Карпов Александр Николаевич

Разведчик от бога

Глава 1

– А ну посторонись, посторонись! Дорогу, дорогу! – громким хриплым басом кричал скачущий вдоль солдатской пешей колонны всадник. – Дорогу давай!

Одетый в мохнатую шапку, в светлый полушубок, опоясанный ремнями и портупеей, сидя на высоком жеребце, он галопом пронесся по занесенной снегом обочине дороги. За ним следовали еще двое, тоже верхом на громко сопящих и выдыхающих огромные клубы пара лошадях. Один в таком же полушубке, в ремнях. Другой – в шинели, с карабином за спиной. Обогнав идущую в две шеренги маршевую роту, они скрылись в пелене метели.

– Ему хорошо, он на коне, – занудно пробурчал один из солдат, закрывая раскрасневшееся от мороза лицо суконной рукавицей.

– Что ж хорошего? Отвечать за всех, приказ выполнять, – ответил первому второй, уклоняя лицо от ветра.

– Он – командир, у него забот побольше ваших! Подтяни-ись! – громко закричал низким голосом идущий во главе колонны высокий широкоплечий сержант.

Сгорбившись от тяжести вещмешков, патронных и гранатных ящиков, противотанковых ружей, винтовок, массивных стволов и станков пулеметов, солдаты шли в неизвестном им направлении. Подгоняемые ветром и липким снегом, который таял от прикосновения к их горящим от напряженных тел шинелям, они растянулись на целый километр. Длинной серо-зеленой змеей солдатская масса покоряла снежную целину. Кто-то падал, но тут же вставал. Кому-то помогали встать. Но, несмотря ни на что, вся колонна держала темп, никого не теряя, продолжала двигаться туда, где только что скрылись в складках местности проскакавшие мимо всадники.

Запряженные в повозки и сани лошади, следовавшие в конце, иногда сходили с протоптанной дороги и вязли в глубоком снегу. Ездовые кричали на измотанных усталостью, выбившихся из сил лошадей, били их плетьми. Бывшие недавно деревенскими мужиками солдаты отборным матом крыли горе-погонщиков, сами брали под уздцы лошадок. Другие упирались в остовы саней. И все разом вытаскивали завязшую упряжку на дорогу.

Колонна выравнивалась и снова растягивалась.

– Часов шесть уже топаем! Сил никаких не осталось! – гнусавил один из солдат.

– Все тело ноет! Мокрый весь от пота, плеч уже не чувствую! – стонал второй.

– Да уйметесь вы! Подтяни-ись! – снова громко кричал высокий сержант.

Серая людская масса, выпуская клубы горячего легочного пара, кряхтя, огибала очередной пригорок.

– Скорей бы привал! – тихо, чтобы не слышно было сержанту, произнес коренастый круглолицый солдат, с трудом переставлявший короткие кривые ноги, обутые в громадные, не по росту, валенки.

– Потерпи еще немного, – успокаивал его Егор. – Вон впереди наши командиры уже на каком-то пригорке стоят. Спешились. С ними рядом еще какие-то начальники. На нашу колонну смотрят. Планшеты развернули. Значит, не просто так еще два командира с ними рядом. Скоро придем!

Коренастый одернул руку, в которой сжимал лямку патронного ящика, повернулся в сторону Егора и тут же споткнулся. Упал на одно колено и так же быстро поднялся.

– Давай руки поменяем. Левая затекла. Так и ящик этот проклятый уронить недолго, – закряхтел он.

Егор быстро, не сбавляя хода, стал перехватывать ношу из правой руки в левую, вставая по правую сторону движения.

– Фу! – выдохнул коренастый и снова повернулся, пытаясь посмотреть на товарища.

Метель понемногу стихала, ветер успокаивался. Начинало светать. Затянутое серыми плотными облаками небо, слабо пропускавшими солнечный свет, абсолютно не проглядывалось, а потому давило на измученных тяжелым затяжным маршем людей. Солдаты то и дело поднимали лица и начинали смотреть вперед, вместо того чтобы, почти полностью сжав веки и опустив головы, терпеть колкие удары крупных снежинок по щекам.

Голова ротной колонны стал плавно поворачивать, огибая редкий лес, в направлении между двумя поросшими высокими березами возвышенностями, направляясь в глубокий и широкий овраг.

На правой возвышенности их встречали пятеро в командирской амуниции, с биноклями на груди, планшетами на ремнях через плечо. За ними стояли вооруженные коноводы, державшие под уздцы длинноногих жеребцов. Командиры внимательно осматривали прибывающую пешую колонну, живо что-то обсуждали и, активно жестикулируя, указывали друг другу на отдельные ее части.

