Маргарет Грэм

Истерли холл. Раскол дома

Глава 1

Истерли Холл, май 1936 г.

В день свадьбы Джека Форбса Эви Брамптон, одна из владельцев отеля «Истерли Холл», шеф-повар и жена достопочтенного Оберона Брамптона, заливалась громким смехом и, гоняясь за леди Вероникой Уильямс, сбежала по ступенькам двора и устремилась на кухню.

– Чуть не поймала! – крикнула Эви, когда обе пошли по коридору, но тут Вер рванулась вперед и со смехом вбежала на кухню.

Вслед за ними по лестнице с трудом спускалась миссис Мур, приговаривая:

– Эй, дамы, вам, дурищам, обеим уже за сорок, а ведете себя как в детском саду. Эви, кто будет заканчивать свадебный фуршет? А тебя, Брайди Брамптон, Христом богом прошу: хватит болтаться в конюшне. Маме нужно попробовать твои канапе. Лошадь пока обойдется без твоих ласк.

Эви и Вер, вскинув брови и давясь от смеха, повисли друг на друге, чтобы не упасть. Плита, к которой они прислонились, еще не остыла после того, как в ней выпекали пироги. Вер шепотом сказала:

– Ей бы только командовать. Никак не уймется.

Эви покачала головой. Смех все еще звучал, когда миссис Мур, не переставая сыпать указаниями, добралась наконец до нижней ступеньки. Под конец до них донеслось:

– Брайди, ласточка, иди сюда немедленно. Эви хоть и твоя мама, но она к тому же еще твоя начальница. И не забудьте все помыть руки перед тем, как будете прикасаться к пище, будьте так любезны. Ну что ты будешь делать, если бы не я, все бы уже полетело в ведро.

Эви и Вер выпрямились и одернули шелковые, пастельных тонов форменные платья. Эви поплотнее надвинула свадебную шляпку на лоб и, обойдя громадный кухонный стол, направилась к фартукам, висевшим на крючках на стене в противоположном углу кухни. Вер последовала за ней.

– Надо же, восемьдесят лет, и такой зычный голос, храни господь нашу престарелую куколку.

Эви, смеясь, бросила фартук Вер, женщине, которая была ее лучшей подругой, партнершей в гостиничном деле и сестрой ее мужа.

– А как мы управимся с готовкой, если она полностью удалится от дел? Лучше не думать об этом. И вообще, я ее просто обожаю.

И, зная, что миссис Мур услышит, поскольку старая повариха уже заходит в коридор, где оставляли обувь, она произнесла нарочито громким голосом:

– Когда тебе за сорок – это еще не старость, а вот кому за восемьдесят, те престарелые, это точно.

Подруги услышали громкий раскатистый смех миссис Мур и бросились в моечную – руки все-таки следовало помыть. В приподнятом настроении от предстоящего события – Джек и Грейси наконец женятся – они отправились в холодную кладовую, расположенную рядом с моечной, и уже через несколько минут раскладывали в формочки из теста принесенный оттуда невообразимо дорогой подарок – русскую черную икру. Формочки испекла и переложила остывать на решетки Брайди еще в пять утра. Когда все формочки были заполнены, Эви, подняв взгляд, увидела, что ее дочь в беспокойстве топчется на пороге, и взяла пару канапе.

Вер подтолкнула ее локтем.

– Эви, давай попробуем.

Подруги, лукаво улыбаясь, посмотрели друг на друга и, откусив по кусочку от канапе, с гримасой зажали носы.

– Мама, неужели они такие невкусные? – прошептала Брайди, широко раскрыв глаза-вишенки.

Миссис Мур подошла поближе и обняла Брайди за плечи.

– Да нет же, солнышко. Если бы они действительно были плохие, мама нашла бы более деликатный способ тебе об этом сказать. На самом деле канапе, почитай, само совершенство. Их глупые гримасы об этом и говорят. Они дурачатся, потому что в восторге от того, что твой дядя Джек и тетя Грейси наконец оформили отношения.

Она подтолкнула Брайди к огромному сосновому столу, над которым висели начищенные до блеска медные сковороды, служившие для приготовления пищи здешним обитателям еще до прихода миссис Мур в «Истерли Холл». Эви, улыбаясь, последовала за ними. Вот, думала она, стоят обе у дальнего конца стола, одна совсем старая, другая еще очень юная, миссис Мур и Брайди. У старой огромный опыт, приобретенный как до, так и во время этой страшной войны, когда в Истерли Холле был открыт госпиталь. Опыт накапливался и позже, когда здесь разместился отель. А юная Брайди, энергичная, нетерпеливая, впитывала как губка переданное ей знание.

За их спинами, в самом конце выстроенного у левой стены ряда кухонных плит, громко урчала печь. Эви затопила ее перед тем, как пойти в церковь на службу. Придется приглядывать за ней еще несколько часов. Всю кухню пропитал густой дух печеной картошки, доносившийся из крайней плиты, где картошку оставили томиться, чтобы подать теплой вместе с закусками. Эви глянула по сторонам и махнула людям из кухни и прачечной, сидевшим пока в зале для персонала. У них был перерыв. Потом они наденут свою праздничную форму и займутся делом: во-первых, им надо будет отнести угощение в Оздоровительный центр имени капитана Нива. Там, как всегда, лежало много пациентов, поправляющихся после травм, полученных, правда, не на войне. Они смогут присоединиться к всеобщему веселью.

– Вот он, наш отель. Целиком и полностью наш, Истерли Холл. В нем прошло семнадцать замечательных, мирных лет, – пробормотала Эви, стараясь справиться с нахлынувшими чувствами. Вер взяла ее под руку и проговорила:

– Да, они такими и были, правда же?

Все это время дела в отеле шли в гору, лишь слегка застопорившись в годы экономической депрессии. Оздоровительный центр имени капитана Нива продолжал вести свою деятельность по реабилитации раненых и травмированных людей. Джек и Март сумели обойтись без увольнений в шахтах Оберона, которыми они управляли. Они надеялись, что смогут начать разрабатывать новые угольные пласты, но продать уголь по приемлемой цене в эти тяжелые времена по-прежнему было проблемой.

Конечно, вести дела приходилось со всей разумностью, но во время войны и в послевоенные годы кухонные кулинары стали экспертами в деле приготовления великолепных блюд из ничего. В отель возвращались, уже как постояльцы, многие бывшие пациенты. Эви помнила и радовалась им, а они наконец смогли преодолеть боль тяжелых ран и воспоминаний и выйти на солнечный свет.

При мысли о войне, о мраке той жизни Эви дрогнула. Неужели эти времена снова возвращаются? В Хоутоне на прошлой неделе произошли стычки между коммунистами и фашистами, и то же самое творилось во многих крупных городах. В целом по стране безработица выросла. В Германии к власти пришли нацисты. Они захватили Рейнскую область. Во многих регионах Испании происходили забастовки и акты неповиновения власти.

Размышлять на эту тему было слишком болезненно, и она сосредоточилась на миссис Мур и Брайди, колдовавших над свадебным тортом. Кулинарное чудо стояло на сосновом кухонном столе с краю, накрытое сверху кусками муслина, в ожидании подачи на стол, и состояло из трех ярусов. Брайди обещала, что это будет что-то необыкновенное.

– Я надеюсь на улучшение, Вер. Не только во всем мире, но и в нашей семье.

Вер ничего не ответила, только плотно сжала губы и, подавшись вперед, дотронулась до стола – на счастье. Эви сделала то же самое. Ее радостное настроение постепенно начало улетучиваться.

Проклятая Милли. Жена Джека сбежала с немецким военнопленным из лагеря, располагавшегося неподалеку от Истерли Холла, но полтора года назад она совершенно неожиданно написала ему, предлагая развестись, чтобы он мог жениться на Грейси. Они все тогда так радовались – эта женщина после многих лет предоставила наконец Джеку свободу. Радовались, как оказалось, рано. Милли начала писать письма своему сыну, Тиму, которого Джек с Грейси вырастили после того, как она его бросила. Причем не просто писала, а приглашала в Германию. С этого все и началось.

Эви шепнула Вер, уже, наверно, в миллионный раз:

– Вот несчастье, Вер, теперь в нашей семье завелся фашист. Как такое возможно?

Вер кивнула:

– Да знаю, чего уж там.

Эви взглянула на часы. Одиннадцать двадцать. Надо будет выйти к фотографам, когда новобрачные и гости приедут из церкви. Господи, почему они задерживаются? Брайди и миссис Мур, кажется, тоже еще не готовы. Стоят, полностью погрузившись в разговор.

Эви подошла поближе к столу, где были разложены двумя стопками списки, составленные еще на прошлой неделе. Она перелистала их, еще раз сверяясь мысленно: пироги в холодной кладовой, куриные ножки, ветчина, картофельный салат, парниковый латук…

Вер прервала ее мысли. Наклонившись к Эви, так чтобы никто не слышал, она сказала:

– Естественно, эта зараза Милли будет поощрять Тима в его политических взглядах. Она всегда была дрянью. Помнишь, что они с этим ее пленным немцем устроили, перед тем как смылись? Разломали ульи Гарри Траверса, взорвали кедр, украли серебро. А теперь она хочет вернуть сына себе, по всей видимости, потому, что он уже достаточно взрослый и не будет от нее зависеть.

Эви схватила подругу за руку.

– Может быть, она изменилась. Мы этого не знаем, – шепотом сказала она.

Вер приглушенно засмеялась, но смех ее был жестким.

– Не глупи. Больше всего радости ей доставляет не воссоединение с сыном, а мысль о том, что новые взгляды Тима причинят горе Джеку и Грейс, не говоря о всех нас. Но с другой стороны, Тиму всего лишь двадцать с небольшим, и у него еще есть время разобраться во всем самому.

По другую сторону стола Брайди хихикала над какими-то словами миссис Мур и одновременно искала свой блокнот. Эви вытащила его из пачки бумаг, лежащих по соседству со списками продуктов, и подтолкнула в сторону дочери. Карандаш на леске потащился за блокнотом. Брайди сказала:

– Спасибо, мам, – и принялась что-то записывать.

Эви шепнула Вер, держа в руке списки, чтобы со стороны казалось, будто они что-то обсуждают:

– Сами Джек с Грейси говорят, что у парня есть полное право сделать собственный выбор, и не хотят осуждать его за принятые решения.

Брайди и миссис Мур теперь просматривали свои собственные списки десертов. Эви продолжала:

– Беда в том, что я вовсе не уверена, согласится ли Брайди с таким подходом. Я на самом деле страшно переживаю, когда они вместе. Она может сказать что-то непозволительное, но он ведь подзуживает ее. Ты заметила? Это просто гадко, а ведь они трое, двоюродные братья и сестра, всегда были близки.

Вер взяла подругу под руку.

– Брайди – дочка своей мамы, а яблочко от яблони, как известно, недалеко падает. Она будет крепко стоять на ногах, когда все мы уже ляжем в землю.

Они улыбнулись друг другу, и Эви сказала:

– Как бы там ни было, Милли еще им не завладела полностью, Вер. Парень работает и живет в Ньюкасле. Переживания начнутся, если он переедет в Берлин.

Вер произнесла ровным тоном:

– Не будем думать об этом.

Подруги замолчали, глядя на Брайди и миссис Мур. Они старались не смотреть на часы, потому что, если с тортом что-то будет не так, им понадобится время, чтобы все исправить. Прошло еще пять минут, и Эви подумала, что, может быть, стоит их поторопить, но наконец, слава богу, Брайди и миссис Мур начали разворачивать муслин, накрывающий торт. Эви громко сказала:

– Папа так гордится тобой, Брайди. Ему не терпится увидеть твою работу.

Вер добавила:

– Мы все гордимся.

Она шепнула Эви:

– Ей нравится быть главной героиней, правда? Такая умница!

Вслух она произнесла:

– Ты знаешь, Эви, Брайди не будет вообще обсуждать торт, она сказала, что нужно подождать. Представь, я думаю, что в кулинарии она со временем может перещеголять даже тебя, моя дорогая. А белокурые волосы, которые она унаследовала от Оберона? В общем, мальчики будут виться вокруг нее, как пчелы вокруг меда.

– Ой, тетя Вер, – вспыхнула Брайди, перехватывая муслин.

– Только через мой труп, – пробормотала Эви, прекрасно зная, что Оберон отгонит их, не успеет она даже с места тронуться.

– Твой труп очень даже можно организовать, – парировала Вер.

Эви тихонько засмеялась.

– Ага, кто бы сомневался. Но я уверена, что с Брайди во главе репутация Истерли будет надежно защищена, поскольку, дорогая Вер, когда-то мы станем старыми и дряхлыми.

Миссис Мур резко обернулась.

– Это кто там старый и дряхлый? Я вам покажу! Брайди, ты готова? Начинаем, деточка.

Эви смотрела, как обе, молодая и старая, взмахнули муслином, открывая взглядам готовый торт. Когда легкая ткань опустилась вниз, Брайди свернула ее в узел. Она стояла перед матерью, раскрасневшись от волнения, и Эви подумала, что в серо-голубом шелковом платье, темно-синем пиджаке и в шляпке такого же цвета с пером дочь выглядела необыкновенно красивой, а торт был выше всех похвал.

Несколько секунд стояла тишина, потом Эви наконец обрела дар речи.

– Великолепно! Никогда не видела ничего подобного, правда-правда.

Миссис Мур похлопала Брайди по плечу:

– Ну да, мы отлично сработались. До чего у девочки проворные пальчики.

– Ваш совместный триумф, поздравляю. Торт выше всех похвал.

Эви подошла к Брайди. Как она любила свою дочку, и миссис Мур тоже! И как можно так легко поддаваться дурному настроению из-за этой Милли, в сердцах подумала она.

– Ну что ты думаешь, мам? – спрашивала тем временем Брайди.

– Я просто стараюсь вспомнить, видела ли я такое чудо раньше, и не могу. Джек и Грейси будут так рады.

На сердце у нее полегчало. Ведь сегодня – свадьба ее брата, радостный день, и ее дочь не только помогла испечь торт, но и сделала великолепные канапе, десерты. Сама Эви в пятнадцать лет ничего этого не умела.

Вер кружила вокруг стола, с благоговением посматривая на свадебный торт. Чудо кулинарии предстояло перенести на улицу, под тент, а заниматься этим будет Кевин, до войны мальчик-коридорный, а теперь руководитель команды работников отеля.

Брайди подлетела к Эви.

– Мам, миссис Мур позволила мне сделать глазурь. Какая же она умелая повариха, правда, хоть у нее и распухшие руки. А поварихи все болеют артритом?

– У меня нет артрита, значит, не все, – ответила Эви. – Верно, что она много умеет. Это она научила меня всему, что я знаю.

Со двора послышался шум мотора. К гаражам подъехал автомобиль. Через секунду раздался стук в дверь, и кто-то побежал вниз по лестнице открывать. Эви обняла дочь, и обе они засмеялись.

Эви сказала:

– Если не ошибаюсь, там топчется Джеймс. Пока он не пришел, хочу тебя попросить: напомни мне, чтобы я проследила, что тебе достался бокал шампанского. Ты заслужила его, хотя, пожалуй, тебе еще рановато.

– Мне почти шестнадцать, мам, – Брайди явно разозлилась.

Эви рассмеялась.

– Ой, ну смотрите, какая старушка.

На кухню со стуком вошел Джеймс Уильямс, сын Вер и Ричарда. Костюм его помялся, галстук сбился на сторону. Он бросил шляпу на стол, и миссис Мур тут же рявкнула:

– Ну-ка, убрать немедленно!

Джеймс переложил шляпу на одну из табуреток и торопливо подошел к Эви и Брайди, стоявшим у буфета. С разгоряченного лица стекали капельки пота.

– Тетя Эви, после службы я в конце концов отвез дядю Джека, тетю Грейс и Тима к фотографу. Мне пришлось очень жестко разговаривать со всеми в церкви, потому что они все там столпились и не желали и шагу ступить. Я как будто кошек загонял. Викарий едет сзади на велосипеде, но лучше бы он этого не делал. Он все время виляет, а это небезопасно. По правде говоря, он, по-моему, уже почти на небесах. Все время витает в облаках.

Его мать, леди Вероника, не обернулась. Она продолжала ходить вокруг стола. Взгляд ее был прикован к трем великолепным ярусам свадебного торта.

– Переведи дух, Джеймс. Да, мы понимаем, что ты вернулся, но теперь подойди поближе. Ты должен посмотреть и восхититься этим произведением искусства. По правде говоря, миссис Мур и ты, Брайди, я не удивляюсь, что у нас так много запросов на проведение свадебных торжеств в Истерли Холле.

Она потянулась к сыну и поцеловала его, потом перешла к Эви, Брайди и наконец к миссис Мур, целуя всех по очереди.

Джеймс крикнул в отчаянии:

– Вы все, послушайте! Я только сказал, что оставил невесту, жениха и Тима с фотографом, но дядя Джек упрямится. Он не хочет фотографироваться на ступеньках и говорит, что надо сделать фото на фоне кедра. Тим кипятится, потому что фотограф возражает. Меня послали сказать, чтобы вы с тетей Эви пошли и разобрались со всем этим.

Эви насмешливо улыбнулась мальчику и мотнула головой в сторону Вер.

Миссис Мур, неодобрительно цокая языком, проследовала мимо стола. Эви и Вер пошли за ней. Все три взялись за руки и пошли на выход.

– Успокойся, Джеймс, мы идем, – сказала Эви.

Они прошли в дверь, и Эви бросила через плечо:

– Джек прав, старый кедр все любят. Во время войны он приносил людям утешение. Посмотрите, как вырос этот новый кедр. Джеймс, проследи, чтобы Брайди не ускользнула в кладовую переживать по поводу десертов. Крем-брюле вышли просто прекрасные, она может собой гордиться. Брайди, прикрой торт, красавица моя, и оба пойдемте с нами разбираться с фотографиями. Давайте по-быстрому.

Они уже спустились по ступенькам вниз, когда Эви услышала голос дочери:

– Мам, ну как вы с тетей Вер будете выглядеть в фартуках на семейных фотографиях? Как будто собрались рекламировать наш отель. С вас станется, с обеих.

Эви и Вер посмотрели друг на друга, сдернули фартуки и бросили их на руки подбежавшей Брайди. Миссис Мур ухватилась за перила и, поднимаясь на первую ступеньку, скомандовала:

– Брайди, когда пойдешь, не забудь закрыть все двери. Нам не нужно, чтобы эти шавки тут брехали, разгуливали и вынюхивали, где вкусное. Знаем этих дегустаторов.

Эви и Вер не пытались помогать старой поварихе преодолевать ступеньки, по опыту зная, что подобные предложения будут восприняты плохо. Поэтому они просто поднимались вслед за ней, слушая, как она пыхтит и отдувается. Когда она добралась наконец до верхней ступеньки, они вышли из дома и направились к кедру.

Джеймс поставил отцовский «Бентли», все еще украшенный белыми лентами, напротив второго гаража. Первый гараж служил игровой комнатой для детей персонала отеля и клиентов. Неподалеку была еще обустроена площадка под открытым небом с качелями и горкой.

Женщины прошли через двор мимо гаражей, миновали конюшни и пошли дальше по посыпанному гравием проезду. Впереди на газоне раскинулись тенты, а сам Истерли Холл находился правее. Три женщины шли под руку, представляя собой грозное зрелище, по шуточному выражению Джека и Оберона, «полчище чудовищ». Как по секрету признавался Эви Ричард, муж Вер, он бы не посмел такое сказать вслух.

Когда они захрустели по гравию, миссис Мур фыркнула:

– Видели во время службы у викария под рясой застежки для велосипеда? Вот чокнутый старикан!

Они прошли вперед и смешались с толпой.

Глава 2

Брайди поправила муслин. Она любила готовить и печь торты и пирожные и с радостью занималась бы этим каждый день. Господи, дурочка, но она же так и делала. Сначала она, миссис Мур и мама пекли свадебные торты, обильно используя фруктовую помадку. Бренди добавляли не только в помадку, но и со временем Брайди по капле заливала его сверху, так, что в конце концов алкогольные пары начинали жечь ей глаза, когда она смотрела, как жидкость пропитывает внутренность торта.

Мистер Харви, дворецкий, считал, что они тратят слишком много бренди в эти дни, когда экономическая депрессия охватила всю страну, но Эви возразила, что это особенное свадебное торжество, оно устраивается ради Джека, и более того, глазурь для торта будет делать миссис Мур. В ответ он проворно записал бутылку в расходную книгу и больше уже ничего не говорил. Миссис Мур была его супругой и в этом мире значила для него все, а кроме того, она непременно скажет ему, как он заблуждается, и не будет при этом стесняться в выражениях.

Брайди еще сказала, что все, что останется от торта, пойдет в пансионаты для пожилых шахтеров, организованных Грейси и ее братом недалеко от холма Корявого дерева.

Потом наступило время глазировать торт. Тогда, после целого дня на кухне и перед тем как отправиться в Центр капитана Нива проводить занятия по конной терапии, Брайди, как наставляла ее миссис Мур, внимательно смотрела и училась. Она наблюдала, как с помощью вращения образуется сахарная паутинка, как образуются более толстые сахарные узоры, и одновременно вдыхала сладкий запах. Ей захотелось пойти учиться в кулинарную школу, чтобы стать лучшим кондитером в мире и самым лучшим из всех, кто делал глазурь.

– Ну, Брайди, давай, – донимал ее Джеймс.

– Оставь меня в покое, – отрезала она, осторожно подсовывая муслин под основание подставки для торта и проверяя, что нож на месте.

Приходя на кухню, Брайди каждый день надеялась, что миссис Мур позволит ей попробовать себя в чем-то другом, помимо выпечки тортов. И наконец ей было позволено украсить глазурью поверхность каждого из ярусов торта и уже под самый конец сделать лук со стрелой под сердечком.

Она отступила назад и поправила складки муслина, чтобы ткань не давила на сердечко.

– Много в жизни приходится смотреть, многому учиться, правда? – сказала она, обращаясь к двоюродному брату.

Джеймс, не очень зная, чем хочет заниматься, решил поработать пару лет на Домашней ферме, там, где жила семья Брайди и где фермерствовал ее отец, Оберон Брамптон. И пока он ходил за плугом, понукая лошадь на Клайдсдейлс, он и принял решение: поехать в октябре в Оксфорд изучать классическую литературу. Он сказал, что достаточно насмотрелся на лошадиные задницы. А еще он сказал, что понимает, почему ее отец, вместо того чтобы болтаться без дела в отеле, стараясь не попасть под горячую руку, предпочитает вести мирную фермерскую жизнь и иметь время для размышлений. Но на что-то другое времени уже не остается. Неплохое сочетание.

Джеймс подошел к ней, отряхивая с губ крошки. Она бросила взгляд в сторону кладовой. Дверь была открыта, и она шлепнула его по руке. Он сказал:

– Я взял только одно канапе, так что не шипи. Неплохие, на мой взгляд, но, пожалуй, стоит съесть еще одно, чтобы знать наверняка.

Пепельные волосы падали ему на лоб, в голубых глазах играла насмешка.

Она снова шлепнула его и побежала закрыть дверь в кладовую.

– Только посмей, и я с тебя шкуру спущу, понял? И ответь-ка, пожалуйста. Папа говорит тебе, чтобы ты смотрел и учился, или ты просто любуешься лошадиными задницами?

Когда она вернулась к столу, Джеймс заглядывал под муслин. Присвистнув, он сказал:

– Умеет делать, старая. Здорово получилось. Нет, твой отец говорит, что лучший способ научиться чему-то – это влезть с потрохами в дело. Так что вот тебе ответ. В работе на ферме нет никакой романтики, это до черта трудно, но, как он говорит, лучше ферма, чем опыт его поколения, с которым им всем пришлось жить, – война и все такое прочее.

Брайди захлопнула дверь во внутренний коридор и заулыбалась, глядя сквозь стекло на людей, сидящих в зале для персонала. Моди, отвечающая за работу моечной и прачечной, показала пальцем на стенные часы. Брайди отреагировала, жестами показав, что всем пора переодеваться к торжеству.

Брайди заметила, что Изюм и Ягодка, четвертое поколение такс в Истерли Холле, уютно устроились там на диване. А Джеймс метнулся в кладовую и вернулся с еще одним канапе в зубах.

– Там нет никаких собак, – заявил он, повсюду разбрасывая крошки.

Брайди сняла фартук и повесила его на крючок.

– Ты прекрасно знал, что собаки у Моди, я просто уверена в этом. Ты гадкий, прожорливый мальчишка, Джеймс Уильямс.

Она направилась к выходу, оглядываясь, чтобы проверить, закрыл ли Джеймс за ними дверь. Они поднялись по лестнице и вышли во двор рядом с гаражами. Джеймс, давясь от смеха, пробурчал:

– Мне, между прочим, двадцать, имей это в виду, паршивое неразумное дитя.

Все эти препирательства были не чем иным, как их обычным способом общения.

По пути их остановило ржание Скакуна, и они повернули к стойлу, чтобы погладить его. Потом Брайди услышала, как их зовет мать:

– Эй, баламуты, где вас носит?

– Идем, – одновременно ответили они и напоследок еще раз потрепали Скакуна по шее.

– Ты славный старичок, – проникновенно шепнул Джеймс и спросил у Брайди: – Как дела у Тома? Помогают ему занятия?

Том Уэлш, молодой шахтер, потерял ногу во время одной из редких аварий – обрушения крыши – на шахте Олд Мод, которой теперь управлял Джек.

Брайди улыбнулась.

– Ой, мы поднимали его вчера в коляске по пандусу, а потом молодой Стэн и Клайв помогли усадить его на Скакуна. И мы сумели сделать так, что он удерживал равновесие. Ты бы посмотрел, дружок. За час он сделал круг по лужайке, и плечи оставались прямыми, глаза горели.

Джеймс кивнул.

– Умница, что тут скажешь. Иногда, Брайди Брамптон, ты можешь сложить два и два и получить четыре. Не часто, вообще-то ты никогда толком не умела считать, насколько я пом…

Снова послышался голос Эви:

– Идите сюда немедленно!

Они бросились бегом, Джеймс опередил ее и крикнул через плечо:

– А как дочка Скакуна, Фанни, проходит обучение? А та его кобыла, жеребая, как она? Не забывай, Брайди, что Скакун – старый боец, он прошел долгую войну и не будет жить вечно.

Она крикнула в ответ, пока они неслись по посыпанному гравием проезду, мимо свадебных тентов, установленных на лужайке перед кедром:

– Надоели эти разговоры об этой чертовой войне. Мы живем сегодня, об этом и будем думать, потому что у нас почти война, будь она проклята. Ты читал последние новости в газетах? Ты забыл, что фашисты открывают в Хоутоне Зал собраний Британского союза фашистов? Господи, это в шахтерской-то деревне! Так что у нас нет времени трепаться о прошлом, нам нужно понять, как остановить этих подонков прямо сейчас.

По ступенькам Холла спускался полковник Поттер. Он поднял глаза и вздрогнул, когда Брайди пронеслась мимо него, расшвыривая по сторонам гравий.

– Извините, дядя Потти, мы опоздали! – выкрикнула она.

Джеймс обратился к нему:

– Доброе утро, полковник Поттер. Простите Брайди ее ужасную речь и манеры. Не забудьте сфотографироваться, и вы тоже, сэр Энтони.

Потти засмеялся, и Брайди услышала, как он сказал своему спутнику, сэру Энтони Траверсу:

– Ох уж эта энергия молодости. Чувствуешь себя по сравнению с молодыми совсем никчемным, а?

Брайди уже выбежала на газон и увидела, что ее мать, нахмурившись, неодобрительно жестикулирует.

– О господи, – простонала Брайди, – она слышала, как я выражалась.

Как только она приблизилась к Эви, мать тут же потащила ее под ветви кедра. Мрачной была их тень, и так же мрачно смотрела на нее мать.

– Я уже не первый раз говорю тебе, Брайди. Следи за своим поведением. Не выражайся и называй полковника Поттера правильно. А если ты этого не делаешь, объясни мне, почему ты так себя ведешь.

Брайди хотелось вырваться и убежать, но по опыту она знала, что делать этого не стоило. Поэтому она сказала:

– Ой, мам, ну да, я знаю, я постараюсь. Но я всегда знала его как дядю Потти, поэтому забыла.

– Ну так не забывай. Чтобы больше этого не было. И не носись так. Ты раскидываешь гравий во все стороны. И еще раз повторяю, следи за своей речью. Некрасиво так говорить. Это совершенно не годится.

Брайди резко обернулась – до них донесся голос Тима:

– Что еще она наделала, Джеймс? Когда же она наконец вырастет?

Тим находился в толпе приглашенных, постепенно перемещавшейся в их сторону. Он стоял рядом с сэром Энтони Траверсом, главой ассоциации, финансировавшей деятельность Оздоровительного центра капитана Нива. Фотограф собирал отовсюду людей, чтобы сделать групповую фотографию. Брайди сверкнула глазами – тон Тима был холодным и враждебным, а вовсе не шутливым, как обычно. Она внезапно почувствовала себя утомленной и разочарованной и пробормотала:

– Черт, сколько же проблем в семейных делах.

Мать немедленно отреагировала:

– Это что за выражения, Брайди!

– Извини, мам.

Она продолжала смотреть на Тима. Как он красив – высокий, волосы с рыжеватым отливом. А глаза почти черные. Он не говорил, а отдавал команду Джеймсу, потому что теперь считал это для себя возможным.

– Удивляюсь, что он не надел свою форму чернорубашечника.

– Извини? – отозвалась Эви, собираясь уже выходить на солнце. – Я не расслышала.

Брайди сказала:

– Неважно.

Эви обернулась и знаком показала Брайди следовать за ней.

– Иди со мной.

Это был приказ, отданный тем особым голосом, который всегда означал: ты сильно рискуешь, юная особа.

Брайди последовала за матерью. Если у него действительно есть форма, возьмет он ее с собой в Германию завтра, когда отбудет туда повидаться снова со своей мамочкой?

Брайди почувствовала уже знакомую боль. Том отверг их с Джеймсом, хотя они всегда были так близки. Когда она вышла из-под кедра, Тим крикнул ей:

– Торопись и, ради бога, постарайся вести себя прилично.

Мать обернулась и предупреждающе нахмурилась.

– Брайди! не обращай внимания. Только не сегодня.

Но было уже поздно. Слова вылетали изо рта без остановки. Ну и пусть, плевать ей.

– Я уже взрослая и работаю не меньше, чем ты в своей душной конторке, к твоему сведению. И почему это ты так изменился, Тим Форбс? Ведь ты – Форбс, понятно? Тебя, красавец, испортила твоя чертова ма…

– Брайди! – рявкнул ее отец, говоривший в этот момент с фотографом. Она застыла на месте, ужаснувшись собственной смелости. Она увидела, как все замолчали и повернулись к ней. Джек окаменел, Грейси побледнела, а Тим вспыхнул. В голубом небе летали птицы, облака проплывали над головами, подгоняемые прохладным восточным ветерком, и это единственное, что двигалось за время, показавшееся ей часами, а затем отец направился в ее сторону, но Джек удержал его, покачав головой, и с усилием засмеялся. Она услышала, как он произнес:

– Они вечно цепляются друг к другу.

Джеймс сделал шаг в ее сторону, но Вер и Ричард его удержали. Брайди сглотнула, тело заныло от напряжения. Она не должна была этого говорить, это понятно, но почему никто из них ничего не сказал Тиму, когда он так себя повел? Впервые она задала себе такой вопрос и испугалась возможному ответу, потому что не могла вынести мысли, что никогда его больше не увидит.

Эви бросилась к ней чуть ли не бегом и, понизив голос, в котором тем не менее прорывалась ярость, сказала:

– Как ты смеешь, Брайди Брамптон? Как ты, черт возьми, смеешь? Мы все последние месяцы говорим об этом. Мы не обсуждаем Тима, ты поняла? Или ты так высоко о себе возомнила, что не хочешь выполнять просьбу дяди Джека?

Мать уже почти шипела.

Брайди сжала виски руками и затрясла головой. Хотелось убежать подальше от них всех, но вместо этого она подняла глаза:

– Теперь ты ругаешься, мама, это, черт возьми, не очень справедливо.

Эви погрозила ей пальцем.

– Ни слова больше, Брайди, кроме извинений. И говори, пожалуйста, потише. Сегодня не твой день, и не порть его другим.

– Но, мама, он такой высокомерный.

Эви еще сильнее погрозила дочери пальцем.

Брайди хотелось шлепнуть по нему, но она вдруг почувствовала, что ее ярость обратилась в какое-то ужасное молчаливое рыдание. Она сглотнула слезы, потом еще раз. Над головой под ветром качались кедровые ветви. Ей стало холодно и одиноко. Она прошептала:

– Мне очень жаль, но раньше он хорошо ко мне относился. Он всегда был здесь, мы трое всегда были вместе. С ним я чувствовала себя в безопасности, и мы все чувствовали себя в безопасности. А теперь это уже больше не так, как будто… не знаю. Все пустое, все изменилось для нас. Бедный дядя Джек, бедная тетя Грейси. И я еще хуже сделала. Ненавижу, когда его нет. И его ненавижу.

Фотограф уже созывал всех и махал руками, и люди, придя в себя, двинулись в указанном направлении. Джеймс мельком взглянул на нее и подмигнул. Брайди даже ослабела от облегчения. Добрый старый Джеймс, по крайней мере, они остались друг у друга. Благодаря ему она переживет эти несколько часов, даже если все тут ненавидят ее.

Мать спокойно сказала:

– Выпрямись, вытри слезы и улыбайся. Твои дядя Джек и тетя Грейси поженились и, как часто говорила бабушка, даже слишком часто, «все будет хорошо». Но сначала ты должна перед всеми извиниться.

Они расправили плечи, улыбнулись друг другу и направились в сторону собравшихся. В этот момент она почувствовала, как мама сжала ей руку.

– Все будет хорошо, Брайди, и ты права, он жутко высокомерный. Если бы ты ничего не сказала, боюсь, я бы сама это сделала, так что я самая что ни на есть лицемерка, потому что накинулась на тебя. Ну мы и парочка! Давай теперь улыбаться в камеру и помнить, что у Тима, скорее всего, сейчас полная путаница в голове. А кто бы не запутался, если бы в твою жизнь с бухты-барахты вторглась твоя настоящая мамаша? Не будем забывать об этом и постараемся понять его.

Брайди подумала: как жаль, что бабушки Сьюзен и дедушки Боба больше нет. Они бы не потерпели ни одной секунды такого поведения Тима. А может, потерпели бы? Она на самом деле уже ни в чем не была уверена.

Она стиснула мамину руку. А если бы оказалось, что Эви – не ее родная мать? Что бы она делала? Эта мысль раньше не приходила ей в голову. Брайди охватила жалость к Тиму, и когда они подошли к собравшимся, она начала извиняться. Прежде всего перед ним и от всего сердца.

Он улыбнулся и пожал плечами.

– Забудь об этом. Я уже забыл.

И снова эта пренебрежительная жесткость в голосе. Брайди повернулась и ушла.

Глава 3

Приглашенные на свадьбу гости переходили с места на место под тентами или прогуливались снаружи, курили, беседовали или просто восторгались цветочными бордюрами. Тим, оказавшись в одиночестве, бросил окурок на газон и затоптал его, поглядывая в сторону Молодого Стэна, старшего садовника. Тот разговаривал с незнакомым человеком, которого отец Тима, Джек, представил как герра Бауэра.

Вероятно, Джек познакомился с Бауэром, когда находился в плену, и тот был офицером в лагере для военнопленных. Тогда он помог Джеку и его марра[1]. С тех пор они поддерживали контакт, но не регулярно, а от случая к случаю, и так как Бауэр был в Англии, он принял приглашение на сегодняшнюю свадьбу.

Молодой Стэн указывал на гиацинты, колокольчики, пионы и пучок чего-то, что еще не расцвело. Оглянувшись по сторонам, он увидел Тима и крикнул:

– Надеюсь, ты свой окурок бросил в ведро с песком. Они тут расставлены для этого.

Тим чуть было не вытянулся по стойке «смирно», потом нагнулся и подобрал то, что осталось от окурка, и помахал им, чтобы Стэн увидел. Тот кивнул и снова вернулся к разговору с герром Бауэром. Тим рассмеялся сам над собой. Ну надо же, бояться садовника. Хотя Молодой Стэн унаследовал как острый язык, так и громогласность своего деда. Так, во всяком случае, говорит мама. Сам он не помнил Старого Стэна. Смех застрял у него в горле. Грейси не была его мамой. Его мать в Берлине.

При мысли о предстоящей встрече с матерью он ощутил внезапный укол беспокойства, но его заглушило взволнованное предвкушение чего-то значительного. Хейне и Милли жили в небольшом городке под Гамбургом, когда мать впервые ему написала. Это было в прошлом году. С тех пор Хейне продвинулся по службе, теперь он был офицером СС, крупного военизированного формирования, подчинявшегося непосредственно Адольфу Гитлеру и партии нацистов, так что они теперь перебрались в небольшую квартиру в Берлине.

Завтра, когда он приедет, они устроят обед в его честь, обещала мать, а потом она сводит его в кафе. Потом, может быть, они прогуляются вокруг озера, а вечером пойдут в оперу. Он подошел к ведру с песком и бросил туда окурок – к остальным, уже валявшимся там. Он бросил взгляд на Молодого Стэна, который одобрительно кивнул и продолжил прогулку с герром Бауэром.

Тим перешел под тень кедра. Мощные ветви дерева, казалось, не пропускали шум, хотя это было невозможно. Скорее всего, это только ощущение. Он поднял взгляд вверх. Он никогда не спрашивал, кто взорвал прежний кедр, и никто не говорил ему об этом. Вероятно, это было очень давно, но какой же все-таки подлый поступок.

Тим похлопал по внутреннему карману, где хранил материны письма. Когда он впервые получил от нее письмо, он даже не знал, что думать. Разумеется, ему было известно, кто она, как и то, что его отец, Роджер, камердинер собственника поместья, бросил ее. Но она оставила его с папой, когда он был совсем маленьким, поэтому письмо было от чужого для него человека и стало потрясением, как гром среди ясного неба.

Он нащупал золотой портсигар, доставленный ему только вчера. Подарок от Хейне и Милли. На крышке было что-то выгравировано, но изображение было настолько стерто, что он не мог разобрать, что это. Вещица была старинная – потрясающая щедрость с их стороны. Они тепло принимали его те два раза, что он приезжал к ним, как давно потерянного сына, и мать плакала от радости, что снова обрела его. Она сказала, что оставила его, потому что не была уверена в своей будущей жизни с Хейне, а мальчику была нужна прочная семья. Она была уверена, что однажды он поймет, но прошедшие годы разбили ей сердце.

Ему было так жаль ее.

Тим закрыл портсигар, решив больше не курить, чтобы избежать неодобрительного взгляда Молодого Стэна, когда надо будет выбрасывать окурок, и неторопливо вышел на солнце. В воздухе стоял аромат гиацинтов, смешанный с запахом табака. А, вот и полковник Поттер вместе с сэром Энтони. Оба попыхивали сигарами. Гаванские, можно не сомневаться. Мимо, глядя себе под ноги, прошли Брайди и Джеймс. Направляясь к тенту сзади, они полностью погрузились в разговор. В свою очередь они заметили его, и Джеймс окликнул Тима:

– Тим, мистер Харви сказал, что мы должны сейчас помочь разнести шампанское и канапе.

Тим вздохнул и махнул ему рукой. Господи, в этом доме тебе никогда нет покоя. Всегда нужно что-то делать вместе с этим семейством. Если не помогать ампутантам сесть на лошадь, то обслуживать кучу гостей. Можно не сомневаться, что к концу дня кто-нибудь намекнет, что нужно помочь Брайди чистить конюшни или, поскольку он инженер, придумать механизм, который поможет раненым держаться на ногах, или…

Он засунул портсигар в карман. Милли, его мать, правильно сказала, что если Эви, Вер или Грейси взбредет в голову какая-нибудь идея, все должны встать в строй и участвовать в ее осуществлении. Сюда можно добавить и Брайди, подумал он. Лечить инвалидов, используя лошадей, – это ее затея. И почему они не вылезут из этого болота и не начнут жить по-человечески?

Он брел вслед за этими детьми – так он привык думать о них в последний год. Настоящие щенята: лают, потому что дерево не то, потом лают на ужасных фашистов. Неужели они не замечают, чего достиг континент? За тентом стояли Рон Симмондс, один из партнеров в руководстве отеля, и мистер Харви. Старый камердинер всегда был ему симпатичен, но мать высказывалась совсем по-другому. Старый тиран, который вмешивается во все дела, говорила она, но все-таки не такой назойливый, как миссис Мур.

Она изумилась, когда услышала, что мистер Харви женился на миссис Мур в конце войны. И как же она смеялась, ему даже стало как-то не по себе. Вообще ее смех ему не нравился. Он звучал искусственно, Грейси и его тетушки смеялись по-другому…

Рон окликнул его, широко улыбаясь.

– Тим, старина, приходится тратить свободное время. Просто забываешь, что у нас тут толпа ожидает кормежки.

Рядом с ним мистер Харви осторожно наливал шампанское в тонкие хрустальные бокалы. Бутылка была завернута в парчовую салфетку, старый камердинер слегка наклонял каждый бокал и наполнял твердой рукой.

Тим поднял поднос с бокалами и вошел под навес, откинув занавеску. Рон крикнул ему вдогонку:

– Займись левой стороной, если можешь, Тим. Дойди до столика с тортом. Брайди и Джеймс обслужат остальных. Там уже вовсю требуют канапе.

Огромного размера навес был украшен гиацинтами и миртом, символизирующими верность и любовь. Так, во всяком случае, объяснила Грейси. Под навесом стоял тяжелый аромат цветов, но Тим, как и всегда, почему-то улавливал еще и запах травы под настилом.

Он топнул по доскам, но настил даже не заскрипел. Десять лет назад дедушка Форбс и Том Уилсон, старый кузнец, оба когда-то работавшие над созданием протезов для раненых, потрудились на славу, когда делали эти соединяющиеся между собой деревянные секции настила. Трудность состояла в том, чтобы сделать стык как можно более плотным. Тиму тогда было очень интересно, и дедушка разрешил ему помогать. Именно тогда Джеку и пришла в голову мысль, что Тим может стать отличным инженером-конструктором. Он им и стал.

Тим обогнул стол для почетных гостей, держа поднос одними пальцами, и включился в работу. Он улыбался гостям, предлагая шампанское, а те хватали бокалы так, будто умирали от жажды в пустыне. Уже через две минуты он снова пришел к мистеру Харви, за полными бокалами, взял поднос, повернулся и снова вошел под навес.

На этот раз ему удалось добраться до Эдварда Мэнтона, брата Грейси, который был викарием. Эдвард казался смущенным и заметно нервничал, хотя, впрочем, он всегда такой. Шампанское поможет ему поднять дух.

– Немножко шипучки, а, дядя Эдвард?

Викарий пробормотал:

– Благодарю, Тим, очень любезно с твоей стороны.

Он взял последний бокал с подноса и провел по нему пальцем, оставляя полосу на запотевшем стекле, потом задумчиво поднял глаза.

– Спасибо, что ты проводил Грейси к алтарю. Получилось прекрасное семейное торжество, у меня на душе стало тепло.

Тим улыбнулся в ответ, заметив по ходу, что Эдвард так и не снял велосипедных застежек. Он просто старый дурак. Никакое это не семейное торжество. Если бы это было так, они пригласили бы его мать и Хейне. Совершенно типично для них, сказала его мать, когда он приезжал в прошлый раз. В этом семействе они до того слиплись друг с другом, что уже не живут, как отдельные люди. Ему показалось, что он еще сильнее задыхается. Скоро это ощущение поглотит его полностью. Грейси прогуливалась взад-вперед с правой стороны лужайки и болтала с Энни, державшей поднос с канапе. Увидев его, Энни помахала и подошла к нему.

– Как дела на твоей стороне, дружок? Моя публика проявляет похвальную умеренность в отношении икры. Все хотят оценить, что за чудеса сотворили Брайди и Эви, а уж про торт и говорить нечего. Их блюда – что-то потрясающее, правда? Я так рада за твоих маму и папу. У них сегодня счастливый день.

– Они действительно счастливы, – сказал он, улыбаясь. Ему нравилась Энни. Она проработала на кухне всю войну, хотя теперь она уже была замужем за сыном сэра Энтони, Гарри, и активно участвовала в организации работы Центра капитана Нива. Может быть, стоит поговорить с ней, чтобы попытаться узнать поточнее, что происходило, когда его мать работала в прачечной.

Энни улыбнулась и упорхнула назад, на свою сторону, а один из гостей поставил пустой бокал на поднос Тима и взял полный. Скоро остальные будут делать то же самое, если он не начнет шевелиться.

Навес открывался на лужайку, и он увидел, как отец управляется с пивной бочкой, услышал его смех, разносившийся эхом во все стороны. Тим вырос среди этих людей, с семьями, которые жили здесь годами. Многие все еще фермерствовали, все еще работали на шахтах, все еще… Его улыбка погасла.

Мать сказала, что ему, должно быть, невыносимо скучно с ними, и он только теперь осознал, как она права. Господи, как хорошо, что у него есть выход и он может сбежать в Берлин с его клубами, дансинг-холлами, воодушевлением, полной занятостью в стране, идущей вперед.

Впереди, под навесом, Кевин, бывший коридорный, открывал бочку с пивом, отлично управляясь здоровой рукой. Еще одно боевое ранение. Тим вздохнул. Похоже, все согласились с новой идеей сэра Энтони создать Комитет Мира, даже крикунья Брайди, так почему же они не понимают, что стать фашистом означает то же самое? Кто лучше поладит с нацистами?

Вместе обе страны могли разобраться с профсоюзами, вышвырнуть красных, которые только и ждут приказов из России, и всех прочих смутьянов. Они бы могли быстро шагать вперед, обеспечить полную занятость и никогда больше не воевать. Что скажет на это Комитет Мира? Тим улыбнулся дяде Эдварду, все еще бесцельно слоняющемуся от места к месту, как заблудшая душа. На входе он увидел дядю Оберона. Дела закончены, можно позволить себе пинту пива, пойти к друзьям. Вот, углубился в разговор с отцом. Как все это предсказуемо!

– О чем задумался, Тим? – Молодой Стэн топал к нему в своей неподражаемой манере.

Тим пожал плечами.

– Да так, о том о сем.

К нему подошла мама и взяла его под руку.

– Я пройдусь с тобой, мой хороший, пока мы разносим шампанское.

Они гуляли кругами, и она все время говорила о том, как любит его, и Джека тоже, и о том, как чудесно, что он отложил свою поездку к матери ради того, чтобы быть здесь, на свадьбе.

– Без тебя все было бы ужасно. Я на самом деле думаю, что Джек отложил бы всю эту историю и заставил меня дожидаться его у алтаря еще двадцать лет.

От нее пахло знакомыми духами «Розовый сад», длинные пружинки волос скрывали уши. Вернее, одно ухо. Другое оторвало шрапнелью во время войны. Тим почувствовал, что расслабился. Он наклонился к ней, нежно подталкивая локтем, когда они проходили мимо сестры Ньюсом и Матроны, прибывших в Истерли Холл еще в 1914 году и так здесь и оставшихся. Обе были в легком подпитии, и им явно нужно было что-то поесть. Они тихонько хихикали над какой-то шалостью старого доктора Николса, теперь уже вдовца, но по-прежнему веселого и занимательного человека.

И тут новая мысль отрезвила его. Вот они все здесь, радуются, болтают, а где его мать? Ее нет, не приглашена, хотя все в Истерли знали, что теперь они с матерью сблизились. Внезапно он почувствовал необыкновенную гордость за Милли, потому что она взяла жизнь в собственные руки. Теперь он понял наконец, почему она оставила его здесь. Если бы она не уехала, то осталась бы тут, бултыхаться в этой луже. Все было именно так, как она сказала: «Однажды ты поймешь». И теперь исчезла томительная боль из-за того, что она бросила его и так долго не искала. На сердце у него стало легко.

– Ты только посмотри на папу.

Грейси указывала на Джека с пивным бочонком. Дядя Март и несколько других шахтеров, включая представителя профсоюзов, собрались вокруг. Тим редко видел отца таким счастливым. Какое все тут жалкое.

– Не буду больше тебя задерживать, дорогой мой мальчик. – Мама вернулась к Матроне и, взяв ее под руку, повела старушенцию к стульям в зону, отведенную для гостей, желающих немного отдохнуть.

Он пробирался сквозь огромное скопление смеющихся шумных гостей, так что в конце концов на подносе у него остался только один бокал. Впереди он увидел сэра Энтони вместе с леди Маргарет, дамой, которой нравилось думать, что она – подруга тети Вер, хотя это чувство не было взаимным, и с герром Бауэром. Сэр Энтони уговаривал леди Маргарет взять шампанское. Тим улыбнулся.

– Я вернусь буквально через минуту, если вы подождете. А если хотите, я позову Брайди или Джеймса. У них еще осталось несколько бокалов на подносах.

Сэр Энтони покачал головой.

– Ничего, Тим, я с радостью подожду.

Тим почувствовал исходящий от него запах бренди. По всей видимости, у него с собой фляжка, которую он носил для таких случаев. Чего удивляться – фотографирование затянулось черт знает на сколько.

Тим перевел взгляд на герра Бауэра. Тот кивнул.

– И я тоже буду счастлив подождать, – сказал он на безупречном английском языке.

Тим взглянул на лацкан пиджака немца, но значка, свидетельствующего о принадлежности к нацистской партии, он не увидел и был разочарован.

Он сумел пробиться к мистеру Харви и подождал, пока тот нальет шампанское, медленно, как и следовало это делать. На руках старика Тим заметил коричневые пятна. Господи, совсем старый. Как он только на ногах держится? Хотя теперь он обслуживал гостей только по особым случаям.

Шесть бокалов наполнено, шесть осталось. С ума сойти. У матери и Хейне дома, под Гамбургом, они праздновали возвращение Тима в лоно семьи, как объявила мать. Шампанское тогда вспенилось и перелилось через край бокалов. Он засмеялся, взял бутылку у Хейне и показал ему, как наклонять бокал.

– Надо медленнее, – объяснил тогда он.

А мать потом выговаривала ему, что невежливо было указывать и что он должен уважать Хейне. На следующее утро Тим принес свои извинения. Хейне уставился на него бледно-голубыми глазами и засмеялся.

– Ничего страшного, – сказал он. – Мы должны узнать привычки друг друга. Мы теперь одна семья.

Тим смотрел, как действует мистер Харви. Именно он показал ему когда-то, как нужно разливать шампанское, как извлекать пробку из бутылки с вином, как пробовать и распознавать вина. Вот еще три бокала налиты. Рон Симмонс положил руку Тиму на плечо.

– Мистер Харви, принести еще десяток бутылок из погреба? И лед? Можно положить в ведерко, чтобы охладить шампанское.

Единственное, что не шевелилось на подвижном лице Рона, – это нос, а точнее, протез. Нос Рону оторвало во время войны. Новая процедура пластической хирургии помогла тогда спасти множество лиц, рассказывала мама – то есть его мама Грейси, а не его мать Милли. Господи боже, думал он, все чертовски запутано.

Но близится час, когда он примет твердое решение, с кем ему быть.

Он взял поднос. Мистер Харви сказал:

– Да, я думаю, стоит принести бутылки, Рон.

А Рон показал на гусей, пролетающих в небе в идеальном порядке. Все трое подняли головы и смотрели на клин. Рон сказал:

– До чего потрясающее зрелище.

Люфтваффе тоже так летают. Тим наблюдал за военными учениями, когда Хейне взял его с собой. Германия тогда забрала обратно Рейнскую область. Версальский договор запрещает перевооружение, но Гитлер знает, чего хочет. Он захватил Рейнланд. Тим ухмыльнулся. Ну и сила у этого человека. И что же, кто-нибудь протестовал? Нет, никто.

Мистер Харви продолжал разливать шампанское, полностью поглощенный этим занятием. Он не разговаривал. Именно так, говорил он, и должно быть: отключиться от всего, иначе сделаешь ошибку. Наполнив бокалы, он сказал:

– Будь так любезен, Тим, когда все разберут бокалы, вернись за еще одной бутылкой. Мы нальем еще шампанского.

Том снова вошел под навес, поглядывая по сторонам. Брайди ушла, и другую сторону стола обслуживал один Джеймс. Тети Эви и тети Вер тоже не было. Значит, они снова работают на кухне, и скоро гостей позовут на фуршет, организованный у стены справа от входа.

Он добрался до сэра Энтони. Рука у него заныла от тяжести подноса. Гости потянулись за шампанским, и он позволил самым первым взять бокалы, а потом, хитро лавируя, добрался до сэра Энтони с окружившими его гостями, и при этом на подносе еще оставалось достаточно бокалов. В этой группе оказалась дочь леди Маргарет, Пенни. Девушка выглядела опасно похожей на свою мать: у нее было такое же лошадиное лицо. Он подавил улыбку. На сходство матери и дочери когда-то давно обратила внимание Брайди. Интересно, она взбунтуется и уйдет отсюда на свободу или останется гнить тут вместе с остальными?

Он предложил бокал подошедшему полковнику Поттеру.

– Отлично считаешь, дружище! – рявкнул полковник. – Молодец. Ровно один бокал остался.

Тим глянул на оставшийся бокал.

– Нужно пристроить этого малыша.

Сэр Энтони произнес:

– Ради всего святого, молодой человек, поставьте на минутку ваш поднос и присоединитесь к нам.

Ему не надо было просить дважды.

– Но только на минутку, сэр Энтони. У мистера Харви осталась бутылка, и я должен предложить ее публике. Да, и было так любезно с вашей стороны подарить икру папе.

– Рад, что доставил удовольствие, – отозвался сэр Энтони.

– Старый добрый Харви, – голос леди Маргарет напоминал ржание лошади, – по-прежнему на поле боя, как я понимаю. Вот надежная опора!

– Действительно, – заметил сэр Энтони, чокаясь с Тимом. – За здоровье и счастливое мирное будущее для всех и повсюду, к какой бы гавани кто ни прибился.

C многозначительным видом он пристально взглянул в глаза Тиму.

– Действительно, – повторил Тим и обнаружил, что краснеет в ответ на этот намек на дружескую поддержку.

Именно сэр Энтони привез Тиму самое первое письмо матери в его контору в Ньюкасле. Он и впрямь молодец, этот тип. Познакомился с Хейне в Берлине, скорее всего, на каком-нибудь приеме, начал рассказывать про Центр капитана Нива, а дальше уже речь зашла об Истерли Холле. Вот так мать и смогла его найти, хотя он не очень понимал, почему она не пробовала просто написать. Она объяснила, что ей не приходило в голову, что они по-прежнему здесь.

Леди Маргарет рассказывала о пансионе для девушек в Швейцарии, куда Пенни поедет учиться в сентябре. Курс рассчитан на один год, после чего она начнет «выезжать».

Полковник Поттер сказал:

– Вы, юная леди, полагаю, будете учиться готовить и говорить на иностранных языках. Что-то в этом роде.

Но леди Маргарет, похоже, смотрела на вещи со своей колокольни.

– Она ознакомится с видами меню. Готовить сама она не будет. Не все готовят, полковник Поттер. Есть те, кто для этих целей нанимает прислугу.

Тим внимательно изучал свой бокал, поворачивая его за ножку еще и еще раз, и никак не мог остановиться.

– Ну, кто-то же должен это делать, как вы прекрасно понимаете, леди Маргарет. И у некоторых это неплохо получается. Кажется, я слышу приятный голос мистера Харви.

Он слегка поклонился и, резко повернувшись, нырнул в толпу, удивляясь своей внезапной вспышке гнева.

Леди Маргарет – сноб. Что плохого в том, что Эви и Брайди зарабатывают деньги себе на жизнь? К тому же они чертовски вкусно готовят. В этот момент Тим почувствовал на плече руку отца.

– Не обращай внимания на леди М, парень. Она жить не может без того, чтобы наговорить гадостей. Это ее задача и цель в жизни, и, если не ошибаюсь, Пенни тоже склонна пойти этим путем.

Тим весело рассмеялся впервые за целый день.

– В этом ты прав, хотя жаль, потому что тетя Эви рассказывала, что майор Гранвилль, муж леди Маргарет, был отличный тип. Он рано умер. Так много людей ушло, а сколькие нуждаются в помощи! Но не только у нас так, немцы тоже страдали, намного больше нас, из-за этого свинского Версальского договора. Он их душит.

В собственном голосе Тим услышал вызов.

Джек прошел вместе с ним до конца навеса, рука его по-прежнему прочно лежала на плече Тима.

– Не думай, что мы не знаем про их страдания, сын. В конце концов, не забывай, что мы воевали с ними. И не обращай внимания на Брайди и ее взрывы ярости. Она скучает по тебе. Но у тебя есть право на собственное мнение, и решения ты принимаешь сам. В этом суть демократии. Помни это. А если тебе понадобится помощь, приходи прямо к старику-отцу, и я брошу все и сделаю то, что нужно сделать.

Рукопожатие Джека было настолько крепким, что пальцам стало больно.

– И всегда помни, что мы с мамой любим тебя. Знаю, я много раз это говорил, но так оно и есть. Да, и не забудь, что завтра мы поедем проводить тебя в Госфорн.

Отец обнял его, похлопал по спине, и как раз в этот момент гостей позвали на фуршет. Жениха пригласили возглавлять застолье.

– С хозяюшкой! – выкрикнул кто-то.

Тим смотрел отцу вслед. Он любил его и Грейси. Или это просто привычка?

Внезапно он почувствовал, что ему сдавило грудь, а на голову будто обрушился холодный ливень. Да, именно в этом вопросе весь смысл: это только привычка? Ведь никто из этих людей не был по-настоящему его семьей. Ни Брайди, ни Джеймс. Ни Форбсы, ни Брамптоны, ни Уильямсы.

Он вытер пот со лба. В какой-то момент ему показалось, что он вот-вот упадет на землю ничком.

И уже совсем поздно, когда часть гостей разъехалась, а оставшиеся отправились посидеть в салоне отеля или в свои номера, к тентам подошел сэр Энтони.

– Можно вас на минутку, Тим?

Джеймс и Тим поднимали одну из секций настила, чтобы отнести ее в укрытие.

Джеймс ухмыльнулся.

– Почему нет, сэр? Старикашкам следует делать перерывы в работе.

Гарри Траверс взялся за другой край настила и замахнулся на Тима воображаемым прутом, когда тот зашел в тень под ветви кедра. Сэр Энтони достал из внутреннего кармана запечатанный толстый конверт.

– Насколько я знаю, вы завтра уезжаете к матери?

– Да, сэр. Но я удивлен, что вы об этом знаете.

Тим переводил взгляд со своего собеседника на конверт, стараясь разглядеть его в темноте.

– Ну, мы с Хейне поддерживаем контакт в связи с идеей устройства центра реабилитации в Альтоне[2]. Таким образом, я развиваю свою мысль «рукопожатия через море». Буду благодарен, если вы доставите этот пакет. Здесь предполагаемые планы устройства центра.

Не хотелось бы упускать такую возможность.

Послышался голос Рона:

– Эй, лодырь, иди сюда. Ты нам нужен.

Тим оглянулся. На губах сэра Энтони появилась улыбка.

– Идите, молодой человек. И молчок! Мир – странная, очень старая игра, и лучше будет, чтобы это осталось между нами. Не нужно, чтобы кто-нибудь вставлял нам палки в колеса, а некоторые в Германии не склонны «протягивать руку». Так, во всяком случае, говорит Хейне.

Тим сунул конверт в карман.

– Звучит как стоящий проект, сэр Энтони. Возможно, проект терапии с лошадьми, который придумала Брайди, можно было бы включить в план?

Сэр Энтони улыбнулся.

– А, раз уж вы об этом заговорили. Должен признаться, я нахожусь под сильным впечатлением от результатов, достигнутых юной Брайди. Произошло много всего хорошего.

В какой-то момент он, казалось, погрузился в собственные мысли и направился в сторону Холла. Потом остановился и обернулся.

– Благодарю вас, Тим. Помните, это должно остаться между нами.

Тим смотрел, как он дошел до дороги, посыпанной гравием, и услышал хруст его шагов. Рон снова позвал его:

– Хватит увиливать! Иди сюда, лентяй.

Возвращаясь к тентам, Тим услышал ржание Скакуна. Ведь ему уже не придется увидеть его снова, как и всех остальных. Если он решится переехать в Берлин, так и будет. Он замедлил шаги. Что же делать?

Его мысли прервал чей-то отдаленный смех. Полковник Поттер и герр Бауэр возвращались от дальней изгороди. Они были похожи на старых друзей. Он обрадовался. В конце концов, не только семья может быть поддержкой. Есть же друзья. Он вошел под навес и остановился. О чем он думает? Нет здесь у него никакой семьи. Он должен об этом помнить.

Гарри позвал его из-под навеса.

– Чем быстрее мы закончим, тем раньше сможем приложиться к пиву, Тим. Я распорядился насчет койки для тебя. Завтра в поезде проспишься.

Да, вот это действительно то, то надо: напиться так, чтобы вся эта круговерть в голове остановилась.

Глава 4

На следующее утро Джек и Грейс стояли на платформе вокзала Госфорна, ожидая Тима. Они приехали задолго до отправления поезда и понимали, что им придется ждать Тима, но дома, в Истоне, оба чувствовали себя слишком напряженно. Здесь, в маленьком торговом городке, в воздухе не чувствовался запах серы от куч угольного шлака, не гудели лебедки, не слышно было стука сапог шахтеров, идущих на работу. Как и всегда, возникало ощущение, что здесь совсем другой мир.

Джек расслабил плечи, разжал стиснутые челюсти. Его сын отбывает в Германию, чтобы остаться там с Милли и Хейне, политические взгляды которого Джек презирал. Сын вступил в Британский союз фашистов, политические взгляды которого он не признавал. Сын уезжает, чтобы увидеть свою мать, которую Джек… Так, хватит.

Воспоминания о вчерашних выкриках Брайди эхом повторялись у него в голове, и опять начали напрягаться плечи, сжиматься челюсти, но усилием воли он снова заставил себя расслабиться. Боль племянницы – это и боль Грейси, и его собственная, ее страхи были их страхами, ибо мысль о вероятности потерять его была невыносима.

Не в силах дольше стоять на месте, он начал ходить взад-вперед по перрону. Грейси шла рядом, держа его под руку. Они прошли мимо носильщика с тележкой, нагруженной деревянными ящиками. В ящиках ворковали почтовые голуби. Носильщик поставит ящики в поезд, а выгрузят их где-то в другом месте. Там их выпустят на свободу в точно назначенное время, и они должны будут вернуться обратно.

Его отец, бывало, с секундомером в руке стоял у голубятни в саду рядом с их домом, расположенным неподалеку от Истона, вблизи холма у Корявого дерева. Тяжко было раздавать голубей после похорон. Тим, Джеймс и Брайди, казалось, никогда не перестанут плакать. А потом то же самое было, когда их бабушка умерла. Хорошо, что родителей больше нет, потому что как бы тогда они приняли решение Тима? Возможно, сказали бы, что почтовые голуби всегда возвращаются, поэтому не надо волноваться.

Грейси сказала:

– Все эти годы он был с нами. Будет правильно и справедливо, если теперь он будет радовать свою маму и ее жениха.

Как Джек любил ее в этот момент! Больше, чем когда-либо в своей жизни, а это о многом говорило. Он остановился, повернулся к ней и крепко прижал к себе, положив подбородок ей на голову. Сегодня она была без шляпы – признак растерянности и страдания.

– Господи, Грейси, ты и мама заменили ему родную мать, а сейчас ты говоришь так мужественно и справедливо. Ну а я бы просто поехал туда и дал бы этой нацистской сволочи в глаз. Милли, может, и рада его увидеть, но парень – мой сын.

Грейс прислонилась к нему, и вместе они слушали, как воркуют голуби, а потом она сказала:

– Нет, Джек, тут ты ошибаешься. Тим принадлежит самому себе. Он наделает ошибок, не раз пойдет по неверной дороге, как это было с большинством из нас. Но он найдет свой путь, он не глуп.

– Но…

Она продолжала:

– В нем не течет наша кровь, но его много лет окружали члены наших семей, и он не забудет этого. А если забудет, что-нибудь обязательно ему напомнит. Он сейчас взбудоражен – слишком велика разница между нами и ими. Но он – не ее и не Роджера, так что выброси эти мысли из головы прямо сейчас. Это будет мне свадебным подарком, дорогой.

Она отстранилась и посмотрела мужу в глаза.

– Доверяй ему.

Джек поцеловал ее в губы и снова прижал к себе.

– Ты права, эта проклятая Милли дала мне развод, так что пусть так оно и будет.

Он погладил Грейс по волосам. Она – золото до кончиков пальцев.

– Ты знаешь, что она просила Ричарда и Вер повысить ей зарплату на том основании, что, раз меня считали на фронте пропавшим без вести, значит, она вдова?

Она шикнула на него, но Джек не унимался.

– Ну да, знала, конечно. Представляю, как у нее все обломилось, когда она узнала, что меня просто взяли в плен. Девочка моя, с тех пор как Тим получил от нее письмо, у меня в голове крутится все, что она тогда вытворяла.

Он попытался остановить поток мыслей, но ничего не получалось.

– Она…

На вокзал, на другой перрон, пыхтя и выпуская клубы пара, въехал поезд. Ему предстояло забрать в Госфорне пассажиров, следующих в Вашингтон и дальше. Грейс повысила голос, чтобы перекричать скрежет тормозов:

– Перестань. Все в прошлом. Сейчас мы ничего не можем изменить.

С противоположной платформы послышался лязг дверей.

Тем временем на ньюкаслский поезд прибывало все больше пассажиров. Не обращая ни на кого внимания, Грейс поцеловала его в губы.

– Мы будем любить его до самой нашей смерти, – прошептала она. – Что бы ни случилось.

В этот момент они услышали голос, почти утонувший в пыхтении и скрежете вашингтонского поезда, отходящего от перрона:

– Папа, мама, я здесь! Автобус не пришел, и меня привез Ричард на «Бентли». Он гнал сто миль в час. Вот чокнутый водитель, хоть и вместо руки и ноги у него протезы. Одному богу известно, что бы он вытворял, имей он руки-ноги целые. Инженерам следовало бы придумать, как поставить ограничение на скорость, чтобы такое было невозможно.

Тим стоял у входа в билетную кассу, и какой-то человек протиснулся мимо него с билетом в руке.

Тим в ответ приподнял шляпу, извиняясь, и продолжал:

– Я бы так не ездил, но ему это необходимо. Я остался ночевать в Холле, понимаете, Рон и Гарри пьют, как лошади, Джеймс тоже, и у меня жуткое похмелье. Ричард ждет в машине, он отвезет вас обратно, но я подумал, что сначала мне нужно проверить, что вы приехали не на «Остине».

Джек сказал:

– Ну да, Тим, я на «Остине». Махни ему, чтобы ехал домой. Поскорее, сынок, у тебя пять минут.

Тим нырнул в проход и через минуту прибежал обратно, размахивая брезентовой дорожной сумкой.

В сыне Джек любил все, начиная от макушки головы и кончая грубыми ботинками десятого размера. В кого у него такие большие ноги? Роджер не был высоким, Милли тоже. Джек никогда не думал об этом раньше. Так, стоп. Незачем об этом размышлять. И так все слишком запутанно, чтобы еще начать подвергать сомнению отцовство Роджера. Да, но вот младший садовник-то был огромного роста. И цвет лица у Тима такой же. Джек снова попытался перестать думать на эту тему, но мысли упрямо лезли в голову. Слава богу, Берни давно уже на том свете, лежит глубоко под землей на кладбище «Тайн Кот». Пусть там и остается.

Тим уже был почти рядом, на лице его было отчетливо написано волнение. Казалось, что его кожа была живой и все чувства проступали сквозь нее. На ней не было ни одного шахтерского шрама, ведь Джек сделал все возможное, чтобы держать Тима подальше от шахт. Производственной практики у него было маловато, и в конце концов пришлось обратиться к сэру Энтони с просьбой потянуть за нужные ниточки, чтобы Тима взяли на работу. Оказалось, что его контора в Сиртоне имела контакты с инжиниринговой фирмой, разрабатывающей двигатели, которые использовали судостроители для яхт, и сэр Энтони знал там кое-кого. Отличный тип этот Траверс.

Тим сбросил сумку и поцеловал Грейс.

– Мама, я уже говорил тебе, как ты прекрасно вчера выглядела?

Грейс рассмеялась.

– Ну да, много раз. Этот костюм неплохо на тебе сидит. Ты готов, тебе ничего не нужно? Я завернула тебе несколько бутербродов на всякий случай.

Тим засмеялся совершенно искренне.

– Спасибо, мам. Наверняка пригодятся.

Джек бросил взгляд на вокзальные часы. Поезд вот-вот подойдет. Тим проследил за его взглядом.

– Опоздает, не сомневайся. Мы в Англии, а не в Германии. У Гитлера все поезда приходят вовремя.

В голосе его прозвучал вызов. Он выпрямился.

Джек улыбнулся, стараясь, чтобы улыбка выглядела естественной.

– Наверняка. Они умеют работать, если судить по шахтерам в немецких шахтах. И с пленными они хорошо обращались в каком-то смысле. Помню, когда они поделились колбасой…

Он замолчал. Чтобы не идти вразрез с тем, что говорил сын, остановиться следовало здесь, потому что слишком много военнопленных умерли от недоедания и жестокого обращения.

Грейси одобрительно улыбнулась. Тим переминался с ноги на ногу. Джек снова поймал себя на том, что смотрит на его ноги и вспоминает Берни. Тим сказал:

– Куда ты смотришь, папа?

Джек поднял глаза.

– Неважно, просто думаю о разных вещах. Я теперь понимаю твоего дедушку, когда он ни с того ни с сего перескакивал с одного на другое. Старость не за горами, я так понимаю.

Грейси приблизилась к нему и взяла под руку, опуская голову ему на плечо.

– Ты не старый, мой хороший. Ты в отличной форме. Должно быть, благодаря зелени, которую ты выращиваешь, и твоей хорошей жизни. Как по-твоему, Тим?

Тим напрягся.

– Многие живут хорошей жизнью.

Джек почувствовал, что Грейси предупреждающе сжала ему руку, и снова посмотрел на часы. В голове у него было пусто. Он понимал, что нужно что-то сказать, нужно обязательно прервать наступившее молчание, но не мог, потому что теперь любая тема – это минное поле.

Наконец послышался свисток приближающегося паровоза. Поезд опоздал всего на пять минут. Из кабинета выбежал начальник вокзала.

– Голубей грузи ближе к хвосту, Томас, ради бога, поторопись, приятель.

Томас толкнул тележку и пошел вдоль платформы, лавируя между пассажирами. Джек сказал:

– Через минуту поезд отходит. Интересно, где они будут выпускать птиц?

Он похлопал по карману, проверяя, что приготовленный еще утром конверт при нем.

Шум прибывающего поезда становился все громче, и они отступили от края платформы. Люди начали поднимать чемоданы и складывать газеты. Какой-то ребенок метнулся вперед и тут же был пойман матерью. Скрежеща и выпуская клубы пара, поезд подъехал к платформе. Пассажиры вывешивались из окон, нащупывая ручки у дверей. Начальник вокзала закричал:

– Посторонитесь, пожалуйста! Дайте сначала выйти людям.

Кто-то отошел, кто-то нет. Джек услышал, как Тим пробормотал:

– Пора бы научиться делать, как сказано. Чего удивляться, что в стране беспорядок. Не умеют действовать вместе, как…

Грейс остановила его на полуслове.

– Береги себя, милый.

Она его поцеловала.

Выходящие из поезда пассажиры бросились к контролеру, проверяющему билеты на выходе. Джек подошел вплотную к сыну.

– Да, обязательно береги себя. Желаем тебе хорошо провести время. Передавай привет матери и Хейне.

Он обнял Тима, а тот наконец бросил сумку и обнял отца. В какой-то момент Джеку хотелось крикнуть:

– Не уезжай, не меняйся, не дай ей заманить тебя!

Вместо этого он сказал:

– Я люблю тебя, сын. Как бы ты ни поступил, мы все здесь будем радоваться за тебя. И просто желаем тебе лучшего.

Смутившись, Тим отступил назад.

– Я же еду только на несколько дней, папа.

Джек почувствовал себя круглым дураком.

– Конечно, конечно, я просто хотел сказать… Да ладно, у меня тоже сегодня похмелье. Не только молодежь имеет на это право, но, хотя это был особый день, мне следовало думать, что я делаю. А в итоге я совсем ничего не соображаю. Ну а теперь тебе пора.

Как только Тим оказался в вагоне, Джек захлопнул дверь. Тим высунулся из окна. Джек вытащил конверт и протянул ему.

– Тут немного денег, на всякий случай. Это в фунтах стерлингов, но я уверен, ты легко сможешь их обменять. Купи своей матери пирожное и кофе. Не думаю, что они там, в Берлине, пьют чай.

Тим было собрался отдать конверт обратно, но передумал и засунул его в карман пиджака.

– Спасибо, папа. И тебе, мама, за бутерброды.

Голос его звучал нерешительно, как когда-то в детстве, когда его спросили, не хочет ли он спуститься в шахту, раз уж учиться дальше он не желает. Он тогда вошел в клеть и спустился вниз, потом мало говорил, но принял предложение той фирмы стать стажером по специальности «Морское машиностроение».

Контролер свистнул, носильщик покатил тележку по платформе. Начальник вокзала закричал:

– Посторонитесь!

Грейси сказала:

– Надеюсь, море будет спокойным. Оставайся на открытом воздухе, это помогает.

Тим кивнул. Она повторяла эти слова каждый раз, когда он отправлялся на континент, потому что на море его всегда укачивало. Поезд тронулся. Тим стоял у окна, когда паровоз выпустил клубы пара и в воздух полетела сажа. Они долго махали, и когда его уже было не различить вдали, Джека охватило чувство полнейшей беспомощности.

Вечерело, когда такси остановилось рядом с многоквартирным домом в одном из кварталов Берлина. Тим, совершенно измученный, с раскалывающейся от боли головой, сидел полностью неподвижно. В поездке получилась неувязка с рейсами, и ему пришлось провести одну ночь в отеле. Он без труда обменял фунты стерлингов и потратил часть отцовских денег, чтобы глупо напиться в баре. Идиотизм полный, но ему надо было как-то остановить этот поток мыслей. Жизнь и так полна сложностей.

Шофер обернулся и опустил стекло, отделяющее его от пассажирских кресел. Тим вытащил бумажник и принялся отсчитывать деньги, учитывая чаевые, а молоток у него в черепе тем временем выбивал барабанную дробь. Шофер произнес на ломаном английском:

– Вы не торопиться или делать ошибка.

Тим в полном отчаянии отдал ему горсть рейхсмарок.

Через открытое окно в салон влетал прерывистый уличный шум, слышались звонки проходящих мимо трамваев. По тротуару маршировал взвод гитлерюгенд, все шли в ногу и держали равнение на середину. На многих зданиях были развешаны и трепетали на ветру нацистские флаги и транспаранты.

Шофер отсчитал сдачу и сказал через плечо:

– Этот район Берлина Шарлоттенбург – красиво. Раньше – плохо, много драки, бунты, забастовки. Наши ребята из СА и СС прогнали коммунистов. Раздавили их. Германия лучше, во все стороны.

Он запнулся в поисках английских слов.

– СА сейчас мало, СС сильная. В этом квартале много СС теперь, потому что его… э-э… сделали, да, чтобы использовали члены партии. Извините, несколько лет, как я – военнопленный в вашей стране. Вы хорошо обращались со мной, и я вспомнить ваш язык. Я работать с ним для августа, на Олимпийские игры в Берлине. Я хочу возить некоторых, кто приезжает.

Тим протянул ему чаевые. Шофер коснулся рукой кепки. На лацкане блеснул значок нацистской партии.

– Все лучше в Германии. Теперь я имею пассажиров.

Он засмеялся. Тим открыл дверь автомобиля и потянул за собой дорожную сумку.

– Danke, – произнес он.

Такси нырнуло в хаос дорожного потока, объехало запряженную лошадью телегу и пристроилось за другим автомобилем. Тим подошел к внушительного вида тяжелым резным дверям многоквартирного здания. Звонка не было. Он повернул кованую ручку, открыл дверь и вошел в просторный вестибюль. Дверь с грохотом захлопнулась, и он поморщился – громкий звук рикошетом отозвался в голове. О господи, как ему выдержать предстоящий обед?

В тусклом свете настольной лампы, стоявшей на столике, он увидел аккуратно сложенную пачку конвертов, а в глубине разглядел лифт. Каблуки его ботинок гулко застучали по мраморному полу, и внезапно он почувствовал себя неуверенно.

– Спасибо за бутерброды, мама, – произнес он вслух, чтобы не чувствовать себя таким одиноким, – и тебе, папа, за деньги.

– Герр Форбс? – Из тени вышла женщина в длинной юбке. У нее были короткие седые волосы. – Я лидер в партийном отделении квартала. Герр Вебер ожидать вас.

Она жестом указала в сторону лифта.

– Пожалуйста, нажать на кнопку второго этажа. Danke.

Она снова исчезла в тени, а он почувствовал себя круглым дураком. Интересно, она слышала его слова?

На втором этаже он сверил номер квартиры с письмом матери. Четырнадцать. В выложенном плиткой коридоре пахло антисептиком. Каблуки снова застучали по полу. Он пошел дальше на цыпочках. Вот номер четырнадцать. Тим нажал на кнопку звонка. Какая-то небольшая деталь прямоугольной формы была сорвана с дверного косяка, и темное дерево треснуло. Он удивился, что это было сделано так плохо. Дедушка Форбс тут же исправил бы поломку.

Дверь открылась. На пороге стояла мать. Она тут же бросилась обнимать его.

– Тим, дорогой, драгоценный мой. Я так и знала, что это ты. Как хорошо снова тебя увидеть.

Огромная радость охватила его. Он бросил сумку и крепко прижал ее к себе.

– И так хорошо видеть тебя, – пробормотал он и отстранился. – Мы давно не виделись. Я каждый день скучал по тебе.

Тим задержал взгляд на ее волосах. Сейчас они были светлыми и блестящими, а в прошлый раз казались по-мышиному серыми. И теперь она заплела косу и уложила ее вокруг головы. Это выглядело как-то не по возрасту и не шло ей.

Она перехватила его взгляд.

– А, ну да, тут говорят Kinder-Küche-Kirche[3], дружок. Партия любит, чтобы женщины придерживались традиционного стиля и были блондинками. Мы так поступаем ради партии и ради наших мужчин.

Тим ничего не понял. Он пытался выучить язык по учебникам, но слушать было совсем не то, что читать.

– Извините, мама, помогите мне, пожалуйста. Kinder – это ведь дети, правильно?

Она провела его в прихожую, увешанную коврами. На полу тоже лежали ковры. Они выглядели дорого и, казалось, заглушали все звуки. Так, значит, Хейне успешно продвигается по службе. Как это замечательно для них обоих, и они полностью этого заслуживают. Им, наверно, пришлось годами откладывать деньги, и вот наконец они дождались этого момента. Внезапно он остановился и рывком повернул назад, так что его матери пришлось отпрянуть. Он сказал:

– Я забыл про сумку.

Мать улыбнулась.

– Амала отнесет ее в твою комнату.

Она крикнула что-то по-немецки.

– Видишь, у нас теперь есть слуги. Ну, то есть одна служанка. Что бы Брамптоны подумали об этом, а?

Из комнаты слева по коридору вышла пожилая женщина. Он заметил ярко освещенную кухню и почувствовал запах запеканки или чего-то подобного. Седые волосы женщины были убраны в пучок. Она носила черную униформу, фартук, черные чулки и черные туфли, скрипевшие при каждом шаге даже на ковре. Она подошла к двери и подняла сумку.

Тим рванулся помочь ей, но мать остановила его.

– Амала означает «труд». Этим она и занимается весьма усердно.

Она засмеялась этим своим смехом и быстро, почти бегом, прошла дальше. Он почувствовал ее волнение.

– Быстрее, Тим. Хейне скоро вернется. Он был на совещании вместе с некоторыми офицерами, обсуждали что-то, связанное с его отделом. Он больше не инспектирует Биржи труда и лагеря, ты знаешь. Он собирает информацию и распределяет ее по досье. Это действительно очень важно. Он на верном пути к вступлению в аппарат разведки, СД.

Тим поспешил за ней в огромную, отделанную темным деревом гостиную с диванами, креслами и несколькими столиками и замер. На стенах висели картины в тяжелых рамах, написанные маслом, а в дальнем конце комнаты он увидел два распахнутых высоких окна с двойными рамами. Сквозь стекло он увидел темнеющее небо.

Мать провела рукой по спинке кожаного дивана, как будто не могла, как и он сам, поверить, что видит все это собственными глазами.

– Очень красиво, мама. Правда. Можно мне подойти? – спросил он, указывая на окна.

– Разумеется, мой мальчик.

Она стояла рядом с высоким мраморным камином, закрывающим выложенную керамической плиткой печь. Тим прошел между диванами и красивым застекленным баром, у которого остановился. Он был из вишни, как показалось Тиму, когда он коснулся поверхности.

– Мама, где же вы нашли его? Он так искусно сделан.

В баре стояли десятки бутылок с винами, ликерами, бокалы для шампанского и вина. Тим едва удержался, чтобы не сказать, как дедушке Форбсу понравился бы этот бар.

– Это бидермайер, – ответила она.

– У вас зоркий глаз, мама, – отозвался он, понятия не имея, что значит «бидермайер».

Мать улыбалась. Ей нравилось его открытое восхищение, нравился ее новый дом.

– Это антиквариат, – объяснила она.

– Можно открыть? – спросил он.

Она одобряюще кивнула. Тим открыл стеклянную дверцу, посмотрел на петли, потом осмотрел бокалы. Потом осторожно закрыл шкафчик и провел рукой по гладкой стенке.

– У вас так много красивых вещей. Я правда очень рад за вас.

Потом он присел на корточки, чтобы открыть нижнюю дверцу, но она оказалась заперта. Он поднял глаза на мать. Она вспыхнула и резко сказала:

– Ради бога, оставь это, пожалуйста. Если шкаф заперт, для этого есть причина. Не сомневаюсь, что Грейс тебе это объясняла.

Он поднялся, вытирая от пыли руки. Ее гнев был для него неожиданностью, и он растерялся.

– Извините, мама.

Он прошел к окну и выглянул вниз на улицу, обсаженную липами. Начался дождь: булыжник мостовой и рельсы трамвайных путей блестели. В трамваях горел свет, в квартирах напротив зажигали лампы. Отец уже, наверно, возвращается из шахты домой, мама ждет его с горячим ужином. Джеймс заканчивает дела на ферме, Брайди суетится на кухне или чистит Скакуна.

Он услышал шаги матери рядом с собой. Она кашлянула. Головная боль усилилась. Какого черта он выпил так много? Идиот проклятый.

Мать сказала:

– Я немного устала, Тим. Мне не следовало срываться.

По тротуару шли люди. Головы их были опущены, и они выглядели такими же несчастными, каким чувствовал себя сейчас он сам. Мать подошла и встала рядом с ним.

