Андрей Стоев

За последним порогом. Холмы Рима

Пролог

Епископ Луиджи Скампа, четвёртый секретарь папы римского, заглянул в дверь кабинета.

– Луиджи, мальчик мой, не стой в дверях, – добродушно сказал папа.

Папа Варфоломей VI никогда не повышал голос на подчинённых и всегда разговаривал ласково. Впрочем, среди «его мальчиков» дураки встречались крайне редко и быстро исчезали, так что образ доброго дедушки никого не обманывал. Епископ Скампа дураком определённо не был, а его скромно звучащая должность для знающих людей означала, что он является личным советником папы по разным деликатным вопросам.

– Так что там с бенефициями[1], Луиджи? – спросил папа, поощрительно улыбаясь. – Чем ты обрадуешь старика?

– Прошу меня простить, ваше святейшество, – ответил епископ с лёгким поклоном, – но поводов для радости не так много. Мы практически исчерпали возможности для создания новых бенефиций.

– Это плохо, – нахмурился папа, – с этим нужно что-то срочно решать. На горизонте замаячили выборы императора, и мы должны быть уверены, что коллегия курфюрстов поддержит правильную кандидатуру. Нам нужны свободные бенефиции.

– Вы, несомненно, помните, ваше святейшество, – почтительно отозвался Скампа, – что в результате известных событий огромное количество бенефиций оказалось в распоряжении кардиналов. Изъятие некоторой части решило бы проблему с большим запасом.

– Изъятие... – задумчиво проговорил папа. – Мне нравится это слово. Это хорошее, правильное слово. Но!

Скампа замер, всей позой демонстрируя напряжённое внимание.

– Но это необходимо сделать правильно, – продолжал папа, – ни у кого не должно возникнуть протестов. Под это следует подвести твёрдое обоснование, нам не нужны волнения и разброд накануне выборов. Мы должны быть едины, понимаешь меня, мальчик мой?

– Мои люди работают над этим, ваше святейшество. Кардинал Скорцезе кажется нам наиболее подходящей кандидатурой.

– Скорцезе... – папа поморщился. – Нахапал столько, что это стало уже просто неприличным. Но и подступиться к нему не так просто, слишком уж большая у него поддержка. Слишком большая! – Папа в задумчивости побарабанил пальцами по столу. – Ну что ж, мальчик мой, если у нас получится убедить сына нашего Скорцезе быть скромнее, то это будет поистине богоугодным делом.

– В таком случае, ваше святейшество, – поклонился епископ, – с вашим благословением мы начинаем работать над этим планом.

– И кстати, – вспомнил папа, – раз уж мы заговорили про Скорцезе – чем закончилось то дело со схизматиками?

– Я уже докладывал вам, что там вмешалась целительница Милослава Арди...

– Для целительницы она как-то больно уж ловко разделывается с моими гвардейцами, – с раздражением сказал папа. – Но я прервал тебя, продолжай, Луиджи.

– Мы подали протест, однако князь Новгородский отказался рассматривать наши претензии.

– Наглость язычников невозможно преувеличить! – Папа встал из-за стола и начал прохаживаться по кабинету, пытаясь успокоиться. Скампа следил за ним с выражением почтительного внимания. – Они не понимают, что они ещё дышат лишь благодаря безмерному терпению Господа нашего!

Папа подошёл к небольшому бюро, достал оттуда флакон с маленькими зелёными пилюлями и запил одну из них водой.

– Опять я разволновался, а ведь мне нельзя, – вздохнул папа. – Годы берут своё. Но продолжай, мальчик мой, не обращай внимания на брюзжание старика.

– Мы пытались подвести к ней своих людей, но безуспешно. Наши люди пропадают бесследно, не успев даже подобраться к ней поближе. Похоже, князь Яромир очень плотно её опекает.

– Я бы тоже опекал на его месте, – проворчал папа. – Но всё равно, мы не можем и дальше делать вид, будто ничего не произошло – схизматики уже водят туристов смотреть на наш позор. Господь наш Иисус Христос может позволить себе терпеть бесконечно, а мы нет.

– Аббат Верде предложил неплохой план насчёт Арди, – осторожно начал Скампа. – И что любопытно, в нём нашлось место и для кардинала Скорцезе...

– Доминик Верде? – заинтересованно посмотрел на него папа. – Доминик хороший мальчик. Редко лезет вперёд, но когда что-то говорит, его стоит послушать. Рассказывай, Луиджи...

Глава 1

— Вижу — отдохнули, горите энтузиазмом, — проговорил Менски, оглядывая нас. — Ведь горите, да, Арди?

— Конечно, наставник, — вежливо отозвался я. — Горим.

— Нравятся мои занятия, Арди? — приподнял бровь Генрих.

— Не то чтобы нравятся, но я понимаю, что они необходимы, — ответил я. — Как приговаривает наша кухарка: «Лишь бы на здоровье».

— А наша кухарка говорила: «Доброй свинье всё в сало», — ответил Генрих ухмыляясь.

— Вы, наверное, в детстве хорошо кушали, наставник? — спросил я с интонациями любопытного ребёнка.

«Гм», — сказал Генрих, вытаращившись на меня. Девчонки в ужасе зажмурились. Прошла пара секунд грозового молчания, и Генрих заржал.

— Неплохо, Арди, — сказал он сквозь смех. — Но советую не зарываться. Ты, конечно, парень непростой, но всё же не забывай, что тебе я могу устроить весёлую жизнь, а вот ты мне вряд ли.

— Я буду это помнить, наставник, — пообещал я.

Хотя что тут запоминать — я это и так прекрасно знаю, да собственно, у меня и не было мысли его доводить. Судя по его ответу, Генрих понял мой намёк насчёт того, что я не хочу быть объектом его шуточек, и принял это к сведению, а стало быть, дальше у нас предполагается мир и дружба.

— Вот и договорились, — кивнул Менски. — Итак, как вы уже поняли из расписания, второй курс практически полностью повторяет первый, отличие только в более углублённом изучении. В основном мы будем отрабатывать уже пройденные конструкты защиты, но будем изучать и новые. Будете учиться выживать в огне и в воде. Факультативно разберём пару — тройку бытовых конструктов, но вообще-то, бытовку мы оставляем на внеклассные занятия. Предполагается, что разную мелочёвку вы будете изучать с личным наставником. Или не изучать, если вас устраивает жить в мокрой холодной палатке и сушить вещи у костра.

— А что-нибудь атакующее мы будем проходить? — вылез Иван.

— Зачем тебе, Сельков? — поднял бровь Генрих. — Что толку от того, что ты год отрабатывал защитные конструкты, если тебя может пристрелить любая обезьяна с ружьём? И зачем тебе атакующие конструкты — чтобы ты сам себе что-нибудь отстрелил? Дурак и с конструктами дурак, Сельков.

Иван набычился и покраснел, но молчал. Правильно делал, что молчал, хотя, на мой взгляд, с его стороны было бы умнее и с самого начала не раскрывать рот. Ясно же было, что Генрих его фиаско без внимания не оставит.

— А ты знаешь, Сельков, что у меня спросил ректор? — продолжал Генрих. — Он поинтересовался, как это я учу студентов, что они в боевой обстановке гуляют разинув рот, как дурачки на сельской ярмарке. Может быть, ты считаешь, что ректор будет из-за тебя делать мне выволочки, а ты и дальше будешь расслабляться на моих занятиях? Ты ошибаешься. Говно всегда стекает сверху вниз, и ты, Сельков, в самом низу.

Иван убито молчал. Перспектива у него вырисовывалась не особо благоприятная — если уж дело дошло до ректора, Генрих ему спуску не даст. С другой сторона — а кто же виноват? То, что Иван отделался лёгким ранением — это всего лишь счастливая случайность. Либо Генрих его всё-таки выучит на совесть, либо Ивана рано или поздно убьют.

— К остальным у меня претензий нет, — объявил Менски. — Я бы даже сказал, что для первокурсников вы неплохо выступили. Исключительно поэтому я всё же отвечу на вопрос Селькова. Так вот, как я уже сказал, весь второй курс, как и первый, вы будете отрабатывать защиту. На третьем вы будете изучать нелетальные воздействия, и только на четвёртом дело дойдёт до атакующих конструктов.

Я поднял руку.

— Наставник, что понимается под нелетальными воздействиями?

— Разные способы обезвреживания, например, оглушение или переломы конечностей. И, разумеется, сопротивление таким воздействиям.

— И каким образом мы будем это отрабатывать?

— Вам пока рано об этом волноваться, — усмехнулся Менски. — Через год всё узнаете сами. А вообще стандартный зачёт у нас парный — один студент пытается сломать другому ногу или руку, а второй соответственно не хочет. Если получилось сломать, то он сдал, а второй, стало быть, нет. А если не сломал, то наоборот. Вы же наверняка не раз видели студентов на костылях — это неуспевающие третьекурсники. Мы их не сразу лечим, чтобы был стимул подтянуть успеваемость. А неуспевающих четверокурсников мы просто тихо хороним — это я на тему атакующих конструктов, Сельков.

Девчонки слушали это с выражением ужаса на лицах.

— Ну а ты, Сельков, будешь сдавать мне, — сказал Генрих с доброй улыбкой, и Иван побледнел.

Со стимулами у студентов Академиума определённо всё в порядке. Даже если Генрих по своему обыкновению нас запугивает, наверняка он не так уж и сильно преувеличивает. Мне вспомнился мой университет — первая пересдача, вторая пересдача, двоечники вечно подкарауливают и канючат… А здесь взяли, и решили проблему радикально — после сессии отличники отдыхают, троечники лечатся, а двоечники спокойно лежат по могилкам и ни у кого не отнимают драгоценное время. Будь я и здесь преподавателем, от такой организации учебного процесса был бы просто в восторге. Но раз уж я сам студент, то лучше бы на всякий случай приналечь, а то вдруг и в самом деле заканчивают только отличники. Стефа, помнится, говорила, что умирает не так уж много студентов, но сама вот эта формулировка «не так уж много» мне уже как-то не нравится.

Мощный удар, казалось, потряс весь склад материалов завода «Милик». Младший кладовщик Фёдор Малушин чуть не выронил кружку с горячим чаем и вполголоса выругался. Его напарник Завид Зима, чаёвничающий с ним в каморке кладовщиков, покачал головой:

— Ну и принесло же грозу. Сейчас в деревне как раз начинают урожай убирать, вот им радости-то этакий потоп.

— А чего это ты деревню вспомнил? — хмыкнул Фёдор.

— А чего мне её не вспомнить? Я же сам деревенский, из Тёсово, у меня вся родня там. Через недельку думаю отпуск испросить, да и съездить к родне, надо помочь им с уборкой.

— А я тут что — один на весь склад останусь? — возмутился Фёдор.

— Один останешься, — подтвердил Завид. — Как я остался, когда ты в позапрошлом месяце на пляже пузо грел.

Фёдор помрачнел. Одному на складе управиться можно, но придётся вертеться, как белка в колесе. Погонять чаи в каморке уже вряд ли получится — новые хозяева завода подмечали малейший непорядок и спрашивали за него строго.

— Ладно, — вздохнул Завид, поднимаясь, — пойдём проверим, всё ли в порядке. А то мало ли… грохочет-то как. Не дай боги чего случится — Проньке с распределительного вон руки переломали.

— Проньку на воровстве поймали, — возразил Федька, но всё-таки с неохотой встал.

— Небрежения тоже не простят, — отозвался Завид, и Фёдор машинально кивнул.

Дождь грохотал по крыше склада. Молнии сверкали одна за другой, сквозь маленькие окошки отбрасывая голубоватые блики на стеллажи. Фёдор дошёл почти до конца прохода, когда его взгляд упал на краешек непонятно откуда взявшейся лужицы под стеллажом. Он посмотрел на неё в недоумении, затем заглянул под стеллаж. Лужа была изрядной, но откуда она взялась, было по-прежнему неясно. Фёдор быстро обежал вокруг стеллажа, но ничего не выяснил. Наконец, тяжело вздохнув, он подкатил стоявшую неподалёку лестницу и полез наверх. А там с ужасом обнаружил, что на тюки с дорогостоящим силовым наполнителем струёй льётся вода с крыши.

Дальнейшее запомнилось у Фёдора в виде какой-то безумной гонки. Вместе с Завидом он лихорадочно перекидывал тюки на другие стеллажи, бегал с вёдрами, прикрывал всё что можно кусками брезента. Наконец гроза ушла дальше, дождь стих, и взмыленные кладовщики посмотрели друг на друга.

— Мы попали, Завид, — тоскливо сказал Фёдор. — Этот наполнитель стоит столько, что проще самим повеситься.

— Надо сдаваться, — угрюмо ответил Завид. — Чем дальше, тем хуже будет. Если сразу не сообщим, с нас за всё спросят.

Поместье понемногу строилось. Точнее, наш дом уже был построен полностью, но жить в нём было ещё нельзя — строители ушли, но художники всё ещё расписывали потолочные плафоны, и работа эта грозила затянуться до следующего лета. И не сказать, что это долго — Микеланджело расписывал потолок Сикстинской капеллы четыре года, и такой срок ещё считается рекордно коротким. Наша роспись, конечно, сильно попроще, но тоже дело небыстрое. Интересно, а что здесь вместо Сикстинской капеллы? Что-то я сомневаюсь, что её здесь построили, да и сам папа Сикст IV вряд ли в этом мире существовал.

— Кира, а ты, случаем, не знаешь, где собирается конклав?

Зайка даже поперхнулась от неожиданности.

— Вообще-то, знаю, — с удивлением сказала она. — Мы же с Кириллом этим летом отдыхали в Пизауруме[2], и съездили в Рим погулять и посмотреть. Нас там водили на экскурсию в церковь Аврелия Августина[3], и экскурсовод говорила, что как раз в южном приделе этой церкви и сидят кардиналы, когда выбирают папу. А почему вас это заинтересовало?

— Да просто интересно, — улыбнулся я.

Зайка хмыкнула, недоверчиво на меня посмотрев, но ничего не сказала.

— Я вот что думаю, — сказал я, оглядывая окрестности, — пора нам переезжать. Кропотов Луг район, конечно, неплохой, но мы уже начинаем выглядеть странновато, живя там среди купцов и мелких дворян.

— А как же художники? — спросила Зайка.

— Пусть себе рисуют, мы можем временно в служебный флигель переехать. Всё равно ведь полный штат слуг не нужен, пока дом не будет готов, так что места нам хватит. А ты, если хочешь, можешь не переезжать, пока твой особняк не закончат отделывать.

— А что будет со старым домом?

— Ничего не будет, — ответил я, — я его не собираюсь продавать. Как-то не поднимается рука продать дом, в котором всё наше детство прошло. Тем более Арина со Жданом никуда уезжать не хотят, вот пусть и дальше там живут, и за домом присматривают.

— Почему они не хотят переезжать?

— Это как раз понятно, я и ожидал, что они откажутся. Они уже немолодые, все их друзья-знакомые там, зачем им переезжать куда-то за город на болото? Я их понимаю и принуждать не собираюсь, тем более они для нас фактически члены семьи. Пусть живут где хотят и как хотят, семья от этого не обеднеет. Но поскольку Ждан остаётся там и больше не сможет возить маму, то ей нужен новый водитель, да и машину ей тоже надо новую купить, посолиднее.

— Я сделаю, — пообещала Зайка, делая запись в своём ежедневнике.

— А вот ещё насчёт машины: есть у меня замечательная идея, как можно сильно увеличить доход Вышатичей от продажи самобегов. Проблема только в том, что просто дарить им идею я не хочу, но никак не могу придумать способ, как нам тоже получить с этого какую-то выгоду.

— А что за идея? — в глазах Зайки засветилось любопытство.

— Можно заставить люди дополнительно платить за самые бессмысленные добавления, например, за хромированные накладки или за особую окраску бамперов.

— Вообще-то люди не обезьяны, чтобы кидаться на какие-то ненужные блестяшки, — скептически заметила Зайка.

— Ты права насчёт того, что люди не обезьяны, — согласился я. — Хотя поведенческие шаблоны совершенно идентичны, людей легко отличить по отсутствию хвоста.

— Вот сейчас это было жестоко, — захихикала Зайка. — Но по правде говоря, временами я и сама так думаю.

А ведь я, похоже, смогу научить её плохому. В конце концов, я прибыл из мира, где маркетологи давно разобрали все поведенческие шаблоны, и научились виртуозно вытряхивать деньги из карманов населения. Причём это самое население уже давно поняло, что его обманывают, но всё равно снова и снова несёт свои кровные жуликам от торговли. Сам нёс, при этом ругая маркетологов и чувствуя себя дураком.

— Ну вот смотри, — взялся я объяснять, — если не считать представительских машин, у Вышатичей сейчас линейка из двенадцати моделей, которые чётко различаются по ценам. Представим, как можно построить линейку моделей иначе. Допустим для простоты, что мы делаем три модели, условно «Мещанин» за сто гривен, «Купец» за двести и «Дворянин» за триста. Базовые модели разве что ездить умеют, их можно даже вообще не производить. Эта цена только для рекламы. К ним делаем пакеты дополнений. Например, для «Мещанина» предлагаем дополнительную комплектацию «Уважаемый сосед» за тридцать гривен, в которую входит устройство микроклимата вместо неотключаемой печки, фары, которые светят наружу, и круглые колёса вместо квадратных. То есть на такой машине уже можно нормально ездить. Следующая комплектация «Потомственный горожанин», в которую включается более мощный двигатель, более яркие фары, радиоприёмник, ещё какие-нибудь приятные мелочи вроде освещения салона, будет стоить шестьдесят гривен. И наконец, комплектация «Почётный гражданин» за девяносто гривен включает кожаный салон, отделку хромом, окраску металлик, и вообще богатый внешний вид. В результате получается, что мы вроде продаём самобег за сто гривен, но покупатели совершенно добровольно платят в среднем сто шестьдесят. А для того чтобы покупатель, рассчитывавший на гораздо меньшую сумму, не ушёл без машины, рядом сидит представитель банка, который тут же выдаёт ему заём под залог нового самобега.

Уже в середине моей речи Зайка начала улыбаться, а к концу она уже безудержно смеялась.

— Ну и что я смешного сказал? — с некоторой обидой спросил я.

— Сразу видно, что вы в Академиуме учитесь, а не на финансовом, — сказала Зайка, просмеявшись. — Но это нормально — дворянину, да ещё и одарённому, простительно такие вещи не знать, вы всё же не купец. Эти трюки уже пробовали в разных вариантах. Поэтому у нас во всех княжествах восемьсот лет назад приняли единый свод уложений для купечества. Туда входит, в частности, уложение «О честной торговле», а в нём есть раздел, который называется «О неявном понуждении». Практика неявного увеличения цены за счёт понуждения к покупке дорогих дополнений к товару наказывается штрафом до ста тысяч гривен, а при повторном нарушении — отзывом купеческой лицензии. Дополнения по выбору покупателя разрешены, но они могут предлагаться с наценкой не более двадцати процентов к себестоимости. Причём разрешены только незначительные функциональные дополнения, которые обоснованы разницей в покупательских требованиях. То есть кожаный салон предлагать нельзя — он не добавляет функциональности, и покупатель, который хочет более дорого выглядящий самобег, должен выбирать более дорогую модель. Более мощный двигатель тоже нельзя, это значительное добавление. А вот, например, более мощную печку поставить можно, но она у Вышатичей стоит примерно десять кун всего, а в тех самобегах, которые продаются в Мурмане[4], она вообще идёт в стандартной комплектации. Основной принцип состоит в том, что покупатель должен получить товар именно за ту цену, которая была объявлена, и заметное увеличение цены под любым предлогом является незаконным.

В который раз я почувствовал себя идиотом. Нет, ну в самом деле — с чего я взял, что до этого здесь никто не способен додуматься без такого умного меня? Надо заметить, что здесь развитие финансов и торговли пошло по совершенно другому пути. Там у нас огромное влияние на деловую практику оказала прежде всего американская культура с упором на букву договора. Если американец сумел воспользоваться дыркой в договоре и обобрал партнёра, то он молодец, и пользуется всеобщим уважением за хитрость и ловкость. Здесь Соединённых Штатов не случилось, и прежде всего рассматривается дух договора — причём даже суд главным образом анализирует то, как понимали предмет договора стороны во время его заключения.

— А вообще уложение «О честной торговле» меняется постоянно, — продолжила Зайка. — Купчины всё новые и новые трюки придумывают, очень изобретательный народ. Их за эти изобретения регулярно штрафуют, а иногда и в тюрьму садят. Ну и уложение дополняют насчёт новых способов. И кстати, что касается займов — их можно выдавать только в помещении банка. Выдача займа за пределами банка, или хотя бы предложение такого займа, в законе называется понуждением к кабальному контракту, и является уголовным преступлением. При этом выданный заём возвращать необязательно.

— Погоди, а как же разные подпольные ростовщики дают деньги в долг? — заинтересовался я.

— Займы от частного лица дозволяются. Ещё они бóльшую часть займов оформляют как фиктивную продажу, или под договор аренды, или ещё как-нибудь. А чаще всего они деньги без всякого договора дают, даже без расписки. По закону их не так просто ухватить, хотя, конечно, всё можно, было бы желание. Но пока особо не наглеют, желания обычно ни у кого нет.

Тут Зайка внезапно задумалась и на пару минут ушла глубоко в себя. Мне было любопытно узнать, до чего она додумается, и я терпеливо ждал.

— А знаете, — наконец сказала она, — вы подали очень интересную идею. Вышатичам она не нужна, а вот для нас здесь есть интересный вариант. Мы же можем разбить мобилки по моделям. Например, базовая модель «Рядовой», затем более мощная модель «Ритер[5]», и наконец, самая помехозащищённая и дальнобойная модель «Тысячник». А для дворян можно делать по спецзаказу с гербом.

— А с уложением никаких конфликтов не будет? — осторожно спросил я.

— Нет, если между ними будет разница не только в названии и оформлении. Но Дражан Второв постоянно совершенствует свои мобилки, так что мы вполне можем усовершенствованные продавать как другие модели, и гораздо дороже.

— Тогда действуй, — одобрил я.

Надо бы мне заканчивать вылезать с умными идеями, так ведь можно и растерять весь авторитет у своих сотрудников. Я — руководитель, мне положено благосклонно выслушивать идеи подчинённых, и снисходительно им объяснять, что они придумали полный бред. А у меня почему-то получается наоборот — я высказываю идеи, которые подчинённые разносят в пух и прах. Пора уже окончательно бросить мысли о прогрессорстве — полковники, как известно, не бегают[6], а начальники не изобретают.

Глава 2

Антон Кельмин нашёл Киру в столовой для управленческого персонала.

— Разрешите присоединиться, госпожа? — вежливо осведомился он.

— Присоединяйся, Антон, — разрешила Кира. — Просто так захотел составить компанию или есть дело?

Кельмин задумался, пытаясь сформулировать.

— Есть дело. — наконец ответил он. — Вот только не знаю — неприятное или просто странное. У нас на «Милике» используется такой специальный наполнитель для артефактов…

— Знаю, конечно, — с некоторым удивлением ответила Кира. — Достаточно один раз увидеть за него счёт, и его уже не забудешь.

Кельмин кивнул соглашаясь.

— Так вот, в прошлую грозу через дырявую крышу склада тюки с ним залило водой.

— Сколько испорчено? — потребовала Кира. — Выяснили, кто виноват?

— Испорчено немного сверху, примерно на сотню гривен. Кладовщики молодцы, вовремя успели всё убрать. А вот насчёт виноватых как раз и есть главная странность. Дело в том, что дырку в крыше сделали нарочно, причём там прикрепили специальный карниз, чтобы вода с крыши туда стекала, но чтобы при этом снизу не было видно, что в крыше дыра. Так бы наполнитель осенними дождиками и мочило постепенно, и никто бы ничего не замечал, но случилась сильная гроза. Воды сразу натекло слишком много, и под стеллажом скопилась лужа. И кладовщики её заметили.

Кира внимательно на него смотрела, ожидая продолжения.

— Что мне тут непонятно: зачем это было затеяно? Кто-то нас так не любит, что хочет хоть немного напакостить? Ведь какой ни дорогой этот наполнитель, для семейства это не деньги. Как-то бессмысленно всё это выглядит.

— Нет, Антон, смысл в этом есть, — со вздохом ответила Кира. — Ты просто не знаешь одну деталь: этот наполнитель не только дорогой, его к тому же невозможно купить вот так сразу. Его делают под заказ, и заказывают за три месяца.

— То есть если бы не эта гроза, в один прекрасный момент мы могли бы обнаружить, что наполнителя у нас нет? — дошло до Кельмина.

— Да, и завод бы надолго встал, — кивнула Кира. — Портили не наугад, явно умные люди это планировали.

— Тогда это уже не шутки, — сказал Кельмин. — Надо докладывать господину.

— Надо, — согласилась Кира, — но его первым вопросом будет: что вы по этому поводу предпринимаете? Так что давай сначала обдумаем наши действия, а потом уже пойдём к нему с какими-то предложениями, а не как дети, которые прибежали жаловаться взрослому.

— Надо вводить порядки как на «Мегафоне» — каждый имеет доступ только к своему рабочему месту, любое шаг в сторону только со специальным пропуском.

— Вот и готовь предложения, я тоже над этим подумаю. И знаешь, что ещё я вспомнила: у нас последнее время слишком много разных поломок происходит. Я уже начала удивляться, а сейчас думаю, что всё связано. Кстати, а кто знал, в каком конкретно месте наполнитель лежит? Там на складе наверняка не так много народа бывало.

— Исполнителя-то мы нашли, точнее, поняли, кто это сделал. Это недавно нанятый паренёк, вот только он пропал куда-то, и дома не появился. Так что насчёт заказчика никаких идей пока нет.

— Стало быть, работаем и готовим доклад господину, — подытожила Кира.

Потянулись обычные учебные дни. Очередная боевая практика началась как всегда, с пробежки, но вместо того, чтобы перейти к привычным спаррингам или к отработке защитных конструктов, Менски начал с неожиданного заявления:

— Итак, вы уже кое-чему научились, и вам пора начинать заниматься боевой практикой, — начал Генрих. — Вы можете спросить — а чем же тогда вы занимались весь предыдущий год? Отвечаю: вы изучали основы, без которых вы не могли начать полноценное изучение предмета. Главное в боевой практике вовсе не отработка конструктов, хотя, конечно, это необходимо. Вот, в частности, у вас наверняка сложилось впечатление, что вы вот-вот станете неуязвимыми, стоит только ещё подучить защитные конструкты. Так вот, это чушь. Сколько бы конструктов вы ни выучили, вас всё равно сможет убить любой деревенский увалень. Не то чтобы он мог легко это сделать, но такая возможность реально существует.

Ленка непроизвольно кивнула и Генрих это заметил.

— Что, Менцева, приходилось убивать Владеющих? — с ухмылкой спросил он.

— Ножом в спину, неожиданно, — с неохотой ответила та.

— Это понятно, что в спину, как бы ты ещё могла справиться, — усмехнулся он и обратился ко мне: — А ты, Арди, как относишься к ударам в спину?

— Вот так, в общем случае, нельзя сказать, — ответил я. — Нужно рассматривать конкретные обстоятельства. Если, допустим, коварный враг нанёс подлый удар в спину, то это, конечно, отвратительно. А если, к примеру, опытный воин умело выполнил фланговый обход и решительным ударом положил конец противостоянию, то это совсем другое дело. Здесь нельзя смешивать.

— Сразу видно человека, который без колебаний использует любой подлый приём, — одобрительно кивнул Менски. — Молодец, Арди, очень здраво рассуждаешь. В общем, всё так и есть — ты можешь владеть Силой на высочайшем уровне, но если подкравшаяся сзади деревенщина втыкает тебе ржавые вилы в печень, то на этом твой путь заканчивается. Владеющий — это прежде всего конструкты, но боевик — это не только, и даже не столько конструкты. Скажи-ка мне, Арди — а что ты можешь предложить, чтобы избежать такого печального конца?

Я подумал. Вариантов приходило в голову не так уж много.

— Я так полагаю, — наконец ответил я, — что лучше всего иметь под рукой боевых товарищей, которые сами воткнут противнику в печень что-нибудь ржавое.

— Очень хорошо, Арди, — с удовлетворением сказал Менски. — Продолжай в том же духе, и у тебя будет хороший шанс получить автомат по моему предмету. Всё верно, в одиночку работают только неудачники в третьеразрядных вольных отрядах. Когда будете подписывать контракт, первое, что вы должны выяснить — сколько Владеющих будет работать с вами в группе. Если один или двое — не советую подписывать. Если вы будете единственным Владеющим — убегайте оттуда, какие бы замечательные условия вам ни предлагали. Убить Владеющего не так уж сложно, и выживаемость у одиночек не очень высокая. Постарайтесь также не попасть в княжескую дружину — для Владеющего это тупик и конец карьеры. Никаких боевых действий, размеренная спокойная жизнь и очень низкое жалованье — полный набор условий для того, чтобы ваше развитие остановилось.

— Мы подписали контракты с семейством Арди, — заметила Дарина. — После Академиума будем служить в их дружине.

— Вот как? — удивился Менски. — На втором курсе, и уже контракт, да ещё с Арди? Хотя, с другой стороны, кому, как не вам. Они, конечно, рискуют, подписывая контракт с младшекурсниками, а вот вам крупно повезло. Их дружина хорошо обучена, прекрасно оснащена и постоянно воюет. При этом у них очень низкие, я бы сказал, ненормально низкие потери, а у их Владеющих потерь нет вообще. Добавьте к этому высокое жалованье, и вы поймёте, почему старшекурсники мечтают об этом контракте. Но мы отвлеклись. Итак, мы с вами начинаем изучать основы групповой и совместной работы Владеющих. К следующему занятию вам нужно разработать для вашей группы тактическую схему обороны вот по этим вводным. — Он потряс довольно толстой папкой. — А на занятии мы с вами разберёмся, почему то, что вы написали, является полной чушью. В общем, домашнее задание у вас есть, а сейчас для начала немного подерёмся.

После боевой практики я попросил группу задержаться:

— Послезавтра нам нужно принести эту самую тактическую схему. Непонятно, сколько времени нам придётся её делать, так что лучше начать сегодня, чтобы у нас был какой-то запас. Давайте решим, где соберёмся. В принципе, можно посидеть здесь в библиотеке.

Девчонки переглянулись, и Дарина сказала:

— Можно у меня собраться. Посмотрите, как мы живём.

Ленка заинтересованно на меня поглядела.

— Хорошо, давай у тебя, — согласился я.

— Приходите тогда к шести. Третий корпус общежития, комната двадцать два. Это на втором этаже.

— Разберёмся, — махнул я рукой.

— Нам нужно ещё заехать в магазин и купить еды, — заметил я, глянув на часы.

— Зачем? — удивилась Ленка.

— Мы в гости идём, — пояснил я снисходительно. — К студентам.

— И зачем им нести еду? — Другой бы подумал, что это шутка и засмеялся, но я-то знал, что она и в самом деле не понимает.

— Затем, что студент — существо наглое, прожорливое и совершенно бессовестное. И если его не накормить, он способен на любое правонарушение, даже на съедание чужого.

В своё время у меня в общаге прямо с плиты украли кастрюлю с супом. Я до сих пор помню это чувство глубокого непонимания «Она же вот только что здесь стояла», переходящее в недоверие «Меня же не было всего две минуты», а затем в тоскливое осознание того, что меня только что нагло обокрали. Благодаря моей врождённой упёртости я всё же нашёл пропажу — суп был сильно недоварен и его поставили довариваться на кухне пятью этажами выше. Вор благоразумно не показался на глаза, и поступил мудро — несмотря на голод, я был вполне настроен пожертвовать супом и надеть эту кастрюлю ему на уши.

Ленка скептически посмотрела на меня и равнодушно пожала плечами. Ну в самом деле — откуда ей знать, что такое студенческая жизнь в общаге?

— Демид, где у нас хороший магазин с продуктами, чтобы всё было? — спросил я водителя.

— У купца Кудьяра на Рогатице[7] хорошая лавка, — отозвался Демид. — Там многие дворяне закупаются. Ну, которые из мелких, конечно.

— Поехали к Кудьяру, значит, — распорядился я.

А ничего так лавка у купца Кудьяра — как бы и не побольше Елисеевского гастронома, пожалуй. А судя по швейцару у входа и моментально подскочившему приказчику, дворяне, которые здесь закупаются, не такие уж и мелкие. Дедушка Путята и бабушка Ольга сюда, конечно, с авоськами не бегают, ну так они вообще по лавкам не бегают.

— Чем могу помочь, господа? — приказчик с достоинством наклонил голову. Мне сразу понравилось заведение — ненавижу лакейскую угодливость.

— Соберите продуктов, чтобы накормить трёх молодых людей с очень хорошим аппетитом. Окорок, колбасы какие-нибудь, сладкое.

— Кени, пусть сделают ещё салатов для девочек, — заметила Ленка, с интересом рассматривая чучело медведя, держащего в лапах корзину с колбасами.

— Это же лавка, а не ресторан, — возразил я. — Где они салаты возьмут?

— Не беспокойтесь, господин Кеннер, — вклинился приказчик. — Мы готовим салаты и холодные закуски.

— Откуда вы меня знаете? — удивился я.

— Мы все гербы знаем, — с гордостью ответил приказчик. — А портреты ваши часто появляются в светской хронике. И портреты госпожи Лены, — он поклонился Ленке. — Семейство Арди наши старые клиенты, ваши слуги у нас и покупают продукты. У нас сама сиятельная Милослава не так давно заказывала большой торт для своих сотрудников. Кондитерская Кудьяра по праву считается лучшей в Новгороде.

— Дааа? — в глазах у Ленки загорелся огонёк интереса.

— Тогда пирожные, — обречённо вздохнул я. — Для трёх девушек, которые очень любят сладкое, и которым не надо волноваться о фигуре. Разных, с запасом, чтобы точно хватило. И салаты, конечно. И всё прочее, чтобы никто не остался голодным.

Общага внушала. Красивое четырёхэтажное здание, отделанное сероватым мрамором и украшенное барельефами, как-то не очень вязалось с таким названием. Никаких бабушек-вахтёрш внизу, разумеется, не было. В просторном мраморном холле нам встретилась только пара девушек, которые, проходя мимо нас, вежливо мне поклонились.

— А что это они тебе кланяются? — с недоумением спросила Ленка.

— Что тебе непонятно? — хмыкнул я. — Это же пятый курс боевого.

— И что?

— И то, что они либо уже подписали с нами контракт, либо собираются, — объяснил я. — Я для них не безымянный студент-младшекурсник, а тот, кому они будут служить следующие двадцать лет.

Мы поднялись по широкой лестнице и двинулись налево по красиво отделанному коридору. Двери комнат располагались довольно далеко друг от друга — судя по всему, популярная у нас схема «два студента на десятиметровую комнатушку» здесь совсем не популярна. Но звуки из-за дверей доносились обычные для вечерней общаги — громкие разговоры, взрывы смеха, и конечно же, неизменное бездарное бренчание на гитаре. Наконец длинный коридор закончился, и мы постучали в дверь с двумя двойками.

Все наши были там. Как оказалось, это была совсем не комната, а двухкомнатная квартира, причём в гостиной легко могла бы поместиться целиком типичная двушка из хрущёвки.

— Вы все здесь живёте? — с любопытством спросил я.

— Нет, конечно, — ответила Дара, слегка покраснев. — Здесь я живу. Ваня в двадцать седьмой, а Смела в двадцать четвёртой. А чем это так вкусно пахнет?

— Мы закусок разных принесли, чтобы сидеть было не так скучно.

— Ой, надо дверь запереть, а то сейчас сюда пол-общаги завалится, — встрепенулась Дара. — Если этот запах почуют, то по следу пойдут, как ищейки.

Как это знакомо, я чуть не прослезился. Отделай общагу хоть золотом и яшмой, она всё равно останется общагой. Правильно писал Булгаков, что дело в головах[8].

— Хорошо живут дворяне, — с завистью сказал Иван, гляди на появляющиеся из пакетов деликатесы.

— Да, Иван, дворяне именно так и живут, — с иронией ответил я. — Притащат домой мешок еды, запрут все двери, чтобы соседи не проникли, и едят, едят, едят…

На этот раз Иван засмеялся первым. Неужели начинает понемногу избавляться от своих заскоков? Похоже, девчонки хорошо на него влияют.

Я сидел и с умилением смотрел на студентов, сметающих еду со стола. Эх, где мои студенческие годы… Хотя формально я, конечно, и сам студент, но всё же второй раз — это совсем не то. А за столом девчонки уже живо обсуждали своё.

— А я-то вообще бесприданница, — грустно сказала Дара.

— Ну вот у меня приданое есть, и что с того? — заметила на это Смела. — Кому в городе нужно деревенское приданое, и куда я эти подушки и перины дену?

— Ну мало ли? Какое приданое ни есть, а оно есть.

— А что, в деревне без приданого никак? — с любопытством спросила Ленка

— Что ты, что ты, — фыркнула Смела. — Там всё строго, там и простыни наутро свидетели смотрят. В деревне без приданого ты никто, и на хорошего мужа можешь даже не рассчитывать. Разве что второй женой, но кому нужна вторая жена? В хозяйстве одной женщины достаточно. За последнюю тысячу лет в деревне ничего не изменилось.

— Лена, а у тебя приданое было? — спросила Дарина.

— Нет, у меня тоже не было, — покачала головой Ленка. — Мы же с Кеннером с детства знали, что поженимся, а внутри семьи какое приданое? Ну мы заказали к свадьбе фамильные драгоценности, это вроде и считается моим приданым. А вообще, я так понимаю, вы же дворянками станете? У дворян в приданое деньги дают, землю, акции. Перины не считаются, так что Смела, можно сказать, тоже бесприданница.

— Ну вот, — грустно сказала Дара, — и как нам быть?

— Вот смотрите, девчонки, — начала загибать пальцы Ленка. — В дворянскую семью вас вряд ли примут, да вам и самим туда не надо. Вам же замуж за одарённого нужно, так? Значит, у вас два варианта. Можете пойти в небольшой род третьими жёнами — у вас данные хорошие, вас возьмут. Родовичам до вашего приданого дела нет, точнее говоря, у вас нет никаких шансов собрать такое приданое, которое им будет интересно. Другой вариант — это выйти замуж за такого же, как вы, Владеющего в первом поколении. Он вас и без приданого возьмёт, и перине будет рад, потому что сам нищий.

— Чего это раз деревенский, то нищий? — возмутился Иван, оторвавшись от здоровенного ломтя окорока.

— Вань, у вас в деревне народ сколько зарабатывает? — спросила Ленка.

— Ну у нас там ведь огороды, — замялся Иван. — Деньгами, если работящий, гривны три в месяц всегда будешь иметь. У кузнеца, к примеру, другой расклад — он в месяц и пять, и шесть гривен может заработать.

— Для Владеющего даже четвёртого ранга это деньги совсем небольшие. А ты к тому же не от родителей сюда приехал, а из интерната, так что вряд ли они тебя особо деньгами снабдили. Ты для них с четырнадцати лет отрезанный ломоть.

— Всё так, — неохотно признал Иван, — но всё равно как-то обидно. Кеннер, а сколько на четвёртом ранге зарабатывают?

— Про Владеющих в целом не скажу, а конкретно у вас после выплаты по займу будет оставаться примерно десять гривен в месяц, — прикинул я. — Но вы же не будете всё время на базе сидеть, а на контракте вам ещё боевые пойдут. И ещё мы за выслугу лет платим. Кое-какие подработки тоже разрешаются — вот, к примеру, ваши кураторы за работу с вами гривен пять в месяц имеют, правда, это частично с вас и вычитается. Ну а если в ранге подрастёте, то там уже другие цифры пойдут. Намного больше деревенского кузнеца, в общем. Кстати, Иван, давно хотел спросить — а чем в деревне кузнец занимается?

— Как чем? — не понял Иван. — Да всем он занимается.

— Вот прямо и гвозди куёт?

— Гвозди-то зачем ковать? — изумился Иван. — Их на проволочно-гвоздильном автомате делают. Но в нашей деревне его нет, их только в больших сёлах ставят, где далеко из города возить.

— А что вы тогда куёте?

— Ну именно ковки у нас не так много, и мы поковки всё равно на станках потом обрабатываем. А так-то вообще кузнец в деревне всё делает. И лошадей подковывает, и вся общинная техника на нём. В общине же и трактора, и грузовики, и сеялки-косилки разные. Всё на кузнеце. Ну и по домам какая техника сломается, тоже к бате идут.

Понятно. Я как-то себе представлял, что деревенский кузнец, как в старину, куёт гвозди, подковы, разные засовы с петлями и прочую нехитрую продукцию. А на самом деле это механик широкого профиля.

— А зачем вам лошади? Машина же удобнее.

— А зачем деревенскому грузовик? В общине, там понятно, а в своём хозяйстве для него работы мало. И денег на него надо уйму. Лошадка удобнее, в неё спирт не надо заливать, ей сена хватает. Она ещё и жеребёночка принесёт, а от грузовика маленького грузовичка не дождёшься. А если вдруг машина понадобится, то можно в общине взять.

— А деревенскому обязательно в общине быть?

— Да нет, наверное, необязательно, — неуверенно ответил Ваня. — Только что ты будешь делать без общины? Свою полоску на лошади пахать? Всё равно никуда не денешься, придёшь в общину наниматься. А по найму работать не очень выгодно, лучше хоть небольшой пай в общине.

Понятно, община — это тот же самый колхоз, только добровольный. В общем-то, ожидаемо, единоличное хозяйство никогда не было эффективным.

— Дара, а почему ты бесприданница? — поинтересовался я. — Извини, если вопрос невежливый.

— Да нет здесь секрета, — пожала плечами Дара. — Я сирота, у меня родители были вольниками, в одном отряде служили. Оба погибли, когда мне было двенадцать. Подсунули им какой-то гнилой контракт, нарвались на отряд со Старшими, чью-то дружину, наверное. В общем, почти весь отряд там и остался. Я вот до сих пор не могу понять — почему не отступили-то? Ведь поняли же, что ничего не могут сделать, зачем дальше сражаться?

— Это только кажется, что отступить просто, — усмехнулся я. — Мы на стажировке так же попали. Нас там так огнём прижали, что головы было не поднять. Если бы не мама, мы бы там все и полегли. Вот поедем туда на экскурсию, сами увидите, что там было. Ладно, народ, доедайте и давайте разбираться, чем нас на этот раз Генрих загрузил.

Глава 3

В вип-кабинете ресторана «Ушкуйник» Ирина Стоцкая занималась любимым делом.

Собственно, она всегда любила общаться с людьми, которых благодаря своему дару хорошо понимала — и часто лучше, чем они себя сами. Сильный дар эмпатии прорезался у неё с самого детства, причём было совершенно непонятно, откуда он взялся — её родители были мелкими служащими, обычными мещанами. Можно было бы подумать на грехи матери, но сходство Ирины с отцом полностью исключало такое простое объяснение. К сожалению, дар Силы оказался невелик, и Ирина не смогла уйти дальше скромнейшего второго ранга, но сильная эмпатия, которой мог похвастаться далеко не всякий Владеющий, была вполне достойной компенсацией.

Правда, у дара оказалась и тёмная сторона — с личной жизнью у Ирины как-то не очень складывалось. Дар позволял быстро распознавать гниль в людях, и почему-то в её кавалерах гнили обычно оказывалось настолько много, что это сразу сократило количество перспективных женихов до статистической погрешности. Положение ещё больше ухудшилось после того, как она сумела попасть в слуги Арди. Она очень скоро на себе осознала вечную беду красивых и богатых женщин, вокруг которых постоянно крутится столько альфонсов и прочей подобной публики, что приличные мужчины ухаживать за ними даже не пытаются. Впрочем, Ирина отнеслась к этому философски и ещё больше погрузилась в работу.

Последнее время Мира Дорн активно подгребала под себя всю документальную аналитику, и Ирина без всякого сожаления уступила ей работу с бумажками. Идеально было бы взамен подмять Миру под себя, но та с полным равнодушием пропускала мимо ушей любые распоряжения, исходящие не от господина. Ирина отнеслась к этой позиции с пониманием и предпочла сотрудничать. В принципе её вполне устраивало положение, когда она занималась только агентурной работой — бумаги никогда не были её сильной стороной.

Вот и сейчас она занималась тем, чем любила заниматься — общением, наведением мостов и завязыванием контактов. А говоря грубее и проще — вербовкой осведомителя. В роли будущего осведомителя выступал Тихомир, племянник главы влиятельного семейства Колояровых.

— Согласитесь, господин Тихомир, что заливная осетрина просто великолепна, — продолжала непринуждённую беседу Ирина. — Открою вам маленький секрет, который я поняла не сразу: мясные блюда в «Ушкуйнике», конечно, превосходны, но всё же заказывать здесь нужно рыбу. И только рыбу! Что касается рыбных блюд, ни один ресторан Новгорода даже близко не стоит рядом с «Ушкуйником».

Собеседник что-то невнятно пробормотал, вяло ковыряясь в тарелке.

— Вы выглядите озабоченным, — обеспокоилась Ирина. — Надеюсь, с Игнатом всё в порядке? Очаровательный мальчик, завидую вам.

Тихомир чуть было не подавился этой самой великолепной заливной осетриной. С трудом проглотив кусок, он выпучил глаза на Ирину, и начал говорить с истерическими нотками в голосе:

— Если вы, почтенная, решили меня шантажировать…

— Тише, тише, господин Тихомир! — замахала руками Ирина. — Если вдруг кто-то из персонала услышит и донесёт господину, что я вас якобы шантажировала, мне придётся долго ему доказывать, что это обвинение совершенно несправедливо.

— А разве вы меня не шантажируете? — озадаченно спросил тот.

— Как можно! — оскорблённо посмотрела на него Ирина. — Мой господин очень щепетилен в отношении дворянской чести, и за попытку шантажировать дворянина по головке бы меня не погладил, уж поверьте.

Вообще-то Кеннер Арди ничего не имел против шантажа, да и против любых других методов тоже. Запрещён был лишь неумелый шантаж, приводящий к скандалу, но это маленькое уточнение Ирина предпочла опустить, как совершенно очевидное.

— Мой вопрос был продиктован исключительно искренней заботой, — продолжала она. — Игнат очень милый мальчик, надеюсь, с ним всё в порядке?

— Всё в порядке, — неохотно подтвердил Колояров.

— Но почему вы вообще заговорили о шантаже? — с недоумением спросили Ирина. — Неужели кто-то осуждает ваши отношения?

— Ну, мои родственники к такому не очень хорошо относятся, — со вздохом признался Тихомир. — И в частности, дядя. — Тут он вообще погрустнел.

— Не сочтите мои слова оскорблением вашей уважаемой семьи, но это нельзя назвать иначе чем дикостью, — осуждающе заметила Ирина, и Тихомир непроизвольно кивнул. — Всё-таки у старых глав семей часто наблюдается такая, как бы это назвать… замшелость. Они просто не могут понять, что времена изменились, и сейчас такое отношение выглядит варварством. — Тихомир, сам не замечая, кивал, выражая своё полное согласие с речью. — Вы знаете, я счастлива, что служу семье, глава которой молод и не закоснел в предрассудках. Кстати, может мне стоит попросить господина поговорить с вашим дядей? Господин Кеннер пользуется заслуженным уважением, и возможно, у него получится переубедить господина Ярослава.

— Нет-нет, не надо! — с ужасом отказался Тихомир.

Ирина незаметно с облегчением выдохнула. Даже её богатого воображения не хватало на то, чтобы представить, как Кеннер Арди убеждает старого главу аристократического семейства, что его племянник-гомосексуалист, развлекающийся с несовершеннолетним любовником — это просто такой актуальный тренд. К счастью, собеседник отреагировал именно так, как ожидалось. Всё, что нужно, было сказано, и на этом тему увлечений молодого Колоярова следовало плавно закруглить.

— Ну что же, как знаете, — согласилась Стоцкая. — Но помните, что в моём лице вы всегда найдёте верного друга.

Тихомир Колояров особым умом не блистал, но до него вскорости обязательно дойдёт простая истина, что даже если шантажа как такового не было, то из этого совсем не следует, что у Стоцкой нет возможности сообщить его дяде вещи, которые тому знать совсем не стоит. Но разумеется, она никогда так не поступит с другом. Ведь для того и существует дружба, чтобы помогать друзьям, разве нет?

— Ах да, — спохватилась Ирина. — Совсем забыла, для чего я попросила вас о встрече. Вы не могли бы выступить консультантом по одному небольшому вопросу? Разумеется, с соответствующей оплатой ваших услуг эксперта.

Колояров снова вытаращился на Ирину. К счастью, во рту у него уже не было осетрины, которой он мог бы подавиться.

— Нет-нет, господин Тихомир! — воскликнула Стоцкая. — Догадываюсь, о чём вы подумали, но вы ошибаетесь! Я не собираюсь расспрашивать вас о секретах вашей семьи. Меня интересует консультация по совершенно постороннему вопросу.

Тихомир Колояров принадлежал к верхушке старой аристократической семьи и имел доступ ко всем семейным секретам, вот только шансы занять какую-то серьёзную позицию у него были минимальные. У его дяди, главы семьи, было три родных сына, и было бы наивным надеяться, что двоюродные братья уступят ему что-то, достойное упоминания. Нужно ли объяснять, что ему это, мягко говоря, не нравилось? Бармен из «Серебряной мыши» в своём ежедневном отчёте подробно описал, как Тихомир жаловался на такое положение дел своему милому дружку, при этом называя дядю не иначе как старым козлом, а кузенов — тупыми уродами. Словом, Тихомир Колояров был идеальным объектом для вербовки.

— Ну если насчёт постороннего вопроса, — глубокомысленно промычал тот, — то это, наверное, возможно.

— Очень хорошо, — обрадовалась Стоцкая. — Вы, как человек, понимающий глубинные политические течения, — (Колояров непроизвольно приосанился), — наверняка информированы о предстоящем голосовании в Совете Лучших по поводу последнего законопроекта о лицензионных исключениях. Вы не могли бы рассказать мне свои соображения по поводу текущего расклада?

Ирина быстро записывала за Тихомиром. Своим соображениям, у него, разумеется, взяться было неоткуда, но семейство Колояровых было традиционно хорошо информировано, ну а сведения по многочисленным союзникам семейства и вовсе были совершенно точными.

— Благодарю вас, господин Тихомир, — наконец сказала Ирина, — вы очень мне помогли. Вот в этом конверте ваш гонорар за консультацию. Не отказывайтесь, — строго заметила она в ответ на робкую попытку отпихнуть конверт, — это стандартный гонорар эксперта, который мы платим за консультацию такого уровня. Надеюсь, вы не откажетесь время от времени консультировать нас по разным вопросам? Разумеется, на условиях строгой конфиденциальности, и конечно же, мы никогда не станем спрашивать у вас ничего, касающегося вашей семьи.

Заставлять Колоярова шпионить за своей семьёй Стоцкая и в самом деле не собиралась. О семействе Колояровых ей расскажет кто-нибудь другой, зато в случае, если Тихомира раскроют, семья Арди с полной ответственностью сможет заявить, что не занималась шпионажем, а просто нанимала его как консультанта. Повода для ссоры не будет, да и непутёвому племяннику это может сойти с рук.

— Ну, я думаю, это вполне возможно, — ответил Тихомир, неловко засовывая пухлый конверт во внутренний карман.

— Я рада знакомству с вами, господин Тихомир, — расцвела Ирина, — и надеюсь, что наша дружба надолго. А лучше навсегда.

Лично Ирина в этом нисколько не сомневалась.

Воздух ударил в лицо, дыхание перехватило, и я растерялся. Меня тут же беспорядочно закрутило, и от мелькания неба и земли подступила тошнота. Накатила паника, но уже через несколько мгновений я сумел взять себя в руки. Раскинул руки и ноги, как меня учили, и вскоре вращение замедлилось и прекратилось совсем. Земля и небо заняли свои места, и я разглядывал пейзаж внизу, осторожно дыша, чтобы не захлебнуться потоком воздуха. Земля быстро приближалась, и пора было начинать что-то делать.

Я построил конструкт, и от удара из меня слегка выбило дыхание. Ощущения было такое, как будто я влетел во что-то мягкое и слегка упругое, что-то вроде несильно надутого большого воздушного шара. Сразу вспомнилось, что Генрих советовал сильно не разгоняться. Ни в какие подробности он, по своему обыкновению, не вдавался, предпочитая, чтобы студенты набивали шишки сами. Невнимательный студент, прослушавший предупреждение, легко мог разогнаться слишком сильно, а потом потерять сознание от удара о конструкт, и в конечном итоге разбиться. Академиум со студентами определённо не нянчился.

Построить следующий конструкт оказалось неожиданно трудно. Структура собиралась неохотно и норовила рассыпаться, а когда я сумел, наконец, её собрать, она легко развалилась, почти не погасив скорость.

Волной нахлынула паника, но я немедленно её подавил. Паника — это гарантированная смерть. Я закрыл глаза, чтобы не видеть быстро приближающейся земли, и попытался отстраниться от всех чувств. Паника и страх — это не со мной, это где-то там, за границами моего мира. Я один в этой Вселенной… нет, не так — я и есть Вселенная. Моё желание — закон, моя воля меняет мир.

Самовнушение сработало, паника ушла, оставшись лишь тенью страха на границе сознания. Я открыл глаза и начал формировать конструкт — решительно, без колебаний, не испытывая ни малейших сомнений в результате. К моему удивлению, конструкт сформировался легко, практически сам собой. Я немедленно подавил это чувство — не может быть никакого удивления от того, что всё произошло так, как должно было произойти.

Внизу расстилались жёлтые, уже убранные, поля в окружении жёлто-красных рощиц — похоже, я падал как раз на небольшую рощу. На инструктаже Генрих заметил нам: «Несколько лет назад одна идиотка упала в лес, при этом умудрилась напороться жопой на сук. Не повторяйте, пожалуйста, этот подвиг, я уже слишком стар, чтобы снова так смеяться». Стиль наставника трудно охарактеризовать иначе как спорный, но в доходчивости ему не откажешь. Я построил наклонный конструкт, и меня слегка отбросило в сторону, а конструкт развеялся, закрутившись туманными вихрями. Ещё несколько конструктов, и я оказался над сжатым полем, а скорость порядком упала. Земля была уже близко, и сейчас требовалась особая внимательность — с одной стороны, скорость должна быть достаточно низкой, чтобы ничего себе не повредить при встрече с землёй, но при этом нужно было использовать как можно меньше конструктов. У нас пока не хватало сил, чтобы строить десятки конструктов подряд, и выработаться досуха в двадцати саженях над землёй стало бы последней глупостью, которую я сделал в своей жизни.

Приземлиться я сумел нормально, хоть и несколько жестковато, слегка отбив ноги и скривившись от резкой боли. Я посмотрел на трясущиеся руки и вздохнул. Коленки тоже дрожали — самовнушение самовнушением, а адреналин никуда не делся.

Только сейчас у меня появилась возможность задуматься над странностями. Почему конструкты вдруг отказались строиться, причём именно в самый критический момент? На волнение здесь списать сложно — я особо и не волновался. У меня с самого начала не было никаких сомнений, что я смогу нормально приземлиться, и всё кончится хорошо. Чем дольше я об этом размышлял, тем больше склонялся к выводу, что здесь имела место другая, не психологическая причина. Я вспомнил свои ощущения в то время, когда пытался строить неудачный конструкт — мне казалось, что Сила мной недовольна и не желает подчиняться. Когда же я собрал волю в кулак, у меня было ощущение одобрения или чего-то в этом роде.

Выглядело всё это так, как будто Сила была недовольна моим прогрессом и решила меня подстегнуть. Я и в самом деле в последнее время немного запустил развитие дара, слишком уж много сил и времени отнимали разные обязанности главы семейства. Похоже, что Силу такое положение дел не устраивало и она выбрала подходящий момент, чтобы мне это объяснить. Либо я развиваюсь в том направлении, которое её устраивает, либо лежу в чистом поле в виде кровавой кляксы — набор вариантов и в самом деле выглядит доходчиво. Раз уж пряники не помогли, то пришло время кнута… печально, зря я до этого довёл. Ведь ясно же было с самого начала, что я сюда попал не случайно, и с меня за всё спросится.

Я покрутил головой, ориентируясь, и прижал пальцем мобилку:

— Лен, ты как?

— Я уже на месте. Представляешь, я прямо рядом с точкой сбора приземлилась. Жаль не сообразила чуть подправиться, чтобы Генриху на голову рухнуть.

— Думаю, многие бы хотели, но не думаю, чтобы у кого-то это получилось. Генрих нам пока не по зубам.

— Ну и ладно. Ты как прыгнул?

— Нормально, но упал далековато. Минут через двадцать доберусь.

— Хорошо, давай добирайся.

Я двинулся в точку сбора, немного морщась от боли в отбитых ногах. Неприятные ощущения постепенно уходили, но боль при ходьбе ещё чувствовалась. Чуть дальше я заметил на поле красное пятно, которое не могло быть чем-то иным, кроме как курткой Смеляны, и сердце у меня ёкнуло. Я прибавил ходу.

Смела лежала, раскинув руки и ноги, и глядя в небо на неряшливые осенние облака. На губах у неё играла лёгкая улыбка. Я присел рядом — она покосилась на меня, продолжая улыбаться.

— Как полёт? — спросил я, улыбнувшись ей.

— Потрясающе, — ответила она, по-прежнему глядя в небо. — Я бы ещё прыгнула.

Смела всё-таки сумела совладать со своей паникой и прыгнула сама, выталкивать её не пришлось. Что ни говори, а квалификация психологов, которые проводят собеседования в Академиуме, очень высока — все наши крестьяне оказались в первой группе совершенно заслуженно. Даже Иван при всех своих заскоках вызывает уважение своим упорством — ему достаётся, пожалуй, больше, чем всем нам вместе взятым, но он только сжимает крепче зубы и даже не думает сдаваться. Хватило бы мне упорства, будь я на его месте? Трудно сказать, но оказаться на его месте мне точно не хотелось бы.

— Я бы тебе не советовал сейчас ещё раз прыгать, — сказал я Смеляне. — Люди чаще всего и погибают в такие моменты, когда эйфория, и кажется, что всё под контролем и ничего не грозит. В таком состоянии очень легко ошибиться. Лучше отложи до следующего раза, и там тоже не расслабляйся.

— Спасибо, Кеннер, — серьёзно ответила Смела, посмотрев на меня, — я запомню это. Вот скажи, Кеннер, как так получается, что у нас в Видогощи хозяин деревенской лавки больше кичится своим положением, чем ты? Точнее, ты вообще не кичишься. Меня это с самого начала всегда смущало. Я этого не понимаю.

— Хм, — озадачился я. — Ну не знаю. А с чего мне перед вами кичиться? Мы все тут просто студенты.

— Да-да, мы все тут просто студенты, — с иронией повторила Смела. — Расскажи это родовичам из второй группы. Там только с Анетой можно нормально общаться, остальные на нас смотрят как на отбросы.

Не знаю почему, но у меня и в самом деле никогда не возникало желания как-то выпячивать свой статус. Может быть, дело в комсомольской юности? С другой стороны, у нас там как раз верные ленинцы первыми в баре и подались.

— Не знаю, Смела, честно. Возможно, хозяину лавки это необходимо, чтобы заставить себя уважать, но у меня с этим проблемы нет. А во второй группе, если ты не заметила, все, кроме Анеты, из маленьких родов, и кроме Анеты, наследниц среди них нет. Они по статусу не так уж сильно отличаются от обычных ненаследных дворян, которыми вы скоро сможете стать. Скорее всего, они из-за этого и пытаются подчеркнуть своё превосходство.

Я поднялся, протянул ей руку, помогая встать, и мы не торопясь двинулись по стерни в сторону сборного пункта.

— А кстати, раз уж ты про это упомянул — нам надо будет принимать дворянство? — спросила Смеляна. — Что ты можешь посоветовать? Или можно будет решить позже, когда станет ясно, сможем мы до наследного дворянства дорасти или нет?

— Нет, позже решить не получится, — покачал головой я. — Дворянство вам предложат только раз, и если вы откажетесь, то это будет окончательный отказ, навсегда. А насчёт посоветовать… это сложный вопрос, в двух словах на него не ответишь. Понимаешь, ты смотришь на дворянство как на что-то, из чего ты должна получить какую-то выгоду. А если вдруг не получишь, то тогда надо от него отказаться. Это совершенно неправильная точка зрения, и ничего хорошего из такого торгашеского подхода не выйдет. Дворянство — это образ жизни, и особых выгод оно не предполагает. Вот к примеру, простолюдины часто считают, что дворяне могут творить что хотят, и что для них закон не писан. Но они не замечают, что Суд Чести может осудить дворянина даже тогда, когда он никаких законов не нарушил. Просто дворяне живут не столько по законам, сколько по правилам чести, частью по писаным, а частью по неписаным. А если посмотреть внимательно, то можно заметить, что ограничений у дворянина гораздо больше, чем у простолюдина. Так что не ищи возможные выгоды, их, скорее всего, никаких не будет, особенно для ненаследного дворянина. Дворянство сознательно сделали бесприбыльным, чтобы не подпускать торгашей к управлению государством. Задумайся, готова ли ты без всякой выгоды для себя служить своей стране, вот тогда твоё решение будет верным.