– Ну наконец-то! Похоже, прибыли! – выдохнул коренастый, выпрямляя согнутую спину. – Смотри, как тут все обустроено.

Егор, следовавший с ним почти во главе колонны, устало поднял голову, чтобы разглядеть появившийся перед ними новый вид.

По мере их приближения стали видны люди в военной форме, с оружием. Ездовые выводили под уздцы из оврага исхудавших лошадей, запряженных в груженые сани. Солдаты в ватниках переносили громоздкие ящики из одного укрытия, сделанного на склоне оврага, в другое. Дымилась полевая кухня. Чуть дальше горела пара костров, возле которых на растянутых между деревьями веревках сушились длинные лоскуты, похожие на бинты.

Почти пологие стены оврага были изрыты входами в землянки, умело обустроенными в данных условиях местности. Строительство некоторых еще велось, о чем говорило активное движение нескольких десятков солдат, работавших пилами и топорами. Многие из них были без верхней одежды. Рядом со строителями образовывалась кладка из заготовленных бревен. Одно из них, самое крупное, солдаты вчетвером несли на плечах к очередной, почти достроенной, землянке.

– Посторонись! – громко прокричал низким голосом сержант, следовавший во главе колонны.

Строители тут же выпрямили спины, прекратив на время свою работу, и расступились, пропуская вновь прибывших.

– Откуда вы, братцы? – спросил один из них.

– Из тыла. С запасного полка, – послышался ответ, резко прерванный громкоголосым сержантом:

– Разговорчики!

Егор перестал чувствовать накопившуюся за время марша усталость. Он с любопытством оглядывал земляной городок и его обитателей, пытаясь душой ощутить новую фронтовую жизнь, совсем недавно принявшую его к себе, в свои суровые, могучие, пахнущие порохом объятия. Он с наслаждением вдыхал дым костров, улавливая новые, еще не знакомые ему запахи войны.

Где-то позади колонны послышалась словесная перепалка вновь прибывающих со «старожилами», закончившаяся общим дружным смехом. Кто-то из командиров навел порядок в строю.

Егор осматривал очередную попавшуюся ему на глаза землянку, вход в которую закрывало суконное полотно. Перед ней на натянутых веревках сохли в дыму костра стираные бинты.

Из-под занавески выглянула немолодая женщина, голова ее была повязана белым платком. Она крикнула что-то пожилому солдату, возившемуся рядом с запряженными санями. Тот кивнул в ответ и снял висевшее над костром ведро. Стоящие рядом сани были чем-то нагружены и накрыты грязной мешковиной. Пожилой солдат уже было направился с ведром в сторону землянки, из которой его позвала женщина в платке, но, увидев приближающуюся колонну, быстро поставил ведро на землю и подбежал к саням. Он стал спешно поправлять мешковину, которая, как назло, стала сползать с другой стороны, обнажая зловещую картину скорбного груза.

Низенькие крестьянские сани были нагружены частями человеческих конечностей, ампутированных у тяжелораненых в полевом медицинском пункте, мимо которого двигалась сейчас маршевая рота.

Егор почувствовал подступивший к горлу ком. Ему стало не по себе. Он быстро отвернулся, пытаясь отвести взгляд от ужасного содержимого саней. Позади себя он услышал тихий протяжный стон одного из товарищей.

– Видал? – спросил он кого-то рядом.

– Приехали, называется! – послышалось в ответ.

Начавшийся было разговор прервал громкий женский крик:

– Ты что, старый, не мог свою поклажу раньше вывезти!

Егор помотал головой и стал смотреть под ноги, стараясь больше ничего не замечать. Сделав несколько шагов, он услышал совсем рядом:

– А, пушечное мясо прибыло. Пополнение!

Он повернулся на голос и увидел двух сидевших на бревне солдат с перебинтованными руками. Они, не обращая внимания на Егора, смотрели на всю колонну целиком. Раненые курили самокрутки и щурились от едкого табачного дыма.

Позади них виднелась еще одна землянка, видимо, являвшаяся частью полевого санитарного пункта. Врытые в землю постройки тоже использовались в медицинских целях, о чем свидетельствовали вывешенные на просушку гирлянды стираных бинтов, кипящие на огне ведра с водой, протоптанные в плотном снегу тропинки, соединявшие входы в землянки. Вокруг сновали молодые девушки в военной форме. Многие из них были опоясаны брезентовыми или матерчатыми фартуками, заметно испачканными засохшей кровью.