– Kinder-Küche-Kirche означает «дети, кухня, церковь», хотя, чтобы сказать точнее, нужно заменить церковь на партию. Но, Тим, мне так нравится быть hausfrau[4]. В конце концов, в Истерли Холле я была экономкой, так что вести хозяйство у меня в крови. Я горжусь, что могу создать уютный дом ради Хейне, а ведь тут на самом деле красиво, правда? Я очень надеюсь, что ты полюбишь этот дом, потому что он и твой тоже. Я так тебя люблю.

Она взяла его за руку.

Экономка? Но она работала в прачечной.

Мать сказала:

– У тебя такой вид, будто ты едва на ногах держишься. Тебе надо поспать. Или, если хочешь, я попрошу Амалу, она подаст тебе чашку чая.

Он мог бы поцеловать ее, и он это сделал.

– Спасибо. Мне просто нужно пару часов вздремнуть. Жутко болит голова.

Она обняла его.

– Не забудь, что сегодня вечером у нас прием. Друзья Хейне придут с тобой познакомиться. Некоторые из них живут в Берлине уже давно, но другие, как мы, приехали, ничего не зная, собирались с мыслями и привыкали к новым идеям.

Она засмеялась, и ее смех в этот раз не показался ему таким трескучим.

– Пойдем, я покажу тебе твою комнату. Но сначала скажи мне, у тебя есть для меня пакет от сэра Энтони?

Она подошла к карточному столу. Он покачал головой.

Милли широко раскрыла глаза.

– Ты проделал весь этот путь без пакета?!

Она разозлилась или ему кажется из-за адской головной боли?

Он ответил:

– Нет, мама, я привез пакет, но он для Хейне. С вами связывался сэр Энтони, чтобы предупредить? Он мог бы этого не делать. На меня можно положиться, вы знаете.

Теперь уже злился Тим. Он одернул себя.

Она заколебалась.

– Он телеграфировал Хейне и сообщил, что встретился с тобой и передал пакет.

Он вытащил пакет из нагрудного кармана и передал ей, глядя на бредущих под усилившимся дождем людей. Некоторые укрылись под деревьями. Он спокойно повторил:

– Но он адресован Хейне.

– Ну, разумеется, – тон ее снова стал раздраженным. – Я не официальное лицо. Пока еще.

Она уже взломала печать и начала разрывать конверт, но потом качнула головой и прижала пакет к груди.

– Извини, я просто беспокоюсь. Спасибо, дорогой Тим, что ты это привез. Ты такой хороший сын.

– Беспокоитесь?

– Да. Дело в том, что где-то в Истерли Холле хранится написанное мной письмо с признанием, что я украла какое-то серебро у этого ужасного старика лорда Брамптона. Оно, конечно же, подделано, но его нужно найти и привезти сюда, чтобы я была в безопасности. Видишь ли, мой мальчик, пока оно существует, мы с Хейне не можем пожениться и, более того, из-за него карьера Хейне подвергается риску. Репутация офицера СС не может быть запятнана. Какую же гадость они устроили!

Тим пытался поспеть за ней.

– Поддельное письмо?

– Да, – она уже почти кричала. – Какой-то мерзавец в Холле, вероятно, придумал таким способом отомстить мне за отъезд. Мне нужно это письмо, Тим, или, вернее, нам с Хейне. Ох, жизнь так трудна, и было бы чудесно, если бы кто-то поискал письмо.

Она положила пакет на карточный столик.

– Зажги, пожалуйста, свет, Тим.

Он прошел через комнату и щелкнул выключателем торшера, поставленного так, чтобы освещать зеленое сукно на столе. Абажур был от Тиффани, такие же есть в гостиной в Истерли Холле. Ему стало жаль мать, и он был сбит с толку. Господи, кто мог это сделать?

Она отложила в сторону предполагаемые планы Центра капитана Нива и вытрясла из пакета еще один запечатанный конверт. К нему прилагалась записка. Прочитав ее, она улыбнулась с видимым облегчением. Тим сказал:

– Мне кажется, это отличная мысль – организовать такое же учреждение, как Центр капитана Нива. И лучше всех в этом может помочь сэр Энтони. Он финансировал его через консорциум и продолжает это делать.

Тим переминался с ноги на ногу от усталости.

– Мама, вы позволите мне пойти в мою комнату?

Она улыбнулась, подошла к нему и коснулась рукой его щеки.

– Третья дверь налево по коридору.

– Так вы меня разбудите, хорошо?

Она уже возвращалась к столу.

– Поставь будильник на восемь часов, дружок. Мне надо приглядывать за обедом, но я постараюсь выбрать время, чтобы проверить, встал ли ты.

Она послала ему воздушный поцелуй.

– Спи крепко. И пей воду. У тебя в ванной комнате есть кран. Я считаю, что вода помогает при похмелье.

Она обернулась и добавила:

– Позже, перед твоим отъездом, мы поговорим, и я расскажу тебе, где, по моим предположениям, стоит искать письмо. Только ты можешь мне в этом помочь. А пока забудь об этом и насладись обедом.

– Да, мама, я постараюсь.

Тим имел в виду одновременно письмо, обед, но еще и что он попытается все запомнить. Однако он уже достаточно долго делал усилия, чтобы оставаться на ногах, и теперь ему нужно было лечь.

Он нашел свою комнату. Амала разобрала его вещи и повесила одежду в шкаф. Ванная оказалась такой же просторной, как и все в этом доме. Он остро почувствовал свою убогость. Подойдет его костюм для обеда? Черный галстук, конечно, не нужен? В нем начала подниматься паника, но головная боль пересилила. Тим разделся, бросив одежду прямо на пол, схватил стакан воды, выпил залпом и упал на огромную двуспальную кровать. Полусонный, он опустил голову на подушку. Его мама поставила бы рядом с кроватью на тумбочку кувшин с водой или чашку чая. Папа стал бы подшучивать над ним и сидел бы рядом, пока не убедился, что сын заснул на боку.

Но к Форбсам не приходят гости на званый обед, у них нет роскошной квартиры, они не живут в таком волнующем мире, где, должно быть, все так восхитительно воодушевляет.

С этими мыслями он наконец уснул.

Глава 5

Тим проснулся, разбуженный фарами автомобилей за окном, освещавшими высокий, украшенный лепниной потолок спальни. Черт, где он находится? Встряхнувшись, он вспомнил и посмотрел на стоявшие на тумбочке часы. Семь пятьдесят пять.

Он отключил будильник и сел, спустив ноги на паркетный пол. Голова кружилась. Тим провел рукой по подбородку и почувствовал отросшую щетину. Надо побриться. Он зажег стоявшую на тумбочке лампу и потащился по очередным коврам в ванную. Амала положила его туалетные принадлежности на полочку над раковиной. Он включил свет и уставился на свое отражение в зеркале: выглядел он ровно так же, как чувствовал себя. Он умылся и побрился, прикидывая, какими могут быть размеры квартиры и ее расположение. Ему вспомнились слова таксиста насчет того, что этот дом – для членов партии. Черт подери, но они же все равно должны платить за квартиру? А может быть, не должны. Он усмехнулся. Если все это благодаря работе Хейне, то и Тим не был бы против такой работы, чертовски не против.

Он надел другой костюм, единственный, который у него был в запасе. Амала повесила его в огромный шкаф красного дерева. А что делать с брошенной на полу одеждой? Оставить так или подобрать? Он не привык к прислуге и повесил все в шкаф. Иначе выглядит невежливо. Шкаф был огромный, почти что настоящая гардеробная. Хейне хорошо потрудился, раз может себе позволить все это.

В дверь постучали. Он ответил:

– Войдите.

На пороге появилась его мать в шикарном платье зеленого шелка.

– А, ты встал? Очень хорошо. Хейне вот-вот вернется, и с ним шестеро его коллег. Если есть настроение, приходи и поешь. А, ты уже оделся? Я подумала, что ты мог бы надеть свою форму – черную рубашку.

Тим поднял воротничок и повязал галстук вокруг шеи. Он покачал головой.

– Я не подумал об этом. Черная рубашка – только для собраний.

Заметив разочарование на ее лице, он пробормотал извинения.

Она улыбнулась, хотя ее улыбка показалась ему натянутой.

– Достаточно, что ты привез пакет, Тим. Он будет доволен. И, конечно, что сам приехал, тоже.

Она собралась уходить.

– Будь готов через десять минут. Мы в гостиной. Приходи туда.

Она повернула ручку двери. Папа говорил, что мать назвала его Тимом в честь Тимми Форбса, младшего брата отца, похороненного на кладбище в Истоне вместе с его марра, Тони. Они погибли совсем юными.

Он произнес:

– Ты любила Тимми?

Она остановилась на пороге.

– Да. Он всегда был такой веселый. Разрисовывал оловянных солдатиков.

На какой-то момент взгляд ее смягчился, потом она тряхнула головой.

– Я слишком занята, чтобы думать об этом сейчас. – И захлопнула за собой дверь.

Он посмотрел ей вслед, а потом торопливо направился к зеркалу в ванной. Впервые он стал изучать свое лицо в поисках сходства. Глаза у него другие, а вот в линии подбородка имеется определенное сходство. Да, и волосы у него хоть и каштановые, но с тем же мышиным оттенком, какой был у нее перед тем, как она покрасилась. Тим с облегчением усмехнулся. Хорошо, что можно увидеть сходство.

Он подошел к окну и вгляделся в вечернюю темноту. По-прежнему шел дождь, но машины уже непрерывно ехали в общем потоке, из квартир на противоположной стороне улицы лился мягкий свет. На некоторых окнах уже закрылись ставни. Мама в Истоне, когда задергивала шторы, всегда говорила, что так в комнате становится уютнее. И снова он почувствовал себя как-то странно потерянным. Тим прислонился лбом к прохладному стеклу и закрыл глаза. Он уже не знал, кто он.

К его большому удивлению, в воображении ему немедленно представился кедр, крепкий и величавый. Он глубоко вздохнул, посмотрел на часы и вышел из комнаты.

В гостиной люстра под потолком ярким светом освещала комнату. Хейне, сидя за карточным столом, внимательно изучал планы. Он поднял глаза и улыбнулся.

– Рад тебя видеть, Тим. Твоя мать в полном восторге.

В гостиную из столовой, расположенной слева, вошла Милли.

– Стол полностью готов, Хейне, и накрыт для девяти персон, как ты хотел. Бруно тоже придет?

Она перевела взгляд на Тима.

– Бруно живет в квартире этажом выше. Мы его очень любим и сегодня будем праздновать важное событие: его сестру избрали участницей спортивных танцев на Олимпийских играх в августе.

Хейне подошел к бару и налил две кружки пива. В черной форме офицера СС он выглядел великолепно, черные сапоги блестели, бриджи сидели безупречно. Пиджак и верхняя пуговица рубашки были расстегнуты. Он подошел к столу и протянул одну кружку Тиму. Свою он поставил на зеленое сукно, затем сбросил пиджак. Подтяжки тоже оказались черными. В голове у Тима мелькнуло: а не черные ли у Хейне кальсоны? Он взглянул на пиво. Мысль об алкоголе была невыносимой.

– Это замечательно, – произнес он.

Тим понятия не имел, что такое спортивные танцы и какие там танцоры, и спрашивать не собирался, потому что мать снова исчезла в столовой, а Хейне, казалось, полностью погрузился в изучение планов. На столе лежал и другой конверт, открытый, со сломанной печатью.

Тим не знал, что ему делать, но тут Хейне кивнул ему.

– Очень хорошо, что ты привез пакет. Сэр Энтони обратился ко мне, ты знаешь. Так, кажется у вас говорят? Он хочет, чтобы мы работали вместе над… э…

Он искал нужные слова.

Тим сказал:

– А, вы имеете в виду Центр капитана Нива. Да, он отлично работает. Крытые прогулочные дорожки оказались хорошей идеей и…

Хейне сложил бумаги и снова засунул их в конверт.

– Да, в самом деле. Быть раненым – совсем не хорошая идея, это точно знает сын сэра Энтони, Гарри. Потерять ногу – тоже не самая лучшая вещь. Дружба и сотрудничество смогут все это предотвратить, не так ли, юный Тим? В этом мире мы призваны помогать друг другу.

Тим кивнул.

– Я уверен, что ваши раненые получат пользу от пребывания в таком месте, как Истерли Холл. Брайди теперь работает с лошадьми, чтобы вернуть инвалидам уверенность в движениях.

Тим понял, что говорит слишком быстро и Хейне не успевает понять. Наступило молчание. Хейне взял маленький пакет за уголок, как будто от бумаги исходил неприятный запах, и положил его в большой конверт.

– А ваш Дом собраний БСФ[5] в Хоутоне? Готов?

– Скоро будет.

– Великолепно, – Хейне по-прежнему смотрел на бумаги. – Мы нуждаемся в том, чтобы все, как ты говоришь, скоро было готово, не так ли?

В дверь позвонили.

Вино лилось рекой, а сам обед состоял из креветочного мусса, за которым последовал кок-о-ван[6], правда, блюдо недотягивало до уровня тети Эви. Тим пил умеренно, понимая, что ему нужно на самом деле побольше воды и снова в постель. Но признаться в этом, находясь в компании здоровых, сильных мужчин, было бы слишком унизительно. Он подавил тошноту и попытался думать о чем-нибудь, помимо раскалывающейся головы.

Разговор шел то на немецком, то на английском. Перед тем как Амала убрала блюдо с остатками курицы, произнесли тост за успехи Хейне. Милли оживилась и сказала, что кофе будет подан в гостиную.

– Как положено, – шепнула она сыну, поскольку все отказались от десерта и сыра. Она поднялась, и Тим вскочил на ноги, чтобы отодвинуть ее стул.

Мужчины тоже встали. Они были без пиджаков и со спущенными подтяжками. Они снова сели, только когда за ней закрылась дверь. И сразу набросились на бренди. Хрустальные кубки наполнялись полнее, чем в Истерли Холле, никто не вращал бокал и не вдыхал аромат. Дядя Ричард и дядя Оберон считали, что в бренди самое лучшее – это аромат. А здесь бренди пили большими глотками. Когда бутылка дошла до Тима, он покачал головой. От одного запаха алкоголя ему становилось еще хуже. Он передал бренди соседу, Вальтеру, и, воспользовавшись этим, бросил украдкой взгляд на часы. Полночь. Когда он сможет пойти спать? Он налил себе кофе.

Вальтер засмеялся и помахал бутылкой перед носом Тима.

– Не переносишь спиртное?

Тим улыбнулся, не рискуя качать головой, потому что боялся, что она отвалится.

– Я слишком хорошо приналег на выпивку в последние несколько дней. Одно похмелье за другим, а между ними паром в бурном море. У меня скоро голова взорвется, и матушкин красивый дом будет испорчен.

Его слова были встречены взрывом хохота.

– Ты слышишь, Хейне? – закричал Бруно. – Он говорит, взорвется. Что этот мальчик знает о взрывах?

Вальтер подтолкнул локтем Тима. Кофе выплеснулся на парчовую скатерть, и он стал промокать пятно салфеткой.

Хейне сказал:

– Амала постирает.

Вальтер пророкотал:

– Был бы ты с нами, когда мы били коммунистов в этом свинарнике, в который они превратили Берлин, тогда ты бы увидел, как взрываются головы, и чуть до наших не дошло.

И снова раздался смех, на этот раз слишком громкий.

Теперь залпом пил он, но это был кофе. Что угодно, лишь бы нейтрализовать действие алкоголя и снять головную боль. Зачем он опять пил сегодня вечером? Ладно, он прекрасно знал зачем. Выпендривался, пытаясь быть на равных с бывалыми вояками. Он подлил себе в чашку кофе. Эти чашечки до черта маленькие, но какой тонкий фарфор. Легкие, как перышко. Он повернулся к Хейне.

– У вас отличный вкус, Хейне. Такая красивая мебель, и этот фарфор такой, нормальный, как у нас говорят.

Снова раздался смех. Может быть, они не поняли? Он поправился:

– Я хочу сказать, красивый.

Смех не утихал. Хейне усмехнулся, помахивая сигарой, и обвел глазами своих приятелей.

– Да, те, кто жили в этой квартире до нас, были более чем щедры.

Смех усилился.

Бруно заорал через стол:

– Оставили нам все свои пожитки. Вот так теперь делаются дела, мой мальчик, когда речь заходит о некоторых людях.

Вальтер обнял Тима за плечи. Тим пытался не потерять нить разговора, но все было напрасно. И почему-то вспомнился треснувший косяк входной двери. Он сказал:

– Я мог бы починить дверь, Хейне, в том месте, где что-то оторвано. Я зашкурю это место и даже протравлю морилкой. Будет аккуратнее выглядеть.

Мужчины переглянулись, а потом все посмотрели на Хейне. Наступило молчание. Тим гадал, что же он не то сказал. Хейне ткнул сигарой в тарелку, и пепел обвалился. Кончик сигары пылал красным на фоне серого. Он произнес:

– Почему бы и нет? Жильцы небрежно обращались с собственностью СС и повредили ее. Это не было вовремя замечено, а я забыл. Спасибо, что снова обращаешь на это мое внимание.

Тим качнул головой.

– Это совсем небольшая работа. Я завтра починю.

Бруно и Ганс, сидевшие рядом, поморщились. Бруно сказал:

– Нельзя было ничего срывать. Возможно, следует напомнить им об этом, правда, товарищи? В конце концов, теперь они не платят за жилье.

Все ухмылялись, глядя друг на друга. Хейне слегка покачал головой, нахмурившись. Тим отхлебнул кофе. Рядом с ним Вальтер тихонько смеялся. Бруно налегал на спиртное. Лицо его покрылось испариной, и по глазам было видно, что ему больше не следует пить.

– Можно сказать, они в учебно-тренировочном лагере.

Хейне повысил голос:

– Не утомляй нашего гостя, Бруно.

Тим улыбнулся Хейне.

– Но я нисколько не утомлен.

Хейне выпустил клуб дыма. Вальтер, стиснув Тиму плечи, внезапно разразился песней. Ганс, сидевший на другом конце стола, окликнул Тима, хлопая ладонью в такт фальшивому пению Вальтера:

– Ты знаешь песню Хорста Весселя, Тим? Погиб за нас. Он, Вессель[7], сражался с красными. Ты и твои чернорубашечники должны выучить ее, потому что вы наши друзья, а Германии нужны друзья. Всем нам нужны друзья и миролюбивые соседи.

Тим поднял чашку с кофе.

– Как сэр Энтони. За дружбу и мир, – сказал он.

Вальтер, как он уже понял, жил в соседней квартире, но что подумают соседи с другой стороны? Этой ночью они вряд ли смогут заснуть.

Мужчины, сидевшие вокруг стола, подняли свои стаканы с бренди. Бутылка снова пошла по кругу.

– За дружбу! – взревели они.

Ему хотелось, чтобы они так не орали, потому что этот шум бил его по голове, а те бедняги за соседней дверью наверняка не прочь расквасить пару-тройку носов. Бруно сказал:

– Франция, наш сосед, тоже хочет мира. Французы доказали это, без протестов позволив Гитлеру забрать обратно Рейнскую область. Наш фюрер ведет Германию в верном направлении. Он не зря ест свои помидоры. Так, кажется, говорят у вас в Британии.

– У нас говорят «Не зря ест свой хлеб», хотя вы все очень хорошо говорите по-английски.

Непочатая бутылка бренди сменила пустую и пошла по кругу.

Наблюдая за процессом опустошения бутылки, Вальтер пробормотал:

– Мы метим в СД, в разведку, как и твой отчим. У него есть актив – твоя мать. Она хорошо нас учит. Знать английский язык полезно. И она нам полезна. Язык, контакты…

Хейне с другой стороны стола прикрикнул:

– Вальтер.

Это было предупреждение. Вальтер вспыхнул, убрал руку с плеча Тима и потянулся за бренди.

– Твоя мать хорошо преподает нам английский, юный Тим, – закончил он.

Вальтер налил в свой стакан еще бренди и плеснул глоток Тиму в кофейную чашку, для которого это означало, что если он захочет еще кофе, ему придется выпить спиртное. Он передал бутылку дальше, выпил свой бренди и тут же почувствовал, что делать этого не следовало. Он протянул руку за кофейником.

Вальтер, однако, еще не закончил, как бы этого ни хотелось Тиму. Немец сидел слишком близко к нему и орал прямо ему в лицо, брызгая слюной, как из душа:

– Вам нужно выгнать всех ваших бездарных политиков и расчистить поле для собственного фюрера. Тогда у тебя тоже будет большая квартира.

Он хлебнул бренди и закашлялся. Отплевываясь, он прижал ко рту платок и махнул, чтобы продолжали разговор.

Немцы засмеялись и о чем-то заговорили между собой, так что Тим не понял ни слова. Он пил свой остывший кофе, хотя это уже было неважно. Подняв голову, он изучал люстру. Хрусталь сверкал, высвечивая идущий по потолку тонкий фриз. Интересно, Амала все еще работает на кухне? А Брайди в Истерли Холле? Зря, черт возьми, он был так резок с ней, но она вывела его из себя.

Он откинулся на спинку стула, пропуская разговор мимо ушей; время от времени раздавался смех, сигары дымились. Все было прекрасно, кроме дыма. Его дядя Оберон курил сигары, а отец нет, и слава богу, потому что они воняют. Бруно пел, Ганс встал, пошатнулся, но удержал равновесие и пошел навстречу Тиму пьяной походной, в конце концов он плюхнулся на пустой стул рядом, где раньше сидела Милли. Он обнял Тима за плечи, и Вальтер, чтобы его не оттеснили, снова положил свою руку на Тима. Двойной вес обоих почти раздавил его, но Тим был горд, что его приняли эти мужчины, которые прошли ту же войну, что его отец. Он почувствовал себя почти равным им.

Ганс крикнул ему в ухо:

– Ты сегодня в компании сильных мужчин. Видишь наши золотые значки?

Он указал на Отто, сидевшего напротив. Немец размахивал руками, как крыльями ветряной мельницы. Он дирижировал пением. На спинке стула висел его пиджак. Тим увидел золотой значок и кивнул.

Ганс сказал:

– Да, мы все – обладатели Золотого Знака почета, потому что мы одни из самых первых членов нацистской партии. Это мы прорубили тяжкий, кровавый путь через весь этот сброд и создали будущее для нашей партии. Дарвин первый, а наш фюрер – второй, кто сказал: выживает самый приспособленный, а побежденный не заслуживает ничего. Ты считаешь, у меня хороший английский язык? Я тоже так считаю.

Он засмеялся так громко, что закашлялся и подтолкнул Тима вперед.

Пение прекратилось, и все начали прислушиваться. Ганс стукнул кулаком по столу. Еще раз откашлявшись, он понизил голос и, погрозив Тиму пальцем, произнес:

– Ты, мой мальчик, должен слушать экспертов. А мы вот что говорим: правильно, товарищи, развешивайте плакаты о собраниях фашистов, а до собрания насмехайтесь над красными в ваших пабах. Когда вы соберетесь, они явятся, чтобы напасть на вас, в ярости от того, что вы их уделали. Тогда в глазах местных вы будете защитниками. И скоро на вас будут смотреть как на силу, обеспечивающую закон и порядок. Вами станут восхищаться.

Все это казалось вполне разумным, но внезапно комната закружилась. Тим вцепился в стол и почувствовал, как желчь подступает к горлу. О господи! Он вперился в серебряную солонку. Немцы снова запели. О господи. Вальтер и Ганс обдавали его запахом бренди и табака.

Оба с удивлением взглянули на него, когда он высвободился из их объятий. Хейне внимательно наблюдал за ним, и Тим кивнул ему. Не рискуя открывать рот, он еще раз кивнул всем в знак прощания на ночь и, пошатываясь, пошел в свою комнату. Каким-то образом он ухитрился раздеться и повесить одежду, после чего заполз под одеяло, мечтая, чтобы комната перестала вращаться. Никогда в жизни он не возьмет в рот ни единой капли алкоголя.

Глава 6

Истерли Холл, июнь 1936 г.

В воскресенье в десять утра Брайди и Джеймс сели на автобус до Хоутона. Они выпросили себе выходной на следующий день после того, как узнали о происшествии на собрании Британского союза фашистов, и решили, что им нужно сходить туда на разведку. Брайди поставила на колени корзинку с бутербродами, которые ей сунула миссис Мур со словами:

– Они вам понадобятся, раз вы собрались разгуливать туда-сюда.

Автобус подскакивал на выбоинах, и она заметила, что Джеймс посасывает большой палец руки. Она шлепнула его по руке:

– Ты уже вырос из возраста, когда делают такие вещи.

Джеймс нахмурил лоб.

– Ты такая же невыносимая зануда, как миссис Мур. Детский сад, вот и все.

Сидевший впереди пожилой мужчина обернулся и засмеялся.

– Это наша умница Брайди, что тут скажешь, приятель.

Он приподнял кепку, приветствуя Брайди.

– Юный Том Уэлш получил безмерно много. Он хорошо ходит, как новенький, на своей искусственной ноге, которую ему сделали в Центре капитана Нива, и только лишь опирается на палку. Сегодня у вас с ним намечен часок на Скакуне, правильно?

Брайди судорожно сглотнула. Она совсем забыла. Она напрягла память и сказала:

– В четыре, мистер Бертон?

– Точно, – он повернулся лицом вперед, и автобус подъехал к остановке. Вошли мистер и миссис Янг, направлявшиеся к службе в хоутонскую часовню. Джеймс прислонился плечом к ее плечу и шепнул ей на ухо:

– Мы сразу же обратно. Только посмотрим и решим, что делать дальше.

– Мы не можем опаздывать, не то отец убьет меня.

На самом деле, подумала она, в случае опоздания лучше ей провалиться сквозь землю, так что отцу не придется ее убивать. Она откинулась назад, подпрыгивая на сиденье вместе с автобусом. Тяжелая корзинка давила на колени. Тим вернулся на работу в Ньюкасле две недели назад и не заезжал в Истон с кем-нибудь повидаться, даже с тетей Грейси или дядей Джеком. Но был ли он вчера на этом буйном сборище БСФ в Хоутоне?

Автобус катился по дороге, и она уже представляла, как он, пыхтя, газует и переезжает мост. До Хоутона осталась одна миля. Вдалеке дымились шлаковые кучи, и ветерок, влетавший в окно, был насыщен парами серы.

Слышал ли дядя Март, управляющий шахтой в Хоутоне, про драки на собрании? И видел ли он Тима? А если видел, расскажет ли он обо всем этом своему марра дяде Джеку? А сама она расскажет?

Джеймс снова сосал большой палец.

– Что мы будем делать, если увидим его? – шепотом сказал он. – Я не уверен, что нам стоит туда идти, Брайди.

– Мы должны узнать, – так же шепотом ответила она.

– И что тогда?

– Слушай, не знаю, но мы же решили, придурок ты.

Она уже больше не шептала, и мистер Бертон слегка повернул голову и сказал:

– Если Эви услышит такой разговор, тебе, Брайди, придется долго рот мылом отмывать.

Джеймс наклонился вперед.

– Смотрите, не забудьте рассказать тете Эви, мистер Бертон. Еще один подзатыльник кому-то не помешает.

Оба засмеялись.

Брайди пробормотала:

– Достаточно об этом, иначе я выкину вашу кепку в окно, мистер Бертон.

– У-у, какие мы воинственные, – хмыкнул он.

Когда автобус подъехал к рыночной площади, они вышли вслед за остальными пассажирами и незаметно улизнули, петляя по боковым улицам, пока добрые люди спешили в церковь: красиво одетые женщины, мужчины в костюмах. Лебедку тут видно с любой точки; от запаха серы некуда деваться.

На углах зданий собирались и перешептывались, склонив головы ближе друг к другу, группы шахтеров. Какие-то дети качались на веревках, привязанных к фонарным столбам. В воскресенье школы закрыты, никто не занимался стиркой или глажкой белья, никаких занятий не предусматривалось, кроме посещения церкви или часовни.

Группа подростков во дворе играла в футбол, и Джеймс пнул им мяч, сделанный из туго скрученных газет, зашитых в детский свитер. Легкий мяч подхватил ветерок, но один из подростков, быстрый как молния, схватил его с криком «спасибо, мистер».

Они повернули налево, но оказалось, что там тупик. Джеймс попробовал пойти направо, дворами. Из подсобки одного из домов по радио играла церковная музыка. Когда они проходили мимо другого дома, во дворе яростно залаяла собака. Они вышли на Уортон-стрит.

– Это должно быть здесь, – сказала Брайди. – Где-то на углу, правильно?

Джеймс кивнул. Они замедлили шаг, вдруг потеряв уверенность. Брайди схватила его за локоть.

– Давай, мы же только посмотрим, к тому же его, может, и не будет. И он точно не полезет в драку. Ведь правда?

Джеймс не ответил, просто ускорил шаг. Они завернули за угол. На тротуаре столпились шахтеры. Их взгляды были устремлены на другую сторону улицы, где находился Дом собраний. Двое из них отошли в сторону и, закурив сигареты, прислонились к стене террасы одного из домов.

Дом собраний гудел, как улей. Оттуда доносились удары, постукивания и треск. Снаружи послышался звук, похожий на скрип мела, когда им пишут на доске. Это какой-то человек сметал в одну кучу разбитое оконное стекло. Другой лопатой грузил стекло на тележку. Рядом с Брайди кто-то сказал:

– Ну да, если красные накинулись на них с кулаками, что должны были делать черные? Само собой разумеется, они должны были защищаться, приятель. Если кто-то явится ко мне с арматурой, получит кулаком по морде, вот и все.

Еще один человек перешел через дорогу с левой стороны и, стуча сапогами, двинулся по тротуару в их сторону. Он протолкнулся мимо Брайди. Кепку он надвинул на самые глаза, изо рта у него свисала сигарета. Он втиснулся между теми, кто стоял впереди, со словами:

– Заткнись, Сэмми. Ну да, я бы наподдал этим мерзавцам за то, что разжигают распри, как они тут делали несколько дней назад. Это наш город, здесь наша шахта, а они явились бог знает откуда, разбрасывают листовки, разводят треп в пабах. Ублюдки! Послали бы еще им приглашения, потом разорвали в клочья. Думай головой, приятель.

– Громила Джим дело говорит, Сэмми, – произнес кто-то из стоявших возле стены.

Шахтеры невесело рассмеялись. Сэмми сдвинул кепку на затылок.

– Ты так говоришь, что…

– Ну да, говорю, черт возьми, – пробормотал Громила Джим и, уже повысив голос, чтобы перекричать стук и звон стекла, кусочками выпадавшего из оконной рамы, добавил: – Тут полно шахтеров связались с этой сворой, забыв про свои корни. Правые фашистские свиньи, вот они кто, и нечего тут говорить. Лучше раскиньте мозгами да думайте вперед, а не то эти подонки вышибут их вам и размажут по тротуару, а потом все подметут, после того как покончат со стеклом.

Он протолкнулся сквозь толпу. Люди повернули головы ему вслед. Кто-то сказал:

– Он прав, чего там.

Другой затоптал окурок и носком кованого сапога сбросил его в сточный желоб.

– Умолкни, Боб. Нам нужно, чтобы кто-то взял собственников на себя, а у этих, похоже, есть кое-какие мысли на этот счет.

Джеймс бросил взгляд на Брайди. Он напряженно прислушивался, точно так же, как она. Мимо прошли две женщины, одна из них толкала перед собой коляску с плачущим ребенком. А может быть, думала Брайди, этот ребенок понимает больше, чем кажется, и ему не нравится, как вокруг все бьют и крушат, он против людей, толкающих мир «вправо».

Один из стоявших возле стены, тот самый, который уже высказывался, выкрикнул:

– О чем вы тут толкуете? Разве о нас не заботятся на шахте Марта и в Истоне? Поговаривают, что будет организовано партнерство, как это сделали в отеле Холл. Я что, должен разжевать это для тебя, Сэмми, и для тебя тоже, Тед, что рабочие получат акции, или что-то в этом роде, и будут получать часть прибыли. Какого черта вам еще нужно? Фанфар не хватает? Мы тогда будем собственниками, черт побери, и не нужно будет ни бить стекла, ни разбивать головы.

Разговор снова прервался, на этот раз из-за прибежавшей стайки детишек. Они толкали друг друга локтями и кричали:

– Сначала леденец.

Мужчины разделились и снова сомкнулись. Как Красное море, подумала Брайди. Но Сэмми стоял на своем.

– Ага, но только это все может быть пустое ля-ля.

Джеймс схватил ее за руку и мотнул головой в сторону магазина.

– Вон он, внутри.

Тим в черной рубашке разговаривал с кем-то, тоже одетым в такую же форму. Человек хлопал Тима по спине, и они, смеясь, обменялись рукопожатием. Почему, если их Дом собраний был в таком состоянии?

Брайди и Джеймс стояли, не обращая внимания на толкающихся вокруг людей, и не сводили глаз со своего кузена. Брайди хотелось броситься через дорогу и утащить его в Истон, вернуть его обратно. Джеймс пробормотал:

– Не верю своим глазам. Он здесь, по виду самый настоящий фашист…

Он повернулся к Брайди. На его побледневшем лице отчетливо читалось страдание.

– То есть это действительно так, Брайди. Мне нужно было увидеть это своими глазами.

Какое-то время они молча стояли и смотрели. Люди на тротуаре продолжали спорить, вокруг все так же носились дети. Держась за руки, они побрели обратно по Уортон-стрит. Подростки все так же играли в футбол. Один из них ударом ноги отправил мяч Джеймсу.

– Подкиньте нам мяч, мистер.

Джеймс пнул ногой по мячу, едва глядя на него. Они пошли к автобусной остановке, не разжимая рук, не в состоянии разговаривать, но каждый шаг ударом отдавался у Брайди в голове. Сын шахтера, его семья верила в социализм. Как мог он надеть форму, которая означала то, что никто из них не мог принять?

– Как он мог? – проговорила Брайди.

– Мог, потому что может, – спокойно ответил Джеймс. Никогда еще он не видел ее в такой ярости. Но ярость ли это? Может быть, тут что-то другое.

Он сжал ей руку.

– Он хозяин самому себе, наверно, сын своей матери, и к нам больше не имеет отношения.

Голос Джеймса дрогнул. Брайди смотрела куда-то вперед. Служба, должно быть, уже закончилась, потому что на ступенях церкви толпились женщины. Некоторые из них, одетые во все самое лучшее, шли в их сторону. Были и те, кто торопился. Ее отец говорил, что викарий, пастор или епископ должен точно рассчитывать время: двери церкви закрываются, двери пабов открываются.

Она подняла глаза. В голубом небе плавали белые облачка. Все было так же, как утром, когда они проснулись, но теперь все изменилось.

В автобусе в Истон Джеймс сидел рядом с Брайди.

– Нам нужно подумать, потому что мы должны организовать протесты, и к нему это не будет иметь никакого отношения. Мы в любом случае это сделаем.

– Да, – ответила она, но на самом деле оба не знали, что собираются делать. Это были пустые слова.

Они вышли на остановке Истон Кооп, там, где автобус заворачивал, чтобы ехать обратно в Хоутон, и побрели дальше по дорожкам. Они смотрели, как кружатся жаворонки, как зреют колосья пшеницы и толстеют ягнята. Они повернули к ручью, ускорив шаг, потому что уже были «дома». Но когда они подошли, ощущение дома исчезло, потому что их раньше всегда было трое.

– Я чувствую себя таким бесполезным, – сказал Джеймс, – потому что не могу изменить то, что произошло.

Они вернулись на дорогу и пошли по мосту. Мальчишки, нагнувшись к воде, пытались ловить пескарей консервными банками. Брайди и Джеймс отдали им свои бутерброды.

– У-у, Брайди, классная штука, настоящий сыр, – Джонни Ирншоу приподнял хлеб и показал своим товарищам, что внутри. – Ты скажи маме или миссис Мур, что это куда вкуснее, чем хлеб с топленым жиром каждый день.

Лицо мальчика запачкалось. Его отец остался без работы, и Брайди знала, что дядя Джек пытается выкачать воду из старого пласта, чтобы нанять еще шахтеров.

Она раньше не слышала про идею партнерства, но пока что будет молчать. Такие новости требуют подтверждения, прежде чем представлять их как факт. Даже она это знала. Даже она, хотелось ей крикнуть, поэтому, Тим Форбс, я не глупенькая девочка.

Джонни не сводил с нее глаз.

– Эй, ты чего, типа, оглохла, Брайди?

Она очнулась и ответила:

– Я скажу им, дружок. Бери и ешь все и своим раздай.

Миссис Мур, вполне возможно, надавала бы им по рукам, если бы они с Джеймсом принесли бутерброды обратно, поскольку была твердо убеждена, что они умирают с голоду.

Джеймс перегнулся через перила моста, сдирая лишайники.

– Вы тут наловили полно пескарей. Бросьте их обратно, когда будете уходить, ладно, парни?

– Конечно, Джеймс, всегда так и делаем.

Они втащили банки. С лески стекала вода. Они сосчитали рыбок и нацарапали на лишайнике цифру, а потом бросили их в сверкающие струи ручья. Потом снова опустили банки в воду, присев на корточки. Колени у всех были в грязи. Не успели Брайди и Джеймс отойти, как они уже принялись за бутерброды.

Брайди сказала:

– Интересно, Грейси знает, как сейчас трудно семье Джонни? Знаешь, у них с Эдвардом есть дома, куда селят больных и старых шахтеров. Раньше эти дома принадлежали Фроггетту. Там есть участки земли, которые раньше были садами, а теперь на них выращивают овощи. Они могли бы помочь с едой и, может быть, подыскать безработным какую-нибудь работу.

– Ну конечно, я знаю про эти дома. Не так уже трудно черкнуть ей пару строк или позвонить управляющему. Займешься этим или хочешь, чтобы я сделал?

Брайди ответила, что сама напишет записку. Ей не хотелось сейчас рассказывать о том, что они видели Тима, а у нее бывает иногда, что она выбалтывает то, что у нее на уме.

Они обернулись, посмотрели на мост и пошли дальше, свернув налево, к отелю Истерли Холл.

– Проще жить, когда ты ребенок, правда? – сказал Джеймс.

Брайди кивнула. Они дошли до ворот и захрустели по гравию. Джеймс произнес:

– Мы ушли отсюда сегодня утром, а кажется, будто прошла вечность.

Брайди почувствовала, что страшно устала.

– Точно, дружок. И впрямь, будто прошло много лет, черт возьми. Все выглядит по-другому.

Джеймс обнял ее за плечи.

– Не грусти, все может снова измениться. Всяко бывает.

– Ага, парень, – усмехнулась она, – бывает, можно увидеть, как свинья летит по небу.

Столы и стулья вынесли на лужайку, за некоторыми сидели постояльцы отеля и, позавтракав, пили кофе. Другие гуляли по траве. На какой-то момент Брайди забыла, что у нее выходной, и бросилась помогать Саре и Мэри подносить кофе. Джеймс схватил ее за руку и оттащил в сторону.

– У нас выходной, забыла? Ты разве что можешь помогать Тому Уэлшу. Я тоже туда приду.

Ей стало спокойнее. С верхних ступенек крыльца их окликнул Гарри Траверс:

– Ну как, хорошо прогулялись? Бутерброды съедены, ноги гудят?

Он великолепно выглядел в костюме. Рядом с ним стоял Кевин. Неработающую руку он засунул в карман пиджака.

Джеймс ответил:

– Мы отлично провели время, Гарри. А вы с Кевином все в делах?

Кевин сбежал по ступенькам вниз.

– Вы оба пропустили радостное событие.

Они поспешили к нему. Брайди вздрогнула:

– Что произошло?

Гарри крикнул сверху:

– Скакун снова стал отцом.

Кевин резко обернулся.

– Мы договорились, что я им скажу.

– Да ладно, зато ты можешь пойти туда с ними.

Из Большого зала вышла Энни и подошла к Гарри.

– Прелестный жеребеночек, хотя должен был появиться на свет только завтра. Девочка, той же серой масти, что и Скакун. Мы решили, что это вы познакомите Скакуна с его потомством.

Джеймс потянул ее за руку.

– Пойдем же, Брайди.

Она побежала вслед за ним, пустая корзинка у нее в руке раскачивалась на ходу. Кевин опередил их. Все трое неслись сломя голову, как на настоящих гонках, и прибежали к входу в стойло одновременно. Брайди показалось, что они слегка замедлили бег, и так оно и было, так что под арку они вбежали вместе. С ними должен был быть Тим, но это уже не имело значения, не теперь во всяком случае.

По вымощенному булыжником двору конюшни не положено было бегать, разве что в каких-то чрезвычайных обстоятельствах, но можно было быстро идти, они заторопились к стойлу Скакуна и услышали его ржание. Брайди немедленно откликнулась:

– Подожди минутку, папочка.

Они прошли через двойные двери конюшни и увидели свои семейства, выстроившиеся у яслей. Все перегнулись через деревянный забор, но, услышав шаги, обернулись. Тетя Вер сказала:

– А, явились, гуляки.

Эви неодобрительно покосилась на дочь. Брайди вздохнула. Мать настоящая ведьма, она, конечно, догадалась, что никакой прогулки не предусматривалось. В ответ на молчаливый вопрос Брайди кивнула. У нее внезапно сдавило горло. Мать подошла к ней поближе.

– Вперед, вы, трое, познакомьтесь с Примроуз. Она красавица. Мариголд удивила нас всех, в том числе и Бертрама, ветеринара. Она – нетерпеливая девочка и решила побыстрее разделаться с родами. Хоп – и готово.

Эви с дочерью подошли к яслям. Джеймс и Кевин последовали за ними. Дядя Ричард и дядя Джек, тетя Грейс, тетя Вер и папа подвинулись, чтобы освободить для них место. И теперь Брайди увидела новорожденную, уткнувшуюся носом в Мариголд. Примроуз действительно была очаровательна: юная и свежая. Брайди стало легче. Она заулыбалась, глядя на Джеймса. Тот сказал:

– Правда, помогает.

Взрослые озадаченно смотрели на них, все, кроме матери. Эви попросила дочь привести Скакуна. Зайдя в его стойло, Брайди взяла поводок и привела старого жеребца в ясли. Скакун выглядел равнодушным. Ничего, впечатлится, когда она натренирует Примроуз возить инвалидов, как это делала Мариголд.

– Будешь гордиться, мой красавчик, – пробормотала она, пряча лицо в его гриве. Он помог ее отцу и остальным тоже, и ему еще предстоит работать с травмированными людьми, что бы там ни говорил Джеймс. Она посмотрела на Примроуз.

– Не такой уж он старый. Вот доказательство, – заявила она Джеймсу, и оба засмеялись.

Сейчас ей нужно будет готовить Скакуна для занятий с Томом Уэлшем. Да, в этом ее жизнь. Джеймс прав, Тим пусть живет собственной жизнью. Но она не будет больше думать об этом, потому что не видеть его здесь каждый день невыносимо. Она чувствовала себя так же, как, судя по его виду, Джеймс: растерянной, непреклонной, обозленной.

Глава 7

Марш в Джарроу, 5 октября 1936 г.

Дядя Джек сидел за рулем «Остина», а дядя Март со своего пассажирского кресла указывал ему, как водить машину, и считал мили до Джарроу. Он явно не замечал, что костяшки пальцев Джека уже побелели. Брайди и Джеймс вместе с Чарли, егерем в Истерли Холле, который вместе с отцом Брайди, Джеком и Мартом был в лагере для военнопленных, сидели между ними, не смея смотреть друг на друга. Поэтому они любовались пейзажами, мелькавшими за стеклом. Чарли в любой момент может встрять в разговор, и тогда Джек взорвется:

– Кому еще хочется, черт вас раздери, сесть за руль или, может быть, предпочитаете пройтись пешком?

И на этой точке игра Марта и Чарли подойдет к финишу, а выпивку поставит дядя Джек. Отец Брайди вместе с дядей Ричардом уехали на сутки в Ньюкасл по делам и сказали, что приедут сами. Если в Джарроу будет слишком много народу, они даже не встретятся, но по крайней мере будут знать, что остальные там были. Может быть, Тим приедет на своем мотоцикле. Если да, будет ли он один? А если не один, устроят ли фашисты беспорядки: еще одну Кейбл-стрит[8], когда они прошли маршем в лондонский Ист-Энд, где схватились с протестующими? Не стоит им этого делать. Это тупиковый путь.

Брайди наблюдала, как дождевые капли стекают по стеклу. Одни быстрее проползали свой путь, другие сметались ветром и не достигали низа.

Интересно, удивились фашисты, когда протестующие преградили им дорогу? В газетах писали, что в ход пошли кирпичи, ночные горшки и еще бог знает что.

– Вы не пройдете, – один из свидетелей рассказывал, что слышал, как эти слова произнесла какая-то еврейка. В результате вмешалась полиция и потребовала именем закона и порядка, чтобы фашисты разошлись. Они в конце концов отправились к Гайд-парку – вряд ли для того, чтобы кормить уток. Брайди попыталась засмеяться, но у нее ничего не получилось, потому что в голове у нее, как и у всех, был один и тот же вопрос: был ли там Тим?

Они проезжали через шахтерскую деревушку. Террасы домов потемнели, на углу или в дверях, прячась от дождя, топтались без дела безработные.

Чарли наклонился вперед со словами:

– Осторожно на углу, старик. Ты влетишь туда слишком быстро. Мы тут не марш-бросок через ничейную землю делаем и окажемся прямиком в лапах смерти.

Март заорал из-за его плеча:

– Не будь так уверен. Он думает, что едет в нормальном таком танке.

И тут случилось неизбежное. Дядя Джек подрулил к тротуару и дал по тормозам, так что всех бросило вперед. Брайди ухватилась за ручку двери, а Чарли выбросил руку, чтобы защитить ее и Джеймса, как раньше делал Тим, когда они были маленькими. Все ждали. Джек гаркнул:

– Еще услышу подобную чушь, и вы пойдете пешком, вся компания. Чтобы я не слышал больше ни слова, ясно?

– Ага, – сказал Чарли. – По-моему, мы получили свое, как вам, бойцы? Если мы хорошо себя ведем, выпивка за твой счет, я правильно тебя услышал, Джек?

Приятели захохотали, когда Джек, чертыхаясь себе под нос, отъехал от тротуара. Джеймс наклонился вперед, глядя через плечо Чарли на Брайди, и покачал головой.

– Все как всегда. Детский сад, как есть.

– Не наглеть, дерзкий тип! – рявкнул Джек, переключая скорости. Машина ехала по деревне, следуя теперь за другими автомобилями и автобусами. Казалось, все они направляются в Джарроу.

Брайди вдруг заулыбалась. Она любила марра ее отца, просто обожала их. Благодаря им ей было так хорошо.

– Угадайте, что я вижу. Начинается на «к», – объявила она.

Все разом вздохнули.

– Не этот старый каштан, – заныл дядя Март.

Брайди отозвалась:

– Нет, не каштан.

Остальные издали тяжкий стон.

Чарли объявил:

– Колокольня.

Остроконечный шпиль, который она видела вдалеке, был уже слева от них.

– Смотри, какой умный, – Брайди давилась со смеху.

– Ваша очередь, дядя Март, – провозгласил Джеймс. Он выбрал букву «м».

Брайди заулыбалась, когда увидела, что дядя Джек, прищурившись, бросил на нее взгляд в зеркало заднего вида. Шахтерские шрамы по-прежнему виднелись на его лице. Такие шрамы остаются, потому что уголь въелся в кожу. Она подумала, что шрамы – это символы, и значат они вот что: «Я член команды, и у меня есть марра. Мы вместе живем и вместе умрем».

Так было и в Истерли на кухне. Она подавила улыбку. Когда мама и миссис Мур начинают препираться, иногда кажется, что смерть уже совсем близко.

Сидя между Джеймсом и Брайди, Чарли совсем съежился, стараясь занимать меньше места, чем он мог на самом деле, так тесно там было. На руках у него виднелись угольные шрамы, оставшиеся с тех времен, когда он добывал уголь в немецких шахтах вместе с Джеком и Мартом, пока ее отец не вытащил их оттуда в лагерь для офицеров, где они работали денщиками и туннельщиками. Именно Джек с Мартом прорыли туннель, по которому многие тогда сбежали на свободу.

– Ты начала, так что отгадывай, – скомандовал Джеймс.

Она выслушала его и крикнула:

– Магазин! Слишком просто для знатока.

– Ах! Высоко взлетишь, больно будет падать, солнышко, – заметил Чарли. – Ну что ж, найди-ка нам что-нибудь классное.

Брайди стрельнула глазами в его сторону. Ага, Чарли плохо побрился утром.

– Угадайте, что я вижу. Начинается на «б», – вот теперь будут долго думать! –   Нет, нет, нет, – отвечала она на предположения, но ее внимание начало рассеиваться. Руки Чарли, покрытые шрамами, напомнили ей о немецких шахтах, и она задумалась о том, каково там было шахтерам. Если бы она была управляющим шахтой, она делала бы то же, что Джек и Март: спускалась бы в шахту раз в несколько месяцев, чтобы услышать подземный грохот, проверить опоры, послушать, как трещат пласты или что там еще, по рассказам дяди Джека.

Может быть, начальники должны работать вместе с рабочими, чтобы понимать, что такое эта работа? Пока они будут ждать участников марша, она спросит их с Мартом, что они думают об этой идее. Правда, на самом деле ей хотелось узнать, действительно ли они собираются сделать рабочих своими акционерами. Но об этом она их пока не будет спрашивать. Мало-помалу она начинала понимать, что необходимо ждать подходящего момента. Наверно, тут сыграл свою роль тот факт, что неделю назад ей исполнилось шестнадцать лет.

Джеймс сдался:

– Не имею понятия, ты, мелкая гадкая гусеница.

– Скажи тогда, что сдаешься, жабенок.

Они уже въезжали в Джарроу. Город стоял на реке Тайн. Над головой кружились чайки, дождь все лил и лил, поэтому машины ехали медленно. Дядя Джек сказал:

– Оставим машину на въезде в город и пойдем пешком.

– Сдаюсь, – сказал Джеймс, наклоняясь вперед. Чарли откинулся назад, чтобы услышать ее ответ.

И она ответила:

– Бакенбарды. В смысле, у дяди Чарли. Он не все сбрил сегодня утром.

Протестующий вопль Джеймса потонул в гоготании мужчин, когда Чарли провел рукой по щеке.

– Ух ты, какая умная, – пробормотал он. – Придется следить за тобой, красавица. Начинаешь хулиганить, все ясно.

Они подошли под дождем к церкви Христа и встали снаружи вместе с сотнями людей, заполнивших в этот день город безработных. Внутри были главным образом участники марша, в то время как снаружи собрались доброжелатели. Интересно, думала Брайди, изменит ли что-нибудь этот марш? Откроются ли снова верфи Палмера, и если да, то кто будет покупать построенные на них корабли? Если у Гитлера есть деньги, чтобы купить несколько судов, Палмер продаст их нацистам? По волосам и лицу стекали дождевые капли. Вокруг раздавались пронзительные крики чаек.

В церкви проходила вселенская служба освящения марша и читались молитвы за его успешное завершение. Когда участники дойдут до Палаты общин, они представят петицию, подписанную более чем одиннадцатью тысячами человек. Брайди сказала:

– Это внушительно, когда столько имен, потому что это же не просто имена, правда, дядя Джек? В этой петиции столько надежды и боли.

Дядя Джек кивнул. У него был задумчивый вид.

– Ага, милая. В этом ты полностью права.

Дядя Чарли обнял ее за плечи.

– Не только безобразничаем, а?

Джеймс раскрыл зонт, который взял у отца. Зонт был большой, черный и больше подходил для клуба в Дурхэме, улиц Ньюкасла или даже Лондона. Джеймс держал его над собой и Брайди. В ответ на предложение залезть под зонт Джек, Март и Чарли отрицательно покачали головами.

– От дождя защитит кепка, парень. Всегда защищала и будет защищать, – сказал дядя Март, когда дождь усилился и затушил его сигарету. Он бросил ее в сточный желоб, и все смотрели, как она размякла и развалилась на части.

Брайди подумала, что у нее прическа, наверно, выглядит как табак из этой сигареты: волосы намокли, вода заливалась ей за воротник и текла по шее. Она проворчала:

– Мог бы раскрыть зонт пораньше, придурок.

Джеймс мотнул головой.

– Не мог. Я совершенно забыл про него, к тому же сейчас ты здорово похожа на утопшую крысу. Будешь знать свое место.

Брайди ткнула его в ребра. Сегодня Джеймс казался более уверенным в себе, в отличие от последних нескольких недель, когда он без конца листал газеты, выбирая статьи о сражениях в Испании, где националисты – те же фашисты, только с другим названием, – устроили государственный переворот против избранного правительства республиканцев-социалистов. Она уже устала слушать каждый день, как он бормочет: «Как, черт возьми, они посмели?»

Служба наконец закончилась, и манифестанты начали строиться. Первый ряд поднял плакат с надписью «Джарроу протестует». В задних рядах появился другой плакат. В толпе тихо переговаривались. Джеймс оглянулся, чтобы убедиться, что Джек не может его услышать, и сказал:

– Отец говорит, что вроде бы этим из БСФ сказали, что после беспорядков на Кейбл-стрит им запрещается разгуливать в форме. Теперь гражданские вообще не могут носить форму, поделом этим дуракам. Впредь будут думать.

Марш возглавляла рыжеволосая Эллен Уилкинсон, депутат от Джарроу. Приветствия и аплодисменты поначалу то усиливались, то затихали, но, по мере того как росла решимость манифестантов, поддержка становилась все более активной. Брайди было плохо видно, потому что со всех сторон на нее давили люди, но ей удалось разглядеть верх плаката, когда его проносили мимо. Март окликнул Джека:

– Пройдемся с ними?

– Конечно, старик, а как же.

Они пошли вместе с манифестантами, договорившись заранее, что встретятся у автомобиля, если потеряют друг друга из виду. Манифестанты направлялись в район за шестьдесят миль отсюда и планировали быть там уже к концу недели. Ночевать они будут в сельских клубах. Сапоги у них стучали, как у солдат в строю. Чайки по-прежнему кружились в небе. Интересно, думала Брайди, как они узнают, появился ли Тим?

Они шагали вместе с толпой мужчин, женщин и детей, и Брайди обернулась к Джеймсу.

– Как ты думаешь, изменится он после Кейбл-стрит? Станет думать по-другому? – задала она вопрос.

Ей ответил Джек:

– Не так это просто.

Джек и Март догнали их, один пошел со стороны Брайди, другой – рядом с Джеймсом. Чарли следовал сзади.

– Это чтобы вы оба не учудили что-нибудь, – объяснил Чарли.

Но Брайди понимала, что взрослые защищают их с Джеймсом. Дождь продолжал идти, дома и магазины потемнели и приобрели мрачный, безотрадный вид. Но, в конце концов, октябрь в Британии не может быть другим. Она повернулась к дяде Джеку.

– Мы должны что-нибудь сделать. Его могут ранить, он может…

– Прекрати шуметь, девчушка, – Джек смотрел поверх толпы. Они держались рядом с плакатом. – Угомонись. Парень сам разберется, что к чему.

Джеймс уже срывался на крик:

– А что, если не разберется? Что мы тогда будем делать? Он наш, но он не один из нас, и как он не видит того, что происходит в Германии, с евреями, с коммунистами, социалистами, всеми, кто дрались с его людьми на Кейбл-стрит? Мы тут встретились, чтобы выпить вместе, и он заявил, что я не понимаю, как неэффективна демократия, и что, если лидер должен вытащить страну из депрессии, значение имеет благо всех, а не отдельных индивидуумов.

Брайди резко повернулась к нему.

– Ты встречался с ним и ничего мне не сказал?

Джеймс раздраженно мотнул головой.

– Я могу с ним встречаться, сколько мне угодно, но только мне, черт возьми, больше это не угодно. Прошу прощения, дядя Джек.

Они уже вышли за город, и в толпе манифестантов образовалось свободное место. Джеймс смешался с ними, захватив с собой зонтик и не обращая внимания, что остальные оказались под дождем. Они бросились за ним и в конце концов оказались посреди участников марша. Брайди увидела, что Джеймс впереди разговаривает с каким-то молодым человеком. Она слышала, как Джеймс отвечал:

– В самом деле, доктор? Присматриваете за людьми во время марша? А, вы перешли к ним?

Она не слышала, что сказал его собеседник, но по тому, как напряглись плечи Джеймса, и по тому, как он двигался, она поняла, что там было что-то интересное. Толпа продолжала движение, и Джеймс отошел назад со словами:

– Спасибо. Мне надо все хорошо обдумать теперь, когда у меня есть контакт.

Сзади послышался голос дяди Джека:

– Что у него на уме, Брайди?

– Не умею читать мысли, дядя Джек, но не беспокойтесь, я из него вытрясу все, что нужно.

Его смех был так похож на мамин.

– Я рад, что у тебя есть с кем дружить, – сказал он. – Друзей всегда тяжело терять, даже если и не навсегда.

Она смотрела на толпу манифестантов, поредевшую и уставшую. А что же с ними будет к концу марша в триста миль? Остается надеяться, что их как следует покормят там, где они остановятся на ночь, но двести человек – это немало, когда их приходится принимать. А когда они доберутся до места, что это даст? Будет ли правительство их слушать? Сколько членов парламента знают, что такое безработица и бедность? Людям нужна поддержка, когда они остаются без работы. Тогда они намного лучше переживали бы трудности.

Неожиданно для себя она спросила дядю Джека:

– Тим не прав, ведь так? Мы не должны отказаться от парламента, от демократии, от законов. Разве с таким фюрером, как Мосли[9], Британия станет более справедливой и деятельной страной?

Он обнял ее за плечи. Она промокла. Дождь струями стекал по ее лицу, вода уже хлюпала в ботинках.

– Ну, Брайди, если они попытаются проделать этот трюк, им придется иметь дело с твоей мамой и тетей Вер. Наши женщины прошли путем долгой и трудной борьбы за свои права. Вспомни, что потребовалась война, чтобы и мужчины всех социальных классов получили право голоса. Поверь, Брайди, я помню этот послевоенный призыв – «Если они годятся, чтобы воевать, то они годятся и чтобы голосовать». Так просто от этого не откажутся, помяни мое слово. И, как я тебе уже сказал, дай ему время.

Он крепко ее обнял. Она сказала:

– Вы такой спокойный, уверенный.

– Уверенный, пожалуй, но спокойный? Сомневаюсь, что тетя Грейси согласилась бы с этим. Но у моего мальчика доброе сердце, это я знаю точно. Однажды он бросит весь этот вздор и поймет, что, хотя Британия не так быстро идет вперед, здесь хотя бы не сажают человека в тюрьму только потому, что он такой, какой он есть, и не вышвыривают из страны.

Джеймс поравнялся с ними и поднял зонт над головой Брайди.

– А если он не поймет, дядя Джек?

– Тогда нам придется ему объяснить, но пока до этого не дошло, вы оба оставьте все, как есть. Обещайте.

Голос его звучал так серьезно, так мрачно, что оба только кивнули. Дядя Джек замедлил шаг, и Брайди с Джеймсом пошли дальше уже вдвоем. Манифестанты постепенно обогнали их, и вскоре они уже видели их спины, ощущая собственную бестолковость и беспомощность.

Дядя Март предложил возвращаться домой и выпить в Клубе шахтеров в Истоне, взяв с собой Джеймса. Брайди можно забросить в Истерли Холл по дороге. Ее ждал пациент, которому предстояло в первый раз после травмы сесть на лошадь.

Когда они подошли к машине, Джеймс удивил Брайди, заявив, что ему тоже нужно в Холл.

Джеймс прислонился к ограде, окружавшей паддок, и слушал, как Брайди зачитывает вслух описание травмы Дэвида Вира, его вес и рост. Бедняга, думал Джеймс, упал с лошади на скачках с препятствиями, и теперь вся его жизнь перевернулась. Мгновенно… Здорово, что Дэвид хотел побыстрее снова сесть на лошадь.

Джеймс сказал:

– Интересно, это просто бравада, и как только у него получится, он уйдет? Или, вернее, укатит.

Брайди пожала плечами.

– Не думаю, если будет работать Скакун. И я считаю, что у Фанни тоже есть этот дар. Интересно, унаследовала ли его Примроуз?

Она сунула блокнот под мышку.

Джеймс смотрел, как по бетонной дорожке из Центра капитана Нива в кресле-коляске выехал Дэвид Вир, человек примерно тридцати лет. Рядом с ним шла Матрона. Руки Дэвида на вид казались сильными, но никогда не знаешь наверняка.

– Его придется поднимать, я думаю, да, Брайди?

Она кивнула.

– Поможешь?

Он улыбнулся.

– Эти мускулы все могут, но на всякий случай я позвал Молодого Стэна. Сметать листья ему так надоело, что он с радостью отвлечется.

Матрона помахала рукой, и из прачечной вышла сестра Ньюсом и направилась к ним. Когда ее помощь была нужна, она всегда оказывалась поблизости. Джеймс размышлял, не обладают ли эти женщины своего рода телепатией. Полезное свойство там, куда он решил отправиться, особенно после разговора с этим доктором, которого он встретил во время марша. Хотелось бы, чтобы телепатия сработала с Брайди. Тогда ему не придется рассказывать ей о своем решении поехать в Испанию в рядах Интернациональной бригады.

Отставив безделье в сторону, он направился вместе с Брайди навстречу Дэвиду.

– Рад вас видеть, – произнес он. – Молодой Стэн уже идет, чтобы помочь поднять вас. Он может нам понадобиться. Стэн привык перетаскивать мешки с картошкой, а вы куда легче. Да еще такие руки. С такой силищей только чугунные чушки перебрасывать.

Дэвид рассмеялся. Когда Брайди начала свой терапевтический курс, она была очень вежлива и внимательна, но Джеймс предположил, что, если бы он сам потерял возможность ходить ногами, не говоря уже о мужском достоинстве, что тоже не исключено, он предпочел бы, чтобы с ним обращались как с обычным парнем. И, кажется, это сработало. Они весело болтали по пути к пандусу и по ходу пациенту объяснили суть процедуры.

За разговором Брайди и Джеймс изучали пациента. Люди могут говорить, что с ними все в порядке, но часто в глубине души они парализованы ужасом. Иногда это проявляется у пандуса или когда они видят Скакуна, такое крупное животное, и им кажется, что если они упадут, то с большой высоты. Клайв, конюх, стоял рядом со Скакуном на возвышении пандуса. На спину лошади он положил двойное седло. В этот раз они решили, что с Дэвидом сядет Джеймс. Это была идея Матроны, а она всегда оказывалась права.

– Два мужика вместе, – сказала тогда она. – У нас одного не хватает теперь, когда Тим занят, поэтому тебе придется побольше участвовать, Джеймс. Брайди не может делать все сама. Ну, то есть она может, но тебе, молодой человек, это будет полезно.

Вот так, с сожалением подумал Джеймс. Она права, конечно, но очень скоро Брайди придется и в самом деле все делать одной. Или нужно кого-то научить, например, Молодого Стэна.

Брайди прервала его раздумья:

– Ты еще долго собираешься глазеть по сторонам, Джеймс? Шевелись, мы не знаем, когда снова пойдет дождь. Нельзя допустить, чтобы Дэвид промок.

Матрона сказала:

– Нам нужно устроить крытый паддок. Я поговорю с сэром Энтони.

О боже, подумал Джеймс, бедный сэр Энтони. Брайди подмигнула ему.

Они стояли возле пандуса. Джеймс толкнул кресло вверх, а Дэвид крутил колеса. Брайди бросилась в паддок к Скакуну, готовясь направлять ногу Дэвида. Молодой Стэн уже появился, но Джеймс сказал, что он постарается все сделать сам, а Стэн пусть побудет на случай, если понадобится его помощь. Джеймс и Дэвид въехали на площадку и еще раз проговорили последовательность действий. Стэн развернул кресло так, чтобы оно оказалось напротив головы Скакуна. Джеймс встал лицом к Дэвиду, крепко обхватив его руками, и колено к колену, поднял Дэвида рывком вперед, развернул его и опустил на седло, прямо посередине в позиции боком, ни на секунду не отпуская его.

– Ну как, Дэвид?

У Джеймса заныла спина. Ладно, пусть болит. Он, во всяком случае, ее чувствовал. А этот парень сломал себе спину. Брайди помогла Джеймсу перекинуть правую ногу Дэвида вперед через седло, а Молодой Стэн поддерживал Дэвида за спину. Все это время Брайди и Клайв тихонько разговаривали со Скакуном, который не шевельнул ни единым мускулом. Он просто ждал, как будто желая, чтобы всадник обрел мужество и веру в себя.

– Так, Клайв, – выдохнула Брайди, – давай спустим левую ногу туда, где она должна быть. Дэвид, Клайв отпустит Скакуна и поможет мне продеть тебе ноги в стремена. Тебе будет удобнее. Стремена деревянные и широкие, так будет удобнее.

Джеймс оставил Молодого Стэна на площадке пандуса, где тот держал Дэвида за плечи, и спрыгнул вниз, в паддок. Он обхватил Скакуна за голову, подталкивая его чуть-чуть вперед, чтобы у Клайва было место рядом с правой ногой Дэвида.

– Как себя чувствуешь, Дэвид? Не дурно? Голова не кружится? Наверно, немного волнуешься?

Дэвид улыбнулся.

– Просто здорово. Никогда не думал, что смогу снова сесть на лошадь. Много возни, конечно, но дело того стоит. Спасибо.

Джеймс подставил Скакуну руку, и жеребец ткнулся носом ему в ладонь.

– Скакун особенный. Отец Брайди вернулся после войны без ноги, а мой – без ноги и без руки. Очень неосторожно с их стороны. Теперь оба ездят верхом. Скакун как будто знает то, чего мы, люди, не знаем. Отец и машину водит, хотя лучше бы не водил. Он, наверно, думает, что если как следует разгонится, то взлетит. Несостоявшийся пилот, вот он кто.

Пока Джеймс говорил, он не сводил глаз с Дэвида, отслеживая потоотделение, бледность, признаки панического состояния. Но ничего этого не было. Этот человек был рожден для верховой езды.

Брайди и Клайв закрепили ноги Дэвида в широких стременах, конструкцию которых изобрели в свое время дедушка Форбс и Том Уилсон. Брайди держалась у правого колена Дэвида, Клайв – у левого, а Джеймс спереди. Брайди спросила:

– Как с равновесием? Хочешь, чтобы Молодой Стэн отпустил плечи?

Дэвид кивнул. Молодой Стэн последовал за Дэвидом, когда Джеймс подтолкнул Скакуна чуть вперед. Теперь Стэн поднял руки на дюйм над плечами Дэвида.

Джеймс подумал, что у Молодого Стэна все получается естественно. Как он может оставить Брайди без помощи? Еще есть время, чтобы потихоньку обучить его… Все внимательно наблюдали за Дэвидом, готовые в любую секунду прийти ему на помощь. Брайди поддерживала ему спину со своей стороны, Клайв делал то же самое – со своей.

– Я могу пустить его шагом? – спросил Дэвид.

Джеймс тихонько засмеялся.

– Так и думал, что ты это скажешь. Клайв подсадит меня, и я сяду за тобой, а они пойдут рядом с обеих сторон. Как тебе?

Дэвиду идея явно понравилась. Клайв подсадил Джеймса, и Скакун двинулся шагом по паддоку. Они сделали один круг. Потом другой. Когда они оказались рядом с пандусом, Матрона и сестра Ньюсом замахали руками.

– Хватит, хватит! – крикнула Матрона. – Не нужно, чтобы он уставал. Пусть снова сядет в коляску и поедет посмотреть на Примроуз и Мариголд, познакомится с Фанни и Терри, и на сегодня достаточно. Всегда можно оставить что-то на завтра, молодой человек. У Брайди, помимо этого, есть еще обязанности на кухне, а Джеймс то есть, то его нет. Правда, мне кажется, что вроде бы Клайв и Молодой Стэн неплохо работают вместе. Не то чтобы ты был в курсе, Молодой Стэн, но, по сути, так оно и есть.

Проделали всю последовательность действий в обратном порядке. Молодой Стэн помог Дэвиду съехать с пандуса, придерживая кресло, чтобы оно не скатилось слишком быстро. Когда Клайв перебросил стремена через седло Скакуна, перед тем как отвести лошадь обратно в стойло, Дэвид сказал:

– Жеребец хорош, но уже не так молод.

Брайди отрезала:

– Но и не так стар.

Дэвид и Джеймс переглянулись. Между ними мелькнула искра понимания. Дэвид сказал:

– Он никогда не будет таким старым. С такими лошадьми этого не бывает, они всегда с нами.

Брайди, не слушая, прошла к Мариголд и Примроуз проверить их и покормить морковкой Фанни, другую дочку Скакуна, и Терри, жеребца, раньше принадлежавшего другу ее отца. Терри уже был полностью обучен и готов приступить к той же работе, что и Скакун. Когда Клайв отвел Скакуна в стойло, чтобы снять с него седло и уздечку и заменить на поводок, Брайди его окликнула:

– Проследи, чтобы он свободно гулял на пастбище, хорошо? Он такой умница.

Она перегнулась через ограду стойла, вглядываясь в Примроуз, которую вместе с матерью привели обратно из-за дождя.

– У тебя отличная мамочка, правда, Примроуз? – тихонько сказала она маленькой кобылке. Как хорошо она развивается. – Не сомневаюсь, что твой папа был бы тобой доволен, малышка Примми.

Молодые люди подошли к Брайди, и Дэвид стал разглядывать Примроуз сквозь горизонтальные перекладины ограды.

– Она прелесть, – пробормотал он.

– Дочка Скакуна, – отозвалась Брайди.

– Уже можно сказать, что в ней живет его дух.

Примми подошла к Дэвиду, который наклонился вперед и протянул руку в зазор ограды. Она ткнулась носом ему в ладонь.

Брайди улыбнулась.

– Другая его дочь, Фанни, – такая же, но она сейчас на пастбище. Теперь, когда мы всех обучили, мы хотим принимать больше людей. Фанни пять лет, она почти готова работать. Я занимаюсь с ней по вечерам или когда у меня есть свободные часы. Терри уже великолепен, мы начали с ним работать.

Они оставались еще немного, но потом услышали, как Матрона зовет:

– Пора!

Дэвид развернулся в своем кресле-коляске и покатил из конюшен. Задержавшись в дверях, он сказал:

– Если вам понадобится в помощь кто-то вроде меня, чтобы, например, внушить людям уверенность, то у меня есть деньги, но нет жизни. Я бы хотел построить ее здесь.

Матрона ждала его снаружи.

– Силы небесные, вы тут всего пять минут и хотите уже взять что-то на себя, молодой человек. Посмотрим, как у вас пойдет дело в следующие несколько недель или месяцев. И если Брайди и Джеймс смогут довести вас до такого уровня, что вы станете вдохновляющим примером для других, тогда об этом можно будет подумать.

Она вытолкнула его под начавшийся моросящий дождь. Брайди рассмеялась.

– Ну вот, теперь не нужно принимать решение. Матрона скажет нам, когда наступит время, что мы должны будем делать, Джеймс. Так что, Дэвид, мы увидим тебя завтра верхом на Скакуне.

Они помахали ему на прощанье, и Брайди сказала Джеймсу:

– Мне нужно выпить чаю перед тем, как я займусь обедом. Пойдем со мной, тоже попьешь чайку. Твой велик в гараже?

Она уже направилась во двор, но он потянул ее за руку.

– Я разговаривал тут кое с кем во время марша.

– Да, я заметила. Мне показалось, что тебе было интересно. Пойдем.

Она пошла дальше, а он смотрел ей вслед. Может быть, не нужно говорить ей? Рано еще? Но слова уже невольно вырвались.

– Подожди, Брайди, я должен тебе что-то сказать. Только подожди, пожалуйста, не беги так.

Она остановилась и повернулась к нему. На ее лице проступил явный испуг, и он заторопился.

– Мы говорили об Испании. Он едет вместе с Интернациональной бригадой воевать в поддержку республиканцев против Франко.

– Что?!

– Ой, Брайди, не будь тупицей. Ты читала об этом в газетах. Ты же знаешь, что националисты воюют с республиканцами, потому что Франко не признал результаты выборов. Нацисты и итальянские фашисты поддерживают Франко, и никто, кроме России, ничего не делает, чтобы помочь республиканцам. Мне надоело сидеть здесь и жаловаться на Тима и фашистов. Теперь я вижу свой шанс в том, чтобы реально что-то сделать против этих сволочей. Артур дал мне координаты одного контакта в Лондоне.

– Артур? Кто такой Артур? – Брайди подошла совсем близко и схватила его за руки. – Ты хочешь сказать, что будешь воевать? Да что ты знаешь о войне, идиот?

Она сорвалась на крик, ее лицо было не дальше чем на дюйм от его лица.

Он не пошевельнулся, но крикнул в ответ:

– О, черт возьми, Брайди, не усложняй ты так. Тим по уши во всем этом, а я только хожу за плугом на полях твоего отца, глядя на лошадиные задницы, и не приношу никакой пользы.

Она трясла его за плечи.

– Ты сошел с ума! Тим не участвует в боях. Он просто поднимает громкий шум и оскорбляет всех подряд. Нет, ты не должен уходить. Мы заткнем фашистов здесь.

– Брайди, я думаю об этом с самого начала, когда нацисты только вылезли, а потом появились новости о Франко. Кто-то же должен что-то делать! Это судьба. Я бы не встретил Артура, если бы это было не так.

– Когда? – коротко спросила она. – Когда ты уезжаешь?

Она выпустила его руки и направилась в сторону гаражей. Только сейчас он понял, что моросящий дождь прекратился, и среди мрачных серых облаков на небе показались голубые прогалины.

Он торопливо пошел за ней.

– Пока не знаю, но скорее всего ближе к Рождеству. Ты не должна никому об этом говорить.

Теперь он в свою очередь схватил ее за руки.

– Обещай, Брайди, что ты ничего не скажешь.

Она колебалась, всматриваясь в его лицо. Как почувствовать ту решимость, которая переполняла его?

– Не скажу, но только потому, что ты можешь передумать.

Он знал, что не передумает. Его сжигала ярость от всего происходящего.

Демократия – это все. Он понял это, когда увидел Тима в форме чернорубашечника и когда услышал рассказ Джека о том, как его мать и тетя Эви боролись за право голоса. Он узнал, что леди Маргарет насильно кормили, потому что она была суфражисткой, хотя это и касалось ограниченного права голоса, – только для привилегированных, – она все равно боролась. Его отец сражался на войне, и его дядя тоже.

Брайди схватила его за руку.

– Я иду с тобой.

Он захохотал.

– Да не будь же ты такой глупышкой, Брайди. Тебе только шестнадцать. И ты девушка.

– Свинья ты, Джеймс.

Она отшвырнула его руку и побежала к лестнице на кухню. Джеймс бросился за ней. Перед тем как спуститься в кухню, она яростно крикнула:

– Девушка, да? Наверно, это говорили и моей матери.

Она сбежала вниз по ступенькам. Джеймс догнал ее снова, схватил ее и прошептал:

– Никому ничего не говори. Обещай. Я хочу поступить так, как считаю нужным.

Она ответила:

– Я обещаю, что не скажу, но я не обещала, что не пойду. Ты – мой лучший друг, Джеймс.

Ему очень хотелось, чтобы это было правдой, но он подозревал, что на самом деле она думала о Тиме. Возможно, в этом частично была причина его желания уехать – может быть, тогда она будет по нему скучать.

Глава 8

Истерли Холл, ноябрь 1936 г.

Брайди с матерью приготовили ланч, а Сара и Мэри накрыли на стол и подали еду. Несколько постояльцев отеля заказали тушеную треску с лимоном, но намного больше заказов было на телячье рагу, и только один человек выбрал бараньи котлеты под соусом субиз. Сэр Энтони предпочел в качестве легкого ланча треску с огурцом, заправленным майонезом, потому что вечером в старой бильярдной ему предстояло давать обед для этого его Клуба Мира. Еще несколько таких Клубов Мира появились, слышала Брайди, после того как Гитлер в марте занял Рейнскую область, нарушив положения Версальского договора. Клубы Мира занимал вопрос, как отреагируют другие страны. Но они никак не отреагировали, не так ли? А ведь, наверно, следовало бы, думала Брайди.

Она заглянула в кулинарную книгу матери, чтобы освежить в памяти рецепт тушеных голубей. И почему, господи, он выбрал это блюдо? Ну, хоть голуби дешевые. В качестве горячей закуски они будут есть жюльен, потом им подадут запеченного мерлана с пряными травами. А потом запеканку с голубями. Ее мать считала, и Брайди была с ней согласна, что вкус у них достаточно сильно выражен, чтобы еще дополнительно мариновать грудки, но капелька красного вина отлично оживит запеканку. Будет также подана говяжья вырезка под соусом с хреном, а на десерт они подадут чизкейк и ванильную шарлотку. Остатки говядины пригодятся для чего-нибудь на следующий день и, скорее всего, голуби тоже.

Рано утром Брайди приготовила десерты после того, как, обдуваемая холодным, пронзительным ветром, съездила на велосипеде на Домашнюю ферму. Неужели в этих яростных порывах уже чувствуется запах снега? Пока непонятно, но наверняка скоро выяснится.

Она сидела на табуретке миссис Мур. Сзади зажженные плиты обдавали ее мягким теплом. Печь довольно урчала. Примерно через час надо будет подкинуть в нее угля. Мать права, через несколько месяцев работы на кухне можешь уже по звуку определить, когда в печи кончается топливо.

Вот и рецепт.

Дать повисеть десять дней.

Ладно, эти голуби висели неделю, вполне достаточно. Первое, что она сделала сегодня утром, – отделила грудки и проверила, не осталось ли в них дробинок. Сьюзи, помощница на кухне, приготовила завтрак для постояльцев отеля. Грудки она обжарит позднее, потом завернет голубиные косточки в муслин, добавит пряные травы и положит в бульон вместе с грудками. Таким образом, не будет необходимости еще раз проверять, не попали ли в блюдо крошечные косточки, когда надо будет сливать бульон для подачи на стол.

Молодой Стэн и дядя Чарли были на седьмом небе от счастья, когда на прошлой неделе поступила просьба по поводу голубей, потому что это означало, что они могут «пострелять к чертям этих наглых воришек», как выразился Молодой Стэн, «и пустить их на дело».

Брайди тогда ответила:

– Я тебе голову оторву, если ты принесешь их мне в растерзанном виде. Голуби нужны мне целехонькие.

Изюм и Ягодка устроились вместе на кресле, но были явно настороже, дожидаясь, когда она выпрямится и вытрет руки о фартук. Они знали, что именно в этот момент им надо будет убраться. Она заглянула в зал для прислуги и кивком подозвала Сьюзи. Перерыв помощницы уже закончился, а ее собственный должен был начаться. Она улыбнулась собакам, усыпив их бдительность тем, что снова открыла кулинарную книгу, но только на минутку.

– Ну-ка, вы, – громко сказала она, вытирая руки о фартук. Собаки поспешно спрыгнули с кресла как раз в тот момент, когда на кухню вошла Сьюзи.

– Брайди, можно я обжарю филе? Когда твоя мама возвращается?

Отец Сьюзи был кузнецом в Оулд Мод. Для шахты наступили трудные времена, хотя продажи угля как будто бы возросли, но не так чтобы очень. На Джеба, представителя профсоюзов, оказывал давление Фред, представитель в Ли Энд, член коммунистической партии, недавно вернувшийся из России. Он хотел, чтобы профсоюзы требовали повышения зарплат.

Дядя Джек объяснил, что намерения коммунистов – не улучшить положение шахтеров, а завалить работу шахты. Брайди старалась больше не слушать новости про политику, потому что в них ничего невозможно было понять, все о чем-то кричали, ее кузены принимали идиотские решения, а если ее дядя хочет, чтобы Фред заткнулся, почему тогда он не проталкивает идею с партнерством?

– Брайди? – снова окликнула ее Сьюзи. Она отнесла голубиное филе в холодную кладовую. – Скажи, пожалуйста, могу я им заняться?

Брайди шикнула на собак, и те вскочили и заскулили.

– Извини, Сьюзи. Да, можешь. Ты уже видела, как это делается. Мама вернется с Домашней фермы примерно через полчаса, так что, если будут проблемы, она поможет.

Брайди посмотрела на часы.

– Часы ведь правильно показывают? Значит, она будет здесь через пять минут. Я должна бежать, меня ждут в конюшнях.

Сьюзи сказала ей вслед:

– Сегодня там этот слепой парень, да? Дэниел Форсайт. Он учился с нами в школе, да? Отличный был парень, я помню.

– Он самый. Месяц назад ему разбили голову на собрании БСФ в Хоутоне.

Слова застряли у нее в горле. Она взбежала по лестнице наверх, стараясь не думать об этом, но не могла прогнать эти мысли с того самого момента, когда увидела, что он записан на сегодня. Не Тим ли обрушил тяжелое кресло на голову парню? Полиция не выдвинула никаких обвинений, потому что никто ничего не сообщал.

Может быть, дядя Ричард найдет какую-нибудь работу Дэниелу. Именно этим занимались в Центре капитана Нива. Брайди хотелось надеяться, что результаты произошедшего насилия заставят Джеймса передумать насчет Испании. Хотя почему, собственно? Истерли Холл много лет занимается людьми, получившими такого рода травмы, так что Джеймс прекрасно знает, во что он решил втянуться.

Она торопливо пошла в конюшни, окликая Скакуна. Тот в ответ заржал из своего стойла. Было слышно, как Клайв чистит его и напевает песенку себе под нос. Конюх умолк и сказал:

– Я выведу его через минуту.

Клайв работал в конюшнях, сколько Брайди себя помнила. У него на одной руке были только большой и указательный пальцы, а на другой вообще остался только один.

– Чертовски здоровый голубь напал, – как-то услышала она, как он резко ответил Джеймсу, когда тот спросил, как он потерял пальцы. Но, конечно, это все война.

В сбруйном сарае никого не было, и она быстро переобулась в сапоги, надела бриджи и толстый свитер. Может быть, Джеймс уже передумал насчет Испании, потому что с тех пор он ни разу не упоминал о своих намерениях. Вот дурак! Но это, наверно, просто причуда. У него вечно какие-то странные идеи на уме. Она громко сказала:

– У тебя странные идеи, парень.

Произнесенные вслух, слова казались незыблемой истиной.

Теперь она обратилась к Тиму:

– Ты же к нам вернешься, а, парень?

Ей показалось, что слова ударились о воздух и отскочили назад, не принеся никакой пользы.

Молодой Стэн обещал помочь ей с Дэниелом, и Клайв, конечно, тоже будет здесь. Может быть, Дэвид появится в паддоке и будет наблюдать за происходящим, сидя в коляске, как он это делал все последние дни. Матрона считала, что он серьезно настроен помогать, но Брайди не могла себе представить, как это будет происходить. Матрона сказала, что он будет оказывать эмоциональную поддержку, а это бесценно.

В представлении Матроны это означало: «Брайди, делать это будешь ты».

Она пожала плечами. Ее окружали женщины, не ведавшие покоя, которые думали, что они все знают лучше всех. Проблема в том, что так оно и было.

Скакуна уже вывели из стойла. Брайди посмотрела на часы, висевшие в конюшне. Опять она опоздала. Придется рискнуть пробежаться через конюшенный двор.

– Ну-ка прекратить! – раздался окрик дяди Ричарда, и она остановилась как вкопанная. Он засмеялся и сказал: – Вот так дисциплина! Ладно, девчушка. Можешь бегать.