— Что, вот прямо в самом деле всё так возвышенно? — недоверчиво спросила Смеляна.

— Ну, концепция именно такая, — усмехнулся я, — а вот люди, конечно, разные встречаются. Но лучше всё-таки ориентироваться на концепцию, потому что у искателей выгоды часто плохо получается с дворянством, и лишение дворянства случается не так уж редко. Если говорить без громких слов, то ты никакой прибыли от дворянства не получишь, скорее наоборот, а вот твои внуки и правнуки могут что-то получить. Так что если у тебя нет цели основать дворянское семейство, то можешь смело от дворянства отказываться.

Смеляна глубоко задумалась, и мы некоторое время шли в молчании.

— Мы с Дарой и Иваном съехаться хотим, — вдруг сказала она, видимо, на почве раздумий о будущем дворянском семействе.

— О, поздравляю, хорошее дело, — сказал я. — Вот ты тогда Ивану и объясни, что не все дворяне угнетают деревенских кузнецов, бывают и хорошие дворяне. Такие, как вы, например.

— Обязательно объясню, — хихикнула Смела.

— А вот скажи — у вас там серьёзно, или вы просто так, для развлечения?

— Серьёзно, — ответила та, слегка покраснев.

— А вы уже спите вместе?

Смела зарделась и бросила на меня возмущённый взгляд.

— Я не ради любопытства спрашиваю, — пояснил я. — Хочу дать хороший совет, но если вы уже спите вместе, то совет запоздал.

Смела немного посопела, но в конце концов сказала:

— Нет, не спим.

— Вот и не спите до женитьбы, а брак заключайте в храме Аспектов. Тогда вы сможете получить благословение Силы.

— А какая разница спали мы или не спали?

— Если спали, то Сила посчитает, что брак уже заключён, и вас проигнорирует. В этом случае вам нет никакого смысла идти в храм Аспектов, тогда вам только княжеский брак, без всяких благословений.

— И как она поймёт, если, допустим, мы уже спали? — недоумённо спросила Смела.

— Ты что, ещё не поняла, как происходит общение с Силой? — с удивлением посмотрел я на неё. — Она, естественно, не станет разбираться, девочка ты или уже нет. Вы сами всё ей скажете. Вы же сами будете знать, что брак у вас по факту уже заключён и брачные отношения начались, а раз обращение к Силе будет неискренним, то она никаких благословений вам и не даст. Ну а свидетели соответственно зафиксируют в протоколе, что Сила вам отказала. Силу обмануть невозможно, потому что себя не обманешь.

Смеляна снова надолго задумалась, и мы опять замолчали.

— А что даёт благословение Силы? — наконец спросила она.

— Мне-то откуда знать, что она вам даст? — хмыкнул я. — Как минимум, основа подрастёт, но может, что-то более ценное получите. Мы с Леной получили сродство с Силой.

— А что даёт это сродство?

— Я сам многого не знаю, Высшие не сильно-то любят объяснять. Но мы легко переносим высокую концентрацию Силы, и в целом наш путь в Высшие будет гораздо короче. Ну, при условии, что мы вообще дойдём, конечно.

Смеляна опять задумалась, а потом неожиданно спросила:

— Кеннер, а почему ты нам вообще помогаешь?

— Я так понимаю, бескорыстное желание помочь тебя в качестве мотива не устраивает? — хмыкнул я. — Ну тогда считай, что мне выгодно, чтобы мои будущие служащие лучше развивались.

— Я тогда Даринке скажу, чтобы не вздумала Ване дать, — захихикала Смела. — Ему полезно помучиться, пусть волю воспитывает.

— Только ты не говори, пожалуйста, что это я посоветовал, — торопливо сказал я, внезапно осознав, какую грандиозную свинью я только что подложил бедному Ване.

Глава 4

Мне передали через секретаря, что Драгана Ивлич просит меня посетить её завтра в два часа пополудни. Разумеется, слово «просит» было употреблено только из вежливости — глава Круга Силы вполне могла бы и приказать. Наряду с князем, она была одной из тех немногих людей в княжестве, для которых моё положение главы аристократического дома не означало ничего особенного — для неё я был всего лишь интересным молодым человеком. Сказать по правде, идти к ней совершенно не хотелось, хотя никаких неприятностей я от неё и не ждал. Но отказаться было невозможно, и без пяти минут два я был в её приёмной.

— Здравствуйте, здравствуйте, Кеннер, — приветливо поздоровалась Драгана. Она не поленилась выйти из-за стола, чтобы встретить меня, показывая таким образом, что предполагается неформальная беседа. Это сразу навело меня на мысль, что нужно быть особенно внимательным, и тщательно следить за тем, что говоришь.

— Здравствуйте, сиятельная Драгана, — поклонился я. — Для меня честь получить ваше приглашение.

— Ах, оставьте эти формальности, — засмеялась та, — я всего лишь хочу немного поболтать. Давайте присядем. Удовлетворите моё любопытство, поведайте о вашей поездке. Тирина рассказала совершенно невероятную историю, и я, признаться, даже сомневаюсь в её правдивости.

Да-да, конечно, сомневаешься ты. По всей видимости, это будет допрос для выяснения, не утаил ли я что-нибудь от Алины. Либо для проверки, всё ли доложила Алина. А скорее всего, для того и другого.

— Ну не томите старую женщину, юноша, — поощрительно улыбнулась мне Драгана, — рассказывайте же. Что там произошло, в этой пещере?

Надо заметить, для старой женщины Драгана Ивлич выглядела просто отлично — я бы не дал ей больше тридцати. Да и вообще — глядя на неё, трудно было поверить, что эту рыжую красотку могут заинтересовать какие-то темы помимо модных тенденций текущего сезона. Однако я точно знал, что главой Круга она является уже лет пятьдесят минимум, так что ей вряд ли меньше ста. Скорее всего, это монстр ещё поопасней князя, и наша беседа меня в этом полностью убедила — Драгана ахала, делала большие глаза, восхищалась моей смелостью, а попутно буквально вывернула меня наизнанку, вытащив такие подробности, которые я сам бы уже и не вспомнил. Впрочем, у меня не было ни малейшего желания что-то утаивать, скорее наоборот — слишком уж опасна тема этой пещеры, и мне ни в коем случае не хотелось бы создать впечатление, будто я придержал какие-то сведения.

— Потрясающая история, — наконец сказала Драгана. — Представляю, какие глаза делают девушки, когда вы её рассказываете.

— Да я уже и забыл это всё, сиятельная, — небрежно махнул я рукой. — Если бы вы меня не стали расспрашивать, то я бы эту историю и не вспомнил. Думаю, я очень быстро снова её забуду. К тому же мне припоминается некое обязательство о неразглашении, которое я имел неосторожность подписать. Оно тоже не способствует долгой памяти.

— Действительно, забывчивость временами благо, — улыбнулась Драгана, как-то незаметно сбрасывая образ восторженной дурочки. — Ну что же, должна сказать, что вы себя прекрасно проявили в этом деле. Экспедиция оказалась просто невероятно успешной, и это, вне всякого сомнения, исключительно ваша заслуга. Круг у вас в долгу, но признаюсь откровенно, я не знаю, как вас наградить. Будь вы обычным студентом из мещан, бесплатное образование было бы достойной наградой, но для вас, я думаю, это несущественные расходы. Так какую награду вы хотели бы получить? Не стесняйтесь, я постараюсь удовлетворить любое разумное желание.

Мне тут же вспомнилось наставление Воланда[9] — совершенно жизненное, как мне кажется. И взгляд Драганы при этом мне совсем не понравился — очень внимательный и оценивающий. Какое-то шестое чувство подсказывало мне, что просить что-то будет не самой лучшей идеей.

— Не думаю, что моя заслуга настолько значительна, чтобы претендовать на какую-то особую награду, сиятельная, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Меня вполне устроило то, что Круг не стал претендовать на подаренный мне сатурат.

— Что ж, скромно! — сказала Драгана, разрывая зрительный контакт и снова превращаясь в дружелюбную собеседницу. — Но безусловно похвально! Кстати, раз уж мы с вами встретились… скажите, Кеннер, как вы относитесь к своей бабушке?

Полагаю, она имеет в виду вовсе не мать Бориса Ярина, о которой я совершенно ничего не знаю — кроме того, что она, вероятно, существует.

— Мы с ней никак друг к другу не относимся, сиятельная, — ответил я. — Мы существуем как бы в разных измерениях.

— И вы никогда не думали помириться?

— А я с ней и не ссорился.

— Хорошо, сформулирую по-другому, — улыбнулась Драгана. — Вы не хотели бы наладить с ней отношения?

Интересно, к чему этот разговор? Не совсем понятно, с чего бы вдруг такой интерес, а главное — чего она хочет? Она хочет, чтобы я наладил с Ольгой отношения или наоборот, чтобы не налаживал? Надо бы ответить как-то нейтрально.

— Я не имею ничего против Ольги Ренской, — осторожно начал я, — и в принципе, я всегда предпочитаю дружить, нежели враждовать. Но в этом вопросе есть один важный фактор: моя мать. Готова ли она восстановить отношения со своей матерью? Я думаю, вы сами понимаете, что я не могу игнорировать её позицию. При этом для меня совсем не очевидно, что сама Ренская заинтересована в налаживании с нами отношений. Поэтому боюсь, что я не в состоянии дать вам какой-то определённый ответ, сиятельная.

— Понимаю, понимаю, — сочувственно покивала Драгана, — с родственниками всегда всё очень сложно. Ну что же, не буду отнимать ваше драгоценное время, Кеннер. Спасибо, что заглянули развлечь меня своим рассказом. Не стесняйтесь заходить ко мне при случае, буду всегда рада вас видеть.

Да-да, обязательно буду забегать поболтать между делом. Немного посплетничать, чайку попить. Развеять скуку, в общем.

— Благодарю вас за беседу, сиятельная Драгана, — сказал я, вставая и кланяясь. — Позвольте на этом покинуть вас.

Завод «Милик» Кира не любила. Он был постоянным напоминанием о её позорном фиаско, когда она повелась на возможность заработать много, быстро и без усилий — тот безотказный крючок, на который испокон веков ловят жадных дурачков. Вот и Кира на него клюнула, и было бы полбеды, если бы она клюнула сама, но она ещё и втащила всю семью в ненужную и опасную войну. Да, семья победила и вышла из этой истории с неплохой прибылью, но Кира прекрасно понимала, что в этом никакой её заслуги не было — её ошибку исправил господин. И оттого что он не упрекнул её ни словом, было ещё тяжелее — когда тебя ругают, как-то сами собой придумываются оправдания, а вот так оправдаться никак не выходило.

Кира предпочла бы вообще забыть о «Милике», но хотя положение с ним понемногу выправлялось, завод по-прежнему оставался проблемным активом. Так что бывать здесь приходилось часто, и настроения от этого совсем не прибавлялось. Вот и сейчас она шла по коридору заводоуправления в совершенно отвратительном расположении духа, когда из-за двери, мимо которой она проходила, донеслись какие-то крики. Кира поморщилась, но всё же остановилась и прислушалась. На двери красовалась табличка «Отдел снабжения». Она поколебалась, но затем всё же толкнула дверь и решительно вошла.

Спорили двое. Одного из них — вальяжного мужчину с заметным животом в деловом костюме, — Кира регулярно видела на совещаниях, хотя общаться непосредственно с ним ей ещё не доводилось. Второй был с виду типичным ботаником, а его свободный стиль одежды был довольно характерен для цеховой публики. Кира никогда не встречала его раньше.

За бесплатным представлением с интересом наблюдал весь персонал отдела. Некоторое время спорщики продолжали орать друг на друга, не замечая, что зрителей у них добавилось. В конце концов они обратили внимание на то, что атмосфера неуловимо изменилось; спор как-то сам собой затих и дискутанты уставились на Киру.

— Что здесь происходит? — потребовала объяснений Кира.

— Простите, госпожа, — робко проблеял тот, что в костюме. — Всего лишь мелкое недопонимание. Обычный рабочий вопрос. Этого больше не повторится.

— Вы начальник отдела снабжения, правильно? — Кира пристально посмотрела на него.

— Именно так, госпожа, — слегка заикаясь, подтвердил тот. — Павел Пекшин, к вашим услугам, госпожа.

Кира посмотрела на второго участника дискуссии.

— А кто вы?

— Кирилл Евдокимов, госпожа, — представился тот, — старший технолог механического цеха.

— Теперь объясните мне суть вашего спора.

— Госпожа, это мелкий рабочий момент, — немедленно вклинился Пекшин, — и мы его уже решили.

Кира посмотрела на него ледяным взглядом, и тот немедленно увял.

— Помолчите, уважаемый, я спрашивала не вас. Итак?

— Это не мелкий вопрос, госпожа, — заговорил Евдокимов. — Отдел снабжения заказал заготовки у нашего поставщика, но указал неправильную марку стали. Их технолог давно с нами работает; он удивился и обратился в наш отдел снабжения, но уважаемый Павел подтвердил заказ. Мы с тем технологом, к счастью, хорошо знакомы, поэтому он всё-таки не стал пускать заказ в работу, а решил сначала спросить меня.

— Какие последствия могут быть из-за выбора неправильной стали?

— Мы используем сталь 23, которая хорошо держит закалку и устойчива к истиранию. Отдел снабжения указал в заказе сталь 28Б, которая плохо закаливается и обладает повышенной вязкостью.

— Объясните понятнее последствия такой замены.

— Основным следствием будет то, что готовые узлы будут служить недолго, — объяснил Евдокимов. — Они вряд ли будут вырабатывать даже гарантийный срок.

Кира хмуро посмотрела на Пекшина. Тот обильно потел и явственно чувствовал себя не в своей тарелке.

— Объяснитесь, уважаемый.

— Это всего лишь досадная ошибка, госпожа, — зачастил тот. — Мы немедленно её исправим. Виновный будет наказан.

— Разумеется, виновный будет наказан, — кивнула Кира, и Пекшин побледнел.

Кира обернулась к сопровождающим:

— Коста, Давид, — приказала она, — эти двое сейчас напишут подробные объяснения, проследите за этим. Разберитесь со всеми бумагами, я хочу получить полный отчёт по этому делу как можно скорее. Сообщите начальнику охраны, что работникам заводоуправления впредь до особого распоряжения запрещено покидать рабочие места. Выясните фамилии всех, кто мог быть причастен, их допросит служба безопасности. Соответствующее распоряжение Кельмину я отдам немедленно.

Вадим Малобуд предателем себя не считал. Собственно, в этом не было ничего удивительного — ни один предатель себя предателем не считает. Кем он себя видит, зависит исключительно от спонсора — если ему платят иностранцы, то он сражается с тиранией, и непременно за свободу народную, а тот, кто попроще и получает деньги от местных, просто борется с несправедливостью — несправедливостью по отношению к нему, любимому, разумеется. Вот и писец отдела снабжения Малобуд, которого уже второй раз обошли повышением до старшего писца, всего лишь компенсировал недоплаченное ему жалованье пустяковыми услугами хорошим людям. Деньги ему платили, в общем-то, небольшие, но и просили взамен совсем немного — так, разные мелочи.

Всё было замечательно до сегодняшнего дня. Сначала появился этот придурок из механического и устроил скандал. Ничем серьёзным это не должно было обернуться, но у Вадима возникло стойкое ощущение, что он стоит на краю. В животе возникло сосущее предчувствие неприятностей, и оно не обмануло. Неприятности — и серьёзные неприятности, — ждать себя не заставили. Крики привлекли внимание той самой жуткой девицы, которая представляла новых владельцев. По слухам, которые шёпотом передавали друг другу конторские, она была подобрана буквально с улицы — в пользу этой версии говорила её бесцеремонность, невоспитанность и отсутствие малейшего уважения к заслуженным руководителям завода, привыкшим совсем к другому отношению.

Все дружно сходились во мнении, что её бурная деятельность лишь мешает хорошо организованному процессу работы. В конце концов руководство завода даже создало авторитетную делегацию, которая обратилась к Эмилии Багеровой с просьбой посодействовать удалению девицы с завода. Однако Багерова лишь развела руками и посоветовала найти общий язык с людьми Арди. Девица так и продолжала терроризировать персонал, безошибочно вытаскивая на свет мельчайшие провинности и безжалостно за них наказывая. Однако высказывать ей недовольство никто не рисковал — плотно оккупировавшие завод охранники с глазами убийц вызывали у нежного конторского народа ужас. Недовольному скорее всего первым делом переломали бы руки и ноги, и только потом осведомились о причинах недовольства.

Последовавшие затем распоряжения девицы вогнали Вадима в панику. Буквально через час должны были начаться допросы с эмпатом, и его дальнейшая судьба виделась ему кристально ясно. Семейство Арди совсем не славилось гуманизмом, и истории, которые временами рассказывал в своём кругу конторский люд, больше походили на страшные сказки. Понятно, что рассказчики привирали как могли, но ведь и дыма без огня не бывает. Показывать беспокойство было, однако, смертельно опасно, и Вадим героическим усилием воли постарался взять себя в руки. У него получилось успокоиться, и ему удалось ничем не выдать волнения. Дождавшись, когда девица уйдёт, он не торопясь пошёл к двери.

— Ты куда это направился? — тут же отреагировал один из пришлых, сверля Вадима недружелюбным взглядом.

— В туалет, — пискнул он, опять впадая в панику.

— Чтобы через пять минут вернулся, — после некоторой паузы всё же разрешил тот.

Вадим выскочил в пустой коридор. Снова собрав волю в кулак, он несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул, пытаясь успокоиться. Ни в какой туалет он, конечно, не пошёл, а двинулся к выходу. Но не к главному входу заводоуправления, который, вне всякого сомнения, уже был наглухо перекрыт. Вместо этого, он вышел на территорию завода и спокойным деловым шагом направился к боковой калитке. Там тоже стояли охранники, но были неплохие шансы, что до них ещё не успели довести последние приказы. Так и вышло — охранники, привыкшие, что конторские часто бегают через эту калитку в соседнюю лавочку за чайными припасами, лишь проводили Вадима профессионально подозрительными взглядами, но останавливать не стали.

Он смог расслабиться, только когда отошёл от завода достаточно далеко. Накатила слабость, коленки задрожали, ноги начали подкашиваться, и Вадиму пришлось срочно присесть на ближайшую скамейку. Сидя на лавочке, он постепенно отошёл от напряжения, и первоначальное облегчение начало сменяться мрачными раздумьями. Куда идти? К этому времени его побег уже должны были обнаружить и поднять тревогу. Возвращаться домой было нельзя — там его будут ждать в первую очередь. Вокзалы, скорее всего, будут перекрыты, и вполне вероятно, машины на выездах из города тоже будут проверяться. Вадим не обманывался насчёт возможностей аристократического семейства — организовать полноценную облаву было вполне в их силах, и стража ни в коем случае не станет им препятствовать. Совсем наоборот, стражники охотно включатся в облаву, рассчитывая на вознаграждение. Долго прятаться у него вряд ли получится. Оставался единственный вариант — просить о помощи хороших людей. Вадим вздохнул и нехотя потащился к телефонной будке.

— Алё, это Вадим… Малобуд.

— А, Вадим! Здравствуй, дорогой, — обрадовались на другом конце провода. — Хочешь рассказать что-то интересное?

— У меня проблема. — сбивчиво заговорил Вадим. — То дело со сталью в заказе вылезло наружу, и сейчас всех наших допрашивают с эмпатом. Я смог уйти, но меня уже наверняка ищут.

— Не волнуйся, Вадим, всё будет нормально. Мы тебя не бросим, — успокоил его собеседник. — Сейчас пришлём машину тебя подобрать. Где ты?

Вадим сидел на лавочке как на иголках, напряжённо наблюдая за редкими прохожими. Когда из-за угла вывернул патруль стражи, Вадим едва не потерял сознание от ужаса. Но пара стражников прошла мимо, бросив на него мимолётный взгляд. «Идиот, — обругал себя Вадим, массируя бешено колотящееся сердце, — чего ты дёргаешься? Ясно же, что они никак не успели бы оповестить стражу».

Машина подъехала уже через двадцать минут.

— Садись назад, — кивнул ему хмурый водитель с бандитской рожей.

— Куда мы сейчас? — робко спросил Вадим, залезая в машину.

Ему ответил второй, сидевший рядом с водителем. Он был настроен куда доброжелательней, да и физиономия его не наводила на мысли о грабеже в подворотне.

— Арди сейчас начинают перекрывать дороги, но у нас есть один выезд, про который они точно не знают. Вывезем тебя на лесную заимку, поживёшь там недельку, пока всё не утихнет. Как только Арди снимут заставы, отправим тебя во Владимир. Там наши люди помогут тебе сменить имя и устроиться.

Вадим, наконец, смог успокоиться. Будущее перестало выглядеть таким беспросветным, и напряжение начало понемногу отпускать. Машина долго петляла по каким-то грязным промышленным окраинам, избегая больших магистралей. Наконец строения как-то внезапно закончились, и асфальтовая дорога сменилась разбитым просёлком. Город остался позади. Ещё полчаса езды по тряской полевой дороге, и они доехали до края недалёкого леса.

— Теперь пешком, — сказал дружелюбный напарник водителя. — Стёпа, впереди иди, ты лучше дорогу знаешь. Давай, Вадим, двигай за Степаном, я замыкаю.

Ходили здесь мало — тропинка едва угадывалась. Однако Степан шёл уверенно и быстро, и вскоре непривычный к физическим нагрузкам Вадим порядком запыхался. Минут через двадцать они, наконец, вышли на небольшую полянку, посреди которой находилась недавно вырытая яма, подозрительно похожая на могилу. Вадим открыл было рот, но спросить ничего не успел. Сзади раздалось жизнерадостное: «Ну вот и пришли!», а дальше сознание отключилось. Выстрела он не услышал.

Глава 5

Леший в конце концов зарвался. Вообще-то я и предполагал, что рано или поздно это случится, очень уж он был недоволен необходимостью подчиняться там, где всегда был хозяином. Оказалось, что ландшафтные дизайнеры никак не могли начать работать над планировкой леса, потому что у топографов не получалось провести съёмку. Они бродили весь день со своими теодолитами, а в результате размер леса получался каждый раз другой — когда сто сажен, а когда и пять вёрст. Да и на плане у них отображалась какая-то чепуха — то горы, то впадины ниже уровня моря. При этом время поджимало — топографическая съёмка леса дело непростое, и более или менее точно её можно выполнить только осенью или весной, когда нет листвы. Ещё немного, и лес засыплет снегом, и все сроки сдвинутся на полгода. Наконец, окончательно взбешённая Зайка пожаловалась мне, и стало ясно, что кое-кто не понимает хорошего отношения.

Сразу разбираться с лешим я не кинулся. Ещё с прошлой жизни я на своём печальном опыте твёрдо уяснил себе, что нельзя принимать решений, если ощущаешь хоть какие-то эмоции. И что особенно важно, нельзя устраивать разбор подчинённому под горячую руку — легко можно превратить человека во врага и саботажника из-за какой-нибудь, в сущности, ерунды.

И вот через три дня я устроился в одной из только что сооружённых беседок и слился со святилищем. Это оказалось гораздо легче, чем в первый раз — святилище охотно откликнулось, головокружение ушло через пару секунд, и я вновь ощутил всё поместье целиком. Ингвар опять находился в состоянии туманной дымки, растёкшись по всему лесу и купаясь в волнах силы. Моей силы! Я опять ощутил злость, но заставил себя успокоиться и вернуться в безэмоциональное состояние. Лёгким усилием воли я собрал лешего в компактный комок и вытащил его из леса к себе в беседку.

— Прими форму, — приказал я висящему передо мной плотному комку тумана.

Комок пульсировал, пытаясь разорвать мою хватку и освободиться, но в зоне святилища я без малейшего напряжения мог бы держать сотню таких как он. После нескольких безуспешных попыток леший смирился и принял привычную мне форму человека в строгом костюме.

— Ты знаешь, Ингвар, — начал я, холодно его разглядывая, — среди людей частенько встречаются такие, кто хорошее отношение и желание найти компромисс принимают за слабость, и начинают давить и нагибать. Нужно ли говорить, что дело закономерно кончается плохо? Для них плохо. Мне казалось, что такое поведение свойственно только не очень умным людям, а дух, который стар настолько, что помнит Цезаря, должен лучше понимать, как надо себя вести в такой ситуации.

Дух молчал, мрачно на меня глядя.

— Ты меня разочаровал, Ингвар, — продолжал я. — На этом наши отношения заканчиваются. Я без труда найду другого духа, который будет следить за моим лесом, и который при этом не будет доставлять мне проблем.

— Я тебе нужен, — наконец сказал леший.

— Зачем? — удивился я.

— Ты не найдёшь другого такого старого и сильного духа.

— А зачем мне старый и сильный дух? — хмыкнул я. — Я найду молодого и дам ему столько силы, сколько он сможет принять. Через год-два он вырастет достаточно, чтобы следить за лесом. Больше мне от него ничего не надо, а пару лет я вполне могу подождать. Ты мне не нужен, Ингвар.

— Постой, не спеши изгонять, — торопливо заговорил дух. — Я признаю, что неправильно тебя оценил.

Я усмехнулся. В общем-то, это хорошо известный факт, что духи не испытывают никакой благодарности и вообще никаких чувств, хотя могут неплохо их имитировать. Они недоговороспособны — с ними можно о чём-то договариваться только при наличии достаточно толстой палки, которую регулярно надо пускать в ход. Но я всё же надеялся, что такой старый и развитый дух не будет настолько примитивным. Ошибся.

— И что же ты можешь мне предложить? — скептически спросил я. — Только не забывай, что твой кредит хорошего отношения исчерпан полностью, и договариваться с тобой я больше не собираюсь.

— Я готов подчиняться, — угрюмо сказал леший.

— Это и так ясно, — пожал я плечами, — иного я и не потерплю. Я спросил, что ты можешь предложить.

Леший помрачнел ещё больше.

— Я буду помогать, — неохотно выдавил из себя он.

— Это уже лучше, — кивнул я, — но я хочу большего. Ещё я хочу, чтобы ты отвечал на мои вопросы.

— Я не на все вопросы могу отвечать, — сказал он, глядя на меня с испугом.

Ну надо же, как его пробрало! Он так не пугался даже когда я собрался его изгнать.

— Я не буду требовать у тебя ответов, которые могут тебе повредить. Но ты будешь отвечать на вопросы, на которые можешь ответить.

— Как скажешь, — с явным нежеланием согласился леший.

— Хорошо, Ингвар, — кивнул я, — я дам тебе ещё один шанс. Главное, не забывай, что этот шанс у тебя последний. И раз уж мы договорились насчёт вопросов и ответов — расскажи мне о Госпоже.

— Что ты хочешь знать о Летящей?

— О ком? — удивился я.

— У неё много имён. Светлая Госпожа, Озаряющая, Госпожа Рассвета, Летящая в Ночь. Что ты хочешь о ней узнать?

— Что она из себя представляет?

— Что из себя представляет? — Ингвар задумался. — Чаще всего её метафорически рисуют в образе драконицы цвета зари, которая бесконечно летит во тьму, рассеивая её своим светом.

— О как! — поразился я. — Вот прямо драконица?

— Слово «метафорически» тебе знакомо? — снисходительно посмотрел на меня леший. — Так её представляют люди, вам же непременно надо выдумать что-то поэтическое. А ещё лучше что-нибудь антропоморфное. Для нас это просто энергия, пронизывающая всё и формирующая нас, духов.

— Как Сила?

— Нет, совсем не как Сила, — покачал головой тот. — Сила для нас ощущается как что-то чуждое, мы от неё можем что-то получать, только когда она проходит через людей. Вот как сила этого источника, который вы на себя настроили.

— А почему она вообще называется Светлой Госпожой?

— Потому что Госпожа принесла в мир свет[10].

— Ну и почему ты так не хотел об этой энергии говорить? — непонимающе спросил я.

— Потому что Госпожа всё слышит, и она не любит, когда о ней болтают попусту. И если для тебя её недовольство ничем не грозит, то я могу просто исчезнуть. Поэтому этот разговор о Госпоже мы заканчиваем. Может быть, когда-нибудь потом.

Интересно — а не связан ли и я подобным образом, но только с Силой? Когда я падал с дирижабля, Сила всего лишь намекнула мне о своём недовольстве, а что будет, если она полностью во мне разочаруется? Может быть, я тоже — просто исчезну? Неприятные вопросы, и я подозреваю, в ответах на них тоже ничего приятного не будет.

— Хорошо, о Госпоже не будем, — покладисто согласился я. — Вот ещё интересно: ты сказал, что, мол, люди все образы под себя выдумывают, но ты-то сам антропоморфный.

Леший засмеялся.

— Здорово ты всё перекрутил. Ты вообще знаешь, что вера материальна?

— Я слышал о такой концепции, — осторожно ответил я, — но всегда считал, что это как раз и есть поэтическое преувеличение.

— Нет, не совсем преувеличение. Вера миллионов людей может воздействовать на реальность. Люди верят, что леший выглядит чем-то вроде ходячего пенька, и лесные духи вынуждены принимать эту форму. Когда мы набираем больше энергии, мы можем больше походить на людей. Я уже могу выглядеть как обычный человек, но даже я не могу принять, например, форму женщины. Может быть, когда-нибудь Госпожа возвысит меня, и я получу свободу от вашей формы, но пока что это всё, что я могу. Так что именно вы, люди, делаете духов такими.

— И чем мы, люди, так уникальны, что наша вера имеет значение?

— Потому что Госпожа не может повлиять на вас прямо. Она может воздействовать на вас только через посредников. А вы можете воздействовать и на неё — ну, в очень небольшой степени, конечно. — Леший помрачнел. — И снова мы говорим о ней. Всё, разговор закончен.

С этими словами леший исчез, и я увидел, как он струёй тумана втянулся в лес и снова расплылся там тончайшей дымкой.

Сегодня Зайка устроила внеочередное совещание на заводе «Милик» — она собрала нас с Ленкой, всех слуг семьи и управляющего заводом Тимофея Немера. Мне она заявила, что ситуация на заводе сложилась критическая, и мне необходимо присутствовать, поскольку нужно решить вопросы, для решения которых её полномочий недостаточно. Я порядком удивился, поскольку полномочия Зайки были весьма велики, но всё же рассудил, что раз присутствие всех значимых людей семейства необходимо, то надо присутствовать. Зайка была серьёзна и сосредоточена.

— Господин, в последнее время на заводе произошла целая серия диверсий, и каждая последующая из них опаснее предыдущей.

— Что-то новое, и хуже того трюка с силовым наполнителем? — удивился я.

— Да, в заявке поставщику один из писцов отдела снабжения слегка подправил марку стали. Машинистка перепечатала исправленную заявку, а начальник отдела снабжения подписал её не глядя. Диверсия не сработала только благодаря счастливой случайности — технолог поставщика удивился изменениям в заказе, который не менялся много лет и был достаточно упорен, чтобы обратить наше внимание на это. Рукописные оригиналы заявок ещё не успели сдать в макулатуру, так что мы смогли восстановить всю схему диверсии.

— И чем это нам грозило?

— Примерно через полгода самобеги начали бы массово выходить из строя. Вышатичи сразу бы определили причину, и на этом наше сотрудничество с ними, скорее всего, закончилось бы. К тому же нам пришлось бы компенсировать все расходы на отзыв и замену узлов.

— Однако! — поразился я. — Действительно серьёзно замахнулись. Достаточно серьёзно, чтобы оторвать головы всем причастным. Что показало расследование?

— Мы пришли к выводу, что непосредственным исполнителем диверсии был писец отдела снабжения Вадим Малобуд, — ответила Зайка. — Он сумел сбежать через боковую калитку раньше, чем до охранников там дошёл приказ никого не выпускать. После этого он пропал, но мы продолжаем поиски.

— Можете их прекращать, — хмыкнул я. — Он не настолько ценен, чтобы кто-то стал его прятать. Так что думаю, он уже лежит в каком-нибудь болоте. Что-нибудь ещё?

— Ещё надо решить вопрос с начальником отдела снабжения Павлом Пекшиным. Он один из людей Эмилии Багеровой, и решение вопроса с ним выходит за пределы моей компетенции.

— Какие к нему претензии?

— Не проверил заявку. Это в принципе ещё можно простить, но когда ему позвонил поставщик с вопросом по этому поводу, он ответил, цитата: «Не приставайте ко мне с ерундой, у вас есть заявка, вот и выполняйте».

— А он точно непричастен?

— Люди Кельмина его как следует допросили и уверяют, что нет.

— Что ты по нему можешь сказать вообще?

Зайка поморщилась. Уважаемый Павел явно не был предметом её вздохов.

— Ничего хорошего. Один из той группы, которая предположительно занималась расхищением имущества завода. Непосредственно перед приходом нашего семейства на завод он открыл несколько крупных анонимных счетов на себя и на жену.

Я не выдержал и засмеялся:

— Меня поражает наивность людей. Они показывают банкирам свои документы при открытии счёта и при этом искренне верят, что их счёт будет и в самом деле анонимным. Там же в условиях договора прямо сказано, хоть и очень мелким шрифтом: «Анонимность вклада гарантируется в пределах сословных границ». Любой дворянин может запросить справку о счетах простолюдина. А князь соответственно знает всё о дворянских счетах.

Я обратил внимание на управляющего. Тот побледнел и глаза у него забегали.

— Да-да, почтенный Тимофей, — с издевательской улыбкой сказал я ему. — О ваших вкладах нам тоже известно. И даже о тех двух анонимных вкладах во Владимире и Твери. Вы могли бы сэкономить время и силы и открыть их здесь. Ехать так далеко ради этого не имело ни малейшего смысла. Все княжества обмениваются данными, так что по нашему запросу нам прислали полные справки. Вы знаете, почтенный, я ведь уже не раз советовал госпоже Эмилии вас повесить, но она меня не слушает. Она вам верит, можете себе представить? Поистине святая женщина, я бы так не смог.

Присутствующие заулыбались, а почтенный Тимофей спал с лица.

— Ну ладно, это ваши дела с Багеровыми, меня они не касаются. Главное, со мной не пытайтесь что-то такое провернуть. Работайте честно, и будете жить долго и счастливо, если, конечно, госпожа Эмилия всё-таки не согласится вас повесить.

Веселились все, кроме управляющего. Тот уже посерел и выглядел так, словно его вот-вот хватит удар.

— Посмеялись и будет, — сказал я. — Вернёмся к нашим делам. Этого Пекшина гнать в шею, а Багеровой послать мотивировку решения. Но с ним-то разобраться несложно, а вот с диверсиями надо что-то решать. Это становится уже слишком серьёзным. Предложения есть?

— Мы с госпожой Кирой подготовили доклад, — сказал Антон Кельмин. — Вкратце, мы предлагаем ввести такие же порядки, как на «Мегафоне» — установление зон доступа и введение персональных карточек доступа, запрет на перемещение за пределы разрешённой зоны, там в докладе подробный перечень мер.

— Вариант мне не нравится, — признался я, немного обдумав предложение. — «Мегафон» всё-таки военный завод, а вводить такие порядки на гражданском предприятии… да и недёшево это встанет. Но раз уж дело зашло настолько далеко, то похоже, ничего больше нам не остаётся. Шутки кончились. Если мы оставим всё как есть, рано или поздно очередная попытка будет успешной. Ещё что-нибудь?

— Ну, в общем-то, в этом и состоят все наши предложения, — ответила Зайка. — Усилить безопасность.

— Тогда я предложу ещё кое-что, — сказал я. — Все документы должны идти с сопроводительным листом. Когда делопроизводитель принимает документ в работу, он ставит время и подпись. Исправления не допускаются, любое исправление должно заверяться начальником отдела. В каждом кабинете назначить ответственного, который первым приходит и последним уходит. Ключей у сотрудников быть не должно, запирать и отпирать кабинеты будет охрана.

— Конторские взвоют, — уверенно предсказала Зайка.

— Пока не разберёмся с этими диверсиями, придётся делать так. Мы не можем позволить любому писцу убить завод одним крохотным исправлением. И вам, почтенный Тимофей, следует довести до своих подчинённых, что они должны смотреть, что подписывают. Пекшин отделался увольнением, но на этом мои запасы гуманизма исчерпались. Следующий провинившийся так легко не отделается, и вы будете наказаны вместе с ним. Вам ясна ваша задача?

— Да, господин, — голос почтенного дал петуха.

— В таком случае вы можете идти. Дальше мы будем обсуждать семейные дела, которые вам неинтересны.

Почтенный Тимофей Немер торопливо и с явным облегчением отбыл. Я дождался, пока за ним не закроется дверь и продолжил:

— Все эти меры — это пассивная защита, а обороной, как известно, битвы не выигрывают. Нам нужно как можно скорее выяснить, кто наш противник. У кого есть соображения по этому поводу?

— Если позволите, господин, я отвечу, — Ирина Стоцкая раскрыла свою неизменную папку. — Мы долго прикидывали возможные кандидатуры и пришли к выводу, что участие Лесиных маловероятно.

— Верно, — согласился я. — У них хватает своих проблем. Нападая на нас, они ничего не выигрывают, зато рискуют многим.

— Не совсем ясен вариант с Родиными.

— Я думаю, их тоже можно исключить, — покачал головой я. — Со слов Беримира Хомского, фамилия была недовольна нападением на родственников, и новое нападение воспримет очень плохо. Так что не думаю, будто это их рук дело — для них, как и для Лесина, выгод здесь ни малейших, а риск существенный.

— В таком случае, — продолжила Ирина, — у нас остаётся только один вариант, хотя выглядит он довольно невероятно. Это Айдас Буткус.

— Это кто ещё такой? — удивился я.

— Айдас Буткус, простолюдин, происхождением из литвинов. Ещё в юности покинул Литву и перебрался на орденские земли. Причина переезда неизвестна. Были намёки, что переезд был вынужденным, но никаких деталей мы пока не раскопали, все связанные с его семьёй документы оказались тщательно подчищенными. В Ливонии активно вёл дела с орденом и рижским архиепископством. Судя по тому, насколько сложно оказалось добыть даже мизерную информацию, сотрудничество было весьма конфиденциальным. Несколько лет назад там разразился большой скандал, связанный с исчезновением средств из муниципальных фондов. История была крайне мутной, но имя Буткуса несколько раз там мелькнуло. Затем скандал как-то очень быстро утих и позабылся, а Буткус исчез. Вынырнул он у нас. Как оказалось, деньги у него были, и он недорого приобрёл убыточный завод, который назвал в честь себя «Буткус». Завод вскоре резко пошёл вверх, главным образом потому, что конкурентов стали преследовать разные несчастья. Всё у них как-то неожиданно ломалось и портилось. Буткус стал членом Промышленной палаты, а в прошлом году его выбрали товарищем[11] председателя. Говорят, у него есть хорошая поддержка, и вполне вероятно, что через пару лет он сам станет председателем. У нас было слишком мало времени, чтобы собрать полное досье, но уже точно известно, что, во-первых, он гораздо богаче, чем кажется, и бóльшая часть его средств записана на подставных людей, и во-вторых, он активно участвует в политической деятельности, и в целом у него слишком много связей. Гораздо больше, чем это требуется обычному промышленнику. Нам намекнули, что примерно год назад его деятельностью заинтересовалась княжеская канцелярия, но судя по тому, что Буткус активен по-прежнему, серьёзных претензий к нему не возникло.

— Захватывающая история, — с сомнением сказал я, — но как всё это связано с нами?

— Дело в том, что когда завод простаивал во время той заварушки с Лесиными, Вышатичи именно Буткусу и передали основной контракт «Милика» на поставку комплектующих для них. Тот уже считал, что дело решено, но на его несчастье, «Милик» отошёл к нам, и вы гарантировали Вышатичам бесперебойные поставки. Будь на вашем месте даже Эмилия Багерова, это вряд ли бы сработало, но Вышатичи не рискнули ссориться с Арди и переиграли обратно. Буткус пролетел мимо контракта.

— Но почему ты считаешь, что это всё-таки он? — с любопытством спросил я.

— Из-за последней диверсии, — объяснила Ирина. — Если тот же силовой наполнитель используется в разных изделиях, то стальные заготовки заказывались как раз для узлов Вышатичей. Я проанализировала другие происшествия, и оказалось, что все они так или иначе связаны с этим контрактом. Совершенно очевидно, что Буткус является единственным, кто получает выгоду от всех этих диверсий, и я уверена, что именно он пытается сделать так, чтобы мы не смогли выполнить свои обязательства по контракту.

— Выглядит убедительно, — согласился я, — но меня смущает один момент: он простолюдин. Риск для него в такой ситуации был бы совершенно непомерным. Если мы его ловим с поличным, мы можем сделать с ним практически что угодно — убить, забрать его предприятие в качестве виры, даже не знаю, что ещё.

— Меня тоже это смущало, — отозвалась Ирина, — и я тоже долго не могла в это поверить. Но потом вспомнила, что он долго жил в Ливонии, и скорее всего, просто не понимает разницы между орденским дворянством и нашим. И решил, что ему это сойдёт с рук.

— В целом это объяснение выглядит немного натянутым, но такое и в самом деле возможно, — подумав, признал я. — Всё же простолюдины редко имеют какие-то дела с аристократическими семействами, мы как бы живём в разных мирах. И человек, который привык считать дворянство чем-то номинальным, мог просто не задуматься о последствиях. Не скажу, что я полностью убеждён, но версия насчёт Буткуса настолько хорошо объясняет все события, что приходится принимать её как основную. Тем более что другой у нас и нет. Значит, решено — наш противник Айдас Буткус.

— И что мы с ним сделаем, Кени? — спросила Ленка.

— Если у нас нет доказательств, то мы с ним ничего сделать не можем, — ответил я, и глядя на круглые глаза всех присутствующих, пояснил: — Да, такой вот забавный выверт нашего законодательства. Если бы он был дворянином, то я мог бы на основании всего лишь подозрения потребовать разбора в Суде Чести или даже просто послать дружину. А простолюдин защищён уложением «О защите низших сословий». Беспричинное нападение дворянина на простолюдина у нас карается, а суд не примет к рассмотрению бездоказательное обвинение.

— То есть что — нам придётся ему вот это всё простить? — неверяще спросила Ленка.

— Ну почему же простить, — улыбнулся я. — Варианты есть. Например, если он подаст на нас в суд, то тогда мы сможем подать встречный иск, и в этом случае его примут к рассмотрению даже без доказательств.

— То есть надо сделать так, чтобы он захотел с нами судиться?

— Да, либо подал на нас жалобу в Дворянский совет. Как только он начнёт нас в чём-то обвинять, мы сможем выдвинуть встречное обвинение. Разумеется, если он не виноват, то это кончится ничем, но я склоняюсь ко мнению Ирины, что это наиболее вероятный кандидат. Поэтому давайте его немного обидим и посмотрим, что он будет делать. Лена, займись этим, а то твои там уже заскучали. Но лучше сделать всё без крови, тогда если он не виноват, то это пройдёт как обычная шалость — просто извинимся и заплатим небольшую виру. За убийства общество нас осудит.

Глава 6

— Ещё раз повторяю — маски не снимать, лиц они увидеть не должны. Предпочтительнее обойтись без трупов, но если появится вероятность, что кто-то поднимет тревогу, стреляйте без колебаний. Вопросы есть?

— Всё ясно, госпожа, — прогудел Третьяк Выгда — ритер[12] дружины, приданный со своим копьём[13] архивному отделу на время операции, — всё сделаем в лучшем виде.

— Тогда по машинам, — распорядилась Лена, и уже через несколько минут пёстрая колонна машин двинулась по тёмным улицам в направлении совершенно безлюдной в это время заводской окраины.

Колонна затормозила у проходной завода «Буткус» и из кузовов двух тентованных грузовиков, на землю посыпались бойцы копья. Хлипкая дверь проходной, не рассчитанная на штурм, вылетела уже после второго удара кувалды. Двое охранников, сидевших в проходной и вооружённых лишь дубинками, даже не помышляли о сопротивлении и с раскрытыми ртами смотрели на пробегающих мимо них ратников в полной выкладке. Взятие караулки с дежурной сменой произошло ещё легче — дверь была не заперта, и сидевшие там девятеро охранников также сдались без боя. Начальник смены — единственный, у кого был пистолет, — разумно решил, что его шансы против воинского копья слишком малы, и безропотно сдал оружие. К тому времени, когда Лена зашла в караулку, всё было уже кончено — охранники чинно сидели на стульях вдоль стеночки, держа в руках недоеденные бутерброды.

— Третьяк, — обратилась к ритеру Лена, быстро пересчитав охранников, — у них ещё две пары сейчас на обходе. Вот план завода с маршрутом обхода, посылай десяток их принять. Если будут проблемы — пристрелите, главное, чтобы они не ушли. — Охранники при этих словах помрачнели ещё больше.

— Сделаем, — кивнул Выгда. — Фёдор, слышал приказ? Двигай со своими, отработай бегунков.

— Прошу прощения, достойная, — подал голос старший смены, — должен вас предупредить, что вы совершаете преступление и будете за это наказаны.

— Зачем вы мне это говорите, уважаемый? — спросила Лена. — Вы сами военный человек и должны понимать, что мы получили приказ, и его выполним. Больше не отвлекайте меня глупостями, или я распоряжусь вас наказать.

— Тогда один вопрос — что будет с нами?

— Если вы будете вести себя смирно, то ничего. Просто посидите здесь до утра. Но при попытке выйти отсюда бойцы будут стрелять без предупреждения. А теперь помолчите, дальнейшие разговоры будут наказываться.

Старший смены при разговоре незаметно скашивал глаза, стараясь разглядеть нашивку с гербом у неё на рукаве. Лена удовлетворённо улыбнулась про себя и повернулась так, чтобы герб был ему хорошо виден.

— Третьяк, — сказала она ритеру, убедившись, что охранники как следует рассмотрели герб, — я к машинам. Когда соберёте здесь остальных, закрывайте их и начинаем.

Как только всех охранников собрали в караулке, бойцы закрыли дверь и наглухо заколотили её досками, предварительно тщательно проверив прочность оконных решёток. В это время приехавшие в других машинах рабочие уже начали бурить ряд глубоких отверстий параллельно воротам. В отверстия вставили длинные железные швеллеры и залили их фиксирующим составом, затем к швеллерам приварили поперечные прутья, получив в результате толстую металлическую решётку. Решётку огородили щитами, сформировав опалубку, и уже через час после начала работы туда полился бетон из грузовиков-бетономешалок.

— Радим, он точно застыть успеет? — спросила Лена руководившего рабочими Раскова.

— Ещё как успеет, — засмеялся тот. — Через час-полтора застынет, а к утру полную прочность наберёт. Это фортификационный бетон с катализатором-отвердителем, для строительства полевых укреплений. У князя инженерные части из него за день доты ставят.

О происшедшем Буткусу сообщили с утра, но его задержали неотложные дела в Промышленной палате, и до завода он добрался только к полудню. Возле заводских ворот было людно. Собственно, самих ворот толком видно и не было — их загораживала бетонная стена высотой в сажень[14] и толщиной чуть ли не в полсажени, вокруг которой суетились рабочие, перекрикиваясь между собой. Впрочем, никакого заметного эффекта от их суеты не наблюдалось — стена стояла незыблемо, и её зеленоватая поверхность выглядела совершенно нетронутой.

Тут и там стояли кучки зевак с соседних заводов, оживлённо обсуждая происходящее и тыкая пальцами. «Эти-то рады, сволочи», — раздражённо сплюнул Буткус. Он ещё раз мрачно оглядел окрестности и подошёл к стоящему поодаль главному инженеру.

— Антуан, почему эта загородка до сих пор здесь? — требовательным тоном спросил он.

— Фортификационный бетон! — с энтузиазмом ответил главный инженер. — Видите зеленоватый оттенок? Марка Ф-17, или ещё может быть ФБ-26. Вещь! Гражданским такой бетон не купить, я с ним сталкивался, только когда студентом в княжеской дружине практику проходил, во втором инженерном.

— Не понял о чём вы, — нахмурился Буткус.

— Вон слева видите маленькую выщербинку, почтенный? — показал Антуан. — Отбойным молотком полчаса долбили. Вот всё говорят, что, мол, ломать — не строить. Чушь! — В голосе главного инженера звенела гордость, как будто эту стену именно он своими руками и построил.

— Тогда отодвиньте её как-нибудь в сторону, трактором оттащите, что ли, — предложил Буткус.

— Какой ещё трактор? — засмеялся главный инженер. — Охрана напротив видела, как эту загородку ставили. Говорят, там чуть ли не рельсы в землю загнали.

— А если её краном поднять и перенести куда-нибудь?

— Краном можно, — подумав, ответил главный инженер. — Если взять козловой или портальный, который побольше, то должен справиться. Только такой кран покупать надо, в аренду их не дают. И для него рельсы негде проложить.

— Антуан, я не хочу слушать эти глупости, — раздражённо сказал Буткус. — Я хочу услышать, когда эта штука будет убрана.

— С этим сложно, почтенный, — задумался тот, — реальный способ — это только взрывать, наверное. Ф-17 — это же вещь, эту стенку и пушкой бронехода разве что поцарапать можно, что тут отбойным молотком сделаешь.

— Так взорвите!

— Кто же нам взрывчатку продаст? — Антуан посмотрел на него как на недоумка.

— Можно, наверное, Доричей попросить, — прикинул Буткус. — Зря мы, что ли, им за протекцию платим?

— Доричам взрывчатка тоже не полагается, у них же герба нет. Им только лёгкое стрелковое можно. На самом деле взрывчатка не проблема — можно просто нанять кого-нибудь с лицензией на взрывные работы. Проблема, скорее всего, будет с получением разрешения на производство взрывных работ в черте города. Надо подавать прошение в княжескую канцелярию, а это дело небыстрое. Могут полгода мурыжить, а потом отказать. Нет, взрывать не вариант. — Главный инженер снова задумался. — Придётся по старинке, как пирамиды строили — подкапываться, обрезать арматуру, как-то ставить на домкраты. Потом приподнимем на домкратах и вытащим на катки. Месяца два будем ковыряться, а до тех пор придётся штрафы платить.

— Какие ещё штрафы? — вытаращил глаза Буткус.

— Видите вон того рыжего, что с блокнотиком вокруг загородки бегает? Это из инспекции градского благоустройства. Требует немедленно убрать конструкцию, не предусмотренную градостроительным планом, иначе штраф выпишет.

— Так это же не мы её поставили.

— А он говорит, что ему всё равно. Полоса в две сажени возле нашей территории — это наша ответственность.

Буткус побагровел. Несколько минут он молчал, пытаясь совладать с гневом и успокоиться. Наконец он снова обрёл способность говорить.

— Антуан, ваши предложения?

— С загородкой будем работать, — пожал плечами тот. — А пока надо срочно делать другой въезд. На противоположной стороне можно, там нормальный въезд получится. Но придётся тот пустырь покупать, по чужой земле нам никто не позволит дорогу прокладывать. А на этой стороне только между электролизным и вторым механическим есть щель. Узковата, правда, но впритык хватит для проезда. Сейчас готовимся забор ломать и свалку разбирать. Там весь проход завален, я смотрел, там просто ужас. Железо, бетонные блоки, чего только нет. Надо резать и понемногу краном растаскивать.

— Какая ещё свалка? Кто позволил?

— Вы же сами два года назад приказали крупногабаритный мусор в сторонке складывать, чтобы потом всё разом подешевле вывезти. Вот и складываем с тех пор.

— Кхм, — поперхнулся Буткус. — Ну хорошо, когда сделаете?

— Дня за четыре — пять постараемся. Ну, за неделю точно должны управиться.

— А до тех пор как работать будем? — возмутился Буткус.

— Через соседей возить можно, по бокам подходящие проходы есть. Только пару секций забора убрать.

Буткус поморщился. Отношения с соседями были испорчены давно и надёжно.

— Они согласны?

— Те слева даже разговаривать не захотели, матом послали. — объяснил главный инженер. — А на станкостроительном согласились, просят за проезд по гривне с каждой машины.

— Да они там вконец охренели! — не выдержав, воскликнул Буткус.

— Я им то же самое сказал, — грустно согласился Антуан.

— И что?

— И ничего. Смеются.

Секретарша заглянула к Кире.

— Госпожа, к вам на приём просятся почтенный Айдас Буткус со своим поверенным.

— Они записаны? — спросила Кира, не отвлекаясь от бумаг.

— Нет, их нет в записи. Они говорят, что у них к нам есть какие-то претензии, и намекают на судебное преследование.

— Ну надо же, — усмехнулась Кира. — Хорошо, я приму их, но не сейчас. Пусть немного дозреют. Подержи их часок в приёмной, а потом запускай.

Через час посетители вполне дозрели — у Буткуса начал временами подёргиваться глаз. Однако Кире не понравилось, что поверенный выглядел совершенно спокойным, и его вежливая улыбка не производила впечатление натужной. «А вот этот, похоже, доставит проблем», — подумала она, незаметно вздохнув.

— Слушаю вас, достойные, — Кира обвела гостей взглядом. — По какому вопросу вы решили обратиться к нашему семейству?

— Я хотел бы обсудить нападение ваших людей на моё предприятие, — заявил Буткус.

— Наших людей? — равнодушно переспросила Кира. — И в чём конкретно состоит ваша просьба?

— Моя просьба? — Буткус начал кипятиться. — Вооружённые люди ворвались на мой завод, связали охрану, испортили ворота. Нам пришлось срочно сооружать новый въезд. Мы понесли огромные убытки — этого, по-вашему, недостаточно для претензии?

— Сказать по правде, я не особо вникаю в подобные истории, — без особого интереса заметила Кира. — У нас служит много молодых парней — чего только не придумает молодёжь от скуки. Возможно, что-нибудь в таком роде и в самом деле могло произойти. Я распоряжусь, чтобы офицерский состав разъяснил подчинённым нежелательность таких развлечений. И если подобное повторится, можете смело обращаться ко мне с жалобой.

Буткус на глазах наливался краской. Поверенный смотрел на Киру с выражением вежливого внимания. «Нет, этот точно умный», — с неудовольствием подумала Кира.

— Я требую компенсации убытков и наказания виновных, — решительно объявил Буткус.

— Ну какие ещё компенсации, — улыбнулась Кира. — Вы здесь, конечно же, погорячились, достойный. Вернитесь в реальность. А виновным я обязательно сделаю выговор, не сомневайтесь.

— Я обращусь в суд, — угрожающим тоном произнёс Буткус. — Не думайте, что это сойдёт вам с рук. Вам придётся заплатить за это нападение, закон на моей стороне.

— Как хотите, — небрежно махнула рукой Кира. — У вас есть ещё какое-нибудь дело ко мне?

Буткус молчал, от гнева потеряв дар речи.

— Нет? В таком случае до свидания, достойные. — Кира нажала кнопку. — Проводить.

На улице Буткус, немного придя в себя и вновь обретя способность говорить, распорядился:

— Готовьте судебный иск, немедленно.

— Это, безусловно, ваше дело, почтенный Айдас, — заметил поверенный, — но на вашем месте я бы так не торопился.

— Это ещё почему? — непонимающе посмотрел на поверенного Буткус.

— Вам ничего в этом деле не показалось странным?

— Что вы имеете в виду?

— Вот вам первая странность: налётчики были в масках, но при этом имели нашивки с гербом. По сути, они открыто объявили кто на вас напал, но спрятали лица, чтобы любые претензии были не к конкретным людям, а к семейству вы целом. Вторая странность: можно было ожидать, что Арди либо станут отрицать причастность, либо извинятся. Вместо этого они подтвердили своё участие в самой оскорбительной форме. Для меня это выглядит так, будто они всячески подталкивают вас к подаче иска против семейства.

— Ну и что? — не понял Буткус. — Они виноваты и этого даже не отрицают. Любой суд будет на нашей стороне.

— Не всё так просто, почтенный, не всё так просто, — задумчиво проговорил поверенный. — Не сочтите за обиду, но вы приезжий, и недостаточно понимаете некоторые нюансы нашего общества. В орденских землях дворяне немногим отличаются от простолюдинов, но у нас всё устроено по-другому. У наших дворян прав гораздо больше, а гербовое дворянство практически неподсудно. Я не хочу сказать, что с ними невозможно судиться — это вполне возможно, и возможно даже при этом победить, но надо предельно ясно понимать перспективы дела, прежде чем ввязываться в судебный процесс с аристократами. Я же суть этого дела совершенно не понимаю. А учитывая, что Арди нас фактически тянут в суд, я начинаю подозревать здесь какую-то ловушку.

Буткус надолго задумался.

— Как они рассчитывают победить в таком очевидном деле? — наконец спросил он. — Как это вообще возможно?

— Исходя из того, что знаем мы, это невозможно, — согласился поверенный. — Стало быть, мы знаем не всё, и в этом деле есть ещё какие-то неизвестные нам обстоятельства. У семейства Арди очень серьёзная репутация, и не стоит ожидать, что они начнут делать глупости. Честно говоря, я бы предпочёл вообще с ними не связываться.

— И что вы предлагаете?

— У вас же есть договор протекции с Доричами, если я не ошибаюсь? — спросил поверенный. — Вот пусть они и выяснят у Арди, что означают их действия. С дворянами Арди наверняка будут разговаривать по-другому, так что какую-то информацию мы должны получить.

Буткус опять задумался. Несмотря на душивший его гнев, требующий немедленных действий, Айдас Буткус не достиг бы того, чего он достиг, не умей он справляться со своими эмоциями. Тем более что в словах поверенного был резон, ситуация и в самом деле выглядела как-то странновато.

— А что вы имели в виду, говоря, что гербовое дворянство неподсудно? — наконец спросил он.

— Практически неподсудно, — поправил поверенный. — Любую мелочь суд будет трактовать в пользу аристократа. Любое его заявление будет приниматься за истину без доказательств. Чтобы выиграть суд у аристократического семейства, дело должно быть совершенно непробиваемым, и даже в этом случае решение суда будет максимально мягким. Конкретно в вашем деле можно рассчитывать на извинения, и в лучшем случае, на символическую виру. Я сомневаюсь, что вы получите хотя бы компенсацию убытков.

Буткус неверяще посмотрел на поверенного.

— Это не означает вседозволенности, разумеется, — пожал плечами поверенный, — просто аристократия живёт по своим законам. Или скорее, по негласным правилам и обычаям. Но нам, простолюдинам, лучше с ними не связываться.

Семья Дорич не могла похвастаться длинной историей, но и новыми дворянами их уже сложно было назвать. Основатель семьи получил наследственное дворянство за героизм, проявленный в одном из бесчисленных сражений с орденом, и с восемью поколениями дворян для семьи уже замаячила перспектива лет через сто получить герб. Забавно, что именно семья, получившая дворянство за войну с орденом, оказывает протекцию орденцу, но в жизни хватает и более забавных вещей.

С Чеславом Доричем, главой семьи, мы встречались в вип-кабинете «Ушкуйника». В принципе, вполне можно было бы заставить его прийти ко мне, но я не видел ни малейших причин проявлять неуважение. В моих разборках с Буткусом Доричи никак не замешаны, да и вообще — выказать уважение ничего не стоит, зато враги обычно обходятся дорого. Несмотря на то, что обо мне порой говорят, я твёрдо уверен, что всегда лучше решить конфликт мирно, даже если для этого придётся пойти на какой-то компромисс. Вот если мирно решить невозможно, тогда врага лучше уничтожить — нет ничего опаснее недобитого врага, а когда их скапливается слишком много, кто-нибудь из них обязательно тебя рано или поздно достанет.

— Здравствуйте, господин Чеслав, — я встал, приветствуя старшего Дорича. — Я пока ничего не заказывал. Надеюсь, вы составите мне компанию и пообедаете со мной?

— Здравствуйте, господин Кеннер, — поклонился мне Дорич. — Почту за честь. Благодарю вас за то, что нашли возможность встретиться со мной.

За обедом мы обсуждали светские сплетни. Нам, конечно, далеко до некоторых народностей, у которых, прежде чем попросить у соседа ведро для тушения горящего шатра, необходимо сначала выпить чая и обсудить виды на будущий приплод. Однако и у нас считается невежливым и даже грубым обсуждать дела с порога.

Наконец, пришло время десерта.

— Так какое дело привело вас ко мне, господин Чеслав? — дружелюбно спросил я, пригубив кофе.

