человеческая сторона плохо разбиралась в изысканности, а ограм красота не нужна – если красота их и интересует, то только кобылья.

Господин Питер набросил шаль мне на плечи – плечи задрожали.

Он отступил на шаг.

– Этот цвет выгодно оттеняет румянец на твоих щеках. Правда, госпожа Эви так даже прелестнее обычного? – обратился он к ССахлУУ и ЭЭнса. Должно быть, заметил, что я им нравлюсь.

Я разозлилась. И сдернула шаль.

– Я прекрасно знаю, какая я уродина.

ССахлУУ и ЭЭнс принялись галантно возражать по-огрски, что я красивая кобыла.

– При близком знакомстве ты становишься гораздо привлекательнее, – прошептал господин Питер.

Ой, ну надо же… Ой! Сердце у меня затрепетало – раз-два-три.

Господин Питер был в радостном волнении. Из-за меня? Неужели и я становлюсь ему небезразлична? А у меня еще сорок дней!

Остальная банда собралась на охоту. Мне не нужно было идти, поскольку я училась зЭЭнить – или, по крайней мере, пыталась.

– Почему ты никогда не ходишь с ними?

Он хочет избавиться от меня? От обиды голос у меня зазвенел:

– Если я уйду, человеку, который останется в Топях один, уже не потребуется целитель.

– Я стану трупом? – улыбнулся он.

– Одни косточки останутся. – Я показала на нашу жуткую границу.

– Ты моя защитница!

Сердце у меня затрепетало еще сильнее.

– Олово, – продемонстрировал господин Питер кувшинчик. – Гномской работы. Непроливайка.

Когда я уйду из Топей, такой кувшинчик мне понадобится. А если мы уйдем вместе, господин Питер, наверное, поделится со мной.

И если сделает предложение, кувшинчик тоже будет моим.

Такие мысли смутили меня, и я взяла чепчик – беленый лен с вышитой цветочной каймой.

– Он тебе пошел бы, – заметил господин Питер, – но, к сожалению, будет… э… маловат…

– Стежки неровные. – Я понимала, что чепчик на меня не налезет.

– А ты знаешь толк в рукоделии. – Он коротко поклонился мне.

От его голоса и слов ноги у меня обмякли, но я все равно сделала реверанс и не упала.

Господин Питер извлек из своих запасов очередной кусок полотна и расстелил привычным ловким движением.

– Посидишь со мной?

Этого я никак не могла: надо было сначала что-то съесть, а то я не сдержусь и укушу его – такой он сладенький. Я двинулась к мешку с мясом, добытому ночью, – от него уже осталась всего треть. Когда я вернулась, господин Питер не сводил взгляда с полосок мяса. Он умирал с голоду! Я протянула ему кусочек. Он принял его, и я вернулась к мешку – взять еще два куска себе и два ему. Когда я села, то постаралась, чтобы между нами остался промежуток, – ради себя самой.

А господин Питер придвинулся ко мне поближе!

И в этот миг, когда он сам захотел быть рядом со мной, я позволила любви вскружить себе голову. Я любила господина Питера, я его обожала, боготворила, превозносила. Моя радость, мое сокровище, мое счастье!

Глава десятая

Он жевал полоску мяса со смесью брезгливости и удовольствия. А я при нем ела медленнее обычного и с закрытым ртом. Мне стало интересно, любит ли он закупать и продавать товары так же, как я – лечить.

– Тебе нравится быть коммерсантом?

– Я ценю красоту – вот как эта шаль и мешочек, в котором она хранится.

Его слова натолкнули меня на мысль.

– У меня есть кое-что, что может тебе понравиться.

Я встала, хотя отходить от него мне не хотелось. И достала свой скульптурный портрет из сумки.

Господин Питер протянул руку, и я разрешила ему подержать его.

– Тяжелый, – заметил он. – Зеленушкина работа?

– Зеленушкина? – не поняла я.

– Ну, эльфийская.

Он пристально вгляделся в лицо настоящей меня.

Разгляди сходство! Разгадай правду!

– Личико хорошенькое, но в нем нет ничего ни выдающегося, ни примечательного.

Обидно, когда считают, что тебя легко забыть.

– Но художник, – продолжал между тем господин Питер, – поразительно передал характер модели: живая, умная, целеустремленная. И чувство юмора я вижу. Ты знакома с автором?

– Мальчик-эльф по имени Агаллен. Я избавила его от сыпи, а он вырезал мне эту скульптуру.

Догадайся!

– Запомню это имя. Я знаю кое-кого, кому это понравится.

Я ощутила, как изменилось его настроение: он стал осторожнее.

– Госпожа Эви, считай, что шаль в мешочке твоя.

Нет, память о себе я не отдам даже ему! К тому же он от такой сделки только выгадает. Я выхватила у него статуэтку и убрала обратно в сумку.

Он огорчился – это я почувствовала и сама расстроилась, хотя, если бы он догадался, что незапоминающееся личико – мое, это говорило бы о сверхъестественном чутье. Простив его, я снова села рядом.

– Ты спрашиваешь, нравится ли мне быть коммерсантом? Я обожаю подбирать идеальную безделушку, украшение или наряд каждому покупателю. – Он пожал плечами. – Очевидно, у этой статуэтки уже есть идеальная владелица.

И господин Питер рассказал мне, как продал скрипку одному юноше:

– Стоило ему прикоснуться смычком к струнам, раздался такой вой, будто шестерых котов затолкали в мешок, но он все равно ее купил. А через год я вернулся, и оказалось, что он играет так великолепно, что шесть котов станцевали бы вальс под его мелодию. Он преподал мне урок.

Знахари постоянно учатся у своих больных.

– И что ты усвоил?

– Никогда не отговаривай покупателя! – рассмеялся он. И добавил, видимо сообразив, что его ответ мне не понравился: – Еще я узнал, что мыслящее существо само выберет, что ему нужно, даже если я не понимаю зачем.

Тут мне стало любопытно, как ему удается – даже здесь, с нами, – всегда выглядеть свежим и отдохнувшим, будто он только что пробудился от мирного сна.

– Люди, конечно, свои болезни не выбирают. – Меня осенила неожиданная мысль. – А может, это болезни выбирают нужных людей?

Такие разговоры я привыкла вести с Чижиком.

– Как интересно! – воскликнул он и сменил тему: – Ты настоящая загадка, госпожа Эви. У тебя что-то в глазах.

Слезы. Я их сморгнула и снова начала кокетничать.

Он отодвинул прядку волос у меня со лба, на котором тоже росли волосы. Его прикосновение было легкое как перышко.

– Я вижу у тебя в глазах нежность и добрый нрав. Какое поразительное совпадение – наша встреча. Мне несказанно повезло.

Я ощутила это. Любовь. Он любит меня!

– Мне тоже повезло… – выдохнула я.

– Доводилось ли тебе видеть киррийские чудеса?

У меня так перехватило горло, что я чуть дышала. Почему он спрашивает?

– Я попала сюда из Дженна. И больше нигде не бывала.

Он ласково улыбнулся – то ли из любви ко мне, то ли что-то вспомнил.

– Я покажу тебе горные водопады, озера, цветочные усадьбы…

– Я буду счастлива их увидеть.

С тобой.

– Мне никогда не хотелось, – продолжил он, – чтобы у меня появился спутник, но мне кажется, мы с тобой будем счастливы вместе. Согласна ли ты…

Вернулись огры. Я давно услышала бы их, если бы он меня не заворожил.

А вдруг он собирался сделать предложение?

Огры притащили тушу оленя. Я не хотела отходить от господина Питера, но голод победил. Пришлось мне дать господину Питеру еще три полоски сушеного мяса и отправиться пировать с остальными.

Чтобы господин Питер смог сделать мне предложение – если, конечно, у него было такое намерение, – нам надо сбежать из Топей. Согласись я сейчас стать его женой, нас обоих сожрут. Завтра, когда огры снова уйдут на охоту, мы убежим. Я дам бой любому огру, который попытается остановить нас.

А пока надо украсть сушеного мяса.

До чего же аппетитным был господин Питер при меркнущем свете дня, от которого скулы казались резче, а губы – ярче!

– До свидания.

Я прикоснулась к его руке – и отпрянула: меня пробила дрожь.

– До встречи. Возвращайся поскорей, любовь моя.

Банда это слышала и покатилась со смеху, кроме ЭЭнса и ССахлУУ, которые свирепо уставились на господина Питера. Я набросилась на них:

– Если вы ему хотя бы ухо надкусите, не видать вам больше сушеного мяса, а я, красивая кобыла, на вас в жизни даже не взгляну!

ЭЭнс прикоснулся к моей щеке:

– Красивая, но глупая.

ССахлУУ погладил меня по плечу:

– Может, эта зверюшка и полюбила тебя. Ты же красивая кобыла. Но когда научишься зЭЭнить, любить эту зверюшку будет все равно что любить куклу.

Я не стала их слушать.

– Я скоро, господин Питер. – (Ой, ну что же я!) – Я бегом.

Тучи нависли ниже, но гроза так и не началась. Я бежала, пока не запыхалась и не пришлось сбавить темп. Надо было тоже назвать его «любовь моя»! Вдруг он не уверен, что я отвечаю ему взаимностью, и это мучает его?

«Чижик, миленький, – подумала я, – моя привязанность к тебе не идет ни в какое сравнение с этим… этим… – Наконец я подыскала слова: – С этим пышным цветением!»

Надо же, как быстро, оказывается, приходит любовь! Ведь я даже не знаю, какие книги любит господин Питер и где он вырос. А вдруг он любит каламбуры? А вдруг сам каламбурит? А вдруг ему нравится слово «изумительный»?!

Ладно, не важно.

Тут меня мигом сбросило с небес на землю.

А вдруг он притворяется, будто я ему нравлюсь, чтобы я помогла ему сбежать из Топей?

Но тогда мы по-прежнему будем вместе, а я сильнее его, даже без зЭЭна. Он это знает.

Я ощущала его чувства. Не исключено, что он был так счастлив, поскольку предвкушал побег, но любил-то он именно меня. Кроме нас с ним, не осталось никого на свете.

Наконец после четырех часов быстрого бега, крупной рыси, а иногда – так мне чудилось – и полета над землей я рассудила, что уже достаточно далеко от той усадьбы, которую я обворовала в прошлый раз, и мой визит будет неожиданным.

Усадьба, выбранная мной на этот раз, была богатая, и хозяйский дом был не просто дом, а прямо-таки дворец: в окнах настоящие стекла, а не промасленная бумага. Наверняка где-то есть собаки, но никто не проснулся. Тем не менее мне стало страшно. Теперь мне есть что терять – не то что вчера.

Я пробежала к сушильне – отдельно стоящему сарайчику. Раз усадьба богатая, значит и добыча меня ждет хорошая. Можно будет съесть часть награбленного перед обратной дорогой.

По обе стороны двери стояли кадки с хризантемами. Обычно вход в сарай так не украшают. Дверь даже не скрипнула, когда я ее открыла. Кто-то смазал петли – хозяйство тут налаженное.

Мне следовало остановиться на пороге, но хризантемы так успокоили меня, что я сразу бросилась внутрь.

Под ногами вместо земляного пола оказалась какая-то доска, и она треснула.

Зазвенели колокольчики.

О-о-о-оххх!

Я рухнула в яму.

Глава одиннадцатая

Я пролетела с десяток футов и шлепнулась на солому, да так, что из меня чуть дух не вышибло. Звон утих, я отдышалась и огляделась по сторонам, пытаясь понять, куда же попала.

Любопытно. Обычно ловчие ямы устраивают на лис, волков и кабанов. Тогда звери падают на острые колья и не просто попадают в плен, а сразу погибают. Здесь никаких кольев не оказалось. Я ушиблась – и все. Яма была такая тесная, что я могла там только полусидеть.

Что означает подобное милосердие?

Что обитатели усадьбы считают, будто знают, кто их обворовывает. И хотят проучить вора, а не убить.

Звон, должно быть, разбудил спящих. Я напряглась. Скоро я снова буду среди людей.

Причем зЭЭнить я так и не научилась.

До меня донеслись шорохи: люди просыпались, наверное, одевались, зажигали фонари, ведь их глаза не видят в темноте, расчесывались перед зеркалами, которые не ненавидели их.

Надо мной рядами висели полоски сушеного мяса. Я рассвирепела. Еда так близко, а не достать!

Потом к бешенству примешался ужас. Если я не вернусь в Топи, банда сожрет господина Питера – тут двух мнений быть не может.

Стенки моей темницы были из плотной земли. Я попыталась выкарабкаться, но не на что было опереться. Я сорвалась, попробовала снова, опять сорвалась.

Из дома донесся топот ног по ступеням: кто-то спускался. Я в панике принялась рыть землю руками – прямо длинными изогнутыми ногтями. Кусок в несколько дюймов расшатался и отвалился.

Прорыть себе путь на свободу я не успею. Как же быть? Сердце колотилось так громко, что заглушало все мысли.

Шаги доносились уже с тропы к сараю.

Огры сильные.

Я подняла руки, присела, прыгнула. Не достала до краев. Упала, прыгнула снова, опять упала.

Дверь распахнулась.

– Ну что, попался, Дилль, негодник?

Четыре человека посветили на меня масляной лампой и только рты разинули. А я разинула рот, глядя на них.

На их лицах застыла гримаса ужаса. Я в своей тесной яме сделала реверанс.

Они застыли: старик, тощий мужчина средних лет, пышная женщина размером с меня и девочка моего возраста.

Голод и страх сплелись в объятиях.

Я постаралась, чтобы голос звучал помягче, но четырех человек сразу не может зЭЭнить никакой огр.

– Счастлива познакомиться. – Голос у меня был как у простуженной козы. – Я зашла сюда, чтобы передохнуть по пути в Топи. Я ничего плохого вам не сделаю.

Люди немного расслабились, но, конечно, только потому, что я не стала выпрыгивать на них из ямы.

Старик дернул головой в сторону пышной женщины, и та медленно попятилась. Когда она скрылась из виду, до меня донеся ее топот. Сейчас вернется с оружием и, наверное, с подмогой.

Стоило ей уйти, как я ощутила, что они чувствуют: им было страшно, но не до безумия, и меньше всех боялся старик, который, соответственно, лучше всех соображал.

Люсинда, мне едва не сделали предложение!

Если предложение мне сделает один из этих, мы все перестанем бояться.

Меня разобрал нервный смех. По моим прикидкам, до возвращения женщины оставалось минуты три.

Чем меньше старик боялся, тем сильнее злился, огорчался и недоумевал. Злился, потому что его обвели вокруг пальца. Он был полон достоинства, о чем свидетельствовали и прямая осанка, и вздернутый подбородок. Я решила, что он, наверное, хозяин усадьбы и главный среди них.

Мужчина помоложе, тощий как скелет, обладал беспокойным умом. Прочитать его мысли я не могла, но слышала их жужжание. А у девочки страх мешался с восторгом, может, потому, что она увидела огра и осталась жива.

Больные часто боятся, что я буду с ними делать, и мне нужно сначала исцелить их от страха, а потом уже лечить тело.

Взвешенный тон.

– Вы слышали…

Слишком резко. Я прокашлялась.

– Вы видите перед собой огра…

Правда успокаивает больных лучше лживых обещаний. Мне все-таки удалось придать голосу медовый оттенок.

– Вы считаете, что все мы одинаковы, но заранее знаете, что я вам не ровня.

Оболочка вокруг их страха росла и крепла. А остальные чувства: любопытство, жажда действовать, тревога – притупились, и ужас сжался в тугой кулачок.

Но кулачок был еще великоват. У эльфа Греллона и господина Питера, когда они были во власти зЭЭна, он съежился до размеров горошины. Я прислушалась, где же отлучившаяся женщина, и едва различила ее шаги. Почему она медлит? Неужели так перепугалась, что не хочет возвращаться и выручать своих?

Я подумала, что если зЭЭнить старика, остальные последуют его примеру, а ключиком к его сердцу, возможно, станут его грусть и обида на обман.

И я произнесла своим новым, сладеньким голосом:

– Каждому найдется утешение.

Например, мне, если я вернусь к господину Питеру.

– Для кого-то это стихи.

Никакого отклика.

– Для кого-то – вкусный обед.

Тоже мимо, хотя лично меня полоска мяса успокоила бы.

– Для кого-то – сад.

Оболочка вокруг страха у старика стала толще. Он слегка расслабился. Вспомнив о своем саде, он явно приободрился. Остальным тоже стало легче дышать. Я делала успехи, и люди становились все съедобнее и съедобнее.

До меня донесся приглушенный грохот. Женщина уронила часть своего арсенала. Собирай помедленнее! А лучше – еще что-нибудь урони!

– Мои любимые цветы – розы, – продолжала я. – В нашем…

– Особенно красные, – добавил старик дребезжащим голосом.

Послышалось натужное дыхание женщины. Она несла оружие для всех, и с ней никого не было.

– По пути сюда, – проговорила я, изо всех сил стараясь не спешить, – мне попался кустик ночных маргариток – поздних, не по сезону.

– Где? – спросил старик. – Ты мне покажешь? То есть нам?

Ага.

– Покажу – только помогите мне выбраться.

Тощий скрылся из виду. Я своим новым голосом сказала еще что-то о цветах. Женщина с оружием приближалась.

Тощий вернулся с шестом и протянул его мне. Я взяла шест и воткнула в землю под соломой. Поднялась, перебирая руками по шесту, а ногами упираясь в земляные стенки, добралась до края ямы, подтянулась на руках и вылезла.

Все улыбались мне и от этого становились еще аппетитнее. Прелестные куколки, как и предсказывал ССахлУУ. Сами себя предлагают. Мечтают, чтобы их съели.

Рука помимо моей воли потянулась к щеке девочки: вот бы погладить ее, вот бы ощутить, какая она нежная… Я отдернула руку – лучше возьму сушеного мяса.

Дверь распахнулась.

ЗЭЭн мгновенно развеялся.

Глава двенадцатая

В сарайчик ввалилась женщина с топором, косой, граблями и лопатой.

– Прошу тебя…

Но мед из голоса куда-то улетучился.

Прощай, господин Питер!

Женщина торопливо раздала оружие.

Если я побегу, они погонятся за мной верхом и поймают.

Секунду мы глядели друг на друга в растерянности.

Беги!

Оставив мясо? Ни за что!

Я с огрским проворством вцепилась старику в локоть, подтянула к себе, вырвала у него грабли и швырнула на землю. Свободной рукой схватила сушеное мясо, много, и напихала за пазуху себе и старику. И просипела без всякого меда – все равно не получится:

– Хотите снова увидеть своего друга, а не его косточки? Тогда не гонитесь за мной еще два часа.

– Не трогай хозяина! – закричала девочка.

Храбрая.

– Мы тебя еще найдем, – процедил тощий.

– Делайте, как он велит, – произнес мой пленник, хозяин усадьбы. – Дайте ему два часа. Со мной все будет хорошо.

Он?! Ему?! Этот болван даже не понял, что я девушка!

Я разъярилась, но только попятилась, держа пленника перед собой лицом к остальным. Выскочила за дверь, взвалила его на спину и помчалась по дороге в сторону Топей. Дождь еще только собирался.

Господин Питер, мы снова увидимся.

Старик изо всех сил отворачивался от меня. Я вспомнила, как жутко воняю. А от него пахло сочным мясцом.

Я думала, он перепугается до полусмерти, но нет. И мой зЭЭн на него больше не действовал: я не ощущала никакой притупленности чувств, никакой плотной горошины ужаса. Нет, этот старик напряженно размышлял и сгорал от любопытства.

– По-моему, ты меня не съешь, – сказал он. – А что, твои любимые цветы и правда розы?

– Да, они красивые. А так лаванда гораздо полезнее.

Он замолчал. Я вытащила у него из-за пазухи кусок сушеного мяса и исхитрилась сжевать его прямо на бегу. Голод притупился, и теперь я уже не то чтобы мечтала сожрать пленника, просто была бы не прочь.

Когда мне его отпустить? Пробежала я уже мили три. Если пойдет дождь, он промокнет. Ночи теперь холодные. Еще простынет, а это может привести к лихорадке. Меня рядом не будет – лечить его некому. Мало ли какие у него знахари. Не хочу, чтобы он умер.

Я остановилась, поставила его на землю и забрала сушеное мясо, которое засунула ему под рубашку.

– Тот, другой, по-моему, ваш работник, он слишком худой. – Я замотала головой. – Не в том смысле, что я таких не ем! Я не это имею в виду. Таких, как он, преследуют болезни. Велите ему пить овечье молоко с имбирем. Я умею врачевать, – добавила я.

– Это была самая невероятная ночь в моей жизни. – Старик глубоко вздохнул. – Лучше бы тебе бросить воровство.

Я не могу!

Тут меня осенило. Банда мне больше не нужна.

– Я постараюсь воровать пореже.

Ведь придется кормить только нас с господином Питером.

– Теперь, – старик приподнял брови, – раз мы знаем, что ты огр, хотя и со странностями, тебя убьют, по крайней мере постараются, и я ничего не смогу поделать. Мои слуги уже послали за помощью, но сегодня я никого не отпущу за тобой в погоню.

– Спасибо.

Если хоть чуточку повезет, недолго мне осталось быть огром.

– Прощай! – крикнул он мне вслед.

Я снова пустилась бежать, но оказалось, что от усталости не могу даже рысить. Сил мне не хватало даже на то, чтобы просто идти. Я свернула с дороги и прилегла за дубом.

Наконец разразился дождь.

Счастье сделало мой сон крепким. Мне не помешал даже ливень, и слаще я не высыпалась с тех пор, как в моей жизни появилась Люсинда. Одежда промокла, но день был солнечный, и вскоре я высохла. На бегу я угощалась сушеным мясом из ночной добычи.

Я вернулась в Топи после полудня на двадцать четвертый день в обличье огра. Возле дома царила непривычная тишина. Я вдруг поняла, что не слышу ни рычания, ни стука от соударения тел. Неужели в банде такой же мир и покой, как и у меня в душе?

Нет! Тихо бывает, только когда они…

– Господин Питер!

Я ринулась туда.

– Любовь моя!

Огры услышали меня и подняли головы от добычи…

…И это был не господин Питер.

Молоденькая великанша, еще живая, еще под властью зЭЭна, вся в крови, но пока что только слегка покусанная, улыбнулась мне.

– Оооайаагик (гудок).

«Добро пожаловать».

ССахлУУ посмотрел на меня:

– А мы думали, ты уже не вернешься, красивая кобыла.

– Я соскучилась по великаньему мясу, – заявила ААнг. – Нет ничего нежнее.

И снова приступила к трапезе.

Вместе с остальными ограми, а зЭЭнили они по очереди.

– Опомнись! – закричала я великанше. – Беги!

Даже если она не понимает по-киррийски, мой тон разрушит зЭЭн.

Где же господин Питер? Неужели они его уже сожрали? Свежих костей нигде не виднелось. Товары господина Питера были разбросаны по земле. Вот ложки и лопатки, которым предстояло стать моим ожерельем. Вот его рапира.

Великанша села и сбросила с себя двоих из банды. ААнг впилась зубами ей в ногу и повисла, как еж на барсуке. ШаММ опять начал зЭЭнить. Лицо у великанши разгладилось. Огры ели.

Теперь она и вправду теряет кровь.

Я разъярилась, как никогда в жизни, и забыла обо всем.

Но тут вмешалась человеческая сторона.

– Сушеное мясо! – Я бросилась к ограм и замахала полосками мяса прямо у них под носом. Огры оттолкнули меня, хотя ССахлУУ подвинулся, чтобы и мне нашлось местечко у живота добычи. Те двое, кого великанша стряхнула, тоже вернулись к еде.

Я взревела, схватила рапиру и выдернула из ножен. Хотят убить великаншу – пусть сначала убьют меня. Или уж я их.

От моего рева великанша очнулась и приподнялась на локте.

– Беги! – завопила я.

Если она еще может.

Первой будет ААнг. Целитель точно знает, куда бить наверняка, и я всадила клинок ей в основание черепа. Она повалилась ничком.

ССахлУУ вскинул голову. Чтобы успокоить его, я улыбнулась, а потом пронзила его глаз. Голубой. ССахлУУ рухнул на бок.

Кто-то схватил меня за руку и дернул в сторону. Я полоснула его. ЭЭнс взвыл от боли, отпрыгнул и присел в боевую стойку передо мной, его бок заливала кровь.

Они все были готовы броситься на меня – все четверо оставшихся. Губы ШаММа шевельнулись, но я не слышала его из-за собственных воплей. Выставила перед собой рапиру и покачала из стороны в сторону:

– Отпустите зверя!

Какой же это зверь?!

– Отпустите ее! Великаншу! Великанша, беги!

Банда разом накинулась на меня. Я наугад ткнула рапирой. ШаММ застонал. Тогда все навалились на меня. Кто-то укусил меня за плечо. Я выпустила рапиру, но вырывалась, билась – и не могла высвободиться. На этот раз мне не удастся выгадать время за счет больного зуба ААнг. Только бы великанша успела убежать.

Мама и Чижик никогда не узнают, что со мной сталось.

Глава тринадцатая

Потом они куда-то делись. Я открыла глаза. ИЗЗ и ФФанУУн растянулись на земле возле меня, лица у них посинели.

Но ЭЭнс и окровавленный ШаММ опять набросились на великаншу и зЭЭнили ее между укусами. Я взвыла – и ее руки мигом стиснули обоим шеи, надавили и отшвырнули прочь.

– Ууэээтааатии (писк) обобии аййиии.

«Я друг».

Оставалось надеяться, что она понимает по-киррийски: на этом запас слов на абдеджи у меня, считай, закончился.

– Спасибо, – произнесла великанша по-киррийски, тщательно подбирая слова. – Ты меня спасла.

– Еще нет.

Она была вся изранена и в крови. К счастью, сильных кровотечений не было, но укусы огров ядовиты и даже опаснее царапин, а ей досталось и того и другого. Если ее не лечить, она обречена. У меня отовсюду кровило, но огрские укусы и царапины самим ограм не страшны, если не слишком глубокие. Я пошла за сумкой.

Хорошо, что я не израсходовала пурпурину на ААнг.

Которую я убила.

Об этом мне сейчас не следовало думать.

Я принесла сумку и вытряхнула все ее содержимое.

Великанша попятилась. Я ощутила ее великанский ужас. Срочно зЭЭнить! И оболочка вокруг ее страха была толще, чем у людей. Я добавила меда в голос:

– Я не сделаю тебе ничего плохого. Я ведь уже помогла тебе, правда?

Она кивнула, лицо у нее разгладилось, оболочка стала еще толще. Я продолжала ее зЭЭнить. Как всегда, объяснила больной, что буду делать. При этом я боялась, что мне катастрофически не хватит бинтов.

Ну почему, почему я не подготовилась к лечению раненого великана, ведь я только что оставила в Дженне Аидиу?

– Достаточно одной капли пурпурины, – твердила я и ей, и себе. И не только чтобы не забыть о главном лекарстве, но и чтобы не пускать в голову мысли о моей перебитой банде и моем господине Питере, который, скорее всего, тоже уже мертв.

Пурпурины хватило только на то, чтобы капнуть по капле на каждую рану, после чего осталось капли две – не больше. Бинтов хватило, чтобы перевязать одну ее ногу. Я делала свое дело – и боялась, что на нас нападет какая-нибудь другая банда и тогда нам точно конец.

Но никто нас не тронул: наверное, все-таки уважали границы нашей (но не моей) земли или понимали, что кто-нибудь из них наверняка погибнет.

Сделав для великанши все, что могла, я капнула последнюю каплю пурпурины себе на плечо, где меня особенно глубоко укусили. Потом бросила зЭЭнить и сказала своим обычным сиплым голосом:

– Вот и все. Отдыхай.

Если пурпурина сделает свое дело, раны к утру заживут настолько, что можно будет попытаться уйти отсюда.

– Не двигайся.

Если она не будет шевелиться, царапины затянутся и бинты не понадобятся.

Я обошла границы нашей территории, высматривая среди костей останки господина Питера.

Человеческие кости: локтевая, бедренная, много пальцевых фаланг; два черепа. Ничего, что явно принадлежало бы господину Питеру, я не заметила. Скулы у всех черепов резкие. А носов и губ у них нет. И глаз, теплевших при виде меня.

Я спросила великаншу, видела ли она здесь человека, когда банда привела ее. Она сказала, что нет.

Даже если моя банда его не сожрала, он не мог уйти далеко. Он погиб.

Но если мы с великаншей останемся живы, я вопреки всему буду его искать – как только доставлю ее к своим. Он поступил бы так же на моем месте – я в этом не сомневалась.

Настала ночь, и я была рада темноте: она скрыла трупы. Я села рядом с великаншей, которую звали Удаак, и предалась горю, отчаянию и ярости. Я громко всхлипывала. Удаак положила мне на спину большую нежную ладонь, но я отодвинулась, не нуждаясь в утешениях, и плакала, пока не выбилась из сил и на душе не стало пусто.

Тут на меня нахлынули мысли. Я еще никогда не убивала говорящих созданий. Хотя это были огры, я преисполнилась отвращения к самой себе: я не спасла их и не уберегла от смерти господина Питера.

Как они могли?! Они же знали, что он дорог мне, знали, что я потребовала, чтобы они никого не убивали.

ЭЭнс и ССахлУУ! Что же вы не дождались своей красивой кобылы?

Просто они были огры. Как я.

Мы с великаншей пережили ночь. К утру от моих ран остался сущий намек, а Удаак, по моему мнению, вполне оправилась и могла идти – более или менее. Мне страстно хотелось поскорее оставить позади и Топи, и это гнусное зрелище, но мы выждали еще несколько часов, пока остальные банды огров, еле различимые в вечном тумане, не ушли на охоту.

Я собрала сушеное мясо и сообразила, что стоит сунуть в сумку и кувшинчик господина Питера. Наверное, следовало бы прихватить чью-нибудь медвежью шкуру, чтобы защититься от холода, но на это у меня не хватило духу.

За пределами Топей небо прояснело. Длинноногая Удаак, даже прихрамывая, шагала так быстро, что мне пришлось бежать, чтобы не отставать от нее. Когда перевалило за полдень, мы добрались до развилки и свернули к великанским усадьбам, за которыми простирались Пики, где жили драконы.

Руки у меня сами собой сжались в кулаки, и мне потребовалась полоска мяса, чтобы успокоиться.

На ходу Удаак постоянно благодарила меня за то, что я ее спасла и совсем не похожа на других огров.

Усадьбы у великанов огромные и по людским, и по огрским меркам, но там вовсю собирали урожай свеклы, поэтому нам не пришлось идти до самого дома. Примерно через час мы очутились у забора, за который великанше хватило роста заглянуть. Она кого-то окликнула – свистом, писком и словами.

Я услышала топот. Над забором показались грудь, плечи и голова великана. Его исполинская улыбка при виде меня погасла.

Удаак на абдеджи объяснила, кто я такая, а в довершение похлопала меня по голове. И если при этом подошвы у меня ушли в дорогу на полдюйма, так это она не нарочно.

Хозяин усадьбы расплылся в улыбке. И поблагодарил меня по-киррийски за спасение Удаак.

Я описала господина Питера и спросила, не видел ли хозяин кого-то похожего. Нет, не видел.

Удаак, которая наблюдала за мной и успела кое-что заметить, пригласила меня пообедать.

Несмотря на пустоту в желудке, я отказалась, и это привело мою огрскую половину в бешенство. Мне надо было искать господина Питера.

Этим поискам я посвятила три дня из своего тающего запаса – три дня надежд и разочарований. Все встречные видели тогда только жуткую тварь, которая не замечала ничего у себя под носом и то плакала, то ругалась, скакала по Эльфийскому Лесу, бегала туда-сюда вдоль дорог, подбиралась и к великанским, и к человеческим усадьбам, прислушивалась и принюхивалась. Но я-то отдавала себе отчет, что, если господин Питер жив, он вполне может оказаться там, где меня нет. Когда я была здесь – ну, скажем, у дороги, – он мог быть где-нибудь там – в Эльфийском Лесу или в кухне на какой-нибудь усадьбе.

Никто не понимал меня, никто не ценил меня так, как господин Питер. Такое не повторится. Два человека не могли полюбить друг друга той любовью, какой любила его я. А на память у меня остался только кувшинчик.

По ночам я скучала по банде. Мне не хватало их храпа, их беспокойного сна, нашей вони. На третью ночь, когда я маялась от бессонницы в лесистой лощине, на землях какого-то великана, во мне пробудилась знахарка. Я стала сама себе пациенткой и поняла, что поиски мертвого возлюбленного смертельно опасны для меня. А я никогда не позволяла больным умереть, если этого можно было избежать.

Прости меня, господин Питер! Я перестала искать его и задумалась, куда теперь податься. После часа размышлений я приняла решение.

Я никого не стану подвергать опасности. Пойду одна. Если добьюсь успеха, передо мной откроются любые двери, по крайней мере на какое-то время, даже в обличье огра. Я снова смогу жить дома – мне не придется вечно тосковать по маме и Чижику. А когда я вернусь к людям, мне, возможно, удастся спасти кого-нибудь, чья благодарность перерастет в любовь. И тогда если я смогу пренебречь воспоминаниями о господине Питере, то отвечу взаимностью, поскольку спасти человеку жизнь – это почти как выпить приворотное зелье.

Да! Я отправлюсь в Пики, к драконам. Если погибну, пытаясь добыть пурпурину, моя гибель огорчит только двух человек, причем ни тот ни другой не я сама.

Глава четырнадцатая

Я отправилась в Пики на двадцать восьмой день в обличье огра. Утро было пасмурное, дул пронизывающий ветер, но я согрелась, пока бежала вдоль дороги на почтительном расстоянии от нее. До границ великанских земель мне предстояло добираться еще дня три – не меньше.

В то первое утро, пока я мчалась вперед и жевала сушеное мясо, я вдруг поймала себя на мысли, что мне крайне любопытно, какие увлекательные (и безнадежные) приключения меня ждут. Мне рассказывали, что Пики, где живут драконы, – это такие тонкие каменные башни, вроде канатов с узлами, которые вопреки всем законам природы стоят торчком. Они поднимаются со дна впадины до того глубокой, что самих Пиков с окрестных равнин не видно. Огру все это было безразлично, но та девочка, которая еще жила во мне, не могла дождаться, когда увидит такое чудо, пусть даже там водятся драконы.

Потом мне на ум пришел Чижик: из нас двоих он лучше умел ценить красоту. Жалко, что его не будет со мной, когда я попаду в Пики, и жалко, что там все равно было бы опасно.

Я начала строить планы. Может, огры и в самом деле когда-то победили драконов, а может, это полная чепуха, но что одному огру их всех не победить – это точно. Кроме того, я не хотела убивать драконов. Мне просто нужна пурпурина.

Когда драконы охотятся: днем или ночью? Вдруг мне удастся проскользнуть к ним, пока их нет, наполнить кувшинчик господина Питера и улизнуть? Пурпурина время от времени появляется в продаже. Значит, кто-то ее добывает и возвращается.

* * *

Последний день моего пути, двадцать второе октября, стал печальной вехой: я пробыла огром тридцать один день и еще через тридцать один останусь огром навсегда, если не произойдет нечто невероятное.

Я отправилась в путь на рассвете, дрожа на легком морозе. Примерно через полчаса я услышала тихое «вшшухх», и у меня вся шерсть встала дыбом. Меня обдало жаром, несмотря на холод.

В небе надо мной промчался на запад, в сторону усадеб, какой-то черный крылатый силуэт – так высоко, что даже мои огрские глаза не различили, дракон это или ястреб, но остальное тело, похоже, точно знало, что это дракон. Я вся покрылась бисеринками пота. Он меня видел? Он сейчас ринется на меня? Я готова.

Он пролетел мимо.

Я мало-помалу расслабилась, но тут показался следующий дракон. Над головой у меня поодиночке – ни одной пары, ни одной стаи – пролетел двадцать один дракон с промежутком минуты в три. Остальные двадцать напугали меня не так сильно, как первый, но все же напугали: меня бросало в жар, а шерсть вставала дыбом. Когда вереница драконов наконец оборвалась, меня охватила усталость, словно после битвы.

Но я упорно шла вперед. Постепенно суглинок, на котором стояли усадьбы, сменился сначала сухим песком, а потом – плотной, будто утоптанной землей.

Повстречать какого-нибудь путника я не рассчитывала – впереди не было ничего, кроме Пиков, – поэтому я бежала прямо по дороге.

Три часа спустя вереница драконов промчалась в обратную сторону, и у меня проявились те же симптомы, только сильнее, поскольку драконы летели ниже. Я видела, что у них в пастях зажаты какие-то комья. К счастью, драконы, похоже, не различали меня с такой высоты, а может быть, уже поели и, в отличие от огров, больше не хотели.

А еще я пересчитала возвращавшихся. Двадцать один туда – двадцать один обратно.

Днем мне начали попадаться шишковатые серые скалы, будто великаны посадили тут каменные семена, которые дали высокие проростки. Некоторые скалы образовывали арки – будто соединялись воздушными мостиками, а иногда валуны громоздились друг на друга так, что получались окна и двери. Должно быть, до Пиков рукой подать.

На ночлег я остановилась под каменным мостом, понадеявшись, что он укроет меня от драконов, когда они утром полетят на охоту – и когда они будут голодны.

На следующий день я проснулась затемно, и в голове у меня так и жужжали вопросы. Сколько на самом деле драконов в Пиках – вдруг их больше двадцати одного? Вдруг не все охотятся каждый день? Вдруг, когда я туда приду, меня будет поджидать целая стая?

Хороший ли у них слух? А обоняние? Вдруг они уже знают обо мне и весело предвкушают огрятину на обед?

Я съела полоску мяса, чтобы успокоиться.

На розовеющем востоке в небо взмыл первый дракон. Я перетерпела приступ ужаса, как вчера, а потом перетерпела еще двадцать таких приступов. Интересно, это те же драконы, что вчера, или они охотятся по очереди?

Я взвалила сумку на плечо и вышла из своего убежища под скальным мостом, но не успела пройти и пятнадцати шагов, как над горизонтом появился еще один черный крылатый силуэт. Я метнулась обратно в укрытие.

Неужели я ошиблась, когда считала?

Вдруг пролетят еще драконы? Надо выждать.

Господин Питер сказал, что идти к драконам в одиночку глупо. Как он сейчас боялся бы за меня!

За полчаса больше никто не появился, и я снова двинулась в путь. Мне попался высокий тонкий камень, на котором сверху балансировал широкий и плоский, потом – скальная арка, потом – три прямых камня, похожих на подсвечники. Потом передо мной разверзлась пропасть. Я стояла на краю обрыва, а внизу простирались Пики.

Огр во мне зевнул. Ничего съестного, и я не видела ни клубов дыма, ни кончиков хвостов – ни следа драконов.

В животе заурчало.

Человек во мне ахнул от восторга. Природа создала круглую низину и заполнила ее целым городом: сплошные замки из песчаника и железняка, с узловатыми бастионами и комковатыми стенами. Просто для красоты! Драконы не селились в этих замках, стоявших неровными рядами, так что получались улицы, где даже росли елки.

Должна быть какая-то дорога вниз. Я двинулась по краю низины, нашла узкую тропинку и осторожно зашагала по ней, но в ушах у меня гремело от собственного топота, притом что там уже и так гремело, – до того сильно колотилось у меня сердце. Всего через несколько шагов начались первые миниатюрные пики, мне по пояс.

Чем ниже я спускалась по извилистой тропинке, тем выше становились пики. Когда они дошли до уровня глаз, я перестала видеть пейзаж. Если дракон сядет на хвост прямо передо мной, я его не замечу. Интересно, как драконы пахнут? Интересно, повезло ли им на охоте? Вдруг им сегодня особенно быстро попадется добыча? А где драконы писают – где приспичит? Или у них есть для этого особые места, вроде нужников у людей? Или и вовсе что-то другое?