Брайди снова пустилась бегом, крича:

– Приходите и помогите нам, если у вас есть свободная минутка.

Услышав, что он, прихрамывая, идет за ней, Брайди замедлила шаг, и они уже вместе пошли мимо дворовой ограды, направляясь в сторону паддока, расположенного справа от Центра капитана Нива. Ветер налетел на них яростными порывами, и она пожалела, что не взяла с собой шарф. Дядя Ричард спросил:

– Как идут приготовления к сегодняшнему обеденному мероприятию сэра Энтони? Я так понимаю, твоя мать сильно полагается на твои умелые ручки.

Брайди покосилась на него. Он что, ее критикует? Она спокойно ответила:

– Ну, скажем, и да, и нет, дядя Ричард. Мне даны пошаговые инструкции, и мама оставила меня только на два часа. Она вот-вот вернется и будет дышать мне в затылок, пока обед не закончится. Я разрешила Сьюзи пожарить голубиные грудки, уже пора.

Не обращая внимания на его смех, она продолжала:

– Я только не понимаю, почему он не принимает своих гостей у себя в Сиртон Эстейт?

– А, так ты не знаешь нашего сэра Энтони. Он посвятил себя не столько нашим оздоровительным мероприятиям, сколько отелю в целом. Это ведь, в конце концов, частично бизнес его сына, и он не упускает случая познакомить с достоинствами Истерли Холла как можно больше своих знакомых.

Они уже дошли до паддока, где Молодой Стэн прогуливал Скакуна по кругу. Когда жеребец поравнялся с Брайди и Ричардом, он остановился, заржал и ткнулся носом в руку Брайди. Она подняла голову, и Скакун коснулся мордой ее волос.

– Люблю тебя, умнейший ты мой ангел, – пробормотала она. И под ее внимательным взглядом Молодой Стэн повел его дальше.

Дядя Ричард сказал:

– Уж и не знаю, кто любит этого жеребца больше, ты или твой отец.

Брайди повернулась и, прислонившись к ограде, раскинула руки.

– Примерно одинаково, я думаю. Скакун – самый лучший из всех лошадей на свете. Дядя Ричард, почему все эти Клубы Мира растут, как грибы после дождя, хотя все равно никто не выступает против нацистов? Так зачем они нужны?

Ричард взглянул направо.

– Вон идет Матрона с этим парнем. Посмотри на шрам.

Слова вырвались у Брайди помимо ее воли:

– Это ведь не Тим сделал, правда?

Последовало молчание. Потом Ричард сказал:

– Давай, Брайди, не будем вступать на зыбкую почву. Как мы можем это знать? Что касается многочисленных Клубов Мира, то надо делать что-то против заключенного в октябре союза Германии и Италии. Благодаря этим клубам люди сосредоточиваются, начинают беспокоиться о том, что происходит, и теперь, когда эти союзники запустили свою программу перевооружения, не говоря уже об объявленном Германией призыве…

– Вокруг сплошная неразбериха, но мы должны противостоять бандитам, – выдавила Брайди.

Ричард спокойно произнес:

– Мир часто погружается в хаос, Брайди, тут ты права. Проблема всегда в том, что добрые люди ничего не делают. Вот почему мы должны благодарить сэра Энтони за то, что он делает то, что считает правильным, и стремится к миру. Это уже что-то, хотя, возможно, не совсем то, что мы с тобой стали бы делать.

Он взглянул на Скакуна и пробормотал едва слышно:

– Но только мы ничего не делаем.

До них донесся голос Матроны:

– Вот юная Брайди, Дэниел. Это такая баламутка, каких свет не видывал. Но ты можешь ей доверять. Некоторые из нас ей доверяют, но далеко не все. У остальных ума больше.

Дэниел рассмеялся. Дядя Ричард сказал:

– Этот смех явно не от чистого сердца, юная Брайди.

– Будет таким, – шепнула ему Брайди. – Обещаю вам.

Он покачал головой.

– Яблочко от яблоньки. Помоги, господь, этому миру.

Глава 9

В семь вечера Эви, Брайди и Энни стащили с себя фартуки, сняли шапочки и одернули платья, после чего все вместе поспешно ушли из кухни. Они чуть ли не бегом поднялись по лестнице, ведущей к обитой зеленым сукном двери, жалея, что не успели с завершающими штрихами приготовленных блюд. Эви сказала:

– Сьюзи все сделает, как ей сказано, она отличная девчонка, но…

Энни тихонько засмеялась.

– Да, точно, но… Но теперь нам остается только улыбаться и делать вид, что нет ничего лучше для нас, чем присутствовать на его обеде и высказывать ему наши благодарности.

Они проскользнули в большой зал, улыбаясь Рону, сидевшему вместе с Кевином за стойкой администратора, и направились дальше в бывшую бильярдную, переделанную в столовую для частных обедов. Из обычных постояльцев осталось всего несколько человек, и они уже собрались в гостиной – выпить перед обедом.

Брайди заколебалась, но сразу расслабилась. Нет, все в порядке. Рон займется ими, а меню обеда сэра Энтони просто положили перед ними, как обычное меню. Мама, как всегда, почувствовала ее страх и сжала ей руку.

– Все под контролем, солнышко.

– Ага, мам, я просто еще раз хотела проверить.

Энни сказала:

– Именно так мы сводим ошибки к минимуму. Все отлично, дорогая.

Они вошли в столовую, Брайди следовала за матерью и Энни. Мойра и Полли, официантки, приглашенные на вечер, разносили канапе, а Гарри, управляющий отелем, занялся шерри. Брайди оглядела зал, но тут их увидел сэр Энтони. Он подошел и поцеловал руки всем трем женщинам.

– Дорогие мои, как всегда, великолепно! Просто триумф!

Он обвел рукой помещение и указал на цветы, красиво расставленные младшими садовниками Эдвардом, Джералдом и Глэдис под руководством Молодого Стэна.

– А канапе, Брайди… – он поцеловал кончики пальцев, – это еще один триумф. Ну а теперь пойдемте, познакомьтесь с моими гостями. Некоторых вы уже знаете.

Они пошли за ним, ощущая себя утятами, причем гадкими, подумала Брайди, поскольку среди присутствующих были те, кто явно удивлялся, что вообще «люди снизу» делают наверху. Эви подмигнула дочери, а Энни усмехнулась, поэтому Брайди расправила плечи и высоко подняла голову. Сэр Энтони направился к леди Маргарет, беседующей с герром Бауэром. Брайди удивилась, увидев его здесь, но, в конце концов, тут нет ничего странного. Сэр Энтони старается расширить круг контактов для своего Клуба Мира.

Когда они приблизились, леди Маргарет уже вовсю рассуждала, изрекая фразы голосом, так похожим на ржание лошади:

– Какой хороший человек Франко. Он разберется с республиканцами. Давно пора! А ваш дорогой фюрер, герр Бауэр, сделает все, что в его силах, чтобы раздавить красных, не правда ли? С его-то люфтваффе. А Геринг – такая душка, право слово. Был летчиком высшего класса в Великой войне, если мне не изменяет память.

Она приняла такой торжественный вид, наклонившись вперед, к самому лицу герра Бауэра, что Брайди подумала, не предложить ли ей морковку.

Так, значит, она встречалась с Герингом и с «дорогим фюрером» тоже, или это все простое хвастовство? Она долго отсутствовала, так что все возможно.

Герр Бауэр отступил назад и ответил:

– Увы, я не владею подобными сведениями, леди Маргарет. Мне не приходилось вращаться в кругах власть имущих в Германии.

– Но, может быть, дорогой сэр Энтони…

Она умолкла на полуслове, заметив сэра Энтони, стоявшего вместе с персоналом. Лицо ее вспыхнуло, рука потянулась к вороту платья. Брайди заметила брошь, больше похожую на нагрудный значок, причем смутно ей знакомый.

Эви сказала:

– Как приятно снова вас видеть, леди Маргарет. Вер сожалеет, что не сможет встретиться с вами. Они поехали навестить родителей Ричарда в Камбрию.

Брайди и Энни стояли с серьезным видом. Поездка была организована именно в тот момент, когда Вер увидела, что леди Маргарет зарегистрировалась в отеле. Занимаясь выпечкой хлеба, супруга Ричарда заметила:

– Маргарет стала такой занудой, она пропитана снобизмом. Помнишь, Эви, весь этот шум, когда мы с тобой выступали за право голоса для всех классов, а она возражала, считая, что голосовать должны только те, кто принадлежит к соответствующему социальному классу, на основании того, что управлять призван только определенный эшелон общества. Если бы она была диктатором, она бы наслаждалась этой ролью.

Вер говорила и одновременно с такой яростью месила тесто, что все присутствующие покатились со смеху.

Леди Маргарет натянуто улыбнулась.

– В самом деле, как жаль. Мне хотелось бы узнать, как у нее дела. И для Пенни было бы хорошо побеседовать с Джеймсом. Он тоже уехал?

Брайди ответила:

– Нет, он занят на Домашней ферме. Вкалывает на грязной работе. Сегодня вечером здесь только мы, поварихи.

Мать предупреждающе ткнула Брайди в спину. В этот момент как раз подошел Гарри и заявил, нарушив наступившее молчание:

– Не одни только поварихи, юная Брайди, извини, пожалуйста. Ты забыла про нас, мужчин? Денек хорошо поработаешь – хорошо себя чувствуешь, согласна?

Сэр Энтони вынужденно рассмеялся, чувствуя, что разговор вышел из-под контроля. Кроме того, ему не очень нравился выбор сына. Чувствовалось, что в глубине души он предпочел бы видеть в качестве невестки кого-нибудь из того же класса, что и его семья, но он никогда не облекал свое недовольство в слова. Подошла Мойра с подносом. Он взял стакан с шерри, Эви и Энни последовали его примеру. Брайди, увидев, что мать нахмурилась, отказалась. Настроение начало портиться, но широкая улыбка герра Бауэра, адресованная ей, все изменила.

– Ах, юная Брайди, не расстраивайтесь. Годы пролетят достаточно быстро. А как поживает ваш дядюшка? С ним все в порядке?

– Да, благодарю вас, герр Бауэр. У дяди Джека все хорошо. Я и не знала, что вы друг и сэра Энтони, и полковника Поттера.

Леди Маргарет резко обернулась.

– Полковника Поттера, в самом деле?

Ее тон звучал резко.

Герр Бауэр отпил шампанского, как будто задумавшись. Наконец он произнес:

– А, я понял, почему вы так подумали. Мы с ним обменялись парой замечаний на свадьбе ваших дядюшки и тетушки. Это было, я полагаю, когда мы осматривали цветочную клумбу с этим достойным всяческого восхищения молодым садовником.

Брайди постаралась восстановить в памяти события того дня. Позднее, когда она шла через лужайку, чтобы посмотреть, как дела, она увидела, как полковник Поттер и герр Бауэр, погрузившись в разговор, шли вдоль изгороди по направлению к дому. Она уже собралась возразить, но заметила устремленный на нее пристальный взгляд герра Бауэра. Что это, предупреждение?

Как раз в этот момент подлетела Пенни Гранвилль, размахивая руками и топая ногами, из-за чего напоминала Брайди новорожденного жеребенка. Она толкнула мать под локоть. Шерри расплескалось.

– Прости, матушка. Ты знаешь, у одного из друзей сэра Энтони есть дом в Германии. Они были бы рады, если бы мы приехали к ним. Пожалуйста, скажи, что мы можем к ним поехать. В это время года мы покатались бы на лыжах, вместо того чтобы ходить по магазинам и театрам.

Сэр Энтони улыбнулся.

– Пенни, полагаю, вы знакомы с Брайди Брамптон и ее матерью, невесткой лорда Брамптона? А это моя невестка, Энни Траверс.

Брайди приятно удивилась, что сэр Энтони говорил об Энни таким теплым тоном. Может быть, он начинает, наконец, ценить ее? Пенни улыбнулась, обнажив длинные зубы. Надо же, точно как жеребенок.

– Да, мы знакомы.

Ничего больше не сказав, она удалилась.

Герр Бауэр поклонился.

– Дамы, приятно снова вас видеть, – и удалился к другим гостям.

Сэр Энтони подвел их к остальным присутствующим, которым явно нечего было сказать простой обслуге. Наконец Эви сделала знак сэру Энтони. Он остановился.

– Сэр Энтони, если вы хотите накормить эту массу народу, позвольте нам оставить вас вместе с канапе и пойти вновь облачиться в наши фартуки. Благодарю, что вы проводите ваш званый обед вместе с нами. Как всегда, вы делаете все возможное, чтобы поддерживать нас, и ваша поддержка исключительно ценна для нас.

Сэр Энтони улыбнулся.

– Вы – сила добра, Эви. Так было всегда и так будет. Надеюсь, я смогу помогать вам еще какое-то время.

На лице его появилось странное, почти печальное выражение. Он повернулся к Энни, как будто желая что-то добавить, но момент был упущен, и он только коснулся ее руки.

– Как дела у моих внуков?

Энни посмотрела на него с нескрываемым изумлением.

– Все хорошо, благодарю вас, сэр Энтони.

– Ну а теперь мне пора вернуться к гостям.

Все три женщины вышли из столовой. По пути к обитой зеленым сукном двери Энни пробормотала:

– Как ты думаешь, может быть, ему нехорошо? Спросил про мальчиков. Они же для него почти не существуют.

В ней явно боролись облегчение и смущение.

Эви сказала:

– Может, он проникся идеей, что вы с Гарри отправите их в начальную школу в Истон, а не в Итон[10]?

Обе тихонько засмеялись.

Брайди с шумом спускалась за ними по лестнице.

– А может, он посмотрел на Пенни и подумал, как ему повезло, что его невестка ты, а не пони.

Брайди услышала, как они смеются, входя на кухню, и осмотрелась. Сьюзи снимала крышку с кастрюли с картошкой, стол в порядке, все кухонные инструменты разложены. Эви погрозила пальцем дочери:

– Пенни – в высшей степени приятная молодая женщина. А теперь за работу. Но я согласна, Энни, сэр Энтони сам не свой.

Обед прошел, как всегда проходят обеды, по рассказу Мойры и Полли, кроме того, что появился Тим. И хуже всего было то, что на нем был черный галстук, в то время как все остальные были в обычных костюмах.

Одно блюдо сменяло другое, они работали не покладая рук, и кроме того, они еще готовили блюда, не входящие в основное меню, для других гостей. Их обслуживали Роберт и Инид из Истона. Наконец были поданы кофе и коньяк, и по просьбе сэра Энтони официанты покинули столовую и были вынуждены отправиться на кухню, где печи жарили так сильно, что нужно было постоянно обмахиваться, чтобы охладиться. Мойра и Полли отправились спать на чердак, заново обустроенный как спальня для персонала. Роберт и Инид на велосипедах уехали обратно в Истон, а Энни вместе с Гарри ушли с довольным видом к себе домой.

Эви поднялась с табуретки.

– Я тоже иду спать. Не засиживайся, Брайди, и не забудь забрать счета для папы из кабинета Рона. Когда будешь уезжать, проверь, что у тебя на велосипеде включается фара. Гости сэра Энтони начнут разъезжаться, и я хочу, чтобы тебя на дороге было видно.

Брайди наморщила лоб. Предупреждения лились потоком. Моди из моечной, широко улыбаясь, просунула голову в дверь:

– Эви, солнышко, она тут в полной безопасности. Она поедет по боковой дорожке, а туда ты при всем желании не подгонишь автомобиль. Наседка ты, как есть наседка.

В этот момент в коридоре раздался звонок. Звонили от сэра Энтони. Брайди махнула матери рукой, чтобы та шла домой.

– Я схожу.

Она взбежала по лестнице, совершенно не чувствуя усталости, потому что обед прошел с успехом и она оправдала возложенные на нее ожидания. До сих пор ей не поручали так много. Она промчалась через холл и открыла дверь в столовую. Сэр Энтони резко обернулся. У дальнего конца стола какой-то господин произносил речь. Он замолчал. Сэр Энтони поднялся и подошел к ней.

– Предполагается, что персонал должен стучать, Бриджет.

Голос его звучал неожиданно холодно.

– Прошу прощения, я забыла, – начала оправдываться Брайди.

Она увидела, что Тиму неловко за нее, но он ничего не предпринял, чтобы помочь ей, как он всегда раньше делал, и она позлорадствовала, что он в своем вечернем костюме выглядит как белая ворона. Сэр Энтони заказал еще одну бутылку коньяка.

– В следующий раз стучи, пожалуйста. Это закрытое совещание.

– Да, сэр Энтони, я пришлю Кевина с коньяком. Он постучит.

Она украдкой взглянула на Тима, и их глаза встретились. Она постаралась вложить в свой взгляд как можно больше презрения. У него на лацкане пиджака она увидела что-то похожее на брошь. Или это был нагрудный знак? На вид он был такой же, что и у леди Маргарет. Теперь она заметила, что такие значки носили здесь многие. И только когда она закрыла за собой дверь, до нее дошло, что она увидела: знак принадлежности к фашистской партии.

Брайди попросила Кевина принести туда две бутылки коньяка, а потом прошла из кухни в конюшни. Оказавшись в стойле Скакуна, она принялась разговаривать с ним, одновременно лихорадочно размышляя. Может, чернорубашечники на самом деле были движением за мир? Иначе при чем здесь сэр Энтони? А как тогда быть с беспорядками на Кейбл-стрит? И что насчет симпатии к нацистам?

– Жизнь – хитрая штука, а, Скакун, дорогой?

Жеребец ткнулся носом сначала ей в шапочку, потом в шею.

– Оставайся в стойле, красавец. Это намного проще.

Брайди чувствовала, что устала, но нужно было еще забрать счета, которые отец должен проверить по просьбе Рона. Почему Рон предпочитал работать в кабинете наверху, никто не знал. Он сам утверждал, что там ему лучше думается. Остальные пользовались кабинетом, устроенным дядей Ричардом на одном этаже с кухней.

Она последний раз похлопала Скакуна по шее и торопливо спустилась по лестнице на кухню, а оттуда поднялась наверх, в большой зал. В гостиной еще горел свет и доносились приглушенные голоса. Она поинтересовалась, не нужно ли что-нибудь кому-то из постояльцев отеля. Мистер и миссис Стэнсфилд негромко разговаривали. Миссис Стэнсфилд приветливо улыбнулась, и Брайди в ответ помахала рукой.

– Опять великолепный обед, Брайди. Нам так нравится приезжать сюда. Томас посылает всем вам привет, а Матрону крепко обнимает. Но только не я буду это делать за него.

– Если хотите сохранить жизнь, прошу вас, не делайте это. Не нужно ли вам чего-нибудь?

– Нет, спасибо, все хорошо.

– Если что-то понадобится, просто позвоните.

Она пошла дальше наверх, улыбаясь Кевину, сидевшему за столом администратора. Он останется там, пока последние гости не разъедутся или не отправятся спать. Во время войны Томас получил травму мозга, вернее, был ранен в голову. Так, во всяком случае, сказала мама. Он поправился, хотя и не сразу. А теперь он хирург.

Брайди прошла по лестничной площадке. В кабинете горел неяркий свет. Озадаченная, она подошла поближе. До ее слуха донесся слабый шорох. Дверь была полуоткрыта, и она остановилась, а затем толкнула ее. Дверь тихо отворилась. Перед картиной, скрывавшей сейф, стоял Тим.

– Ради бога, что ты тут делаешь?

Он резко обернулся, на его лице отразилось смятение.

– Я думал, ты уже ушла домой.

– Не ушла, как видишь. Так что ты тут делаешь?

– Я разговаривал с сэром Энтони, и он сказал, что из окна кабинета открывается чудесный вид.

Она жестом указала на окно.

– Уже темно.

Он прошел по комнате.

– Нет, видишь, сегодня полнолуние. А потом я заметил картину. Она очень красивая.

Она, не двигаясь, стояла в дверях.

– Ты уже видел ее раньше.

– Ох, ради бога, Брайди, иногда бывает полезно вернуться к своим корням.

Он провел ладонью по волосам. При электрическом свете их рыжеватый отлив казался ярче. Тим выглядел усталым и напряженным. Он говорил правду? Действительно хотел вернуться туда, откуда ушел? Сердце у нее забилось, она улыбнулась и подошла поближе к нему.

– Ты прав, это прелестное полотно, но оно не имеет особой ценности, а просто скрывает сейф в стене. Ни один грабитель не попадется на такую простую уловку, поэтому ничего важного в нем не хранится. Я думаю, что он пустой. Но ты сам это знаешь не хуже меня, так что не буду надоедать тебе.

– С чего ты взяла, что я знаю? Я никогда не жил здесь и не работал.

Ей это никогда не приходило в голову, потому что детьми они втроем бегали по всему Истерли.

– Иди посмотри, парнишка.

Она сдвинула картину.

Он засмеялся, почувствовав некоторое облегчение.

– Ты кого это называешь парнишкой?

Казалось, все как всегда. Он стоял рядом с ней. Брайди открыла сейф. Он закрывался теперь только на ручку, цифровую комбинацию не применяли. Внутри оказалась пара тряпок. Тим сказал:

– Там еще должна быть задняя панель.

– Ага, ты неплохо шпионишь.

Она нажала снизу на заднюю панель, и сейф открылся. В нем ничего не было.

– Ну вот, на этом все, красавец.

Она закрыла дверцу сейфа, остро ощущая его присутствие так близко. От него исходил запах коньяка. Она вернула картину на место и отряхнула руки.

– Мне нужно взять здесь счета для папы. Они должны быть на столе. В этом кабинете теперь работает только Рон. Думаю, папа все держит у себя на ферме. А Рон хотел, чтобы папа еще раз проверил его счета.

Она забрала то, что ей было нужно, и показала рукой на дверь. Тим, в свою очередь, жестом предложил ей:

– Дамы проходят первые.

– Какой прогресс. Я привыкла слышать «ужасное дитя».

Он усмехнулся.

– Прошу прощения, мне следовало сначала спросить разрешения, а потом уже любопытствовать. Это было невежливо с моей стороны.

Она прошла вперед к двери и остановилась, дожидаясь, пока он выключит свет. Они оба вышли, и Брайди сказала:

– Ты имеешь точно такое же право быть здесь, как и все остальные члены семьи. Ты один из нас, Тим.

Она не договорила, хотя на языке вертелся вопрос: «Правда же?»

Они спустились по лестнице, и он схватил ее за руку и сказал почти шепотом:

– Извини, я расстроил вас всех, но Милли – моя мать.

– Я знаю, Тим. И тоже сожалею, что так получилось. Мне казалось, что все фашисты гадкие, но теперь я не уверена. Потому что, если сэр Энтони хочет, чтобы все собирались за одним столом на совещании Клуба Мира, то я думаю… Ну да, я думаю…

Она замолчала.

Он выпустил ее руку.

– Знаешь, не стоит верить всему, что пишут в газетах, ужасное дитя. Некоторые думают, что мы – сила добра.

Она пихнула его локтем, как это делала раньше, и ждала, затаив дыхание. Что он будет делать?

В ответ он тоже пихнул ее. Они спустились по лестнице, толкаясь и смеясь. Когда он повернул направо в сторону столовой, а она повернула налево, на кухню, чтобы собираться домой, он сказал:

– Я приду на ферму повидаться, перед тем как снова уеду к матери. Что ты думаешь? Или вы с Джеймсом прогоните меня вилами?

– Вил не будет. Красивый костюмчик, кстати. Правда, ты в нем немного как белая ворона.

Он показал ей кулак и ушел. Брайди со странным чувством смотрела ему вслед. На первый взгляд все было нормально, они снова общались, как раньше, но что-то было не так. Как будто он заранее выучил наизусть все слова.

Моди все еще была на кухне, отправив судомоек спать. Гарри был наверху на дежурстве. На ночных вызовах сегодня должна быть Сьюзи, так что она скоро должна спуститься из своей комнаты на чердаке. Будет здесь дремать в кресле, на случай, если кто-то из постояльцев отеля позвонит. Завтра ее смена, подумала Брайди и вздохнула. Выйдя из кухни, она на бегу запахнула пальто. Велосипед стоял у гаража. Она положила бумаги в корзинку и поехала домой, слишком уставшая, чтобы думать о чем-то.

Глава 10

Истерли Холл, март 1937 г.

Все утро Брайди вместе с остальными работала над приготовлением воскресного жаркого. Все сошлись во мнении, что выбирать следует между говяжьей грудинкой и курицей, но никакого гуся. Конечно, без обычной суеты и беготни не обошлось, но позже, когда пять тысяч были накормлены пятью хлебами, а на кухне в целом наведен порядок, они расселись по табуреткам и приступили к обсуждению, попивая чай. Вер сказала:

– Ты права, Эви. Правда, Брайди?

Брайди и Сьюзи озадаченно переглянулись. Вер сняла шапочку со светлых волос и уложила несколько выбившихся из прически прядей.

– Вы же знаете, что гусь – это на Рождество, – объяснила она.

Сьюзи пробормотала:

– Мерзкие жирные птицы. Терпеть не могу ощипывать этих тварюг.

Вер засмеялась.

– Эви, у тебя нашлись сторонники.

Эви подтолкнула тарелку с бисквитами к Сьюзи.

– Раз такое дело, бери сразу два, потому что сегодня ты моя любимица.

Брайди подлила себе чаю. Печь урчала на высоких тонах, значит, пора подложить топлива.

– Мне кажется, это хорошая мысль – подать домашнюю птицу и рыбу, которых обычно мы подаем только на Рождество. Этим Гарри тоже мог бы заинтересовать газеты. Он нашел какого-то журналиста, который пишет о еде. Он мог бы рассказать ему о принятом нами решении. И я думаю, что этого журналиста надо пригласить попробовать новые блюда, чтобы он написал о них в своих колонках. Я уже сказала Гарри, Рону и дяде Ричарду. Я заслужила два бисквита?

Эви кивнула.

– Давай, потому что ты тоже сегодня моя любимица. Девочка думала, а не только поминутно проверяла наших мастеровых. Между прочим, Вер, ты обратила внимание, какой симпатичный молодой плотник делает нам крытый паддок?

– Ой, ну что ты, мам, – простонала Брайди. Она поставила кружку с чаем на стол и направилась к ведерку с углем. Плотника звали Дерек, ему было девятнадцать лет, и он широко улыбался. У мамы глаз как у орла.

Когда Брайди заправила печь, Вер поинтересовалась:

– И как же мускулистый Дерек справляется с работой?

Брайди оставила вопрос без внимания и принялась с грохотом просеивать уголь. Сьюзи, перекрикивая шум, сказала:

– Они там много работают. Поскольку используют дерево, действуют быстро. Сэр Энтони хорошо делает, что вкладывается, правда, Эви?

Разговор перешел на безопасные темы, и Брайди, бросив печь на произвол судьбы, поспешно направилась в моечную помыть руки. Перл, одна из судомоек родом из Истона, пустила ее к раковине. Очки у нее совершенно запотели от пара.

– Ага, Брайди, солнышко, – сказала она, – он вроде как святой, наш сэр Энтони, и твой отец тоже. Я слышала, он тоже вложил свою долю. Бедные птенчики в Центре скоро смогут кататься верхом в самую плохую погоду. Разве ж это правильно, что катание должно прекращаться, когда идет снег? И Скакуну полезно пройтись лишний раз. Зимой у старичка кости болят. Ты только глянь – начало марта, выпал снег. Хотя не так много.

Брайди вытерла руки полотенцем, висевшим слева от раковин.

– Не такие уж старые у него кости, – отрезала она.

Из кухни послышался голос матери:

– Не Джеймса ли я видела здесь, когда ты готовила йоркширский пудинг?

Брайди ответила не сразу. Она коснулась плеча Перл и сказала:

– Извини за резкость, но он вправду не такой старый. Просто посмотри на него.

– Ага, девчушка, – ласково ответила Перл. Жена шахтера, она была матерью двоих детей, старшему из которых исполнилось двенадцать. Интересно, подумала Брайди, прислушивался ли ее муж к разговорам о забастовке, накалявшим обстановку в шахтерских поселках. Но вот кто по-настоящему вредил дяде Джеку, так это Фред, представитель профсоюза в Ли Энд, коммунист. Он давил на людей во всем районе, чтобы они выходили на забастовку. Громогласный идиот, он всегда был таким, еще со школы, как рассказывала мама.

Шахты Истона и Хоутона снова набрали людей, после того как недавно открыли угольный пласт, и отец Джонни Ирншоу теперь зарабатывает деньги.

Но дядя Джек и дядя Март в последние дни казались очень напряженными, да и папа, владелец шахт, тоже. Что они собираются делать с планами организовать партнерство? Почему они ничего не говорили? Папа сказал, что нужно выработать окончательный вариант, а это требует времени.

Мама снова окликнула ее:

– Я видела, что ты переоделась в бриджи, когда ходила после завтрака проверить Скакуна. Надеюсь, ты собираешься вместе с Джеймсом кататься на велосипеде, а не на Фанни или Скакуне. Не забывай, он уже немолод.

Брайди вздохнула. И почему всем покоя не дает его возраст?

Из бывшей гостиной камердинера вышла Хелен Джонс, экономка. После смерти ее мужа из помещения сделали симпатичную квартирку, где она теперь проживала. Она зашла на кухню. Брайди снова уселась на табуретку.

– Я принесла списки, – объявила Хелен и, насмешливо улыбаясь, замолчала в ожидании. Вер и Эви тяжело вздохнули, и все сосредоточились на предстоящем обсуждении. Из обитой зеленым сукном двери вышел Джеймс, насвистывая что-то абсолютно не мелодичное.

– Господи, и почему этот чертов мальчишка не может свистеть что-нибудь приятное? – громко сказала его мать, так, чтобы он мог слышать. Джеймс вошел на кухню.

– Вот и мечи бисер перед свиньями, – вздохнул он, проводя рукой по светлым волосам. – Я слагаю свой свист у ваших ног, а вот что получается – бисер перед свиньями, как я сказал, дражайшая матушка. А ты, Брайди Брамптон, почему сидишь с выражением глубокой скуки на личике? Сегодня у тебя выходной, нас ждут велосипеды. Поедем повидать интересных людей и красивые места?

Брайди засмеялась. Она теперь радовалась каждый раз, когда видела его, потому что на ее вопрос о планах уехать в Испанию во время Рождества он затряс головой и ответил:

– Ради бога, не верь всему, что я говорю, глупышка.

Мама уже махала им.

– Давайте, давайте, осторожно на поворотах, не падайте, не замерзните, не…

Брайди сорвала с крючка в коридоре пальто, шляпку и шарф и бросилась вверх по лестнице во двор вдогонку за Джеймсом. Тетя Вер крикнула:

– Куда вы поедете? – Но они уже не отвечали.

Они торопливо прошли вдоль тисовой изгороди, время от времени поскальзываясь на тонком слое снега, и сумели пробежать бегом между серебристых стволов берез, где поздней весной примулы расстелются по траве пестрым ковром.

Ветви деревьев качались под порывами ветра, повсюду неровным слоем лежал хрустящий снег. Вокруг стволов уже проглядывала земля. На соломенной крыше сарая, где они держали велосипеды, с северной стороны тоже лежал снег, хотя с южной белый слой потихоньку сползал вниз. Неужели тает? Смешно даже думать об этом, когда ветер колется, как ножик.

Джеймс вытащил свой велосипед из кучи других и сказал:

– Колеса машин очистят дороги от снега, а Молодой Стэн уже рассыпал песок с солью до самых ворот. Давай быстрей, а то мы опоздаем и не узнаем, что происходит. Надо засыпать вопросами коммунистов и поддержать социалистов. Шахтеры, конечно, знают, что с ними обошлись по справедливости?

Пригнув головы, они пустились в путь навстречу ледяному ветру на открытый митинг в Олд Берт Филд, где обычно проходили шахтерские вечеринки и праздники. В этот день, однако, здесь собрались на митинг шахтеры по случаю организации забастовки. Они услышат, какие, по мнению представителей их профсоюза, есть «за» и «против» забастовки. Брайди предположила, что митинг под открытым небом устроили, потому что думали, что в небольшой зал в Клубе шахтеров не поместится много людей. Но многие ли придут в такую погоду? Джеймс обогнал ее и, обернувшись, крикнул:

– Мы опаздываем, они уже начали.

– Интересно, фашисты из Хоутона появятся?

– Раз мы об этом узнали, значит, появятся, – тяжело дыша, проговорил он.

На самом деле она хотела знать, появится ли там Тим. В Рождество он ненадолго заходил к дяде Джеку и тете Грейси, но потом сразу уехал в Германию на несколько дней, и в любой момент может снова туда отбыть, сказала утром мама.

Когда они пришли, все было спокойно, но только пока. Обстановка начинала накаляться, если судить по выкрикам из толпы. Они бросили велосипеды слева от входа на площадку и, не дожидаясь, пока колеса перестанут вращаться, бросились, скользя и едва не падая, к собравшимся шахтерам. Джеб, представитель умеренного крыла профсоюза Оулд Мод, пользующийся всеобщим уважением, попросил слова и поднялся на сооруженную из деревянных ящиков трибуну. Он взывал к здравому смыслу и предлагал прекратить баламутить воду, чтобы не ухудшить ситуацию в шахтах Истона и Хоутона и, соответственно, положение шахтеров.

– Ну да, у Ли Энд по-прежнему есть проблемы, но их пласты хуже наших, хоть Джек и Март работают с тамошним управляющим. Они пытаются понять, можно ли осушить затопленные пласты. Вспомните, что владелец наших шахт, Оберон Брамптон, выслушал нас. Теперь он говорит с хозяином Ли Энд. Вы сами или ваши отцы воевали вместе с Обероном, Джеком и Мартом. Вы верите им, так давайте позволим им решать. Да, на все требуется много времени, но любые другие шаги уничтожат все, что мы создали.

По мере того как Джеб продолжал, одобрительные возгласы раздавались все чаще, а свист слышался реже. Его голос звучал то громче, то тише, а шахтеры слушали его, обмотав шарфами шеи. Кепки у них были натянуты на лоб, изо ртов вырывался клубочками пар, и ледяной восточный ветер уносил его прочь. Небо затянули свинцово-серые тучи.

Брайди заметила, что над головами пролетели две птицы. Господи, они же наверняка замерзли. Вдалеке, как всегда, дымилась гора шлака, работала лебедка, в воздухе чувствовался сильный запах серы.

Рядом с ней несколько мужчин притоптывали сапогами и потирали ладони, чтобы согреться. Другие щурились, не вынимая сигареты изо рта и что-то шепча друг другу на ухо. Джеймс едва слышно пробормотал:

– Уверен, они бы сейчас с удовольствием вернулись в клуб пропустить пинту-другую пива.

Она улыбнулась. Джеймс пробирался сквозь толпу вперед, Брайди следовала за ним, но расстояние между ними увеличивалось, из-за того что шахтеры, мимо которых она проходила, постоянно хватали ее за руку, спрашивая, как она поживает и как дела у мамы и папы. Они рассказывали, как помогли Тому Уэлшу занятия со Скакуном, как важны для них санаторий и дом для престарелых шахтеров, которыми руководят Джек и Грейси, как замечательно прошел Рождественский праздник для детей в Истерли Холле. Они предупреждали ее о том, что очень холодно и что она должна опустить голову и спрятать лицо, потому что ожидается, что сегодня явится куча негодяев.

Наконец ей удалось догнать Джеймса. Он почти добрался до трибуны и остановился справа. Немного впереди стояли три человека в красных шарфах. Они орали на Джеба, выкрикивая какие-то гадости. Один мотнул головой и сплюнул.

– Что за детский сад! – возмутилась Брайди. – Они что – комми[11]?

Джеймс пожал плечами. Какой-то шахтер, стоявший рядом с ними, отозвался:

– А с чего они обмотались красными шарфами? Конечно, это проклятые красные.

Джеб уже сходил с трибуны. Он протянул руку поднимающемуся на сцену Фреду, коммунисту и представителю профсоюзов от шахты Ли Энд, но тот отмахнулся. Комми засмеялись. Поднявшись на трибуну, Фред упер руки в бока. Красный шарф плотно обматывал шею.

– Боссы, – взревел он. – Вы слышали? Боссы! Ваш представитель засиделся на своем посту. Пора ему уйти. Все еще у нас всем заправляют боссы, а владеть этими чертовыми шахтами должны мы!

Трое комми приветственно заорали, с других мест тоже послышались крики поддержки. Толпа медленно двинулась вперед.

– Убрать его! – рявкнул, потрясая кулаками, шахтер, стоявший рядом с Брайди.

– Пусть говорит, – огрызнулся другой, бросив окурок на землю. – Черт бы побрал этих боссов.

Джеймс прошептал ей на ухо:

– Я не узнаю этих, с шарфами. Кто они?

Он указывал на группу людей в центре. Но внезапно другие люди, в основном незнакомые, достали из карманов красные шарфы.

– Смотри! – он кивнул в сторону двоих, оравших:

– Покажи им, Фред!

Фред что-то выкрикивал, жестикулируя, как фашист. И почему люди хотят доходить до крайностей? Может, им нравится слышать собственный голос? Она сказала:

– Они все в шарфах?

Стоявший впереди шахтер обернулся.

– Ну да, девчушка Брайди, а не то забудут, кто они такие. Как поживает твоя мама?

Человек, стоявший сзади, засмеялся, потом сложил руки рупором и проревел:

– Ты согрел нас своим жарким дыханием, Фред. Держу пари, здесь все же чуток теплее, чем в Москве, откуда ты только что вернулся. Как прошла твоя милая беседа со Сталиным?

Фред нанес ответный удар.

– Эй, парни, поглядите-ка! Энди мило болтает с дочуркой хозяина.

Он ткнул пальцем в шахтера.

– Вот он, прислужник хозяев. Ослик на веревочке бредет по саду за малышкой.

Какой-то шахтер, стоявший за ними, заорал:

– Или ослик на поводке у ослов покрупнее! Их зовут Джек Форбс и Мартин Дор.

Фред подхватил мысль:

– Не ослов, а парочкой говенных такс, лижущих сапоги Оберона Брамптона, будь он проклят. Вот с кем надо иметь дело.

Брайди вновь обрела дар речи.

– Это нечестно. Ты, Фред Бентон, это знаешь. У нас отличные показатели по безопасности, работа хорошо оплачивается…

Но ее голос был единственным в толпе, и она рванулась вперед, чтобы сказать ему это в лицо. Джеймс оттащил ее назад.

– Оставайся возле меня! Не смей высовываться!

Все вокруг громко препирались, а Фред продолжал гнуть свою линию. Толпа колыхалась то в одну сторону, то в другую. Брайди толкнули вбок. Джеймс схватил ее, подтянул поближе к себе и крикнул, преодолевая шум:

– Не отходи от меня, черт побери. Зря я взял тебя сюда.

Ему приходилось изо всех сил напрягать голос.

Она крикнула в ответ:

– Никуда ты меня не брал! Я сама пришла, ты, придурок.

Подошли буфетчики и принялись успокаивать толпу. Шум несколько ослабел, и Фред продолжил:

– Ну да, грозите нам кулаками, но когда рабочие возьмут дело в свои руки, вы побегаете еще за нами в поисках поддержки, как свиньи у корыта.

– Это кого ты называешь свиньями? – взревел стоявший рядом с ней человек. Это был Энтони Селвуд из Хоутона, один из шахтеров дяди Марта. На празднике Рождества для детей он нарядился Дедом Морозом. Крики усиливались, люди начали толкать друг друга, а потом толпа вдруг рванулась к сцене. Один из буфетчиков упал, и его затоптали. Остальных потащила толпа.

Джеймс сильнее стиснул ей руку.

– Уходим.

Они попробовали протолкнуться через толпу, но давление людской массы было слишком велико. Джеймс заорал:

– Пробираемся сбоку!

Он крепко держал ее за руку, прокладывая путь сквозь толпу, но тут последовало еще одно мощное, как морской прилив, движение, и шум стал еще громче, послышались крики боли и вопли ярости. Группа людей прокладывала себе путь вдоль сцены, направляясь к компании красных, а в это время другая группа в красных шарфах врезалась в напиравшую толпу.

Кто-то крикнул:

– Фашисты!

Шахтер, стоявший рядом с Джеймсом и Брайди, резко обернулся. Кто-то схватил Джеймса за плечо.

– Идите за нами, здесь сейчас начнется мордобой, приятель. Нужно вытащить ее отсюда.

– Оставим этих придурков, пусть разбивают друг другу черепушки, – завопил другой. – В любом случае слушать бредни Фреда – только время зря терять, черт бы его побрал.

Шахтеры двинулись через толпу, Джеймс с Брайди пробирались вслед за ними, но вдруг слева и сзади возникло встречное движение, отовсюду теперь слышались крики, и тут появились фашисты, небольшая шайка, по сути дела, они орудовали кулаками, кастетами и дубинками, нападая на коммунистов и всех, кто попадался им по пути. Брайди упала, Джеймса сбили с ног. Какой-то шахтер наступил Брайди на руку, сапогами ободрав кожу на пальцах. На утрамбованный снег потекла кровь. Шахтер протолкнулся вперед, таща за собой малолетнего сынишку. А за ними она увидела, как один из чернорубашечников дал тумака какому-то шахтеру. Тот не остался в долгу.

Она поднялась на ноги и услышала, как ее зовет Джеймс:

– Брайди! Брайди, где ты, черт возьми?

Со всех сторон на нее сыпались удары.

– Я тут, – почти завизжала она, подняв руку, хотя в таком шуме он никак не мог ее услышать. Тем не менее он услышал и теперь, уворачиваясь от ударов, пробирался в обход в ее сторону. И тут на него обрушился кулак шахтера в красном шарфе. Джеймс упал.

Один из фашистов атаковал шахтера-коммуниста, и они схватились в драке, наступая на Джеймса и пиная его, чтобы не мешался под ногами. Брайди пронзительно закричала, увидев, что сапог едва миновал висок ее кузена, но попал по носу. Потекла кровь, и снова заснеженная земля приобрела красный цвет. Новый пинок попал по ногам.

Брайди протиснулась сквозь колышущиеся тела людей и вцепилась в спину фашиста, прежде чем он успел пнуть Джеймса еще раз. Тот поскользнулся и упал. Коммунист обернулся и тут же кинулся в другую потасовку. Джеймс, стоя на коленях, тряс головой. Кровь брызнула во все стороны. Она потянула его за руку.

– Джеймс, вставай.

Фашист уже поднимался и, глядя на кого-то, ухмыльнулся. И тут ее ударили в ребра.

Что-то болезненно хрустнуло, и она упала в тот момент, когда Джеймс наконец поднялся на ноги. Брайди скорчилась на земле. Боль в ребрах была жуткая, она даже не знала, что такая бывает. Она подняла глаза. Двое чернорубашечников кивали друг другу, возбужденные лица горели. Одним из них был Тим. Это он ударил ее.

Джеймс набросился на него.

– Тим, ты ударил ее! Ты, сволочь, окончательно свихнулся? И ты носишь запрещенную форму! Запрещенную законом, понял?

Он все чеканил:

– Запрещенную, запрещенную.

Другой фашист оттащил его и швырнул на землю рядом с Брайди.

Возбуждение на лице Тима сменилось замешательством. Брайди перевернулась на живот и поднялась на колени. Казалось, ее сейчас вырвет. Мимо кто-то пробежал, снова сбив ее на землю. Она хватала ртом воздух. Боль от удара была невыносимой. Она снова начала вставать, и на этот раз Тим поднял ее на ноги и удерживал, чтобы она снова не упала. Он сжал ее лицо руками.

– Я не знал, что это ты, Брайди, – произнес он.

Она шепотом ответила:

– Но ты знал, что перед тобой человек. Эту форму нельзя носить в общественном месте. Она запрещена законом после этого вашего марша на Кейбл-стрит.

Она понимала, что просто повторяет то, что сказал Джеймс, но пока эти слова крутились у нее в голове, они удерживали ее от слез.

– Ты не должен ее носить, слышишь? Не должен, будь ты проклят. Я больше не знаю, кто ты.

Она вырвалась. Джеймс уже поднялся, и вместе они стали пробираться сквозь толпу. Тим крикнул им вслед:

– Черт бы тебя побрал, Джеймс, ты не должен был приводить ее сюда. Бог ты мой, она же еще совсем ребенок.

Они сели на велосипеды и отправились в обратный путь. Ветер дул в спину. Он заморозил боль в ребрах и остановил кровь из носа у Джеймса.

Когда они добрались до перекрестка, где ей нужно было повернуть направо, на Домашнюю ферму, а ему ехать прямо в Истерли Холл, Джеймс сказал:

– Зачем я это сделал! Как я жалею!

– Почему, Джеймс? Это он виноват. А я бы все равно сама туда поехала, если бы ты отказался взять меня с собой. Он это прекрасно знает и попросту пытается выкрутиться.

– Я поеду с тобой.

Он бы не послушал ее, если бы она попыталась отказаться.

Он доехал вместе с ней до черного входа.

Брайди сказала:

– Теперь он нам чужой.

Джеймс кивнул, но ничего не ответил.

Он уехал, теперь уже в твердой уверенности, что должен занять наконец определенную позицию. Демократию необходимо поддерживать и защищать. У Англии пока еще есть время опомниться, но у бедной Испании его не остается совсем. Франко со своими фашистами одерживает победу. Правда, сейчас нельзя все бросить и уехать. Так он подведет дядю Оберона. Придется сначала завершить все дела на ферме, и только потом можно ехать. Но придется держать язык за зубами, иначе Брайди увяжется за ним, как предупреждала. А этого допустить нельзя. Она должна оставаться в безопасности.

Глава 11

В тот же вечер Тим приехал в Истонский клуб шахтеров, но форму он все-таки снял. Заглушив мотор, он подождал минуту. Боль в костяшках пальцев напомнила ему о том, что он ударил Брайди, и мысль об этом ужаснула его. Как он не понял, что это она? Как?! Но ему никогда не приходило в голову, что у них хватит глупости туда явиться. На ней были эти дурацкие бриджи, и как он мог догадаться, что перед ним девушка?

Он стянул с рук кожаные перчатки и затолкал их в карман кожаной куртки – подарка Милли на Рождество. Он поговорит с Брайди, объяснит ей, что это была ошибка и что речь идет о борьбе намного более значимой, чем их собственное благополучие. Что это борьба с хаосом. Он оглядел здание клуба. Меньше всего ему хотелось сегодня быть здесь, видеть отца и говорить. Что, если тот слышал о стычках? Но эту фальшивку, подложное письмо, нужно найти, чтобы отдать его Хейне и матери. Отец поможет. Он всегда помогал.

Тим слез с мотоцикла и вошел внутрь. В зале стоял оглушительный шум. Его сразу же окутал табачный дым, в нос ударила пивная вонь. Повсюду толпились люди. Он пробирался вглубь среди групп шахтеров. Они тянули пиво и поглаживали синяки и кровоподтеки. Тим натянул кепку пониже на глаза.

Отец вместе с Мартом сидел за столиком. Март поднял глаза и с удивлением посмотрел на Тима. Потом сказал что-то Джеку, кивнул Тиму и встал.

– Принесу тебе пивка, старик.

На обшарпанной поверхности столика остались круги от пивных кружек. Отец, приветственно кивнув, сказал:

– Я слышал, ты хорошо провел сегодня время, сынок.

У Тима упало сердце. Он произнес:

– Я не мог допустить, чтобы Фред взял все в свои руки и так по-хамски говорил о тебе.

Джек кивнул и пристально посмотрел на сына.

– Не возьмет он ничего в свои руки, поверь мне. Я уже разобрался с этим. Все будет хорошо.

Оба засмеялись. Это была любимая поговорка бабушки Сьюзен. Догадался ли отец, что вся история не имела отношения к Фреду и оскорблениям, которые он изрекал, и что речь шла о внедрении фашизма в шахтерскую среду? Эта мысль потрясла его: до сих пор он никогда не пытался привести в порядок свои запутанные соображения. Подошел Март с пинтой пива для Тима и поставил кружку на стол. Ему надо встретиться с одним типом насчет собаки, сказал он, и ушел. Наконец Джек отодвинул недопитую кружку в сторону, и, наклонившись к Тиму, сказал:

– Тебя что-то тревожит, сын. Чем я могу тебе помочь?

Тим сделал глубокий вдох. Именно этих слов он ждал.

– Это по поводу матери, – сказал он. – Она радовалась, что вы с мамой поженились, но сама она несчастна, потому что они с Хейне по-прежнему не могут вступить в брак, из-за того, что ей нужно…

Он замолчал, а потом продолжил:

– Ну, понимаешь… я не знаю, почему ее все, кажется, так сильно ненавидят, просто потому, что она сбежала с немцем. Он хороший человек, папа. Добился успеха, патриот, и он воевал, как и ты, и так же, как и ты, оказался в плену. Ты должен понять. В конце концов, ты любишь Грейси.

Джек смотрел сыну в глаза.

– Во-первых, никто ее не ненавидит, насколько мне известно. Прошлое осталось позади, все мы изменились. У твоей мамы новая жизнь, ты помогаешь ей, и это замечательно. Ну и?..

Тим почувствовал, как в нем поднимается волна раздражения.

– Тебе легко говорить: у тебя есть вот это все, да еще семья. А у нее только я.

На лице Джека появилось озадаченное выражение.

– Э… ты только что сказал, что у нее есть Хейне. И у них, конечно, есть друзья. Не понимаю, чего же ты хочешь, сынок?

Тим глотнул пиво. Оно было теплое. Хейне пил только холодное пиво.

– Вот именно, папа. У нее вроде бы как есть Хейне, но существуют некоторые правила, так она говорит. То есть кто может жениться на ком и…

Джек казался потрясенным.

– Но ведь она не еврейка, правда? Я знаю, что ее тетя Нелли выслала ей свидетельство о рождении. Но если еврейка, тогда это проблема. А ведь не должна быть, черт возьми.

Тим повысил голос:

– Нет, нет, не это. Ты просто послушай меня.

Люди вокруг замолчали. Джек тут же расхохотался, и все расслабились. А он умный, подумал Тим, знает, как управлять или разрядить любую ситуацию. Тим негромко произнес:

– Нет, конечно, она не еврейка. Хейне бы палкой до нее не дотронулся. Нет, просто…

Он подыскивал слова. Вокруг люди разговаривали, слышался смех.

– Ладно, забудь.

Тим взял кружку и выпил залпом почти половину. Отец наблюдал за ним.

– Поставь кружку, сынок, и послушай меня. Твоя мама всегда, как бы это точнее сказать, хотела иметь то, чего у нее никогда не было. Почему бы и нет, в конце концов? Ее отец погиб в шахте. Она с мамой жила у тети Нелли в Хоутоне, и у них даже своей комнаты не было. Ты только что сказал, что у нее есть Хейне. Она разделит его успех. И тогда она успокоится. И прежде всего у нее есть ты.

Голос отца стал резким:

– Так чего же еще она хочет, скажи мне, Христа ради? Куда бы она ни направилась, повсюду есть…

Ярость вспыхнула в нем, как огонь. Почему, ну почему, черт побери, все, в том числе мать, делают его жизнь такой дьявольски трудной? Он хлопнул ладонью по столу. Разбитые костяшки пальцев просвечивали в ранах.

– Есть что? Слушаю тебя, папа. Ты женился на ней, просто чтобы заполнить пустоту, оставшуюся, когда Тимми не стало, как она сказала. Что ж, я – не Тимми, я сын ее и Роджера. Вы, люди, получили от нее все…

– Джек, нам нужно поговорить.

К их столику подбежал Джеб, представитель профсоюза, и принес с собой волну холода. – Я не могу удержать Фреда, он хочет разворошить осиное гнездо.

Джек отмахнулся:

– Дай мне минуту, Джеб. Нам тут понадобится Март, а он наверняка рубится в дротики. Мы придумали план, как разобраться с этим раз и навсегда.

Джеб кивнул и ушел в другой зал. Джек повернулся к Тиму.

– А теперь послушай меня, парень. Ты тут вот сказал: «Вы, люди». Так вот. Мы – не «люди», мы – твоя семья, точно так же, как Роджер и Милли. Ты, сынок, не заполнял никакой пустоты. Ты – Тим, и это имя выбрала твоя мама в честь Тимми. Мы были ей благодарны.

Тим встал, толкнув стол к отцу. О господи, родители, письма, проклятые дети там, где их быть не должно… Ему вспомнилось ощущение, с которым он ударил Брайди по ребрам. Наслаждение, вот что это было. Но он не знал, что это Брайди. Или знал? Вот в чем проблема: знал или нет?

Тим молча смотрел, как плещется в кружке пиво. Джек продолжал:

– Ничего не бойся, парень. Ты ведь знаешь, мы любили тебя.

«Любили?» – подумал Тим.

Он вскинул голову и пристально посмотрел отцу в глаза. Вокруг слышался приглушенный гул голосов. Любили? Да какая ему разница? Это не его мир и никогда им не был. Как говорила его мать, отец это предусмотрел. От него, Тима, избавились, отправив в Ньюкасл работать инженером, хотя он мог бы получить свой сертификат и работать здесь в управлении в рамках семьи. Господи, но они не были его семьей. Отец по-прежнему сидел и смотрел на него, покачивая головой, как будто хотел сбросить с себя эту тяжесть. Тим нагнулся к нему и произнес:

– Любили меня? Как мою мать, да? Вы занимаетесь людьми, пока они делают то, что вы им говорите, и вы их любите. А если они что-то делают по-своему, вы собираетесь вместе и «разбираетесь с ними», точно так же, как будете делать это сейчас вместе с Джебом и Мартом?

Джек поднялся и пошел вокруг стола, вынуждая сына отступить.

– Какого черта?..

– Как, я предполагаю, поступили с моей матерью. Вы все просто подставили ее, состряпав эту фальшивку – подложное письмо о краже серебра. Это ведь вы устроили, просто чтобы испортить ей жизнь? Что ж, радуйтесь, черт возьми, вы добились своего. Из-за него она не может выйти замуж за Хейне, потому что у СС свои правила. Давай, иди, разбирайся с шахтерами, а я завтра уезжаю к матери и отчиму. Желаю вам удачно разобраться со всей этой чертовой кутерьмой, а меня, если я вообще вернусь, вы больше не увидите. Вы с мамой для меня теперь никто.

Вокруг наступила полная тишина. Теперь Джек уже не смеялся и не делал вид, будто все в порядке. Он тихо сказал:

– Послушай меня, сын.

Тим дернул головой.

– Я больше не собираюсь слушать, как и ты никого не слушаешь. Но постарайся услышать одно: я больше тебе не сын, как и маме тоже. Вы, черт возьми, так довольны собой, вы делаете только то, что вас устраивает, а все остальные могут катиться к черту. Я теперь знаю, что чувствовала моя мать и как страшно, наверно, она была одинока.

Джек побледнел, его фиолетовые шрамы особенно ярко выступили на лице. Тим отвернулся и почти столкнулся с Мартом, преградившим ему путь.

– Так не пойдет, ты, вонючий фашистик. Сейчас же извинись перед отцом.

Джек сделал шаг и оттащил Марта в сторону.

– Брось, старик, он на самом деле так не думает. Это ему кажется, что он думает, но на самом деле нет.

Шахтеры расступились, чтобы дать Тиму пройти. В клубе воцарилось гробовое молчание. Он направился к выходу, где стоял Джеб. Тот тоже на секунду преградил ему путь.

– Это уже ни в какие ворота не лезет, сынок. Не являйся сюда, пока не поймешь и не признаешь, что не прав. Твой отец – лучший из лучших в этом мире.

Тим оттолкнул плечом старика, борясь с желанием разбить кулак о его физиономию.

– Если вдуматься, это ни о чем не говорит. И они не мои родители, понятно? Больше не мои.

Перед тем как сесть на мотоцикл, он вытащил из кармана перчатки. Перекинув ногу через седло, он завел мотор, не отводя взгляда от двери клуба. Отец не вышел. Он подождал немного. Но тот так и не появился. Он тронулся с места и поехал, не понимая, почему плачет.

Брайди покормила цыплят и вернулась в дом. Наступило утро, но было еще темно. Мама уже ушла – ей нужно было заниматься завтраком и ланчем в Истерли Холле. Джеймс приехал в семь часов, чтобы вместе с ее отцом отправиться расчищать канаву на верхнем пастбище. Увидев разбитый нос и синяк под глазом у Джеймса, отец удивленно поднял брови, но принял объяснение племянника о том, что тот поскользнулся на снегу. Брайди обменялась с кузеном понимающей улыбкой и одними губами ответила на его вопросительный взгляд:

– Я в порядке.

– Я тоже, – ответил Джеймс.

Оба говорили неправду. У нее саднило ребра, вероятно, там была трещина, но сделать все равно ничего было нельзя, оставалось только терпеть. Брайди собрала пустые тарелки и поставила их в посудный шкаф в моечной, после чего направилась через кухню в зал. Она услышала, как отец шуршит бумагами в кабинете, и окликнула его:

– Папа, ты что-то забыл?

Ответа не последовало, и тогда она вошла. За столом сидел Тим. Он сдвинул мотоциклетные очки на лоб, перчатки засунул в карман кожаной куртки.

– Ты?! Ты опять здесь, в чужом кабинете?

Она с трудом могла заставить себя смотреть на него, на ребрах по-прежнему ощущался удар его кулака, перед глазами стояло выражение наслаждения на его лице. Он ответил:

– Я не знал, что это ты.

– Что ты здесь делаешь?

В горле у нее, казалось, застрял комок, но это ощущение появилось у нее еще вчера, когда она вырвалась из его рук и ушла. Он не шевелился, она тоже. Он был бледен, она тоже побледнела. Он произнес:

– Мне нужно кое-что, хранящееся, вероятно, в сейфе. Моя мать думает, что у твоей матери это есть. Если ты больше не хочешь со мной разговаривать, сделай для меня одну вещь: открой сейф. Там может быть нечто, что позволит ей выйти замуж за Хейне. Объяснять все слишком долго.

Она не пошевелилась.

– Попроси маму.

– Моя мать думает, что она мне не скажет, потому что она ненавидит ее.

– Вряд ли моя семья кого-нибудь ненавидит. Это ты живешь с ненавистью в душе. Я этого не понимаю.

Она умолкла, потом сказала:

– Я не знаю кода.

– Пожалуйста, найди его для меня.

Его лицо странно дергалось, как будто было сделано из кусочков дерева, и он избегал смотреть ей в глаза.

Брайди сделала вид, что ищет в ящиках стола, нагнувшись над ними и перебирая бумаги. Усилием воли она превозмогла боль. Открыв записную книжку, она полистала ее и нашла код, который отец когда-то показал ей: четыре дроби под буквами А, С, F и G. Она сказала:

– Не могу найти. Ищи сам, если хочешь.

Она положила записную книжку на стол и отступила назад. Тим начал листать страницы. Брайди затаила дыхание. Он наклонился над ящиком и принялся искать, потом выпрямился, по-прежнему не глядя ей в глаза. Потом, ссутулившись, двинулся к двери.

– Умоляю, никому не говори, – произнес он. – Не могу объяснить почему. Я сам с трудом понимаю себя, но моя мать будет счастлива, если я найду это. Что еще я могу сделать для нее, после всех этих лет, когда она жила без меня?

Он уходил, а Брайди смотрела ему вслед. Почему у него такие красные глаза? Каково это, когда твоя мать живет в другой стране, мать, которая бросила его и убежала с любовником, а теперь просит тайно ей что-то найти? Интересно, что бы она сама чувствовала, если бы такое приключилось с ней? Она схватила записную книжку.

– Стой, код записан здесь.

Она подошла к сейфу и ввела комбинацию цифр и букв. Дверца открылась, и Брайди отошла в сторону. Она отвернулась, пока он торопливо рылся в содержимом. Посмотрев в окно, она увидела, что снова пошел снег. Наверно, отец не будет рыть канавы и отложит работы. Интересно, они с Джеймсом вернутся? И встретятся с Тимом? Или он сам в спешке уедет на мотоцикле, поскользнется и разобьется? При этой мысли она ничего не почувствовала.

Брайди смотрела, как он копается в документах, открывает один конверт за другим. Завершив поиски, он долго смотрел в сейф. Плечи его, казалось, ссутулились еще сильнее, если это вообще было возможно.

– Ничего нет. Может быть, оно больше не существует.

Он тщательно закрыл дверцу сейфа, снова набрал код и вздохнул. Она сказала ему в спину:

– Знаешь, если бы ты попросил папу, он разрешил бы тебе посмотреть.

Тим кивнул и подошел к ней. И наконец поднял голову и встретился с ней глазами. Она ничего не почувствовала. Он поцеловал ее в щеку.

– Прости меня, Брайди. Прости за все, – и вышел из кабинета.

Она крикнула ему вслед:

– Она – твоя мать. Она будет любить тебя, даже если ты не найдешь то, что ищешь. И Грейс тоже будет тебя любить. Все будет хорошо.

Он прошел через парадный вход. Брайди подошла к окну. Он завел мотоцикл, надел перчатки, опустил очки на глаза и уехал, не оглядываясь. Снег продолжал идти. Она смотрела в окно, пока он не скрылся вдали, а потом прижалась лбом к холодному стеклу.

На кухне в Истерли Холле Эви переворачивала на сковороде бекон. Она любила этот запах, но каким-то образом вкус бекона ее разочаровывал. И в любом случае она предпочитала копченый бекон, в то время как постояльцы отеля сегодня заказали обычный. Миссис Мур взбивала яйца, стоя у кухонного стола, собаки лежали на стульях, Перл в моечной гремела кастрюлями.

Все было так, как и должно быть, преобладало ощущение уюта, стало спокойнее по сравнению с суетой целого дня. Оставив бекон томиться на среднем огне, Эви подошла к миссис Мур и принялась чистить грибы, отрезая только самый краешек у ножек. Она считала, что ножки – самая вкусная часть гриба и их не следует выбрасывать, как это делают некоторые. Она сгребла вымазанные в земле обрезки грибов и бросила их в компостное ведро, стоявшее слева от плиты. В тот момент, когда она вернулась к кухонному столу, открылась боковая дверь. Эви подняла глаза, чтобы посмотреть, кто пришел, и выронила нож.

– Грейси?

Миссис Мур перестала взбивать яйца и обтерла руки о белый накрахмаленный фартук.

– Боже мой!

Эви бросилась к рыдающей у дальнего конца стола Грейс.

– Девочка моя, дружочек, кто? Джек? Что? Что произошло?

Она крепко прижала к себе подругу. Грейс сотрясали рыдания.

– Это такой ужас, Эви! Тим пришел в Клуб шахтеров, и они с Джеком поругались так, как никогда раньше. Тим пулей вылетел из клуба, хотя Джек ничего особенного не говорил, сказал только, что это все Милли и ее тупость и что мальчик полностью запутался. Но он заплакал, Эви, ты представляешь, наш Джек заплакал!

Эви обнимала подругу как можно крепче, глядя через плечо Грейс на миссис Мур и вернувшуюся из моечной Перл. Грейси высвободилась из ее рук и обвела всех глазами. На лице ее застыло выражение неверия.

– Тим сказал: я вам больше не сын. Ох, Эви, что же нам делать?

Эви попробовала представить, как Тим произносит эти слова. Не может этого быть. Она спросила:

– Ты уверена, что точно так и было?

Грейси сорвалась на крик:

– Черт возьми, конечно, я уверена, пропади ты пропадом, Эви Брамптон!

Она дико озиралась по сторонам. Ее внимание привлек стол, она стащила с рук перчатки и засунула их в карман пальто. Эви накрыла своей рукой ее ладонь, но Грейси вырвалась и принялась отрывать шляпки грибов от ножек и разбрасывать их по полу. Перл тут же снова исчезла в моечной, а Эви и миссис Мур не сводили глаз с Грейси, которая, как безумная, крошила один гриб за другим. Из-под фетровой шляпки выбились несколько прядей волос, и она затолкала их обратно, а потом снова принялась за грибы. Через минуту Эви шагнула вперед и сжала ей руку, пытаясь заставить ее остановиться, но Грейс не выпускала нож из пальцев. Миссис Мур на цыпочках подошла к плите, чтобы спасти бекон, который уже начал подгорать. Эви, не выпуская руки Грейс, сказала:

– Ты, конечно, можешь воображать, что крошишь не эти бедные грибы, а Милли, Хейне или самого черта, но в результате людям нечего будет есть на завтрак, разве что ты готова сбегать в лес и собрать большую корзину, красавица ты наша. Все, хватит, остановись!

Грейси некоторое время вырывалась, но потом ее хватка ослабла, и Эви забрала у нее нож, бросила в миску грибы, частично покрошенные, частично порезанные, и передала их на обжарку миссис Мур. Наконец Грейси засмеялась. Это был дрожащий, слабенький, но все-таки смех.

– Эви, слава богу, что есть ты, и миссис Мур, и Истерли. Ну конечно, завтрак – это самое важное. Жизнь должна продолжаться, ты совершенно права.

Она поспешно села на табуретку миссис Мур, как будто у нее подкосились ноги. Эви и миссис Мур обменялись взглядами.

– Чаю, – убежденно сказала миссис Мур.

Она налила три кружки, и женщины уселись вокруг стола.

– Сколько раз нам уже приходилось это делать? – задумалась Эви.

– Много, – отозвалась миссис Мур. – И впереди нас ждут новые проблемы, которые мы будем решать таким же образом.

Грейси пробормотала:

– Но как же решить эту?

Они пили чай, каждая наедине со своими мыслями, но Эви не сомневалась, что все придут к одному и тому же выводу. Только время покажет, что и как, а до тех пор им придется продолжать жить, держась вместе, и делать все, что в их силах.

Именно тогда на кухню вошел Джек, бледный и печальный. Он подсел к столу, но почти ничего не говорил. Слова здесь не были нужны. Он знал, что на кухне найдет свою жену и семейное утешение.

Глава 12

Тим лежал в постели, уставившись в потолок. Он ощущал свое полнейшее одиночество. Да, наверно, так оно и есть, и кого за это винить? Он закрыл глаза и постарался отогнать от себя воспоминание о вчерашнем прибытии в Берлин, о ярости, с которой его встретили, когда оказалось, что он приехал с пустыми руками. Он повернулся на бок и зарылся лицом в подушку, стараясь забыть лицо матери. Он все еще чувствовал брызги ее слюны на щеках, разлетевшиеся во все стороны, когда она кричала на него, и жжение пощечины.

Но все было напрасно. Тим сел в кровати и посмотрел на будильник. Обычно он просыпался до звонка, но в этот раз он забыл завести эти чертовы часы. Было уже почти девять утра. Мать будет еще больше злиться, если такое вообще возможно.

В дверь постучали, и послышался голос Амалы:

– Доброе утро, герр Форбс.

Он провел пальцами по волосам. Он даже не знает своего настоящего имени. Кто он теперь, Смит, как Роджер? Или его фамилия Томас, как у матери?

– Доброе утро, фрау Дреер.

– Амала хорошо, – сказала она.

До этого момента он не думал, что служанка знает какие-то английские слова. Он умылся, побрился и начал одеваться. На скуле у него уже проступил синяк под порезом от материного кольца. Выходить из спальни не хотелось.

Интересно, мать успокоилась? Вчерашнее разочарование и гнев уже улеглись? Конечно, она права, он заслужил этого, потому что подвел ее, но, как он сказал ей, письма, похоже, не существовало. Он точно следовал ее инструкциям, но это ничего не дало.

Тим торопливо прошел в столовую, готовясь разобраться и покончить с этим вопросом, но обнаружил там только тарелку с ветчиной и сыром, поджаренный хлеб и кофе. Рядом с кофейником он увидел письмо.

Милый Тим!

Я должна присутствовать на собрании нашего дома. Ужасная скука, но нам необходимо разобраться с одной из женщин, которая позволяет себе неправильное поведение. Сегодня мне предстоит поход по магазинам, потому что завтра вечером у нас прием по случаю дня рождения Хейне. Это сюрприз, ему не нужно об этом знать, тем более что его не будет до завтра. Он звонил вчера поздно вечером из Гамбурга. Я рассказала ему о письме, и он сказал, что будет думать, как быть. Придумай сам, чем заняться, а за обедом мы увидимся, и я расскажу, что тебе нужно сделать для Хейне. Прости меня за вчерашнее. Я была очень разочарована, что свадьба не состоится, как я надеялась.

Твоя любящая мать.

Тим почувствовал необыкновенное облегчение. Он боялся, что его никогда не простят. Он ощутил внезапный голод, что было совершенно неудивительно, ведь его выслали из столовой без ужина, как маленького ребенка.

В Берлин пришла весна, если судить по синеве неба над головой. На липах набухли почки. Прогуливаясь по улицам, Тим смотрел наверх, но птиц не было видно, только флаги и транспаранты. Их вид поднял ему настроение, и на какой-то момент он сумел забыть обо всем. Он шагал по улицам этого потрясающего города, так непохожего на его родной город, где каждый, казалось, боролся за выживание. До него вдруг дошло, что он впервые гуляет по Берлину один, потому что обычно мать возила его на такси в свои излюбленные места. Она объясняла, что так лучше, и предупреждала, что в городе есть кварталы, куда лучше не заходить.

Тим обгонял медленно бредущих пешеходов, потом увидел трамвай и вскочил в него, не зная маршрута и не особенно интересуясь, куда едет. День только начался, и мать снова была его «любящей матерью». Он купил билет, но через десять минут выпрыгнул на улицу и снова пошел мимо магазинов, элегантных многоквартирных домов, миновал фонтан. Он уже собрался пересечь улицу, когда его неожиданно схватили за рукав. Тим резко обернулся.

Перед ним стоял старик в поношенном пальто, он вонял нищетой.

– Англичанин? – просипел он.

Тим заколебался.

– Что вам нужно? – ответил он, стараясь освободиться.

Но его руку снова сжали.

– Помогите. Я еврей. Прошу, возьмите мою дочь. Возьмите ее в Англию. Ради бога.

Тим вырвался, но человек, хромая, преследовал его. Он снова схватил Тима за рукав и приблизился. Исходившая от него вонь была невыносимой, подбородок зарос щетиной.

– Умоляю вас, возьмите моя дочь. Я платить. Бриллианты. Возьмите все. Ничего больше не иметь. Дом больше нет, работа больше нет. Я не получить виза. Прошу. Она еврейка, но все делать. Возьмите ее, умоляю.

Тим снова вырвался и бросился бегом через дорогу, перепрыгивая трамвайные пути.

– Что вы за люди, черт возьми? – прокричал он через плечо. Оказавшись на другой стороне улицы, он отряхнул рукав, ощущая себя запачканным. Продает свою дочь за ради бога. Неудивительно, что Германии приходится разбираться со всем этим. В небе уже начали собираться облака. Его трясло: до чего все глупо.

– Ну-ка, соберись, – приказал он сам себе вслух.

С некоторым усилием Тим заставил себя идти дальше. Теперь ему уже не приходилось лавировать между пешеходами: улица была практически пуста. Наконец дрожь прекратилась, и он избавился от преследующей его вони и от стоявшего перед глазами выражения отчаяния в глазах старика.

Следовало ли ему купить подарок Хейне ко дню рождения? Ответ показался ему очевидным: разумеется, следовало. Он допустил промах и теперь должен исправиться, иначе Хейне будет недоволен. Тим остановился рядом с витриной антикварного магазина. Его взгляд привлекла чернильница, но цена оказалась неподъемной. Он пошел дальше, потом повернул направо, на вымощенную булыжником боковую улицу, где было значительно меньше магазинов и людей, так что цены, по его предположению, должны быть ниже. Он присмотрелся к изделиям, выставленным на витрине ювелирной лавки, но все они выглядели какими-то обшарпанными, и к тому же он не видел здесь ничего подходящего.

Тим пошел дальше, и справа на опустевшей улице он заметил ряд стульев, стоявших вдоль одного из домов, и свернул в переулок, напомнивший ему задние дворы какого-нибудь шахтерского поселка, только дома были высокие, многоквартирные. И повсюду стояла все та же вонь нищеты. У перил были навалены груды стульев. В один из подвалов вела лестница: он увидел, что там ютился магазин старьевщика. Дверь была открыта, у входа приткнулись разнообразные предметы обстановки. Чем тут было заинтересовать Хейне, у которого было все?

Тим двинулся дальше. Из двора жилого дома выбежал ребенок в ботинках без шнурков, свернул направо и нырнул в подъезд. Надо быстрее вернуться на главную улицу. Он дошел до конца переулка, и перед ним открылась узкая, мощенная булыжником аллея. Он заколебался и повернул на север, откуда доносился шум машин. Слава богу, поскольку то, что он увидел здесь, никак не соответствовало его ожиданиям в отношении Берлина. Почти сразу же ему попалась на глаза витрина магазина. Но опять это оказалась лавка старьевщика, хотя на витрине была выставлена приличная настольная лампа. Нет, лампа не подходит. Это должно быть что-то личное, но что? Теперь он почувствовал себя более уверенно и, окинув еще раз взглядом лампу, пошел дальше. Внезапно он услышал какой-то шум. До него донеслись крики, удары. Он остановился и обернулся назад.

Из переулка, где он только что проходил, выбежали два человека. Они неслись прямо на него. Кепки были надвинуты на глаза. Одному было за тридцать, другой казался совсем еще мальчишкой. Тот, что старше, обернулся: за ними гнались два полицейских. Они быстро приближались. Тим шагнул к стене, чтобы не оказаться у них на дороге, но опоздал. Человек налетел на него, отбросив назад, и понесся дальше. Тим ударился об стену и, отлетев обратно, врезался в полицейских, так что они повалились, как кегли, и с громкой руганью растянулись на земле у его ног. Он старался не потерять равновесие, но появились другие полицейские, один из них вцепился Тиму в плечо и развернул его. Тим выставил вперед руку, стараясь удержаться, и снова ударился об стену. Он с трудом дышал и ничего не соображал.

Послышались свистки и шум мотора полицейского фургона.

Подбежал полицейский с поднятой дубинкой и ударил его по виску. Тим рухнул на землю, попытался подняться на колени и крикнул:

– Что вы делаете?

Град ударов продолжился. Он старался прикрыть руками голову. Все это время полицейский орал что-то на немецком языке, после чего последовал пинок в бедро. Упав, Тим скорчился на булыжнике, но те полицейские, которых он сбил, уже поднялись и присоединились к расправе. Рот у него забился песком.

Вокруг раздавались громкие крики, послышался пронзительный свист. Наконец удары прекратились. Все тело было одной сплошной болью. Он поднял голову. Над ним стояли два полицейских. Он попытался встать. Один из полицейских заорал, другой с остервенением со всего размаха пнул его в ребра. Из желудка полилось содержимое. Тим знал, что эти люди не остановятся: в них разгоралось возбуждение, такое же, какое он сам почувствовал на долю секунды, когда ударил Брайди. И тогда он понял, что мог бы тогда остановить свой удар, но не захотел.

Один из полицейских схватил его за волосы и приподнял. Тим выплюнул песок, смешанный с кровью и слюной.

– Англичанин, – с трудом прохрипел он.

Теперь перед ним стоял человек в штатском. Он произнес что-то по-немецки. В глазах его не было возбуждения, только та же самая холодность, которую он так часто замечал у Хейне. Тима рывком поставили на ноги и толкнули вперед. Тычками его прогнали по улице до зеленого фургона, припаркованного в дальнем конце. Именно оттуда доносился шум мотора. Двери были открыты, и его затолкали вовнутрь. Он упал на ноги одного из тех двоих в кепках. Второй стонал рядом. Двери захлопнулись, фургон дернулся и, раскачиваясь из стороны в сторону, поехал по булыжной мостовой. Пленников трясло, и Тим, с трудом сдерживая рвоту, отполз от распростертого тела. В голове бурлила смесь паники и шока.

– Черт возьми, что вы такое сделали? – наконец прошептал он.

Оба кашляли и стонали. Их залитые кровью кепки валялись на полу. Тим сообразил, что его собственная кепка осталась, должно быть, там, на аллее. Тот, что был моложе, по-прежнему неподвижно лежал на полу фургона, но старший подполз к кепкам, схватил их и засунул в карман рваного, заношенного пиджака. Фургон завернул за угол, видимо, не притормаживая, потому что всех троих отбросило вбок и обратно. Старший сумел принять сидячее положение и выплюнул сломанный зуб. Голова у Тима превратилась в сплошную боль, лицо саднило и кровоточило. Человек выбросил зуб и вытер лицо носовым платком. Потом произнес по-английски:

– Нам не нужно было ничего делать. Достаточно того, что мы есть. Они не любят масонов, не любят полукровок. Евреев, красных… Мой друг, как я сказал, дело не в том, что мы что-то сделали, а в том, кто мы.

Тим подполз к нему и сел рядом. Человек трясущимися руками сунул платок в карман.

– Добро пожаловать в прекрасный новый мир, мой друг.

Тим спросил:

– Кто это – полукровки?

Фургон снова повернул.

– Наполовину евреи, наполовину арийцы. У меня в Гастингсе была хорошая работа. Я портной. А к тому же масон и полукровка. Моя мать больна, она по-прежнему в Берлине. В прошлом году я приехал, чтобы забрать ее отсюда.

Он махнул рукой.

Его спутник пошевелился и с трудом поднялся на четвереньки. Тим увидел, что это совсем еще мальчишка, не старше, наверно, Джеймса. Парень что-то пробормотал, подполз поближе к своему товарищу и произнес несколько слов по-немецки. Старший сказал:

– Говори по-английски, чтобы наш иностранный гость понял. Видите ли, мой друг, Отто, работал в Лондоне, в ресторане. Он приехал сюда некоторое время назад, и, хотя он имеет несчастье быть масоном, он не еврей, поэтому, возможно, для него все обойдется.

– Я не видел их, Абрахам. Они, наверно, поджидали нас. Они всех поймали? – произнес молодой со стоном.

– Тебе больно, Отто?

– Нет, не очень. Живот ноет. Они здорово умеют раздавать пинки.

Абрахам погладил Отто по голове.

– Пройдет. Простите, мой английский друг, что я сбил вас. Скажите им, что я налетел на вас. Это не поможет, но опять-таки, а вдруг?

Тим сглотнул слюну. Его тошнило, избитое тело болело.

– А ваша мать? – спросил он.

Абрахам пожал плечами.

– Я пришел в квартиру, где она жила, но ее не было, там теперь поселились арийцы. Работы у нее тоже больше не было, потому что еврейскую лавку, где она работала, забрал себе арийский портной. Такое случается, но пока еще не со всеми. Я нашел этого портного. Он успел спрятать кое-какие бриллианты, но все остальное забрали. Моя мать тоже жила у него, в его крошечной темной конуре, именуемой квартирой. Она была печальна, она умирала. Я вернулся в наш дом, чтобы забрать вещь, которую хотел спасти, потому что по нашему обычаю она прикреплялась снаружи квартиры.

Он вытащил из кармана маленькую прямоугольную коробочку.

– Я снял этот футляр с нашей мезузой с косяка входной двери. Внутри пергамент, на нем на иврите начертаны несколько строк из Торы. Это тоже наш обычай. Ради того, чтобы ее забрать, многие из нас возвращаются тайком. Все остальное, что у нас было, – для новых «владельцев». Она упокоилась в мире с мезузой в руке. Теперь я ношу эту коробочку с собой. Они отнимут ее и уничтожат, но пока они этого не сделали, она будет у меня.

Тим не сводил глаз с прямоугольника в руке у Абрахама. Он откинулся назад, мысли его были отрывочны, но, несмотря на это, форма коробочки показалась ему знакомой.

Он вдруг почувствовал ледяной холод внутри, ему захотелось спать. Абрахам толкнул его локтем.

– Не спите. Нужно бодрствовать, так вы быстрее придете в себя.

Всех троих качнуло из стороны в сторону вместе с фургоном, а потом Тиму показалось, что они сразу же остановились, и тогда он понял, что заснул. Чувствовал он себя намного хуже.

– Raus, raus![12] – крикнул полицейский, запрыгнув в фургон и пинками выталкивая пленников наружу.

Тим оказался на вымощенном булыжником темном, мрачном дворе, окруженном со всех сторон высокими жилыми домами. Или, может быть, здесь располагались конторы? Полицейские с грохотом захлопнули массивные ворота. Нет, это, очевидно, тюрьма, потому что на некоторых окнах виднелись решетки. Дрожа всем телом, Тим сказал:

– Вы бы выбросили мезузу, иначе они поймут, что вы еврей.

Их тычками погнали к одной из дверей. Абрахам покачал головой:

– Мой друг, невозможно без конца скрывать, кто ты есть. Посмотрите на меня. Они все равно поймут. Мы в их руках, и нас ждет один из их великолепно обустроенных лагерей. Но для вас, может быть, все обойдется. Вы должны позвонить кому-нибудь из своих друзей.

– Я потребую адвоката.

Отто и Абрахам разразились хохотом, и тут же последовали тычки винтовками в ребра. Но их тела и так были истерзаны болью, и новые удары уже ничего существенно не меняли.

Их подогнали к столу, за которым сидел еще один полицейский. Тим настаивал на адвокате, и Абрахам перевел его слова на немецкий. Полицейский пристально посмотрел на Тима, а затем кивнул охранникам. Им надели наручники и погнали всех троих вдоль по коридору и дальше по осклизлым ступенькам вниз – в вонючий подвал. Откуда-то донесся пронзительный крик.

Их затолкали в камеру и надели оковы на щиколотки. Запястья со щиколотками соединяла цепь. Охранник с грохотом запер дверь.

Пленники смотрели друг на друга.

– Давайте для начала присядем, – предложил Абрахам.

Но сесть можно было только на холодный пол. Им удалось сползти по стене на каменные плиты. Господи, до чего же холодно. Тим откинул голову назад. Стены сочились влагой. Он потребует, чтобы они связались с Хейне Вебером, унтер-штурмфюрером СС.

Но нет, он не может. Теперь он понял, что такое настоящая Германия, и опасался раскрыть имена своего настоящего отчима и настоящей матери, потому что знал, что коробочка для мезузы прикреплялась раньше на дверь их квартиры. И он, такой молодец, предложил отшлифовать деревянный косяк и сделал это настолько тщательно, что практически никаких следов не осталось. Хейне заявил тогда, что найдет бывших владельцев и добьется, чтобы их покарали за порчу имущества. Тим тогда не знал, что отчим имел в виду. Теперь он знает. А может быть, знал всегда, но не хотел думать об этом. И если Хейне действительно найдет и подвергнет их наказанию, это будет его, Тима, вина.

Наручники натирали руки, но он едва замечал, как саднила кожа, потому что пульсирующая боль во всем теле была сильнее. От ужаса у него пересохло в горле, зубы стучали, и ему казалось, что он никогда уже не сможет унять дрожь. В голове у него крутились слова отца, сказанные еще давно, до того как Тим нашел свою мать, но уже после того, как нацисты начали свою атаку на демократию.

– Нация, которая упраздняет правовую систему и развязывает себе руки, должна быть разгромлена.

Отто умер ночью, тихо и незаметно. Абрахам закрыл глаза своего друга. Тим в потрясении смотрел на умершего.

– Нужно позвать охранников.

Абрахам покачал головой.

– Моя христианская половина и ваша полностью христианская личность должны прочитать молитвы за упокой его души, поскольку они этого делать не будут.

Звякая оковами, оба поднялись и прочитали «Патер Ностер» и двадцать третий псалом. В какой-то момент, когда они пели, голос Абрахама дрогнул, и Тим почувствовал слезы на своем лице. В душе у него смешались шок, страх и скорбь, но одновременно им овладела ярость, потому что все происходящее было так гнусно и потому что Отто был совсем еще мальчишка. Закончив отпевание, они позвали охранников. Створка глазка откинулась в сторону.