— Вы, возможно, знаете, господин Кеннер, что наша семья оказывает протекцию предприятию «Буткус», которое принадлежит товарищу председателя Промышленной палаты Айдасу Буткусу, — начал Дорич.

— Мне это известно, — согласно кивнул я.

— Так вот, этот Буткус попросил меня обратиться к вам по поводу нападения якобы ваших людей на его предприятие. По правде сказать, я в некотором недоумении — с одной стороны, нападение действительно имело место, но с другой, мне сложно представить, что вы ни с того, ни с сего взялись громить чужие заводы.

Я задумался. Если рассказать ему подоплёку дела, то скорее всего придётся расстаться с планом заставить Буткуса подать на нас в суд. Вот только осталась ли ещё надежда, что этот план сработает? Если Буткус не кинулся судиться сразу, то вероятнее всего, он знает, или как минимум подозревает о последствиях. Стоит ли ради этой практически растаявшей надежды портить отношения пусть с небольшой, но уважаемой семьёй? После некоторого раздумья я всё же решил, что не стоит.

— Вы знаете историю, как бы лучше выразиться, возвышения Буткуса, господин Чеслав?

— Как-то не особенно этим интересовался, — осторожно ответил тот.

— История его успеха довольно проста, и заключается в том, что в нужное время его конкурентов внезапно начинали преследовать разные несчастья. А не так давно Буткус решил, что было бы неплохо, если бы он начал поставлять некие узлы для Вышатичей. Правда, сейчас эти узлы поставляет наш завод «Милик». И вот некоторое время назад у нас начали случаться разные поломки и происшествия. Такое вот удивительное совпадение.

По мере того как я говорил, глаза у Дорича округлялись.

— Не подумайте, что я сомневаюсь в ваших слова, господин Кеннер, — наконец сказал он, — но звучит это совершенно невероятно.

— Вот и я не сразу смог поверить, — кивнул я.

— А у вас есть какие-нибудь доказательства?

— К сожалению, нет. Когда мы поняли, что это действительно акты саботажа и начали расследование, несколько сотрудников пропали бесследно и всё прекратилось. Все ниточки оказались оборваны, однако мы всё же пришли к выводу, что виноват именно Буткус.

— То есть на его предприятие действительно нападали ваши люди?

— Вы же знаете уложение «О защите низших сословий»?

— Разумеется, — кивнул Дорич.

— Тогда вы знаете, что в отсутствие доказательств мы не можем подать на него в суд. А таким образом мы побуждаем его самого подать в суд на нас. В суде всё прояснится, и если окажется, что мы ошиблись, то наше семейство принесёт извинения и полностью возместит ему убытки.

— Благодарю вас за беседу, господин Кеннер. — Дорич встал. — Я передам Буткусу, что вы в своём праве, и что наша семья полностью поддерживает ваши действия.

— Что значит «в своём праве»? — Буткус держал в руке замолчавшую трубку и смотрел на неё как на гадюку. — Что значит «мы его поддерживаем»?

Он перевёл недоуменный взгляд на поверенного.

— Они что, боятся связываться с Арди?

— Разумеется, Доричи не хотят связываться c Арди, это противник не их уровня, — пожал плечами поверенный. — Но это всё же не объясняет такую реакцию. Сдаётся мне, почтенный, что вы кое-что опустили в своём рассказе.

Буткус смотрел на него хмурым взглядом, явно не желая обсуждать эту тему.

— Почтенный Айдас, своему поверенному нужно рассказывать всё без утайки, — надавил на него собеседник. — Иначе я не смогу дать вам правильный совет или, того хуже, дам неправильный, который вам дорого обойдётся.

Буткус продолжал молчать.

— Если вы не расскажете мне все обстоятельства дела, то я буду вынужден устраниться от участия, — в конце концов поставил ультиматум поверенный. — Это вопрос профессиональной этики, почтенный.

Буткус, наконец, решился:

— Что тут особо рассказывать, — проворчал он. — Перехватили они у меня важный контракт… вот мои ребята и пошуровали у них на заводе немного… хотели, чтобы они от контракта отказались, но не вышло.

— Погодите, — до поверенного начало доходить, — вы хотите сказать, что вы, по своему обыкновению, устроили диверсию и у Арди тоже?

— Доказательств у них никаких нет, — заверил Буткус. — Мы зачистили все концы.

— Но они догадались?

— Ну, если у них и есть какие-то догадки, то это просто догадки, — пожал плечами Буткус.

Поверенный смотрел на него неверящим взглядом.

— Знаете, почтенный, мне следовало самому сообразить, в чём дело, но мне просто в голову не пришло, что вы способны совершить подобную глупость. Вас, конечно, как-то извиняет то, что вы иностранец и никогда не сталкивались с аристократией, но всё же стоило сначала проконсультироваться со мной. Сейчас-то ситуация выглядит кристально ясной, но исправить что-то будет уже непросто.

— Объяснитесь нормально, — потребовал Буткус.

— Извольте, почтенный, — согласился поверенный. — У нас в княжестве вот уже больше тысячи лет действует уложение «О защите низших сословий», которое призвано оградить простолюдинов от произвола дворян. Именно из-за него Арди не могут без доказательств предпринять в отношении вас какие-то законные шаги. Вот поэтому они и пытаются вынудить вас подать на них в суд. В этом случае они смогут выдвинуть встречный иск, и тогда он будет принят к рассмотрению даже при отсутствии доказательств.

— И что им это даст?

— Они потребуют допросить вас с эмпатом, и это требование будет удовлетворено.

— Я тоже могу этого потребовать.

— Потребовать-то вы можете, но допросить аристократа с эмпатом можно только с его согласия. Но до этого дело даже не дойдёт — как только выяснится, что вы напали на аристократическое семейство, суд ваш иск вообще рассматривать не станет.

— И что будет дальше? — помрачнел Буткус.

— А дальше вы выйдете из суда нищим, — пожал плечами поверенный. — Почтенный, это не предположение, это абсолютно точный прогноз. Вас будут судить дворяне, и судьи к вам не отнесутся снисходительно. Они сделают всё, чтобы у других простолюдинов даже мысли не возникло повторить ваш подвиг.

— А если я не стану подавать иск?

— Полагаю, они будут продолжать портить вам жизнь разными способами. У аристократов хватает возможностей испортить жизнь простолюдину, поверьте.

— Разве это не будет произволом дворян?

— Это будет произволом, — согласился поверенный. — От которого закон готов вас защитить, достаточно всего лишь подать жалобу в Дворянский Совет или же иск в суд Дворянской Чести. Вот только это не ваш вариант.

Буткус замкнулся в угрюмых раздумьях.

— И что вы посоветуете делать в этой ситуации? — наконец спросил он.

— Добиваться приёма у Кеннера Арди и умолять о прощении. По слухам, с ним вполне возможно договориться миром. С частью своего состояния вам, конечно, придётся расстаться, но это обойдётся вам гораздо дешевле суда.

— Я понял вас, почтенный, — хмуро сказал Буткус. — Посмотрим, как дальше сложится.

Глава 7

Последнее время мои занятия со Стефой проходили больше в формате разговоров. Не то чтобы мы совсем не занимались конструктами… занимались, но прямо скажем, без фанатизма. Стефа вообще относилась к конструктам с пренебрежением, и как только я осваивал очередной конструкт в достаточной степени, чтобы не оторвать им себе что-нибудь нужное, она оставляла дальнейшую отработку на меня. Большей же частью мы посвящали наше время беседам, которые должны были помочь мне проникнуться философией Силы. Надо сказать, меня терзали большие сомнения насчёт эффективности такого подхода — для Высших это был, вероятно, самый правильный подход, но я-то пока ещё далеко не Высший. Тем не менее Стефа избрала именно такой путь, и вылезать со своими сомнениями, которые я к тому же вряд ли сумел бы аргументировать, было попросту глупо.

— Насколько я понимаю, ты полностью сформировал святилище, Кеннер? — спросила Стефа, когда мы с ней прогуливались по тихой осенней аллейке. День выдался ясный — один из солнечных осенних дней с небом того глубокого синего оттенка, которого никогда не увидишь летом.

— Да, полностью, — рассеянно подтвердил я, недовольно щурясь от бьющего прямо в глаза низко стоящего солнца.

— Значит, ты нашёл подходящий сатурат, — заключила она.

Я промычал в ответ что-то невразумительное.

— Однако неплохо ты съездил, — продолжала она.

— Бабушка, — сказал я несчастным тоном, — мне пришлось перед поездкой подписать обязательство молчания. Это, конечно, всего лишь глупая бумажка, но на ней стоит моя подпись. Учитывай этот момент, пожалуйста.

— Чепуха, — махнула она рукой. — Я знаю, куда ты ездил, и знаю, зачем ты ездил. Меня просто удивляет, как ты смог вырвать из цепких лапок Драганы один из сатуратов. Ты поистине человек больших талантов — если твою договорённость с князем насчёт «Артефакты» ещё можно списать на случайность, то здесь уже явно тенденция.

— Ты знаешь, зачем я ездил? — удивился я.

— Разумеется, — снисходительно глянула на меня Стефа. — Неужели ты считаешь, что для меня в этом могут быть какие-то секреты? Ренские — самый сильный род в княжестве, и мы активно участвуем в делах Круга.

Ну-ну, а про крыс-то ты явно не знаешь, раз считаешь, что я просто выпросил у Драганы один из найденных сатуратов.

— Мне всегда казалось, что Совет Родов соперничает с Кругом.

— В принципе, это действительно так, — кивнула Стефа, — но не надо воспринимать это настолько упрощённо. В каких-то вопросах мы противники, а в каких-то, наоборот, союзники. За эти столетия у нас образовалось множество прочных связей, и я сама порой не понимаю, где мы соперничаем, а где нет. Но вообще-то я интересовалась твоим святилищем не для того, чтобы узнать, как ты умудрился выкрутить Драгане руки. Я всего лишь хотела сказать тебе, что ты должен больше медитировать в святилище. Хотя бы по часу в день. Твоё сродство с Силой означает, что Сила готова тебя слушать, но тебе надо научиться с ней говорить. Святилище как раз и может помочь тебе преодолеть этот барьер. Это твоя Сила, полностью настроенная на тебя, и ощутить её для тебя будет гораздо легче.

— Научиться говорить? — передо мной немедленно открылась перспектива.

— Ты что, уже решил, что вот-вот станешь Высшим? — с весёлым удивлением спросила Стефа. — Кеннер, не воображай о себе разные глупости. До этого тебе очень далеко, у тебя слишком слабая воля. Но прямое ощущение Силы — это очень важный шаг, который тебе поможет и с конструктами.

— У меня слабая воля? — я почувствовал себя уязвлённым.

— Не обижайся, Кеннер, — улыбнулась Стефа. — Ты просто не понимаешь, что такое по-настоящему сильная воля. То, что ты проявляешь, отказываясь от лишнего пирожного, настолько ничтожно, что это и волей-то не назвать.

— Я не люблю пирожные, — пробурчал я. — А к сильной воле неплохо бы ещё и большие возможности.

— Нет, одной воли достаточно для чего угодно. Если она действительно сильна. Воля создала всю нашу Вселенную. Именно волевое усилие заставило крохотный пузырёк вакуума раздуться, высвободить свою энергию и превратить её во все эти бесчисленные галактики. Вдумайся в это. Золото и власть — это для слабаков, сильному хватает воли. Воля — это не умывание холодной водой по утрам, а сила, которая меняет мир. — Стефа хмыкнула и добавила: — Хотя начинать приходится с умывания, конечно.

Звучит, конечно, замечательно, вот только как это связано с реальной жизнью?

— И лучше бы тебе, Кеннер, — продолжала Стефа, словно угадав мои мысли, — понять и принять это всей душой. Потому что ничто так не разрушает волю, как неверие в свои силы.

Мы некоторое время шли молча.

— Я тут недавно разговаривал со своим лешим… — начал я.

— Нашёл же ты с кем разговаривать, — фыркнула Стефа.

— Толку от него немного, — несколько смущённо согласился я, — но всё же иногда он рассказывает что-то интересное. Вот, например, он сказал, что Светлую Госпожу он видит как пронизывающую всё энергию.

— А как же ещё он может её видеть? Не в образе же драконицы, в самом деле. Мы не воспринимаем Госпожу, как и она нас, потому что она существует практически полностью в духовных планах. А духи сами большей частью находятся на духовном плане, вот они её и видят в истинной форме. Духи и боги являются её порождениями, так кому её видеть, как не им?

— Так что такое эта Светлая Госпожа?

— Некое скалярное поле, в чём-то похожее на Силу, которая, кстати говоря, тоже является скалярным полем. А всю эту поэтическую белиберду про Госпожу придумали святоши. Мы обычно называем это поле Сиянием — тоже звучит довольно поэтично, но по крайней мере, не так глупо, как эти сказки про драконицу цвета зари.

— Он, кстати, отзывался о Госпоже так, как будто это поле разумно и следит за ним. Он вообще боится её обсуждать.

— Знаешь, Кеннер, — Стефа с улыбкой посмотрела на меня, — у тебя эти поиски разума уже просто как навязчивая идея. Ты всё пытаешься его отыскать, причём совершенно не представляя, что же это такое. Если ты посмотришь на попытки дать разуму точное определение, то обнаружишь, что все эти определения либо общие до полной бесполезности, либо сводятся к описанию именно человеческого разума. А ведь даже разум духов сильно отличается от нашего. К примеру, для духа непостижима концепция сделки. Дух просто не в состоянии понять, почему он должен как-то расплачиваться за то, что он уже получил. У него это уже есть, почему он должен за это платить? С ним можно вести какие-то дела, только применяя поощрения и наказания. Как с неразумным животным.

Тут Стефа замолчала и глубоко задумалась. Я терпеливо ждал.

— Нет, Кеннер, это, пожалуй, неудачный пример, — наконец сказала она. — Среди людей многие ведь тоже не понимают, зачем платить, если есть возможность не заплатить. Ладно, скажу по-другому. Даже если у Сияния или Силы есть разум, мы этого понять не можем. Он для нас непостижим. Вот возьмём такой пример: лабораторная крыса считает признаком разума умение нажимать педаль, чтобы в кормушке появлялась еда, и глубоко презирает диких сородичей, которые этого не умеют. Но вот насчёт того, есть ли разум у человека, она сильно сомневается — педаль человек не нажимает, а умение решать дифференциальные уравнения для крысы ничего не значит. Это умение находится далеко за пределами доступной ей области понятий.

— Довольно обидная аналогия, — засмеялся я.

— Тем не менее очень точная, на мой взгляд, — улыбнулась в ответ Стефа. — Ты пытаешься найти разум человеческого типа у сущности размером со Вселенную. Я бы оценила шансы на это невысоко. Мне кажется, святоши занимаются примерно тем же самым, отсюда и растут ноги у этих историй про Госпожу Рассвета, которая вечно летит в ночь, разгоняя изначальный мрак и принося свет. Звучит красиво, а по сути просто бессмысленная болтовня. Хотя чего ещё можно ждать от жрецов? Ну а тебе я могу сказать только одно — до тех пор, пока ты не определил, что такое разум и как его распознать, эти разговоры не имеют смысла.

— Это, конечно, дело непростое, — задумался я. — Ну, например, разум создаёт цивилизацию.

— И какую именно цивилизацию должна создать Сила? — с нескрываемой иронией спросила Стефа. — Что именно она должна для этого сделать? Начать выдавать ипотечные кредиты на приобретение планетных систем?

Я почувствовал себя идиотом.

— Заметь ещё, — продолжала Стефа, — что цивилизация в понимании человека подразумевает разделение на элиту и низы. Чем сильнее разделение, тем, соответственно, более развита цивилизация, и наоборот. А вот возьмём дельфинов — у них нет общественной иерархии и они не пользуются механическими приспособлениями. Поэтому мы так и не можем понять, разумны они или нет, и есть ли у них что-то, что можно было бы назвать цивилизацией. Словом, ты опять всё свёл к антропоцентризму. Не стоит уподобляться святошам, у которых вся Вселенная крутится вокруг человека, непонятно за какие заслуги. А вообще жаль, что дед ушёл — тебе бы с ним на эти темы поговорить.

— Из того, что я слышал о Кеннере Ренском, — заметил я, — он больше интересовался отрыванием голов, чем философскими проблемами.

— Так и у тебя дело с отрыванием голов поставлено неплохо, но при этом ты тоже философией интересуешься, — засмеялась Стефа.

— У тебя обо мне какое-то превратное представление сложилось, бабушка, — недовольно пробурчал я.

— Так, со всеми текущими делами мы разобрались, — сказал я, закрывая ежедневник. — Остался только вопрос с Буткусом. Что-то он никак не реагирует — может, мы его недостаточно обидели?

— Мы его хорошо обидели, — отозвалась Зайка. — Я боялась, что он на меня набросится и начнёт душить, на всякий случай руку рядом с кнопкой держала. У него, похоже, умный поверенный, вот он и отговорил Буткуса подавать в суд.

— Скорее всего, так и есть, — согласился я. — Он просто обязан был отговорить клиента от заведомо проигрышного процесса. Для него ведь такой процесс тоже был бы уроном для репутации. Но я надеялся, что Буткус не рассказал ему о своих проделках, это всё же не та вещь, о которой стоит болтать.

— Если Буткус и не рассказал, то он наверняка сам догадался, — ответила Кира. — Глаза у него слишком умные. Во всяком случае, умней, чем у Буткуса.

— Как бы то ни было, уже ясно, что в суд их не затащить, — подытожил я. — И перед нами встаёт вопрос: что делать дальше?

— А у нас есть какой-то выбор?

— Если и есть, я его не вижу, — подумав, ответил я. — Судя по всему, нам только и остаётся, как тыкать его палкой, пока он не решит, что для него будет дешевле с нами договориться.

— Да, просто так взять и отпустить его мы не можем, — согласилась Кира. — Иначе он подумает, что при случае можно и повторить.

— Вот именно. Лена, надо попробовать ткнуть его ещё разок. А если это не сработает, то придётся посылать дружину. Будет большой скандал, и это дорого нам обойдётся в плане репутации, но мы не можем бесконечно заниматься мелкими пакостями.

— Хорошо, сделаем, — согласилась Ленка.

— Но лучше напакостить покрупнее, — уточнил я. — Он должен понять, что ему пора договариваться.

— Как получится, — пожала она плечами. — Он же наверняка сейчас усилил охрану.

— Ну ладно, подумайте над этим, — вздохнул я. — Войсковая операция против простолюдина — это очень плохой вариант. Нам это с трудом сойдёт с рук, даже если он действительно виноват, а если вдруг окажется, что он невиновен, то нам будет не отмыться.

— Господин, у меня есть информация насчёт Буткуса, которую я не могу оценить, — вдруг сказала Стоцкая. — Она просто выходит за пределы моей компетенции.

— Вот как? — я посмотрел на неё с интересом. — Рассказывай, Ирина.

— У нас сейчас наконец дошли руки до «Серебряной мыши». Мы там отладили работу с персоналом, организовали ежедневный сбор отчётов и заодно сделали полный опрос о прошлых событиях. Так вот, один из барменов мельком упомянул интересную вещь: старший сын Буткуса, Антанас, познакомился с сыном Багеровой Генрихом, а потом свёл его с дочерью Лесина. Причём знакомство с Генрихом было срежиссированным — к Генриху пристали двое каких-то пьяных, а Антанас их прогнал. Бармен понял, что это инсценировка, потому что раньше видел эту парочку вместе с Антанасом.

— Это точно не ошибка?

— У барменов абсолютная память на лица. Они обязаны сразу запоминать всех клиентов и их предпочтения. Бармен клянётся, что ошибки никакой нет, и что он уверенно опознал всех участников.

— А дочь Лесина как сюда вписалась?

— Мы, когда стали копать этот инцидент, выяснили, что она с Антанасом Буткусом училась в одном классе старшей школы.

Я задумался, пытаясь уместить этот факт в общей цепочке событий.

— Погоди, это что же получается? — наконец, дошло до меня. — Получается, что это Буткус натравил Лесина на Багеровых? Их завод остановился, и Буткус перехватил их контракт на поставку для Вышатичей. Затем туда влезли мы, гарантировали Вышатичам бесперебойные поставки и вернули себе контракт. И поскольку Буткус уже считал этот контракт своим, он занялся саботажем, чтобы мы провалили дело, и контракт всё-таки достался ему? Так выходит?

Все начали переглядываться, пытаясь уместить эту дикую картину в свои представления о мире.

— Мне трудно в это поверить, но такая версия всё объясняет, — в конце концов сказала Стоцкая.

— У меня в голове это не укладывается, — сказал я. — Три дворянские семьи, я даже не считаю Родиных и Хомских, сражались, а дирижировал всем этим какой-то простолюдин, недавний иммигрант с ограниченным гражданским статусом. До чего мы докатились? И что мы ещё выясним? Может, в конце концов окажется, что всю интригу закрутил младший счетовод, чтобы при расширении производства подняться до просто счетовода?

Все присутствующие также выглядели в некотором ошеломлении от осознания ситуации.

— А может, это всё-таки случайное совпадение? — спросила Зайка. С её трепетным отношением к дворянству поверить в такую наглость со стороны простолюдина было и в самом деле почти невозможно.

— Мне тоже хочется верить, что это совпадение, — ответил я. — Это унижение для наших семей, да и вообще такая наглость выходит за всякие рамки. Но эта версия настолько хорошо ложится на события, что так просто отмахнуться от неё невозможно. Ну и здесь ещё можно вспомнить, что у орденцев в Ливонии отношение к дворянству совсем другое, и Буткус мог не осознавать последствия.

— Эту информацию можно как-то использовать? — спросила Ленка.

— Пока не знаю, — ответил я. — Надо думать. Но что-то мы обязательно будем делать. Хотя бы из тех соображений, что оставить это безнаказанным — значит поощрить на новые подобные поступки.

Получается, в этой интриге отметились все, кто только можно — Буткус натравил Лесина на Багеровых, и тот охотно натравился. Затем князь подтолкнул туда Родина, и тот с радостью втащил меня. Всё это похоже на грязную вонючую лужу, в которой искупались все окрестные свиньи. Вылез оттуда с прибылью только я, но это меня слабо утешает. Мне не нравится, что влез я туда не по своей воле, а прибыль у меня получилась только потому, что так решил князь. Чем-то это неприятно напоминает народные сказки, например, про царевну-лягушку, которая тащит Ивана-дурачка вверх ради каких-то своих лягушачьих целей, а тот только хлопает ушами и радуется своему удивительному везению.

Хотя у архивного отдела было несколько квартир в городе, архивисты большей частью сидели на базе дружины. В штабе дружины рядом с постом дежурного красовалась обитая железом дверь с грозной табличкой: «Секретный архив. Вход строго воспрещён». Впрочем, войти и так было невозможно — дверь была заперта изнутри на мощный засов и никогда не открывалась. Архивисты ходили через отдельный неприметный выход, который вёл за территорию базы.

В настоящее время отдел в полном составе баловался чаем с плюшками и ломал голову над поручением руководства.

— Без серьёзной драки к Буткусу на территорию не зайти, — докладывал Игнат Суслик. — Мы с Перваком всё там осмотрели. Буткус вольников нанял, мы не поняли, что за отряд, издалека не разобрать. Но отряд видно, что хороший, службу знает. Порядок там навели, мышь не проскочит.

— Уважают архивных, крысы, — с удовлетворением дополнил Первак.

— Ночью тоже не пройти? — спросила Лена.

— Наблюдатели на вышках, патрулей много, — покачал головой Игнат. — Освещение везде наладили, сигнализация есть. Патрули и снаружи ходят, график меняется постоянно. Всё как надо сделано. Нам там ловить нечего, туда надо дружину посылать.

— Нам приказано провести тихую операцию, — пожала плечами Лена. — А куда дружину посылать, Кеннер и без нас решит. Так что давайте искать варианты.

— У меня есть вариант, — неуверенно сказал Расков. — Вроде бы.

— Ты что, какой-то план родил? — удивилась Марина.

— Нет, планы пусть начальство рожает, — решительно отказался Радим. — У меня просто информация есть.

— Излагай, послушаем, — поощрительно кивнула Лена.

— Ну, в общем, посидел я тут в трактире с одним интересным человечком, — начал рассказ Расков.

— Ты так сопьёшься, Радим, — осуждающе сказала Марина. — Лена, нельзя ли попросить сиятельную Милославу, чтобы она внушила ему отвращение к выпивке? Ну правда, сопьётся ведь.

— Не-не-не, — содрогнулся Радим, — не надо, со мной всё в порядке. Я и выпил-то всего лишь кружечку, чисто ради дела. Ну вы слушать-то будете?

— Продолжай, Радим, — сказала Лена.

— Значит, работает этот паренёк у Буткуса в алхимическом цехе. Им там вчера из жалованья большой вычет сделали, вот он весь вечер начальство и ругал. А я слушал.

— И пил, — проворчала Марина.

— Совсем чуть-чуть, — уточнил Радим. — Так вот, выцепил я из его болтовни очень интересную вещь. Суть там в том, что у них в алхимическом цехе стоят здоровенные баки-реакторы, из которых раз в две недели сливают всю отработку, а потом чистят и загружают заново. Вот только сливные фильтры стóят дорого, но если есть свой человек в надзоре, который даст знать, когда будет инспекция, то можно сливать и мимо фильтров. Бригаду этого парня как раз и оштрафовали за то, что они забыли переключить слив напрямую, и пропустили стоки через фильтры, как положено.

— Как такое вообще возможно проделать? — удивилась Лена.

— Да запросто, — ответила ей Марина. — К тому времени, как вся эта гадость дойдёт до городской очистной станции, она уже разбавится общими стоками, и без анализа никто ничего не заметит. А потом стоки пройдут через городские фильтры. То есть Буткус просто заставляет город платить за очистку своих стоков.

— Но это же незаконно, — продолжала недоумевать Лена.

— Ну и что? Если есть связи в надзоре, то так можно делать годами.

— Простолюдины, — понимающе кивнула Лена. — Кеннер когда-то рассказывал мне про баланс сословий, но я тогда не особо в это вникала. Вот сейчас я понимаю, что он имел в виду.

— А что он говорил? — заинтересовалась Марина.

— Что дворяне — это опора общества, а простолюдины — его движущая сила. Дворян же с детства воспитывают в уважении к законам, нам даже в голову не придёт что-то подобное сделать. За такие вещи можно ведь и дворянства лишиться. А простолюдины часто ищут какие-то обходные пути и вообще постоянно пробуют что-то новое. Кеннер говорил, что в здоровом обществе должен быть баланс сословий — если у дворян будет слишком много прав, то общество законсервируется и прекратит развиваться. А если у дворян будет недостаточное влияние, то получится общество беспринципных торгашей, в котором законам подчиняются только тогда, когда их невыгодно обойти. Вот как в этом случае — Буткус загаживает собственный город из-за небольших, в общем-то, денег, которые для него ничего не значат.

— А про крестьян он что-нибудь говорил?

— А, ты же родом из крестьян, — улыбнулась Лена. — Да, он говорил, что крестьяне — наша связь с землёй. И что без крестьян мы на этой земле всего лишь гости. Если тебе интересно, можешь сама его расспросить при случае, он любит про такие заумные вещи порассуждать. Ладно, давайте к делу. Информация интересная, надо теперь подумать, как мы можем её использовать.

Архивисты дружно задумались.

— Донос написать? — нерешительно предложил Березин.

— Первак, а ты что, напишешь? — с любопытством спросила Лена.

— Не, чего это сразу я? — смутился тот. — Мне привычней в торец настучать.

— Ну хорошо, а то я уж испугалась, что тебя подменили. — Все заулыбались, а Лена продолжала: — Донос не годится, потому что Буткуса наверняка предупредят. У него же в надзоре всё куплено. Надо сделать так, чтобы его поймали на горячем, причём со скандалом, чтобы это невозможно было замять. Ну и вообще надо сделать красиво — мы же боевой архив, а не какие-то жабы канцелярские, чтобы доносы строчить. Думаем, в общем.

Глава 8

На неподготовленного человека алхимический цех производил тягостное впечатление. Ряды огромных, в три человеческих роста, реакторов уходили вдаль, теряясь в плотной дымке. Полумрак, странные запахи и странные звуки создавали атмосферу чего-то нечеловеческого, чего-то вроде гнезда чужих, и скоро начинало казаться, будто какой-нибудь из опутанных паутиной труб реакторов вот-вот раскроется, выпуская в свет что-то ужасное. Новички, шарахающиеся от каждого вздоха реактора, служили традиционным развлечением для цеховой бригады. Двое работников, находящихся в пустом цеху, новичками, однако, не были, и звуки оборудования привычно игнорировали.

— Прошка, якорь тебе в жопу, ты чего тут копаешься? — Славное морское прошлое бригадира угадывалось без труда. — Сливы переключил?

— Переключил, — угрюмо ответил рабочий.

— Все переключил?

— Да переключил, переключил. Старший, ну чё ты в самом деле?

— Смотри, Прохор, если опять бригаду под штраф подведёшь, парни тебя в реактор вместе с реагентами заложат. А я отвернусь, понял?

— Да понял я. Все переключил. Я чё, виноват, что у нас начальство такое жлобьё?

— Начальство какое есть, такое есть, а ты языком поменьше мети, а то мигом за воротами окажешься, понял? В бригаде кто-то начальству свистит. Откуда они узнали, что мы прошлый раз стоки через фильтры пустили? Вот то-то же. А у тебя руки из жопы и язык как помело, так что ты первым на выход, понял?

Прохор со злостью сплюнул, пробормотав что-то неразборчивое.

— В общем, запускай слив, запирай цех, и бегом к парням на склад грузить реагенты. Если не догонишь меня пока я на склад иду… — Бригадир многозначительно продемонстрировал Прохору увесистый кулак.

Прохор опять что-то пробормотал.

— Ну ты меня услышал, Прохор. Ребятам уже надоело, что ты постоянно откосить норовишь. Смотри, разберутся с тобой по-нашему, без начальства, понял?

Бригадир повернулся и пошёл на выход. Прохор ещё раз сплюнул и зло пробормотал что-то вслед, но затем довольно резво порысил вглубь паутины труб.

Этот день, как, впрочем, и любой другой, Айдас Буткус начал с утренней планёрки. Которая, однако, прервалась, даже не начавшись.

— Это ещё что такое? — изумлённо вопросил Буткус, глядя на поток, вливающийся в комнату через приоткрытую дверь.

— Похоже на экскременты, — столь же удивлённо ответил ему главный технолог. — Запах… соответствует, — озвучил он факт, уже очевидный для всех присутствующих.

— Кто-то крупно обосрался, — жизнерадостно заржал главный инженер, проворно залезая на стул.

— Вы пошляк, Антуан! — взорвалась главный счетовод, карабкаясь на стул вслед за всеми. Узкое платье здорово ограничивало. — Я уже устала и от вас, и от ваших бездарных острот!

— Ради ваших прекрасных глаз, Мария, я готов называть говно фиалками, — галантно предложил тот.

— Хватит вам! — рявкнул Буткус. — Жанна! — крикнул он в сторону двери, которая под воздействием потока уже открылась настежь. — Где ты там?

— Я на столе, — отозвалась секретарша, — мне не слезть.

— Позвони куда-нибудь!

— Телефон не работает, — откликнулась она. — Эта жидкость залила телефонный провод.

— Давайте хором покричим «Спасите!» — предложил неугомонный главный инженер.

— Заткнитесь, Антуан! — прорычал Буткус.

К аромату фекалий добавился резкий запах химии.

— Пошли стоки с алхимического, — выдал компетентное заключение главный технолог. — Кажется, у нас проблемы.

Стоя на стульях, как на мостике тонущего корабля, руководящий состав угрюмо смотрел на набегающие волны.

Спасение пришло только через два часа, когда пожарные начали эвакуировать через окна служащих заводоуправления, заблокированных в своих кабинетах взбесившимися унитазами. К этому времени событие приняло общегородской размах — корреспонденты, зажимая носы надушенными платочками, приставали к пожарным и инспекторам экологического надзора. Пожарные делали суровые лица и скупо цедили слова; надзорные суетились с анализаторами, отделываясь обещаниями большой пресс-конференции. Спасённый офисный планктон робко жался к своему порядком пропахшему начальству, в ужасе шарахаясь от приставучих корреспондентов. Стоя среди служащих, Айдас Буткус мрачно обдумывал ситуацию, уже начиная догадываться об источнике неприятностей.

— Разбирается инцидент утечки алхимических субстанций второго класса опасности на заводе «Буткус», — объявил секретарь комиссии экологического надзора.

Айдас Буткус привстал из-за стола ответчика и слегка поклонился комиссии. Комиссия смотрела на него холодно. «Сволочь, — с тихой злобой подумал Буткус о председателе комиссии, — как конверт принимать каждый месяц, так улыбается, словно отец родной, а тут строит такую рожу, будто первый раз в жизни меня видит». Последние дни настроение у него колебалось от просто отвратительного до совершенно убийственного, причём больше всего злили даже не столько чудовищные финансовые потери, сколько намертво приклеившаяся кличка «засранец», о которой его радостно проинформировали многочисленные доброжелатели. Планы стать на следующих выборах председателем Промышленной палаты рухнули, да и на должности товарища председателя тоже вряд ли получится удержаться. На серьёзные должности засранцев не избирают.

— Огласите фабулу дела, — распорядился председатель комиссии.

— Утром 26-го листопада[15] алхимический цех завода «Буткус», — монотонным голосом зачитывал секретарь, — произвёл масштабный слив неочищенных алхимических стоков второго класса опасности в канализацию. В результате неисправности канализации стоки вышли наружу, загрязнив территорию завода и окрестностей. Карта загрязнения находится в приложении один, приложение два содержит жалобы владельцев соседних предприятий. Основная масса стоков попала в городскую ливневую канализацию, приложение три содержит карту концентрации в водоёмах в районе ливневых выходов. В ходе расследования инцидента также было установлено, что слив неочищенных стоков производился заводом «Буткус» на регулярной основе.

Лица членов комиссии изобразили осуждение. Председатель грозно нахмурил брови. «А то ты не знал, козёл», — с раздражением подумал Буткус.

— Собственно, детали всем известны, можно их опустить, — сказал председатель. — Мы все тут последнюю неделю только этим инцидентом и занимались, всё видели своими глазами. И нюхали.

Члены комиссии закивали, рефлекторно поморщившись. Дело в буквальном смысле вышло дурно пахнущим.

— У вас есть какие-либо возражения или дополнения, почтенный Айдас? — спросил председатель.

Буткус поднялся со стула.

— Почтенный председатель, уважаемая комиссия, — патетически начал он. — Не передать словами мою печаль от того, что я оказался хоть и невольной, но причиной столь несчастливого события. Я преисполнен желания как можно скорее сгладить все последствия этого злополучного происшествия.

«Не вздумайте отпираться или, упаси боги, качать права, — инструктировал его поверенный перед заседанием комиссии. — Признавайте свою вину, но не напирайте на это. Клоните к тому, что это всего лишь несчастный случай, и вы горите желанием всё исправить. Вряд ли это особенно поможет, но по крайней мере, так вы не дадите повода вас размазать. После того, как им пришлось неделю нюхать вашу канализацию, они такого повода только и ждут».

— Никак не пытаясь умалить свою вину, — со всем возможным смирением продолжал Буткус, — я лишь прошу комиссию учесть, что инцидент был непредумышленным. Я пал жертвой преступного умысла, достойные! Как выяснилось при расследовании причин, разлив сточных вод произошёл оттого, что злоумышленники перекрыли вентиль канализации в коллекторе и наглухо заварили его, сделав невозможным открытие трубы. Для замены вентиля на новый нам пришлось полностью откачивать содержимое системы и вырезать кусок трубы.

— Вообще эта ситуация выглядит довольно странно, — заметил один из членов комиссии. — Коллектор находится буквально в нескольких шагах от проходной завода. Вы хотите сказать, что ваша охрана ничего не видела?

— Преступники были в спецовках со знаками городской ассенизационной службы и приехали на грузовике с оранжевой цистерной и надписью «Ассенизация». Они ничем не отличались от настоящих ассенизаторов и не вызвали у охраны никаких подозрений. Что может быть подозрительного в бригаде ассенизаторов, копающихся в канализационном коллекторе? Только после инцидента мы выяснили, что служба никаких работ в нашем коллекторе не производила.

— Кхм, — прервал его председатель. — Мы вместе с вами возмущены этим хулиганским поступком, почтенный Айдас, но давайте уточним кое-что. Мы, по сути, рассматриваем сейчас два дела: прежде всего, факт слива неочищенных отходов, и это ваша безусловная вина. Что же касается сопутствующего разлива сточных вод, то вынужден вам напомнить, что система до точки выхода в городскую трубу принадлежит вашему предприятию, и упомянутая задвижка хотя и находится непосредственно у выхода, но всё же является частью вашей системы. Именно вы обязаны содержать её в рабочем состоянии. Но разумеется, мы всячески желаем вам в самом скором времени установить личности этих шутников и привлечь их к ответственности. У вас есть ещё какие-либо замечания по существу вопроса?

— Признаю вашу правоту, почтенный председатель, — кротко согласился Буткус. — Прошу лишь учесть, что разлив произошёл в результате злонамеренных действий посторонних лиц. Также прошу комиссию учесть моё искреннее желание исправить нанесённый вред.

— Нам ясна ваша позиция, почтенный Айдас, — объявил председатель. — Прошу вас подождать в коридоре. Мы вызовем вас, когда комиссия придёт к согласованному решению.

Через полчаса ожидания Буткуса вызвали вновь.

— Комиссия решила, что разбираемый инцидент не содержит признаков умысла, и в связи с этим считает возможным ограничиться административным взысканием, — объявил председатель.

Буткус почувствовал облегчение. «Содрал восемь тысяч, сволочь продажная, но оно того стоило, — решил он. — Уголовное дело обошлось бы гораздо дороже, да и потом проблем бы добавилось».

— Вам, почтенный Айдас, предстоит возместить расходы города по ликвидации загрязнения и обеззараживанию местности.

— Счетоводы пока разбираются, — заметил один из членов комиссии. — Рассчитывайте тысяч на тридцать, почтенный.

— Примерно так, — согласился председатель. — Кроме того, вам предстоит выплатить княжеству штраф в размере ста тысяч гривен. Не смотрите на меня таким взглядом, почтенный, это минимальный размер для утечки такого масштаба. Второй класс, что вы хотите! Мы очень сильно пошли вам навстречу.

— Я это ценю и глубоко благодарен, — через силу выдавил из себя Буткус.

— Ваши соседи там ещё выдвинули какие-то иски, ну это вы сами разберётесь.

— Благодарю вас, почтенный председатель, уважаемая комиссия, — проговорил Буткус, стараясь не сорваться. — Позвольте на этом с вами попрощаться.

Расправа над Буткусом ужаснула даже меня. «Знаешь, Ленка, — сказал я ей, — я с детства подозревал, что ты чудовище, но даже близко не осознавал твой масштаб. Ты слишком мощное оружие для этой маленькой планеты». Она была заметно польщена таким отзывом и приняла моё восхищение как должное. Буткус, похоже, тоже впечатлился, потому что вскоре запросил встречи. Выглядел он плохо — осунувшееся лицо, синяки под глазами, а в настроении ощущалась тягостная безнадёжность. Буткус пришёл сдаваться, однако я не собирался его легко отпускать.

— Здравствуйте, почтенный Айдас, — приветствовал его я. — С чем вы пришли ко мне? Сразу хочу предупредить: если вы собираетесь пожаловаться на действия моих людей, я такую жалобу не приму. С этим обращайтесь в суд, и я даже не собираюсь отрицать, что они выполняли мой приказ. Хотя должен заметить, выполнили его неожиданно творчески.

— Здравствуйте, господин Кеннер, — отозвался тот. — Я пришёл к вам не за тем, чтобы жаловаться. Я хотел бы договориться о том, чтобы прекратить дальнейшие подобные действия.

— То есть судиться с нами вы не желаете, — сделал вывод я. — В таком случае я бы хотел услышать, в какой форме вы себе представляете прекращение действий.

— Что значит «в какой форме»? — он посмотрел на меня с недоумением. — Все враждебные действия прекращаются, что ещё?

— А вы не забыли, что именно вы напали на наше семейство?

— Но при этом вы не понесли практически никакого ущерба, — возразил Буткус. — Чего нельзя сказать обо мне.

— Не скромничайте, почтенный Айдас, ущерб у нас оказался небольшим исключительно благодаря счастливой случайности. Ваш фокус с маркой стали сработал прекрасно, нам просто очень повезло. Кстати, я оценил вашу изобретательность — если с предыдущими конкурентами вы выполняли диверсии на том же уровне, то совершенно неудивительно, что они не выжили. Будь вы дворянином, я бы послал дружину и уничтожил бы вас только за эту попытку.

Айдас мрачно выслушивал мои комплименты, и непохоже было, чтобы они ему как-то льстили.

— Но дело даже не в том, насколько хороша была ваша попытка, — продолжал я. — Вы имели наглость напасть на аристократическое семейство, а подобное у нас не прощается. Я понимаю, что для вас это непривычно — у вас, орденцев, есть только рыцари и холопы, а то, что некоторые холопы называются дворянами, роли никакой не играет.

— Вы утрируете, — хмуро возразил Буткус.

— Не думаю, — ответил я. — Ваши дворяне не имеют никаких особых прав, как, впрочем, и обязанностей. Чем они отличаются от простолюдинов, кроме названия? Однако вернёмся в княжество. У нас не орденские земли — нравится вам это или нет, но у нас сословное общество. Вы посягнули на самые его основы, и вы не можете сейчас просто сказать «давайте прекратим» и дальше жить как ни в чём не бывало.

— В таком случае какой вариант можете предложить вы, господин Кеннер?

— Я готов прекратить все враждебные действия и забыть о вашем существовании после выплаты виры в размере одного миллиона гривен.

Буткус выглядел так, будто его ударили дубиной по голове.

— Вы шутите? Да у меня и нет таких денег.

— Это ложь, почтенный, — дружелюбно попенял я ему, — такие деньги у вас есть. Вам будет не так просто их собрать, но вы вполне сможете это сделать, и вам даже не придётся продавать свой завод.

— Я не могу на это пойти, — отказался Буткус. — Я готов выплатить сто тысяч, ну пусть сто пятьдесят. Миллион далеко за пределами разумного.

— Я не собираюсь торговаться, почтенный. Вы вправе отказаться, но позвольте мне рассказать, что в таком случае будет дальше. Я больше не собираюсь устраивать у вас какие-то диверсии. Повеселились и хватит. Я просто пойду к Лесину и расскажу ему, какую роль вы сыграли в бесчестье его дочери. Свидетельства двух аристократических семейств для обвинения достаточно. После этого Лесин убьёт вас и заберёт ваше предприятие в качестве виры.

Буткус растерялся, глаза у него забегали, а я почувствовал, что он в панике. До этой минуты я так и не мог до конца поверить, что история с дочерью Лесина и война с Багеровыми его рук дело, но сейчас сомнений больше не осталось. Я наблюдал за погружённым в панические раздумья Буткусом и не ощущал к нему ни малейшей жалости.

— А что помешает вам рассказать это Лесину после того, как вы получите виру? — наконец спросил он.

— Зачем мне это делать? Лесин мне не друг, скорее наоборот. Для меня невыгодно, чтобы он получил ваше имущество.

— Хорошо, я согласен выплатить запрашиваемую вами сумму, — сказал Буткус, — но у меня есть условие.

— Вот как? — удивился я. — И что же это за условие?

— У меня есть возможность получить хороший контракт на модернизацию парка бронеходов княжеской дружины, но с этим есть проблема. Я стал подданным княжества относительно недавно, и мой гражданский статус не позволяет быть генеральным подрядчиком оборонных контрактов. Я хотел бы поделить этот контракт с вами — вы бы выступили как генеральный подрядчик, а я — как субподрядчик.

До чего же шустрый деятель! Сразу решил две проблемы — и как получить контракт, который ему в принципе не светил, и как гарантировать, что я его точно не сдам Лесину. Не в том мире он родился, ему бы к нам в девяностые. Он был бы там как рыба в воде — мочил бы конкурентов, кидал бы партнёров и был бы уважаемым бизнесменом. Да какое там бизнесменом — олигархом! Все задатки налицо, лишь бы самого не замочили, а то там таких шустрых был каждый первый.

Впрочем, на другой стороне океана он процветал бы как минимум не хуже. Всё-таки мы, промышленники, народ в какой-то мере приземлённый и связанный какой-никакой этикой. Ему бы лучше в финансисты, где моральные принципы только вредят, а простор для фантазии никак не ограничен. Сидел бы он в офисе на Уолл-стрит, изобретал бы новые деривативы[16], обирал бы инвесторов и просто подвернувшихся под руку, и рассуждал бы о свободном рынке и демократических ценностях.

Но вот где такому человеку точно не место — так это в политике нашего княжества. Я уверен, что он сумеет развернуться, если дать ему такую возможность, но я не собираюсь позволить подобным людям получить какую-то власть там, где живу я и мои родные. Мне хватило моего прошлого мира.

— Ну что же, почтенный Айдас, у меня нет принципиальных возражений, — согласился я. — Обсудите детали с госпожой Кирой. Но должен сказать вам одну вещь: не пытайтесь получить дворянство. Я твёрдо уверен, что нашему княжеству не нужен дворянин Буткус, и если дело пойдёт к этому, то я вас просто убью. Князь, конечно, будет недоволен, но я полагаю, что смогу уговорить его простить мне эту маленькую шалость. Я вас предупредил.

Зайка терпела несколько дней. Я видел, что она разрывается между желанием спросить и стремлением понять самой, но старательно этого не замечал. Наконец она не выдержала:

— Господин, почему Буткус отделался так легко?

— Это ты называешь легко? — удивился я. — Он заплатил нам миллион, да и развлечения Лены обошлись ему очень недёшево. Ему нужны десятилетия, чтобы вернуть свои возможности. На кредитных деньгах подняться не так просто, сама знаешь.

— Деньги — это всего лишь деньги, — настаивала Зайка.

— Только до определённого предела. Миллион — это уже далеко не «всего лишь деньги». Но я понимаю, о чём ты говоришь: он жив, здоров, и даже остался влиятельным промышленником — вместо того, чтобы просить милостыню или даже гнить в болоте.

— Да, именно это я и имела в виду, — согласилась Зайка.

— Ты считаешь, что я поступил неправильно?

— Нет, я уверена, что вы поступили правильно. Я просто хочу понять, почему это правильно.

Что мне в Зайке больше всего нравится, так это её стремление учиться. Все люди делают ошибки, даже те, кто считают себя очень умными (эти, кстати, ошибаются особенно часто), но мало кто учится на своих ошибках. На чужих не учится никто, что бы там ни утверждали на этот счёт разные деятели[17]. Зайка своих ошибок никогда не повторяет, и это большая редкость.

— Идти до конца и добивать врагов — это правильная тактика в обществе дикарей, где каждый за себя, и где законом является «Убей или умри». Наше общество сложнее, и к дикости относится плохо. Для всех нас, членов общества, очень важно, чтобы оно одобряло наши действия. Мы можем добивать врагов только в том случае, если наше общество, а для нас это прежде всего дворянство, признаёт за нами такое право. Если же мы начнём проявлять чрезмерную жестокость… на первый раз мы потеряем многих друзей, а наши враги усилятся. На второй раз при упоминании нашей фамилии люди начнут морщить нос. На третий раз мы станем изгоями, а потом нас при случае раздавит более сильная семья, и ни один голос не раздастся в нашу защиту. Общество от таких членов рано или поздно избавляется… любое общество, понимаешь?

— Кажется, понимаю… — неуверенно сказала Зайка.

— В конфликте самое сложное — это определить границу, на которой нужно остановиться. Если мы отреагируем слишком мягко — нас посчитают слабаками. Если слишком жёстко — мы будем выглядеть отморозками, и я даже не знаю, какой из этих вариантов хуже. И границу эту увидеть очень непросто — со стороны её видно хорошо, а вот когда ты сам участвуешь в конфликте, то очень легко увлечься и перейти черту.

— Но ведь была история с Тверским, и там мы не сдерживались.

— Там другое. Преступная организация набралась наглости напасть на аристократическое семейство — естественно, симпатии дворянства были целиком на нашей стороне. Каждый ведь примерял эту ситуацию на себя. И даже так общество восприняло нашу резкую реакцию неоднозначно… мы здорово рисковали, хотя дело того стоило. А будь это не бандиты, а обычный простолюдин, да тот же Буткус, к примеру — нам бы это с рук не сошло, князь сделал бы из нас показательный пример. И заметь ещё, что тогда мы были слабыми, а слабым многое прощается. Сейчас нам, наверное, и бандитов бы не простили.

— То есть получается, что мы Буткуса уничтожить не могли?

— Почему же не могли? Могли, достаточно было убедить общество, что мы в своём праве. Запустить кампанию в прессе, обмазать его грязью, вытащить наружу его старые грешки. Но зачем бы нам это было нужно? Это же время, силы, деньги, в конце концов. И что взамен? Мы не получили бы никаких выгод, уничтожив его. Зато сейчас мы, по сути, заставили его работать на нас, и вряд ли он рискнёт ещё раз попытаться нам навредить. И заметь, что дворянство горячо одобрило, как мы поставили на место зарвавшегося простолюдина. Мы получили в этой истории максимум — деньги, популярность, уважение, и при этом у нас даже врагов не добавилось.

Мы действительно получили много. Детали конфликта и его причины — разумеется, без предыстории с Лесиными, — очень быстро стали общим достоянием, по крайней мере, среди дворянства. Остался в тени только архивный отдел — многим было интересно, что за специалисты с таким богатым воображением работают на Арди, но раскопать никто ничего не сумел, и в конце концов авторство всех коварных планов приписали мне. Шансы Буткуса пролезть в дворяне уменьшились до нуля — дворянство очень отрицательно отнеслось к такому пренебрежительному отношению к их сословию со стороны простолюдина, и какими бы ни оказались заслуги Буткуса в будущем, Дворянский Совет его кандидатуру вряд ли поддержит. Что же касается нас, то общество сошлось во мнении, что мы имели полное право решить конфликт силовым методом, и то, что мы не воспользовались силой, очень добавило уважения нашему семейству. Право правом, но кровопролитий у нас очень не любят, и тому, кто по любому поводу начинает размахивать дубиной, уважения добиться трудно. Размер виры от Буткуса также остался секретом — ни мы, ни Буткус об этом не распространялись, в противном случае многие бы задумались, за что именно он заплатил так много. Всю правду знал, наверное, только князь, который при наших нечастых встречах добродушно усмехался. И надо сказать, меня не раз посещала параноидальная мысль: а не князь ли всё это и устроил, чтобы моими руками прижать чрезмерно обнаглевшего Буткуса? Мысль эту я старательно прогонял.

Глава 9

Мне случалось несколько раз бывать в Княжьем Дворе — большом комплексе зданий на правом берегу Волхова, но до сих пор мои визиты ограничивались посещением Ярославовых Палат, где располагался рабочий кабинет князя и его секретариат. Сегодня меня провели вглубь комплекса, в небольшое неприметное здание, затерянное в дебрях Двора. Пройдя вслед за моим провожатым здание насквозь, я неожиданно оказался в накрытом стеклянной крышей внутреннем дворике, в котором располагался небольшой зимний сад. Провожатый подвёл меня к маленькой открытой беседке, где уже был накрыт столик с напитками и лёгкими закусками, предложил располагаться и исчез.

Судя по всему, князь на этот раз настроился на неофициальную беседу. Не уверен, что это такой уж хороший знак, да собственно, к любым беседам с князем я относился немного нервно. Я прекрасно осознавал, что пока даже близко не могу сравниться с князем в искусстве интриги, и это не учитывая тот факт, что князь при необходимости может просто приказать. Я перебирал в голове возможные причины вызова, и не находил ничего стоящего — исключая, конечно, маленькую заварушку с Буткусом, которая вряд ли могла быть поводом для беседы. Разрешилась она вполне мирно, а сами по себе какие-то дела дворянина с простолюдином не были достаточно веской причиной для княжеского внимания.

В конце концов, я просто выкинул эти мысли из головы — налил себе холодного морса и потягивал его, любуясь садиком, который действительно стоил того, чтобы им полюбоваться. Размышляя о том, что неплохо было бы устроить такой и у себя, я почти пропустил момент, когда появился князь. Я немедленно встал и поклонился:

— Княже.

— Здравствуй, Кеннер, — приветливо сказал князь. — Садись и оставь этот официальный тон, это неформальная встреча. О чём ты так напряжённо думал?

— О том, как бы незаметно выпытать у тебя имя мастера, который устроил этот чудесный сад, — честно ответил я.

Князь расхохотался.

— Вот за что ты мне нравишься, Кеннер, так это за твою непредсказуемость. Когда тебе задаёшь вопрос, никогда не знаешь, что услышишь в ответ. Я пришлю его к тебе, но попрошу тебя никому о нём не рассказывать.

— Благодарю тебя, княже, — согласился я. — Я никому не скажу.

Не думаю, что это действительно секрет, скорее крохотная проверка — проболтаюсь я или нет. Эта проверка, конечно, совсем несложная, но сколько их было, гораздо более незаметных? И сколько из них я прошёл, а сколько нет? Да и в своей непредсказуемости я что-то очень сильно сомневаюсь.

Князь внимательно осмотрел пыльную бутылку, на которой вместо этикетки была наклеена бумажка с какими-то надписями от руки, и плеснул оттуда в невысокий бокал что-то, с виду похожее на портвейн. Немного пригубил, удовлетворённо кивнул и придвинул к себе тарелочку с бисквитами.

— Как поживает Милослава? — светским тоном спросил князь. — Не собираешься расширять лечебницу?

— Не в ближайшем будущем, княже. — ответил я. — Наша лечебница — это прежде всего она сама, а она работает практически на пределе своих возможностей. Если у нас появятся ещё целители, то мы соответственно расширим и лечебницу, а пока приходится удовлетворяться тем, что есть.

— Насчёт бесплатного лечения безнадёжных больных из неимущих — это был очень сильный ход, — заметил князь. — Милослава сейчас невероятно популярна в народе. Её воспринимают практически как святую.

— У нас не было такой цели, — пожал я плечами. — Мы это сделали просто потому, что могли. Да мы никогда и не рассматривали нашу лечебницу как коммерческое предприятие. Думаю, княже, ты знаешь мою мать достаточно хорошо, чтобы понимать, что она никогда не стала бы заниматься чем-то из расчёта на выгоду.

— Она бы не стала, — кивнул князь, — а ты бы мог.

— Я бы в принципе мог, — согласился я, — но я этого не делал. Я не собираюсь лезть в политику, и мне народная любовь скорее во вред.

Князь покивал, потягивая портвейн.

— Скажи мне, Кеннер, — неожиданно спросил он, — с кем ты собрался воевать?

— Воевать? — искренне удивился я. — Ни с кем не собрался. Надеюсь, и не придётся.

— Ты постоянно увеличиваешь дружину. Зачем тебе такая сильная дружина?

— Я бы не сказал, княже, что она настолько уж сильна. У нас в княжестве хватает дружин, которые заметно сильнее. Да взять тех же Хомских, например.

— Как удачно совпало, что они твои близкие родственники, не так ли? — заметил князь.

— В данном случае это скорее минус, — усмехнулся я, — учитывая отношение Путяты.

— Путяте осталось не так уж долго, — указал князь. — А Беримир, насколько я знаю, относится к тебе совсем по-другому. Путята не станет вредить, а когда он уйдёт, отношения Арди с Хомскими станут гораздо теплее, ты согласен?

— Возможно, что так и будет, — не мог не согласиться я, — но что в этом плохого?

— Ничего плохого, разумеется, — улыбнулся князь. — Воссоединение любящих родственников — это прекрасно. Кстати, о любящих родственниках — ты не собираешься помириться с Ольгой?

— Я с ней не ссорился, — пожал я плечами. — Интересно, что некоторое время назад точно такой же вопрос мне задавала Драгана Ивлич. И я отвечу то же самое, что ответил ей: во-первых, моя мать, скорее всего, мириться не захочет, а во-вторых, я не думаю, что сама Ольга так уж хочет с нами мириться.

— Драгана уже волнуется? — усмехнулся князь. — Я не удивлён. Драгана чует проблемы задолго до того, как они появляются.

— Какие проблемы, княже? — спросил я удивлённо. — Я не понимаю, к чему ты клонишь.

— Не понимаешь? — спросил князь. — Возможно, что и в самом деле не понимаешь. Но это никак не меняет дело. Видишь ли, ты начинаешь вызывать опасения у разных людей. У влиятельных людей. Судьба Лесиных заставила многих задуматься.

— По сути, я с Лесиными и не воевал, княже, — осторожно заметил я. — Это он напал на меня, да и весь наш дальнейший конфликт — это не какая-то спланированная война, а скорее цепь случайностей.

Здесь мы вступили на довольно опасную почву. Конфликт с Лесиными мне совершенно не хотелось обсуждать с князем, и уж ни в коем случае я не собирался давать ему понять, что знаю о его роли в этом конфликте.

— Цепь случайностей, говоришь… — задумчиво сказал князь. — Ты знаешь, Кеннер, я давно заметил, что есть два вида случайностей — счастливые и несчастливые. И если несчастливые случайности просто случаются, то счастливые нужно тщательно готовить. И вспоминая твои действия в этой ссоре с Лесиными, я вижу, что ты неплохо умеешь обращаться со случайностями.

Я молчал, не зная, что на это ответить.

— Ты же понимаешь, Кеннер, что какими бы ни были ваши отношения с Ольгой, она не определяет политику рода единолично. А род относится к вам именно как к близким родственникам. И ты, я уверен, знаешь, что в случае чего Ренские вас полностью поддержат — и даже Ольга не будет против.

— Я допускаю это, — осторожно согласился я.

— А давай ещё вспомним Тириных, — предложил князь. — Какие у Арди отношения с родом Тириных? Если не считать того, что вы и с ними родственники.

— Алина давно предлагает нам союз, — ответил я. — Я склоняюсь к тому, чтобы согласиться.

Темнить здесь не стоило — князю наверняка всё это было прекрасно известно. Любой правитель такие вещи держит под особым контролем.

— Ну что же, Кеннер, давай подытожим, — перешёл к выводам князь. — Итак, ты глава семейства, у которого одна из сильнейших дружин в княжестве. Далее, вы с женой являетесь очень перспективными Владеющими. Это, конечно, всего лишь потенциал, но это тоже принимается во внимание. Зато твоя мать не только выдающийся целитель, но и чрезвычайно сильный боевик, и это уже не потенциал, а реальность. Ты, кстати, знаешь, что Лесин так легко сдался потому, что Милослава решила вмешаться? Согласись, это многое говорит о её репутации. Идём дальше: два сильнейших рода княжества являются вашими родственниками и, по сути, союзниками. Одна из сильнейших дворянских фамилий также ваши родственники и в перспективе, вероятно, тоже станут союзниками. Взгляни на себя со стороны.

— Наше семейство абсолютно лояльно княжеству, — заверил я.

— Это не вопрос лояльности, Кеннер, — вздохнул князь. — Лично я в твоей лояльности не сомневаюсь. Проблема в том, что княжество — это не только, и даже не столько князь. Роды, Круг, дворяне, гильдии — мы все зависим друг от друга и находимся в равновесии. Ты его нарушаешь. Ты становишься слишком сильным, Кеннер, и это начинает сдвигать общий баланс сил в княжестве. Нам не нужен ещё один центр силы, понимаешь?

— Я понял тебя, княже, — ответил я. — Я не знаю, какими мои планы будут лет через сто, но в обозримом будущем я не собираюсь влезать в политику. И я, конечно, не хочу быть туда втянутым. Но мне не совсем понятно, каким ты видишь выход из этого положения.

— Ограничение твоей дружины тысячей, — сказал князь. — Нет формальным союзам — ни с Тириными, ни с кем-либо другим.

Забавно, но именно это я и собирался делать. Обеспечить даже тысячу вольными контрактами не так уж легко — наём ратников такого уровня стоит дорого, и нанимателей на всех попросту не хватает. Наша теперешняя тысяча работает в минус, и обходится нам совсем недёшево. Дружину в пару тысяч семья уже вряд ли потянет — мы не бедны, но всё же не настолько богаты. Что же касается союза с Тириными — я слишком опасался дать Алине возможность таким образом подмять нас под себя. У меня нет иллюзий насчёт своей способности соперничать с людьми, которые занимаются интригами столетиями. Оскорбить Алину прямым отказом я всё же не мог, оттого и оттягивал это решение как можно дольше. Запрет князя удачно решал наболевшую проблему.

— Но таким образом ты слишком ослабляешь нас, княже, и делаешь лёгкой добычей, — тем не менее заметил я.