Тропа стала шире. Впереди меня в земле была выемка фута в два глубиной. Откуда она взялась: образовалась сама собой или ее вырыл дракон? Может, он сюда пописал, а моча на сухом воздухе испарилась.

Тропа снова сузилась, а затем раздвоилась. Стоило мне пойти налево от развилки, как правая дорога сразу показалась безопаснее, но я не стала возвращаться. Минут через десять я опять очутилась у развилки. На сей раз я решила пойти направо.

Через пять минут я уловила запах камфары – ингредиент пурпурины.

Шерсть у меня встала дыбом. Здесь был дракон: спереди или сбоку, сверху или снизу. Надо отступать.

Но моя огрская сторона преисполнилась ярости, раздулась, будто слишком туго набитая подушка, которая вот-вот лопнет. Огрская половина заставила меня двигаться вперед, к коренастому пику. Все мои чувства обострились, словно раньше я и не жила по-настоящему.

Дракон спал за поворотом. Его тихое, сонное дыхание по косой уходило к земле и гасло. Неудивительно, что я не видела дыма.

Между мной и драконом лежала полуобглоданная туша огромного барана. В животе у меня прямо взревело. Дракон на вид и на запах отдавал металлом, поэтому я решила, что он несъедобный, зато баран – мускулистый, с прожилками жира – наверняка был несказанно вкусным. Я была готова драться за него.

Нет! Это милый, славный дракон. Имеет право питаться. Драться с ним нельзя! Ну-ка отходи, медленно. Я вцепилась в свою огрскую половину, силой воли подавила ее и попятилась. Глаза дракона распахнулись. Зрачки были багровые.

Меня бросило в такой жар, словно я уже горела.

Дракон поднялся на дыбы.

Мой барашек!

Я до того рассвирепела, что не успела ничего подумать и прыгнула на дракона. Он весь засветился – весь, от когтей до черепа, будто витражное окно. Его нос охватило пламя.

Я расставила ноги пошире, приподнялась на цыпочки и выпятила грудь.

Дракон засветился ярче.

Я шагнула к нему и к своему барашку.

Дракон подался ко мне.

Я поставила правую ногу на ребра барана. Мое!

Дракон испустил язычок пламени.

Сначала надо порвать ему крылья. Тогда он не улетит и не спасется от меня.

Я завизжала, заорала, завыла:

– Ак-нак! Мойз флегум смИИной! СквуИИнг зуЗЗ! ЗуЗЗ!

Глава пятнадцатая

Драконьи глаза побелели. Он проглотил пламя, губы искривились в смущенной улыбке. Зверь поднялся в воздух, пролетел над Пиками и скрылся за краем низины.

Грудь у меня вздымалась. Я никак не могла отдышаться. С меня лил пот. Эти слова сорвались сами собой. Наверняка это заклинание, как и говорил ССахлУУ. Я была выжата, как лимон.

А вдруг дракон вернется? Вряд ли у меня хватит сил на вторую схватку.

Я оглядела небо. Ни одного дракона. Посмотрела вниз – и увидела, что заслонял от меня дракон: большая, но неглубокая лужа пурпурины.

Что сначала: сожрать барашка или собрать пурпурину?

Целительница победила. Я до половины наполнила кувшинчик господина Питера пурпуриной. Если расходовать с умом, этого хватит по меньшей мере на год лечения обычных болезней.

Потом я слопала барашка: силы на еду у меня находились всегда. Поев, я потащилась вверх по узкой тропинке – усталость никуда не делась – за границы Пиков, на каменный мостик, где провела прошлую ночь. Там я стала ждать, когда драконы полетят обратно в Пики. При приближении каждого из них симптомы у меня обострялись, хотя и ослабели с расстоянием.

Я ждала и размышляла, как же мне удалось победить. Если слова, которые пришли мне в голову, – заклинание, откуда огры их знают? И почему они сорвались с моих губ сами собой? И при чем здесь Люсинда?

Когда все драконы пролетели обратно, я заставила себя подняться и двинуться в путь, хотя от усталости едва волочила ноги. Если мне суждено вернуться к людям и жить среди них, хочу начать как можно скорее.

Однако день уже клонился к вечеру, а я ушла совсем недалеко. Я остановилась и поспала в тени скального навеса. Утром, освеженная, я проснулась с вопросом: а вдруг пурпурина, которая лечит почти все, вылечит меня от огрского обличья?

Я капнула себе на язык большую дозу – целую каплю – и подождала, но ничего особенного не ощутила. Поглядела на руки – по-прежнему косматые.

От превращений пурпурина не помогает.

Осталось двадцать девять дней.

Три дня обратно до развилки, еще четыре – до Дженна, мамы и Чижика. И на поиски любви у меня останется всего двадцать два дня.

Если я доберусь до Дженна живой. Лучники могут подстрелить меня до того, как мне представится возможность предъявить пурпурину. Да что там: они меня точно подстрелят! Ведь, если они меня убьют, им достанется вся пурпурина.

Мне нельзя в Дженн! И вообще нельзя в город.

«Лучше стать отшельницей», – подумала я. Пока мне это удастся, я буду снабжать людей пурпуриной – а еще эльфов, великанов и гномов, – но жить стану одна. Слухи о моей доброте достигнут отдаленных уголков королевства. Люди потекут ко мне благодарить за исцеление. Понесут сушеное мясо.

И остановятся в миле от моей хижины в лесу, потому что их отпугнет вонь: с какой стати мне мыться?

Я всхлипнула, и, пока плакала, мне стало понятно, куда податься. На ту усадьбу с хризантемами, где я взяла хозяина в заложники. Если я хочу снова стать человеком, надо как можно скорее оказаться среди людей. Второго господина Питера мне не найти, но хоть кто-то да сыщется.

Скорее всего, я останусь огром навсегда, зато ко мне сможет перебраться мама. И Чижик будет меня навещать. С женой и детьми. Будут звать меня тетушкой Огрессой.

Да не хочу я быть тетушкой Огрессой! И почему мне так обидно при мысли, что он на ком-то женится, если я сама не захотела выходить за него замуж?

Я в ужасе шарахнулась от этого вопроса. Слезы не унимались. Я остановилась и села в пыль.

Выплакавшись, я немного приободрилась. На усадьбе с хризантемами надо будет обязательно узнать, последовал ли хозяин моему совету и дает ли своему тощему работнику овечье молоко с имбирем. Ну и заодно постараюсь развеять меланхолию у самого хозяина.

Может быть, поскольку я в последнее время не воровала сушеное мясо, меня не убьют сразу и я успею показать свою пурпурину.

Я держалась подальше от дороги, и никто меня не трогал. И вот по-зимнему морозной ночью, при свете яркой луны – оставалась всего четверть до полнолуния – я пришла на усадьбу с хризантемами.

Прежде чем подойти к входной двери, я заглянула в боковое окошко и увидела гостиную, в которой было полным-полно народу. В животе у меня заурчало. Хозяин принимал гостей – десятка два, а то и больше. Столько мне в жизни не зазЭЭнить – они меня испугаются.

Я смотрела на все это, и меня терзали огрский голод и человеческая тоска.

Не меньше половины гостей были мои ровесники. Не может быть, чтобы все они оказались писаными красавицами и красавцами, но мне с первого взгляда так показалось. Урчание в животе переросло в рокот. У меня побежали мурашки по телу.

Те же самые мурашки, что и при господине Питере! Неужели я была просто голодна? Неужели это случалось просто потому, что он был здоров и хорош собой? Я ведь не любила всех этих очаровательных юношей и девушек!

Гостиную освещали десятки свечей: они стояли и на столе с угощением, и на приставных столиках, и на декоративном сундуке, и в канделябре под потолком. Моя человеческая половина жадно впитывала теплые тона мебели и узорчатых ковров на фоне стен холодного кремового оттенка.

Как тут все изысканно! У меня пробудился аппетит другого рода. На письменном столе лежала книга, а рядом – стопка бумаги, перо и чернила. Вазы с сухими гипсофилами и мятликом на нескольких столах напоминали о лете. Стены украшали портреты. Между окнами, выходившими на дорогу, висело круглое зеркало в золоченой раме.

Я словно смотрела спектакль. В человеческом обличье я оказалась бы среди актеров. Стояла бы рядом с девушкой у окна. Я видела ее в профиль, и она так сияла юностью и здоровьем, что хотелось погладить ее по руке, чтобы ощутить, какая она нежная. Мы обменялись бы комплиментами.

Платье на ней было перелицованное, хотя и очень искусно, чтобы снова выглядело новым. Надо же – неужели она так бедна?

Я посмотрела, не видно ли признаков болезни, но никто здесь, похоже, на здоровье не жаловался – разве что у одного юноши были прыщи. Год назад я вывела угри у себя, а теперь у меня на щеках расцвело новое созвездие.

Хозяина окружили четверо мужчин и женщина. Мой острый слух улавливал малейший их шепот. Они говорили о погоде, об урожае и о новостях из Фрелла, где правил король Имберт.

Хозяин говорил мало, но его лицо лучилось теплотой. Я жалела, что гостей так много и трудно ощутить, какое у него настроение на самом деле.

Все они уважали его – вне всяких сомнений. Даже если у него не спрашивали совета, все ждали, не скажет ли он чего-нибудь.

Я смотрела на них и думала, что молодые люди надеются здесь найти свое будущее. Наверняка в этой гостиной были представлены друг другу многие пары. У столика с чайником задержались два юноши и девушка: они болтали и смеялись. Вдруг и я найду здесь свое будущее?

Девушка, которой я залюбовалась, отошла от окна к камину, где спиной ко мне стоял и грелся юноша. Левое плечо у него было немного выше правого, и это напомнило мне Чижика; к тому же, будь он здесь, он наверняка стоял бы у очага, поскольку мерз с октября до мая.

Но этот юноша крепко упирался в пол расставленными ногами, а Чижик обычно топтался на месте. И этот юноша вроде бы был выше, хотя тут легко ошибиться.

А вдруг это он станет моей любовью? Вдруг мне понравится, что он напоминает Чижика?

Где же теперь настоящий Чижик? Болтается в чьей-то чужой аптеке с утра до вечера? Или утешает маму тем, что по-прежнему всегда рядом? Часто ли они говорят обо мне?

Плащ этого юноши, который он не снял – еще одна общая черта, – ниспадал мягкими складками – признак дорогой шерсти, а дорогая шерсть – признак богатства. Девушка с улыбкой склонила к нему голову.

Может быть, они друзья детства, как раньше мы с Чижиком? Или только что познакомились? Может, она надеется, что он сделает ее богатой?

– Сударь, – произнесла она. – Можно попросить вас о любезности? – Какая нахалка. И должно быть, они не очень хорошо знакомы, раз она зовет его «сударь». – Там вокруг чайного стола такая толпа – не хотелось бы проталкиваться…

Три человека – это толпа?

– Уповаю на вашу галантность.

Во дает!

Он поклонился и повернулся к чайному столику.

– Чижик! – вырвалось у меня.

Глава шестнадцатая

К счастью, стены хозяйского дома были толстые. Никто к окну не бросился.

Как так вышло, что Чижик тут? Как он сюда попал? Что-то случилось с мамой? Она заболела? Он ищет меня, чтобы я вернулась домой и вылечила ее?

Я стиснула руки. Только бы не оказалось, что мама болеет!

Чижик прошел к чайному столу – никого не пришлось расталкивать, – взял чайник и налил две чашки. К нему подошли еще несколько юношей. Один спросил, надолго ли он в здешних краях.

– Утром уезжаю.

Куда, не сказал. Но главное, останется здесь на ночь. Надо с ним поговорить!

– Ясно. – Тот, кто спрашивал, из вежливости не стал напирать.

Лучше бы оказался грубияном!

– Многим молодым людям хотелось бы получше познакомиться с вами. Признаться, и мне.

Чижик поклонился и покраснел, правда, я рассчитывала, что он покраснеет сильнее. Может быть, с тех пор, как меня нет, он привык к подобному вниманию?

В беседу вступил еще один юный господин:

– Городские сюда нечасто заглядывают. У них нет возможности узнать, какие мы гостеприимные.

Девушка с жаром закивала.

Чижик тут заезжая знаменитость, не иначе!

Кто-то еще заговорил. Да пока Чижик от них вырвется, чай остынет. Та нахалка вернулась к окну и выглянула.

Я забыла, что ночь такая лунная.

– Сюда кто-то смотрит! – закричала девица. – Кто-то большой! Медведь!

Я бросилась наутек. По отпечаткам башмаков они поймут, что я не медведь. Догадается ли хозяин, кто я на самом деле?

Все хлынули из дома. Вслед мне неслись крики, но гнаться за мной не стали. Видимо, им достаточно было отпугнуть меня.

Куда бежать?

Не в сушильню с ее деликатесами, где я уже побывала: если кто-то сообразит, кто я, меня сразу бросятся там искать. Не в конюшни, где стоят лошади гостей. Не в сарай, куда, наверное, поставили тех, кому не хватило места в конюшнях.

Свиньи пустили меня к себе в хлев по доброте душевной. Мне нравился их запах, а они, похоже, меня не боялись. А главное, они были теплые. Я уютно пристроилась между ними и сразу вспомнила, как хорошо было по ночам с моей бандой. Вскоре я уснула.

– Эви-и?

ССахлУУ тащил куда-то Чижика, его надо было спасать, но я увязла в болоте из каких-то кожаных подушек.

– Эви?!

Я проснулась. По-прежнему ночь, по-прежнему луна. А я по-прежнему огр.

– Эви!

Чижик! Вот он – всего в нескольких шагах от хлева, лицом к сараю, спиной ко мне. Рядом с ним хозяин и те работники, которых я уже видела, и они тоже смотрят в другую сторону. Двое с фонарями, но ни у кого нет ни топоров, ни кос, ни грабель.

И все в плащах. Непонятно, успел ли тот тощий поправиться.

Я надеялась выбраться из хлева, пока меня никто не видит, но свиньи отказались мне помогать. Они задвигались, зашуршали, завизжали и закряхтели.

– Эви! – Чижик кинулся было в свинарник, но отпрянул от нашей со свиньями совместной вони. Та юная нахалка из числа гостей не пожелала проталкиваться сквозь толпу из трех человек, а мне пришлось протискиваться мимо свиней, держа сумку над головой.

– Чижик, от меня пахнет. – И я добавила с вызовом: – Лично мне все равно. – Но тут верх взяла целительница. – У тебя от запаха может запершить в горле.

Он прикоснулся к шее и решил держаться на почтительном настоянии. Жаль, что тут полно народу: я хотела бы понять, что он почувствовал.

– Мама заболела, да?

Хозяин нахмурился. Наверное, подумал: «Этот человек знаком с матерью огра?»

– Нет, но она волнуется за тебя.

Когда мама волнуется, она забывает есть.

– Передай, пусть пьет чай из теткиной травы. Это успокаивает. Следи, чтобы она не слишком худела, и скажи ей, что у меня все хорошо.

– Она все твердит, что скучает по своей маленькой знахарке.

– Так ты женщина? – уточнил хозяин.

– А больше по мне никто в Дженне не скучает?

Он пожал плечами.

– Мои больные нашли других целителей?

Он опять пожал плечами. Конечно нашли.

– Я – нет, Эви.

– Ты плохо себя чувствуешь?

– Как обычно.

По виду-то и не скажешь. В животе у меня заурчало. И по коже побежали непонятные мурашки – то ли девичьи, то ли огрские.

– Как ты здесь оказался? – (Ой!) – Тебе что, фея сказала, где меня искать? Она что, перенесла тебя сюда?

Феи так делают?

– Фея? – эхом повторил хозяин.

– Я ее не видел. Она ничего мне не говорила. Я прискакал на Паиньке.

Так звали его лошадь.

– Эви, у тебя осталось всего двадцать четыре дня.

Он считает дни! А вдруг он собирается опять сделать предложение? Что я тогда скажу?

– А зачем ты приехал? – Мне позарез нужно было это понять. – По родительским делам?

Он расправил плечи. Мне помнилось, что это был довольно-таки нелепый жест, а сейчас так не показалось.

– Я приехал, потому что надеялся найти тебя поблизости от Топей или, по крайней мере, узнать что-то о тебе.

– Ради мамы?

Или ради себя?

Он кивнул.

Ясно. Ради мамы.

Он поежился и запахнулся в плащ.

Хозяин и прочие тоже кутались в плащи. Хозяин предложил продолжить беседу в доме, но потом принял во внимание мой аромат и передумал. По его совету мы отправились в сарай, и я увидела, что он заметил: мое присутствие не пугает скотину.

Я задала ему свой главный вопрос:

– Сударь, а здесь не проезжал торговец, некто господин Питер?

– Высокий?

Я кивнула.

– Настырный?

Ну, бойкий.

– Пожалуй.

– Побывал здесь с полгода назад. Если бы он снова объявился, я выгнал бы его взашей. Наша последняя кухарка страдала по нему до дня своей свадьбы с другим.

Он из тех, кого легко полюбить, поэтому естественно, что не я одна поддалась его очарованию.

– Что еще за господин Питер? – нахмурился Чижик.

– Встретила по пути. – Углубляться в подробности мне не хотелось.

– А. – Он ждал продолжения. А когда не дождался, спросил: – Ты еще не добралась до Топей?

– Напротив, я жила там некоторое время.

Почему мне стыдно?

– Научилась убеждать?

Я кивнула. Хозяин и прочие уже знали об этом.

– Значит, ты возвращаешься? – В голосе Чижика прозвучало нетерпение.

– Не могу. Убеждение действует, только когда на одного огра приходится не больше трех человек. В Дженне я никого не успею околдовать – меня сразу убьют.

– Ой.

Девочка-служанка подавила зевок, отчего всех сразу одолела зевота, кроме Чижика. Что он чувствует ко мне? Что я ответила бы, если бы он снова попросил меня стать его женой? Я еще горевала по господину Питеру. А Чижик, в сущности, остался моим приятелем по детским играм. Только теперь от него у меня по коже бежали мурашки, впрочем, как почти от всех.

Нет, предложения он не сделал. Неужели я стала ему безразлична?

Глава семнадцатая

– У меня теперь есть полкувшина пурпурины! – сообщила я ему свою главную новость. И улыбнулась. – Прямо из-под дракона!

Он тоже улыбнулся:

– Ты ею сто человек вылечишь. Поздравляю!

– Больше ста. – (Ой! Как же я забыла?!) – Как там Аидиу? Поправилась?

Чижик ответил, что Аидиу взяла мои лекарства, лечилась, как я велела, и теперь жива-здорова.

– В ее доме ты всегда желанная гостья, – добавил он.

Хозяин заметил, что час уже поздний, и предложил мне стойло в сарае, но я предпочла вернуться к свиньям, и он не возражал.

Перед рассветом Чижик снова разбудил меня:

– Эви!

Я растолкала свиней и выбралась из хлева. Он был один, седельные сумки висели на правом плече. Я пожалела, что он не успел сходить на охоту, прежде чем позвать меня. Он был вовсе не полный, но и не тощий. Хорошо, что он не читал мои мысли.

– Хотел повидаться перед отъездом. Хотел сказать…

– Что?

От него повеяло страхом. Неужели все-таки прочитал мои мысли? Или все-таки собрался делать предложение и боится, что я снова откажу.

– Если бы я не попросил тебя выйти за меня, ты осталась бы прежней.

Он боялся, что я считаю, будто это он во всем виноват.

– Ты тут ни при чем – это все Люсинда.

– Ты останешься здесь?

– Здесь? – Я невесело рассмеялась. – Ну свиньи вроде бы не против. – И добавила: – А вот хозяин – не знаю.

– Вечером я рассказал ему, какая ты хорошая де… – Он поперхнулся, но по губам было видно, что он пытался сказать «девушка». Для него я девушка. – Хороший огр и целитель. Я не мог рассказать, что с тобой произошло. Она не позволяет.

Люсинда.

– И мне тоже. Вообще-то, все не так уж плохо. У меня есть пурпурина.

И я не встретила бы господина Питера.

– И еще никому не удавалось пожить среди огров.

Я ощутила, что от Чижика исходит любовь, но ведь он мог любить меня и как друга или как своего врача. А вот бегут ли у него мурашки по коже, я не знала. Да у кого побегут мурашки по коже от присутствия огра?

– Ты здоров?

Он приподнял одно плечо:

– Скучаю по твоему фенусовому укрепляющему.

Да, он был здоров – и еще как. Я не ощущала никаких недомоганий. Его обычные жалобы помалкивали.

– Ты останешься здесь, если хозяин разрешит? – вернулся Чижик к прежнему вопросу.

Я пожала плечами.

Он ждал.

– Хватит на меня таращиться! У тебя глаза словно у дохлой рыбы!

Он стал смотреть мне за плечо.

Злость улеглась.

– Чижик, миленький, извини. Я стала просто невыносимая. Это был сплошной кошмар. Я никому такая не нужна.

– Что я могу сделать?

– Вот, смотри. – Я открыла сумку, вылила снадобья из двух флаконов и наполнила их пурпуриной из кувшинчика. – Скажи маме, чтобы один взяла себе, а второй продала. Тогда твоим родным не придется больше ей помо…

– Эви! Мы не против.

– Передай, что я скучаю. И по тебе я тоже скучаю. То есть начну скучать, как только ты уедешь. – На самом деле я уже скучала. – Будь осторожен. Встретишь большую компанию попутчиков – лучше напросись с ними. Они защитят тебя от огра-другого. Но если огров будет больше…

Я не знала, что сказать.

– Как мне узнать, где ты? – Он разволновался – непонятно, то ли от перспективы натолкнуться на огров, то ли оттого, что не будет знать, где меня искать. – А маме?

– Если я останусь здесь или найду другое место, я сразу ей напишу. Мне хотелось бы, чтобы она, если получится, приехала ко мне.

Вот бы и он приехал.

* * *

Мы с Чижиком пошли в конюшню, и, пока он седлал Паиньку, я изловила и проглотила четырех мышей, чего больше ни при ком не стала бы делать. Потом я проводила Чижика до дороги – он вел лошадь в поводу, – и мы пожали друг другу руки.

Хозяин тоже вышел проводить его, и мы вместе – на расстоянии в несколько шагов друг от друга – смотрели, как пыль из-под копыт сжалась в точку на горизонте.

Увижу ли я когда-нибудь своего друга? И стану ли к тому времени вновь человеком? Скорее всего, нет.

Я посмотрела на хозяина: он по-прежнему был подавлен, раздражителен и резок.

– Твой друг хорошо отзывается о тебе, и ходят слухи, что ты спасла великаншу. Тебя называют добрым огром.

Ага. Значит, мне можно остаться в этих краях. Скоро смогу отправить маме новый адрес.

– Где живет твоя мать?

– В Дженне.

– В доме?

– Естественно.

Где же еще?!

– Ты… ты…

Губы у него двигались, но слов не получалось.

Если бы мама была огром, она не стала бы жить в доме. Он все понял. Я кивнула и широко улыбнулась. Увы, показав клыки.

– А ты можешь… что могло бы…

Он беспомощно улыбнулся и плотнее запахнулся в плащ.

Превратить меня обратно? Я хотела ответить, но не получилось. Он весь дрожал.

– Я приму ванну. После этого меня можно будет терпеть даже под крышей.

Служанка принесла мне мыло и полотенце. Я отправилась на пруд за домом, отскребла себя дочиста и выстирала одежду Руперта. Через час, омерзительно чистая и в мокрой одежде, я сидела за обеденным столом хозяина, на котором лежали всякие глупости: скатерть, салфетки, столовые приборы. Меня трясло от одного вида хозяина: да, он немолод, но здоров. Я скрипнула зубами.

Из кухни вышла крупная женщина, которая бегала за оружием, когда меня поймали в сушильне. Она несла поднос с двумя тарелками. Еду скрывали серебряные крышки.

У меня потекли слюни.

Она ловко сняла крышку с тарелки хозяина, и я едва не расплакалась. На завтрак у него был пирог с луком и овсянка.

– Спасибо, Дозия, – промолвил хозяин.

Но когда она убрала крышку с моей тарелки, я увидела, что мне навалили целую гору сушеного мяса. Какие они добрые! Несколько полосок скатилось на скатерть. Я поблагодарила и Дозию, и хозяина, потом, с набитым ртом, поблагодарила их еще раз. Впрочем, Дозию только в спину: она поспешно ретировалась на кухню.

Хозяин старался не смотреть мне в лицо.

– Скорее всего, от тошноты поможет пурпурина. Если хотите, могу дать.

– Еще от нее поможет, – его желчность прорвалась наружу, – если ты возьмешь нож и вилку.

Я извинилась.

– Откуда ты знаешь, что меня тошнит?

Держать в руках нож и вилку было непривычно. Резать сушеное мясо оказалось трудно, но я старалась. Вилку ко рту. Прожевать. Проглотить. Теперь можно говорить.

– Огры ощущают настроение человека.

Удивление, неловкость. Он перестал есть.

– На этом основано наше умение убеждать.

Отрезать. Вилку ко рту. Прожевать. Проглотить.

– Мы чувствуем чужой страх: как правило, люди пугаются, видя нас. Чтобы они не убежали, мы при помощи голоса делаем толще оболочку вокруг страха. Тогда для жертвы страх отступает на второй план и почти не ощущается. – Все-таки огры – это потрясающе. – Мы громоздим поверх приятные чувства. Я говорила с вами о цветах, и это вас успокоило.

Он отвлекся. Ему пришло в голову что-то поинтереснее огров!

– Я знаю, что вас что-то печалит и от этого вы раздражительны.

Это заставило его вспомнить обо мне.

– Я ни на кого не повышаю голоса, – принялся оправдываться он.

Разве что на меня совсем недавно.

– Вы умеете укрощать гнев.

Я тоже пытаюсь.

– Ты и это знаешь? – Он посмотрел мне прямо в глаза.

– Вы несчастливы, но не хотите, чтобы другие от этого страдали.

– Ты читаешь мысли?

Я отрезала от полоски сушеного мяса кусок такой длины, чтобы он весь поместился у меня во рту.

– Только чувства. Остальное – догадки. – Я решила сменить тему, чтобы выгадать время на размышления. – Вы давали своему человеку овечье молоко с имбирем, как я велела?

– Да, и он уже потолстел на несколько фунтов.

Его мысли снова где-то витали.

Я подумала о глистах. Когда у человека глисты, его ничем не отвлечь от грызущей боли в животе. Целитель может выманить этих тварей наружу сладкой смесью из меда и свеклы с шафраном. Мне случалось так делать.

Тайна хозяина напомнила мне глиста, который грызет и травит его изнутри. Может, медовый голос огра поможет выманить его и глист поговорит со мной.

Я добавила патоки в слова:

– Мы с матерью всегда стараемся первыми заметить цветы лилейного ушка. Мы считаем, что только после этого весна начинается по-настоящему.

Взгляд у хозяина потеплел. Его печаль и злость обволокло толстой оболочкой.

– Я начинаю высматривать их еще в феврале. У нас тут три колонии.

Я кивнула и сделала оболочку еще толще.

– Когда увидишь лилейное ушко, потом уже и холод не страшен.

Он взял ложку овсянки.

– Чудесный цветок – одновременно и нежный, и стойкий.

Я проверила, хорошо ли получается зЭЭн: взяла рукой кусок мяса и сжевала без ножа и вилки. Хозяин, похоже, ничего не заметил.

– Приятно вспомнить о лилиях в это время года.

– В Дженне мы называем этот цветок скромницей. – Это я приврала, но цветки и правда прячутся под листьями. – Понятно почему. – Голос у меня прямо сочился сиропом. – Если бы мы не искали лилейные ушки, в жизни было бы меньше радости.

– Согласен.

Попался!

– Вы знаете мою тайну. Было бы честно, если бы вы поведали мне свою.

– И верно. – Он положил ложку. – Мой внук Джеррольд – сын короля.

Глава восемнадцатая

Король Имберт – вдовец, и у него нет сыновей. Кто сядет на трон после его смерти, неизвестно.

– Сын короля, – повторил хозяин. Подлинная радость была даже сильнее удовольствия, которое я ему назЭЭнила. – Сейчас он при дворе, но собирается навестить меня. Должно быть, уже в пути. Я ожидаю его послезавтра.

– Ясно.

Ничего мне не ясно.

– Джеррольд не знает правды о своем рождении, король – тоже. Вот моя тайна, которую я поклялся никому не выдавать. – От ужаса чары зЭЭна мигом развеялись. – Что я наделал?!

Я могла бы снова успокоить его, но надолго зЭЭна не хватит. Что же сказать?

– Ну… – Я заговорила обычным сиплым огрским голосом. – Ну… Вы ведь не обещали хранить тайну от огров?

Такого он не ожидал. Миг – и он засмеялся.

– Ависа презирала бы меня за то, что я предал ее, но мне стало легче.

Королева Ависа была его дочерью?

– Позвольте спросить, отчего она умерла?

Она покинула двор через три года после свадьбы. Похоронили ее как полагается, по-королевски, и я об этом знала, но меня тогда еще на свете не было.

– Ты не знаешь? В газетах же писали. – Печаль вернулась к нему. – Упала с лошади. Погибла на месте.

Ой!

– Соболезную.

Пришла госпожа Дозия забрать тарелки. Я вцепилась в свою: на ней еще осталось три полоски сушеного мяса. К счастью для меня, хозяин знаком велел Дозии уйти.

– Сказав «А», надо сказать и «Б». – Он поднялся и отошел к камину. Встал спиной к огню, лицом – ко мне и продолжил рассказ.

Я сделала над собой усилие, чтобы не есть, а слушать.

Хозяин поведал, что принадлежит к старинному знатному роду. Его дочь была достойной невестой для короля.

– Правда, меня тревожило, что слишком уж они похожи: оба упорные, своевольные, настойчивые, пылкие. Ависе больше подошел бы кто-нибудь смирного нрава, но они полюбили друг друга и три года жили счастливо и весело.

Их счастье омрачилось, по словам хозяина, когда королева заметила, что с ней никогда не советуются по государственным делам. Она пожелала получить право голоса, а затем потребовала себе место в Королевском совете.

Я представила, как чувствовала бы себя, если бы вышла замуж за знаменитого целителя, а он взял и запретил мне лечить. Вряд ли я смогла бы надолго сохранить любовь к нему.

– Имберт – король, он волен править, как ему угодно, – говорил между тем хозяин, – но Ависа была умна. К ее мнению стоило прислушаться. Я понимал ее, но и его тоже. Вероятно, он хотел, чтобы она оставалась единственным человеком, при ком он мог не думать о государственных делах.

Раздоры в королевском семействе полыхали целый месяц, а затем королева вернулась в имение отца.

От досады хозяин даже повысил голос, будто все это случилось на прошлой неделе.

– Ну почему никто не захотел хоть немного уступить?!

Разрыв произошел за два года до моего рождения. Для меня все это было достоянием киррийской истории.

– Мы тогда жили между Бастом и Фреллом.

Из поместья в королевский дворец и обратно сновали гонцы: скандал продолжался.

– Она все твердила: «Если он хотел себе глупую королеву, пусть бы женился на ком-нибудь другом!» – Хозяин криво ухмыльнулся. – У меня голова трещала.

Тут он помрачнел и продолжил рассказ. Когда королева Ависа обнаружила, что беременна, то решила не сообщать об этом королю. «Теперь он тем более не пустит меня в Совет», – говорила она.

Мне стало неловко выслушивать секреты своего короля и покойной королевы.

– Перед самым рождением Джерро она вытянула из меня обещание не извещать короля, если она умрет в родах, и не рассказывать ему о ребенке, если он останется в живых, а она – нет. Говорила, что хочет, чтобы ребенок рос подальше от отцовского влияния.

Однако и мать, и ребенок выжили, а потом, через год, она погибла.

А хозяин пообещал скрывать ее смерть, только если она умрет в родах.

– Я написал Имберту. Если бы он приехал на похороны, то увидел бы сына, и я был бы избавлен от глупого обещания, но…

Я ощутила, как обострилось у хозяина чувство, будто его вынудили поступать против своей воли.

– А король просто прислал свои монаршие соболезнования, двух министров и три кувшина хмельного меда на поминки. Тешу себя мыслью, что, если бы умер он, это смягчило бы ее гнев, но не уверен. Джеррольда я спрятал, министры его не увидели.

Спустя месяц хозяин переехал сюда – как можно дальше от столицы и двора.

– Знакомым я написал, что Джерро после смерти матери заболел и умер от тоски, – он улыбнулся, – но мальчишка за всю жизнь ни дня не проболел. Хочешь взглянуть на него?

Прямо сейчас?

Хозяин двинулся к двери.

Я встала, не зная, как быть. Потом сунула два оставшихся куска сушеного мяса за пазуху, а один – в рот и двинулась за хозяином, жуя, пока он не видит.

Дверь из столовой вела в гостиную, куда я подсматривала прошлым вечером. Хозяин прошел прямиком к портрету, висевшему у окна, за которым я стояла.

– Сходство поразительное. Написан год назад, незадолго до того, как Джеррольд покинул меня.

Принц Джеррольд был такая же конфетка, как господин Питер, не считая того, что они оказались разные, как кошка и собака. Господин Питер стройный и гибкий, а принц Джеррольд, судя по всему, крепкий и плечистый. Я сглотнула.

– Красивый юноша.

Вот бы он поскорее приехал, вот бы я могла его сло… хотя бы словечком с ним перемолвиться.

Я решила не слушать ни желудок, ни сердце и рассмотрела портрет как следует. По обычаю женщин на портретах обычно писали сидящими в седле – боком, по-дамски, – в то время как на самом деле они позировали в кресле, а лошадь пририсовывали потом. Мужчины всегда позировали стоя, поставив ногу на скамеечку, которую, как и кресло, затем заменяли чем-нибудь героическим. На этом портрете вместо скамеечки поместили труп огра. Если бы убитых огров было столько же, сколько их изображений на картинах, это, безусловно, благотворным образом отразилось бы на безопасности жизни в Киррийском королевстве.

– Огр нарисован просто из рук вон плохо. – Голос у меня зазвенел. – Я что, такая крупная? У меня волчьи уши и черный блестящий нос? Да, мы не стрижем ногтей, но и когтей у нас нет. Все знают, как мы выглядим. – (А кому-то даже посчастливилось встретить огра и остаться в живых.) – И убить обычного огра уже подвиг. Зачем художник сделал нас еще чудовищнее?

– Я надеялся, – усмехнулся хозяин, – ничто не отвлечет тебя от моего внука.

Я перевела взгляд на хозяина – не заметно ли в нем сходство с принцем Джеррольдом? – но общим оказался только квадратный подбородок. Губы у деда были тонкие, а у внука – пухлые; нос у хозяина орлиный, а у принца Джеррольда – прямой и широкий; брови у деда выгибались, а у внука были прямые. Нос и щеки у хозяина были все в веснушках, а у Джеррольда – чистые.

– Он похож на мою жену, как и Ависа.

Помимо ямочки на подбородке, я не увидела и особого сходства с королем, чей профиль чеканили на киррийских имбертах – наших деньгах.

Однако Джеррольд походил на деда в другом. Позируя, принц Джеррольд расправил плечи и убрал руки за спину в точности как сейчас – хозяин. Юноша смотрел с портрета так же прямо, как и его дед теперь смотрел на меня, и с таким же уважением.

Я подумала о Чижике, чей взгляд был скорее доверчивым, чем проницательным.

– А как он очутился при дворе, если мать хотела, чтобы он жил подальше от него?

– Сам решил, а я не стал ему мешать. Ависа этого не предусмотрела. Госпожа Эви, он рожден царствовать. Его суждения всегда взвешенны, не то что у родителей. Он наделен всеми их достоинствами без их недостатков. Разве что, пожалуй, излишне серьезен.

Превосходная черта для монарха. И такое лицо будет прекрасно смотреться на монетах.

В животе у меня заурчало. Мне хотелось доесть сушеное мясо из-за пазухи.

– И он лишен родительского своеволия?

– Он отважен. Это большая разница.

Разница просто огромная – тогда почему же он подставил «отважный» вместо моего «своевольный»? Вдруг хозяин признает недостатки внука не так охотно, как дочери и зятя?

– Он ловок и силен, великолепно держится в седле… – Хозяин перечислял все достоинства образцового короля. – Он метко стреляет в птиц, которых мои стариковские глаза даже не видят: они прямо с неба падают.

Я так устала кивать, что у меня заныла шея. Не исключено, что принц Джеррольд свергнет господина Питера с престола моего сердца. Но он едва ли поймет, кто скрывается под обличьем огра, в отличие от моего возлюбленного.

А вдруг поймет? Его дед понял.

Увы, от того, чтобы кого-то не бояться, до того, чтобы его полюбить, огромное расстояние.

– Признают ли его наследником, не так уж и важно; я хотел бы, чтобы в браке он был счастливее своих родителей.

Лично я упрямством никогда не отличалась, кроме вопросов лечения больных. Я подойду идеально!

– Он рассчитывает, что его посвятят в рыцари, и не знает, что и так уже баронет – по моей линии.

Хозяин пояснил, что, когда перебрался сюда, отказался от своей биографии, титула (лорд) и имени (Ниалл).

– Тут слишком близко к Топям – все только рады новым соседям и не задают вопросов.

– А принц Джеррольд что думает о своих родителях?

– Сквайр Джеррольд. – Хозяин прижал палец к губам. – Здесь никто ничего не знает. О смерти матери я ему рассказал все как есть: что она упала с лошади, а про отца – что он погиб на охоте. Внук считает, они были третейскими судьями, помогавшими разрешить споры с Айортой. – Его улыбка стала лукавой. – Имберт и правда выступает в роли третейского судьи в серьезных спорах.

Я отметила, что он всегда говорит просто «Имберт», а не «король Имберт».

– Идем! Покажу кое-что.

Я решила, что Ависа, наверное, унаследовала властный характер отца. А хозяин между тем повел меня обратно в столовую, а потом в кухню, где я обнаружила, что тот работник, чья худоба мне не понравилась, это хозяйский повар. За две недели, что я его не видела, он заметно поправился – и стал крайне аппетитным.

Повар помешивал пахучую кашу в глиняном горшке на кирпичной плите – этого новомодного изобретения не было даже в семействе Чижика. В аптеке такая плита послужила бы отличным подспорьем. Повар улыбнулся мне и коротко поклонился:

– Спасибо, господин Огр. До твоего появления меня дразнили Тростинкой. А теперь будут величать Дубом – уж я постараюсь.

Я поздравила его.

– Пожалуйста, зови меня госпожа Эви.

– А! Прости, что не догадался. Значит, тебя звать Эви, госпожа Огр.

За обедом у хозяина не было гостей, кроме меня. Госпожа Дозия подала мне четверть жареного барашка, а хозяину – один ломтик с вязким гарниром из стручковых бобов с луком.

Мяса я могла бы съесть и в два раза больше, но после еды в животе у меня стало спокойно. Как и на душе у хозяина: от его меланхолии почти ничего не осталось.

– Как дела у сквайра Джеррольда при дворе? – поинтересовалась я.

Хозяин тут же снова испытал раздражение.

– Сначала все шло хорошо: нашел друзей, выиграл турнир. Стал сквайром, потому что его взял на службу молодой рыцарь, сэр Стивен.

– Но потом стало нехорошо?

– В последнем письме он написал, что ко двору прибыл незнакомец – герой, убивший нескольких огров, и он предъявил в доказательство огрские головы, и их насадили на пики на потеху публике.

– А вы знаете, как они погибли и сколько их было?