Егор не совсем так представлял себе передовую и ближний тыл. Совсем не вписывалось в его представление наличие крови, грязи, груды ампутированных конечностей и слова о прибытии «пушечного мяса». И хоть стращали молодых солдат в запасном полку уже повоевавшие сержанты, но молодой восемнадцатилетний мозг упорно отказывался воспринимать словесные страшилки о войне. Перед глазами стояли только подвиги и стремительные кавалерийские атаки, поддерживаемые натиском матушки-пехоты.

Послышавшийся впереди шум отвлек Егора от тяжелых мыслей. Он поднял голову и увидел спускающихся в овраг раскрасневшихся солдат в распахнутых телогрейках с лопатами и кирками в руках. При виде пополнения они прекратили разговоры и остановились. Один из них, видимо пришедший последним, обошел своих товарищей и вышел вперед. На нем была лихо сдвинутая на затылок кубанка. За пояс был заткнут топор. В одной руке он держал лопату, в другой толстый моток веревки. В губах солдат перекатывал потухшую самокрутку. Он ухмыльнулся, хитро щурясь, быстрым взглядом окинул солдат в колонне и громко, так, чтобы всем было слышно, сказал:

– Не успели вчерашних похоронить, а нам уже новых прислали! Теперь этих закапывать будем!

Шедший во главе колонны широкоплечий сержант повернулся и быстро направился в сторону солдата с лопатой. Всем стало ясно, что лихому говоруну сейчас может крепко достаться от здоровяка-командира, который, как было видно, уже сжимал кулак.

– Товарищ сержант! – послышался голос командира роты. – Встаньте в строй!

Сержант с досадой посмотрел в сторону своего начальника и вернулся в начало колонны, которая стала сворачивать в сторону, следуя по дну оврага, сливавшегося с другим, менее широким, лесным оврагом.

Егор успел уловить взглядом, как при виде богатыря-сержанта говорун попятился назад и, споткнувшись о ком земли, упал на пятую точку, выронив из рук инструменты. Потухшая самокрутка выпала изо рта.

– Похоронная команда, – послышалось в колонне.

– По нашу душу объявились.

– Разговорчики в строю! – навел дисциплину громкоголосый сержант.

Егор стал разглядывать соединение двух оврагов, заселенное менее плотно, чем тот, по которому они только что прошли. Во втором овраге землянок уже не было. Крутые стенки местами были изрыты. В образовавшихся проемах просматривались укрытые брезентом или мешковиной угловатые конструкции, в которых угадывались сложенные штабелями ящики.

– Колонна, стой! – громко крикнули впереди.

Егор и его коренастый напарник машинально поставили на землю уже изрядно поднадоевший за время марша патронный ящик. Так же поступили и остальные, опуская под ноги поклажу и пытаясь размять затекшие спины и плечи.

– Товарищи бойцы! – послышался впереди тот же голос, что остановил движение. – Ящики с патронами заносите под навес справа по ходу движения. Ящики с гранатами – налево. С бутылками с зажигательной смесью – вперед, вправо, возле шеста.

Высокий сержант вышел в сторону так, чтобы в колонне его все видели. Он осмотрел первый взвод и громко прокричал:

– Что встали? Вперед, шагом марш! Кто с патронами – направо, с гранатами – налево! Выполнять!

Егор и коренастый солдат нехотя наклонились за своим ящиком. Взяли его за лямки, с трудом подняли и, устало переставляя ноги, двинулись в направлении, указанном сержантом.

– Ставь сюда, ребята, – тихо произнес не замеченный до этого старшина в длиннополой шинели, указывая рукой место для поклажи.

– Ну наконец-то! – вымолвил коренастый, отводя назад плечи и поправляя ремень винтовки.

– Прямо проходите. Не нарушать строй! – снова загремел голос сержанта. – Не задерживаться!

Егор с напарником зашагали дальше по дну оврага, следуя указаниям старшего. Эти шаги, несмотря на отсутствие груза в руках, все равно давались тяжело. Затяжной марш, отягощенный тыловым недоеданием, делал свое дело. Солдаты еле стояли на ногах. Почти все сняли рукавицы и осматривали мозоли на ладонях, образованные лямками от тяжелых ящиков. Многие потирали плечи, изображая болезненные гримасы на лице.

Егор, чтобы как-то отвлечься, поднял голову и стал смотреть в просвет неба между высокими деревьями. Невольно он стал ловить себя на мысли, что уже давно не видел солнца, небо длительное время было затянуто густыми, темными, плотными облаками. Вид мрачного хмурого неба отягощал общую картину дня, половина которого, еще из темноты февральского утра, была проведена в тяжелом пешем марше к передовой.

– Ничего, весна вот-вот! – сказал стоявший рядом с ним коренастый, тоже смотревший в просвет между деревьями.

Мимо солдат быстро, почти бегом, проскочил сержант в направлении движения и, встав во главе колонны, громко скомандовал:

– Вперед, шагом марш!