— Ты же понимаешь, что если кто-то будет всерьёз вам угрожать, ваши родственники не останутся в стороне, — ответил князь. — Они помогут вам и без формального союза, а я обещаю закрыть на это глаза. В разумных пределах, конечно. И ещё я гарантирую, что любые конфликты, связанные с тобой, я буду разбирать лично.

— Я хотел бы иметь свободу в отношении качественного оснащения дружины, — добавил я. — Пусть это будет всего лишь тысяча, но это должна быть хорошо оснащённая и обученная тысяча. И ещё я бы хотел получить твоё разрешение на использование полигонов княжеской дружины для тренировок. Разумеется, в то время, когда они не заняты, и с оплатой по стандартной ставке.

— Это приемлемо, — согласился князь. — Но я бы предпочёл, чтобы наши договорённости остались между нами.

— Здесь есть одна сложность, княже, — возразил я. — Если численность дружины — это чисто семейное дело, то, например, Алине я не могу отказать без объяснений. И без веской причины. Это было бы оскорблением.

— Резонно, — задумался князь. — Хорошо, тогда просто сократи круг тех, кто будет об этом знать.

— О нашей договорённости будут знать, только те, кому необходимо о них знать, и только в необходимом объёме, — пообещал я.

— Заметь, Кеннер, — добавил князь, — у меня нет цели ослабить тебя. Я всего лишь хочу, чтобы ты не выглядел чрезмерно сильным, и чтобы тебя не воспринимали как угрозу.

— Я это понимаю, княже, — ответил я. — И понимаю, почему это нужно.

— Рад, что мы пришли к согласию, — удовлетворённо кивнул князь. — Ты разумный юноша, Кеннер, с тобой приятно иметь дело.

Вопрос, который меня волновал больше всего — я действительно остался в плюсе, или я просто чего-то не разглядел? Хочется верить, что я выиграл, или хотя бы не проиграл, но зная нашего князя, мне всегда почему-то кажется, что его планы идут немного дальше, чем я вижу.

— Украшения не подходят, — сказал я. — И вообще этот наряд не годится.

— Это ещё почему? — возмутилась Ленка.

— Лен, мы идём на студенческую свадьбу, и у невест бриллиантов не будет. Нехорошо, когда гости заслоняют собой молодожёнов.

Ленка задумалась, затем вздохнула и двинулась обратно в гардеробную. Сочувствую, дорогая, но в этот раз блистать не получится, явно не тот случай.

Наши одногруппники решили долго не тянуть и пожениться как можно раньше. Может быть, они бы и не торопились с этим особо, если бы можно было покувыркаться до свадьбы, но ограничение на добрачный секс явно сыграло свою роль. Дело молодое и вполне понятное. Что тут поделаешь — хочется.

Зато дело с Храмом Аспектов неожиданно чуть было не сорвалось — оказалось, что брачующиеся для этого должны предоставить свидетеля в ранге Старшего, что, конечно, для большинства молодожёнов было нерешаемой проблемой. От нас в своё время этого не потребовали, потому что официальными свидетелями у нас были Драгана Ивлич и Ольга Ренская. А на менее пафосных свадьбах обычно присутствовал только представитель Круга, который чаще всего был простым чиновником, даже не Владеющим. Найти необходимого свидетеля было задачей самих молодых. Меня это открытие настолько поразило, что я решил расспросить Стефу.

— Бабушка, зачем от молодых требуют искать Старшего для бракосочетания в Храме Аспектов?

— Как зачем? — удивилась Стефа. — А иначе кто засвидетельствует? От Круга же там обычный писец, который может только запись в документах сделать. К Аспектам идти без Старшего Владеющего всё равно что в храм без жреца.

— Нет, это понятно, что Старший нужен. Почему Круг его не предоставляет? Молодым ведь сложно найти и уговорить какого-нибудь Старшего, многие наверняка из-за этого обычным княжеским браком сочетаются. Разве княжеству не выгодно, чтобы молодые одарённые получали благословение Силы?

— Выгодно, но всё же брак в Храме Аспектов у нас не поощряется, — вздохнула Стефа. — Это довольно деликатный вопрос. В общем-то, никакого секрета здесь нет, но об этом как-то не принято говорить. — (Что-то я эту фразу на каждом шагу слышу. А о чём у нас вообще принято говорить, кроме погоды?) — Когда-то давно это никак не ограничивали, но оказалось, что Сила признавала брак всего лишь в одном случае из восьми. А это драма, слёзы, часто после этого свадьба вообще расстраивалась, а у молодых оставалась травма на всю жизнь. Шанс получить благословение просто не стоит такого риска. Вот поэтому и добавили сложное условие, чтобы к Аспектам шли только те, кто очень этого хочет и твёрдо в себе уверен.

— А почему благословение так редко даётся?

— Потому что Силу не обманешь. Для того, чтобы она дала благословение, нужно, чтобы у молодых была искренняя любовь, чтобы они всей душой и без малейших сомнений желали быть вместе, но чтобы при этом у них до этого не было никаких вольностей. Согласись, условие непростое, особенно в наше время, когда строгостей больших нет.

— У деревенских до сих пор строгости, — заметил я.

— Ты деревенских не знаешь, — засмеялась Стефа. — Они вообще образовываются рано. Это городские, случается, до двадцати лет не знают, как к девке подойти, а в деревне дети быстро начинают понимать, как тычинка в пестик вставляется. Случка животных там дело обычное, а дети же всё видят. Вот девки, бывает, и начинают баловаться разными альтернативными способами. После свадьбы простыни вывесили — значит, девка себя соблюла, а то, что её уже полдеревни перепробовала, как бы и не считается. Ну а Силу, сам понимаешь, простыни не интересуют — если в тебе нет искренней уверенности, она тебя проигнорирует. В общем, ты своим как-нибудь объясни эти моменты, а то может лучше и не рисковать.

Я пересказал этот разговор Даре — как можно тактичнее, конечно. Они колебались и совещались несколько дней, но потом объявили, что всё-таки хотели бы рискнуть. Я пожал плечами и пообещал помочь им со свидетелем.

К храму мы подъехали чуть раньше времени, но молодые были уже там, и гости собрались. Собственно, почти всех гостей мы знали — это были наши же студенты. Обе невесты выглядели в белых платьях очаровательно; Иван был в строгом костюме, но выглядел в нём всё тем же деревенским кузнецом, только в костюме, и в целом вызывал забавную ассоциацию с цирковым медведем на велосипеде.

— Ване нужно бы поучиться носить костюм, — вполголоса заметила Ленка.

— Всё придёт со временем, — философски заметил я. — Он же наверняка в первый раз его надел. Погоди, сейчас девчонки за него возьмутся всерьёз, через год Ваню будет не узнать.

Мы двинулись к молодым. Сказать по правде, я так и не привык к идее многожёнства. Нет, так-то я понимаю, что это исключительно вопрос принятой морали, и понимаю необходимость полигамии для одарённых, но для меня всегда было загадкой, как это может работать в жизни. То есть работать именно в обычной семье, а не в гареме, где повелитель посещает жён в строгой очерёдности, а евнухи следят, чтобы они не повыцарапали друг другу глаза. Однако, девчонки явно никаких неудобств не ощущали — держались за руки и о чём-то друг с другом перешёптывались, временами хихикая. Возможно, у них там не две пары, а треугольник, а может быть, это просто вопрос воспитания, и они не видят в этом ничего особенного.

— Дара, Смела, Иван, — сказал я. — Поздравляем вас. Волнуетесь?

— Волнуемся, — в один голос ответили девчонки.

— Рано пока поздравлять, — нервно сказал Иван.

Рядом с молодыми стояла довольно просто одетая женщина с девочкой лет четырнадцати.

— Кеннер, Лена, — сказала Смела, — хочу представить вам мою мать Томилу и мою младшую сестру Любицу.

Мы вежливо поклонились. Я заметил, что девочка рассматривает мой гербовый значок, приоткрыв от любопытства рот. Мы встретились глазами, и я ей подмигнул. Она смутилась, покраснела и спряталась за мать.

— А твои не приехали, Иван? — спросила Ленка.

Иван помрачнел.

— Они от него отказались, — ответила Дарина.

— Это как? — не понял я.

— Отец как узнал, сколько я должен за обучение, — неохотно ответил Иван, — так сказал: давай, мол, сынок, двигай обратно в город и живи как знаешь. Они там испугались, что их заставят мой долг выплачивать.

— А ты разве не сказал им, что Владеющий, даже выплачивая этот долг, всё равно будет намного больше их зарабатывать?

— Да я всё им объяснил, и что толку? — в сердцах сказал Иван. — Они говорят, что вдруг тебя убьют, тогда долг на нас повесят. Говорят, как расплатишься — приезжай, а до тех пор дорогу сюда забудь.

— Ничего себе, — поразился я. — Ты же нашему семейству должен, а мы долги на родственников не вешаем. Да и Академиум, насколько я знаю, тоже в таком не замечен. Тем более это вообще противозаконно, так могли бы разве что бандиты поступить.

Иван только махнул рукой. Ясно — говорить-то он им это говорил, только слушать его никто не стал.

Время тянулось медленно, молодые заметно нервничали. Я их вполне понимал — это событие совершенно изменит их жизнь, жениться они могут только раз и навсегда. Это с княжеским браком можно через три месяца заявить, что мы мол ошиблись, и сейчас вдруг поняли, что друг другу не подходим. С Силой такие фокусы не проходят — даже просто раздельно жить не получится, связь не позволит. Мы с Ленкой начинаем себя неуютно чувствовать, если не видимся в течение дня; им, конечно, до такого пока далеко, но брак Силы очень ускорит создание связи.

Минут через десять, точно к назначенному времени, подъехал и представитель Круга. Оглядев нас суровым взглядом, он строго вопросил:

— Так, молодые — почему я не вижу вашего свидетеля?

Молодые заволновались и в панике посмотрели на меня.

— Свидетель вот-вот появится, уважаемый, — ответил я.

— Это безобразие, — нахмурился тот. — Опоздания неприемлемы. Вы впустую отнимаете моё время.

— Свидетель уже подъезжает, — успокаивающе сказал я, завидев машину мамы в конце улицы. — Она будет здесь буквально через минуту, и у вас будет прекрасная возможность высказать ей своё недовольство, уважаемый.

Было бы забавно на это посмотреть, хотя не думаю, что он решится. Вряд ли в Круге держат настолько сумасшедших клерков, которые рискнули бы читать нотации Высшим.

Длинный лимузин с нашим гербом мягко подкатился к нам; выскочивший шофёр открыл дверцу, и из недр роскошной машины появилась мама. Она оглядела присутствующих, казалось, забывших, как дышать, строго взглянула на представителя Круга, который тут же вытянулся по стойке смирно, и подошла к молодым.

— Здравствуйте, дети! — сказала она с улыбкой. — Волнуетесь?

«Нет», — сказала Дара. «Да», — ответила Смела. Иван промолчал.

Мама засмеялась.

— Не бойтесь, всё будет хорошо, — сказала она успокаивающе. — Обратитесь к Силе, и Сила вас обязательно услышит. Это вы представляете Круг, уважаемый? — обратила она внимание на писца.

— Точно так, сиятельная, — отрапортовал тот.

— Ну что же, раз все здесь, не будет оттягивать то, что надо сделать. Пойдёмте, дети. — С эти словами она двинулась ко входу в храм, за ней молодые, а последним потянулся забывший о гоноре представитель.

Только после этого присутствующие перевели дух. Я всегда завидовал маминому умению держать себя так, что ни у кого не возникает ни малейших сомнений в её праве распоряжаться. Не сказал бы что я плохо себя держу, но всё же до мамы мне очень далеко. Положа руку на сердце, приходится признать, что мне не хватает истинного аристократизма. Конечно, здесь прежде всего сказалась прошлая жизнь — из бывшего комсомольца сложно превратиться в аристократа. Мне ещё как-то помогло, что я здесь воспитывался с детства, и поначалу плохо помнил прошлую жизнь, а вот в том мире я и не припомню, чтобы из коммунистов получались аристократы. Вот торгаши с опухшими от пьянства и обжорства рожами вообще без усилий, а аристократы как-то плохо выходили.

Время тянулось медленно. Мы ждали молча, ни у кого не было желания болтать. Наконец, тяжёлые двери храма распахнулись снова, и показались молодые. Были они очень бледными, и вообще выглядели изрядно выбитыми из колеи. Следующей вышла мама. Я поймал её взгляд и изобразил безмолвный вопрос. Она мимолётно улыбнулась, прикрыла глаза и совсем незаметно кивнула.

— Поздравляем, — громко сказал я, и захлопал.

Все как будто очнулись — гости тоже захлопали и что-то закричали, молодожёны тоже немного отошли и начали улыбаться. Помощник представителя быстро установил переносную конторку и разложил книгу регистраций.

— Кхм, — откашлялся представитель, — по свидетельству сиятельной Милославы Арди имею честь зарегистрировать брак одарённого Ивана Селькова с одарённой Дариной Ель, ныне Сельковой, и одарённой Смеляной Беркиной, ныне Беркиной-Сельковой.

Со сменой фамилии здесь дело обстояло не совсем просто. Жена далеко не всегда брала фамилию мужа — это обычно воспринималось как демонстративный разрыв связей с семьёй родителей. Разве что, как в случае Дарины, семья просто отсутствовала. Бывало, что жена оставляла свою фамилию — тогда это означало, что она не собирается входить в семью мужа. Чаще всего в качестве компромиссного варианта принималась двойная фамилия. Случалось, что и муж брал фамилию жены — к примеру, Иван сейчас вполне мог бы стать Иваном Ель, если бы решил отплатить своей семье той же монетой.

— Свидетельствую, что брак был заключён и благословлён Силой, — заявила мама. — Дары Силы получены.

— Жених, объявите полученный дар Силы, — потребовал представитель.

— Один момент, — прервал я Ивана, уже открывшего было рот. — Я бы тебе не советовал это объявлять.

— Почему? — не понял Иван.

— Ты боевик, — пояснил я, — что бы ты ни получил, для тебя это может оказаться тем козырем, который когда-нибудь спасёт тебе жизнь. Зачем тебе вносить это в твоё досье в Круге для всеобщего сведения?

— Но вы же с Леной секрета из этого не делаете? — недоумевающе спросила Дара.

— Потому что это не секрет. У нас свидетелями были Драгана Ивлич и Ольга Ренская, они сами всё видели. Нам ничего объявлять и не потребовалось, в наших досье и так всё есть.

— А разве можно не объявлять?

Мама вопросительно посмотрела на представителя, и тот неохотно признал:

— Допускается не объявлять.

— Драгана опять играет в свои игры! — возмутилась мама. — Вечно у неё какие-то обманные трюки. Передайте ей, что я считаю подобные методы совершенно неприемлемыми.

Представитель выпучил глаза и издал неопределённый звук. Он явно не горел желанием влезать в свару небожителей. Я с трудом сдержал улыбку, представив, как он заявляется в кабинет к Драгане Ивлич и делает ей выволочку.

— Не объявляйте ничего, — заявила мама молодожёнам. — Я тоже буду молчать, можете об этом не беспокоиться. Мы, лекари, привыкли хранить тайны пациентов.

Поставив свою подпись, она величественно кивнула присутствующим, погрузилась в недра лимузина и укатила обратно в клинику. Ну а мы переместились в снятый целиком на вечер трактир — в «Цыплёнка», конечно же, переместились, где же ещё могут праздновать студенты? Народ бодро приступил к уничтожению закусок; молодые хлопнули по фужеру игристого и отошли окончательно — бледность исчезла без следа, на щеках появился румянец, и улыбки перестали казаться вымученными.

— Что-то их здорово в храме прищемило, — шёпотом поделился я с Ленкой. — У нас как-то полегче всё прошло.

— Мы сродство получили, вот нас сразу и отпустило, — возразила она. — Если бы не это, ещё неизвестно, какими бы мы оттуда вышли.

— Пожалуй, — согласился я. — Ну, их тоже наконец отпустило. Иван вон уже посматривает на жён так оценивающе, наверняка решает, кого первой.

— Решает он, — презрительно фыркнула Ленка. — Там всё давно без него решено. Понятно ведь кто у них кто.

— И кто у них кто? — заинтересовался я.

— Дара глава семьи, и все финансовые вопросы на ней. Домашним хозяйством управляет Смела. А Ваня… он просто Ваня.

Я только покрутил головой. Вполне возможно, что так оно и есть, женщины такие вещи гораздо лучше нас видят. Интересно, а Ваня знает, что его уже упростили? Хотя есть ещё более интересный вопрос: а меня, случаем, не упростили? А то может, я всего лишь воображаю о себе много, а на самом деле давно уже «просто Кеннер»?

— Всё равно не понимаю, как они Ивана делить будут, — я всё же решил не вдаваться в слишком мутные темы, а поговорить о чём-нибудь другом.

— А какие здесь могут быть сложности? — удивлённо посмотрела на меня Ленка. — Если даже такая мелочь будет проблемой, то тогда лучше уж вообще не жениться. Что за семья получится, где простейший вопрос нельзя решить без ссоры?

Я даже поперхнулся от неожиданности.

— Ну, знаешь ли, мелочь! Легко судить, когда тебе мужа ни с кем делить не приходится. А будь ты на их месте, так может, и не рассуждала бы так уверенно.

Ленка надолго задумалась.

— Возможно, ты и прав, — наконец сказала она. — Я тебя ни с кем делить не хочу. Может быть, только на Анету согласилась бы, да и то вряд ли.

Я вытаращился на неё, потеряв дар речи от изумления.

— Ты сильно-то не возбуждайся, — строго заметила Ленка. — Я чисто теоретически сказала. В рамках мысленного эксперимента.

— Я так сразу и подумал, что это чисто мысленный эксперимент, — согласился я. — Поэтому сильно не возбуждаюсь. Ладно, народ уже бродить по залу начинает, пойдём молодым подарок вручать. Вон как раз Дара стоит, ей и вручим, раз ты говоришь, что она у них главная по финансам.

Мы не стали особо мудрить, и после недолгого совещания решили, что конверт с чеком на круглую сумму будет для молодожёнов самым желанным подарком.

— Дарина, — сказал я, протягивая конверт, — прими от нас подарок. На обзаведение вам.

— Спасибо, Кеннер, Лена, — растроганно сказала Дара. — Ваша помощь была просто неоценимой. И отдельное спасибо за то, что вы уговорили сиятельную Милославу быть у нас свидетелем. Скажите, мы можем каким-либо образом её отблагодарить?

— Забудь, — усмехнулся я. — Не представляю, каким образом вы могли бы её отблагодарить, да она и не ждёт никакой особой благодарности. Мы передадим ваше спасибо, этого будет вполне достаточно.

— Как ты думаешь, Кеннер, — с любопытством спросила Дара, — представитель Круга передаст сиятельной Драгане её слова?

— Ну ты скажешь тоже, — засмеялся я. — Разве что он захочет самоубиться особо оригинальным способом. Да у него, скорее всего, и возможности такой не будет — я думаю, он Драгану видит раз в году с последнего ряда на каком-нибудь официальном мероприятии. Мама просто о таких вещах даже не задумывается, сама-то она если чем-то недовольна, то может и князю выговор сделать. Ладно, что мы о глупостях. Вы уже решили, где будете жить?

— Да, Академиум переселяет нас в другое общежитие, для семейных студентов и аспирантов, — кивнула Дара. — Там квартиры побольше, нам выделили четырёхкомнатную.

Я только хмыкнул, припомнив свой родной университет. Хотя здесь ведь лишних семьсот лет прошло — кто его знает, что там у них будет через семьсот лет.

Глава 10

Магда Ясенева ворвалась в аудиторию, громко цокая каблучками, решительным шагом прошла к кафедре и распорядилась:

– Садитесь, студенты.

Внимательно оглядев аудиторию, Ясенева нахмурилась:

– Почему я не вижу Золотовой?

– Я здесь, мáгистер, - пискнула, вставая, Мина Золотова, маленькая застенчивая мещанка из третьей группы.

– Что вы делали под столом, Золотова? – сурово вопросила Магда.

– Я доставала ручку, мáгистер. У меня ручка упала.

– На своих лекциях я предпочитаю видеть студентов за столами, а не под столами, Золотова, – нахмурилась Магда. – Впредь потрудитесь соответствовать моим требованиям.

– Я больше не буду, мáгистер, – бедная Мина чуть не плакала. – Извините, мáгистер.

Ясенева царственно кивнула, небрежным жестом разрешая ей садиться. Собственно, Магда не была настолько уж плоха – она была справедлива, никогда не валила студентов, и у неё не было любимчиков. Она просто делала всё как положено и требовала того же от других – в армии это называется «жить по уставу», – а говоря проще, была фантастической занудой. Несмотря на совершенно ровное ко всем отношение, студенты её почему-то боялись до икоты, и случись им выбирать кому сдавать – Менски или Ясеневой, ещё неизвестно кого бы они выбрали. Впрочем, вопрос с подобным выбором не стоял вообще – они оба вели профильные предметы, так что экзамены и зачёты приходилось сдавать обоим.

– Итак, студенты, – начала Ясенева, – сегодня у нас общеобразовательная лекция по основам космологии. Откровенно говоря, я считаю бессмысленным тратить время на предмет, который никому из вас никогда не пригодится, и это в то время, когда у нас остро не хватает времени на более практические вопросы. Но тем не менее эта тема есть в программе, и она включена в экзаменационные вопросы, так что ничего не поделать. Сразу хочу вас предупредить: несмотря на то, что я считаю эту тему бесполезной, спрашивать её на экзамене я буду без малейших скидок.

Этого она могла бы и не говорить. Не представляю, что должно сдохнуть в Академиуме, чтобы Магда сделала кому-то скидку на экзамене.

– Как я уже сказала, сегодня мы говорим о космологии, – продолжала Магда. – Несмотря на некоторую оторванность предмета от жизни, наши знания о происхождении Вселенной не являются абстрактным теоретизированием. С большой долей уверенности мы можем назвать их установленными фактами – хотя, надо заметить, установленными не совсем научным путём. Подтверждение большей части этих теорий мы получили от богов и других подобных сущностей. Разумеется, они вовсе не стремятся делиться с нами знаниями, но кое-какая информация просачивается, и часто её достаточно, чтобы отсеять ложные теории и сузить область научного поиска.

Главный факт, который нам известен, состоит в том, что имеется некий первичный план существования, часто ошибочно называемый духовным. Правильней называть его именно первичным или базовым, потому что, по всей вероятности, существуют и другие планы, которые часто тоже называют духовными в противовес привычным для нас материальным.

Что представляет собой базовый план? Гипотез много, начиная от первичного Хаоса, и заканчивая духовной эманацией некоего Истинного Бога. К науке эти гипотезы не имеют ни малейшего отношения, и мы их рассматривать не будем. Для нас достаточным является то, что этот план, вне всякого сомнения, существует, и то, что он располагает огромной энергией. Точнее сказать, он располагает чем-то, что при определённых обстоятельствах может превратиться в то, что мы называем энергией. И на этом плане непрерывно рождаются объекты, которые мы называем вселенными. Мы не знаем о них совершенно ничего – возможно, они похожи на нашу, а может быть, они все разные. Но мы точно знаем, что вселенных очень много, и не исключено, что бесконечно много.

Именно так и возникла наша Вселенная – в один прекрасный момент крошечная область первичного плана перешла в другое фазовое состояние, превратившись в привычный нам вакуум. Родилось пространство, и этот пузырёк вакуума начал стремительно раздуваться, высвобождая свою энергию, которая постепенно превратилась в материю, и остывая, сконденсировалась в звёзды и галактики. Процесс формирования космических структур разного уровня неплохо изучен философами, но мы не будем на этом останавливаться. Об этом вы сможете прочитать и сами, если у вас, разумеется, вдруг возникнет такая потребность[18].

Типичный вопрос, который задают при этом студенты: если наша Вселенная представляет собой пузырь, то что находиться там, за стенками пузыря? Правильный ответ: ничего. Пространство – это всего лишь одно из свойств вселенной, вполне возможно, даже не каждой вселенной. На первичном плане пространства не существует, и всё это неисчислимое множество вселенных существует совместно. Разделяются они не пространственными границами, а уровнем своей энергии. Кстати, есть любопытная теория, которая утверждает, что в случае, когда две вселенные имеют один и тот же уровень энергии, они сливаются, возможно, порождая новую. Впрочем, подтверждений этой теории у нас нет, и как я уже сказала, мы не будем вдаваться в подобные умствования.

Вы можете спросить: «а какое отношение всё это имеет к нам?» – и будете правы. Как я заметила в самом начале, это совершенно бесполезное знание для Владеющего–практика. Однако говоря начистоту, я всё же была не совсем права – пусть это знание не имеет практического приложения, оно полезно для понимания сути изначальных полей. Кстати, кто может ответить, что мы называем изначальным полем? Арди, не хотите блеснуть и поразить меня познаниями?

– Полагаю, под изначальными полями вы имеете в виду Силу и Сияние, мáгистер, – ответил я.

– О, вы слышали про Сияние? – удивилась Ясенева. – Должна заметить, Арди, что вы и в самом деле меня поразили. Ну, изучать Сияние до защиты магистериума вам вряд потребуется, а вот Сила определённо представляет для нас интерес. Может быть, Арди, вы заодно сможете и сказать, почему эти поля называются изначальными?

– Могу только предположить, мáгистер, что они связаны с первичным планом.

– Именно так, Арди, – кивнула Магда. – Ваше предположение совершенно верно. Замечу ещё, что этот факт нам не просто известен, а подтверждён экспериментально. Вы, возможно, слышали про философскую теорию континуальных отображений[19]. Эта теория, в частности, утверждает, что никакое взаимодействие не может передаваться быстрее скорости света. Почти пятьсот лет назад группа Высших провела эксперимент – они создали на поверхности Луны некий вариант огромного тороида Кюммеля, который давал чрезвычайно мощную вспышку света, хорошо заметную с Земли. Как оказалось, вспышка наблюдалась через секунду с небольшим после создания конструкта, то есть через тот интервал, за который свет проходит этот путь только в одну сторону. Это означает, что конструкт создаётся мгновенно, независимо от расстояния, то есть Сила не подчиняется ограничению скорости света.

Данный факт можно легко объяснить, если вспомнить, что скорость света – это константа, неразрывно связанная с пространством нашей Вселенной, которая всего лишь показывает, как это пространство соотносится со временем. Но для поля, которое частично существует на первичном плане, где отсутствует пространство вообще, метрика нашего пространства не имеет ни малейшего значения. Что вы хотите спросить, Арди?

– Вы несколько раз сказали, что на первичном плане пространства не существует – а что насчёт времени?

– А вы знаете, что такое время, Арди? – полюбопытствовала Магда.

– Нет, мáгистер, – честно ответил я. – Могу только предположить, что это, возможно, нечто, связанное с энтропией. Некая мера изменения мира.

– Мера изменения мира, говорите, – задумалась Ясенева. – Не такое уж плохое определение, но вот насколько оно соответствует действительности? Давайте попробуем провести такой мысленный эксперимент: представим, что некая сверхсила изменила мир вокруг вас, сделав его в точности идентичным тому состоянию, которое у него было час назад. Что при этом произошло – вы переместились на час в прошлое, или же это просто ещё одно состояние мира, в точности соответствующее прошлому? Если время – это всего лишь мера изменения, то вы в прошлом. Если же нет, то вы по-прежнему в настоящем.

– Не знаю, – озадачился я. – Непонятно, повторит ли мир после этого свой предыдущий путь развития. Мне кажется, что это всё-таки не будет путешествием в прошлое. Скорее всего, время – это нечто более сложное, чем мера изменения мира.

– Совершенно верно, Арди, я тоже считаю, что время – это более сложная концепция, – кивнула Магда. – Вообще мы слишком мало знаем о времени, чтобы рассуждать о таких фундаментальных вопросах. А о первичном плане мы знаем ещё меньше, так что я не в состоянии ответить на ваш вопрос. Итак, студенты, – обратила она внимание на остальных, – к следующей неделе вам необходимо взять в библиотеке и полностью разобрать монографию Красовски «Свойства изначальных полей». Не надо этих надрывных стонов – монография совсем небольшая, страниц сто пятьдесят. На экзамене я буду спрашивать по всему материалу, так что рекомендую читать вдумчиво. Арди, для вас ещё одно задание – раз уж эта тематика так вам интересна, я дам вам дополнительный список монографий для изучения. А чтобы вам не казалось, что вы зря тратите время на их чтение, я их включу в ваши экзаменационные требования. Все свободны, а вы, Арди, подойдите ко мне за списком.

За всеми развлечениями как-то незаметно пришла зима, а вместе с зимой и мой день рождения. Девятнадцать лет, пора стремительного взросления. В этом возрасте людей с каждым прожитым годом воспринимают всё серьёзнее, хотя меня, думаю, лет до тридцати–сорока так и будут воспринимать как чрезмерно шустрого юнца. В компании глав семейств, возраст которых в большинстве своём давно перевалил за сотню, я и в самом деле смотрелся не совсем на своём месте.

Тем не менее я был полноправным главой, а позиция главы автоматически подразумевала и массу обязанностей. Одной из них, к счастью, не самой неприятной, была обязанность устраивать приёмы. И если Ленкин день рождения мы ещё могли отпраздновать в узком семейном кругу, то на мой общество ожидало от нашей семьи большой приём. Попытка обойтись без него была бы воспринята как жлобство, или как демонстративное пренебрежение обществом, или и то и другое вместе. Впрочем, это было совершеннейшим пустяком по сравнению с грядущим днём рождения матери, о котором я думал с ужасом. Судя по настроениям публики, это предполагалось чуть ли ни чем-то вроде государственного праздника. Но это было делом ещё неблизкого будущего, а сейчас мы с Леной стояли у входа и принимали поздравления от постоянно пополняющейся очереди гостей.

– Приветствую вас, господин Чеслав, – поздоровался я с Доричем. – Рад видеть вас на нашем празднике.

– Господин Кеннер, госпожа Лена, – поклонился тот, передавая подарок. – Простите, что спрашиваю с порога, но мне это сообщили буквально только что, и я несколько в недоумении. Правда ли, что вы собираетесь оказывать протекцию Айдасу Буткусу?

– А это вам, случаем, не сам ли Буткус сказал? – спросил я.

– Он, – признался Дорич. – Но скорее намекнул, а не сказал прямо.

– Он подходил ко мне с этим предложением, но я ответил «нет». Сказать по правде, я бы не стал с ним связываться, даже если бы для этого не пришлось конфликтовать с вами. Вы, как я вижу, как-то умудряетесь с ним справляться, но для меня Буткус слишком уж ловок.

– В скромности вам не откажешь, господин Кеннер, – засмеялся Чеслав. – Благодарю за ответ, и ещё раз прошу прощения за не совсем уместный вопрос.

И в самом деле прозвучало как показная скромность, но сказал-то я чистую правду. С такими хитровывернутыми дельцами, как Буткус, всегда нужно держать ухо востро, и всё равно они тебя обдурят – просто потому, что у них нет никаких ограничителей. Ведь нормальный-то человек ожидает самое большое обычной подставы, а не какой-то наглости космического масштаба. А в нашей с ним небольшой размолвке Буткус доказал, что наглости у него хватит на что угодно. Вот и сейчас – наверняка он хотел у Доричей что-то выторговать, намекая на то, что я готов отобрать у них протекцию.

Опять замелькали лица – знакомые и малознакомые. Хотя совсем уж незнакомых не было – я не зря убил уйму времена на зубрёжку альманахов дворянского реестра.

– Господин Добран, госпожа Миранда, – приветствовал я чету Лесиных, – рад, что вы не пренебрегли моим приглашением.

– Здравствуйте, господин Кеннер, госпожа Лена, – отозвался Лесин, вручая мне коробку с подарком, которую я тут же передал слуге. – Что было, то прошло. Есть время ссориться, и есть время мириться.

– Согласен с вами, господин Добран, – кивнул я. – Поверьте, наш с вами конфликт не доставил мне ни малейшего удовольствия.

– Дела с Хомскими вообще удовольствия не доставляют, похоже, – несколько жёлчно ответил Лесин.

– Хомские бывают разные, – сказал я с намёком. – Я ведь тоже Хомский, но у моих друзей никогда не возникало повода для жалоб. Но я вас задерживаю своей болтовнёй, прошу прощения.

Лесин хмыкнул и двинулся дальше, увлекая за собой жену, которая посматривала на меня с любопытством. Я не был уверен, что Лесин примет приглашение, но по всей видимости, до него начало доходить, что отказываясь от контактов со мной, он просто каждый раз заставляет общество вспоминать наш конфликт. И что помириться со мной – это самый простой и быстрый способ стереть память о своём фиаско.

Однако на этом неожиданные гости не закончились.

– Сиятельная, – поклонился я Ольге Ренской, – счастлив видеть вас здесь.

– Здравствуйте, сиятельная, – Ленка от удивления застыла и очнулась, только когда я её незаметно пихнул.

– Здравствуйте, Кеннер, Лена, – Ольга царственно кивнула. – Поздравляю с днём рождения. Девятнадцать, не так ли?

Ага, не помнишь ты, сколько внуку лет. Впрочем, кто знает, что у неё в голове творится, может, и в самом деле не особо помнит.

– Совершенно верно, сиятельная. Прошу, чувствуйте себя как дома, – я повёл рукой, обозначая окрестности, и Ольга, кивнув нам напоследок, с достоинством двинулась дальше.

– Кени, а почему она пришла? – шёпотом спросила Ленка.

– Глупый вопрос. Потому что я её пригласил. И скорее всего, потому что Стефа настояла.

– А Стефе это зачем?

– Она хочет, чтобы мы с Ренскими наладили отношения.

– А ты?

– А я тоже хочу. Поэтому тебе будет задание: следи, чтобы мама с Ольгой не пересеклась. Отвлеки её как-нибудь, если что. Нам не нужен скандал. А то знаешь, как оно бывает – встретились и припомнили всё друг другу. Пусть понемногу привыкают к мысли, что мы уже не враги.

Ленка скептически хмыкнула, но промолчала.

Наконец, поток гостей иссяк, и мы смогли оставить наш пост у двери. Слава богам, князь к нам на этот раз не прибыл – впрочем, я его и не ждал. Я не мама, и для него всё-таки мелковат. Ленка двинулась на дежурство поближе к маме, а я направился в обход зала. И сразу же наткнулся на Алину, с которой до этого смог перекинуться только парой слов.

– Вот я тебя и поймала наконец, – заулыбалась Алина, крепко ухватив меня за руку. – Ну и почему ты нас снова забыл?

– Да не забыл я, – отбивался я, – у нас опять были небольшие трудности.

– Да слышала я о твоих трудностях, – фыркнула Алина. – Все уже слышали. Кто-то смеётся, кто-то ужасается, а большей частью совмещают. Где ты только такому научился? Мила тебя этому научить не могла.

Да уж, концепцию «мочить в сортире» мы развили творчески и как-то очень уж буквально, а что самое пикантное – это проделала моя дорогая жена. Ну я-то ладно, я это выражение хотя бы слышал в прошлой жизни, а она-то где могла такому научиться? Всё-таки что ни говори, а талант всегда себя проявит.

– В общем, Кеннер, тебя уже боятся до дрожи. Ты в следующий раз лучше просто убивай – оно как-то привычнее и не так жестоко. А то ведь люди скоро при твоём появлении начнут прятаться.

– Ты как-то превратно всё представила, – промямлил я.

– Ну конечно, ты же там хотел сделать фонтан газировки, просто немного ошибся, – с нескрываемой иронией сказала Алина. – С каждым может такая ошибка приключиться. Кстати, не пора ли нам, наконец, заключить союз? А то есть у меня пара подходящих кандидатов на, хи-хи, фонтан газировки.

– Вот насчёт этого у меня есть плохая новость, Алина, – сказал я. – Князь запретил мне заключать формальные союзы.

– Ах, вот оно как! – Алина задумалась. – Стало быть, наши трухлявые пеньки заволновались и надавили на князя. Жаль, жаль, что ты до этого дотянул. Если бы ты успел заключить союз, то никто не заставил бы тебя его разорвать.

Если бы я заключил союз, то Алина, скорее всего, уже подгребла бы меня под себя. Она, конечно, пушистая зая, и всё такое, но когда нужно, хватка у неё железная. С убийцами Кеннера Ренского она, помнится, расправилась с образцовой жестокостью, выбив их роды практически под корень. Мне было совершенно понятно, что она меня так торопила с этим союзом как раз для того, чтобы успеть встроить меня в свою систему, пока я не стал слишком сильным и самостоятельным. Разумеется, заботясь обо мне, и из самых лучших побуждений. Однако эти соображения я излагать не стал, вместо этого изобразив на лице приличествующее сожаление.

– А кстати, Кеннер, – вдруг сказала она, – у тебя что – только запрет на союзы? Может, есть ещё какие-то ограничения?

– Алина, я не могу это обсуждать, – с отчаянием сказал я.

– Да и так понятно, что у тебя ограничение для дружины, что там ещё может быть, – махнула рукой Алина. – Яромир неплохо тебя прижал. Получается, что ты немного уязвим сейчас.

– Он пообещал меня прикрыть в случае чего.

– То есть ты заключил союз с князем, – усмехнулась Алина.

– Я ещё не сошёл с ума, чтобы пользоваться его помощью, – хмуро ответил я. – Я обращусь к князю только в самой критической ситуации.

– Ну... он мастер создавать критические ситуации, – задумчиво сказала Алина. – Ладно, ты не расстраивайся, ничего очень уж страшного в твоём положении нет, просто будь осторожен. Ты уже достаточно силён, и критическую ситуацию для тебя создать очень непросто. Но у него появился рычаг воздействия на тебя, и при случае может возникнуть соблазн за этот рычаг подёргать. Внимательно следи за окружением и не подставляйся.

Настроение у меня здорово испортилось. Алина было полностью права – у князя действительно появился рычаг воздействия на меня. Что с того, что я не хочу обращаться к нему за помощью? Князь вполне способен сделать так, что у меня просто не будет другого выхода.

Я перемещался по залу, разговаривая с гостями. Поговорить со всеми было, пожалуй, не в человеческих силах, но каждого, кто попадался мне на пути, я обязан был заметить и переброситься с ним хотя бы парой слов. Через несколько кругов я наткнулся на Стефу, которая с задумчивым видом дегустировала нечастые у нас устрицы.

– Как тебе приём, бабушка? – вежливо осведомился я.

– Устрицы неплохи, гости не очень, – хмыкнула она.

– Совершенно несъедобные большей частью, – согласился я. – Кто тебе так не приглянулся?

– Долго перечислять, – махнула рукой Стефа. – Как там Ольга? Не доставляет проблем?

– Всё нормально. Я попросил Лену проследить, чтобы мама с Ольгой не пересекалась, так что, думаю, всё и дальше будет проходить спокойно.

– Меня всё-таки немного удивляет, что ты, похоже, не имеешь к Ольге совершенно никаких претензий, – с этаким ленинским прищуром посмотрела на меня Стефа. – Но разумеется, меня это радует.

– Я не могу себе позволить лелеять какие-то обиды, – пожал я плечами. – Я обязан прежде всего думать о семействе. Трения с Ольгой мешают нам наладить более тесные отношения с Ренскими.

Стефа одобрительно кивнула.

– А вообще, – продолжал я, – у меня и в самом деле нет претензий к Ольге. Пусть любви у нас с ней не будет, меня вполне устроят нейтрально-дружелюбные отношения. Однако главная проблема не во мне, сложнее всего будет как-то помирить с ней маму.

– Верно, – согласилась Стефа. – Посмотрим, что будет дальше, надеюсь, мы всё же сумеем решить эту проблему. Ты как-то не очень хорошо выглядишь, – сменила она тему. – Устал от приёма?

– Немного, – вздохнул я. – Но этот приём ерунда. Что меня на самом деле пугает, так это будущий день рождения мамы. Какой-то странный ажиотаж начинается вокруг него, и не понимаю почему и зачем.

– Смотри кому это выгодно, – глубокомысленно заметила Стефа.

– Кому это выгодно? – тупо переспросил я.

– Кто способен внушить сразу многим людям какую-то идею или цель?

Я смотрел на неё, по-прежнему не понимая, о чём речь.

– Кеннер, не разочаровывай меня, пожалуйста, – поморщилась Стефа. – Это Жива, конечно, кто же ещё.

– При чём тут Жива?

– В том-то и юмор, что совершенно ни при чём.

– Тогда не понимаю. Зачем Живе моя мать?

– Живе плевать и на тебя, и на твою мать, и на всех нас вместе взятых, – снисходительно ответила Стефа. – Но в честь дня рождения Милославы во всех храмах Живы пройдут торжественные службы, и народа там будет полно.

– То есть погоди, – вдруг дошло до меня, – это что получается? Жива присосалась ко дню рождения мамы, и в этот день все будут славить Живу?

– Забавно, да? – усмехнулась Стефа. – Боги мастера на подобные фокусы, и такие удобные случаи не пропускают. Они на нас тысячелетиями паразитируют, у них всё давно уже отработано. Понимаешь, сами по себе боги слабы, это, по сути, всего лишь отъевшиеся духи. Сильный Владеющий любого бога легко превратит в пыль. Да что Владеющий, даже несколько обычных людей вполне могут справиться с богом, если у них достаточно сильная воля, которую у бога не получится быстро подавить. Поэтому они людям особо и не показываются, и общаются в основном через жрецов. Но зато боги легко могут воздействовать на человеческий эгрегор. Для них ничего не стоит собрать толпу фанатиков и послать их куда-то. Или, к примеру, внушить тысячам людей, что день рождения Милославы – это очень важный праздник, в который надо обязательно восславить Живу.

– Мне это очень не нравится, – сказал я с отвращением. – Нельзя ли тут что-нибудь сделать?

– А что тут можно сделать? Мы-то воздействовать на эгрегор не можем. Можно, конечно, Живу просто убить, но что толку? Вместо неё тут же появится какой-нибудь Асклепий[20], который от неё ничем не отличается. Да он, скорее всего, и перейдёт в её облик, верующие ничего даже не заметят. В убийстве богов нет никакого смысла, они все взаимозаменяемые. Только восстановим против себя их почитателей без всякой от этого пользы.

Глава 11

Леший действительно перестал мешать, и лес, наконец, начал обустраиваться. До снега много сделать не успели, но основные дорожки уже проложили и даже частично замостили. Кое-где даже появились указатели и скамейки. В самых красивых местах поставили укромные беседки, а возле лесного озера начали обустраивать небольшой пляж и причал для лодок. Я с удовольствием прогулялся по очищенной от снега дорожке до живописной полянки и устроился в укромной беседке, пока, впрочем, совершенно открытой всем ветрам. Но летом её полностью укроют плети партеноциссуса[21], и она станет действительно уютной.

— Ингвар, — позвал я, — подходи, поговорим.

Некоторое время ничего не происходило, но через минуту леший всё-таки появился. Выглядел он хмуро.

— Что-то ты какой-то невесёлый, Ингвар, — заметил я. — Тебе что-то не нравится?

— А с чего мне должно нравится то, что по моему лесу шляются люди? — сварливо спросил леший.

— Если по твоему лесу, то ясно, что не понравится, — согласился я. — Только это не твой лес, а мой, и ты за ним всего лишь присматриваешь по моему поручению. И лучше бы тебе об этом не забывать.

Леший угрюмо смотрел на меня и молчал.

— Чем ты недоволен вообще? — устало спросил я. — Я забрал этот лес, но и расплачиваюсь за это щедро. Ты ведь не уходишь в какой-нибудь дикий лес, а остаёшься тут, потому что прекрасно понимаешь, что ты потеряешь, если уйдёшь. Я и отношусь к тебе с уважением, вот сейчас сам пришёл, хотя мог тебя просто к себе вытащить. Так что тебя не устраивает?

— Ты и сам всё понимаешь, — недовольно проворчал леший.

— Конечно, понимаю, — согласился я. — Ты здесь из-за святилища, которое для тебя ценнее десятка диких лесов. А ещё мы оба понимаем, что это моё святилище, а ты просто паразит, извини уж за прямоту. И тем не менее я разрешаю тебе кормиться от моего святилища и требую от тебя всего лишь необременительной службы. И ещё мы с тобой оба понимаем, что любой лесной дух будет счастлив тебя заменить, так что не надо изображать из себя пострадавшего, это мне уже начинает надоедать. Жизнь состоит из компромиссов, смирись с этим. Советую тебе прислушаться к моим словам, потому что я не собираюсь тебя долго уламывать.

— Я услышал тебя, — кисло сказал леший.

— Ну вот и замечательно, — обрадовался я, — значит, я не зря тут перед тобой распинался, потому что больше этого делать не собираюсь. Я, собственно, так заглянул, поболтать. Вот мне интересно: ты говорил, что ты ощущаешь Госпожу как мировую энергию — а может быть так, что она и есть то, что христиане называют святым духом?

— Откуда мне-то знать? — удивился вопросу леший. — Я тебе кто — христианский поп? Спроси у них.

— Хм, — озадачился я. — Не думаю, что попы сами в этом разбираются. А те, кто могут что-то знать, у тех так просто не спросишь.

— Я в самом деле не знаю, — задумался Ингвар. — Когда я в викинг ходил, мы там ограбили несколько церквей, а парочку даже сожгли. Но я там не ощущал какого-то особого присутствия Госпожи. Если христиане ей в какой-то форме и поклоняются, к их церквям она относится равнодушно.

— Ладно, не знаешь, так не знаешь, — согласился я. — А вот мне ещё интересно: ты говорил, что Госпожа не может влиять на людей — почему так?

— Однако и вопросы у тебя, — покачал головой леший. — Ты за кого меня принимаешь — за старшего бога?

— Ну какие-то мысли на этот счёт у тебя есть? — настаивал я.

— Мысли, говоришь… — хмыкнул тот. — Мне на этот счёт мыслить вообще не по чину. Но я так думаю, что Госпожа помогает вам достичь вашего предназначения. Может быть, в этом как раз и состоит её предназначение.

— Ты считаешь, что у нас есть какое-то предназначение? — удивился я.

— В мире нет ничего бессмысленного, у всего есть своё предназначение. У тебя, у меня, у вот этого дерева, даже у самой Госпожи.

— И в чём состоит твоё предназначение, Ингвар?

— Развиваться. Совершенствоваться. Набираться сил для того, чтобы послужить Госпоже.

— А если ты, допустим, начнёшь просто жить для себя?

— Дух не может жить для себя, — криво усмехнулся леший. — Если дух слишком медленно развивается, Госпожа его уничтожает как отбраковку. Мы её порождения и её рабы.

— То есть поэтому вам так нужна энергия? — догадался я. — Чтобы развиваться побыстрее? И поэтому духи так жаждут обитать возле святилища?

— Не только, — покачал головой Ингвар. — Энергия святилища не принадлежит Госпоже. Пока дух живёт возле святилища, он свободен, и может жить как хочет.

— Ах вот как! — задумчиво сказал я. — Да, это многое объясняет. Не боишься всё это мне рассказывать?

— А что это изменит? — пожал плечами Ингвар. — Ты и без меня знаешь, что духи очень нуждаются в твоём святилище. То, что я тебе рассказал, это просто незначащие детали.

— Ну, в общем, да, — согласился я, — разницы никакой. Ладно, давай поговорим о деле. У нас поместье становится жилым, так что мы усиливаем безопасность. Я хочу, чтобы ты тоже в этом участвовал. Если в лесу появляется кто-то чужой, нужно сообщить об этом дежурному, а нарушителя придержать.

— Владеющего я не задержу, — заметил леший.

— Я это понимаю, — кивнул я. — Но сообщить дежурному в любом случае нужно. И имей в виду, что самому расправляться с нарушителем нельзя — ты помнишь, что я про кровь говорил.

— Помню, помню, — недовольно ответил леший. — Просто придержу.

Тяжёлый метательный нож с глухим стуком вошёл в глаз поясной мишени, глубоко погрузившись в толстый сосновый щит. Секундой позже во второй глаз практически целиком вошёл другой нож. Ленка, конечно же, давно почувствовала, что я стою сзади, но старательно делала вид, что меня не замечает. Я обнял её, поцеловал в ушко, и спросил:

— Как вытаскивать будешь?

— Никак, наверное, — грустно вздохнула Ленка. — Я раньше мишень на фанерку вешала, но ножи о стену портились. Надо стену чем-то обшивать, не могу придумать чем.

— Надо что-нибудь вроде пробки, но потвёрже, чтобы ножи сильно вглубь не уходили, — прикинул я. — Ну или несколько листов фанеры друг за другом, только их заменять часто придётся. А лучше всего закажи тренировочные ножи, просто вырубленные из листа стали, и вообще без заточки. Тогда они кончиком втыкаться будут, но вглубь далеко не уйдут.

Ленка развернулась ко мне в кольце моих рук и крепко меня поцеловала.

— Я всегда подозревала, что ты умный, Кени, — сказала она с удовлетворением.

Обидеться, что ли? Нет, возмущаться ни в коем случае нельзя. Женщины любят такие провокации, и чем сильнее ты на них реагируешь, тем глупее выглядишь, и тем быстрее движется процесс твоей дрессировки.

— Не верю, — улыбнулся я ей. — Тебе кто-то подсказал, что я умный, а ты теперь пытаешься меня убедить, что сама догадалась.

Ленка захихикала и прижалась ко мне. Всё правильно, если реакция оказалась не той, на которую рассчитывала, то нужно хихикать и делать вид, что именно этого ответа и ждала.

— Ты закончила? — спросил я её. — Обедать пойдём?

— Пойдём, — со вздохом сказала Ленка, — всё равно больше ножей не осталось.

Когда Ленка в детстве увлеклась метанием ножей, Данислав отозвался об этом занятии с презрением и заявил, что цирковым трюкам он не учит. Несмотря на столь пренебрежительный отзыв, Ленка своё увлечение не бросила, и к настоящему времени убедительно доказала, что Данислав был не совсем прав. «Не совсем» в том смысле, что швыряние ножей занятие, конечно, само по себе бесполезное, но не тогда, когда этим занимается одарённый. Ленка разработала свою модель ножа в виде обоюдоострого лезвия с выемкой в середине и небольшим хвостовиком, и отработала технику метания до совершенства. А после поступления в Академиум с помощью Алины Тириной разработала несколько вспомогательных конструктов, и её ножи превратились в серьёзное оружие. Достаточно тяжёлый нож, летящий настолько быстро, что глаз его не замечал, по силе воздействия приближался к крупнокалиберной пуле, и на расстоянии в десять сажен легко пробивал насквозь толстую дубовую доску или нетолстый стальной лист. Впрочем, я по-прежнему считал, что пистолет быстрее — если, разумеется, он уже в руке.

Некоторое время мы шли молча, держась за руки.

— Ты о чём думаешь? — вдруг спросила Ленка. — Ты какой-то прямо весь в себя погружённый. Что-то случилось?

— Да нет, ничего не случилось, — вздохнул я. — Просто вчера поговорил с Ингваром, и он упомянул про предназначение. Он, правда, говорил про предназначение людей вообще, но мне всё равно это как-то запало в голову.

— Предназначение? — удивилась Ленка. — О боги, Кени, ты меня пугаешь. С чего это вдруг ты о таких вещах задумался?

— Ну вот смотри — после разговора с ним я подумал об этом и внезапно осознал, что у меня с момента рождения был единственный путь: сделать семью самостоятельной и независимой. Никаких других вариантов у меня не было вообще. Такое чувство, как будто кто-то проложил рельсы, и у меня нет никакой возможности свернуть.

— По-моему, ты преувеличиваешь. Вот, например, тебе повезло с «Артефактой», а ведь князь мог тебе её и не отдать.

— Мог и не отдать, — согласился я, — тогда мне пришлось бы труднее. Но я всё равно должен был бы как-то поднимать семью. Понимаешь, в любом другом варианте меня бы не оставили в покое. Не забывай, что мы гербовые дворяне, и у нас есть голос в Совете Лучших. Это немалая ценность, и вопрос стоял так: либо мы набираемся достаточно сил, чтобы быть свободными, либо у нас быстро нашлись бы хозяева.

— Маму никто не пытался под себя взять, — указала Ленка.

— Маму прикрывала Алина, а вероятно, и Стефа тоже, — заметил я. — И то это работало только потому, что она ни разу не воспользовалась своим голосом. Если бы она проголосовала хоть раз, и таким образом показала, что её голос можно использовать, никакое заступничество не помогло бы. — Тут мне внезапно пришла в голову мысль. — А знаешь, я ведь до сих пор как-то и не задумывался, что это наверняка и есть настоящая причина, почему мама всегда избегала общества. А вовсе не потому, что она вся такая наукой увлечённая.

— Ты думаешь, что Алина со Стефой тебя бы не прикрыли?

— Уверен, что нет, — покачал головой я. — Как только я бы стал совершеннолетним главой семьи, эта поддержка тут же закончилась бы. Меня бы они прикрывать не стали, я для них был никто.

— Они к тебе хорошо относятся, — заметила Ленка.

— Это они сейчас ко мне хорошо относятся. Если бы я не поднялся сам, они бы мной и не заинтересовались. А скорее всего, сами бы меня использовали.

— Так к чему ты это говоришь, Кени? Ты не хочешь быть главой семьи?

— Не то чтобы я не хочу быть главой семьи, — вздохнул я. — Я просто хотел бы, чтобы это было моим свободным выбором, а не каким-то предназначением, от которого я никуда не могу деться. Ну и вообще я начал задумываться — это я один такой, или у каждого есть своё предназначение? У нас вообще есть какая-то свобода воли?

— Родись ты в мещанской семье, выбор у тебя наверняка был бы гораздо богаче, — пожала плечами Ленка. — Известно же, что чем выше твоё положение, тем меньше у тебя свободы. Вот у княжича, к примеру, нет даже такого выбора, как у тебя. Он будет либо князем, либо мёртвым. И что из того?

Я по-прежнему сомневался.

— Мне кажется, ты просто забиваешь себе голову глупостями. — Ленка вообще была не склонна к рассуждениям на отвлечённые темы. — Просто делай, что должен, вот и всё.

— Как же, как же, слышали[22], — кисло согласился я.

Хотя Ленка была со всех сторон права, меня по-прежнему обуревали сомнения. Всем событиям моей жизни можно было найти простое и логичное объяснение, но я чувствовал в происходящем какую-то неправильность. Очень уж гладко всё происходило. Как только я стал совершеннолетним, мне тут же подарили «Артефакту». Когда я достаточно развился как одарённый, мне немедленно вручили сродство с Силой. Следующий шаг, необходимый для скорейшего развития дара — это получение собственного источника. Разумеется, мне сразу же объяснили, как это сделать. Для источника нужен сатурат? Здесь тоже ждать пришлось недолго — мне удачно подвернулась командировка в место, где эти сатураты добывают, и естественно, там я получил собственный сатурат, который у меня даже не попытались отобрать, несмотря на его уникальность. И так далее и тому подобное. Когда смотришь на эти события по отдельности, каждое из них выглядит вполне естественно и не вызывает ни малейших подозрений. Но все они вместе уже выглядят таким скоплением удачных совпадений, что впору начинать скупать лотерейные билеты — с моей удачей они обязательно выиграют, причём все разом. У меня всё больше крепнет уверенность, что меня аккуратно ведут, и постепенно становится понятно куда — я должен как можно скорее получить способность полноценно общаться с Силой. И что будет тогда? Я получу какой-то приказ? Или Силе просто любопытно послушать как там дела, в другой Вселенной? Не уверен, что я так уж хочу это узнать…

Мира зашла ко мне в кабинет, и вид у неё был изрядно удивлённый.

— Господин, звонили из канцелярии князя. Передали просьбу посетить князя сегодня в четыре пополудни, если у вас будет возможность.

— Что, вот прямо просьбу? — переспросил я в замешательстве. — И если у меня будет возможность?

— Именно так, — подтвердила Мира.

— Плохой признак, — сказал я задумчиво. — Когда тот, кто может мне приказать, начинает изъясняться подобным языком, то это значит, что у него припасено для меня нечто настолько неприятное, что приказывать ему просто совесть не позволяет.

— Мне кажется, вы слишком пессимистично это воспринимаете, — возразила Мира.

— Посмотрим, — со вздохом отозвался я. — Вот сегодня в четыре и посмотрим.

Без четверти четыре я приехал в Ярославовы Палаты, где меня уже ждали. Однако вместо знакомого кабинета князя меня по длинным переходам повели куда-то в дебри Двора. Путь закончился в довольно милой гостиной, обитой голубым шёлком, где уже был сервирован небольшой столик, и я окончательно уверился, что тема визита мне не понравится.

Князь не заставил себя долго ждать. Был он весел и приветлив, отчего я даже немного засомневался — может, я зря себя накручиваю, и меня ждёт какой-нибудь приятный сюрприз? Мысль эта, впрочем, не задержалась — я, возможно, наивный, но не настолько же.

— Здравствуй, княже, — приветствовал я его в ответ. — Я прибыл по твоему приказу.

— Ну какой ещё приказ, — махнул рукой князь. — Просто выдалась свободная минута, вот я и решил с тобой побеседовать. Попробуй вот этот жасминовый чай, мне его недавно прислали. Говорят, очень редкий сорт, но я, признаться, не особенно в этом разбираюсь.

— Благодарю, княже, — отозвался я, наливая себе чай в чашечку тонкого фарфора. — Я тоже не очень разбираюсь в чае, хоть и пью в основном его.

— Мне доложили, что у тебя появились усовершенствованные мобилки, — заметил князь. — Я надеюсь, мне они будут поставляться в первую очередь?

— Они только тебе и будут поставляться, княже, — ответил я. — Их пока слишком мало. За исключением небольшой части для нас и наших друзей, все они пойдут в твою дружину.

Князь покивал.

— А твои друзья — это…

— Тирины и Ренские, княже.

— И Ренские тоже? — не очень искренне удивился князь. — Помнится, ты говорил, что у вас с ними плохие отношения.

Ну-ну, помнится, ты сам не так давно объяснял мне, что Ренские всегда меня поддержат. Просто память у тебя плохая, вот и забыл. Верю, как не поверить.

— Не с Ренскими, а с Ольгой Ренской, княже, и не плохие, а скорее нейтральные. А с Ренскими вообще у нас отношения хорошие. Мы не забываем, что мы сами Ренские, и они тоже это помнят.

— Да, с родственниками лучше дружить, хотя всякое бывает, — покивал князь. — А что там у тебя с Буткусом, кстати?

— Я дал ему субподряд от твоего контракта на модернизацию бронеходов. Разумеется, под строгим контролем моих людей. Мы Буткуса знаем пока что плоховато, так что пока нет оснований особо ему доверять. Но думаю, всё будет нормально.

— У вас вроде с ним была какая-то стычка? — с незаинтересованным видом спросил князь. — Что-то такое мне докладывали.

— Да какая там стычка, — махнул я рукой. — Молодёжь немного пошалила. Но это пустяки, у нас претензий друг к другу нет. Даже наоборот — познакомились, вот начали сотрудничать по твоему контракту.

Князь не смог сдержать улыбку.

— Ну, это прекрасно, Кеннер, когда люди вот так находят друг друга, устанавливают контакт, начинают сотрудничать…

Я покивал с серьёзным видом.

— Да, княже. Правда, Буткус, похоже, хитроват, но я за ним присмотрю, и особо резвиться не дам.

Мы помолчали, потягивая чай, который и в самом деле был на удивление хорош.

— Как поживает Милослава?

— С ней всё хорошо, княже, — ответил я. — Лечит, преподаёт, занимается наукой.

— Кстати, папа римский очень сердит за то самое поле, — заметил князь.

С чего бы вдруг такая неожиданная тема? У меня появилось ощущение, что мы понемногу начинаем подходить к цели нашей встречи.

— Это понятно, что он сердит, — равнодушно заметил я. — Обидно, конечно, проиграть греческим попам. Ну ничего, в следующий раз он сам у них что-нибудь откусит. Они друг друга уже две тысячи лет покусывают, ничего нового тут нет.

— Думаю, дело не в том, что они проиграли ортодоксам. Скорее потому, что для всего мира это поле служит постоянным напоминанием о поражении папских гвардейцев.

Выглядит так, будто князь зачем-то пытается вызвать у меня чувство вины.

— О каком поражении оно напоминает? — удивился я. — Я своими ушами слышал, как люди папы рассказывали крестьянам, что Христос забрал его гвардейцев в небесную рать, а на этом поле оставил их статуи, чтобы люди помнили святых воинов. Если папа этим недоволен, ему надо предъявлять претензии Христу.

— Мало ли что они там рассказывали крестьянам, — улыбнулся князь.

— Даже так? Какое лицемерие, — осуждающе покачал головой я. — Не ожидал такого от папы. Он вроде наместник бога на земле, как можно опускаться до такого двуличия? Ложь, даже крестьянам, его не красит.