– Как, Джерро не пишет. Вроде бы он сказал – полдюжины.

Глава девятнадцатая

Я сказала своему колотящемуся сердцу, что это никак не мог быть господин Питер. Убить нескольких огров вполне по силам меткому удачливому лучнику. Наверное, герой – один из них.

– Я убила двоих из моей банды, их было шестеро, и остальные тоже погибли. Это когда я спасла Удаак, великаншу, о которой вы слышали. – И я рассказала хозяину все как было: – Я воровала сушеное мясо для банды. Господина Питера наверняка съели. А я могла бы это предотвратить…

– Все целители уверены, что могут предотвратить смерть.

Во мне вспыхнул гнев.

– Целители никого не убивают!

– Может быть, господин Питер все же не погиб и забрал головы?

– Ему пришлось бы отрезать их рапирой – дело небыстрое. Потом ему нужно было бы как-то вынести их за пределы Топей. Его наверняка сожрали бы. – Мне стало тошно, едва я все это себе представила. – А сквайр Джеррольд, случайно, не упоминал имени героя?

– Нет. – Хозяин нахмурился. – Хотя тот не вызвал у него доверия. Он пишет: «Может показаться, будто мои сомнения вызваны завистью, поэтому я буду держать их при себе». Но в следующем абзаце добавляет: «Дедушка, я и правда завидую. Я бы повторил его подвиг, если бы знал, каким образом он совершен». – Хозяин покраснел. – Я за день-другой выучиваю все его письма наизусть. Ну, приедет – расскажет нам больше.

– Можно мне остаться до тех пор?

Только не выгоняйте меня, умоляю!

– Живи здесь сколько вздумается. У меня уже много лет не было так легко на душе, как теперь, когда я поделился с тобой своей тайной, и я тебе благодарен. Более того, тут за тридцать миль другого целителя не сыщешь.

Я готова была броситься ему на шею за такие слова. У меня будет дом. И я снова стану целительницей. И даже смогу послать за мамой. Скоро мы обзаведемся здесь своим хозяйством.

– Надолго ли приедет сквайр Джеррольд?

– Рыцарь Стивен по доброте своей отпустил его на целый месяц. – Хозяин засмеялся. – Я прошу у тебя час этого времени на то, чтобы помочь ему привыкнуть к мысли о тебе. После этого, не сомневаюсь, он будет счастлив познакомиться с тобой.

Если и правда будет счастлив, он само совершенство.

У меня осталось меньше месяца, но если мы будем часто видеться… если проникнемся уважением друг к другу… Если у меня побегут мурашки, но не от голода, и я пойму, в чем различие… Если… Если… Все может быть.

После обеда мы с хозяином болтали весь вечер до поздней ночи. Темы были самые разные: монархия, целительство, земледелие, мое детство и даже его. Сомневаюсь, что ему захотелось бы столько беседовать с девушкой моих лет, но обличье скрывало мой возраст.

Потом я вернулась в хлев, где вместо того, чтобы выспаться, жалела, что Чижик не смог погостить подольше. Он почти ничего не успел мне рассказать ни о доме, ни о маме, ни о себе.

Утром я устроила аптеку в уголке хозяйской кухни, поставив сушеные травы и флакон пурпурины на столик, между сверкающей медной раковиной и восхитительной плитой, где уже кипел наготове чайник.

Первой моей больной стала госпожа Уиннет, кухонная прислуга, которая обратилась ко мне по настоятельному совету Дуба. Это была та самая девочка, которая приходила в сушильню в ту ночь, когда я взяла хозяина в заложники, и у нее была бородавка на ступне.

– Я думала, мне камешек попал в башмак, а камешек оказался прямо в ноге, госпожа Огр.

– Госпожа Эви.

– Госпожа, с твоего позволения, сколько ты берешь за одну ногу?

Я уже тщательно мыла руки над раковиной.

– Эта нога бесплатная. Если и на второй образуется бородавка, мы как-нибудь договоримся.

Я намазала больное место мазью из семян кукольника и теплой воды и наложила не слишком толстую повязку.

– За несколько дней бородавка уменьшится и исчезнет.

– Спасибо, госпожа Огр.

Я страшно разозлилась, но смолчала.

Дуб привел ко мне терьера, с которым хозяин ходил на горностая.

– У Музи отчаянный кашель. – Дуб прижимал собаку к груди и явно и сам был в отчаянии. – Не ест. Не встает. Только посмотри, госпожа Огр, какие у него ребрышки.

– Госпожа Эви.

Пес так кашлял, что сотрясался всем телом. Я положила руку ему на грудь и услышала, как мучительно бьется сердце.

– Смотри-ка, не боится тебя! Храбрый песик!

– Животные умные и понимают, кого бояться, а кого нет.

Микстура из девясила подействует, но не раньше чем через неделю, а к этому времени Музи умрет. Я подмешала каплю пурпурины в столовую ложку сливок. Дуб открыл псу пасть, и я влила туда снадобье. Музи глубоко вздохнул.

– Только посмотри!

Дуб принес обрезки мяса. Пес проглотил их, а у меня до того громко заурчало в животе, что Дуб и мне принес немножко.

У хозяйского конюха случались приступы головокружения, а это серьезное недомогание для того, кто часто ездит верхом. Я дала ему кулек порошка из оленьих рогов и велела вдыхать, как только он почувствует себя неуверенно. Он тоже спросил, сколько это будет стоить, и я и ему ответила, что пока бесплатно.

То, в чем я нуждалась, было только у одного человека – у госпожи Дозии, и я опасалась, что она совершенно здорова, но на закате пришла и она, омерзительно воняя чистотой, и призналась, что у нее за ухом выскочил нарыв. Я назвала свою плату – она согласилась. Я в очередной раз вымыла руки. Руки у огров, особенно ногти, притягивают всякую грязь и гадость, будто магнит.

Я вскрыла нарыв и прочистила ранку. Закончив, дала Дозии травы, чтобы добавлять в примочки, которые ей следовало делать трижды в день в течение месяца. Потом потребовала, чтобы Дуб отвернулся, и велела ей снять просторный фартук из небеленого холста и застиранное темно-красное платье. После всего этого я взяла ее платье, поднесла к себе, чтобы понять, будет ли оно впору, но не слишком близко, чтобы оно не впитало мой запах.

– Тебе подойдет, госпожа Огр, – сказала госпожа Дозия.

– Госпожа Эви.

Она оделась, а я попросила ее принести два платья и нижние сорочки, которыми она согласилась со мной расплатиться. Как только она ушла, я побежала снова купаться.

Второе платье госпожи Дозии оказалось линяло-коричневым. Я его надела, а темно-красное отложила на завтра, к приезду сквайра Джеррольда. Платье жало в плечах, а в талии и бедрах было велико, зато кричало, что я женщина.

Когда госпожа Дозия подавала мне ужин, она сказала:

– А тебе это платье идет даже больше, чем мне, госпожа Огр.

Я приветливо кивнула. От ее вранья меня охватила ярость.

* * *

Утром, после ванны, я побрилась и вытерпела зрелище собственного лица в зеркале – в пятнах, безжалостное, свирепое. После этого я выбрила шею, уши и тыльную сторону ладоней. Ушам потом потребовалась помощь целителя. Но в целом у меня получилось неплохо: обошлось почти без крови.

Временно чистая и временно выбритая, я натянула темно-красное платье госпожи Дозии. Потом, надеясь, что сквайр Джеррольд не приедет, пока я не буду готова, сделала отвар из шиповника и розмарина и поставила остывать, а тем временем растерла цедру бергамота и капнула туда орехового масла. Когда я все смешала, получились духи, и я мазнула ими за ушами и в ямке между ключицами. Меня едва не вырвало.

– От тебя вкусно пахнет, прямо как от настоящей барышни, госпожа Огр. Чудеса! – заметил Дуб.

Дело шло к полудню, когда я присоединилась к хозяину в библиотеке, окна которой выходили на дорогу. При виде (и запахе) меня он поднял брови, но промолчал. Я направилась к полкам. Книги о садоводстве меня не интересовали, но тут на глаза мне попался роман «Даниэль-разбойник».

– Признаться, госпожа Эви, – заговорил хозяин, стоило мне открыть книгу, – когда я вижу, как ты читаешь книгу, это зрелище представляется мне таким же сказочным, как если бы мои вязы пустились в пляс.

Я проглотила обиду и подумала, не пора ли опять побриться. Нос возвестил, что огрский запах уже перебивает духи. В животе заурчало. Я прочла:

«В детстве меня звали Даниэль-разумник, но после убийства моей возлюбленной мною овладела ярость. Я жаждал мести».

Многообещающе.

Хозяин смотрел в окно. Я читала.

Через час я решила снова выкупаться.

Намыленная – и голая! – я услышала стук копыт.

Я подавила панику. Может, это и не сквайр Джеррольд, но даже если это он, то направится он в дом, а не на задний двор, да и хозяин хотел потратить некоторое время, чтобы дать внуку привыкнуть к мысли обо мне. Я втерла мыло в макушку. Надо бы и побриться тоже.

Но что это? Я услышала треск ломающегося дерева. На землю рухнуло что-то тяжелое – тело?

– Госпожа Эви! Сюда! Скорее!

Глава двадцатая

Я выскочила из пруда, ринулась к дому, вернулась. Полотенце слишком маленькое! Натянула сорочку, не вытершись, и она меня облепила.

– Джерро! – закричал хозяин. – Очнись!

Я бегом обогнула дом. Между ним и разбитыми воротами стояла лошадь без всадника. Я продралась сквозь плотное кольцо слуг и присела над неподвижной фигурой. Хозяин положил голову сквайра Джеррольда себе на колени.

Я нагнулась ниже. Острый огрский слух уловил признаки жизни.

– Он дышит.

– Он дышит! – эхом отозвался хозяин. Остальные подхватили его слова.

Перекрывая их, я завопила:

– Посмотрите ему в глаза!

Хозяин осторожно поднял правое веко сквайра Джеррольда.

Карие глаза, какими я видела их на портрете, выцвели до блекло-желтого. Взгляд был невидящий. Я проверила ногти и обнаружила характерные бугорки. Мучной мор!

Я помчалась в дом. В кухне налила полчашки имбирного чая из чайника, который у Дуба всегда тихонько кипел на плите, и добавила туда три капли пурпурины. Если сквайр Джеррольд не умрет в ближайшие две минуты, я его вылечу, и – если удастся загнать поглубже скорбь по господину Питеру – эта пурпурина может послужить нам приворотным зельем. У кого хватит сил сопротивляться чарам девы (огрской), что спасла ему жизнь?

Когда я очутилась у ворот, хозяин приподнял голову внука. Я открыла ему рот и влила туда чай, подождала, чтобы проглотил, влила еще и так понемногу споила все лекарство.

– Трех капель пурпурины с чаем должно хватить.

Пока мы ждали, когда проявится действие (я-то была уверена в успехе), мы с хозяином и Дубом перенесли сквайра Джеррольда в гостиную и уложили на диван. К этому моменту щеки у него уже утратили восковый оттенок, дыхание стало глубже. Обморок перешел в спокойный сон.

У меня засосало под ложечкой. Такой сладенький!

– Дуб, попроси Дозию нарисовать «ММ», – распорядился хозяин.

В домах, где болели мучным мором, на дверях писали две эти буквы, чтобы предупредить посетителей.

Рот у сквайра Джеррольда приоткрылся, стало видно, что между передними зубами у него щелочка, хотя в остальном зубы белые и ровные. Это крошечное несовершенство делало его еще аппетитнее. Я едва дышала.

Пришлось заскочить на кухню и отрезать три ребра от говяжьего бока, который Дуб собирался зажарить нам на обед по случаю приезда сквайра Джеррольда.

Вероятно, сквайр Джеррольд даже не понял, что заболел. Мучной мор – коварная болезнь: она начинается с легкого недомогания – головной боли и слабости. Люди здоровые, вроде сквайра Джеррольда, первых признаков и не замечают. А потом разом наваливаются тяжелые симптомы. Час назад сквайру, очевидно, было просто немного не по себе, и даже тогда, наверное, он считал, что вот-вот все пройдет.

Я вернулась в гостиную, где сквайра уже накрыли одеялом, и тут вошел Дуб. Мне пришла в голову несколько запоздалая мысль. И мы с хозяином разом воскликнули:

– А где он заразился – во Фрелле?

Дуб охнул.

Ну или на постоялом дворе по дороге сюда. Если во Фрелле – скорее всего, погибнут тысячи людей. Пурпурины давно не хватает, а волос единорога – редкость.

– Вдруг Имберт умрет? – Хозяин принялся мерить шагами комнату. – Вдруг он уже умер? Не знаю, принял ли он решение, – добавил он, помолчав.

Если король умрет, не назначив наследника, в Киррии вспыхнут беспорядки.

Мучным мором дважды не болеют. Я не болела и не представляла себе, опасна ли эта болезнь для огров. Эльфам и гномам она не страшна. Может быть, и ограм, и полуограм-полулюдям? Так или иначе, у меня есть пурпурина.

– Мне надо во Фрелл.

У меня не будет времени понять, смогу ли я полюбить сквайра Джеррольда и сможет ли он полюбить меня. Если он заразился во Фрелле, мне надо доставить туда пурпурину. Если по дороге, надо найти очаг заразы и всех остальных жертв – это, пожалуй, получится быстрее, – вылечить их и бегом обратно.

Если, конечно, меня не найдет стрела до того, как представится случай кого-нибудь вылечить.

Мучной мор у всех протекает по-разному. Болезнь может проявиться и через два дня, и через две недели. Бугры на ногтях появляются у всех, но глаза бледнеют не всегда. Кому-то удается протянуть подольше, кто-то сгорает быстро. Некоторые почему-то выживают даже без лечения.

Но если человек не переболел мучным мором, он неизбежно заражается. Как – непонятно: то ли через прикосновение, то ли через дыхание, то ли даже через слова и мысли носителя заразы. И непонятно, почему вдруг начинается эпидемия. Вот вроде еще в понедельник все были здоровы, а через несколько дней начинают умирать.

– Мы с Дубом болели, – сообщил хозяин. – А больше никто.

Как только сквайр Джеррольд пошевелился, я удрала. И еще раз вымылась.

Когда я вошла в пустую кухню, до меня издалека, за две комнаты, донеслись голоса:

– Огр?! Огр!

– Лежи, Джерро. Она спасла тебе жизнь.

Я собрала в сумку свои пожитки, оставив только флакончик пурпурины для домашних хозяина. Потом принялась бриться.

– Только посмотрите, господин Джеррольд, – заговорил Дуб в гостиной, – какой я стал пухленький. Она посоветовала пить овечье молоко с имбирем, чтобы не тощать. Так что теперь я зовусь Дуб.

– Она тебя откармливает!

Хозяин заговорил так тихо, что даже уши огра не разобрали его слов.

– Что я выпил? Драконью мочу?!

Я добрила лицо и поднесла бритву к уху.

Судя по тому, что сообщил сквайр Джеррольд, когда перестал орать, поветрие началось во Фрелле, поскольку по дороге сюда он нигде не останавливался – шесть ночей спал у дороги, завернувшись в плащ, как господин Питер.

– Когда я уезжал, никто не болел – никто из моих знакомых.

Это хорошо. Поветрие только начинается, значит, когда я попаду во Фрелл, многие будут еще живы. Я начала брить руки.

Надо отправляться в путь немедленно. Сквайр Джеррольд поправится и без меня. Но я хотела выглядеть прилично, когда приду попрощаться с хозяином и буду представлена его внуку.

– Дедушка, – донеслись слова сквайра Джеррольда из гостиной, – сэр Стивен мог заболеть. И даже если нет, ему понадобится его сквайр.

Нет! Ему надо лежать в постели, а не путешествовать.

– Что толку в железном здоровье, если мне велят лежать?

– Мучной мор не шутка, – заметил хозяин.

Золотые слова.

– Да не умру я от поездки верхом во Фрелл.

Может и умереть, если болезнь ослабила его. Похоже, это то самое своеволие, которое хозяин назвал отвагой.

– Неужели мне опять придется тревожиться за тебя? Поедешь в карете.

В голосе внука послышалось ликование:

– Всю дорогу буду лежать.

Ага. Теперь я понимаю, как дочь хозяина, королева Ависа, вытягивала из него дурацкие обещания. Он был обессилен любовью.

– Госпожа Эви поедет с тобой. Если тебе станет плохо, она тебя вылечит.

– Мочой? Ехать с огром?

– Она тебе понравится.

Я спрыснулась духами, а остаток вылила в бутылку, которую тоже сунула в сумку. Потом затолкала туда же бритву, обернутую в льняную тряпицу.

Мы будем одни. Мне пришла в голову гнусная мысль. Раз я считаю, что когда-нибудь смогу полюбить его, а он – меня, можно его зазЭЭнить и заставить сделать предложение.

Но если к сквайру Джеррольду не придет любовь, я разрушу его жизнь.

Когда хозяин позвал меня обратно в гостиную, я сделала реверанс еще на пороге, решив, что с дальнего расстояния смотрюсь еще ничего.

Сквайр Джеррольд поклонился мне с дивана; он уже сидел. Лицо его было бесстрастно.

Через несколько минут – до заката оставался час – Дуб запряг стеклянную хозяйскую карету (стеклянная – это потому, что окна у нее были застекленные) четверкой коней для скорости и поставил перед домом. Нагрузил туда припасов в дорогу и подсадил сквайра Джеррольда. Затем, поскольку подсаживать меня ему в голову не пришло, он взобрался на козлы. Рядом с ним стояла корзинка с едой и кувшин овечьего молока с имбирем.

По пути мы будем останавливаться на постоялых дворах, только чтобы переменить лошадей и пополнить запасы провизии. Я в таких случаях останусь в карете. Хозяин перед дорогой отозвал меня в сторонку.

– Если Имберт не заболеет или выживет, прошу тебя, не говори ему о Джерро. Если он умирает и настал нужный момент – тогда да, скажи. Нет нужды упоминать, что для всех остальных это должно остаться тайной.

Однако он упомянул.

– Естественно, – кивнула я. – Хозяин, пожалуйста, напишите моей матери, сообщите, куда я отправилась и что там мучной мор, и пусть она туда не приезжает, и Чижик тоже. – Я назвала адрес – улицу и дом.

– Отправлю с первой же почтой. – Он торжественно поклонился мне, будто знатной даме, а затем галантно и церемонно подал руку, чтобы помочь подняться в карету.

Сквайр Джеррольд откинулся на подушках и закрыл глаза. Мы покатили прочь.

Сквайр, как подобает важному господину, сидел лицом по ходу движения, а я – против. Между нами на полу стояла жаровня с углями, которая не только грела, но и дымила. На сиденье возле сквайра лежала наготове стопка одеял. Рядом со мной – сумка с морковью и сладким луком, которые я попросила, еще один кувшин овечьего молока и корзина с припасами, которые, как я сказала, ускорят выздоровление сквайра Джеррольда: тушеное мясо, пироги с курятиной и ягнятиной, с добавлением моркови, репы, чеснока и лука. Запах овощей, от которого воздух в карете пропитался невыносимой резкой вонью, уравновешивался ароматом огромного мешка с сушеным мясом, стоявшего у моих ног.

Я накрыла сквайра Джеррольда одеялом:

– Не простыньте, а то снова заболеете.

Подбородок у него выпятился: он стиснул зубы. Каким скульптурным стало от этого его лицо!

Я села обратно, и он закрыл глаза и уснул. На губах заиграла улыбка. Такой невинный с виду, будто в жизни не делал ничего нехорошего. Впрочем, так оно и есть, если верить хозяину.

Я жевала сушеное мясо и рассматривала великолепную карету: темнота мне ничуть не мешала. Девичий взгляд оценил полукруглый потолок и золотые геральдические лилии по фиолетовому фону. Эти оттенки красиво подчеркивал плетеный коврик в розово-лилово-зеленых тонах.

Когда сквайр Джеррольд в следующий раз откроет глаза, я заставлю себя съесть морковку: ведь ее хруст покажет, насколько я безобидна. Интересно, какой у него любимый овощ, – может быть, как раз морковка. Мы пробудем вместе несколько дней. Можно спросить. Наша помолвка начнется с морковки и лука.

Потом я задумалась о том, куда мы едем. Когда мы прибудем во Фрелл, как мне добраться до короля, миновав кучу народу и охрану? Нужен план, но в голову ничего не приходило. Я придерживала свободной рукой свою сумку, где лежал кувшинчик с пурпуриной.

Когда зимнее солнце совсем село, я снова спрыснулась духами и разбудила сквайра Джеррольда.

– Вам надо поесть.

Так и было, но еще я хотела некоторое время побыть просто голосом в темноте, пока он ко мне не привыкнет.

Он послушно поел жаркого из глиняного горшочка.

– Дедушка говорит, у вас есть какая-то тайна, но какая, так и не смог мне сказать, хотя и пытался. Он сказал, что я не должен относиться к вам с предубеждением.

Я почти не уловила страха. Он и правда отважен.

– Я тоже не могу вам сказать.

– Ему смогли, а мне нет?

– Я не говорила. Он сам догадался.

Тут я уловила обиду.

– Что вы с ним сделали? – спросил Джеррольд обвиняющим тоном. – Он будто повеселел.

– Вы не рады?

– Рад! – Что-то я радости не почувствовала. – Просто хочу узнать, что вы сделали.

Он пытался сделать дедушку счастливым, но не сумел, а я – чужая и к тому же огр – сумела.

Я вспомнила, что надо взять морковку. Раньше я любила сладкую морковку. И решительно откусила, чтобы как следует захрустело. Бе-е! Я как можно тише выплюнула эту гадость в салфетку, в которую были завернуты овощи.

Как объяснить перемену, произошедшую в хозяине, не выдав его тайны?

– Он говорил со мной о вашей маме. Я думаю, это облегчило ему душу. С вами он не может быть настолько откровенным, поскольку боится опечалить вас. Видимо, ваша мама была женщина незаурядная.

– А что, бывают добрые огры? – вырвалось у него.

– Я единственный добрый огр в природе, и у меня есть свои недостатки. – Стоило сознаться, что я не идеальна, если уж мы будем по меньшей мере друзьями. – Я вечно голодна и часто злюсь. И зверею, когда не слушают моих врачебных советов. Например, не желают ровно держать спину. Ненавижу, когда сутулятся, – добавила я, надеясь посмешить его. Чижик посмеялся бы, а сквайр Джеррольд просто посерьезнел. Как мне предстояло узнать, это было привычное для него выражение лица.

– Я не сутулюсь, – сообщил он.

– Ваша осанка достойна восхищения.

Я уловила, что комплимент доставил ему удовольствие. Тогда я на одном дыхании протараторила:

– Хозяин сказал мне, что в письме вы писали о герое, который явился во Фрелл с шестью головами огров.

– Сэр Питер.

Питер?! У меня сжалось сердце.

– Рыцарь? Знатного рода?

– Король Имберт посвятил его в рыцари за этот подвиг.

Севшим сильнее обычного голосом я описала моего господина Питера.

– Это он?

– Судя по вашим словам, сходство есть.

Мой любимый жив.

Я откинулась на спинку сиденья. О счастье!

Но вдруг его унес мучной мор? Вдруг он опять умер?

Лошади шли рысью, и пускать их быстрее не следовало: ведь дорога предстояла неблизкая. Я пожалела, что Люсинда не снабдила меня крыльями.

Если господин Питер переболел мучным мором раньше, он будет жить. Если нет, вероятно, болезнь еще не успела зайти далеко и я его спасу. Вот счастье-то, если я смогу спасти его!

На языке у меня вертелся еще один вопрос, но я затолкала его поглубже и стала слушать конский топот, свист ветра, тихое дыхание сквайра Джеррольда. Подсыпала угля в жаровню.

Но вопрос подкарауливал меня за каждым углом, и отмахнуться от него не получалось.

Стал ли господин… то есть сэр Питер разыскивать меня, когда спасся от моей банды?

Если да, то, вероятно, обнаружил, что и я его искала.

А может быть, он решил, что я погибла, – как и я считала его мертвым. Может, тоже горевал.

Но у меня были веские причины считать, что он убит. А у него таких причин не было.

Тут возник следующий вопрос. А вдруг он просто притворялся, будто любит меня?

Или и вовсе я сама все выдумала?

Нет. Я ощущала, что от него исходит любовь. Тут меня было не обмануть.

Чьи же это были головы: моей банды или он убил других шестерых огров?

Нет, он не мог. Он никогда не называл себя воином, да и не было в нем ничего, что намекало бы на это.

Сквайр Джеррольд что-то проговорил, но я не в силах была прислушаться.

Как он умудрился вынести головы из Топей?

Зачем они ему понадобились?

Ответ напрашивался сам собой. Чтобы его считали героем. Ради выгоды.

Неужели он подлый обманщик?

Ах! Может быть, любовь, которую я ощущала, это любовь к себе?!

Я с трудом вдохнула. Очень может быть. Он говорил, как будет странствовать по Киррии вместе со мной, но на самом деле, скорее всего, просто хотел, чтобы я благополучно вывела его из Топей.

Мне еще не было так мучительно стыдно с тех пор, как я стала огром, а может быть, и вообще никогда.

Да как же мне в голову могло прийти, что кто-то сделает мне предложение, даже если бы у меня была для этого тысяча лет?

Глава двадцать первая

На глаза у меня навернулись слезы. Я всхлипнула.

Но тут пробудился гнев. Если этот господин Питер окажется жив, когда мы попадем во Фрелл, я съем его на обед.

Нет. Если он заболел, я его вылечу. К горлу снова подкатили рыдания. Меня затрясло.

Сквайр Джеррольд поерзал на сиденье.

– Я могу чем-то помочь вам, госпожа Огр?

– Госпожа Эви, – выдавила я. – Нет. Не можете.

Я ненавидела свою любовь.

Но потом я все-таки успокоилась.

– Сквайр Джеррольд, это я убила двоих огров, а остальных четырех – великанша. Я рассказала об этом хозяину.

И я повторила свою историю.

– Может статься, госпожа Эви, те головы, что принес сэр Питер, принадлежали другим ограм.

Назвал по имени – и на том спасибо.

– Вы писали хозяину, что их выставили на всеобщее обозрение. Где? Я их опознала бы.

– Насадили на пики по дороге к Фреллу.

– Чтобы все глазели на них и злорадствовали.

Раньше мне не было жалко моих погибших знакомцев из банды.

– Они же огры! – Тут до него дошло, что он сказал. – Приношу свои извинения. Я не имел в виду, что вы достойны смерти.

– И что мою голову нужно выставить на позор.

– Разумеется, нет, но, если это ваши знакомые, они хотели сожрать великаншу.

– Они разумные существа и умеют говорить. Они не выставляют напоказ черепа своих жертв и не похваляются числом убитых.

Я не стала упоминать, что им в целом все равно, кого есть: что лошадь, что человека.

– Вы говорите «они», а не «мы».

Сквайр Джеррольд, догадайтесь, кто я. Догадайтесь!

Но он просто ждал, что я отвечу.

– Дело в том, что лично я никогда не убивала своих соплеменников. – Я продолжила уже спокойнее: – Как и эльфов, великанов и гномов. За всю свою жизнь я убила только двух огров. – Я сунула в рот полоску сушеного мяса. – Не считая зверского истребления множества блох.

Он улыбнулся – мелькнула очаровательная щелочка между зубами.

– Вы их едите?

– Мелкие. Дело того не стоит.

– А что, у огров обычно есть чувство юмора?

– У тех, кого я знала, было.

Я ощутила его недоумение.

– Вы что, шутите?

– Нет. – Я вернулась к сэру Питеру: – А как, по его словам, он убил огров?

– Мы с ним едва знакомы, но я слышал от других, что он взобрался на дерево и наблюдал за их перемещениями. Потом расставил ловушки.

– Они учуяли бы его.

– Он сказал, что натерся листьями мяты, чтобы перебить свой запах.

– Глупости! У нас прекрасное обоняние, и мы знаем, что мята на деревьях не растет. Мы подняли бы головы и увидели его.

– Вероятно, он ввел нас в заблуждение относительно своих методов, но тем не менее убил их собственноручно.

Какой справедливый. И беспристрастный. И мне тоже не стоит судить сэра Питера строго, пока мы во всем не разберемся.

– Он вам понравился?

Сквайр Джеррольд помолчал.

– Я стараюсь не говорить дурно о людях, но он слишком… – Он не мог подобрать слова. – Слишком хорошо умеет говорить то, что от него хотят услышать.

Да-да, и люди, и огры.

– Особенно то, что хочет услышать король.

А вот это уже похуже, чем обманывать меня.

– Вам надо поспать, – предложила я.

Он откинулся на подушки, показав прямую крепкую шею.

У меня по коже побежали мурашки. Как же я ненавидела свои предательские мурашки!

Он открыл окно. Я воняю! Пришлось поскорее спрыснуться духами.

Дыхание у него стало ровным. А я плакала, пока не заснула.

Утром я проснулась раньше сквайра Джеррольда.

Осталось двадцать три дня. Завтра начнется ноябрь.

Дыхание сквайра Джеррольда стало глубже, чем прошлой ночью, и румянец заиграл ярче. Я снова капнула в разные места омерзительными духами. Прислушалась к себе. Вроде бы никаких симптомов мучного мора.

Когда сквайр Джеррольд пошевелился, я попросила его показать мне ногти – плоские, никаких бугров. Но глаза были бледнее обычного, и это мне не понравилось. Аппетит хороший: два пирога с мясом, которые он заглотил, высунувшись из окна, – и это несмотря на духи.

Потом он расспросил меня об ограх, и я рассказала все, что знаю, – только скрыла, что меня там считали красивой кобылой.

Подсматривает ли за мной Люсинда? Заметила она, что я по-прежнему целительница и никого не ем? Ей, вообще, интересно, как я себя веду?

На некоторые вопросы сквайра Джеррольда я не знала ответа. Особенно странным ему показалось, что мне ничего не известно об огрском здоровье и огрских болезнях.

– Вы же знахарка!

Губы у меня зашевелились, но выговорить слова: «Я не совсем огр» – не удалось.

– Вот и дедушка так выглядел, когда пытался рассказать мне о вас. Вас с ним что, заколдовали?

Я пожала плечами, поскольку не могла пояснить, что да, заколдовали, причем меня. А если он будет считать, что мы с хозяином оба заколдованы и на нас наложены одни и те же чары, до истины ему не доискаться.

– Это колдовство ему не навредило? – Потом он одумался и добавил: – И вам.

Я заверила его, что хозяин вне опасности. А когда попыталась рассказать, как так вышло, что я стала знахаркой, у меня получилось только пояснить, что большинство моих больных – люди, и это лишь еще сильнее сбило его с толку.

Закончив допрос, он решил вздремнуть. Теперь моя очередь его допрашивать – если он позволит.

Когда он открыл глаза, продышался у окна и мощно – и красиво – потянулся, я спросила:

– Можно задать вам несколько вопросов?

– Да, разумеется, можно. – Но он явно смутился.

Я все равно начала:

– Что вы делаете, чтобы сохранить доброе имя?

Если я собираюсь в него влюбиться, это важно знать. Зря я не спросила то же самое у господина Питера.

– Если вы не возражаете, я не стану похваляться.

Я разозлилась, но взяла себя в руки:

– И тем не менее прошу вас: просветите невежественного огра.

Он кивнул.

– Я стараюсь со всеми быть учтивым, невзирая на знатность. – Он явно смутился. – Не лгу и, признаться, терпеть не могу говорить о себе.

Скромность. Очередное достоинство. Или нет.

– Скрывать существующие достоинства – такая же ложь, как и щеголять несуществующими.

От него повеяло изумлением – то ли от самой этой мысли, то ли от моей чеканной фразы.

– Вы позволите мне прибегнуть к огрским способам убеждения, когда я буду задавать вопросы? Тогда они вас не смутят.

Он не особенно боялся меня, но на сей раз страх вздыбился волной. Тем не менее сквайр проговорил:

– Да, если вы пообещаете, что я ничего не забуду.

Должно быть, вид у меня стал удивленный, поскольку сквайр Джеррольд пояснил:

– Не исключено, что это будет для меня полезным опытом.

Какой он благородный и как глубоко мыслит.

Я пообещала. Добыча ничего не помнит только потому, что ее потом съедают. Голос у меня стал нежный:

– Мои расспросы не раздражают вас, верно?

Страх у него мигом притих.

– Нет, не особенно.

Я проголодалась и взяла полоску сушеного мяса.

– А как еще вы поддерживаете доброе имя?

Последовал целый перечень добродетелей. Он помогает слабым, делится с бедными, слушает, что ему говорят…

Я зевнула.

Любопытно, что я подумала бы о нем, если бы была просто человеком. А с точки зрения полуогра, он был – да, достойным, да, умным, но совершенно неинтересным, и полюбить его можно было разве что как еду.

– Вы считаете себя осторожным? Или отважным? – осведомилась я.

Он даже не задумался:

– Надеюсь, я отважен и не слишком осторожен.

Я не сказала «слишком». Целительская половина не удержалась:

– Были бы вы осторожны, остались бы дома долечиваться.

Чижик не пустился бы в путь так скоро.

Хорошие манеры и зЭЭн не позволили сквайру возражать. Я попросила продолжить перечень достоинств, и он, естественно, послушался. Я заметила, как изящно двигаются его губы, когда выговаривают слова. Он всегда сразу исполняет обещания, хорошо обращается с лошадью и собакой, помнит дни рождения друзей и упражняется в фехтовании и стрельбе из лука, даже когда ему хочется заняться чем-то другим.

– А чем именно?

– Поспать лишний час, просто ничего не делать, поиграть в кости, но это порок, поэтому я себе не позволяю. Я играл всего раз, и мне слишком уж понравилось. Впрочем, долго спать и ничего не делать я тоже себе не позволяю.

– Должно быть, вам приятно, что вы успешно сопротивляетесь соблазнам.

– Мне было бы неприятно, если бы я сделал что-то, что мне самому не нравится. – Я ощутила его досаду. – Разве это не очевидно?

– Однако многие так поступают.

– Их право. Не думаю, что против них нужен закон. – Он помолчал. – Вероятно, стоит принять закон против игры в кости или же придумать, как запретить людям проигрывать все свои деньги. Стоит об этом подумать. – Он очаровательно улыбнулся. – Благодарю вас.

Что бы мне еще такого узнать, что можно выяснить только при помощи зЭЭна? В голову ничего не пришло, поэтому я сменила тон:

– Я закончила.

Увы, я не вспомнила о вопросе, который дал бы мне самые важные сведения – и с зЭЭном, и без.

– Почему вас так интересует моя репутация?

Что ему ответить?

– Хозяин по доброте своей считает вас совершенством. – Я улыбнулась. Он дернулся при виде клыков. – Похоже, он прав, – поспешно добавила я.

– Если я хороший человек, то лишь потому, что мне было с кого брать пример.

– Ваш дедушка поразительно добрый. Не всякий решится пустить в дом огра.

Дальше мы ехали молча, а я думала о любви.

Мой рецепт приворотного зелья гласил, что нужно растереть в кашицу листья барвинка, лепестки бархатцев, несколько пиявок и дождевого червя, а затем разболтать все это в вишневом соке. Я дважды готовила это средство, и, по словам довольных покупателей, оно подействовало. Но что же такое любовь, если ее может вызвать кашица из дождевого червя при приеме внутрь?

Глава двадцать вторая

Мама говорила, что полюбила отца, поскольку они дружили, а у нее бежали мурашки. Но у меня-то мурашки бегут от чего попало. Чем вкуснее человек на вид, тем сильнее мурашки. От них никакого толку!

После зЭЭна я знала о достойном сквайре Джеррольде столько, сколько дало бы долгое знакомство. А господин Питер, наоборот, был умен, хитер, забавен, загадочен, непроницаем, как туман, и скользок, как мокрый мох. Короче говоря, привлекателен.

Чижик, которого я знала лучше всех, был чуток, мил, сострадателен, добр, вдумчив, верен, предан и надежен.

Одновременно и беспомощен, и всегда готов прийти на помощь. Забавен, как сэр Питер, но гораздо нежнее. Чувствительный, нервный. И всегда где-то на втором плане – до сих пор.

– Все ли жители Фрелла обречены на болезнь? – осведомился сквайр Джеррольд.

Я улыбнулась, не забыв, что нельзя разжимать губы.

– Заразятся все, кто не переболел раньше.

– Они умрут?

– Ваш дедушка и Дуб остались живы. Я не знаю, лечили ли их пурпуриной и вообще лечили ли. Знаете ли вы, сколько врачей, знахарей и целителей занимаются своим ремеслом во Фрелле?

Не знаете. Чижик знал бы.

Что же мне теперь делать – сейчас, в этой карете, один на один со сквайром Джеррольдом?

Я заговорила о книгах – удобная тема, когда хочешь с кем-то подружиться. Он любил альманахи, я предпочитала романы и книги по медицине. Однако, слушая о его пристрастиях, я улыбалась и кивала, чтобы он знал, что я их уважаю и в целом обладаю широким кругозором, а главное, настроена дружить.

Стихи нам с ним не нравились, что опять заставило меня вспомнить о Чижике, большом любителе поэзии. Кроме того, мы со сквайром Джеррольдом сошлись на том, что презираем волшебные сказки, о которых я теперь так много знала на собственном горьком опыте. Добрые феи отнюдь не такие уж добрые!

Сквайр Джеррольд отвечал на мои вопросы, но не слишком распространялся и не задавал встречных. Если ему предстоит стать королем, надо бы овладеть искусством беседы. Либо он им уже владеет, но не хочет вступать в пространные разговоры с огром.

Однако мне было непонятно, почему ему не любопытно, что я за диковина, помимо тех качеств огров, которые дают ключ к победе над ними.

Я накрепко прицепила на лицо приветливую мину и перешла на музыку, танцы, садоводство. Его большие красивые глаза стали еще больше, когда я сообщила, что обожаю танцевать гавот с галопом. А он, оказывается, когда пытается танцевать что-то быстрее аллеманды, только выставляет себя дураком; что касается музыки, то слушать он также предпочитает что-то монументальное. А на свежем воздухе упражняет мышцы, а не садовничает.

– Мы оба занимаемся тем, что ценим, – заметила я.

– Я немного устал. – Он закрыл глаза, но дыхание не замедлилось: он не спал.

Сквайр Джеррольд если и устал, то только от меня.

Если я зазЭЭню его, заставлю сделать мне предложение и приму его, сквайр станет свидетелем моего освобождения. И поскольку он человек благородный, то сдержит слово, чтобы спасти меня. Исцелить себя и погубить его? Об этом стоит подумать.

Потом он все-таки заснул – и проспал до утра.

Я представляла себе свое огрское обличье как лодку, которая несет меня настоящую. Берег – это человечество, но, сколько я ни гребла, он оставался таким же далеким, как и тридцать девять дней назад, когда Люсинда наложила на меня заклятие.

Утром (у меня осталось двадцать два дня) сквайр Джеррольд проснулся, а я облилась духами, но нос подсказал мне, что от этого не будет особого проку: сначала надо вымыться.

Он попросил меня проверить, как идет выздоровление.

– Покажите руки.

Показал.

– Ладонями вниз.

Ни следа бугров.

– Откройте глаза пошире.

Снова темно-карие. Вот она, радость, знакомая каждому целителю.

– Объявляю вас здоровым.

– Спасибо!

Он протянул руку мне за спину и постучал в стенку кареты, отделявшую нас от Дуба.

– Уверен, Дуб не откажется немного прокатиться в карете. На козлах невозможно выспаться как следует.

Лошади замедлили ход.

Надо срочно его зазЭЭнить! Другого случая может и не представиться. И я выпалила:

– Я вам нравлюсь?