– Потом, сейчас два часа ночи, – перевел Абрахам. – Повозка придет утром.

Они сидели рядом с Отто до рассвета.

Наступил рассвет. Время медленно тянулось. Они немного поговорили о жизни, о совершенных ошибках, о своих надеждах, настолько скудных, так что оба предпочли остаться в прошлом. Именно по прошлому Тим тосковал: по оставшейся в нем защищенности, добру. И тогда ему стало очевидно безумие его заблуждений и поступков.

Их мучила жажда, и разговор постепенно затих. Минуты складывались в часы, до их слуха доносилось звяканье цепей, когда очередного мужчину или иногда женщину тащили мимо их камеры. Пленные все время стонали и взывали о своей невиновности, и чтобы не слышать, они зажимали уши руками. Но невозможно было остановить растущую панику и ужас. Когда наступит их очередь?

Ближе к вечеру их тычками в спину погнали по лестнице на два пролета вверх, но из-за цепей они могли передвигаться лишь крошечными шажками. Абрахам прошептал:

– Скажите им о Хейне, друге вашей матери. Он организует, чтобы вас освободили.

Тим покачал головой. Он еще недостаточно страдал за все, во что верил, за все, что сделал.

Они проковыляли по коридору к каким-то дверям, и Тим заметил, что Абрахам напрягся.

– Я прощаюсь с вами, мой друг. Да пребудет с вами ваш Бог.

Он не сводил глаз с дверей.

Тим переводил взгляд с Абрахама на двери и обратно.

– Пусть и ваш пребудет с вами, хотя он у нас один. Если я выберусь, могу ли я связаться с кем-нибудь из ваших?

– Увы, все они разбежались и исчезли, и я не знаю где. Меня зовут Абрахам Валтерс. Мой отец, теперь уже покойный, был ариец. Если вы по случайности столкнетесь с кем-то, кто будет искать члена своей семьи с этим именем, прошу вас, расскажите им обо мне, чтобы я продолжал жить, пусть только лишь в их памяти.

Они подошли к самым дверям. Охранники прошли вперед. Абрахам наклонился к Тиму и торопливо произнес:

– В продолжение того, о чем я говорил. У меня в кармане коробочка с мезузой. Пожалуйста, засуньте руку и заберите ее. Храните ее в надежном месте и положите где-нибудь у вас в доме, когда вернетесь. Пусть что-то от моей матери, отца и меня самого останется. Мысль об этом укрепит меня и убережет от страданий, если я буду знать, что ее не растопчут их сапоги. Но берегитесь, с ней вы будете в опасности. Откажитесь, если таково ваше желание.

Тим раздумывал не дольше доли секунды и забрал коробочку.

Тяжело ступая, охранники вернулись, и Абрахам сказал:

– Вы храбрый, хороший человек. Не страдайте о прошлом, как, я уверен, вы делаете, но меняйте будущее.

Через двери его потащили первого. Тим крикнул:

– Истерли Холл, если выживете.

Охранник ударил его сбоку. Он снова крикнул:

– Вы будете жить в моей памяти, Абрахам Валтерс.

Полицейский ударил его еще раз и пихнул на стул, стоявший у стены. Абрахама протащили и толкнули вперед через еще одни двери, закрывшиеся за ним.

Напротив Тима за столом сидела женщина. Она курила сигарету и писала. Столов было пять, и за всеми сидели курящие женщины и что-то писали. Напротив каждого стола сидели четверо мужчин и одна женщина, закованные так же, как и он сам. Одного из мужчин у дальнего стола толкнули вперед. Остальные говорили тихими голосами, отвечая на вопросы, звучавшие как выстрелы. За спиной каждого из допрашиваемых стоял полицейский с дубинкой.

Женщина затушила сигарету и передала мужчине исписанный лист бумаги и ручку, указывая на определенное место. Мужчина покачал головой и бесстрашно принялся читать то, что она написала. Она вытянула руку и сильно ударила его по губам. Звук шлепка эхом разлетелся по всей комнате. Никто не обернулся. Женщина что-то крикнула, но мужчина продолжал читать. Она снова его ударила. Мужчина дочитал до конца и только после этого подписал бумагу.

И тогда Тим понял, что мужество этого человека запомнится ему на всю жизнь.

В этот момент двойные двери слева от него открылись. Один из охранников, стоявших за спиной у пленных, обернулся и указал на него. Тим повернулся. Тяжесть в голове отдавалась болью, саднило во рту – он укусил себя за щеку в какой-то момент, когда его били. В дверях появился Хейне, одетый в форму СС. Наручники и цепи сняли, и Тим, покачиваясь, поднялся на ноги. Хейне не пошевелился, чтобы помочь ему. Тим с такой силой сжал кулаки, что ногти впились в кожу. Хейне ничего не сказал и пошел по коридору. Тим, хромая, старался не отставать.

– Когда оказалось, что ты не вернулся, твоя мать заставила меня обзвонить все полицейские участки, – голос Хейне звучал ровно и холодно. – Я не поверил своим ушам. Мне сказали, что ты обычный хулиган и препятствовал задержанию преступников полицией.

Тим ответил:

– Это ложь.

Хейне резко остановился, и Тим налетел на него. Немец смотрел прямо перед собой.

– Я не лгу. Полиция не лжет. Теперь ты будешь молчать, пока с тобой не заговорят. Ты поможешь своей матери с этой ее вечеринкой-сюрпризом для меня и не скажешь, что я об этом знаю. Потом ты уедешь обратно в Англию, где найдешь и заберешь подложное письмо, якобы написанное твоей матерью. Серебро украл кто-то другой.

Хейне пошел дальше. Тим сунул руку в карман и крепко сжал коробочку с мезузой.

Когда автомобиль остановился у подъезда их дома, Хейне открыл дверь и сказал:

– Ты вымоешься, примешь душ и будешь помогать матери. На вечеринке ты присутствовать не будешь и останешься у себя в комнате. Я не желаю тебя видеть и утром тоже. Ты будешь делать то, что тебе сказано, в благодарность за мои усилия. И, как я тебе приказал, ты найдешь это письмо.

Он неожиданно улыбнулся.

– Тогда мы все станем друзьями.

Тим, прихрамывая, вошел в подъезд и поднялся на лифте на третий этаж. Подойдя к двери квартиры, он провел рукой по отшлифованному дереву косяка. Небольшая вмятина еще оставалась, и, ощутив ее под пальцами, он испытал такое облегчение, что у него подкосились ноги. Дух прежних хозяев все еще присутствовал в этом доме. Он позвонил, и мать открыла дверь. Она не обняла его, и презрительная гримаса на ее лице сказала ему обо всем.

– Прошу прощения, матушка. Произошел неожиданный инцидент. Полицейские кого-то преследовали, мы просто столкнулись, и они упали, как кегли от удара шаром.

Она побледнела, на ее лице отчетливо читался испуг.

– Глупый мальчик, этого нельзя делать здесь, в Германии. Хейне хочет, чтобы ты нашел…

Тим поднял руку.

– Я знаю. Приказ я уже получил.

Он направился в свою комнату, чтобы умыться. Она крикнула ему вслед:

– Не будь таким грубым, черт возьми!

Он вошел в спальню и закрыл за собой дверь.

Позже он помог Амале накрыть стол для фуршета: положил салфетки и серебряные сервировочные ложки и вилки. Из кухонного буфета он привез на тележке гору фарфоровых тарелок. По ее указке он занимался этой работой примерно час, раскладывая столовые приборы и с каждым новым предметом задаваясь вопросом, где теперь прежние владельцы этих вещей. Стол для закусок он накрыл парчовой скатертью. Наконец Амала жестом указала ему на бокалы и бутылки, стоявшие в шкафчике за стеклом. Именно этого момента Тим дожидался. Он кивнул, и Амала удалилась на кухню.

Он присел на корточки и внимательно осмотрел замок закрытой дверцы шкафчика, той, которую ему было запрещено открывать. Он вытащил из кармана узкий перочинный ножик, захваченный из туалетной сумочки. Однажды отец показал ему, как вскрывать замок, когда мальчишкой он потерял ключ от копилки.

Затаив дыхание, Тим прислушивался. Поворот лезвия, и раздался щелчок. Он повернул ручку и открыл дверцу. Внутри были расставлены многочисленные серебряные вещицы небольшого размера. Он мог бы не проверять, но все-таки проверил. Буква, вычеканенная на дне каждого предмета, как он и ожидал, сказала ему все. «Б» – Брамптон. Герб на сахарницах и на изысканном наборе щеток и гребней для волос не был ему знаком, но он понял, что это фамильное серебро леди Брамптон.

Ему показалось, что он услышал какой-то шум, поднял голову и снова прислушался. Нет, все тихо. Он осторожно закрыл дверцу и поднялся, убрав перочинный нож.

Так, так.

Тим оперся рукой о пристенный столик. Пот лился с него ручьем, все тело болело. Мама отправила бы его прямиком к доктору Николсу, отец усадил бы его перед собой и поговорил с ним об этом. Брайди и Джеймс поддержали бы его, постарались как-то приободрить. Дядя Оберон и тетя Эви всеми силами постарались бы ему помочь вместе с тетей Вер и дядей Ричардом.

Но он предпочел им эту женщину, которая была его матерью. Теперь он ни за что бы ее не признал таковой. Он предпочел этот мир, черный и злобный, и сам, в свою очередь, стал таким. Как теперь поступить, он не знал, но в любом случае нужно действовать осторожно, с умом, и как можно быстрее вернуться домой. Нет, дома он не заслужил. Он должен вернуться в Англию, причем никто здесь не должен узнать правду ни о его чувствах, ни о том, что он обнаружил. Его охватил не просто страх, а ужас, тот самый, какой он почувствовал тогда в камере.

Глава 13

Истерли Холл, конец марта 1937 г.

Брайди, Вер и Эви, покончив с завтраком для гостей отеля, пили чай за кухонным столом, а миссис Мур отдыхала в кресле, поставив кружку рядом на маленький столик. Ягодка и Изюм устроились на другом. Отречение от престола Эдуарда VIII[13] стало предметом размышлений многих и вызвало долгие дискуссии о том, чем человек может пожертвовать ради любви. Каждый раз дело доходило до жарких споров. Брайди считала, что ради любви нужно жертвовать всем. Женщины постарше утверждали, что необходимо учитывать долг перед страной. И, как всегда бывало, миссис Мур, которой осточертел предмет разговора, перевела разговор на другую тему.

– Кстати, девчушка, на этой неделе твой папа отлично действовал, – обратилась она через стол к Брайди, читавшей газету, в которой был приведен материал об итальянских фашистах и их продвижении в Испании. – Твой дядя Джек возглавлял атаку, и этот шельмец Март участвовал.

У нее был в высшей степени удовлетворенный вид. Забастовки в Истоне и Хоутоне прекратились, а Фреда с его командой в красных шарфах выпроводили вон. Брайди ответила:

– Ага, только зачем надо было ждать до последнего, миссис Мур?

Мать с довольным видом покачала головой.

– Чтобы начать проект партнерства, потребовалось время. Теперь у людей есть своя доля в капитале шахт и в прибыли. Таким образом, они тоже стали владельцами шахт. Это замечательное событие произошло на этой неделе, солнышко.

Перл и Моди присоединились к ним за столом. Моди потянулась было за чайником, но остановилась с поднятой рукой.

– Брайди, пока я не забыла. Тебя давно ищет Клайв. Он подловил меня, когда я забежала за содой для стирки.

Она налила чаю в свою кружку и в другую – для Перл.

– Он возвращался на пастбище, – добавила она.

Брайди спросила у матери:

– У нас ведь никто не записан на катание на лошади?

– Девочка моя, не спрашивай ты ничего. У меня в голове сейчас только миссис Симпсон и герцог Виндзорский. В смысле, мне интересно, как ей удается оставаться такой худой?

Брайди подошла к буфету, где лежал дневник. Да, как она и думала, день полностью свободен.

– Я пойду к нему, узнаю, чего он хочет.

Она оставила чай остывать и, не снимая фартука, схватила шаль с крючка и направилась к черному входу.

– Постой! – крикнула ей вслед мать. – Допей сначала чай.

Брайди, направляясь к лестнице, сказала через плечо:

– Пусть остывает. Я выпью его холодным.

До нее донеслись слова матери:

– Она думает, это что-то, связанное со Скакуном. Они с отцом души не чают в нашем старичке.

Брайди тут же отреагировала:

– Он не старый, – и услышала, как они засмеялись. Она прошла через двор к дорожке, ведущей на пастбище. Клайв должен быть со Скакуном, Фанни и Терри, хотя Мариголд и Примроуз тоже были отправлены на дальнее пастбище, раз погода стала помягче. Опустив голову, она побежала навстречу ветру вдоль огороженного стеной сада. Приятно оказаться на свежем воздухе. Она похлопала по карману. Лошади всегда ищут морковку. Слишком она поторопилась убежать.

Брайди поплотнее обернулась шалью. Все еще было холодно, хотя на сирени у стены уже набухли почки. Она перешла на шаг и пошла, тяжело дыша, мимо лавки с инструментами, той, что на углу, и дальше мимо оранжерей, где уже набирали силу молодые растения и овощи. Она думала о только что прочитанной статье. Наглость этих фашистов не укладывается в голове. Как итальянцы смеют вторгаться в другую страну? Но, с другой стороны, Франко, поднявший испанских фашистов против законно избранного правительства, возможно, послал им какое-нибудь напыщенное приглашение присоединиться к нему. Но это ладно, раз Джеймс не считает, что ему самому пора отправиться туда и сразиться с этими дураками. Она сумела не поддаться ощущению безысходности, хотя ей мешало воспоминание о том, как Тим недавно расстроил тетю Грейси и дядю Джека, а потом сбежал в Германию на несколько дней. Это было во время забастовки в Истоне, когда он в клубе перешел все границы с дядей Джеком, и более того, даже не извинился и не пришел повидаться с семьей, с тех пор как вернулся. Потому что он точно вернулся. Дядя Джек проверил, что он вернулся на работу. Навстречу ей вышел, тяжело ступая, Молодой Стэн с мотыгой на плече.

– Доброе утро, Брайди.

Она заулыбалась. Молодой Стэн все тот же, совсем как кедр.

– И тебе доброе утро, Молодой Стэн.

Он прошел через ворота в окруженный стеной сад. Молодой Стэн никогда не причинял боль людям, как это сделал Тим… При этой мысли в горле снова появился комок, и Брайди ощутила невыносимое чувство потери. Ребра заживали, но, закрывая глаза, она снова чувствовала удар его кулака, видела радость в его глазах. Чтобы сократить себе путь, она свернула и пошла понизу через сад, между грядками со спаржей, с каждым годом, кажется, разрастающейся все шире. Здесь росли лиственные деревья, посаженные ее отцом после возвращения с войны.

– Нам нужно окружить Истерли Холл зеленью не только с запада, но и с востока, – объявил тогда он. – Я люблю деревья, тем более что война так много их уничтожила. Молодой Стэн, займитесь этим, пожалуйста.

Пройдя через питомник, Брайди вышла на дорогу, ведущую к пастбищу. Уже на подходе она увидела Джеймса. Кузен старался пролезть через решетку ворот. Господи, что он тут делает? Во рту пересохло, и она бросилась вперед, но споткнулась о колдобину. Примроуз? Терри? Фанни? Мариголд? Но не Скакун. Только не Скакун. Брайди выпрямилась. Щиколотка заныла, но она торопилась изо всех сил.

– Джеймс? – окликнула она кузена.

Он обернулся, вышел на поле и пошел в ее сторону. Он выглядел… Как-то странно.

– Господи, Брайди, где тебя носило?

Его голос показался ей слишком высоким.

– Клайву показалось, что не все в порядке, и после уборки в конюшнях он написал тебе записку и снова вернулся на поле. Мы с твоим отцом работали на нижнем поле, и Клайв прибежал и стал кричать, что беспокоится. Я на новом тракторе поехал на ферму и позвонил оттуда ветеринару, а твой отец пришел сюда. Бертрам сразу же приехал. Это Скакун. Он упал. Просто рухнул, Брайди. Я бы поехал за тобой, но Клайв уже отправил тебе записку, хотя в тот момент он не слишком встревожился.

Голос Джеймса звучал все выше, он бежал ей навстречу.

– Его пытались поднять.

Она рванулась вперед мимо него. Скакун упал? Но он должен встать. Он умрет, если будет лежать. Он должен, должен, должен встать. Джеймс бежал рядом. Когда они перелезли через ворота, Мариголд и Примроуз громко заржали, но Терри и Фанни стояли совершенно неподвижно у изгороди, по правую руку от ворот. Брайди обратилась к ним:

– Оставайтесь здесь обе. Сейчас мы посмотрим, как твой папа, Примроуз. Присмотри за ней, Мариголд.

Брайди увидела спину отца и метнулась к нему. Он стоял на коленях перед своим любимым Скакуном. Бертрам с Клайвом сидели на корточках с другого бока лошади. Она бросилась на колени рядом с отцом.

– Папа, подними его. Мы должны поставить его на ноги. Не сидите так просто, делайте что-нибудь.

Ее голос срывался на визг, и она сама слышала, как ветер разносит ее голос. Отец приложил палец к губам.

– Тихо, Брайди. Не кричи. Пусть он услышит твой спокойный, счастливый голос и с этим уйдет.

Она не сводила глаз со своего прекрасного любимого друга, обожаемого и огромного, такого доброго, такого сильного. А теперь вот он лежит так неподвижно. Она сжала губы, наклонилась вперед и прижалась лицом к его морде. Он же теплый. Лежит на холодной, как камень, земле, но все-таки теплый.

– Давай же, мой любимый. Давай, ты не можешь так. У нас еще столько дел. Нужно работать с Дэвидом, он в коляске. И Том.

Скакун поднял голову и снова уронил на землю. Бертрам произнес:

– Все идет своим чередом, Брайди. Он ждал свою дорогую девочку, а теперь ты должна его отпустить. Он завершил свою работу.

Отец поглаживал своего друга и тихонько мурлыкал себе под нос. Брайди плакала, слыша как будто со стороны звуки, которые она производила. Нос ее потек, слезы капали прямо на Скакуна.

– Брайди, – скомандовал отец, – незачем, чтобы этот шум был последним, что он услышит от тебя.

Она подняла глаза. Голос отца звучал твердо и уверенно, но по щекам ручьем текли слезы. Рука его продолжала поглаживать лошадь. Она перестала плакать, умолкла и погладила Скакуна по мягкой морде. Его губы шевельнулись под ее пальцами. Она сказала:

– Надо было мне принести тебе морковку, мой любимый. Если ты останешься с нами, я принесу, правда, каждый день буду приносить, и сахар тоже. Я все сделаю, только бы ты остался с нами.

Джеймс нашел в фургоне Бертрама попону и накрыл им Скакуна.

– Вот видишь, – проговорила Брайди, – старый добрый Джеймс устроил, чтобы тебе было тепло.

Скакун приподнял на дюйм голову. Отец успокаивающе сказал:

– Спокойно, дружок, спокойно.

Волосы падали ему на лоб, закрывая, как всегда, один глаз. По бледному лицу текли слезы и капали на Скакуна. Глаза старого жеребца остекленели, и Брайди почувствовала на своей руке его долгий выдох. Джеймс обнял ее за плечи.

– Все хорошо, Брайди. Все будет хорошо.

А она смотрела на лошадь, которую так любила, и понимала, что отец любил Скакуна несравнимо сильнее. Она в последний раз погладила его.

– Дорогой мой старый друг, – прошептала она. – Что мы будем делать без тебя?

Джеймс помог ей встать, и они оставили отца стоять на коленях рядом с его лошадью, а сами вместе с Бертрамом и Клайвом пошли к воротам. К ним подошли Мариголд, Примроуз, Фанни и Терри и встали рядом.

– Сердце нашего дорогого старого воина не выдержало. В его жизни была долгая война, которой он не заслуживал, и долгий мир, который воистину заслужил, – произнес Бертрам. – Я распоряжусь насчет вывоза.

Джеймс тряхнул головой.

– Нет, не надо. Совсем не надо.

Голос его срывался, в глазах стояли слезы.

– Он останется здесь, в Истерли. Я похороню его под старым дубом в дальнем конце пастбища. Он любил там гулять. Но сначала мы должны позвать тетю Эви и мою мать. Пусть они уведут куда-нибудь дядю Оберона, пока я буду это делать. Я пойду, а ты, Брайди, оставайся здесь.

Бледный, расстроенный Клайв гладил Фанни, а Мариголд тыкалась носом ему в шею.

– Лошади все понимают, – произнес он. – Они тоже горюют. Я отведу их к нему, чтобы они могли попрощаться, иначе они будут беспокоиться, думая, что он бросил их.

Он повернулся к Брайди.

– Я не понял сначала, Брайди, я просто думал, что ему нехорошо. Иначе я бы тебя нашел гораздо раньше.

Он направился к Скакуну. Лошади побрели за ним. Через некоторое время, когда в небе закружились голуби и поплыли облака, он забрал их с пастбища и повел по дороге обратно в конюшни. Брайди ждала, вцепившись в верхнюю перекладину ворот. Она гладила ладонями старое волокнистое дерево и, глядя на отца, задавалась вопросом, о чем он теперь думает. Может быть, вспоминает те годы, еще до войны, когда он ездил на Скакуне? А может быть, думает о войне, когда Скакуна забрали в армию, или о том, как тетя Вер нашла Скакуна и вернула его домой? Или вспоминает сражение, в котором оба помогали друг другу спастись? Брайди не чувствовала холодного ветра, она не сводила глаз с отца и смотрела на него до тех пор, пока не услышала, как бегут по дороге ее мать и тетя Вер. Почему-то они перелезли через ворота. Зачем? Они могли просто открыть их. Обе подбежали к отцу, но ничего не говорили и не делали, просто молча встали с обеих его сторон. Пришел Джеймс с дядей Ричардом.

– Он ведь сам захочет похоронить Скакуна, старый упрямец, – сказал дядя Ричард.

– Он не сможет, – запротестовала Брайди. – Земля слишком твердая. Человеку без ноги это не под силу. Джеймс возьмет все на себя. Он говорил.

– Я уже позвонил Джеку. Он придет с Мартом, а Молодой Стэн пошел на поиски Чарли. Тот где-то кормит тетеревов. Они – марра и должны сделать это вместе. Мы им тут не нужны. Тем не менее, Джеймс, спасибо, что предложил. Стэн принесет лопаты и вилы. Не беспокойтесь, они присмотрят за ним.

Стуча сапогами по дороге, пришел Молодой Стэн с тележкой, нагруженной инструментами. Через полчаса дядя Джек и дядя Март пришли вместе с прибежавшим Чарли. Все трое зашли на поле, а к Эви и Вер присоединились тетя Грейси и тетя Гертруда, жена Чарли. За ними на тракторе въехал Джеймс, собираясь перетащить Скакуна в самый конец поля, чтобы похоронить.

Брайди брела по дороге. Лучше не видеть, тогда не будет так больно. Она подошла к тому месту, где дядя Джек оставил свой «Остин». Можно подождать здесь минут двадцать, а потом вернуться. Она прислонилась к дорожному столбу. Фордингтон и Истон налево, Истерли Холл направо. Его придумал поставить дядя Ричард, чтобы помочь прибывающим гостям сориентироваться в направлении. Мимо проехали две машины. За рулем одной из них сидел один из гостей отеля. Он остановился и опустил стекло:

– Брайди, все в порядке?

Она улыбнулась.

– Спасибо, сэр Питер, все прекрасно. Просто жду одного человека.

Что ж, можно сказать и так. Скакун был почти человеком. Посигналив на прощанье, сэр Питер поехал дальше. Она проводила его взглядом, но ее внимание привлек звук мотора приближающегося мотоцикла. Она вгляделась в дорогу. Звук стал громче, потом изменился, когда ездок переключил скорости, мотоцикл подъехал к ней и остановился. Мотор перешел на холостой режим, Тим поставил ногу на землю и снял очки.

– Брайди, я… – начал он и запнулся, опустив голову.

Она не могла поверить своим глазам. Он здесь, как с неба свалился, после всего, что натворил. Она снова ощутила его удар на ребрах, вспомнила радость в его глазах и слезы Грейси, про которые рассказывала мать, и как бледен был дядя Джек, когда он вернулся. И это выражение боли и безнадежности, которое с тех пор так часто она видела на их лицах.

А теперь, пожалуйста, он здесь, в такой день, чтобы доставить еще больше горя. Никому сейчас не нужны лишние ссоры. Она подошла к нему вплотную, так, что ощущала на лбу его дыхание.

– Уходи. Ты, как фальшивая монета, все время появляешься и приносишь беду. Но только не сегодня. Оставь нас в покое и никогда больше не причиняй страданий моей семье. Они – моя семья, Тим, а не твоя, как ты сам заявил своему отцу. Как ты мог? Ты разбил им сердце.

Он сжал губы и хотел что-то сказать, но она яростно тряхнула головой.

– Не смей больше близко подходить к нам, особенно в такой момент, как сейчас. Скакун умер, и я не хочу, чтобы ты в довершение всего стал изливать на нас свой яд. Мой отец страдает, и ему нужны его марра, а не ты.

Она резко повернулась и побежала обратно.

Джеймс ждал ее у ворот.

– Где тебя носило?

– Гуляла и ждала.

Оба смотрели на происходящее вдалеке на поле. Джеймс сказал:

– Скоро все будет кончено.

– Не могу поверить, что это произошло. Как странно. Все меняется. Да, я постоянно об этом думаю, но посмотри вокруг, и сегодняшний день – тому подтверждение.

Джеймс смотрел, как голуби взлетают из леса ввысь. И она тоже смотрела на них. Мог бы смотреть и Тим.

– Что-то, должно быть, спугнуло их, – сказал он.

Слева, на поле, там, где была посеяна пшеница, уже начали появляться зеленые ростки. В самом дальнем конце марра копали яму, а женщины смотрели. Джеймс сказал:

– Раз уж мы заговорили о меняющемся мире. Я точно еду в Испанию, Брайди. Не сейчас, потому что я не могу подвести твоего отца теперь, когда это произошло. Я дождусь конца лета, августа. Но я должен туда уехать. Не только итальянцы помогают Франко свалить республиканцев, но и приятели Тима тоже там будут. Я должен что-то сделать, чтобы остановить их. Я решил.

Два дня спустя Брайди отводила Терри обратно в конюшни после занятий. Ее сопровождала свита: сзади ехал в коляске Дэвид, а рядом с ним постукивал белой палочкой Дэниел Форсайт. Дэвид со смехом сказал:

– У нас слепой ведет безногого, а не слепой слепого.

Дэниел буркнул:

– Я тебе шины спущу, если будешь продолжать в том же духе.

Она передала Терри Клайву и спросила, обернувшись через плечо:

– Ну и как надувные шины?

– Отлично. При условии, что я не наеду на что-нибудь острое, а я бы мог предположить, что вот этот молодой человек был бы способен это устроить, если бы видел, куда втыкать гвозди.

Брайди улыбнулась и вытерла руки о бриджи. Во двор зашел Молодой Стэн.

– Как получилось, Брайди? – спросил он.

Из конюшни донеслось ржание Терри. Дэйв рассмеялся.

– Ну вот. Наш Терри услышал голос хозяина.

Брайди принужденно засмеялась, хотя ей совсем не было смешно. Да, Терри предпочитал Молодого Стэна, как Скакун предпочитал ее, Брайди. Никому она по-настоящему не нужна, вот и Джеймс скоро покинет ее. Она кивнула обоим.

– Дэйв, так ты останешься здесь и будешь подбадривать тех, кому нужна помощь?

Дэйв поднял на нее глаза.

– Конечно. У нас остались две обученные лошади, и нам понадобятся несколько нестарых кляч для начинающих из Центра.

Брайди повернулась и зашагала на пастбище сразу в тот его край, где виднелась пожелтевшая дернина. Вырастет там снова зеленая трава? Молодой Стэн сказал, что да. Она долго смотрела вниз.

– Скакун, что мне делать? – она тихонько засмеялась. – Ну, если бы ты мне ответил, это стало бы событием века. Так что, дружок, придется мне самой решать. Я бы хотела поехать с Джеймсом, но как? Он отошлет меня обратно, это ясно. – Брайди опустилась на корточки и похлопала ладонью по земле. – Увидимся завтра, старичок.

Она направилась к Холлу, но в последний момент свернула к старому кедру. Отсюда все всегда кажется лучше. Она постояла под ветвями гиганта, глядя наверх. Сквозь хвою проглядывало небо, и она почувствовала, как напряжение покидает ее. Что такое есть в деревьях, что они так действуют на людей? Отец по возвращении посадил их огромное множество, и этот новый сад был намного больше, чем тот, что уже сто лет как существовал на западной стороне поместья. Хотя, как говорила мама, утверждать, что он посадил все эти деревья, – это чересчур громко сказано. На лопату налегал Старый Стэн, а отец помогал ставить молодые деревья в ямы и устанавливал колышки. Старый Стэн? А теперь здесь Молодой Стэн. Среднего Стэна забудем, он мертв, убит на войне, но впереди ожидаются другие сражения. Неужели эти бандиты никогда не уймутся? Неужели останавливать их всегда приходится другим? И это никогда не закончится? Бог ты мой, ведь двадцати лет не прошло с последней войны. В ветвях над ее головой послышался шорох, и из глубин кедра взметнулся голубь и, хлопая крыльями, полетел через лужайку ко рву.

– Если бы дядя Чарли увидел тебя, дружок, на обед у нас снова был бы испечен пирог с голубятиной. Слишком много вас развелось, и все вы охотитесь за семенами и молодыми ростками. Объедимся вами, – пробормотала она.

Брайди опустилась на землю и села, облокотившись спиной на дерево, лицом к Холлу. Под землей, там, где она сидела, корни кедра разбегались во все стороны и уходили глубоко. В чем секрет волшебства у деревьев? Думали ли люди об этих мощных корнях, благодаря которым кедр прочно стоял, не страшась никаких бед, что обрушивала на него стихия? Если только его не взорвут, как это произошло с прежним кедром. Детям не говорили, кто это сделал, но Брайди была уверена, что она знает. Знакомое напряжение снова сковало ей плечи. Она не сомневалась, что все это устроили Милли и этот военнопленный, Хейне, перед тем как смыться. А теперь эти оба разрушили дружбу их троих – Джеймса, Тима и ее самой. Плюс к тому Джеймс уходит воевать, а она, Брайди Брамптон, только болтает языком и занимается всякими пустяками вроде выпечки кексов.

Со стороны арки, ведущей в конюшенный двор, послышался голос матери:

– Брайди, ты нам нужна.

По главной дороге, ведущей к дому, постояльцы отеля прогуливали пуделей: хрусть-хрусть, тяф-тяф. Интересно, что Ягодка и Изюм думают об этих нарядных обожаемых существах с помпонами на хвостиках? Они гавкают по-французски? Неужели Париж полностью набит этими собачонками? Брайди представилось, как таксы глазеют на опоры Эйфелевой башни и размышляют, получится ли поднять ножку, и тут сталкиваются с целым комом пуделей. Она расхохоталась, поднялась с земли, отряхнула юбку и направилась на кухню.

Неделю спустя, когда после ланча Брайди готовила тесто для кексов, она услышала, как миссис Мур недовольно цокает языком. Старая повариха сидела в кресле с вязанием в руках, а на коленях у нее сидела Ягодка. Брайди спросила:

– Петля спустилась?

– И не одна, солнышко. Иногда в руках я чувствую ловкость, они делают то, что я хочу, но временами это чистое наказание.

– Опять шарф?

– А что еще? Я радуюсь, когда могу найти применение кусочкам и пучочкам шерсти, которые для меня собирают в Истоне. Терпеть не могу, когда что-то пропадает даром.

Повариха положила спицы, Ягодка тут же обнюхала вязание и решила, что для нее тут нет ничего интересного. Миссис Мур вперилась глазами в Брайди.

– И тут я думаю о тебе, радость моя.

– А при чем тут я?

Брайди взбила масло с сахаром и вылила яйца в отдельную миску. Миссис Мур принялась распутывать шерсть.

– Я насчет того, что пропадает даром. Понимаешь, Брайди, перемены носятся в воздухе, я их нюхом чую. Ты носишься в беспокойстве, Джеймс сидит как на иголках в ожидании начала занятий в университете, а Тим… мечется туда-сюда, пытается понять самого себя. Вот ты делаешь еще один кекс, и он будет вкуснейшим. Но ты его делала уже тысячу раз. Тебе шестнадцать с половиной лет, без пяти минут старушенция, можно сказать, и что ты теперь собираешься делать?

Брайди добавила часть взбитых яиц в тесто. Оно начало густеть, поэтому она пропустила его через сито и добавила еще яиц, потом еще… Она могла бы проделывать все это с закрытыми глазами. Если бы у нее было время, она попробовала бы готовить другие блюда. Брайди процеживала тесто, мешала его, добавляла яйца, снова процеживала, снова мешала. Потом вздохнула, обернулась на миссис Мур и обвела взглядом кухню – ее любимую кухню. Тут все по-прежнему, как в прошлом году, и в позапрошлом, и десять лет назад. Останется ли все здесь таким навсегда? Будут подавать классические английские блюда и кексы к чаю? Она просеяла остатки муки и опустилась на табуретку. Изюм скулил во сне. Она смотрела на миссис Мур, и ей вспомнились французские пудели, однажды ночью проскулившие два часа в номере своих хозяев. Ну и что тут такого? Чужая комната, чужая страна. Их хозяева приехали из Парижа. Они немножко рассказали Брайди об искусстве кулинарии, когда приходили в конюшни посмотреть на лошадей. Миссис Мур тоже там была и слушала.

Вот оно что. Теперь все стало на свои места.

– Вы просто ведьма, миссис Мур, дорогая. По-моему, у вас дома есть такой волшебный горшок, над которым вы колдуете, а бедный мистер Харви удивляется, что за зелье вы варите. Как вы можете знать, что происходит у меня в голове, когда даже я сама не знаю, о чем думаю, до самой последней минуты?

– Так-то оно так, да видишь ли, Брайди, твоя мать прошла через мои руки, и посмотри, что вытворяли они с Вер, отправляясь на собрания суфражисток, что они замышляли, когда организовывали госпиталь, когда им приходилось иметь дело с такими вещами, которых, будем надеяться, тебе не доведется узнать. А Грейси? Вот она ходила тут взад-вперед по кухне, а потом собрала вещички, да и отправилась на войну. Поэтому, когда я вижу кого-то «в беспокойстве», я знаю, о чем речь. Вопрос только в том, что ты-то собираешься делать? Не забудь только поставить тесто в печь, пока оно не испортилось.

Брайди вылила тесто в смазанные формы и поставила их в печь.

– Поступлю в Школу кулинарии, – выдохнула она.

Да, она поедет в Париж и будет учиться кулинарному искусству. А потом, когда Джеймс по пути в Испанию приедет повидаться с ней, она как-нибудь уйдет вместе с ним, даже если для этого придется обратиться к его знакомым. Вот тогда Тим узнает, как он ошибся: он нацист, а они воюют против нацистов. Хороший он получит урок.

Вечером Брайди постучалась в дверь отцовского кабинета на ферме.

– Входи, Брайди.

Она зашла в кабинет.

– У тебя мало того что глаза на затылке, но еще и могут видеть сквозь дверь.

Он улыбнулся.

– Что правда, то правда. А тот факт, что ты научилась стучать в эту дверь тогда же, когда научилась ходить, тут совершенно ни при чем. Ну, заходи и посиди со мной. Я как раз занимался вопросом пополнения наших запасов. Потрясающе интересно, как по-твоему?

Брайди рассмеялась. На сердце у нее стало легко, как, кажется, давно уже не было. Она направилась к его столу по безупречно чистому, натертому до блеска дубовому полу. Молли, прислуга из Истона, держала ферму в ежовых рукавицах, и полы были предметом ее особой гордости. В корзинке у Брайди лежал сэндвич, который она испекла днем, когда они с миссис Мур обсуждали план реализации идеи Брайди поступить в Школу кулинарии в Париже. Отец взял тарелку, а она устроилась на крутящемся стуле рядом с его столом. Он откусил кусочек.

– До чего вкусно! Вот я люблю крыжовенный джем со сливками. Может, мне приказать молочникам, чтобы кормили коров вареньем? Тогда тебе останется только намазать его на сэндвич. Так почему ты здесь? Покормить меня сэндвичем, потому что я очень хороший папа, или потому, что тебе очень что-то нужно? Тогда мне придется побыстрее съесть его, на случай, если придется тебе отказать.

Отец поглощал сэндвич, а Брайди смеялась. Но справиться с нервозностью она не могла. Наконец, собравшись, она решила, что построит разговор на основе их беседы с миссис Мур. Она сказала, что испытывает беспокойство, что ей нужно углублять свое кулинарное мастерство и что ей уже шестнадцать с половиной лет. При этих словах отец поставил тарелку на стол, вытер рот принесенной ею салфеткой, откинулся в кресле и повернулся, глядя не на дочь, а в окно. Брайди тоже повернулась к окну. Там на ветру качались освещенные луной деревья.

– Бог ты мой, – проговорил он. – Какие мы старые. Шестнадцать с половиной, а? И нуждаемся в смене декораций и расширении числа умений.

Брайди бросилась в атаку.

– Ребята из Истона в шестнадцать лет уже сражались на войне и работали в шахте. Ладно, солдаты врали насчет возраста, но…

Она замолчала.

Он снова повернулся к столу и принялся рассеянно чирикать карандашом в блокноте. Она тоже повернулась. Это был обычный ритуал. В наступившей тишине отец произнес:

– Не уверен, что можно сравнивать войну и курсы по кулинарии, моя милая девочка.

Он поднял взгляд и пристально посмотрел ей в глаза. Неужели догадался? Он продолжал:

– Зато я думаю, что мы могли бы сравнить реакцию мамы на твой отъезд в Париж с твоей просьбой отпустить тебя.

– В Париж? Откуда ты знаешь, что я думала о Париже?

– А ты думаешь, что миссис Мур предоставит тебе самой добиваться своего? Она будет покрепче любого старшины, с какими мне доводилось сталкиваться в жизни, кроме разве что Матроны. Она посвятила меня во все аспекты вашей недавней беседы.

– И ты слушал меня и позволил накормить тебя сэндвичем?

Облегчение и напряжение сменяли друг друга у нее в голове.

– Брайди, ты должна убедить меня, что, перед тем как ехать, ты подтянешь свой французский, хотя я знаю, что Грейси и мама неплохо тебя натаскали. И я должен быть уверен, что ты будешь упорно учиться и, самое главное, будешь вести себя как надо. Я хочу, чтобы ты вернулась, а вовсе не влюбилась в какого-нибудь француза и бросила нас.

Брайди сосредоточила внимание на салфетке, перекладывая ее то так, то эдак на его тарелке. Она не собирается возвращаться, во всяком случае, это произойдет не скоро. Но никогда раньше ей не приходилось лгать ему. Она снова повернулась на стуле и стала смотреть на луну и деревья, а потом развернулась в сторону отца. Она очень любила его, и маму тоже, но ведь им тоже пришлось бороться за свободу выбирать свой собственный путь, поэтому они должны, в конце концов, ее понять. Ей это нужно, все очень просто.

Брайди отмахнулась от чувства вины и взяла его покрытую шрамами руку в свои. Эти шрамы он получил во время войны.

– Ну конечно, нет, папа. Никогда я не выйду замуж за француза. У него ведь, скорее всего, будет пудель, и Ягодка с Изюмом не смогут приехать повидаться со мной. Пап, а ты поговоришь с мамой обо мне?

Он покачал головой.

– Нет уж! Идея исходит от тебя, ты и изложишь ее. Но я, как говорили в армии, разведаю обстановку и доложу тебе.

На следующий день Эви появилась на ферме. Она зашла на кухню и, не улыбаясь, встала, сложив руки на груди. Брайди повернулась к плите и принялась мешать овсянку. Она не будет прерывать мать, когда та начнет говорить, а, наоборот, выскажется первая.

– Понимаешь, мама, – начала она, – я чувствую, что Истерли Холл нужно продвигать, и кулинария высокого уровня – как раз подходящий способ добиться этого.

– Да, твой папа рассказал мне, что именно он посоветовал тебе сказать. Он не умеет притворяться, так что я всегда знаю, когда что-то затевается, Брайди Брамптон. Тебе хочется проявить себя. Вот что, как я понимаю, сказала миссис Мур.

Брайди резко обернулась. Деревянная ложка застыла у нее в руке.

– О господи!

Эви улыбнулась.

– Положи ложку в кастрюлю и не закапай кашей чистейший пол, а не то тебе придется ползать на коленках со щеткой до тех пор, пока Молли не успокоится. К вечеру я приму решение и скажу тебе.

День тянулся, и Брайди на кухне в Истерли Холле все это время находилась в таком напряжении, что с трудом могла выдавить из себя слова и едва дышала, потому что мать, казалось, совершенно забыла о своем обещании. Эви вела себя как обычно, и точно так же держалась миссис Мур. Старая повариха свирепо стучала и звенела спицами, поскольку это был ее выходной, а напротив, в другом кресле, свернулись клубком собаки и оставались там почти целый день. Брайди пробралась поближе к ней, пока мать осматривала ягненка и фазана в кладовой, где висели, ожидая своего часа, тушки, подготовленные для жарки и запекания.

– Что думает мама?

Миссис Мур качнула головой, подсчитывая петли, и нахмурилась. Мать вернулась с фазаном, замаринованным накануне, но без ягненка.

– Мы приготовим камбалу, – объявила она, – на выбор. Простую, без соуса. Те, кто у нас сейчас живет, предпочитают именно так.

Брайди вспыхнула.

– Мама, но, может быть, они захотят попробовать…

Ее перебила миссис Мур:

– Брайди, поди сюда и помоги мне. Подставь руки. Мне нужно смотать шерсть в клубки. На эти шарфы уходит больше ниток, чем я думала.

Эви сосредоточенно возилась с фазаном и только сказала:

– Прекрасно, Брайди, но мне нужно, чтобы ты проверила овощи. Они должны быть готовы в течение этого часа.

Брайди хотелось вопить и кричать, но она пододвинула табуретку и села напротив миссис Мур, и держала моток шерсти, пока у нее не заныли плечи. В глазах ее застыл вопрос, который миссис Мур полностью игнорировала. Когда они наконец закончили мотать пряжу, миссис Мур кивнула в благодарность и шепнула:

– Не торопи события, юная дамочка. Мама сообщит тебе свое решение. А ты пока могла бы показать всем, что можешь, как взрослая, спокойно ждать.

– Но она издевается надо мной, миссис Мур. Гости могли бы согласиться на мое предложение подать легкий лимонный соус. Мы уже на прошлой неделе обсуждали это.

Она тоже говорила шепотом.

– Нужно дать маме время, солнышко, и тебе только кажется, что она дразнит тебя, а на самом деле она тщательно все обдумывает.

После ланча предполагалось чаепитие, и Брайди нужно было приготовить обычные кексы и булочки. И она стала делать их с закрытыми глазами. Ну вот, думала она. Я могу все делать не глядя, и разве это не значит, что моя жизнь – это сплошная скука? Напряжение в ней снова возросло. А если ей не разрешат? Когда Брайди открыла глаза, она увидела, что мать подняла взгляд от кулинарной книги и покачала головой, как будет не верила своим глазам.

Неужели смеется? Что это значит? Но лучше не спрашивать, тем более что брошенный на миссис Мур взгляд подтвердил ее догадку. К тому времени, как обед был приготовлен, подан и съеден, Брайди почувствовала, что ожидание вымотало ей всю душу. Она ушла домой в одиночестве, потому что не в состоянии была оставаться рядом с матерью, которая по-прежнему не говорила ни слова по интересующему Брайди вопросу. Она шла вдоль тисовой изгороди, когда услышала, как мать зовет ее:

– Подожди, Брайди. Пойдем вместе. Не так много времени нам осталось до твоего отъезда в Париж.

Брайди замерла как вкопанная, потом резко развернулась и побежала обратно. Бросившись на шею матери, она кричала:

– Я люблю тебя, мама. Я так тебя люблю! Сильнее жизни! Мама, спасибо, спасибо!

Мама крепко прижала ее к себе.

– Я буду скучать по тебе, моя девочка, не забывай об этом, и буду с нетерпением ждать, когда ты вернешься.

Брайди не хотела об этом думать. Она не знает, когда вернется, но мама поймет, во всяком случае, если не сначала, то потом обязательно поймет. Теперь ничто не может удержать ее от принятого решения. Она поедет в Париж и будет делать что-то действительно стоящее, а не одни только кексы выпекать. Но позже, когда мать отпустила ее и они вместе пошли домой, Брайди стиснула ее руку и не отпускала, потому что чувствовала, что все неправильно, и вместо радости ее охватило ощущение вины и боль.

– Я так тебя люблю, мама, я тоже буду по тебе скучать.

Глава 14

Париж, июнь 1937 г.

Прошло два месяца, и наступил день, когда Брайди с матерью сели на поезд на вокзале Госфорн. Проводить их приехали миссис Мур с мистером Харви и Джеймс. Отец Брайди обнял их обеих, сказал, что будет по ней скучать и с нетерпением ждать ее возвращения, когда он сможет отведать кулинарные шедевры, которые она приготовит. Жене он сказал, что будет скучать по ней все время, пока она будет устраивать Брайди в Париже, и что она может купить себе столько шляпок, сколько пожелает, пока будет приятно проводить там время, но вернуться она должна к концу недели.

– Я люблю тебя, моя драгоценная Эви, и тебя тоже, дорогая Брайди. Постарайся извлечь как можно больше пользы из этих четырех месяцев. Это все, о чем я тебя прошу.

Потом прибыли тетя Грейс с дядей Джеком. Оба были все такими же печальными и подавленными, и когда они обняли ее, ей впервые пришло в голову, что, возможно, она зря тогда отправила Тима восвояси, но если бы он приехал, чтобы усугубить страдания того дня, это было бы слишком ужасно, особенно если бы она сама позволила ему прийти. Кондуктор свистнул, и носильщик, Гери Уилкинс, закричал:

– Брайди Брамптон, если ты сейчас же не сядешь в поезд, я закину тебя туда собственными руками.

Брайди запрыгнула в вагон и махала до тех пор, пока перрон не скрылся за поворотом.

Брайди широко раскрытыми глазами смотрела на Эйфелеву башню.

– У-у, мам, ребятам бы… то есть Джеймсу бы понравилось.

– Тиму тоже. То, что он несколько раз поругался с нами и у него в голове есть свои мысли, еще не значит, что он совершенно изменился.

Брайди уловила нотки неуверенности в голосе матери.

– Хотя вообще-то я ждала, что он приедет поддержать папу, когда Скакун умирал. Знаешь, я ведь звонила Джебу и попросила передать через его контору сообщение Тиму в надежде, что…

Она умолкла. Брайди показалось, что при этих словах солнце зашло за тучи, и она почувствовала, что не может дышать. Господи, она не знала, что он откликнулся на сообщение.

Брайди судорожно, будто задыхаясь, вдохнула воздух.

– Ох, Брайди, деточка, мы должны забыть обо всем этом и сосредоточиться на том, что происходит сегодня.

Мать взяла ее под руку.

– Вперед, давай-ка купим себе шляпки, а потом вернемся к мадам Бошень, обещаю. Всего несколько шляпок, – Эви рассмеялась.

Брайди не сводила глаз с башни, возвращаясь мыслями к Олд Берт Филд. Ей представилось лицо Тима, его кровожадная радость, его форма и он сам, вернее, тот, в кого он превратился. Нет, она правильно сделала, что отослала его, и не важно, передал Джеб ему сообщение или нет. Того, кто сказал дяде Джеку, что он не их сын, ничто уже не изменит. Ничто. Он приехал порадоваться их несчастью, посмеяться над прекрасным Скакуном и причинить боль им всем. Она мысленно ощутила кончиками пальцев мягкие губы жеребца, вспомнила его последний вздох, и на нее нахлынуло острое желание оказаться дома. Постоять под кедром, глядя на Истерли Холл, – они никогда не меняются, это дерево и этот дом.

Передернув плечами, она не стала сопротивляться, когда мать потащила ее дальше, и вскоре уже обе смеялись.

Уже были приобретены пять шляпок, а они все продолжали гулять, сверяясь с картой, которую отец Брайди засунул матери в сумочку со словами, что если есть хоть один шанс, чтобы Эви заблудилась, то это обязательно случится. Они задержались выпить по чашечке крепкого черного кофе, и, сидя в уличном кафе, Брайди почти физически почувствовала, как кофеин сносит ей голову.

– Интересно, чему я научусь в Школе кулинарии?

Мать заглядывала в одну из коробок.

– До чего шикарные! Что касается школы, то ты узнаешь там намного больше того, чему я тебя научила, будешь уметь то, чего не знает даже наша мастерица миссис Мур, и, наконец, тебе приоткроются великие тайны, в которые тебя еще не посвятила тетя Вер.

Оба покатились со смеху, потому что всем было известно, что тетя Вер умела только помогать Гарри подметать двор и готовить простейшие блюда.

– Ты очень много всего узнаешь, а когда вернешься в конце сентября, расскажешь и покажешь нам, чему ты научилась. Очень вовремя, как раз к зимнему сезону. Но мы, солнышко, будем очень по тебе скучать.

Брайди заглотнула кофейную гущу. Она не вернется домой, а будет сражаться за свободу Испании вместе с Джеймсом. И снова в глубине ее души зашевелились неловкость и чувство вины. С тех пор, как они приехали в Париж, это происходило с ней постоянно.

– Я тоже буду скучать по вам всем, мамочка. Мне будет очень вас не хватать, но я должна чем-то заняться. Ты помни это и передай папе.

Мать позвала официанта и расплатилась.

– Что ж, действуй. Ты так говоришь, будто прощаешься навсегда, но время пролетит быстро. Кроме того, у тебя отличный французский, так что ты будешь в восторге от Парижа, и тебе понравятся занятия. Не обращай внимания на всяких светских «дебютанток», завершающих свое так называемое «образование». Подружись с разумными, серьезными девушками. А когда вернешься и будешь хвастаться, миссис Мур нашлепает тебя по рукам.

Мимо прошла элегантно одетая женщина с пуделем на поводке. Брайди вспомнились Ягодка и Изюм. Она сказала:

– Ты присмотришь за лошадьми и жеребятами? Уж видно, что Примроуз будет красавицей. Дэйв, Клайв и Молодой Стэн знают, что надо делать. Молодой Дэниел уже идет на поправку, но будут другие, кого Матрона захочет направить на лечебное катание. Передай Молодому Стэну, что Фанни уже хорошо обучена, но за ней надо следить.

– Все уже организовано, пока тебя не будет эти несколько месяцев, так что прекрати терзаться. Пора идти. Ты понесешь три коробки со шляпками, а я возьму две. Обещаю, что завтра по пути на вокзал не куплю больше ни одной. Мадам Бошень уже задается вопросом, куда мы пропали, и беспокоится, потому что слишком хорошо знает, что такое Париж.

Мать вручила Брайди коробки со шляпками. Что подумает отец и куда она будет носить эти легкомысленные изделия? Брайди улыбнулась. Все ясно. Что бы мама ни сделала, в глазах папы это чудесно и великолепно. Лежа ночью в постели и стараясь заснуть, Брайди не думала об Испании. Ей не давали покоя планы в отношении школы кулинарии. Что там будет? Мать рассказала ей, что одним из наставников там будет кузен Аллардов, которые ухаживали за ее отцом, когда он подорвался на мине и потерял ногу. Это случилось не на войне, а уже после, когда он участвовал в разминировании поля, по которому проходила линия фронта.

Брайди лежала на кровати, не накрываясь одеялом, потому что в июне в Париже стояла жара. Она вспоминала, как Аллард приезжал лет шесть назад в Истерли Холл. Он много времени проводил на кухне, расхваливая все, что делала мать, а потом прогуливался вокруг. Он показал Брайди, как делать песочное тесто, не зная, что мать научила ее этому, когда Брайди было восемь лет. Она посмотрела на часы – три часа ночи, и уже начинало светать.

Брайди по ее собственному настоянию поехала в школу одна. Она вооружилась планом города, который ей отдала мать, поскольку та все равно уезжала и план ей был больше не нужен.

– Лучше, если я поеду одна, мамочка. Это ведь на самом деле не школа, а почти университет, поэтому мне нужно показать, что я независимая и сильная, – заявила она.

Брайди поднялась по широким ступеням лестницы к старому внушительного вида зданию. По обе стороны от входа горели старинные газовые фонари. Она остановилась, повернула голову и стала всматриваться. Да, на углу, прячась под зонтиком, хотя никакого дождя не было, стояла мама. Брайди заулыбалась. Любовь переполняла ее. Она крикнула:

– Мама, я люблю тебя. Помни это, и спасибо, что ты всю жизнь охраняешь меня.

Мать опустила зонтик. Люди вокруг обходили ее, вероятно, думая: «Folle Anglaise»[14]. Эви помахала дочери.

– Ну вот, застукали. Брайди Брамптон, и я, и мы все любим тебя. Не забудь написать мне, как прошел твой день. Ты точно не хочешь, чтобы я осталась еще на один день?

– Нет, мама, поезжай. Я уже большая девочка.

Она послала матери воздушный поцелуй, как делали девушки вокруг. Некоторые из них выглядели неуверенно, другие смело поднимались по лестнице. Мать вернула поцелуй и ушла. Брайди охватило невыразимое облегчение. Пока мать оставалась с ней, ложь, казалось, достигала гигантских размеров, и в душе Брайди усиливалось желание остаться в кругу семьи.

Она вошла в вестибюль. Девушки стояли молча и неподвижно, глядя на высокий потолок, откуда свисала большая люстра. Затем они, как показалось, все одновременно, повернули головы в сторону роскошной лестницы. Брайди обратилась по-английски к стоявшей рядом с ней девушке:

– Красота, а? Интересно, кухни здесь такие же шикарные? У нас в Холле все такое старомодное, и мы по-прежнему топим печи углем, у нас нет электрических или газовых. Зато нашим гостям нравятся наши блюда. Просто я хочу готовить еще лучше.

Высокая рыжеволосая девушка, явно старше Брайди, развела руками и ответила по-французски:

– Не понимаю.

Без особых усилий Брайди перешла на французский:

– Здесь очень красиво.

– Ты отлично говоришь по-французски.

Девушка улыбалась. Глаза у нее были такими же зелеными, как у тети Грейс. И тут же у нее заскребли кошки на душе. Как хочется домой. Пусть жизнь будет такой, какая она есть, она, Брайди, согласна.

– О, пока еще нет, но надеюсь, что заговорю. Меня учили мама и тетя, потому что я повариха и мне нужно владеть французским. Это красивый язык. Мой дядя Джек и тетушка Грейси тоже говорят по-французски.

Брайди говорила, и из-за того, что она волновалась, французские слова у нее лепились одно к другому. Она продолжала по-французски:

– Я повариха. И мне надо научиться готовить еще лучше. Хочешь, я скажу это по-английски, медленно?

Девушка кивнула, и Брайди повторила фразу по-английски. Поблизости от них несколько девушек, собравшись в группу, перешептывались между собой. Брайди услышала:

– Надо же, вы слышали? Она и в самом деле повариха. Я думала, все тут завершают образование, как мы.

Девушки согласно захихикали. С лестницы донесся громкий мужской голос:

– Дамы, добро пожаловать в Школу кулинарии. Соблаговолите последовать за мной, и мы немедленно приступим к занятиям. Вам предстоит многому научиться.

Рыжеволосая девушка-француженка шла рядом с Брайди, а группа британок протолкнулась вперед, оставляя за собой удушливый аромат духов Шанель. Девушка повторяла по-английски:

– Я повариха, я…

И по-французски:

– Ну вот, я забыла.

Брайди еще раз повторила фразу и добавила:

– Не волнуйся, впереди еще три месяца.

Девушка поправила:

– Четыре. Курс длится четыре месяца.

Брайди кивнула. У нее, правда, только три, а может быть, и меньше, потому что в августе приедет Джеймс.

Они подошли ко входу в огромный зал. В дверях стояла элегантно одетая женщина в черном и указывала прибывшим их места за тесно стоящими круглыми столиками. На сцене стоял длинный стол, накрытый белой парчовой скатертью, заставленный, как показалось Брайди, сотнями винных бутылок. Женщина указала Брайди на место за столом, где уже сидели девушки-англичанки, а француженке – на соседний стол. Девушка, устроившись, повернулась к Брайди и сказала, что ее зовут Марта Дешамп. Брайди представилась как Бриджет Брамптон и добавила, что обычно друзья зовут ее Брайди.

– Поэтому и ты зови меня Брайди.

Она медленно повторила свои слова по-английски и повернулась к своим соседкам по столу. Одна только что шепнула:

– Видите ее руки? Представляю, какая у нее загрубевшая кожа.

– А вы, девушки, тем не менее называйте меня, пожалуйста, Бриджет.

Девицы покраснели, но тут же овладели собой и принялись знакомиться, причем каждая называла свой титул. Брайди ухмыльнулась – у нее дома не пользовались титулами, если можно было без них обойтись. В зале появился эффектный мужчина в темном костюме и с уверенным видом прошел между столиками, направляясь к сцене. Его коротко стриженные черные волосы казались крашеными. Аккуратные усы тоже были черными. Он пружинистым шагом поднялся по ступенькам на сцену и представился: мсье Фавр – и заговорил по-английски с сильным акцентом. В зале присутствовали около тридцати девушек, по пять за каждым столиком. Брайди увидела, что Марта пытается понять, что он говорит, и таких, как она, в зале было несколько. Не поднимаясь со стула, Брайди подвинулась к соседнему столику. По залу разнесся громкий скрип. Мсье Фавр замолчал и вгляделся в зал.

– А, мисс Брамптон, я полагаю. Есть ли причина для вашего перемещения или вам просто так захотелось? Может быть, вам неинтересно?

Девицы за ее столом захихикали. Она встала и заговорила по-французски:

– Разумеется, нет, мсье Фавр, но может получиться, что другим присутствующим слушательницам-француженкам будет неинтересно, потому что они плохо понимают по-английски. Мне объясняли, что повару следует знать французский язык, но я предполагаю, что здесь, во Франции, вряд ли считают, что французские повара должны владеть английским. Зачем, если все рецепты пишутся по-французски?

Она продолжала стоять, ожидая его ответа. Он сначала вкратце повторил сказанное ею на английском, а затем повертел в руках бутылку белого вина, на примере которой он объяснял процесс розлива вина. Губы его были плотно сжаты. Брайди почувствовала, что присутствующие переводят глаза с него на нее и обратно, и задала себе вопрос, не ожидает ли ее самый короткий курс обучения в истории школы. Она уже почти повернулась, чтобы выйти из зала и не подвергаться унижению, но тут заметила, что ее светлость леди Эдит Хардкасл хихикает за своим столом и перешептывается с подружками. Ну уж нет, теперь она не сдвинется с места. Мсье Фавр пронес бутылку вдоль высоких окон зала. На своем забавном ломаном английском он наконец произнес:

– В самом деле, мисс Брамптон, вы абсолютно точны. Мы обычно имеем переводчика, из-за того что наши студентки пересекли Ла-Манш и, вероятно, не имеют нашего языка. Мы подумали, что из вежливости будем говорить на вашем языке. Но вас я продвигаю. Сегодня вы – наш переводчик, и мы посмотрим, как хорошо вы справитесь.

Он жестом показал ей на сцену.

– Присоединитесь ко мне, мисс Брамптон и устраните недостатки школы.

Девицы снова захихикали. Брайди прошла между столиками и поднялась на сцену. Сердце у нее билось так, будто готово было разорваться и выскочить через горло в зал. Он сразу же заговорил по-французски, объясняя, как пробовать и исследовать вина с помощью специальной техники, которую называл «sensorielle»[15], и предложил тем, кто не записывал за ним, этим заняться. Она чуть запнулась на слове «sensorielle», решила попытаться перевести его как «чувственный», и по его поднятой брови и легкому кивку головы она определила, что ее догадка была верна. Женщина в черном теперь тоже поднялась на сцену, и он, завершая лекцию, объяснил аудитории, что на каждый стол он принесет плевательницы, чтобы задействовать те навыки, с которыми он только что ознакомил слушательниц, только вместо того чтобы выпить образцы вина, они будут их выплевывать. Далее они должны будут отпить немного воды, чтобы очистить нёбо, и перейти к следующему образцу. На этом этапе они должны будут изложить на бумаге свои мысли. Затем он поклонился Брайди и жестом показал, что ей следует занять свое место за столом. Раздались аплодисменты.

Брайди взяла стул, оставшийся рядом с Мартой, и потащила его на прежнее место, однако «светлости» уже заняли его. Но Брайди упорно втискивала стул, пока девицы не освободили достаточно места, но не более того. Атмосфера воцарилась ледяная. Ее светлость Беатрис Гордон произнесла sotto voce[16], но тем не менее достаточно громко, чтобы быть услышанной:

– Не выставляются те, кто умеет себя вести.

Девушка за столом слева, со стрижеными светлыми волосами, повернулась к ним и отчетливо произнесла:

– Или те, кто не умеет говорить на иностранном языке, само собой разумеется.

Она придвинулась и протянула руку Брайди.

– Люсинда Фортнэм, к вашим услугам, хотя мои друзья называют меня Люси. И я знаю, что вы Бриджет. Приятно познакомиться, правда.

К столу Брайди подошел мсье Фавр с двумя плевательницами. Вслед за ним подошла женщина в черном с подносом, на котором стояли шесть бутылок охлажденного белого вина.

– Дамы, вы сначала нюхаете, потом немного поболтаете вино, затем отопьете и потом выплюнете. Мисс Брамптон, я смог перевести это, пока проходил по комнате. Однако сегодня днем, когда мсье Аллард будет читать курс по экзотической гастрономии, вы понадобитесь. Да, и пока я здесь, он просил меня передать свои наилучшие пожелания вашим бабушке и дедушке, лорду и леди Брамптон.

Он подмигнул и прошел дальше, остановившись у стола Люсинды.

– Пробуйте вино, леди Люсинда.

Наступила тишина. Люсинда перегнулась через столик, насмешливо улыбаясь, и протянула пустой стакан соседкам Брайди по столу.

– Квиты, можно смело сказать, не правда ли?

Вечером этого дня, когда Брайди спустилась по лестнице и вышла на тротуар, ее нагнал мсье Аллард.

– Вы увидите, мадемуазель Брайди, что ваша матушка уже научила вас всему, что нужно знать. В вашем случае лучшее, что можно сделать, – это отточить и углубить ваше мастерство. Что касается остальных, – им просто нужно быть в состоянии проинструктировать повара. А вы, моя дорогая, вы настоящий повар, кудесница.

Он прошествовал дальше, аккуратно одетый, небольшого роста, но без усов. Темные волосы у него были длиннее, чем у мсье Фавра.

Брайди повернула в сторону дома мадам Бошень, но задержалась, чтобы подождать Марту, которая в развевающемся на ветру жакете сбегала по ступенькам вниз. Они зашагали вместе, рассказывая друг другу о своих планах и о том, где они работали. Марта была поваром в ресторане ее отца в Лионе. Они делились радостью, которую обе испытывали, создавая новые блюда, соглашались, что необходимо еще учиться. Не успели они завернуть за угол, как до них донеслось: «Постойте, вы обе!» Их догнала леди Люсинда Фортнэм, славная девчонка, как сказал бы, подмигнув, Джеймс. Втроем они пошли дальше, обсуждая кулинарное искусство и вино. У Люсинды Фортнэм было твердое намерение модернизировать старое семейное поместье. Она решила, что необходимо переделать сады и, возможно, попросить кого-то осмотреть поместье и составить свое мнение о том, что нужно сделать. Если все получится, тогда ресторан будет просто необходим.

– Сейчас там только огромная крыша в жутком состоянии, а под ней куча хлама. Все необходимо восстанавливать. Передо мной задача – убедить моих старикашек в том, что я предлагаю им блестящий план, – растягивая слова, говорила она.

Они дошли до «Кафе Адриенн», по молчаливому согласию заняли столик на улице и заказали кофе.

После кофе перешли на вино. На этот раз они уже не выплевывали его, а глотали, причем вполне основательно. Брайди не привыкла пить вино, и через несколько минут она почувствовала, как ее мысли улетают куда-то в другое место. Посидев в кафе час, они разошлись, и каждая пошла своей дорогой.

У мадам Бошень ее ожидало письмо от Джеймса и чашка кофе, густого, черного, и очень вовремя! Мадам Бошень, очаровательная и элегантная седовласая дама, когда-то была подругой первой жены лорда Брамптона, а теперь она близко общалась с тетей Вер. Мадам Бошень прекрасно говорила по-английски, но настаивала, чтобы Брайди разговаривала по-французски, и время от времени мягко поправляла ее ошибки в произношении и грамматике. Рассказ Брайди о выполнении ею обязанностей временного переводчика вызвал у нее одобрительные аплодисменты. Она внимательно слушала, как Брайди описывала девушек, с которыми познакомилась в школе, как симпатичных, так и неприятных.

После обеда, приготовленного Сесиль, поварихой, учившейся когда-то в такой же школе, что и Брайди, они решили послушать радио, хотя мадам Бошень при этом листала привезенную Брайди в подарок книгу об английских садах. Все это время Брайди покоя не давало письмо Джеймса, и ей страшно хотелось удалиться в свою комнату. Как будто читая ее мысли, мадам Бошень, как только золотые часы на камине пробили девять часов, отложила книгу в сторону и, снимая очки, сказала:

– Брайди, дорогая. Я, как тебе известно, рано ложусь и тебе советую сегодня последовать моему примеру.

Не успела хозяйка дома докончить фразу, как Брайди уже была на ногах. Мадам Бошень улыбнулась.

– Да-да, уединяйся в своей комнате и читай письмо. Не от поклонника ли оно? Тебе скоро семнадцать, это прелестный возраст, время радости, развлечений и надежд, предшествующий серьезным делам, а именно заключению брака, возможно, в восемнадцать?

Старая дама выключила лампы на столах и направилась к двери. На несколько секунд она задержалась у фотографии своего мужа в форме офицера французской армии. Она рассказала Эви и Брайди в первый день их приезда, что он погиб под Верденом.

– Бог даст, Брайди, Германия больше не поднимется, хотя признаки имеются. «Кондор» – это немецкий воздушный легион – в апреле подверг бомбардировке Гернику, столицу Страны басков в Северной Испании. Как можно допускать, чтобы после той ужасной войны, которую устроили немцы, у них была авиация? Разве не должны мы запретить этому противному человечку, Гитлеру, выпускать свои эдикты и устраивать авантюры? – Она вытащила из рамки фотографию. – Говорят, эта бомбардировка была репетицией. Чего, спрашивается? Или я ошибаюсь и на самом деле они безобидные ребята и просто чуть-чуть резвятся?

Она вставила фотографию на место и повернулась к Брайди.

– Хотелось бы, чтобы кто-нибудь ответил на эти вопросы, но все как будто заснули. Гитлер подписывает договор о дружбе с Муссолини и пакт с Японией. Для чего? Все спят.

Она поднесла пальцы к губам, а потом коснулась ими лица своего мужа.

– Спокойной ночи, любовь моя. Пойдем, Брайди, не обращай внимания на одинокую старую француженку-вдову. Море не отделяет нас от нацистов. Я уже видела свою страну в руинах после войны и теперь боюсь, что мне придется увидеть это еще раз.

Брайди закрыла дверь своей комнаты и прислонилась к ней спиной. Да, она знает, что Гернику бомбили. Это произошло сразу после смерти Скакуна. Они с Джеймсом почти ни о чем другом тогда не говорили, после того как это произошло. Она прыгнула под одеяло. В комнате пахло лавандой. Окна в ней выходили на площадь, вокруг которой теснились высокие дома. Некоторые окна напротив были закрыты ставнями, в других можно было видеть зажженные лампы. Все дома состояли из квартир, вероятно, похожих на квартиру мадам Бошень. Брайди разорвала конверт и принялась читать письмо Джеймса.

«Дорогая Брайди, мне ужасно интересно, как школа справляется с тобой? Ты уже поставила всех на уши или только начинаешь? Очень надеюсь, что тебе все там нравится. Я ведь знаю, что больше всего на свете ты любишь готовить и твое мастерство поможет Истерли Холлу.

Сэр Энтони опять провел в Холле совещание, и тебя очень не хватало, хотя Энни и тетя Эви в любую минуту были на подхвате. На совещании присутствовали леди Маргарет и Пенни, и когда они уезжали, я увидел, что леди М носит фашистский значок, как ты рассказывала. Но все вроде бы во имя мира. В конце концов, как ты говоришь, во главе этого маленького клуба стоит сэр Энтони. На днях Энни и тетя Эви помогли приютить в Истерли Холле двух беженок из Страны басков, Марию и Эстреллу. Один из моих друзей знал про них и попросил меня помочь им с работой. Конечно, моя мать и твоя мама тоже были только рады помочь. Я пробовал поговорить с ними на моем жалком испанском. Смех, да и только! Я время от времени забредаю к ним на чай и очень стараюсь понять их баскский язык и что-то запомнить. Должен признаться, пока без особого успеха, но я буду стараться, поскольку это может пригодиться.

Молодой Стэн отлично управляется с Терри и Фанни, а Дэвид помогает советами. Я тоже почти всегда помогаю. Я уеду в конце июля, а не в августе, поскольку на время сбора урожая у твоего отца будет работать помощник. У меня есть информация от Артура. Помнишь, тот медик, с которым я познакомился во время марша в Джарроу, о пункте в Лондоне, где записываются в Интернациональную бригаду? Может быть, нам доведется встретиться в Испании, кто знает. Я заеду к мадам Бошень попрощаться, вероятно, в начале августа и потом сразу уеду в Испанию.

Мать напишет ей письмо, где собирается спросить, могу ли я остановиться у нее на пару ночей, потому что я объяснил, что хочу поехать на континент, прежде чем начнутся занятия в университете. Если окажется, что я еще менее пригоден к серьезным делам, чем думаю, я вернусь к началу занятий. Но я надеюсь, что мне удастся подключиться и помочь изменить ситуацию. Если я останусь, расскажи им всем, где я, хорошо? Но не признавайся, что ты знала, скажи, что я написал тебе из Арля.

Если они решат, что ты знала обо всем с самого начала, тебе всыплют за то, что ты не остановила меня. Лошади будут рады тебе, когда вернешься. И Молодой Стэн тоже, потому что какое-то время ему придется управляться с ними одному.

Скоро я еще напишу тебе, Брайди. Надеюсь, ты полна энтузиазма и что указанная в программе обучения дегустация вин будет интересной. Во Франции тебе стоит научиться по-настоящему разбираться в вине. Возможно, я чуть-чуть помогу, когда приеду.

С приветом.

Твой кузен Джеймс».

Брайди порвала письмо на мелкие кусочки, собрала в горсть и выбросила в корзину для мусора, стоявшую под окном. Никто не должен знать о его планах, потому что это и ее планы тоже. Она захватила с собой сапоги для верховой езды, что вызвало раздражение у ее матери, когда она помогала Брайди собираться.

– Зачем, скажи на милость, они тебе понадобились?

– Может быть, там будут конюшни, где можно покататься на лошади.

Мать покачала головой и положила их на самое дно чемодана вместе с обнаруженными ею бриджами.

– Удивляюсь, что ты смогла оторваться от них хотя бы на эти несколько месяцев. Это еще большой вопрос, кто будет скучать больше – ты по лошадям или лошади по тебе.

В какой-то момент во время занятий в школе она усомнилась в своей цели. Ей так нравилось учиться, и мысль о возможности помочь своим искусством Истерли Холлу так вдохновляла ее. Но Джеймс намерен что-то делать, значит, и она должна тоже.

Глава 15

Париж, август 1937 г.

В этот день Ужасное Трио мсье Алларда, а именно – Брайди, Марта и Люси, встретились на продуктовом рынке в семь тридцать утра. Им предстояло приготовить собственный вариант грибного супа, таково было условие получения диплома. Мсье Аллард настаивал на том, чтобы они создали такой вкус, который он никогда раньше не пробовал. Втроем они искали грибы на свой вкус, выбирая самые лучшие, после чего пошли выпить по чашке кофе тут же на рынке, в кафе. Они устроились снаружи, обсуждая двух баскских беженок, которых должны были принять на работу в Истерли Холл. Марта чуть не сплюнула, проклиная немецкий легион Кондор, разбомбивший порт.

– Мы слишком хорошо знаем гансов еще с той войны. И у нас нет канала, как у вас, милая Брайди. Как вам повезло, что вас отделяет Ла-Манш.

Некоторое время они молчали, погрузившись в свои мысли. Потом Люси сказала:

– Снова они не придут.

Опять наступило молчание. Брайди посмотрела на часы и откинулась на спинку стула. Хотя на часах было только восемь утра, августовское солнце уже грело. Как это приятно! А скоро, когда приедет Джеймс, они отправятся в Испанию, и там будет еще жарче. Надо надеяться, он продвигается в испанском, как и она старалась что-то выучить. Если он будет говорить по-баскски, она сможет от него научиться.

– Я совсем забыла, мне же нужны несколько веточек укропа, – пробормотала она. Ее спутницы засмеялись. Люси взяла свою корзинку и встала.

– Слушаем Брайди: еда в первую очередь, политика подождет.

Марта, отпивая кофе, только качала головой.

– Чокнутые англичане.

– Грибной суп в любой ситуации стоит на первом месте, – произнесла Брайди и повернулась, чтобы снова идти на рынок. Прекрасно, если ее подруги будут именно так о ней думать, потому что, когда приедет Джеймс, ее не будут подозревать и не будут пытаться остановить или, того хуже, сказать мадам Бошень.

Когда она вернулась в школу, на кухне, оборудованной многочисленными рабочими столами и электрическими плитами, было вполовину меньше народу по сравнению с началом занятий. Дебютантки, с которыми Брайди сидела за одним столом, продержались всего две недели. По всей видимости, пачкать пальчики не входило в их представления о «завершении образования». Остальные последовали их примеру, и теперь в классе остались только те дебютантки, которые, к их собственному удивлению, заинтересовались кулинарией, и несколько поварих, с самого начала нацеленных на обучение. Брайди нравилось гудение голосов на кухне – оно напоминало ей дом. И ей нравились ее подруги, Марта и Люси, но она всегда сохраняла некоторую дистанцию, потому что ей придется скоро их бросить. Мсье Аллард уже стоял за ее плечом, глядя, как она крупно режет грибы, оставляя ножки.

– Может быть, все-таки лучше отрезать ножки? – посоветовал он. Она возразила:

– Мама говорит, что самый выраженный вкус грибов сосредоточен как раз в ножках.

Она поймала себя на том, что говорит его терминами.

– Ах, ну да, – отозвался он. – Если мама так говорит, кто я такой, чтобы не соглашаться?

Он похлопал ее по плечу и прошел дальше. В классе засмеялись – вместе с ней, а не над ней. Он сказал:

– Помните, девушки, что вы должны серьезно отнестись к этим последним неделям. Потому что, когда наступит осень, вы вернетесь домой и должны будете применять на деле то, чему здесь научились. Или не применять, Мишель.

Снова послышался смех, дружеский и необидный. Мишель по собственному усмотрению посещала занятия. Брайди тонко нарезала два зубчика чеснока. В Истерли Холле она не использовала чеснок, но под руководством мсье Алларда она, как ей казалось, «открыла» для себя его свойства. Теперь можно крошить укроп, хотя она не совсем была уверена, подходит ли этот аромат. Ну ладно, брюхо решит за нее, как говаривал дядя Джек. Люси и Марта выбрали для супа овощной бульон, но она, поколебавшись, остановилась на курином, приготовленном ею накануне. Будет ли это правильно? Брайди сомневалась, но мама всегда брала для грибного супа куриный бульон. Интересно, она обучает теперь Марию готовить? А Эстреллу? Смогут они занять ее место, пока ее не будет? А что с лошадьми, Терри и Фанни? Справится ли Молодой Стэн? Захочет ли он упорно работать с ними? Ну да, ему придется, вот и все. Она осмотрела нарезанные грибы и срезала пластинки из-под шляпок. Они пойдут для приготовления гарнира. Надо было сделать это с самого начала, но она не подумала заранее. Брайди старалась сосредоточиться. Ей нужно научиться всему, чему только возможно, чтобы, когда она вернется в Истерли, ей было чем оправдаться.

– Сосредоточься, – произнесла она вслух. Люси подняла на нее глаза.

– Брайди, с тобой все в порядке? Последние дни ты какая-то рассеянная.

– Я получила письмо от кузена. Он приедет в Париж на пару дней со своими друзьями.

Брайди перешла к плите, чтобы растопить масло в сковороде, как это делала Марта на своей газовой плитке. Марта откликнулась:

– Как интересно! Мы должны собраться вместе и выпить.

Люси тоже растапливала масло, и все остальные в классе тоже стояли у плит и корпели над супом.

– Он-то с удовольствием, – сказала Брайди.

Но так ли это? Или он побоится, что ему будут задавать вопросы? Она добавила грибы, чеснок, соль и перец, накрыла сковороду крышкой и тушила пять минут, так что грибы стали нежными, но не потеряли цвета. Брайди подняла крышку и вдохнула пар и грибной аромат. Чудесно пахнет. Она осторожно влила бульон, очень-очень медленно, а затем, капля за каплей, влила полчашки сливок и всыпала половину укропа. Накрыв сковороду крышкой, она продолжала тушить грибы на медленном огне еще десять минут. Мсье Аллард снова подошел к ней.

– Я бы предложил, Брайди, чтобы вы не торопились с укропом. Почему бы не оставить его на гарнир? Укроп может испортить цвет супа. А может быть, и нет. Интересно. Да, действительно, интересно.

Он прошел дальше. Ей будет недоставать его. И всех их тоже. Когда десять минут прошло, она начала протирать смесь через мелкое волосяное сито. Брайди терпеть не могла заниматься этим в Истерли, потому что всегда надо было торопиться. Когда месяц назад она пожаловалась на это мсье Алларду, он развел руками.

– Вы думаете, что сможете найти кухню, где не надо торопиться? Ах, мадемуазель Брайди, подумайте как следует. Какая наивность.

Что ж, сегодня у нее есть время. Рука заныла от усилий. Да, он был прав, суп приобрел зеленоватый оттенок. Черт. Она добавила соль и перец по вкусу и влила еще сливок. Суп запенился и вроде бы посветлел.

– Дамы, у вас осталась одна минута, и далее вы должны подавать суп на стол, – скрестив руки на груди, громко произнес мсье Аллард. Он стоял лицом к рабочим столам, и его поварской колпак, как всегда, сверкал чистотой.

– Черт побери! – выдохнула Люси.

– Одна минута? Merde[17], – пробормотала Марта.

– Черт, – прошептала Брайди и сняла сковороду с огня. Она взбила немного холодных сливок, зачерпнула суп половником и разлила его по тарелкам, а сливки влила таким образом, что на поверхности супа получилось завихрение, которое ярко выделялось на зеленом, как будто так и было задумано. Она насыпала сверху пластинки от грибов и оставшийся укроп и отошла назад. Мсье Аллард хлопнул в ладоши. Девушки посмотрели друг на друга и отступили, а он по очереди пробовал супы и обсуждал их с каждой из учениц. Результаты будут отражены в дипломе. Брайди замерла. Какой диплом, ее же не будет. В горле у нее пересохло. Ей так здесь нравилось, нравились люди. Мсье Аллард попробовал ее суп и положил ложку на стол.

– Это счастливая случайность, мисс Брайди, хотя возможно, что у вас, как у вашей матушки, есть талант к кулинарии. Ваш суп – более чем совершенство, а я раньше никому этого не говорил. Трюк со сливками весьма удачен, и вы должны и впредь его использовать. Юные дамы, подойдите все сюда. Брайди положила в суп укроп во время готовки. Я предположил, что трава закрасит суп и испортит его внешний вид. Но Брайди спасла ситуацию с помощью сливок, превратив «ошибку» в достоинство. Браво. Диплом вам обеспечен, Брайди, если вы и дальше будете так работать.

Он двинулся дальше. Марта и Люси тоже удостоились похвал, но не таких громких.

Позже, когда они мыли посуду, он негромко произнес:

– У вас есть талант. Помните об этом. Ваша матушка правильно сделала, что направила вас сюда. Вы достойная ее дочь, и мы будем вами гордиться.

Брайди обрадовалась, услышав его похвалу, и сразу же почувствовала боль. Но мама всегда, сколько себя помнила Брайди, говорила: «Улыбайся. Так всегда делают в Истерли Холле, какой бы трудной ситуация ни была».

После занятий Брайди с Люси и Мартой пошли домой и, как обычно, зашли в кафе выпить кофе. Они заняли столик на улице и заказали еще и по бокалу красного вина. Навес защищал их от палящего солнца, и Брайди откинулась на спинку стула, впитывая наслаждение этого момента, потому что очень скоро он станет воспоминанием. Но будет поддерживать ее, так же как и воспоминание об Истерли Холле. Люси вытащила золотой портсигар и, как всегда, предложила подругам. И, как всегда, Брайди и Марта отказались. Люси щелкнула золотой зажигалкой. В первый день занятий она рассказала, что зажигалку подарил ей отец перед ее отъездом со словами, что золото всегда остается в цене и что она всегда должна хранить его подарок. На всякий случай.

– На случай чего? – поинтересовалась Марта.

Люси ответила:

– Мы евреи, так что всегда имеет смысл иметь что-то «на всякий случай».

Брайди никогда раньше не видела Люси такой серьезной, когда та убирала в сумочку портсигар и зажигалку. Брайди вспомнился портсигар Тима, который ему подарил Хейне. Золотой был этот портсигар или серебряный? Она не могла вспомнить. Интересно, этот немец по-прежнему делает ему такие подарки – иными словами, покупает его преданность? Она выбросила из головы эти мысли. И тут раздался громкий знакомый голос и топот бегущих ног.

– Брайди, я приехал! Мы сели на утренний пароход.

Девушки обернулись. К ним бежал Джеймс. Светлые волосы развевались на ветру, рюкзак на спине подпрыгивал на каждом шагу. За ним следовали двое других. Они остановились, широко улыбаясь, а Джеймс обнимал ее и пожимал руки Люси и Марте.

– Брайди все рассказала мне о вас, – объявил он.

– Все? – усомнилась Люси, высоко поднимая брови. – Надеюсь, что все-таки не все.

Молодые люди засмеялись. Джеймс представил их и объяснил, что Арчи и Йен остановятся на ночь в одной дешевой гостинице и там же соберутся другие. Молодые люди взяли себе стулья и втиснулись все вместе вокруг столика. Официант принес вино, даже не поинтересовавшись, не хотят ли они кофе. Он оказался прав: они набросились на вино, но сначала чокнулись бокалами и провозгласили одновременно:

– За удачу!

Брайди даже обмякла от облегчения. Значит, Йен и Арчи могли упоминать Испанию. Но тут она встретилась глазами с Джеймсом, и его незаметный кивок сказал ей все. Все они были настороже. Арчи, студент из Кембриджа, заявил, что поездка была просто замечательная и все было прекрасно, как только подняли трап.

– Такая чудесная ночь, звезды так красиво сияли. Мы смотрели, как тускнеют огни на берегу Англии, и оставались на палубе до самого Дьеппа. Потом пришлось ждать поезда до Парижа, и вот мы здесь.