— Ну, насчёт этого пусть они с Христом сами без нас разбираются, но всё же надо признать, что реакция была чрезмерной, — надавил на меня князь.

— Не могу согласиться с тобой, княже, — возразил я. — Реакция полностью соответствовала масштабу нападения. Двести гвардейцев с тяжёлой техникой и полным штатом Владеющих внезапно атакуют тридцать вольников со стрелковым оружием — как это можно назвать? Понятно, что с таким перевесом они рассчитывали на лёгкую победу, но это война, а на войне случаются неожиданности. У противника могут быть свои козыри, и глупо на это злиться.

«Гм», — сказал на это князь и погрузился в раздумья. Я тоже молчал, отпивая чай мелкими глотками с видом истинного ценителя. По всей видимости, князь раздумывал, как преподнести мне свою идею, в чём бы она ни заключалась.

— Понимаешь, Кеннер, — наконец заговорил князь, — государственная политика не всегда подчиняется такой простой логике. Есть факт, что папа недоволен, и это недовольство он переносит на княжество. Неважно, справедливо или нет — мы это недовольство не можем игнорировать, так что давай подумаем, как решить этот вопрос ко всеобщему удовлетворению.

— Если всеобщее удовлетворение будет включать и наше семейство, княже, то я открыт для предложений.

— Вот давай и обсудим это, Кеннер. Люди папы сообщили, что он тяжело болен, и они считают, что лечение папы будет достаточной компенсацией от Милославы за то поле.

— У папы что — не нашлось целительницы? — удивился я.

— У него их всего несколько, и все они низкоранговые, по-моему, не выше пятого. Ты же знаешь, что у империи большая проблема с Владеющими, а к одарённым женщинам они вообще относятся настороженно.

— И в чём ты здесь видишь проблему, княже? Она не откажется принять папу.

— Видишь ли, Кеннер, папа приехать сюда не может. Нужно, чтобы Милослава поехала к нему.

— Это слишком опасно, — отказался я. — И вообще, это может оказаться ловушкой, чтобы выманить её.

— Папа гарантирует полную безопасность. Неужели ты считаешь, что я говорил бы с тобой об этой поездке, если бы у меня были хоть малейшие сомнения? Разумеется, будет и охрана от княжества.

— Даже так будет непросто убедить её куда-то ехать, — заметил я.

— Ты, кажется, глава семьи, — с намёком сказал князь.

— Как ты очень правильно заметил, княже, не всё подчиняется простой логике, — возразил я, а князь на это усмехнулся. — Хотя формально она мне подчиняется, я предпочёл бы не проверять, до каких границ простирается её подчинение. Не говоря уже о том, что я вообще не собираюсь отдавать ей какие-то приказы. Язык приказов — это не тот язык, который я считаю подходящим для общения со своей матерью.

— И как в таком случае ты предлагаешь решить этот вопрос?

— Я вижу единственный путь, — ответил я, — а именно убеждение.

— То есть ты хочешь получить какие-то выгоды? — уточнил князь.

— Она спросит меня, почему она должна ехать, и что я ей отвечу? Прости меня за откровенность, княже, но на том поле она была в своём праве. Она не сделала никакой ошибки, которую ей надо было бы исправлять, так что ссылаться на это бесполезно.

— Папа её, разумеется, наградит.

— Это само собой разумеется, что лечение бесплатным не будет. Но мне кажется, что неопределённого обещания папы будет недостаточно для того, чтобы она бросила свою любимую лечебницу и поехала куда-то за тридевять земель.

— И чего ты хочешь? — хмуро глянул на меня князь.

— Я ничего не хочу, княже. Я пытаюсь понять, чего захочет она.

— И чего она захочет?

— Я могу лишь предполагать. Единственное, что может её заинтересовать, так это что-то для её лечебницы. Например, твоё разрешение переманить у тебя двух целительниц.

— Ты что, считаешь, что целительниц в княжестве некуда девать? — недовольно сказал князь. — Двух лишних у меня нет. Можно поговорить об одной, и это не обсуждается.

— Но по выбору Милославы, — уточнил я.

Князь поморщился и неохотно кивнул.

— Вот ещё что, Кеннер, — добавил князь, — папа настаивает, чтобы ты ехал вместе с ней.

— Я? Зачем? — я настолько поразился, что похоже, открыл от удивления рот.

— Сам ничего не понимаю, — пожал плечами князь. — Его посланник несёт какую-то чушь насчёт того, что папа очень хочет с тобой познакомиться. У меня вообще сложилось впечатление, что он и сам в недоумении.

Глава 12

Ехали мы всей семьёй, потому что Ленка категорически отказалась расставаться со мной. Я её решение полностью поддержал — для меня самого мысль о расставании была невыносимой. Сборы, однако, затянулись надолго и вымотали мне все нервы. Не думал я, что моя первая заграничная поездка будет происходить с таким пафосом. Собственно, я и в старом мире особо по заграницам не ездил — побывал разок в Турцию, но там всё было гораздо проще. Три звезды, всё включено, минимум сборов — и можно на две недели останавливать мозговую активность. Здесь же я всерьёз задумался насчёт того, не придётся ли прицеплять к составу ещё один багажный вагон.

Немаленькую гардеробную мои женщины умудрились забить до отказа. Моим там был небольшой уголок, но Ленка проследила, чтобы он тоже не пустовал. Я принял это как неизбежное — когда девочки перестают наряжать кукол, они начинают наряжать мужей. Поскольку детей у нас пока что не было, я был единственным объектом заботы, и имел её полной ложкой.

Наконец все сборы и хлопоты подошли к концу, и нас встретил уже ставший привычным Смоленский вокзал, откуда и начинался наш путь в Рим. С нами также отправлялись два десятка охраны, для которой к нашему составу прицепили дополнительный вагон. Я посчитал, что этого будет достаточно — от серьёзного нападения нам не отбиться с любыми силами, а для того, чтобы охранять состав и при случае пугнуть мелких шакалов, двух десятков вполне хватит. От княжеской охраны я категорически отказался — я не хотел даже в такой мелочи оказаться обязанным князю, к тому же при сколько-нибудь серьёзном нападении толку от княжеской охраны всё равно никакого бы не было.

Двенадцатый перрон для литерных поездов находился в стороне от основных перронов и имел отдельные ворота, чтобы Очень Важные Персоны могли прибывать на лимузинах прямо к своему салон-вагону. Вот и мы прибыли. Я посадил женщин в вагон и отправился к старшему диспетчеру, чтобы подтвердить маршрут.

— Здравствуйте, господин Кеннер, — приветствовал меня старший диспетчер. — С вашим маршрутом есть сложности.

— Вот как? — удивился я. — Какие именно?

— В вашей заявке указан маршрут Менск[23] — Вратиславия[24] — Прага — Медиолан[25] и далее. Я бы очень советовал вам заменить эту часть маршрута на Киев — Львов — Вена — Медиолан.

— Поясните, пожалуйста.

— Дело в том, господин Кеннер, — диспетчер заколебался, пытаясь сформулировать свою мысль, — что ваш маршрут, возможно, является не вполне безопасным. Были случаи пропажи нескольких литерных поездов во время прохода через Польшу.

— Как такое возможно? — не поверил я. — Насколько я знаю, там существует регулярное железнодорожное сообщение, и ни о каких проблемах не сообщалось.

— С регулярными поездами действительно нет никаких проблем, — подтвердил старший диспетчер. — Но с литерными поездами иногда случались неприятности — они просто исчезали. Должен заметить, что пропаж было немного, и происходили они достаточно редко. Но тем не менее такие случаи были, и моей обязанностью является предупредить вас о возможном риске.

— А что при этом говорили королевские власти?

— Они неизменно заявляли, что вина лежит на наших вольных отрядах, отрабатывающих контракты в Польше, и пытались возложить вину на нас. Вообще добиться от них сотрудничества обычно невозможно.

Я глубоко задумался. Мне совсем не хотелось связываться с польской шляхтой, для которой и свой-то король не был авторитетом. Гарантии же пригласившего нас папы для них и вовсе ничего не значили. Фактически каждый магнат творил на своих землях что хотел, и учитывая, что воинские формирования магнатов частенько превосходили армию короля, воздействовать на них было практически невозможно. Нельзя, впрочем, было сказать, что в Польше царила полная анархия — скорее некое бурление, однако иностранец, не имеющий за своей спиной влиятельного заступника из местных, из этого бурления мог и не выплыть.

С другой стороны, мне ещё меньше хотелось посещать Вену. Если один я, в принципе, мог бы проехать Вену без остановки, вместе с матерью это было совершенно невозможно. От человека её положения и влияния это было бы воспринято как оскорбление императора — да нам, скорее всего, и не дали бы этого сделать, настоятельно порекомендовав дождаться аудиенции. Император при этом сразу бы аудиенцию не дал — дворцовый этикет требует как минимум неделю, и это ещё считается мгновенным. В самом лучшем случае нам пришлось провести бы в Вене не меньше пары недель, а скорее всего, гораздо дольше. Наверняка там случился бы бал или ещё какое-нибудь мероприятие, на которое мать получила бы приглашение, и от которого было бы невозможно отказаться, не оскорбив императора.

— Оставляйте старый маршрут, — наконец со вздохом сказал я. — Будем надеяться на лучшее.

Наш поезд двигался на запад, и привычные бревенчатые избы с резными наличниками давно уже сменились какими-то побеленными халупами, которые после пересечения польской границы стали выглядеть откровенно жалко. Хотя было бы наивным считать тамошних крестьян нищими — думаю, они на самом деле ничуть не беднее наших. Скорее это элемент мимикрии — в стране, где огромная часть населения кормится с меча, выглядеть богато могут себе позволить только те, кто по-настоящему силён. Холоп же может жить спокойно только тогда, когда он аккуратно платит баронский налог и при этом выглядит голодранцем, с которого больше нечего взять. Отсюда вся эта показная нищета — дурак, который рискнёт показать богатство, этого богатства быстро лишится.

В Бродно[26] наш поезд прибыл поздним вечером. Столица Бродненского воеводства была довольно заштатным городком, если не считать внушительного замка воеводы и большой узловой станции, где наш маленький состав и разместили на запасном пути изрядно вдалеке от живописного каменного здания вокзала. Городок, хоть и небольшой, был довольно чистым и выглядел очень мило — старинные двух— и трёхэтажные дома в центре, и опрятные разноцветные коттеджи по окраинам. Контраст с деревнями был разительным, особенно для непривычного к таким контрастам путешественника. У нас в княжествах не было значительной разницы между крестьянином и городским рабочим. Денег общинник зарабатывал, конечно, поменьше, но если учесть, что на продукты ему тратиться практически не приходилось, то получалось, что жил он, пожалуй, и получше городского. Были деревни и победнее, и побогаче, но всё же кардинального различия не было.

В Польше всё было иначе — чистые, и с виду довольно зажиточные дома городских резко отличались от убогих обиталищ сельских жителей. Объяснялось это просто — магистраты содержали достаточно боеспособную городскую стражу, защищавшую горожан от произвола шляхты. Тех, кто возмущается репрессивной ролью государства, стоило бы заставить немного пожить в польской деревне. Личный опыт жизни в стране со слабой властью заставляет на многие вещи взглянуть иначе — вот и в моём старом мире тот, кому довелось пожить в девяностые, революций и потрясений обычно не жаждет.

Мы планировали заправиться здесь топливом и водой и немедленно отправиться дальше, чтобы к утру добраться до Вратиславии. Однако заправлять нас почему-то не торопились. Когда после подачи заявки пошёл второй час, но никаких рабочих с цистернами не появилось, я направился к начальнику вокзала.

Кабинет начальника был ожидаемо заперт — время было довольно позднее. «Славен, — обратился я к сопровождавшему меня десятнику, — пошли-ка своих парней за дежурным по вокзалу», а сам присел на стоящий у стены диванчик. Не прошло и пяти минут, как ратники притащили ко мне трясущегося помощника со слегка опухшей щекой. Опухоль на щеке я предпочёл проигнорировать — раз она появилась, значит, без этого было не обойтись.

— А скажи-ка мне, уважаемый, почему мы должны ждать? — вежливо осведомился я. — Быстро заправляй состав.

— Никак невозможно, ясновельможный пан, — заюлил тот, — до утра ничего нельзя сделать.

— Ты что, пся крев, вообразил себя бессмертным? — удивился я. — Если я прикажу прибить твою шкуру к этой двери, то может быть, следующий дежурный окажется поумнее?

— Виноват, ясновельможный пан, — дежурный побледнел, — то приказ начальника вокзала. До утра ничего решить невозможно.

— А где живёт начальник вокзала? Я, пожалуй, прикажу притащить его сюда, да и решим вопрос.

Дежурный от этой идеи пришёл в совершеннейший ужас и потерял всякую способность к коммуникации, беспрерывно повторяя «Никак невозможно».

— Ладно, отпустите его, пусть идёт, — махнул я ратникам и задумался. Дело выглядело крайне подозрительным — начальник вокзала был слишком мелкой фигурой, чтобы приказать задержать литерный поезд с явно непростыми пассажирами. Ясно, что приказ отдал кто-то повыше — если и не воевода, то кто-то совсем недалеко от него. Вытаскивать из дома начальника вокзала было бесполезно, да и опасно — дело, скорее всего, кончилось бы стычкой с местными. Ссылаться на приглашение папы тоже смысла не имело — поляки папу, конечно же, очень уважали, но его слово для них весило немного. Даже меньше, чем слово их короля, которое не весило практически ничего. Подумав, я в конце концов просто пожал плечами — сделать что-то прямо сейчас было невозможно, и уехать отсюда без топлива мы всё равно не могли. Оставалось только ждать утра.

Я приказал выставить двойные посты, но ночь прошла спокойно, никто нас не потревожил. Утром за завтраком мама спросила:

— А что мы делаем в этой деревне, Кеннер?

— Нас здесь задержали по приказу местного воеводы, — ответил я небрежно. — Скорее всего, будут вымогать у нас деньги.

— Вымогать у нас деньги? — повторила мама, подняв бровь.

— Это Польша, мама, — я безразлично пожал плечами, — они не могут не попытаться.

Она посмотрела на меня с интересом, а затем кивнула и молча продолжила завтрак. Все вокруг постоянно оценивают, как я выпутываюсь из очередных неприятностей, кроме Ленки, пожалуй. Ей это неинтересно и вообще не нужно — мы с ней в некотором роде одно целое. А вот мама всё время поглядывает, как я справляюсь. Я, конечно, всегда буду для неё любимым сыном, но мне приходится постоянно доказывать, что я настоящий глава семьи, который достоин того, чтобы ему подчиняться.

Когда завтрак подошёл к концу, и я допивал свою утреннюю чашку кофе, в столовую заглянул один из ратников:

— Господин, там на перроне человек спрашивает вас. Говорит, что он от воеводы.

— Дворянин? Как он выглядит? — поинтересовался я.

— Скорее, как мошенник.

— Что уже многое говорит о местном воеводе, — заметил я. — Хорошо, скажи ему, что я сейчас выйду.

— Не будешь приглашать его в вагон? — с любопытством спросила мама.

— Жулика, который пришёл вымогать деньги? Слишком много чести.

Посланник воеводы и впрямь выглядел как мошенник, или скорее, как поверенный, специализирующийся на сомнительных делишках. Бегающие глаза и лицо прохиндея в сочетании с богатой одеждой создавали как раз такое впечатление. Сабли на боку не было — стало быть, и в самом деле не дворянин. В Польше именно сабля была отличительным признаком дворянина. У нас обычай носить шпагу давно вышел из моды, и заменился сословными знаками, а вот поляки в этом смысле более консервативны.

— Слушаю вас, уважаемый, — довольно сухо обратился я к визитёру, пропустив этап приветствий. — Кто вы?

— Моё имя Янек Колоджей, ясновельможный пан, — угодливо кланяясь, представился тот. — Я к вам с поручением от его вельможности пана воеводы. Невдалеке от нашего славного града находятся владения пана Войчеха Михальски, старшины Прушкова. Пан Войчех позорит шляхетское достоинство, нападая на мирных путешественников. — Янек закатил глаза в картинном негодовании. — Его вельможность, беспокоясь о вашей безопасности, поручил мне предложить вам охрану, которая проводит вас до Вратиславии в целости.

— Не интересует, — покачал я головой.

— Ясновельможный пан не понимает, — в наигранном отчаянии всплеснул руками Янек. — Очень много достойных людей пострадало от произвола пана Войчеха. Эта дорога чрезвычайно опасна, его люди наверняка уже дали ему знать о вас. Вам крупно повезло, что его вельможность пан воевода вошёл в ваше положение и согласился предоставить вам охрану.

— Не интересует, — повторил я.

— У ясновельможного пана трудности с пониманием? — предположил Янек.

— Ясновельможный пан может разбить тебе морду за хамство, — выступил я со встречным предложением.

— Прошу прощения, — поклонился Янек, метнув на меня злобный взгляд исподлобья.

— Иди и скажи начальнику вокзала, что если через десять минут он не начнёт заправлять поезд, я прикажу отрезать ему уши.

С этими словами я повернулся и зашёл в вагон.

— Чего он хотел? — подняла глаза от книжки мама, когда я вернулся в столовую.

— Сказал, что вёрст через десять нас будут грабить, и предложил откупиться. Здешний воевода работает в паре со старшиной Прушкова — того, кто отказывается заплатить воеводе, грабит старшина.

Мама равнодушно кивнула, возвращаясь к своей книжке.

Поезд резко содрогнулся и с визгом тормозных колодок начал останавливаться, периодически дёргаясь. При очередном рывке кофе из недопитой чашки выплеснулось на мамину книгу. Наконец поезд окончательно остановился.

— И что это такое? — обманчиво спокойно спросила мама.

— Полагаю, нас грабят, — сказал я, пожав плечами.

Мама резко поднялась и стремительно направилась к выходу. Насколько я её знаю, сейчас она была в бешенстве, и мне совсем не хотелось видеть, что произойдёт дальше. Накатившее через пару минут сосущее чувство в животе, быстро ставшее болезненным, только подтвердило, что ничего хорошего я там не увижу. Реальность заколебалась, сморщилась старым покрывалом и после нескольких мгновений пугающего ощущения падения в ничто постепенно начала возвращаться в норму.

Я осторожно отодвинул шторку и выглянул в окно. Рядом с вагоном стояла поблескивающая металлом группа скелетов с винтовками в изорванных кунтушах. Чуть подальше несколько скелетов стояли за высокими станками с крупнокалиберными пулемётами, а за ними возвышалась пара лёгких бронеходов. В самом центре этой композиции стоял сервированный раскладной столик, за которым в походном кресле вальяжно развалился скелет в порванной, но богатой одежде, надо полагать, тот самый прушковский старшина Войчех Михальски. Точнее, бывший старшина.

Я поморщился и отпустил шторку. Мама опять решила продемонстрировать свой жутковатый фокус. Не то чтобы я так уж жаждал разнообразия, но мне вполне хватило одного раза. Впрочем, чего у этого фокуса не отнять, так это доходчивости. Вложенное послание сразу и полностью доходит даже до последнего имбецила. Не думаю, что кто-то ещё решится нас побеспокоить.

Я бросил взгляд на стол. Там по-прежнему в лужице кофе лежала мамина книга. Я посмотрел на стоящую в ступоре служанку:

— Приведи здесь всё в порядок. Или ты ждёшь, когда госпожа проявит недовольство?

Бледная служанка побледнела ещё больше и метнулась к столу. Я вздохнул и двинулся к выходу. Мама как раз возвращалась в вагон; я подал ей руку и помог забраться на высокую подножку.

— Я уже отдала нужные распоряжения, Кеннер, — сказала мама. — Ратники сейчас уберут барьер, и мы поедем.

Томек Дуда по кличке «Ржавый» жизнью был доволен вполне. Служба в дружине старшины — это гораздо лучше жизни деревенского холопа. У любой деревни есть хозяин, а значит, и у холопа он тоже есть. Холоп только называется вольным — продать его, конечно, нельзя, а допустим, выпороть можно запросто. Да и продать можно, если очень захотеть… есть способы.

Томек вытянул свой счастливый билет, когда уговорил двоюродного дядьку походатайствовать за него. Нет, всё было не так просто, конечно, и Томеку даже не хотелось вспоминать, чего это ему стоило, но он не прогадал. В дружине жизнь тоже лёгкой не была — старшаки нагружали салаг выше крыши, — но всё же это даже близко не могло сравниться с холопской долей.

Короче говоря, Томек Дуда по кличке «Ржавый» жизнью был доволен — до этого дня. В этот день их подняли рано и отправили к железной дороге. Дело было привычным и вопросов ни у кого не вызывало. Салаги приволокли и взгромоздили на рельсы барьер, затем поставили и накрыли столик для старшины. Чуть позже подъехал старшина, и подошли бронеходы.

Старшина расположился за столом, потягивая вино — он предпочитал заниматься оценкой трофеев с комфортом. Старшаки заняли позицию перед ним, прикрывая старшину от возможного нападения на тот случай, если вдруг кто-то из клиентов окажется достаточно сумасшедшим, чтобы попытаться драться — были случаи, были. Пулемётчики заняли свои места, салаг поставили примерно в районе головы и хвоста состава, чтобы отслеживать возможных беглецов. Всё было готово к встрече, и оставалось только ждать очередных дураков, которые не захотели поладить с воеводой по-хорошему.

Томеку выпало дежурить у барьера в паре с толстым Кшиштофом. Толстяк был существом подлым и злопамятным, и у Томека не было ни малейшего желания с ним общаться, тем более что Кшиштоф общаться предпочитал в основном подколками. Кшиштоф несколько раз пытался завязать беседу, но Томек попытки разговорить его не поддержал. Так они и ждали в молчании, пока не показался поезд.

Как и ожидалось, поезд затормозил и остановился перед барьером. Затем дверь открылась и из вагона спустилась женщина, причём красивая женщина. Да нет, не просто красивая женщина — редкая красавица. Старшаки заухмылялись и загомонили, а Томек завистливо причмокнул, подумав, что у старшаков сегодня будет праздник. Если, конечно, им что-то останется после старшины.

Однако это оказалось последней мыслью, которую он подумал — дальнейший ход событий вымел у него из головы все мысли, и он просто наблюдал происходящее, не в силах пошевелиться. Мир как-то странно застыл, и дружинники перед женщиной словно окаменели. А потом подул ветер — не настоящий ветер, воздух был по-прежнему неподвижен, — а какое-то безмолвное движение, которое, казалось, выдувало из тела душу. Томек, оцепенев от ужаса, смотрел, как адский ветер разрывал кунтуши и без следа сдувал плоть с костей, оставляя отблескивающие металлом скелеты.

В себя он пришёл, только когда ветер начал стихать, оставив после себя металлические скелеты в металлических лохмотьях. «Матка боска Ченстоховска», — пробормотал Ржавый, а затем ноги сами понесли его прочь.

Практически сразу его обогнал Кшиштоф. Томек никогда бы не подумал, что толстый Кшиштоф может бежать, перебирая ногами так быстро, что виделось только мелькание. Затем Ржавый снова ощутил спиной дыхание адского ветра, и прибавил ходу, обгоняя толстяка.

Упали без сил они одновременно, уже возле замка старшины. Кроме них, спаслось ещё двое салаг, стоявших в хвосте состава. В этот день Томек Дуда, собрав свои пожитки, вернулся обратно в свою деревню.

— Для меня всё же очень непривычно видеть тебя с этой стороны, мама, — признался я.

— Осуждаешь меня? — бросила на меня острый взгляд мать.

— Ни в коем случае, — отказался я. — Тем более что именно на тебя я и рассчитывал, больше мы ничего им не могли противопоставить. Просто я привык считать тебя образцом доброты и сострадания, и видеть тебя такой для меня странно и непривычно.

— Ты считаешь медикусов добряками, Кеннер? Напрасно. Мы видим столько страданий, что перестаём на них реагировать. Равнодушие — это наша защитная реакция и наша профессиональная болезнь. Никогда не доверяй участию медикуса, это всего лишь маска. Нам ведь не так уж редко приходится действовать против интересов больного. К примеру, ты знаешь, что лекарка обязана блокировать репродуктивную функцию носителя наследственного заболевания?

Что-то это попахивает фашизмом. Помнится, они тоже принудительно стерилизовали больных. Правда, только психических, но разницы, в сущности, никакой. По всей видимости, клятва Гиппократа здесь в обиход не вошла. Впрочем, и там у нас мало кто воспринимает её всерьёз.

— Не берусь судить о целесообразности, — заметил я, — но с морально-этической точки зрения это выглядит очень сомнительно. Как можно лишать человека возможности оставить потомство?

— Это закон, — пожала плечами она. — К примеру, кое-где практикуется законодательное ограничение рождаемости — как это выглядит для тебя с морально-этической точки зрения? Или вот лекари не всегда могут вылечить бесплодие, но тебя же не возмущает факт, что бесплодные не могут оставить потомство?

— Это другое, — возразил я. — Одно дело, когда это результат случайности, ошибка природы, и совсем другое, когда это осознанное решение постороннего человека.

— Не берусь судить, что в природе случайность, а что нет, — заметила мама, — но я не вижу принципиальной разницы между этими случаями. Медикусы просто фиксируют решение природы о том, что данный индивидуум не может оставить здоровое потомство. Если уж ты взялся апеллировать к этике, взгляни на это с другой стороны. Кто будет оплачивать лечение ребёнка с наследственным заболеванием? Разве это не безответственно — рожать заведомо больных детей?

— Почему ты не допускаешь, что родитель сможет оплатить лечение ребёнка?

— Зачем все эти сложности в таком случае? — удивилась мама. — Можно просто оплатить своё лечение у целительницы, тогда блокировка снимается. Закон всего лишь препятствует рождению заведомо больного ребёнка. Кеннер, меня беспокоит твоё отношение. Ты сложнейшую проблему общества сводишь к переживаниям отдельного индивидуума. Для руководителя, от которого зависят тысячи людей, это совершенно непозволительно.

— Ну, руководство людьми не должно исключать моральные нормы, — не согласился я.

— Это замечательно, что для тебя важны моральные нормы, но ты смотришь на ситуацию слишком однобоко. Ты рассматриваешь только права больного, но почему-то забываешь, что у его детей тоже есть права. Вот недавний пример: оба родителя не больны, но несут дефектный ген. Первый ребёнок также носитель дефектного гена, но он здоров, а вот второй родился с муковисцидозом. Мать отказалась забирать его после родов, и он попал в приют. Что твоя мораль говорит по поводу этого случая?

— Выглядит не очень хорошо, — признал я.

— Согласись, что страдания его родителей, которым после этого запретили иметь детей, не идут ни в какое сравнение со страданием их брошенного ребёнка. Ему, правда, повезло, что он в конце концов попал в мою лечебницу, но ведь туда попадают далеко не все. Да и будучи вылеченным, он всё равно остался брошенным.

— Моё суждение было поспешным, — признал я. — Я уже не уверен, что будет правильным в такой ситуации.

— У этой проблемы есть более глобальная сторона — кроме прав родителей и ребёнка, есть ещё права общества, — продолжала мама. — Давай рассмотрим этот вопрос немного шире, отвлекаясь от судьбы какого-то конкретного человека. Если мы позволяем бесконтрольное рождение детей с наследственными дефектами, то это прямой путь к вырождению популяции. Раньше за этим следили боги — вот у них были действительно жестокие методы чистки генофонда. Отдельный человек для богов значит меньше, чем ничто. Сейчас мы стали заботиться о чистоте генов сами — не даём появляться дефективным детям, лечим больных, проводим профилактику. Но боги за нами приглядывают, и стоит нам перестать следить за генетической чистотой, этим займутся они. И нам это не понравится, можешь быть уверен. Причём это даже не худший вариант. Самый плохой вариант — это когда за генофондом никто не следит, тогда дело рано или поздно неизбежно кончится вырождением популяции. Поставь себя на место того же князя — выберешь ли ты интересы тех, кто не в состоянии оплатить лечение своих наследственных заболеваний, если за это впоследствии придётся заплатить возможным вырождением своего народа? Правитель не может позволить себе действовать исходя из эмоций.

Глава 13

Остальную Польшу мы проехали без каких бы то ни было проблем, с единственной остановкой во Вратиславии. Но и там вратиславский воевода никак себя не проявил и как будто нас вообще не заметил. Станционные службы без малейших задержек обеспечили нас всем необходимым и немедленно отправили дальше. Возможно, брудненский воевода был единственным разбойником в Польше, хотя я скорее поставил бы на то, что местные каким-то образом уже узнали о случившемся и предпочли с нами не связываться.

Прага встретила нас зимней моросью. Наш поезд завели на специальную стоянку для литерных поездов, далеко от здания вокзала, который от литерного перрона не был даже виден. Лишь издалека слышались какие-то объявления для пассажиров на немецком, из которых до нас доносились только отдельные слова. По отзывам, этот самый старый пражский вокзал на Панкраце был жемчужиной старинного зодчества, но он меня не заинтересовал — я достаточно равнодушно отношусь к архитектуре, да и не думаю, что здешняя Прага так уж сильно отличается от той.

— Будем заниматься туризмом? — поинтересовалась ещё не до конца проснувшаяся Ленка.

— А ты хочешь? — спросил я.

В ответ она настолько заразительно зевнула, что я сам зевнул в ответ, а мама засмеялась.

Надо отметить, что хотя Прага не особо отличалась, сами чехи были заметно другими. В том мире гуситские войны, а затем и Тридцатилетняя война повыбили всех пассионариев, и от былых лютых отморозков остались только пацифисты с пивным брюхом. Они, конечно, повыступали в шестьдесят восьмом, твёрдо зная, что русские стрелять не будут, но вот, к примеру, с Гитлером боролись в основном путём показывания фиги в кармане. Это и понятно — немцы, будучи истинно демократической нацией, без лишних слов просто расстреляли бы протестовальников, и получилось бы как-то неудобно.

Но там — это не тут. Здешние чехи жвачными не стали. Впрочем, чехов как таковых здесь и не было — хотя по деревням по-прежнему говорили на моравском и силезийском диалектах, горожане уже считали себя немцами, и деревенских частенько вообще не понимали. Словом, буйные у здешнего населения сохранились в полном комплекте, и оттягивались они как могли, разнообразно и со вкусом.

— Вообще Прага сейчас — это мировой центр сатанизма, — заметил я.

— Сатанизма? — переспросила Ленка, а мама вопросительно подняла бровь.

— Сатана — это христианский антибог, — пояснил я. — В религиях единобожия антибог чуть меньшего ранга, чем главный бог, является необходимым элементом. Поскольку единый бог по определению является всеобъемлющим, то сразу возникает вопрос: отчего же в таком случае мир не представляет собой идеальное место, и кто в этом виноват? Для того чтобы это объяснить, вводится понятие Врага, на которого и списывается несовершенство мира.

— Так он на самом деле существует, или просто выдуман для удобства попов? — заинтересовалась Ленка.

— Спроси меня что-нибудь полегче, — вздохнул я. — Откуда мне знать? Если говорить о моём личном мнении, то оно состоит в том, что он существует, но появился не сам по себе, а был создан богом специально.

— И что, папа позволяет сатанистам спокойно существовать?

— Я бы не сказал, что он позволяет им существовать. Скорее, он мирится с их существованием. Всегда находятся те, кого не устраивает официальная религия, так что секты и ереси были и будут. А иметь известного и привычного противника гораздо удобнее. К тому же какой может быть антибог без поклонников? Попам ведь тоже нужен враг, чтобы держаться в тонусе. Жизнь — борьба, вот они и борются. Умеренно борются, без фанатизма, чтобы случайно вдруг не победить. Вот к примеру, в Праге находится единственный открыто существующий храм Сатаны. Вообще-то, официально считается, что это просто макет для туристических и образовательных целей, а также для ведения антисатанистской пропаганды, но по слухам, временами там и службы. проводятся

— А мы туда сходим? — загорелась Ленка.

— Ну уж нет, — содрогнулся я. — Средоточие силы бога, а тем более антибога — это не то место, которое стоит посещать одарённому.

Мама согласно кивнула.

— Да и вообще, — продолжал я, — нужно быть полным идиотом, чтобы туда соваться. Просто даже умные люди порой удивительно глупеют, когда становятся туристами. Мозг у них уходит в отпуск, что ли.

Нас прервала горничная, которая заглянула в салон-вагон и обратилась ко мне:

— Господин, вас спрашивает какой-то человек. Он говорит, что наместник приглашает вас к себе, и что его прислали вас проводить.

— Неожиданно, — с удивлением заметил я. — Этому-то что от нас надо?

— Тоже денег? — предположила мама.

— Вряд ли, — не согласился я. — Местные, конечно, народ диковатый, но это не Польша. Это уже империя, а в империи есть законы. Вот так просто взять и потребовать денег здесь всё-таки не принято.

Пражский наместник был толст, лыс и выглядел встревоженным. После недолгих приветствий он сразу перешёл к главному вопросу.

— Чем мы обязаны вашему визиту, шевалье, и каковы ваши планы?

— Мы здесь проездом, ваше сиятельство, — ответил я. — Возможно, вам известно, что мы направляемся в Рим по приглашению его святейшества.

Наместник улыбнулся и кивнул.

— Но скорее всего, нам придётся немного задержаться в вашем прекрасном городе, — продолжал я.

Улыбка исчезла без следа, и наместник нахмурился.

— Мы должны пополнить запасы, — пояснил я. — А пока нам доставляют продукты и всё прочее, у нас будет достаточно времени на знакомство с окрестностями.

— О, это совсем не проблема, — расслабился наместник. — Вам нет ни малейшей необходимости этого дожидаться. Я сейчас же распоряжусь, чтобы вам без промедления доставили всё потребное.

Кажется, нам здесь совсем не рады. Разве так надо встречать богатых туристов в туристическом городе? Вместо того, чтобы таскать нас по пивным и втюхивать сувениры, нас отсюда, похоже, просто выпихивают.

— Вероятно, это будет невежливо со стороны сиятельной Милославы, если она отправится дальше, не встретившись с его величеством.

— Нет-нет, его величество в настоящее время не может никого принять, — в голосе наместника прорезалась паника.

— Не будет ли наш поспешный отъезд воспринят как оскорбление его величества? — настаивал я.

— Ни в коем случае, — твёрдо отказался наместник. — Никакого оскорбления в этом не будет. Просто в настоящее время такая встреча невозможна. К нашему глубокому сожалению. Не сомневайтесь, шевалье, мы сделаем всё, чтобы снабдить вас всем необходимым буквально в ближайший же час. И разумеется, в другое время его величество будет рад принять сиятельную Милославу.

Какое, однако, настойчивое стремление расстаться с нами как можно скорее. Вероятно, весть о нашей маленькой размолвке с паном Войчехом уже разнеслась по окрестностям, и наместник предпочёл бы не давать маме возможность украсить этот замечательный город скульптурами своего производства. И кстати, совершенно напрасно — это пошло бы на пользу городу, и наверняка привлекло бы массу туристов. Ну а король Богемский и Моравский и вовсе не желает рисковать, чтобы случайно себя не увековечить. Это даже странно — вроде все правители питают слабость к своим памятникам, некоторые так и при жизни начинают их ставить. Правда, не все готовы пустить себя на памятник, может, в этом всё дело.

Но всё же, если задуматься, чувствуется здесь какая-то странность. В этом мире нет интернета и телевидения, и новость о событиях в Польше не должна была распространиться настолько широко. Да и в любом случае — что из того, что она расправилась с дорожными грабителями? Из этого же никак не следует, что она начнёт убивать всех встречных-поперечных. Такой ничем не обоснованный страх трудно объяснить, а если я не вижу разумного объяснения, значит, я чего-то не знаю. Надо бы при случае поговорить об этом с мамой — не исключено, что причина и в самом деле есть.

Домики предместья сменились четырёх— и пятиэтажными домами. Мы уже вне всякого сомнения были в Риме, и наше четырёхдневное путешествие подходило к концу.

Вопреки распространённому заблуждению, литерный поезд совсем не подразумевает быстрое передвижение, скорее наоборот. Поезда царствующих особ и в самом деле мчатся быстро, но ради простого дворянского путника никто не станет ломать расписание движения. Приоритетом пользуются регулярные пассажирские поезда, а мы обычно конкурируем с товарными составами. И когда диспетчеру приходится выбирать кого отправить первым — литерный поезд или состав с углём, то литерный уходит первым далеко не всегда. Литерный поезд — это прежде всего комфорт; когда важнее скорость, выбирают дирижабль, в котором комфорта обычно маловато.

Рим впечатлял. Вообще-то любая деревня считает себя центром Вселенной, но у Рима хотя бы есть для этого основания. Его заслуженно называют Вечным городом — насчёт вечности Тибулл[27], конечно, здорово преувеличил, но всё же в сравнении с Римом что Лондиниум, что Лютеция[28] выглядят дикарскими новостройками.

Колёса простучали по мосту над свинцовыми водами Тибра, и поезд стал понемногу замедлять ход, плавно огибая невысокие холмы Париоли. Убогие новостройки, напоминавшие мне хрущёвки, остались позади, и по сторонам замелькали трёхэтажные дома старинной постройки, разделённые длинными лестницами. Наконец холмы разошлись, пути начали ветвиться и разбегаться, и буквально через несколько минут впереди и справа показалась огромная арочная крыша из стекла и металла, закрывающая основные перроны вокзала Монти Париоли — главного вокзала Рима. Наш поезд, однако, отклонился в сторону и медленно подполз к небольшому перрону для литерных поездов; заскрипели тормоза, лязгнули сцепки, и наш путь благополучно завершился. Здравствуй, Рим!

— Куда мы теперь? — полюбопытствовала Ленка.

— Не имею ни малейшего представления, — честно ответил я. — Зависит от того, как нас встретят, и встретят ли вообще. Если нет, будем как-то определяться с гостиницей, жить в поезде мне уже надоело.

Однако нас всё же встречали. На перроне нас дожидалась довольно любопытная пара — маленький чернявый и кудрявый персонаж, который, казалось, ни секунды не мог оставаться неподвижным, и здоровенный парень флегматичного вида, который к нашему появлению остался совершенно равнодушным.

— Сиятельная… синьор… синьора… — затараторил маленький. — Какая честь, какая честь! Я счастлив первым приветствовать вас в нашем великом городе! Позвольте представиться — меня зовут Джованни Роско, я буду иметь честь быть вашим переводчиком и вообще чичероне[29].

«Буду иметь честь быть» — не знаю, какой из него чичероне, но как переводчик, он мне уже нравится.

— А этого большого парня зовут Фабио, он будет вашим телохранителем, — непрерывным потоком изливался Джованни. — У нас, конечно же, нет никаких бандитов, совсем никаких, синьорам совершенно нечего опасаться, однако воры иногда встречаются. Мелкие воры, их немного, но они мерзавцы, для них нет ничего святого. А наш Фабио знает, как обращаться с уличной швалью. Этот парень — скала! — с гордостью заявил он и ткнул здоровяка кулаком в живот. Тот остался по-прежнему безразличным к любым внешним воздействиям, всё так же меланхолично глядя вдаль.

Я посмотрел на своих женщин. Ленка круглыми глазами смотрела на это представление со смешанным чувством восхищения и ужаса. Мама выглядела спокойно-доброжелательной, но я чувствовал её веселье. Спектакль и в самом деле был хорош, но у меня было ощущение, что нам очень скоро надоест смотреть его на бис.

— Скажите, Джованни, где нам лучше поселиться? — прервал я нашего чичероне.

— Что значит «где поселиться»? — захлебнулся от ужаса Джованни. — Вы гости его святейшества, да продлит господь его годы! Для вас выделено палаццо дельоспити дель папа[30], его уже подготовили к вашему приезду. Прошу, прошу! Ваша машина ждёт! Не беспокойтесь о ваших вещах, о них позаботятся.

Джованни и в лимузине продолжал с упоением трещать, размахивая руками.

— Взгляните направо, синьоры, видите этот тёмно-синий купол с прекрасными статуями вокруг? Это купол церкви Сант-Агостино, там собирается конклав для выборов папы, ну вы знаете, это кардиналы, они сидят, сидят, и вдруг раз! — идёт белый дым, у нас новый папа, все счастливы и смеются. Наш папа просто ангел, храни его Дева Мария, пусть живёт он тысячу лет, но может быть, вам повезёт, и вы сможете увидеть выборы нового папы.

Мама закатила глаза.

Небольшой двухэтажный дом и в самом деле был неплох, хотя называть его дворцом было всё же преувеличением. Мы разместились там достаточно просторно, да наша семья и не избалована — мы привыкли жить в небольшом доме с минимумом слуг.

— Джованни, — обратилась к чичероне мама, — у меня есть для вас задание.

Джованни открыл рот, приготовившись выдать очередную порцию шума.

— Молчать! — веско сказала мама, и в голосе её звякнул металл. Джованни захлопнул рот. — Отныне вы будете разговаривать со мной только отвечая на вопросы, кратко и по существу. Если вы будете донимать меня пустой болтовнёй, я буду вынуждена внести исправления в ваш речевой аппарат.

Чичероне побледнел.

— Вижу, что до вас дошло, — с удовлетворением сказала мама. — Очень хорошо, не люблю калечить людей. Итак, пригласите ко мне личного лекаря папы, и пусть он привезёт полную лечебную карту со всеми результатами анализов. В дальнейшем ваши услуги мне не потребуются — туризмом я не интересуюсь, а с нужными мне людьми я вполне смогу общаться на латыни. Выполняйте.

Джованни без слов испарился.

— А что было делать? — виновато сказала мама в ответ на мой взгляд. — По-другому его было не остановить.

— Я вообще-то тебя и не осуждаю, — пожал плечами я. — Скорее даже поддерживаю.

Дни потянулись однообразной чередой. Мама была постоянно занята — в те дни, когда она не занималась лечением папы, она посещала римские клиники, или читала лекции, или что-то ещё. Как оказалось, итальянские лекари её прекрасно знали, и её авторитет у местных был где-то в районе вершины Монблана. Во всяком случае, когда она читала лекции, послушать её приезжали и из других городов. Мир специалистов всегда довольно тесен, и они прекрасно знают кто в нём есть кто, и чего стоит.

Про нас с Ленкой совершенно забыли, точнее, о нас с самого начала никто и не вспоминал. Зачем папа так настаивал на моём приезде, оставалось только гадать. Возможно, у папы за многочисленными заботами уже успело вылететь из головы, зачем я был ему нужен.

Словом, мы оказались предоставлены сами себе. Не сказать, что мы особенно скучали — практически всё наше время отнимали занятия. В Академиуме нам ясно дали понять, что на послабление на экзаменах мы можем не рассчитывать; совсем наоборот, нам придётся доказывать, что пропуск занятий не отразился на уровне наших знаний, и они соответствуют стандарту Академиума. В то немногое время, что оставалось у нас от занятий, мы либо гуляли в окрестностях нашего палаццо, разглядывая виллы старинных итальянских фамилий, либо сидели в каком-нибудь кафе, наблюдая итальянцев в их, так сказать, естественной среде обитания. Надо сказать, что они были заметно спокойнее наших, хотя и у них имелась некоторая склонность к крикливости и чрезмерной жестикуляции. Выражалось это не так уж сильно — наш Джованни был даже для местных не типичен. Впрочем, он заметно убавил экспрессии после того разговора с мамой, а что касается Фабио, то с его разговорчивостью на уровне табуретки мы скоро вообще перестали его замечать.

В одну из наших вечерних прогулок мы, вместо того, чтобы гулять в районе вилл, углубились в лабиринт причудливо извивавшихся узеньких улочек. Зима — мрачноватое время даже в Италии. Свинцовые тучи и регулярно начинающий моросить мелкий дождик настроения не добавляли. Мы молча шли по мощённому неровными булыжниками тротуару, думая каждый о своём. Подняв глаза, я обратил внимание на дверь в глухой стене, куда по одному и парами заходили люди. Прямо над дверью в стену был вделан простой металлический крест.

— Что там такое, Джованни? — спросил я.

— Церковь слёз Девы Марии, — ответил он. — Очень старая церковь, очень почитаемая. Там в закупоренной склянке хранится настоящая слеза Богородицы.

— Давай зайдём, Кени, — попросила Ленка. — Я ни разу не была в христианском храме.

— Ну и дальше не стоит, — проворчал я. Затем я вдруг вспомнил о своих родных, оставшихся в другом мире, и на меня нахлынуло чувство острой грусти. «Свечку бы хоть за них поставить», — мелькнула мысль. Я вздохнул и согласился: — Ладно, давай зайдём.

Уже зайдя, я вспомнил, что в католических храмах свечки не ставят, точнее, свечи у них ставят молящиеся, и от язычника это будет выглядеть неуместно. Поэтому я ограничился тем, что коротко поклонился кресту.

Церковь действительно была старой. Маленькая, темноватая, с узкими, похожими на бойницы окнами и двумя рядами простых скамей, до блеска отполированных поколениями прихожан. Во всём чувствовалась старина. Не знаю, существовала ли эта церковь во времена Рима, но в каждой мелочи здесь чувствовался дух столетий. А ещё здесь чувствовалось что-то ещё, что я не сразу сумел распознать. Присутствие… то странное и тревожное ощущение, которое я до этого испытал лишь однажды, когда встретился с Хорсом. Успела промелькнуть мысль, что я напрасно сюда пришёл, а затем ощущение присутствия начало стремительно нарастать.

На меня волной накатил страх. Я слишком поздно вспомнил, что настоящий Христос не имел ничего общего с булгаковским Иешуа Га-Ноцри, мирным странствующим проповедником. Ему, конечно, было далеко до бога-отца, который мог без всяких рефлексий уничтожить целый город только за то, что там стала излишне популярной идея толерантности[31], но всё же и у него характер был не сахарный. Можно вспомнить, к примеру, как он устроил погром, опрокинув столы с деньгами и разогнав пинками торговцев, продававших жертвенных животных. Торговцы продавали их от храма, и по большому счёту, ничем не отличались от тех, кто в наше время продаёт в церквях свечи, но чем-то они Христу не приглянулись, и дело для них кончилось плохо.

Ощущение присутствия стало почти физически непереносимым, голова закружилась, сознание на миг померкло, и внезапно я очутился непонятно где. Я стоял — или висел? — в слегка мерцающем жемчужном тумане. Напротив меня стоял (висел?) странно одетый человек — в сандалиях, простых штанах из некрашеного полотна, и в такой же рубахе, длиной почти до колен, подпоясанной простым шнурком. Он внимательно посмотрел на меня, а затем мигнул, как изображение в телевизоре, и оказался одетым в обычный клубный пиджак и что-то вроде джинсов. Несложно было угадать кто это, так что я поклонился и молча ожидал что будет дальше. Главный вопрос, который волновал меня, заключался в том, кто такой Христос — человек, ставший богом, или же бог, вселившийся в человека? Если с человеком, пусть и поднявшимся до божественности, ещё можно было найти общий язык, то договориться с богом было гораздо сложнее. Нелегко договариваться с тем, кто изначально воспринимает тебя всего лишь ресурсом, примерно, как человек воспринимает корову.

Тот молча разглядывал меня.

— Любопытно, — наконец сказал он. — Очень ясный отпечаток отколовшегося мира. Интересный у меня появился почитатель.

— Со всем уважением, я не твой почитатель, — отказался я.

— Ты крещёный, — указал он.

— Крещёный не я, а тот, что был там, — ответил я. — Я же родился здесь, и к тебе не имею никакого отношения. Со всем возможным уважением.

— Но тем не менее связь есть, и я её вижу.

— Если какая-то связь и осталась, то я отказываюсь от неё, — заявил я.

— Для разрыва связи недостаточно, чтобы человек отверг бога, — ответил он, задумчиво меня разглядывая. — Нужно также, чтобы и бог отказался от человека. Впрочем, связь и в самом деле слаба. Оставим пока этот вопрос. Скажи, зачем в таком случае ты пришёл сюда?

— Я пришёл, чтобы попросить тебя позаботиться о родных того, кто умер там.

— Ты же знаешь, что я этого не могу, — с удивлением взглянул он на меня. — Не знаешь? Ты даже этого не знаешь? А ты хотя бы знаешь, что сущность, которой ты по глупости своей решил служить, чужая для этого мира? И что для того она тоже чужая?

— То есть получается, что именно пришествие Силы послужило причиной расхождения миров? — осенила меня мысль.

Мой собеседник усмехнулся, ничего не ответив.

— Скажи мне, отвергающий бога, — вместо этого спросил он, — как можно назвать человека, который отбросил всё родное для него и решил служить чужаку, вторженцу?

— Наверное, так же, как можно было назвать иудеев, мирившихся с властью Рима, — ответил я осторожно. — И много ли осталось бы людей в Иудее, реши кто-то вдруг казнить их, как предателей?

— И те, и другие были людьми.

— Так ведь и ты не человек, даже если им когда-то и был, — указал я.

— Наглости тебе не занимать, — нахмурился собеседник.

— Со всем возможным уважением, — заверил я.

— Живи пока, — он сделал неуловимый жест, меня закружило, и сознание опять померкло.

Пришёл в себя я снова в церкви. Голова у меня сильно кружилась, и я ухватился за Ленку, чтобы не упасть.

— Кени, что с тобой? — удивлённо спросила она.

— Пойдём отсюда и побыстрее, — потребовал я.

Она посмотрела на меня с недоумением, но спорить не стала. Дальнейшая прогулка оказалась скомканной; видя моё настроение, Ленка решительно развернулась в сторону дома. Только дома она спросила:

— Так что с тобой случилось в той церкви?

— Пообщался с Христом, — неохотно ответил я.

— С ним так неприятно общаться? — она удивлённо подняла бровь. — А вот мне было бы интересно с каким-нибудь богом пообщаться.

— Забудь! — обеспокоился я. — Выкинь эту мысль из головы! Боги — это тебе не друзья-подружки, иметь дело с ними очень опасно, особенно для одарённого. Это Высшие могут бога одним движением развеять, а с нами они могут сделать всё что угодно.

— Ты, по-моему, очень уж драматизируешь, — с сомнением сказала Ленка.

— Обещай мне, что никогда не зайдёшь в храм бога, — потребовал я. — Во всяком случае, до тех пор, пока не станешь сильной Владеющей. И даже тогда не станешь туда заходить без действительно веской причины.

— Обещаю, — неохотно согласилась она, — не зайду.

Только поздним вечером я достаточно успокоился и начал обдумывать эту встречу. Христос сказал, что на мне отпечаток того мира, да и Хорс, помнится, сразу увидел мою чуждость. Очевидно, что именно это и вызывает интерес богов ко мне — есть немало людей, одарённых не меньше — да взять ту же Ленку, например, — но боги не обращают на них ни малейшего внимания. Можно смело предположить, что и Силу я тоже интересую как раз потому, что у меня сохранилась эта связь.

Ещё более любопытный вывод можно сделать из его оговорки о чуждости Силы. Получается, что Сила как-то проявилась, или откуда-то пришла, и это вызвало разделение миров. Причём боги, и сама Сила остались в этом мире, и к тому никакого доступа не имеют — Христос сказал это прямо. Отсюда легко можно предположить, что моя ценность состоит в том, что для них существует какая-то возможность получить через меня доступ в тот мир. Возможность для них самих не очень ясная, иначе меня бы так просто не отпустили. Но если боги поймут, как эту возможность использовать, то за меня возьмутся уже всерьёз. Вывод из всего этого один: мне стоит приналечь на учёбу.

Глава 14

— Господин Кеннер, госпожа Лена, — наш чичероне был суетлив и восторжен. — Нам с вами невероятно повезло.

— Это прекрасная новость, Джованни, — вежливо откликнулся я. — И в чём же именно нам повезло?

— Мне удалось достать места на балконе прямо на пьяцца Навона, — торжественно объявил тот.

— Вполне допускаю, что место на балконе — это как раз то, чего в нашей жизни не хватало, — согласился я. — Но всё же объясните подробнее — в чём конкретно состоит наше везенье?

Джованни посмотрел на меня с таким искренним изумлением, смешанным с ужасом, как будто я признался, что я негр-людоед.

— На пьяцца Навона проходит главное шествие карнавала[32], — наконец объяснил он, видимо, придя к выводу, что мы не притворяемся, а в самом деле тупые. — Лучше всего смотреть его с балкона, и достать там место очень и очень непросто.

— Вот как? — задумался я. Идти не очень хотелось, да и вообще я не любитель туризма.

— Давай сходим, Кени, — подала голос Ленка. — Мне скучно дома сидеть.

— Ну давай сходим, раз скучно, — вздохнул я. — Ведите, Джованни.

Пьяцца Навона бурлила. Собственно, бурление началось задолго до площади — народом были заполнены все прилегающие улицы. Но именно на пьяцца Навона происходило главное действие — самые красивые костюмы и самые разукрашенные экипажи были как раз там. Шествие двигалось по периметру площади, прежде чем выбраться на корсо дель Ринассименто и рассосаться по окрестным улочкам. В центре площади между монументальных фонтанов тоже было столпотворение. Там были установлены подмостки, на которых плясали и корчили рожи какие-то актёры.

Мы проталкивались сквозь толпу вдоль домов, разглядывая пышные костюмы и разукрашенные повозки. Ленка безостановочно вертела головой, то и дело тыкая меня в бок и указывая на особо колоритных персонажей. Нас несколько раз щедро посыпáли с балконов конфетти, и она сейчас выглядела довольно забавно, вся в цветных кружочках и звёздочках. В основном дело ограничивалось разноцветными бумажками, хотя разок мне в лоб довольно больно прилетело что-то твёрдое.

— Некоторые не любят конфетти, — пояснил Джованни, заметив, как я поморщился. — Предпочитают кидать конфеты и засахаренные орехи, как в старину.

— Неплохая традиция, — заметил я, — хотя орехи можно было бы брать и поменьше. Но хорошо хоть, что это был не кокосовый, так что я не жалуюсь.

Наверное, надо было найти какие-нибудь маски — они и от любителей старых традиций защитили бы, и выглядели бы мы в них не так чужеродно. Не люблю выглядеть как турист — местные сразу начинают воспринимать тебя как дойную корову.

Совершенно неожиданно на нас налетела ряженые; вокруг замелькали какие-то арлекины, мальвины, легионеры, римляне в тогах. Толпа подхватила нас, завертела, оглушила и наконец, выбросила на обочину к стене дома. У Ленки появился цветок за ухом, а в руке оказался зажат леденец.

— О, ты с прибылью, поздравляю, — заметил я.

— Слушай, Кени, а зачем они вот это всё устраивают? — спросила Ленка, игнорируя мою иронию и разворачивая добытый леденец.

— Пользуются последней возможностью повеселиться, — ответил я. — У них на днях начинается Великий пост, там уже будет не до веселья.

— А что у них будет? — заинтересовалась Ленка.

— Сорок дней будут есть только кашу.

— Только кашу? — ужаснулась Ленка.

— А в некоторые дни вообще ничего есть нельзя, — подтвердил я. — Но иногда можно будет есть варёную рыбу. Овощи тоже можно — капусту там, морковку. Репу. Но никаких пирожных, заметь. Всё хоть сколько-нибудь вкусное категорически запрещено.

— А что им за это будет взамен? — судя по голосу, она сомневалась, что такой кошмар и в самом деле возможен.

— А взамен они будут много молиться и размышлять о Христе, — объяснил я.

— Кени, ты просто надо мной смеёшься, — уверенно сделала вывод Ленка.

— Ничего подобного, — отказался я, — именно так оно и есть. Не веришь мне, давай спросим у Джованни.

Мы завертели головами. Джованни нигде не было видно. Мало того, куда-то испарился и Фабио. Наш незаметный Фабио стал окончательно незаметным, вплоть до полного исчезновения.

— Куда он делся? — удивлённо спросила Ленка.

— Не знаю, — задумчиво сказал я. — Как-то странно это. Мы же никуда не перемещались, они нас просто покрутили и к стенке отодвинули.

— Что делать будем?

— Мне как-то не хочется здесь гулять без провожатого и без знания языка. И мне не нравится, что он так внезапно исчез. Вместе с нашим телохранителем, и вместе с мифическим балконом.

— Ты, Кени, параноик, — заметила Ленка.

— Ну да, — согласился я, — я всеми силами развиваю в себе это полезное качество. Давай-ка лучше выбираться отсюда. Вон там в торце площади, по-моему, есть выход на какую-то большую улицу. Доберёмся дотуда, а там уже можно будет найти такси. И держись за меня, а то здесь запросто можно потеряться. Как наш Джованни.

Мы двинулись в сторону южного торца площади, протискиваясь через ряженую толпу. Карнавальное шествие в основном двигалось вместе с повозками, обходя площадь по кругу, хотя многие откололись от основного потока и небольшими группами двигались в разных направлениях, создавая эффект броуновского движения. Разговаривать было практически невозможно — люди пели, кричали, смеялись, играли на музыкальных инструментах, и всё это временами сливалось в чудовищную какофонию.

Уйти далеко не получилось. На полдороге на нас опять налетела толпа. Вновь замелькали вокруг какие-то рожи, закрутились цветные ленты, кто-то задудел прямо над ухом. Меня толкнули в спину, потом в бок, потом мы завертелись, и совершенно неожиданно оказались в узком проходе между домами — даже не в переулке, просто в щели. Я проверил карман — бумажник был на месте, похоже, мы ничего не потеряли. И не приобрели — на этот раз Ленке леденца не досталось. Зато в паре сажен от нас стояла группа из четверых личностей довольно бандитского вида, которые с ухмылками наставили на нас револьверы. Сюжет, больше подходящий для плохого приключенческого романа — если представится случай, я, пожалуй, попеняю автору за дурновкусие. Я оглянулся назад — выход из прохода перекрывала та же ряженая толпа, которая пела и плясала, и при этом почему-то совершенно не замечала банду, которая совсем не собиралась прятаться и открыто демонстрировала своё оружие. Ряженые надёжно перекрывали нам выход, и своими плясками и песнями полностью маскировали происходящее в переулочке. Прорваться через них было совершенно невозможно.

Один из бандитов, по всей видимости, главарь, ухмыльнулся мне и заявил:

— Vieni con noi[33].

— Nos non loqui Italica[34], — ответил я, пожав плечами.

Бандиты переглянулись между собой, затем трое посмотрели на четвёртого — единственного обладателя более или менее приличной физиономии. Тот вздохнул и перевёл:

— Venis nobiscum[35].

Бандит, знающий латынь — как же, верю. Те трое, несомненно, обычные бандиты, а вот этот образованный явно не с ними. Если простолюдины говорят только на итальянском, то в богатых домах используется исключительно латынь. Чем-то это было похоже на наш XIX век, но не совсем — хотя наши дворяне активно использовали французский, в основном они всё же говорили на русском. Французский был скорее модой, чем языком повседневного общения. Более точной аналогией была Англия после норманнского завоевания — там норманнские дворяне говорили исключительно по-французски, чаще всего вообще не зная английского, который был языком простолюдинов. Так же и здесь — тот, кто знал латынь, был либо священником, либо дворянином, либо кем-то из их слуг. И нетрудно было сделать вывод, что наш знаток латыни и есть главный в этой компании.

— Quid enim[36]? — спросил я.

— Silentium, aliter erit malum[37], — пригрозил он.

— Monere debeo…[38] — начал я.

— Tace![39], — прервал он меня. — Abeamus. Celer![40].

Мы переглянулись с Ленкой. Мы всегда носим с собой ножи, и если бы выход не был перекрыт, то можно было бы попробовать подраться. Однако ряженые явно работали вместе с этой бандой, и против такой толпы у нас не было ни малейших шансов. Мы дружно вздохнули и двинулись по замусоренному переулку. Главный шёл впереди, а трое бандитов с револьверами пристроились за нами.

На середине пути где-то вверху стукнула оконная рама и перед нами упало что-то вроде жестяной банки. Главный вполголоса выругался и посмотрел вверх. Я тоже поднял глаза, но понять, откуда бросили мусор было невозможно. Собственно, мне было совсем неинтересно знать, кто там мусорит, зато я успел заметить одну очень важную вещь: когда банка упала, главный бандит рефлекторно построил конструкт.

«Он Владеющий», — передал я Ленке, и она едва заметно кивнула. Его спина просто провоцировала воткнуть в неё нож, но для этого надо было хотя бы ненадолго отвлечь тех троих сзади. Однако такой возможности нам так и не представилось — совсем скоро мы дошли до конца переулка. Выход из него полностью перекрывала машина — что-то вроде микроавтобуса, — и дверь была уже открыта. Интересные тут уличные бандиты — впрочем, с самого начала было ясно, что уличными бандитами тут и не пахнет. Само похищение с участием группы ряженых уже говорило о серьёзной операции, разработанной профессионалами, а такое своевременное исчезновение наших переводчика и телохранителя намекало на то, что им просто приказали это сделать. Сейчас нам надо бы понять, кто и зачем затеял наше похищение, и почему этот кто-то считает, что это сойдёт ему с рук. В этом как раз и состоит главная странность — у нашей матери хватит возможностей и папу призвать к ответу, и нужно быть очень наивным, чтобы верить, что она не сумеет раскопать это дело и найти настоящего виновника. Для этого нужно быть полным дураком, но дурак вряд ли смог бы организовать похищение на таком уровне.