Он покраснел, повеяло смущением.

Я не отставала:

– Если бы я была… – Разрешит ли мне Люсинда это сказать? Нет. Слово «человеком» мне не выговорить. – Если бы я была… ну, например, эльфийкой, мы могли бы подружиться?

Смущение отступило.

– Вы спасли мне жизнь! Я вам благодарен. – Он задумался. – Вы развеселили дедушку. Если я заболею, обязательно обращусь к вам. – Он высунулся в окно и глубоко вдохнул. – Мы с вами уже друзья.

Ну, решайся!

Карета остановилась, миг – и сквайр Джеррольд вышел из нее и унес с собой мои мурашки.

Ко мне забрался Дуб:

– Доброе утро, госпожа Огр.

И откинулся на подушки, головой поближе к окну.

У меня снова побежали мурашки, но несильно.

Миг – и он уснул, отчего мои мурашки совсем унялись. И храпел все утро и полдня. Я готова была сожрать его, лишь бы стало тихо, поэтому пришлось съесть очень много сушеного мяса.

Проснувшись, Дуб решил, что его долг – вернуться на козлы. Однако сквайр Джеррольд выразил желание ехать снаружи. Я осталась одна. Видимо, оба предпочли спать на жестких козлах, лишь бы не дышать моей вонью.

Интересно, как повел бы себя Чижик, если бы оказался здесь. Стал бы он терпеть вонь ради моего общества? Может быть, ему даже понравился бы этот запах: ведь так пахну я?

Да нет, такой запах никому не может понравиться.

Любит ли Чижик меня по-прежнему?

Прошло еще два дня, и у меня заболела голова; я натерла виски репейным маслом. Голова прошла, но я была какая-то вялая и совсем пала духом. Безучастно глядела на пробегавший за окном пейзаж. Низкое осеннее солнце еле просвечивало сквозь облака. Возле голых деревьев паслись две мышастые лошади. Ничего яркого, никакого веселья.

Сорок два с половиной дня прошли впустую, осталось девятнадцать с половиной, а потом – конец всем надеждам.

Были бы силы, я бы села. Сегодня день моего рождения, третье ноября.

Это первый унылый день рождения в моей жизни. Мама и Чижик всегда обставляли его с большой помпой.

В прошлом году я проснулась и увидела, что ночью выпал снег на шесть дюймов. Потом пришел Чижик, весь укутанный и в рукавицах, чтобы не простыть, и мы втроем съели мамин пудинг с изюмом, а после этого мы с Чижиком пошли на Суматошную площадь лепить снеговиков.

Но не как все привыкли – из трех снежных шаров, поставленных друг на дружку. Наши снеговики были совсем как живые люди. И поскольку мы праздновали день моего рождения, у каждого снеговика были симптомы какой-нибудь болезни.

Чижик отвечал за художественную часть, я – за научную. Я знаю, где у человека мышцы и кости, а он – как вылепить красивую скульптуру.

Мы слепили двух снеговиков, оба мужчины, один – со вдовьим горбиком (он бывает и у мужчин), а другой – с деревянной ногой. Горбуна мы сделали богатым: от горбика топорщился воротник его сюртука, тоже снежного. Складки его жабо были настоящим шедевром Чижика. Одноногий снеговик был из работяг, в грубой рубахе и штанах, а не в господских панталонах. Оба были в гамашах, чтобы ноги не промокли, но у того, что с деревянной ногой – а мы битых полчаса искали подходящую палку, чтобы сделать такую, – гамаша, естественно, была только одна.

Когда мы налюбовались своими творениями, я написала на снегу: «Целительница», а потом свое имя и адрес. Чижик из скромности отпирался изо всех сил, но я все равно написала внизу: «Художник» – и его имя.

Мы вернулись домой, и мама угостила нас горячим сидром. Наверное, это был мой самый лучший день рождения.

От этих воспоминаний я немножко поплакала – на большее сил не хватило – и списала охватившую меня слабость на меланхолию. Мне следовало бы отметить, что меня знобит, но я просто пересела поближе к жаровне и натянула на себя еще одно одеяло – и заснула беспокойным сном.

Утром я потянулась было за сушеным мясом, но руки стали какие-то тяжелые. Да и вообще у меня пропал аппетит. Дело тут не в унынии.

Я сумела поднять к глазам большой палец. На ногте красовались три отчетливых бугра. Значит, огры тоже болеют мучным мором, по крайней мере я.

– Сквайр Джеррольд! – Голос у меня так осип, что я сама себя едва слышала. Стучать в стенку не было сил.

Я закрыла глаза и спросила себя, скоро ли умру.

Все равно осталось девятнадцать дней.

Не будь я вонючим огром, сквайр Джеррольд был бы здесь и мог бы дать мне лекарство.

Грудь так сдавило, что я едва дышала. Минута – и у меня не осталось сил даже на то, чтобы сидеть, и я сползла на пол кареты.

Интересно, мой труп будет человеческим?

Перед глазами померкло.

Глава двадцать третья

Я очнулась. Карета не двигалась. В горле жгло. Надо мной склонился Дуб.

– Госпожа Огр?

– Что? – Я открыла глаза. За плечом у Дуба я увидела сквайра Джеррольда: он явно был взволнован. И ощутила исходящий от обоих страх, но страх не передо мной, а за меня.

– Вы дали мне пурпурину?

По лицу Дуба расплылась улыбка. Страх сменился радостью.

– Чая у нас нет, так что я капнул четыре капли тебе прямо в горло.

Какой храбрец! Полез руками мне за клыки.

– Четыре – это потому, что ты такая большая.

– Спасибо.

Я с трудом забралась обратно на сиденье и долго не могла отдышаться, но уж потом съела полоску сушеного мяса. Вернувшийся аппетит доказывал, что я поправляюсь.

– А как вы догадались, что со мной что-то случилось?

Никак. У Дуба в кувшине кончилось овечье молоко.

– Госпожа Огр, сквайр как поглядел на твои бедные ноготочки, так мы сразу все сообразили.

Я посмотрела на руки. Бугры еще видны.

– Ты мог бы стать целителем, Дуб.

– Да уж пожалуй. – Он так пыжился от удовольствия, что я испугалась, как бы карета не лопнула по всем швам. – Это ж как готовить. Главное – знать рецепт.

Я улыбнулась. Правда, но не вся.

– До Фрелла остался примерно час, – сообщил сквайр Джеррольд.

Руки у меня похолодели – не от болезни, а от испуга. Горло перехватило. И никакого сушеного мяса не хватит, чтобы унять живот.

Наверное, я снова стала выглядеть скверно, поскольку они взглянули на меня с тревогой.

В городе меня не ждет ничего, кроме ненависти. Сколько нужно стрел, чтобы прикончить меня? А может, меня зарежут ножом или зарубят мечом?

– Если на меня нападут, возьмите мою сумку с пурпуриной. Меня не защищайте. Если все мы погибнем, никто не вылечится.

Сквайра Джеррольда накрыло волной восхищения моей жертвенностью.

«Самое время зазЭЭнить его, чтобы сделал предложение», – подумала я. И произнесла:

– Если вспышка сильная, пурпурина скоро кончится.

После чего торопливо рассказала, чем еще можно лечить мучной мор.

Они покивали и оставили меня одну. Карета тронулась. Я выглянула в окно. Резкий ветер гнал тучи так, что они обгоняли друг дружку.

Спустя некоторое время я опять посмотрела на пальцы и обнаружила, что бугры уже едва заметны. Чувствовала я себя хорошо.

• Огры быстро выздоравливают.

Вдоль дороги тянулась декоративная кованая ограда с узором из цветов, лягушек и крупных листьев. А поверху шли пики. Мы подъезжали к Фреллу, но на дороге не было ни пеших, ни повозок.

Вскоре мы проехали по мосту. На той стороне на деревянном шесте, воткнутом в землю, виднелся знак «ММ» – «мучной мор», – намалеванный зеленой краской.

Минут через десять карета остановилась, хотя до королевского дворца было еще далеко.

Ой! На пиках ограды показались знакомые лица – по три головы с каждой стороны дороги. Я судорожно сглотнула и выскочила из кареты.

ССахлУУ, чей последний взгляд был устремлен на меня, погиб со страстью на лице.

ААнг умерла, оскалясь.

– Это я вырвала ей зуб, – сказала я сквайру Джеррольду и Дубу, показав на оставшуюся дырку.

– Ты их знала?

– Я убила вот этого и вот эту. У нее болел зуб. Ее звали ААнг.

– У огров есть имена? – удивился сквайр Джеррольд.

– У меня же есть!

И я перечислила остальных.

– Сэр Питер солгал, – проговорил сквайр Джеррольд. – Он их не убивал. Надо сказать королю Имберту.

Если он жив.

– Король нам не поверит, – убитым голосом произнесла я. – И никто не поверит.

Я сняла головы с пик и положила на землю. Хоронить их было некогда, хотя это и не важно. Обрядов у огров нет. Я забралась обратно в карету. Сквайр Джеррольд зашел следом за мной и открыл окно. Я ничего не смогла поделать: опять побежали мурашки.

И вернулись мысли о сэре Питере. Лгать королю – серьезный проступок, особенно если король Имберт за доблесть посвятил его в рыцари. Но сама по себе ложь – не то чтобы преступление. Сэр Питер никого не убил, а головы когда-то были на плечах у огров. Так что это не настоящее злодейство, а скорее мошенничество, хотя кто его знает: может, он и настоящий злодей.

Если сэр Питер жив, он может быть опасен для меня, поскольку я знаю правду, и для сквайра Джеррольда и Дуба – просто потому, что они оказались моими попутчиками.

Мы галопом промчались в городские ворота. Пока мы катили по улицам, сквайр Джеррольд любезно называл их: вот улица Успехов, а вот Достойная, вот проезд Ласточкин Хвост, а вот Восточный бульвар. Нам повстречалась только одна повозка – двуколка, которая проехала мимо. Прохожих было мало. Нападать на меня никто не будет – я напрасно боялась. Мучной мор зашел слишком далеко.

На пороге съежилась какая-то фигура. Труп? Мы промчались мимо. Вот женщина, на вид здоровая, идет куда-то, пригибаясь против ветра. Вот мужчина катит тачку, нагруженную мертвыми телами. В животе у меня забурлило, будь он неладен.

Наша карета выехала на круглую площадь и свернула на первую улицу направо.

– Безмятежная дорога, – объявил сквайр Джеррольд. – Прямой путь ко дворцу.

Мне стало страшно, но я собралась с духом:

– Где мы найдем короля?

– Сэр Стивен, мой покровитель, говорит, что он обычно в тронном зале, если не обедает. Или в библиотеке, или какой-то из гостиных. Ночью – у себя в покоях. Да где угодно, лишь бы он был жив! – выпалил сквайр.

О да.

Подъемный мостик опустили. Мы прогрохотали по нему. Перед аркой, которая вела во дворец, Дуб придержал коней. Стражи не было. И конюшие к нам не выбежали.

Я схватила сумку и выпрыгнула. Мы бросились в арку. Дуб открыл двойные резные двери: за ними оказалась большая приемная. Двери захлопнулись за спиной. Дворцовые часы пробили три. Три часа дня.

Сквайр Джеррольд и Дуб остановились. Мы очутились в полной темноте, не считая слабого света из окошка на самом верху длинной парадной лестницы. Никто не зажег свечи в огромном канделябре. Дрова во всех каминах прогорели дотла.

– Огры превосходно видят в темноте. За мной.

Они, наверное, различали во мгле мою фигуру, но обитатели дворца даже с факелом не распознают, кто я. Я бросилась вверх по лестнице.

На первой площадке лежала женщина. Я склонилась над ней.

– Некогда! Король! – Сквайр Джеррольд потянул меня дальше. Его прикосновение я ощутила всем телом – от голодного живота до пальцев ног.

Мы побежали вверх по лестнице. Резная позолоченная дверь вела в огромный зал, куда лился свет из окон во всю стену.

Там неподвижно лежало человек десять – кто на диванах и креслах, а кто прямо на полу, будто островки в ковровом море. Я не уловила запаха разложения. Если здесь кто-то умер, то совсем недавно.

Я бросилась к ближайшему – это был мужчина в кресле с высокой спинкой, голова у него запрокинулась, рот открыт. Нет, не король: его лицо я знала по монетам. Грудь у него едва вздымалась.

Где-то неподалеку плакала женщина.

Я снова стала целительницей, целиком и полностью прежней Эви, и руки у меня не дрожали. Достав кувшинчик, я тщательно отмерила три капли в горло больному. Следующий его вдох был глубже.

Я выпрямилась. Сквайр Джеррольд метался от одной фигуры к другой. Человека, валявшегося поперек кушетки, к которому подбежала я, было уже не спасти.

На равном расстоянии от меня оцепенело сидела в кресле с прямой спинкой старуха и лежал на кушетке мужчина, а рядом, уткнувшись ему в колени, плакала женщина. Я выбрала их.

Женщина подняла голову. Она оказалась ненамного старше меня и такая красавица, какой я никогда не была. Ужас на ее лице напомнил мне, кто я теперь.

Ах! У меня подогнулись колени. Мужчина в зеленом шелковом жилете был сэр Питер, едва живой, но по-прежнему великолепный и ничуть не утративший способности терзать мое сердце.

Девушка закрыла его собой.

– Не ешь его! – Голос у нее дрогнул. – И меня тоже.

Он одержал очередную победу.

И ничуть не горевал по мне.

– Отойдите, пожалуйста.

– Ни за что! – А потом: – Пожалуйста! Это что, огрские чары?!

Она все же встала.

Интересно, он и ей заморочил голову, как мне? Я капнула ему в рот пурпурины.

– Сейчас он немного поспит, сударыня, а потом поправится.

Я бросилась к старой даме, но она умерла в тот самый миг, когда я к ней прикоснулась.

– Короля здесь нет! Сюда, госпожа Эви! – позвал меня сквайр Джеррольд.

Я же не могу всех тут бросить!

В зале было несколько столиков, на них стояли чашки и блюдца. Я окликнула Дуба, который застыл посреди зала и только тупо озирался.

– Госпожа Эви! – закричал сквайр Джеррольд.

Дуб подбежал ко мне, и я выплеснула содержимое чашки прямо на пол.

– Ты запачкала ковер! – оторопел Дуб.

Я налила на дно чашки полдюйма пурпурины.

– По три капли каждому. Не расходуй зря. Остатки сохрани.

– Госпожа Эви!

Мы со сквайром Джеррольдом выбежали из светлого зала в темноту коридора.

– Третья дверь налево.

Там была библиотека, тоже светлая. Я побежала между шкафами налево, сквайр Джеррольд – направо. Никто не рылся в книгах и не сидел в креслах под окнами.

Мы выбежали обратно, и оказалось, что в коридоре нас ждет та девушка, которая была с сэром Питером.

– Леди Элеонора! – воскликнул сквайр Джеррольд. – Жив ли король?

Леди? Она что, жена сэра Питера?! Он что, уже был женат, когда оказался в Топях?

О здоровье короля Имберта она ничего не знала, но считала, что он либо в столовой, либо в красной гостиной. Мы промчались по бесконечным коридорам туда, куда было ближе, – в красную гостиную.

На бегу леди Элеонора, запыхавшись, спросила вполголоса:

– Вы… вы…

Я поглядела на нее: вдруг ей нехорошо?

Лицо у нее было напряженное.

– Одна фея… – Она попробовала снова. – Мой дядюшка… – Она сдалась и умолкла.

Кто-то, вероятно Люсинда, что-то сделал с ее дядюшкой. Она поняла, что со мной случилось.

Мы добежали до красной гостиной. Пока сквайр Джеррольд с леди Элеонорой метались между больными, я капнула пурпурины в рот двоим и обошла третьего, которому уже ничем не могла помочь.

Короля Имберта не было ни там, ни в столовой. Мы заглядывали во все комнаты подряд. Сквайр Джеррольд и леди Элеонора искали короля, а я тем временем лечила, кого могла. Запомнились только отдельные моменты.

Кто-то кричал на труп, чтобы тот сел.

Двое умерли, стиснув друг друга в объятиях.

Женщина пела колыбельную ребенку, которого держала на коленях. Ребенка я спасла.

Кошка умерла с мышью в зубах. Даже после смерти челюсти крепко держали добычу. Мышь отчаянно брыкалась. Я вытащила мышь и проглотила целиком.

В маленькой комнате юноша склонился над женщиной средних лет, пытаясь напоить ее бульоном.

– Сэр Стивен! – Сквайр Джеррольд бросился к нему. Это имя я помнила – так звали рыцаря, которому служил сквайр Джеррольд.

– Если ничего не помогает, Джеррольд, надо дать бульон.

Сэр Джеррольд нагнулся над дамой:

– Соболезную, сэр Стивен. Она мертва.

Рыцарь разрыдался. Сквайр Джеррольд беспомощно постоял несколько мгновений. Потом мы побежали осматривать другие комнаты.

Наконец, уже по пути в людскую, мы очутились в дворцовой кухне – и там, раскинув руки, на полу лежал король, окруженный осколками посуды. Плащ и шея у него были мокрые – судя по запаху, в бульоне.

Мы бросились к нему. Я ощутила слабое дыхание.

– Приподнимите его!

Они послушались, хотя и мешали друг другу. Я открыла монарху рот и влила туда пурпурину. Дышал он по-прежнему. Неужели мы опоздали?

Прошла целая минута, и мы совсем извелись от ожидания, но тут его грудь поднялась так сильно, что заметили даже сквайр Джеррольд и леди Элеонора.

– Он поправится? – спросила леди Элеонора.

– Не знаю. Он ослабел, а я вижу, что он и раньше не отличался крепким здоровьем. – Король был тощий, почти как Дуб недавно. – Ему нужен покой. У меня есть травы, которые помогут ему как следует выспаться.

Тут король Имберт, будто нарочно, чтобы доказать, что пришел в сознание, открыл глаза и слабо улыбнулся леди Элеоноре:

– Я что, умер? – Потом он увидел меня. Улыбка погасла. – Вероятно, да.

– Нет-нет, сир. Она огр-целительница. Она спасла вас, – выпалила леди Элеонора.

За спиной послышались шаги.

Король посмотрел мне за плечо. Улыбка вернулась.

– Питер! Мальчик мой! Скажи, мы живы? Тебе-то я поверю!

Глава двадцать четвертая

Я так сосредоточилась на короле, что не ощутила приближения сэра Питера. А он от слабости оперся на широкий кухонный стол.

Как сэр Питер поприветствует меня?

Только бы никто не заметил, что я вся дрожу.

И вся в мурашках.

Он поклонился леди Элеоноре – полупоклоном из-за слабости. Когда он поднял голову, то солнечно улыбнулся ей – той же влюбленной улыбкой, что и мне когда-то.

Леди Элеонора порозовела.

Я стиснула кувшинчик с пурпуриной так, что металл под пальцами чуть не промялся. Живо представила себе, как запущу им прямо в эту улыбку.

Взгляд сэра Питера переместился дальше. Мне и сквайру Джеррольду он кивнул одинаково: словно я была просто врач, а не огр и не та, с кем он когда-то любезничал.

Он что, считает, что я решу, будто в таких обстоятельствах он просто вынужден так себя вести и любит не прелестную леди Элеонору, а меня, первой завоевавшую его сердце?

Я призвала на помощь здравый смысл. Я же не дура!

Сэр Питер повернулся к королю, и улыбка снова стала солнечной.

– Ваше величество! И в самом деле, мы все живы. Как я счастлив снова видеть вас в сознании и полном здравии!

– Как и я тебя. – Король слабо помахал рукой перед носом. – Что это?

Моя вонь.

– Сколько умерло? – осведомился он.

Никто из нас не знал этого. Сквайр Джеррольд вызвался собрать сведения.

Я сделала реверанс:

– Сир, я приготовлю травяной чай, он поможет вам восстановить силы.

Прошла в дальний конец кухни, поворошила тлеющие уголья в плите – новомодной, как у хозяина, – подбросила дров, налила воды в чайник и поставила греться.

Леди Элеонора сказала королю, что я спасла и сэра Питера, и многих других.

– Госпожа Эви – настоящая героиня Фрелла.

Как такую ненавидеть?

Я нашла на открытых полках чашки, достала одну, потом, подумав, и вторую. Как видно, ненавидеть сэра Питера я тоже еще не могла. Отмерила ложкой поровну смеси трав из сумки.

Сквайр Джеррольд кашлянул.

– Героиня Фрелла и всей Киррии.

– Как она нас спасла? Что у нее за чудодейственное средство?

– Пурпурина, – ответил сквайр Джеррольд.

– Это же драконья моча, не так ли? – Король побагровел, да так, что мне стало тревожно за него. – Моча!

– Ваше величество, вы, скорее всего, уже принимали ее, – пояснила я, чтобы как-то сгладить неловкость. – Целители по возможности добавляют ее во всякого рода укрепляющие средства.

Это короля Имберта не успокоило.

– Если я принимал ее по неведению, меня это не утешает. Придется сэру Титусу найти другие способы лечить меня. Кстати, никто не знает, не заболел ли он? Мне хотелось бы услышать его мнение.

А не мнение огра.

Чайник засвистел. Я заварила чай и поставила настаиваться.

Пришел Дуб:

– Я израсходовал всю пурпу… – Он увидел короля. – О! О! Он жив! Приношу свои извинения. Да здравствует король! – Он поклонился.

– Я не знаю, где сэр Титус, – заговорила леди Элеонора. – Простите меня, ваше величество, но я что-то не заметила, чтобы он метался из комнаты в комнату и возвращал умирающих к жизни, – как госпожа Эви.

– Даже если бы она спасла только вас, сир, мы были бы у нее в вечном долгу, – ловко ввернул сэр Питер.

В таком случае он ни в каком долгу не оказался бы. Он бы просто умер.

Похоже, королю Имберту нравилась лесть (как и мне раньше).

– Спасибо, Питер, но какой же монарх без подданных? Я весьма благодарен вам… – Он осознал, что я в платье. – Гм… Госпожа Огр.

– Эви. – Я сделала реверанс. – Госпожа Эви.

Король Имберт опять помахал руками перед носом.

– Давайте я открою окно, – предложил сквайр Джеррольд. – Это никому не навредит, госпожа Эви?

Я понимала, что сам он ждет не дождется утвердительного ответа.

– Надо только разжечь огонь.

Сквайр Джеррольд распахнул две оконные створки, после чего сложил в камин растопку и дрова, а сэр Питер при этом сидел сложа руки. Я решила, что чай готов, и принесла по чашке и ему, и королю.

Король Имберт помедлил.

Сэр Питер отпил чаю. И одобрительно склонил голову:

– Фенус, имбирь, камфара. Камфару вы почувствуете первым делом, сир. Резковато, но вполне терпимо. А что еще сюда входит, госпожа Эви?

У него был тонкий вкус – один из комплиментов, которые он сделал мне.

– Гримасник, его применяют эльфийские целители. Ваше величество, все ингредиенты этого чая прибавят вам сил и улучшат аппетит.

Дуб сообщил, что до моего вмешательства был Тростинкой.

– Госпожа Огр, может, королю тоже стоит пить овечье молоко с имбирем? Она меня им лечила, ваше величество.

Король Имберт развеселился.

– Когда его величество окрепнет, – сказала я, – овечье молоко пойдет ему только на пользу.

Король отхлебнул чаю.

– Если увидите сэра Титуса, пожалуйста, пришлите ко мне.

Я ушла из кухни, чтобы лечить остальных. Потом Дуб сказал мне, что короля отвели в опочивальню. Когда я вернулась, то потребовала выгородить угол огромной кухни под лазарет. Дуб исправно снабжал моих больных чаем и бульоном, а мне готовил жаркое. Дворцовая кухарка и оба поваренка умерли, поэтому Дуб готовил на всех, а помогали ему три служанки.

Сквайр Джеррольд и его рыцарь сэр Стивен доставляли ко мне заболевших. Слуг приносили на одеялах и матрасах. Кое-кто потом остался помогать мне в работе. Все, конечно, понимали, что я огр, но никто, похоже, не возражал, разве что трупы старались оттащить побыстрее, пока я их не съела, как, наверное, опасались те, кто видел меня со стороны.

Через два дня пурпурина закончилась, и лечение пошло медленнее, а прогнозы стали ненадежными.

Почти постоянно мне помогала леди Элеонора, единственное дитя графа и графини Ивсби. Леди Элеонора не считала, что ее знатность мешает ей приносить пользу. Если мне требовался горячий компресс, она его делала. Если больного знобило, она приносила еще одно одеяло. Когда у меня умер один больной, который, как я думала, выживет, она увидела, как мне горько, и без всякого отвращения – по крайней мере, я ничего не уловила – погладила меня по плечу. И я ни разу не видела, чтобы она махала руками перед носом.

В первый вечер, после ее ухода, я попросила Дуба разузнать, женаты они с сэром Питером или все-таки нет. Он отлучился и очень скоро вернулся.

– Я расспросил двух горничных, и они охотно сообщили мне, что сэр Питер одинок и свободен. – Он хохотнул. – Одна сказала: «Сэр Питер видит во мне нежность и добрый нрав».

Мне он тоже так говорил.

Глава двадцать пятая

– Они обе жаждут окрутить сэра Питера, так что, наверное, знали бы, если бы место его супруги было уже занято.

Сэр Питер, конечно, мошенник и не снизошел бы до горничной, если бы не рассчитывал получить от нее что-то нужное. Он флиртовал с огром ради спасения жизни, но красивую и достойную леди Элеонору, возможно, любит по-настоящему.

Однажды она шепнула мне:

– Во всем дворце вы самое милое создание… кроме одного человека.

* * *

Первые две ночи мы с Дубом устраивались спать в кухне, рядом с больными. Мне удавалось даже во сне помнить, что нельзя ни к кому прижиматься.

Для выздоравливающих Дуб по моей просьбе заваривал укрепляющий чай с моим секретным ингредиентом – кошачьей слюной, привкус которой заглушали мед и корица (к счастью, многих дворцовых котов удавалось уговорить внести свой вклад в общее дело). Когда я была человеком, то и сама не брезговала этим чаем. А теперь не могла заставить себя проглотить ни глотка – из-за меда и корицы.

Всех, кто приходил нам помочь, Дуб расспрашивал о деяниях сквайра Джеррольда. А потом прерывал рассказ восклицаниями:

– Слыхала, госпожа Огр? Наш сквайр – просто загляденье!

Да, загляденье. Сквайр Джеррольд рыл могилы, ходил на похороны, присматривал за детьми, лишившимися родителей, и даже кормил домашних животных, оставшихся без хозяев. И каждый день навещал нас, хотя никогда надолго не задерживался и почти ничего не говорил. Радость от его визита не унималась у меня еще час после его ухода.

Я могла бы попросить его о разговоре наедине и зазЭЭнить, чтобы он сделал мне предложение. Но не стала, решив, что подожду до последнего дня, а тогда так и поступлю – если в этом еще будет необходимость.

Да, я уважала его. Он заслуживал того, чтобы его признали нашим принцем. Но от него меня клонило в сон – при всех мурашках.

За первую неделю во дворце, пока число оставшихся у меня дней уменьшилось до одиннадцати, наплыв новых больных тоже схлынул, а потом и вовсе прекратился, но мне нужно было ухаживать за выздоравливавшими.

На третью ночь я устроилась спать в дворцовом свинарнике, поскольку свиньи приняли меня так же охотно, как и на усадьбе с хризантемами. Утром я тоже первым делом помылась, а потом уже отправилась во дворец.

К концу недели король Имберт через слугу предложил Дубу остаться работать королевским поваром, пока не найдется замены. Дуб очень хотел вернуться к своему хозяину, но подумал и решил, что его долг – служить королю.

Поскольку мне слуга ничего не передал, я решила остаться во дворце, пока не выгонят. Написала маме. «Пальцы плохо управляются с пером, но у меня все хорошо. Не надо за меня волноваться». Я не стала писать ни про сэра Питера, ни про недоверие короля, ни про то, что женихов у меня пока не появилось. Зато рассказала об эпидемии и о том, что пурпурина закончилась. «Все понимают, что это я их вылечила, и благодарят меня. Надеюсь, ты приедешь ко мне, когда я здесь устроюсь. Только, если можно, не сейчас». Но я по ней ужасно соскучилась.

Письмо получилось так себе, поэтому я рассказала о нескольких интересных случаях – как будто я дома и мы болтаем. «Когда они поправились от мучного мора, я дала мальчику лекарство от заикания, а женщину вылечила от катарального воспаления. „Я выброшу все носовые платки, госпожа Огр“, – сказала она мне. Меня называют госпожой Огр. Я уже привыкла и не обижаюсь».

Дуб, ходячая газета, сообщил, что знак «ММ» уже убрали, поэтому он может отправить письмо. Во Фрелл снова потянулись повозки.

– Они нашли головы огров на земле, – добавил Дуб шепотом. – К сожалению, госпожа Огр, их насадили обратно на пики.

ССахлУУ говорил мне, что, когда ему удается побить ЭЭнса, победа слаще, потому что потом можно над ним поиздеваться. Мне стало тошно. У нас, людей, злорадство выглядит ничуть не привлекательнее.

– Догадываются, что это вы их сняли, – добавил Дуб.

* * *

С этого и пошло всеобщее недоверие ко мне: ведь теперь я не спасала людей от смерти каждые пять минут. Стоило мне выйти из аптеки, как обитатели дворца отворачивались, а то и вжимались в стену при моем приближении.

Дважды в день я отважно пускалась в путь по коридорам, чтобы отнести королю Имберту лечебный чай и укрепляющие блюда, в том числе и овечье молоко с имбирем. Я хотела, чтобы король не просто поправился, а еще и поздоровел – стал сильнее, круглее и моложавее.

Я поручила бы это кому-нибудь другому, если бы не леди Элеонора, которая убедила меня, что надо ходить самой.

– Пусть король к вам привыкнет. А его подданные пусть видят, как вы входите к нему в покои и выходите, не сделав никому ничего плохого.

Я готова была поблагодарить Люсинду за превращение: ведь иначе я не нашла бы такую подругу. Правда, не то чтобы король Имберт ко мне привык. При моем появлении слуги кидались открывать окна, а его величество морщил нос.

Видимо, на общение с ограми хорошие манеры не распространялись.

Всякий раз, когда я приходила к королю, рядом с ним неизменно оказывался господин Питер, а уж у него манеры были прекрасные – любой честный человек позавидует – словом, именно такие, каких ждешь от отпетого мошенника. Уж он и улыбался, и кланялся, и никогда не морщил нос.

Мозг у меня стонал, а сердце таяло. Король Имберт ловил каждое слово, каждый жест сэра Питера. Если тот вставал или уходил на другой конец комнаты, король следил за ним взглядом.

Когда со мной приходила леди Элеонора, сэр Питер улыбался ей так нежно, что это смягчило бы любой камень. Он отбегал от короля, чтобы взять ее за руки и прошептать ей на ушко что-нибудь такое, от чего она рассмеется или сочувственно покивает. Похоже, он был искренне рад ей, но ведь и я стала жертвой его фальшивой искренности. Все же у него хватало ума понять, что леди Элеонора достойна уважения. Неужели его сердце и правда занято? А вдруг ее достоинства заставят и его измениться?

Вскоре я все выяснила.

Через пять дней после моего появления во дворце, когда я вышла от короля Имберта, сэр Питер выскользнул за мной в коридор. Леди Элеоноры в тот раз со мной не было.

– Госпожа Эви…

Его бархатный голос окатил меня волной от макушки до пяток.

Сэр Питер улыбнулся своей очаровательной улыбкой. Я ощутила его страх и стремление выказать себя храбрецом.

– Я должен поблагодарить тебя, – продолжил сэр Питер.

– За то, что обеспечила тебя головами, которые завоевали тебе титул?

– Да, – кивнул он. – И еще за то, что ты поведала мне все о нравах и обычаях огров. Впрочем, о своих нравах и обычаях ты умолчала. Ты для меня до сих пор загадка.

Это он хотел подольститься.

– Как тебе удалось выбраться из Топей, да еще и головы прихватить?

На меня повеяло самодовольством. Сэра Питера так и подмывало похвастаться своими подвигами.

– Банда боялась меня есть: вдруг ты вернешься. Они долго спорили по-огрски, но жесты были красноречивые. Оставили меня в живых, но взяли с собой на охоту. Я понимал, что, если ты не вернешься, мне конец, поэтому, когда они набросились на великаншу…

– Ты хоть пытался ее выручить?

Он поднял брови с шутовским удивлением:

– Один человек против шести огров? Нет. Я ускользнул, но не успел далеко уйти, как услышал твой топот. Я прокрался назад – безрассудство, конечно, но тебе я доверял.

Мое безумное сердце шепнуло: «Это же знак любви!»

– Когда вы с великаншей убили огров, я снова улизнул. Это было самое опасное. К счастью, остальные банды ушли на охоту.

Все это время он знал, что я жива.

– Я не хотел, чтобы головы пропали зря. – Он улыбнулся, гордясь своей сообразительностью. – Поэтому я вернулся с компанией гномов, которых повстречал по дороге.

Единственные существа, кроме драконов, которых не едят огры: слишком жесткие.

– Они помогли мне в обмен на драконий клык. У них были с собой кирки и топоры, так что головы они вмиг отрубили.

Фу, гадость!

– Скоро я могу оказаться тебе полезным.

– А что, я нуждаюсь в твоих услугах?

– Пригодятся. Кто-то тебе доверяет, но многие – нет, а те, кто доверяет, быстро забудут за что.

Я их и дальше буду лечить! У них появятся новые воспоминания.

– Наверняка в городе выжили и другие врачи и целители. – Как видно, он все хорошенько обдумал. – А кто-нибудь обязательно приедет. Мне не хочется огорчать тебя, но горожане предпочтут их.

Я прямо чувствовала, как ему приятно все это говорить.

– А мне, похоже, судьба улыбается. Так что тебе же лучше, если мы станем союзниками.

– И хуже, если не станем? Я ведь могла и не лечить тебя от мора, могла бросить умирать!

– За это я тоже тебе благодарен. Леди Элеонора считает, что из тебя получится превосходный придворный врач. Если бы ты…

– Ты ее и в самом деле любишь?

– Красавица, правда?

– Но ты ее любишь? – Я пустила в ход зЭЭн. – Уж со мной-то ты можешь быть откровенен.

Он сразу расслабился.

– Я стал торговцем ради красоты – и богатства, естественно. Я восхищаюсь внешними достоинствами леди Элеоноры, которые полюбил бы, даже если бы она была не умнее гусеницы и не приветливее осы. Я теряю голову от знатности ее семейства и от размеров их состояния. Добродетели меня не интересуют. Я влюбил ее в себя. – Он улыбнулся. – Как и тебя.

Я поджала пальцы на ногах, чтобы удержаться от соблазна и не прыгнуть на него. Он предостерегающе поднял руку:

– Приятно иногда поразмышлять вот о чем. Если бы твой характер – то есть твоя верность и стойкость – сочетался с ее красотой, я, пожалуй, очутился бы на грани любви, а то и за гранью. Кто знает?

У меня отвисла челюсть. Под воздействием зЭЭна невозможно лгать.

– Но поскольку она не может быть смесью вас обеих, я рад, что нрав у нее милый, а мозги превосходные: они нам тоже пригодятся.

Далеко ли он готов зайти?

– А ты убил бы ее или позволил ее убить, если бы тебе это было выгодно?

Он задумался над этим вопросом, будто над загадкой.

– Надо же, не ожидал от себя такого. Я никого не смог бы убить и не допустил бы, чтобы кого-то убили. Мне даже не нравится пускать в ход свой собственный дар убеждения, чтобы лишить кого-то возможности выбирать, будь то король или Элеонора.

Огры тоже лишают разумных существ возможности выбирать.

– Я это делаю лишь ради продвижения по общественной лестнице. – Он рассмеялся. – Должно быть, в сердце у меня еще сохранились зачатки порядочности. Но не настолько, чтобы это распространялось на огра. Если бы ты случайно погибла, а я случайно приложил к этому руку, я и ухом не повел бы.

Я бросила его зЭЭнить.

– Я могу съесть тебя на ужин, когда захочу, будь ты хоть сто раз королевским любимчиком.

– Не съешь. Ты слишком хорошая.

Я подняла брови и наморщила шерстистый лоб. И совершила роковую ошибку.

– Я очень хорошая, так что не сомневайся: я съем тебя, если ты соберешься навредить Киррии.

Сэра Питера снова накрыло волной страха. Он поклонился и вернулся к королю.

Мимолетная радость сменилась тревогой. Я сделала сэра Питера своим врагом.

И он все правильно понимает: я никогда его не убью.

Глава двадцать шестая

Когда сквайр Джеррольд снова навестил меня – на мой пятидесятый день в обличье огра, – я отвела его в сторонку и рассказала об этом разговоре.

– Как жаль леди Элеонору… – прошептал он, дослушав меня до конца. – Один мой друг, ее близкий знакомый, будет очень огорчен.

Какой еще друг?

– Никому не говорите!

– Нет, конечно. Даю слово. – Помолчав, он добавил: – Напрасно он пытался вас подкупить.

Нет, я не выпалила: «А как насчет угрозы убить меня? Вам что, совсем нет до этого дела?»

– Я боюсь за вас и за Дуба, поскольку вы оба знаете меня и прибыли во Фрелл вместе со мной.

– Вы вылечили короля Имберта, – возразил сквайр Джеррольд, – а мы для этого привезли вас сюда. Поэтому мы все под защитой.

Ничего подобного. Просто Джеррольд до того честный и, как ни горько мне это признавать, обладает до того скудным воображением, что не в состоянии понять характер сэра Питера.

Я хотела рассказать леди Элеоноре всю правду о ее возлюбленном, но меня удерживало нежелание быть той, кто разобьет ей сердце. Пусть узнает о его двуличии из другого источника. А может, он найдет себе девушку еще богаче и знатнее и решит вскружить голову ей.

Дуб, которому леди Элеонора очень нравилась, рассудил, что она может поспособствовать исправлению сэра Питера:

– Он не осмелится врать, потому что побоится ее расстроить.

Был бы здесь Чижик! Он дал бы мне дельный совет. На худой конец, посочувствовал бы.

Как ужасно быть одинокой и ни на кого не похожей.

Но на девятое утро после моего появления – осталось всего девять дней! – на соломенных тюфяках в кухонном лазарете лежали всего двое больных, а еще четверо поправлялись у себя в комнатах.

Дуб объявил, что мор унес жизни трети из двухсот обитателей дворца – придворных и слуг, причем по большей части до моего появления.

– Благодаря тебе, госпожа Огр, во дворце осталась куча народу.

Он велел двум служанкам начистить морковки, а третьей – подмести в кухне и затопить печь.

Я заметила, что тут вся заслуга принадлежит пурпурине.

– А пурпурину кто привез? – спросила леди Элеонора, которая толкла листья фенуса в ступке, как я ее учила.

Вошел сквайр Джеррольд.

Мурашки у меня побежали с такой силой, что я уронила пучок маргариток, которые здесь зовут «коровий глаз». Сквайр Джеррольд с присущей ему галантностью подобрал цветы и положил мне на стол. Я сделала реверанс – как могла изящно.

Леди Элеонора смотрела на меня. Я увидела, что ей жаль меня. «Себя пожалей», – подумала я со злостью и принялась обрывать листья коровьего глаза.

– Если положить их в мешочек под подушку, приснятся приятные сны.

Тут в дверь постучали так робко, что, кроме меня, никто не расслышал. Я пошла открывать.

В коридоре стоял Чижик, держа шляпу за поля.

– Эви?!

– Чижик! – И опять мурашки.

Он тоже не ожидал меня увидеть. Глаз у него дернулся. У него возникло какое-то сильное чувство, но я не понимала какое: в кухне было много народу.