Марта спросила на ломаном, но уже более уверенном английском:

– Брайди говорить, вы путешествовать к Франция, потом вы говорить, назад к занятия. Так?

Арчи кивнул:

– В общем, да.

Йен возразил:

– Только не я.

Брайди похолодела, Джеймс тоже замер, не донеся бокал с вином до рта. Йен продолжал:

– Я паяльщик, какие там занятия, я только устраняю протечки на крыше.

Пауза, затем раздался взрыв хохота. Громче всех смеялся Джеймс. Люси сказала:

– Ну, раз речь зашла о крышах, можно я тебя немножко поэксплуатирую?

И оба углубились в обсуждение приятеля Йена, который мог бы помочь ей. А велика ли крыша? Надо было видеть его лицо, когда он узнал размеры кровли. Он взял себя в руки и сказал, что черкнет пару слов этому своему приятелю, и тот, возможно, соберет армию кровельщиков, если цена окажется подходящая. В восемь вечера официант принес им всем кофе и коньяк. Брайди отдала свою рюмку Йену. Тот, выпив залпом и пообещав Люси подумать по поводу кровельщиков, о чем он доложит ей завтра к вечеру, повесил рюкзак на плечо и удалился вслед за Арчи. Студент облобызал Брайди ручку, и она вместе с Джеймсом направилась в сторону дома мадам Бошень. Как только они удалились на достаточное расстояние, она сказала:

– Как здорово, что ты здесь, дружок. Хочешь пойти после ужина прогуляться и посмотреть Париж?

– В другой раз, Брайди. Я абсолютно вымотан. Я понимаю, что придется ужинать с нашей хозяйкой, но, может быть, ты возьмешь беседу на себя? Мой французский далек от совершенства, как тебе известно.

Мадам Бошень, проницательная, как всегда, только улыбнулась, когда Джеймс принялся объяснять ей, что его французский очень слаб и что он надеется, что завтра, после того как выспится, сможет говорить лучше.

– Разумеется, – ответила она по-английски. – Я тоже, как говорят у вас, прихворала. Это больше головная боль, так что я буду есть меньше, зато больше сплю. Ну, ужин готов, расскажи мне, пока мы будем есть, что нового в Истерли Холле.

Во время еды Джеймс упомянул об Эстрелле и Марии, описал их рискованное путешествие в Англию, где люди принимали обездоленных, особенно детей, и брали их под защиту.

– Они останутся, когда вернется Брайди? – поинтересовалась хозяйка дома. Она казалась бледной и не доела свой десерт – шоколадное безе со сливками.

– Уверен, что да, хотя если они захотят переехать, моя мать поможет им, что бы они ни решили.

Мадам Бошень приложила салфетку к губам.

– Твоя семья очень хорошо поступает, но прости, у меня сильнейшая мигрень. Это проклятье всей моей жизни. Мне придется завтра остаться в постели, если все пойдет как всегда, так что желаю тебе спокойной ночи, Джеймс, и прощаюсь с тобой до завтрашнего вечера.

Она посмотрела на Брайди.

– Ты сегодня тихая. Тоже слишком устала, я чувствую. Поэтому, дорогуши, Брайди, ты и твой Джеймс, посидите с коньячком, и пусть он расскажет тебе новости.

Мадам Бошень поднялась, и Джеймс открыл ей дверь и спросил, не хочет ли она, чтобы он помог ей подняться по лестнице. Она отказалась:

– Я знаю, как бороться с головной болью, дорогой. Шторы на окнах, спокойствие и тишина – вот и все, что мне нужно.

Когда Джеймс вернулся к столу, Брайди спросила:

– С тобой все в порядке? Ты, похоже, до смерти устал.

– Врать стольким людям, включая мать и отца, с трудом мне дается. Я рад, что тебе не приходится делать то же самое. Я оставлю тебе письмо для них. Пошли его, пожалуйста. Просто скажи, что я зашел попрощаться перед тем, как поехать путешествовать, и что ты ничего не знала о моих планах. И вот что, дорогая моя Брайди, не наливай мне, пожалуйста, коньяк. Я очень хочу лечь. Пойдем, ты покажешь мне мою комнату. Поговорим утром.

Следующий день пролетел слишком быстро. У Джеймса были какие-то дела, а Брайди сдавала экзамен по вину. Все встретились в кафе. В настроении молодых людей явно преобладали возбуждение и тревога. Они слишком громко смеялись и слишком много пили. Марта и Люси насмешливо улыбались Брайди. Люси сказала:

– Предвкушение каникул. Скоро придет и наш черед, девочки.

Время пролетело как несколько мгновений, и вот уже Брайди с Джеймсом возвращались к мадам Бошень. Джеймс рассказывал о своей встрече с группой, отбывающей поездом утром в восемь тридцать в Арль, о том, что придется высаживаться там, а не в Ниме, чтобы сбить со следа тех, кто захочет их остановить.

– Власти против того, чтобы их граждане записывались в Интернациональную бригаду, поэтому они тщательно следят за теми, кто сходит с поезда в Ниме.

Он сообщил Брайди, когда уходит поезд, и передал ей письмо для родителей, которое она должна опустить в почтовый ящик через неделю, когда он уже будет вне досягаемости в Пиренеях. Брайди, в свою очередь, незаметно положила письмо Марте в сумочку, засунув его между страницами тетради с рецептами соусов. Тетрадь понадобится Марте на занятиях в пятницу. Брайди положила письмо в конверт и написала: «Отправь, пожалуйста, это письмо моей матери по адресу, указанному на конверте, но не раньше, чем пройдет неделя».

Мадам Бошень по-прежнему плохо себя чувствовала и написала им записку с извинениями, которую передала Сесиль, что было для Брайди очень кстати, потому что так ей проще было уехать. Ночью она упаковала вещи: положила в дорожный мешок сапоги и бриджи вместе с нижним бельем, книгами и блокнотом. Туда же она спрятала накопленные деньги. Все это время ей удавалось понемногу откладывать из тех сумм, которые ей присылали родители. Она захватила куртку, зонтик и шерстяной свитер, поскольку зимы там могут быть суровыми.

В шесть утра она поднялась, сунула под дверь комнаты Джеймса записку, где объясняла, что в суматохе забыла про поездку в Пуатье, организованную школой, что они увидятся теперь в Истерли Холле по его возвращении и что она желает ему удачно добраться до места.

Мадам Бошень она тоже написала записку и попросила служанку, которая подала кофе с круассанами, передать ее. Она написала, что забыла предупредить о поездке в Пуатье, организованной мсье Аллардом для слушательниц школы с целью продегустировать еду, подаваемую в ресторане. Там у них будет возможность остановиться у родителей одной из слушательниц, это к югу от Пуатье. Она сообщит, когда станет известно о времени возвращения.

Брайди сердечно благодарила хозяйку квартиры за доброту и выразила надежду, что та скоро поправится.

Брайди приехала на вокзал заранее и сразу направилась к билетной кассе. Она попросила билет в одну сторону до Арля. Увидев, что кассир поднял брови, она поменяла билет на обратный, извиняясь за плохой французский. Кассир кивнул. Она торопливо вышла на перрон, надвинув на глаза соломенную шляпу, и стала ждать, укрывшись за тележками с горами чемоданов, когда появятся Джеймс с Арчи и Йеном. Вокруг сновали люди. Она видела женщин в шикарных шляпках и в шалях, у некоторых были с собой модные сумочки, у других корзинки. Мужчины носили шляпы или береты. Паровоз с пятью вагонами уже выпускал пар, в воздухе закружились хлопья сажи. Запахло серой. Брайди вспомнился Истон с его вечно тлеющими горами шлака.

И вот наконец показались эти трое, а рядом с ними она увидела небольшую группу молодых людей, и сзади были еще две группы по три человека. Все они погрузились в один вагон, но в разные купе. Брайди быстро запрыгнула в следующий вагон. Ее мутило от волнения, от стыда, потому что она лгала стольким людям, что с трудом могла справиться с чувством вины. Но она должна, да. Кто-то должен это сделать.

Поезд дернулся, полетели искры, колеса заскрежетали о рельсы, потом плавно заскользили, и поезд медленно отъехал от вокзала. С собой она захватила три круассана с маслом и вареньем, чтобы подкрепиться. Бутылка с водой, купленная в ларьке, была наполнена доверху. Днем жара станет невыносимой, и она выпьет всю воду до капли.

До слуха Брайди доносились обрывки разговоров, в нос ей ударил чесночный дух, исходящий от сидевшего рядом с ней мужчины. Он читал газету. Брайди стала смотреть в окно. Какая плоская страна, Франция. Интересно, проходил ли здесь ее отец, и дядя Джек, и все остальные? Как это странно и страшно, когда война идет на твоей земле. Как ужасно, должно быть, грохочет артиллерия, и земля дрожит на много миль вокруг линии фронта. Так рассказывал папа.

Он сейчас ведет коров на дойку, и Фред Фроггетт тоже на своей ферме на холме у Корявого дерева. Скучает ли Джеймс по Домашней ферме? А по беседам с ее отцом и Фредом Фроггеттом во время поездок на рынок? В окно она видела, как французские фермеры на полях собирают пшеницу, белую под ярким солнцем.

Они проезжали какие-то городки, и поезд останавливался на станциях. Потом снова пошла сельская местность, и Брайди постепенно расслабилась и заснула. Проснулась она, как от толчка, когда поезд остановился на какой-то станции, и сидевший рядом с ней человек поднялся и вышел, громко хлопнув дверью.

Брайди искала глазами какую-нибудь вывеску, чтобы понять, где они находятся. Женщина напротив, в шали, с корзинкой на коленях, сказала по-французски:

– Спите, я разбужу вас, когда мы приедем на вашу станцию.

В ее словах слышался вопрос. Брайди, поколебавшись, ответила:

– Я еду в Арль.

Женщина нахмурилась и внимательно посмотрела на нее, но кивнула.

– Хорошо, но… – Она покачала головой. – Спите. Я разбужу вас. Впереди еще много часов. Я выхожу в Ниме.

– Спасибо, мадам.

Кажется, спать не так опасно, как разговаривать, потому что вопросы, притаившиеся в глазах француженки, могут превратиться в слова. Брайди задремала, время от времени просыпаясь, чтобы увидеть в окно иссушенную землю. Поезд часто останавливался или тормозил. Она снова засыпала, просыпаясь уже среди виноградников на невысоких холмах и оливковых рощ. Жара была невыносимой, потому что солнце било прямо в окна поезда. Тени были резко очерченными и казались почти черными. Поезд едва тащился. Она отхлебнула теплой воды из бутылки. Женщина напротив вязала что-то, похожее на детскую курточку. Мимо проплывали каменные фермерские дома, выложенные романской черепицей. На одном из холмов паслось небольшое стадо коз. Они щипали редкий кустарник, и за ними присматривал старик с палкой.

Наконец наступила ночь. Поезд ехал все дальше и в какой-то момент остановился, как показалось, надолго, а уже на рассвете подъехал к Арлю. Брайди схватила рюкзак с соседнего сиденья и выглянула в окно, стараясь увидеть передний вагон. Вот они, высаживаются на перрон. Она открыла дверь и громко сказала:

– Спасибо, мадам.

Спрыгнув на перрон, она торопливо пошла за ними, стараясь оставаться незамеченной. Они направились на автобусную остановку, и она увидела, что они разделились точно так же, как тогда, на вокзале в Париже, но в этот раз они разбились по парам. Ага, значит, они с Джеймсом могут сесть вместе. И она бросилась бегом догонять их, поравнялась с ним и дернула его за рукав.

– Я еду с тобой. Мне тоже это нужно. Мы должны встать стеной, все вместе!

Арчи шел рядом с Джеймсом.

– Какого черта?

Джеймс уставился на нее.

– О господи, Брайди! – Он схватил ее за плечи. – Что ты тут делаешь? Немедленно отправляйся обратно.

Арчи бросил быстрый взгляд на человека, энергично проталкивавшегося к ним. Человек с силой врезался в толпу молодых людей, направлявшихся к автобусу.

– Вон идет Стивен Сэдлер. Тебя ждут неприятности, Джеймс.

– Уильямс, что это значит, черт побери? – взревел человек. Джеймс тихим голосом принялся объяснять Сэдлеру:

– Это моя кузина, увязалась за мной с какими-то глупостями о том, чтобы присоединиться к нам. Брайди, черт возьми, как ты могла?

Арчи переводил взгляд с одного на другого.

Поток мужчин остановился. Все обступили их.

– Глупостями? И что значит, как я могла? Вы все идете, так почему это глупости, что я… – выпалила она.

– Ох, Брайди, заткнись, – буркнул Джеймс. Сэдлер махнул всем остальным, Арчи и Йену, чтобы они шли дальше, потом, сверля ее взглядом, прошипел:

– Ты, глупая малявка, слушай. Тут и без тебя и твоей дури тяжело приходится. Никуда ты не идешь. Нам уже сильно повезет, если ты не испортишь к чертовой матери все дело. Что мы будем с тобой делать? Мы стараемся не попадаться никому на глаза, а ты устроила тут этот дурацкий цирк.

Брайди не могла поверить, что все это происходит с ней. Она бросилась вперед и вцепилась Джеймсу в плечо.

– Джеймс, не будь таким!

– Брайди, ты уже достаточно наделала дел. Лучше помолчи, – он стряхнул ее руку и отвернулся, качая головой. Ну и черт с ними, она сама дойдет до границы и сама переберется через Пиренеи.

Брайди повернулась и бросила взгляд вокруг себя. Но как? Она понятия не имела, куда идти. В голове у нее внезапно все закружилось, безнадежность и разочарование охватили ее, и она почувствовала, что полностью ослабла. К ней подошел Йен. Он похлопал Брайди по плечу и сказал:

– Не вешай нос.

Он повернулся к Сэдлеру.

– Вот что я вам скажу, сэр. Почему бы нам не поселить ее в гостинице? Наверняка она оставила у кого-нибудь письмо с просьбой отослать его родителям через неделю или что-то в этом роде, как мы все сделали. Написала, что уезжает на несколько дней, чтобы они не бросились на поиски. Пусть поклянется, что останется здесь на пару дней, а потом вернется обратно, то есть так, как она написала, и все путем, шито-крыто. Пусть заберет свое письмо обратно, а твое, Джеймс, отправит.

Стивен Сэдлер пригладил руками волосы.

– Чертовы бабы. Джеймс Уильямс, ты лучше разберись с ней. Мне не нужно, чтобы эта идиотка поставила под угрозы все наши планы. Даю тебе полчаса, чтобы поселить ее в гостиницу, а потом мы уезжаем.

Джеймс переводил взгляд со Стивена на Брайди, и в глазах его сверкала ярость.

Неужели он может быть таким, думала Брайди. Она все бросила, чтобы оказаться здесь, ведь это так важно. И тут она поняла, что произнесла это вслух, потому что Джеймс сказал:

– В последний раз тебе говорю, Брайди, заткнись и постарайся, наконец, повзрослеть, черт возьми. Это не игра. Один из нас нужен Истерли. Как ты могла так с ними поступить?

Он схватил ее за плечо и толкнул вперед. Ей было больно. Лицо его побелело от ярости. Йен забрал у Джеймса рюкзак.

– Ты уже потерял две минуты на эту вашу маленькую перепалку, Джейми, друг. Шевелись, черт тебя возьми, потом возвращайся, или шеф уедет без тебя.

Брайди с криком высвободилась из его рук:

– Почему я должна возвращаться обратно? Почему вы можете ехать сражаться, а я нет? Ну и пусть, я сама переберусь через горы. Отваливайте, вон ваш проклятый автобус.

Джеймс снова схватил ее за плечи и притянул к себе, шепча:

– Люди смотрят. Я сейчас отвожу тебя, проверяю, что ты заселилась в гостинице, и если ты не сделаешь так, как сказал Йен, я никогда, никогда в жизни тебя не прощу. Я должен это сделать. Ты – нет. Тебе придется провести здесь два дня. Потом вернешься назад.

Она больше не сопротивлялась, и он повел ее по улицам. У нее пересохло в горле, колени подкашивались. Наконец они нашли маленькую гостиницу, и хозяйка, мадам Кольбер, сказала, что у нее есть свободная комната. Он записал имя Брайди в книге регистраций, отвел в комнату и заставил ее дать обещание, что она останется здесь и будет тихо себя вести. Брайди смотрела на него. Лицо его было замкнутым и холодным. Сколько ошибок она наделала. Рыдая, она сказала ему все это, и тогда его ярость улеглась. Он обнял ее.

– Драгоценная Брайди, устроила ты заварушку. Почему ты мне ничего не рассказала, как я рассказывал тебе? Я бы объяснил, почему тебе там не место.

Она прислонилась к его груди.

– Вот поэтому я ничего и не говорила. Ты бы сказал «нет».

Он снова обнял ее.

– Брайди, нужно иногда слушать, что говорят люди. Перестань без оглядки кидаться что-то делать, принимать безответственные решения. Ты не маленькая, ты больше не ребенок.

Он бросил взгляд на часы.

– Я должен идти.

Она почувствовала, как его губы коснулись ее волос, потом он отстранился.

– Если не вернусь к началу занятий, я как-нибудь дам знать о себе к октябрю.

– Удачи и береги себя, – прошептала она сквозь рыдания. – У шахтеров есть такая молитва. Возвращайся ко мне, Джеймс.

Он посмотрел на часы и выбежал из комнаты.

Глава 16

На следующий день рано утром, когда солнце узкими полосками проникло через видавшие виды ставни в комнату, Брайди заставила себя встать с постели. После ухода Джеймса она даже не мылась и не раздевалась, только плакала. И теперь, открыв настежь ставни и окна, она никак не могла представить, как так получилось, что тот человек толкает перед собой тележку с большими корзинами, накрытыми сверху тканью, а женщина, разворачивающая свой лоток рядом с булочной, может улыбаться и болтать с другой женщиной. Ведь жизнь должна остановиться?

Подоконник растрескался. Она провела пальцем по старому дереву. Интересно, от старости или из-за жары под солнцем? А на перевале в Пиренеях будет холодно? Может, Джеймс сейчас смеется вместе с Арчи над дурочкой, решившей последовать за ним. А возможно, его голубые глаза все такие же сердитые? Никогда в жизни она не видела его таким, даже когда он ссорился с Тимом.

Человек с тележкой остановился и принялся снимать ткань с корзин. Он аккуратно сложил ее и положил рядом с тележкой. В корзинах лежали помидоры. Площадь потихоньку заполнялась покупателями. Она увидела, что лотков становится все больше, а шум усиливается. Слышался смех, и Брайди подумала, что никогда больше не будет способна улыбаться. Над площадью поднималась жара. Она снова заплакала. Он уехал, а она бросила школу, налгала всем – и ради чего? Какая она дура. В дверь постучала мадам Кольбер. Брайди крикнула по-французски:

– Спасибо, мадам Кольбер, я не голодна.

Она весь день говорила это вчера и будет говорить сегодня, потому что, хотя у нее были деньги заплатить за комнату, она не была уверена, что ей хватит еще и на еду. Уже завтра она сможет уехать. А как быть с мадам Бошень? Догадается эта дама, что Брайди солгала ей? А как быть с письмом? Она ходила по комнате и напряженно думала, но вдруг услышала тихий стук в дверь. Мужской голос негромко, как если бы человек прижался ртом к двери, произнес:

– Полагаю, нам следует уехать, мисс Брамптон. Нас ждет дальняя поездка. Поедим в дороге.

Брайди медленно повернулась и провела рукой по лицу, вытирая губы.

– Кто это? Что такое?

– А-а, мы встречались, но довольно давно, сначала на свадьбе у вашего дядюшки, а потом на обеде у сэра Энтони. Может быть, вы помните меня. Я – герр Бауэр.

– Но…

– Вместо того чтобы произносить бесконечные «но», я предлагаю вам упаковать вещи, и мы сядем на поезд. Я взял на себя смелость приобрести билет, поскольку я предположил, что вы взяли билет в один конец. Так обычно поступают, когда направляются в Испанию.

Герр Бауэр? Он знает про Испанию? Жара нещадно била в окно, уличный шум становился все громче. Герр Бауэр – это тот, который присутствовал на обеде с фашистами у сэра Энтони. Герр Бауэр знал, что она здесь? Герр Бауэр, который, наверно, знал, что нацисты бомбили Гернику и Бильбао и убили родителей Марии и Эстреллы. Он следовал за ней? Ему что же, нужны были Джеймс и все остальные? Она посмотрела в окно на площадь. Прыгать слишком высоко. Он снова спокойно заговорил:

– Мне не хотелось бы тратить слишком много времени на уговоры, мисс Брамптон, и убеждать вас, что я не злодей, поскольку нам нужно успеть на поезд. Если позволите, я сообщу только, что мадам Бошень позвонила вашей семье, поскольку леди Люсинда Фортнэм, обеспокоившись вашим отсутствием, «выдала вас», как, несомненно, вы бы выразились.

Брайди стояла неподвижно, как вкопанная. Он снова постучал.

– После сложного обмена словами, мисс Брамптон, полковник Поттер предложил, поскольку я как раз находился неподалеку, чтобы я попытался определить ваше местоположение в Арле, который служит пунктом высадки тех, кто направляется в Испанию. И если у меня это получится, полковник Поттер поручил мне сопроводить вас в Кале, где у меня есть другие дела. Ваша матушка будет вас там ожидать. Полковник Поттер также попросил меня довести до вашего сведения, что ваша мать обещала, в случае, если вы не приедете, явиться в Арль и за волосы притащить вас домой.

Его последние слова убедили Брайди, что герр Бауэр действительно действовал по поручению полковника Поттера, и она снова заплакала, на этот раз от облегчения, потому что ей нужна была мама и нужно было уехать домой. Она открыла дверь и сказала:

– У меня есть обратный билет.

Герр Бауэр взял ее рюкзак, когда Брайди, умывшись и попытавшись разгладить юбку и блузку, вышла из комнаты. Она выхватила у него рюкзак.

– Я вовсе не беспомощная, – пробормотала она. Его улыбка говорила: «Неужели?» Но он ничего не сказал вслух. Они быстро спустились по лестнице в холл. Мадам Кольбер сидела за столом и только улыбнулась и помахала им вслед. Брайди резко остановилась.

– Я должна заплатить.

– Мсье Уильямс уже заплатил.

Герр Бауэр подтолкнул ее к выходу, и они оказались на улице. Было только восемь тридцать утра, но жара уже поднялась. Значит, Джеймс заплатил за нее. Может быть, он все-таки не был так взбешен, как она думала. Герр Бауэр шагал впереди нее с портфелем в руке, поторапливая ее, иначе они опоздают на поезд, а это еще больше разозлит ее матушку. Она ускорила шаг и поравнялась с ним. Когда они пришли на вокзал, герр Бауэр посмотрел на часы, купил газету и жестом показал ей на уличное кафе. Он купил себе и ей по круассану и кофе и погрузился с головой в чтение новостей. Брайди только теперь поняла, насколько голодна. К тому же ей очень хотелось пить. На столике стоял графин с водой и стаканы. Она залпом выпила воду, потом кофе, потом съела круассан, а он спокойно попивал свой напиток, не отрывая глаз от газеты. Но в ту же секунду, как она закончила есть, он встал, засунул газету в портфель, и они быстро пошли к вокзалу, поднялись на платформу и сели в поезд. Он настоял, чтобы они использовали приобретенный им билет, потому что так они могли сидеть вместе, поскольку места были зарезервированы. Пока еще никто не занял места рядом с ними. Они уселись рядом, и Брайди сказала:

– Вы знали, что Джеймс не со мной.

Он кивнул.

– Вы заняли одноместный номер.

Она упорствовала:

– Но вы знали, куда он отправился.

Герр Бауэр секунду поколебался, а потом улыбнулся. Именно в этот момент она поняла, что его улыбка почти никогда не отражается в светло-серых, почти прозрачных, всегда настороженных глазах. Они кого-то напоминали ей, но она не могла вспомнить. Он сказал:

– Я просто вычислил. Куда еще могут отправиться романтичные юноши сегодня подвергать свои жизни опасности, совершенно не понимая, что это дело заранее проиграно?

Она почти не слушала, напряженно вспоминая, и наконец поняла, кого напоминали ей глаза герра Бауэра. Это были спаниели дяди Чарли, всегда бдительные, вынюхивающие, озирающиеся по сторонам, – они постоянно что-то искали.

– А почему вы сказали, что вы были в Арле, герр Бауэр?

Он пожал плечами.

– Я не был в Арле. Я заехал в Арль по просьбе полковника Поттера, которого интересовало, смогу ли я быть там вовремя, чтобы забрать с собой разом обоих. Но я сумел захватить только вас.

Он кивнул на свой портфель.

– У меня есть дела, как у всех взрослых людей, мисс Брамптон, – сказал он ироническим тоном.

Задетая за живое, она резко возразила:

– Он не позволил мне пойти с ним, хотя я все бросила, чтобы что-то делать, чтобы остановить фашистов. Франко повезло, вы, немцы, помогаете ему, а что делают Британия и Франция, чтобы защитить демократию? Бьют баклуши, вот что. Что еще вы, фашисты и нацисты, собираетесь сделать, или, вернее, забрать себе? И это не только я, это и мадам Бошень так говорит, и много других людей тоже.

Брайди скрестила руки на груди и откинулась назад, когда поезд тронулся. Он ничего не ответил, просто вернулся к своей газете. Она заговорила негромко, потому что двое других пассажиров заняли свои места рядом с ними:

– Как бы там ни было, что дядя Потти собирается делать, чтобы вернуть Джеймса? – В ней зашевелился страх. – Он ведь может пострадать.

Герр Бауэр продолжал читать газету или, во всяком случае, ей так казалось, но, просматривая французские новости, ответил:

– Предполагаю, что он думал об этом. А вы, очевидно, нет. Вот почему он проявил толику здравого смысла, когда отказался взять вас с собой. Ваш друг, дядя Потти, может только стараться уберечь глупых молодых людей от опасных игр. Он надеялся, что я найду вас обоих. Но не получилось.

– Джеймс не ребенок, и я тоже. Мне почти семнадцать.

Он, хрустя бумагой, перевернул страницу.

– Тогда, мисс Бриджет Брамптон, нижайше прошу вас начать вести себя как подобает взрослому человеку и прекратить отвлекать других от важных дел. Вы правильно поступите, если будете тихо сидеть и думать об этом и о том, как позаботиться о себе и восстановить доверие, которое вы подорвали.

Эви мерила шагами палубу парома. Скоро Кале. Последний раз, когда она приезжала сюда одна, повсюду вдоль побережья виднелись палатки передвижных госпиталей, слышались разрывы артиллерийских снарядов. Тогда ее сердце ледяной рукой сжимал страх. Она приехала сюда, чтобы забрать Грейси, которой, помимо всего прочего, отрезало шрапнелью ухо. А теперь ее сердце переполняло жгучее разочарование, ярость и тревога.

Когда они вошли в гавань, Эви стояла в ожидании на палубе рядом с трапом, с трудом сохраняя спокойствие под влиянием стольких противоречивых эмоций. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем паром пришвартовался к причалу. К этому времени другие пассажиры уже собрались по обе стороны и сзади нее. Эви вспоминала тех, кто много лет назад тогда вместе с Грейси поднялись на паром, чтобы вернуться обратно в Англию: изувеченных, отчаявшихся, измученных. А теперь она должна забрать домой идиотку-дочь, сумевшую так убедительно налгать им о том, как страстно она желает улучшить дела в Истерли Холле, допустившую, чтобы Джеймс отправился в какую-то авантюру, в которой его, с высокой степенью вероятности, убьют. А Брайди не только облегчила ему побег, но и устроила так, чтобы уйти вместе с ним. Как она могла?

Эви засунула сжатые кулаки глубоко в карманы жакета и принялась считать кружащихся чаек, одновременно прислушиваясь к разговорам вокруг, иначе она… Ладно, она сама не знала, что собирается делать, но ей надо как-то овладеть собой перед тем, как она сойдет с парома. Но даже при этой мысли смятение и опустошенность Вер, горе Ричарда, шок и боль Оберона смешались с ее собственными чувствами и затопили ее сокрушительной волной. Их слегка тряхнуло, когда паром коснулся причала.

Вот уже выброшены тросы, опущен трап. Она еще сильнее сжала кулаки. Нетерпение окружавших ее пассажиров росло. Она глубоко вдохнула, говоря себе, что должна успокоиться, но вместо этого ей вспомнилось разбитое сердце миссис Мур, отказ старой поварихи поверить, что юная женщина, которую она так обожала, могла придумать такие планы и лгать им всем в лицо. И в этот момент Эви заметила свою дочь. Брайди противостояла напору толпы людей, устремившихся с парома на берег. Вместе с ней был герр Бауэр, а рядом лежали несколько тюков смотанных канатов.

Эви уставилась на канаты, на Брайди она не смотрела. Интересно, для чего они предназначены, для каких-то перевозок или для устойчивого крепления чего-то на причале? В небе кружились и кричали чайки, пассажиры парома продолжали сходить мимо нее по трапу на причал. Наконец она овладела собой и тоже начала спускаться, по-прежнему не отводя взгляда от канатов. Выйдя на причал, она остановилась, отойдя немного в сторону от потока пассажиров, не в силах сделать шаг в сторону дочери, потому что, охваченная любовью, не могла сдвинуться с места. Брайди, бледная, измученная, вызывающе выгнула спину и расправила плечи. Эви почувствовала огромную гордость, но и необыкновенную ярость и разочарование, сильную любовь и страшную жалость. Господи боже, какой выбрать путь, когда доверие так сильно подорвано?

Герр Бауэр сделал несколько шагов ей навстречу. В руке он держал сложенную газету. Эви направилась к нему. Брайди осталась стоять рядом с канатами. Неспроста. Герр Бауэр приподнял шляпу и остановился в двух футах от нее, слегка поклонился.

– Груз доставлен, раскаивается, злится и чувствует себя крайне глупо и виновато, во всяком случае, так мне кажется, Эви, если я могу вас так называть.

– Разумеется, герр Бауэр. Я так благодарна вам и полковнику Поттеру. Без его исключительных контактов нам пришлось бы нелегко. Он сделал за нас очень трудную работу, и не первый раз. А как он помог нам во время войны!

– А? Да, в самом деле. Действительно, он попросил меня сделать небольшой крюк. Ничего страшного, но теперь я должен продолжить свою поездку, так же, как и вы, дорогая Эви, вновь сядете на паром и отправитесь в обратный путь, я полагаю? Желаю вам удачи во всем. Молодежь часто совершает необдуманные поступки, но редко предполагает нанести вред.

Он поклонился и быстро пошел по набережной. Проходя мимо Брайди, он только кивнул ей. Эви увидела, как Брайди с трудом подняла руку, как будто это была неимоверная тяжесть, и громко произнесла:

– Спасибо, герр Бауэр, за вашу помощь и доброту.

И снова волна любви затопила сердце матери.

Все пассажиры сошли с парома. Последний из них, пожилой мужчина, прихрамывая, пошел следом за герром Бауэром. Эви жестом показала Брайди подойти к ней, и когда дочь приблизилась, гнев Эви вернулся, и, повернувшись на каблуках, она стала быстро подниматься по трапу. Сзади раздался голосок Брайди:

– Мама, подожди меня, пожалуйста.

Но Эви не могла ждать.

– Раз уж ты смогла обойтись без нас, сейчас, Бриджет, пожалуйста, следуй за мной. Я не в состоянии разговаривать с тобой в данный момент и до тех пор, пока я не смогу найти нужные слова, предлагаю тебе постараться придумать, как исправить зло, которое ты причинила тем, кто любит тебя.

Спустя два дня Брайди в бриджах стояла, прислонившись к стене крытой арены, после того как вычистила конюшни. Выносить неизменное молчание на кухне у нее больше не было сил. Она смотрела, как Дэйв, сидя в коляске слева от пандуса, беседует со своим слепым другом, Дэниелом Форсайтом. На пандусе Молодой Стэн помогал сесть в двойное седло старику с одной рукой и двумя ногами, но только одной ступней. Один из младших садовников стоял у головы Терри. Клайв, стоя у правого бока Терри, переносил ногу старика через седло. Брайди услышала, как Клайв сказал:

– Вот таким образом, Норман, вы поняли, что к чему. Матрона сказала, что у вас получается, такие дела. Черт побери, вы отлично держитесь.

Норман что-то сказал, и Клайв положил руку ему на спину, а Молодой Стэн объяснил и показал, как нужно держать поводья одной рукой. Клайв засмеялся и сказал:

– Ты следи за языком-то. Матрона, если услышит, задаст тебе перцу.

С тех пор как Брайди вернулась, тетя Вер и дядя Ричард не сказали ей ни единого слова, только упрекнули в один голос:

– О чем ты думала? Почему ты не рассказала нам о его планах? – И больше с ней не разговаривали.

Мать на пароме молчала, пока они не вышли в море. И тогда под вой ветра Брайди услышала в свой адрес яростные обвинения в предательстве по отношению к мсье Алларду, мадам Бошень, друзьям Брайди, ее семье, к самой себе. Брайди бросилась защищаться.

– Кто-то же должен что-то делать! – визжала она. – Республиканцам нужны я и Джеймс. Ты тоже раньше что-то делала, когда того требовало дело: ты боролась за право голоса. Папа пошел на войну.

Мать предупреждающе выставила руку вперед.

– Ты уговорила нас послать тебя в престижную школу и под этим предлогом отправилась вслед за Джеймсом. Ты использовала нас. Ты бросила своих лошадей и своих пациентов, а они нуждаются в тебе гораздо больше, чем эта проклятая Интернациональная бригада. Тим никогда не лгал. Он просто делал то, что ему нужно было делать, и не скрывал свои намерения. Вот где твоя ошибка, мадам.

Когда Брайди приехала домой, миссис Мур саданула ей по пальцам деревянной ложкой и заплакала, а потом прошептала:

– Бриджет, что ты наделала?

И с того момента в кухне воцарилось полное молчание.

Брайди предложила сделать безе. Мать игнорировала ее предложение. Она предложила свой вариант грибного супа. И снова мать ничего не ответила. Энни тоже избегала с ней разговаривать с тех пор, как Брайди вернулась. Мария и Эстрелла чувствовали себя неловко и предложили уехать. Эви не хотела ничего об этом слышать. Брайди написала письма с извинениями мадам Бошень, мсье Алларду, полковнику Поттеру и через него герру Бауэру. Под конец она послала телеграммы Люси и Марте. Они ответили, что скучают по ней, но что им очень хорошо и интересно заниматься. Ей было больно, но она заслужила это. А сегодня в перерыве она наконец набралась духу и отправилась в паддок.

Никто не поднял на нее глаза, когда она проскользнула в дверь, но Терри заржал. В голосе Нормана послышался страх, когда Клайв осторожно убрал руку. Кто-то должен быть сзади. Кто это мог бы быть? Клайв снова положил руку на спину Норману. Возможно, никого не будет, но это не очень разумно. Клайв, по крайней мере, должен идти рядом с Норманом. Она выпрямилась, но ничего не сказала. У нее нет права. Точно так же она не ответила, когда мать привела Тима в пример. Брайди хотелось рассказать, как она нашла его в кабинете отца, но она обещала, что ничего не скажет. И что он ударил ее, что… Она тряхнула головой. Она поступила еще хуже: выгнала его, когда Скакун умер, и никому не сказала. Наверно, должна была сказать, потому что не ей было решать.

– Ну что, будешь ты помогать или нет? Не стой тут, как столб. Я уже дважды это сказал и больше повторять не собираюсь.

Это Дэйв прогремел со своей коляски.

– Мне нужно, чтобы кто-то был в седле, эй ты, беглянка. Устроила себе приключение, теперь хватит жалеть себя. Займись делом.

Молодой Стэн, ухмыляясь, взглянул на ее, присев на корточки рядом с Норманом.

– Она была очень, очень плохой девчонкой, эта наша Брайди. Но раз в жизни нам всем это позволено. Разве нет, Норман?

Брайди бросилась через паддок, взметая песок. Норман отозвался:

– Да плевать мне, кто это будет делать, главное, чтобы делал, пока я не свалился с этой чертовой твари.

Брайди обогнула коляску Дэйва и шепотом сказала:

– А что это я слышала о вас с Эстреллой? Своего не упускаете, а?

И прежде чем он успел ущипнуть ее, она взбежала вверх по пандусу и оказалась лицом к лицу с Молодым Стэном. Садовник выжидательно смотрел ей в глаза. Брайди пробормотала:

– Прошу прощения, я…

Он покачал головой.

– Громче и глядя вперед, так, чтобы все могли слышать, в том числе Терри. Он скучал по тебе. Мы – нет, но он – да.

Она глубоко вздохнула и расправила плечи.

– Прошу прощения, – крикнула она, – и ее голос долетел до самых дальних уголков паддока. – Я на самом деле прошу меня простить. Я должна была подумать о вас, всех вас, и об этом, – она обвела рукой арену. – И об этом, – она махнула в сторону Истерли Холла.

– И? – произнес Дэйв. – Ты не все сказала, Брайди.

– Я вела себя как ребенок. Я думала, что должна что-то сделать, потому что никто ничего не делал на самом деле, чтобы остановить их: нацисты правят в Германии, фашисты в Италии и в Испании. Но я не подумала, что для этого мне придется лгать. Я не обращала внимания на разные вещи и забыла, что нужна людям здесь.

– И? – повторил Дэйв.

– Я прошу прощения, понятно? Я уже сказала, что жалею о том, что сделала. Что ты еще хочешь?

Дэйв по-прежнему не сводил с нее глаз.

– У меня уже шея заболела от ожидания, Брайди. И?

Терри переступал с ноги на ногу, младший садовник по имени Рон, как она помнила, держал уздечку; Норман схватился за седло. Клайв держал его. Молодой Стэн присел на корточки, чтобы подстраховать Нормана, и произнес:

– Давай, красавица. Уже становится скучно, и у меня от ожидания спина заныла.

Брайди не понимала, чего они от нее хотят, и в ней вспыхнул гнев.

– Хорошо. Так вот, я действительно сожалею обо всем этом, но все равно считаю, что Джеймс делает то, что ему кажется правильным, как и любой другой человек. Вспомните маму с ее правом голоса, папу, когда он записался в армию, тетю Грейси, всех. Да, черт возьми, я неправильно действовала – я поняла это, но я была права. Вот так, дьявол вас побери.

Молодой Стэн взглянул на Дэйва, и оба согласно кивнули. Клайв широко улыбался, младший садовник, Рон, засмеялся и потрепал Терри по носу. Норман поинтересовался:

– Теперь, когда она все сказала, можем мы продолжать?

– Полезай, Брайди-солнышко, – скомандовал Молодой Стэн.

Брайди вскочила в седло позади Нормана. Она сжала коленями бока лошади и обхватила руками Нормана.

– Все будет отлично, дорогуша, – выдохнула она. Он отозвался:

– Ну да, мне уже лучше.

Рон помог ему податься чуть вперед, и она негромко сказала:

– Ну как, лучше?

– Ага, полный порядок. Они хотели, чтобы ты снова стала самой собой. Извинения – это хорошо, но они хотели увидеть снова ту Брайди, которую всегда знали.

– А мама тоже так думает?

Норман пожал плечами.

– Тут уж совсем другой расклад, красавица. Придется подождать и посмотреть, что будет. Но я думаю, что Эстрелла нашепчет Дэйву на ушко обо всех новостях.

Брайди обернулась и посмотрела на Дэйва. Тот серьезно разговаривал о чем-то с Молодым Стэном и Клайвом, жестикулируя и показывая на дальний угол помещения. Понятно, о чем речь: Дэйв продолжает настаивать, что амуничник должен находиться именно там.

– Я слышала. Это и в самом деле здорово.

– Так-то оно так, но не стоит ли идти поживее? Матрона придет, чтобы забрать меня, и если мы дальше будем волыниться, она будет думать, что ее план не сработал.

Брайди засмеялась. Как хорошо, что у нее есть эти люди, и можно надеяться, что и ее семья, и вообще все однажды простят ее. Она подумала о Джеймсе. Должно быть, сейчас перелезает через Пиренеи. Господи, пусть и ему повезет тоже. Пусть он останется в безопасности и удача не покинет его.

Джеймс, Йен и Арчи в течение двух недель оставались на ферме, ожидая, пока прибудут остальные. Казалось, прошла целая вечность с тех пор, как он оставил Брайди в Арле. Наконец несколько из них отправились в Ним, где снова сели на автобус. Старая, разбитая машина с тусклыми фарами, трясясь, тащилась по дороге, пока наконец не свернула на иссохшее от жары поле.

– Порядок, парни, давайте живо, пошевеливайтесь, – скомандовал Стивен. Один за другим они вышли из автобуса. Стивен, постоянно ворчавший на Джеймса с тех пор, как тот вернулся, оставив Брайди в Арле, повел их в полной темноте. Они шли около часа и наконец увидели очередную темную ферму, на первый взгляд казавшуюся брошенной. Войдя внутрь, они наткнулись на двух проводников и столы, на которых стояли вино и тарелки с паштетом и хлебом. Вокруг стола сидели мужчины. Стивен сказал:

– Вот, тоже записались в Интернациональную бригаду.

Мужчины, сидевшие на скамьях, подвинулись, чтобы освободить место для новоприбывших. Всего их было около сорока. Стивен сказал:

– Ешьте. Нам еще идти через горы, а потом будет обучение.

Гудение голосов усилилось. Присутствующие, люди разных национальностей, переваривали информацию. Некоторые из них были коммунисты, другие социалисты. Были те, кто считал просто, что фашистов надо остановить, и раз правительства ничего не предпринимают, они займутся этим сами. Все разбились по группам в соответствии с языком, на котором они говорили, и обсуждали сложившуюся ситуацию. Джеймс постоянно возвращался мыслями к Брайди. Все ли с ней в порядке? Или она по-прежнему плачет? Позвонила она домой, как обещала? Простит ли она его? Ему вспомнился запах ее волос, ее тело в его объятиях. Он был влюблен в нее, хотя это полная ерунда, ведь она его двоюродная сестра, товарищ его детских игр, его лучший друг. Но она была влюблена в Тима, и Джеймс задался вопросом, отдает ли она себе в этом отчет. Арчи толкнул его локтем.

– Ешь давай, нам предстоят важные дела.

– Знаю. Именно поэтому я здесь.

Джеймс только кивнул, когда Йен передал ему кувшин, и налил себе вина.

Глава 17

Испания, август 1937 г.

На рассвете третьего дня им выдали на ферме альпаргатас[18] – сандалии на плоской веревочной подошве. В них удобно лазить по горам, а главное, как выразился Йен, ни одна холера ничего не услышит. Сначала они должны были идти в ботинках, а в нужный момент переодеться в сандалии. Впереди шли два проводника, Стивен возглавил их группу, и они отправились в долгий, трудный путь по сельским дорогам мимо ферм и хуторов. Иногда оттуда доносился лай собак.

Никто не разговаривал – пограничный патруль тщательно выслеживал такие группы.

Им предстояло пересечь поле, и они шли, не отрывая взгляда от впереди идущего, поскольку становилось все темнее. Джеймс слышал, как где-то журчит вода и ревет мул. Он пошевелил плечами, чтобы лямки рюкзака не врезались в кожу, и ему вспомнилось, как дядя Оберон привязал веревку к суку дерева над широкой сухой канавой, чтобы все трое могли качаться.

В тот день их предоставили самим себе, и Брайди, раскачиваясь на веревке, грохнулась прямо на дно канавы. На мгновение они с Тимом подумали, что она мертва, так неподвижно она лежала. Они бросились к ней и, когда они оказались рядом, они увидели, что она беззвучно плачет, а кровь хлещет у нее из носа, течет по лбу и из плеча, разодранного стволом молодого деревца, распрямившегося во время падения. Они подняли ее, и кровь полилась ручьем. Тим разорвал рубашку и со всей силы прижал к ране.

– Потерпи, – сказал он Брайди.

Воспоминания Джеймса были ненадолго прерваны появлением Стивена. Лидер их группы шел назад вдоль цепочки людей и шепотом повторял:

– Не звякать бутылками. Держите их подальше друг от друга.

Тим поднял Брайди и побежал к амбару Домашней фермы. Дядя Оберон ничего не сказал, хотя они боялись, что он всыплет им по первое число. Но он посадил их всех в свою колымагу и понесся, как сумасшедший, в Центр капитана Нива. Дежурил доктор Николс вместе с Матроной, которая выгнала их из кабинета. Сестра Ньюсом послала за тетей Эви, и та прибежала и стала орать на них с Тимом:

– Как вы могли?

Интересно, она то же самое теперь говорит Брайди?

Вдруг звякнул камень. Кто-то выругался. Все застыли. Потом снова пошли, теперь уже нагнувшись, чтобы быть менее заметными, хотя в чем тут разница – черт его знает. Вопрос личного мнения. Арчи ткнул его сзади, и Джеймс ухмыльнулся, но улыбка его растаяла, когда он вспомнил дядю Оберона в тот день. Тетя Эви все повторяла: «Как вы могли?», а дядя Оберон обхватил ее за плечи и прижал ее голову к груди, заставляя замолчать.

– Это я повесил веревку. Брайди хотела качаться. Они не втягивали ее ни во что. Просто так случилось. Поделом, пусть научится быть более осторожной. Тут нет ничьей вины, в том числе и твоей тоже, моя дорогая. Все, достаточно. И чтобы ты не начинала по новой, заявляю, что и моей вины тут тоже нет. Это так.

Они все тогда засмеялись. Тим стоял рядом, и вся грудь у него была в крови. Брайди зашили рану, наложили бинты, а про падение не упоминали. Она приободрилась и повеселела.

Они обошли брошенную пастушью хижину, и дальше стал ощущаться подъем. Должно быть, они дошли до подножия горы. Раздалась команда остановиться и переодеться в алпаргатас. Ботинки придется привязать за шнурки к рюкзаку, чтобы они висели с обеих сторон и не стукались друг о друга. Переобувшись, они двинулись дальше, а Стивен хлопал каждого из них по плечу и шепотом сказал:

– Я ухожу, чтобы забрать другую такую же банду, но потом вернусь и посмотрю, как вы обучаетесь. Вы – отличная команда, но головы опустите пониже.

Они пошли дальше, и какое-то время Джеймс чувствовал себя в растерянности без их вожака. Узкий лунный серп освещал им дорогу, и он снова вспомнил своего дядю и стал размышлять о том пути, который тот выбрал. В нем и в его марра чувствовалась мудрость, граничащая с надломом, как если бы им довелось увидеть худшее из всего, что жизнь может предложить, но они выжили и обрели некий покой. Но покой ли это? Ведь все продолжают бороться: дядя Джек и дядя Март в шахтах, шахтеры, маленький Джонни Ирншоу, который ловил пескарей на мосту вместе с безработным отцом. И женщины тоже. В этом и состоит мир? А если это так, существует ли что-то, за или против чего стоит бороться?

Он продолжал идти. И ответил сам себе: да, бывает, что не можешь оставаться в стороне, но в результате жизнь все равно будет такой, какой всегда была: несовершенной. Что-то в ней хорошо, что-то можно любить. Если они выживут, им суждено будет узнать, что, возможно, могло быть намного хуже, если бы они не выступили против этих бандитов.

Он тряхнул головой. Что за чушь он несет? Скоро он станет совсем как дядя Эдвард и начнет проповедовать в церкви. Джеймс вслед за Йеном карабкался вверх, стараясь не сбиться с тропы, споткнулся, но удержал равновесие, выпрямился, и в этот момент ему снова вспомнился Тим с окровавленной грудью, после того как он отнес Брайди к доктору Николсу. Джеймс остановился, и Арчи налетел на него.

– Ты в порядке, Джеймс? – свистящим шепотом спросил он.

Джеймс двинулся дальше, но образ по-прежнему стоял перед глазами. А если там будет Тим? Если им придется драться друг против друга?

Йен едва не упал, но Джеймс подхватил его.

– Джейми, ты настоящий друг, – шепотом сказал Йен. – У меня, черт побери, волдыри на ногах. Жуть, до чего больно.

Оба тихонько засмеялись. Джеймс снова пристроился вслед за ним. Они шли малоизвестными тропами, чтобы не нарваться на патруль Невмешательства[19]. Через два часа группа остановилась на привал. Йен коснулся рукой земли.

– Это Франция. А скоро будет Испания. Никогда не думал, что окажусь так далеко. Не верится даже.

Джеймс понимал, что имеет в виду Йен. Они снова тронулись в путь, и теперь он ощущал мир в душе, потому что знал, что дядя Оберон успокоит его родителей, как успокоил свою жену, когда Брайди упала, а теперь она вернулась и будет в безопасности, Оберон не допустит, чтобы ее обвиняли во всем, что произошло. Джеймс чувствовал себя так, будто огромная тяжесть свалилась с его плеч, и он может полностью посвятить себя начатому делу. Близился рассвет, и небо начало светлеть. Деревья начали источать нежный аромат.

Полностью рассвело, когда они были уже у вершины. Облачка тумана плыли между утесами. Как жаль, что Брайди не увидит этих красок, но он обязательно расскажет ей. Они двинулись дальше, и вскоре по цепочке пролетело: «Почти на месте».

Джеймс с Арчи поддерживали Йена, который почти потерял сознание в разреженном воздухе. Пришлось помогать еще троим, но никто не повернул назад. У вершины они опустили Йена на землю. Их уже не остановят, потому что теперь они уже в Испании – вошли в расположение противника. А что он будет делать, если увидит Тима? Откроет огонь? Он не сможет. А Тим стал бы стрелять? Джеймс не знал, вот что ужасно. Он просто не знал. Йен съел немного печенья, которое они захватили с собой, и почувствовал себя в силах начать спускаться вниз, в Испанию. Когда они оказались у подножия гор, был уже полдень. Они прошли мимо пожилых рабочих каталонской фермы, и те, сжав кулаки, кричали им:

– Salud, camaradas[20].

Когда они дошли до сторожевого поста, солнце уже нещадно палило и невыносимо яркий свет бил в глаза. Они ускорили шаг. Проводников приветствовали, как старых друзей, и их группу волонтеров тоже. Один из проводников скомандовал:

– Разойтись! Скоро придут грузовики, товарищи.

Арчи сбросил рюкзак и махнул в сторону ручья.

– Кто последний, тот трус и тряпка.

И они понеслись. Одежда слетела в одну минуту, голые тела погрузились в воду. Стремительный поток, несущийся вниз, на равнину, смывал прочь усталость, боль и прежнюю жизнь. Грузовики подошли, когда все уже оделись, и дальше они тряслись в кузове примерно час, до тех пор пока не увидели справа указатель: Las Brigadas Internacionales – Интернациональная бригада. Наконец они подъехали к массивному каменному зданию. Проводник из их грузовика сказал:

– Это ваши казармы. В самом конце, снаружи, увидите железную лестницу. Поднимитесь по ней.

Йен буркнул:

– Никаких больше подъемов, черт побери.

Джеймс засмеялся.

– Все, старик, теперь сам, без нашей помощи. Здесь хватает воздуху, чтобы заставить работать твои хлипкие мускулы.

Они спрыгнули на пыльную землю.

– На себя посмотри, – Йен швырнул в него сандалиями. Арчи, в свою очередь, кинул одну из своих в Йена. И все побежали к казармам, на ходу уворачиваясь от летящих сандалий и кидаясь своими. В спальне игра продолжилась, и вскоре сандалии летали по всему помещению, пока со стороны открытой двери не рявкнул австралиец:

– Ну дела, черт побери! Стоит оставить на минуту этих сосунков, как они уже дурака валяют.

Его фигура отбрасывала длинную тень в послеполуденном солнце.

– Сосунки? – переспросил Отто, коммунист, изгнанный из Мюнхена в тридцать четвертом году. Арчи отвечал:

– Думаю, он имеет в виду двухлетних и младше.

– А-а, – ответил австралиец, входя в спальню и оглядывая их всех по очереди. – Оказывается, как я вижу, среди нас имеется один взрослый. Ладно, тогда на данный момент ты босс. Отведи эту ораву в столовку – это напротив казарм. Надо же наполнить чем-нибудь желудок, перед тем как начнутся учения.

Йен возмутился:

– Но мы же не спали больше суток!

– Ну так что ж, еще несколько часов на ногах не повредят, правильно?

Австралиец, грохоча сапогами по неструганому полу, вышел из комнаты. Широкополая шляпа защищала его лицо от солнечных лучей. Они переоделись в ботинки и спустились вниз вслед за Арчи, который с сомнением указывал на здание на противоположной стороне площади. Они побрели к нему, но тут в дверях появился австралиец и заорал:

– Бегом, черт бы вас побрал, если вы, черт побери, не против!

Джеймс вообще-то был против, но ничего не сказал и побежал, стуча тяжелыми ботинками, вместе с остальными в столовую и тут же поспешно выбежал обратно, когда раздался крик:

– Аvion – самолет!

За их спинами австралиец заорал:

– Бегом в окоп, с левого края площади! Налево, кретин собачий, я сказал! – потому что Арчи побежал направо. Они нырнули в окоп и оттуда вглядывались в небо. В голове у всех были Герника и Бильбао. Но самолеты пролетели дальше, так что обошлось без бомб – в этот раз. По узкому бортику окопа бегали муравьи, и Джеймс какое-то время смотрел на них, а потом закрыл глаза. Ему вспомнился голос бабушки: «Все будет хорошо». Надеюсь, черт возьми, бабушка, подумал он, возвращаясь вслед за остальными в столовую. Ноги у него дрожали, но не от усталости, а от страха.

На следующий день их записали в Испанскую Республиканскую армию солдатами. Дни тянулись однообразно: побудка, торопливое умывание в корыте, затем столовая, чтобы глотнуть кофе с куском хлеба и, вполне возможно, услышать предупреждение о воздушной угрозе. Потом они строились в отряды, и начинались строевые учения. Их обучали пользоваться огнестрельным оружием, после чего они выполняли упражнения.

По вечерам они должны были учить испанский, чтобы понимать боевые команды. А еще они играли в футбол. Страстью Йена, однако, были шахматы. С собой в рюкзаке он тащил шахматный набор: складную доску и фигуры. Среди них оказались и другие любители шахмат, так что ему было с кем сразиться.

– Чокнутые англичане, – ворчал австралиец, сержант Нил Коффи, присаживался к доске и разбивал в пух и прах всю компанию. На седьмой день прибыл груз с военной формой, не подходившей никому по размеру. Сержант Коффи раздал всем иголки и нитки.

– Младенцами сиживали на коленях у матери? Вот и давайте шейте.

Периодически объявлялась воздушная тревога, и каждый раз Джеймс, сидя в окопе, видел на бортике муравьев, как тогда, дома. Ему вспомнился один день в летнюю жару, когда они с Брайди сидели на корточках у ручья, и в какой-то момент в земле образовалась трещина. Тут же появились муравьи, один, другой, третий… Это были не те, всем знакомые муравьи, а другие, крылатые. Они поднялись в воздух роем, и Джеймс с Брайди бросились бежать, вопя от ужаса. Получается, что они тогда были совсем маленькими. Сколько же им было лет?

Он всматривался в небо. Земля дрожала, но бомбы падали где-то далеко. Как долго еще им будет везти? Интересно, русские республиканские самолеты бомбят людей Франко? Он сосредоточил внимание на муравьях. Ему, должно быть, было лет десять, а Брайди только пять. А Тим был с ними? Джеймс теперь вспомнил: Тим тогда купался в речке. Он быстро вылез и бросился им вдогонку, догнал и мокрыми руками повернул их к себе. Ему, наверно, было двенадцать или чуть больше.

– Что такое?

На лице его читался испуг.

– Ушиблись?

Они рассказали, в чем дело, и он обнял их. Уже неважно было, что Тим был мокрый и холодный и что они тоже промокли, главное, он был с ними. Тим сказал:

– Это самцы, трутни, а есть еще муравьиная матка, их королева. Они сейчас в поисках нового места для дома, вот и все. Они вовсе не вас ищут.

Втроем они побрели назад, но уже не нашли ни единого муравья.

– Уже улетели, – объяснил Тим. – А теперь марш в речку. Брайди, ты должна доплыть до другого берега, прежде чем я сосчитаю до десяти.

Она доплыла, и Джеймс тогда успокоился.

Эти, должно быть, рабочие, думал он, глядя на муравьев. В небе над головой пролетела очередная партия самолетов. Трутни могут явиться в любую минуту, и тогда что? Не станет же он бежать с воплями. В наши дни есть летающая гадость похуже. Послышался сигнал отбоя.

Тим сидел в пивном баре на углу, неподалеку от дома в Ньюкасле, где он снимал комнату. И почему, черт побери, в августе такая жара? Уже двадцать семь градусов, теперь должно стать прохладнее. Он уже выпил четыре пинты, но на самом деле этого мало: нужно было поспать, день за днем что-то делать, жить. Работы, слава богу, было много. Со всего света к ним поступали заказы: богатым всегда требуется больше, и яхты продолжали строиться. Сейчас строят все больше крупных кораблей, но не здесь, а в Германии.

Его шеф, мистер Эндрюс, как раз сегодня задавался вопросом, что он будет делать, если поступит заказ от нацистов. Тим надеялся, что шеф откажется его выполнять. Сама мысль о Германии вновь возрождала у него в памяти тот кошмар: избиения, тюремная камера, смерть Отто и последний взгляд Абрахама, когда его тащили через двойные двери, Хейне, мать и ее серебро, и то, как она использовала его, Тима, и ее якобы любовь к нему, в которой он теперь очень сильно сомневался.

Тим водил кружкой по столу, ощущая, как стеклянное дно скользит по пролитому пиву. В понедельник начинались летние банковские каникулы, и ему так хотелось оказаться в учебном паддоке, перегнуться через перила вместе с Брайди и Джеймсом и обсуждать с ними, где можно достать еще лошадей и как быть теперь, когда Скакун умер. Этот чудесный серый старик-жеребец обучал Фанни и Терри, да-да. Конечно, Брайди много потрудилась, но именно Скакун, кусаясь, наставлял молодых лошадей на путь истинный.

Ему почудился холод камеры, и он снова увидел угасающий свет в глазах Отто. Сунув руку в карман, он нащупал пальцами коробочку с мезузой Абрахама. Возможно, ему следовало бы избавиться от нее. Так будет проще оставить воспоминания позади, но почему-то ему не хотелось забывать. Пока он помнит, Абрахам существует.

Пепельница уже не вмещала его окурков. Бар, как обычно, был окутан табачным дымом. Какой-то тип бренчал на фортепиано «Начинается бегуэн»[21]. Черт побери, только бы кто-нибудь не решил петь. Он встал, пошатнувшись, и схватился за спинку стула. Совладав с собой, он стал пробираться сквозь толпу к бару. Бармен Санни с перекинутой через плечо салфеткой и сигаретой, торчащей из угла рта, внимательно посмотрел на него.

– А тебе не хватит, Тим?

Тим мотнул головой, роясь в кармане в поисках денег. Вытащив монеты, он, моргая, пересчитал их и бросил на прилавок. Санни протянул ему пинту.

– Давай это будет последняя, будь умницей.

Тим отхлебнул пиво, не отходя от бара. Кто-то толкнул его.

– Эй, полегче, черт бы вас побрал! – зарычал он.

– Извини, приятель.

Посетитель бара протиснулся к прилавку, чтобы заплатить. Санни предостерегающе сказал:

– Иди и сядь, Тим. Сейчас же.

Тим повиновался. Сев на место, он вытащил пачку сигарет, но не подаренный ему Хейне портсигар. Когда он вернулся в Англию, он сообразил, что полустертая гравировка – это менора, еврейский подсвечник. Когда-нибудь он вернется в Берлин и найдет евреев, которые раньше владели квартирой и всем, что в ней было, включая портсигар.

Он закурил и бросил спичку в пепельницу, глубоко затянулся, выдохнул и закашлялся. Да, надо поесть, конечно. Шеф говорит, что одежда висит на нем, как на вешалке.

Мать написала из Берлина и опять нудила по поводу письма. Он ответил, что старается найти его, как они настаивали. На самом деле он был занят на работе, а значит, не мог ходить на митинги в Хоутоне, но он держит руку на пульсе. Так было проще, к тому же что-то, он не мог определить что именно, удерживало его от того, чтобы полностью порвать все связи. Он рассказал сэру Энтони, что слишком занят, чтобы ходить сейчас на собрания Клуба Мира. Сэр Энтони ответил:

– Я понимаю. Мы будем рады видеть тебя, Тим, когда ты сможешь выбрать время. Сейчас мир и сотрудничество важны, как никогда.

Тиму захотелось стукнуть кулаком по столу и крикнуть:

– Открой глаза, ты, старый дурак. Ты что думаешь, фашисты, сидящие вокруг твоего стола, – разумные люди? Послушай, что они говорят.

Но, возможно, они и были таковыми. Возможно, все они проводили идею мира – но какой ценой? Он осушил кружку. Как хочется, чтобы отец был здесь. Он бы рассказал ему, что произошло, и извинился. Ему хотелось, чтобы мама обняла его, стиснула его руки в ладонях и сказала:

– Мы любим тебя. Мы знали, что ты вернешься. Ты просто сделал ошибку. Мы все ошибаемся.

Ну да, он попытался, когда Скакун умер, но, наверно, это было преждевременно. Брайди надо было оказаться там в этот момент, и она выгнала его. Однажды он попытается снова. Тим, шатаясь, направился к бару. Санни немного смягчился.

– Последнюю, а потом иди домой. Найди кого-нибудь и расскажи о кошмарах, про которые ты мне рассказывал. Или поговори с отцом. У него тоже были кошмары, когда он вернулся с войны, как и у меня. Он поймет.

Санни говорил это каждый вечер. Тим пересчитал деньги. Несколько монет упали в пролитое пиво. Он взял кружку и отхлебнул глоток. Его снова толкнули – какой-то тип прокладывал себе путь к бару. Тим ничего не сказал, просто, пошатываясь, вернулся на место.

Брайди ждала у двери в моечную. Был вечер пятницы, они занимались подготовкой к летним банковским каникулам, но ее отец прислал записку с предупреждением, чтобы все были на месте в десять часов. Мама, тетя Вер и миссис Мур сидели на табуретках. Дядя Ричард, Гарри, Энни и Рон стояли рядом. Судя по их лицам, все они были глубоко погружены в собственные мысли. Девушки из моечной, в том числе Мария и Эстрелла, остались сидеть в зале для персонала напротив.

Брайди услышала, как во двор въехала машина отца, потом хлопнула дверь. Она с безразличным видом сцепила руки перед собой. Он скорее всего опять будет кричать на нее, как это было, когда она вернулась домой, отчитывать ее за ложь и за то, что она доставила им столько волнений, потому что они не знали, все ли с ней хорошо. Ну что ж, по крайней мере уже какое-то разнообразие, а не только этот постоянный холод, воцарившийся в Истерли Холле. Сколько же раз ей пришлось извиняться? Но больше она просто не в состоянии. Брайди почувствовала комок в горле. Но плакать она не будет.

Вошел отец, на ходу стаскивая перчатки.

– Прекрасный вечер, – объявил он. – Урожай наконец собран, и ехать сюда с фермы было очень приятно.

Все присутствующие повернулись, чтобы видеть его. Мама и тетя Вер разлили коньяк по рюмкам, отца ждал коньяк на его месте во главе стола. Чай Брайди остывал на буфете, где она оставила его. Миссис Мур отпивала из своей чашки. Отец придвинул к себе табуретку и сел. Он поднял рюмку и вдохнул аромат коньяка. Бросил взгляд на Брайди, и она увидела, как исказилось от печали и гнева его лицо. Подняв повыше рюмку, он обвел всех глазами, включая Брайди.

– Будем!

Все тоже подняли рюмки, миссис Мур подняла свой чай. Брайди не стала тянуться за кружкой. Какой смысл?

– Пора положить этому конец, – начал отец спокойным дружеским тоном. – Я не буду подвергать Брайди наказанию за принятое Джеймсом решение, как и за ее собственные действия.

Брайди выпрямилась, как натянутая струна. Мать тоже распрямила спину, со стуком поставив рюмку на сосновый стол. Рот у нее приоткрылся.

– Именно, – настойчиво продолжал отец. – Эви и Вер, вы отправлялись драться за право голоса, ни у кого не спросясь. Вы ведь не заявляли открыто о своих взглядах, если не ошибаюсь? Вспомни, Вер, ты не рассказывала о своих суфражистских делах нашей мачехе. А ты, Эви, скрыла свое настоящее имя, чтобы работать здесь, потому что мой отец не жаловал семью Форбс.

Тетя Вер крикнула:

– Борьба за право голоса не убивала. Ну… Разве уж совсем в редких случаях.

Ричард передвинулся вдоль стола и обнял ее.

– Но на войне убивают, а мы записались в армию, чтобы воевать. Бога ради, слушай, что говорит твой брат.

– Вот именно, – отозвался Оберон. – Наша дочь не выдала своего кузена ни разу, она сумела сохранить тайну. Да, она солгала, согласен, но для того, чтобы иметь возможность следовать своим убеждениям. Так что… – Он поднес коньяк к губам, вдохнул аромат и сделал глоток. – Я много думал об этом, после того как Брайди вернулась, и теперь хочу, чтобы вы спросили сами себя, что она сделала такого, что отличало бы ее от всех вас, собравшихся за этим столом? Да, вы беспокоитесь о Джеймсе, а мы беспокоились о ней. Да, вы растеряны, потому что она воспользовалась своим пребыванием в этой школе в Париже. Вас смущает, что она использовала мадам Бошень, но вы поговорили с кем-нибудь из них, вместо того чтобы писать письма с жалкими извинениями, после того как Брайди уже попросила прощения?

Обе женщины не поднимали глаз от стола. Остальные присутствующие заерзали, чувствуя себя неловко в семейной перепалке. Отец тряхнул головой, и Брайди почувствовала удивление, потому что даже когда он накричал на нее, он не был так раздражен.

– Ну так вот, а я поговорил с ними. Мсье Аллард высоко отозвался о ее поведении как слушательницы и как человека, потому что она хотела делать то, что не делали наши объединенные правительства: защищать демократию. Даже наш драгоценный старый сэр Энтони втянулся в международные дела, не тем способом и не с теми людьми, с моей точки зрения, но он участвует в этом…

– Но… – начала, захлебываясь, тетя Вер.

– Я говорил и с мадам Бошень. Она считает, что у Брайди добрая душа. Если бы капитан Бошень был жив, она уверена, что он сам бы отвез ее в Пиренеи. Более того, он и сам бы принял участие, чтобы внести свою лепту в общее дело. Что касается лжи, то она только и сказала: «Пфф…» Ну вот, поэтому повторяю еще раз: хватит. Эви, милая моя, Брайди – наша дочь, она так похожа на тебя, и я очень сильно сомневаюсь, что ты поступила бы по-другому. Вер, твой сын – хозяин самому себе, так же, как и вы с Ричардом.

Он повернулся к Брайди и поднял рюмку с коньяком.

– Брайди, в следующий раз постарайся довериться нам и рассказать все как есть. Мы, возможно, попытаемся отговорить тебя, и, действительно, мы бы запретили тебе, пока ты не повзрослеешь, но в данной ситуации ты сама видишь, что мы были бы правы. Джеймс отказался взять тебя по приказу их лидера, ради твоей и их собственной безопасности. Думаю, что после этой истории ты повзрослела. Если же нет, посмотришь, как оно будет к утру. Ну что, мы все поняли?

По тону его голоса всем стало очевидно, что это не был вопрос. Оберон посмотрел на миссис Мур, и они обменялись улыбками. И в этот момент до Брайди дошло, что они вместе разработали этот план действий. И она бы не удивилось, если бы Матрона тоже оказалась замешанной.

Теперь Брайди потянулась за чаем и сделала глоток. Неважно, что он полностью остыл. Она слушала, как вокруг все разом заговорили, как будто предохранительный клапан был отпущен, и мужчины заговорили о японцах, занявших Пекин, женщины тоже участвовали в разговоре, а потом все перешли к обсуждению завтрашнего меню.

Никто по-прежнему не говорил с ней и даже не встречался глазами. Но отец, однако, улыбался ей, и она чувствовала, что до смерти любит его, как и всегда любила. И мать сказала:

– Давай, Брайди-солнышко, в ближайшее время приготовим этот грибной суп?

Брайди заулыбалась.

– Ага, мам. Давай.

Ее простили! Мать махнула ей рукой.

– Иди и расскажи еще раз, как его делать. Твой отец прав. Мы ошибались. Вер и я сделали бы то же самое. Прости меня, дорогая моя девочка.

Вер, побледневшая от страха за своего сына, улыбалась ей.

– Конечно, Брайди. Я не знаю, нужно ли тебе взрослеть, но совершенно ясно, что тут есть те, кому это точно необходимо. Прежде всего, думаю, мне.

Брайди улыбнулась. Все наконец закончилось. Хотя не совсем. Она еще не рассказала им правду про Тима. Он приезжал, но она выгнала его. Брайди поставила на стол чашку и открыла было рот, но не смогла ничего сказать. Нет, не сейчас, иначе все начнется сначала, а она слишком устала, слишком расстроена, слишком встревожена.

Глава 18

Испания, середина сентября 1937 г.

Джеймс сидел в кузове грузовика, крепко держа зажатую между ног винтовку. Арчи смотрел на горы. Казалось, они совсем рядом, брось камень – и попадешь, но на самом деле были гораздо дальше.

– Так что же, по-твоему, значит, подготовка повышенной сложности? – произнес, растягивая слова, Фрэнк, американец. – Еще больше бегать, еще больше отжиматься и еще больше этих гнусных спагетти. Тебе ничего, Джейми-дружок, когда ты всю жизнь пашешь и стрижешь изгороди или что ты там делаешь у своего дяди, но мы-то пришли из контор… – Выразительная гримаса говорила сама за себя.

Джеймс уперся подбородком в сложенные ладони, образовавшие сверху на прикладе винтовки некое подобие валика. Ствол был тщательно смазан, ложе блестело. Йен толкнул его локтем:

– Опять изучаешь свой пуп? И зачем? Сегодня он такой же, что и вчера.

Джеймс усмехнулся. Йен мучился с начальной подготовкой, потому что, как он говорил, все его упражнения всегда сводились к тому, чтобы засунуть в пасть сигарету. Он продолжал в том же духе и от приказов сержанта Коффи делать дополнительные отжимания только отшучивался. Он был лучшим стрелком во взводе – факт, удививший их всех, особенно самого Йена.

– Я просто представляю, что мне нужно попасть вам в задницу, сержант Коффи, и тут все само получается, – объяснил он.

Тем не менее ему было сказано снова делать отжимания, и он согласился, что дело того стоило. Сегодня, уезжая из лагеря, все отдали честь сержанту Коффи и потом махали, когда грузовик газовал, а Йен отвесил поклон, а потом рявкнул:

– Вы настоящая сволочь, сержант, но вы – наша сволочь, и у меня хватит мускулов, чтобы это доказать. Наверно, я должен быть вам благодарен.

Остальные стащили его вниз, и сержант Коффи засмеялся впервые за все это время.

Когда они прибыли к казармам, расположенным на пастбище у холма, их приветствовали сержант Миллер и капрал Бадиа, каталонец. Потом их провели через еще более труднодоступную местность, а каталонцы из взвода Бадии устроили засаду и напали на них, стреляя холостыми патронами. Джеймс начинал понимать, почему его дяди и отец отличались от тех, кто не был на войне.

Всю следующую неделю их учили обращаться с легкими пулеметами, и они стреляли до тех пор, пока стволы не раскалялись добела. Каждый вечер несколько человек из взвода отправлялись в близлежащую деревню. Когда наконец пришла очередь их бригады, они вместе с Фрэнком и Бойо отправились по дороге в ту сторону, где горел свет, и услышали звуки аккордеона и разнобой голосов задолго до того, как пришли. Они пили в кафе вино и коньяк, а вокруг ламп вились мотыльки. В дом напротив кафе заходили мужчины и через полчаса выходили.

– Бордель, – заявил Йен. – Кто желает?

Желающих не оказалось. Зато они много пили, очень тихо и спокойно, и Джеймс снова перенесся мыслями в Истерли Холл с его партерными садами, клумбами на центральной лужайке, питомниками. Как здорово было смотреть, как они растут. Интересно, Дэвид помогает Брайди с пациентами? Каково это – провести жизнь в инвалидной коляске? А ведь и он сам может оказаться в коляске. Он переключился на лошадей. Как Терри справляется со своими обязанностями? Есть ли у него такая же потребность проявлять заботу, как у Скакуна?

Они едва держались на ногах, вдребезги пьяные, и это было хорошо. Сержант Миллер встречал их у ворот.

– Воды, парни, и как можно больше, а не то утром будете умолять меня, чтобы я отрезал вам головы. Почему? Мы получили команду. Спозаранку чтоб были готовы идти – соединяться с Британским батальоном.

На рассвете они отбыли в конвое грузовиков, выпив до последнего глотка приличный кофе в столовой и захватив положенные полбуханки хлеба, который запихали в ранцы вместе с бутылками с водой. Головы у всех раскалывались, несмотря на выпитую воду. Сержант Миллер ехал вместе с ними в кузове одного грузовика, капрал Бадиа – другого.

Не обращая внимания на головную боль, они постоянно всматривались в окружающую местность, именно так, как их учили, вглядывались в небо и прислушивались, а грузовики с громыханием пересекали каньоны, поднимались на холмы и опускались в долины, где там и сям росли деревья и кусты, и иногда попадались небольшие рощи. Как знать, может быть, за ними кто-то прятался? Теперь они постоянно были настороже, хотя раньше им это было не свойственно. Наконец к вечеру они въехали в длинную долину, где была замаскирована стоянка.

Спрыгнув с грузовика, их группа бросилась бегом за Миллером вверх по пологому склону, незаметному под деревьями и кустами. Они добрались до батальона HQ, размещенного в полуразрушенном каменном доме – бывшей ферме. Усталый адъютант в поношенной форме, такой же плохо пригнанной, как и их собственная, разбил их на роты. Арчи, Йен и Джеймс попали в роту номер четыре вместе с Фрэнком и Бойо.

Батальон HQ разместился среди деревьев и кустов, а вокруг были сооружены chabolas[22] и навесы. Их направили в расположение роты В. Ее командир, Алан Дуглас из Сассекса, указал жестом на место, где они могут возводить собственное укрытие. Он объяснил, что сейчас они должны разложить одеяла прямо на сосновых иголках и так спать.

– Утром поедите, так что никаких жалоб. Миллер говорил, что у вас есть с собой хлеб.

Он потопал дальше, делая вид, что не слышит разочарованных стонов и слов Йена: «Ну прямо отрада жизни этот тип».

Джеймс заснул сразу же, и казалось, всего лишь через несколько секунд их разбудил горн, и они услышали призыв Дугласа, их командующего:

– Парни, быстро встали и бегом на помывку – чем раньше, тем чище будете. Бегом, черт бы вас побрал.

На обратном пути они завернули за топорами, потому что сегодня им предстояло построить себе chabolas, захватили хлеб и сыр из столовой. По дороге к сосновой роще съели взятое, и Джеймс понял, что не поедет домой учиться в университете, потому что, как он сказал самому себе, он ничего не сделал, чтобы заслужить такую роскошь. Днем он поговорил с сержантом Миллером, и тот сказал ему, что он, Джеймс, может попытаться послать из Испании письмо через проводников, которые вернутся на учебную базу. Они возьмут его с собой во Францию и отправят оттуда.

– Они сделают все, что в их силах. На них можно положиться.

Джеймс крепко спал этой ночью. Письмо было написано, и его душа была спокойна.

Через два дня они совершили ночной переход, после которого отдыхали днем в укрытии. Во время перехода они сошли на обочину, потому что по дороге проехал случайный грузовик. При свете луны они увидели на брезенте опознавательные знаки Красного Креста. На следующую ночь дорогу обступили с обеих сторон крутые склоны долины, и они, стерев себе ноги до крови, шли вперед до самого рассвета, и тогда услышали звуки артиллерийских выстрелов примерно в полукилометре самое большее. Присев у пересохшего русла реки, они в конце концов в углублениях дна нашли воду, потом вскарабкались наверх и укрылись в тени под небольшой скалой. Вдалеке неясно виднелись горы.

Они жевали засохшие крошки хлеба, запивали их водой и все время держались настороже, внимательно всматриваясь в ландшафт. Джеймс не в состоянии был поверить, что они действительно едут на фронт и собираются участвовать в военных действиях. Он опустился в небольшую выбоину, служившую ему в качестве укрытия, и неотрывно смотрел в утреннее небо – и тут затрещали ружейные выстрелы, застрекотали пулеметы, послышались разрывы снарядов, выпущенных из гаубиц. До них донесся запах взрывчатки, и послышался рев Миллера: «В укрытие! Все в укрытие!» Люди кричали; винтовки били по вспышкам на противоположном склоне, где находился враг. Раздался свисток воздушной тревоги, и в небе появились самолеты с немецкими крестами. Они стреляли из пулеметов на бреющем полете и сбрасывали бомбы, но в цель не попали и по ошибке обстреляли противоположный холм. Джеймс почувствовал, как дрожит земля, взрывная волна оглушила его. В небо поднялось облако пыли и осколки скал. Послышались крики, и на мгновение страх сковал его ледяным холодом. Арчи заорал:

– Кретины-немцы, не могут по амбару попасть, факт.

– Заткни глотку! – зарычал Миллер. – И пригнись. Они вернутся.

Свисток воздушной тревоги раздался снова, после того, как они, прижатые врагом к земле, несколько часов вели ответный огонь. Джеймс приник к ямке, где он прятался, на зубах у него скрипел песок. Он увидел, что Йен точно так же распластался за кустом. Когда стали обстреливать дорогу, Джеймс закрыл голову руками. Теперь огонь велся на их стороне по более низким склонам. Крики раздавались все чаще, земля дрожала, запах гари смешивался с запахом кордита[23], и на все это накладывался вой моторов. На землю падали тени от крыльев. Самолеты взревели, и до них донесся крик Миллера:

– Все за мной, наверх, через холм, пока нас закрывает дымовая завеса. Спустимся по склону к линии фронта. Беглым шагом, пока они не вернулись.

Сквозь пыль и дым, под осколками они взобрались на холм и перевалили через вершину. Джеймсу показалось, что ноги у него стали ватными от страха. Он поскользнулся и скатился вниз, вцепившись в винтовку, так чтобы она не запачкалась в земле и не потеряла способность стрелять.

Почти в самом низу лейтенант Миерас махнул, чтобы они продвигались вперед, в сторону линии фронта. Проклятье, они это и делают! Оцепенев от страха, Джеймс шел вслед за остальными, согнувшись и постоянно скользя на склоне. Они пробирались между оливковыми деревьями и кустами. Рядом пыхтел Йен. Джеймс резко обернулся и чуть не сбил его с ног.

– Где Арчи?

У Йена был растерянный вид.

– Что?! Не слышу. Взрывом мне уши отшибло.

Миллер заорал, как он это делал каждый раз, когда на строевом плацу кто-нибудь поворачивал налево, вместо того чтобы повернуть направо.

– Вы чем занимаетесь? Сейчас не время для милой беседы, черт бы вас подрал. Мы нужны на фронте. И мы должны удержать его, иначе фашисты зайдут с флангов и возьмут все наши части в окружение.

– Мы об Арчи, сержант, – прокричал Джеймс на бегу. Ранец бил его по спине, солнце сжигало ему мозги. Черт, где он потерял шляпу? Сержант Миллер махнул им, чтобы двигались дальше. Он был совершенно спокоен, как будто не боялся больше, что какой-то мерзавец может запросто подстрелить его.

– Мне очень жаль, парни. Не повезло ему. Я видел своими глазами.

До передовой они добрались к концу дня. Фашистов отбросили, но они укрылись с обеих сторон холмов и впереди. Рота В сразу же получила приказ следовать за Миллером к высоте 300 в восточном секторе. Они будут передовой командой и должны окопаться и не допускать внезапных нападений. Было пасмурно, а наступившая темнота давала им возможность ползти вперед на животе по низким склонам. Ярд за ярдом Джеймс продвигался вперед, а перед глазами у него стояло лицо Арчи. Ярость и горе смешались у него в душе, и ему уже было наплевать, увидит он Тима на вершине холма или нет, потому что, если он, Джеймс, столкнется с ним, он разобьет вдребезги приклад своей винтовки о фашистскую морду этой сволочи. Кожаная сумка с патронами зацепилась за выступ на земле. Послышался скрежет. Джеймс замер. И тут облака разошлись, и луна осветила местность, как прожектор. Застучали пулеметы. Послышался крик, затем оханье. Облака сомкнулись. Стрельба продолжалась, но и они тоже стреляли и ползли вперед, и в кишках у них билась ярость. Вокруг раздавались крики, стоны, слышались команды ползти дальше. Вот еще один крик, приглушенный вопль. Попали в лежащего неподалеку от Джеймса человека. Господи, только не Йен. Свистящим шепотом он спросил:

– Кто это?

– Томми, – последовал ответ. Джеймс перекатился к говорившему.

– Куда тебя ранили?

– В ногу.

Томми тяжело дышал. Подполз Йен. Джеймс вытащил носовой платок, покрашенный в черный цвет, чтобы в темноте он не стал опознавательным знаком, и перевязал раненому ногу.

– Жди санитаров, – шепнул он.

Они с Йеном поделили патроны и гранаты, взятые у Томми, и поползли дальше. Гаубицы били по основным силам, идущим за ними, и при вспышках взрывов они прижимались к земле, ожидая, пока над ними пролетят ревущие снаряды, и ползли дальше, когда снова становилось темно. Вездесущий Миллер руководил, отдавал команды, ободрял их маленький передовой отряд, и они все спрятались в укрытии, а гаубицы, пулеметы и винтовки стреляли по ним с обеих сторон холмов. Слева, недалеко от вершины, они увидели дот. Пулеметный огонь велся именно оттуда. Миллер толкнул локтем Йена.

– Прояви мастерство, старик. Сними гада.

Йен сосредоточился, и когда из бойницы снова вылетели искры, он выстрелил. Стрельба остановилась, но у основания дота виднелось какое-то движение, и тогда они оба открыли огонь и стреляли, пока затворы их винтовок не раскалились настолько, что их уже невозможно было держать. Их передовой отряд распластался на земле, потому что огонь справа усиливался, и они окопались, как было приказано. На рассвете артобстрел над их головами продолжался. Республиканцы отвечали беспорядочным огнем, но пехота пока не начала атаку. Слева от них оставался теперь уже умолкнувший дот, впереди виднелись заброшенные и обвалившиеся террасы. Растущие здесь когда-то виноградники были уничтожены. Справа от них росли оливковые деревья и сосны. Именно оттуда по-прежнему велся огонь. Волоски на загривке у Джеймса встали дыбом. Йен, постоянно державшийся теперь рядом с ним, прошептал:

– Ну вот, сидим тут, как голубчики, и что мы будем делать, если эти сволочи придут? Скажем, черт побери, «привет» и попросим кофе?

Сержант Миллер подполз к ним по пути известно куда и проворчал:

– Прекрати скулить и разуй глаза и уши, чтобы поймать малейшее их движение в нашу сторону. И тогда мы лупанем по ним гранатами.

Он вручил одну Йену.

– Пока мы сдерживаем их, основные силы смогут подтянуться. Ты тут играешь самую важную роль, юный Йен. Возможно, этот бой станет высшей точкой твоей несчастной и, вероятно, короткой жизни.