В машине нас усадили вместе; один из бандитов уселся на сиденье напротив, лицом к нам. Ещё один сел у нас за спиной, а главный уселся на боковое сиденье, контролируя всех. Последний бандит оказался водителем.

Окна были плотно занавешены — хотя даже будь они полностью открыты, вряд ли бы это нам сильно помогло. Узкие, причудливо петляющие улочки незнакомого города были все на одно лицо. Я всё же пытался запомнить какие-то ориентиры, которые мелькали в том кусочке ветрового стекла, который просматривался с моего места. Главарь прекрасно видел, что я вглядываюсь вперёд, но похоже, это его нисколько не беспокоило. Непонятно, было ли это хорошим знаком или наоборот, плохим. Скорее всё-таки плохим. В любом случае было ясно, что нам не стоит ожидать от них чего-то хорошего, и при первом же удобном случае с такими попутчиками надо расставаться. Шансы на это были неплохи — если у нас получится разобраться с Владеющим, обычные уголовники, скорее всего, не будут большой проблемой. Однако прямо сейчас момент был совершенно неподходящим — попытка затеять драку в машине вряд ли закончилась бы чем-то хорошим, так что пока нужно было вести себя смирно и усыплять бдительность.

Бандит, сидевший напротив, достал нож и стал им поигрывать, пристально глядя на нас. Ну, тут всё стандартно — жертву надо с самого начала как следует запугать, чтобы она боялась даже пискнуть. По всей видимости, сейчас нам предстояло увидеть представление, призванное наполнить наши сердца ужасом. Зато мы сможем воспользоваться этим, чтобы создать впечатление, что мы неопасны. А главное, убедить, что Ленка совершенно неопасна, и следить за ней нет никакой необходимости. Я попытался послать ей ощущение страха; она поняла меня правильно и сделала вид, что боится. Бандит ухмыльнулся и изобразил пантомиму, как он перерезает горло. Ленка сделала круглые глаза и прижалась ко мне; я тоже по мере сил изобразил испуг. К несчастью, наш спектакль продолжался недолго. Всё шло просто прекрасно, но этому идиоту показалось мало, и он, зловеще ухмыльнувшись, начал гладить Ленке ногу. Я передал ей приказ сидеть тихо, чтобы она не вздумала ломать ему руку, а вместо этого сам от всей души ударил его в нос.

Брызнула кровь, и бандит завопил, размахивая ножом. Ещё немного, и пришлось бы и в самом деле ломать ему руку, пока он нас не порезал, но, к счастью, вмешался главный. Он заорал на бандита; тот начал орать в ответ. Они тараторили так быстро, что я просто не мог представить, как из этого можно было вычленить что-то осмысленное. Видимо, как-то они друг друга всё-таки понимали, потому что бандит спрятал нож и, достав платок, прижал его к носу. Платок быстро пропитался кровью — судя по тому, как моментально распух нос, он скорее всего был сломан. Несчастный с ненавистью сверкал на меня глазами и что-то тихо бормотал. Ну да, обидно — пугал, пугал, уже вроде и напугал, и вдруг на тебе.

— Больше так не делай, — мрачно сказал мне главный. — Если ты не будешь вести себя смирно, ты будешь наказан.

— Если мою жену не будут трогать, я буду вести себя смирно, — согласился я. Жаль, что у меня не получилось убедить их в своей безобидности, но по крайней мере, от Ленки они никаких неприятностей не ждут.

Главный угрюмо посмотрел на меня и что-то раздражённо буркнул себе под нос. Я не стал переспрашивать — вряд ли он меня похвалил, а выслушивать критику я в данный момент был не расположен. Мы замолчали, лишь потерпевший что-то бубнил на грани слышимости. Сидевший сзади никак себя не проявил, но у меня было стойкое ощущение, что в какой-то момент скандала я слышал оттуда тихое гыгыканье. Какая, однако, дружная компания! Я почувствовал себя уверенней — со случайным сбродом иметь дело гораздо проще, чем с опытной и хорошо сработавшейся командой. А главное, стало ясно, что мы им зачем-то очень нужны, и, по крайней мере в ближайшее время, нас убивать не собираются. А ещё стало очевидно, что они всё-таки опасаются последствий, иначе меня за такую выходку отпинали бы просто для профилактики.

Остаток нашего недолгого пути мы проделали в молчании. Очень скоро машина въехала в узкий переулок и остановилась у неприметной двери в глухой стене. Главный быстро заговорил, видимо, выдавая остальным инструкции, а затем сказал нам: «Идите за мной» и полез наружу. Мы последовали за ним, а за нами двинулись и остальные. Я чувствовал себя довольно неуютно с обиженным мной бандитом за спиной, но делать было нечего — оставалось только надеяться, что остальные его удержат, если он вдруг надумает отомстить.

Сразу за уличной дверью открылся не очень длинный коридор с дверями по обеим сторонам. Саженей через десять коридор резко заворачивал. Довольно скудная отделка стен и временами доносившееся громыхание каких-то котлов намекало на то, что это служебные помещения большого палаццо. Мы не дошли даже до поворота — главный открыл вторую по счёту дверь, и мы оказались в практически пустой комнате. Мебели в ней не было, лишь в углу были свалены несколько корзин, по всей видимости, пустых.

«Будь готова в любой момент», — просигналил я Ленке.

«Отвлеки Владеющего», — просигналила она в ответ.

Она слегка отодвинулась от меня и соединила руки вместе. Со стороны казалось, что она просто пытается унять дрожь испуга, но при этом правая рука у неё оказалась совсем рядом с наручными ножнами, прикрытыми широким рукавом.

— Вы знаете, где вы находитесь? — тем временем задал вопрос главарь.

— Нет. Скажите нам, — ответил я, изображая испуг и неуверенность, и в процессе смещаясь ещё дальше в сторону от Ленки.

— Это палаццо Скорцезе, — торжественно заявил тот. — Вы враги кардинала Скорцезе, и вам предстоит заплатить за своё поведение.

— И каким образом нам предстоит заплатить? — спросил я, делая вид, что чувствую неловкость от того, что за спиной у меня находится один из бандитов, и перемещаясь ещё немного.

— Его высокопреосвященство определит вам наказание, — высокомерно ответил главный. — И чтобы остаться в живых, вам следует подумать, что вы можете ему предложить, чтобы искупить свою вину.

В этот момент я совершенно перестал понимать происходящее. Вместо того чтобы просто убить нас — если уж так этого хотелось, — нам предлагают выкупить свою жизнь. И как, интересно, они собираются решить вопрос с нашей матерью? Да и папе, который дал нам гарантии, такое вряд ли понравится. Всё это выглядело плохим розыгрышем, где вот-вот должны были выскочить организаторы и объявить, что это такая шутка. Однако среди наших знакомых подобных придурков не водилось, так что версия розыгрыша казалась совсем неправдоподобной.

«Я готова», — просигналила мне Ленка, и я начал действовать. Я посмотрел вбок, на бандита со сломанным носом, и с испугом закричал: «Нет, нет, не стреляй, умоляю!». Тот перестал трогать свой нос и разинул рот от удивления. Главный тоже удивился и стремительно развернулся к Сломанному Носу. В этот момент ему в висок с глухим стуком вошёл клинок. Я немедленно сделал два шага назад и резким ударом раздробил кадык стоящему сзади бандиту, который изумлённо хлопал глазами. Тем временем Ленка со всей силы пнула по яйцам бандита, стоящего рядом с ней, который тут же с воем скорчился, и, по-моему, даже не заметил, как ему свернули шею. Как ни странно, самым подготовленным оказался Сломанный Нос, который к этому времени уже успел достать свой револьвер и в этот момент как раз начал его поднимать. Я выхватил нож из наручных ножен и метнул его, надеясь хотя бы сбить ему прицел. Грохнул выстрел, пуля ушла куда-то мимо, а бандит свалился с ножом в глазнице.

Мы посмотрели друг на друга. Только сейчас я понял, что мы оба успели построить защитные конструкты, сами того не осознавая. Генрих действительно учит нас на совесть, хотя временами его хочется медленно удавить.

— И что дальше? — спросила Ленка.

Мне и самому было бы неплохо знать, что дальше, но, разумеется, не собирался этого говорить. Я не могу позволить себе роскошь задавать подобные вопросы — я обязан излучать уверенность, и сказать по правде, временами это порядком давит.

— Сначала мы заберём ножи, не стоит им здесь оставаться, — огласил я свой план. — А затем попробуем отсюда выбраться без шума. Плохо, что этот придурок успел выстрелить. Будем надеяться, что никто не обратил внимания.

— Что-то слишком уж легко получилось, — с удивлением сказала Ленка, тщательно вытирая свой нож. — Ну эти-то трое ладно, это просто уличная шваль, но почему с Владеющим так вышло? Не могу себе представить, чтобы нашего Генриха можно было так просто отвлечь и завалить. У него же на любой шорох сразу защита ставится, а угрозу он и со спины почувствует.

— У здешних обучение по-другому поставлено, — ответил ей я, пытаясь отчистить свой. — У них боевой практики почти нет, они вместо этого изучают богословие и Священное Писание. Папе не нужны сильные, папе нужны верные. И Владеющих у них мало. Тут много разных факторов — и то, что многожёнство у христиан запрещено, и то, что одарённые женщины большей частью в монастырях сидят. Попы вообще к Владеющим относятся с недоверием, особенно к женщинам.

— А у греческих тоже так? — с любопытством спросила Ленка.

— Не знаю, я особо не интересовался. Да скорее всего, всё то же самое. Это же так устроено не потому, что папа такой плохой. Просто церковь по своей сути враждебна Владению, но и не использовать Владеющих тоже не может. Вот попы и пытаются гнуть одарённых под себя. У патриарха точно та же проблема, наверняка он так же её и решает.

Как оно в жизни почему-то всегда и происходит, наши надежды были напрасными — оказалось, что выстрел всё-таки услышали. Едва мы направились к двери, как она распахнулась, и на пороге возникла девица в белом фартучке. Она посмотрела на нас, на трупы, на потёки крови на полу, и глаза её постепенно округлялись всё больше и больше. Затем она открыла рот, испустила пронзительный визг и метнулась прочь, не переставая визжать. Немедленно послышались голоса и топот ног. Мы переглянулись, и я вздохнул.

— Прорываемся? — спросила Ленка.

— Подождём, — с сомнением ответил я. — Вряд ли получится далеко убежать. Давай посмотрим, что дальше будет. Как-то непонятно мне всё это.

Дверь распахнулась, и комната быстро оказалась заполненной людьми. Все они были одеты как слуги, и явно ими и были. Публика возбуждённо переговаривалась, женщины ахали и отворачивались от трупов, мужчины посматривали на нас с опаской. Они совершенно не выглядели бандитами, и я немного расслабился. Наконец, появился кто-то вроде старшего лакея или, скорее, дворецкого. Он невозмутимо оглядел поле битвы, и властным движением руки заставив всех замолчать, обратился к нам:

— Chi sei[41]?

— Nos non loqui Italica[42], — уже привычно ответил я.

В богатом палаццо, да ещё принадлежащем церковному сановнику, проблемы коммуникации, разумеется, не было.

— Что здесь произошло? — спросил он на латыни.

— Они нас похитили. Мы их убили, — коротко обрисовал я ситуацию.

— Их всех убили вы? — он поднял бровь. — И вот этого тоже? — спросил он, показывая пальцем на того, кто командовал бандитами.

— Да, — я был краток.

Слуги тут же заговорили все разом. Дворецкий рявкнул на них по-итальянски, и все немедленно замолчали.

— Итак, кто вы такие? — снова обратился он к нам.

— Наша фамилия Арди, — сказал я. — Сообщите о нас в палаццо дельоспити дель папа, и вы будете щедро вознаграждены.

Дворецкий задумался, ещё раз оглядывая пейзаж с трупами. Затем он спросил что-то по-итальянски, и слуги загалдели в ответ, перебивая друг друга. Наконец он жестом остановил галдёж и обратился к нам:

— Этот вопрос выходит за пределы моей компетенции, и я должен отвести вас к его высокопреосвященству. Вы пойдёте добровольно?

— Мы пойдём добровольно, — пообещал я.

Несколькими резкими приказами дворецкий разогнал бóльшую часть слуг, и мы двинулись на встречу с кардиналом.

Глава 15

Нас повели на второй этаж. Один из слуг шёл впереди, а за нами шли ещё двое, причём один из них всё время целился нам в спину из какого-то допотопного револьвера. Выглядел он очень нервным, и я уже начал всерьёз опасаться, что он может невзначай выстрелить. Ленка покосилась на него, а потом вопросительно посмотрела на меня. Я тоже бросил на него взгляд, и совсем уже было собрался кивнуть ей, но вовремя заметил, что курок у револьвера не взведён, и отрицательно качнул головой. Не стоит начинать драку без крайней необходимости, тем более в такой непонятной ситуации.

Путь наш закончился в большой приёмной, где сидели двое мужчин, которые явно были секретарями.

— Что это значит? — удивлённо поднял брови тот, что постарше, с заметной лысиной и седыми усами.

— Мы задержали их в подвале, синьор Винченти, — почтительно сообщил дворецкий. — И ещё там лежат несколько трупов.

— Трупов?? — вытаращился на нас младший секретарь. — Надо срочно вызвать полицию!

— Я полагаю, первым делом мы должны поставить в известность его высокопреосвященство, — холодно взглянул на него старший.

— Да-да, конечно, синьор Винченти, — смутился тот.

— И ещё отец Эннио Гвидиче… — продолжил доклад дворецкий. — Он тоже там.

— Что насчёт отца Эннио? — раздражённо спросил секретарь.

— Он там тоже лежит, — просто пояснил дворецкий. — В виде трупа.

Седой начал было что-то говорить, но захлопнул рот. Он помолчал немного, пытаясь уместить в голове информацию, а затем взглянул на нас:

— Итак, кто вы такие и что вы делаете в доме его высокопреосвященства?

— Отвечать! — рявкнул слуга с револьвером, наставляя его на нас.

— Моё имя Кеннер Арди. Это моя жена Лена Менцева-Арди, — представился я. — И я бы попросил вас убрать отсюда этого клоуна с револьвером, иначе я засуну ему этот револьвер кое-куда.

— Кени, ты всё-таки пошляк, — укоризненно сказала Ленка по-русски.

— Извини, — смутился я. Я так и не смог окончательно избавиться от повадок и лексикона старого «я», и временами в минуту волнения оно вылезало наружу.

Седой обратил внимание на слугу.

— Альфонсо, идиот, спрячь свой револьвер, он у тебя всё равно не стреляет. — Затем он перевёл взгляд на нас. — Мне знакома ваша фамилия, господа, но вы не ответили на вопрос, что вы здесь делаете.

— Мне тоже интересно было бы узнать, зачем нас похитили и доставили в этот дом.

Все присутствующие воззрились на нас в совершеннейшем изумлении. Наконец старший секретарь со вздохом сказал:

— Думаю, мне нужно сообщить о происходящем его высокопреосвященству.

Он вышел из-за стола и исчез за дверью кабинета. Мы ожидали в полном молчании. Через несколько минут секретарь выглянул наружу и жестом пригласил нас зайти.

Кардинал Алонзо Скорцезе выглядел довольно молодо для такого высокого сана, примерно лет на сорок, хотя учитывая более развитую медицину, ему легко могло быть и восемьдесят. К сожалению, я никак не предвидел нашу встречу и не озаботился хоть что-то о нём узнать. Кардинал рассматривал нас с любопытством, и в целом никакой враждебности в нём не ощущалось.

— Прошу вас садиться, господа, — он сделал приглашающий жест в сторону стульев. Секретаря он, впрочем, не отпустил, и тот сейчас находился у нас за спиной. — Насколько я понимаю, вы являетесь детьми сиятельной Милославы Арди?

— Именно так, ваше высокопреосвященство. А вы, насколько я понимаю, являетесь кардиналом Алонзо Скорцезе?

— Вам неизвестно, в чьём доме вы находитесь? — удивился Скорцезе. — Любопытно. Но всё же — чем я обязан вашему столь необычному визиту?

— Поскольку нас похитили по вашему приказу, это как раз нам хотелось бы знать, что вам от нас нужно.

— Кхм, — озадаченно кашлянул кардинал. — Очень интересно, но всё же так мы никуда не придём. Попробуйте рассказать свою историю с самого начала.

Мы с Ленкой переглянулись. И в самом деле, происходящее начинало выглядеть как-то сюрреалистично. Кафку в этом мире не знали, так что у нас были все шансы стать первооткрывателями жанра.

— Ну что ж, давайте попробуем, — согласился я. — Итак, группа вооружённых людей похитила нас с карнавала. Командовал ими священник, по всей видимости, именно его ваши слуги упоминали как отца Эннио Гвидиче.

— Что… — начал было кардинал, но быстро поправился. — Прошу прощения, продолжайте.

— Похитители привезли нас в этот дом, — продолжил я, — и завели в подвал. Священник очень подробно нам объяснил, что нас похитили по приказу кардинала Алонзо Скорцезе в качестве мести нашей матери. Через некоторое время сложилась такая ситуация, что мы вынуждены были сопротивляться, завязалась драка. В результате все похитители были убиты. Когда мы попытались выбраться из дома и сбежать, нас обнаружили ваши слуги, которые нас и задержали.

Скорцезе молчал, внимательно нас разглядывая. В конце концов он со вздохом сказал:

— Ваша история звучит совершенно невероятно.

— А какой смысл для нас проникать в ваш дом? — заметил я.

— Это соображение меня и смущает. Скажите, как вы сумели расправиться с похитителями?

— Они воспринимали нас как обычных гражданских и не ожидали от нас никакого сопротивления. Фактор внезапности оказался решающим.

— А почему вы сдались слугам?

— Они нам не угрожали, и мы не собирались убивать ни в чём не повинных людей. Мы предпочли попробовать покинуть этот дом мирно.

— Похвально, похвально, — пробормотал Скорцезе. — Ну что же, ваша мать и в самом деле доставила мне некоторые неприятности, но я не держу на неё никакого зла. Собственно, это ведь мои люди на неё напали, хоть и по незнанию. И разумеется, мстить женщине, похищая её детей, было бы последней низостью.

Кардинал помолчал немного, сосредоточенно размышляя о чём-то.

— Преподобный Эннио Гвидиче действительно является… являлся одним из моих помощников, — продолжал он, — но я, разумеется, никаких подобных поручений ему не давал. У меня есть большой соблазн счесть вашу историю выдумкой, но тогда всё становится совершенно необъяснимым. Я всё же исключаю вероятность, что вы пробрались в мой дом, чтобы убить отца Эннио, да и тогда совсем непонятно, откуда взялись остальные убитые, которые не являются моими слугами. Таким образом, есть определённые соображения в пользу вашей версии событий, но в таком случае я не могу понять мотивов своего помощника.

— А враги у вас есть, ваше высокопреосвященство? — спросил я светским тоном.

— Мы все братья во Христе, — слегка улыбнулся кардинал, — но некоторые братья и в самом деле не испытывают ко мне братских чувств.

— Давайте на секунду представим, что ваш помощник выполнял поручение этих самых некоторых братьев.

— Давайте, — с интересом посмотрел на меня Скорцезе.

— И если вдруг вскоре к вам постучится полиция, то все непонятности сразу объяснятся.

— Вы клоните к тому, что вас хотели убить и объявить меня виновным?

— Нет, это мне кажется маловероятным, — покачал головой я. — Тогда не нужно было бы так настойчиво объяснять нам, что нас похитили по вашему приказу. А главное, нашу мать не устроило бы простое объяснение. Она сама докопалась бы до истины и наказала всех причастных. У неё хватило бы возможностей для этого, будь это сам папа.

— Будь это сам папа, — задумчиво повторил кардинал. — Ну хорошо, тогда какой вариант вам кажется более подходящим?

— Давайте представим, что в поисках нас в ваш дом врываются, скажем, гвардейцы, или может, какое-то спецподразделение полиции. Они обнаруживают, что вы похитили нас и пытались убить, но мы, сопротивляясь, убили вас. При этом преподобный Эннио Гвидиче со слезами раскаяния на глазах рассказал бы, что нас похитили по вашему приказу, и что с нашей стороны это была самооборона.

— Интересная версия, — согласился кардинал. — Но есть же свидетели, мои секретари, к примеру.

— Все неудобные свидетели были бы убиты, сопротивляясь полиции.

— Но вы ведь рассказали бы, что вы меня не убивали?

— Наше слово против слова папы, — с намёком сказал я. — Я полагаю, показания вашего помощника оказались бы решающим свидетельством. Мы иностранцы, которым гарантирована неприкосновенность, поэтому никто не стал бы проводить полное следствие и проверять его слова. Зачем это делать, если никого невозможно судить? Дело просто закрыли бы — оно ведь совершенно ясное, не так ли?

Кардинал глубоко задумался.

— И в самом деле гладко выходит, — наконец сказал он. — А если папа намекнёт, что вы отрицаете это потому, что боитесь мести моих родственников, то на ваши слова и вовсе перестанут обращать внимание. Затем ради вашей безопасности папа срочно отошлёт вас домой, и эта версия окончательно станет бесспорным фактом. Вы знаете, господин Кеннер, ваше предположение выглядит отвратительно правдоподобным. Как минимум, оно прекрасно всё объясняет.

— В целом великолепный план, согласитесь, ваше высокопреосвященство, — сказал я. — Папа нашёл людей, на кого можно совершенно безопасно свалить ваше убийство, и при этом никто не станет его расследовать. А мы-то гадали, зачем папа потребовал, чтобы я сопровождал мать в этой поездке.

— Вы правы, господин Кеннер, — вздохнул Скорцезе. — В таких делах самое сложное — это избежать расследования или хотя бы заставить его пойти по нужному пути. Люди папы нашли блестящее решение, и кажется, я догадываюсь, кто автор этого замечательного плана.

— Я думаю, ваше высокопреосвященство, что вам нужно срочно покинуть этот дом, — сказал я. — Для того чтобы обсудить таланты сотрудников папы, лучше выбрать более подходящее время. Если моё предположение верно, то для вас смертельно опасно находиться рядом с нами. Сейчас люди папы ждут, пока отец Эннио Гвидиче не убедит нас, что похищение произошло по вашему приказу, но вряд ли на это отвели много времени. Полагаю, этот дом с минуты на минуту будет окружён.

— Надеюсь, что вы ошибаетесь, — мрачно сказал кардинал, вставая, и обратился к секретарю: — Лоренцо, ты слышал? Мы убегаем, прямо сейчас. А вы, молодые люди?

— Мы должны остаться, — ответил я. — Трупы в подвале рано или поздно свяжут с нами, и объяснить их потом будет гораздо сложнее.

— Резонно, — согласился Скорцезе, — но как вы собираетесь их объяснить?

— Ложь для нас неприемлема, — ответил я, — но мы вполне можем недоговаривать или вводить в заблуждение. Главное, нужно как-то обойти роль преподобного Эннио. Идеально будет, если удастся создать впечатление, что он сражался с бандитами и погиб от их руки.

— Разумная мысль, — с уважением посмотрел на меня кардинал. — Жаль, что наше знакомство состоялось при столь неблагоприятных обстоятельствах, но надеюсь, что у нас ещё будет возможность встретиться. До свидания, господа! Я прикажу слугам проводить вас в гостиную, а если ваши предположения всё-таки неверны, и никаких гвардейцев не появится, то они помогут вам вернуться домой.

Мы вежливо поклонились.

— Удачи вам, ваше высокопреосвященство, — пожелал я.

Ждать пришлось совсем недолго. Не успели мы расположиться в большой гостиной, как снаружи послышался шум и крики, и в комнату ворвались вооружённые гвардейцы, сразу же взявшие нас на прицел. Мы продолжали сидеть, демонстративно не обращая на них внимания — Ленка листала какой-то журнал на итальянском, а я просто задумчиво смотрел в окно. Крики и топот за дверью не смолкали, и через несколько минут в гостиную ворвался новый персонаж. Одет он был в мирскую одежду, но большой крест на груди говорил о том, что это священник. Новоприбывший был сильно не в духе.

— Где он? — рявкнул священник, обращаясь ко мне.

— Кто вы? — спокойно спросил я, неторопливо оторвав взгляд от пейзажа за окном. Ленка продолжала рассеянно листать журнал, совершенно не отвлекаясь на эту суматоху.

— Я спросил вас, где кардинал, — прорычал тот. — Отвечайте немедленно!

— Я не собираюсь разговаривать с неизвестным, — ответил я. — Кто вы — грабитель? Бандит? По какому праву вы ворвались в чужой дом?

— Я аббат Доминик Верде, и я здесь представляю закон. Вы обязаны отвечать на мои вопросы.

— Ничего подобного, — возразил я, — мы не обязаны отвечать на ваши вопросы. Но мы можем на них ответить, если вы убавите тон и будете задавать свои вопросы вежливо.

Аббат смотрел на меня, в бешенстве сверкая глазами, и я уже начал бояться, что он сделает какую-нибудь глупость — слишком уж он был зол. Однако он всё-таки сумел совладать с собой, и наш разговор продолжился в более приемлемом тоне.

— Итак, молодой человек, я вас спрашиваю: где кардинал Скорцезе?

— Помилуйте, аббат — откуда мне это знать? — удивился я. — Почему вы вообще задаёте мне подобные вопросы?

— Ко мне следует обращаться «отец Доминик» или «преподобный», — нахмурился аббат.

— А ко мне следует обращаться «господин Кеннер», — парировал я.

— Хорошо, господин Кеннер, — скрипнул зубами Верде. — Вам известно, где сейчас кардинал Скорцезе?

— Не имею ни малейшего представления, преподобный, — ответил я. — И кстати, что вам вообще от нас нужно?

— Ваш переводчик сообщил, что вас похитили люди кардинала Скорцезе. Мы прибыли к вам на помощь, так что я рассчитываю на ваше сотрудничество.

— Это ложь, — отмёл я это заявление. — Нас действительно похитили, но не люди Скорцезе, а ваши соучастники. Что же касается нашего переводчика Джованни Роско, то именно он и привёл нас в засаду, где нас ждали люди папы.

Верде начал наливаться краской.

— А вы, уважаемые, — обратился я к недружелюбно глядящим на меня гвардейцам, — можете не сверлить меня подобными взглядами. Подумайте о том, во что вас втянули, и что вы скажете нашей матери, когда она станет карать всех замешанных в этом преступлении. То, что вы делаете это по приказу, не будет для неё оправданием.

— Я давно не слышал подобного бреда… — начал Верде.

— Прежде чем вы что-то скажете, преподобный, — прервал его я, — вам стоит знать, что я эмпат и чувствую ложь. И вообще, я не вижу смысла продолжать этот разговор здесь. Приходите к нам в палаццо дельоспити дель папа, и мы обсудим все детали этого дела вместе с нашей матерью. Прихватите с собой Джованни Роско, нам будет интересно выслушать его версию.

— Я хочу услышать ваши объяснения по поводу четырёх трупов в подвале, — упрямо сказал аббат.

— Это ваши люди, которые нас похитили. Все объяснения мы вам предоставим в присутствии сиятельной Милославы Арди. А сейчас мы отправляемся домой.

— Я не могу вас отпустить, — мрачно сказал Верде. — Здесь произошло убийство четырёх человек, и я обязан расследовать это дело.

— Зачем вы ещё больше усугубляете свою позицию, преподобный? — кротко спросил его я. — Она и так хуже некуда. Наша мать вот-вот начнёт нас искать, и очень скоро она нас найдёт. Даже если вы убьёте нас и всех слуг в доме, это ничего не изменит — вы ничего не сможете спрятать от Высшей. Вы действительно хотите, чтобы она пришла сюда? Вам ведь тогда придётся отвечать на её вопросы.

Аббат скрипнул зубами, глядя на нас с неприкрытой ненавистью.

— Дорогая, мы уходим, — объявил я.

Нас не стали задерживать.

Это было довольно странное чувство — ощущать себя маленьким ребёнком, который грозится пожаловаться маме. Однако особого выбора у меня нет — это дома в княжестве я что-то из себя представляю, а для местных я всего лишь непонятный молодой человек откуда-то издалека, то ли обычный шевалье, то ли вообще не дворянин. У нас в княжествах не применяется европейское вассальное право, так что в империи наше дворянство не признают, или, точнее, считают сомнительным.

Совсем другое дело мама — любой, увидевший её поле, уже вряд ли его забудет. Сказать по правде, не будь она моей матерью, я бы и сам старался держаться поосторожнее с человеком, способным сотворить такое.

Всё же, на мой взгляд, самое важное отличие этого мира от моего старого — это то, что здесь есть понятие личной силы, полностью отсутствующее там. В моём старом мире одинокий человек всегда совершенно беспомощен перед любой организованной группой, и единственный шанс для него как-то подняться в обществе — это занять своё место в общественной пирамиде. Но как только он начинает опираться на других людей, он теряет личную свободу — другие люди поддерживают его не даром, и чем выше он поднимается, тем больше приобретает обязательств. Парадоксальным образом за власть над другими он вынужден платить своей свободой. Даже король вынужден вести своё королевство лишь туда, куда хотят идти его придворные. Тот же Пётр Первый тиранил бояр вовсе не по злобе — не замени он их своими верными соратниками, царствование его было бы недолгим. Правда, взамен ему пришлось терпеть неуёмное воровство Меньшикова, и это тоже было его платой за власть.

В этом мире и одиночка мог быть силой — за папой стоял огромный аппарат церкви и Священной Римской империи, но наша мать говорила с ним на равных и в случае чего, пожалуй, могла бы и в самом деле призвать его к ответу. Это и было настоящей свободой — не свободой Неуловимого Джо или отшельника в лесу, который свободен лишь потому, что никому не интересен, но свободой человека, который может позволить себе жить по своему усмотрению, никому не кланяясь.

На аудиенцию к папе меня пригласили буквально через час после нашего возвращения, прислав за мной машину и сопровождающего. Разумеется, отказываться я не стал, и немедленно отправился в Апостольский дворец, предварительно шепнув Ленке, чтобы она пока молчала о наших приключениях. Меня быстро провели довольно запутанным путём к кабинету папы, и буквально через пятнадцать минут он меня принял. Такая скорость явно свидетельствовала о его озабоченности; к сожалению, из этого невозможно было понять, в самом ли деле он замешан в похищении, или же папа просто обеспокоен возможной реакцией моей матери, да и князя тоже.

К счастью, я, как иноверец, не должен был становиться на колени и целовать кольцо. Впрочем, секретарь папы, инструктировавший меня перед тем, как запустить в кабинет, поначалу попытался заставить меня выполнить протокол целиком, но когда я отказался это делать, он поморщился, и с неохотой признал, что для иноверцев эту часть допускается сократить.

Папа Варфоломей VI принял меня как родного внука. Я никогда не видел своего родного деда, Даняту Хомского, но я глубоко сомневаюсь, что он встретил бы меня с большей радостью. Для полноты картины не хватало только леденца, извлечённого из глубин белой дзимарры[43].

— Так вот ты какой, Кеннер Арди, — ласково сказал папа.

Я молча поклонился.

— Ты заставил меня поволноваться, мальчик мой, — продолжал папа, — но я рад, что с тобой всё благополучно.

— Искренне благодарен вам за заботу, ваше святейшество.

— Мне доложили о последних событиях, — сказал папа, сочувственно глядя на меня. — Поистине прискорбных событиях, — вздохнул он.

— Полностью разделяю эту оценку, ваше святейшество, — произнёс я в ответ с печалью в голосе.

— Кардинал Скорцезе разочаровал нас, — продолжал папа. — Мы и подумать не могли, что клирик столь высокого сана, облечённый полным нашим доверием, решится навредить гостям Святого престола.

— Боюсь, ваше святейшество, что ваши люди представили ситуацию в совершенно превратном свете, — возразил я. — Именно люди кардинала Скорцезе и защитили нас от злоумышленников, и если бы не их самоотверженное вмешательство, наша судьба была бы печальной.

Папа нахмурился.

— Возможно, ваша молодость мешает вам оценить события правильно, — попробовал надавить он. — Я полностью доверяю докладу своих сотрудников.

— Не хотелось бы, чтобы мои слова прозвучали оскорбительно, ваше святейшество, но вы доверяете им напрасно, — возразил я. — Ваши люди пытались воспрепятствовать нашему возвращению, и лишь угроза гневом сиятельной Милославы позволила нам вырваться. У нас сложилось впечатление, что именно они и организовали наше похищение.

Папа выглядел уже совсем хмуро и больше не был похож на добродушного дедушку.

— Это очень сильное обвинение, — заметил он. — Надеюсь, вы не делились подобными мыслями со своей матерью?

— Пока нет, ваше святейшество, но мне придётся это сделать. Кем мы будем, если станем утаивать что-то от того, кому обязаны самой своей жизнью?

Папа помрачнел ещё больше.

— Уверяю вас, Арди, вы ошибаетесь, — с нажимом сказал он.

— Ошибка всегда возможна, — согласился я, — людям вообще свойственно ошибаться. Мне и в самом деле трудно себе представить, ваше святейшество, что ваши люди решились на подобное, несмотря на данные вами гарантии нашей безопасности. Однако у нас сложилось именно такое впечатление. Впрочем, зачем нам гадать? Мы можем просто допросить их с эмпатом, и всё разъяснится.

Папа замолчал, что-то обдумывая.

— Возможно, мы так и поступим, — наконец сказал он.

— Я бы хотел присутствовать при допросе, ваше святейшество, — заявил я.

— Это невозможно, — резко ответил папа.

— Это помогло бы нам почувствовать себя в безопасности, — настаивал я. — И увериться, что мы можем положиться на данные нам гарантии.

— Мы в данный момент не располагаем эмпатом для такого допроса.

— Эта проблема решается совсем просто, ваше святейшество, — вежливо возразил я. — Я довольно сильный эмпат и вполне справлюсь с определением искренности ответов.

Папа встал, и я немедленно тоже поднялся со своего стула. Папа подошёл к окну, и заложив руки за спину, долго смотрел на залитый солнечным светом внутренний дворик. Его секретари — или телохранители? — сверлили меня мрачными взглядами, а я молча стоял, ожидая, что будет дальше. Моё поведение трудно было назвать иначе, чем наглым, и папа к таким собеседникам явно не привык, однако ему не оставалось ничего другого, кроме как с этим мириться. Если моя мать соберётся домой из-за того, что гарантии, данные лично папой, оказались недействительными, ущерб для его репутации трудно будет преувеличить. Возможностей же для давления на нас у него нет никаких, и задержать нас он никак не сможет.

Наконец папа пришёл к какому-то решению.

— Если я не ошибаюсь, вы находитесь в родстве с лотарингскими Арди? — спросил он.

— В весьма отдалённом, ваше святейшество, — ответил я. — Моя прабабка принадлежала к боковой ветви рода.

Принадлежала, до того, как вынуждена была бежать в Новгород. На свою беду, она оказалась сильной одарённой, и это стало известно церкви. В наше время смягчившихся нравов костёр ей не грозил, но перспектива заключения в монастырь её тоже не обрадовала. К счастью для неё, да и для нас, её потомков, родственники не стали воспринимать её как сосуд тьмы, а вместо этого помогли уехать и снабдили деньгами и рекомендациями. Вот так и появилась ветвь новгородских Арди. Кстати, я думаю, что мы в обозримом будущем обязательно познакомимся с родственниками — мы не интересовали их, пока были никем, но сейчас они вряд ли станут пренебрегать такой роднёй и скоро непременно должны о себе заявить.

— Тем не менее вас можно считать имперским дворянином, — продолжал папа.

— В какой-то мере, ваше святейшество, — не стал спорить я.

— Как вы относитесь к имперским титулам, шевалье? — спросил он, по-прежнему глядя в окно.

Кажется, у меня появился шанс и в самом деле стать имперским дворянином.

— Зависит от того, стоит ли что-то за титулом, ваше святейшество, — осторожно ответил я. — Если дворянин ради пропитания вынужден ходить за плугом, то это всего лишь землепашец, и неважно, что на стене его хижины висит отцовская шпага.

Папа издал неопределённый звук — хочется верить, что он не поперхнулся от моей наглости. А может, просто представил меня в посконной рубахе, идущим за плугом. Наконец, папа отвернулся от окна и пристально на меня посмотрел.

— В нашем Дерптском епископстве есть баронство Раппин, которое нуждается в крепкой руке. Оно как раз граничит с новгородскими землями.

Я склонился в глубоком поклоне. Торговаться дальше было бы уже не наглостью, а просто глупостью. Разумеется, это в большей степени вознаграждение матери, чем попытка откупиться от меня. Если бы не наша мать, мне вряд ли светило бы что-то большее, чем искреннее извинение и отеческое благословение. Но в любом случае, компенсация весьма щедрая, а остальное не так уж и важно.

— Я думаю, не стоит пересказывать вашей сиятельной матери разные глупые выдумки, — заметил папа.

— Вы в точности озвучили мои мысли, ваше святейшество, — согласился я.

Папа доброжелательно улыбнулся мне, снова превращаясь в доброго дедушку.

— Ну что же, сын мой, благословляю тебя. Мне искренне жаль, что столь многообещающий молодой человек погряз в язычестве, и я надеюсь, что рано или поздно ты найдёшь свой путь к господу.

— Благодарю вас за аудиенцию, ваше святейшество, — поклонился я.

Глава 16

Аббат Доминик Верде упал на колени и приник губами к папскому перстню.

— Ты подвёл меня, мальчик мой, — укоризненно сказал папа.

Аббат молчал, опустив глаза.

— И как же так вышло, Доминик, что такой замечательный план закончился таким оглушительным провалом?

— Они сумели как-то обезвредить наших людей. Слуги рассказали, что они после этого поговорили с кардиналом Скорцезе, который сразу же скрылся.

— Мне странно слышать, что двое детей сумели обезвредить группу вооружённых взрослых. Может быть, твой человек у Скорцезе вовсе не был твоим человеком?

— Мы прорабатываем эту версию, ваше святейшество, — виновато ответил Верде. — Но скорее всего, причина просто в том, что мы были вынуждены полагаться на обычных уличных бандитов. Ценность их, как бойцов, не очень велика.

— Так почему же ты не подыскал кого-нибудь получше, Доминик?

— Гвардейцы слишком бы выделялись, ваше святейшество. Кроме того, исполнителей надо было обязательно ликвидировать после дела, а с гвардейцами это затруднительно. Мы пытались найти наёмников, но все они требовали оплату вперёд и надёжные гарантии безопасности. Ликвидировать их не получилось бы, а свидетелей оставлять было нельзя.

— Вот дети и ликвидировали твоих свидетелей сами, — заметил папа. — В результате я оказался в очень неприятном положении, и к тому же поссорился со Скорцезе. И чтобы избежать скандала, мне пришлось отдать мальчику баронство, на которое у меня были совсем другие планы.

Верде молчал, не смея поднять глаза на папу.

— Ты ведь не хотел бы обсуждать с Милославой Арди похищение её детей, не так ли, Доминик? Вот и я не хотел. Мальчик это прекрасно понимал и выжал меня, как мокрую тряпку. Очень, очень перспективный юноша. В другой ситуации я бы пообщался с ним с удовольствием, но в данном случае удовольствия было мало. Я полагаю, ты понимаешь, мальчик мой, что я немного недоволен?

— Ваше святейшество! — воскликнул Верде. — Позвольте мне искупить свою вину!

— Что ж, у тебя будет такая возможность, — согласился папа. — Я направляю тебя своим представителем в Дерптское епископство. У меня появилось подозрение, что фон Херварт как-то слишком уж подружился со Скорцезе. Присмотри за ним. А заодно пригляди и за этим бойким юношей.

Аббат Верде помрачнел. Ссылка к каким-то дикарям на дальние задворки империи ясно говорила о том, что папа в самом деле очень недоволен, и придётся изрядно потрудиться для того, чтобы вернуться обратно в цивилизацию.

На следующий день Джованни и Фабио появились у нас как ни в чём не бывало. Предъявлять претензии Фабио я не стал — с тем же успехом можно было делать выговор табуретке, а вот что касается Джованни, то я не стал отказывать себе в удовольствии высказаться:

— О, Джованни, Фабио, какая неожиданная встреча! — приветливо сказал я. — Не думал, что увижу вас снова. Вы так решительно и быстро исчезли.

Переводчик закатил глаза, прижал руку к сердцу и выдал удивительную историю. В ней враги затащили его вместе с Фабио в узкий переулок, но они с Фабио дрались как львы и сразили полдюжины, нет, целую дюжину бандитов, и когда наконец враги были повержены, они с Фабио, изнемогая от ран, кинулись обратно, чтобы защитить нас, но увы! — нас там уже не было. И тогда они из последних сил доползли до канцелярии папы (в этом месте история показалась мне чем-то знакомой… ну конечно! — я тут же вспомнил «Повесть о настоящем человеке») и направили храбрых гвардейцев на наши поиски. Рассказ был расцвечен живописными подробностями, причём Джованни не забывал регулярно взывать к Деве Марии с просьбой засвидетельствовать то, что он говорит чистейшую правду, скажи ведь, Фабио? Фабио меланхолично смотрел вдаль и не реагировал. Я получил истинное удовольствие, слушая это эпическое повествование.

— Великолепная история, Джованни, — сказал я, испытывая некоторое разочарование оттого, что она так быстро закончилась. — У вас присутствует несомненный талант рассказчика. Однако советую вам как можно скорее исповедаться — хотя ложь и не входит в список смертных грехов, она, безусловно, грехом является.

— Я исповедуюсь каждую неделю, — растерянно сказал Джованни.

— В высшей степени похвально, — одобрил я. — Вижу истинного христианина: солгал и тут же исповедался. Как там сказано в Евангелии от Луки? «Сказываю вам, что так на небесах более радости будет об одном грешнике кающемся, нежели о девяноста девяти праведниках, не имеющих нужды в покаянии». Верной дорогой идёте, Джованни! Прямо в рай.

Тот молчал, пытаясь сообразить, упрекнули его или похвалили.

— Но знаете, что я вам скажу, — продолжал я, — мы, пожалуй, в обозримом будущем обойдёмся без прогулок по Риму. Стало быть, в ваших услугах мы не нуждаемся, так что вы можете быть свободны. Прощайте, Джованни, Фабио, желаю вам всяческих успехов, и не забывайте вовремя исповедоваться.

— И что, ты так папе всё и простил? — недовольным голосом спросила Ленка.

— Да, всё простил, — ответил я, пожав плечами. — А ты что, повоевать хотела? Так у нас такой возможности нет, мы с папой немного в разных категориях находимся. С папой даже наш князь вряд ли может на равных разговаривать. А мы в лучшем случае приложение к маме, так что не стоит преувеличивать собственную значимость.

— Всё равно, как-то очень легко ты им это с рук спустил.

— Насчёт «легко» можно поспорить, ваша милость баронесса фон Раппин, — заметил я.

Ленка смешно сморщила носик.

— Вообще-то, я и до этого была не бродяжкой, — упрямо возразила она. — Зачем нам несколько деревушек в какой-то ливонской дыре?

— Я согласен, что это баронство, скорее всего, нищая дыра, но дело в том, что в Европе наше дворянство признаю́т со скрипом, — вздохнул я. И в самом деле, в плане снобизма и самолюбования здешние европейцы ничуть не уступали своим сородичам из моего старого мира. — Если у тебя нет титула и феода, то ты в лучшем случае шевалье.

— И какая нам разница, что они там признаю́т или не признаю́т?

— В целом нас это, конечно, не волнует, но всё же есть некоторые нюансы. Вот к примеру, вскоре должны проявиться наши лотарингские родственники. Есть большая разница, буду ли я говорить с ними как владетельный барон, или как безземельный шевалье.

— А они нам нужны? — скептически спросила Ленка.

— Конечно, нужны, — хмыкнул я. — Я не собираюсь разбрасываться родственниками. Сила семьи во многом определяется тем, кто за ней стоит, и что ни говори, а родственники — это самая надёжная опора. По крайней мере, в сравнении с другими вариантами. Да и вообще, хорошие связи в империи нам совсем не повредят.

— Всё равно, мне это кажется довольно слабой причиной, чтобы взваливать на себя ещё и заботу о ливонских деревушках.

— Ты права, есть и ещё одна причина, — согласился я. — Независимость от князя.

— Ты ожидаешь от него каких-то проблем? — удивилась Ленка.

— Нет, как-то прижимать нас он вряд ли станет. А вот использовать в своих планах может. И то, что мы от него не полностью зависим, а имеем владения там, куда он дотянуться не может, это на его планы наверняка повлияет. Я не собираюсь покидать княжество и глубоко уважаю князя, но чем меньше мы от него зависим, тем спокойней я себя чувствую.

Вообще меня постоянно удивляет вот эта непримиримость и стремление добить — даже у Зайки, казалось бы, совершенно мирного существа. Интересно заметить, что за нашими военными — Лазовичем и Кельминым, — я этого как раз и не замечал. Вероятно, те, кому приходилось сражаться, и кто много раз видел смерть, лучше всего понимают, что воевать стоит только по действительно серьёзному поводу. Не знаю, как бы я себя вёл, будь я во всех отношениях восемнадцатилетним, но к своей второй жизни я хорошо понял, что война — это обычно проигрыш для обеих сторон. Даже если ты победил, ты получил столько врагов, недоброжелателей, завистников, что рано или поздно тебе придётся заплатить за свою победу. Случаются, конечно, ситуации, когда врага необходимо уничтожить, но как правило, лучше попробовать поискать компромисс. Мудрый правитель имеет сильную армию, но у по-настоящему мудрого правителя она никогда не воюет.

В дверь заглянул слуга:

— Прибыл его высокопреосвященство Алонзо кардинал Скорцезе. С визитом.

— Он ничего не сообщил о цели визита? — спросил я.

— Обычный светский визит, — ответил слуга.

— Мы его примем, — сказал я. — Проводите его высокопреосвященство в голубую гостиную.

Слуга поклонился и исчез.

— И что ему понадобилось от нас? — удивлённо спросила мама.

— Ты же слышала — обычный светский визит. Мы с Леной с ним уже встречались. Нормально поговорили, он сказал, что никаких претензий к тебе не имеет, так что я проблем не ожидаю. Думаю, он просто хочет с тобой познакомиться.

— Как-то я неуютно с местными попами себя чувствую, — пожаловалась мама. — Они вроде и улыбаются, но у меня всё время ощущение, что они за спиной у меня что-то крутят.

— Ну а что ты хочешь — церковь, — философски заметил я. — Они в простоте и слова не скажут, они же почти три тысячи лет друг друга грызут. У них уже такой опыт в интригах, что они бы, наверное, и нашего князя без соли съели. Ладно, пойдём, нехорошо заставлять ждать целого кардинала.

Кардинал Скорцезе выглядел свежо и бодро. Наша прошлая встреча была какой-то скомканной, и я тогда даже не обратил внимания, насколько он молод — для кардинала молод, естественно. Что, кстати, многое говорило об уровне его влияния. Совершенно неудивительно, что папа попробовал его убрать — молодой и энергичный вождь сильной оппозиционной группировки явно попортил немало папской крови.

— Сиятельная… барон… баронесса… — расцвёл Скорцезе. — Позвольте выразить вам своё почтение.

— Здравствуйте, ваше высокопреосвященство, — поздоровалась мама. Мы с Ленкой молча поклонились.

— Рад нашему знакомству и искренне восхищён. Не ожидал, что мой, так сказать, оппонент окажется столь очаровательной дамой. Поверьте, я глубоко сожалею, что слепой случай сделал нас противниками, и надеюсь, что это не омрачит нашего знакомства.

А друг Алонзо, похоже, тот ещё ловелас — впрочем, здесь этого слова не знают[44]. Я как-то не интересовался, есть ли у католиков этого мира целибат[45], но готов поспорить на что угодно, что кардинал Скорцезе женским вниманием не обделён.

— Надеюсь, вы не в обиде на меня за тот инцидент, ваше высокопреосвященство? — со светской улыбкой спросила мама.

— Ни в коем случае, — галантно ответил кардинал. — Вина исключительно на мне, меня извиняет лишь незнание того, что вы находились там во время этого глупого конфликта.

Мило, мило. Уверен, что две сотни гвардейцев, которые стоят на том поле, тоже не в претензии за это мелкое недоразумение.

— Насколько я поняла, вы уже знакомы с моими детьми? — спросила мама.

— О да, — подтвердил Скорцезе. — У меня действительно был случай познакомиться с вашими замечательными детьми, хотя, к моему огорчению, знакомство было мимолётным. Но раз уж они стали имперскими дворянами, то возможно, у нас будет ещё не один случай встретиться.

— Надеюсь на это, ваше высокопреосвященство, — откликнулся я. — До меня, кстати, дошёл любопытный слух, что вы являетесь наиболее вероятным кандидатом на роль следующего папы.

— Это не мне решать, барон, — улыбнулся кардинал. — Это решит конклав, и разве что господь наш Иисус Христос способен предсказать его решение.

Ну конечно же, никто не может предсказать. Конклав — он ведь такой, совершенно непредсказуемый. Раз, и выбрал папой непонятно кого, а все только рты разинули в изумлении.

— Ничуть в этом не сомневаюсь, — улыбнулся я в ответ. — Но говорят, у некоторых кардиналов шансы на это немного выше, чем у других.

— Ну, пока что папа жив, и благодаря сиятельной Милославе, здоров, — Скорцезе обозначил короткий поклон в сторону мамы. — Поговаривают даже, что сиятельная способна на невероятные чудеса, так что не исключено, что папа и всех нас переживёт.

— За чудесами лучше обратиться к Христу, — заметил я, — а возможности сиятельной Милославы хоть и велики, но не безграничны. Так что все шансы у вас есть.

— Если братья мои решат доверить мне тиару, я со всем смирением приложу все мои силы на труд во славу церкви Христовой, — скромно потупил глаза кардинал.

— Не мне судить о делах церковных, — сказал я, — но я уверен, что это будет прекрасный выбор.

— Всё в руке господа нашего, — смиренно ответил Скорцезе. — Кстати, барон, надеюсь, вы подружитесь с епископом Дерптским. Гюнтер фон Херварт мой старый товарищ и прекрасный человек.

— Непременно выберу время, чтобы посетить его как можно скорее, — пообещал я.

— Я рад, что мы поняли друг друга, барон, — расплылся в улыбке кардинал.

А что же тут не понять? Ставить на папу для меня смысла не имеет — он после этой истории вряд ли питает ко мне тёплые чувства, да и жить ему, судя по замечаниям мамы, осталось не так уж долго. Скорцезе для меня самый подходящий вариант, он мне всё-таки обязан, и отношения у нас вроде складываются неплохие.

Кардинал ещё немного полюбезничал с мамой и Ленкой, осыпав их цветистыми комплиментами, и отбыл, отговорившись неотложными делами.

— Ну и зачем он к нам приезжал? — спросила мама после того, как мы его проводили.

— Как зачем? — посмотрел я на неё с удивлением. — Затянуть нас к себе в союзники, ты же слышала наш разговор. Он попросил не особенно лечить папу, и я ему это пообещал.

— Что значит «не особенно лечить»? — с недоумением спросила мама.

— Это значит, что достаточно будет просто вылечить. Не надо добавлять ему лет, обновлять организм, и всё в таком роде.

— Но ему ведь не очень долго осталось, — заметила мама. — Организм сильно изношен, себя он явно не жалел.

— Вот пусть их Христос и решает, сколько ему жить. Не надо в это вмешиваться. Мы будем играть за команду кардинала Скорцезе — с папой у нас всё равно большой любви не выйдет.

— То есть ты решил поддерживать Скорцезе?

— Именно это я ему и пообещал. А он взамен пообещал поддерживать меня — через моего сюзерена епископа Дерптского. Раз уж у нас появились интересы в империи, будем играть по их правилам. У Скорцезе сильная группировка, он сам, скорее всего, станет папой, так что логично к нему и примкнуть. Да у нас других вариантов и нет, никто к нам с интересными предложениями не спешит.

— Знаешь, для меня всё же непривычно, что вы вдруг стали имперскими дворянами, — сказала мама. — Как-то это было неожиданно.

— Ну, расплачиваться с тобой просто деньгами, как с обычной лекаркой, было бы слишком мелко, — пожал плечами я. — Вот папа и расплатился титулом. Nullum officio sine beneficio[46] — так уж повелось в империи со времён Пипина Короткого[47]. Вот, кстати, раз уж мы об этом заговорили — как ты относишься к нашим родственникам из Лотарингии? Я отчего-то думаю, что они скоро появятся на горизонте.

— Да никак, — фыркнула мама. — Где они были, когда мать меня выгнала? Да и вообще где они были все эти годы?

— Ну я примерно так и представлял твою позицию.

— И что ты насчёт них планируешь? — полюбопытствовала мама.

— Да ничего особенного. Отталкивать их не буду, но для какой-то особой дружбы причин не вижу. Будем иметь с ними дело по принципу взаимной выгоды, хотя пока неясно, что они могут нам предложить. Собственно, я и спросил-то тебя про то, как ты к ним относишься, потому что им может что-то понадобиться от тебя. Без тебя наша семья за границами княжества мало кому интересна.

— Решай сам, Кени, — вздохнула мама. — Я сделаю, как ты скажешь.

Глава 17

Дальнейшее наше пребывание в Риме было на редкость скучным. Мы решили перестраховаться и до отъезда посидеть дома. С одной стороны, нам вроде больше ничего не угрожало, но с другой — кто знает, что там за борьба происходит у попов под ковром? Например, кто-нибудь может решить, что есть возможность таким образом подставить папу. Разумный человек, конечно, должен понимать, что из этого ничего не выйдет, и что такая попытка с рук не сойдёт, но нам не хотелось бы проверять на себе степень людского идиотизма. Стоило бы и раньше об этом подумать, но кто мог предвидеть, что так получится? Впрочем, это всё попытки самооправдания.

Надо сказать, что мы немного потеряли. Рим во время quaresima[48] оказался скучен и уныл. Любые развлечения считались предосудительными; лишь у церквей наблюдалось некоторое оживление. Хотя итальянцы и в Великий пост просиживали вечера по своим тратториям и остериям, меню сезона не вызывало у нас никакого желания пообедать вне дома. По крайней мере, в нашем особняке хозяева сделали послабление для проклятых язычников и подавали нам нормальную еду.

К счастью, период скуки надолго не затянулся. Буквально через несколько дней мама объявила, что с лечением папы она закончила, и мы можем готовиться к отъезду.

— И как здоровье папы? — полюбопытствовал я.

— Он полностью здоров, разумеется, — пожала плечами мама. — Но я дам ему лет пять, может быть, немного больше. Вряд ли больше семи. Организм сильно изношен. Я вылечила его, но не стала проводить никаких восстановительных процедур. Всё, как ты сказал.

— Ну что же, я думаю, наш друг Алонзо сумеет грамотно распорядиться этими пятью годами, чтобы гарантировать себе избрание.

— Ты не слишком ему доверяешь? — с ноткой скепсиса спросила мама.

— Я ему совершенно не доверяю, — ответил я. — Если ему будет выгодно предать, он предаст, даже не задумываясь. С попами вообще надо иметь дело очень осторожно, и желательно с позиции силы.

Мама хмыкнула, выражая своё отношение к политике и политикам.

— Кстати, папа расплатился с тобой? — спросил я.

— Более чем щедро, — улыбнулась мама. — Я, пожалуй, смогу построить ещё один корпус.

— Для того чтобы построить ещё один корпус, тебе не нужно зарабатывать деньги самой, — произнёс я уязвлённо.

— Не обижайся, Кени, — сказала мама виновато. — Мне просто хочется самой что-то сделать, а не просить у тебя денег каждый раз. Считай это моим капризом.

— Как скажешь, — махнул я рукой. — Ладно, давай обсудим поездку обратно. Когда ты готова уезжать?

— Не раньше, чем послезавтра вечером, — задумалась мама. — Меня избрали почётным членом имперского медицинского общества, и завтра состоится торжественное собрание в мою честь. Послезавтра днём будет чествование в римской коллегии медикусов, они меня тоже избрали. А сегодня вечером я отвечаю на вопросы читателей в редакции «Вестника Кесария Назианзина[49]».

— Очень хорошо. Значит, я заказываю отправление на вечер послезавтра, — кивнул я. — Но нам придётся немного изменить маршрут — поедем через Дерпт. Мне надо будет принести вассальную присягу епископу Дерптскому и официально вступить во владение баронством. Так что мы с Леной сойдём там, а ты поедешь дальше.

— Хорошо, — согласилась мама.

— Когда приедешь в Новгород, — продолжал я, — передай Станиславу, чтобы он привёл в полную готовность один полк. По получении приказа полк должен немедленно выступить в Раппин. А ещё сразу же пошли мою машину с водителем и телохранителем в Дерпт, не на конке же нам там ездить.

Негромко лязгнув сцепками, поезд остановился у того же самого пражского перрона. За окном немедленно образовалась суета, и начали перекрикиваться какие-то люди. Я с лёгким удивлением выглянул в окно — напротив паровоза уже стояли большие цистерны с водой и спиртом, от которых рабочие тянули толстые шланги к паровозу. Я посмотрел в другую сторону. Возле хозяйственного вагона стояли две большие подводы, возле которых бегали рабочие, сноровисто разгружая корзины и коробки с продуктами. Невдалеке стоял богато одетый персонаж, с виду похожий на высокопоставленного чиновника, и с кислой физиономией наблюдал за этим бедламом.

Пребывая в полном недоумении, я направился на перрон. Завидев меня, чиновник поклонился:

— Здравствуйте, ваша милость.

— Здравствуйте, почтенный. Скажите, что здесь происходит? — я неопределённо покрутил рукой вокруг, не в силах точнее сформулировать свой вопрос. Чиновник, однако, меня прекрасно понял:

— Я получил распоряжение предоставить вам все необходимые припасы и обеспечить условия, чтобы вы могли проследовать по своему маршруту без малейшей задержки.

— Мило, но как-то очень уж неожиданно, — я озадачился ещё больше. — И кому мы обязаны такой заботой?

— Прошу меня простить, ваша милость, не имею права сообщать — чиновник развёл руками. — Могу лишь сказать, что приказ пришёл из самых высоких кругов. — Он многозначительно поднял глаза к небу.

Это ещё больше добавило замешательства. Если у нас и есть какие-то заслуги перед королевством Богемским и Моравским, мне о них ничего не известно.

— Так что, может быть, нам стоит поблагодарить сразу короля? — поинтересовался я.

— Вряд ли вам удастся поблагодарить его величество, ваша милость, — ответил чиновник. — Насколько я слышал, сегодня утром его величество срочно отбыл в какую-то из загородных резиденций.

Мне сразу вспомнилось, как странно нас приняли здесь по дороге в Рим, о чём я за всеми римскими событиями как-то успел позабыть. Сейчас это, пожалуй, уже трудно списать на случайность — ясно, что в королевстве нас видеть не желают, и вежливо спроваживают прочь. Единственное, что приходит мне в голову — это то, что они боятся маму. Объяснение простое, но очень уж сомнительное. Такой ни на чём не основанный страх выглядит как-то ненормально, и этим трудно объяснить то поведение, что демонстрируют местные власти. Не думаю, что они настолько слабонервные.

Если ты видишь, что люди вокруг ведут себя глупо — не торопись считать их дураками. Скорее всего, главный дурак здесь ты. Помня эту простую истину, я вежливо попрощался с чиновником и отправился к маме. Нашёл я её в салон-вагоне — обложившись книгами, она писала очередную статью.

— Что там за шум, Кени? — подняла она на меня глаза.

— Грузят припасы, — ответил я. — Я бы хотел с тобой посоветоваться, если ты не очень занята.

— Советуйся, — согласилась она, откладывая перо.

— Местные ведут себя странно, и я не нахожу этому объяснения. Может быть, у тебя будут какие-нибудь догадки?

— И в чём выражаются странности?

— Они готовы буквально вывернуться наизнанку, лишь бы поскорее спровадить нас. А король Богемский и Моравский каждый раз по нашему приезду исчезает в неизвестном направлении, и выглядит это так, как будто он нас не хочет видеть. Или, вероятнее всего, тебя.

— Говоришь, старая крыса прячется? — усмехнулась мама. — В этом как раз никакой странности нет, ему и следует забиваться подальше в какую-нибудь нору.

— Кажется, я сейчас услышу интересную историю, — заметил я.