– Да и я не то чтобы ждал, что ты самолично откроешь мне дверь.

– Как мама – здорова? В Дженне никто не заболел?

Я не могла сдержать улыбку. К тому же при нем не надо было прятать клыки.

Чижик тоже улыбнулся:

– Нет. То есть да, она здорова. Никто не заболел. Я рад, что ты цела и невредима.

Я распахнула дверь. Чижик поклонился всем, в том числе Дубу, служанкам и выздоравливающим. Поклон был плавный и пружинистый. Как же я раньше не замечала?

Чижик выпрямился, будто встал в фехтовальную стойку. Он наконец-то начал слушаться моих увещеваний – плечи назад! – и осанка у него теперь стала что надо.

– Меня зовут леди Элеонора. – Моя подруга сделала реверанс и покосилась на меня – не взгляд, а намек.

Ах да!

Я представила всем гостя:

– Господин Чизвик, Чижик, мой друг из Дженна.

Леди Элеонора снова сделала реверанс. Сквайр Джеррольд поклонился. Дуб кивнул и отсалютовал по-военному.

Какие они все славные – особенно сквайр Джеррольд, леди Элеонора и Чижик!

– Я подруга госпожи Эви отсюда, из Фрелла, – объявила леди Элеонора.

Она прикоснулась к моей руке, и от очередного приступа мурашек рука у меня дернулась на добрый дюйм.

Я что, влюблена во всех сразу, включая леди Элеонору? От голода и нахлынувших чувств у меня помутилось в голове, и я вообразила целый хор предложений руки и сердца и свой восторженный вопль: «Да, да! О да! Конечно! Все сюда, скорее!»

Чтобы уняться, я схватила ножку гуся, которого Дуб полчаса назад снял с вертела. Грудку я уже съела. Вскоре мысли снова вошли в нормальное русло, и я, как подобает воспитанной барышне, смогла вникнуть в беседу.

Леди Элеонора расспрашивала Чижика о путешествии.

– Один крестьянин по доброте душевной разрешил мне побыть у него, пока не сняли знак «ММ». Теперь мне нужно найти себе жилье в городе.

Наверняка крестьянину щедро заплатили.

– Чижик очень щедрый, – заметила я с набитым ртом, довольная, что можно похвалиться талантами друга. – Представляете, леди Элеонора, он ведет для своего семейного предприятия всю бухгалтерию. Ради него числа готовы на любые фокусы, сквайр Джеррольд. Если вам понадобится его помощь, он всегда к вашим услугам. Чижик, миленький, как же там твои родители без тебя? – Ой! – Наверное, ты спешишь домой: там много дел.

Точно! Он приехал сюда по маминой просьбе, а вовсе не для того, чтобы снова сделать мне предложение.

Он поклоном поблагодарил меня за комплименты, и я оторопела от такой холодной вежливости. Его жест напомнил мне того юношу, на которого я смотрела в окно усадьбы с хризантемами.

– Я еще не знаю, сколько тут пробуду, – сообщил Чижик.

От чего это зависит? Хорошо хоть он за это время не приобрел умения строить нерушимые планы. Может, останется, может, уедет. В этом смысле он был по-прежнему моим Чижиком.

– Сквайр Джеррольд, – продолжила я, – вы в жизни ничем не болели, кроме мучного мора, зато Чижик вырос на моих лекарствах.

Похоже, мне захотелось похвастаться и своими талантами тоже.

– Мне они очень полезны, – мужественно подтвердил Чижик.

– От какой заразы я вылечила тебя в после…

Договорить он мне не дал. И кашлянул.

– У тебя кашель?! – Я бросила обглоданную кость на блюдо с остатками гуся. Налила воды в тазик и принялась отскребать руки. – У меня есть девясил. Нужно всего…

Он снова кашлянул.

– Я здоров.

Я вытерла руки и не стала брать девясил, но, если Чижик и дальше будет кашлять, придется настоять на своем.

– Возможно, – промолвила леди Элеонора, – вы останетесь до пятницы?

Всего пять дней. Надеюсь, он пробудет дольше!

Леди Элеонора достала из кармана фартука два бежевых конверта и один вручила мне, а другой – сквайру Джеррольду.

– Раз поветрие покинуло Фрелл, мои родители устраивают бал, а затем – званый ужин. Госпожа Эви, вы будете почетной гостьей…

Дальше я ничего не слышала. Огра зовут на бал почетным гостем? Защитит ли меня это от козней сэра Питера?

Или это его затея?

Вдруг это ловушка?

Что мне надеть?!

Глава двадцать седьмая

Чижик поблагодарил леди Элеонору.

– Я обязательно останусь и надеюсь, что и Эви, и вы оставите для меня танец в своей бальной книжке.

– Разумеется. – Мне-то вряд ли придется что-то для него оставлять. – Спасибо.

В человеческом обличье я танцевала вполне сносно. Чижик меня научил, а он занимался с настоящим учителем танцев. Интересно, не забыла ли я, как это делается.

– Тебе спасибо, – отозвался он.

Сквайр Джеррольд, с его обостренным чувством долга, тоже попросил меня потанцевать с ним.

– Медленную аллеманду, – предложила я, вспомнив наш разговор в карете.

– Ого! – воскликнул Дуб. – Танец для помолвки!

Аллеманду так называли, потому что пары могли пробыть вместе дольше, чем во время других танцев.

Чижик нахмурился. Сквайр Джеррольд помахал рукой перед носом, хотя я мылась всего час назад.

– Да, аллеманду, но можно и что-нибудь другое, – сказал он.

– Главное – потанцевать с почетной гостьей! – Леди Элеонора улыбнулась мне.

Интересно, устоит ли Чижик перед ее обаянием. Скоро она поймет, насколько он добрее, милее и искреннее сэра Питера. Они оба богаты. Их родители согласятся на такой брак. Как странно будет видеть Чижика в роли любящего супруга!

Сквайр Джеррольд с поклоном удалился.

– У меня в Дженне две недели голова болела, – обратился ко мне Чижик. – И никто не мог вылечить.

Не может быть. С головной болью справится любой знахарь.

– А сегодня с утра опять мигрень. Если у тебя найдется минутка… И не слишком много других больных…

Он что, приехал во Фрелл, только чтобы я ему мигрень вылечила?

У камина стояло без дела кресло-качалка. Я подтащила его к своему столу:

– Сядь.

Брови у леди Элеоноры поползли вверх.

– Э-э… сделай одолжение.

Я открыла глиняный горшочек с медовым бальзамом. Когда я кончиками пальцев прикоснулась к вискам Чижика, чтобы втереть бальзам, от рук к груди побежали искры. У Чижика дрогнули плечи. Ему что, страшно?

– Леди Элеонора, если можно, намажьте его бальзамом. Мне пора готовить укрепляющий чай. Это сложно.

Леди Элеонора взяла у меня из рук горшочек, и, когда наши пальцы соприкоснулись, я ощутила такие же искры, только слабее. А она, похоже, ничего не заметила.

– Эви, лучше ты, я подожду. Понимаете, леди Элеонора, она точно знает, где нажимать.

Как это похоже на Чижика. Он боится меня, но ему важнее, чтобы мигрень как следует вылечили.

Леди Элеонора притворилась обиженной, но потом не сдержала смеха:

– Конечно, новые пальцы не замена старому другу! – А потом посоветовала Чижику жилье: она знала одно семейство, которое сдавало комнаты. – Я напишу вам рекомендательное письмо.

Как замечательно, что Чижик здесь, во Фрелле: ведь он видел меня в старом добром обличье, а не только в новом, ужасном. Я доделала укрепляющий чай и занялась его мигренью, несмотря на мурашки.

Чем ему тут заняться? Для рытья могил на пару со сквайром Джеррольдом он слабоват, но, пожалуй, поможет сквайру в других добрых делах, которых у того великое множество. Я надеялась, что Чижик со сквайром найдут общий язык. Оба люди чести. У одного – решимость и пылкость, у другого – теплота, юмор и чуткость.

Впрочем, это идеальное сочетание тоже не сделает мне предложения.

– Ну вот, Чижик. – Я отошла. – Так лучше?

– Все прошло!

Почему леди Элеонора улыбается?

Чижик достал из кошелька на поясе медный имберт – мою обычную плату за мигрень. Здесь мне больше никто не платил, а я и не просила.

Я взяла монету.

– Заварю тебе чернокорня, чтобы приступы не повторялись.

Тонко срезала четыре стружки с узловатого корня, положила в кружку и залила горячим имбирным чаем. Потом вручила кружку с настоем Чижику, следя, чтобы наши пальцы не соприкоснулись.

– Подожди несколько минут – пусть настоится.

– Это очень невкусно?

Как я по нему соскучилась!

– Тебе понравится.

Леди Элеонора тем временем растирала в моей ступке перец с анютиными глазками. Дуб разделывал говяжий бок и напевал себе под нос песенку про котика и бабочку. Я стала раскатывать тесто для пилюль – потом наделаю шариков и в каждый капну по дозе лекарства. Затем я кивнула Чижику, и он выпил настой.

Какая прелесть. Работаю, лечу больных. С мной трое друзей. Служанки, в отличие от других обитателей дворца, тоже успели привыкнуть ко мне и мирно болтали, лишь изредка поглядывая в мою сторону.

Раскатав тесто совсем тонко, я нарезала из него кружочков. Потом на каждый капнула лекарства и скатала в шарик, а шарики положила на противень, смазанный маслом, и отдала Дубу – запечь:

– Достань через полчаса. Мне надо обойти больных.

Чижик допил свой чай.

– Можно мне с тобой?

Он встал и опрокинул кресло-качалку.

Я тоже разволновалась. Вдруг он собрался делать предложение? Что мне сказать? Хорошо хоть мы останемся одни, тогда я пойму, что он чувствует на самом деле. Знать бы, что чувствую я. Ну почему я не могу зазЭЭнить саму себя?!

Дуб поставил на поднос четыре чашки и разлил по ним укрепляющий чай. Я бросила в них по щепотке фенуса и размешала. Чижик неожиданно для меня взял поднос. И двинулся к двери – я ему открыла. И засеменила следом за ним, чувствуя себя ненужной.

В коридорах было людно, и я не могла различить ничьи чувства. А в спальнях больных обнаружила, что Чижик счастлив, но, увы, не могла понять почему.

Когда я закрыла дверь спальни последнего больного, Чижик спросил, надо ли мне возвращаться в аптеку. Насколько я знала, моя помощь никому срочно не требовалась, и я привела его в библиотеку: там всегда горел огонь в двух каминах, поскольку теперь во дворце снова стало достаточно слуг. Я часто ходила сюда, чтобы заглянуть в книги по медицине, поэтому знала, что обычно здесь никого нет. Так и оказалось.

Мы подтащили кресла к камину между книжным шкафом и напольными часами, которые показывали без десяти два. Дни пролетали все быстрее и быстрее.

Чижик подался вперед в кресле и стиснул руки. Его обуревали самые разные чувства: радость, привязанность, печаль, тревога, восторг.

– Сегодня тринадцатое ноября.

– Ну да.

А дальше?..

– Надеюсь, ты не забыл взять с собой теплый шарф.

– Взял. Когда я ехал сюда, выпал снежок.

Мы что, о погоде собираемся говорить?!

– До двадцать второго ноября осталось девять дней.

Он помнит! Сердце у меня затрепетало.

Но я сама не понимала, чего хочу. Когда ты огр, становится как-то не до любви. Я ценила Чижика больше прежнего, но не считала, что любовь – это сопоставление достоинств и недостатков, будто на весах. Я хотела, чтобы все мое существо кричало: «Да!» Но не в моем нынешнем положении дожидаться определенности. Если он предложит мне стать его женой, я соглашусь.

Но он не стал делать предложения.

– Тебя здесь не обидят?

Это что-то новенькое! Это мне полагалось суетиться вокруг него, защищать его всякими укрепляющими снадобьями и полезными советами. Такова, в сущности, моя профессия. Мне захотелось рассказать ему про сэра Питера с его угрозами. Ведь Чижик – мой друг, а значит, ему тоже грозит опасность. И вообще мне хотелось, чтобы об этом знал кто-то, кому я небезразлична. Но если он будет за меня волноваться, у него, чего доброго, разболится живот и появятся другие обычные жалобы. Мигрень вернется. Поэтому я просто сказала:

– Берегись сэра Питера.

Взгляд у него стал пронзительным.

– Он против тебя что-то задумал?

– Против меня? – Я делано засмеялась. – Да я могу его съесть, к тому же тут собираются сделать меня почетной гостьей на балу.

– Это мне известно, но тебе здесь точно ничего не угрожает?

Как хорошо он меня знает!

– Точно.

– Тогда почему я должен его остерегаться?

– Он непорядочный человек.

– Таких полно.

Откуда у него столько житейского опыта?

– Почему мне надо остерегаться именно его?

Что ответить? Я тщательно подбирала слова:

– Он меня недолюбливает. И может попробовать навредить мне через друзей.

Допытываться Чижик не стал.

– Чижик!

– Что? – Он пододвинул кресло поближе к камину.

– Ты стал какой-то другой. Что случилось?

От него повеяло удивлением.

– Нога выросла. – Он со смехом протянул ноги к огню. – Новые башмаки.

Пряжки на них были с крошечными кристалликами кварца.

– Да при чем тут нога?!

– В остальном я прежний.

– Девушки хотят за тебя замуж! – Я зажала себе рот ладонью, но слово не воробей. – Я видела на той усадьбе.

Он побагровел, но ничего не сказал.

– Пойду-ка я обратно в аптеку, – заявила я, но с места не двинулась.

– Ну если тебе надо…

Он тоже не двинулся с места.

– У меня здесь появилась подруга, – сообщила я, когда молчание затянулось.

– Леди Элеонора?

– Да. В жизни не встречала никого добрее и веселее. И красивее.

Прямая противоположность огру.

– Да, она симпатичная.

Еще бы. Конечно, он заметил.

– У нее много поклонников?

Ага.

– Только сэр Питер, и он ее недостоин.

– Ясно.

Но ничего, кроме вежливого интереса, он к ней не чувствовал, поэтому я добавила:

– Она достойна такого же хорошего человека, как она сама.

Чижик развернул кресло так, чтобы оказаться лицом ко мне:

– Ты про сквайра Джеррольда?

– Он, конечно, такой хороший, что просто диву даешься, но я не его имела в виду.

Чижик погрустнел:

– Понятно. – Он наклонился ко мне, опершись локтями о колени. – Я решил никогда не жениться. Наверное, это во мне и изменилось.

Ой. Он не сделает мне предложения.

Что же заставило его передумать?

Я чувствовала, что от него веет любовью, но с сэром Питером я тоже это ощущала и ошиблась. У Чижика это, скорее всего, была не любовь к себе, однако он мог любить меня как друга. Наверное, в этом все дело.

Только вот он не будет счастлив в одиночку.

– Тебе обязательно надо жениться! Это моя врачебная рекомендация.

Чижик одновременно и обрадовался, и погрустнел еще сильнее.

– Не жениться, Эви, это не болезнь. А для тебя…

Он не договорил. Для меня это был смертный приговор.

– Пока ты здесь, я твой целитель. Разве мои советы не всегда оказывались полезными?

Я почувствовала, что мои слова ему приятны, но он решил сменить тему:

– А сквайр Джеррольд – тоже твой друг?

– Он говорит, что да, и я ему верю. Хорошо иметь такого друга – храброго, верного, честного, надежного.

– Красивого.

– Пожалуй.

Аппетитного.

Я рассказала, чем занимался сквайр Джеррольд после мора.

– Видишь ли, мне нравятся люди трудолюбивые и самоотверженные.

Чижик поднялся:

– Ты говорила, тебе надо обратно. Больные, наверное, ждут.

Он впервые в жизни первым оборвал разговор со мной.

Мы вернулись в аптеку, где леди Элеонора уже дописывала обещанное рекомендательное письмо. Она сообщила Чижику адрес и объяснила, как туда дойти.

– Хозяйство у них налаженное, комнаты достойны знатного господина.

– Если опять заболит голова, возвращайся, – предложила я.

Хотя сама же пообещала, что больше не заболит.

* * *

Остаток дня я провела, пополняя запасы лекарств, скатывая бинты, выстругивая лубки и дожидаясь больных, которые так и не пришли.

– А мне понравился ваш господин Чизвик, – заметила леди Элеонора, скатывая бинты рядом со мной.

– Он не мой. – Кому следовало пересмотреть свои представления о семейной жизни, так это леди Элеоноре. – По-моему, он хороший человек, ничем не хуже сквайра Джеррольда.

– Не хуже сэра Питера?

– Да.

Истинная правда; просто чудовищное преуменьшение.

– Он вас обожает.

– Знает, что я хорошая целительница.

– Он обожает именно вас! – Она рассмеялась.

Раньше так и было.

Глава двадцать восьмая

Назавтра Чижик ко мне не пришел – и через день, и через два. Три дня из моего тающего запаса – от девяти дней осталось шесть.

Ко мне обратились всего двое больных: один – с пяточной шпорой, другой – с приступами головокружения. Мор закончился, а король пока что не выгнал меня вон. Дуб меня кормил, свиньям я нравилась.

Леди Элеонора сказала, что сэр Титус возобновил практику на Рассветной улице.

– Знатные люди и сам король ходят к нему, но я бы обратилась к вам. – Она помешала воображаемой ложкой в воображаемой мензурке и дребезжащим, одышливым голосом проговорила: – Это снадобье вылечило бабку моей бабки, и бабку ее бабки, и ее… – Она засмеялась. – Вы гораздо современнее. Но я почти не болею. Увы!

Пока Чижика не было, к нам возобновил визиты сквайр Джеррольд. Я решила бы, что он приходит ради общества леди Элеоноры, но, похоже, она его не интересовала. Охотнее всего он разговаривал с Дубом – наверное, к нему он и наведывался. А я воображала, что его привлекает и моя загадка: ни я сама, ни его дедушка не могли рассказать ему, что со мной произошло. А может быть, я одно из его добрых дел: вот он прилежно навещает огра, несчастное существо, у которого почти нет друзей и к которому почти все относятся с подозрением.

В целом сквайр делал все, чтобы нас разделяло полкухни, хотя я старалась держать себя в чистоте, насколько сама могла вытерпеть, брилась каждое утро и без устали душилась своими кошмарными духами. Я не могла позволить себе упустить счастливый случай: вдруг сквайр решит, будто любит меня, а я решу, что люблю его… или просто поблизости случится кто-то еще, наделенный непреодолимым обаянием.

На третье утро без Чижика я спросила леди Элеонору, что она собирается надеть на бал.

– Зеленое платье. – Она улыбнулась. – Травянисто-зеленое, в тонкую изумрудную полоску. Мое любимое. Там все дело в полосках, они… Ой! А вы что наденете, госпожа Эви?

– Линяло-коричневое платье или линяло-ежевичное. Что лучше?

– Извините… – Она задумалась. – Коричневый мне больше нравится.

В тот день я была в ежевичном платье. Наверное, если бы я была в коричневом, леди Элеонора предпочла бы ежевичное.

– Ее сиятельство Байта скончались, – многозначительно произнес Дуб.

Я о ней впервые слышала: должно быть, она умерла еще до моего появления. Дуба, конечно, тогда тоже здесь не было, но он знал обо всем на свете.

Глаза у леди Элеоноры засияли.

– У нее был превосходный вкус!

«И внушительное телосложение», – заключила я про себя.

Считается, что носить одежду покойника – плохая примета. Я тоже в нее верила, но сомневалась, что судьба способна быть ко мне еще менее благосклонной.

– Навещу ее семейство, – решила леди Элеонора. – Меня там знают.

Какая она добрая!

Она ушла из дворца, а через час вернулась с платьем.

– Это не то, что нужно. Я точно знаю. Просто принесла, чтобы посмотреть, придется ли оно вам впору.

Почему она сразу не принесла подходящее?

А-а-а. Потому что я уже несколько часов не мылась.

Платье оказалось велико в груди, туго в талии, зато по длине то, что надо. Какой-нибудь из туалетов ее сиятельства Байты мне сгодится.

Леди Элеонора захлопала в ладоши:

– Приходите ко мне завтра пораньше. В полдень. У нас будет вдоволь времени, чтобы выбрать платье и подогнать по фигуре. Наша повариха Мэнди по части туалетов просто волшебница.

– Повара вообще люди талантливые, – заметил Дуб.

* * *

Назавтра Чижик опять не пришел. У меня осталось пять дней. Почему он не здесь, не со мной, почему не утешает меня своим присутствием, не показывает мне, что наша дружба никуда не денется?

Наверное, потому, что ей конец. Наверное, там, в библиотеке, я ляпнула что-то, что больно ранило его. Я снова и снова прокручивала в голове наш разговор, но никак не могла понять, что это могло быть.

Утром Дуб вернулся с рынка и с размаху сгрузил покупки на стол.

– Что случилось? – Я отложила бинт. За это время я скатала столько бинтов, что хоть весь дворец обматывай.

– Ничего, госпожа Огр.

Через несколько минут появилась леди Элеонора – вид у нее тоже был встревоженный.

– Кто-нибудь объяснит мне, что стряслось?

– Волки. – Леди Элеонора подошла к очагу и протянула руки над огнем, чтобы согреться. – Волки были всегда.

– На Фрелл напали волки? – Это просто невозможно!

– Никто не нападал, госпожа Огр, – отозвался Дуб.

Да в чем же дело?

Волки… и овцы.

– Волки крадут скот?

– Да.

– Да, – повторил Дуб. – Лично я так и думаю.

Но с этим не все согласны? Другие думают… что именно?

Ответ напрашивался сам собой.

– Все думают, что это огры?

– Не все. – Леди Элеонора взобралась на табурет у моего стола. – Так, кое-кто.

Дуб развязывал один из своих тюков и не поднял головы.

– Они не думают, что это огры, – произнес он с нажимом на последнее слово. – Думают, это один огр.

Я.

Леди Элеонора и Дуб рассказали, что вчера во дворец пришла делегация зажиточных крестьян из предместий Фрелла и потребовала аудиенции у короля Имберта. У этих крестьян в последнее время пропало много овец и коз, а собак никто не трогал. Крестьяне считали, что виновата я.

Это все сэр Питер. Тут я не сомневалась.

– Всем известно, как тебя любят собаки, – проговорил Дуб сокрушенно. – Думают, собак ты не ешь. Потому и считают, что это ты, а не волки и не другие огры.

– Овцы меня тоже любят. И козы. Я сплю в свинарнике, и свиньи не против. – Голос у меня прозвучал сипло даже для огра. – У меня тут вдоволь еды!

– Крестьяне знают про сушеное мясо, – добавил Дуб.

Такие сведения мог предоставить только сэр Питер – наверняка пустил слух.

Леди Элеонора явно растерялась.

– Я раньше его воровала, – пояснила я.

– Она ничего плохого не имела в виду, – вставил Дуб. – Когда мы поняли, что она ворует только сушеное мясо, сразу сообразили, что она не злая. И когда хозяина похитила.

Леди Элеонора захихикала:

– А вот если бы она ничего не украла и никого не похитила, вы точно знали бы, что она злая!

– Не в этом дело, – серьезно возразил Дуб. – У хозяина были и овцы, и козы. Она их не тронула. Взяла только сушеное мясо. И хозяину ничего не сделала. Посоветовала поить меня овечьим молоком.

– А-а-а, теперь понятно. – Видно было, что леди Элеонору все это очень смешит.

Пришел сквайр Джеррольд и сразу направился к столу, на котором Дуб развязывал следующий куль с провизией. Плаща сквайр, как обычно, не снял: он никогда надолго не задерживался. И ничего не сказал, тоже, в общем-то, как обычно, но раньше он все-таки делился с Дубом новостями.

– Овцы и козы, – сказала я. – Вы слышали, сквайр Джеррольд?

Нет, не слышал. Дуб и леди Элеонора рассказали ему обо всем.

– Ясно, – проронил он наконец. И добавил, помолчав: – Вчера я слышал кое-что похуже.

Что? Мы ждали.

– Не знаю, – обратился он к полу под ногами, – рассказывать ли вам.

– Теперь уж придется! – воскликнула леди Элеонора.

– Говорят, умерших от мора потревожили в могилах… что трупы кто-то обглодал.

Леди Элеонора сдавленно застонала.

Я машинально принялась снова сворачивать бинты, чтобы занять руки. Во мне вскипела ярость. Сколько из тех, кто верил этим россказням, осталось в живых благодаря мне?

В конце концов сквайр все-таки посмотрел мне в глаза:

– Я ходил на могилы.

Умерло очень много народу, и большинство похоронили в двух братских могилах: одну вырыли неподалеку от дворца, по ту сторону рва, а другую – за городской стеной.

– По-моему, могилы никто не трогал, – сказал сквайр. – Я у всех спрашиваю, но пока что мне никто не признался, что видел объеденный труп.

– А люди все равно верят? – Я постаралась, чтобы голос звучал ровно.

Он кивнул. Покосился на леди Элеонору и счел нужным утаить от нее несомненную истину: этот слух пустил сэр Питер. Как и тот, другой, об овцах и козах.

– А с чего бы мне бросать трупы недоеденными? – Голос у меня сорвался. – Я бы могла есть мертвечину. Мне постоянно хочется есть. – Я подошла к разделочной доске и отрезала ногу кабана, которого Дуб всю ночь продержал над огнем. – Выбирала бы самых молоденьких и жирненьких и обгладывала бы все косточки.

И я впилась зубами в кабанью ногу.

Леди Элеонора обняла меня: вонь ее не пугала.

– На балу все всё поймут. – Она делано рассмеялась. – Потанцуют с вами или посмотрят, как вы танцуете. Сразу станет понятно, какая вы воспитанная и образованная.

Только, может быть, на самом деле мне нужно сегодня же уехать из Фрелла? Должно быть, этого сэр Питер и добивается. Я вернулась к обвинению и спросила:

– Дуб, а что король сказал крестьянам?

Он не знал, но подмигнул мне:

– Схожу-ка к прачке.

Через полчаса он вернулся – тревога на лице никуда не делась.

– Король Имберт отправил солдат сторожить стада.

– Он что, поверил в обвинения против меня?

– Сказал, что подождет доказательств и решит.

Не будет никаких доказательств. Подручные сэра Питера не станут нападать на скот, если его охраняют солдаты. Слабое утешение.

А вот слухи о трупах – это просто кошмар. Меня будут бояться все сильнее и сильнее.

И я сомневалась, что в колчане сэра Питера только две стрелы. Что же он сделает дальше?

Глава двадцать девятая

Сквайр Джеррольд попросил меня о беседе с глазу на глаз. Леди Элеонора подняла брови.

Я с трепещущим сердцем вышла из кухни следом за сквайром. О чем он хочет побеседовать: о слухах или о чем-то другом? Может, мои несчастья тронули его благородное сердце? Может, он хочет предложить мне замужество, чтобы защитить меня? Вдруг ему пришло в голову, что это возможно? Вдруг он настолько добрый и порядочный?

Мы вышли в коридор, и попавшийся навстречу слуга повернулся и бросился наутек.

Сквайр Джеррольд, что разумно для человека, которому не слишком нравится аромат огра, вывел меня из ворот дворца во двор. Падал мокрый снег. На улице не было никого, кроме стражников по обе стороны от дверей. На сквайре Джеррольде был плащ с капюшоном, а на мне – только платье. Похоже, при всей своей доброте сквайр не подумал, что и огру может быть холодно. Я не жаловалась. Чижик сообразил бы. Где бы он сейчас ни был, наверняка он сидел дома, в тепле, скорее всего – у растопленного камина. А вдруг он вернулся в Дженн, не простившись?

Сквайр Джеррольд стремительно зашагал вокруг дворца.

– Вы были правы: сэр Питер и правда опасен.

– Я заставила его бояться меня.

– Мне стыдно, что я человек, если огр ведет себя достойнее нас.

Я вздохнула. Он знал достаточно, чтобы додуматься до правды.

Сквайр остановился между амбаром и конюшнями, развернулся ко мне – и чуть не отпрянул.

– Я намерен последовать вашему примеру. Через час у меня аудиенция у короля Имберта. Я решил сообщить ему, как на самом деле погибли те огры.

Не надо!

А он продолжал:

– Говорят, он прямо-таки одержим сэром Питером и больше ни о ком не думает. Нужно положить конец влиянию этого негодяя.

– Вам не поверят. – У меня застучали зубы. Волосы у меня совсем промокли, платье облепило тело. – Не делайте этого. Вас там не было. У вас нет доказательств, и вам не поверят.

– Пусть мне и не поверят, я должен высказаться.

Истинный сын короля – воплощенное благородство с ног до головы. И так же упрям, как родители.

Я пыталась спорить. Король Имберт пока что не сделал мне ничего дурного. Сквайр Джеррольд может подождать и вступиться за меня потом.

– Вдруг представится более удачный случай? Ваш дедушка предостерег бы вас.

– Он гордился бы мною.

Сквайр Джеррольд зашагал дальше.

Я заставила бы его молчать, если бы чары зЭЭна действовали и в мое отсутствие.

– Ради короля и Киррии, – добавил он.

– Сэр Питер все узнает. Возможно, он даже будет там. Если он будет там, не говорите ничего! Он не знает жалости.

Как я ни уговаривала, сквайр Джеррольд продолжал хранить каменное выражение лица.

– Неужели я вылечила вас от мучного мора только для того, чтобы вы сейчас рисковали жизнью? – закричала я.

– Я понимаю, почему дедушка так восхищается вами. – Он поклонился и, оставшись при своем мнении, двинулся обратно к воротам дворца.

Тут меня поразила новая ужасная мысль.

– Стойте! – выкрикнула я.

Он остановился.

– Ладно, скажите, что это я убила всех огров. Не упоминайте об Удаак, умоляю вас!

Иначе и она окажется в опасности.

А вдруг сэр Питер уже добрался до нее? Сомневаюсь, что зачатки его порядочности распространялись на великанов.

– Кроме вас с ней, там никого не было, – возразил сквайр Джеррольд.

– Неважно. Если она жива и подтвердит ваши показания, сэр Питер скажет, что я наслала на нее огрские чары, чтобы она считала, будто я ее спасла. Король поверит ему.

– Госпожа Эви… – засомневался он.

Я не дала ему договорить:

– Если вы упомянете о ней хотя бы словом, я скажу, что солгала вам и на самом деле не убивала огров. Мне на этом конец, зато Удаак уцелеет, да и вы тоже. Король решит, что вы не клеветник, а простофиля, который поверил моим россказням.

Эта угроза подействовала. Сквайр Джеррольд согласился, пусть и неохотно. И пошел на аудиенцию.

Я вернулась в кухню и высушилась у огня – высушилась, но не согрелась. Холод пробрал меня до костей.

* * *

Вечером, когда леди Элеонора ушла, перепуганный Дуб принес неудивительные новости: сквайру Джеррольду не поверили.

– Какая муха укусила короля? Неужели он не понимает, что сквайр Джеррольд ни за что не стал бы лгать?

– А сэр Питер присутствовал на аудиенции?

– И другие придворные, – кивнул Дуб, – и рыцарь сквайра Джеррольда. Прачка говорит, что сэр Питер только улыбался. Говорит, он выше подобных обвинений, но я бы сказал, что ниже.

– А что, король Имберт рассердился на сквайра Джеррольда?

– Прачка не сказала, что он рассердился. Только, что сквайр Джеррольд… – Тут Дуб перешел на стиль, который они с прачкой считали подобающим для обращения к королю: – Возвысил глас свой и изрек: «Его тайное малодушие должно стать явным. Не знать мне ни отдыха, ни покоя, доколе не сознается он во лжи своей».

Я посмеялась бы, не будь мне так страшно. Сквайр Джеррольд не стал бы выражаться так цветисто, но, возможно, и правда поклялся вывести сэра Питера на чистую воду.

Дуб принялся яростно месить гору подошедшего теста:

– У нашего Джерро слово с делом не расходится.

В каком смысле? У него что, есть план?

Какой тут может быть план? Головы на пиках ничего не могут сказать.

– Его арестовали?

– Нет. – Дуб рассказал, что сэр Стивен спас сквайра от темницы, поскольку, в оправдание сэра Питера, заявил, что наверняка эта девица-огр его оболгала.

* * *

Я не стала покидать Фрелл, поскольку мое бегство сочли бы признанием вины. И отправили бы за мной погоню.

Наутро того дня, когда леди Элеонора давала бал в мою честь, в кухню вошли четыре стражника и встали по двое по обе стороны двери. Через полчаса стражники и Дуб отвели меня, кутавшуюся в одеяло от пронизывающего ветра, в особняк леди Элеоноры в проезде Ласточкин Хвост, где устраивали бал. Мне предстояло провести день там – примерять наряды и готовиться. По пути несколько человек перешли на другую сторону улицы, чтобы не встречаться со мной. Один прохожий заорал от ужаса, потом опомнился – настолько, что стал умолять меня о пощаде.

– Не ради меня, – плакал он, – а ради жены и детишек!

Я прошла мимо.

Через несколько шагов какая-то женщина сделала мне реверанс:

– Вы сберегли мое счастье: спасли мою дочь.

Я сказала себе, что она возместила мне все обиды. Раскланялась в ответ, и мы двинулись дальше.

– Я слыхал о твоем господине Чизвике, – сказал Дуб.

– Он не мой.

– Твой друг раздает деньги.

– Ссужает.

Этим занималась его семья.

– А я слыхал – раздает. Обходит дома, где был мучной мор. И если кто-то еще слаб после болезни и не может работать или тот, кто работал, умер… – Последнее слово Дуб прошептал, а потом снова заговорил как обычно. – Тогда господин Чизвик отсыпает им имберты, сколько требуется.

Ах, Чижик! Какой щедрый! Совершает добрые дела, как сквайр Джеррольд, но по-своему.

Только сквайр находил время навещать меня во дворце.

– Господина Чизвика, – добавил Дуб, – везде сопровождает юная дама. Я слыхал, прехорошенькая. Прачка говорит, она очень изящная, эта госпожа Клорис.

Вот и прекрасно. Он послушался целительского совета и женится. Но что ему мешает ухаживать за ней и при этом иногда навещать меня?

И почему я, собственно, не то чтобы рада за него?

Да и как я могу за кого-то радоваться, когда через четыре дня настанет конец всем моим надеждам?

Особняк леди Элеоноры красовался прямо посреди ряда домов из известняка. Огра это ничуть не волновало, но девушка во мне заметила, что в особняке целых три этажа, а нижний отделял от остальных фриз из танцующих гномов и эльфов. Над полированной деревянной дверью располагалось полукруглое окно.

– Это дверной молоточек, госпожа Огр, – объяснил Дуб. – Берешься и отпускаешь. Так он работает.

– Благодарю.

Он кивнул и удалился. Стражники остались.

Леди Элеонора открыла мне сама, хотя за спиной у нее маячил лакей. Глаза ее метали молнии, однако при виде стражников она тут же разогнала грозовые тучи и улыбнулась:

– Заходите! Повеселимся.

Что-то не так, и она не хочет, чтобы стражники это заметили?

– Надеюсь, – обратилась она к моим провожатым, – вы любите пироги с мясом: они как раз поспели в кухне. По-моему, с говядиной и бараниной. – И повернулась к лакею: – Вэл, прошу вас, проводите этих господ в кухню.

– Сударыня… – начал было один из стражников.

– Госпожа Эви пришла на бал. Вечером Вэл сообщит вам, когда она соберется уходить.

И леди Элеонора зашагала прочь.

Стражники двинулись за Вэлом.

Я пробежала за леди Элеонорой через две изысканно обставленные гостиные. Потом она развернулась ко мне:

– Трусиха! Если уж решили очернить его, то почему не в моих глазах?

Судя по всему, сэр Питер рассказал леди Элеоноре об обвинениях сквайра Джеррольда.

Она снова зашагала прочь.

Как же я сразу не сообразила?

Странно, что она не отозвала приглашения. Как мне пережить потерю ее дружбы?

Оказавшись у себя в спальне, она с размаху села на кровать, запрокинула голову и уставилась в потолок, лишь бы не смотреть на меня.

– Мэнди уговорила меня не отказывать вам в дружбе, и я согласилась, но против воли – так и знайте!

Можно ли считать дружбой дружбу против воли? А кто такая Мэнди? Ах да, их кухарка. Возле ажурной ширмы красного дерева стояла немолодая женщина с тугими седыми кудряшками и фигурой, напомнившей мне мягкое кресло.

– А мне вот не по душе, как с вами обошлись, госпожа Эви. – Мэнди покачала головой, отчего двойной подбородок заколыхался. – Придумают тоже – девушку в огра превратить!

Как ей удалось произнести слова, которые у всех застревали в горле, даже у меня? Каким образом леди Элеонора сумела ей обо мне рассказать?

– Позвольте представить вам Мэнди, мою фею-крестную, – обратилась леди Элеонора к потолку.

Правда? Вдруг она мне поможет, что бы там ни говорила Люсинда про остальных фей?

Леди Элеонора чуть опустила подбородок, однако по-прежнему избегала встречаться со мной взглядом.

– Мэнди разрешила мне сказать вам, что она фея, хотя об этом не известно никому, кроме членов нашей семьи. Еще она считает, что я ни в чем не должна вас винить. Мне это представляется трудным.

Выглядела кухарка абсолютно заурядно, не то что Люсинда – по виду вылитая фея. А еще Мэнди была совершенно спокойна.

– А вы можете…

– «Превратить меня обратно?»

Нет, я по-прежнему не могла это произнести.

– Понятия не имею, что будет, если я вмешаюсь, – продолжала Мэнди. – Люсинда сама не знает, что творит.

Может, но не станет? Я вскипела от ярости. Интересно, каковы феи на вкус? Или лучше ее зазЭЭнить? Я не ощутила ни малейшего страха, а значит, нечего гасить, но мне надо было зачаровать ее хотя бы на минуту. Я добавила сиропа в голос:

– Вы желаете мне только хорошего. Подобное милосердие не может никому навредить. Если вы мне поможете, я исцелю еще больше больных.

Леди Элеонору мне удалось убедить.

– Мэнди, ну пожалуйста! Если кто и заслуживает серьезного колдовства, так это она!

На фею мои чары зЭЭна не подействовали, но я ощутила, как она обиделась – а потом сразу оттаяла.

– Золотце, мне нельзя. Скажите, госпожа Эви, вы дали бы своим больным лекарство, которое сегодня их исцелит, но завтра отравит?

– Я дала бы, если бы знала, что больной сегодня умрет. – Но я-то, скорее всего, сегодня не умру.

– Если вы останетесь огром, это спасет не только вас, – сказала Мэнди.

И уже спасло. Моя банда убила бы Греллона и многих других, если бы я не воровала сушеное мясо… а потом не убила бы двоих из них. Если я навсегда останусь огром, то смогу спасти еще больше живых душ.

Тогда я задала вопрос, который не давал мне покоя:

– Как леди Элеонора догадалась, что со мной случилось?

– Много лет назад Люсинда превратила ее дядюшку в белку, – поведала Мэнди. – Превращать в белок – ее любимое колдовство.

– Мэнди поняла, что с вами сделали, едва я упомянула о целительнице-огре. А я это поняла, как только увидела вас. – Леди Элеонора повернулась к фее. – Зачем Люсинда это делает?

Мэнди разгладила передник:

– Она любит торжества по важным случаям, обожает, когда отмечают рождение или помолвку, ходит на свадьбы и даже на похороны – и уверена, что везде приносит счастье своими жуткими дарами. К счастью, быть одновременно в нескольких местах не может даже фея, поэтому она многое пропускает. Вам, госпожа Эви, просто не повезло.