Солдаты с трудом двинулись дальше, еле переставляя обутые в валенки измученные ноги. Позади все еще слышалась суета выгружаемой поклажи. Колонна снова остановилась.

Егор выглянул из-за плеч впереди стоявших солдат. Ему стало видно, как сержант, вытянувшись по стойке «смирно», докладывал кому-то.

– Что там? – спросили его сзади.

– Да пока непонятно, – ответил Егор. – Похоже, наш сержант представляется новому начальству.

– Значит, прибыли на место, – подтвердили сзади.

– Скорее бы курить разрешили, мочи нет, – послышалось рядом.

– И пожрать!

– Ага, и поспать! – вставил свое коренастый.

Тем временем сержант встал вполоборота к колонне, прокричал:

– Первый взвод, за мной, шагом марш!

Он резко повернулся и зашагал в направлении тропы, уходившей по дну оврага вправо, в узкий земляной проем, начинавший петлять и подниматься ступенями наверх.

Егор шагнул вперед, оставляя позади себя коренастого, и направился по проему за идущими впереди бойцами своего взвода.

– Щукин, что, больше всех воевать захотелось? – заворчал сзади солдат, адресуя свое шутливое возмущение идущему впереди Егору.

– А он и в запасном полку вперед всегда лез! – кто-то подхватил шутку коренастого.

– Щукин такой. Ему больше всех всегда надо! – поддержал еще кто-то в строю.

Солдаты вереницей, один за другим, шли по траншее, то останавливаясь, то снова ускоряясь и опять останавливаясь, утыкаясь в спины друг другу.

– Снять штыки! – прозвучало впереди.

– Снять штыки! – повторил команду Егор, передавая ее по цепи, немного повернув голову назад.

– Снять штыки! – послышалось многократно сзади.

– Чем штыки-то помешали? Винтовки с ними пристреливали, – возмутился коренастый.

– Траншея неглубокая. Зимой глубже не вырыть. Грунт мерзлый, – ответил кто-то впереди, скрывавшийся в первой стрелковой ячейке. – Штыки демаскируют. Фрицы видят, как мы тут перемещаемся.

Солдаты почти одновременно стали снимать с плеч винтовки и скручивать с них штыки.

– Значит, пришли, – заключил Егор, повернувшись к коренастому. – Передовая здесь!

– Без тебя знаю, что пришли, – раздраженно ответил тот.

– Да, похоронная команда тоже обрадовалась! – сказал солдат, стоявший за коренастым.

Егор сжал от досады губы. Ему было противно слышать подавленное настроение не желавших воевать товарищей. Он негодовал внутри себя из-за того, что есть в его взводе такое, и старался в душе быть ближе к тем, кого считал себе родным по духу. Именно с ними он хотел бы по приказу командира подняться в атаку и пойти навстречу затаившемуся впереди врагу.

Мысли его прервал неожиданно двинувшийся вперед только что стоявший впереди солдат. Егор закинул за спину винтовку и двинулся следом за ним. Несколько сотен метров они шли по петляющей траншее, периодически останавливаясь и снова двигаясь вперед. Перед ними мелькали расположенные слева стрелковые ячейки. Справа, как правило, были ответвления траншеи в сторону тыла или появлялись проемы, служившие входами в землянки.

– Пригнуться! – передали по цепи.

Бойцы ступили в отрезок траншеи, стенки которого были почти вполовину ниже, чем до этого. Наконец мелкий участок кончился и появилась возможность идти опять в полный рост.

– Снайпера работают! – пояснил появившийся в ближайшей ячейке небритый солдат с очень худым лицом.

– Ага! До фрицевской траншеи метров восемьсот. Ветер боковой. Это каким снайпером надо быть, чтобы точно работать, – прозвучал голос невидимого из соседней ячейки солдата.

– Ветер стих! И снег перестал идти! – громко пояснил невидимому бойцу небритый. Потом повернулся к Егору и спросил: – Откуда вы, мужики?

– Из восемнадцатого запасного.

– И долго вас там продержали? – снова спросил худой, доставая из кармана ватника большой грязный кисет.

– Полтора месяца голодом морили и гоняли с утра до вечера! – влез в начинавшийся разговор коренастый.

Солдатская вереница вновь двинулась вперед по траншее. Потом стала сворачивать вправо и через некоторое время вышла в небольшой овраг, стенки которого также были изрыты входами в землянки.

– В одну шеренгу становись! – прокричал сержант, отойдя в сторону и повернувшись к солдатам.