– Как всегда, паясничает, – проворчал Йен, когда Миллер уполз по своим делам. Их взвод, в том числе Фрэнк и Бойо, весь этот длинный день рыли под собой землю, до тех пор пока у них не получилось некое подобие окопа. Все это время над их головами рвались вражеские снаряды, предназначенные для основной военной силы. Земля дрожала, шум оглушал их, вокруг со свистом проносились осколки шрапнели.

С наступившим закатом появилась надежда на какую-то передышку, но ночь прошла примерно так же. На следующий день в бой вступила вражеская пехота, и Миллер отправил в ту сторону гранату, крикнув Йену и еще одному бойцу сделать то же самое. Огонь из дота и с правой стороны не давал им поднять головы, так что они не знали, будет ли враг атаковать спереди. Они лежали, прижав к себе винтовки, а из дота стрелял пулемет, и пули со свистом пролетали мимо них.

Внезапно огонь прекратился, и враг бросился мимо них в атаку. Они возвели курки и прицелились, но сзади неожиданно, как из воздуха, появился еще один отряд. Послышался громкий приказ, сказанный по-английски: «Все кончено. Прекратить огонь!»

Джеймс вместе с остальными резко повернулся, и они начали поднимать винтовки, но это было бы самоубийством. И тогда Миллер яростно закричал на фашистов, отвлекая на себя их внимание. Джеймс и Йен попытались затоптать свои военные документы в землю на дне окопа, чтобы информация о них не попала к врагу, но почва была чертовски твердая. Вражеские солдаты оставили Миллера вместе с остальными, пинаясь и тыча им в спину прикладами, они выгнали отряд Джеймса из окопа, а один из фашистов забрал их документы. Им пригрозили смертью, если они не пойдут немедленно и быстро в сторону оливковой рощи. Они побежали, и Миллер тоже, затем вниз по склону, пока не оказались в долине, плотно окруженные конвоем. Все это время основные республиканские силы вели бой с противником. Миллер спокойно сказал:

– Отлично, ребята. Мы вовремя дали им знать.

В долине, в расположении частей фашистов их обобрали до последнего фартинга. Снятые с них ботинки примерили, потом связали шнурками и повесили на шею их новые владельцы. Пленным республиканцам дали вонючие старые альпаргатас, потом связали им руки за спиной и погнали, как стадо коз, по долине, тыча в спину прикладами и кулаками. Ни пищи, ни воды им не давали, и у них распухли языки. Джеймс каждую минуту спрашивал себя, как ему еще удается идти, потому что ноги у него дрожали и подгибались. Йен без конца повторял:

– Теперь я понимаю, что мой старик-папаша не так уж плох.

Миллер старался приободрить их.

– Будет легче, парни, когда окажемся в настоящем лагере, – говорил он.

А потом едва слышно прибавил:

– И держитесь начеку. При первой возможности сбежим. Будьте наготове.

Глава 19

Истерли Холл, ноябрь 1937 г.

Наступил ноябрь, а от Джеймса так и не было писем.

– Значит, он остается в Испании и сражается, а не изучает классическую литературу, – пробормотала себе под нос Брайди, дожидаясь своей очереди месить тесто для рождественского пирога. Ее мать подняла глаза от терки, на которой она натирала апельсиновую цедру, чтобы приготовить дикую утку с апельсинами для сегодняшнего меню.

– Занимайся пирогами. Больше ты ничего сейчас не можешь сделать.

– Но он сказал, что даст о себе знать, – возразила Брайди. – Если они могли попасть в Испанию, то и письма могут оттуда приходить. Я бы заставила его вернуться.

– Хватит, не будем начинать все сначала, – прервала ее мать. – Как бы там ни было, мы с Вер согласны с его точкой зрения и с твоей тоже, что все должны что-то делать, так что мы уже написали в газеты, в раздел, где публикуют письма читателей, причем во все. Само собой разумеется, их не опубликовали.

Вер, загадав желание, бросила месить тесто. Костяшки пальцев, сжимающих ложку, побелели от напряжения. Миссис Мур забрала у нее ложку, в свою очередь помешала тесто и передала ее Брайди.

– Загадай самое лучшее желание, девчушка.

Брайди загадала двойное желание: одно – чтобы Джеймс не оказался в опасности, другое – чтобы Тим благополучно вернулся к ним. Она вынула ложку из теста, несколько капель упали обратно в миску. Она тихо сказала:

– Я загадала два. Теперь их сила ослабеет?

Ее охватила паника. Ложку взяла Грейси и тоже начала мешать.

– Не тревожься, Брайди, я сделала то же самое.

Она передала ложку Мэйзи, жене Марта. Мэйзи была беременна первенцем и быстро уставала. Она уже не была молоденькой, как отмечала Матрона. Мать рассмеялась, но смех ее был невеселым.

– Как они посмеют ослабнуть, когда полчище чудовищ взялось со страшной силой месить тесто! Потти постоянно звонит и докладывает обо всех новостях, какие только ему удается выудить из своих феноменальных контактов. Подождем. Наше желание не может не исполниться.

В кабинете Ричарда, расположенном дальше по коридору, собрались мужчины: он сам, Джек, Март, Чарли и Оберон сидели вокруг его стола и ждали, когда зазвонит телефон. Потти сказал, что к трем часам он позвонит и сообщит все новости о Джеймсе, которые только удастся разузнать. Телефон зазвонил ровно в три. Ричард, побледнев, взял трубку. На лбу у него выступили капельки пота.

– Привет, Потти.

Голос полковника, как всегда, звучал неимоверно громко, и Ричард, поморщившись, отвел трубку подальше от уха.

– Дружище, я рыл ходы, как настоящий хомяк, если хомяки роются. Есть хорошая новость, хотя и малость дежавю. Понятно, куда я клоню?

Ричард тряхнул головой, как будто желая привести мысли в порядок, и остальные последовали его примеру. Интересно, подумал он, каким образом Потти ухитряется так долго подвизаться в военной среде, когда он все время вроде бы проводит, насколько ему, Ричарду, известно, околачиваясь в своих многочисленных клубах. Ну ладно, может быть, именно там околачиваются и все его контакты.

– Не совсем улавливаю твою мысль, Потти. Не мог бы ты пролить свет на ее смысл?

Черт, и почему он всегда так витиевато выражается, когда говорит с Потти?

– Пролить свет? – загремел Потти.

Ричард опять поморщился и отвел трубку еще дальше от уха.

– Безусловно, могу. Наш дорогуша в плену. Его держат дивные и прелестные люди – отборные части из сброда Франко.

Все переглянулись. Почему-то они все это время надеялись, что Джеймс уже на пути домой. Ричард взглянул на Оберона.

– Что же делать? – едва слышно пробормотал он.

Оберон покачал головой.

– Не знаю.

Потти рявкнул:

– Ничего тут нельзя сделать, старина.

Ричард опять тряхнул головой, стараясь заставить себя думать. Отчаяние мешало соображать. В голове его крутились рассказы Эстреллы о том, как пленных морили голодом, били и убивали. Она сама несколько раз была свидетельницей происходящего. В этот момент в кабинет зашли женщины.

– Мы услышали, что звонил телефон, – сказала Вер, подходя к Ричарду.

– Одну секунду, Потти, хорошо?

Ричард зажал рукой трубку.

– Он в плену, но Потти ничего не может сделать, он только предоставил нам информацию, что, конечно, очень любезно с его стороны.

Брайди пристально смотрела на него и вдруг подскочила и вырвала у него трубку.

– Дядя Потти, у вас же есть Бауэр. Он не может что-нибудь сделать?

Голос Потти теперь зазвучал очень тихо. Он произнес:

– Я полагаю, это Брайди. Значит, так, юная леди, у меня нет герра Бауэра, как вы изволили выразиться. Он уже оказал большую любезность, что помог вам, когда я понял, что он собирается встретиться с нашим общим деловым знакомым. В действительности я с ним шапочно знаком. Повторяю, я едва знаю этого человека. Вы поняли? А теперь, если не возражаете, передайте, пожалуйста, трубку вашему дяде.

Голос его зазвучал на полную мощность, когда он заговорил с Ричардом, и все могли его слышать.

– Повторяю, я ничего не могу сделать, но было бы лучше для парнишки, если бы кто-то смог. Непростые вещи там происходят, с обеих сторон, надо признать. У вас есть кое-кто, тем не менее, кто мог бы помочь. Кое-кто с контактами в Берлине, достаточными, чтобы благополучно выдернуть его оттуда. Возможно, вам следует попросить этого кого-то. Я имею в виду, разумеется, юного Тима. А теперь я должен бежать. У меня полно дел, надо увидеться с людьми, а потом меня ждет одно миленькое собрание в Паддинг-клубе.

В трубке послышался щелчок. Ричард положил трубку. Через секунду он поднял глаза на жену, а потом перевел горящий взгляд на Грейси и Джека. Март, Чарли и Оберон придвинулись к Джеку. Март запротестовал:

– Ричард, ты знаешь, как все трудно. Я был тогда в клубе. Он даже не приехал, когда Джеб позвонил ему и рассказал, что Скакун умер, и что мы будем на поле, и он нам нужен. А он ничего не сделал.

Джек протянул руку к Грейси. Она подошла и встала рядом с ним.

– Может быть, нужно еще раз попробовать, – произнесла она дрожащим голосом. – Речь ведь о Джеймсе. Мария и Эстрелла рассказывали о таких случаях.

Брайди метнулась к двери. Ей стало так жарко, что, казалось, она вот-вот расплавится. Лучше уйти. Она нажала на ручку двери, но мать жестом остановила ее.

– Брайди, солнышко, не волнуйся, мы найдем решение.

Но Брайди смотрела не на нее, а на Грейси, по-прежнему стоявшую рядом с Джеком. Все слишком далеко зашло. И Брайди проговорила:

– Я не знала тогда, что Тим отозвался, когда ему сообщили. Он приехал, понимаете? Он был на дороге на мотоцикле, когда Скакун умер. Я думала, он приехал, чтобы снова сделать что-нибудь гадкое, жестокое. Я сказала ему, что его тут не хотят видеть и что он должен уехать и перестать изливать свой яд, потому что и без него всем плохо.

Наступило молчание. Брайди ждала. О, пожалуйста, пожалуйста, не заставляйте меня снова говорить это, мысленно умоляла она, пожалуйста, не надо меня ненавидеть. Я достаточно сама себя ненавижу, сильнее всех собравшихся в этой комнате.

Грейси повернулась к ней. Джек протянул руку, но она вырвалась, оттолкнув Эви, бросилась к Брайди и, прежде чем он успел ее остановить, ударила ее наотмашь по щеке. В следующий момент он уже оттаскивал жену от племянницы, а Оберон встал между ней и Брайди. Вытянув вперед руку, он смотрел на Грейси, но говорил с Брайди.

– Брайди, ты сожалеешь об этом?

Из носа у нее текла кровь.

– Да, сожалею. Конечно.

Отец сказал:

– А ты когда-нибудь рассказывала дяде Джеку и тете Грейс, что Тим ударил тебя тогда на Олд Бертс Филд и сломал тебе ребра? Ты когда-либо рассказывала об этом кому-нибудь?

Она покачала головой.

– Нет. Джеймс там был, и мы никому ничего не говорили.

Джек замер с потрясенным видом, а Грейси, рыдая, запричитала:

– Брайди, почему же ты нам не сказала?

– Ну, потому что, во-первых, он не был сам собой, я хочу сказать, не думаю, что он понимал, но потом я увидела, как он доволен, он наслаждался этим. И как я могла кому-то все это рассказать? Но в тот день, когда Скакун умер, у него было совсем другое лицо. Я должна была это заметить. Но я не заметила. У меня перед глазами стояло то лицо, которое было, когда он ударил меня, и я не сомневалась, что он поведет себя с вами мерзко. Уже достаточно было того, что Скакун мертв, нельзя, чтобы еще что-то плохое случилось. Простите меня. Я хотела рассказать вам, но струсила.

Отец возразил:

– Ты вовсе не струсила. Это я подвел тебя. По тому, как ты ходила, я видел, что с тобой что-то не так, и я счел себя обязанным задать несколько общих вопросов о стычке на Олд Бертс Филд, но не более того.

Эви теперь была рядом с Брайди. Она вывела дочь из кабинета, но Грейси с другими женщинами последовали за ними. Грейси обняла ее.

– Бедная Брайди. Давай мы приведем тебя в порядок. Я очень, очень сожалею обо всем, что произошло. Как он мог? А как могла я? Что же это происходит, вот о чем я думаю: с миром, с ним, а теперь уже и со мной? Когда же, наконец, все это закончится?

Хотя нос ломило от боли, Брайди почувствовала, как темная завеса начала подниматься. Джеймс в плену, не мертв. Джек поговорит с Тимом, и, может быть, все они смогут снова подружиться. Ничего, если он не сумеет помочь. Если он – все тот же прежний Тим, он, по крайней мере, постарается. Она сказала:

– Я не сомневаюсь, что он жалел об этом, когда приехал, потому что теперь я понимаю его и понимаю себя, когда я вернулась из Арля. И мне так жаль всех и так жаль Тима. Мне очень нужно сказать ему об этом.

Март, Чарли и Оберон пошли вместе с Джеком по направлению к крытой тренировочной площадке. Дул пронизывающий восточный ветер, и они подняли воротники. Оберон подумал, что, должно быть, волны в Фордингтоне сейчас на славу.

– Что мы можем предпринять, Джеко? – негромко спросил Оберон, когда они вошли в конюшни. Ветра больше не было, и они стали смотреть, как Клайв проверяет способности Мариголд.

– Ничего, приятель, – ответил Джек. – Это все должен был сделать я, и причем давно, но после смерти Скакуна и отъезда мальчика мы с Грейси решили, что он должен решать сам. Нам было чертовски тяжело. Сейчас пришло время разобраться во всем этом. Мой сын приезжал ради Скакуна и был выгнан. Тут на самом-то деле нет чьей-то вины, а то, что он ударил Брайди, – этому нет прощения. А вы знаете, ребята, что он больше не ходит на эти сборища Британских фашистов в Хоутоне? Я проверял.

Март отозвался:

– Это ничего не значит, он может быть членом Союза в Ньюкасле. Интересно, он по-прежнему в любви и дружбе с Милли и Хейне? С одной стороны, надеюсь, что нет, но сейчас такой момент, что я, черт возьми, надеюсь, что да.

– Ну, что бы я там ни говорил, Брайди не должна была его прогонять, – голос Оберона звучал устало. – Тоже мне, мировой жандарм.

Джек ковырял песок носком ботинка. Все трое стояли, прислонившись к деревянной стенке конюшни.

– Она защищала нас и одновременно лупила по всем головам без разбора, как это частенько делают Форбсы и Брамптоны.

Чарли засунул руки в карманы и слегка присвистнул во время короткого молчания, а затем сказал:

– Ага, теперь я ясно вижу. Это все чертовы Форбсы и Брамптоны виноваты, поэтому я думаю, что вы все должны взять по березовому пруту и как следует отстегать себя.

Оберон тихонько засмеялся, глядя, как Клайв коленями заставляет Мариголд идти задним ходом. Кобыла быстро обучается, особенно теперь, когда вернулась Брайди. Он со вздохом сказал:

– Я думаю, что все-таки Брайди теперь поступает не так опрометчиво и, скорее всего, не устроит твоему парню разнос. Ей семнадцать, и она, похоже, поумнела, как и любой другой, после того как столько раз рухнула с небес на землю. Видишь ли, Джеко, я любуюсь ею, черт возьми, и, как ни странно, восхищаюсь смелостью Тима открыто выступать в поддержку выбранной им политики.

Что ж, размышлял Оберон, кто-то же должен сказать что-нибудь хорошее о Тиме. Мариголд теперь уверенно шла рысью. При такой походке корпус у лошади двигается очень незначительно.

– Будет отличной лошадью для пациентов с травмами, – заметил Оберон. Джек кивнул с озабоченным видом, и какое-то время все четверо молчали. Потом Март повторил свой вопрос:

– Так как же мы можем помочь, Джеко?

Клайв спрыгнул с лошади и направился к ним. Оберон порылся в карманах в поисках морковки, которую всегда носил с собой.

– Она – осмотрительная и разумная лошадь, – сказал Чарли, когда Мариголд фыркнула и взяла морковку, обдав ему руку теплым дыханием.

– Ага, – согласился Клайв. – Ваша Брайди хорошо над ней поработала. Умница девушка, и всегда такой была. Уверен, все вы по-любому гордитесь ею. Вот что я хотел сказать.

В голосе его прозвучал вызов, и он обвел взглядом всех их по очереди. Они отделились от стенки и чуть не салютовали, когда он проходил мимо них, а потом ухмылялись, глядя друг на друга.

– Вот такие дела, – засмеялся Март.

– Что правда, то правда, – согласился Джек. – А теперь и моему сыну тоже есть чем заниматься.

Глава 20

Вечером Джек погнал «Остин» в Ньюкасл. Грейси сказала, что не поедет, потому что, по ее мнению, кто-то должен оставаться вне конфликта.

– Мальчику нужна тихая гавань, где не будут обсуждать всю эту историю.

Когда она произнесла это, Джек понял, как сильно его жена страдает при мысли, что ее сын ударил девушку, пусть даже случайно, в неразберихе. Он оставил автомобиль на соседней улице и подошел пешком к дому, где жил Тим. Подняв голову, Джек посмотрел на окно его комнаты. Свет не горел, но было только девять вечера, и конечно, молодой парень в это время вряд ли мог быть дома.

Но живет ли он здесь по-прежнему? Джек не делал попыток что-то узнать. Он не стал больше стремиться сохранять с сыном контакт, после того как уверился, что Тим не приезжал, когда Скакун умер. Какой он после этого отец?

Джек заметил, что соседнее здание переделано под многоквартирный дом. Раньше здесь явно были склады. Поняв, что тянет время, он решительно открыл дверь подъезда, где жил Тим.

В холле была оставлена почта. Он просмотрел письма. На одном из конвертов было написано имя Тима. Марка была немецкая. Джек взял письмо и вгляделся в дату на штемпеле. Пришло десять дней назад. Адрес написан рукой Милли, и Джек с отвращением бросил письмо. Ему захотелось помыть руки. Десять дней? Значит, Тима не было дома все это время? В подъезд вошла молодая женщина с платком на голове. Она щелкнула выключателем и направилась к лестнице. Он окликнул ее.

– Скажите, пожалуйста, Тим Форбс еще проживает в этом доме?

Не замедляя шага, она ответила:

– Тим Форбс сначала поменял имя на Тим Смит, но теперь он снова Тим Форбс. Чокнутый он, на мой взгляд. Да, он живет здесь, но будет не скоро. Он всегда возвращается поздно.

Свет погас. Она сказала:

– Нажмите на выключатель, если не трудно. Здесь подключен таймер. Собственник этого дома – жадный старый черт.

Джек включил свет и пошел за ней. Значит, сын взял фамилию отца, Роджера, но теперь он снова Форбс. В душе у него затеплилась надежда. Когда он поднялся на второй этаж, свет снова погас. Тим жил наверху. Джек взобрался на четвертый этаж, уселся на пол, зажав кепку в руке, и стал ждать. В половину двенадцатого внизу зажегся свет, послышались шаги. Джеку показалось, что он узнал походку сына. Свет выключился через тридцать секунд.

Джек встал и протянул руку к кнопке выключателя. Свет зажегся. Тим почти добрался до своей лестничной площадки. Он моргнул и провел рукой по лицу. Кепка сползла на затылок. До Джека, хоть он и был наверху, донесся запах спиртного и давно не стиранной, пропахшей потом одежды. Тим не видел его – он не отрывал взгляда от лестницы. Джек молча ждал, не желая, чтобы сын торопился, пусть окажется на расстоянии вытянутой руки, чтобы, если понадобится, он смог подхватить его. Поднявшись наверх, Тим стал шарить в кармане, потом, покачиваясь, двинулся к своей двери со связкой ключей. В этот момент он поднял глаза. Джек протянул руку, но Тим отшатнулся. Свет погас, и Тим налетел на стену. Джек схватил его, но сын отбивался.

– Нет, уходи.

Слова прозвучали не как крик, а скорее как всхлипывание, в котором слышался ужас. Джек шлепнул рукой по выключателю и при свете сказал:

– Это я, твой отец.

Поздно. Тим, спотыкаясь, бросился к лестнице.

– Подожди, сынок!

Джек догнал его и выхватил у него ключи, а потом крепко, медвежьей хваткой, прижал к себе. Тим продолжал сопротивляться. Джек подтащил его к двери, нашел нужный ключ, открыл дверь и втянул внутрь, захлопнув дверь ногой. От затхлой вони он закашлялся. Темнота в комнате поглотила их. Тим вырвался. Послышался стук упавшего стула или чего-то в этом роде. Джек нащупал выключатель и зажег свет. Постель, застланная несвежим бельем, была не убрана, маленькая раковина до отказа набита грязной посудой. На сушилке стояли тарелки с недоеденной пищей вперемешку с окурками. Тим опустился на кровать. Джек подтащил к себе плетеное кресло, подаренное Тиму в тот день, когда они с Грейс помогали сыну с переездом. Джек поставил его напротив кровати, но, подумав, пересел на кровать рядом с сыном и снова обнял его.

– Это твой отец, мой мальчик. Всего лишь я. Что с тобой произошло?

Ответа не было. Наступило молчание, и Джек почувствовал, как Тим начинает трястись все сильнее, и он крепче обнимал сына.

– Это твой отец. Я здесь. Я всегда был и буду с тобой.

Тим зарыдал. Из груди его вырывались громкие, хриплые звуки, и Джек стал раскачивать его.

– Мальчик мой, что с тобой стряслось?

Наконец рыдания затихли, и Тим, выпрямившись, стал шарить в кармане.

– Пусти, отец. Мне нужно взять носовой платок, и я не могу дышать.

Он попытался засмеяться, но вместо этого послышалось карканье, непонятное ему самому. Джек вытащил свой собственный носовой платок, идеально чистый, и протянул Тиму.

– Я не знал, что ты приезжал помочь со Скакуном, Тим. Брайди только теперь рассказала нам. Она не хотела, чтобы нам было больно. Я должен был…

Тим улыбнулся, засовывая платок в карман.

– Брайди, благослови ее господь, сама по себе – настоящий воин. Это хорошо, что она о вас заботится, я бы сам это делал. Должен был делать. Я постираю платок и пришлю его тебе, поскольку вряд ли меня ждут с нетерпением.

– Тебя всегда ждут с нетерпением.

Джек не упомянул о том, что Тим ударил Брайди. Лучше подождать. Сын сидел измученный, худой, небритый. Как он удерживается на работе? И не потерял ли он ее? Что, черт побери, случилось? Это все проклятая Милли? Господи, с каким удовольствием он бы ей врезал.

И наконец все вышло наружу: его вера в фашизм как способ поднять страну, растущий антисемитизм в Германии и на митингах в Хоутоне, на который он не обращал внимания, считая, что с побочными последствиями можно будет справиться, после того как все встанет на свои места.

– Но это оправдание, папа. Я просто не хотел думать об этом, старик. Почему я ничего не понимал?

И Тим продолжал говорить. Он описал свою последнюю поездку в Берлин, рассказал о том, как его избивали, о камере, куда его бросили, о смерти Отто, о своем страхе, нет, об ужасе. И наконец, о том, что полностью осознал, что, когда в государстве нет демократии и отсутствует закон, – это зло, поэтому он больше не считает себя фашистом. Под конец он признался:

– У меня кошмары. Чертовски глупо, но это так. Если я засну, мне будут сниться жуткие сны, поэтому я стараюсь не засыпать. Я остаюсь бодрствовать, но тогда я начинаю слышать те самые звуки, чувствовать те самые запахи. Я зверски устал, и мне все время требуется выпивка. Только спиртное заглушает кошмары. На работе я уже получил предупреждение и понимаю их.

Джек на секунду задумался, а потом сказал:

– У меня тоже были кошмары после войны. Да они у многих были. Они ослабеют и в конце концов исчезнут, если рассказать о них кому-то и набраться терпения. В плену меня били, заперли в камеру в соляной шахте. Это мне запомнилось больше всего: ужас одиночества, тревога за моих людей, потому что, если я буду продолжать сопротивляться, моим марра тоже усилят наказание. Ответ на это я так и не нашел…

Он углубился в воспоминания, хотя лучше бы он этого не делал, потому что знал, что ночью все это ему снова приснится.

– Не было у них законов, у врагов. Ни в этой проклятой соляной шахте, ни в их других шахтах. Поэтому я очень хорошо понимаю, о чем ты говоришь.

Тим теперь смотрел на него.

– Я знал, что ты поймешь.

Джек сказал:

– Там, внизу, – письмо от матери?

Это был вопрос. Где-то тикали часы. Или это капает вода из крана? Джек оглянулся. На полке камина стояли часы, а рядом он увидел фотографию, где Тиму десять лет, а рядом с ним Брайди и Джеймс. Рядом были другие фотографии – Тим вместе с Джеком и Грейси, Тим с Мартом, Джеком, Чарли и Обероном после дня, проведенного на скачках. Фото Милли или Хейне отсутствовали.

– Моя мать – это мама.

Тим старался оторвать заусенец у ногтя большого пальца. Ноготь был обведен черной каймой. Вообще все ногти были грязными. Джек прикрыл ладонью пальцы сына и долго не отнимал руку. Так он делал, когда Тим был маленьким. Джек положил рядом другую руку.

– Это так, сынок, и всегда будет ею.

Облегчение у него в душе росло. А сын начал рассказывать, как некоторое время назад ему потребовалось найти письмо, которое, по словам Милли, было подложным. Речь шла об украденном серебре. Он добавил, что семья, вероятно, знала о том, что Брайди застала его в кабинете отца, когда он рылся в бумагах, и что она пыталась ему помочь. Джек покачал головой:

– Нет, она ничего не говорила. Ты же, я предполагаю, просил ее не рассказывать об этом?

Он увидел, как глаза сына наполнились слезами, но Тим быстро смахнул их. На короткое время оба замолчали, и Джек представил себе племянницу, такую же, как ее мать: крепкую, как скала, устрашающе энергичную и при этом ранимую.

Ему вспомнился тот страшный день в клубе, когда сын бросал ему в лицо оскорбления, а потом ушел, хлопнув дверью: да, среди всех этих гневных разглагольствований было что-то о серебре и подложном письме. Теперь все встало на свои места. Он сказал:

– Конечно, я помню об украденном серебре. Лорд Брамптон заявил о краже в полицию, а затем нанял частных детективов. Они не давали покоя твоим бабушке и дедушке до тех пор, пока дядя Оберон не положил конец их домогательствам.

– Я знаю, что она соврала мне, потому что серебро у них, оно спрятано в буфете. Им нужно письмо, чтобы она могла выйти замуж за Хейне, во всяком случае, она так говорит. Вероятно, это как-то связано с его работой. Я никогда не вернусь туда, отец. Не доверяю им обоим. Они так злились на меня последний раз, и кроме того, люди, которые отбирают у других жилье, ходят по трупам…

Голос Тима замер, и он вздрогнул.

– Есть некое зло… – Он замолчал, не закончив фразу.

– Поедем сейчас со мной. Увидишься с мамой. Она знает, что я здесь, она так любит тебя. Все мы тебя любим, а уж я особенно.

Джек лихорадочно соображал. Хейне нужно это письмо, а им нужно, чтобы Хейне помог Джеймсу, но при этом не используя сына. Тим ни за что не должен вернуться в эту помойку. Как же использовать этот рычаг? А вот как: он сам поедет, и точка.

– Отец? – Тим смотрел на него, склонив набок голову, как он всегда делал, когда чувствовал, что он чего-то не знает. Джек повторил:

– Поедем со мной, дружок, пусть мама посмотрит на тебя. Она так давно тебя не видела.

– Но что происходит? Почему ты приехал именно сейчас? Юнцы что-то натворили? Чем они сейчас занимаются?

Тим снова засмеялся, и на этот раз смех его звучал естественно. Похлопав по карманам желтыми от никотина пальцами, он вытащил пачку сигарет и протянул Джеку. Тот отрицательно покачал головой.

– Я приехал, чтобы проведать тебя. Я узнал, что ты давно не бываешь на митингах в Хоутоне, мне захотелось спросить, что с твоими убеждениями и как у тебя дела. Но теперь я знаю.

Тим бросил пачку на столик возле кровати, где стояла пепельница, доверху наполненная окурками. Потом встал, подошел к раковине и открыл кран. На стареньком водонагревателе, висевшем на стене, замигала лампочка.

– Живу в свинарнике. Поможешь?

Джек выбросил остатки еды в мусорное ведро, нашел кухонное полотенце и стал вытирать вымытую Тимом посуду. Вместе они сняли с кровати грязное белье и застелили чистыми простынями. Тим свернул все в узел и засунул в полотняный мешок, чтобы сдать в стирку, а Джек стряхнул окурки в ведро, вымыл пепельницу и снова поставил на столик рядом с кроватью. Потом вытер тряпкой стол, за которым ел сын. Тим поставил мешок рядом с дверью.

– Чтобы не забыть утром.

Он стоял, глядя, как Джек прополаскивает тряпку в раковине, и бормотал себе под нос:

– Это может быть только Испания. Брайди здесь, значит, дело не в ней. Джеймс всегда горел желанием что-нибудь сделать, а такие парни отправляются сейчас только в Испанию. Значит, в этом дело, правильно? И что-то пошло не так. Скажи только, что он не мертв.

Джек опустился рядом со столом, внезапно ощутив страшную усталость.

Это черт знает что. Теперь Тим подумает, что он, Джек, явился, чтобы погнать его в логово льва. Тим подошел к отцу и положил руку ему на плечо. Теперь пришла его очередь утешать.

– Ты должен мне все рассказать, отец. Мне нужно что-нибудь сделать для вас, правда. И я знаю, что ты все равно бы однажды пришел.

В конце концов Джек рассказал ему, что Джеймс в плену.

– Потти настойчиво советует нам сделать все, что можно, чтобы вернуть его домой, и я подумал, что ты все еще поддерживаешь связь с нацистами через Хейне, но ты порвал с ними, и я не могу посылать тебя опять участвовать в их играх. Поэтому я найду это письмо, если оно все еще существует, и, может быть, он захочет оказать услугу за услугу.

Тим опустился на корточки перед отцом и крепко сжал его руки.

– Отец, я должен сам это сделать. Вы все ищите письмо, и если вы его найдете, я приеду в субботу и заберу его. Они там на ушах стоят – только бы получить его. Скорей всего, оно по-прежнему им очень нужно. Я буду это знать, когда прочту письмо. Не волнуйся, все будет в порядке. А теперь тебе пора ехать, отец. Я устал, и мне нужно подумать и поспать. Сегодня, может быть, я сумею заснуть.

Напряжение Джека немного ослабло. Тим негромко добавил:

– Никому не говори, что у меня изменились взгляды. Ты не знаешь, кто среди всей вашей публики докладывает нацистам. Так будет безопаснее, отец. Если я чему-то научился у них, то именно скрытности. Никогда не знаешь, как далеко протягиваются их щупальца. Поэтому пусть семейство остерегается меня, пусть даже ненавидит, до тех пор, пока мы не доведем до конца это дело.

Попрощавшись с сыном, Джек не стал возвращаться в Истон, а поехал прямо на ферму поговорить с Обероном и Эви. Он объяснил им, что его сын по-прежнему в контакте с матерью, но будет действовать в интересах Джеймса. Он ничего не рассказал о чувствах и убеждениях Тима, а они не спрашивали. И с того момента три семьи все свое свободное время до выходных занимались поисками письма, про которое Эви совершенно забыла. В конце концов письмо нашла Брайди, на кухне, в субботу утром. Оно оказалось вложено в одну из кулинарных книг Эви, ту же, в которой она засушила самые первые цветы, собранные Брайди, когда та была совсем еще малышкой. Брайди сразу же позвонила матери на ферму, вскочила на велосипед и как угорелая помчалась по дороге, чтобы как можно быстрей привезти письмо. Она приехала сразу же, после того как почтальон доставил рваную и грязную записку от Джеймса, в которой тот объяснял, что не может пока вернуться. В записке было написано, что ее привезет один из проводников, когда пойдет через Пиренеи.

Вер уже была на месте и, увидев племянницу, протянула ей записку и поцеловала.

– Посмотри на дату. Написано давно, в самом начале, до того как начались занятия в университете, но больше не будем об этом. Ты нашла письмо, которое мы так долго искали, это наш рычаг воздействия, за которым мы все гоняемся, так что спасибо тебе, дорогая Брайди. Я уже почти потеряла всякую надежду.

Голос ее дрожал, лицо было бледным от волнений и тревог, и она, как и все остальные, сильно похудела.

Брайди ответила:

– Надо Тима благодарить, это он будет всем этим заниматься.

И она ушла в конюшни, где все было гораздо проще, и ей не надо видеть Тима, по-прежнему фашиста, который с удовольствием катался к своей мамаше-наци.

Эви начала читать вслух письмо Милли Ричарду, Оберону и Вер. Время приближалось к одиннадцати. Вер дрожащими руками держала бокал с шерри и пила из него большими глотками. Теперь они все прибегали к алкоголю, и вряд ли они откажутся от этого средства поддерживать дух, до того, как сын Вер и Ричарда вернется. Господи, что будет, если он не вернется?

«Ну что, Эви, дерево – это мой тебе прощальный подарок. Я ведь предупреждала, что рассчитаюсь с тобой, но, возможно, ты не знаешь почему. Ты, гордячка, само совершенство, строишь свои великолепные планы, придумываешь, как будешь управлять гостиницей и всех осчастливишь. Вы все такие в вашем семействе, а значит, и мне придется делать все по-вашему и дальше, если я останусь, потому что у тебя будет твоя гостиница, кто бы сомневался, а мне придется заниматься стиркой или чем-то в этом роде. Это был ад кромешный – иметь дело с калеками и уродами. И впереди будет все то же самое – вернется Джек, и нам придется слушать, как он орет по ночам, как чокнутый. И еще неизвестно, на что он будет похож. А если ты до того дура, что думаешь, будто Брамптоны, такие милые и симпатичные, оставят вас, когда вы им больше не нужны, ага, держи карман шире. Они будут хозяевами, а мы – их слугами.

Я имею право жить со здоровым мужчиной с гладкой кожей без фиолетовых шрамов, и буду с ним жить. Я нравлюсь Хейне, и я сделаю так, что он будет меня любить. Сделаю – и точка. Так что мы начинаем жить сначала, спасибо проклятым Брамптонам. Мы сядем на пароход, но ты не узнаешь, куда мы направимся. Теперь я сама управляю своей жизнью. Вы там присмотрите за Тимом, потому что Хейне не хочет брать его с собой. Мне пришлось выбирать. Да вы, Форбсы, все равно у меня его отняли. Он любит свою бабулю больше, чем меня, вот и ишачьте, да и все равно, Джек любит мальчонку, а не меня. Не думайте, что я этого не знала. Он такой же, как ты, большой сильный дядя и помогает маленьким-слабеньким. Ну и живите дальше, и спасибо за серебро. Я спрятала его в гараже на чердаке, так что вы с этим ошиблись. Зато я правильно придумала – там отличное место, чтобы гонять игрушечные вагончики. Повесьте там памятную доску с моим именем.

Милли Форбс».

Эви сказала:

– Нельзя, чтобы парень читал это. Мы не должны показывать ему письмо.

Остальные потрясенно смотрели по сторонам.

– Вам и не придется. Я все слышал.

В дверях стоял Тим. Эви сложила письмо и молча смотрела на него. Племянник, бледный, похудевший, но чисто выбрит.

– Так, значит, дерево было их прощальным подарком? Это они взорвали его. Так-так…

Голос его звучал ровно и невыразительно. Гордился ли он своей матерью? Или был шокирован? Она не знала и только произнесла:

– Люди меняются, Тим.

Джек сзади положил ему ладонь на плечо. Грейс обняла сына за пояс. Эви, глядя на него, не знала, что думать. В сжатых челюстях Тима ей виделась Милли. Действительно ли он им поможет?

– Ты уверен, Тим?

Она улыбалась, но глаза ее оставались серьезными.

– Да, тетя Эви, уверен.

Он смотрел на письмо, не на нее.

– Мне уже давно пора навестить ее. В конце концов, она моя мать.

Эви протянула ему письмо.

– Сделаю все, что смогу, – просто сказал он, повернулся и ушел. Родители последовали за ним. Вер догнала его.

– Спасибо тебе, Тим.

– Рад стараться, – услышала Эви его ответ. Тон его голоса был по-прежнему невыразительным. А потом, в Берлине, они с Милли и Хейне за обедом будут смеяться над ними? И Джека с Грейси снова ждут страдания? Вопросы, вопросы… Но им ничего другого не оставалось, как только ждать.

Перед отъездом Тима Джек позвал его в кабинет Оберона, и они позвонили Потти. Несколькими днями раньше Джек рассказал полковнику о том, что Тим переменил свои убеждения и готов сотрудничать, и Потти согласился с Тимом, что лучше делать вид, что он по-прежнему фашист, поскольку агенты нацистов почти наверняка продолжают свою деятельность, особенно в кругу БСФ. И теперь Джек читал Потти письмо, чтобы тот мог решить, действительно ли оно может быть эффективным рычагом воздействия.

Тим тоже слушал, плотно прижав трубку к уху. Когда Джек дочитал письмо до конца, Потти сказал:

– Пожалуй, может сработать, потому что в письме упоминается имя Хейне. Но если они думают, что Тим может быть им полезен в других направлениях, например, в разведке, им следует быть готовыми сильно потрудиться. Позови к телефону, пожалуйста, Тима, Джек.

Тим взял трубку, и теперь Джек напряженно слушал. Потти заговорил:

– Тут странное дело, мой хороший. Я тут попытался разыскать полицейские протоколы по делу твоей матери. Все исчезло. А примерно в то же время некий полицейский с контактами среди фашистов бросил работу и купил в Хартлпуле кормушку, ну, знаешь, где подают рыбу с картошкой, в 1936 году, как раз, по сути, когда твой отец женился. Я задаю себе вопрос, не был ли, примерно в это же время, твоей маме и Хейне доставлен некий пакет? И не через тебя ли, а, Тим?

Теперь он говорил очень тихо. Тим покачал головой.

– Никоим образом.

Он задумался.

– Единственный пакет, который я доставил, был от сэра Энтони. Он имел отношение к проекту центра реабилитации.

– Ах, да, конечно. Отличная идея, что скажешь?

Наступила долгая пауза.

– Позвони мне из Ньюкасла, из телефонной будки, если не затруднительно. Я так восхищаюсь романами вроде «Тридцать девять ступеней»[24]. Из них можно столько почерпнуть. Я тут поусердствую, читаючи его и другие романы тоже, чтобы узнать, не прописано ли там что-нибудь еще, что можно использовать во благо собственной безопасности.

Связь прервалась.

Тим смотрел, как Брайди перегнулась через забор, наблюдая за Дэвидом и Эстреллой, которые работали с Терри. Он был рад, что ее тогда не было на ферме, потому что ему было невыносимо смотреть в глаза людям после всего того, что он им сделал. Теперь ему предстояло извиниться перед этой девушкой. Эстрелла в бриджах Брайди вскочила в седло. Дэвид, сидя в коляске рядом с пандусом, давал инструкции. Тим услышал, как Брайди тихонько засмеялась, как она сказала:

– Оставь ее, командарм. Пусть девушка сама почувствует, что к чему.

Тим произнес:

– Это кто это тут командарм?

Брайди резко обернулась.

– Я слышала, что ты должен был приехать, но подумала, что лучше, если меня не будет. Ты бы думал, что я им все рассказала, кроме того, я прогнала тебя тогда…

Он прервал ее:

– Ты не рассказывала им, что я ударил тебя и что я рылся в вашем доме и в кабинете в Истерли Холле в поисках письма, так зачем все эти перечисления? Пойдем?

Она покачала головой.

– Мне нужно быть здесь. Но спасибо, что согласился отвезти письмо, вернее, его копию. Папа и дядя Джек говорили, что дядя Потти дал тебе какой-то странный совет, что-то насчет романа «Тридцать девять ступеней» и каких-то еще книг? Бедный старикан, он, наверно, немножко тронулся.

Тим пожал плечами.

– Да, возможно, Потти слегка выжил из ума, но он добродушный старикан. Но мне есть чем заняться. Не волнуйся, Брайди, я сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуть его домой, но это может занять некоторое время.

Брайди снова повернулась к Терри.

– Спасибо тебе, – сказала она. – Я правда очень тебе благодарна.

Тим медленно побрел в сторону гаражей, где он оставил свой мотоцикл. Ему хотелось сказать что-то еще, но он не чувствовал себя способным продолжать разговор. Она выросла, стала такой красивой и такой холодной. Ну да, он же по-прежнему фашист в ее глазах. И так же думают остальные в семье. Так и должно оставаться, но не навсегда.

Он шел, но от этой мысли почувствовал себя счастливее, и в нем росло ощущение, что на него смотрят. Тогда он обернулся. Да, Брайди смотрела на него. Она помахала ему рукой. Сердце у него подпрыгнуло. В смятении он почувствовал комок в горле. Невероятно, но ему очень хочется остаться и смотреть на Брайди, с которой они детьми купались в речке, Брайди, которая никому не сказала, что он занимался поисками в их домах, шарил среди бумаг, которая старалась помочь, хотя он ударил ее. Она такая необыкновенная. Что произошло с тем ребенком, которым она когда-то была? И вдруг он понял: она стала женщиной.

С этой минуты мир как будто перевернулся. Он всегда любил ее, но тут было другое. Он знал, у него не было никаких сомнений, что не только убьет ради нее, но и умрет за нее. Он повернул обратно, к ней, но она уже отвернулась, чтобы заниматься Терри, а он, опустошенный, остался один.

Он завел мотоцикл и с ревом погнал в Ньюкасл, во время поездки позволив себе вспоминать ее глаза, мягкие белокурые волосы, непокорность, сквозившую в жестах, и мягкий наклон головы. Он разрешил себе улыбаться, вспоминая их детство, но как только он прибыл домой, с воспоминаниями было покончено. Наступило время думать о том, что нужно сделать, и ни о чем другом. Он снова позвонил Потти из телефонной будки, и тот рассказал, что задал кое-какие вопросы, и оказалось, что один из членов клуба знает кого-то в Ньюкасле, кто может быстро скопировать письмо.

– Очень полезно, дорогуша, быть членом сразу многих клубов. Услышишь иной раз что-то совершенно ненужное, а потом окажется, что как раз это тебе и нужно.

Тим сфотографировал письмо и отвез пленку человеку, рекомендованному Потти. Оригинал письма, по совету того же Потти, он положил в сейф, потому что Хейне мог передумать и отказаться помогать, как только у него в руках будет оригинал «рычага». Потом он перечитал все прежние письма матери к нему. Он улавливал сентиментальные излияния, осознал необходимость для нее получить подложное письмо, воспринимал слова любви, которые теперь звучали настолько пусто, что тошнило. Тут были и более поздние, где она спрашивала, получил ли он ее письма и почему не отвечает. Он долго размышлял и решил сказать Милли, что он получил только последнее письмо и что она, наверно, написала на конверте не тот номер дома. Но нет, предположение, что она перепутала цифры, не сработает. Милли не глупа. Придется еще подумать над этим, сочинить что-то получше, что их шпики не смогут проверить. Тим понял, что уже начал рассуждать, как они.

Глава 21

Середина ноября 1937 г.

Тим посмотрел на часы. Порывы ветра раздували пальто, в ушах свистело. Ему чуть не сорвало кепку с головы, и он нахлобучил ее на лоб и плотнее обернул шею шарфом. Он был в Дувре, и через час ему предстояло сесть на самый ранний паром в Кале.

А пока можно пойти выпить чашку чая в кафе рядом с доками. Слава богу, он не видит больше встревоженные глаза отца, и ему не надо отвечать на наигранную веселость мамы. Как всегда, он решил сесть на поезд из Ньюкасла, чтобы успеть на самый быстрый паром. Для человека, страдающего морской болезнью, как он, долго оставаться в море – это настоящая катастрофа.

Кафе окутывал влажный пар, но было тепло. Он снял пальто и взял чашку с чаем у официантки. Волосы у нее были убраны под платок. Он взял ложку, прикрепленную цепочкой к барной стойке, и размешал сахар. Цепочка напомнила ему наручники в полицейском участке в Берлине, и ощущение металла на запястьях и щиколотках было почти реальным. А может, это было отделение гестапо? Он толком не знал, да и не хотел знать. Его бросило в пот, задрожала рука, и ложечка звякнула о стенки чашки.

– Будешь мешать целый день, дружище, или позволишь другим попользоваться?

Тим рывком вернулся в реальность. Перед ним стоял Потти. Господи, что…

– Как удачно встретились, дорогуша, – негромко произнес Потти. Это показалось Тиму странным. Полковник очень редко говорил тихим голосом. Странно вообще, что он оказался здесь.

– Зашел выпить чашку чая, полковник.

Потти теперь уже говорил шепотом.

– Потти, мой дорогой. Потти в высшей степени подходит. Присядем.

Высказанное шепотом предложение было на самом деле приказом, и Тим обнаружил, что повинуется. Он последовал за этим человеком к столику в углу, вдали от окна.

– Что вы здесь делаете? – спросил Тим, как только они сели.

– Ты ведь получил копию письма? Надежно застегнул в нагрудном кармане? Другое в чемодане, как запасной вариант? Оригинал положил в сейф и сообщил матери, что ты приезжаешь?

Тим покачал головой. Забавно, старый добрый Потти принимает почти такое же участие в этом деле, как и его, Тима, отец. Может быть, ему больше делать нечего? И вдруг до Тима дошло, что он ничего не знает об этом человеке, который, сколько Тим себя помнил, всегда маячил где-то на периферии их жизни. Не общался ли он с отцом Джеймса во время войны как адъютант или кто-то в этом роде?

Тим отпил чай. Потти устроился поудобнее в кресле и, лучезарно улыбаясь, смотрел на молодого собеседника. Тим сказал:

– Семейство опять заволновалось, и они проинструктировали вас меня проводить? Перестаньте беспокоиться за меня. Я сделаю то, что они хотят, и все будет в порядке. И я сделал все, как вы сказали.

Уже когда он произнес эти слова, на лбу его выступили капли пота. Он посмотрел на часы. Через десять минут ему нужно идти. Сидя напротив Тима, Потти шарил в кармане пальто, но потом, очевидно, передумал и наклонился вперед.

– Твой отец сказал, что ты подучил немецкий, но лучше ты там никому этого не показывай. Люди будут говорить свободно, а ты внимательно слушай, потому что с герром Хейне Вебером ты подвергаешь себя опасности. Прежде всего, старайся подыгрывать ему и матери тоже. Никогда не теряй над собой контроль. Если тебе понадобится помощь, позвони по номеру, который я тебе дам. Ты должен его запомнить, а бумажку уничтожить. Звони из телефонной будки, потому что ты не можешь знать, кто кого подслушивает в эсэсовских кварталах и с помощью каких жучков. Никому не доверяй. Я по-прежнему считаю, что предлагать Хейне сделку очень опасно. Ему это не понравится.

Теперь это был совсем другой Потти, он говорил отрывисто, тихим голосом и буравил Тима глазами. Тим попытался что-то сказать, но голова у него шла кругом от сказанного. А Потти уже стоял. Он снова принял свой обычный добродушно-покровительственный вид.

– Тебе пора, красавчик, не опоздай на паром.

Тим залпом допил чай, поднялся и пожал протянутую полковником руку. Из ладони в ладонь перешел листок бумаги. Он кивнул, сунул листок в карман пальто, взял чемодан и последовал за Потти.

Выйдя из кафе, Тим повернул к докам, а Потти направился в противоположную сторону, но приостановился.

– Еще одно. Ты можешь столкнуться с кем-то неожиданно, как это обычно бывает. Помни, будь крайне осторожен и не доверяй никому. Для всех ты веришь в фашизм – так и продолжай.

Он пошел вразвалочку дальше, а Тим, глядя, как Потти заворачивает за угол, вдруг осознал, что этот человек за очень короткое время об очень многом сказал. Фактически обо всем. Ему показалось, что он услышал: «Увидимся, когда вернешься».

Тим снова посмотрел на часы и почти бегом направился к парому. Он прибыл как раз вовремя, поднялся и занял место на скамье на палубе, по опыту зная, что всегда, ради блага окружающих и своего собственного, следует оставаться на свежем воздухе и видеть горизонт, в противном случае будут нежелательные последствия. Он прогуливался по палубе, потом садился, снова прогуливался и снова садился, до тех пор пока на горизонте не показался Кале. Когда они входили в порт, за его спиной послышался еще один знакомый голос:

– Это вы, Тим? Ваша матушка сказала, что мы, возможно, повстречаемся.

Сэр Энтони Траверс протягивал ему руку. Тим пожал ее.

– Как поживаете, сэр? – поинтересовался Тим.

– Благополучно, но весь в делах, как и все сейчас. Я направляюсь в Париж, но у меня с собой некоторые бумаги для Милли и Хейне. Собственно, последний план совместных действий, весьма перспективный, должен сказать, и, как можно надеяться, продуктивный. Нам нужно обсудить наши разногласия, в соответствии с тем, э-э… Кто как воспитан, не так ли? Ну да, нужно.

Сэр Энтони ответил на собственный вопрос, так что Тиму оставалось только улыбнуться. Ему нравился этот человек, да, он почти любил его. Сэр Энтони сделал столько хорошего, и если кто-то может остановить Хейне с дружками, то только он.

– Послушайте, Тим, вы не могли бы отвезти им этот пакет? Дело в том, что я должен встретиться с леди Маргарет и ее дочерью в связи с какими-то их затеями по случаю дня рождения. Глупости все это, но не говорите им, что я это сказал.

Тим взял пакет.

– Не потеряйте, дружище, – предупредил сэр Энтони и добавил: – Я бы все сделал, чтобы уберечь молодых людей, таких, как вы, от еще одной войны. Все.

Он повернулся и ушел, сгорбившись, как старик, каковым он, вообще говоря, и был. Раньше Тим этого не замечал. Он проводил сэра Энтони взглядом, пока тот не влился в толпу пассажиров. Паром маневрировал, чтобы подойти к причалу. Толчок – и вот уже выброшены тросы, и паром надежно закреплен. Пассажиры пошли на выход. Тим присоединился к ним, слыша в голове предупреждение Потти. Да, он неожиданно встретил сэра Энтони, но подозревать в чем-то этого человека? Какая чушь! Точно такой же чушью было бы думать, что в пакете – украденные из полиции отчеты. Сэр Энтони – образец благородства.

Тим начал спускаться по трапу, а в небе кружились и кричали чайки, и разум отказывался повиноваться ему и продолжал проигрывать только что случившееся. Сэр Энтони направлялся в Париж. Он намеревался забрать оттуда пакет. Тим отправил телеграмму матери о своем приезде только два дня назад с сообщением, что везет то, что она хотела, и будет у нее восемнадцатого ноября. Напряжение зашкаливало, и он заставил себя расслабиться. Это все шпионские романы Потти.

В Берлине на вокзале он взял такси. На улицах мелькали флаги и транспаранты, колыхавшиеся под порывами ледяного ветра. День подходил к концу. Шел слабый снег. Время от времени можно было увидеть на улицах людей, игравших на аккордеоне. Прохожие бросали им в засыпанные снегом шапки по несколько пфеннигов. Такси въехало в квартал СС. Тим расплатился, вылез из автомобиля и постоял некоторое время на тротуаре, собираясь с духом, потом посмотрел наверх, на пустые окна, и только тут сообразил, что никогда не называл Потти адреса дома, где жили Милли и Хейне. Откуда тогда он мог знать, что здание забрала себе СС?

Случайный прохожий поскользнулся на снегу и столкнулся с Тимом, но не упал и торопливо пошел дальше. Такси уехало, и он поднялся по ступенькам, открыл тяжелую дверь и вошел в подъезд. Не задерживаясь, он прошел до конца вестибюля к лифту. Управляющая кварталом вышла из своей каморки. Он натянуто улыбнулся, в душе испытывая к ней ненависть. И точно так же он ненавидел этот вестибюль, и каждый дюйм этой проклятой страны, и ее политику. А главное, он ненавидел самого себя за то, что поверил фашистам и стал одним из них, но, с другой стороны, это теперь может принести пользу, если у него получится вызволить Джеймса из плена.

Тим нажал кнопку второго этажа и, выйдя из лифта, направился к квартире Хейне и Милли. В кармане у него, как всегда, лежала коробочка с мезузой Абрахама. Он дотронулся до того места на дверном косяке, которое он зачистил, и позвонил. Дверь открыл Хейне. Рубашка на немце не была застегнута, подтяжки свисали по обеим сторонам брюк. Тим протянул руку. Хейне только глянул на нее и махнул рукой, пропуская его внутрь со словами:

– После всего, что я сделал, чтобы избавить тебя от допроса, ты исчез. Не ответил на наши письма. А теперь, здравствуйте-пожалуйста, явился, как фальшивая монета. Так, кажется, говорят у вас в Англии?

Но Тим заранее подготовился к упрекам. К Хейне подошла мать. Волосы ее по-прежнему были обесцвечены и уложены этой дурацкой косой, обожаемой нацистами, вокруг головы.

– Матушка, – начал он, – я предполагал, что вы будете сердиться. Дело в том, что я получил только одно письмо от вас несколько недель назад. И других не получал.

Голос его звучал обиженно и смущенно, но в душе он не чувствовал никакого смущения.

– Ты писала на адрес 59-А? Это важно.

Теперь в свою очередь смутились они.

– А? Но раньше это было не нужно.

Тим поставил чемодан на пол. Они по-прежнему стояли в прихожей, как будто собирались вышвырнуть его вон. Ничего, передумают, когда увидят письмо. Или не передумают? Подействует ли оно? Придется подождать, пока Хейне прочитает его. Тим заставил себя улыбнуться. Он старался подыгрывать им, как его инструктировал Потти.

– Я написал вам, чтобы сообщить об этом, но не получил ответа. Дело в том, что соседнее здание переделали в многоквартирный дом, и теперь именно у него номер пятьдесят девять.

Слава богу, что он продумал это заранее, и самое главное, это было правдой, и с письмами возникла путаница. Хейне нагнулся за его чемоданом. Собирается выбросить его за дверь? Тим опередил отчима и поднял чемодан. Хейне задал вопрос:

– Тогда каким образом ты получил последнее письмо?

Тим пожал плечами.

– Я разговаривал с почтальоном и спросил его, приходили ли письма из Германии. Он ответил, что приходили, но на новый номер пятьдесят девять. И люди из того дома выбросили их, я предполагаю. Те, кто живут в коммуналках, не особенно задумываются о таких вещах. Так что последнее письмо от вас он доставил по моему адресу.

Слабоватое объяснение, даже на его взгляд, но оба переглянулись, и он понял, что оно их устроило. Тим поморщился.

– Кроме того, я был взвинчен после моего последнего приезда и пил.

Каким-то образом он почувствовал, что они могли узнать об этом, если уже не узнали. Хейне отступил на шаг назад и прищурился.

– Ты говоришь, у тебя есть это письмо?

– Представьте, я нашел его. Вы не поверите, матушка, оно было в одной из старых кулинарных книг Эви. Она использовала его как закладку.

Он увидел, как на ее лице проступила радость, а Хейне явно почувствовал облегчение, и за это он ненавидел их еще больше. Хейне произнес:

– Проходи и садись. Ты, должно быть, замерз и устал. Милли, скажи Амале, пусть сварит кофе.

Хейне повел Тима в гостиную. Интересно, серебро все еще там? Хотя теперь это уже не так важно. В голове Тима все еще звучал расстроенный голос бедной тети Эви, когда она читала вслух это письмо в теплой кухне на ферме. Тетя Вер тоже огорчилась. Они думали, что он будет страдать, когда поняли, что он все слышал. И тетя Эви сказала:

– Люди меняются.

Да, та семья была его семьей, не эта.

Хейне ожидал его за карточным столом, но Тим присел на диван. Он хотя бы выпьет чашку кофе, прежде чем эта сволочь вышвырнет его. Амала принесла кофе. Он вскочил на ноги и, невзирая на ее возражения, взял поднос. Мать сказала:

– Ради бога, Тим. Она прислуга.

Он заметил:

– Ну да, вам бы не понравилось…

Милли вспыхнула, на ее лице промелькнула злость. Сдерживая себя, Тим продолжил:

– Если бы вы когда-нибудь оказались на ее месте.

Милли опустилась на диван. Он поставил кофе на столик, сел рядом с ней и произнес:

– Побудьте немного моей матушкой.

Она, похоже, смутилась и испытующе взглянула на него, ожидая найти иронию. Но он упорно продолжал улыбаться. Хейне издал смешок, больше похожий на собачий лай.

– Отличная шутка, Тим. Мне понравилось.

Он подсел к ним и взял чашку. Тим жадно выпил свой кофе, как будто боялся, что у него отнимут его чашку. Когда на дне осталась только гуща, он поставил чашку на блюдце и сначала вынул из кармана пакет, который передал ему сэр Энтони, и протянул его Хейне.

– Я встретил его на пароме.

– А, так он нашел тебя, – сказала мать. Хейне полоснул ее взглядом. Она снова вспыхнула. – Я упомянула в разговоре с ним, что ты приезжаешь, потому что получила от тебя телеграмму, но я не знала, на каком пароме, конечно, так что это была чистая удача.

Тим улыбнулся.

– Конечно, получилось удачно, да.

Хейне быстро направился к карточному столу. Тим пересек комнату, ощущая в кармане брюк коробочку с мезузой. Она придавала ему смелость. Хейне сложил бумаги, похожие на планы, и встал, уперев руки в бока. Пристально глядя Тиму в лицо, он произнес:

– Письмо.

Продолжая улыбаться, Тим почувствовал, как взмокла спина, и молил бога, чтобы капли пота не выступили на лбу. Он вытащил из кармана мятый, весь в жирных пятнах конверт. Милли в одно мгновение была рядом.

– Ты читал его? – спросила она.

Хейне вынул из конверта фотокопию.

– Разумеется, он читал. Это копия, он сфотографировал письмо и отдал нам это.

Он бросил письмо на стол. Мать произнесла:

– Это письмо – подделка, Тим, ты это понимаешь?

Она избегала смотреть ему в глаза. Тим ответил:

– Я отнес письмо в университет судебному эксперту вместе с копиями твоих списков белья, отданного в стирку. Он подтвердил, что это твой почерк.

Голос его звучал в высшей степени любезно, но твердо. На самом деле сделал это один из знакомых Ричарда.

– Я подумал, что оставлю оригинал у себя. Никогда не знаешь, когда может понадобиться такая вещь, как… – он сделал паузу, – оригинал.

Интересно, они слышат, как колотится у него сердце?

Мать вспыхнула еще сильнее, а Хейне, казалось, хотел плюнуть ей в лицо.

– Яблочко от яблоньки, как я вижу.

Тим не понял, но времени думать об этом у него не было. Кузен в фашистском плену в лагере для военнопленных, и его нужно вытащить оттуда. Поэтому он объяснил, что оригинал письма в безопасности и что есть некто, кому известно, где оно находится, так что, если Тим не вернется, этот человек опубликует его. И еще он добавил, что глубоко восхищается ими и ни в коем случае не хочет причинять им неприятности.

– Но я научился от моих собратьев – членов фашистской партии, а также от арестовавших меня нацистов, что слабость – это недостаток. И теперь, как Гитлер, я верю в теорию Дарвина. Выживает сильнейший.

Тим не сказал им, что тем, кто знает о местонахождении оригинала, был Потти.

Пока мать и Хейне смотрели друг на друга, он ждал. Наконец Хейне сказал с оттенком неохотного восхищения:

– И в самом деле, яблочко от яблоньки недалеко падает. Так что же тебе нужно, Тим?

– Матушка, вы помните леди Веронику?

– Конечно, Тим, не говори глупости.

Мать скрестила руки на груди и пристально смотрела на него. Он продолжил:

– Дело в том, что Джеймс, ее сын, попал в лагерь для военнопленных в Испании, и они хотят вернуть его домой. Он, разумеется, на стороне республиканцев, дурачок, а значит, в лагере он лакомый кусок. Но ради дела мира я подумал, что Хейне мог бы потянуть за нужные ниточки. Я не опубликую оригинал, доказывающий, что вы взяли серебро, а Хейне был соучастником, матушка, но оно будет храниться у меня в полнейшей безопасности.

Восхищение Хейне стало еще более заметным. Нацистская сволочь, подумал Тим, направился к дивану и сел, потому что ноги отказывались его держать. Он подождал, пока Хейне изучит письмо. Тот сказал по-немецки, обращаясь к Милли:

– Он прав, я замешан.

А Тиму он ответил:

– Меня сегодня вечером ждут в клубе. Мы пойдем вместе, ты и я. Мне предстоит встретиться с одним другом, остальные тоже будут. Ты познакомишься с ними, и тогда я пойму, что смогу сделать.

Чеканным шагом он вышел из комнаты. Милли подошла к нему, и Тим усилием воли заставил себя разжать руки и принять непринужденный вид.

– Вы и в самом деле хотите выйти за него замуж, матушка?

Милли кивнула.

– О да, Тим. Он – ключ к моей безопасности. Германия скоро станет намного сильнее, чем сейчас.

– А он хочет жениться на тебе?

Она улыбнулась.

– Я нужна ему. С моей помощью он получает контакты, благодаря которым его позиция в Отделе упрочивается.

Контакты типа меня, подумал Тим. Он налил им обоим остывший кофе. Она не притронулась к своей чашке, но он сам выпил все до последнего глотка, не в состоянии отделаться от мысли о ней одной здесь с Хейне.

– Но он же абсолютно безжалостен. Будете ли вы в безопасности рядом с ним?

Она засмеялась и расслабленно откинулась назад на подушки кожаного дивана.

– Как и ты, я кое-чему научилась. Скажем так, у меня есть доказательство, надежно спрятанное, что его отец на самом деле ему не отец, а, – она наклонилась к нему поближе, – некто, скажем так, не арийской расы. Ты как фашист, конечно, понимаешь, как это важно.

Чашка в руке Тима задрожала. Бог ты мой, ну и парочка. Связаны друг с другом каким-то извращенным восхищением и ненавистью. Или это любовь? Да тут сам черт не разберется, да и какая разница? Скорей бы оказаться дома, подальше от всего этого. Но он заставил себя улыбнуться. Она сказала:

– Тим, я горжусь тобой. Ты сильный и умный, но лучше было бы представить оригинал письма, потому что он ведь может сменить милость на гнев.

– Ну что ж, я к этому привык. Дома меня все тоже не любят, особенно Джек. И я один из двоих, кто знает, где оригинал, поэтому какая мне разница, что обо мне думает Хейне?

Они вместе с отцом решили, что так сказать будет лучше. Именно это она хотела бы услышать. Милли улыбнулась и махнула рукой в сторону двери.

– Иди переоденься. И обещай мне, Тим, что ты втайне позволишь своей бедной старой матери завладеть оригиналом письма как можно скорее.

Тим сделал вид, что не слышал.

Позже, уже после вечеринки, Хейне посадил Тима в такси и сунул шоферу деньги.

– Отвези его домой и не уезжай, пока не увидишь, что он вошел в дом.

Тим усилием воли заставил себя не уснуть в такси. В клубе был Бауэр, и он сидел вместе с Отто, Гансом, Бруно, Вальтером и остальными друзьями из СС. Так, значит, это Бауэра, а не сэра Энтони имел в вид Потти, когда говорил, что Тим может неожиданно с кем-то встретиться. Испытывая неимоверное облегчение, он сидел и слушал, как мальчик-паинька, все, что высказывалось за столом по-английски, из вежливости по отношению к гостю. В основном это был хвастливый треп, пока Бауэр не ответил по-немецки на вопрос Ганса. Бауэр улыбнулся и заговорил о бомбардировке Герники, хотя Отто, нахмурившись, кивал головой в сторону Тима. Хейне произнес по-немецки:

– Он не говорит по-немецки, хоть и много болтает про свой фашизм.

Бауэр продолжал рассказывать, как он в те дни как раз был там и наблюдал бомбардировку с близлежащих холмов. Тим сумел не потерять нить разговора и узнал о следующих один за другим налетах, о полном уничтожении этого баскского города и о многочисленных смертях. Друзья-эсэсовцы покуривали сигары и стучали по столу, а потом произнесли тост за пилота люфтваффе, сидевшего за соседним столом. Бауэр тихо добавил:

– И после всего этого тот мост, который они хотели разрушить, по-прежнему стоит.

Он произнес это по-немецки, почти самому себе, но Тим понял. Он бросил взгляд на Бауэра, и они встретились глазами. Бауэр, как будто возвращаясь к действительности, быстро сказал:

– Бессмысленная трата боеприпасов, как по-вашему? Теперь мы видим, что репетиции должны помогать совершенствоваться.

Вальтер, офицер СС, сидевший рядом с Тимом, кивнул и сказал:

– Совершенно верно, герр Бауэр.

Тим ничего не сказал, потому что, как им всем было известно, он ни слова не понимал по-немецки.

Тим оставался в Берлине только два дня, утверждая, что ему необходимо возвращаться на работу. Он ведь получил предупреждение от работодателя, объяснял он, хотя в этот раз мистер Эндрю и был настроен более миролюбиво. Хейне проводил его до такси. Он сказал:

– Местоположение твоего кузена будет установлено, и тогда его вернут домой. И теперь, как ты понимаешь, ты мне обязан.

Тим ответил:

– Оригинал письма у меня.

– А у меня твоя мать.

Тим кивнул, помолчал, потом сказал:

– Да, я это понимаю.

Пока он ехал на вокзал, к нему пришло осознание того, что теперь ему нужно узнать имя отца Хейне и получить доказательство факта, о котором говорила мать. И тогда Хейне снова будет ему обязан. Куда все это приведет его мать? Ему это было безразлично. Тим слегка улыбнулся. Они стоят друг друга, он и Потти с его шпионскими романами.

Глава 22

В Дувре Потти ждал у подножия трапа. Кепка закрывала ему лицо, но его дородную фигуру нельзя было спутать ни с какой другой даже на большом расстоянии. Тим почти ожидал увидеть его, потому что, пока паром качался и кренился на пологих морских волнах, он мысленно сосредоточился на последних разговорах с Потти. Это помогало ему хотя бы частично контролировать морскую болезнь. К тому моменту, как они вошли в гавань, не только его желудок успокоился, но и мысли приобрели полную ясность, как если бы кусочки мозаики сложились в одну картинку. Потти – старый дурень, помешанный на шпионских романах? Какая глупость. Он – совсем другое, и Тим теперь не мог понять, как же он раньше этого не видел.

Потти сказал:

– Пошли со мной.

Было одиннадцать утра, поезд в Лондон уходит в час, дальше он пересядет на другой, тот, что идет в Ньюкасл. Поэтому Тим пошел. Потти потребовал:

– Расскажи мне подробно, с кем ты познакомился и как вообще все происходило.

Тим рассказал, не упомянув только о сэре Энтони, который не имел отношения к делу. Он также не стал рассказывать о происхождении Хейне, причем сам не знал почему. Он, однако, упомянул Бауэра и его замечание о том, что мост не разрушили, а еще о том, что все это было репетицией.

– В самом деле? – пробормотал Потти, как будто принял к сведению эту информацию. И снова Тим улыбнулся, потому что полковник именно этим и занимался – сбором сведений.

– Я должен рассказать кому-то о том, что он сказал, – продолжал Тим. – Это может быть важной информацией. А к кому ваши романы советуют обратиться? У вас есть идеи?

Они уже вышли из доков. В небе пронзительно кричали чайки, завывал ветер, вдали ревел корабельный гудок.

– Ты на вокзал? – спросил Потти, не ответив на вопрос Тима.

– Я не в Ньюкасл, – сказал Тим. – Мне нужно сообщить отцу, что Хейне вытащит Джеймса в обмен на письмо.

– Давай позвоним ему. Чем раньше он узнает новость, тем лучше. Пойдем со мной.

Улицы, по которым они проходили, становились все уже, и в памяти Тима всплыло воспоминание о том, как он оказался в лапах немецкой полиции. Это произошло как раз на такой же улице. Он нащупал коробочку с мезузой.

Они остановились у прачечной на углу. Из вентиляционных отверстий дома шел пар. Потти открыл дверь, звякнул звонок. Их окутала влажная жара. Пахло свежевыстиранным бельем. Где-то шумели стиральные машины. За конторкой женщина в комбинезоне просматривала какие-то аккуратно сложенные бумаги. Тим сказал:

– Я думал, мы ищем телефон.

– Так оно и есть, старичок.

Потти приподнял шляпу, здороваясь с женщиной, поднял перекладину барьера, без церемоний направился вглубь по коридору и открыл дверь дальней комнаты. Внутри Тим увидел стол с телефоном, кресла и шкафы с папками. Тим последовал за Потти, подыгрывая ему в этой игре. Со смущением в голосе он спросил:

– А разве мы не должны были спросить разрешения?

– Присаживайся, – Потти указал ему на мягкий стул напротив стола, а сам занял кресло хозяина.

Тим сел, и Потти подтолкнул ему телефонный аппарат.

– Прошу, не стесняйся.

Тим набрал номер отца и рассказал, что с ним все в порядке, что Хейне поддался, когда ему было представлено письмо, что он прибудет на поезде домой и тогда позвонит, если не будет слишком рано. Разговор он завершил словами:

– Я люблю тебя, папа.

Отец сказал в ответ:

– А ты знаешь, как я люблю тебя, сын. Я все передам тете Вер и дяде Ричарду. Теперь нам остается только ждать.

Тим повесил трубку и откинулся на спинку стула, в ожидании разговора оглядываясь по сторонам. Он чувствовал себя совершенно спокойно. Потти улыбнулся, набивая трубку, которую он взял из коробки на столе. Тим обвел глазами комнату.

– Хорошо быть дома, а? – сказал Потти, протягивая руку за спичками.

– Еще как. Вы представить себе не можете.

– Может быть, и могу.

Да, полковник Поттер, вы, вне всякого сомнения, можете, подумал Тим, и я чертовски этому рад, потому что, будь это иначе, неизвестно, в какую историю я бы вляпался.

Но он промолчал и посмотрел на часы. Хотелось бы успеть на поезд, но у него оставался час, и кроме того, как он догадался, у Потти есть что ему сказать. Однако до смерти хочется кофе, особенно теперь, когда земля под ногами перестала качаться, как это обычно происходит через час после высадки. Вероятно, Потти умел угадывать мысли, как и все остальное, потому что он нажал кнопку селектора и сказал:

– Глэдис, у нас тут парнишка, похоже, умирает от жажды.

Скрипучий голос ответил:

– Спиртное или кофе?

Потти поднял брови, вопросительно глядя на Тима.

– Господи, кофе, пожалуйста. Я плохо переношу морские путешествия, – объяснил он, – и мне нужно немножко времени, чтобы прийти в себя.

– Вы слышали, Глэдис. Кофе нам обоим.

Потти отключился. Он поднес спичку к трубке и исступленно дымил, пока наконец табак не затлел, хотя лучше бы, думал Тим, у Потти ничего не получилось. Клубы дыма пахли как тлеющие капустные листья. Принесли кофе. Глэдис, та самая женщина, которая сидела за конторкой внизу, нахмурилась и открыла окно в глубине комнаты.

– Какая гадость, правда, молодой человек?

– Хватит, Глэдис, – произнес Потти, страстно дымя. – Идите и займитесь своими списками.

Потти откинулся на спинку кресла и, кивнув на кофейник, сказал:

– Налей нам обоим, если не трудно.

Тим послушно выполнил просьбу и подтолкнул Потти приличного размера чашку с блюдцем, после чего сам сделал глоток. Потти заложил руки за голову и вперился в потолок. Тим тоже посмотрел наверх и обнаружил там водяной подтек.

Потти сказал:

– Ты слышал о ночи Длинных ножей? Когда Рём, лидер штурмовиков СА, и его соратники были убиты по приказу Гитлера, в связи с тем, что они приобрели слишком большое влияние и стали для него потенциальной угрозой?

Тим слышал об этом на вечеринке в Берлине. Тогда Хейне со своими дружками смеялся над этой историей. Они утверждали, что это выдвинуло СС на первый план, на ту позицию, которую теперь она занимает. Он кивнул.

– Видишь ли, дружочек, если бы у Рема была разведка, иными словами, агенты и шпионы, он мог бы предвидеть развитие событий на один шаг вперед и избежал бы пули. Именно так предотвращаются войны или, если дело до этого дойдет, выигрываются. Разведка, дружочек, – это магическое слово. Разведка – это сбор информации людьми, у которых есть соответствующие контакты. Эти смелые люди встают на пути зла. У них есть прикрытие и вера в дело, которому они служат. Люди, у которых могут быть полезные знакомства с кем-то, кто считает, что им должны. Люди, которые кажутся теми, кем они не являются.

Тим выпил кофе до последней капли. Потти смотрел на него сквозь клубы этого мерзкого табачного дыма. Ага, они добрались до сути дела. Да, Потти располагает сведениями, которые обеспечивают ему безопасность, но вроде бы не ради него самого. А у него, Тима Форбса, есть «полезное знакомство» с кем-то, кто считает, что ему обязаны, но назвать его, Тима, «смелым человеком» – это, черт возьми, слишком сильно сказано.

– Вы хотите сказать, что я – один из этих людей? Но вы, должно быть, шутите, – произнес он, подливая себе кофе. Потти продолжал смотреть в потолок.

– Есть ли что-нибудь, чего ты по-настоящему хочешь, Тим? Что я, по-твоему, мог бы сделать для тебя, чтобы ты хотя бы поразмыслил на эту тему?

Тим повторил:

– Вы, черт возьми, шутите, старина. Я сделал то, что было необходимо, а теперь я, возвращаясь домой, говорю вам «огромное спасибо» за вашу помощь.

– Забудь ты про спасибо. Просто подумай еще раз на досуге, сынок. Ты отлично действуешь, сохраняешь спокойствие, выполняешь свою задачу. Нам нужна любая помощь, Тим. Ты говорил, что Бауэр упоминал пилотов, которым нужно больше тренироваться, но для чего? Зачем им нужны бомбардировщики? Они там говорят о Lebensraum. По-английски это…

– Жизненное пространство, – перебил Тим. – Я, как вам известно, немного понимаю по-немецки.

– Стало быть, они забрали обратно Рейнланд. И тогда мы зададимся вопросом, что же они сочтут подходящим для себя жизненным пространством? И куда двинутся за ним? Ты нужен нам.

Тим сказал:

– Прощайте, Потти.

Он поднялся. Ноги его больше не будет в Германии. Потти встал, слегка улыбаясь.

– Скажем так, до свидания. Прощайте звучит ужасающе категорично. И, дружище, я рассчитываю на твою сдержанность. Не расстраивайся. Я должен идти вперед. Возможно, найду кого-то другого. Возвращайся благополучно домой. И прими мои поздравления: за эти последние несколько дней ты проявил немалое мужество.

Выходя из комнаты, Тим заметил, что Потти снова опустился в кресло. Проходя мимо Глэдис, он увидел, что она улыбается.

– На случай, если вы передумаете, – она протянула ему карточку с напечатанным на ней номером телефона.

Он вышел из прачечной и направился в сторону вокзала. Получается, Глэдис подслушивала у замочной скважины? Или слушала их разговор по селектору? А может быть, он просто был одним из многих, и она наизусть знает сценарий?

Тим проходил мимо людей, выбиравших овощи на лотках зеленщика, миновал цветочный магазин. А в Гернике или Бильбао еще остались магазины? Что чувствуешь, когда тебя бомбят, когда над головой у тебя кружатся самолеты и сбрасывают то, от чего нет спасения? Он взглянул на небо. Там летали чайки. Что ж, Эстрелла и Мария знают. И Джеймс, без сомнения, тоже. Внутри у него все перевернулось. Какой он все-таки придурок. Но, во всяком случае, он должен вернуться домой.

Бомбы убивают. Репетиция – чего? Похоже, он знает.

Когда Тим добрался до постели, еще не было двенадцати. Он был измучен, но во сне он боролся с Хейне – мерзавец пытался задушить его черными подтяжками, снова и снова повторяя свои попытки.

На следующий день отец на «Остине» встретил его у дверей инжиниринговой фирмы, где работал Тим, и отвез в Истерли Холл, там его ждали тетя Вер и дядя Ричард. Он снова повторил, что Хейне согласился сделать все, что необходимо, чтобы оригинал письма не был предан огласке. Но об убийственной власти его матери над Хейне он ничего не сказал.

В этот раз Эви и Оберон приехали вместе с Брайди. Тим старался не смотреть на нее, но как он мог? Она стояла у двери, пока все остальные без остановки тараторили о том, как все замечательно, и как они благодарны, и что теперь Джеймс сможет жить нормально дальше и пойдет учиться в университет. Тим поднялся.

– Вы не должны забывать, что на все это потребуется время, а пока он остается в опасности. Там бушует гражданская война.

Все разом замолчали. Брайди не сводила с него глаз. Он продолжал:

– Поддержка будет достаточно основательной, но в Испании сейчас хаос, так что, до тех пор пока он не окажется здесь, будем просто надеяться, что все получится.

Отец улыбнулся и кивнул. Тим было направился к Брайди, чтобы объяснить ей, что он больше не тот, за кого она его принимает, точно так же, как он хотел сказать это остальным. Она прошептала:

– Я благодарна тебе, но подозреваю, что для Джеймса будет невыносима мысль, что своим освобождением он обязан фашисту, устроившему это с помощью нацистов. Мне она тоже невыносима.

Ему показалось, что на этот раз удар под дых получил он. Она ушла. Он хотел броситься за ней, сказать, что он обо всем жалеет, объяснить, что он изменился, что он уже не тот, что был, он другой. Но что-то остановило его. Проклятый Потти. Он стиснул коробочку с мезузой.

Двумя часами позднее он позвонил Потти из кабинета Ричарда по номеру, который дала ему Глэдис. Понизив голос, он произнес:

– Мне нужно знать, кто те евреи, которые занимали квартиру, в которой теперь живет моя мать. Мне нужно, чтобы их вытащили оттуда, где они теперь находятся, и дали им разрешение поселиться в Великобритании, и нашли способ привезти их сюда. Как только это будет организовано, хотя я по-прежнему считаю все это дурацкой шуткой, я сделаю все, что от меня ожидается, и сделаю это хорошо.

Наступило молчание. Тим ждал, потому что вполне понимал, что сделать то, что он хотел, будет нелегко. Однако таковы были его условия, и он сам поразился собственной силе, хладнокровию и решимости.

Наконец Потти сказал:

– Думаю, это можно будет сделать, но твое прикрытие должно остаться прежним для всех, кроме твоих родителей, которые уже знают. Прости меня, дружище, но ты должен понять, что тебе придется снова начать посещать собрания БСФ в Хоутоне и появляться там регулярно. Ты также должен возобновить свое присутствие на заседаниях Клуба Мира, ты должен быть фашистом, и никто не должен знать, что это не так. Никто.

Больше всего на свете Тим хотел рассказать обо всем Брайди, но он понимал, что не может этого сделать. Она должна продолжать ненавидеть его именно так бескомпромиссно, как ей это свойственно, потому что именно так надежнее всего убедить в этом окружающих. Потти повторил:

– Только твои дорогие родители, но больше никто.

– Я согласен, но сначала мне нужно, чтобы эта еврейская семья была в безопасности. Так что я подожду. Кстати, чтобы порадовать вас, сообщаю, что у Милли есть доказательство некоего обстоятельства, которое даст нам дополнительный мощный рычаг давления на Хейне. Я расскажу вам, после того как вы найдете эту семью и организуете им побег из того ада, в котором они сейчас находятся, то есть, как я подозреваю, из лагеря.

Потти ответил:

– Ты просто создан для своей роли, парнишка.

Раздался щелчок, и связь прервалась. Теперь Тим понял, почему он не рассказал Потти, что именно обеспечивало безопасность Милли. Он начал постигать смысл политики силы и понимать, зачем всегда нужно иметь что-то в запасе.

Глава 23

Испания, январь 1938 г.

Джеймс, Йен, Фрэнк, Бойо и сержант Миллер в составе небольшой группы около двадцати человек шли и шли, с того самого момента, как они попали в плен, переходя от одной убогой дыры к другой. Все были измучены, голодали, у всех были стерты ноги. Они изо всех сил старались не потерять счет времени. Райской мечтой был побег или нормальный лагерь. Во время переходов они запоминали все, мимо чего проходили: горы вдалеке, деревни, хутора, церкви, фермы, которые в дальнейшем могут послужить им ориентирами на обратном пути, если представится шанс бежать. До сих пор возможность побега представилась только один раз, и двое из группы воспользовались ею. Оба были убиты. Охрана не теряла бдительность и действовала решительно.

Прошло Рождество, наступил Новый год, а они все шли и шли, хотя назвать это ходьбой было бы преувеличением: они тащились вразброд по дорожкам через ставшие привычными оливковые рощи, сменявшиеся время от времени соснами, через тянувшийся гектарами низкорослый кустарник, по камням и пыли. Джеймс вспомнил, как дядя Джек рассказывал, что испытал огромное облегчение, когда их группа прибыла в настоящий лагерь, потому что там была четкая организация, безопасность и порядок. Он тоже был бы доволен, черт возьми, да и все они были бы довольны.

Шедший рядом Йен оступился, но удержал равновесие и тихо выругался, а Джеймс смотрел на группу брошенных ферм вдалеке, окруженных по периметру проволокой. Сержант Миллер просипел:

– Как знать, они могли бы быть подарком к Рождеству всем нам, ребята. Чувствовали бы себя тут как дома.

Его голос звучал хрипло и надтреснуто, Джеймс чувствовал, что и сам охрип. Охранник, шедший со стороны Миллера, пригрозил ему винтовкой. Миллер ухмыльнулся, глядя на него.

– Хосе, да мы просто проводим время.

Хосе слегка улыбнулся и пожал плечами. Он сопровождал их с самого начала, и ему наверняка все это так же осточертело, как и им самим. Зато так он мог оставаться вдали от линии фронта. Они потащились дальше и вскоре добрались до развилки дороги. Куда их поведут: налево, дальше от домов, или направо? Они пошли направо, и радость придала им энергии, так что даже охранники ускорили шаг. Сержант Миллер скомандовал:

– Держать спину! Шагом марш, будьте любезны. Вспомните, кто вы такие. Левой, левой, левой!

Последние триста ярдов они прошли маршем, а проходя в ворота, расправили плечи. Теперь стало ясно, что маленькие размеры лагеря означают, что они в очередной раз оказались в пересыльном пункте. Джеймса охватило разочарование, Йен выругался, Бойо и Фрэнк пинали камешки под ногами. Все искали глазами разрывы в проволоке, так, на всякий случай. Но они ничего не обнаружили, хотя в дальнем конце лагеря был виден другой вход, и ворота там были открыты настежь, как будто брошены. В лагере, казалось, не было других военнопленных, только несколько солдат слонялись без дела. Сержант Миллер отдал приказ остановиться. Они встали. Их охранники перемешались с солдатами, хлопали друг друга по спине, болтали, курили. Йен сказал:

– Все бы отдал за затяжку.