– А если я никогда…

Никогда не стану самой собой. Прошу вас, скажите, что такого со мной не произойдет! Прошу вас, скажите, что Люсинда иногда жалеет своих жертв! Прошу вас, скажите, что я еще успею вовремя найти свою любовь!

Она промолчала. На меня повеяло горечью.

Тут меня осенило:

– А у меня тоже есть фея-крестная?

– Естественно! Но многие феи – в отличие от меня – людьми не интересуются. Предпочитают общество других фей.

– Я могу ее найти?

И умолять ее о помощи.

– На серьезное колдовство никто, кроме Люсинды, не отваживается. Никто из нас не снимет с вас чары, а именно эта фея – та еще язва. Скажет, что на свете есть кое-что похуже, чем быть огром.

«Например, быть беспомощной белкой», – подумала я. Расправила плечи и вспомнила, что я осталась целительницей.

– Не поделитесь волоском единорога?

– Был у меня один, да пропал полгода назад. Думаю, его украли. – Мэнди остро взглянула на леди Элеонору. – Надеюсь, скоро достану еще. И тогда одолжу вам.

– Забирайте все, – сказала леди Элеонора. – Такая гадость! Тонкий, бледный, плавает в супе… – Она содрогнулась. – Будто хвост от дохлой мыши. Да лучше уж поболеть.

Моя ярость вырвалась наружу.

– Мы, целители, терпеть не можем таких, как вы!

– А мы, – леди Элеонора уставилась на меня исподлобья, – верные и честные люди, терпеть не можем клеветников и сплетников!

Ну вот, мы к этому вернулись. Надо было мне все ей рассказать, как только я узнала, что сквайр Джеррольд собрался на аудиенцию к королю Имберту, но я так боялась за сквайра, Дуба, Чижика и саму себя, что это мне и в голову не пришло. За это я искренне извинилась. И добавила:

– Я не оклеветала сэра Питера. Огров убила я.

На самом деле только двух.

Леди Элеонора стиснула руки на коленях:

– Я все думала, никак не могла уснуть. – Она все-таки поймала мой взгляд. – Я принимаю ваши извинения. Не против воли. Ночью я несколько часов размышляла и решила, что вы солгали, поскольку знаю ваш характер и знаю его. Сэр Питер отважный, честный и добрый заурядный человек. А мы, заурядные люди, убиваем огров, когда можем. А вы – вы существо незаурядное. Вы никогда никого не убили бы – даже огра.

Глава тридцатая

Ой.

Какая она чудесная.

Как мне повезло – и как мне не повезло.

Я выдохнула – только сейчас и заметив, что не дышала.

– Время покажет, кто прав, госпожа, – произнесла Мэнди.

– Госпожа Эви, – леди Элеонора пружинисто вскочила, – мы приготовили для вас несколько платьев – нужно выбрать. – Она скрылась за ширмой. – Мэнди, помоги мне!

Я надеялась, что фея что-нибудь наколдует, ну, например, платья подплывут ко мне по воздуху, но она просто последовала за леди Элеонорой. Минуту спустя они вышли, покачиваясь под тяжестью целых стопок роскошных нарядов. Леди Элеонора придерживала свою стопку подбородком, чтобы не посыпалась на пол – очаровательное зрелище.

Они сгрузили свою ношу на кровать. Леди Элеонора подошла к зеркалу-псише[1], стоявшему в простенке между окнами, и пододвинула его поближе.

– Госпожа Байта не давала своей портнихе отдыха. Они все мне нравятся. – Она жестом пригласила меня подойти ближе.

Я не хотела смотреться в зеркало.

– Решите сами. Пожалуйста.

Они с Мэнди прикладывали ко мне платья по очереди: одна держала, вторая отходила взглянуть. Ткань ко мне не прикасалась, так что моя вонь погубит только тот наряд, в котором я буду на балу. У меня сдали нервы. Я болтала без умолку.

– Что-нибудь позатейливее, если можно, что-нибудь такое, на что все будут смотреть. – (В смысле не на меня.) – Вот это. – Я показала на парчовое платье с узором из крупных ромбов.

– Посмотрим, – ответила леди Элеонора. – Какой оттенок выгоднее всего подчеркивает ваш цвет лица?

– Никакой?..

Какой любимый цвет у сквайра Джеррольда? А у Чижика?

– Свой цвет есть у всех, – заметила леди Элеонора. – Вам, наверное, лучше всего пойдет вот этот, нежно-голубой.

– Мне лучше всего пойдет плащ-невидимка.

Жалко, что в комнате не было ничего съедобного, кроме леди Элеоноры и Мэнди (если феи съедобны). Я пошарила взглядом по углам, нет ли мышей.

– Такими глупостями, – чопорно проговорила Мэнди, – балуется только Люсинда.

– Леди Элеонора, – выговорила я. – Наверное, приглашение от вашего семейства приняли все.

Она ответила, что почти все.

– Должно быть, будет много гостей.

– Для бала не так уж много, но многие еще поправляются после болезни. Сто пятьдесят три. На ужин останутся не все.

– Должно быть, все знают, что я здесь буду.

Она ответила, что не делала тайны из моего присутствия.

А чего я ждала? Балы всегда обставляются с пышностью.

– Король Имберт танцевать не будет, не бойтесь.

Я думала не о короле!

– Он намеревается почтить нас своим посещением за ужином.

За едой, когда на меня особенно противно смотреть. Я замотала головой:

– Извините меня… я не могу…

Голос у меня оборвался. В этом доме наверняка есть черный ход. Отыщу стражников. Потом побегу прямиком в дворцовую кухню и набью себе брюхо.

Леди Элеонора и Мэнди не стали ни утешать, ни уговаривать меня, за что я была благодарна. Леди Элеонора притворилась, будто увлеченно разбирает платья.

Она так старалась только ради меня. Весь этот бал затеяли ради меня. Ради того, чтобы меня по возможности стали принимать в высшем обществе Фрелла.

Придется остаться. Меня снова прорвало:

– Я никогда не следила за модой, даже когда… – Нет, слова застряли в горле. – Главное – чтобы глаза были ясные, а кожа чистая. Я всегда обращаю внимание на осанку.

– Я рассказала Мэнди, какая вы превосходная целительница.

Похоже, она не замечает, как я проголодалась.

– Когда у Мэнди появится волос единорога, она станет целительницей гораздо лучше меня.

К тому же она при желании сможет вылечить все, что угодно, своим колдовством. Я продолжала болтать, обсуждала каждое платье, интересовалась личной жизнью портнихи и даже заявила, мол, надеюсь, что никто не придет из-за непогоды, и тут же извинилась за такое пожелание.

Леди Элеонора взмолилась, чтобы Мэнди меня успокоила колдовством.

Мэнди отказалась.

Я попыталась изобразить чувство собственного достоинства:

– Предпочитаю предвидеть все возможные катастрофы.

Наконец они выбрали платье, а потом повторили всю процедуру с кружевными косыночками и головными уборами. Я требовала тюрбан и маску.

Прошло полдня, пока мой наряд наконец был подобран. Все это время я умирала от голода и перешла от перечисления несчастий к похвалам в адрес Чижика.

«Леди Элеонора, влюбитесь в него, – думала я. – Я ему больше не нужна, но перед вами он не устоит, если вы познакомитесь поближе. А эта изящная, по словам Дуба, госпожа Клорис, кем бы она ни была, вам и в подметки не годится».

– И семья у Чижика почтенная, – добавила я. – Не такая знатная, как ваша, но тоже хорошая.

– Его жаркая привязанность к вам, – усмехнулась леди Элеонора, – свидетельствует в его пользу.

Жаркая?

– Он знал меня до… – Продолжить не удалось. – Я его от всего вылечила.

– Смотри, Мэнди, правда, идеально?

Леди Элеонора разложила на кровати платье, кружевную накидку и чепчик. Этот наряд сделал бы очаровательной любую женщину, если она не конченая уродина: корсаж платья темно-синий, с острым мысом, а воздушные юбки нежно-голубые. Накидка была из кремового кружева, а чепчик тоже кремовый и совсем крошечный.

От голода я уже ничего не соображала.

– Теперь купаться. – У меня сделалось такое лицо, что леди Элеонора расхохоталась. – Ванна в кухне, еда тоже.

Стражников выставили в гостиную. Перед мытьем мне подали дюжину бараньих котлеток. Леди Элеонора тоже съела котлетку, и я еле удержалась, чтобы не отнять ее.

Теперь ванна.

Мэнди считала, что сохранять воду горячей и чистой – это допустимое колдовство; правда, это улучшение для меня значило мало, и бриться было так же неприятно, как обычно, хотя мыльная пена на щеках тоже не остывала. Однако Мэнди оказала мне еще одну услугу, гораздо лучше. Когда она наслала чары, я ничего не заметила, но она пообещала, что щетина у меня на лице не будет отрастать до конца бала.

– И пахнуть от вас будет приятно.

Я поблагодарила ее, но тут же нахмурилась:

– Я пахну по-прежнему: свиньями, землей и потом.

– А по-моему, нет. – Леди Элеонора подошла ближе и втянула воздух. – Пионами.

Я ощутила, как довольна собой Мэнди.

– Вам одной – свиньи и грязь, а всем остальным – пионы.

Я вернулась в спальню леди Элеоноры и натянула платье. Мэнди не стала туго шнуровать корсет, и я могла дышать. Я набросила на плечи кружевную накидку и несколько раз завязала ее по-новому от волнения. Втиснула ножищи в атласные туфельки ее сиятельства Байты. Туфельки были с длинными носами, так что я не забуду, что нужно семенить.

Леди Элеонора усадила меня за свой туалетный столик. Я закрыла глаза.

– Сейчас можете на себя не смотреть, но потом, когда мы все доделаем и наденем чепчик, придется.

Леди Элеонора принялась за работу – и рассказывала мне обо всем, что делает:

– Рисовая пудра – так, чуть-чуть обмахнуть. Румяна – тоже чуть-чуть. Губная помада.

– Ой!

– Густые брови больше не в моде.

Неужели результат их трудов будет напоминать меня прежнюю?

Когда они закончили, я вообразила, будто увижу в зеркале свое настоящее лицо – просто большое и величественное.

Если я не стану улыбаться, никто не увидит клыков.

Если я буду хорошо танцевать…

Если у меня не случится приступа ярости…

Если я сумею прилично вести себя за столом…

Если я придумаю интересные темы для беседы и не стану распространяться о травах…

Тогда, возможно, к концу вечера гости смогут смотреть на меня, не думая об обглоданных трупах и мертвых овцах.

А возможно, кто-нибудь возьмет и безрассудно влюбится в меня с первого взгляда. А я влюблюсь в него.

Другого такого случая мне никогда не представится.

Я даже не пискнула, когда леди Элеонора и Мэнди зашли ко мне с двух сторон и напустились на мои волосы с щетками и гребешками, но стиснула клыки так, что побоялась, как бы они теперь не начали шататься.

Леди Элеонора привстала на цыпочки, водрузила на меня чепчик, сдвинула набекрень, выпрямила, снова сдвинула набекрень и провозгласила, что под таким углом он смотрится соблазнительно, – ничего себе! Я натянула бледно-желтые перчатки.

Сгущались сумерки. Леди Элеонора и Мэнди объявили, что все готово.

Я преисполнилась надежд.

– Теперь можно – нет, нужно! – полюбоваться на себя.

Леди Элеонора взяла меня за руку и подвела к зеркалу.

Я была чудовищем, разряженным по последней моде: одновременно и огр, и цирковой медведь.

Накрашенные губы стали еще краснее, когда я прикусила их, чтобы не расплакаться.

Леди Элеонора увидела, что со мной творится, и от огорчения стиснула руки:

– Извините…

Я попросила разрешения вернуться в кухню, накачала воды в таз и стерла все белила и румяна. Потом снова пошла в спальню леди Элеоноры и посмотрела на себя в зеркало: теперь там был огр, и только огр. Пусть лучше боятся меня, чем смеются надо мной.

Наряд и в самом деле немножко украсил меня. Покрой платья делал талию тоньше. А волосы от беспощадного расчесывания стали мягче. Если судить только по волосам, я могла бы сойти за человека. Если весь бал и весь ужин держаться к гостям спиной, меня, может быть, и не узнают.

– Спасибо, – выдавила я. Ведь со мной провозились несколько часов. – Я не хочу быть неблагодарной. Я не такая. – Немного подумав, добавила: – Это был чудесный день.

Леди Элеонора отступила от меня на шаг, оглядела с ног до головы и кивнула:

– Надо было сразу сообразить, что косметика здесь не нужна. – Тут она подскочила. – Уже поздно! – И выпроводила нас из комнаты. – Мэнди, я сама займусь своим туалетом и удивлю вас. Готовьтесь восхищаться.

Мы остались стоять за порогом.

– Вы знакомы с сэром Питером? – тихонько осведомилась я.

Мэнди ответила таким взрывным шепотом, что щеки мне обдуло ветром:

– С этим выскочкой? Хамом? Мошенником?

Она его знала. Я глубоко вздохнула от облегчения, что мы с ней придерживаемся одинакового мнения.

– Нет на свете сердца преданнее, чем у госпожи, а этот мерзавец таскает его в кармане жилетки.

– Что мы можем сделать?

Я, конечно, имела в виду не «мы», а «вы». Из сэра Питера получится премиленькая белка.

– Я не отважусь на такое. – Фея помотала головой. – Это было бы слишком серьезное колдовство.

И мы принялись молча ждать. Я была признательна Мэнди за ее скромное волшебство, но, по моим представлениям, феи даже хуже людей. Люди, по крайней мере, попытались бы что-то предпринять.

Глава тридцать первая

Наконец леди Элеонора весело позвала нас из-за двери:

– Заходите и смотрите!

Я вошла следом за Мэнди. Леди Элеонора покружилась между зеркалом на туалетном столике и псише – получилось сразу три красотки.

– Вся суть в полосках!

Она была так очаровательна, что один ее вид утешил бы отчаявшихся: не человек, а живое, дышащее укрепляющее средство. Мне хотя бы десятую долю ее красоты. Полоски – продольные на корсаже и до половины юбки и поперечные на широкой кайме у подола – подчеркивали стройность и изящество ее фигурки и пышность платья. Из-под юбок виднелись крошечные светло-зеленые бальные туфельки.

– Ну что, Мэнди, хорошо получилось?

– Да, госпожа. Вы великолепны.

Мне даже пришло в голову, что они решили похвастаться ее красотой за счет моего уродства. Потом я поняла, насколько было бы хуже, если бы она стала извиняться за то, что такая хорошенькая, или нарочно оделась поуродливее.

– Госпожа Эви, Мэнди обожает командовать. Не будь здесь вас, не видать бы мне удовольствия удивить ее.

Со стороны парадного входа послышались голоса.

– Идемте, почетная гостья. Встречайте благодарных жителей Фрелла.

Мэнди вернулась в кухню. Мы с леди Элеонорой прошли через столовую, где уже накрыли к ужину после бала длинный стол. За столовой, в библиотеке, поставили маленькие столики для легких закусок и карточных игр. Сюда придут те, кто не любит или устанет танцевать.

У двери в гостиную леди Элеонора протянула мне руку. Мы были неподходящей парой: ожившая страшная сказка, Красавица и Чудовище.

У дальней двери передней стояла кучка гостей. Ни Чижика, ни сквайра Джеррольда я не увидела.

Зато у меня забурлило в животе.

Мужчина и женщина, стоявшие спиной к нам, повернулись. Женщина протянула к нам руки.

– Это моя добрая матушка, – шепнула леди Элеонора. И подтолкнула меня навстречу одной из самых знатных супружеских пар Киррии.

Обняв леди Элеонору, ее родители повернулись ко мне. Лица их были спокойны, зато гости явно сгорали от любопытства.

Пусть все увидят, какая я воспитанная.

Я отставила правую ногу как можно дальше назад, а левое колено согнула так, что присела чуть ли не до земли. Юбки красиво раскинулись вокруг. «Отлично получилось», – подумала я и тут обнаружила, что из-за веса платья и глубины реверанса не могу встать и вот-вот упаду.

Что же делать? Как вывернуться?

– Э-э… гм… у нас принято оставаться в реверансе надолго… – Я начала задыхаться. – Иногда на полчаса, если мы хотим выказать особое уважение.

Лорд Ивсби поклонился – и замер. Его супруга присела в реверансе чуть ли не ниже меня – и тоже застыла. Гости последовали их примеру, и все стали на две головы ниже.

Рот у леди Элеоноры сделался совершено круглый. По-моему, она не знала, что делать: смеяться или присоединяться ко всем. Я бросила на нее умоляющий взгляд.

Она сделала реверанс бок о бок со мной, но не слишком глубокий, чтобы не потерять равновесия. Я выпустила юбки и схватила ее за локоть. Плечи у нее тряслись от беззвучного смеха. Мы встали вместе, и она поддержала меня, так что я не рухнула.

Все тоже выпрямились. Теперь, очутившись на ногах, я тоже едва сдерживала хохот.

Лорд Ивсби взял меня за обе руки:

– Фрелл навечно останется вам благодарным.

Увы, это уже не так.

Его жена поцеловала меня в щеку.

– Какой приятный аромат! Я и не знала, что у ог… у вашего народа есть традиции. А какие еще?

И правда – какие?

– Мы существа древние. Вы уже видели, как у нас в обычае приветствовать новых знакомых. Что касается друзей… – (Друзей у огров нет.) – У давних друзей много разных традиций, очень много.

– Надеюсь, наша дружба продлится долго и мы узнаем их все, – торжественно провозгласила леди Элеонора.

Я тоже на это надеялась.

Прибыли новые гости. Я старалась приседать не так глубоко и ненадолго, чтобы не пришлось провести за приветствиями весь вечер.

Пока что никто не спасался бегством. И никто не вжимался в стенку.

С музыкальной галереи – балкона над гостиной – послышался незатейливый мотив в исполнении флейты, скрипки и клавесина – это был еще не танец, а просто намек на то, что скоро можно будет танцевать. Я вместе со всеми двинулась встречать очередных гостей, среди которых не было ни Чижика, ни сквайра Джеррольда. Они что, вообще не придут?

Однако, как я ни разволновалась, от музыки становилось спокойнее. Я стала дышать ровнее. Заставила себя оглядеться: высокий потолок, большой ковер с узором из канареек на ветках, покрытых листвой, по лазоревому фону, три сверкающих позолотой канделябра со множеством свечей, озаряющих комнату теплым сиянием. Гости при этом мягком свете напомнили мне мясо на вертеле, которое только-только начало подрумяниваться.

Для тех, кто предпочитал наблюдать за танцами со стороны или остался без партнеров, вдоль стен поставили скамейки.

Леди Элеонора вместе с родителями встречала вновь прибывших. Я посредине комнаты превратилась в остров: все меня видели, но подходить опасались. Тогда я вспомнила о своем привычном развлечении и стала высматривать признаки болезней. Ничего, кроме здоровья, я не увидела, но мне захотелось прочитать всем лекцию о вреде сутулости. Я снова бросила взгляд на входные двери.

Возле леди Элеоноры стоял сэр Питер, да так близко, что мне стало нехорошо. Она что-то шепнула ему на ухо. Потом кокетливо шлепнула его по плечу. Он поклонился, повернулся и двинулся ко мне.

Я сделала реверанс, и у меня по телу побежали мурашки. А еще меня охватили страх и злость одновременно. Может, у него есть план и он собирается разделаться со мной прямо сейчас?

Он поклонился:

– Леди Элеонора поручила мне пригласить вас на первый танец, и я с радостью повинуюсь.

Я приняла приглашение и поблагодарила его:

– Я рада не меньше вас.

Музыканты заиграли киррийскую фредасту. Гости поделились на тех, кто танцует, и тех, кто смотрит. Танцоры выстроились в две шеренги: дамы лицом к кавалерам.

И рядом с сэром Питером оказался Чижик!

Он кивнул мне и улыбнулся – улыбка его была дружеской, но я только сильнее разозлилась. Почему он не подошел поздороваться сразу, как только прибыл?

Я покосилась на его даму: великолепная осанка, приветливый взгляд. Не то чтобы по-настоящему изящная, но худенькая и миниатюрная. Должно быть, это и есть госпожа Клорис.

Танец начался. Сэр Питер обладал и грацией, и властностью, и легкостью. А мое тело, хотя я и пробыла в нем уже пятьдесят восемь дней, было непривычно большим. Сердце у меня колотилось, в животе бурчало. От близости всех этих людей, всего этого мяса, у меня кружилась голова. Я жадно глотала воздух, думала, как безобразно я буду выглядеть, если шлепнусь на пол, и только поэтому не падала в обморок.

Настал момент, когда нам с сэром Питером нужно было взяться под руки – моя правая рука с его правой – и покружиться, потом отпустить друг друга и поменять партнера на следующего в ряду. Я и так едва не потеряла равновесие и подняла согнутую руку слишком высоко. Сэр Питер вполне мог дотянуться до моего локтя, и ошибка обошлась бы без последствий, но он не стал стараться, и я проскочила мимо.

Мелькнули удивленные лица, послышались первые смешки. Я не могла остановиться и налетела на Чижика – а он подхватил меня под локоть как ни в чем не бывало. И улыбнулся.

Мы с Чижиком покружились. Я оцепенела от злости: на Чижика – за то, что не стал искать меня, на леди Элеонору – за то, что пригласила меня. И на сэра Питера – за половину моих несчастий и почти все опасности, с которыми я столкнулась.

Дамы и кавалеры снова разделились на два ряда. Какой Чижик элегантный: жилет цвета слоновой кости, коричневые панталоны и лихо заломленная шляпа с узкими полями. Я и не думала, что когда-нибудь применю к нему слово «лихо». В шеренге придворных он чувствовал себя как дома.

Следующую фигуру мне полагалось снова протанцевать с сэром Питером, и он сказал:

– Прошу извинить меня. Я должен был заранее сообразить, где окажется твоя рука. Мне редко попадаются такие высокие дамы.

Я подумала, не расцарапать ли ему физиономию, но решила, что только усугублю неловкость.

– А мне редко попадаются такие негалантные кавалеры.

Танец закончился.

Возле сэра Питера появилась леди Элеонора:

– Питер!

Вот так просто, без «сэр»?

– Надеюсь, ты извинился за свою непредусмотрительность.

– Конечно. Сгораю от стыда. Ты обещала мне следующий танец, любовь моя.

«Любовь моя»?!

Леди Элеонора покраснела.

– Прошу вас, госпожа Эви, простите его – и меня. Я ни на кого не могу долго сердиться.

Ни на кого – в том числе на меня.

Я кивнула.

Музыканты заиграли гавот. Сэр Питер и леди Элеонора встали в начальную позицию. Я затопала к скамейкам, но тут какой-то юноша пригласил меня на танец. Наверняка хочет потанцевать с огром, чтобы потом всю жизнь хвастаться.

Я отказалась, сославшись на усталость.

Но потом, когда я села, мне стало стыдно. Леди Элеоноре не понравится, если я не притворюсь, что мне ах как весело, поэтому я приняла приглашение на сарабанду от молодого человека с волосатой родинкой на щеке.

Я жалела его из-за этой родинки, пока он во время медленной фигуры, когда можно было поговорить, не попросил меня описать вкус человечины. Я скрипнула клыками и ответила, что все зависит от человека.

– Вы вот наверняка очень вкусный.

Больше он ничего не говорил. Я сожалела о своих словах, но от злости не могла ни объясниться, ни извиниться. Мы стали танцевать дальше. Потом нужно было переходить от партнера к партнеру, прикасаясь к руке каждого. На мне были перчатки, но все равно от каждого прикосновения у меня бежали мурашки. С кем-то больше, с кем-то меньше, но ни одна рука не оставила меня равнодушной.

Я поискала взглядом Чижика и обнаружила, что он танцует все с той же дамой. Он что, до скончания веков собирается с ней танцевать? Забыл, что приглашал меня?

Его дама танцевала довольно сдержанно. «Пресно», – подумала я. Я знала, что у Чижика манера танцевать более энергичная, так что ему приходилось двигаться мягче, чтобы подстроиться к госпоже Клорис.

Танец развел нас по разным концам зала.

Музыка смолкла, и ко мне подошел сквайр Джеррольд – напомнить об обещанном танце; он выглядел великолепно в синем атласном камзоле и золотистых бархатных панталонах. Я еще никогда не видела его таким счастливым.

– Прежде чем мы начнем, – с поклоном заговорил он, – мне не терпится познакомить вас со своей близкой знакомой, со своим дорогим другом.

Он поманил кого-то жестом. К нам между двумя гостями протиснулась какая-то девушка и сделала мне реверанс.

Сквайр Джеррольд сиял. Даже голос его сиял.

– Это госпожа Дария. Она…

Что он говорил потом, я не слышала, но тоже сделала реверанс. Вот почему он такой счастливый – из-за госпожи Дарии. Она ответила на вопрос, который не пришел мне в голову тогда, в карете: быть может, сердце сквайра Джеррольда уже занято?

Девушка была смуглая и круглолицая. Я несколько раз сглотнула.

Я ведь и не хотела за него замуж.

Или хотела, но сама этого не понимала.

Сквайр Джеррольд и госпожа Дария.

Чижик и та изящная девушка.

Естественно, каждый ищет себе пару, как и подобает здоровым юношам и девушкам.

Госпожа Дария сказала что-то учтивое. Я тоже что-то сказала – и, видимо, не то чтобы невпопад, потому что она мне ответила.

Я извинилась и отказалась танцевать, сославшись на то, что мне нужно передохнуть и освежиться. Поскольку я боялась за себя и за других, то направилась в кухню, где Мэнди без лишних слов усадила меня за свой стол и подала толстый ломоть мяса. Каждый кусок камнем валился в желудок.

Фея тем временем хлопотала вовсю: резала, крошила, размешивала и гоняла туда-сюда трех издерганных служанок, которые явно предпочли бы оказаться где-нибудь подальше от огра.

Зачем возвращаться на бал? От него одни огорчения.

Глава тридцать вторая

Не знаю, сколько я просидела в кухне, когда туда вбежали леди Элеонора и сэр Питер. Я повернулась к ним, но не встала и не подняла головы.

Леди Элеонора бросилась ко мне, потом остановилась:

– Вас кто-то обидел?

– Меня никто не обижал.

Мой взгляд застыл на уровне ее талии.

Леди Элеонора присела, чтобы заглянуть мне в глаза.

– У многих не найдется и двух верных друзей, а у вас есть господин Чизвик, сквайр Джеррольд и мы с Питером. И мы вас не бросим, что бы ни случилось.

Я скрипела клыками от злости каждый раз, когда она говорила просто «Питер», без титула. И чувствовала, что Мэнди тоже вся кипит. Вот мы порадуемся, если она превратит его в жабу!

Краем глаза я увидела, что он поклонился.

– Может, вы все-таки… – начала леди Элеонора.

– Госпожа Эви! – В кухню вошли сквайр Джеррольд с госпожой Дарией.

Я подняла голову, чтобы посмотреть, как держатся друг с другом сэр Питер и сквайр после вчерашних обвинений.

Сквайр Джеррольд вздернул подбородок. Щеки у него порозовели, однако он поклонился сэру Питеру и леди Элеоноре:

– Добрый вечер.

Сэр Питер кивнул с улыбкой:

– Как славно видеть вас в более приятных обстоятельствах, нежели вчера. Для меня было большим облегчением, что его величество проявил милосердие.

Вот змея. Нет, это я напрасно: змеи не заслужили такого сравнения.

При виде сквайра Джеррольда леди Элеонора нахмурилась, ведь она считала его клеветником, зато госпожу Дарию обняла:

– Как ты прелестна!

Госпожа Дария обняла ее в ответ, а потом обратилась ко мне:

– Госпожа Эви, я должна вам сказать… – В ее голосе зазвучали слезы. – Я ваша вечная должница. – Теперь эти слезы потекли по ее округлым щекам. – Мои отец и мать обязаны вам жизнью. Целиком и полностью. Они почти… почти… и тут появились вы.

У меня перехватило горло – и я опять разозлилась. Как мне ее ненавидеть?

– Я так рада! – Она присела в реверансе перед леди Элеонорой. – Так рада, что ты устроила бал в честь госпожи Эви! И так рада, что могу лично поблагодарить вас! – снова обратилась она ко мне.

– А я рада слышать, что ваши родители живы и здоровы. Если их что-то побеспокоит, прошу вас, сразу обращайтесь ко мне.

– Госпожа Дария утверждает, что болеет так же редко, как и я, – вставил сквайр Джеррольд.

Да я ему нужна как третья нога, – впрочем, и он мне. Я невольно рассмеялась. Во что обуть эту ногу? В оранжевый башмак? В бальную туфельку? С круглым носом или с острым? Смех разбирал меня все пуще.

Все, кроме Мэнди, вытаращились на меня.

Если Люсинда все-таки превратит меня обратно, станут ли прежними мои душа и сердце?

Сквайр Джеррольд и госпожа Дария переглянулись. Она сделала реверанс и ушла.

Я все смеялась и смеялась, и тогда сэр Питер проговорил:

– Госпожа Мэнди, будьте так любезны, дайте госпоже Эви баранью котлетку или еще что-нибудь съедобное. По-моему, ей нужно подкрепиться.

Леди Элеонора поглядела на него с благодарностью: она и правда думала, что это он проявляет заботу.

А я не сомневалась, что он хотел меня задеть. И выдохнула:

– Не надо мне котлетки.

Конечно надо. Мне всегда надо.

– Ничего не принесу, пока сами не попросите, – отрезала Мэнди.

– Любовь моя… – начал сэр Питер.

Фу, гадость! Смех унялся.

– Должно быть, гости не понимают, куда ты запропастилась, а мне необходимо еще разок потанцевать с тобой.

– Одну минуту.

Леди Элеонора опустилась на колени рядом со мной.

– Вы испачкаете юбку! – сказала я.

– Не страшно. Вы моя почет…

– Эви…

Неужели Чижик привел ко мне свою новую возлюбленную, чтобы я еще сильнее смеялась?

Но он был один. И застыл на пороге – такой же робкий, как всегда.

Как ни странно, от этого я приободрилась.

– Что, Чижик?

– Эви, я, кажется, сейчас упаду в обморок.

Я вскочила:

– Сядь.

У меня с собой не было никаких лекарств. Что найдется у кухарки? Мне вспомнилось одно простое средство, чуть ли не первое, которое я выучила. Чижику оно не понравится. Оно никому не нравится.

– Мэнди, налейте, пожалуйста, в чашку на два пальца уксуса.

Миг – и она протянула мне чашку. Причем она понимала, что я имею в виду, потому что вместе с чашкой вручила мне мельницу для перца. Я щедро намолола в уксус черного перца.

– Чижик…

– Только не ежика с улиткой! – воскликнул он.

Я улыбнулась и дала ему чашку. От едкого запаха он отпрянул:

– Мне уже лучше.

Не нужно обладать огрским чутьем, чтобы понять, как всем кругом смешно.

– Это общеукрепляющее, – объяснила я. – Сквайр Джеррольд, вы, конечно, никогда ничем не болеете, но и вам это средство придаст сил. – Я поднесла чашку к его носу.

Его отвага имела пределы. Он отказался. Тогда я предложила чашку сэру Питеру, тот поклонился, но также сказал: «Нет».

– Мне тоже что-то не хочется, – со смехом произнесла леди Элеонора. – Какие мы все трусы!

– Чижик?

Он осушил чашку. Все захлопали.

У него заслезились глаза. Он чихнул.

– Теперь мне точно лучше. – Чижик тоже засмеялся. – Больше лекарств не нужно. – Брови у него поползли вверх. – Ой, а мне и правда лучше! – Он встал. – Эви меня всегда от всего лечит.

– Возможно, вы не знаете, но я был первым, кого госпожа Эви исцелила от мучного мора, – заметил сквайр Джеррольд. Он что, похваляется мной? – Если вы, госпожа Эви, намереваетесь еще танцевать, не забудьте, что обещали мне танец. – И он с поклоном удалился.

Сэр Питер вальяжно прислонился к кухонному шкафу и зевнул, прикрыв рот ладонью.

Леди Элеонора недовольно покосилась на него.

– Госпожа Эви, прошу вас, потанцуйте еще.

– Обязательно. Немного погодя.

– Я буду ждать вас. – И она ушла, захватив с собой сэра Питера.

Чижик выпрямился:

– Мне тоже надо идти.

Надо? Почему?

– Ладно.

Но он не ушел. Так и остался стоять.

– Если бы мы были дома, ты помог бы мне в работе.

Он промолчал. Раньше он вел себя приветливее и рвался помочь.

– А я заварила бы нам имбирного чаю. – (Вот зачем он сделал мне предложение и все испортил?) – Мэнди, можно мне бараньих котлеток?

Она поставила блюдо с мясом на стол рядом с нами.

Я села на место Чижика, стянула перчатки и стала есть руками.

– Хочешь котлетку? – спросила я с набитым ртом. Пусть видят. Пусть все видят – за ужином.

– Пожалуй.

Он протянул руку. Я отодвинула блюдо:

– Мэнди даст тебе отдельно.

Мэнди пододвинула к столу еще один стул, а потом принесла Чижику две котлетки. Он сел и взял мясо руками.

Мне отчаянно хотелось, чтобы служанки ушли: тогда я пойму, что он чувствует.

– Одобряю твой выбор, – сказала я.

– Что? – Он тоже говорил с набитым ртом. Неужели он не понимает, о ком я? И разве он танцевал с несколькими дамами?

– Ну та, маленькая, темненькая. Госпожа Клорис, кажется. Отличная осанка.

– Я не решился бы при тебе танцевать с девушкой, которая сутулится.

Я улыбнулась – в клыках застряло мясо.

– И даже ухаживать за такой?

Он не стал отрицать.

– Почему ты мне не говорил, что раздаешь деньги? – продолжила я.

Почему ты бросил меня и не заходил?

Он положил недоеденную котлетку и отодвинул тарелку. Я решила, что это он в упрек.

– После катастрофы всем нужны деньги. Я отчасти поэтому приехал во Фрелл. Ну и чтобы передать твоей маме, что у тебя все хорошо.

Но не чтобы повидаться со мной.

– Я сама написала маме.

– Она считает, что ты не станешь рассказывать ей о плохом.

Откуда он знает про плохое, если даже не заходил навестить меня?

– До меня дошли слухи.

Все-таки знает.

– Ты ведь не скажешь маме?

Она от страха заболеет!

– Конечно. Она может заболеть.

– Спасибо.

Я проглотила все, включая то, что не доел Чижик, и почувствовала себя сытой, насколько это возможно для огра. И вытерла рот тыльной стороной ладони.

– Ты обещала мне танец, – напомнил Чижик.

– Потанцевать можно прямо здесь.

Дома, в Дженне, мы танцевали в моей аптеке.

Он замурлыкал под нос мелодию – менуэт. Мы встали лицом друг к другу, шагнули навстречу.

– От тебя как-то странно пахнет, будто это и не ты.

Я не хотела выдавать Мэнди.

– Это лекарство, но только на сегодня.

– Нет, ты вообще собой не пахнешь. А раньше пахла, даже после… – Он осекся. – Несмотря на тот, другой запах.

Надо же.

Он снова принялся тихонько напевать менуэт. Я сделала еще шаг вперед, присела в реверансе, потом на шаг отступила. Он поклонился.

Теперь надо взяться за руки. Наши сальные руки встретились.

У меня побежали мурашки, что ничего не означало. Но поскольку прикосновение длилось, ощущение усилилось и стало чуть ли не мучительным. Неужели и Чижику приходится так же несладко, как и мне?

У него дернулся глаз. Руки были холодные.

Мэнди поймала ритм моего сердца: она отстукивала его деревянной ложкой по чугунному котелку.

К моему облегчению, танец потребовал, чтобы мы разомкнули руки: на очереди снова были поклон и приседание. Но потом опять придется прикасаться друг к другу. Надо было просить сарабанду!

Чижик взял меня за руку, чтобы провести несколько шагов слева от себя. Теперь надо подать ему обе руки, чтобы перейти направо. Затем снова разойтись лицом друг к другу для третьего поклона и реверанса – не слишком утомительные упражнения, но мы оба запыхались. Я встала рядом с ним. Он взял меня за правую руку. Три шага в сторону.

Держаться за руки без передышки, двигаться вперед и назад бок о бок – нет, это невыносимо. Я высвободила руку и плюхнулась на стул.

Видно было, что и у Чижика вздымается грудь.

– Ты опять чувствуешь, что упадешь в обморок?

Он опустился на табурет.

– Нет, все хорошо.

– Не нужно больше уксуса с перцем?

Он улыбнулся.

Я старалась дышать помедленнее, чтобы успокоиться.

– В тепле тебе станет лучше.

Мне хотелось, чтобы он пересел поближе к огню. А то он был слишком близко.

Он остался сидеть.

Пришлось мне самой подойти к окну, которое выходило на сад за домом. Только тогда дыхание и сердцебиение наконец унялись.

– Эви-и…

– Что, Чижик? – обернулась я.

– До того как мы встретились на той усадьбе, я проехал через поле, где пасся единорог. И…

Сердце у меня снова заколотилось.

– Ты раздобыл волос из хвоста?

– Нет.

Эх.

– Я хотел. Все думал, как ты будешь рада, если я тебе его подарю. – Он опустил взгляд и посмотрел на свои руки. – Я тогда еще не знал, жива ли ты и сможешь ли получить мой подарок.

Мой добрый друг!

– Я погнался за ним. Он побежал. Стоило мне приблизиться, как он прибавлял ходу. А когда я отставал, он тоже замедлялся. Дразнил мою лошадку. Они ржали друг на друга. Потом, через час, единорог умчался прочь, так что у меня остались только мечты.

– Не мечта, а мечты?

Он посмотрел мне в глаза:

– Во-первых, я мечтал заполучить волосок, чтобы подарить тебе. А еще… Единорог был красивый. Даже не ожидаешь, что он такой маленький – меньше моей лошадки. Эви… – Он будто не мог подобрать слова. – Он… Жалко, что ты его не видела. Если бы единороги танцевали менуэт, гавот или еще какие-нибудь наши танцы, это было бы словно ожившая музыка. Я мечтал, чтобы он не убегал. Мечтал, чтобы и ты была рядом и видела его. Такие вот мечты.

– А мне, наверное, захотелось бы его съесть.

Чижик прыснул, хотя я ничуть не шутила.

– До того как… – Он попытался договорить, но потом понял, что все равно ничего не выйдет. – Ты залюбовалась бы им, но еще обязательно сказала бы: «Смотри, милый Чижик, этот единорог прямо пышет здоровьем: какой он резвый, какой сильный. Но если он заболеет… – Он тряхнул головой, изображая меня. – Какие у него могут быть болезни? Чем бы я их лечила?» – Он рассмеялся. – А потом перечислила бы длинный список трав.

– Мне стало бы интересно, вылечит ли единорога его собственный волос! – Я тоже засмеялась. – К этому времени единорог оказался бы уже далеко-далеко.

Никто не понимает и не ценит меня лучше Чижика. Как же я его люблю!

Голова у меня закружилась. Я и правда любила его. Не как раньше. А как сейчас. Желудок у меня был набит мясом, так что голод мучил меня меньше обычного. В голове было ясно. Я любила Чижика.

«И он, – подумала я, – тоже, наверное, еще любит меня». Иначе почему его так взбудоражил наш менуэт? Почему он жалел, что меня не было рядом, когда он видел единорога?

Почему он не сделал мне предложения еще раз?

Зачем ухаживает за другой?

Глава тридцать третья

Вернулась леди Элеонора, на сей раз одна, – уговаривать меня вернуться на бал.

– От вас зависит, удастся ли сегодняшний вечер. Все наперебой просятся потанцевать с почетной гостьей.