Пробежав еще немного по дну оврага, Егор ткнулся плечом в идущего впереди и остановился, повернувшись лицом к командиру. Так же сделали все остальные. Немного помявшись, солдаты подровнялись в строю, одновременно поправляя на себе ремни, амуницию, лямки вещмешков, винтовки. Сержант обвел взглядом строй, прошел вдоль шеренги, быстро и въедливо осмотрев каждого. У некоторых он своими руками поправил что-то из обмундирования. Потом отпрянул, выпрямился, демонстрируя выправку, сделал суровое лицо и громко прокричал:

– Равняйсь!

Он снова обводил взглядом солдатскую шеренгу, когда из землянки за его спиной вышел, на ходу поправляя шапку, немолодой невысокий мужчина в солдатской шинели и валенках. В петлицах на воротнике проглядывались комсоставские кубари. Усталое небритое лицо, красные от недосыпа глаза, потрескавшиеся обветренные губы, грязная шинель и такие же грязные валенки. Егору стало сразу понятно по внешнему виду появившегося, что тот является здешним старожилом и в этих траншеях и землянках находится уже длительное время. Несмотря на измученный вид и непривлекательный облик, новый начальник обладал суровым начальствующим взглядом. Он из-под густых черных бровей осмотрел шеренгу, потом встал возле сержанта, лицом к солдатам.

Из соседней землянки вышел еще один обладатель кубарей, одетый в грязный, опоясанный ремнем и портупеей полушубок. На ногах его были хромовое сапоги, на голове каска, надетая на подшлемник. Он был моложе, чем первый, выше ростом, но имел такой же усталый вид. Окинув взглядом строй, он встал чуть в стороне от первого командира.

– Смирно! – скомандовал сержант и, повернувшись к вышедшим из землянок начальникам, доложил о прибытии своего подразделения, как того требовал суровый армейский порядок.

После обмена уставными приветствиями, первый командир сделал два шага вперед и, сложив за спиной руки, обратился к солдатам хриплым простуженным голосом, кашляя после каждой произнесенной фразы:

– Товарищи красноармейцы! Вы прибыли на передний край для смены подразделений, которые будут отведены в ближайший тыл для отдыха. – Он сделал паузу, откашлялся, прижимая сжатый кулак к губам, потом продолжил: – Сегодня вам предстоит атаковать передний край обороны противника, расположенного возле деревни Шашкино. Вы должны будете стремительным и решительным броском с боем выбить ненавистного врага из занятых им позиций и, преследуя его, отогнать и уничтожить. Затем так же, с боем, ворваться в занятую противником деревню и освободить ее от фашистских захватчиков.

Он посмотрел на солдат, ловя на себе пытливые взгляды. Как опытный командир, он понимал по их глазам, что в каждом из подчиненных есть осознанное восприятие момента. Потом снова откашлялся и сделал два шага назад, уступив место следующему оратору. Вперед вышел второй командир и, глядя куда-то в ноги солдат, произнес похожую речь, завершив ее словами:

– Коммунисты и комсомольцы, шаг вперед!

Весь солдатский строй шагнул вперед, глядя на выступавшего, который, повернувшись к сержанту, скомандовал:

– Нале-во! На боевые позиции шаго-ом марш!

Егор, сосредоточенно и внимательно выслушав выступление обоих воинских начальников, обратил внимание на то, что ни один из них не смотрел в глаза людям из прибывшего пополнения. Ни один из них не представился: не назвал свое воинское звание, должность, имя, фамилию. Все это врезалось в сознание бойца, привыкшего в запасном полку к другому отношению. Это показалось Егору больше странным, чем необычным. Он почувствовал себя временщиком в своем положении. Тяжело вздохнув, он зашагал по новой извилистой траншее вслед за идущими впереди бойцами.

– Шашкино! – услышал он за спиной голос коренастого. – Щукин, слышал? Мы от дома совсем не далеко! А я думал, куда это мы идем?

Только сейчас Егор понял, что действительно находится всего в десятке километров от своей родной деревни. Это немного его успокоило, но в то же время ввергло в тягостные думы о сожженном еще в декабре родительском доме. Том самом доме, в котором он провел все свое детство и жил до самого отъезда на учебу в техникум. Том самом доме, который своими руками строил его отец, где росли вместе с ним его братья и сестры.

Егор вдруг вспомнил о старшем брате, о судьбе которого не знал с начала войны. Еще в июле прошлого года они почти одновременно приехали к родителям: младший – из Иваньковского техникума, старший – с Донбасса, где жил уже давно, где завел семью, воспитывал сына. У брата на руках уже была повестка из военкомата. И чтобы не оставлять жену одну с маленьким ребенком, он привез ее к родителям, решив, что здесь им будет лучше, пока он будет воевать.