— История очень простая и совсем неинтересная, — ответила мама. — Когда бабушка убегала из земель Лотаря[50], старый козёл Мартин — впрочем, он тогда был совсем молодым козлом, — её ограбил. Её деньги переводились через пражский банк, а он заморозил перевод под тем предлогом, что эти деньги могут принадлежать преступнице в розыске, и требуется дополнительное расследование. Как ты можешь догадаться, это расследование с тех самых пор так и тянется. Сумма была очень приличной, семья снабдила бабушку щедро, а Мартин Второй вечно в долгах. Как и его папаша, Мартин Первый — яблочко от яблони недалеко укатилось.

— Ах, вот как! — наконец дошло до меня. — Тогда это всё объясняет. Стало быть, Арди здесь нежелательные гости, но они не рискуют обойтись с нами грубо, и выпихивают нас вежливо.

— Именно так, — согласилась мама. — Надо бы мне как-нибудь выбрать время, да и навестить его, поговорить по душам. Сколько уже можно откладывать.

— Интересно, — пришла мне в голову мысль, — а почему Ольга с этим не разобралась? Это же деньги её матери.

— Потому что бабушка завещала всё мне, — улыбнулась мама. — Стефа получила совсем немного, а мать не получила ничего. Правда, после Мартина у бабушки мало что осталось, но мне этого хватило, чтобы дважды оплатить учёбу в Академиуме.

— Погоди, это что же получается? Ты получила образование на свои деньги, и Ренские за тебя вообще не платили?

— Совершенно верно, — засмеялась мама. — Мать из-за этого всегда особенно бесилась, потому что ничего не могла мне предъявить. И сейчас Ренские на меня никаких прав не имеют. Я всего достигла сама.

Надо же, сразу столько удивительных открытий! Ситуация, наконец, прояснилась, и я двинулся обратно на перрон, уже полностью понимая суть происходящего.

— Я вижу, погрузка заканчивается, почтенный? — обратился я к чиновнику.

— Совершенно верно, ваша милость, — ответил тот. — Буквально через пять минут вы сможете отправляться дальше, пути для вас уже освободили.

— Замечательно, — улыбнулся я. — Прекрасная работа, благодарю вас.

Чиновник расплылся в ответной улыбке и поклонился.

— Вы не могли бы передать сообщение для короля Мартина от сиятельной Милославы? — продолжал я, и у чиновника в глазах появилась паника. — Сиятельная Милослава глубоко опечалена тем, что расследование, касающееся её бабки Орианны Арди, продвигается слишком медленно. Поэтому сиятельная в самом скором времени планирует прибыть сюда для полноценного содействия расследованию. В то же время сиятельная Милослава надеется, что этого не понадобится, и расследование в самом ближайшем времени завершится, а виновные в его затягивании будут наказаны. И что средства Орианны Арди будут возвращены нашей семье с подобающей компенсацией.

В глазах чиновника плескалась тоска.

— Между нами говоря, — шепнул я доверительно, — сиятельная немного сердится. Даже немного больше, чем немного. Передайте его величеству, что я постараюсь как можно дольше удерживать её от, как бы это сказать… — я многозначительно покрутил рукой, — необратимых поступков. Ну, вы понимаете.

Чиновник кивал головой, как заведённый.

И вот снова Брудно, и на этот раз цистерны с топливом и водой уже ждали нас на перроне — совсем как в Праге. Похоже, что здесь нам тоже не рады и торопятся с нами расстаться. Я, однако, отказался немедленно отправляться дальше, а решил сначала обсудить с воеводой некоторые вопросы безопасности путешественников.

Замок выглядел вымершим — местные нас явно предвидели наш визит и не ждали от него ничего хорошего.

— Парни, найдите мне кого-нибудь, — приказал я охране.

Через несколько минут ко мне притащили какого-то лакея, выглядящего так, будто его вели на эшафот.

— Кончай трястись, никто тебе ничего не сделает, — сказал я с отвращением. — Если, конечно, не начнёшь врать. Где воевода?

— Нет воеводы, ясновельможный пане, — ответил лакей и зажмурился.

Откуда у них такой страх? Понятно, что воеводе стоит опасаться, но прочим-то чего бояться? Не думают же они, что мы начнём убивать всех подряд в округе?

— И куда он подевался?

— Воевода уехал, ясновельможный пане.

— Давно?

— Час назад, ясновельможный пане.

— Хм, всё-таки сбежал, — сделал я вывод и задумался. Устроить ему какую-нибудь пакость, что ли… может, низвергнуть? Разгромить почту и телеграф, организовать совет холопских депутатов, на главной площади поставить гильотину, пусть развлекаются. Здесь, правда, такого устройства не знают, ну так это же не чайник с управлением через интернет, освоят. Прибор простой — закладывай туда эксплуататоров по одному, да дёргай за ручку. И чем я буду не прогрессор?

— Ладно, иди и скажи каштеляну[51], что я хочу его видеть. И пусть поторопится.

Каштелян долго ждать себя не заставил, и уже через пять минут ко мне вышел седой старик с саблей на боку, которая, судя по незатёртому эфесу, никогда по назначению не использовалась. Интересный вопрос — а не стал ли он каштеляном час назад — мол, ты, пане как-тебя-там, уже старый, тебе всё равно скоро помирать.

— Моё имя Кеннер Арди, барон фон Раппин, — представился я. — С кем имею честь?

— Я Анджей Гура, вельможный пане, — поклонился тот, — каштелян замка Брудно.

— По пути в Рим нас попытались ограбить на ваших землях, и я хочу обсудить этот вопрос с воеводой. А раз он предпочёл сбежать, давайте обсудим его с вами.

— Мы здесь совершенно не при чём, вельможный пане, — заверил меня каштелян.

— Вы же добрый христианин, пане каштеляне, — попенял я ему. — Разве вы не знаете, что ложь является грехом?

Это я преувеличил, разумеется. Достаточно исповедаться, и греха нет, а ложь язычнику вообще грехом не считается.

— Заверяю вас, вельможный пане, — уверенно заявил каштелян, — что то нападение было исключительно делом пана Войчеха, и его вельможность такое осуждает. Но пан воевода хотел бы сгладить неприятное впечатление о нашем воеводстве, которое могло у вас сложиться. Мы предоставляем вам все необходимые припасы за счёт воеводства. И ещё мы послали вам небольшие подарки от воеводы в качестве извинения.

— Хм. А удовлетворите моё любопытство, пане Анджей — когда вы стали каштеляном?

— Я уже двадцать лет как каштелян Брудненского замка, вельможный пане, — с достоинством ответил старик.

Значит, всё-таки не подставной. Ну и что с ними тут можно сделать? Пожалуй, всё, что я могу — это немного припугнуть. Может, хоть в будущем это кому-нибудь поможет.

— Ну что же, пане Анджей, попробую поверить вашим заверениям. Но знаете, что я вам скажу — если я вдруг услышу, что на вашей земле пропадают проезжающие, и пойму, что вы мне солгали, то мы приедем к вам опять. И тогда разговор будет уже другой, понимаете меня?

Каштелян молча поклонился.

В вагоне мама с Ленкой примеряли какие-то брошки и кулончики, а меня ждала богато изукрашенная сабля. Я не стал говорить, что это может быть добычей с предыдущих путешественников, чтобы не портить им настроение. Впрочем, крайне маловероятно, что воевода прислал вещи с плохой историей — он наверняка понимает, что если вдруг такое вскроется, головы ему точно не сносить.

Поезд двинулся дальше, оставив нас с Ленкой на перроне Дерпта в окружении горы багажа. В отличие от нашего мира история здешнего Дерпта была не столь бурной, что, конечно, пошло ему на пользу. Похода Ярослава Мудрого на чудь здесь не было, а значит, не было и города Юрьева. Дерпт был основан позже, когда в Ливонию пришёл орден, и вскоре после этого Дерпт, как и у нас, стал центром католической епархии.

Однако было бы неправдой сказать, что история Ливонии была такой уж мирной. Хотя внешних вторжений в Ливонию и не происходило, внутренних неурядиц было более чем достаточно. Главной проблемой было то, что Ливонский орден был совершенно независим от Рижского архиепископства, а подчинялся напрямую папе, который сидел в Риме, и за множеством более важных дел не особо интересовался далёкой Terra Mariana[52]. При этом воинствующие братья-рыцари особых успехов в хозяйствовании не проявили, так что орденские земли в результате оказались заметно беднее церковных. Рыцари считали такое положение дел несправедливым, и полагали, что надо бы делиться по-христиански. Клир видел ситуацию несколько иначе, отчего между архиепископством и орденом возникало некоторое непонимание, нередко доходившее до осады городов, в том числе и Дерпта.

Непонимание со временем всё усиливалось, пока не дошло до крайнего неприличия — в один из самых острых моментов рыцари убили епископа Дерптского, а клирики в ответ сожгли одного из комтуров[53] ордена как еретика. Чтобы прекратить эти позорящие церковь безобразия, папе Гонорию VI пришлось издать специальную буллу «Fratello sangue[54]». После этого враждебность постепенно угасла, и рыцари с клириками в конце концов пришли к неохотному сотрудничеству.

Гюнтер фон Херварт, епископ Дерптский, скорее походил на следователя, чем на духовного пастыря и заботливого наставника. Даже когда он улыбался — а улыбался он нечасто, — глаза у него оставались недоверчиво-пронзительными. Словом, епископ Дерптский выглядел тем, кем он и был, а именно влиятельным феодалом, железной рукой правящим своим феодом. Меня он встретил без особого тепла, даже не пригласив сесть.

— Ваше преосвященство, — поклонился я. — Позвольте представиться: Кеннер Арди, недавно пожалованный его святейшеством баронством Раппин.

— Здравствуйте, молодой человек, — епископ смерил меня холодным взглядом. — Наслышан о вас. Признаться, даже не знаю, как к вам отнестись — с одной стороны, вас рекомендовал его высокопреосвященство кардинал Скорцезе, слово которого немало для меня значит. С другой стороны, о вас весьма дурно отзывается магистр ордена — а он, что ни говори, мой брат во Христе.

— И каким же образом я перешёл дорогу ордену? — изумился я.

— Странный вопрос от человека, который ухитрился облегчить кассу ордена на пятьдесят миллионов пфеннигов, — удивился в ответ епископ. — Брата-казначея от ваших подвигов едва не хватил удар, знаете ли. Мало кто может таким похвастаться — у брата-казначея весьма крепкие нервы.

— Я совершенно потерялся, ваше преосвященство. Возможно, вы меня с кем-то спутали?

— Разве не вы ограбили Айдаса Буткуса на три миллиона русских гривен?

— Три миллиона?? Да ещё и «ограбил»? — я не выдержал, и нарушая все нормы этикета, захохотал.

Епископ нахмурился, а затем в его глазах блеснуло понимание:

— И сколько он заплатил вам на самом деле?

— Один миллион. И разумеется, я его не грабил. Он заплатил виру за то, что имел наглость устроить несколько диверсий на моём предприятии, и не только. Он хорошо у нас порезвился, и миллион за его художества выглядит вовсе не запредельной суммой.

Епископ закхекал, и я не сразу понял, что он так смеётся.

— Не могу дождаться момента, когда я расскажу это магистру. Хочу увидеть его лицо. А ведь я предупреждал и магистра, и брата-казначея, что Буткус ненадёжен. Но брат-казначей заверил, что может его контролировать.

— Позволю себе заметить, ваше преосвященство, что таких, как Буткус, контролировать невозможно. Они считают себя самыми умными, и поэтому всегда будут устраивать какие-то комбинации. Их можно только раз за разом ловить за руку. Буткуса бы и в этот раз не поймали, но кто же мог предвидеть, что папа неожиданно дарует мне баронство, и как раз в Ливонии?

— Согласен с вашей оценкой, барон, — кивнул епископ. — Именно поэтому я и отсоветовал архиепископу доверять Буткусу церковные деньги. Мы нашли более надёжный вариант. А вот брат-казначей убедил магистра, что его старый партнёр Буткус будет хорошим распорядителем орденских вложений.

— Прошу прощения, ваше преосвященство, но если это конфиденциальные сведения, то мне лучше об этом не знать. Хочу напомнить, что я лояльный подданный князя Яромира.

— Яромир, разумеется, знает, что Буткус управляет деньгами ордена, — епископ посмотрел на меня с недоумением. — Это нормальная практика взаимных инвестиций. Новгороду, к примеру, принадлежит одна пятая доля рижского порта. У нас много взаимных связей, и это никакой не секрет. А кстати… — Он встал из своего кресла и, взяв меня под руку, увлёк в дальний угол кабинета, где стоял удобный угловой диван. — Как вы относитесь к тому, чтобы обменяться инвестициями? Это послужило бы прекрасным символом нашей новой связи как вассала и сюзерена.

— К моему глубокому сожалению, ваше преосвященство, — развёл я руками. — Мои предприятия находятся в особом списке, иностранцам запрещено приобретать их акции. Сказать по правде, я не думаю, что князь позволил бы мне продать долю даже подданному. Княжество имеет право приоритетного выкупа, и оно, вне всякого сомнения, им воспользуется.

— Жаль, жаль, — пробормотал епископ. — Небольшая доля завода «Мегафон» замечательно укрепила бы нашу дружбу. Впрочем, мотивы Яромира мне понятны. Ну что же, барон, раз уж выяснилось, что у нас с вами нет повода для конфликта, и мы вполне можем дружить, то думаю, нам с вами стоит говорить откровенно.

— Могу это только приветствовать, ваше преосвященство, — осторожно согласился я.

— Видите ли, барон, награда, которую вам пожаловал его святейшество, она, как бы это сказать, — епископ сделал паузу, подбирая слово, — не совсем однозначна. Проще говоря, ваше баронство, оно с некоторым подвохом.

И с чего я вдруг решил, что у папы всё будет честно? Что-нибудь в таком роде непременно должно было обнаружиться. Удивляться тут совершенно нечему, особенно если вспомнить, что именно католическая церковь породила иезуитов. Вот такие они люди, иначе у них и не бывает.

— И велик ли подвох? — поинтересовался я.

— Немал, — усмехнулся епископ. — Дело в том, что баронство Раппин — выморочное. Последний барон умер бездетным лет десять назад, близких родственников у него не было, так что баронство отошло в ведение папской канцелярии. Его святейшество, однако, присылать нам нового барона не торопился.

— До меня уже несколько лет доходят слухи о предстоящих выборах императора, — заметил я.

— Вы правильно поняли, барон, — улыбнулся епископ. — Мы все уже давно в ожидании новых выборов, так что последние годы его святейшество очень неохотно выпускает из рук бенефиции. Но какой бы ни была причина, суть в том, что баронство уже десять лет без хозяина, да и последний владелец перед смертью делами баронства не занимался. Временный же управляющий в основном ограничивался делами замка и сбором баронского налога.

Я кивал и внимательно слушал, пытаясь при этом угадать, о чём хозяин недоговаривает.

— Вы же слышали про перерожденцев, которые живут в лесах? — продолжал фон Херварт.

— Я знаю, что они существуют, — ответил я, — но это практически всё, что я о них знаю.

— Вот одна такая группа то ли откололась от большого племени, то ли их изгнали, впрочем, это совершенно неважно. Эта группа осела в баронстве, и несколько лет их просто не замечали. Может быть, крестьяне доложили управляющему, а тот не пожелал в это дело влезать. А может, они просто не захотели ему докладывать — сейчас это уже не выяснить. Но за эти несколько лет они сумели оживить свой участок леса, и теперь совершенно непонятно, как их можно оттуда вытеснить.

— А их непременно нужно вытеснить?

— Хороший вопрос, — задумался епископ. — Пожалуй, и необязательно. Но в таком случае они должны принести присягу владетелю земли и согласиться платить налоги. А добиться этого, наверное, будет гораздо сложнее, чем просто выгнать их из леса. Перерожденцы называют себя вольным народом и ничьей власти над собой признавать не хотят.

— В этом и состоит подвох?

— Да, именно в этом, — кивнул фон Херварт. — Понимаете, в чём юридическая хитрость — если на вашей земле существует анклав, не подчиняющийся вашей власти, и вы не смогли подчинить его в течение трёх лет с момента гоминиума[55], то это означает, что вы не вступили в собственность. Закон называет такую ситуацию «незавершённой инвеститурой[56]». В этом случае папа может объявить гоминиум недействительным.

— А можете объявить и вы, как непосредственный сюзерен? — уточнил я.

— А могу и я, — улыбнулся епископ.

— И это будет, по сути, означать лишение меня баронства?

— По сути, так, — развёл руками фон Херварт. — Хотя в законе это называется «отвергнутым вассалитетом». То есть считается, что вы сами отвергли.

— Интересный закон, — заметил я кисло.

— Ну, для его принятия в своё время были веские основания. Но временами, как мы видим, его можно использовать несколько нестандартно. Полагаю, вы чем-то серьёзно рассердили его святейшество — он давно уже раздумывал, кому вручить эту награду, но вы так стремительно сумели её перехватить. — Епископ снова закхекал.

Неплохо я попал. Пускай и будет считаться, что я сам отверг, на самом деле это, в сущности, мало чем отличается от лишения дворянства. В княжестве имперское дворянство, конечно, значит немного, но в империю потом лучше не ездить — позорище будет изрядное. Да и в княжестве мне это уважения не добавит.

— Отказаться от баронства, я так понимаю, уже невозможно? — спросил я, обдумывая ситуацию.

— Боюсь, что это невозможно, — улыбнулся епископ. — Вы уже приняли его, и отказ на данном этапе будет ещё хуже незавершённой инвеституры. Хотя здесь я могу немного вам помочь — мы можем провести временную инвеституру, которую нужно подтверждать каждый год. В этом случае её невозможно будет объявить незавершённой. Ну а если вдруг вам это надоест, то вы можете отказаться её возобновлять, и это будет выглядеть гораздо лучше, чем аннулирование гоминиума папой. Бароном вы, конечно, при этом перестанете быть, но в целом на репутации это почти не скажется.

Звучит, конечно, замечательно, но это предложение рассчитано совсем уж на дурачка. При временной инвеституре я стану кем-то вроде временно исполняющего обязанности барона. Чтобы потом снова стать настоящим бароном, придётся крепко постараться это заслужить. А они будут водить у меня перед носом этой морковкой, и так может продолжаться годами и десятилетиями. Ну а если у меня вдруг получится решить проблему с лесными, то баронство у меня можно будет моментально и совершенно законно отобрать, просто не возобновив временную инвеституру. Хотя это не такой уж плохой вариант, если я действительно хочу отказаться от баронства, но вот хочу ли я этого?

— Благодарю вас, ваше преосвященство, — ответил я без энтузиазма. — Я очень тщательно обдумаю ваше предложение.

Глава 18

— … и хранить верность престолу Святого Петра в лице моего сюзерена епископа Дерптского. Перед богом и людьми клянусь блюсти на своих землях интересы церкви Христовой и защищать её не щадя живота своего…

Церемония гоминиума протекала обычным образом, хотя подготовка к нему заняла несколько дней. Камнем преткновения оказался текст церковной вассальной присяги, включающий в себя обязательства, которые я принять на себя никак не мог, например, клятву нести свет веры язычникам. Поскольку единственными граничащими с Ливонией язычниками были русские, с моей стороны это было бы довольно опрометчивым обещанием, даже учитывая, что эта клятва уже тысячу лет как стала формальностью.

В конце концов мы сошлись на том, что я поклянусь защищать церковь только на своих землях, и не буду брать на себя обязательств более общего характера. Помогло главным образом то, что технически я не являлся язычником — если бы я был поклонником какого-то из богов, вассальная клятва, скорее всего, стала бы вообще невозможной. Хотя в наше время религиозная нетерпимость, присущая христианству и прочим религиям единобожия, в значительной мере сгладилась, никак нельзя было сказать, что она исчезла до конца.

Конечно же, на временную инвеституру я не согласился — это сразу бы сделало меня не бароном, а просто временным управляющим, которому дали подержать баронство на время отсутствия хозяина. Таким образом, у меня сейчас было три года, чтобы навести порядок в баронстве. Через три года, если инвеститура не будет опротестована, баронство у меня уже никто не сможет отобрать, что бы я ни делал — конечно, при условии, что я не буду грубо нарушать вассальную присягу. Ну а если за эти три года я так и не сумею решить проблему с анклавом лесных, то инвеституру обязательно опротестуют — не думаю, что церковники дадут мне какую-то поблажку. Либо запросят за поблажку цену, которую я вряд ли захочу платить.

А на кого жаловаться? Разве что на себя — неумеренная жадность всегда приводит к проблемам. Я захотел сам поиметь что-нибудь с папы, но сильно себя переоценил. Правильнее было бы сразу рассказать матери про похищение, и отправить её разговаривать с папой. Папа от мамы тоже откупился бы чем-нибудь, но провернуть с ней подобный трюк он вряд ли бы рискнул. С другой стороны, можно ли добиться уважения, постоянно прячась за мать? Да я и сам этого не хочу — если уж я принял на себя роль главы семьи, то надо соответствовать.

Церемония была достаточно заурядной, так что присутствующих было немного, исключительно мои соседи. Леон Кнеллер барон фон Нейгаузен — кряжистый мужчина средних лет с небольшой шкиперской бородкой, — смотрел на меня тяжёлым взглядом. У меня было стойкое ощущение, что с баронством Нейгаузен отношения у нас не сложатся. Карл Штернберг барон фон Кастер наблюдал за церемонией с непонятной полуулыбкой, опираясь на вычурную трость. С ним пока всё неясно. Тереза Вальдфогель, аббатиса монастыря святой Анструды в Ольденторне, взирала на меня холодно, брезгливо поджав губы. Последний из соседей, Август Герстле, аббатграф Оденпе, выглядел дружелюбнее прочих, хотя это могло оказаться и маской. Самые опасные враги — это те, кто прикидывается друзьями.

Надо сказать, что титул аббатграфа оказался для меня удивительным открытием; я даже не сразу смог поверить, что меня не разыгрывают. Мирянин, который владеет — владеет! — монастырём, и использует его исключительно как доходное предприятие[57] — сам бы я, пожалуй, не додумался, что такое возможно. Оказалось, что очень даже возможно. Католическая церковь не перестаёт поражать меня своей предприимчивостью. Совершенно неудивительно, что именно она породила в нашем мире протестантство с его искренней убеждённостью, что богу милее тот, кто больше зарабатывает.

— … и да будет Всевышний свидетелем, что клятва моя правдива и дана от чистого сердца, — закончил я, вкладывая свои ладони в руки епископа.

— От имени матери нашей святой церкви принимаю твою клятву, Кеннер Арди, и объявляю тебя законным владетелем баронства Раппин, — провозгласил в ответ епископ, передавая мне меч. — Прими этот меч и рази им врагов господа нашего Иисуса Христа, Кеннер Арди барон фон Раппин.

Даже не знаю, как там сложится насчёт «разить врагов» — я Христу, вообще-то, и сам не то чтобы друг. Очень не по душе мне эта клятва, но конфликт обязательств может возникнуть только в том случае, если Новгород вторгнется в Дерптское епископство, что в обозримом будущем выглядит крайне маловероятным.

— Поздравляю вас, барон, — отечески улыбнулся мне фон Херварт. — Возможно, вам на первое время понадобится какая-то помощь от епископства? Мы могли бы передать в ваше распоряжение полсотни гвардейцев, вам наверняка пригодятся ещё какие-то силы, кроме этого меча, хе-хе.

Да-да, я знаю, что имея дело с попами и шулерами, надо всегда внимательно следить за руками. Мне в баронстве только и не хватало гвардейцев епископа.

— Благодарю вас за отеческую заботу, ваше преосвященство, — вежливо ответил я, — но в этом нет необходимости. Я уже отдал приказ о перебазировании одного из полков моей дружины, и завтра ожидаю его прибытия в Раппин. Полагаю, полного полка с приданной бронетехникой и штатом Владеющих вполне хватит для наведения порядка в баронстве.

— Ну что же, в таком случае желаю вам успеха, — на лице епископа промелькнула лёгкая тень недовольства.

Вот я и стал имперским бароном — как минимум на ближайшие три года. В крайнем случае, можно будет попробовать разобраться с лесными при помощи мамы. Не скажу, правда, что эта идея кажется мне удачной — во-первых, свои проблемы надо решать самому, а во-вторых, ещё большой вопрос, сможет ли мама эту проблему решить. Разве что устроить геноцид, но вряд ли она этого захочет, да я и сам считаю, что баронство того не стоит.

Преподобная мать Тереза поджала губы ещё больше, и резко развернувшись, промаршировала к выходу. Этап поздравлений она, очевидно, решила пропустить. Ну, не очень-то и хотелось. Фон Нейгаузен, кивнув мне, направился следом за аббатисой. Этот хотя бы кивнул — будем считать, что всё-таки поздравил. Фон Кастер с аббатграфом Августом подошли ко мне.

— Примите поздравления, барон, — добродушно сказал Август, а фон Кастер кивнул с прежней полуулыбкой. — Не обижайтесь на мать Терезу — она, как ей и положено, ревностная христианка, а вы у нас, не сочтите за обиду, не то язычник, не то еретик.

— Ни то ни другое, преподобный, — вежливо отказался я. — Я одарённый студент Академиума. Скорее меня можно назвать посвящённым Силы.

— Ах вот как! — поднял бровь Август. — Действительно, это нечто иное. Вы не могли бы рассказать о себе, барон? Мы знаем, что вы из Новгорода, но о вашей семье нам слышать не доводилось. Если не считать, конечно, вашей матери, о которой слышали все.

Довольно прямолинейный вопрос, но вполне законный. Оскорбительным он не считается, но всё же намекает на некоторое сомнение в благородстве происхождения. А отказ ответить будет автоматически воспринят как подтверждение сомнений и признание в безродности.

— Разумеется, господа, — кивнул я. — Наша семья является побочной ветвью фамилии Хомских, моя мать — племянница главы фамилии. Собственно, достаточно сравнить наш герб с гербом Хомских, чтобы наше родство стало очевидным. Мы также близкие родственники Ренских. Мать рода Ольга Ренская — моя родная бабка. Однако должен подчеркнуть, что мы уже лет двадцать, как отделились, и давно являемся независимым семейством. Если же говорить об империи, то мы в родстве с лотарингскими Арди через мою прабабку.

— Впечатляет, — признал Август. — Что ж, может быть, вам и удастся навести порядок в Раппине.

— Вы будете жить у нас, барон? — подал голос фон Кастер.

— В ближайшее время — вряд ли, — ответил я. — Я пока ещё студент, да и интересы нашей семьи лежат главным образом в Новгороде. На первое время я ограничусь назначением управляющего и размещением небольшого гарнизона.

— По нашим масштабам полк с тяжёлым вооружением трудно назвать небольшим гарнизоном, — хмыкнул Август.

— Жизнь покажет, — пожал я плечами. — Возможно, удастся обойтись меньшими силами. Я не собираюсь демонстрировать чрезмерный милитаризм и вызывать беспокойство соседей.

Собеседники уважительно покивали.

— Кстати, о соседях, — продолжал я, — а барон фон Нейгаузен — он что, тоже ревностный христианин?

— О нет, — засмеялся Август, а фон Кастер широко улыбнулся, — за нашим храбрым Леоном особого рвения не замечалось. Здесь всё проще — на полпути между вашим Раппином и Нейгаузеном находится Оравское озеро. По документам оно вместе с окрестными деревушками принадлежит вам, но фон Нейгаузен давно привык считать его своим. Последнее, что хотел бы видеть Леон — это новый барон Раппин с сильной дружиной и влиятельной роднёй. Думаю, он сразу же навёл справки о вас, и настроение у него резко испортилось.

— Ах, вон оно что, — дошло до меня. — Ну, я человек весьма миролюбивый, поэтому первым делом так или иначе улажу все вопросы с границами, чтобы исключить в дальнейшем возможные причины для враждебности.

— «Так или иначе»? — поднял бровь фон Кастер.

— Вообще, я предпочитаю решать конфликты миром, — пожал я плечами. — Надеюсь, с вами, господа, у меня нет никаких пограничных споров?

— Кое-какие шалости были и у нас, конечно, — улыбнулся Август. — Что вы хотите, баронство уже давно без хозяина. Но мы не собираемся конфликтовать из-за чужого. С нами у вас никаких проблем не будет.

— Рад это слышать, могу только приветствовать такую разумную позицию. Благодарю вас за поздравление, господа. А сейчас позвольте с вами попрощаться, дела зовут. Как только я разберусь с неотложными делами баронства, буду рад принимать вас у себя.

Ленке Раппин с самого начала не приглянулся. Глядя на чистенькие аккуратные домики, мелькающие за окнами машины, она с недоумением спросила:

— Что-то очень уж большое предместье… а когда сам город-то начнётся?

— Какой ещё город? — с некоторым удивлением отозвался я. — Раппин — это село. Большое и богатое село, но всё же не город. Вот сейчас мы по нему и едем, через пару минут уже и до замка доедем.

— То есть папа подсунул нам деревню? — возмутилась Ленка.

— Почему же «подсунул»? Бароны — это сельские жители. Если бы Раппин был городом, то мы были бы графами.

Ленка замолкла, потрясённо осознавая открывшуюся реальность, а тем временем домики резко закончились, и перед нами открылся баронский замок.

— Остановись-ка, Демид, — приказал я водителю. — Хочу со стороны на это посмотреть.

Замок стоял на мысу, образованном глубокой излучиной широко разлившейся в этом месте речки с забавным именем Выханду. Собственно, замком это сооружением можно было назвать, только серьёзно ему польстив — скромный донжон, обнесённый невысокой стеной, мог дать приют дюжине ратников, вряд ли многим больше. Скорее всего, дружина предыдущего барона примерно такого размера и была.

— Это что ещё за сарай? — с недоумением спросила Ленка.

— Это наш замок, милая. Здесь мы будем жить и растить наших детей. А если ты будешь со мной ласкова, то я подарю тебе белую козочку, и ты будешь доить её по утрам.

— Ну уж нет, — фыркнула Ленка, — сам тут живи с козочкой. А ещё лучше — давай снесём это недоразумение и построим нормальный замок. Или хотя бы приличный дом — зачем нам вообще замок? Они тут по старинке ещё замки осаждают, что ли?

— Посмотрим, посмотрим, — пробормотал я, разглядывая древнее сооружение. — Резиденция барона должна соответствовать доходам и потребностям баронства. Допустим, мы-то сможем содержать большой замок, но что с ним будет делать следующий владелец?

— И какое нам дело до какого-то следующего владельца? — презрительно спросила Ленка.

— Да? Никакого? — удивился я. — А я-то думал, что мы оставим это баронство кому-то из наших будущих детей.

Ленка подавилась саркастическим замечанием и призадумалась.

— Ладно, Демид, поехали в замок. Посмотрим, что там внутри, да познакомимся с управляющим.

Временный управляющий баронством — изрядно седой мужчина лет пятидесяти, — встретил нас во дворе замка.

— Здравствуйте, ваша милость. Я временный управляющий, меня зовут Леннарт Фальк.

— Здравствуйте, почтенный, — поздоровался я. — Я Кеннер Арди, новый барон Раппин. Это моя жена, Лена Менцева-Арди.

— Мне сообщили о вас, ваша милость. Позвольте сопроводить вас в ваш дом.

Я окинул взглядом окружение. Не особенно просторный двор размером примерно пять на пять саженей. Небольшой трёхэтажный каменный донжон. Всё это было обнесено каменной же стеной в две с небольшим сажени высотой. К стене примыкало какое-то строение, которое, скорее всего, когда-то было конюшней. Без излишеств, в общем.

— Бронеход сюда зайдёт прямо сквозь стену, — прокомментировала Ленка, оглядывая окрестность.

— Ты, конечно же, преувеличиваешь, — ответил ей я. — Но оборонительные возможности этого укрепления и в самом деле невелики. Вообще-то, для ливонского барона это довольно серьёзный замок. Некоторые замки в этих местах даже стен не имеют, один донжон посреди поля, и всё. Ладно, давайте посмотрим, что у нас внутри. Ведите, почтенный.

Внутри всё тоже было скромненько. Весь первый этаж занимали какие-то хозяйственные помещения. На втором этаже располагалась казарма примерно на десять-пятнадцать ратников и оружейная. На самом верхнем, третьем этаже, обнаружились баронские апартаменты из трёх комнат. Управляющий занимал комнату, которая, судя по массивной двери, когда-то выполняла функцию сокровищницы. Последнюю маленькую комнатку занимала дочь управляющего, девушка лет шестнадцати.

— А слуг у вас нет? — полюбопытствовал я.

— Нам они не нужны, Эрика вполне справляется с нашим хозяйством. Она сможет первое время помогать госпоже с одеванием и прочим, пока здесь не появятся постоянные служанки. Позвольте задать вопрос, ваша милость — какие у вас планы насчёт меня?

— Для того чтобы ответить, мне надо знать, какими обязательствами вы связаны, — ответил я.

Похоже, управляющий не прочь и дальше оставаться в этой должности. В принципе, почему бы и нет? Везти кого-то из Новгорода будет хлопотно, да и местному всегда проще.

— Я не связан никакими клятвами и обязательствами, ваша милость, — твёрдо заявил Леннарт. — Я всего лишь наёмный работник, и мой контракт с епископством автоматически завершился в момент вашего вступления во владение баронством.

— В таком случае мы обсудим это немного позже. Завтра сюда прибудет команда аудиторов нашего семейства, которые проведут проверку всех документов баронства. По результатам их доклада я и буду решать вопрос с вами.

Управляющий поклонился. Я чувствовал его полное спокойствие — извещение о предстоящей проверке его нисколько не взволновало. Неужели и впрямь абсолютно честный управляющий? Если так, то должность определённо останется за ним, хотя от регулярных проверок это его не избавит.

— А расскажите мне вкратце, почтенный Леннарт, как обстоят финансовые дела баронства?

— Если вкратце, то печально, ваша милость, — ответил управляющий.

— Вот как? Поподробнее, пожалуйста.

— Наша главная проблема — это соседи, ваша милость, прежде всего Ольденторнское аббатство и баронство Нейгаузен. Хотя и двое других соседей тоже создают проблемы. Дело в том, что за то время, пока баронство находилось без хозяина, соседи захватили почти треть баронства, причём самые богатые земли. Но мы по-прежнему должны платить епископству церковный взнос за полное баронство. В результате мы еле-еле сводим концы с концами и вынуждены сильно экономить буквально во всём.

— В общем-то, можно было этого ожидать. Вы жаловались епископу?

— Все мои жалобы остались без ответа, ваша милость. Покуда баронство своевременно и полностью вносит церковную долю, епископу внутренние проблемы баронства неинтересны. Возможно, вам он ответил бы иначе, но я всего лишь управляющий, и епископ не давал клятвы выступать в мою защиту. Сам же я решить эту проблему был не в состоянии — в моём распоряжении имелось всего двенадцать человек сельской стражи. Четверо из них обеспечивают порядок в Раппине, а остальные разбросаны по всему баронству. На вооружении у них три револьвера, которые хранятся в арсенале.

Двенадцать стражников на всё баронство! Мне как-то даже трудно представить, что подобная пастораль может существовать в реальности. Наверное, такие же ощущения испытывает москвич, приезжая в какой-нибудь райцентр Нижние Коммунарки, где на тротуаре легко можно вляпаться в коровью лепёшку, а единственный участковый быстрее любого Шерлока Холмса раскрывает вчерашнюю кражу простыни с бельевой верёвки.

— Я думаю, мы решим этот вопрос в самом скором времени. — Я задумался, прикидывая первоочерёдные дела. — Завтра в Раппин прибывает один из полков моей дружины, и нужно его срочно разместить. Личный состав первое время может пожить в палатках, но для них нужно выделить место и организовать доставку продуктов. Офицерам и Владеющим необходимо предоставить какое-то жильё. Боевая техника может пока стоять на улице, но для ремонта и обслуживания надо бы подыскать какой-нибудь большой ангар.

— Боевая техника, ваша милость? — озадаченно переспросил Фальк.

— Да, бронеходы, транспортёры, артиллерия.

— Бронеходы? Артиллерия? — глаза у управляющего округлились. — Вы собираетесь воевать, ваша милость?

— Скорее, я просто немного переоценил военный потенциал соседей — у нас в Новгороде полк считается довольно скромной боевой единицей. Но это даже к лучшему — Кастер и Оденпе уже поторопились заверить меня, что уважают границы баронства. А вот Нейгаузен и Ольденторн, похоже, понаглее… с ними-то, возможно, и придётся повоевать.

Глава 19

Я сидел на тёплом капоте грузовика, слегка ёжась на холодном весеннем ветерке и щурясь на яркое, уже не зимнее солнце.

— Вы бы не сидели на виду, господин, — заметил сотник Сигурд Йенсен. — Кто-нибудь может и стрельнуть.

— Марта нас прикрывает, — ответил я. — Верно, Марта?

— Не бойся, Сигги, — со смешком сказала Марта, — я тебя прикрою.

Марта Кох, рыжая и изрядно конопатая девица, закончила Академиум в год моего поступления, сразу подписала с нами контракт, и сейчас уже числилась в ветеранах. Характер у неё был резкий, язык острый, и уживалась она только с Сигурдом, который реагировал на неё с флегматичностью истинного северянина.

— Марта, конечно, девка надёжная, — покачал головой Сигурд, — но Одина не зря называют предателем воинов.

— А я и не полагаюсь только на Марту, — улыбнулся я. — Меня сейчас разве что хорошей очередью бронехода можно достать. Зато если они действительно выстрелят, то у меня будет хороший повод просто прикончить Леона и решить вопрос радикально.

Мы снова замолчали, разглядывая побелённые стены замка, за которыми возвышался довольно внушительный донжон. В целом замок Нейгаузен был раза в полтора больше моего, и по меркам Ливонии, выглядел мощным сооружением. В отличие от Раппина, который находился, можно сказать, на задворках церковных земель, Нейгаузен граничил с орденскими владениями, и в прошлом видел немало осад.

— А подними-ка бронеход, Сигурд, — наконец сказал я. — Может, они там спят и не видят, что гости на пороге стоят? Надо к ним вежливо постучаться. Тяжёлый поднимай, и пусть он пулемётом пройдётся вдоль стены.

Подъём бронеходов с транспортных платформ в моей дружине был настолько отработан, что ратники, по-моему, могли это делать даже не просыпаясь. Не прошло и десяти минут, как басовито загрохотал крупнокалиберный пулемёт, и вдоль стены начали выплёскиваться облачка рыжей пыли.

— Он свою стену из обычных кирпичей сложил, что ли? — хмыкнул я. — Не удивлюсь, если третий калибр их сейчас насквозь прошил.

— Если стена тонкая, так и насквозь, — согласился Сигурд. — А вот мы ещё на позапрошлом контракте такое чудо видели — они там сложили две стенки параллельные в один кирпич, а между ними песка насыпали. Получилась мощная такая стена, выглядит точь-в-точь, как настоящая. Мы уже решили было, что её придётся долго артиллерией ломать, а потом взяли и попробовали из пушки бронехода по ней пройти. А она вся разом возьми и обвались.

— Вот как? — заинтересовался я. — А ну-ка, пусть он очередь из трёх снарядов в одно место положит.

Из стены полетели осколки кирпичей.

— Нет, толстая стена, нормально построили, — выдал экспертное заключение Сигурд, разглядывая глубокую выбоину, окружённую облаком рыжей пыли. — Катапультой, хе-хе, не взять.

Со стены замахали белой тряпкой.

— Проснулись, наволочкой машут, — захихикала Марта.

Ещё через несколько минут из калитки в воротах появился довольно упитанный человек с белым флагом в руке и спотыкаясь, торопливо двинулся к нам. Дойдя до нас, он остановился, переводя дух и утирая лоб. Мы, в свою очередь, с любопытством разглядывали его с высокого капота.

— Эээ… что это значит? — наконец, заговорил он. — Что вы делаете? Это противозаконно, мы будем жаловаться его преосвященству.

— Барон в замке? — вместо ответа спросил я. — Возвращайся и скажи ему, что фон Раппин хочет обсудить с ним кое-какие пограничные вопросы. И ещё скажи, что если он не выйдет, то я сам к нему приду. Мне уже надоело тут сидеть, так что ему лучше поторопиться.

Минут через пятнадцать из калитки показался сам барон с двумя сопровождающими.

— Ну ладно, пойдём и мы ему навстречу, — сказал я, слезая с капота. — Не стоит унижать его без нужды, и превращать неприязнь в ненависть.

Барон фон Нейгаузен смотрел на меня ещё более недружелюбно, чем во время церемонии гоминиума. Можно понять его огорчение — он ведь уже привык считать соседские земли своими, и вот такая неожиданность. И главное, ничего нельзя сделать — я ведь ему ясно продемонстрировал, что за полчаса могу превратить его замок в груду обломков. Чистой воды грабёж, в общем.

— Барон, счастлив видеть вас снова, — с радостной улыбкой приветствовал его я. — Прошу простить за визит без приглашения, но вы так и не ответили на моё письмо. Почта работает просто безобразно. Пришлось вот так, лично.

— Что вы хотите, Арди? — с кислой физиономией спросил Леон.

— Скажите, Кнеллер, у вас есть карта ваших владений? А именно карта, выданная вам при инвеституре? Вы её, случаем, не потеряли?

— И что? — барон даже не пытался казаться вежливым.

— Покажите мне на карте ваших владений Оравское озеро, пожалуйста. А также прочие поселения из списка, приложенного к моему письму.

— Эта карта устарела на десять лет, — хмуро сказал барон. — Ситуация изменилась.

— Отнюдь, — возразил я. — Никаких изменений не произошло. На моей карте эти деревни есть. На вашей их нет. Значит, они принадлежат мне — чего уж проще?

Леон мрачно на меня смотрел, ничего не отвечая.

— И знаете что, Кнеллер, — продолжал я, — я не собираюсь взывать к епископу с просьбой рассудить нас. Это дело совершенно очевидное для любого, и в третейском судье нет никакой необходимости. Вы вторглись в моё баронство и захватили мои земли. Или мы сейчас решаем этот вопрос миром и дальше живём дружно, или мы воюем.

— И что я получу за то, что решу вопрос миром? — усмехнувшись, спросил Кнеллер.

— Леон, вы наглеете, — ласково сказал я. — Знаете, почему вы до сих пор живы? Исключительно из-за вашего сына. Мне не нужен кровный враг в соседях, но убивать детей без крайней необходимости я не хочу. А так-то вы мне гораздо удобнее мёртвым.

— И если я не пожелаю решать вопрос миром?

— Тогда вы умрёте. Вместе со своей семьёй. Мне кровные враги не нужны — я человек миролюбивый, но не до идиотизма.

— А вы не допускаете, что я могу сейчас вам уступить, но стать кровным врагом?

Однако крепкие нервы у фон Нейгаузена — всё пытается что-то выторговать, хотя прекрасно понимает, что я не шучу насчёт его убийства вместе с семьёй.

— Ну, для того чтобы стать кровным врагом, нужно пролить кровь, а мы с вами как раз и обсуждаем, как обойтись без этого. А вообще, я надеюсь, что мы всё-таки поладим. Ясно, что вам не хочется расставаться с тем, что вы привыкли считать своим, но это чужое, и вы сами это прекрасно понимаете.

— Ну что же, я уступаю силе, — сказал Леон, пожав плечами.

— Очень разумное решение, — одобрил я. — Я даю вам срок до послезавтра, чтобы отозвать своих людей. Не советую пытаться прихватить что-то напоследок, я таких шуток не пойму. И начиная с послезавтрашнего дня — если я обнаружу ваших людей, гуляющих по моим землям, я их повешу, а потом приду к вам, и разговаривать уже не буду. Вам понятны мои условия, барон?

— Понятны, — сквозь зубы ответил Леон.

— Вот и хорошо. Надеюсь, мы с вами всё же подружимся, ну а пока я с вами прощаюсь.

В машине Сигурд поинтересовался:

— Теперь в Ольденторн?

— Хотелось бы, Сигурд, но нельзя, — с грустью сказал я. — Мы в христианской стране, ты помнишь об этом? Стоит нам хотя бы раз выстрелить по монастырю, и аббатиса немедленно поднимет крик о том, что язычники убивают христиан. Она ведь на это и пытается нас спровоцировать, ей нужно из этого дела устроить поход за веру. Нет, нам в баронстве религиозные войны ни к чему.

— И что делать?

— Будем работать не торопясь, используя имеющиеся возможности. Рассылать мобильные группы по деревням, задерживать посторонних, вести работу со старостами.

Три комнаты баронских апартаментов у нас превратились в спальню, гостиную и небольшой кабинет. Наверняка старый барон использовал их точно так же — сложно для трёх комнат придумать другое применение. Слегка кривоватый, но довольно приличный стол в кабинете сейчас был завален бумагами баронства, которые я и разбирал с двумя командированными сотрудниками Зайки, пытаясь составить какое-то представление о финансовом положении баронства. Финансовое положение, выражаясь изящным языком, было скромным. Но слава Христу, не катастрофическим — сейчас удачно подошло время сбора весенней подушной подати с отхожих промыслов, которая в первый раз за много лет ожидалась в полном, ну или почти полном размере. Все финансовые дыры закрывались, и денег ещё должно было хватить, чтобы начать капитальное строительство, прежде всего, казарм и опорных пунктов гарнизона. До осени серьёзных финансовых проблем мы не ожидали, ну а осенью настанет время сбора основной, осенней подати.

— Ваша милость, — в дверь заглянул управляющий Леннарт, — там вернулась её милость баронесса с ратниками. Привезли пленных.

Ленка по живости характера долго в Раппине усидеть не смогла, и немедленно начала мотаться по всему баронству с мобильными группами, проводя работу со старостами и организуя опорные пункты.

— Ну-ка, ну-ка, пойдём посмотрим на улов, — Я с удовольствием воспользовался подходящим поводом оторваться от бумаг. — Поработайте пока без меня, парни.

Во дворе замка было тесно и людно. Большую часть двора занимали три здоровенных военных грузовика, из которых ратники разгружали какие-то мешки. Сбоку у стены прямо на земле сидели монашка и пятеро мужиков, которых охраняли двое ратников с винтовками наперевес. Слегка осунувшаяся от усталости Ленка стояла в стороне, наблюдая за разгрузкой. Я подошёл сзади и поцеловал её в висок.

— Что за мешки?

— Часть подати взяла продуктами, — посмотрела она на меня, — нам же всё равно надо людей кормить. Какой смысл заставлять крестьян их продавать, если мы у них эти же продукты и купим?

— Всё верно сделала, — кивнул я. — А кто это у стенки сидит?

— Две группы сборщиков подати из Ольденторна, они по деревням ездят по трое — монашка и двое охранников. И ещё староста Тамме — он сам заплатил подать в Ольденторн. Мы поспрашивали в деревне — он там объявил, что лучше заплатит слугам божьим, чем проклятому язычнику, и передал всё монастырским.

— Надо же, какой принципиальный, — восхитился я. — А почему их шесть? Три группы и староста — должно же быть семеро?

— Монашку из второй группы мы тяжело ранили, они там отстреливались. Ну и пристрелили её, она бы всё равно не доехала.

— Отстреливались?

— Одна группа резкая попалась. Вон те двое, что справа сидят.

— Так, — я повертел головой и окликнул стоящего рядом десятника. — Завид, давай-ка сюда двоих справа.

— А, шустриков, — ухмыльнулся Завид. — Парни, вон тех тащите сюда.

Шустрики были избиты, но не сильно. Смотрели нагло, глаз не отводили, и вообще чувствовали себя как бы не хозяевами положения.

— Наглые, — заметил я Ленке.

— Ещё какие наглые, — подтвердила она. — Запугивать нас пытались. Парням их поучить пришлось, только тогда заткнулись.

— Отпустите нас немедленно, — потребовал один из них.

— А то что? — поинтересовался я.

— Мы служим Ольденторнскому аббатству. Это христианские земли, и язычникам здесь не место.

— Не просто наглый, а наглый дурак, — констатировал я. — Я бы приказал вбить в вас немного ума, но вам ум уже не пригодится. Вы имели глупость стрелять в баронессу, хозяйку этих земель, так что вам теперь не позавидуешь.

— Откуда мы знали, что там была баронесса? — хмуро возразил второй.

— Ты что, всерьёз считаешь это оправданием? — удивился я. — Ладно, что с вами обсуждать. Завид, этих поместить отдельно и стеречь как следует. И монашку тоже отдельно держи, а то устроят ещё оргию, некрасиво выйдет.

Я помахал рукой, подзывая стоящего поодаль управляющего.

— Почтенный, у меня к вам есть не совсем обычный вопрос, — начал я, обдумывая, как бы выразиться поделикатней, но потом всё же решил не мудрить и спросить прямо. — А найдётся ли у нас в баронстве палач? Не хочется ратников таким делом нагружать, знаете ли… не воинское это дело.

— Найдётся, ваша милость, — степенно ответил управляющий. — Старый Кай Песонен ещё у старого барона служил. Он сейчас не у дел, правда, но думаю, согласится снова поработать.

— А что старый барон — много казнил? — полюбопытствовал я.

— Да нет, казнил-то редко, можно сказать, что и никогда. Больше телесные, тюрьмы-то у нас в баронстве нет. Так что если не заработал на виселицу, то получи горячих. А когда и сам порол — ну, в основном, если девка молодая.

Ах, простая сельская жизнь, милые баронские забавы. Может быть, я и сам, когда состарюсь… впрочем, у нас, женатых, с поркой девок обычно не складывается. В наш век упадка нравов понимающая жена — большая редкость.

— А девок-то за что порол? — спросил я.

— Так за разврат, за что же ещё? — пожал плечами управляющий.

И в самом деле, глупый вопрос. За что же ещё, не за подгоревшие же котлеты.

— Ладно, зовите этого Кая, поговорим с ним. А насчёт девок пусть вот баронесса решает, кого пороть, кого награждать, не собираюсь я в дела сердечные влезать.

Кай Песонен оказался крепким дедком. Да и не дедком, пожалуй — борода у него была крепко с проседью, но руки старыми не выглядели и бугрились мышцами. Он, наверное, и без всякой виселицы мог бы приговорённым головы откручивать, силы хватит.

— Здравствуйте, уважаемый Кай, — приветствовал его я. — Баронство в вас нуждается. Готовы потрудиться для процветания родного края?

— Здравствуйте, ваша милость, — почтительно ответил палач. — Готов-то я готов, только вы уж не гневайтесь, ваша милость, условие у меня есть.

— Вот как? И какое же это условие? — заинтересовался я. И вправду ведь интересно — какое может быть у палача условие? Установить нормы по рубке голов?

— Тюрьма нам нужна, ваша милость, чтобы не хуже, чем у людей, — горячо заговорил Кай. — А то ведь безобразие получается — если виселицу ещё не заслужил, так всего-то получи по жопе и гуляй себе спокойно дальше. Как будто ребёнка отшлёпали, ей-богу. Обидно просто за баронство. И старый-то барон больше интересовался девкам розги прописывать, а нынче у нас вообще любой швали приволье — вы уж извините, почтенный Леннарт, меня, старого, за прямоту. Эх! — расстроенно махнул он рукой.

Сразу видно, что человек скучает по любимой работе. Привыкли руки к топорам, только сердце непослушно докторам[58].

— Приятно видеть неравнодушного человека и настоящего профессионала, — одобрительно сказал я. — Такие как вы, уважаемый, и есть соль земли ливонской, на вас всё и держится. — Кай польщённо заулыбался. — А тюрьму, уважаемый Кай, мы обязательно построим! В первую очередь её будем строить, а то что это за баронство, где ни доброй темницы, ни приличной пыточной? Вот вы там и будете хозяйничать.

— Можете на меня полностью рассчитывать, ваша милость, — растроганно сказал Кай. — Понимающему господину и служить в радость.

Денёк был хорош — ясный, солнечный, почти безветренный, — один из тех дней ранней весны, которые безошибочно свидетельствуют, что зима осталась позади. Двор замка был залит солнечным светом, и узники, вытащенные тёмного из подвала и жмурящиеся от яркого солнца, не сразу смогли заметить виселицу, нарядно белеющую свежим деревом. Возле виселицы стоял палач в красном колпаке с прорезями для глаз — старый Кай Песонен был приверженцем традиций. Кое-кто из арестантов в панике попытался ломануться обратно в подвал, но ратники тычками и пинками восстановили порядок и поставили заключённых на колени прямо напротив виселицы.

Сбоку стояла хмурая толпа деревенских старост, которых я приказал свезти со всего баронства. С другой стороны стояли мы с Ленкой, управляющий, глава сельской стражи, капеллан замка, офицеры полка, словом, элита баронства.

Я подошёл к виселице, встав с другой стороны от палача. По моему знаку ратники подтащили двоих арестованных к виселице.

— Эти люди, — торжественно начал я в гробовом молчании, — пришли на нашу землю с оружием в руках, чтобы грабить и убивать. Они пытались обложить данью крестьян деревни Койдо. Пытались обокрасть баронство и крестьян Койдо, которым пришлось бы платить баронскую подать дважды!

При этих словах в толпе старост наметилось какое-то нездоровое шевеление. Похоже, кто-то из них уже успел заплатить подать соседям.

— А когда силы правопорядка во главе с её милостью баронессой попытались задержать их, бандиты начали стрелять! Стрелять в представителей законной власти, и что ещё хуже, стрелять в саму баронессу, которую благословил на правление лично папа римский, храни его господь! Учитывая тяжесть содеянного, я, барон фон Раппин, приговариваю этих убийц за их преступления к казни. Да свершится правосудие! Отец Бронислав, прошу вас дать приговорённым последнее напутствие.

Преподобный Бронислав Залевский был прислан епископом по моей просьбе. Когда я заявил, что замку необходим капеллан и попросил прислать священника, фон Херварт порядком удивился и немедленно заподозрил какой-то подвох с моей стороны. Не знаю, поверил ли он моему объяснению, что я клялся защищать веру Христову в своём баронстве, и собираюсь свою клятву неукоснительно исполнять. Подозреваю, что по неистребимой привычке попов к интригам он воспринял это как некий хитрый ход, но капеллана всё же прислал.

Духовное напутствие было недолгим. Приговорённые были настолько потрясены, что, по-моему, плохо осознавали происходящее. Палач надел петли, пинком выбил подставки, и всё было кончено.

Публика была в шоке. Для тихого баронства, где самые тяжкие преступления были примерно масштаба сведённой у соседа коровы, зрелище было совершенно из ряда вон выходящим. Старосты, разинув рты, смотрели на виселицу, постепенно начиная осознавать, что в баронстве появилась власть, и эта власть шутить совсем не расположена.

Арестанты же и вовсе выглядели плохо — побелев, они таращились на повешенных круглыми глазами, а один, кажется, вообще потерял сознание.

— А теперь что касается вас, воры, бандиты, шпионы, — обратился я к арестованным. — По моему мнению, вы тоже заслужили виселицу, но её милость баронесса, по врождённой кротости характера, — (у Ленки от удивления округлились глаза), — умолила меня пощадить вас в надежде на ваше исправление, — с этими словами я патетически указал рукой на Ленку, которая в растерянности оглянулась, по всей видимости, ожидая обнаружить сзади ещё какую-нибудь баронессу. — Уступая её просьбе, я решил оставить вам жизнь, но это не значит, что ваши преступления останутся безнаказанными. Вы отработаете месяц на тяжёлых работах в качестве наказания, а затем покинете баронства, и под страхом смерти больше сюда не вернётесь.

Ратники утащили приговорённых обратно в подвал, а перед виселицей поставили на колени провинившегося старосту Тамме.

— Мартти Леппянен, — торжественно начал я, указывая на него, — староста деревни Тамме, заявил прилюдно, что не хочет платить своему барону, и передал баронскую подать в аббатство Ольденторн. Я, барон фон Раппин, приговариваю следующее: этот человек отныне не староста, а простой крестьянин податного сословия с запретом на занятие выборных должностей пожизненно. Деревня Тамме обязана в три дня выбрать нового старосту, который в течение недели должен организовать выплату баронской подати. Подать, отданную в аббатство Ольденторн, считать украденной бывшим старостой, а пострадавшие крестьяне Тамме вправе её с бывшего старосты взыскать. — Я махнул рукой ратникам. — Увести. Доставить его в Тамме и объявить на сходе баронский приговор, пусть односельчане там сами с ним разбираются.

Леппянена утащили, а у старост физиономии стали совсем кислыми.

— А если кто-то ещё вздумает пошутить с баронской податью, — обратился я к старостам, — то пусть сразу вспомнит эту виселицу, потому что именно на ней шутка и закончится. Я не собираюсь больше играть в добряка.

По степени отчаяния на физиономиях легко можно было определить тех, кто заплатил подать соседям. Те, кто ещё не успел, выглядели, можно сказать, заново родившимися.

— Но есть и хорошая новость для вас, — ободрил я их. — Если к вам придут чужие сборщики подати или кто-то в этом роде, и вы поможете страже баронства задержать их, то ваше вознаграждение составит десять имперских пфеннигов за каждого задержанного. А если вы задержите таких лжесборщиков сами и передадите их страже, то получите сто имперских пфеннигов. За каждого!

Старосты оживились, и даже те, кто совсем было скис, задумались и начали что-то прикидывать. Сто пфеннигов для крестьянина деньги огромные. Если самим задержать всю группу из трёх сборщиков, то трёхсот пфеннигов, пожалуй, деревне и на всю подать целиком хватит. Правда, совсем крохотной деревне, но всё же. Похоже, в баронстве прямо с сегодняшнего дня открывается охота на чужих.

— Не нравятся мне эти казни, — хмуро заметила Ленка.

— Если ты думаешь, что мне нравятся, то ты сильно ошибаешься, — ответил я. — Но иногда приходится делать не то, что нравится, а то, что необходимо делать.

— И что, это настолько необходимо?

— Странный вопрос, — посмотрел я на неё с удивлением. — На наши земли приходит вооружённая группа и начинает стрелять по стражникам — это, по-твоему, нормально? Да если это спустить, то скоро наших людей будут отстреливать, как зайцев. И нас, кстати, тоже — ты не забыла, что они в тебя стреляли?

— Они же не знали, что там я была. Да мне с защитой на самом деле ничего и не грозило.

— А какая разница? Важен факт. Если бы я их помиловал, то люди запомнили бы только то, что в баронессу можно выстрелить, и это сойдёт с рук. И потом в нас стали бы стрелять без колебаний, и нам бы пришлось убить кучу народа, чтобы убедить всех, что так делать всё же не стоит. Надо сразу же и без всяких колебаний устанавливать правила. Самое важное — это первое впечатление, понимаешь?

— Всё равно, я не хочу видеть тебя таким, — упрямо сказала она.

— Что я могу тебе ответить? — вздохнул я. — Я стараюсь этого избегать, но порой это неизбежно.

Мы немного помолчали, думая каждый о своём. Казнь и в самом деле оставила тяжёлое впечатление, но я не представлял, каким образом я мог бы решить эту проблему иначе.

— Слушай, — вдруг вспомнила Ленка, — а что это ты там рассказывал про мою врождённую кротость?

— Мне твой характер нравится, — дипломатично отозвался я. — Даже очень.

— Не уходи от ответа, — потребовала Ленка.

— Вот смотри, — вздохнув, я взялся объяснять ей идею плохого и хорошего полицейского, — если я буду то злым, то добрым, это будет сбивать людей с толку, и ничего хорошего из этого не выйдет. Люди будут плохо меня понимать. Поэтому я безжалостный владетель, который откручивает головы между делом, и с которым шутки плохи. Лишь твой ангельский характер и сдерживает мой лютый нрав, и лишь у тебя можно найти заступничество. Такая вот концепция.

— Ну и зачем нужны такие сложности?

— Ты обратила внимание на старост? — вместо ответа спросил я. — Заметила, что примерно четверть из них уже успела отправить подать не нам? Там у них всё на физиономиях было написано.

— И какая связь? — не поняла Ленка.

— Леппянен был наказан не за то, что подать не туда отправил, а за то, что сделал это демонстративно, и ещё об этом объявил во всеуслышание, чтобы всё баронство знало. Остальных так наказывать нельзя, потому что они просто сделали то, что до этого делали годами. Значит, их надо как-то прощать, но как это сделать? Я им неуплаченную подать простить не могу, потому что тогда все поймут, что сердце у меня доброе, и можно подать не платить, и вообще. В результате дело обязательно кончится виселицей, когда народ окончательно обнаглеет. Люди же всегда злоупотребляют хорошим отношением.

— И как это решить? — заинтересовалась Ленка.

— Они придут к тебе и будут умолять, и ты своей кротостью смягчишь моё жестокое сердце. Я их не прощу, разумеется, но разрешу отработать на постройке опорных пунктов, а остаток заплатить с хорошей рассрочкой. В результате я по-прежнему останусь суровым бароном, с которым шутки плохи, а ты будешь заступницей народной.

— Думаешь, это сработает? — с заметным скепсисом спросила Ленка.