Миллер скомандовал всем вольно. Из дома без крыши вышел какой-то маленький человечек и стал выкрикивать команды по-испански. Джеймс мысленно назвал его Гарсия. Он всегда так делал в таких случаях. Почему-то это помогало. Сопровождавшие их охранники переглянулись и заговорили с теми, кто уже был здесь. Те пожали плечами и бросили наполовину выкуренные сигареты. Один указал на расположенный подальше амбар. Хосе отвел туда своих охранников, они зашли в тень и облились водой из колодца, а потом все вместе развалились на траве.

Люди Гарсии выбрали десять человек из группы «Людей Миллера», как двадцатка теперь называла себя, вручили им кирки и лопаты и указали на место на некотором расстоянии, которое выглядело так, будто там когда-то была яма, теперь наполовину заполненная мусором, песком и камнями. Что там было раньше, Джеймс не мог себе представить. Возможно, в разгар лета в нее складывали урожай, чтобы предохранить его от высыхания.

Среди тех десяти, которых выбрали, чтобы раскапывать яму, оказался Йен. У Джеймса и остальных руки были связаны за спиной, и их насильно поставили на колени недалеко от работающей группы. Вздыхая, они принялись гадать, что за игры с ними играют в этот раз. Джеймс почувствовал, что веревка впивается ему в запястья. Он поднял голову и всмотрелся в небо. Может, Гарсия ждет, что прилетят русские самолеты, и он так представляет себе защитную траншею? Не представится ли возможность устроить побег? Он покачал головой. Нет, если бы он делал ставку на это, он бы проиграл.

Они уже давно бросили протестовать против унижений и оскорблений, которым их подвергали. Единственное, что им оставалось делать, – это смириться и заткнуться, потому что этим сволочам надоест в конце концов. Их отпустят, и они найдут себе тень и смогут поспать. И даже, возможно, воду и пищу. За все остальное вздуют – мало не покажется.

От жары распух язык. Колени невыносимо болели. Сержант Миллер попросил у Гарсии воды для своих людей. На него не обратили внимания. Он повторил просьбу. Джеймс увидел, что Гарсия что-то буркнул охраннику. Тот с важным видом подошел, замахнулся прикладом и совершенно спокойно, даже бесстрастно забил сержанта Миллера до смерти на их глазах. Руки у него так и остались связанными за спиной.

По шеренге пробежала дрожь ужаса. Копающие ничего не видели. Они работали, повернувшись спиной, лопаты звенели, камни с грохотом раскалывались, когда они бросали их на край ямы. Бойо перевел взгляд с тела сержанта Миллера на Джеймса. Губы его потрескались, в глазах застыл ужас и непонимание того, что произошло. Все остальные чувствовали то же самое. Их охранники развалились в тени амбара. Джеймс заметил, что Хосе поднимается. Другой, Мигель, потянул его обратно.

Это игра? Но что за игра, черт возьми? Джеймс пытался заговорить, но слова не приходили. Гарсия прошел мимо него и остальных, обдавая их чесночной вонью, смешанной с запахом крови сержанта Миллера, только кровь пахла сильнее. Натекла целая лужа и теперь постепенно впитывалась в песок. Йен вместе с его группой продолжали копать. Джеймс и остальные по-прежнему стояли на коленях, они больше ничего не понимали. Солнце нещадно жгло глаза, хотя была зима.

Гарсия на ломаном английском забрасывал их вопросами. Они отказались говорить что-то, кроме своих имен. От шока они не чувствовали боли в коленях. Запах крови сержанта Миллера был удушающим, и Джеймс подумал, что уже никогда не избавится от него. Им предложили хорошо попросить, и тогда им развяжут руки, чтобы они могли отдать фашистский салют. Они отказались и последовали примеру Бойо, который сказал:

– Мы сражаемся за возвращение демократии.

Гарсия улыбнулся, махнул рукой, и каждый из стоящих на коленях получил прикладом по голове.

Наконец Гарсия удовлетворила выкопанная яма. Копателям было велено бросить лопаты на другой ее край. Только после этого они смогли обернуться, и тогда стало ясно, что до них не доходит смысл происходящего. Джеймс заметил, что кое-кто из охранников уже вышел из тени амбара. Они что-то обсуждали между собой и трясли головами. Хосе поспешно удалился, стараясь держаться в тени зданий, и его какое-то время не было видно. Потом оказалось, что он прошел через дальние ворота и бросился бежать по дороге, огибающей холм.

Теперь Гарсия уже орал, и Джеймса вместе с остальными схватили солдаты и поволокли по земле. Он изо всех сил сопротивлялся, изгибаясь и выкручиваясь, потому что солдаты тащили их к выкопанной яме. Теперь он нашел в себе смелость представить, чем на самом деле была эта игра. Бойо прохрипел:

– Нет, черт возьми, они этого не сделают.

Теперь все они сопротивлялись, и на землю потекли струйки крови, потому что зазубренные камни оставляли глубокие царапины на ногах, но все это ни к чему не привело. Их подтащили к краю ямы. Охранники силой снова поставили их на колени. Фрэнк сказал:

– Они, наверно, просто столкнут нас вниз?

Бойо отозвался:

– Еще одна игра, черт бы их побрал?

Но нет, не игра. Сержант Миллер был тому доказательством. Джеймс похолодел. Несколько солдат нацелили винтовки на копателей, жестом показывая им, чтобы они вылезали из ямы. Группа вскарабкалась наверх. Их окружили и под дулами винтовок отогнали подальше. Охранники колебались. Некоторые выступили вперед, что-то громко говорили и жестикулировали, оборачиваясь на дальний вход. Хосе до сих пор не вернулся. Отправился за помощью?

Гарсия приблизился к шеренге, стоявшей на коленях. Они смотрели, как он задержался на какой-то момент рядом с Джеймсом, потом вынул из кобуры револьвер. Все, казалось, происходило в замедленном режиме. Выстрела не последовало. Джеймс снова перевел дух, а Гарсия зашел им за спины, и Джеймс почувствовал запах чеснока. Послышался выстрел, и в воздухе запахло порохом. Бойо упал рядом с ним, мертвый, с пулей в затылке. Офицер пинком сбросил его в яму. Джеймс описался.

Гарсия убивал через одного выстрелом в затылок и ударом ноги отправлял их туда же. Тело сержанта Миллера подтащили и сбросили к остальным. Джеймс и Фрэнк были среди оставшихся в живых. Все они стояли коленями в луже собственной мочи. Йен с остальными девятью замерли, неподвижные, как камни, и бледные, как алебастр.

Им жестами приказали снова взяться за лопаты, и они начали бросать в яму землю, закапывая своих товарищей. Тех, кто стоял на коленях, развязали двое солдат. Один смеялся, второй нет. Руки у него тряслись, и он тоже побледнел. Джеймсу и остальным дали лопаты. Черенки оказались горячими. В небе кружила хищная птица, паря в потоках восходящего горячего воздуха. Все казалось совершенно спокойным. Ударов лопат о камни не было слышно. Вообще ничего не было слышно. Они работали, как автоматы, видя перед собой только землю, песок, камни. Их товарищей нужно похоронить.

Неужели все это происходит наяву? Как такое может быть? Они закончили работу и стояли, опершись на лопаты, глядя на пропитанную кровью землю. И тогда снова стали способны думать. Постепенно они стали ощущать, как ими овладевает настоящий ужас. Джеймс обернулся в сторону Гарсии. Тот покуривал сигариллу[25], сидя за столом, скрытым в тени полуразрушенной фермы. На столе стоял кувшин с вином. Джеймс поднял лопату. Одна нога впереди другой, он пошел, все выше поднимая лопату, к Гарсии, этому провонявшему чесноком офицеру, который только что убил его товарищей и его сержанта – этого прекрасного сукина сына, чертовски классного сержанта. Остальные двинулись за ним.

Немедленно поднялись винтовки, а Гарсия засмеялся и отдал приказ. Джеймс сделал еще один шаг, и тут раздался крик. Мигель и остальные их охранники бежали к ним с поднятыми винтовками, но целились они в солдат, а не в пленных. Но Джеймсу было все равно. Еще один шаг.

И тут между ним и Гарсией пронесся всадник. Он остановил лошадь, и с земли поднялись клубы пыли и песка. Послышалось звяканье уздечки. Это был представительного вида офицер. В ярости он выкрикивал приказы своим людям, бежавшим за ним, тяжело дыша, в поту, и среди них был Хосе. Он привел помощь, но слишком поздно. От ярости, казалось, вот-вот воспламенится воздух. Еще один шаг. Люди Гарсии опустили винтовки, но Джеймс и остальные продолжали идти, все выше поднимая лопаты. Офицер велел своим людям преградить путь пленным, а затем повернулся и ударом кулака отправил воняющего чесноком Гарсию на землю, опрокинув стол. Вино пролилось, красное, как кровь, и тут же впиталось в землю. Только тогда Джеймс остановился и бросил лопату. Остальные сделали то же самое, вдруг в состоянии нормально слышать и видеть.

Он услышал, как Йен заорал:

– Вы, подонки!

Только что прибывшие солдаты кричали, отгоняя других испанцев от ямы на расстояние выстрела.

– Gracias por tus esfuerzos[26], – сказал Джеймс Хосе, не уверенный, что нашел верные слова благодарности за его усилия. Хосе слегка поклонился.

– No es de todos nosotros[27].

Новоприбывший офицер, небритый и усталый, ударил ногой лежащего на земле убийцу и повернулся к оставшимся в живых.

– Это верно, не все мы такие. Примите мои извинения.

Йен пробормотал:

– Те, другие, хотя и не участвовали, но позволили это сделать.

Голос его звучал холодно и потрясенно.

– Мы сами позволили это сделать, – тихо произнес Джеймс.

Их посадили в грузовики и отвезли в постоянный лагерь, устроенный в старом фермерском доме. Где-то на расстоянии слышался артиллерийский огонь. Их мучила жажда, распухшие языки с трудом ворочались, животы уже ныли от голода. Они сидели в прохладной комнате и почти не говорили в течение многих часов. Или это были дни? Недели? Те, к кому их подселили и кто встретил их, удивлялись их молчанию. Наконец Йен произнес:

– Мы выкопали яму, они застрелили каждого второго. Убили нашего сержанта. А мы закопали яму. Тук-тук. А теперь отвалите и больше не спрашивайте.

Больше никто ни о чем не спрашивал, а немецкий социалист из Интернациональной бригады принес пучок прутиков и показал им, как играть в «Вытяни прутик». Он сообщил им, что теперь февраль. На вершинах дальних гор лежал снег. Кормили один раз в день баландой. Но все было организованно, и чувствовалась некая безопасность. Дядя Джек оказался прав. Они пригибались, когда объявляли воздушную тревогу. Стрельба не прекращалась, хотя доносилась издалека. Дни тянулись долго, и они убивали время вытягиванием прутиков. Игре они быстро обучились. Счет вели Йен или Фрэнк.

В эту неделю в лагере трое умерли от истощения, а в следующую двое, один от истощения, другой от побоев. Или это была какая-то болезнь? Колени Джеймса заживали. Они не жаловались, потому что Интернациональной бригаде повезло по сравнению с испанскими республиканцами. Говорили, что фашистам, взятым в плен республиканцами, устроили отнюдь не курорт. Йен предположил, что иностранцев содержат прилично, чтобы использовать их как заложников. Одного человека освободили в обмен на поставленную гаубицу. Они смеялись. Был это слух или факт? Кто знает. Кто вообще что-нибудь знает?

Глава 24

Истерли Холл, март 1938 г.

Сон не шел, и Джеймс встал и пошел прогуляться вдоль тисовой изгороди. Он все еще не мог поверить, что вернулся домой. Впереди серебристые стволы берез, примулы пестрым ковром покрыли землю. Пели птицы, охраняя свою территорию. На березах виднелись пока только почки, а листьев нет, и дул холодный ветер. Джеймс дошел до сарая. Его велосипед на месте, только руль совсем заржавел. Он вывел его на свет: цепь нужно смазать. Может быть, он займется этим. Может быть.

Джеймс пошел дальше по проезду. Гравий хрустел у него под ногами. Вот и дендрарий. Он поднял голову. Никаких бомбардировщиков. Нет, надо отключиться. Остальные, наверно, там, где он их бросил. Нет, снова отключиться. Он. Их. Бросил.

Он не знал, зачем в лагерь приехал в сверкающем черном автомобиле офицер-итальянец и поднялся в кабинет коменданта. Пленные бросили свои занятия, потому что такое уже случалось, и людей забирали. Страх пропитывал все вокруг, его запах, казалось, можно было почувствовать. Через некоторое время от коменданта вышли трое охранников, а итальянец направился к автомобилю. Стегнув тросточкой по начищенным до блеска сапогам, он кивнул своему шоферу. Джеймс увидел, что охранники двинулись в сторону их группы игроков в прутики. Все поднялись, как по команде, и ждали, стоя плечом к плечу.

– Ты, – сказал приземистый грубого вида охранник, тыча пальцем в Джеймса, у которого сразу же начали подкашиваться ноги. Йен схватил его за одно плечо, а Фрэнк за другое. К горлу подкатила желчь. Джеймс сглотнул ее, заставляя себя стоять прямо.

– За что? – прохрипел он.

– Ты! – снова заорал охранник. Двое других оттолкнули Йена и Фрэнка двумя ударами и поволокли его.

– За что? – повторил он, испытывая желание сопротивляться, но отказываясь показать этим сволочам свой страх. И поэтому, когда его толкали к автомобилю, он обернулся и крикнул: – Все будет в порядке!

Йен ощупывал сломанный нос, Фрэнк легонько обтирал разбитую губу. Джеймс подошел к автомобилю и, остановившись рядом, задал этот же вопрос офицеру, стоявшему у открытой двери. Тот открыл заднюю дверь. Джеймс произнес:

– Я ничего не знаю, что могло бы вам помочь, кроме правил игры в прутики.

– Садитесь, – приказал офицер.

Внутри Джеймс увидел немецкого офицера. Немец похлопал рукой по сиденью рядом и сказал:

– А, герр Уильямс. У вас влиятельные друзья. А может быть, кто-то где-то предложил что-то ценное в обмен на ваше освобождение.

Джеймс сел в машину. Итальянец хлопнул дверью и с удобством устроился на переднем пассажирском сиденье. Когда слова немца дошли до сознания Джеймса, он попытался нашарить ручку двери. Ее не было.

– Я не хочу ехать. Здесь мои друзья. Как я могу выйти?

Шофер нажал на газ, и автомобиль увез Джеймса прочь от лагеря.

Он протянул руку и дотронулся до ветви платана. Она была такая гладкая. Дул резкий ветер. Да, здесь была еда, чтобы есть, вино, чтобы пить, но и после двух недель пребывания дома желудок у него не работал. Он вздохнул. Странное ощущение: как будто он смотрит на все окружающее сквозь толстые линзы. Примроуз выросла, она не была больше голенастым жеребенком. Терри и Фанни стали матерыми, умелыми профессионалами и прекрасно заменили Скакуна. Дэвид проделал отличную работу. Эстрелла и Мария пообвыклись, но мало с ним говорили, только сказали, что очень рады, что он выжил.

Казалось, Истерли Холл продолжал жить безмятежной жизнью. Мир здесь ощущался во всем, но сам он не чувствовал ничего, кроме сжигающей его ярости. От этого ему все время было жарко, он не мог спать, но когда и удавалось заснуть, ему снились звуки прерывистых выстрелов и голоса друзей, что-то кричавших, когда его заталкивали в итальянский автомобиль.

Теперь он уже бежал очертя голову между деревьев, радуясь боли в ребрах, когда они подпрыгивали и вибрировали на ходу, еще не зажив после многочисленных побоев в лагере для военнопленных. Тяжело дыша, он добежал до кедра. Сколько времени сейчас? Он посмотрел на новые часы, подаренные ему родителями. Они не находили, не могли найти слов, чтобы выразить свою любовь, облегчение, а также желание надрать ему уши за то, что он не сказал им, что уезжает, но зная, почему он этого не сделал.

Тим был на месте, как и обещал, потому что Джеймс сказал, что должен поблагодарить его. Ему не хотелось, но он должен, это так.

Он протянул руку, и Тим пожал ее. Джеймс сказал:

– Спасибо тебе, но…

Последовала пауза. Тим произнес:

– Но… В плену остались твои люди. И ты чувствуешь себя виноватым. У тебя кошмары. Ты жалеешь по многим причинам, что не умер. Ты хочешь попытаться вытащить их оттуда.

Рука Джеймса бессильно упала. Откуда кузен все это знает? Тим сказал:

– Я попробую обеспечить их безопасность. Но…

Теперь была его очередь замолчать. Оба мужчины – а теперь они стали мужчинами, думал Джеймс – обернулись и посмотрели на дом, этот большой дом, Истерли Холл. Тим сказал:

– Он такой крепкий, правда, Джеймс? И кажется, что он никогда не меняется, просто существует, пока мы впутываемся во все эти передряги.

В этот момент таксы, Ягодка и Изюм, с громким лаем вырвались из конюшен, подбежали и принялись прыгать на Тима, облизывая его, визжа от радости, покусывая друг друга за право быть обласканными первыми. Тим нагнулся и ласково потрепал их за уши.

– Ну-ну, парочка. Хоть вы рады меня видеть. Как поживаете, дорогуши?

– Ну-ка, вы, оба, быстро сюда. Отойдите сейчас же! – посреди тявканья раздался голос Брайди.

Услышав раздражение в ее тоне, собаки завиляли хвостами и побрели обратно через лужайку, пересекли гравий на дороге и потерлись о ее ноги, а потом побежали, обнюхивая землю, через гаражный двор на кухню. Она задержала на секунду взгляд на Тиме. Выражение ее лица невозможно было понять. Она повернулась и ушла вслед за собаками.

Джеймс засунул руки в карманы. Надо было бы, чтобы они так не тряслись. Он произнес:

– Тим, ты помнишь ту речку, где мы с Брайди видели летающих муравьев?

Тим кивнул:

– Помню. И что мы все в конце концов оказались в воде, тоже помню.

Джеймс продолжал:

– Когда нас бомбили твои приятели из люфтваффе, на краю траншеи я увидел муравьиную дорожку. Они появлялись там каждый раз, и я вспомнил тогда нас троих. Помню, как ты прибежал, когда мы, вопя от страха, бросились оттуда опрометью. И еще я помню, как ты обнимал нас. Ты был весь мокрый, и мы тоже намокли. Что произошло с нами, Тим? Как мы оказались там, где мы сейчас?

Он заметил, что у Тима тоже задрожали руки. Или они уже дрожали, когда они обменялись рукопожатием? Он пристально смотрел на кузена.

– Взгляни на меня, Тим.

Тим обернулся. В глазах его стояли слезы, руки и впрямь дрожали, а на лице отразилось воспоминание о кошмарах. Такое же выражение появлялось на лице Джеймса всякий раз, когда он смотрел в зеркало.

– Что с тобой, старик?

Тим отвернулся и провел рукой по глазам. Потом пробормотал:

– Просто рад, что ты вернулся, Джеймс. Вот и все.

Нет, явно не все. Джеймса было не так легко провести, к тому же он больше не хотел оставаться на месте. Он чувствовал, как вибрирует тело в ожидании движения, как лихорадочно работает голова. Ему необходимо было двигаться, бежать. Он сказал:

– Вспомним старые времена?

Тим обернулся.

– Что ты имеешь в виду?

– Давай наперегонки до речки!

В детстве они часто бегали так, но ради Брайди всегда притормаживали, чтобы прибежать к финишу всем одновременно. Финишем была речка. Тим засмеялся.

– Идет!

Джеймс отсчитал:

– Пять, четыре, три, два, один.

И они стартовали. Гравий разлетался во все стороны у них из-под ног, когда они бежали по аллее. Ребра у Джеймса подпрыгивали, ноги после лагерного плена ослабели. Тим вырвался вперед, он был сильнее и здоровее. Они бежали вдоль дороги, ведущей к перекрестку. Тим держался со значительным опережением. Джеймс тяжело дышал. Все равно надо обогнать гада. Тим может повернуть дело так, что Джеймс вроде как ему обязан, но… Теперь он вычислил источник ярости. Вот оно. Он обязан Тиму, фашисту, который предал свою семью, который…

Откуда-то взялись силы, и Джеймс начал постепенно нагонять своего кузена, когда они, тяжело дыша, бежали дальше. Ехавший мимо автомобиль просигналил. Они не обратили на него внимания. Джеймс догонял Тима, хотя дыхание у него уже стало неровным. Тим миновал церковь на правой стороне, но Джеймс отставал всего лишь на двадцать секунд. Выше, на холме, паслись овцы. Их вывел пастись дядя Оберон, потому что снег уже растаял. Слева на вспаханном поле кормились вороны. Надо будет поставить пугала.

Джеймс уже уставал, ноги с трудом подчинялись ему, он отдавал себе мысленные команды: шаг, еще шаг. Один, другой. На этот раз у него не было лопаты, и над ним не стоял воняющий чесноком офицер… Вот и поворот к речке. Тим по-прежнему держался впереди, но уже замедлял темп. Джеймс прибавил хода. Устаешь, значит, паршивец? Ну а он, Джеймс, не устал, потому что ярость в нем снова вскипела и гнала вперед. До речки осталось немногим больше ста ярдов, и теперь он с трудом преодолевал по дорожке последний отрезок. Задрожала паутина на изгороди. Вот он уже догнал, обгоняет.

Джеймс бросил украдкой взгляд на Тима, но увидел только печаль и разочарование, в то время как сам он испытывал жгучий триумф. Речка уже показалась впереди. Он видел ее, и сейчас он победит эту сволочь. Солнце, как и всегда, отражалось на поверхности воды. В какой-то момент ему послышался смех и крик Брайди «подождите меня». Он вспомнил, что они тогда замедляли темп, потом раздавалось ее пыхтение, когда она догоняла их, и бежали они уже все вместе.

И в это мгновение питавшая его с самого возвращения ярость угасла, и теперь уже он замедлял свой бег, а Тим начал обходить его, и они бежали в ногу и оказались на берегу одновременно. И так же одновременно согнулись, хватая ртом воздух.

– Стар я уже для таких вещей, – произнес Тим, выпрямляясь. Он вытащил сигарету из пачки и предложил кузену. Джеймс разогнулся и взял сигарету. Тим прикурил обе зажигалкой.

– Так что же случилось с тобой? – снова спросил Джеймс.

– Жизнь, – бесцветным голосом ответил Тим. – Случилась жизнь. Но меня держит на плаву Истерли Холл и его люди. Это все, что тебе нужно знать, Джеймс. Радуйся, что ты дома. Ты ничего мне не должен. Результат достигнут, и я сделал то, что должен был сделать.

Он выглядел усталым.

Джеймс ничего не понимал.

– Я слышал, ты продолжаешь посещать собрания в Хоутоне?

Тим помолчал, затянулся и выдохнул дым.

– Да.

И все на этом.

Они возвращались вместе, бок о бок.

– Кошмары постепенно ослабеют, – сказал Тим.

– Значит, у тебя они тоже были?

– Слушай, – Тим остановился и мягко развернул Джеймса к себе лицом. – Ты не хочешь ничего знать про мои кошмары. Ты ничего не хочешь знать о моей жизни на данный момент. Тебе достаточно видеть, что я по-прежнему фашист, но, может быть, мы можем при этом оставаться кузенами. Я люблю тебя, Джеймс. Помни это. И я постараюсь использовать свои контакты, чтобы сделать все, что возможно, для твоих друзей.

Они пошли дальше.

Джеймс снова заговорил:

– Я не пони…

Тим поднял руку. Она по-прежнему дрожала.

– Мы – те, кто мы есть. Живи лучше, Джеймс, поступай в университет, устраивай свою жизнь. Ты позаботишься о нашей семье, если когда-то я не смогу.

Молча они дошли до места, где Тим оставил мотоцикл. Джеймс смотрел, как Тим надевает перчатки, кожаный шлем и очки. Они протянули друг другу руки, но Джеймсу этого было мало. Он положил Тиму руки на плечи.

– Не понимаю, что происходит, черт возьми. Что-то тут не так. Но мне не важно, кто ты и что ты, я люблю тебя. Береги себя.

Тим отстранился, сел на мотоцикл и нажал на газ. Мотор взревел.

– Спасибо тебе, Джеймс, но лучше, если ты будешь по-прежнему меня ненавидеть. Ты понял?

Они долго смотрели друг на друга.

– Я ненавижу тебя, – произнес Джеймс. – Не беспокойся. Я так сильно тебя ненавижу.

Он проводил кузена взглядом. Не понимая, что происходит в жизни Тима, он не мог отделаться от чувства, что мир до крайности сложен и что в нем ведется игра, в которую играют исключительно одинокие и смелые.

Брайди прислушивалась, как болтают между собой Эви и Вер за приготовлением завтрака для тех, кто поздно встает. Энни, закончив на тот момент работу в Центре капитана Нива, взяла в руки кружку с чаем и сказала:

– Честно говоря, Матрона и сестра Ньюсом меня с ума сводят, так они переживают за Дэвида. Они считают, что он себя изматывает и с лошадьми, и с Эстреллой. Они это называют «жжет свечку с двух концов». Старые глупышки не понимают, что самое лучшее лекарство для него – это хорошенькая девчонка у него на коленях. При условии, конечно, чтобы не слетали тормоза.

Эви расхохоталась, кивнув головой в сторону Брайди.

– Полегче, не обсуждаем с-е-к-с в присутствии детей.

– Ну мам! – запротестовала Брайди. Хохот усилился.

Энни фыркнула:

– Ой, Брайди, не заводись, девочка.

Брайди тряхнула головой. Они совершенно невозможные, но она всех их, дурочек, любит.

Послышались шаги Джеймса. Он бегом спускался по лестнице, насвистывая. Все переглянулись. Со времени своего возвращения он ни разу не свистел. Значит, ему пошло на пользу, что он встретился с Тимом и смог поблагодарить его. Ну и слава богу для него, потому что сама она с трудом могла заставить себя быть благодарной проклятому фашисту, потому что именно так она о нем думала. И страшно злилась на Джеймса за то, что он попал в ситуацию, когда их семья должна была идти на поклон к Тиму. Черт побери, он должен был бы потерпеть и оставаться в плену.

Джеймс влетел как ни в чем не бывало, с воплем:

– Кофейку можно?

Брайди с громким лязгом поставила чайник на плиту.

Мать посмотрела на нее.

– Что такое, Брайди?

– У тебя бекон подгорает, – огрызнулась Брайди.

Джеймс перевел взгляд с одной на другую.

– Брайди, ты не на ту метлу села? – засмеялся он.

– Ну да, по крайней мере, это лучше, чем лететь не в ту сторону, – парировала она.

Она протиснулась мимо него.

– Я видела, как ты к нему лез. Надеюсь, ты собой доволен.

Джеймс неуловимо быстрым движением догнал ее на пороге.

– Ты, Брайди, заткнись. Лучше взгляни дальше собственного…

Он запнулся.

– Просто заткнись и постарайся повзрослеть. Он помог, хотя не был обязан это делать.

– Да он просто выпендривается, такой герой, что с ума сойти. Неужели ты не видишь? Посмотри на дядю Джека и тетю Грейси. Кудахчут над ним, как над хворым.

Она выбежала из кухни, надеясь, что он последует за ней. Из ее сердца рвался крик:

– Я люблю его и ненавижу, и ты не должен дружить с таким, как он!

Глава 25

Потти позвонил Тиму в контору за несколько дней до возвращения Джеймса и попросил его перезвонить, когда Тиму будет удобно, поскольку в прачечной возникла проблема. Тим перезвонил из телефонной будки, чувствуя себя по-дурацки. Полковник сообщил, что они установили, где находятся в данный момент доктор Гербер и его жена, предыдущие жильцы квартиры, в которой теперь проживают Хейне и Милли. Сейчас отрабатывается план их отъезда из Германии.

– Этого достаточно? – задал вопрос Потти. – Или ты предпочел бы, чтобы их запрятали в безопасности где-нибудь на Британских островах?

Тим вспомнил о приглашении сэра Энтони на каминной полке в его комнате.

– Я доверяю вам, – ответил он.

– Спасибо, – отозвался Потти.

Тим объяснил, что получил еще одно светское приглашение от сэра Энтони, которое он намеревается принять. Оно пришло немного поздновато, только сегодня, но сэр Энтони такой симпатичный тип, так что Тим совсем не против пойти. Тим все еще носил значок, свидетельствующий о принадлежности к фашистской партии, и посещал собрания БСФ не только в Хоутоне, но и в Ньюкасле. Они с удовольствием принимали его, потому что численность БСФ явно уменьшилась. Людей оттолкнули многочисленные акты насилия во время маршей в Ист-Энде, закончил он свой рассказ.

– Несомненно, так оно и есть, – сказал Потти, – хотя нам совершенно точно известно, что их друзья-нацисты продолжают их финансировать. Это поддержка их на случай, если, э-э… Дело дойдет до мордобоя между Германией и нами, интересно знать?

Тим стиснул в руке трубку. Действительно, интересно. Потти продолжал говорить:

– Поэтому мы должны продолжать держать их под пристальным наблюдением. Не забывай, что ты вернулся к ним с большим энтузиазмом, после того как побывал в Берлине и пообщался с великолепными людьми, и они оказали тебе поддержку в истории с Джеймсом. Не забывай также, что ты не говоришь по-немецки, если вдруг они перескочат на этот язык. Просто слушай и запоминай. Потом расскажешь.

Кто-то забарабанил в стекло будки.

– Одну секунду, – сказал Тим в трубку и открыл дверь навстречу рассвирепевшей пожилой тетке. –   Прошу прощения, – начал объяснять он. – Я говорю с мамой. Она волнуется насчет моего папаши, и я сейчас пытаюсь втолковать ей, что к чему. Она – сварливая старушенция, но приходится все это проделывать. Если вас не затруднит, подождите секундочку.

Тетка в шали заулыбалась.

– Ага, парень, помоги ей, конечно. Я подожду.

– Алло, – сказал он в трубку, одновременно бросая монеты в аппарат, чтобы продлить разговор.

– Говорит твоя сварливая старая мамаша.

Оба засмеялись.

– Так что иди на вечеринку к сэру Энтони, и хотя у меня нет намерений злобно клеветать на него по поводу его намерений – все-таки я давно его знаю, в школе вместе учились, н-да, – у меня есть серьезные сомнения в отношении тех путей, которые выбрали некоторые другие. Глаза и уши, мой дорогой мальчик. Кстати, у нас имеется счет у Нортона в Ньюкасле. Сбегай и приобрети себе приличный костюмчик для подобных случаев.

– Нас?

– Не будь идиотом, дорогуша. СРС, разумеется. Секретная разведывательная служба. Так что с нетерпением жду твоего отчета.

Обед состоялся в клубе сэра Энтони, в Лондоне, тринадцатого марта. Тим получил большое удовольствие от еды и никакого – от компании. Он сидел рядом с леди Маргарет напротив герра Бауэра, опять в качестве гостя. Но его почему-то это не удивило, и он только с жалостью подумал об отце, который не в курсе контактов его друга. А может быть, это и есть Клуб Мира? Он взглянул на сэра Энтони, такого доброжелательного и приятного. Ну да, конечно, так оно и было, по крайней мере, с точки зрения этого благотворителя и, возможно, с точки зрения Бауэра. Да, возможно. Ржание леди Маргарет вернуло Тима к реальности, и он изобразил на своем лице восхищение и излил его на нее, когда она произнесла тост за последнее пожертвование «наших друзей». Сэр Энтони улыбнулся ей с другого конца стола, но глаза его оставались серьезными. Он, похоже, еще похудел. Тим ковырял вилкой еду на тарелке, когда леди Маргарет поинтересовалась его поездкой в Берлин.

– Все было так прекрасно, – с жаром сказал Тим. – Так волнующе. Везде флаги, транспаранты, повсюду ночные клубы. Впрочем, я не был там несколько месяцев.

Леди Маргарет пригладила волосы, уже начавшие седеть у висков. И, кажется, немного редеть? Она убрала их наверх, в некое подобие узла. Воображение нарисовало у него в голове гриву Фанни, и он никак не мог избавиться от образа. Брайди смеялась бы, если бы он ей рассказал. И Джеймс тоже. А что, идея не лишена оснований. Леди Маргарет вещала:

– А какой великолепный состав людей. Все высокие блондины. В Берлине, должно быть, теперь намного чище, после того как все, да, несомненно, все израильтяне уехали. Хочется пожелать, – она остановилась и подняла свой бокал немецкого рейнвейна в сторону Тима и герра Бауэра, – что мы найдем волю очистить нашу страну аналогичным способом.

Тим поднял свой бокал и поднес его к губам. Но пить за это он не мог. С другой стороны стола герр Бауэр чокнулся с леди Маргарет.

– За ваш скорый приезд в Берлин, леди Маргарет.

Тим опустил бокал. Место рядом с герром Бауэром занимала увядшая немолодая женщина, а дальше, с другой стороны, сидел человек, которого Тим, как ему показалось, узнал, хотя их, кажется, не представили друг другу. Но возможно, в сутолоке он просто не расслышал. Сэр Энтони произнес:

– Я полагаю, Германии пришлось разобраться со своими внутренними делами. Она была в опасном состоянии экономически и политически. Я знаю, что многие коммунисты – евреи и что они присягнули на верность России. В таких обстоятельствах я вижу, что они могут справедливо считаться угрозой. Насколько я понимаю, Тим, представители профсоюза – коммунисты – выдвинули против вашего отца какие-то крайние обвинения, и этих людей сняли.

Он вздохнул.

– Надо надеяться, что все это к лучшему.

Герр Бауэр прервал наступившее молчание:

– Ваш кузен благополучно вернулся домой, как я понимаю.

Тим улыбнулся и в свою очередь поднял бокал:

– Да, мой отчим организовал его освобождение. Очень полезно иметь контакты с людьми, которые знают других людей.

Он отпил рейнское. Вероятно, хорошее, но пиво было бы лучше. Он смог бы одним большим глотком залить, черт побери, отвращение. Леди Маргарет сделала глоток, аккуратно поставила бокал на стол и произнесла:

– Я так восхищаюсь вами, Тим. Вы как будто избежали этого проклятья Истерли Холла – восхвалять простолюдинов. Именно простолюдинов. Я много раз дискутировала с вашей тетей Эви и тетей Вероникой на эту тему, когда мы боролись за право голоса. Они хотели, чтобы оно было всеобщим, в то время как я соглашалась с Эммелин и Кристабель[28], которые считали, что избирательное право должно предоставляться только женщинам с соответствующим образованием. Герр Гитлер очень четко это понимает. Только люди определенного воспитания и образования могут понимать, что нужно делать, и обладают мужеством осуществлять нужные шаги.

Сэр Энтони произнес:

– Я не хочу слышать ни единого слова критики по поводу того, что делается в Истерли Холле, и подозреваю, что и юный Тим этого не хочет.

Наступило молчание. Леди Маргарет вспыхнула и, похоже, смутилась. Она жестом показала, чтобы ей налили еще вина. Тим улыбнулся, хотя в глубине души ему хотелось как следует ткнуть леди Маргарет лицом в ее телятину в белом вине. Блюдо бы от этого не стало хуже, поскольку мясо ни в какое сравнение не шло с тем, как его готовили Брайди или Эви. Вместо этого он сказал:

– Я могу только представить, какие сражения вы выдержали, леди Маргарет, и более того, может быть, потому, что тогда были другие времена, вы сумели переступить черту и стать свидетелем этих трагических событий, а теперь живете, чтобы повествовать о них.

Сэр Энтони кивнул. Сидевший через стол от него герр Бауэр поднял бокал:

– Прекрасно сказано.

Леди Маргарет не поняла иронии и издала смешок. Беседа шла вокруг привычных тем, пока в какой-то момент увядшая дама не спросила Тима, не посещал ли он театр в Берлине, когда был там последний раз. Он покачал головой. Ей уже налили четвертый бокал, при этом она мало ела.

– А мы в нашу последнюю поездку ходили в театр, правда, Джордж?

Джордж ответил:

– Мистеру Форбсу это не интересно слышать, дорогая. Все это слишком скучно.

Но мистеру Форбсу это было как раз очень интересно. Тим сказал:

– Конечно, это очень интересно. Возможно, мне стоит сходить, когда я там буду. Я обязательно пойду. А что вы смотрели?

Джордж накрыл ладонью руку жены. Она выдернула руку.

– Не будь занудой, Джордж.

Да, Джордж, пожалуйста, не будь, взмолился про себя Тим. Я очень хочу знать, когда вы там были и с кем встречались. Он в последний момент сообразил, что Джордж – это сэр Джордж Эджерс, высокопоставленный чиновник в Форин-офис[29], где служил и сэр Энтони.

– Расскажите же, леди Эджерс, – настаивал он.

И леди Эджерс рассказала:

– О, как же назывался театр? Ну ладно, неважно. Идете по Лютерштрассе, в районе Шёнберг, это недалеко от магазина «Кауфхаус дес Вестенс». Вы и герр Бауэр знаете его как «КДВ». Боже мой, на сцене девушки в совершенном единении танцевали канкан, постоянно меняя костюмы. А как они маршировали – совершенно как СС, правда. А наши друзья отстукивали такт. Как великолепно они выглядели в форме!

Тим не мешал ей говорить, но вскоре они ушли. Сэр Джордж решил, что леди Эджерс нехорошо себя чувствует. Ничего подобного, дражайший, подумал Тим. Она просто вдрызг пьяна. О господи, я делаюсь похож на дядю Потти.

По другую сторону от герра Бауэра сидела подруга леди Маргарет, Фреда Уилсон. Она щебетала о том, как чудесно в Испании продвигается Франко. Оставить бы ее в одной комнате с Джеймсом. При мысли о кузене Тим едва заметно улыбнулся. Джеймс в безопасности, они пожали друг другу руки, и Джеймс сказал, что очень сильно его ненавидит, так, как он, Тим, просил. Но это не ненависть. Больше не ненависть. Возвращаясь среди ночи домой от вокзала, он взял такси и попросил высадить его у телефонной будки. Он позвонил Потти и доложил ему обо всем, что видел и слышал, а потом крепко заснул и хорошо спал, потому что теперь он знал, что отвечает ударом на удар, и понимал, куда он идет.

На следующий день вечером по радио передали, что нацисты захватили Австрию. Потти прислал записку: «Начинается. Предлагаю поехать в Берлин в самое ближайшее время. Мистер Эндрю не будет возражать».

Глава 26

После обеда у сэра Энтони прошло несколько дней, и в конторе Тима зазвонил телефон. Он оставил свою чертежную доску и бросился к столу, держа в голове модель генератора, которую требовалось как можно скорее усовершенствовать по просьбе Королевского флота. С момента аншлюса все заказы стали срочными. Раньше этого не было. Истошные крики чаек, раздававшиеся с неба, когда он сегодня рано утром торопился на работу, казалось, усиливали это ощущение спешности.

– Доброе утро, Антея, – произнес он в трубку.

Телефонистка сказала:

– Ничего доброго, юный Тим. Вам частный звонок от кого-то, именующего себя сэром Энтони Траверсом. Вам следовало бы сказать своим друзьям, чтобы они перестали давать себе дурацкие имена. Кроме того, вам пора завести себе домашний телефон. Я не ваша личная секретарша. Или можете сводить меня куда-нибудь выпить.

Он рассмеялся.

– Выпивка обойдется дешевле.

– Не рассчитывай на это, красавец. Так я соединяю вас с ним?

– Да, и к вашему сведению, он действительно сэр.

– А вам действительно нужно установить домашний телефон.

В трубке раздался щелчок. Он услышал, как Антея говорит:

– Соединяю вас, сэр.

В трубке раздался голос сэра Энтони.

– Простите за вторжение, Тим. Я тут в запарке и знаю, что у вас рабочий день. Из вашей любезной благодарственной записки я понял, что вы собираетесь вскоре навестить свою мать. Не выполните ли одно маленькое порученьице? Нужно отвезти пакет. Я отправлю его с моим шофером, если вас это устроит. Он подождет у вас в приемной, чтобы передать пакет прямо в руки, поскольку такие вещи часто теряются. Будет у вас такая возможность?

Тим сделал усилие, чтобы говорить ровным тоном.

– Да, конечно. Я уже скоро еду, благо у меня остались несколько дней от отпуска. Я подумал, почему бы мне не попробовать сходить в тот театр, про который говорила леди Эджерс. Я попрошу Антею звякнуть мне и тогда спущусь и заберу пакет. Он подъедет с утра?

– Завтра, в одиннадцать тридцать. Я в Лондоне, и он на машине привезет его. Дела обстоят, скажем, не так хорошо, как хотелось бы, но дружеская рука всегда должна быть наготове. Путь к миру открыт, хотя…

Он умолк. Тим спросил:

– Вы на линии, сэр Энтони?

– Да-да, – он снова оживился. – Завтра у меня дела в Карлайле, и, как я уже сказал, шофер отвезет меня, а потом заедет к вам. Благодарю, Тим. Передайте мои наилучшие пожелания матери и этому… Вашему отчиму.

Связь оборвалась. Тим медленно опустил трубку телефона. Он написал матери сразу после вечеринки у сэра Энтони, как просил Потти, и сообщил, что приедет, чтобы поблагодарить их за освобождение Джеймса. Потти, кроме того, сказал Тиму, чтобы он распространил эту новость среди присутствующих – посмотреть, куда просочится информация. И вот теперь сэр Энтони хочет, чтобы Тим отвез пакет.

Он мысленно представил себе этого человека – его приятные манеры, веру в людей и эти пакеты, которые он не раз отвозил для него, и жадный интерес Хейне к содержащейся в них информации. Соображения по поводу генератора, над которым он работал, отступили на второй план. Он встал и подошел к окну. Серое небо постепенно освобождается от облаков. Скоро оно будет полностью голубым.

Он уже думал о том, чтобы прогуляться в обеденный перерыв, но ему хотелось прямо сейчас выйти на улицу, пусть задымленную и шумную от грохота трамваев, грузовиков, автомобилей, автобусов, криков уличных торговцев, покупателей, рабочих и безработных, потому что все они были его народом, его дорожным шумом, его грязным воздухом. Но он ограничился тем, что открыл грязное окно и перегнулся, совсем чуть-чуть, через подоконник. Он не хотел ехать в Берлин. Но доктор Гербер и его жена уже не в лагере, скоро они будут здесь, поэтому он должен выполнить свою часть сделки.

Снова зазвонил телефон. Антея доложила:

– Говорит ваш личный секретарь. Теперь с вас два шерри. Мистер Смайт хочет говорить с вами. Я знаю, что пишется через «игрек», потому что я сказала «Смит», а он поправил. Наглый тип, как будто мне не все равно, как пишется его фамилия. Так что, я переключаю на вас этого идиота?

Тим рассмеялся. Это имя придумали они оба. Потти уже был на линии:

– Ты здесь, мой мальчик? – прогремел он. – Звякни мне примерно через часок. Надо обсудить эту работенку на стороне.

Щелчок. Тим посмотрел на свой чертеж и вздохнул. У него серьезная работа, которой нужно заниматься, но для Потти это, кажется, не имело никакого значения.

Тим провел за работой около часа. Сбежав вниз по лестнице, он крикнул:

– Хочу пообедать пораньше.

– Ха, – фыркнула Антея. В эту неделю она ходила с рыжими волосами, по ее собственному определению, цвета обгорелого каштана. Она была замужем за моряком и любила его до безумия, сказала она Тиму на прошлой неделе, когда его корабль ушел в плавание на полгода, и глаза ее опухли от слез.

Наверно, так можно было бы описать его чувства к Брайди. Или нет? Временами он сам не знал, что в его жизни было настоящим, а что выдуманным, потому что перемены в его чувствах произошли так внезапно. Единственное, что он знал наверняка, – это то, что когда он видел ее или думал о ней, все остальное теряло всякий смысл. Она такая красивая, что просто беда, и так сильно отличается от других. Но она всегда была такой. И сегодня, как и во все другие дни, он выбросил мысли о Брайди из головы, потому что ему и так проблем хватает.

Он позвонил Потти из другой телефонной будки. На прошлой неделе он обнаружил, что телефон Потти был соединен с центральным коммутатором, откуда звонок переключался в ту контору, где полковник на данный момент работал. Потти сказал:

– Тебе звонили.

– Это меня прослушивают или его?

– Ну-ну, ладно тебе.

– Да, Потти, сэр Энтони связался со мной. Он хочет, чтобы я отвез пакет в Германию. Но, господи, речь же о сэре Энтони. Лучше человека нет на свете.

Мимо проревел грузовик и выпустил клубы отвратительной вони. Тим закашлялся. Потти негромко произнес:

– Мы некоторое время наблюдали за сэром Энтони, поскольку опасались, что в рамках своей компетенции он имеет доступ к документам, которые через тебя или кого-то другого передает Хейне. Сначала, когда он познакомился с Милли и Хейне, он просто направлял ему собственные планы касательно Центра капитана Нива. Как ты говоришь, он лучше всех, душевный, миролюбивый фрукт, вполне созревший, чтобы упасть в нужные руки. Таким образом мы получаем результат применения старого шпионского трюка. Добродушный старикан считает, что вот как это здорово – руки, протянувшиеся через море, «никто из нас не хочет новой войны». Он, должно быть, думал, как это чудесно – встретить близких по духу немцев. А потом – чудо из чудес – после планов Центра капитана Нива последовали, возможно, фотографии подходящих мест в Великобритании, с помощью которых проще найти аналогичные места в Германии. И там, в Германии, их складывают в папочку. В случае вторжения они будут очень полезны. А потом еще были планы дамбы для водохранилища, предназначенного для обеспечения водой пораженных засухой территорий.

– Дамбы? – усомнился Тим.

– Ах, Тим, мой невинный мальчик. Когда ты знаешь, как построен объект, ты знаешь и его слабые места. А значит, сможешь быстро его разрушить. Внезапный мощный поток воды – отличное оружие. И планы тоже прямиком отправляются в папочку. Далее следуют протоколы совещаний, потому что теперь для сэра Энтони уже нет пути назад, кроме бесчестья, и как это отразится на его сыне? Сколько тех, кто поступает так же, потому что их поймали на крючок таким же способом, или тех, кто делают это по убеждению или из-за денег?

В трубке послышались короткие сигналы, и Тим бросил в аппарат еще несколько монет. Облака потихоньку уплывали, и, как он и предположил раньше, небо очищалось, хотя по одному голубому лоскутку вряд ли можно судить о погоде. Да, так много вопросов и так мало ответов, которые ему хотелось бы услышать.

– И что же произойдет со всеми этими сэрами Энтони нашего мира?

– В конце концов, поскольку все продолжается, приходится прибегать к хитростям, хотя, конечно, это неприятно. Очередная порция дезинформации выкладывается на видное место, чтобы, так сказать, убедиться…

– Очередная?!

– Ну, не будем же мы разбивать человеку сердце, если на это нет особых оснований. Потому лучше всего устроить проверку при помощи совершенно бесполезной информации. Я попробовал потолковать с ним на эту тему, когда мы встретились в клубе. Но, как истинный джентльмен, он не выходил за рамки банальностей. Он плоховато выглядит, не исключено, что причина этого в том, что на него давит твой глубокоуважаемый отчим. Хейне, должно быть, взлетает по карьерной лестнице до небес.

– А как насчет герра Бауэра? Надеюсь, вы следите за ним. Он очень многих знает и всегда там присутствует, как ядовитый паук.

– С герром Бауэром предоставь разбираться мне.

– Я бы не хотел оставаться там слишком долго.

– Не оставайся, просто скажи, что ты очень занят на работе. Он, кстати, может этим заинтересоваться. Если хочешь, можешь выдать ему какую-нибудь безобидную информацию.

Щелчок в трубке, и связь оборвалась.

Через несколько дней Тим прибыл в Берлин и сразу же окунулся в тамошнюю атмосферу эйфории. По улицам маршировал гитлерюгенд, как и раньше, впрочем, но, возможно, Гитлер распорядился организовать для своих целей новый набор молодежи. Водитель его такси приостановился, чтобы дать пройти очередному отряду. Тим заставил себя улыбнуться. Приехав на место, он почти бегом пересек вестибюль, приветственно махнув управляющей кварталом, и нажал на кнопку лифта. Быстрей, быстрей же. Лифт пришел, Тим вошел внутрь и хлопнул дверью. Лифт поднялся на второй этаж и остановился. Он прошел по коридору и дотронулся до того места на дверном косяке, где раньше была прикреплена коробочка с мезузой. Потти говорил, что план по организации доставки Герберов в Англию готов и скоро будет воплощен. Тим собрался с духом и позвонил. Дверь открыла мать. Она бросилась обнимать его, потом втащила внутрь. Он бросил сумку и обнял ее, вдыхая аромат ее духов. Похоже, дорогие. Он принялся объяснять, что приехал ненадолго, потому что у него срочная работа.

– Как жаль, все как всегда. Ты такой занятой человек, мой мальчик. Ты должен рассказать Хейне все о своей работе, милый Тим.

Она потянула его за собой в гостиную.

– Теперь я официально фрау Вебер, – объявила она, протягивая ему руки. На пальце блестело обручальное кольцо. С притворным восхищением он сказал:

– Как замечательно! Если бы я знал, я бы купил подарок.

– Мы можем пойти сейчас в магазин. Давай зайдем в «КДВ» на Лютерштрассе. Совсем недавно я ходила туда с очаровательной парой, Эджерсами. Он титулован, ты знаешь. Так что не снимай пальто. Мне бы хотелось летний жакет. Так много поводов для праздничных приемов. Как все занятно, милый Тим.

Он последовал за ней в коридор.

– А ты не хочешь что-нибудь в дом? Что-то такое, чем вам обоим было бы приятно пользоваться.

Она рассмеялась, чуть ли не бегом направляясь к лифту.

– Бог ты мой, зачем? У нас есть все, что нам может понадобиться.

Закрывая дверь лифта, Тим пробормотал:

– Верно, как же я мог забыть?

И тут же поправился:

– В конце концов, вы этого заслуживаете.

Недовольный взгляд матери сменился улыбкой. Он подумал, что она действительно глупейшая женщина, но ему надо очень тщательно следить за собой, ведь черты ее характера могут проявиться и у него. Они взяли такси до Лютерштрассе и вступили в огромное пространство магазина «Кауфхаус дес Вестенс». Весь последующий час Тим чувствовал себя как в аду, пока она перепархивала с одного перегретого этажа на другой. В конце концов она выбрала легкий жакет светло-голубого цвета и к нему дорогое колье. За колье она, слава богу, заплатила сама. Кошелек у нее был набит купюрами. Повсюду можно было видеть возбужденных покупателей: они хвастались своими успехами или превозносили своего замечательного фюрера. Тим делал вид, что не понимает ни слова, и в такси по дороге домой она упрекала его в отсутствии прогресса в немецком языке.

Он снова объяснил:

– У меня очень много работы.

А она снова сказала:

– Ты должен рассказать Хейне.

И снова такси проехало мимо очередной бригады гитлерюгенда. Он проводил ее взглядом, но вслух сказал:

– Так у вас свадьба. Его семья приедет? Где, ты говорила, он родился?

– Где-то недалеко от Марбурга. Название деревни не запомнила. А какой магазин, а, Тим? В скорбной старой Англии нет ничего подобного, одни только шахты да горы шлака, и только парочка приличных мест.

Тим едва не раздавил ее покупки, но лучше так, чем дать ей по физиономии.

Когда они приехали, оказалось, что в гостиной за карточным столом их ожидает Хейне. Тим прошел к нему и протянул руку.

– Я так понимаю, вас можно поздравить, отец.

И засмеялся. С секундной задержкой Хейне тоже засмеялся. Под глазами у него набухли мешки, на лбу между глаз пролегла глубокая морщина. Должно быть, это крайне утомительно – вторгаться в страны, где живут другие люди, предположил Тим. Хотя кто-то говорил, что австрийцы встретили их с распростертыми объятиями. Хейне постукивал ногой по полу.

– Алло, ты тут? Или спишь?

Тим, как оказалось, глубоко погрузился в собственные мысли.

– О, прошу прощения. Вы что-то сказали?

– Пакет. Прости, но в Берлине сейчас очень интенсивно идут дела, как, вероятно, ты мог заметить.

– А, да, конечно, я заметил. У нас тоже очень напряженная работа сейчас, вот почему я приехал и сразу же уеду. Мы все на работе крайне заняты, хотя я должен был приехать, чтобы быть в курсе новостей. Уже много времени прошло с прошлой поездки. Так что я очень рад, что приехал, особенно теперь, когда вы женились на моей матушке. Я хочу еще поблагодарить вас за Джеймса. Может быть, нам пойти куда-нибудь пообедать или в клуб?

Он сунул руку во внутренний карман. Потти встретился с ним в Дувре, в той самой прачечной, переснял вложенные бумаги и снова запечатал конверт. Хейне осмотрел печать, не нашел ничего подозрительного и открыл конверт. Вложенные документы представляли собой протоколы совещаний, как объяснил ему Потти. Действительно ли это были протоколы? Кто его знает. Сэр Энтони попал в ловушку. Но пока предпринимать ничего не будут.

Смотреть на Хейне было тошно. Бедный, глупый сэр Энтони просчитался, потому что слишком хорошо относился к людям и всеми средствами пытался предотвратить смерть и страдания других. Есть люди, которым можно только сопротивляться, но теперь, когда этот человек оказался в их паутине, он уже должен был это понять.

Раздался звонок в дверь. Амала ответила, потом позвала:

– Фрау Вебер.

Милли вышла. Оказалось, что это мальчик-посыльный с телеграммой для Тима. Милли принесла ее в гостиную.

– Надеюсь, никаких плохих новостей?

Тим вскрыл телеграмму. От кого она? Не от отца или мамы? Только они знали, что он здесь, помимо Потти и сэра Энтони.

«Немедленно возвращайся. Точка. Срочная работа. Точка. Передай извинения матери. Точка. Будь на вокзале в восемнадцать ноль-ноль. Смайт».

Это Потти. Что за черт? Он посмотрел на часы и протянул телеграмму матери. Она прочитала ее вслух. Тим сказал:

– Я должен ехать, уже пять часов. Могу я воспользоваться ванной?

Он прошел в комнату, которая была его спальней. Но вместо того чтобы идти в ванную, он схватил фотографию с туалетного столика и маленький фарфоровый горшочек. Нет, пропажу могут обнаружить и обвинят Амалу. Он поставил предметы на место и огляделся по сторонам в поисках чего-то, что можно было бы отдать Герберам, когда они прибудут в Англию, когда бы это ни произошло. Он порылся в ящиках комода и нашел несколько шляпных булавок. Он взял пару и положил их в карман. Там были еще какие-то ленты для волос. Он взял две и вернулся в гостиную.

– Теперь легче. Но я должен бежать.

Хейне улыбнулся.

– Хочу послушать про твои рабочие проблемы, так что поеду с тобой. Возьмем мою машину, иначе ты не попадешь на вокзал вовремя. Когда ты благополучно сядешь на поезд, я оттуда проеду прямо в контору. Что за жизнь у нас, работяг!

Они бегом спустились по лестнице, поскольку лифта уже дожидались три человека. Тим ломал себе голову над смыслом телеграммы. Ему показалось, что автомобили в потоке расступались, чтобы дать дорогу черной машине Хейне. Интересно, другие водители знают, что это автомобиль СС? Наверное, на номерах есть какие-то опознавательные цифры. Шофер знал обходные пути, и это сильно помогало продвигаться вперед. Хейне старался выудить у него информацию, и Тим придумал какую-то мифическую проблему и те трудности, с которыми вынуждены из-за нее сталкиваться военные корабли. Дорогуша Потти назвал бы это дезинформацией.

Они подъехали к вокзалу, и Хейне заявил:

– Я пойду с тобой.

Он оставил шофера ждать, и они поспешно направились в сторону вестибюля вокзала. Тим лихорадочно соображал: что произошло, почему именно этот поезд? Вдруг до его слуха донесся громкий оклик:

– Хейне, как замечательно! И мистер Форбс с вами. Это просто потрясающе.

Из киоска, торгующего напитками, к ним быстрыми шагами направлялся, приветственно махая, герр Бауэр. Тим посмотрел на часы. Герр Бауэр выбросил руку в приветственном жесте «хайль», здороваясь с Хейне, и встряхнул Тиму руку. Из ладони в ладонь перешла записка. Тим сомкнул пальцы, стараясь не смотреть на герра Бауэра, который встроился между Хейне и Тимом и взял немца под руку.

– Это просто великолепно, Хейне. Мне нужно поговорить с вами по важному делу, и такая удача.

Он повернулся к Тиму.

– Насколько я могу судить по вашему виду, мистер Форбс, вы торопитесь на поезд. Прошу вас, не позволяйте мне задерживать вас. Ну что ж, Хейне…

И он уверенно повел Хейне к киоску, безупречный в своей форме. Толпа расступалась перед офицером СС, как Красное море перед Моисеем. Тим теперь понимал, что это был страх, но в глазах у некоторых читалось восхищение. Тим крикнул им вслед:

– До свидания. Я должен бежать.

Но они уже были слишком далеко, чтобы услышать его. Он направился к поезду, оглядываясь через плечо.

Никто не преследовал его. Зажав крошечный клочок бумаги на донышке ладони, Тим прочитал: «Ожидавшийся груз (Дитер) – место 12 и (Бернат) – 17, вагон номер 9. Ваше место 14. Осторожно наведите контакты. Бумаги у них. Агент неожиданно недоступен. Сохраняйте бдительность».

Тим кашлянул, прижав ладонь ко рту, и проглотил записку. Удивительно, до чего полезно читать шпионские романы. Теперь до него дошло, что «ожидавшийся груз» – это, должно быть, Герберы. Он прыгнул в вагон, и в этот момент раздался свисток отправления. Пот ручьем тек по его лицу. Он нашел место номер двенадцать. Там сидел мужчина средних лет в надвинутой на глаза шляпе и читал газету, держа ее исхудалой трясущейся рукой. Рядом с ним никого не было. Тим сел и сделал вид, что проверяет свой билет, а потом на плохом немецком произнес:

– Ошибся местом, прошу прощения, герр Дитер.

Мужчина пристально посмотрел на него. Тим кивнул и мягко улыбнулся, а потом встал и прошел дальше, к месту номер семнадцать. Там он сел на свободное место и сказал что-то похожее болезненно худой женщине, читавшей книгу, которую она держала вверх ногами. Вставая с места, он перевернул книгу и улыбнулся. Она, казалось, оцепенела от страха. Тим похлопал ее по руке и пошел к своему месту. Рядом сидела женщина, и он сказал ей по-английски:

– Я нахожу поездки за границу крайне утомительными. Я совершенно запутался.

На ее лице отразилось полное непонимание, и он показал ей свой билет. Она кивнула и отвернулась к окну.

Сердце колотилось у него в груди. Что, черт возьми, пошло не так? Неужели агент теперь в вонючей камере выкладывает гестапо все начистоту? И Герберов сцапают при пересечении границы на пути в Кале? И ему придется за них драться? Тима затошнило от страха. А что же герр Бауэр? Господи, у этого человека, должно быть, стальные нервы, раз он ведет двойную жизнь. Теперь Тим не сомневался, что герр Бауэр – человек Потти.

Когда на следующий день они наконец добрались до парома, отплывающего в пятнадцать часов, Тим в одежде, насквозь пропитанной потом, чувствовал себя так, будто постарел лет на пятьдесят. Теперь осталось только дождаться документов для посадки на паром, но пока что Герберов благополучно пропустили на всех контрольно-пропускных пунктах. И теперь они вроде бы прошли контроль, а Тим следовал за ними, своим присутствием придавая им мужества, хотя до сих пор между ними не было сказано ни слова. Чайки взмывали в небо и истошно орали, пока они вместе со всеми поднимались по трапу и наконец оказались на палубе. Через несколько секунд паром отчалил и взял курс на Дувр. И тогда фрау Гербер упала на колени и зарыдала. Ее муж и Тим помогли ей встать и посадили ее на скамью, укрепленную вдоль борта парома. Фрау Гербер проговорила:

– Наша дочь осталась там, засыпана землей, но она останется в наших сердцах навсегда. Ей было двенадцать лет, она болела, и ни одна больница ее не принимала, потому что евреев они не берут.

Герберы сидели рядышком, а Тим держался от них на некотором расстоянии. Он предложил, глядя на вздымающиеся волны:

– Может быть, хотите спуститься вниз? Я не могу, мне худо, если я не на воздухе. Плохой я путешественник.

Герр Гербер улыбнулся.

– Если бы у вас имелась пара лишних рук, вы могли бы надавить на энергетические точки на запястьях. Это помогает. Но мы останемся здесь, если для вас не опасно сидеть рядом с нами.

– Думаю, что не опасно, но на всякий случай давайте будем смотреть вперед на горизонт, а не друг на друга. И я буду «читать» свою книжку.

Он вытащил роман «Тридцать девять ступеней», которую взял с собой, чтобы придать себе смелости, и огляделся по сторонам, вдруг на палубе окажутся чрезмерно любопытные пассажиры. Но погода изменилась, начал моросить дождь, и на палубе не осталось пассажиров настолько ненормальных, чтобы остаться наверху. Тим достал из кармана портсигар. Он брал его с собой всякий раз, когда приезжал к Хейне, чтобы, так сказать, подчеркнуть свою приверженность ценностям семьи, и надеялся, что однажды сможет вернуть его законному владельцу.

– Мне подарил его отчим. Полагаю, он ваш.

Тим положил портсигар на скамью между ними, не отводя взгляда от горизонта. Герр Гербер взял его и провел рукой по стершемуся изображению меноры.

– Портсигар принадлежал моему отцу. Вы не представляете, насколько эта вещь дорога нам. Мой брат живет в Америке. Он тоже будет рад.

Этой паре от силы лет под сорок, думал Тим, но теперь, когда они перебирают в руках все, что осталось у них от жизни в Германии, они выглядят намного старше. На глазах у них выступили слезы, когда он вытащил и положил на скамью булавки для волос и ленты.

– Эти ленты носила наша дочь, – прошептала фрау Гербер.

Тим сказал:

– Мне хотелось взять что-нибудь еще, но я боялся, что это будет замечено и подозрения падут на прислугу.

– Вы о многом подумали. О многом, – ответил герр Гербер. – Мы никогда не сможем отблагодарить вас.

Тим покачал головой.

– Вы не поняли. В вашей квартире живет моя мать.

Герр Гербер сказал:

– Ваша мать – не вы. К нам в лагерь ночью пришел человек, лица которого мы не видели. Мы не поверили ему и подумали, что, если мы пойдем с ним, он приведет нас к смерти. Он объяснил. Он мужественный человек. Мы не знаем, кто он. Если вы его знаете, пожалуйста, поблагодарите его. А мы благодарим вас, вас всех. Я врач, лечу больных, но не смог исцелить собственное дитя, хотя я помог одному своему бывшему пациенту, иноверцу. За это нас сослали в лагерь.

Фрау Гербер наклонилась вперед, как будто хотела взглянуть на волны. Закрыв рот рукой, она сказала:

– Помните, вы – не ваша мать. А теперь нам, наверно, лучше пересесть куда-нибудь. Ради вашей безопасности. Люди уже вышли.

Дождь прекратился, и пассажиры стали выходить на палубу. Тим перевернул страницу в своей книжке, параллельно осматривая пассажиров. Кто тот человек в кепке, который смотрит, как люди гуляют кругами? А кто та женщина слева? Она читает книгу или делает вид, как он сам?

– Может быть, вы могли бы прогуляться, а потом сесть поблизости, но не слишком близко?

Взяв друг друга под руку, они пошли вдоль по палубе. Дул сильный ветер, и вскоре Тиму стало настолько плохо, что он уже не думал о том, кто есть кто, и всерьез почувствовал сильное желание броситься за борт.

Наконец паром прибыл в Дувр. У трапа внизу ждал человек в плаще. Он пожал руки Герберам, глядя им в глаза, но обратился к Тиму, который держался на шаг позади них.

– Отойдите назад на пару шагов. Они под моим контролем.

Он пропустил Герберов вперед. Тим следовал позади. Человек разразился приступом кашля и был вынужден остановиться. Тим почти столкнулся с ним. Вцепившись Тиму в рукав, как если бы хотел принести извинения, он произнес:

– Проверьте свой карман.

Потом повернулся к Герберам.

– Пойдемте, надо разобраться со всеми делами. Теперь вы в безопасности.

И они быстро ушли. Тим преувеличенным жестом поднял руку, чтобы посмотреть на часы, потом похлопал себя по карманам и вытащил свою книжку, радостно кивая головой, как будто волновался, что потерял ее. Из книжки он ожидаемо извлек записку и заложил ее между страницами так, чтобы она выглядела как закладка. Он успел прочитать: «Агент выдал себя. Необходимо пересмотреть вашу роль. Прикрытие, вероятно, рассекречено. Позвоните Смайту».

По пути на вокзал Тим думал о раскрытом агенте и герре Бауэре.

Глава 27

Истерли Холл, апрель 1938 г.

Энни, Эви, Брайди, миссис Мур и Вер два дня подряд составляли программу праздника по случаю семидесятилетия сэра Энтони. Мероприятие должно состояться в мае. Чтобы окончательно уточнить все детали, они устроили совещание в десять тридцать утра. За кухонным столом собрались Моди, Гарри, Ричард, Джеймс и мистер Харви. Кевин и Рон остались у стойки регистрации. Миссис Мур проворчала:

– А что, интересно, вы собираетесь делать на мое девяностолетие?

Эви простонала:

– И что, у вас и тогда будет полно сил?

Брайди обняла миссис Мур за плечи.

– Слово – не обух, в лоб не бьет, а, миссис Мур?

– Так-так, бунт на корабле, – тетя Вер встряхнула ручкой и бумагой. – За это будешь писать всем приглашения. И никаких комментариев по поводу гостей, поскольку праздник не наш, а сэра Энтони. Так что пиши изящным слогом, юная леди.

Она бросила бумагу на стол и махнула в сторону буфета, где лежали бланки приглашений. Брайди все сделала так, как ей было сказано.

Пятого мая в банкетном зале собравшиеся гости буквально уничтожили всю еду, включая классические блюда высокой кухни, приготовленные Брайди. К концу праздника на столах все вверх дном, будто здесь поезда столкнулись, подумала она, глядя на скомканные салфетки и опрокинутые бокалы. Она оглянулась и кивнула приглашенным на праздник официантам, поскольку весь постоянный персонал Истерли Холла по распоряжению сэра Энтони был приглашен на торжество. Гости окружили сэра Энтони и его юбилейный торт. Глазурь наносила Брайди. Получилось не так совершенно, как у миссис Мур, но приемлемо. Даже совсем неплохо, сказала она самой себе, стараясь не смотреть на Тима, стоявшего рядом с леди Маргарет и Пенни. Здесь же находился сэр Энтони.

Мама думает, что леди Маргарет могла бы выйти за него замуж. Брайди надеялась, что этого не произойдет. Ужасная женщина эта леди Маргарет, а он такой симпатичный. А вообще все это очень странно. Джеймс, оказавшийся рядом с ней, шепнул:

– Я очень надеюсь, что речи не затянутся до бесконечности. Мне не терпится съесть кусочек твоего шедевра.

Брайди скрестила руки на груди. Она все еще злилась на него. Они оказались прямо напротив Тима.

– Посмотри на него, – прошипела она. – Стоит рядом с этой дурочкой, а она порхает перед ним. Непонятно, почему он не видит их такими, каковы они есть?

– Он, может, и видит и…

Он запнулся.

Она сказала:

– Я закончу за тебя. Возможно, он видит, потому что сам такой же. Мы все это знаем, так почему же ты всегда защищаешь его?

Джеймс вспыхнул.

– Ты бываешь очень жесткой, Брайди. Я думаю, тут что-то другое. Он…

Брайди подняла руку.

– Дай я скажу за тебя. Она ему нравится. Вот я и сказала.

К сэру Энтони подошел ее отец и постучал по бокалу с вином, призывая к тишине.

– Надеюсь, все налили бокалы. Я хочу произнести тост. За щедрого благодетеля отеля Истерли Холл и Центра капитана Нива. Мы счастливы, что знаем вас много лет, сэр Энтони, и рады, что можем праздновать это знаменательное событие – ваш юбилей. Мы восхищаемся вашей добротой и щедростью больше, чем вы можете представить. Мы восхищаемся вашим стремлением к миру и аплодируем всем вашим начинаниям. Выпьем за достойный пример, который вы показываете всем нам. Леди и джентльмены, за сэра Энтони Траверса!

Гости подняли бокалы и повторили: «За сэра Энтони Траверса».

Брайди поднесла бокал к губам. Тим, стоявший напротив нее, выглядел очень печальным. Ссутулив плечи, он поднял бокал, но не выпил, а просто опустил руку с бокалом вниз. Что с ним такое?

Теперь говорил сэр Энтони:

– Я благодарю всех собравшихся и вас, Оберон, но я не чувствую себя тем достойным примером, о котором вы говорите.

Он замолчал. Тим смотрел на него, буквально окаменев. За его спиной Брайди увидела Потти. Кажется, он коснулся плеча Тима? Нет, руки не видно. Сэр Энтони продолжал:

– Я чувствую себя виноватым. Я оказывал поддержку тому, другому, третьему, и так получилось, что я почти не находил времени для моей семьи.

Он протянул руку и сказал:

– Энни, не могли бы вы подойти и помочь мне разрезать торт?

Брайди повернулась к матери. У обеих брови удивленно поползли наверх. Энни? Наконец.

– Видите ли, – признался сэр Энтони, – я был слеп в отношении многих вещей, так уж я сосредоточился на своем желании изменить этот мир.

Он засмеялся вместе с теми, кто знал о его стремлении к миру. Интересно, они знают о том, сколько фашистов состоит в его клубе? Вероятно, нет, потому что сегодня никто не надел значки. Сэр Энтони произнес:

– Я попросил Энни и Гарри привести сегодня мальчиков, хотя я опасаюсь, что им до смерти скучно.

Он поднял бокал за здоровье мальчиков, а они кивнули, как подобает маленьким джентльменам, каковыми они и были.

– Я хочу подчеркнуть, хотя я уже это сказал, что они – самая лучшая семья. Я горжусь Гарри – тем, как он сумел найти себе подобающую роль. Я горжусь Энни и тем, как умело она управляет Центром капитана Нива и воспитывает моих чудесных внуков.

Гарри встал рядом с Энни. Оба они выглядели довольными, но смущенными. Ну да, подумала Брайди, не они одни. Джеймс прошептал:

– Хотелось бы, чтобы они наконец разрезали этот чертов торт.

Она неожиданно ухмыльнулась. Никто лучше Джеймса не умеет испортить торжественный момент. Он изменился после возвращения, хотя не очень сильно. Скорее, повзрослел. Сэр Энтони объявил:

– А теперь разрежем этот великолепный торт, испеченный и глазированный умницей Брайди Брамптон.

Он начал резать торт, и рука Энни лежала на его руке. Подошли официанты и продолжили резать и раскладывать торт по тарелкам и разносить его по столикам, а гости направились к своим местам. Гарри махнул музыкантам, и Брайди, переходя с места на место и пробуя отломившиеся кусочки, вдруг почувствовала, что все чудесно, потому что торт получился таким, каким он должен быть. Таким же вкусным, как мамин, а сэр Энтони вообще назвал его великолепным и, более того, похвалил Энни.

Когда принесли кофе, все пошли танцевать, в том числе Тим. Он пригласил Пенни. Они танцевали, и Пенни порхала, как на крыльях. Брайди хотелось пнуть ее так, чтобы девица плюхнулась на пол. А Тим, оказывается, хорошо танцует, она не знала. Хотя откуда ей знать? Он всегда говорил, что не умеет. Значит, он приобрел еще одно уменье. Она отвернулась, готовая взорваться от накипающей ярости и ревности, и налетела на Джеймса.

– Потанцуем? – он согнулся в поклоне, улыбаясь.

– Нет!

Она метнулась в стеклянную дверь, выходившую на террасу. Там танцевали две пары. Она вихрем пронеслась мимо них, выбежала на лужайку и остановилась, только оказавшись под ветвями кедра. Сзади до нее донеслось тяжелое дыхание Джеймса.

– Вот дела! Мы вообще-то всегда задерживались, когда бегали к речке, чтобы прибежать вместе, а сейчас ты всех обогнала.

Брайди оглянулась на Холл. Она так любила его, этот дом, и теперь ждала, что волшебным образом он сможет ее успокоить.

– Мы уже не дети. Больше этого не будет, – сказала она.

– Нет, Брайди, ты ошибаешься. В тот день, когда ты накричала на собак, Тим подождал меня, и мы прибежали вместе. Брайди, пусть все идет, как идет. Мы пока еще живем не в полицейском государстве, и у людей есть право быть теми, кем они хотят быть.

– Я так не могу. И не буду. И вообще, как ты можешь так говорить?

– Я говорю так, потому что люблю тебя. И потому что ты такая упрямая. А еще потому, что ты болтаешь о демократии, но не живешь по ее законам.

Она тряхнула головой.

– В этом случае не буду. Он едет в Берлин. Он поддерживает жестокость и зло. Появляется в этом их проклятом доме собраний, где они изливают свою ненависть, разглагольствуют о своих вредных идеях. Он обедает с этой кобылой, леди Маргарет. Танцует с ее дочерью.

Джеймс погрозил ей пальцем.

– Что есть, то есть. Он танцует с ее дочерью. Взгляни хорошенько на себя, Брайди. Возможно, он сделал свой выбор, и это не ты. Зато я здесь.

Брайди в раздражении отошла в сторону и бросила через плечо:

– Джеймс, что ты несешь?! Ты мой друг, мой кузен, и он тоже. Мы – одно целое, вот почему он тоже должен быть здесь.

Тим подвел Пенни к ее матери и, повинуясь жесту Потти, последовал за ним. Они некоторое время не контактировали, поскольку Тим получил инструкцию залечь на дно после того, как он помог Герберам бежать, и ему было любопытно, что тот хочет ему сообщить. Он вышел вслед за полковником на террасу, но там было слишком много народу. Потти широкими шагами направился к кедру и по пути столкнулся с Брайди.

– Добрый вечер, Брайди, – поздоровался Потти.

– Ой, да замолчите вы, – раздраженно ответила она и, подняв голову, гордо прошла мимо Потти и Тима.

– Бог ты мой, милые повздорили, – заметил Потти. – Глянь-ка на юного Джеймса. Топает в сторону изгороди с крейсерской скоростью.

Тим перевел взгляд с Джеймса на удаляющуюся фигуру Брайди. Нет, только не это. Ведь он хотел, чтобы мужчиной, которого она бы полюбила, был он, Тим. Потти окликнул его:

– Слушай, у нас есть о чем поговорить. И не слишком ли она молода для тебя?

Тим покачал головой.

– В Брайди есть какая-то врожденная сила, смелость и зрелость. Возможно, она слишком много говорит, но, как правило, по делу. И она всегда говорит правду, в отличие от нас, Потти. Я готов отдать жизнь за нее. Так что вы хотели мне сказать?

Потти сдул пепел с сигары.

– Пойдем к тому дереву. За столько лет в нем накопилось много мудрости, унаследованной, как я подозреваю, от того, предыдущего.

Они не начинали разговор, пока не дошли до кедра и укрылись под его ветвями. Из окон Холла лился мягкий свет, звучала музыка. Потти сказал:

– Пусть, Господи, не погаснут снова огни во всей Европе. Я действительно подумал в какой-то момент, что сэр Энтони собирается сделать признание перед собравшейся компанией, и рад, что он этого не сделал. Пути обратно уже не было бы, а он все-таки хороший малый. Я стараюсь придумать, как устроить так, чтобы он достойно прожил остаток своей жизни.

– Он знает, что выдал себя?

– Пока нет. Мы используем его в своих целях, и я надеюсь, что со временем, когда наступит момент брать его, это поможет ему искупить вину в собственных глазах. Он явно отдает себе отчет в том, что барахтается в мутной воде, но пока еще рано бросать ему спасательный жилет, иначе мы не сможем спасти его доброе имя. Мы должны работать аккуратно и терпеливо и будем надеяться, что бог не допустит, чтобы он проболтался до того, как мы будем готовы.

– Вы говорите, используете его в своих целях?

Потти издал смешок.

– Да, дорогуша, но в мире не хватает хороших людей.

Разговаривать с Потти свободно было большим облегчением для Тима. К тому же этот человек нравился ему.

– А как со мной? Я тоже себя выдал?

Тиму хотелось, чтобы Потти сказал: «Да, больше никогда туда не езди, это слишком опасно», потому что пришло письмо от матери, где говорилось, что они хотят получить оригинал, иначе Хейне будет вынужден предпринять соответствующие шаги. Что имелось в виду, Тим знать не хотел. Потти сказал:

– Мы совершенно уверены, что тебе ничего не грозит. Мы действительно потеряли человека в Берлине, но, судя по всему, никто не связывает его с тобой, и нигде не значится, что Дитер и Бернат – это Герберы. По нашим предположениям, считается, что они свободно переезжают с места на место на континенте.

– Значит, на каком-то этапе вы снова пошлете меня в Германию?

Затаив дыхание, он ждал ответа.

– Возможно, старина, возможно, хотя мне представляется, что придет время, когда ты принесешь больше пользы, работая здесь, в Британии. Еще будут агенты, к которым можно обратиться, и те люди, которых предстоит разоблачить, эдаких леди Маргарет этого мира, которых их одержимость принадлежностью к высшей расе может толкнуть на путь государственной измены. Кстати, если она уже этого не сделала. У Пенни, по ощущению, тоже неплохие задатки. Так сказать, достоинство, хотя не в том смысле, в каком ей хотелось бы.

– Но она просто молодая женщина, – запротестовал Тим.

– Да, и оголтелая антисемитка, которая, по ее собственным словам, утверждает, что в Германии не диктатура, а просто система упрощенной демократии. И эта система позволит этой стране двинуться на Восток и на Запад и стереть с лица земли всех недочеловеков. Я цитирую дословно.

Тим возразил:

– Она глупенькая молодая дамочка, которая не видела того, что видели мы все, и повторяет за матерью, как попугай. Как можно так манипулировать ею? Это звучит чертовски цинично.

– Дай бог тебе здоровья, дорогой мальчик. Она несколько раз бывала в Берлине вместе со своей матерью и с большим удовольствием наблюдала за сценами травли. Как, ты не знал? У меня есть несколько любопытных фотографий этой дамочки, на одной из которых она хлопает в ладоши, когда старого еврея заставляют подметать тротуар руками, после того как полицейские молодчики Гитлера выбили витрину его магазина. Я так понимаю, раны у него были страшные. И это фото отнюдь не самое худшее. Что ты на это скажешь?

Тим прислонился спиной к дереву, засунув руки в карманы. Пальцы его коснулись коробочки с мезузой.

– Брайди скорее сама бы стала подметать тротуар подобным образом, чем допустила, чтобы такое произошло с кем-то другим. А еще она повторяла бы им, что они сволочи и подонки, и дала бы себя убить.

Потти расхохотался.

– О да, ты, полагаю, совершенно прав. В нашей игре от нее пользы как от козла молока.

Он поднял глаза и сквозь ветви посмотрел на небо.

– Она любит тебя.

Тим резко выпрямился.

– Бога ради, с чего вы взяли? Она ненавидит меня.

– Конечно, ненавидит. Она хочет, чтобы ты стал таким, как раньше, потому что ее любовь невозможна при твоих предполагаемых политических взглядах. Ты прав, она – упрямое маленькое создание, слишком честная себе во вред, слишком сильная и слишком мучается, чтобы быть с тобой ласковой при теперешнем положении вещей. Я всегда питал слабость к нашей Брайди, да и ко всей этой семье, если уж на то пошло.

Он посмотрел на Холл.

– Это особое место, и народ здесь особый. Я уповаю на чудо, надеясь, что Истерли Холл не превратится снова в госпиталь. Но если это произойдет, то повезет тем счастливцам, которым доведется сюда попасть. Вот, молодой человек, на данный момент жизнь для тебя возвращается в нормальное русло.

Тим возразил:

– Не совсем. На ближайших выходных мне предстоит обучаться шпионскому ремеслу или чему-то в этом роде где-то на севере Лондона.

– А теперь это и есть твоя нормальная жизнь, старина. Будь начеку, это может спасти тебе жизнь.

– С этим еще предстоит свыкнуться, – пробормотал Тим, и оба засмеялись.

Глава 28

Истерли Холл, август 1938 г.

Жизнь в Истерли Холле текла безмятежно. Наступило лето. Дэвид Вир все лучше справлялся с участием в лечении больных с помощью верховой езды. И все теснее завязывались у него отношения с Эстреллой. А когда июнь сменился июлем, Матрона и сестра Ньюсом, похоже, начали наконец понимать, что эта молодая женщина не собирается разбить ему сердце и что она вовсе не капризная Иезавель[30], как они поначалу предполагали.

Брайди льстила себе мыслью, что это ее веские замечания подействовали в нужный момент, но Матрона шлепнула ее по руке и сказала, что у них есть глаза и они сами способны оценить ситуацию. Поэтому никто не удивился, когда Дэвид Вир и Эстрелла Айза в один из жарких дней, когда солнце опаляло пшеницу, а холм у Корявого дерева мерцал в раскаленном воздухе, объявили о своей помолвке.

Эви и Вероника заявили, что свадебное торжество будет происходить в Истерли Холле, и это будет их подарком молодым. Оберон, Ричард и Гарри посовещались и предложили Дэвиду должность заместителя Брайди в занятиях верховой ездой в Центре капитана Нива. Предложение внесла Брайди, поскольку ей все труднее было делить себя между кухней и работой с лошадьми.

– А жилье для молодой пары? – задала она вопрос, когда утром, на следующий день после объявления о помолвке, вместе с родителями направлялась в Истерли Холл. Отец наморщил лоб и вздохнул.

– А ты-то что решила?

– Я ничего не решила, пап, – рассмеялась она. – Я просто попросила Матрону и сестру Ньюсом посовещаться и решить, где эти двое могут жить. Одно дело, когда пары приезжают на выходные и поселяются в номере отеля, а другое дело – тесниться в одной комнате постоянно.

– Может быть, в тесноте они как раз и будут весьма счастливы, – возразил отец.

– Ой, папа! – выдохнула она. – Как ты можешь так говорить?

Мать попыталась вмешаться:

– Думаю, это вероятно…

Брайди подняла руку.

– Ни слова больше, вы оба. На самом деле я попросила приятеля Гарри придумать, как переоборудовать крайнюю часть третьего здания в квартиру. Так у них будет какое-то личное пространство, но при этом Дэвиду не будет трудно, потому что там есть пандусы и проходы. Вы же не против, правда?

Отец с мамой переглянулись.

– Это что, вопрос или утверждение? – поинтересовалась Эви.

Отец засмеялся.

– Царица небесная! И где я уже слышал это раньше?

Он погладил жену по голове.

Они дошли до конца дороги, отделяющей земли Домашней фермы. Брайди отвернулась. Вот сейчас он поцелует маму. Его любовь к ней так очевидна, что сияет, как маяк. Она вдруг ощутила необъяснимую печаль. Вот, ей уже почти восемнадцать лет, у большинства девушек ее возраста уже есть парни, но человек, которого она любит, избрал себе дорогу, по которой она не может идти.

Она провела рукой по высокой сухой желтеющей траве. Рядом негромко разговаривали родители, и, слушая их разговор, она завидовала полноте их жизни.