Егор вспомнил свой последний разговор с братом Петром. Они вечером сидели на крутом берегу маленькой извилистой и всегда холодной речки Снежедь. Рассказывали друг другу о своем житье-бытье, о повседневных заботах, об интересных случаях. Они не виделись с братом несколько лет и даже не переписывались все это время. Отсутствие писем объяснялось внезапным отъездом брата после конфликта с отцом из-за того, что тот в очередной раз бранил мать. На следующее утро, проснувшись, юный Егор увидел ее заплаканное лицо и узнал о случившемся. А свой новый адрес Петр так и не сообщил. Это было за несколько лет до начала войны. А тогда, в июле прошлого, сорок первого года, они, сидя на берегу реки, пытались предвидеть скорое окончание войны, скорую победу над врагом.

Единственное письмо от Петра семья получила где-то через месяц после его отъезда. Написано оно было, судя по штемпелю полевой почты, уже из действующей армии и было очень скудного содержания. Такие письма обычно пишут только для того, чтобы не заставлять родственников сильно волноваться. Мол, все со мной в порядке, живой, здоровый. Но вместе с письмом для матери пришло еще одно – для жены Петра. Текст его был большим, на несколько страниц, что вызвало у матери, простой и почти безграмотной деревенской женщины, неподдельную ревность к снохе.

Мысли Егора переключились на мать. Парню стало грустно. Он представил ее глаза, ее лицо. С таким лицом, плача и обнимая сына, она провожала его в армию. Из трех сыновей Егор был вторым, кому предстояло отправиться на фронт. Но вместо праздничного отъезда на службу, как это было в их деревне до войны, мать провожала сына наскоро и буднично, из чужого дома. Их собственный дом к тому времени был уже месяц как сожжен фашистами при отступлении. Их семье, как и многим односельчанам, удалось чудом вырваться из огненного ада.

Отец, мать, младший брат, жена старшего брата с маленьким племянником – все они вместе оставались в Теплом, на квартире у материных родственников. Жили в маленькой, тесной комнатушке. Егора немного успокаивало то, что отцу каким-то невероятным образом удалось уберечь их корову. Сначала он прятал ее в лесу, совсем близко от деревни. Смог уберечь ее и от дикого зверя. Потом спасал от войсковых индендантов, готовых забрать на нужды армии все съестные припасы. Потом – от пропитанных военными походами гитлеровцев. Потом от зверствующих полицаев, ставленников новой оккупационной власти. И даже бушевавшее возле деревни кровавое сражение, сопровождавшееся обстрелами, не коснулось их коровы. Как отцу удалось все это проделать на зависть другим односельчанам, Егору было непонятно.

Они покидали пепелище родной деревни, спешно убегали в лес, неся на руках лишь то, что смогли второпях выкинуть из горящего дома. В лесу нашли свою корову и с ней через несколько дней смогли перейти так называемую «линию фронта». Потом дойти до селения родственников. И все дни, проведенные в пути, Егор не находил себе места от мыслей о жестоком сожжении фашистами их деревни.

Ему вспоминались ночлеги в домах у случайных людей, которые сердечно и со скорбью принимали их у себя, как приходилось спать в лесу у костра, как плакала от переживаний за маленького сына жена Петра. Как младший брат Иван подговаривал Егора сбежать назад, в деревню, раскопать припрятанное оружие и попытаться попасть в Красную Армию.

– Что-то неспокойно у меня на душе, – вдруг сказал коренастый, – ты видел, как эти двое выступали. Первый, видимо, наш новый ротный. А второй – политрук. Как думаешь, почему они нам в глаза не смотрели? Все как-то скучно прошло.

– Я тоже это заметил, – ответил Егор.

Он едва успел договорить, как солдатская вереница остановилась в траншее. Впереди послышался громкий бас сержанта, выкрикивавшего фамилии бойцов и пробиравшегося сквозь земляную тесноту к хвосту колонны.

– Щукин, Козлов, – сержант дошел до Егора и коренастого, – вы сюда.

Он жестом указал на проем в правой стенке траншеи, являвшийся входом в стрелковый или пулеметный окоп. Бойцы вжались спинами в мерзлый грунт, пропуская мимо себя здоровяка-командира, который, едва протиснувшись мимо них, тут же начинал раздавать указания дальше и размещать остальных. Егор первым протиснулся в узкий проем, который вывел его в довольно широкий окоп.

– Пригнись только, боец, – услышал он и сразу разглядел сидящих в земляных нишах двух солдат.