Я пошла – и несколько часов напролет отплясывала с самыми разными кавалерами, в том числе со сквайром Джеррольдом, которого к этому времени, правда, уже не могла отличить от прочих. Мои руки-изменщицы – отмытые и в перчатках – насылали на меня мурашки при каждом прикосновении. Аппетит разыгрался снова.

После каждого танца я двигалась в сторону библиотеки, где была еда, но всякий раз меня перехватывал очередной кавалер. Я могла бы сказать, что мне надо поесть. Это всем понравилось бы. Кто-нибудь пошел бы за мной поглазеть. И я продолжала танцевать от ярости и стыда.

Наконец почти все гости разошлись. Оставшихся избранных пригласили к столу.

* * *

Леди Элеонора – наверняка из самых добрых побуждений – усадила меня между Чижиком слева и сквайром Джеррольдом справа. Я пододвинула стул поближе к сквайру, мечтая, чтобы Чижик оказался по ту сторону стола, а лучше – где-нибудь за много миль отсюда. От его близости меня так и тянуло подскочить до потолка.

Изящная подруга Чижика сидела через стол, немного дальше нас от леди Элеоноры. Сквайр Джеррольд первым долгом осведомился, понравился ли мне вечер, получил учтивый ответ и погрузился в беседу с госпожой Дарией, которая сидела по правую руку от него. Я отметила, как размеренно она ведет разговор, как точно и осмотрительно подбирает слова. Считать, будто он мог бы полюбить меня, было с моей стороны чистым безумием.

Во главе стола в кресле с высокой спинкой восседал король. Он совершенно оправился после болезни и, видимо, был здоров, как и раньше, но мне хотелось бы, чтобы он немного окреп. Он ведь не намного старше мамы, а у нее почти нет морщин. А у короля Имберта весь лоб был изборожден морщинами. «Впрочем, – подумала я, – должно быть, это неизбежно, когда ты король и печешься о своих подданных». Но надо отметить, седина в его волосах только-только проступала. А вот мешки под глазами – это не обязательно. Не высыпается? И сутулиться в кресле тоже не обязательно. Мало что старит человека сильнее, чем плохая осанка.

По обе стороны от короля расположились родители леди Элеоноры – лорд и леди Ивсби. Леди Элеонора сидела между отцом и сэром Питером. И лучезарно улыбалась этому мерзавцу. Он отвечал ей нежной улыбкой, но не забывал посматривать на короля Имберта, а тот не сводил с него взгляда. Все подались вперед, чтобы лучше видеть друг друга.

Чижик беседовал с древним старичком по левую руку от себя. Я глядела в пустую тарелку. Когда наконец принесут еду?

Люди, похоже, привыкли ко мне. Голоса звучали безмятежно. Иногда кто-то смотрел на меня, отводил взгляд, потом смотрел снова – вежливо, без лишнего любопытства.

В зал потянулись слуги с блюдами. Я старалась не обращать внимания на мерзкую вонь овощей, хлеба, пряностей, сидра. Чья-то дрожащая рука поднесла мне тарелку из-за спины. Если бы я ее не поддержала, содержимое вывалилось бы на стол.

Мой скромный ломтик ростбифа обложили тушеной морковкой! Спаржей со сливками! Свекольными оладьями! Да как эта Мэнди только посмела? Я начала отодвигать стул. Сейчас проверим, может ли заколдованный огр поколотить фею… И тут до меня донеслись ароматы. Морковка пахла молодым барашком, спаржа – кроликом, оладьи – козлятиной. Мелкое колдовство в самом блистательном виде.

Король Имберт взял вилку. Все взгляды стрельнули в мою сторону. Занимательное зрелище: сейчас огр будет есть. Я улыбнулась всем сидевшим за столом – губы сомкнуты, – отрезала крошечный кусочек и положила в рот, приоткрыв его лишь самую малость. Остальные гости, несомненно разочарованные, занялись своей едой.

Фальшивые овощи были даже вкуснее незамаскированной говядины – как будто насыщеннее, словно незамутненная сущность мяса. Служанка, которую ко мне приставили, принесла мне отдельный графин. Она хотела наполнить мой кубок, но я опередила ее. И закрыла глаза от восторга, когда говяжий бульон пропел арию у меня на языке.

Кругом журчала светская беседа. Леди Элеонора угощала сэра Питера лакомым кусочком. Он взял ее за запястье, чтобы она не промахнулась.

Чижик продолжал болтать со своим соседом слева, чей сиплый голос свидетельствовал о простуженном горле. Женщина напротив меня жевала только правой стороной. Больной зуб. Я вспомнила ААнг. И ее голову на пике.

Леди Ивсби деликатно кашлянула. Все положили вилки. Я тоже – с сожалением. Леди Ивсби поблагодарила всех за визит и сообщила, что ее дочь хочет произнести речь.

Леди Элеонора встала:

– Скажите, много ли здесь тех, кому госпожа Эвора спасла жизнь?

Руки подняли шесть человек, в том числе король Имберт, сэр Питер и сквайр Джеррольд. Если бы среди гостей оказалось больше обитателей дворца, появились бы еще руки.

– А много ли здесь тех, у кого она спасла родных и близких?

Еще три – в том числе госпожа Дария – и четверо из первых шести. Больше четверти гостей. «Леди Элеонора, посоветуйте им обращаться ко мне, даже когда они не умирают!» – мысленно взмолилась я.

– А кто из вас танцевал с ней в паре или в контрдансе?

Больше половины. Все смотрели на меня и одобрительно улыбались, – а может, это они сами себя хвалили за отвагу и широту взглядов.

– Для меня честь называть госпожу Эвору своим другом. Надеюсь, она останется во Фрелле надолго. Надеюсь, она будет процветать среди нас. – Леди Элеонора помолчала и продолжила: – И рассчитываю, что вы будете опровергать любые слухи и сплетни о ней.

Вежливую тишину нарушили кряхтенье и ерзанье. Моя добрая подруга смутила своих гостей.

– Можно мне сказать? – подала голос госпожа Дария.

– Конечно, милая! – кивнула леди Элеонора.

Госпожа Дария рассказала всем, что я спасла ее родителей.

– Сама я болею редко, но теперь, случись со мной любой пустяк, да хоть несварение, я сразу поспешу к госпоже Эви.

Сквайр Джеррольд заверил гостей, что и он последует ее примеру, правда, счел нужным уточнить:

– Меня тоже природа одарила безупречным здоровьем, кроме отдельных случаев.

Теперь все решат, что ходить ко мне имеет смысл только здоровым.

Но тут поднялся Чижик:

– В Дженне, где живут мои почтенные родители, госпожа Эви лечит меня много лет. У меня… – Он сокрушенно вздохнул. – У меня слабое здоровье. – Еще один вздох. – Либо богатое воображение.

Его подруга улыбнулась в ответ на это признание. Я решила, что ослышалась. Когда это он успел сообразить, что иногда ему только кажется, будто он болен?

Слуги забрали тарелки, хотя моя еще не опустела. Забирая у меня вилку, служанка вновь не смогла справиться с дрожью в руке.

Неужели ужин окончен? Мне можно уйти?

Но никто не встал, кроме сэра Питера.

– Сир, лорд Ивсби, леди Ивсби, госпожа Эви, дамы и господа, сегодня я на перепутье, как тогда, когда решил двинуться в сторону Топей. Тогда…

Я застыла, сквайр Джеррольд рядом – тоже.

– Тогда я выбирал между опасностью и спасением. – Он силой воли заставил себя покраснеть. – Как вы знаете, я выбрал опасность. – Он обвел взглядом собравшихся, не задержавшись на мне. – На этот раз дорога ведет или к счастью, или к отчаянию, но я полон надежд. – Он посмотрел сверху вниз на леди Элеонору, которая ответила ему улыбкой – и словно засветилась изнутри.

Ой, только не это!

Вдруг заявится Люсинда?

Мои огрские уши уловили, что кто-то вошел. На пороге стояла Мэнди, мрачная и напряженная.

Сэр Питер взял леди Элеонору за обе руки.

– Моя дорогая…

Бе-е! Завоняло фиалками. За спиной у леди Элеоноры с сэром Питером возникла Люсинда. Она сияла.

– Люсинда! – вскочила я. – Прошу вас…

Она мигом посерьезнела. Я обнаружила, что снова сижу.

Люсинда!

С моих губ не сорвалось ни звука.

Фея запрыгала на месте, будто восторженная девочка.

– Продолжай, юный господин.

– Кто вы? – развернулся к ней король Имберт.

Она наградила его ослепительной улыбкой:

– Я фея Люсинда. Сожалею, что много лет назад не смогла побывать на твоей помолвке и свадьбе. Окажись я там, сейчас ты был бы счастливее.

Леди Элеонора побелела. Взглядом отыскала Мэнди: та тоже явно была напугана.

Король вытаращил глаза:

– Да как вы…

– Продолжай, юный господин.

– Да как…

– Тихо.

Больше король Имберт ничего не сказал.

Сэр Питер поклонился фее:

– Ваше присутствие – большая честь для нас.

– Продолжай.

Он снова взял леди Элеонору за руку.

– О моя дорогая, прошу тебя, подари мне счастье. Не могу выразить словами, как я тебя обожаю. Твоя доброта, твой острый ум, твое нежное сердце, твоя красота, с которой не сравнится… – Он покосился на фею. – Не сравнится ни одно человеческое существо… Я буду любить тебя вечно, так же, как сегодня. Составишь ли ты мое счастье до гробовой доски, станешь ли моей женой?

– Э-эмм… – Леди Элеонора повернулась к Мэнди.

Та кивнула. И стиснула руки – даже косточки побелели.

– Э-э… – выговорила леди Элеонора. – Люсинда, вы не исполните мое желание?

– Возможно. – Фея улыбнулась. – А что за желание?

– Э-э… Вы не оставите нас с сэром Питером сейчас наедине? С глазу на глаз.

Ага. Они с Мэнди подготовились к такому катастрофическому повороту событий.

– Без меня?! – Люсинда нахмурилась. – Я же желаю вам только добра! Я самый преданный друг всех влюбленных! – Она прижала ладонь к груди. – Твое желание глупо – я не стану его исполнять.

Почему Мэнди ее не прогнала? Неужели помешать товарке-фее колдовать по-серьезному – это тоже серьезное колдовство?

– Этот юноша и так заждался вашего ответа!

«Скажите „да“, – подумала я. – Только не говорите „нет“».

– Скажите «да», госпожа, – проронила Мэнди.

Леди Элеонора расправила плечи:

– Я все равно ответила бы тебе «да». Да, любовь моя. Я выйду за тебя замуж.

– Ура-а-а-а-а! – Люсинда захлопала в ладоши.

Гости присоединились к овациям.

Я не пошевелилась.

– Чем же мне одарить вас, чтобы ваше счастье стало нерушимым? – Лицо Люсинды слегка затуманилось – намек на прежнюю сердитую гримаску. – Ты ведь пообещала выйти за него, верно?

– Да, разумеется.

– Превосходно! Тогда вот мой дар: пусть вы никогда не нарушите слова, данного друг другу, начиная с сегодняшнего дня. Твой избранник поклялся всегда любить тебя, как сейчас, а ты – стать его женой.

Леди Элеонора рассмеялась:

– Впредь буду осмотрительнее в обещаниях.

Люсинда загадочно улыбнулась:

– Пожалуй, это будет мудро.

И исчезла.

Теперь леди Элеоноре придется выйти за сэра Питера, что бы она о нем ни узнала.

– Поздравляю, мои дорогие, – сказал король Имберт. – Вам повезло, леди Элеонора.

Сэр Питер возразил, что повезло как раз ему.

Лорд и леди Ивсби обняли дочь. Налили вино, зазвучали тосты. Общий восторг не разделяли только четверо: Мэнди, сквайр Джеррольд и мы с Чижиком.

После тостов король снова заговорил – сухо и деловито.

– Как посчастливилось нам сегодня: у нас в гостях и огр и фея. – Он поднялся. – Это радостная минута, а я сделаю ее еще радостнее. Через месяц, пока леди Элеонора, и лорд, и леди Ивсби готовят свадьбу, мой дорогой сэр Питер возглавит поход против огров.

К этому времени я стану огром навсегда.

Судя по промелькнувшему в глазах и мигом исчезнувшему испугу, сэр Питер подобного не ожидал.

Если бы король Имберт предложил этому жулику идти одному, я подумала бы: «Скатертью дорожка – большая удача для леди Элеоноры». Но раз сэр Питер должен возглавить поход, значит он пойдет не один.

– Какое счастье для Киррии, что у нас есть опытный истребитель огров, – продолжил король.

– Сир, вы же знаете: я не воин. Я одолел огров хитростью.

– Это нам и нужно. Воинов мы вам дадим достаточно.

– Ваше величество!

– Что, Элеонора?

– Сражаться с ограми опасно. Позвольте нам с Питером сначала пожениться и успеть насладиться счастьем до его отбытия.

Король Имберт нахмурился.

– Не могли бы вы отправить его в этот опасный путь когда-нибудь потом? – Леди Элеонора втянула побольше воздуха. – Ну, через год или даже больше? – Она неуверенно засмеялась. – Огры за это время никуда не денутся.

– Я имею в виду, что их за это время должно стать меньше, – с нажимом произнес король Имберт.

Леди Элеонора покраснела и больше ничего не сказала.

Сэр Питер подался к королю через стол.

– Сир! Я не хочу, чтобы меня отправили только руководить. Я хочу сражаться. Можно мне сначала пройти обучение? – Вид у него был самый невинный и благонамеренный. – Отточу мастерство.

Король обдумал это предложение.

– Твои пожелания делают тебе честь. Уверен, у тебя есть все задатки победителя. Подождем.

Какой хитрец этот сэр Питер. Не будет никакого похода. Теперь под видом полной покорности королевской воле он будет изобретать предлог за предлогом, чтобы добиться отсрочки.

– Но обучение начнется прямо сейчас. – Король помолчал. – Точно! Мы научим тебя всем боевым искусствам. Будешь смотреть и учиться, мальчик мой, а потом и сам примешь участие в поединках. С огром. Впрочем, оружия мы ей не дадим. Мое сердце не выдержит этого зрелища.

Почему он не обращается прямо ко мне?!

Нет, все-таки обратился:

– Вы будете сражаться на кулаках. Это ведь основной вид борьбы у огров?

– Прошу прощения, сир, это не так.

– Не так? Я думал, у вас, зверей, так принято.

У зверей.

– Это борьба без правил, в ней есть не только кулачный бой, но и захваты. Еще мы кусаемся и царапаемся. – Придется сказать все без утайки, правда, наверняка все и так знают. – Наши царапины и укусы ядовиты.

– Гм. Тогда вам придется драться так, чтобы никого не поранить.

– Да, ваше величество.

Но смогу ли я? Или ярость возьмет верх надо мной?

Вернулись слуги и принесли каждому по тарелке сладостей. Мне опять подали замаскированное мясо. Вскоре прием закончился. Я рада была вернуться к свиньям. Мои бедолаги-стражники провели ночь на часах у дверей хлева.

Закончился четвертый из оставшихся мне дней.

Нужен план. Зря я столько тянула. Скоро терпению Фрелла настанет конец.

Есть только одно место, где меня сочтут своей. Я приняла решение. Когда надежды у меня не останется, я признаю поражение и уйду. Все равно я не сумела ни помочь леди Элеоноре, ни разоблачить сэра Питера. Вот и дальше, что бы я ни делала, у меня ничего не получится.

Если король позволит – а он позволит, лишь бы избавиться от меня, – вернусь в усадьбу с хризантемами, где мне доверяют, где я смогу лечить людей. Буду утешаться этим. И еще ко мне приедет мама, а иногда меня будет навещать мой любимый Чижик, с женой или без, если захочет, конечно. Я буду держаться молодцом и ничем не выдам своего отчаяния.

Глава тридцать четвертая

На следующий день на кухню к Дубу пришел Чижик. И, как всегда несмело, топтался возле стоявших у дверей стражников. От него у меня бежали мурашки даже на таком расстоянии.

– Господин Чижик! – Дуб провел его к своему столу. – Садитесь! Вот и овсянка поспела. Я добавил туда овечьего молока с имбирем. То, что надо!

Чижик сел, но от еды отказался.

– Эви, вчерашний ужин не пошел мне на пользу.

Я молча смешала немножко полыни, виноватника и имбиря и заварила чай. Когда он настоялся, я пододвинула чашку к Чижику через стол, стараясь держаться от него подальше, а то как бы пар из ушей не пошел.

Чижик все выпил.

– Эви, я тоже вызвался участвовать в состязаниях, и король согласился.

– Ты можешь пораниться! И пораню тебя я!

Он пожал плечами.

Сэр Питер тоже может его ранить.

– Зачем тебе участвовать?

Он не приспособлен для подобных занятий.

– Ну ты же будешь. Вдруг тебе понадобится… Не знаю что. Что-нибудь. Дуб вон тоже считает, что сэр Питер – подлец. Еще решит подстроить тебе какую-нибудь гадость.

– Я сказал ему, госпожа Огр, что на сэре Питере клейма негде ставить, – подхватил Дуб.

– Эви, если я тоже буду упражняться, то всегда буду рядом.

Раненый или убитый.

– Не вздумай!

– Придется. – Чижик поднялся. – Мне уже лучше.

Он расплатился со мной, поклонился и ушел – то ли помогать нуждающимся гражданам Фрелла, то ли ухаживать за своей подружкой.

Без него кухня сразу опустела.

На следующее утро, двадцатого ноября, мне до превращения в огра навсегда осталось только сегодня, завтра и послезавтра до четырех часов дня. Вскоре после того, как я пришла в аптеку, в кухню ворвалась заплаканная леди Элеонора и принялась усердно толочь травы в ступке. Только вот положила в ступку что попало.

– Этот сбор вылечит насморк и поможет отрастить усы, – заметила я.

Леди Элеонора даже не улыбнулась – только помотала головой и покосилась на Дуба, двух его помощниц, лакея, прилежно мывшего плиточный пол, и стражников. Я предложила ей пройтись и захватила с собой одеяло, которое держала под рукой на случай, если у меня будут еще больные. Мы вышли из кухни в коридор, и стражники потянулись следом.

– Господа, – ласково обратилась к ним леди Элеонора. – Надеюсь, вы не намерены подслушивать нашу личную беседу.

И стремительно зашагала прочь. Стражники двинулись за нами, но на почтительном расстоянии.

Денек выдался прекрасный – полный противоречий: уже холодно, но солнце пригревает так, словно зима никогда не наступит. Леди Элеонора провела меня к низкой стене, огораживавшей ров вокруг дворца, – подальше от подъемного моста, чтобы нам никто не помешал. Как будто кому-то захочется оказаться поблизости от известной пожирательницы трупов.

Мы стояли рядом и смотрели на стеклянную поверхность подернутой льдом воды. Стражники были далеко, и я ощущала, что чувствует леди Элеонора – в основном стыд.

– Вам нужен хороший плащ, – проговорила она.

Пожалуй.

– Я собираюсь с духом. У меня просьба. – Грудь ее вздымалась. – Сделайте мне приворотное зелье. Умоляю, дайте мне…

Она что, узнала, что он ее не любит?

– Для сэра Питера?

– Для меня. Я была счастлива, пока любила его. И если есть зелье, которое заставит меня снова восхищаться им, сделайте мне такое, если можно.

– Приворотное зелье отупляет, а вам нужен острый ум. К тому же оно действует только временно, поэтому придется пить его постоянно.

– Я и так тупая, раз полюбила его, – проговорила леди Элеонора, обращаясь к воде во рву. – Вряд ли я поглупею еще сильнее.

– Что случилось?

Тут ее словно прорвало. На меня она не смотрела.

– Питер остался после ужина – думаю, потому, что так хотели мои милые родители. Госпожа Эви, я в жизни не была счастливее. И не обратила внимания на дар Люсинды. С чего мне нарушать обещание, благодаря которому я буду счастлива до гроба?

Чтоб ей пусто было, этой фее!

– Матушка с отцом оставили нас наедине в голубой гостиной. Когда дверь закрылась, я бросилась сэру Питеру на шею.

Которую мне хотелось свернуть.

– А он отстранил меня и подошел к окну. И вот его слова в точности: «Душа моя, проявления нежных чувств – это только на людях. А когда мы одни, я предпочитаю, чтобы мне не досаждали».

– А вы что сказали?

– Я растерялась. Села. Ломала себе голову, чем же я могла его рассердить или разочаровать. Извинилась. Он спросил, сколько, по мнению моих родителей, нам следует пробыть наедине. Тогда я взмолилась, чтобы он объяснил мне, что я сделала не так.

Я стиснула кулаки.

– А он просто стоял и смотрел в окно. Потом замычал себе под нос гавот, который мы с ним танцевали. И я заплакала. Я была уверена, что он почему-то проникся ко мне презрением, что его любовь обернулась ненавистью, что я сделала что-то ужасное. Знать бы, в чем я провинилась, и тогда можно было бы все исправить. Наконец я выговорила: «Ты меня больше не любишь?» А он сухо ответил: «Как любил, так и люблю, душа моя». На миг мне стало легче, а потом я все поняла. Вот оно, его обещание, которое из-за феи он теперь не нарушит: он будет любить меня так же, как и раньше. «Ты никогда не любил меня!» – проквакала я, будто лягушка. «Любить – не в моем характере», – ответил этот негодяй.

Она ждала, что я скажу. А что тут скажешь?

– Он очень дурной человек. – (Слабовато получилось.)

Внизу между льдинками проплыл игрушечный кораблик.

– Да. Он хотел мои деньги, а теперь…

– И положение в обществе, и красоту.

Мне было искренне жаль ее, но во рву оказалось полно форели. Я не пробовала рыбы с тех пор, как стала огром. И съела бы сейчас добрую дюжину.

– Сквайр Джеррольд вовсе не клеветал на него. Теперь я это знаю. Питер не убивал огров. Я не спрашивала, но знаю точно. До чего же легко, оказывается, обмануть меня!

Я сглотнула слюну.

– А меня? Он и меня очаровал. В Топях. Я поверила, что он любит меня. – Я мягко взяла ее за плечи и повернула к себе. – Взгляните на меня. Представьте себе, какими мечтами я тешилась. Да сэр Питер скорее полюбил бы жабу со всеми ее бородавками!

Леди Элеонора крепко обняла меня.

Когда она меня отпустила, я проговорила:

– Я очень скучаю по маме.

Губы у нее задрожали, и я от этого тоже заплакала. Интересно, что подумали стражники.

Я успокоилась первой, поскольку мое горе было уже не таким свежим. Рыдания леди Элеоноры тоже утихли. Она крепко уперлась ногами в землю и расправила плечи.

– Мы обе жертвы этой феи. Больше я не позволю себе плакать из-за Питера.

– Хорошо!

– Вы для меня пример стойкости. И отваги. – Она улыбнулась. – И бодрости духа.

Надо же. В грядущие годы буду повторять ее слова, пока они не станут моим девизом.

Глаза ее округлились.

– Это Питер распустил о вас слухи?

– Да, – шепнула я на случай, если у кого-нибудь из стражников огрские уши. – Не мы одни такие глупые. Короля он тоже очаровал.

Напрасно я пообещала хозяину усадьбы хранить тайну происхождения сквайра Джеррольда. Леди Элеонора, воспитанная при дворе и привыкшая к здешним обычаям, наверняка придумала бы, как добиться, чтобы сквайра признали наследником, даже без помощи его деда.

– Ох! Я так поглощена собственными несчастьями, что и не подумала, в какой беде его величество! – Она бросилась обратно к дворцу. – Король Имберт наверняка окажется мудрее меня. Он все поймет – или Питер как-то выдаст себя.

Стражники поспешили за нами.

Я опасалась, что она недооценивает сэра Питера – и, увы, переоценивает короля.

* * *

Оказавшись во внутреннем дворе, леди Элеонора остановилась, и стражники тоже застыли в отдалении.

– Мне надо сделать заявление. – Она набрала больше воздуха. – До встречи с Питером я никого не любила, то есть никого, кроме родных и друзей. Я обещаю, что так будет и впредь. Тогда я не была несчастной. Матушка говорит, у меня сильный характер. Эта сила и станет моей крепостью.

– Прекрасно! Вам не нужно никакого приворотного зелья. – (А нужен хороший оберег, но это не по моей части.) – Он понимает, что вы его разлюбили?

Она задумалась.

– Едва ли. Вчера он заходил, но мы не оставались одни ни на секунду. Это была сплошная загадка. Наверное, он заметил, что я плакала, но, скорее всего, решил, что это я из любви к нему.

– Постарайтесь, чтобы он ни о чем не догадался. Не доверяйте ему. Даже если вы думаете, будто не доверяете ему, следите за собой и все равно не доверяйте. – Я сама не до конца понимала, что говорю, но верила каждому своему неуклюжему слову. – Не забывайте, какой он бессовестный.

Леди Элеонора закивала.

– Мне повезло, что у меня есть такой друг, как вы. А ведь я по дороге сюда считала себя самой невезучей девицей во всей Киррии, – засмеялась она.

Мы вернулись в кухню: служанки чистили морковь и картошку, поворачивали вертела с мясом, болтали и хихикали, как обычно. Дуб отбивал кусок мяса с таким рвением, будто хотел убить бедное животное еще раз. Поднял голову, увидел нас и выставил помощниц за дверь:

– Займитесь пока чем-нибудь другим. Наберите трав для жаркого на завтра – и на послезавтра тоже.

Служанки не заставили себя упрашивать.

– Госпожа Огр, – заговорил Дуб, – теперь-то я понимаю, почему хозяин никогда не называл его королем Имбертом. Настоящий король всегда отличит хорошего человека от гнилого огурца.

– Что стряслось? – спросила я.

– Этот… Имберт объявил самозванца своим наследником!

Глава тридцать пятая

– Какого самозванца? – Я хотела удостовериться.

– Мои извинения, леди Элеонора. Я знаю, вы его любите. – Теперь уж Дуб решил не церемониться. – Этот сэр Питер-не-истребитель-огров – наследник престола. Официальная церемония назначена на завтра.

– Госпожа Эви, он опасен для короля? – спросила леди Элеонора.

Убьет ли он короля Имберта, чтобы поскорее взойти на престол?

Я вспомнила наш разговор, когда я его зазЭЭнила.

– Как-то раз, в момент, когда он не мог лгать, он сказал, что никого не смог бы убить и не смог бы стать причиной чьей-то смерти.

Но вдруг это изменится? Вдруг он не сможет устоять перед таким искушением?

– Правда, он может и передумать. Еще он сказал, что меня отправил бы на смерть без всяких угрызений совести… – Дуб ахнул. Леди Элеонора побелела. – При случае. Ведь я же огр.

– Мы не должны давать ему такой возможности – отправить вас на смерть, – проговорила леди Элеонора.

Я пожала плечами:

– Вряд ли он спешит стать королем: тогда придется трудиться ради других. А вот богатство и положение наследного принца точно придется ему по нраву.

Больше мне нечем было их утешить.

* * *

Вечером я написала письмо деду сквайра Джеррольда. Прошло время секретничать, да и король мне все равно не поверит. Впрочем, собственному свекру он тоже едва ли поверит: ведь они так давно разорвали отношения!

Почту из дворца отправляли каждый день, но до усадьбы письмо будет идти неделю, если не больше, а потом хозяину понадобится какое-то время на дорогу во Фрелл. К этому времени положение сэра Питера упрочится настолько, что поколебать его не сможет уже никто.

А я никогда не стану человеком.

* * *

Остался только сегодняшний день и завтра до четырех часов, и я не чувствовала ничего, кроме усталости и обреченности.

Леди Элеонора все-таки уговорила короля пригласить меня на официальную церемонию. Около полудня меня в сопровождении стражников провели в приемную дворца, из которой убрали всю мебель, чтобы поместилось как можно больше народу. Я снова надела бальный наряд, и мне определили место у стены. Вскоре в приемной яблоку негде было упасть. Всех направляли в противоположный конец зала. В том числе и сэра Стивена, а сквайр Джеррольд по обязанности последовал за ним, но перед этим поклонился мне и улыбнулся своей серьезной улыбкой.

Припозднившиеся гости, которым повезло меньше, опасливо обходили меня по большой дуге. Однако трое добровольно встали рядом со мной: Чижик, Дуб и госпожа Дария, подруга сквайра Джеррольда. Я была им благодарна, хотя от близости Чижика меня всю трясло.

Дуб свирепо глядел на моих стражников. Он, конечно, злился и на короля с сэром Питером, но я столько раз предупреждала его, чтобы не фыркал, не хмыкал и – страшно даже подумать! – не ляпнул чего лишнего, что он поклялся не издавать звуков громче легкого сопения.

Леди Элеонора стояла на возвышении рядом с королем Имбертом и сэром Питером, но на три шага позади. Король Имберт решил, что она станет принцессой после того, как сэра Питера объявят наследником престола, но не раньше чем через месяц.

Какая красивая королевская чета вскоре взойдет на престол! В животе у меня оглушительно забурчало.

Церемония началась с нежной мелодии, исполняемой на флейте и скрипке. В людном зале стало жарко и душно. Я взмокла. Стражники зажали носы. Мои друзья – нет. На протяжении всей церемонии сэр Питер олицетворял собой прямо-таки образец рыцарственности, скромности и доблести – лучше никто не сыграл бы. Прямой, как колонна, голова приподнята, глаза сияют. Придворные и знать произносили многочисленные речи, а он улыбался и розовел при каждом упоминании его отваги, геройства и самопожертвования ради блага всей Киррии.

Леди Элеонора улыбалась застывшей улыбкой и в мыслях явно витала где-то не здесь, поскольку хлопала, только когда слышала, как аплодируют вокруг. Иногда она перехватывала мой взгляд, и тогда улыбка ее теплела. Я решила, что это она хочет сказать мне: «Видите? Я что угодно переживу».

Вскоре стало ясно, почему король Имберт так охотно согласился, чтобы я присутствовала на церемонии: он объявил, что состязания в боевых искусствах начнутся завтра.

– Госпожа Эви, наша гостья-огр…

Не гостья, а целительница-огр!

– …Согласилась участвовать в них и научит нас, как побеждать ее соплеменников. Мы благодарим ее.

Я сделала реверанс.

Король Имберт жестом поманил к себе леди Элеонору, и та шагнула вперед и опустилась на колени.

– Когда вы с Питером поженитесь, моя дорогая, то получите свою корону, но я уже сейчас хочу сделать вам подарок как будущей принцессе.

Видимо, леди Элеонору об этом предупредили, поскольку она склонила голову, и король застегнул у нее на шее серебряное ожерелье. Она встала и вернулась на свое место.

Король улыбнулся:

– А теперь настал миг, которого вы так долго ждали, миг, о котором я мечтал много лет, – миг, когда я обрету своего преемника. Питер, мальчик мой…

Сэр Питер тоже встал на колени.

Рядом с королем возник слуга с легкой золотой короной на бархатной подушке.

Я пересмотрела свой зарок не есть людей. Если сэр Питер станет королем, это будет катастрофа. Если я его убью, меня казнят. Подумаешь!

* * *

На заре двадцать второго ноября, когда осталось десять часов, я решила не мыться. Обычные огры не оттирают себя мылом и мочалкой, отправляясь на охоту. Стражники учуяли вонь и держались подальше от меня. Я набросила на плечи одеяло, хотя погода стояла по-прежнему довольно теплая. Гадалки обещали на завтра мокрый снег. Очень кстати.

На заднем дворе дворца, по другую сторону от моей спальни в свинарнике, уже собрались несколько зрителей и участников тренировок: они завтракали за длинным дощатым столом. Трибуны и королевский балкон пока что пустовали.

– Внимание, господа, внимание! – возвестил церемониймейстер Фрелла. – А вот и огр. Как видите, на почетном конце этого щедрого стола стоит пища цивилизованного человека, какой огры чураются: салат, маринованная свекла, морковный пудинг, сладкий лук, сушеные фиги и финики, орехи и хлеб, такой воздушный, что того и гляди улетит. А на том конце, который вот-вот подломится, мы видим блюда, которые люди тоже любят, но в меру, а огры пожирают в избытке: три окорока, целиком зажаренный кабан, стадо жареных гусей…

Тоже мне стадо. Всего четыре.

– Говяжий бок, баранина в горшочке и тушеная козлятина.

Я поела в стороне от всех, пока сливки фреллского общества заполняли скамьи. Пришли и те, что победнее, и уселись на землю вокруг арены – в целых пять рядов. В первом ряду, почти на самом солнце, сидела Мэнди с корзинкой на коленях и болтала с госпожой Дарией, которая пристроилась по правую руку от нее.

В арке, ведущей из дворца, показался Чижик. Он тоже взял себе еды и встал рядом со мной, но не так близко, чтобы мурашки стали непереносимыми. Мы завтракали молча, но я все равно была рада ему.

Остальные участники состязаний встали из-за стола, я тоже отложила вилку. Чижик сел вместе со всеми на скамью участников, а я осталась одна. Из дворца показались король Имберт, принц Питер, принцесса Элеонора и еще трое придворных. Когда принц Питер поцеловал мою подругу в щеку, я скрипнула клыками, но она лишь просияла и следом за его величеством и прочими вельможами поднялась по лестнице на королевский балкон. Принц Питер сел на скамью, чем довел количество нас, участников, до тридцати. Поскольку предстояло много двигаться, корону он не надел.

Принц Питер явился позже остальных, поэтому ему досталось место на конце скамьи, и вышло так, что на противоположном конце оказался сквайр Джеррольд. Принц Питер сидел с небрежной грацией, а сквайр Джеррольд – прочно и основательно. Если бы какой-нибудь сторонний наблюдатель, не знавший в лицо ни того ни другого, пытался понять, кто есть кто, по одной только позе и манере держаться, он сразу назвал бы сквайра наследным принцем, а принца Питера – обаятельным самозванцем.

Вот она, сила предубеждения – я только сейчас это поняла. Господин Питер явился к королю с шестью головами огров, и теперь ему приписывали все мыслимые достоинства. Сквайр Джеррольд пришел с пустыми руками, и его сочли лжецом. Я вылечила десятки людей, но вскоре меня начали презирать.

Чижик постоянно обращался ко мне с разными жалобами. Я понимала, что во многих случаях у него просто разыгрывалось воображение, поэтому и не подозревала, что он и сам это прекрасно знает.

– Госпожа Эви! – Принцесса Элеонора сбежала по ступеням и бросилась ко мне. – Вот, возьмите. – Она сдернула с себя шарф и повязала мне на шею.

От шарфа головокружительно пахло ее кожей. Я пошатнулась.

– Я хочу, чтобы вы выступали от моего имени.

– А сэр Питер не возражает?

– Я его не спрашивала. – Она зашептала, хотя мы были далеко от остальных: – По-моему, он что-то замышляет. Будьте особенно осторожны.

– Почему вы так думаете?

– Вчера вечером, когда нам пришлось остаться наедине, он сравнил людей с часами. Госпожа Эви, он перестал при мне сдерживаться. Наверное, ему приятно, что есть кому рассказать о своих кознях.

– В каком смысле с часами?

– Все детали механизма ведут себя предсказуемо. Заводишь часы – вроде вот этих, дворцовых, – и в окошке появляются фигурки, выделывают свои коленца и уходят обратно. «Никаких сюрпризов», – вот что он сказал.

Да, он всегда знал, на что нажать и где дернуть, – на это он поймал и меня в Топях, и несчастных служанок здесь, во дворце, и принцессу Элеонору, и короля Имберта. Очаровательные улыбки, страстные взгляды, тщательно подобранные слова. И мы волей-неволей двигались туда, куда он рассчитывал.

– Остерегайтесь. Мне страшно. – Она поцеловала меня в щетинистую щеку, отчего я чуть с ног не повалилась, и поспешила обратно на балкон.

Дворцовые часы отбили девять. У меня осталось семь часов. Церемониймейстер объявил первую часть состязаний: нужно было пробежать три круга вокруг дворца.

Победила, естественно, я. Самым быстроногим из людей оказался принц Питер, сквайр Джеррольд почти не отстал от него, но все же занял второе место. Я живо вспомнила, как стремительно вскочил сэр Питер при первой нашей встрече и как проворно он удрал.

Чижик пришел последним. А будь это состязания по доброте и нежности – победил бы.

Церемониймейстер объявил, что сейчас состоятся состязания в стрельбе из лука.

Тут победил сквайр Джеррольд. Чижик неожиданно занял второе место. Я хлопала ему изо всех сил. Он поклонился и помахал мне, будто обычной девушке.

Принц Питер проиграл вчистую: все его стрелы попали дальше всего от цели, а иногда и вовсе угодили мимо мишени. Он встретил поражение сокрушенной усмешкой.

Потом была игра в кольца, а затем прыжки с шестом.

• В игре в кольца и прыжках с шестом ограм нет равных.

Я выиграла и то и другое. Сквайр Джеррольд снова был вторым, но превзошел меня в грации и почти сравнился в силе.

Товарищи похлопали ему, в том числе и принц Питер, хотя в первый раз он и замешкался.

Король Имберт склонился к принцессе Элеоноре и сказал ей что-то о выступлении сквайра Джеррольда, и до моих огрских ушей донеслось:

– Этот лгунишка держится прямо-таки по-королевски. Далеко пойдет, если прекратит свои глупые нападки.

Принц Питер, конечно, ничего не слышал, но мог прочитать что-то по губам короля, и ему вряд ли понравилось бы, что у него есть соперник. Однако он подошел к сквайру Джеррольду:

– Как я счастлив, что вы на моей стороне. Киррия благодарит вас.

Добрые слова. Мне было бы легче, если бы они оказались недобрыми. Что он задумал?

Сквайр Джеррольд только поклонился в знак признательности.

А потом все по очереди должны были сойтись со мной врукопашную.

Мне оружия не полагалось, но людям разрешили оставить при себе рапиры, хотя король Имберт позволил пускать их в ход только при угрозе жизни. Я не сомневалась, что, если меня случайно убьют, король проявит милосердие.

Первым моим противником оказался сэр Стивен.

Мы встали лицом друг к другу на расстоянии в десять шагов. Оба без доспехов, поскольку огры доспехов не носят, а людям броня мешает драться.

Я вполголоса напомнила себе: «Не царапаться и не кусаться».

Сэру Стивену было лет двадцать пять – не больше: высокий, плечистый и наверняка отменного здоровья.

Моя огрская половина сказала: «Это просто добыча. Твой противник – твой обед».

Я напомнила себе: «Не царапаться и не кусаться».

Он бросился на меня. Я в последний миг отскочила – пара пустяков! Да он же как муха в сиропе. Подсекла его сзади под колени и повалила. Он рухнул плашмя на живот и начал переворачиваться. Но не успел: я упала на него сверху и оказалась к нему ближе, чем к кавалерам на балу. Прижалась грудью к его спине. Его шея очутилась в дюйме от моих клыков. Его запах хлынул мне в легкие. У меня разыгрался аппетит.

Так близко, так просто. Рот наполнился слюной. Человеческая половина съежилась, будто от нее ничего не осталось. Мы с этим рыцарем деремся, сейчас я его одолею, и мясо будет мое.

Это человек, а не мясо, и я не стану его есть!

В ушах у меня гремело.

Нет, съем!

Выход оставался только один: не успев ничего больше подумать, я лишилась чувств.

Глава тридцать шестая

И очнулась, когда церемониймейстер объявил сэра Стивена победителем. Толпа разразилась ликующими воплями. Рыцарь сидел у меня на груди и с хохотом лил воду мне в нос, в рот, в глаза. Как славно, что он остался в живых.

Он вскочил, я с трудом поднялась. На самом деле он не победил.