Они миновали пшеничные поля, и теперь с одной стороны дороги овцы щипали траву, с другой паслись коровы. У Истерли Холла собственное пастбище, они выращивают собственную пшеницу – это результат управления поместьем дядей Ричардом во время Великой войны. Они с Гарри по-прежнему занимаются управлением. В небе запел жаворонок. И Брайди мгновенно почувствовала мир в душе, потому что любовные страдания, как это иногда бывает, улеглись.

Бракосочетание состоялось первого октября 1938 года, сразу после того, как Чемберлен прилетел в аэропорт Кройдона, размахивая Мюнхенским соглашением. Газеты цитировали его слова: «Я привез вам мир».

Брайди считала, что это соглашение на самом деле взятка, которая дала Германии право требовать себе Судетскую область Чехословакии в обмен на мир в Европе. Было шесть утра, когда она слушала, как мама и тетя Вер расхваливают премьер-министра. Сама она с удовольствием дала бы ему пощечину. Она побежала наверх, в зал для торжеств, чтобы поднять муслин, накрывающий свадебный торт – результат ее трудов. Мама была довольна, миссис Мур тоже. Бокалы стояли на столе вдоль одной стены, вдоль другой были разложены столовые приборы и все необходимое для фуршета. Осталось расставить столы и стулья. Она выскользнула из дома и побежала в конюшни. Фанни должна была ожеребиться еще вчера, но не получилось. В конюшнях она увидела Клайва. Он, заметив Брайди, покачал головой.

– Она всегда была лентяйкой.

Гнедая кобыла с жадностью жевала овес, и он погладил ее по шее.

– Похоже, скоро должна родить, – раздался за спиной Брайди голос Джеймса. Клайв широко улыбнулся Брайди.

– Ты похожа на выжатый лимон, красавица.

– Да, вот что происходит, когда спишь на раскладушке в сарае и просыпаешься каждый час, чтобы проверить эту кошелку. Вымя у нее уже блестит, так что вот-вот родит.

Брайди прислонилась к открытой двери конюшни и прислушалась к чавканью и ржанию, доносящимся из соседнего стойла. Время от времени можно было увидеть взлетающий хвост. Она сказала:

– Ладно-ладно, Терри, мы тебя тоже любим, но ты же не собираешься произвести на свет жеребеночка. Так что не поднимай шум.

Джеймс подошел и встал рядом.

– Как мы распределим дежурство во время свадьбы?

Брайди бросила взгляд на Клайва и сказала:

– Клайв будет здесь во время службы. Ты сменишь его на первые два часа, а Дэвид придет на следующее дежурство.

Джеймс стиснул ей локоть.

– Ты что, ни жених, ни даже ты здесь не справятся.

Клайв расхохотался, а Брайди покачала головой.

– Как у него все просто, а, Клайв? Ну, очень все просто. Нет, дальше буду я, потом ты, а потом… ох, посмотри в графике. Мне нужно пойти проверить канапе, испечь формы для волованов…

Джеймс отступил на шаг назад и поднял руки.

– Отлично, понял. Я пойду с тобой, меня задействовали таскать мебель.

Они пошли по двору. Джеймс пробурчал себе под нос:

– Не нравится мне эта история с Чемберленом и его бумажкой. Мы должны противостоять Гитлеру, а не подлизываться, изображая из себя милых-симпатичных. Все уже забыли, что случилось в Испании, если вообще когда-нибудь думали об этом. О тренировочных бомбардировках. Я так понимаю, Интернациональная бригада уходит теперь, когда Франко победил.

Восточный ветер, как всегда, принес холод, и Брайди плотнее запахнула кардиган. Джеймс продолжал:

– По крайней мере, я успел узнать адрес Арчи Лидбеттера до того, как пункт призыва закрылся, и смог написать его родителям. Они были рады узнать, что он не мучился. Только я-то знаю, что мучился, и еще как.

Когда они спускались по лестнице, он сказал:

– Как ты? Тебя ничего не тревожит?

– Что я могу сказать, когда вокруг сплошная неразбериха?

Они вошли на кухню, и собаки бросились к ним приласкаться. Брайди схватила Ягодку, а Джеймс взял на руки Изюма. Миссис Мур пекла слоеный пирог.

– Вот уж не уверена, что тебе нечего сказать, красавица. Неразбериха вокруг есть, что правда, то правда, и лично я не верю ни единому слову этого мерзкого человечка Гитлера, а Чемберлен всего-навсего простофиля и слабак. Но закуски сами собой не делаются, так что надевай-ка фартук, помой руки, и вперед. Джеймс, ты нужен наверху. Тим тоже будет помогать, а тебе, часом, не пора ли в университет? Не годится откладывать учебу на потом.

Джеймс исчез за дверью. Миссис Мур и Брайди переглянулись. Брайди посадила Ягодку на стул и пожала плечами.

– Не знаю, какие у него планы, но папа рад, что Джеймс ему помогает.

Мистер и миссис Вир, другие члены семьи и друзья Дэвида сидели на своих местах в церкви, но никого из родных Эстреллы не было – они погибли. Брайди постаралась отключиться от этих мыслей. Она сидела на задних рядах вместе с матерью, Энни и тетей Вер, поскольку они должны были убежать до окончания службы, чтобы успеть положить огуречный крем с укропом на одну треть канапе, паштет – на другую и мягкий сыр – на оставшиеся. Пока они будут этим заниматься, Гарри и мистер Харви расставят шампанское. Бокалы с шипучим напитком усмирят голодные орды, пока фотографы будут снимать новобрачных и гостей. Эдвард ждал невесту и наконец-то, в кои то веки, был без своих велосипедных зажимов. Джеймс шепнул:

– Может быть, тетя Грейси сказала ему пару слов?

Брайди тихонько засмеялась, и как раз орган заиграл свадебный марш. Роль посаженого отца взял на себя ее отец. Свадебное платье невесте сшили Мария и Хелен, экономка. Эстрелла выглядела очень красивой, когда под руку с Обероном шла к алтарю, где ее ждал Дэвид в своей коляске. Эдвард предложил, чтобы пара сидела, и для Эстреллы принесли стул. Эдвард тоже опустился на стул. Брайди подумала: вот еще один жест милосердия, и в этом – весь он, Эдвард. Доктор Николс оценил бы, если бы видел, но он приболел, и Матрона запретила ему выходить, так что он остался – не у себя дома, а в Центре капитана Нива, который, как поведала Матрона Грейси, стал его духовным домом, поскольку его жена давно покинула этот мир. «Вот там он и останется и будет всем мешать», – объявила Матрона. Брайди с нежностью улыбнулась. Он такой замечательный, но такой старый. А сестра Ньюсом поставила условие: найти нового врача, потому что для этого старого дурака тут слишком много дел.

Когда прошла первая половина службы, звякнула и открылась дверь, и в церковь вошел Потти в сопровождении того, кто, возможно, заменит доктора Николса. Во всяком случае, так он написал Эви, которую считал главнокомандующим армией отеля Истерли Холл. Брайди с матерью и тетей, Энни и миссис Мур разом вытянули шеи, чтобы лучше рассмотреть вошедших. Джеймс тоже обернулся. Потти провел пару к скамьям впереди, ближе к женщинам из Истерли Холла. Обоим лет под сорок, худые, но одеты аккуратно, она в скромной фетровой шляпке. Потти помахал обернувшимся и тихонько пробормотал:

– С добрым утром, дорогуши, прошу прощения, что припозднились. Поезда, поезда, даже вспоминать не хочется.

Они сели. Брайди улыбнулась, увидев, что ее мать посмотрела на тетю Вер. Значит, это и есть новый доктор, предположила она, и улыбнулась еще шире.

Когда со съемками было покончено, подали еще канапе и шампанское. Джеймс ушел на дежурство в конюшни, взяв с собой тарелку, доверху нагруженную кусками курицы, запеканкой, свежими рулетами, лососем и бог знает чем еще, и захватив бутылку вина. Брайди увидела, как дядя Ричард отобрал бутылку и, насмешливо улыбаясь, налил Джеймсу бокал. Кузен рассмеялся. До нее донеслись его слова:

– Стоит попробовать.

Дядя Ричард ответил:

– Только не когда тебе предстоит присматривать за Фанни, пожалуйста.

Пока официанты занимались своими делами, Брайди с матерью, как и все остальные члены семьи, прогуливались вокруг. Миссис Мур любезничала с Эдвардом. Брайди старалась уклониться от разговоров с леди Маргарет, Пенни и сэром Энтони. Леди Маргарет пригласили, потому что она с дочерью неделю гостила у сэра Энтони в его поместье в Сиртоне, под Вашингтоном. Тетя Вер сказала, что на каждой свадьбе найдется черная овца. Действительно, подумала Брайди, когда услышала, как эта дама, настоящее ничтожество, произнесла:

– Как чудесно, что фюрер обеспечил Германии больше Lebensraum[31]. Это вполне справедливо. К тому же он нейтрализовал Британию. Умный ма…

Увидев Брайди, она замолчала.

– Здравствуй, Брайди. Учеба пошла тебе на пользу. Эти канапе – большое достижение. Жаль, что ты не смогла доучиться до конца.

Брайди вспыхнула и прошла дальше. Увидев мать, она подошла к ней. Та разговаривала с Потти.

– Очаровательная пара, – услышала она его слова. – Доктор Гербер занимался медициной, пока это не стало слишком, э… затруднительно, скажем так, и он потерял своих пациентов. Так что они приехали сюда, нуждаясь в реализации своего призвания и в крыше над головой. Я, естественно, подумал о Центре капитана Нива, и мое сердце радостно подпрыгнуло, когда я узнал, что дорогой доктор Николс наконец повесил свой белый халат на крючок.

– Ой, – встряла Брайди, – но он решил только пару дней назад. Получается, у вас есть прямой доступ к нашим делам?

Это была шутка, но Потти как будто смутился.

– Вовсе нет. Не вспомню, где я услышал об этом. Может быть, когда я столкнулся с сэром Энтони в клубе.

Эви нахмурилась, глядя на Брайди. Выражение ее лица говорило о том, что Брайди лучше успокоиться и помолчать. Мать взяла Потти под руку и увела его.

– Давайте обсудим эту новость и, может быть, привлечем Матрону и сестру Ньюсом, как вы думаете? Сейчас ничем не хуже, чем в другой раз, пока Матрона не пустилась во все тяжкие и не начала хулиганить.

Полковник разразился хохотом.

– В самом деле, есть на что посмотреть.

Матрона уже разговаривала с доктором. Брайди посмотрела на часы. Ее дежурство начинается через час. Дядя Джек сидел за круглым столиком и беседовал с Дэвидом и Эстреллой. В этот момент Гарри объявил, что фуршет начинается. Ну точно как пчелиный рой, подумала Брайди, глядя на гостей. Официанты принесли жениху и невесте изысканные блюда на выбор. Вскоре все присутствующие заняли свои места, и она увидела, что в зале появился Тим. Сердце ее подпрыгнуло и сразу сжалось, когда он подошел к сэру Энтони. Они обменялись рукопожатием, потом он поцеловал леди Маргарет и Пенни, ожидавших своей очереди подойти к закускам. Тим поднял глаза и увидел, что она смотрит на него. Он помахал ей, и она с усилием заставила себя помахать в ответ и снова взглянула на часы. Черт, еще полчаса все это терпеть.

Тим огляделся по сторонам, и тут же к нему подошла его мама, тетя Грейси, и заговорила с ним, взяв его под руку. Тим чмокнул ее в щеку, и лицо его радостно засветилось. К ним подошел его отец, они обнялись. Но хотя между собой они помирились, ее родители сохраняли сдержанность, марра тоже, так что они только кивнули или приветственно помахали издалека. Брайди мысленно аплодировала.

Тим уже кивал Потти, пристроившемуся к сестре Ньюсом. Потти тоже кивнул в ответ, очень коротко. Брайди увидела, что доктор Гербер, сидевший за одним столом с Потти и Матроной, привстал, увидев Тима, и на его лице отразилась радость узнавания. В этот момент его жена что-то ему сказала, и он немедленно опустился на место, низко наклонив голову. Жена что-то раздраженно прошептала ему. Матрона и Потти продолжали разговаривать, вернее, говорила Матрона, а Потти слушал.

Брайди перевела взгляд с их стола на Тима. Доктор был немец, это было ей известно. А Тим был фашист и много времени проводил в компании нацистов. Сложи два плюс два, Брайди, сказала она сама себе и вышла из зала. Время ее дежурства еще не наступило, но ей нужно было глотнуть свежего воздуха и почувствовать рядом с собой что-то нормальное, поэтому она пришла к Джеймсу в конюшню, как была, разодетая в пух и прах. Теперь ее интересовал вопрос, нацист ли доктор Гербер. Фанни вела себя очень спокойно и смотрела на них как на непрошеных гостей. Точно так же всегда вела себя Мариголд. В углу конюшни стояли две табуретки, и на одной из них сидел Джеймс. На другую он поставил тарелку с едой.

– Как всегда, – сказала она, с размаху поставив тарелку ему на газету.

– Я просто хотел заморить червячка, – оправдывался он, высвобождая газету. – Что ты тут делаешь? У тебя еще, э… – он посмотрел на часы, – ровно двадцать одна минута.

– Мне нужно было прерваться.

Джеймс читал о Мюнхенском соглашении. Брайди устроилась удобнее. Он сложил газету и протянул ей.

– Почитай, время быстрее пройдет, хотя Фанни малость беспокойная. Клайв заходит каждые полчаса, так что, если начнется, не нервничай.

Он вытянул ноги.

– Я решил, – объявил он. – Запишусь в Королевский воздушный флот. Бог с ним, с университетом.

Она видела, что он выжидающе смотрит на нее, но что она могла сказать? И Брайди сказала то, что думала.

– Зачем? Мы не воюем. Вспомни, Чемберлен привез мир для нас.

Она махнула газетой.

Он ответил:

– Ты не веришь в это точно так же, как и я. И поэтому я хочу быть готов что-то делать. К тому же, допустим, не будет войны. Я смотрел на фотографию Чемберлена на фоне аэроплана. Думаю, что очень скоро начнутся полеты гражданской авиации, а у нас здесь есть земля, которой хватит, чтобы сделать из нее летное поле. Мы могли бы купить самолеты, и я бы перевозил людей в Лондон и даже в Париж.

Это звучало впечатляюще. Она удивилась.

– А здорово, можно убить разом двух зайцев: жить в Истерли и летать, куда захочешь. Тебе нужна будет для полетов еда, и я могу ее готовить.

Фанни начала беспокоиться, как и говорил Джеймс, но это могло ничего не значить. Тем не менее, восторгаясь планами Джеймса, Брайди не забывала поглядывать на нее. Да, порой совсем забываешь, что существует будущее.

– Ты мог бы привозить нам клиентов, и стоимость перелета мы включили бы в цену за их пребывание у нас. А еще ты мог бы забирать инвалидов. Но как мы погрузим их в самолет?

Джеймс поднял руки вверх, сдаваясь.

– С помощью пандуса, я думаю. Но успокойся, сначала мне нужно освоить азы. К тому же меня могут не взять.

Брайди тряхнула головой.

– Послушай, я больше не желаю быть единственной, кто знает о твоих планах. Из-за этого у меня уже было достаточно неприятностей. Расскажи, пожалуйста, всем об этом.

– В чем проблема? – дядя Ричард стоял в дверях конюшни. Брайди метнула взгляд на Джеймса.

– Твоя очередь, я предполагаю.

Она снова проверила Фанни. Кобыла слегка успокоилась, и она погрузилась с головой в чтение газеты, а Джеймс поднялся с табуретки и вышел из конюшни. Его отец последовал за ним.

Браво, подумала она, прочитав, что член парламента от тори возражал против соглашения, считая его не более чем постыдным соглашательством. Слава богу, она не единственная, кто так думает. Хотя в чем-то она понимала стариков, напуганных перспективой военных действий, потому что они помнили ту, прошлую войну.

Фанни снова забеспокоилась, косясь на свои бока и переминаясь с одной ноги на другую. Брайди подошла к ней и погладила ее. Кобыла сильно вспотела.

– Бедная малышка, – прошептала она.

– Ну вот, начинается, – произнес Тим. Брайди не обернулась. Сколько времени он уже тут? Сердце ее забилось быстрее. Ровным голосом она произнесла:

– Да, Клайв скоро придет.

– Я встретил его и сказал, что схожу проверить Фанни вместо него.

– Как ты смеешь отдавать ему приказы?

– Это не приказ, а предложение, так что не лезь в бутылку, а то испортишь прическу. Которая выглядит прекрасно, я бы сказал.

– Можешь ничего не говорить.

Фанни перемещалась с одной задней ноги на другую.

– Хорошо, не буду, но пусть все-таки Клайв, бедняга, выпьет свой бокал. У Фанни дела, похоже, продвигаются.

Не глядя на него, Брайди погладила Фанни по шее, но кобыла дернула головой. Тим сказал:

– Похоже, она хочет, чтобы ее оставили в покое.

Знакомое чувство, подумала Брайди и вышла из стойла. Она прислонилась к двери конюшни, рядом с ним.

– Как и все мы, – проговорила она.

Он засмеялся, и вдруг она поняла, что тоже смеется. Они стояли вместе, наблюдая за поведением кобылы. Он спросил:

– Ты будешь вызывать Бертрама?

– Нет, еще рано. К тому же я сомневаюсь, что понадобится помощь ветеринара. Для нее это не первый раз, и они вылетают из нее пулей. Ты должен помнить.

Теперь она смотрела на него и чувствовала, как ее переполняет любовь. Как ей хотелось смотреть на его высокие скулы, темные глаза, длинные ресницы – длиннее ее собственных. На его темные волосы с каштановым отливом. Он кивнул.

– Конечно, помню. Я все помню, Брайди, все прошедшие годы. А помнишь, как мы воровали яблоки у старого Фроггетта? Ты тогда застряла на дереве, и нам с Джеймсом пришлось придумать отвлекающий маневр.

Ей хотелось засмеяться, но она не могла, потому что с тех пор слишком много времени прошло, а он оставался тем, кем был. Она ответила:

– Да, я помню. Вы бросались в него яблоками, а он кричал: вы маленькие мерзавцы, я знаю, кто вы. И если вы думаете, что я буду бегать за вами, то вас ждет неприятный сюрприз. А ты, Брайди, слезай-ка вниз, а потом расскажи маме, почему разорвала платье. Достанется тебе на орехи, и поделом!

Эти слова она помнила наизусть. Тим спросил:

– И что сделала мама?

– Отшлепала меня. Так что с тех пор я ношу бриджи. А ты вроде сказал, что все помнишь.

– Ну, ясно же, что я соврал.

Наступившее короткое молчание было легким, но его прервал возглас Пенни:

– Ах, господи, вот ты где. Пойдем, Тим, нам нужно обсудить нашу будущую встречу в Берлине. Мы с матерью получили такое удовольствие от прошлой поездки. Не будь врединой и не говори опять, что ты занят.

Тим придвинулся к Брайди и прошептал:

– Я очень хочу что-то тебе сказать, но не могу.

Она тряхнула головой.

– Я не хочу ничего от тебя слышать, ты понял?

Он ушел, и до нее донесся его самодовольный смех.

Джеймс стоял на дорожке, ведущей к Центру капитана Нива, и смотрел. На сердце у него стало тяжело, когда он услышал, как они разговаривают, но когда появилась Пенни, ему стало легче. По ссутулившимся плечам Тима и по тому, как он оглянулся, было очевидно, что его чувства и чувства Брайди совпадают. Отец сказал ему, чтобы он не торопился и более взвешенно обдумал свое решение насчет РАФ[32]. Ну что ж, вот он сейчас и обдумал, и завтра будет ясно, возьмут его или нет. Тогда он скажет родителям, но не скажет, почему он так решил. Может, это не самая важная причина, но как он может оставаться здесь, когда та, кого он так сильно любит, не отвечает ему взаимностью? Беда в том, что он не может ненавидеть ни его, ни ее. Он любит их обоих. Всегда любил и будет любить.

Глава 29

Ньюкасл, ноябрь 1938 г.

Сэр Энтони сидел во главе стола. Он устроил в клубе в Ньюкасле праздничный обед, посвященный Мюнхенскому соглашению, куда пригласил всех своих обычных гостей. Тиму он показался бледным и озабоченным, в во время как Пенни потчевала их рассказами о своих ощущениях во время Kristallnacht[33], или Ночи разбитых витрин, когда предприятия и дома, принадлежащие евреям, подверглись нападению, во время которого били витрины и окна. Она одобряла последующие аресты десятков тысяч евреев-мужчин по обвинению в том, что они евреи, и в дальнейшем их сослали в концентрационный лагерь к таким же, как они, евреям, которые там уже пребывали. Арестовали также несколько евреек и сослали в местные тюрьмы. Всю оставшуюся в руках евреев собственность конфисковали. Пенни смеялась и размахивала руками.

– Прямо как уборка дома.

Сэр Эджерс постучал по столу:

– Ну-ну, хватит.

А его жена захлопала. Тим смотрел в тарелку, от отвращения он был не в состоянии проглотить ни куска. Сэр Энтони не комментировал рассказ Пенни, но зато выразил свое облегчение по поводу заключенного в октябре Мюнхенского соглашения. Леди Маргарет добавила:

– Это очень умно со стороны герра Гитлера.

Все подняли бокалы, в том числе и Тим, но вино не коснулось его губ – хотя, в конце концов, что это дает? Он и сам не знал. Сэр Энтони пил так, будто умирал от жажды. Позже Тим написал отчет Потти, включив туда все существенные разговоры, которые вел с присутствующими. Вышло занимательное чтение, Тим не сомневался, особенно разделы отчета, отведенные сэру и леди Эджерс. И, в свою очередь, спросил у Потти, если ли какая-то информация о происхождении Хейне, с тем чтобы, когда он снова поедет в Берлин, у него было бы оружие на случай, если Хейне заподозрит его в чем-нибудь.

Тим поехал в Берлин в начале декабря разведать почву и получить подтверждение, что первоначальный отчет Бауэра, адресованный Потти и написанный сразу после побега Герберов, соответствует положению дел и он, Тим, остается вне подозрений.

Оказавшись в Берлине, он вспомнил все, чему его учили на тренировочных занятиях, и, проходя мимо витрин, он обращал внимание на отражения в стекле. Он садился в трамваи, потом выходил, запутывал следы, возвращаясь назад по своему же маршруту. Но никто не преследовал его, да и зачем? Теперь, когда они получили всю Судетскую область, что им побег какой-то одной еврейской пары? Тим слегка расслабился, но не терял бдительности. И он по-прежнему отказывался передать оригинал письма Милли и Хейне, объясняя это собственной уязвимостью, а письмо обеспечивало ему безопасность. Он настаивал, что свои обязательства по отношению к Хейне он выполняет, привозя ему пакеты от сэра Энтони.

– Если я в безопасности, то и вы тоже, Хейне. Более того, вы сейчас в СД, и это только потому, что я держу свое слово и выполняю обещание не предавать гласности письмо. Хотите – соглашайтесь, хотите – нет. Но если нет, то имейте в виду, что в соответствии с инструкциями письмо будет опубликовано. Не забывайте, что вы виновны в соучастии.

Он говорил очень жестко, но в глубине души он чувствовал себя далеко не так уверенно. Потом он предъявил очередной пакет от сэра Энтони и переоделся к обеду. Ему сказали, что к ним присоединятся Отто, Бруно и Ганс. Все трое, как и Хейне, теперь служили в СД, в отделении разведки. Когда подали коньяк и кофе и Милли вышла из комнаты, разговор перешел на тему поездки в Австрию, которую трое немцев собирались осуществить на следующий день. Отто хлопнул Тима по плечу:

– Тебе это было бы интересно, юный Тим. Эта поездка затевается с целью увидеть нашего партнера. И ты сможешь потом рассказать своим друзьям-фашистам в Англии и уверить их в важности нашего дела.

Взгляд Хейне оставался холодным, но он кивнул. Тим улыбнулся. Что они оба могли сделать в присутствии трех сотрудников СД? Лежа ночью в постели без сна, Тим представлял, как будет облизываться Потти, получив эту информацию, в то время как у него самого губы пересохли от беспокойства.

На следующее утро Хейне в сопровождении Бруно, Ганса и Отто повез его в Австрию по заснеженным дорогам. Щетки на лобовом стекле работали без передышки. Все четверо, заключил он, будут заниматься сопоставлением различных данных и обобщением полученной информации для своего отдела, название которого ни разу не прозвучало в их разговорах. Они провели неделю в Вене, наращивая объем досье, а он, несмотря на холод, бродил по улицам под нацистскими флагами и транспарантами, уже развешанными на зданиях, заходил в кафе и пил кофе, делая заказ по-английски, но прислушиваясь к немецкой речи вокруг, которую начинал понимать все лучше и лучше. Настроение австрийцев было прогерманским. Каждый день он обедал в разных ресторанах и слушал, пока официанты крутились и вертелись вокруг столиков. По вечерам все пятеро отправлялись в клубы, и пока приятели Тима пили и ели, сам он делал вид, что разглядывает длинноногих блондинок в узких юбках. Немцы говорили о делах: сколько еще евреев попали в список, сколько франкмасонов, красных, социалистов, полукровок.

Он вспоминал Абрахама и нащупывал в кармане коробочку с мезузой. Потти говорил, что Тиму стоило бы оставить ее дома, потому что, если у него ее найдут, ему грозят серьезные неприятности. Но Тим не хотел расставаться с вещицей – она поддерживала его и укрепляла в намерениях. Каждый вечер он возвращался в номер отеля и, отдавая себе отчет в том, что жучки могут быть повсюду, шептал, глядя в зеркало:

– У Британии должны быть шансы на победу. А для этого нам нужна информация и время.

Затем он умывался и насухо вытирал лицо. Было ли это ритуалом?

Ритуалы были у всех. Была ли в этом хоть крупица смысла, которая бы что-то меняла? Скорее всего нет, но ему ритуалы помогали сохранять сосредоточенность. Нацисты могли сколько угодно говорить, что собираются «расширяться» только на Восток, он ни на секунду этому не верил, как и Потти, хотя среди тех, кто находился у власти, были такие, кто верили.

В первую неделю января 1939 года Тим планировал отвезти Хейне очередной пакет от сэра Энтони, но отложил поездку после того, как ему позвонил отец с новостями о Джеймсе, который попал в аварию во время тренировочного полета на биплане. После недели тревог от отца пришла новая информация. Джеймс отделался сломанной ногой и через несколько месяцев вернется к занятиям.

Тим поспешил купить пару книг и послать их в военный госпиталь. Он также купил подарки к Рождеству для матери: мыло и масло для ванны. Хейне он также купил мыло. В конце концов, он не собирался тратить на них больше, чем нужно. Он поехал в Берлин в суровую январскую погоду, взяв твердый курс на логово льва, хотя теперь по другому адресу. Новая квартира располагалась ближе к центру Берлина. Результат Хрустальной ночи? И он обнаружит следы еще одной коробочки с мезузой? Да, черт возьми, конечно, обнаружит.

Интересно, будут они ходить по клубам? И СС, СД и вся эта гоп-компания будут жужжать об успехах с растущим восторгом? И он услышит очередные разговоры от Хейне и его дружков об их адских досье? А может быть, если повезет, они выскажут свои соображения про известные им или предполагаемые планы на будущее герра Гитлера или, в самом крайнем случае, их отдела?

Естественно, при входе в квартиру он заметил на дверном косяке следы сорванной коробочки с мезузой. Люстры, висевшие в квартире, могли бы соперничать с люстрами Истерли Холла. Он вручил подарки. Мать открыла сверток, и лицо у нее вытянулось. Тим сказал:

– Когда я приезжал в начале декабря, я почувствовал, что шоколада будет недостаточно, Но что можно подарить людям, у которых все есть?

Он обвел рукой комнату. Мать улыбнулась. Волосы у нее по-прежнему были выкрашены. И вокруг головы была уложена эта дурацкая коса. Хейне сидел за карточным столом, похожим на тот, что стоял в их прежней квартире. Он не стал открывать подарок, а сразу же, нахмурившись, погрузился в изучение документов, присланных сэром Энтони. Тим наблюдал за ним, а рядом мать зудела по поводу трудностей с прислугой. Теперь у нее было две служанки.

– Так Амала у вас работает?

– Теперь нет. У нее сын – красный, и это вышло наружу, представляешь? Поэтому теперь у нас сейчас две девушки из Судет, правда, можно не сомневаться, что они подыщут себе солдат, чтобы выйти замуж, несмотря на то, что я выбрала двух не слишком хорошеньких.

Тим слушал вполуха, сосредоточив внимание на Хейне, который в этот момент сравнивал протоколы с какими-то бумагами из досье, написанными от руки.

– Тим, ты слушаешь меня?

– Конечно, матушка, просто мне вспомнился жеребенок Фанни. Я не говорил тебе, что она родила кобылку? И дальше мы можем получать от нее приплод.

Хейне поднял глаза.

– Мы? Так вы все там друзья?

В его голосе прозвучало нечто большее, чем простое любопытство. Тим, проклиная себя, сумел тем не менее ответить честно:

– Вы думаете, они могут снова подружиться с человеком моих политических взглядов? Они праздновали свадьбу, а у Фанни как раз начались роды. В какой-то момент мы с Брайди оказались вместе в стойле, но потом расстались. Мне все равно, зачем мне это нужно, когда есть Пенни, сэр Энтони и все остальные? Теперь они – моя семья.

При упоминании о сэре Энтони Хейне вернулся к своему занятию – сверке протоколов с другими бумагами. Милли схватила Тима за запястье.

– Твоя семья – это я, а не кто-то другой.

И тогда Хейне заорал:

– Ты что, не помнишь, глупая женщина, что наша семья – это Volk, народ. Для нас важнее наш народ, а не те, кто надоедают нам тем, что произвели нас на свет. Именно Volk заслуживает нашей преданности. Этому мы учим детей. Чтобы они равнялись на фюрера, а не на родителей. Если дети могут это понять, почему ты не можешь, особенно когда говоришь на публике, особенно… – он обвел рукой комнату. Должно быть, он имел в виду подслушивающие устройства.

Он поднялся и бросил протоколы сэра Энтони на стол.

– Тим, я полагаю, ты знаешь сэра Эджерса?

Тим насторожился, но заставил тело расслабиться, как он уже умел делать.

– Да, знаю, Хейне, но не сказал бы, что мы друзья, – пока Тим говорил, Хейне наклонился вперед, откидывая крышку серебряного портсигара, который мать прихватила из квартиры Герберов, – мы встречались на обедах в Клубе Мира и на нескольких митингах фашистов. Но, случись нам встретиться на улице, мы бы не признали друг друга. Это не было бы уместно.

– А он по-прежнему в комитете по… – Хейне замолчал. – Не обращай внимания. Просто – не обращай внимания.

Он явно размышлял над чем-то, постукивая протоколами по большому пальцу. Рука Тима не дрогнула, когда он протянул портсигар матери. Она взяла сигарету, он тоже взял одну и положил портсигар на стол, постучал сигаретой по тыльной стороне ладони и потянулся за зажигалкой, лежавшей на столе. Хейне наблюдал за ним. Он усилием воли продолжал вести себя спокойно: сначала прикурил для матери, потом закурил свою сигарету и положил зажигалку на место. Хейне спросил:

– А где тот портсигар, который мы тебе подарили?

– Прошу прощения, вытащили из кармана вместе с бумажником, еще летом, когда я шел домой. Я не знал, как вам сказать.

Хейне пожал плечами.

– Надо было сказать. Милли, принеси из спальни тот, из чистого золота. Мне он не нравится. Слишком тяжелый.

Он подошел к столу с графинами и налил всем виски.

– Давай, сходи, – приказал он Милли, поставив ее стакан на стол, а сам опустился в кожаное кресло. У дальней стены была установлена большая керамическая печь. От нее шло мощное тепло, так что в комнате было почти жарко. Милли вздохнула и, балансируя на высоких каблуках, вышла. Швы на чулках у нее съехали набок.

Хейне поднял стакан в сторону Тима.

– Prost[34].

Тим ответил по-английски:

– За ваше здоровье.

Нельзя забывать притворяться, что немецкого он не знает, подумал он и отпил чуть-чуть из стакана. Хейне сказал, отхлебнув хороший глоток коньяка:

– Ты никогда не пьешь по-настоящему?

Это был вопрос.

Тим засмеялся, как будто вопрос смутил его.

– Я пил, вы, может быть, помните, пару раз здесь, в Германии, и слишком много в Британии. Серьезно влип. После этого стараюсь избегать.

Хейне посмотрел на него поверх своего стакана и отпил залпом почти половину содержимого, как будто хотел таким образом прокомментировать ответ этого жалкого британца.

– Ну а я, однако, люблю выпить, – произнес Хейне. – А сэр Энтони любит выпить? У него много друзей? Кто они, эти друзья? Он легко отвлекается на посторонние темы? Уже видно, что он стареет?

Вопросы сыпались, как из пулемета: ра-та-та. Тим притворился полным идиотом, что было не трудно, поскольку у него не было догадки, какой ответ от него хотят услышать. Поэтому он постарался ответить максимально правдиво.

– Да, друзья у него есть. Он такой хороший человек и теперь празднует достижение мира, то есть да, я предполагаю, что он, э… Праздновал тогда. Но он всегда остается джентльменом, никогда не теряет выдержки.

– А его друзья?

Тим покачал головой, выигрывая время, чтобы сосредоточиться.

– Ну, я не знаю никого вне нашего круга. Леди Маргарет, Пенни, сэр и леди Эджерс и пара других заходят выпить.

Он замолчал. Ах да, Эджерсы. Что там Потти говорил про то, что он под подозрением? Да, вот оно.

Он произнес:

– Представьте, теперь, когда я думаю об этом, я вспоминаю, что сэр Эджерс не прочь выпить за Англию гораздо чаще, чем сэр Энтони, я бы сказал. И его жена, ну… – он засмеялся, – ему пришлось забрать ее домой прямо с обеда. Она была совершенно пьяна, а он не слишком сильно отстал от нее.

Хейне снова вскочил и торопливо подошел к карточному столу, начал читать протоколы, сверяя их с написанными от руки. Потом поднял глаза, как будто решил трудную задачу, и произнес:

– Ты прав, алкоголь делает с людьми ужасные вещи, вызывает серьезные ошибки, так что человеку уже невозможно доверять.

В комнату вошла Милли с портсигаром в руках.

– Этот?

– А у вас их много? – рассмеялся Тим.

– Он был ювелиром, – сказала Милли.

Через два дня в Берлин прибыли Пенни с матерью и остановились в роскошном отеле. Все они встретились в ресторане. Хейне был в полной форме, Бруно, по предложению Тима, тоже пришел. Его жена умерла в прошлом году. Белокурый голубоглазый бог войны за считаные минуты завладел вниманием Пенни, отбросив Тима далеко в сторону, и стал объектом любовных намерений дочери леди Маргарет. Когда они вернулись домой, мать принялась утешать его:

– Подумаешь, Тим. Как только она вернется в Англию, она тут же забудет о нем. На ней имеет смысл жениться, ты знаешь. В их семье есть деньги, а если мы в конце концов повернем на Запад, ты будешь среди элиты. Это будет так забавно: мы заберем себе Истерли Холл. Только представь, вернуться туда – это будет так стильно. Ну, просто чудесно!

Хейне вздохнул. Тим почти не слушал ее. Потти говорил, что подделал протоколы совещания и оставил их сэру Энтони. Он явно не отдавал себе отчет, что сэр Эджерс послал верный вариант. В этот раз, по крайней мере, Хейне вроде бы решил, что вариант сэра Энтони более надежен, но понадобится всего лишь еще один агент Хейне, чтобы обнаружилось, что сэр Эджерс едва прикасался к спиртному. Тогда он, Тим, будет разоблачен, а сэр Энтони окажется в рискованном положении из-за того, что передает неверную информацию. Хотелось бы знать, как продвигаются дела у Потти в поисках сведений об отце Хейне, потому что им может понадобиться что-то дьявольски убедительное, чтобы повлиять на Хейне, и чем скорее, тем лучше.

Глава 30

Истерли Холл, 1939 г.

Отель Истерли Холл начал приобретать известность благодаря великолепной кухне, и Брайди стала настоящей звездой после того, как лондонская газета напечатала в высшей степени хвалебный отзыв о ее кулинарном искусстве. Но триумф продолжался полчаса, а потом ее, как всегда, ждала работа. Специальное меню до сих пор предлагалось только по пятницам и субботам, но Эви и Вер считали, что со временем его можно будет предлагать и в другие дни тоже. Это зависит от клиентов, потому что именно они определяют, что в Истерли Холле будут делать дальше, как мать сказала Брайди, когда они приступили к приготовлению ланча. Брайди кивнула. В эти дни она очень внимательно прислушивалась к ее словам, потому что ей все с большей очевидностью становилось ясно, что мать неизменно оказывалась права.

– Ну да, пока мы постоянно напоминаем им, что предлагаем в качестве опции блюда высокой кухни, – пробормотала Брайди, проверяя качество грибов, выращенных Молодым Стэном на его грибной ферме.

– Точно так, Брайди. И тогда мы определяем, как нам быть дальше. Теперь скажи мне, ты уверена, что не хочешь начать выезжать? Леди Брамптон снова беседовала с твоим папой на эту тему. Тебе нужно будет вместе с бабушкой и дедушкой поехать в Лондон и начать посещать вечера, встречаться с подходящими молодыми людьми. Она сказала, что будет твоей наставницей.

Из моечной послышался голос Моди:

– Что за кислый вид, Брайди? Грибной суп испортится.

А миссис Мур со своего кресла добавила:

– И молоко свернется.

Тетя Вер, уходя на дежурство в приемной отеля, помахала и сказала:

– Не говоря о том, что если ветер переменится…

Эви, давясь от смеха, продолжала:

– Твоя приемная бабушка указывает, что Пенни Гранвилль уже выезжала в прошлом году, так что в этом году твоя очередь, учитывая положение семьи в обществе. Она благополучно забывает о моем шахтерском происхождении и том факте, что ты повариха и зарабатываешь себе на жизнь.

Решив, что выражение ее лица не дает усомниться в ответе на вопрос матери, Брайди переменила тему:

– Между прочим, мам, я собиралась сказать тебе, что пару недель назад мне написали Марта и Люси. Они весь прошлый год занимались поисками помещения для ресторана и наконец нашли что-то подходящее, так что скоро открываются. Это недалеко от нашей школы.

Эви перестала крошить грибы.

– И что, Брайди, они просят тебя присоединиться к ним? Солнышко мое, не считай, что ты привязана к Истерли Холлу.

Миссис Мур пробормотала:

– Чушь, конечно, она именно что должна чувствовать, что привязана, правда, мои чудные песики? Больше мы не отпустим ее шляться где попало и заниматься черт знает чем.

Старая повариха отложила вязание и подергала собак за уши. Брайди со своего места у стола улыбнулась миссис Мур и пододвинула матери еще одну порцию грибов.

– Не забудь оставлять ножки, мама.

Изюм тявкнул во сне. Миссис Мур заметила:

– Что, яйца курицу учат? Это она научила тебя не выбрасывать ножки.

– Но ведь Париж, – упорствовала Эви.

– Не суждено, мамочка, тебе от меня не отделаться.

На этот раз все, в том числе Моди и Перл в моечной, испустили громкий стон.

– Они просто хотели распространить эту новость среди всех, кого мы знаем, кто направляется в Париж или будет там проездом, – сказала Брайди.

Наступило неловкое молчание. Наконец Эви произнесла:

– Может быть, стоит рассказать об этом Тиму. Он вроде бы довольно часто бывает на континенте.

– Я не стану навязывать его моим подругам.

Миссис Мур неодобрительно зацокала языком.

– Не забывай, Брайди, мы не высказываемся против него. Джек и Грейси, похоже, пришли к какому-то соглашению с ним, и для тебя этого должно быть достаточно, мадам.

Эви кивнула, не глядя на дочь.

– Миссис Мур права.

Брайди закатила глаза, а мать продолжала крошить грибы. Сама она начала резать укроп. Так часто она думала, что забыла о нем, о его глазах и сильных руках, о его… Она оборвала себя. Как раз в этот момент он наверняка ходит с самодовольным видом.

Эви собрала грибы и бросила их в эмалированную миску, предназначенную для супа. Но у Брайди были еще грибы, и она отодвинула укроп к краю разделочной доски и стряхнула их на доску матери. Эви сказала:

– Вернемся к теме ожидаемого тобой с огромным нетерпением выезда.

Брайди покатилась со смеху.

– Скажи ей, что я бы предпочла взбивать суфле, если она не слишком против.

– Это удовольствие я оставлю твоему отцу, – пробормотала Эви. – А теперь внимание: кухня для тебя кое-что приготовила. Пора тебе уже записывать собственные рецепты.

В этот момент из моечной вышла Моди со свертком, красиво упакованным в папиросную бумагу.

– Мы тут все скинулись, красавица ты наша, – сказала она. Ее волосы были сырыми из-за пара, исходящего от горячей воды в раковине. Миссис Мур сняла Изюма с колен и подошла к столу.

Брайди вытерла руки и развернула сверток. Там оказалась новая кулинарная книга. Наверху было вытиснено: Брайди Брамптон, 1939. На кухне решили, что таким будет их признание: Брайди теперь равная, она достигла уровня своей матери и миссис Мур.

Брайди открыла книгу. На первой странице было послание от мсье Алларда: «Брайди Брамптон, моей лучшей ученице. Пусть эта книга будет вашим дипломом».

Она только улыбалась, потому что комок в горле не давал ей говорить. Моди подтолкнула Эви локтем.

– Запомним этот момент: наша красотка онемела.

Все засмеялись. Торжественность момента была разрушена, и Брайди сумела выговорить:

– Спасибо вам. Правда, я очень благодарна. Путешествие получилось непростое, да и я, конечно, сильно напортачила, и вы из-за меня здорово поволновались. Но думаю, что в восемнадцать я наконец уже повзрослею.

– Слишком медленно! – закричали все хором.

После чего нормальный процесс приготовления пищи возобновился, поскольку время, похоже, галопом понеслось к обеду. Но, в конце концов, так всегда и бывает, подумала Брайди, поглядывая на кипящий куриный бульон. Она сказала:

– Даже и не думайте, что я захочу жить где-нибудь еще, потому что я не хочу. Расскажем всем, кому возможно, о новом ресторане в Париже, и удачи им, но отсюда вам удастся меня выгнать только под дулом пистолета.

– Кто-нибудь отнес Джеймсу наверх чашку кофе? – поинтересовалась миссис Мур.

– Гарри как раз недавно заходил за кофе, – ответила Брайди. Она чувствовала, что должна была бы сделать это сама, но он по-прежнему ухитрялся вызвать в ней ощущение вины. Его боль была слишком похожа на ее собственную по отношению к Тиму. Ей так хотелось сказать ему: да, я люблю тебя так же, как ты меня. Но она не могла, а с другой стороны, невыносимо было думать, что она потеряет друга. Она сварила еще кофе и пошла с чашкой наверх. Джеймс достаточно быстро поправлялся до тех пор, пока не получил письмо от Йена. Брайди помнила этого парня с Парижа. Йен обвинял Джеймса в трусости, когда он бросил их, выбрав свободу и пожертвовав принципами.

«Мы тут терялись в догадках, предполагая самое худшее, а ты тем временем вернулся к своим дружкам-господам, можно не сомневаться, благодаря милости какого-нибудь мерзавца-фашиста. Или это господь спустился с небес? Ты – сторонник Республики? Не смеши людей».

Самое худшее было то, что это правда, и это мучило его гораздо больше, чем нога, как сам Джеймс ей тогда признался. Он сидел напротив окна своей спальни, выходящего на сад. Нога у него все еще оставалась в гипсе. Она поняла его и обняла за плечи, но от этого его терзания, похоже, только усилились, потому что он передернул плечами и отстранился. Но ведь и она тоже отстранилась от Тима? А дальше Джеймс стал отказываться выходить и просидел в комнате целую неделю. Но доктор Гербер настоял на прогулках, говоря, что эскадрон ждет Джеймса и что больше нет времени сидеть и киснуть. Куда двинутся немцы после Судет?

Этого Джеймсу хватило.

И сегодня она просунула голову в дверь и увидела его измученное лицо. Он надевал куртку, собираясь прыжками на одной ноге спуститься с лестницы и отправиться на свою утреннюю прогулку.

– Нога чешется как сволочь, – сказал он.

Она широко улыбнулась, поставила кофе на столик рядом с кроватью и побежала вниз. Там она выпросила у миссис Мур вязальную спицу и, перепрыгивая через ступеньки, бросилась наверх.

– Вот, большой и сильный летчик-ас, возьми это, и вперед.

Брайди протянула ему спицу. Он взял ее, окинул долгим взглядом кузину и засмеялся. Смех прозвучал искренне, и он сказал:

– Дорогая старушка Брайди знает ответы на все вопросы.

Затем его лицо снова затуманилось, эмоциональная боль вернулась. Брайди не стала обращать на нее внимание.

– Я с самого начала могла бы подумать об этом, так что ты видишь, что у меня нет ответов на вопросы. Не на все, во всяком случае.

Она вышла из комнаты и, спустившись снова по лестнице, побежала по расчищенным от снега дорожкам в Центр капитана Нива. Она постучала в полуоткрытую дверь процедурной и обратилась к доктору Герберу:

– Доктор, я очень надеюсь, что завтра ему снимут гипс с ноги, иначе он отрастит клыки и начнет на нас бросаться.

– Мы не можем допустить, чтобы тут по территории рыскал волк, фройляйн Брайди, поэтому мы срежем ее. Я имею в виду гипсовую повязку, а не ногу, как вы понимаете.

Он убрал стетоскоп в ящик стола и повернулся к ней, мягко улыбаясь.

Она спрашивала доктора Гербера через несколько дней после его приезда, где он познакомился с Тимом, но он отрицал знакомство и только сказал, что Тим похож на человека, которого он когда-то знал в Берлине. Она помахала ему на прощанье и, втянув голову в плечи, заторопилась обратно на кухню.

– Ну-ка, шевелись быстрее, – окликнула ее мать.

– Надсмотрщица, – пробормотала Брайди.

– За мной дело не станет, – отозвалась мать.

Брайди сообщила:

– Я получила подтверждение, что Джеймсу снимут завтра гипс. Мне нужно ему это сказать.

– Сначала суп, солнышко, понятно?

Брайди растопила масло в кастрюле, добавила грибы, но, поскольку во вторник они предлагали обычное меню, она не стала добавлять чеснок. Это порадует Джеймса, который терпеть не мог запах чеснока. Он говорил, что это как-то связано с Испанией, но не уточнял, как именно. Она добавила соль и перец. Как только грибы стали нежными, она влила бульон и сливки, а потом всыпала половину укропа. Лучше быть занятой и сосредоточиться на приготовлении еды, чем волноваться о том, что тебе надо было бы сказать, что любишь кого-то, потому что этот кто-то любит тебя, особенно если не хочешь совсем потерять его. Рядом с ней стояла миссис Мур и вглядывалась в кастрюлю.

– Хитрый подход у тебя, девушка.

Брайди оглянулась: мама в холодной кладовке, ничего не услышит. Она шепнула:

– Миссис Мур, должен человек любить другого человека, потому что тот любит его? Если один человек любит другого в каком-то смысле, но не в том, и думает, что мог бы любить кого-то другого? Ну, знает, что мог бы.

Миссис Мур отобрала у нее деревянную ложку.

– Ты так мешаешь, что испортишь блюдо. Оставь, пусть оно само утрясется. Что есть, то и есть, и ничего другого тут быть не может.

Старая повариха подставила руку под ложку, чтобы поймать капли, и положила ее на пустую тарелку позади них. Брайди смотрела на суп, потом выключила огонь и поставила кастрюлю на подставку. Может быть, миссис Мур ее не слышала? А та уже снова была рядом с Брайди.

– Подумай о том, что я тебе сказала, солнышко.

Брайди вытерла плиту и повторила про себя слова миссис Мур. Печь уже бурчала – пора было подбросить еще угля. Миссис Мур подошла к креслу. Брайди увидела, как по внутреннему коридору мистер Харви прошмыгнул в винный погреб. Миссис Мур опустилась в кресло и взяла к себе на колени Изюма. Брайди смотрела на них, и смысл слов этой чудесной женщины начал доходить до нее. Но почему миссис Мур не могла просто сказать: «Брось переживать, ты не можешь изменить свои чувства, и так и должно быть».

Она улыбнулась миссис Мур, и та ответила ей улыбкой, поглаживая собаку.

– Спасибо, – произнесла Брайди.

Миссис Мур ответила:

– Если тебе нужно разобраться, что человек имеет в виду, твоей голове для этого нужно как следует поработать, и тогда ты сама все поймешь.

– Вы – колдунья, – ухмыльнулась Брайди. Из кладовки вернулась мать с охапкой овощей.

– О чем это вы, парочка, толкуете?

– Ни и о чем, – ответили они обе одновременно.

На следующий день доктор Гербер снял гипс с ноги Джеймса. Миссис Гербер промассировала ногу и обещала, что будет это делать каждый день. Она помогла ему делать упражнения, как помогала многим другим, кто оказывался в Центре капитана Нива. Миссис Гербер была профессиональным физиотерапевтом и работала раньше в Германии вместе с мужем.

В начале марта, когда из-за раннего таяния снега дорожки очистились от снега, Брайди спросила доктора и миссис Гербер, не будет ли ошибкой, если Джеймс прогуляется к речке.

– Совершенно не будет, наоборот, это, на мой взгляд, очень хорошая идея, фройляйн Брайди, – сказала миссис Гербер. Она выглядела усталой, но глаза ее светились безумной радостью – она была беременна.

Брайди и Джеймс вместе пошли к речке. Поначалу разговор их был натянутым, но потом, почти не отдавая себе в этом отчета, они разговорились, начав с Йена, потом перешли на Арчи. Дальше разговор зашел о воздушном эскадроне, и Джеймс рассказал, как сержант орал на него, что он марширует, как беременная верблюдица. Оба захохотали и почувствовали себя так же, как в тот день, когда она принесла ему вязальную спицу. И пока они шли, им становилось все легче друг с другом, и в конце концов, впервые за все время с тех пор, как Джеймс вернулся домой, они стали болтать о том о сем, смеяться и поддразнивать друг друга. О том, что происходит в мире, говорили очень мало, а о любви – совсем ничего.

На следующей неделе они уже гоняли Мариголд и Терри по полям и лугам, стряхивая с себя зимнюю неподвижность. В этот раз они не говорили, только слушали дыхание лошадей и стук их копыт, скрип кожаных седел, а на обратном пути началась настоящая гонка. Джеймс издал клич краснокожего индейца, как он делал в прежние времена, отбросив голову назад и смеясь, потому что он был впереди, а потом он сдержал свою лошадь, и они рысью вместе проскакали до конюшен.

На следующий день они вышли на прогулку с инвалидами, которые уже были готовы «выйти в дикую природу», как говорил Дэвид. Он тоже приехал, сидя в двойном седле с Эстреллой за его спиной. Клайв шел рядом. Неподалеку от ампутантов постоянно находились Молодой Стэн, Кевин и Гарри.

Наконец 10 марта доктор Гербер выписал Джеймса. Ему предстояло вернуться на тренировочную базу. Проводить его собралась вся семья. Тетя Вер крепко прижала его к себе и сказала, чтобы теперь он старался быть осторожнее, и смахнула воображаемую пушинку с его голубой формы. Отец Джеймса бросил его сумку в багажник и сел в пассажирское кресло. Дядя Джек сказал:

– Ты смельчак, Ричард. Твой парень водит, как дьявол.

Он обнял Джеймса, а тот пригрозил, что выбьет ему фары, если он еще раз посмеет очернять его стиль вождения. Дядя Джек взлохматил ему волосы. Грейси покачала головой:

– Оставь парня, Джек.

Она поцеловала Джеймса и стерла помаду с его щеки.

Он обнял миссис Мур. Каждый раз, когда он уезжал, признавался Джеймс Брайди, он боялся, что видит ее или мистера Харви в последний раз. Мистер Харви протянул ему руку, но Джек в ответ обнял его и так стиснул, что у старика чуть кости не затрещали. Эви и Оберон тоже обнимали его, и Гарри с Энни тоже. Брайди почувствовала, как ее кольнул страх. А если он больше не вернется домой? Вместе с Брайди он направился к машине. Она приготовила ему корзинку с безе, чтобы он мог угостить товарищей. Джеймс поставил корзинку на заднее сиденье. Они смотрели друг на друга, потом он крепко прижал ее к себе и произнес, целуя ее волосы:

– Береги себя, девочка моя. Я знаю, что ты не чувствуешь того, что чувствую я, но где-то там, в глубине, я по-прежнему люблю тебя так, как любил, когда мы были ребятишками. Мы трое – ты, Тим и я – стержень моей жизни, и пока мы живы, все будет в порядке. Он лучше всех, поверь. И помни об этом. Не смотри на очевидное, загляни глубже. Я заглянул.

Он отпустил ее и повторил:

– Со мной все будет хорошо, Брайди, пока мы трое есть друг у друга. Верь ему, Брайди. Он попросил меня об этом, и я поверил ему.

И они уехали.

Джеймс слушал, как отец сыпал советами по поводу вождения в Истоне, как это всегда происходило во время езды по городу, и вспоминал Брайди в своих объятиях. Он тосковал по ней, но все, что он сказал, было правдой. Вслух он произнес:

– Мне нужны все трое.

Отец сказал:

– Осторожнее заворачивай за угол. Что ты сказал?

Джеймс вздохнул.

– Ничего, папа, и да, я знаю, что здесь угол. Ты не хочешь записаться в РАФ и летать со мной в самолете? Я ведь могу налететь на облако.

Отец напрягся перед перекрестком.

– Все хорошо, папа, я знаю, что впереди перекресток, – пробормотал Джеймс, прежде чем отец успел что-нибудь сказать. Хорошо бы было, если бы Брайди прислушалась к тому, что он ей только что сказал. Интересно, что подумают ребята, когда увидят вязальную спицу у него в ранце? Но он возьмет ее с собой, а миссис Мур найдет себе другую. Ему так нужно помнить доброту Брайди, ее смех. Он не хотел забыть, как они сумели найти обратный путь друг к другу.

Глава 31

Пятнадцатого марта Гитлер в нарушение Мюнхенского соглашения ввел войска и начал оккупацию оставшейся территории Чехословакии. В Истерли Холле и по всей стране прозвучал один и тот же вопрос: это война?

Тридцать первого марта Великобритания выступила с заявлением, в котором она гарантировала независимость Польши.

В первые же выходные после этого заявления Тим сел на ночной поезд в Лондон, чтобы присутствовать на обеде с сэром Энтони, леди Маргарет и Пенни. Официантом был человек Потти. Именно он теперь регулярно подсыпал снадобье в напитки сэра Эджерса, из-за чего тот выглядел совершенно пьяным. В этот раз его жене и сэру Энтони пришлось сажать его в такси, тайком проведя через фойе одного из самых фешенебельных отелей в Лондоне.

Пенни впала в такую ярость, что написала Бруно, в которого она по-прежнему была влюблена до безумия, письмо с жалобой на отсутствие приличных манер у пожилых людей в наши дни.

Потти предупредил Тима, когда на следующий день они встретились в кафе неподалеку от его конторы, что, хотя он предполагал, что на данный момент ему следует урегулировать ситуацию, придется, возможно, вытащить сети с уловом корчащихся фашистских информаторов раньше, чем он думал.

– Польша гарантирована, но это на Востоке, мой дорогой мальчик. С какой стати герр Гитлер будет считать, что мы сдержим обещание и бросим туда наши войска? Я имею в виду, что ему достаточно будет взглянуть на вялую реакцию с нашей стороны в подобных случаях в прошлом.

Он помолчал.

– Дружище, я могу предположить, что ты останешься в нашей веселой компании и дальше, чтобы поучаствовать в предстоящих событиях?

Тим разглядывал какое-то время чайные листья на дне чашки, желая увидеть в них мир таким, каков он будет через месяцы и годы. Наконец он кивнул. Он постигал свое ремесло, почти свободно говорил теперь по-немецки. Ему удавалась его работа, и на данный момент разведке не хватало людей. Тот факт, что от страха и напряжения ему кишки сводило, не имел никакого значения. То, что он жил двойной жизнью и его большая семья относилась к нему с прохладой, можно было перенести. Но Брайди? Что же ему делать с Брайди?

На следующий день Брайди занималась приготовлением блюд на целый день, размышляя о том, что возьмет камбалу у их поставщика, чтобы приготовить Sole Meunière[35], а мать готовила завтраки. В этот момент они услышали быстрые шаги во дворе. Похоже на Джеймса, но это был не он. Раздался стук в дверь. Кто это? Все уже пришли. Они оглянулись.

– Привет, Брайди.

В проеме стоял Тим, не давая двери закрыться.

– Как поживаете, тетя Эви?

В руке он держал шляпу. Эви повернулась к жарящемуся на плите бекону.

– Прекрасно, парень. Как у тебя дела?

Вместо ответа он произнес:

– Я бы хотел поговорить с Брайди, это всего на минутку, можно? Мы выйдем во двор. Там не холодно.

Брайди отрицательно покачала головой. Он не уходил.

– Я не уйду, пока не поговорю с тобой. Пожалуйста, Брайди. Я буду стоять тут целый день, кухню просквозит, и миссис Мур простудится, а я буду виноват.

Собаки уже виляли хвостами у его ног и повизгивали в ожидании, когда он их погладит, что он и делал, тихонько посмеиваясь.

Мать посмотрела на нее.

– Это у него от Джека, он точно такой же, каким был тот, когда забойщиком в Оулд Мод собирался на кулачные бои. Так что он не уйдет. Но ты не причинишь ей неприятностей, парень? Не то я пойду с вами.

Брайди едва сдержала улыбку, потому что у мамы был точно такой же вид. Тим тихо произнес:

– Неужели вы думаете, тетя Эви, что я способен обидеть нашу Брайди?

Бледный и усталый, он тряхнул головой. Брайди подумала: он еще больше похудел. Тим шикнул на собак и отослал их к миссис Мур. Старая повариха помахала ему и сказала:

– Да иди ты с ним. Не отрастил же он себе рога. Я ничего такого не вижу, милая.

Сердце Брайди стучало как бешеное. Она всей душой стремилась быть с ним, но меньше всего этого хотела.

– Подожди во дворе и закрой дверь. Тебя что, не учили этому?

Посмотрев на нее так, будто она дала ему пощечину, он захлопнул дверь.

– Я буду у кедра! – крикнул он.

Эви долго смотрела на Брайди, и в ней начало просыпаться понимание.

– Лучше иди и прекрати грубить. Этим ничего не решишь, зато ты ведешь себя как трехлетний ребенок. Твои чувства – это не чувства ребенка. Иди и выскажите все друг другу. Любовь того стоит.

Брайди повернулась к миссис Мур в ожидании поддержки, но старая повариха сказала:

– Эх ты, грубиянка, как всегда, я бы сказала, да еще и трусишь. Давай вверх по лестнице. Чем быстрее ты придешь к нему, тем быстрее вы все уладите.

Собаки уже скреблись у двери, надеясь броситься за ними вдогонку, но миссис Мур позвала их к себе. Уходя, Брайди услышала, как повариха спрашивала мать, не видела ли та ее вязальную спицу номер десять. Брайди заставила себя подниматься спокойно по лестнице, хотя с трудом сдерживалась, чтобы не броситься бегом, потому что в глазах Тима она увидела любовь. Но ведь это ни к чему не приведет, потому что он – тот, кто он есть. Она расправила плечи и пошла по двору мимо конюшен, тихонько окликнув Терри, выглядывавшего из стойла. До нее донеслось его ржание.

– Подожди немножко, дорогой, – произнесла она, удивившись собственному спокойствию.

Тим смотрел, как она идет к нему по лужайке, огибая небольшой навес, возведенный неделю назад по случаю скромной свадьбы, которая должна будет состояться через неделю. Она подняла голову. Этот человек, которого она любит, восхищается людьми, причинившими вред доктору и миссис Гербер. Он ходит на эти обеды к сэру Энтони. И танцует с самодовольным видом. Он носит фашистский значок и посещает их собрания. Он ездит в Берлин и бог знает чем там занимается с Пенни или без нее. Джеймс тогда сказал: доверяй ему. Кузен сошел с ума, уж ему-то следовало бы знать лучше. Глядя ей в глаза, он сказал:

– Я люблю тебя. Я не могу жить, зная, что ты думаешь обо мне.

Она крикнула:

– Как я могу думать иначе? Ты фашист, вы закадычные друзья с Хейне, и я ненавижу тебя за это, потому что я тоже люблю тебя.

Она уже не кричала, а тоненько всхлипывала. Как ей хотелось, чтобы он обнял ее и все устроил, как раньше, как было всегда. Но как? Как? Он не пошевелился, чтобы утешить ее. Попробуй он подойти к ней, она бы в ответ ударила его. Но он стоял совершенно неподвижно, а потом сказал:

– Я не знаю, с чего начать.

Она ответила:

– Тогда я начну. То, что я чувствую к тебе, – это любовь, и я ненавижу тебя за это.

Он улыбнулся.

– Ты это уже говорила. Я понял, что ты ненавидишь меня, все четко и ясно. Но я также понял, что ты любишь меня.

Теперь он подошел и взял ее за плечи. Он смотрел на нее с высоты своего роста, но лицо его выражало нежность, а в глазах читалось напряжение.

– Брайди, пожалуйста, верь мне. Не всегда вещи такие, какими кажутся. Идет борьба, а скоро начнется война. Иногда нам приходится притворяться теми, кем мы не являемся на самом деле. Я не могу тебе ничего больше сказать. Верь мне и люби меня так, как я тебя люблю.

Брайди казалось, что она видит, как слова срываются с его губ, но не может их понять.

– Что значит – не всегда все так, как кажется? Ты как миссис Мур, та тоже никогда не говорит прямо.

– А как ты думаешь, почему?

Он почти перешел на шепот, не отпуская ее. Она вспомнила, как миссис Мур тогда сказала, что в этом случае ты начинаешь думать и сама делаешь вывод. Она вдумывалась в его слова. Ей казалось, что они повисли в воздухе. Потом спросила:

– Откуда доктор Гербер знает тебя? Он говорит, что не знает, но я ему не верю.

Он тряхнул головой, потом сказал:

– Ты должна верить мне.

Она оттолкнула его.

– Знаешь, этого недостаточно. Один раз скажи мне правду, потому что я начинаю думать, что, возможно, да, ты живешь двойной жизнью, но уж очень хорошо у тебя получается. Ты живешь так и думаешь, что тебе крупно повезет, и если ты можешь так жить, то как я могу быть уверена, что ты не живешь двойной жизнью по отношению ко мне тоже?

Таков был ее вывод.

Он снова схватил ее за плечи. Она видела, как потемнело его лицо под влиянием сменяющих друг друга мыслей. Наконец он сказал:

– Я работаю на Секретную службу разведки и внедрен в фашистскую партию. Я теперь свободно говорю по-немецки, и это позволяет мне выуживать информацию из Хейне и его приятелей в СС и СД и даже из моей матери. Я профессиональный агент. Я всегда могу сказать, когда за мной следят. Я могу убить, если буду вынужден. Я понял, кто на самом деле нацисты, после того, как провел ночь в камере, в их руках. До того момента я был слеп. Да, я был фашистом, это так.

Он повторил:

– Я был фашистом. Я верил, что с ними можно двигаться вперед. Я ошибался. И попытался все исправить.

Она ничего не говорила, но напряженно вслушивалась в его слова, пытаясь придать им смысл в своей душе. Тим еще ближе подошел к ней.

– Я вытащил доктора и миссис Гербер, но никто не должен знать об этом, потому что здесь повсюду могут быть агенты нацистов. И среди британских фашистов есть те, кто работает на них. Если будут задавать вопросы, то они – беженцы. Брайди, я должен продолжать жить под прикрытием. Я останусь в разведке, потому что им не хватает людей, и поэтому моя жизнь будет оставаться тайной или, если угодно, двойной. И единственное, что в ней будет правдой, – это моя бесконечная любовь к тебе и ко всем остальным здесь, в Истерли Холле.

Брайди казалось, что ее закрутило мощным вихрем и она не может ухватиться за что-то прочное, чтобы остановить круговерть мыслей. Наконец она сказала:

– Но ты так хорошо притворяешься, Тим. Может быть, и сейчас ты тоже притворяешься? Ты должен понять, насколько мне трудно любить и доверять такому, как ты.

Он отпустил ее. И кивнул.

– Я сказал все, что мог. Я люблю тебя. И никогда не солгу в этом. Но мне предстоит важная работа, необходимая для безопасности страны. Мы все будем вовлечены в нее. Таков мой путь. Вот как обстоят дела, Брайди. Все сказано. А теперь мне нужно идти. Я вернусь, чтобы услышать твой ответ.

Он прошел мимо нее и направился к своему мотоциклу, который он оставил на дороге. Она крикнула ему вслед:

– Я дала тебе ответ.

Он отозвался:

– Я не принимаю его.

Брайди смотрела, как, рыча, мотоцикл увозит его по дороге. Ей хотелось броситься ему вслед. Лучше бы она никогда его не видела.

Из-за навеса вышел дядя Потти. Брайди шарахнулась от неожиданности.

– Ты и в самом деле глупенькая девочка. Он хороший человек. Он помог Джеймсу вернуться, хотя знал, что это ставит его в зависимость от этого очень неприятного офицера СС, Хейне. Очень жаль, что так получилось, потому что он как раз понял, что его политические симпатии были ошибочными, и хотел уйти от этого как можно дальше. Я уговорил его участвовать в этой двойной игре на благо страны. И он согласился, хотя знал, что не сможет никому об этом рассказать, чтобы не поставить под угрозу свою репутацию в глазах местного общества и семьи.

Брайди все еще слышала его мотоцикл, уносящий его по дороге вдаль. Звук его постепенно ослабевал.

– Я дал ему разрешение рассказать обо всем родителям. Я не давал ему разрешения рассказать это тебе, но не сомневался, что он расскажет, рано или поздно. И я не давал ему разрешения отправляться туда, куда он сейчас направляется, но я знал, что он это сделает. Я только надеюсь, что он сумеет совершить чудо. Если все выйдет, это поможет избежать колоссальной душевной боли. И разумеется, если ты когда-нибудь расскажешь об этом, мне придется убить тебя.

Он снова ушел за навес, а Брайди подумала, что он шутит, но не была в этом уверена.

Она по-прежнему не знала, что думать и что чувствовать, потому что Тим снова стал ее героем, тем, кто всегда защищал ее и ждал на финише, чтобы они пришли все вместе, человеком, который давал ей почувствовать, что она может говорить и делать все, что угодно, а он всегда будет на ее стороне. Но она не была на его стороне.

Она вышла из-под кедра, по-прежнему прислушиваясь к затихающему шуму мотора, потому что, если он всегда так поступал и по-прежнему открыто признавал это, тогда какого черта она ждет? Брайди засмеялась, подняв голову и глядя, как бегут облака по небу. Она ждет его возвращения, вот и все. Потому что знает, что скрыто и тихо она всегда будет знать правду и быть с ним рядом. Потому что это и есть любовь.

Мотоцикл Тима с ревом мчался по Сиртон-драйв к югу от Вашингтона, что в получасе езды от Истерли Холла. Рано утром он позвонил сэру Энтони, чтобы убедиться, что тот дома. Сэр Энтони ответил:

– Приезжайте, дорогой Тим. Я приехал прошлой ночью. Мне тут надо кое с чем разобраться.

Голос его звучал очень устало. Тим оставил мотоцикл рядом со входом в дом, потому что он хотел вернуться к Брайди сразу же, как только сделает здесь все, что необходимо. Он стащил кожаные перчатки и аккуратно положил их на седло вместе с кожаным шлемом. Он сам не знал, что собирается сказать, но он должен попытаться. В ответ на звонок ему открыл мистер Доркинс, камердинер, и пригласил его войти. Он протянул руку за очками Тима. Тим оставил их у себя. Сэр Энтони вышел из кабинета и знаком предложил Тиму пройти к нему.

– Приятный сюрприз, юный Тим. Но у меня нет пакета, если вы за ним.

Тим вошел в кабинет и остановился на светло-розовом персидском ковре. Помещение было светлым, он никогда раньше не бывал здесь. Только однажды он приезжал в этот дом на обед.

– Нет, мне не нужны никакие пакеты, – сказал он, – и я полагаю, вам не следует больше давать их мне, сэр Энтони.

Спина этого человека, казалось, согнулась, и он почти рухнул в одно из элегантных французских кресел, стоявших рядом с камином.

– Это большое облегчение, знаешь ли, – произнес он, закрыв лицо руками. – Я знал, что это неправильно, но у меня не было выбора. Но все мы, предатели, это говорим, не так ли?

Голос его звучал приглушенно. Он наконец поднял голову, чтобы услышать ответ Тима.

– Я не знаю, – признался Тим совершенно откровенно.

– А вы, Тим? Почему вы здесь? Я ждал Потти. Мне было известно, что он чем-то тайно занимается, но я не знал, чем именно. Но вы? Да, теперь я понимаю. Вы никогда не пьете за то, что провозглашают эта ужасная леди Маргарет и ее не менее ужасная дочь или эти Эджерсы. Да, действительно. Вы слушаете и мало говорите. Да, думаю, я понимаю. Тогда скажите мне, Тим Форбс, как насчет вас?

– Я ничего не значу.

Сэр Энтони издал что-то, похожее на смех.

– Вы в самом деле так думаете?

Тим опустился в кресло напротив него, повесив очки на запястье.

– Дело в том, сэр Энтони, что все так высоко вас ценят, но вокруг фашистов, передающих информацию, уже расставлены сети. Ну, на самом деле вокруг всех, кто передает информацию тем, кого мы считаем своими врагами. Вы находитесь под наблюдением, и было отмечено, что вы интересовались досье, находящимися вне сферы вашей компетенции. Последние несколько месяцев вы передавали информацию, подмененную нашей секретной службой, и таким образом мы получили доказательство, что вы действительно это делаете. Вы никоим образом не один, и мы предполагаем, что вас принудили.

Сэр Энтони заворочался в кресле, потрясенно глядя на Тима. Тим продолжал:

– Мы подозреваем, что вас шантажируют.

И опять это подобие смеха. Тим не понял, в чем дело, но сказал:

– Люди будут схвачены и интернированы в лучшем случае, если они откажутся работать на нас. Я пришел к вам как частное лицо, потому что вы хороший человек, всегда поддерживали идею мира, помогали обездоленным.

Сэр Энтони ничего не сказал, он смотрел на руки, неподвижно стиснутые на коленях.

– Вы не поняли, дорогой Тим Форбс, – наконец проговорил он. – Да, вы правы, герр Вебер пытался шантажировать меня, но к чему это, если все сказано и сделано? Так что я отказался.

Тим поерзал в кресле, глядя на висевшие на запястье очки. Ну, не по убеждению же действовал этот человек. Сэр Энтони беспомощно развел руками и посмотрел на Тима.

– Дело в том, мой дорогой Тим, что вы ездите в Берлин, чтобы повидаться со своей матерью, и будете, конечно же, ездить и дальше, пока ситуация в мире позволяет. Мне дали ясно понять, что, если я допущу ошибку, он сделает так, что вас арестуют в следующий же ваш визит и вы окажетесь среди «пропавших без вести». А если я расскажу вам и вы перестанете ездить, его агенты вас найдут. Что я мог сделать? И что тут можете сделать вы? Как мы можем обеспечить вашу безопасность?

Удар оглушил Тима. Его затрясло, во рту пересохло. Он не мог выговорить ни слова. Что же это получается? Хейне все это время вел двойную игру, а они с Потти считали себя такими умными.

– Так что, мой дорогой Тим, хоть и не по своей вине, но вы действительно в этом деле очень важная фигура.

Открылась дверь, и мистер Доркинс объявил:

– К вам полковник Поттер, сэр Энтони.

Тим резко обернулся. Его, Тима Форбса, агента Секретной службы разведки, не должны здесь видеть. Но сэр Энтони уже встал и ждал, когда в кабинет войдет Потти. Полковник прошел по ковру с видом крайнего апломба, как будто пришел на вечеринку с коктейлями, рука протянута для рукопожатия, на лице широкая улыбка. Сэр Энтони произнес:

– Дорогой Потти. Я вроде бы представляю угрозу.

Они пожали друг другу руки.

– Вряд ли, Энт, старина. Я слышал большую часть разговора. Мистер Доркинс вовсе не был рад видеть, как я приставил ухо к замочной скважине, но этого требует необходимость, сказал я ему. Это ужасно гадко с моей стороны, я очень извиняюсь, но, Энт, дружище, я слишком хорошо тебя знаю, чтобы верить, что ты настолько глуп, что передаешь информацию просто так. Должна была быть другая причина, чем шантаж по теме, кто с кем переспал. И нам нужно было подтвердить наблюдения нашего агента в Германии, что ты и сделал только что. Конечно, я мог бы прямо спросить тебя, но, возможно, ты бы мне не сказал, правда?

Он взглянул на Тима.

– Подъем, молодой человек. Пора уступить место старикам.

Тим вскочил на ноги и отошел в сторону. Кресло казалось на вид слишком непрочным для человека с таким весом, как Потти, но оно, заскрипев, выдержало.

– А теперь, дорогие мои, подумаем, как нам быть. Возможно, кто-то чувствует, что болезнь неминуемо настигает его. Да, Энт? Поэтому запихнем тебя с сердечным приступом в симпатичный санаторий, а потом отправим в приятный круиз куда-нибудь в страны с теплым климатом. Но, вот беда, здоровье так и осталось подорванным. Куда уж там разгуливать по континенту до Германии или работать в Форин офисе. Что думаешь, старина?

Тим сообразил, что вот прямо сейчас у него отвисла челюсть. Потти повернулся к нему.

– Что касается тебя, паренек, то я чувствую, что к старикам в Берлине надо съездить и покуковать с ними о том, какая – ах! – срочная у тебя работа и что у тебя завелась возлюбленная, так что свою омерзительную матушку ты, конечно, еще увидишь, но пока не знаешь когда. А теперь отправляйся, Тим, потому что нам с дорогушей Энтом предстоит много чего утрясти. Между прочим, Тим, мы обнаружили кое-какие концы в этом дельце с Марбургом. Так что теперь некая важная шишка в блестящих сапожищах не сможет так уверенно проживать в своей квартирке. Мы об этом позаботимся, когда сочтем нужным, правда?

Вопрос не требовал ответа. Потти махнул Тиму рукой.

– И рот на замок, старина.

Тим повернулся, чтобы уйти, но Потти окликнул его:

– Тим, когда выйдешь, ты увидишь у ворот хлебный фургон. Остановись и стукни в заднюю дверь – не чтобы пончик купить, разумеется, просто скажи, что они могут отправляться по своим делам. Меня не нужно будет подвозить. Энт все организует, я не сомневаюсь.

Он поднял руку.

– Постой, я, пожалуй, тебя провожу.

Потти поднял свои внушительные телеса с кресла. Оно будто бы вздохнуло, видимо, от облегчения. Тим поторопился выйти из кабинета. Потти хлопнул его по плечу и шепнул:

– Мы, вернее, Бауэр, подозревали Хейне в грязной игре, но нам нужно было подтверждение. Хотелось бы думать, что твоя матушка ничего об этом не знала.

Он продолжал:

– Оставляем тебя в старой доброй Англии, по крайней мере, пока. Сомневаюсь, что герр Хейне Вебер захочет видеть тебя среди «пропавших без вести», пока оригинал письма у тебя, и уж точно зная, что нам известны подробности о его папаше. Ты в безопасности, Тим. Но давай не будем делиться всем этим с сэром Энтони. Будет лучше для всех, если он по-прежнему будет считать, что спасал твою жизнь. А теперь вперед, твой железный конь ждет тебя.

И он захлопнул дверь перед носом Тима.

Тим сел на мотоцикл, но, перед тем как уехать, остановился и постучал в заднюю дверь фургона. На двери было намалевано: «Лучше хлеба нет, чем тот, что выпек Фред».

В окошке появилось изумленное лицо. Человек ухмыльнулся, когда увидел Тима, и открыл дверь.

– Так мы едем, я так понял? Спасибо, Тим. Наверняка было интересно, а? Осмелюсь предположить, он введет нас в курс дела.

На обратном пути Тим размышлял о том, сколько же, черт возьми, ему еще предстоит узнать. А ведь он уже начал думать о себе как о профессиональном разведчике, который во всем разобрался. По дороге к Истерли Холлу он тщетно пытался изгнать из головы образ Хейне: его лицо, голос, забыть этот коварный холодный разум. Потти ошибался. Хейне с величайшим удовольствием отправит его в «без вести пропавшие», но сначала дождется, когда оригинал письма попадет ему в руки.

О матери он даже думать не стал. Это было бессмысленно. Вместо нее он вспоминал бедного, щедрого, благородного сэра Энтони, который молча страдал из-за него.

Он не стал утруждать себя поисками Брайди, поскольку совершенно ясно, что ему надо идти и снова стучать в кухонную дверь, вытаскивать ее оттуда и делать все, чтобы она поняла, что они предназначены друг для друга. А кроме того, он умирал с голоду и мог бы съесть что-нибудь из приготовленного ею на ланч. Он намеренно занимал мысли всякой чепухой, потому что слишком невыносимо было снова напоминать себе о том, что за люди его мать и ее муж. И точно так же невыносимо будет услышать от Брайди еще раз «Я ненавижу тебя». Может быть, лучше всего, в конце концов, было бы сразу поехать в Ньюкасл.

Брайди ждала под кедром. Вот он подъехал к ступенькам отеля, слез с мотоцикла и сорвал с лица очки. А когда он снял шлем, его осунувшееся лицо потрясло ее. И тогда она побежала прямо по траве, потом по дороге. Услышав шорох гравия, он поднял глаза и замер, уронив шлем на землю. Стараясь не потерять самообладания, он ждал.

А она закричала:

– Я люблю тебя! Что бы ты ни сделал, кто бы ты ни был, я люблю тебя, Тим Форбс, или кто ты там сегодня!

Он немного помедлил, а потом протянул к ней руки. И она бросилась к нему.

– Я люблю тебя, – повторила она и поднесла ладони к его лицу. – Я люблю тебя, всегда любила и буду любить. Я буду верить тебе до самой смерти.

Он притянул ее к себе и поцеловал. Брайди зарывалась пальцами в его волосы, приближая к себе, а потом отстранилась, чувствуя себя такой счастливой, что, казалось, сердце вот-вот разорвется. Он сказал:

– Тогда ты будешь верить мне миллион лет, потому что ты никогда не умрешь, Брайди Брамптон. Ты выйдешь за меня замуж, будешь готовить вкусные, изысканные блюда, родишь нам детей, а я буду обожать тебя и говорить правду обо всем, что происходит в моей жизни. Верь мне, любовь моя, и ты – такая, какая ты есть, – навсегда останешься в этой жизни.

Да, все вокруг – ее дом, но насколько лучше, неизмеримо лучше, когда Тим тоже здесь. Скоро и остальные это поймут, но они никогда не узнают всей правды. Хотя Джеймс, конечно, догадается, ведь они всегда были втроем.

– Я люблю тебя, – повторила она еще раз.

1

Товарищам (прим. пер.).

2

Один из 7 районов города Гамбурга. Во времена нацистов целые кварталы района обезлюдели, т. к. их обитатели были направлены в лагеря смерти (прим. пер.).

3

Дети, кухня, церковь.

4

Домохозяйка (нем. – прим. пер.).

5

Британский союз фашистов (прим. пер.).

6

Курица в вине (фр. – прим. пер.).

7

Хорст Ве́ссель (нем. Horst Ludwig Wessel, 9 октября 1907–23 февраля 1930) – нацистский активист, штурмфюрер СА, поэт, автор текста «Песни Хорста Весселя» (прим. пер.).

8

Улица в Ист-Энде, Лондон. Стала всемирно известной после сражения 4 октября 1936 г. Ист-Энд традиционно был районом Лондона с крупной еврейской популяцией, переселившейся туда из Восточной Европы в 1881–1914 гг. (порядка 100 тыс. чел.). Стычка произошла между английскими чернорубашечниками из Британского союза фашистов и охранявшими их марш полицейскими, с одной стороны, и антифашистскими демонстрантами – с другой. 4 октября 1936 г. колонна активистов Британского союза фашистов пыталась пройти маршем через Ист-Энд. Для противодействия маршу на улицы Ист-Энда вышло несколько тысяч местных жителей, включая еврейские и ирландские группы, а также активистов левых организаций (социалисты, коммунисты, троцкисты, анархисты). На улицах были сооружены баррикады. Несмотря на попытки 10000 полицейских (в том числе 4000 конных полицейских) – а это было официально разрешенное мероприятие – прорвать баррикады и позволить фашистам пройти, марш был сорван (прим. пер.).

9

Сэр О́свальд Э́рнальд Мо́сли (англ. Oswald Mosley; 16 ноября 1896–3 декабря 1980) – британский политик, баронет, основатель Британского союза фашистов (прим. пер.).

10

Итон – город в Англии, где расположена престижная частная школа для мальчиков (прим. пер.).

11

Коммунисты (прим. пер.).

12

На выход, вон отсюда! (нем. – прим. пер.).

13

Король Великобритании, Ирландии и Британских заморских доминионов, император Индии на протяжении 10 месяцев: с 20 января по 11 декабря 1936 года; не был коронован. Отрекся от престола, чтобы вступить в брак с разведенной Уоллис Симпсон, на что правительство Великобритании не давало согласия (прим. пер.).

14

Чокнутая англичанка (фр. – прим. пер.).

15

Чувственная (фр. – прим. пер.).

16

Вполголоса (ит. – прим. пер.).

17

Что за дерьмо! (распространенное французское ругательство – прим. пер.).

18

Эспадрильи (прим. пер.).

19

Большинство европейских государств относилось к Испанской республике настороженно, видя в ней потенциального союзника сталинского СССР и источник распространения различных революционных идей. 25 июля 1936 года Франция под давлением Великобритании заявила о «невмешательстве в испанские дела», а 8 августа объявила о полном эмбарго на ввоз оружия в Испанию. 24 августа крайне несовершенное соглашение о «невмешательстве» подписали все европейские государства, 9 сентября в Лиге наций начал работу специальный «Комитет невмешательства в испанские дела». (Прим. пер.).

20

Привет вам, товарищи! (исп.).

21

Популярная песня в 30-е годы XX века. Бегуэн – танец, похожий на румбу (прим. пер.).

22

Шалаш, лачуга, землянка (исп.).

23

Нитроглицериновый порох (прим. пер.).

24

Приключенческий роман шотландского писателя Джона Бьюкена 1915 г. (прим. пер.).

25

Сигарета из обернутого табачным листом табака (прим. пер.).

26

Спасибо за труды (исп.).

27

Не все мы такие (исп.).

28

Эммелин и Кристабель Панхерст – первые суфражистки (прим. пер.).

29

Министерство иностранных дел в Великобритании (прим. пер.).

30

Распутная женщина (библ. – прим. пер.).

31

Жизненное пространство (нем.).

32

Royal Air Force – Военно-воздушный флот Великобритании (прим. пер.).

33

Хрустальная ночь (нем.).

34

За ваше здоровье (нем. – прим. пер.).

35

Морской язык в кляре.

Content

Маргарет Грэм
Истерли холл. Раскол дома

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

1