Один был молодой, низенький, худой и сутулый. Второй поплотнее и постарше, с густыми рыжими усами. Они были одинаково одеты в ватные штаны и в ватные куртки, в высокие валенки, на головах каски на подшлемниках. В ногах у них стоял станковый пулемет «Максим» без щитка. Ниши в стенках окопа были заполнены коробками для пулеметных лент. Солдат постарше, казалось, совсем не обратил никакого внимания на Егора и коренастого. Молодой, напротив, живо стал расспрашивать новичков.

– Откуда, парни? Курить есть? Сами-то местные? – Глаза солдата сияли. Он стал подмигивать и потирать руки, ожидая угощения и новостей.

– На какой вопрос сначала ответить? – быстро отозвался Щукин, почти перебив шустрого пулеметчика.

– Да ладно тебе. Можешь вообще ничего не рассказывать, – ответил тот, уставившись на коренастого, который уже извлекал из кармана шинели матерчатый кисет и мятый лист газеты.

Пулеметчик постарше медленно повернулся в сторону прибывших, лениво осмотрел их и снова прислонился головой к земляной стенке окопа, закрыл глаза.

– У вас все с оружием? – хрипло спросил он.

– Да, – с удивлением ответил Егор. – А что?

Старший заерзал плечами, то ли от холода, то ли пытаясь поудобнее устроиться.

– Те, что до вас были, совсем без оружия пришли. Некоторые ночью выползали к немецким позициям. Там собирали что есть. Потом им подвезли. Но все равно на всех не хватило, – лениво проговорил он и снова заерзал плечами.

В окопе повисла тишина, которую прервал Егор:

– И что?

– Что, что? – ответил ему шустрый. – Так в атаку и пошли. Кто с винтовкой, кто с голыми руками.

– У раненых товарищей оружие забирали? – последовал вопрос Егора.

– Если успевали! – резко ответил ему старший и кивнул в сторону бруствера слева от себя. – Вон сам посмотри.

Шустрый завертелся на месте, внимательно глядя то на Егора, то на коренастого. Он как будто пытался получить удовольствие от того, что станет свидетелем первого взгляда молодых солдат из окопа. Первого взгляда тех, кто только что прибыл на передовую. Он открыл рот и, едва не высунул язык, ожидая увидеть их реакцию.

Щукин и Козлов машинально и почти одновременно медленно приподнялись на цыпочках, вытянув шеи. Встав в полный рост, Егор смог разглядеть видневшийся впереди участок поля, заканчивавшийся где-то далеко, перед полосой деревьев густого леса. Его взгляду предстало то, что здесь называлось полем боя. Но ничего ужасающего на нем Егор не увидел. Только заснеженные или черно-серо-грязные земляные бугорки. Этот вид ему напомнил вид обычной колхозной пашни, какой она бывает во время начала таяния снега. Только комья земли значительно крупнее, чем эти бугорки. Он повел взглядом из одной стороны в другую и только сейчас разглядел в одном из бугорков занесенное снегом тело в шинели. Из-под снега виднелся ботинок. В метре от него торчала почти белая кисть руки. Остальное Егор не разглядел. Его одернул и потянул вниз первый пулеметчик.

– Не торчи. Мало ли что, – сказал он.

– Ну как? – спросил шустрый, уставившись на Егора.

– Остынь, Мотя! – осек его старший. – Себя вспомни, когда сам первый раз так смотрел.

Егор сел на свое место и опустил голову.

– Что там, Щукин? – услышал он нервный голос коренастого.

– Лучше сам посмотри, – предварительно выдохнув, ответил Егор.

Козлов засуетился на месте, но так и не нашел в себе смелости приподняться. Он несколько раз громко сделал вдох-выдох и только тогда привстал, выглядывая поверх бруствера. Спустя несколько секунд он вновь сел и обвел взглядом присутствующих.

– Ладно, успеете еще насмотреться, – заключил старший пулеметчик, протягивая руку к шустрому, чтобы забрать у него дымящуюся самокрутку.

В проеме окопа появился высокий молодой человек в комсоставском полушубке, туго опоясанном ремнями и портупеей, с кожаной командирской сумкой на поясе.

– Так! – Он посмотрел на пулеметчиков. – Собирайтесь. В тыл уходите. Сбор в том овраге, где березовая роща начинается. Там вас старшина ждать будет. И бегом, чтоб не задерживаться мне тут!

Старший и шустрый тут же подскочили на своих местах. Засуетились, пытаясь просунуть в проем тяжелое тело пулемета на станке.

– Ну, ребята, прощайте. Может, свидимся еще, – сказал один из них.

– Посторонись немного, – добавил второй, обращаясь к коренастому.

Как только они скрылись в траншее, в проеме вновь появился высокий в комсоставском полушубке. Только сейчас Егор увидел в его петлицах лейтенантские кубари. Он сразу встал, по-уставному приветствуя старшего по званию. Глядя на товарища, то же сделал и второй солдат.