Принцесса Элеонора закричала с балкона:

– Вы целы?

– Да! – откликнулась я.

Следующей оказалась незнакомая девушка. Ее я тоже повалила – и от ее мясного запаха опять лишилась чувств. Все повторилось. Я снова очнулась. Интересно, удастся ли мне и дальше спасаться самой и спасать противников при помощи обмороков? Тут я вспомнила, что со мной сделалось при виде драконов: тогда мне было с собой не справиться.

Настала очередь Чижика.

Тут все обернулось иначе. От его аромата и его близости меня переполнил не только голод, но и любовь. И в обморок упали мы оба.

Король Имберт самолично вышел на поле и встал над нами. Я поднялась и сделала реверанс. Чижик тоже хотел подняться, но мешком осел обратно.

Я нагнулась:

– Я сделаю тебе лекар…

– Встаньте, госпожа Эви.

Я выпрямилась:

– Да, сир.

– Если бы вы сражались с другими ограми на нашей стороне, от вас тоже не было бы никакого толку?

– Нет, ваше величество. От огров у меня не…

Я смолкла. Не говорить же, что от огров у меня не просыпается зверский голод. И не бегут мурашки вдобавок.

– Что, простите?

– От огров я не… не падаю в обморок, сир. Я не лишалась чувств, когда жила с ними.

– Если вы не сможете взять себя в руки и не прекратите падать в обморок здесь, на арене, от вас не будет никакой пользы. Я приказал бы вам, но это ни к чему не приведет. Вы в состоянии прекратить это безобразие?

Вряд ли.

– Разве что если поем…

Завтрак был давным-давно. Если я набью желудок, то, наверное, их запахи перестанут так сильно действовать на меня.

– Тогда поешьте. Мы подождем.

И поглазеем.

Я двинулась к столу, и по пути меня осенило. Король еще стоял на поле, и я вернулась к нему:

– Ваше величество, позвольте поговорить с кухаркой принцессы Элеоноры.

– Едва ли она способна приготовить для вас какой-то особый деликатес прямо здесь.

Однако разрешение он дал, и мы с феей оказались у стола вдвоем.

– Все дело в их запахе во время боя. Пожалуйста, сделайте так, чтобы я не падала в обморок и не хотела их съесть, как сделали, чтобы от меня не воняло на балу.

– Будьте добры, дайте мне шарф госпожи.

Я послушалась, и Мэнди выбрала из разложенных на столе приборов нож, прошла к тому концу стола, где стояли разные гадости, порезала на четвертинки две луковицы и завязала в шарф.

– Ну-ка, ну-ка…

Она обвязала мне шарф вокруг головы, и гнусный узел очутился у меня прямо под носом.

Фу! Фу! На глаза навернулись слезы. Лук перебил все остальные запахи.

Неужели нельзя было просто поколдовать?!

Мэнди угадала мои мысли.

– Это было бы слишком крупное волшебство, госпожа. Извините. Зато я сделала так, что шарф не упадет у вас с головы и лук не вывалится, пока нужен. Колдовство по-мелкому. Ну как, теперь вы не упадете в обморок?

Поди знай. Обморок не обморок, но может вырвать.

Завидев меня, толпа расхохоталась: точь-в-точь лошадь с торбой под носом, только огр. Король Имберт пожал плечами и уселся обратно.

На краю арены стоял Чижик, и его слегка шатало.

– Эви, я сейчас вернусь. Просто голова закружилась.

Он двинулся ко входу во дворец.

Я приподняла шарф:

– Скажи Дубу, пусть даст тебе отвар теткиной травы! – И поскорее опустила шарф на место.

На арену вышла моя следующая противница – ее сиятельство Кезия; шагала она пружинисто, что говорило о врожденной силе и ловкости. Я расставила ноги и чуть согнула колени. Она повторила мою позу. Мы осторожно покружили по песку. Я выжидала. Наверное, она рассчитывает, что я сама накинусь на нее, как было с прежними противниками. А я решила подпустить ее ближе.

– Обратите внимание на коварство огра! – воскликнул король Имберт.

Ее сиятельство Кезия тоже выжидала, но я считала, что окажусь терпеливее. Она хочет произвести впечатление на короля, а я заранее знала, что это не в моих силах. Наконец ее круги стали теснее. Она явно готовилась к прыжку. Руки у меня длиннее, и я все-таки подпустила ее к себе, схватила выше локтя и дернула.

Я не чувствовала запаха мяса, не ощущала мурашек и не упала в обморок. Ее сиятельство Кезия от неожиданности оцепенела. Я схватила ее за шею и за пояс и подняла над головой. Она дергалась, брыкалась, выгибала спину, но безуспешно. Если бы я хотела убить ее, это удалось бы мне без труда: стоило только швырнуть ее о землю и раскроить ей череп. А так я просто отнесла ее к зрителям и усадила. После чего отошла и сделала реверанс.

– Победа присуждается огру! – провозгласил церемониймейстер.

Ее сиятельство Кезия признала поражение и нетвердой походкой побрела к скамье участников.

Принцесса Элеонора, Мэнди, госпожа Дария и сквайр Джеррольд захлопали. Миг спустя к ним присоединился и принц Питер – и даже крикнул: «Молодчина!»

– Ура госпоже Эви! – воскликнула принцесса Элеонора.

– Ваше величество, – сказала я, – прошу вас, прикажите церемониймейстеру называть меня по имени.

Король пошел мне навстречу.

Следующих пятерых противников я одолела так же легко, как ее сиятельство Кезию, но потом пришлось минуты две покататься по земле с сэром Оуэном, мужчиной крепкого телосложения; впрочем, потом я стукнула его по уху и в челюсть, и схватка закончилось. Он пришел в себя почти сразу, как только объявили мою победу и я отошла в сторону: никаких серьезных увечий я ему не причинила.

Труднее всего оказалось одолеть сквайра Джеррольда. Он был самым быстрым, хитрым и стойким. Мы дрались минут пять – не меньше: бились, катались по земле, вскакивали, валили друг друга, прижимали к песку, вырывались. Но потом мне все-таки удалось обхватить его со спины, так что он не мог пошевелить ни руками, ни ногами.

– Сдаюсь!

Я отпустила его, и он поклонился мне – единственный из всех! Вот настоящий принц, наделенный царственной учтивостью!

Король Имберт объявил, что упражнения окончены. Я сняла торбу.

– Выводы для нас огорчительны, но полезны, – проговорил король. – Теперь понятно, почему мы неизменно терпим поражение. Тем больше нам следует восхищаться подвигом моего наследника.

Наследник поклонился.

– Что можно сделать, чтобы победить вас, госпожа Эви? – осведомился король.

Все королевство замерло.

Пришлось объяснять очевидное.

– На самом деле нам не пришлось бы сражаться. Банда огров мгновенно убедила бы людей сдаться, главное – чтобы огров было достаточно много.

Что же тут можно поделать? Ну что? Ой! Неужели это никому не приходило в голову?!

– Нам нужно заткнуть уши. Воском! Солдаты при первом намеке на наше приближение должны заткнуть себе уши воском.

Настала тишина. Потом все разом взволнованно загалдели.

– Ура госпоже Эви, целительнице и стратегу! – закричала принцесса Элеонора.

Король Имберт поднял ладонь:

– Это обнадеживает, если, конечно, здесь нет никакого подвоха.

Он что, забыл, что я спасла его?

Похоже, да. Либо оказался умнее, чем я думала. Он спустился с балкона и велел мне следовать за ним. Стражники двинулись было следом, но он жестом остановил их:

– Она не посмеет.

Когда мы проходили мимо скамьи участников, принц Питер поднялся, чтобы присоединиться к нам.

Король снова поднял ладонь:

– Я все тебе расскажу.

– Жду с нетерпением. – Принц Питер сел на место. Я заметила, как он нахмурился – но лишь на мгновение.

Король Имберт отвел меня подальше от всех: тогда ему не придется стоять ко мне вплотную и терпеть мою вонь, но нас все равно не подслушают. Он еще и отвернулся. Должно быть, и смотреть на меня ему было невыносимо.

– Госпожа Эви, в том, что вы сказали, я заметил одну несообразность. Сначала вы сказали: «Нам нужно заткнуть уши», а затем – «при первом намеке на наше приближение». Первой фразой вы причислили себя к людям, а второй – к ограм. Будьте так добры, объясните, в чем тут дело.

У меня едва сердце из груди не выскочило.

Люсинда, умоляю: если мне все равно придется навеки остаться в этой шкуре, пусть хотя бы король знает истину! Пусть у меня будет защитник!

Я глотала воздух, будто рыба на берегу. Хрипела. Давилась. От стараний по щекам у меня хлынули слезы.

Но выговорить у меня так ничего и не получилось, кроме: «Не могу, ваше величество».

– Вижу.

И король поднялся обратно на балкон, откуда обратился ко всем:

– Если мои рыцари и солдаты не будут слышать огров, они не подвергнутся убеждению и последует бой. Госпожа Эви, я снова спрашиваю вас: можете ли вы дать какой-то полезный совет?

Мы крупнее, злее, голоднее, бесстрашнее, у нас клыки и ядовитые ногти.

Нет.

Да!

– Если солдаты будут сражаться парами, у них больше надежды на победу. Огры никогда не помогают друг другу. – И я позабыла про клыки и улыбнулась. – Даже если им придет в голову, что можно объединиться, они все равно не умеют, так что это будет ненадолго.

На это все дружно захлопали и разразились восторженными возгласами.

Пока шли поединки, еду убрали. А теперь вереница слуг, во главе с Дубом, принесла обед. Зрители с трибун и с балкона потянулись к столу. Горожане расстелили на поле одеяла и устроили пикник. Часы на башне пробили полдень. Осталось четыре часа.

Когда я нагрузила себе полную тарелку и отошла от стола, ко мне подбежал Дуб:

– Мастер Чизвик в аптеке.

– Как он?

– Спит.

Отлично.

Дуб недобро усмехнулся:

– Его там полечил один… врач.

Он показал на старика, который как раз вышел из ворот дворца и направился к праздничному столу. Я вспомнила, что, когда я вылечила короля Имберта, он говорил, что хочет обратиться к доктору по имени сэр Титус.

– Он что-то давал Чижику?

– Да, сказал, настой какой-то.

– А он говорил, что туда входит?

– Нет. Господин Чизвик хотел вернуться сюда, но врач прописал ему покой. Я там носился туда-сюда, резал, мешал, а он все спал.

Церемониймейстер объявил, что через час начнется рыцарский турнир. Я положила себе добавки. В турнире я не участвовала.

Но когда все зрители снова расселись, церемониймейстер сообщил, что турнир отменяется.

– Король Имберт обдумал совет госпожи Эви. Мы возобновим рукопашные схватки, но на сей раз в парах против огра.

Против меня.

Церемониймейстер назвал пары. Чижик не упоминался. Принц Питер и сквайр Джеррольд должны были выступить против меня вместе. Интересно, это принц Питер нарочно подстроил? Я вспомнила предостережение принцессы Элеоноры, но он же не знал, что король велит составить пары. Такого он не мог предвидеть.

Я подвязала свою торбу. Первыми против меня выступили ее сиятельство Кезия и сэр Оуэн: они встали по обе стороны от меня, чтобы я не видела их обоих сразу.

И набросились на меня одновременно.

Меня охватила ярость, и я мгновенно отшвырнула их. Кезия упала. Я прыгнула на нее, но при этом следила и за сэром Оуэном. И услышала шипение. Он обнажил рапиру. Нечестно! Я схватила Кезию левой рукой за горло. Она расцарапала мне руки и лицо. Ха! Уродливее я от этого не стану. Я нажала сильнее. Лицо у нее посинело.

Я ощутила движение воздуха – это на меня ринулся сэр Оуэн. Не глядя, я вскинула правую руку. Он налетел на нее всем телом, и мне осталось лишь подтолкнуть его – с его-то весом он перелетел через мою голову и рухнул спиной на песок.

И замер.

Неужели я убила его?

Он напоролся на рапиру? Нет, вот она: лежит на песке и крови на ней нет.

А как там ее сиятельство Кезия – не убила ли я ее? Я разжала руку и встала. Прошло бесконечных полминуты, и Кезия открыла глаза.

Сэр Оуэн застонал.

Я убрала лук из-под носа:

– Слух у огров острее, чем у людей.

– Наша очередь! – вскочил принц Питер.

Куда он так рвется?

Он спустился на арену, где к нему присоединился сквайр Джеррольд.

Я опустила свою торбу на место. Сквайр Джеррольд согнул колени – напряженный, готовый ко всему. Принц Питер просто стоял себе, сутулясь, и улыбался. Я помнила, какой он проворный. Он постарается держаться в стороне и наблюдать, не то что сквайр Джеррольд. А сквайр не хочет, чтобы я погибла.

Так мы и стояли – мнимый принц и принц настоящий, которого считали мнимым, против огра, тоже мнимого… который через несколько часов станет настоящим.

Ну, пусть нападают. Я тоже присела. Люди молчали – только где-то на трибунах заплакал ребенок.

Принц Питер вдруг крутанулся волчком – и отвлек меня, застал врасплох. Сквайр Джеррольд ринулся на меня. Толпа заулюлюкала. Мы со сквайром покатились по земле, безуспешно пытаясь положить друг друга на лопатки. Принц Питер точно рассчитанным движением пнул меня в висок. У меня в голове поплыло, но я выдержала удар, схватила принца за лодыжку и повалила, так что оба противника оказались сверху.

Сначала надо одолеть сквайра Джеррольда – тогда с принцем Питером будет просто. Все мышцы у меня в туловище, плечах и ляжках напружинились. Я подмяла под себя обоих противников, навалилась поверх, принца Питера трогать не стала, а на сквайра Джеррольда обрушила град ударов – сквайр дернулся…

И тут принц Питер вскрикнул.

Мы со сквайром Джеррольдом мигом вскочили и отбежали в сторону.

На земле лежала рапира. Из раны на бедре принца Питера хлестала кровь.

Глава тридцать седьмая

На арену выбежали мои стражники.

– Меня зарезали! – срывающимся от потрясения голосом завопил принц Питер.

Он сам себя ранил! Сквайр Джеррольд не стал бы нападать на него с рапирой, а у меня руки были на виду.

Я бросилась к принцу Питеру: если не остановить кровь, он потеряет сознание. Перевяжу его шарфом принцессы Элеоноры.

Два стражника схватили меня за локти. Еще два нацелились в меня мечами. Несколько участников держали сквайра Джеррольда, хотя он и не шевелился.

Старик-врач склонился над жалобно стонавшим принцем Питером, сорвал с себя шейный платок с кружевными оборками и заткнул рану.

Принцесса Элеонора мигом сбежала по ступеням и кинулась к нам – не к принцу Питеру, а ко мне – и остановилась за спинами стражников.

Король Имберт тоже спустился:

– Что там, Титус?

– Крови много, но рана неглубокая, – ответил сэр Титус. – Через час он будет как огурчик.

– Я умираю!

– Тише, мальчик мой, – сказал король. – Не то мне станет стыдно за тебя.

Принц Питер застонал.

– Сир, госпожа Эви в жизни не причинила бы никому вреда! – закричала леди Элеонора.

– Ничего об этом не знаю. У нее в руках рапиры не было, но они с ним, – он показал на сквайра Джеррольда, – почти наверняка в сговоре. – Король поднял рапиру и двинулся на сквайра Джеррольда. – Это ваше, я полагаю.

У Дуба вырвался отчаянный вопль.

Сейчас или никогда, хотя, может быть, уже поздно.

– Если вы его казните…

– Довольно будет и тюрьмы, сир, – простонал принц Питер.

– Покушение на жизнь наследника престола, даже неудачное, заслуживает смертной казни, – произнес король Имберт. – И суда не потребуется, поскольку сотни…

Нет!

– Сир, казнить его для вас означает убить своего сына.

Молчание. Фрелл ждал. Киррия ждала.

Сквайр Джеррольд вытаращился на меня.

– Что за глупости. У меня нет сына. – Король Имберт обратился к стражнику: – Отрубите голову сначала ему, потом огру.

Хорошо, что Чижика здесь нет и он не увидит, как я умру.

– Ваше величество! – закричала леди Элеонора. – Не надо!

Один из мечей, нацеленных на меня, теперь нацелился на сквайра Джеррольда.

Выход оставался только один.

– Сквайр Джеррольд! – Смогу ли я произнести это? Дозволит ли Люсинда, чтобы эти слова сорвались с моих губ?

Стражник занес руку с мечом.

Мне ничего не помешало.

– Сделайте мне предложение! Попросите меня стать вашей женой!

От неожиданности меч в руке стражника замер.

Король Имберт поднял ладонь:

– Мне любопытно.

Стражник ждал, но меча не опустил.

Я не любила сквайра Джеррольда. А он любил госпожу Дарию – но доверял мне.

– Госпожа Эви, согласны ли вы стать моей женой?

– Да!

Сомнений у меня не было никаких. Земля ушла из-под ног.

Кругом изумленно заахали.

Я едва не задохнулась от вони. Сама я больше не воняла, но одежда, которая теперь висела на мне мешком, пропахла насквозь. Мне удалось удержать обед в желудке, но я в жизни так не объедалась.

– Госпожа Эви! – Принцесса Элеонора бросилась в мои человеческие объятия.

Тут до меня донесся вздох удовлетворения – такой мелодичный, что источник у него мог быть только один. И верно: между нами со сквайром Джеррольдом стояла эта фея и вся сияла.

Послышалось «О-о-ох!» – Мэнди!

– Госпожа Эви! – еле вымолвил сквайр Джеррольд. – Это вы?!

– Обожаю романтические истории со счастливым концом! – заверещала Люсинда.

– Она все это время была человеком?! – Король Имберт побагровел, грудь у него вздымалась.

Я испугалась, что у него станет плохо с сердцем. Сэр Титус поспешил к нему.

– У меня все прекрасно. – Король буравил фею тяжелым взглядом. – Это ты с ней такое сотворила?

Люсинда, только не превращай его в огра или в белку!

Фея, похоже, и не уловила, что ее в чем-то обвиняют.

– Она обрела свою истинную любовь! А все благодаря мне! Обожаю приносить людям радость!

Король повернулся ко мне:

– Вы говорили, он мой сын… – Он помахал в сторону сквайра Джеррольда.

– Мой отец был мировым судьей, – проговорил сквайр Джеррольд. – Я не ваш…

– Его дед – лорд Ниалл, который теперь называет себя…

– Наш хозяин – лорд?! – изумился Дуб.

– Ты фея. – Король повернулся к Люсинде. – Этот юноша – мой сын?

Люсинда на миг стрельнула взглядом в сторону.

– Да, так и есть. Он ваш сын. – Она захлопала в ладоши. – Все лучше и лучше! – Тут она схватила меня за руки, а я побоялась их вырвать. – А ты принцесса!

– Я ваш сын?

Стражники отпустили сквайра, то есть принца Джеррольда.

– Вы мне не сын, если… – Король снова обратился к Люсинде: – Ты можешь сказать, кто ранил наслед…

Он огляделся.

Принц Питер уже не лежал на земле. Не было его и в толпе вокруг арены, и на трибунах, и на балконе. Король Имберт отправил стражников на поиски, и те бросились бежать: двое – ко дворцу, двое – к подъемному мосту.

– Мой сын кого-то ранил? – спросил король у феи.

Взгляд ее вновь на миг затуманился.

– Нет, точно нет! – Люсинда сдвинула бровки. – Как странно. Тот молодой человек зачем-то сам себя ранил.

Король Имберт обнял своего сына:

– Дитя мое. – По щекам его потекли слезы. – Мое родное дитя. Дочь моя! – Он потянулся было обнять меня, но вовремя передумал.

Ну вот, сейчас я снова стану огром.

– Принц Джеррольд, благодарю вас за оказанную мне честь, но у меня было время подумать, и я не хочу выходить за вас замуж.

– Почему?! – оторопела Люсинда.

– Сквайр Джеррольд любит госпожу Дарию, а она любит его.

– Тогда зачем ты ее попросил?.. – спросила Люсинда сквайра Джеррольда и ткнула пальчиком в меня.

– Потому что знал, что она меня выручит.

– Не имеет значения!

Люсинда вроде бы ничего не сделала, но земля у меня под ногами качнулась, и я снова превратилась в огра.

– Скоро… – Люсинда задумалась. – О! Уже сегодня. Ты станешь огром на веки вечные. Я над этим не властна.

– Она любит господина Чизвика, – вмешалась принцесса Элеонора.

– Того, первого?

– Но он дал обет никогда не жениться, – добавила я.

– Это все из-за тебя. Ты разрушила ему жизнь.

Люсинда исчезла.

Да неужели?!

– Госпожа Эви, вы останетесь во Фрелле, – объявил король. – Это мой приказ. Вы под моей защитой, а когда меня не станет, вас будет защищать мой сын.

Мама приедет и будет жить со мной. Как замечательно.

– Сэр Титус, как там Чижик? – спросила я. – Совсем разболелся?

– Нет, ничего серьезного. У него расстроены нервы. От этого ему может стать хуже.

Я помчалась во дворец.

– За ней! – крикнул принц Джеррольд. – Не смейте ей мешать, именем… меня!

Вверх по мраморным ступеням. Теперь ко мне рекой хлынут больные. Если Чижик останется во Фрелле, я смогу лечить его, покуда смерть не разлучит нас.

Но в аптеке его не оказалось. Там вообще никого не было, кроме какой-то девушки, которая сидела в кресле-качалке и рыдала, закрыв лицо руками.

Мне было некогда разбираться с ее бедами, хотя я ощутила и озеро печали, и бездну ужаса.

– Вы не видели Чи… господина Чизвика, того самого молодого человека, который…

Она подняла голову – и оказалось, что это изящная госпожа Клорис, красная как рак и вся в слезах.

– Его… – У нее перехватило горло. Она сглотнула, булькнула, попробовала опять, сдалась и зарыдала пуще прежнего.

Я добавила меду в голос:

– Всегда легче, когда выговоришься, а тебя выслушают, пожалеют…

Горя и ужаса стало чуть-чуть меньше. Я замурлыкала дальше, суля ей утешение и сочувствие.

В конце концов она смогла заговорить:

– Мой Чикки был такой нежный…

У нее даже есть для него особое прозвище? Ее Чикки?!

– Такой застенчивый… я думала, у него никогда не хватит духу предложить мне руку и сердце… – Она вздернула подбородок. – А я умею быть храброй, поэтому сделала это сама.

Снова хлынули слезы.

А он ей отказал. Неплохо! Только где же он?

– Да, это был храбрый поступок…

В коридоре послышались шаги.

Сейчас кто-то испортит мне весь зЭЭн.

– Подождите!

Я выскочила за дверь и замахала руками на толпу, в которой были и леди Элеонора, и принц Джеррольд, и Мэнди, и король, и все участники состязаний, и стражники в придачу.

– Стойте! Ни шагу дальше!

И я метнулась обратно в кухню – вслед мне донеслось, как сквайр Джеррольд повторяет мои распоряжения. Там я проговорила сиропным голосом:

– Ну что вы! Ваш Чикки просто был еще не готов.

И никогда не будет.

Она закивала.

– Я тоже так подумала. – И снова с трудом сглотнула. – Но теперь уже поздно! – Она разрыдалась с новой силой, и я ощутила прилив ужаса. – Фея…

Люсинда! От страха за Чижика у меня чуть не отшибло все способности к зЭЭну.

– Вы можете мне все-все рассказать.

Госпожа Клорис попыталась: открыла рот, потом закрыла, потом попыталась опять. На лбу у нее забилась жилка.

Если Люсинда превратила его в огра, его наверняка уже заметили и найти его не составил бы труда… тогда что же она с ним сотворила?

Я выскочила в коридор. Мэнди наверняка знает.

Должно быть, Мэнди шепнула что-то леди Элеоноре и та попыталась рассказать мне.

– Он стал… – Губы у нее шевелились. На лице застыла трагическая гримаса. Нет, не получается. – Я вам покажу.

Она протолкалась сквозь толпу и побежала обратно к парадной лестнице. Я ринулась следом. Когда мы очутились во дворе, где проходили состязания, леди Элеонора показала на единственное дерево, которое там росло, – на высокую сосну.

Люсинда превратила Чижика в дерево? Что ж, я и дереву сделаю предложение! Только как оно ответит «да»? К тому же сосна и раньше тут росла.

Леди Элеонора развела руки на расстояние дюймов в девять.

Ох! Чижик теперь белка.

До чего же ему, наверное, страшно.

Как мне его найти?

Глава тридцать восьмая

Я развернулась.

– Сквайр Джеррольд, прошу вас! Нужно переловить всех белок. Только осторожно, целыми и невредимыми! Чтобы ни волоска не упало!.. – (Бедный Чижик!) – Всех до единой, ни одну не упустить!

Вот зачем эта треклятая девица полезла делать предложение?

Сквайр Джеррольд отдал приказ. И стражники, и рыцари, и горожане – куда столько народу?! – помчались к сараю, примыкавшему к внешней стене двора. Я метнулась к дощатому столу и схватила миску орехов. И стала носиться по двору как угорелая, сыпала везде орехи и вопила:

– Смотрите, белочки! Орехи! Вкуснее орехов ничего на свете нет!

Вернувшись туда, откуда начала, я увидела, как в замок убегает служанка, и поняла, что это Дуб отправил ее за новой порцией орехов. Я окликнула ее:

– Надо засыпать орехами всю землю! Чтобы орехи были везде!

По двору кружили люди с длинными сетями, с какими охотятся на птиц.

– Ко мне, Чижик! – закричала я.

Если Люсинда обошлась с ним так же, как со мной, сердцем и разумом он стал получеловеком-полубелкой, а белки боятся меня как огня. К тому же его человеческая сторона наверняка опасается, как бы я случайно его не съела.

– Не волнуйся, Чижик! Я больше в жизни не съем ни одной белки. Король Имберт запретит есть белок. Тебя никто никогда не съест!

А вдруг он далеко и не слышит меня? Где он может быть?

Скорее всего, он вернулся туда, где ощущал себя в безопасности, туда, где лечат. Я бросилась обратно во дворец.

Пока я бежала по ступеням, в голове мелькнула мысль: сколько минут прошло с тех пор, как часы пробили три? Я промчалась по коридору и по пути оглядела стены, пол, потолок. Ни следа Чижика.

Мимо мелькнула служанка с огромным мешком.

Ни следа Чижика ни в моей аптеке в кухне, хотя я заглянула даже в горшки и самые большие банки с травами и смела все со всех столов и полок на случай, если он за чем-то прячется.

Я снова выбежала во двор, ломая себе голову, не подстроил ли Чижик все это, кроме превращения в белку. Может, это он заморочил голову госпоже Клорис, чтобы она сделала ему предложение, а он ей отказал бы, а Люсинда разозлилась бы и за это…

…Превратила бы его в огра…

…Чтобы он мог быть со мной?

Чижик! Вот балда! Знал бы ты, как я тебя люблю!

Скоро ли часы пробьют четыре?

На поле для состязаний уже успели соорудить загончик, окруженный стражниками, и в нем скакало с полдюжины белок. Служанка высыпала туда орехи из мешка. Если какая-нибудь белка пыталась выбраться из загончика, стражники – очень осторожно – подталкивали ее обратно. Из амбара текла толпа, и все несли белок в сетях.

– Будьте добры, берите белок по одной и подносите ко мне, чтобы я могла с ними поговорить, – попросила я стражника у загончика.

Принц Джеррольд приказал ему слушаться меня.

Стражник вытащил белку: та дрожала с головы до ног, и взгляд ее влажных карих глазок так и перебегал то на меня, то в сторону, то на меня, то в сторону.

Понимает ли теперь Чижик по-киррийски?

– Чижик, ты женишься на мне?

Кто-то в толпе прыснул со смеху. Когда все закончится, он пожалеет.

От моих слов с белкой ничего не произошло. Я сделала предложение еще трем.

Из амбара выскочил Дуб с белкой в сети:

– Госпожа Огр, только взгляните!

Его белка тряслась не меньше всех прочих, но ни дрожь, ни сеть не мешали ей прижимать крошечные беличьи лапки то к голове, то к животу – вверх-вниз, вверх-вниз.

У нее болит голова! И живот!

– Опусти-ка сеть, Дуб. – Я взглянула белке в глаза. – Чижик, ты женишься на мне? Прошу тебя, стань моим мужем! Тебе надо на мне жениться, я тебе как врач говорю!

Белка перестала дрожать и хвататься за голову и живот. Говорить она не может, но может кивнуть. Почему она не кивает?

– Кивни, если согласен жениться на мне. Кивни, ну пожалуйста!

Не кивает. Почему?!

– Чижик, я люблю тебя!

Часы пробили раз.

Ой, только не это!

Ох…

– Не только для того, чтобы вылечить тебя от этого беличьего обличья. Я хочу стать твоей женой. Теперь я понимаю.

Часы пробили два.

Белка кивнула.

Чижик кивнул.

И под гул третьего удара белка выросла, расширилась и превратилась в Чижика, который тут же выпалил:

– Ты выйдешь за меня замуж?

– Да! – взревела я за миг до последнего, четвертого удара.

Повеяло фиалками.

Люсинда грозно нахмурилась:

– Ты что, сейчас опять передумаешь?

– Уж точно нет.

– Ага. Умница. Как всегда, мой дар оказался идеальным.

Я снова стала человеком. Снова. Со всех сторон послышались радостные возгласы. Люсинда еще два раза поздравила себя и наконец исчезла.

Чижик поцеловал меня, не замечая вони.

А я покрылась мурашками.

Эпилог

Принц Джеррольд торжественно поздравил нас. Король Имберт повторил поздравления сына и добавил:

– Я вел себя как полный идиот.

– А что, состязания закончились? – глянув на арену, поинтересовался Чижик.

– Да. – И я как могла кратко рассказала ему, что произошло. Когда Чижик узнал, что господин Питер сам себя ранил, глаза у него стали круглые. Я опасалась, что пребывание в беличьем обличье подорвало его силы и он не перенесет таких новостей, но все же рассказала, кто на самом деле принц Джеррольд. Однако Чижик, едва услышав об этом, преклонил колени и поклялся принцу в верности – нам, всем остальным, это и в голову не пришло. Мы исправили свою оплошность и последовали его примеру.

– Госпожа Эви, вы заслуживаете всего счастья на свете, – сказала госпожа Дария, когда мы встали.

Леди Элеонора шумно хвасталась, что поспособствовала счастливому концу:

– Я же вам говорила, он вас обожает!

– Сегодня великий день, – сказал Дуб. Он весь сиял, глядя на всех нас, но особенно на принца Джеррольда. – Госпожа О… Эви, вам теперь тоже пойдет на пользу овечье молоко с имбирем, – добавил он.

Если я еще когда-нибудь захочу есть.

Я с улыбкой оглядела арену:

– Друзья мои, мне нужно принять ванну.

* * *

Ночь я провела в спальне во дворце – оставалось надеяться, что свиньи не станут слишком уж скучать по своему огру. Утром в аптеке на кухне меня поджидали с полдесятка больных, и я провела несколько счастливых часов за работой, а леди Элеонора помогала мне. От ее присутствия мурашки у меня больше не бежали, но все равно смотреть на нее было очень приятно.

Днем пришел Чижик, и мы убежали в пустую гостиную, чтобы насладиться обществом друг друга. Я больше не ощущала, что он чувствует, но достаточно было просто посмотреть на его довольное лицо. Мы подтащили к огню диван и сели. У меня побежали мурашки, и у Чижика наверняка тоже.

Он рассказал, что почти все утро разыскивал госпожу Клорис.

– И нашел. – Он отвел взгляд. – Она страшно зла на меня. Наверное, теперь никогда не простит. Я морочил ей голову, и это был худший поступок в моей жизни.

– Она по-настоящему любит тебя?

Как же иначе! Кто бы устоял?

– Вряд ли. Мы и знакомы-то чуть больше недели.

– Тогда она придет в себя, – пообещала я – целительница до мозга костей.

– Эви, – продолжил он. – Я должен был признаться тебе еще кое в чем. Уже давно.

– В чем?

– Я должен был сказать тебе, прежде чем делать предложение.

– Да что такое?!

Он втянул побольше воздуха, а потом протяжно выдохнул.

– Эви, когда я говорил тебе, что болею, я иногда привирал. Иногда мне просто хотелось побыть с тобой в аптеке. Прости меня.

Ничего себе признание! Я ждала продолжения.

А когда продолжения не последовало, улыбнулась:

– Но я все равно тебя лечила – я, та, кто исцеляет и здоровых и больных.

* * *

На следующий день по приказу принца Джеррольда головы огров из моей банды сняли с пик.

А господина Питера изловили по дороге в Айорту. У него в мешке лежала его корона, два золотых подсвечника и пропавшая на балу леди Элеоноры бриллиантовая брошь.

Беда в том, что из-за Люсинды леди Элеоноре все равно пришлось выйти за него замуж. Ради нее король Имберт не стал его наказывать и даже вернул ему рыцарское звание. Родители леди Элеоноры – влиятельные люди – обеспечили ему покровительство. Он снова стал торговцем, и все намекнули ему, что ему лучше бы почаще отсутствовать, а леди Элеонора никогда не сопровождала его в поездках.

Принца Джеррольда объявили наследником престола – простая формальность, – как только во Фрелл прибыл хозяин усадьбы с хризантемами, лорд Ниалл. Он меня, естественно, не узнал, но вскоре мы возобновили знакомство.

Я написала маме и уговорила ее приехать. Она прибыла в город в добром здравии в тот самый день, когда принца Джеррольда объявили наследником. Я всю церемонию не сводила с нее глаз: мне не верилось, что мы снова вместе.

Через месяц принц Джеррольд женился на госпоже Дарии – в день и час, в который, согласно киррийским газетам, сочетались браком множество других пар, в расчете на то, что Люсинда будет занята и не явится к ним на свадьбу. Никаких речей, просто краткая церемония – даже праздничного бала устраивать не стали. Обошлось без феи.

Лорда Ниалла поселили во дворце, а Дуба назначили бессменным главным поваром.

Король Имберт отменил свой приказ, что я должна остаться во Фрелле, хотя предупредил, что иногда будет приглашать меня, чтобы узнать что-нибудь об ограх.

Когда мы с мамой и Чижиком вернулись в Дженн, ко мне заявилась целая процессия горожан – извиниться за покушения на мою жизнь.

Из денег, вырученных мамой от продажи пурпурины, я раздала долги крестьянам, у которых воровала сушеное мясо. Поскольку я продолжала считать, что мы – особенно Чижик – еще маленькие, чтобы вступать в брак, мы договорились подождать. Через два года, когда мы наконец назначили дату свадьбы, принц Джеррольд и принцесса Дария написали нам, что хотели бы приехать и привезти своего малютку-сына, но, как выразилась принцесса Дария, «не кто-нибудь, а кухарка леди Элеоноры» отговорила их от этой поездки, а леди Элеонора настоятельно посоветовала ее послушаться. Я понимала, что присутствие особ королевской крови повысило бы вероятность вторжения Люсинды, а следовательно, и какого-нибудь жуткого дара.

Однако Мэнди и леди Элеонора, ожидавшая ребенка, к нам приехали. И вот в ничем не примечательный день, когда и в других домах игралось много свадеб, мэр поженил нас – наскоро, как мы и просили.

Чижик произнес свой брачный обет:

– Эви, обещаю, что никогда не буду по-настоящему здоров и постараюсь никогда по-настоящему не заболеть.

– А я, как твоя жена, клянусь лечить тебя от всякой хвори и немощи. Ты мой лучший пациент.

Мы поцеловались – и нас объявили мужем и женой.

Благодарности

Целый океан благодарностей – моему редактору Розмари Броснан, самой отзывчивой и самой вдумчивой из всех редакторов на свете. Спасибо всей команде издательства «HarperCollins»: Энн Дайер и Миган Барлог – за то, что вывели «Заколдованную Эви» на рынок и, к вящему моему восторгу, одобрили название, а литературному редактору Карен Шерман – за то, что она вместе со мной углубилась в нехоженые джунгли английского словоупотребления и помогла обеспечить читателю гладкую дорогу. Спасибо главному художнику Эрин Фицсиммонс за ее представление о главной героине, что в нашем случае могло бы стать трудной задачей. Особая благодарность – Оливии Руссо за распространение рекламы и щепетильно-дотошное внимание к деталям, большим и малым.

Еще один океан благодарностей – моему агенту Джинджер Ноутон, которая всегда на моей стороне со всеми моими книгами, рассказами и стихами.

И моя глубокая признательность давно ушедшему от нас Эндрю Лэнгу, чьи цветные книги сказок и простые пересказы известных сюжетов питают мое воображение с детства и до сих пор.

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Как только меня познакомили с Эви – талантливой и рассудительной знахаркой, которая при всем своем недюжинном уме в упор не видит ничего, что имеет отношение к любви и романтике, – я пришла в восторг: ведь передо мной была очередная незабываемая героиня книги Гейл Карсон Ливайн. К концу первой главы откуда ни возьмись появилась одна печально знаменитая фея и наложила на нашу героиню страшное проклятие. Бедняжка Эви, как ей не повезло! Зато я прямо-таки запрыгала на месте от радости.

Всякий читатель, влюбленный в классический роман «Заколдованная Элла», получивший медаль Ньюбери, поймет, почему я была так счастлива вернуться в сказочный город Фрелл и встретить старых знакомых на страницах этого рассказа об увлекательных приключениях, действие которого разыгрывается за поколение до истории Эллы. А если вы еще не встречались с Эллой, ничего страшного: история Эви почти не связана с приключениями Эллы, так что читателям, чтобы пуститься вместе с ней в путь через все королевство, не нужно ничего знать заранее.

Когда Чижик, лучший друг Эви (а иногда и ее подопытный кролик), ни с того ни с сего предлагает ей стать его женой, Эви следует велению сердца и отказывает ему. Но фея Люсинда, подслушав их разговор, требует счастливого конца – а иначе никому не поздоровится. Эви решает, что ей еще рано выходить замуж, и Люсинда в наказание превращает ее в огра. Снова стать человеком Эви сможет, только если ей еще раз сделают предложение и она его примет. Но кто, скажите на милость, полюбит нынешнюю Эви, ведь она стала такой уродиной, что люди от нее так и разбегаются, и к тому же постоянно хочет есть?

На страницах «Зачарованной Эви» есть место всему: и приключениям, и веселью, и нежности, и шуткам. Это жемчужина феминистической сказочной литературы: она учит нас оставаться верными себе, как это ни было бы сложно. Надеюсь, читателей не меньше меня самой порадует и восхитит этот рассказ о том, как Эви привыкала к новому телу, стараясь сохранить и человечность, и твердые убеждения.

С наилучшими пожеланиями,

Розмари Броснан,

вице-президент, директор отдела детской и подростковой литературы издательства «HarperCollins».

Октябрь 2017 года

Примечания

1

Зеркало, закрепленное между двумя стойками так, чтобы можно было менять угол наклона. (Примеч. ред.)

Content

Гейл Карсон Ливайн
Зачарованная Эви

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая

Глава шестнадцатая

Глава семнадцатая

Глава восемнадцатая

Глава девятнадцатая

Глава двадцатая

Глава двадцать первая

Глава двадцать вторая

Глава двадцать третья

Глава двадцать четвертая

Глава двадцать пятая

Глава двадцать шестая

Глава двадцать седьмая

Глава двадцать восьмая

Глава двадцать девятая

Глава тридцатая

Глава тридцать первая

Глава тридцать вторая

Глава тридцать третья

Глава тридцать четвертая

Глава тридцать пятая

Глава тридцать шестая

Глава тридцать седьмая

Глава тридцать восьмая

Эпилог

Благодарности

Примечания