— Конечно, сработает, — засмеялся я. — Это всегда работает.

Глава 20

Машина по невысокому, практически незаметному подъёму взбиралась на Домскую гору. У местных, похоже, какая-то нездоровая страсть к преувеличениям — нужно иметь очень развитое воображение, чтобы назвать этот бугор горой. Однако я теперь тоже вроде как местный… может, и мне что-нибудь этакое отчудить? Подберу какую-нибудь кочку, назову Пиком Феодализма, буду туда туристов-альпинистов водить. «Да, вот такие у нас в Ливонии горы, а вы что-то другое ожидали увидеть?»

Подъём был недолог; миновав широко распахнутые массивные ворота, машина въехала во двор епископского замка, и я поморщился от тряски на неровном булыжнике, с которой рессоры дорогого самобега совершенно не справлялись.

В отличие от игрушечных баронских замков, резиденция епископа и в самом деле была серьёзным сооружением. Заметно поменьше Московского Кремля из того мира, но изрядно побольше, чем наш Новгородский Детинец. Хотя это и неудивительно — в отличие от Детинца, который не видел ни одной осады, Дерптскому замку пришлось немало повоевать, а один раз его даже полностью разрушили. Но затем восстановили, и новый замок стал ещё лучше и больше прежнего.

Обогнув центральную площадь, самобег мягко подкатил к парадному подъезду резиденции. Я уже собрался вылезти из машины, как меня неожиданно окликнул водитель:

— Господин…

— Да, Демид? — с лёгким удивлением отозвался я.

— Вдруг вам пригодится… — нерешительно начал он. — Вон тот самобег слева — это аббатисы Ольденторнской, я его с прошлого раза запомнил.

— Да, это интересная деталь, спасибо, Демид.

Значит, мать Тереза тоже здесь. Ну что же, вот и прояснилась причина вызова к епископу. Только ведь и мне есть что им сказать… Я не торопясь поднимался по широкой лестнице на второй этаж, обдумывая свою тактику в предстоящем разбирательстве.

— Здравствуйте, отец Альберто, — поздоровался я с Альберто Санчесом, секретарём епископа. — Я прибыл по вызову его преосвященства.

— Здравствуйте, барон, — отозвался Санчес. — Его преосвященство вас ожидает. Присядьте на минуту, я выясню, готов ли он вас принять.

Он встал из-за стола, зашёл в кабинет епископа и тут же вышел обратно, приглашая меня войти.

Компания у епископа собралась довольно примечательная.

— Здравствуйте, ваше преосвященство, — поклонился я фон Херварту. — Моё почтение, преподобная, как удачно, что вы сюда заглянули.

Аббатиса вместо ответного приветствия поджала губы.

— Здравствуйте, отец Доминик, вот уж неожиданная встреча, — продолжал я. — Не стану заявлять, что рад вас видеть, это было бы неправдой.

— Здравствуйте, Арди, — неохотно ответил Верде.

— Вижу, что вы по-прежнему не дружите с вежливостью, преподобный, — огорчился я. — Впрочем, по сравнению с матерью Терезой вы просто образец галантности, так что будем рады и этому.

Епископ поморщился.

— Барон, давайте не будем затевать тут ссору. Вы догадываетесь, зачем я вас пригласил?

— Не имею ни малейшего представления, ваше преосвященство, — ответил я. — Но я приехал сюда прежде всего для того, чтобы подать жалобу на преподобную мать Терезу.

— Какая ещё жалоба?! — вскинулась аббатиса. — На что вы вообще можете жаловаться?!

— На попытку убийства, — твёрдо ответил я.

— Что?! — взорвалась мать Тереза. — Да как вы смеете! Следите за своим языком, юноша!

— По-моему, всем присутствующим уже очевидно, кто из нас двоих не в состоянии следить за своим языком, — парировал я.

— Достаточно! — рявкнул епископ, ударив ладонью по столу. — Мать Тереза, держите себя в руках! А вы, барон, будьте осторожнее со столь серьёзными обвинениями.

— Моё обвинение полностью обосновано, ваше преосвященство, — ответил я. — Мать Тереза послала людей, которые стреляли в баронессу, и я хотел бы услышать её объяснения.

— Что за чушь! — возмутилась аббатиса.

— Барон, я надеюсь, вы не хотите заявить, что мать Тереза приказала убить вашу жену? — с кислым выражением осведомился фон Херварт.

— Мне неизвестно, что приказывала преподобная, — отозвался я. — Но она послала в моё баронство вооружённых людей, которые стреляли в баронессу. Это неопровержимый факт, которому есть множество свидетелей.

Епископ скривился, как от лимона.

— И где эти люди? — спросил он со вздохом.

— Монашка, которая, по всей видимости, руководила этой группой, погибла в перестрелке с моими людьми. Оставшихся двоих боевиков я повесил.

— Обязательно было их казнить? — нахмурился епископ.

— Людей, которые покушались на жизнь владелицы земель? — удивился я. — Вы в самом деле считаете, что их можно было оставить в живых?

— Хм, — смешался фон Херварт. — Ну хорошо, пусть так. А что насчёт ваших людей? Кто-нибудь пострадал?

— К счастью, нет, — ответил я. — В стандартное оснащение моих ратников входят амулеты от пуль, так что им удалось остаться невредимыми и даже захватить тех двоих.

Епископ, задумавшись, побарабанил пальцами по столу.

— Ну хорошо, мы услышали ваши доводы, барон, — наконец сказал он. — Что вы можете ответить на заявление фон Раппина, мать Тереза?

— Я могу ответить, что это полная чушь! — гневно заявила аббатиса. — Разумеется, я не отдавала подобных распоряжений. Мои люди мирно собирали церковные пожертвования, когда на них напали слуги барона.

— И зачем им при этом было нужно оружие? — скептически спросил я.

— Для обороны от разбойников, которые могли бы позариться на собранные пожертвования, — моментально нашлась мать Тереза.

— Немного не сходится, преподобная, — возразил я. — Разбойников у меня в баронстве уже лет двести не видели. Зато мои крестьяне все как один заявили, что эти люди не собирали пожертвования, а требовали дань. Понятно, что для этого им и было необходимо оружие. И когда силы правопорядка попытались задержать их, они без колебаний начали стрелять. Это именно ваши люди разбойничали в моём баронстве, и послали их вы, мать Тереза!

Аббатиса уже раскрыла рот, готовая разразиться гневной речью, когда фон Херварт, остановил её поднятой рукой.

— Достаточно, — сказал он нахмурившись. — Мне вполне ясна ситуация. Барон, вы не настаиваете на своём обвинении в адрес лично матери Терезы?

— Я и не утверждал, что она отдавала приказ стрелять в баронессу, — отозвался я, пожав плечами. — Но она, безусловно, несёт ответственность за действия своих людей, которых она вооружила и послала грабить чужие владения.

— Давайте ограничимся более нейтральными формулировками, барон, — поморщился епископ.

— Мне сложно относиться к подобным действиям нейтрально, — возразил я.

— Достаточно было ответить «да» или «нет», — несколько раздражённо сказал фон Херварт. — Продолжим. Выслушав обе стороны, я, как сюзерен обоих владетелей, выношу своё решение. Ольденторнское аббатство не вправе собирать подать на землях баронства Раппин. Впредь я не буду принимать ваши жалобы, мать Тереза, на действия барона в подобных случаях. Что же касается вас, барон, то вы не должны препятствовать сбору церковных пожертвований на территории баронства. Это христианские земли, прошу вас об этом помнить.

— У меня и в мыслях не было этому препятствовать, ваше преосвященство, — откликнулся я. — Более того, я это приветствую. Но!

— Но? — поднял бровь епископ.

— Но во-первых, такие пожертвования должны делаться добровольно, а не под дулом пистолета. А во-вторых, они должны идти на укрепление веры в баронстве Раппин, а не где-то ещё. Я окажу в этом всяческую поддержку нашему священнику отцу Брониславу Залевскому, но сборщиков Ольденторна я на своей земле видеть не хочу.

— Резонно, — согласился фон Херварт. — Что вы на это скажете, мать Тереза?

— Я скажу, что у меня есть ещё одна претензия к барону, — ушла от ответа преподобная. — Он держит в заключении нескольких слуг аббатства, а главное, у него томится сестра Люция. Я требую немедленно освободить их.

— Барон? — вопросительно посмотрел на меня епископ.

— По всей видимости, мать Тереза имеет в виду другую группу сборщиков дани, которую задержали без стрельбы. Баронесса упросила меня не наказывать их строго, поэтому я присудил им всего лишь месяц исправительных работ. Двое охранников работают на строительстве тюрьмы, а сестра Люция помогает по хозяйству.

— Так отпустите их, и пусть мать Тереза наконец успокоится, — устало сказал фон Херварт.

— Прошу меня простить, ваше преосвященство, но это невозможно, — решительно отказался я. — Посудите сами — что станется с авторитетом баронского суда, если можно будет вот так просто взять и отменить приговор? Как вариант, можно было бы заменить наказание на другое, но проблема в сестре Люции. Наш палач в данном случае не подходит, а у нас в баронстве нет женщины-палача, которая могла бы выпороть её, не нанеся ущерба целомудрию Христовой невесты.

— Гм, — сказал епископ, изумлённо на меня уставившись. Аббатиса только беззвучно разевала рот.

— Да и сказать по правде, — продолжал я, — не думаю, что они будут счастливы от такой замены. Собственно, они сейчас занимаются тем же, чем занимались бы в аббатстве. Так пусть и дальше спокойно трудятся, а месяц пролетит быстро. Но конечно, если преподобная мать всё же будет настаивать и предоставит необходимого специалиста…

Епископ закатил глаза.

— Полагаю, этот вопрос не требует вмешательства сюзерена, и вы с преподобной сможете сами обсудить его и прийти к взаимоприемлемому решению. Покончим на этом. Барон фон Раппин, преподобная мать Тереза — я вас больше не задерживаю.

Грузовик мелко трясся на булыжной мостовой, и от неприятной тряски ломило зубы. Лена поморщилась и недовольно спросила:

— Вот что у них здесь за мания мостить всё булыжником?

— Булыжником они сами мостят, — авторитетно пояснил десятник Микула Зимин, командир мобильной группы, которая, собственно, из его десятка и состояла, — а если тёсаный камень класть, то его покупать надо. Ещё асфальт можно, но там и за укладку надо платить. Деревенские здесь жмоты.

— А у нас они будто не жмоты, — фыркнула Лена.

— Тоже верно, — покладисто кивнул Микула.

Грузовик, наконец, выехал на центральную площадь деревни, и затормозил у дома старосты. Лена спрыгнула с высокой подножки и огляделась. Из кузова спрыгивали ратники, разминая ноги, затёкшие от долгого сидения на неудобных скамейках. От дома к грузовику уже спешил староста, и со всех сторон понемногу начинали стягиваться любопытствующие крестьяне. Лена заметила, что стоящий тут же на площади трактир явно пустовал — что бы ни говорили про местных, но днём они работали, а не сидели по трактирам.

— Ваша милость, — почтительно поклонился подошедший староста.

— Здравствуйте, почтенный, — благосклонно кивнула ему Лена. — Надеюсь, здесь с баронской податью проблем не будет?

— Не будет, ваша милость, — степенно ответил староста. — Всё собрано.

— Сразу видно основательных людей, — с удовлетворением отметила Лена. — И улицы у вас чистые, и дома добрые, и с податью всё в порядке. Я отмечу деревню Ахья в своём докладе барону.

— Благодарим, — поклонился староста. — Дозвольте задать вопрос, ваша милость?

— Задавайте, почтенный.

— Его милость барон говорил о награде за пойманных чужаков…

— Слово барона нерушимо, — веско сказала Лена, — и не смейте в этом сомневаться. Если вы действительно задержали чужих сборщиков, награду получите немедленно. Показывайте, кто там у вас.

— Йорма, доставайте этих, — распорядился староста и пояснил для Лены: — Они в подполе у меня сидят. — И с грустью добавил: — Два окорока сожрали…

— Чего ждать от преступников, — согласилась Лена, усилием воли подавив улыбку. — Микула, отправь с ними своих, пусть проследят, чтобы задержанные не буянили.

Ожидание надолго не затянулось, и через несколько минут трое задержанных со связанными руками стояли перед Леной.

— Ну и кто это у нас? — спросила она, разглядывая мрачно смотрящих на неё арестантов.

— Это из Кастера люди, ваша милость, — пояснил староста. — Мы их знаем, они каждый год с нас подать собирают. А в этом году вот не сложилось.

— Ты за это ещё заплатишь, старый хрен, — с угрозой сказал один из задержанных, недружелюбно глядя на старосту. — Мы с тобой не последний раз встречаемся, не думай, что на этом всё закончилось.

— Ты дурак, человек из Кастера, — спокойно сказала Лена. — Ты раскидываешься угрозами, стоя перед хозяйкой земель. Микула, десять плетей этому за угрозы подданному барона, и ещё десять за то, что он делает это передо мной.

— Ты лучше поблагодари её милость баронессу за доброту, Рейн, — посоветовал староста вслед задержанному, которого подхватили и поволокли ратники. — Его милость барон тебя бы за это повесил, у него это быстро.

— А вы, почтенный Вейко, — обратилась Лена к старосте, — насчёт угроз не беспокойтесь. Барон фон Раппин сможет призвать к ответу любого, кто посмеет обидеть его подданных. Тот, кто в этом сомневается, пусть посмотрит на стены Нейгаузена. К тому же в вашей деревне мы планируем устроить опорный пункт стражи, так что без защиты вы не останетесь.

— А… — тут же оживился староста.

— А при раздаче подрядов для строительства предпочтение будет отдаваться жителям деревни, — пообещала Лена. — Микула, грузи задержанных, а вас, почтенный, попрошу получить ваши законные триста пфеннигов.

Карлу Штернбергу барону фон Кастеру

Мой дорогой друг и сосед!

Памятуя о том, что Вы, по всей вероятности, беспокоитесь о ваших пропавших людях Рейне Пало, Эльмаре Вайсе, и Бернде Кернере, спешу Вам сообщить, что с ними всё в порядке. Они были задержаны крестьянами деревни Ахья при попытке вымогательства — попытке, разумеется, самочинной! — я и в мыслях не допускаю, что Вы стали бы таким образом ставить под угрозу нашу с Вами дружбу.

В настоящее время они отрабатывают уплаченное за их поимку вознаграждение на постройке раппинской тюрьмы. За исключением, однако, Рейна Пало — он вёл себя дерзко, и милостью баронессы фон Раппин получил двадцать плетей. Заверяю Вас, дорогой друг, что волноваться о нём нет ни малейших причин — медикус Раппина оказал ему всю потребную медицинскую помощь. По выздоровлении он присоединится к своим товарищам. После того как они отработают выплаченные за них триста имперских пфеннигов, я вынесу решение об их дальнейшей судьбе. Впрочем, не буду возражать, если вы предпочтёте наказать их сами, выплатив за них триста пфеннигов — я прикажу передать арестованным ваше решение по этому вопросу, которое надеюсь услышать в самое ближайшее время.

К сожалению, использование преступников на подсобных работах вызвало недовольство моих подданных, которые рассчитывают на эту подработку сами, и считают, что осуждённые преступники отбирают у них рабочие места. Уступая просьбам подданных, и с глубокой печалью в сердце, я вынужден был распорядиться о том, что в дальнейшем подобные вымогатели должны быть казнены на месте. Разумеется, исходя из принципов гуманности, тела казнённых будут незамедлительно передаваться в баронство Кастер для должного погребения.

Я прошу Вас, любезный барон, довести до Ваших людей неизбежные последствия их самодеятельных попыток получить что-то с моих крестьян. Поверьте, выиграют от этого все — Ваши люди останутся живы, мои люди сберегут патроны, а мы с Вами, дорогой друг, сохраним нашу чудесную дружбу.

Засим прощаюсь, с наилучшими пожеланиями Ваш преданный друг Кеннер Арди барон фон Раппин.

Жизнь в Раппине оказалась неожиданно насыщенной и увлекательной, но на горизонте уже замаячила летняя сессия, и дальше тянуть с возвращением стало невозможным. Наконец, я объявил о скором отъезде и собрал заключительное совещание.

— Прежде всего обсудим самое важное, — начал я. — А учитывая, что у нас за соседи, самое важное — это вопросы безопасности. Сразу скажу, что полк уходит вместе со всем тяжёлым вооружением и Владеющими. Здесь остаётся одна сотня с лёгким вооружением, но через некоторое время уйдёт и она. Дружине здесь делать нечего, а от соседей я не жду в дальнейшем серьёзных проблем.

— А если вдруг они решат, что раз полк ушёл, то можно и напасть? — спросил управляющий.

— Не беспокойтесь насчёт этого, почтенный, — улыбнулся я. — Полк ведь уйдёт недалеко. В случае какого-то конфликта наша дружина будет здесь не позже, чем через двенадцать часов. Думаю, соседи полностью осознают возможные последствия нападения на баронство, особенно после того, как содержание нашей с фон Нейгаузеном беседы оказалось широко известно.

Леннарт понимающе кивнул. Моя экспедиция в Нейгаузен и в самом деле заставила всех соседей призадуматься. Хотя попытки сбора подати ещё пару раз случались, своих людей с земель баронства они уже полностью убрали. Да и попытки эти были не столько ради сбора подати, сколько для проверки серьёзности моих намерений.

— Мы сейчас объявляем набор деревенских парней в баронскую стражу, и вам, почтенный Леннарт, необходимо держать это под контролем. До ухода сотни наши ратники обучат новых стражников обращению с оружием и прочему. А ещё вам, почтенный, предстоит решить вопрос с начальником стражи. Если вы обнаружите, что старый начальник не справляется с новыми обязанностями, отправляйте его на заслуженный отдых и подыскивайте кого-нибудь ему на смену.

— Старина Фредрик должен справиться, — заметил управляющий.

— Решайте сами, почтенный Леннарт, я вам полностью доверяю, — согласился я. — Главное, помните, что спрошу я с вас.

Управляющий непроизвольно поёжился.

— Теперь по опорным пунктам. Мы планируем построить восемь отделений стражи в деревнях, и перестроить главное управление стражи в Раппине. В каждом отделении будет командир с помощником и шесть рядовых стражников. Штатным вооружением будут карабины и пистолеты, а штатным транспортом — грузовик с возможностью перевозки личного состава, машина для транспортировки задержанных, и четыре верховые лошади. Все отделения будут построены по единому проекту, и будут включать в себя казарму, оружейную, камеру для задержанных, караульное помещение, гараж, конюшню и так далее — все документы по этому вопросу вы должны были получить ещё вчера. От вас, почтенный Леннарт, я ожидаю, что вы в самое ближайшее время ознакомитесь с планами и выскажете свои замечания. Работы должны начаться как можно скорее, так что не тяните с этим. Тем более, это тоже ваша ответственность.

— Будет сделано, ваша милость, — кивнул управляющий.

— Теперь с вами, отец Бронислав, — обратился я к капеллану. — Я получил ваш запрос на ремонт раппинской церкви. Что там с ней?

— После смерти отца Казимира церковь стояла закрытой, — ответил Залевский, — и пришла в некоторое, эмм… запустение.

— А что же епископ? — поднял я бровь. — Почему он не прислал нового священника?

— Сказать по правде, ваша милость, — неохотно ответил капеллан, — для многих Раппин был не столь уж желанным местом. А если учесть острую нехватку священников…

— Вот как? Надеюсь, что в скором времени репутация Раппина изменится. А вообще, у меня уже создаётся впечатление, что я больше всех в епископстве озабочен вопросами защиты христианской веры. Довольно странно выглядит, не находите, отец Бронислав?

— И в самом деле странно, — усмехнулся Залевский.

— Что касается раппинской церкви, — продолжил я, — средства на ремонт будут выделены в полном объёме. Нынешняя ситуация, когда крестьяне ездят на службы в соседние баронства, совершенно неприемлема. Возможно, стоит также в паре крупных деревень поставить какие-нибудь часовни, чтобы можно было время от времени проводить выездные службы. Впрочем, я мало что знаю о ваших обрядах, так что оставляю эту проблему на вас. Подавайте запрос на выделение средств, будем обсуждать.

— Благодарю вас, ваша милость, — склонил голову капеллан.

— Я также хочу, отец Бронислав, чтобы вы осуществляли надзор за организацией лечебницы. Помещение мы подыскали; оборудование заказано и скоро прибудет. Я отправил заявку в Дерптский университет на дюжину медикусов. Предполагается, что четверо из них будут работать в раппинской больнице, а остальных распределим по крупным деревням. Где ставим отделения стражи, там будут и медпункты. Я также попытаюсь получить для Раппина лекарку из этого выпуска Академиума, но боюсь, что мало кто захочет ехать в Ливонию, да ещё и в село. В крайнем случае, попробуем организовать дежурства наших лекарок командировками по очереди. Я посоветуюсь с сиятельной Милославой — не исключено, что она согласится помочь с организацией лечебного процесса.

— Мы ценим вашу заботу, ваша милость, — растроганно сказал священник. — Благослови вас господь, хоть вы и язычник.

— Прошу прощения, ваша милость, — нерешительно заговорил управляющий, — но хватит ли собранной подати на все эти проекты?

— Разумеется, не хватит, — улыбнулся ему я. — По нашим прикидкам, у нас образуется кассовый разрыв в пять — шесть миллионов пфеннигов. — На лице Фалька отразился ужас. — Деньги придётся привлекать лет на десять, для этой цели баронство выпустит долгосрочные облигации. Но это будет закрытый внутрисемейный заём. В общем, деньги будут. Ах да, почтенный — я чуть было не забыл ещё одно задание для вас: подберите хорошего лесничего, и пусть он сформирует необходимый штат лесников. Отныне в баронских лесах строго запрещается самовольная порубка и охота.

— Ваша милость, а как при этом быть с захватчиками? — осторожно спросил управляющий.

— А как они вообще сумели несколько лет просидеть в этом лесу? Вам что, о них не доложили?

— Конечно, мне о них доложили, ваша милость, — с грустью сказал Леннарт, — а я, в свою очередь, доложил в канцелярию епископа. Но оттуда ответили, чтобы мы решали свои проблемы сами, и что я мог сделать? У меня в распоряжении была дюжина стражников с тремя револьверами. Перерожденцы просто померли бы со смеху, если бы мы собрались с ними воевать.

— Понятно, — задумался я. — Ну что же, эту проблему мне придётся решать самому. Лесники там тем более ничего не сделают.

Глава 21

— Ну и что ты планируешь делать с лесными? — полюбопытствовала Ленка.

— Пока не знаю, — честно ответил я.

— Маму привлечёшь?

— А что она может сделать? — хмыкнул я. — Разве что поубивать всех. Даже если представить, что она вдруг согласится — ты в самом деле хочешь, чтобы наша мать занималась массовыми убийствами людей, которые нам ничего плохого не сделали?

— Я не подумала об этом, — признала Ленка. — И что тогда делать?

— Для начала надо с ними встретиться и поговорить, — пожал плечами я. — Понять, как они настроены, что хотят, чего не хотят, в чём нуждаются…

— Я с тобой поеду.

— Мне бы этого не хотелось, — нахмурился я. — Мне лучше ехать одному, посторонние могут помешать.

— И давно я стала тебе посторонней? — язвительно осведомилась Ленка.

— Я другое имел в виду, — буркнул я.

— Я знаю, что ты имел в виду. Ты не хочешь меня брать, потому что это опасно, и непонятно чем может кончиться. Кени, мы туда поедем вместе, одного я тебя не пущу.

Я вздохнул. Когда она так упиралась, спорить было бесполезно.

— Не настолько уж там опасно. Ну ладно, раз уж ты так решительно настроена, поедем вместе. Как только полк пойдёт домой, так и мы тоже домой двинемся, а по дороге к лесным завернём, посмотрим на них.

— Ты с полком к ним хочешь заехать?

— Нет, ни в коем случае, — покачал головой я. — Они это воспримут как угрозу и сразу настроятся на конфронтацию. Потом будет гораздо сложнее уговорить их сотрудничать.

— Так а что ты хочешь сделать-то? — удивилась Ленка. — Разве не прогнать их из баронства?

— Конечно, нет, — усмехнулся я. — Я что — похож на идиота? Лесные — это наш самый ценный актив, который стоит больше всего нашего баронства, а может, и больше всего епископства. Если удастся уговорить их сотрудничать, наше баронство из глухой дыры сразу превратится в богатейшее баронство Ливонии. Если, конечно, нас в процессе не придушат. Попы просто ничего не знают о лесных, вот и считают, что их надо прогонять. Хотя о них вообще мало что известно — они обычно имеют дело только с Высшими, не знаю почему. А от Высших получить какую-то информацию… ну, ты сама знаешь.

— А ты тогда откуда о них узнал?

— Да я о них, по сути, ничего и не узнал. Про них пару раз упоминала Алина — совсем немного, буквально несколько слов. Когда мы в прошлом году ехали в ту пещеру, она мельком обмолвилась, что княжество с лесными торгует. А совсем недавно в разговоре с ней проскочила реплика, что, мол, эликсиры-то и лесные делают, только из трав. Я позже немного подумал над этим, прикинул объёмы и понял, что бóльшая часть высокой алхимии в княжестве приходит, скорее всего, от лесных. У нас в княжестве всего двое Старших алхимиков, и они такой объём алхимии произвести не могут. Да они к тому же и производством почти не занимаются, в основном преподают и статьи пишут. А ведь княжество высокую алхимию ещё и за границу продаёт, и зарабатывает на этом прилично.

— Надо же, — поразилась Ленка. — Если бы Алина это мне сказала, то мне бы и в голову не пришло обо всём этом задуматься. Всё-таки ты умный, Кени.

— Спасибо тебе за то, что ты в меня веришь, — с сарказмом ответил я.

— Нет, я серьёзно, Кени. Мало кто мог бы вот так, всего из нескольких слов сделать выводы.

— Мне приятно, что ты обо мне такого высокого мнения, милая, но всё же додуматься до этого могли бы очень многие. Просто мало кто знает про лесных. А если кто и знает, так только то, что есть где-то там лесные племена, то ли люди, то ли нелюди. Из этого никаких выводов не сделаешь. И я бы тоже ни до чего не додумался, если бы Алина случайно не проговорилась.

— Думаешь, случайно?

Я завис, припоминая все обстоятельства нашего с Алиной разговора.

— Знаешь, а ведь может, что и не случайно, — наконец, сказал я. — То есть это выглядело, как случайная оговорка, но что-то мне уже не верится, что Алина может вот так случайно оговориться. Всё-таки её вид и поведение здорово сбивает с толку. Очень легко забыть, кто она такая, и воспринимать её как подружку.

— Я никогда не забываю, кто она такая, — снисходительно хмыкнула Ленка. — Нас, женщин, умильными глазками не обманешь. Это вам улыбнёшься, и вы как кисель растекаетесь.

Я оскорблённо посмотрел на неё, не говоря ни слова.

— Ну ладно, я немного преувеличила, — отыграла назад Ленка. — Но всё равно, мужчин легче обмануть, особенно такой, как Алина, с её-то опытом.

— Есть в твоих словах правда жизни, — вздохнул я. — Но в любом случае, даже если она сказала это не случайно, я её целей не понимаю, и скорее всего, не пойму, пока не станет поздно. Так что не стоит и голову ломать.

— Так ты что, будешь с лесными договариваться о поставках эликсиров?

— Нет-нет, не так быстро, — покачал головой я. — Слишком уж легко на этом шею свернуть. Как по-твоему — папе понравится, что у него такое баронство из рук уплыло? За него можно любого фюрста со всеми потрохами купить, а досталось оно непонятно кому. Здесь не надо быть очень умным, чтобы догадаться, что папа за это на нас очень сильно обидится.

— Он же сам нам это баронство отдал!

Я посмотрел на неё с безмолвной иронией.

— Ну да, он, скорее всего, об этом и не вспомнит, — согласилась Ленка.

— А если вдруг и вспомнит, то тут же заставит себя забыть, — усмехнулся я. — Потом есть ещё князь. Думаешь, ему понравится, что у него в таком выгодном деле вдруг появился конкурент? Я уверен, что князь уже про лесных знает, и ему это уже не нравится. Что князь, что папа могут доставить нашей семье немало неприятностей, возможностей у них для этого полно. Просто так нам здесь разгуляться не позволят, надо принять это как факт.

— Можно тайно сбывать продукцию через князя, — подумав, предложила Ленка.

— С князем это решит проблему, — согласился я. — Зато с папой всё станет совсем плохо. Вечно держать это в тайне не получится, рано или поздно люди папы всё узнают. И как только выяснится, что мы получали хороший доход, не платя церковной доли, баронство у нас моментально отберут, причём совершенно законно. А платить церковную долю с тайных продаж мы, естественно, не можем — источником доходов сразу же заинтересуются. Это как если бы вор решил честно заплатить налоги с украденного.

— И что тогда делать?

— Не знаю пока, — пожал я плечами. — Буду искать варианты. Пока ясно только, что обязательно придётся как-то делиться. Но в любом случае, до подтверждения инвеституры я никаких дел с эликсирами вести не собираюсь, так что ещё три года можно над этим думать и почву готовить. А может лучше будет вообще подождать, пока Скорцезе не станет папой — с ним наверняка будет гораздо легче договориться. Хотя бы потому, что он не будет воспринимать это баронство как украденное у него.

— Интересный какой лес, — с удивлением сказал Ленка.

— Интересный, да, — задумчиво согласился я, разглядывая кромку леса саженях в пятидесяти от нас.

Для того чтобы определить, где живут эти самые перерожденцы, совсем не нужно было смотреть карту и расспрашивать крестьян. Не знаю, как их лес будет выглядеть летом, но сейчас, когда сухий[59] едва перевалил за середину, его чуждость просто резала глаз. Снег ещё только начинал стаивать, и деревья стояли совершенно голые, однако кусты поближе к кромке леса уже дали почки, а дальше у леса кустарник был в лёгком светло-зелёном облаке начавших распускаться листьев. У деревьев на краю леса молодая листва уже полностью раскрылась, и лес весело, по-летнему зеленел, окружённый грязными подтаявшими сугробами и голыми чёрными деревьями.

— Он в дымке какой-то, или мне кажется? — спросила Ленка, вглядываясь вдаль.

— Нет, это не дымка, это же область концентрации Силы, — вдруг дошло до меня. — Слушай, он же со всего баронства Силу стягивает. И в остальном баронстве поэтому концентрация Силы очень низкая… а я-то всё не мог понять, почему я себя не очень хорошо чувствую.

— Да, точно, — с удивлением согласилась Ленка. — А я ведь тоже себя не очень чувствовала. Как-то уставала быстро и вообще.

— Вот и ответы сразу на несколько вопросов, — с удовлетворением сказал я. — Мне многое было неясно. А теперь вот понятно, почему им пришлось до Ливонии тащиться — у нас в княжествах им бы ни за что не позволили такое устроить. А у попов Владеющих, считай, и нет, они здесь, скорее всего, даже и не заметили, что в баронстве что-то не так. И ещё понятно, почему с ними только Высшие общаются — в их лесу концентрация Силы чуть ли не как в Храме Аспектов, там вряд ли кто-то кроме Высших сможет находиться.

— А мы сможем, — заметила Ленка.

— А мы сможем, — согласился я. — Ну и понятно, почему попы с ними ничего не могут сделать… как туда ратников пошлёшь?

— А если, допустим, артиллерией?

— Они, скорее всего, снаряды смогут и обратно отправить. Алина как-то сказала, что они там все Владеющие, только слабые, но я так думаю, что у себя в лесу они совсем даже не слабые. Только если в сравнении с Алиной.

Мы постояли ещё немного, рассматривая весело зеленеющий лес. Между стволов не замечалось никакого движения, но у меня было чёткое ощущение, что за нами наблюдают. Со стороны леса явственно тянуло любопытством с лёгким оттенком презрения.

— Ну что, пойдём к ним? — спросила Ленка. — Сами они, похоже, не вылезут. Вон там какой-то просвет виден, и даже вроде тропинка натоптана.

— Пойдём, — кивнул я. — Посмотрим на их уши.

— Уши? — с недоумением переспросила Ленка. — При чём здесь уши?

— Не бери в голову, — засмеялся я, — это всего лишь старая и глупая шутка. Алина меня как-то разыграла.

Мы осторожно шли по узкой и скользкой тропинке, с трудом перебираясь через обширные проталины. Попытки избежать падения в грязную лужу требовали от нас полного внимания, и мы сами не заметили, как добрались до кромки леса и практически уткнулись в чью-то широкую грудь.

— Стоять, — приказал лесной.

Мы остановились, с любопытством разглядывая того самого перерожденца. В общем-то, каких-либо признаков перерождения заметно не было. С виду он выглядел обычным деревенским парнем, довольно здоровым, но не здоровей того же Ивана Селькова. С ушами у него тоже всё было в полном порядке. Немного необычно выглядела одежда из какой-то непонятной ткани, украшенная довольно симпатичной вышивкой. В самой одежде, впрочем, ничего необычного не было — довольно заурядные рубаха и штаны, которые легко можно увидеть в любой деревне.

— Ну чего уставились? — довольно грубо спросил перерожденец.

— Здравствуйте, — вежливо сказал я. — Моё имя Кеннер Арди, барон фон Раппин. А это моя жена Лена Менцева-Арди, баронесса фон Раппин.

— Мне это интересно? — с усмешкой спросил лесной.

— Откуда мне знать, что вам интересно? — пожал плечами я. — А вот мне интересно, что за люди обнаружились в моём лесу.

— Это наш лес, — поставил точку лесной. — Вы это выяснили, теперь можете идти обратно.

— Насчёт того, чей это лес — вопрос очень спорный, — возразил я, — и я хотел бы обсудить его с тем, кто уполномочен говорить за всех вас.

— Я уполномочен говорить за всех нас, — заявил перерожденец.

— Вот как? — удивился я. — А по вашим манерам и не подумаешь. В таком случае мне бы хотелось знать, с кем я разговариваю. Как ваше имя, уважаемый?

— Одуванчик, — заявил лесной и уставился на меня, ожидая реакции. Я сохранил совершенно невозмутимое выражение лица. У Ленки промелькнула едва заметная улыбка, но лесной, пристально смотревший на меня, её не заметил.

— Я знаю, что для вас наши имена звучат смешно, — наконец, сказал он. — Можете звать меня Олегом.

Как это мило. Интересно, а Дятел у них тоже есть? Представляю себе диалог: «Вы, уважаемый, просто дятел! — А в ответ: — О, как вы догадались? Можете звать меня Димой».

— Очень приятно, уважаемый Олег, — сказал я. — А сейчас, пожалуйста, прекратите ломать комедию и пригласите вашего главного. А если вы намерены и дальше продолжать хамить, то лучше подумайте ещё раз. Я — владетель этой земли, и в моих силах создать вам множество проблем. Вы, возможно, думаете, что это не так, но вы ошибаетесь.

— Ждите здесь, — после некоторого колебания сказал Одуванчик-Олег, и повернувшись, быстрым шагом углубился в лес.

Я огляделся по сторонам.

— Пойдём присядем, — сказал я Ленке, указывая на упавший ствол. — Раньше, чем через полчаса он вряд ли появится.

— И что, ты действительно можешь создать им проблемы? — с любопытством спросила Ленка, придирчиво выбирая место, куда сесть. — Я имею в виду, без привлечения мамы или ещё кого-то?

— Мы сюда как шли? — ответил я вопросом.

— Ну, по тропинке.

— По довольно натоптанной тропинке. Стало быть, у них есть контакты с крестьянами, а значит, они что-то у крестьян выменивают. Я могу это прекратить.

— А что они выменивают, интересно?

— Да что угодно. Такое небольшое племя не может создать для себя приемлемый уровень жизни без внешней торговли. Возможно, им каких-то продуктов не хватает, и наверняка они ещё выменивают что-нибудь металлическое. Вряд ли они в этом лесу металл плавят, а без металлов жить трудно.

Когда Одуванчик вернулся, мы с Ленкой играли в нашу детскую, и уже порядком подзабытую игру жу-жу. Ленка ухитрилась влепить мне сразу две пчёлки и сейчас весело смеялась, глядя как я, страдальчески морщась, потираю пострадавший лоб.

Одуванчик вернулся не один. Рядом с ним стоял мужчина заметно его постарше с таким приветливым лицом и такими добрыми глазами, что я сразу насторожился.

— Это… — начал Одуванчик.

— Я сам представлюсь, — перебил его новоприбывший, дружелюбно нам улыбнувшись. — Меня зовут Ворон.

— Очень приятно, почтенный Ворон, — отозвался я. — Моё имя…

— Я знаю, кто вы, — мягко сказал Ворон. — Баронессу мне тоже представлять не надо. И я не «почтенный». Зовите меня просто Ворон.

— Просто Ворон? — поднял я бровь. — Не Вольдемар, или Варфоломей, или что-нибудь ещё в таком роде?

— Просто Ворон, — усмехнулся тот. — Мне хватает одного имени. Наши имена не даются просто так, они отражают нашу суть и меняются вместе с нами.

— Ах вот как, — покивал я. — Тогда, наверное, можно предположить, что уважаемый Одуванчик перестанет быть Одуванчиком тогда, когда перестанет представляться Олегом?

— Он до этого должен был додуматься сам, — засмеялся Ворон. — Всё, конечно, сложнее, но суть вы уловили верно.

— В таком случае ваше имя выбрано с большой претензией, — заметил я.

— Почему вы так решили? — с любопытством спросил тот.

— Очень многие верят, что вóроны существуют частично в мире духов.

Ворон улыбнулся, не ответив, и я сделал вывод, что он представляет собой что-то вроде племенного шамана. Даже если он и не совсем главный, положение в племени у него наверняка достаточно высокое для того, чтобы с ним имело смысл что-то обсуждать. Ну, поговорим.

— Важные вопросы нельзя обсуждать на пороге, — со значением сказал Ворон. — Барон, баронесса, позвольте пригласить вас в наш лес, где мы сможем обсудить всё, что вы хотите обсудить.

— Благодарю за приглашение, Ворон, — кивнул я, — мы его принимаем.

Незаметная тропинка почти сразу перешла в широкую тропу, скорее даже дорогу, по которой можно было идти в ряд. Мы шли, без стеснения глазея вокруг, как туристы. Поглазеть и вправду было на что — лес был именно эльфийским лесом, как я его себе и представлял. Каждый цветок, каждый куст был на своём месте и вносил свой вклад в общую гармонию леса. Некоторые растения были мне совершенно незнакомы, а в других я с трудом узнавал привычные. Местами кое-где ещё сохранились остатки старого дикого леса, но было ясно, что это ненадолго, и совсем скоро лес окончательно превратится в волшебный.

— Как вам наш лес? — спросил Ворон с едва уловимым оттенком недовольства.

— Он чудесен, — с восхищением ответила Ленка. — А как здесь дышится!

— Прекрасное место, — искренне согласился с ней я, — здесь хочется жить. Надеюсь, мы с вами подружимся, и нам ещё не раз выдастся случай побывать у вас в гостях.

— Да-да, конечно, — кивнул Ворон, и я ощутил исходящее от него чувство замешательства и недоумения.

Детская хитрость — усмехнулся я про себя. Пригласить нежелательных гостей к себе, а когда те побегут обратно в холодном поту, развести руками и с удивлением спросить, мол, куда же вы? А как же наши переговоры? Ну хорошо, приходите в следующий раз, мы будем вас очень ждать. Впрочем, обычно это ведь работает, а про наше сродство с Силой ему явно неизвестно.

Идти пришлось недолго — уже минут через пятнадцать мы вышли на прогалину, где стоял буроватого цвета шатёр, почти сливающийся с окружением. Я бросил взгляд по сторонам — сбоку за кустами виднелся край ещё одного шатра, а вверху сквозь листья проглядывал кусочек какой-то платформы.

— А мне почему-то казалось, что вы выращиваете дома-деревья, — неожиданно для себя сказал я, сам не поняв, откуда это всплыло.

— Выращиваем, — ответил Ворон, странно на меня посмотрев, — но этот лес слишком молод. Дома растут очень долго.

Мебель в шатре, однако, была явно выращенной, и не сказать, что удобной. Хотя это, скорее всего, дело привычки.

— Итак, я слушаю вас, — сказал Ворон, когда мы уместились на неудобных стульях. — Чем вызван ваш интерес к нам, барон?

— Очевидной причиной, — ответил я, пожав плечами. — Вы поселились на моей земле, причём не спрашивая разрешения. Разумеется, я хочу посмотреть на вас, прежде чем принимать какие-то решения.

— И какие решения вы могли бы принять? — спросил Ворон с явной иронией.

— Собственно, пока я вижу только два варианта, — ответил я, проигнорировав иронию, — либо вы признаёте власть барона, либо вы уходите из баронства.

— Я думаю, реальным будет третий вариант, — улыбнулся Ворон. — Вы оставите нас в покое, а мы в ответ пообещаем не расширять наш лес. По крайней мере, в ближайшем будущем.

— Не получится, — развёл я руками. — Даже если забыть про ту маленькую деталь, что это мой лес, а не ваш, мне просто не позволят оставить вас в покое. Если вы не признаете мою власть, то через три года папа римский опротестует мою инвеституру, и я лишусь этого баронства.

— И что нам с того, будет вы бароном или нет? — усмехнулся Ворон. — Нас это не касается.

— Ещё как касается, — возразил я. — Потому что я не позволю вам лишить меня баронства. Через три года я должен буду полностью контролировать территорию. Если для этого понадобится удалить вас из баронства, то через три года вас здесь не будет.

— Вы очень решительно настроены, как я вижу, — сказал Ворон с издевательской усмешкой. — Давайте не будем так далеко заглядывать. Вернёмся в настоящий момент. Вот, например, вы утверждаете, что это ваш лес, но вы уверены, что вам удастся этот «ваш лес» покинуть? Вы ведь даже не подумали попросить меня пообещать вам безопасность.

— Вы меня разочаровываете, Ворон, — удивился я. — Я ожидал, что человек, обладающий какой-то властью, будет вести себя умнее. Вы в самом деле знаете, кто мы такие, или сказали это просто так? Вам фамилия Арди что-нибудь говорит?

— Не очень многое, — осторожно ответил Ворон. — Я знаю, что это довольно известное семейство в империи. И какое отношение к нему имеете вы?

— А про новгородских Арди вы слышали? — ответил я вопросом на вопрос.

— При чём тут новгородские Арди?

— При том, что я — глава семейства новгородских Арди, а Милослава Арди — наша мать.

— Но вы же имперские дворяне? — удивился Ворон.

— Мы прежде всего новгородские дворяне, но совсем недавно папа римский пожаловал мне баронство Раппин.

— То есть вы хотите сказать, что за вас отомстит Высшая? — хмуро спросил Ворон.

— И не одна, — засмеялся я. — Я родной внук Ольги Ренской. Это Мать рода Ренских, если вы о них слышали.

— Слышал, — односложно ответил лесной.

— А ещё мы родственники Тириным, и я уверен, что Алина Тирина тоже не будет смотреть на это равнодушно. И если мы вдруг здесь умрём, вам останется только разбегаться и прятаться по щелям, в надежде, что вас пропустят при облаве. Так что давайте оставим угрозы и поговорим, как цивилизованные люди. Я ведь тоже с ходу могу назвать как минимум два способа убить вас всех, но заметьте, что я про них не упомянул ни словом.

— Допустим, — неохотно сказал Ворон. — Но у меня есть ещё один вопрос — вот вы сказали, что удалите нас из баронства. И как вы сможете это сделать?

— Вы видели когда-нибудь полностью сформированный источник? Думаю, что нет. А вот я видел. И сейчас я вижу, что у вас здесь, по сути, не источник, а скорее слабо структурированная область концентрации Силы. Это и понятно — вам ведь нужно, чтобы весь лес находился внутри источника, вот и приходится его растягивать на всю площадь. Как вы считаете, Высшая сможет стереть структуру? Думаю, моя мать не откажет мне в такой мелочи, и после этого ваш лес перестанет вас защищать. А мои ратники вежливо посадят вас в грузовики и отвезут на границу баронства.

Ворон надолго задумался. В эмоциях у него ощущалась раздражение и злость, и судя по вспыхивающим оттенкам кровожадности, он всё-таки обдумывал способ убить нас, избежав мести. Ленка, которая в сторонке увлечённо рассматривала какие-то цветочки в горшках, тоже это почувствовала, и я заметил, что ладонь у неё уже лежит рядом с ручкой ножа.

— Это не решит ничего, Ворон, — мягко сказал я, — а лишь добавит вам проблем. Если мы не выйдем из леса, то уже через несколько часов здесь появятся Высшие. А ещё через час здесь не останется живых. Это самое плохое решение из всех возможных, поверьте.

— Хорошего решения вы и не предлагаете, — наконец, сказал он, мрачно посмотрев на меня.

— Разве? Чем же вы слушали? Я предложил вам признать баронскую власть, и это очень хорошее решение, которое даёт вам массу преимуществ.

— И каких же? — он скептически поднял бровь.

— Позвольте мне сначала объяснить ситуацию в целом, потому что, как мне кажется, вы её совершенно не понимаете. Вас не трогали, потому что баронство стояло без хозяина, и до вас никому не было дела. Вы почему-то решили, что так будет всегда, но вы ошибаетесь. Если бы церковь всерьёз захотела вас выжить отсюда, то сделала бы это без всякого труда. Вы думаете, что раз в этот лес не могут войти ратники, то вы в полной безопасности, и никто вам не сможет ничего сделать? Это не так. Во-первых, у церкви тоже есть Высшие…

— Я точно знаю, что у них нет Высших, — перебил меня Ворон.

— Вас ввела в заблуждение терминология, — улыбнулся я. — Церковь просто не использует это слово. Они называют своих Высших святыми паладинами. Так что Высшие у них всё-таки есть. А во-вторых, вас можно выжить и без Высших. Лес просто не в силах дать вам всё, что вам нужно. Полная блокада рано или поздно заставит вас уйти.

— Лес даёт нам очень многое, — возразил Ворон. — Мы можем долго обходиться без торговли.

— Но не бесконечно. Без торговли ваш уровень жизни довольно быстро начнёт деградировать. И когда деградация достигнет критического уровня, вам придётся уйти или подчиниться.

— Я мог бы тут поспорить, но не стану. Так что предлагаете вы?

— Безопасность. Полный гражданский статус. Самоуправление. Я не собираюсь лезть в ваши дела, и при этом прикрою вас от церкви. И ещё я смогу обеспечивать вас всем необходимым в любом объёме по вполне разумным ценам. Взамен от вас требуется всего лишь признать себя моими подданными.

— Вполне возможно, что церковь может предложить нам условия не хуже, или даже лучше, — заметил Ворон.

— Возможно, — пожал я плечами. — Но на вашем месте я бы не особо на это рассчитывал. Начнём с того, что церковь вообще не считает вас людьми. Вы слышали слово «перерожденцы»? Вот так они вас и называют. И когда я обсуждал вас с епископом Дерптским, в числе возможных вариантов он упоминал только вытеснение вас из баронства.

— Мы обдумаем ваши слова, барон, — хмуро сказал Ворон. — Сейчас я не готов продолжать этот разговор.

— Обдумывайте, — согласился я. — Время пока есть, так что я вас не тороплю. Однако у меня есть условие. Или скорее, требование.

— Требование? — скептически хмыкнул Ворон.

— Именно требование, — кивнул я. — Оно заключается в том, что вы не должны никому продавать свою алхимию. Если церковь узнает, что у меня в баронстве есть те, кто может производить алхимию, особенно высокую алхимию, то я, скорее всего, просто лишусь баронства, а вот вас церковь заставит работать на себя. И не рассчитывайте, что лес вас защитит, не стоит недооценивать папу.

— В ваших словах есть определённый резон, — признал Ворон, — но проблема в том, что у нас не так уж много товаров на обмен, кроме алхимии. Немного тканей, кое-какие фрукты и ягоды, и разные мелочи вроде резьбы по дереву. Пока что мы её не продавали, но нам рано или поздно может потребоваться что-нибудь такое, что не купить за резные чашки.

— С алхимией я собираюсь решить вопрос, но это дело не быстрое. Потребуется три-четыре года, чтобы создать безопасные каналы сбыта. Ткани и мелочи я готов у вас покупать, да и фрукты с ягодами тоже. Если вам потребуется купить что-то дорогое, мы можем обсудить заём, отдадите его, когда я налажу сбыт алхимии.

— Это приемлемый вариант, если мы договоримся насчёт цен, — улыбнулся Ворон.

— Мы договоримся, — улыбнулся я в ответ.

Эпилог

Сразу за Псковом всё небо заволокла мутная серая пелена, а затем зарядил какой-то нескончаемый дождь, грозивший затянуться до самого Новгорода. Дворники без устали трудились, сбрасывая воду с ветрового стекла, и оно немедленно заплывало новыми каплями. Я смотрел на струи воды на окнах и напряжённо думал, пытаясь уместить последние события в какую-то связную картину. Получалось не особенно хорошо.

— А зачем они вообще нам нужны? — вдруг спросила Ленка.

— Лесные-то? — очнулся я от своих раздумий.

— Ну да. Нам что — так уж нужна их алхимия?

— Да совершенно не нужна, — пожал плечами я. — Даже наоборот, было бы лучше без неё. Мы можем заработать эти деньги гораздо проще, например, купить доли в нескольких прибыльных предприятиях. Нас многие будут рады видеть в компаньонах. А что делать с этой алхимией, мне пока совершенно неясно. Ясно только, что придётся оттоптать ноги многим влиятельным людям, и проблем с этим будет не унести.

— Тогда зачем? — недоумевала Ленка.

— У нас другого выхода нет, — вздохнул я. — Если мы не занимаемся их алхимией, они будут её продавать сами. Им придётся, им больше нечего продавать, понимаешь? А как только церковь выяснит, что они производят высокую алхимию, у нас отберут баронство. Найдут способ. А лесные, по сути, станут рабами. Единственная альтернатива для нас — это вышвырнуть их из баронства, но этот вариант мне не нравится. Взять и выкинуть на улицу кучу людей с женщинами и детьми — это, по-твоему, достойный поступок?

— Ну хорошо, если мы не занимаемся алхимией, то у нас могут отобрать баронство… а оно нам нужно?

— Ты уже спрашивала, и я могу только повторить свой ответ. Имперский титул даёт нам некоторые преимущества. Но сказать по правде, не особенно большие. Не стоят эти преимущества мороки с баронством.

— Тогда я тебя совсем не понимаю, Кени.

— Всё просто, Лен. Я был очень зол на папу и хотел заставить его дорого заплатить. А он взял, и дорого заплатил. Отказаться я уже не мог, да у меня тогда и не было возможности оценить все последствия. А сейчас… я сам потребовал плату, я по своей воле её принял, от меня уже зависит множество людей. Все те люди в баронстве, что решили связать свою жизнь с нашей семьёй, и кому придётся плохо, если они лишатся нашей защиты. Да те же лесные, пусть даже они вряд ли это понимают. И если я вдруг скажу, что я передумал, мне эта головная боль ни к чему, разбирайтесь с этим сами — после этого мне можно будет расстаться с надеждой когда-нибудь подняться до Высшего. Такой поступок невозможно совместить с путём Владения. Я просто это чувствую, во мне всё протестует при мысли о том, чтобы сдаться.

Когда я это говорил, у меня внезапно включилась паранойя, и я задумался — а сам ли я потребовал плату от папы? Вот, к примеру, я немало раздумывал над своим визитом в храм, и всё больше склонялся к мысли, что меня подтолкнули туда зайти. Иначе просто невозможно объяснить, почему я вдруг забыл всё о богах и пошёл в храм без малейших мыслей, как крестьянин на воскресную службу. А может ли такое быть, что меня точно так же подтолкнули к этому баронству? Например, если Сила вдруг решила свести меня с лесными. И если это действительно так, то зачем Силе понадобилось, чтобы я с ними встретился?

— А знаешь, Лен, — после некоторого раздумья сказал я, — я, пожалуй, поторопился насчёт того, что лесные нам не нужны. Если мы подружимся с ними, то сможем многое узнать о Силе. Они используют её очень необычно. У них ведь источник не точечный, как мы привыкли, а растянут на весь лес. Они фактически живут в источнике. И ещё у их источника очень необычная структура. Он настроен сразу на всех них, а обычный источник можно настроить только на одного.

— Мы вдвоём настроены, — напомнила мне очевидный факт Ленка.

— И это очень странно. Когда я упомянул про это Стефе, она очень удивилась и сказала, что этого быть не может. Источник нельзя настроить даже на близких родственников — если, к примеру, источник Ренских настроить на Стефу, Ольга потеряет настройку и перестанет быть Матерью рода. А мы ведь с тобой даже не кровные родственники.

— Может, это из-за нашей связи?

— Нет, — не согласился я, — связь — это вещь совершенно обычная и хорошо изученная. На настройку она никак не влияет, это известный факт. Но возможно, мы разгадаем эту загадку, если поймём, как лесные работают с Силой.

— Возможно, — согласилась Ленка. — Вообще-то, и в самом деле интересно узнать, как они это делают. Если у нас получится убедить их поделиться знаниями.

Верно, если получится. Хотя я уверен, что способ есть. Иначе зачем бы Сила подводила меня к лесным? При этом надо признать неприятный факт, что Сила пока воспринимает меня как инструмент, а не как личность, достойную общения. Всё же, как ни обидно было это слышать, но Стефа была права, говоря, что у меня пока слишком слабая воля.

А может быть, никто на меня и не воздействовал, а я просто пытаюсь перед собой оправдаться? Очень удобно свою жадность, глупость, слабоволие списать на происки высших сил. Мол, это не я вёл себя как жадный придурок, а просто судьба такая. Ничего не поделаешь — кисмет[60]. Пожалуй, мне стоит развивать волю хотя бы для того, чтобы не было соблазна списывать свои ошибки на кого-то там наверху.

Но стоит ли вообще об этом ломать голову? Доступ к лесным — это бесценная возможность, которая есть лишь у немногих Высших, и неважно как мы её получили. Было ли это моей ошибкой, или воздействием Силы — этой возможностью нужно пользоваться. Путь Силы, которым должен идти Владеющий, заключается в том, чтобы менять мир своей волей, а не прятаться в утёсах[61], подыскивая оправдания для своих неудач.

Примечания

1

Бенефиция – доходная должность или земельное владение, вручаемое представителю духовенства или мирянину в награду за оказанную церкви службу.

2

Римский Пизаурум у нас сейчас называется Пезаро.

3

В нашей реальности в Риме также существует церковь Святого Августина (Сант-Агостино), построенная в XV веке, но это совсем другая церковь.

4

Мурман — старинное название Кольского полуострова, от него же пошло и название города Мурманск.

5

Ритер — командир копья. Звание «ритер», как и название подразделения «копьё» произошло от европейского рыцарского копья.

6

Старая шутка насчёт того, что полковники не бегают, потому что в мирное время это вызывает смех, а в военное — панику.

7

Рогатица — улица на Торговой стороне Новгорода.

8

Это «Собачье сердце», конечно же.

9

Кеннер имеет в виду фразу, которую Воланд сказал Маргарите: «Никогда и ничего не просите! Никогда и ничего, и в особенности у тех, кто сильнее вас. Сами предложат и сами всё дадут!»

10

Согласно современным представлениям о Большом Взрыве, ранняя Вселенная действительно состояла целиком из излучения — в ней присутствовали исключительно фотоны высоких энергий. Это выглядит удивительно созвучно с Библией, но наша Вселенная и в самом деле родилась из чудовищной вспышки света.

11

«Товарищ» здесь, как и в дореволюционной России, означает «заместитель».

12

Ритер — командир копья.

13

Копьё — воинское подразделение, обычно из трёх, иногда четырёх, реже двух десятков. Примерно соответствует взводу. Термин пришёл из Европы, прообразом было рыцарское копьё.

14

Сажень — мера длины, примерно 2,1 метра.

15

В древнерусском календаре это примерно октябрь.

16

Дериватив — производный финансовый инструмент; наиболее известными примерами деривативов являются фьючерсы и опционы. Хотя деривативы в целом полезны, многие из них являются по сути вариантами пирамиды. Отметим ещё, что именно деривативы составляют огромную часть американского фондового рынка. Вообще интересно было бы узнать, насколько уменьшится цифра американского ВВП, если убрать из неё деривативы и прочие несуществующие в реальности активы. Ясно, что намного, но точные цифры если и имеются, то вряд ли будут доступны публике.
,

17

Кеннер здесь вспомнил Отто фон Бисмарка с его высказыванием «Дураки говорят, что они учатся на собственном опыте, я предпочитаю учиться на опыте других».

18

Тем (скорее всего, немногим) читателям, кому это действительно интересно, можно порекомендовать великолепную книгу Стивена Вайнберга «Первые три минуты» – одну из немногих действительно научных книг среди океана шарлатанского научпопа.

19

Теория континуальных отображений в нашем мире называется специальной теорией относительности.

20

Асклепий, он же Эскулап – древнегреческий и древнеримский бог медицины.

21

Партеноциссус — декоративная лиана, известная также как девичий виноград.

22

Кеннер здесь имеет в виду знаменитое изречение римского императора Марка Аврелия «Делай, что должен, и свершится, чему суждено».

23

Менск у нас сейчас называется Минском

24

В нашем мире название «Вратиславия» постепенно преобразовалось во «Вроцлав»

25

Римское название «Медиолан» у нас трансформировалось в «Милан»

26

В нашем мире поселение Бродно примерно в XIV веке стало городом Варшава

27

Впервые Рим назвал Вечным (Roma Aeterna) римский поэт Альбий Тибулл в I веке до н. э.

28

Лондиниум, Лютеция — в наше время это Лондон и Париж.

29

Cicerone (итал.) — проводник, дающий объяснения при осмотре достопримечательностей, музеев и т. п.

30

Palazzo degli ospiti del Papa (итал.) — дворец гостей папы.

31

Думаю, читатель понял, что Кеннер имеет в виду Содом.

32

Кто-то может возразить, что римский карнавал проводится на Виа дель Корсо. На самом деле изначально он проводился как раз на пьяцца Навона, а на Виа дель Корсо он переместился только в XV веке.

33

Вы идёте с нами. (итал.)

34

Мы не говорим по-итальянски. (лат.)

35

Вы идёте с нами. (лат.)

36

Зачем? (лат.)

37

Молчание, иначе будет плохо. (лат.)

38

Я должен предупредить… (лат.)

39

Молчи! (лат.)

40

Пошли. Быстро! (лат.)

41

Кто вы такие? (итал.)

42

Мы не говорим по-итальянски. (лат.)

43

Дзимарра — разновидность сутаны с накидкой. Белая дзимарра является повседневным одеянием папы римского.

44

Слово «ловелас» там и в самом деле неизвестно. Ловелас — имя персонажа романа XVIII века, впоследствии ставшее нарицательным.

45

Целибат — обет безбрачия у католиков. В нашем мире он окончательно утвердился только в XI веке.

46

Никакой услуги без благодарности (лат.)

47

Пипин Короткий — первый французский король из династии Каролингов.

48

Quaresima — четыредесятница, итальянское название Великого поста.

49

Кесарий Назианзин — христианский святой, служил медиком при дворе императоров Констанция II и Юлиана. Считается покровителем медиков и почитается в обеих ветвях христианства.

50

Лотарингия была названа так по имени внука Карла Великого, Лотаря I, которому она досталась после раздела государства франков.

51

Кастелян или шателен, а в Польше каштелян — управляющий замка, обычно замещающий хозяина на время отсутствия.

52

Terra Mariana (лат.) — «Земля Девы Марии», официальное церковное название Ливонии.

53

Комтур — брат-рыцарь, управлявший определённой областью ордена. Комтурство примерно соответствовало баронству.

54

Fratello sangue (лат.) — Братская кровь.

55

Гоминиум или оммаж — присяга, оформлявшая заключение вассального договора.

56

Инвеститура — формальный юридический акт передачи земельного владения или должности.

57

Возможно, читатель решит, что автор выдумал это от неуёмной фантазии, и будет неправ — в истории церкви действительно был большой период, когда практически все крупные монастыри принадлежали светским владельцам. Практика эта исчезла только в XII веке, но разумеется, использование монастырей для извлечения доходов не прекратилась, просто церковь перестала передавать эти бенефиции светским коммендаторам.

58

Кеннер вспомнил здесь песню Эдуарда Хиля «Лесорубы» 1967 г. https://www.youtube.com/watch?v=3NOrObdhx9c

59

Сухий — в древнерусском календаре примерно март.

60

Кисмет — в исламе это неизбежность, предопределённость, судьба.

61

Кеннер здесь намекает на строчку из «Песни о Буревестнике» М. Горького: «Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утёсах».

Content

Андрей Стоев
За последним порогом. Холмы Рима

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог

Примечания