– Я ваш ротный командир! Младший лейтенант Кочергин, – представился он. – А вы кто будете?

– Красноармеец Щукин! – выпалил Егор.

– Красноармеец Козлов! – произнес коренастый.

– Это с моего, с первого взвода, товарищ младший лейтенант! – послышался из траншеи голос сержанта.

Командир повернулся к взводному, потом посмотрел куда-то вдоль траншеи и сказал:

– Пойдемте, познакомите меня с вашим взводом, товарищ сержант.

Они оба промелькнули в проеме окопа.

– Если это наш ротный был, то кто же те двое, что речь произносили? – спросил коренастый Егора.

Но тому было не до нового ротного. Он снова приподнялся и стал выглядывать из-за бруствера на поле перед их окопом. Теперь молодой солдат стал внимательнее и пристальнее вглядываться в пейзаж, начинавшийся примерно в трехстах метрах и представлявший собой скопление маленьких заснеженных холмиков, каждый из которых, при тщательном рассмотрении, оказывался окоченевшим мертвым телом. Только в своем секторе наблюдения Егор насчитал их несколько десятков.

Он медленно сполз на свое место. Закрыл глаза. Ему стало не по себе от той мысли, что во всех стрелковых ячейках, мимо которых ему довелось пройти, следуя километрами траншей, он видел только пулеметчиков, бронебойщиков, наблюдателей с артиллерийскими петлицами. Простых пехотинцев почти не было! Вернее, они были. Только большинство из них сейчас располагалось впереди, на поле, в виде заснеженных бесформенных холмиков. Другая часть была в землянках, оборудованных в почти пологих стенках большого извилистого оврага, по которому около часа назад прошла их маршевая рота. Назначение этих землянок было безошибочно угадано всеми идущими – в них находились раненые солдаты. Именно те, кому посчастливилось не остаться на нейтральной полосе между укрепленными позициями двух противоборствующих сторон. Там же поселились и те, чьи конечности были сложены на низеньких крестьянских санях, укрытых грязной мешковиной. В землянках, по всей видимости, еще какое-то время находились и те, кого передали потом похоронной команде.

Егор поставил в угол винтовку, наконец освободившись от ее, порядком надоевшей за время марша, тяжести. Он уткнулся затылком в стенку окопа, сложил на животе руки, закрыл глаза. В сознании проплывали картины октября прошлого года. Когда через их деревню, в сторону Мценска, шли подразделения красноармейцев, ехали повозки и машины. В обратном направлении часто везли раненых, от которых селяне узнавали последние новости, день ото дня становившиеся все тревожнее и тревожнее, пугающие своей неопределенностью. А когда фронт вплотную приблизился к деревне, целый день шел ожесточенный бой. Где-то вдали, совсем рядом, в каких-то трех-пяти километрах, тряслась от разрывов, стонала и выла земля.

Егор вспомнил, как однажды поздно вечером, накануне того боя, когда на улице шел сильный дождь, к ним в хату кто-то постучался. Отец пошел открыть дверь. Мать встала возле полатей, где спали они с братом, не давая им спуститься вниз. Из горницы, вслед за отцом, в хату вошел человек в каске и плащ-палатке. Весь мокрый и грязный, он представился, назвавшись командиром Красной Армии, лейтенантом по фамилии Стрижак. Он также назвал свое имя и отчество, но Егор никак не мог их вспомнить. Едва гость вошел в комнату, как сел на лавку, прислонившись спиной к бревенчатой стене, и заснул. С большим трудом матери удалось разбудить спящего командира, чтобы тот смог переодеться в сухую одежду. Из чулана она вынесла ему чистое отцовское белье и белые шерстяные носки. Мокрая форма и шинель были заботливо разложены на печи для просушки. Утром гость оделся во все сухое, позавтракал и, поблагодарив и попрощавшись, покинул их дом.

Чуть позже вдали разгорелся продолжительный жестокий бой. Вся семья Щукиных пережидала его, сидя в погребе. Егор с братом Иваном несколько раз пытались покинуть укрытие, чтобы хотя бы немного посмотреть на происходящее. Но мать, с криком, со слезами и причитаниями, удерживала их. Иногда она призывала на помощь отца, который ночью сам выбрался из погреба для того, чтобы добраться до лесного схрона их единственной коровы. Когда все стихло, семья покинула свое убежище. Дома в деревне оказались удивительным образом не тронуты последствиями разрушительного боя. Лишь кое-где, на крайних участках виднелись воронки от шальных снарядов.

Потом через деревню хлынул поток немецких танков, бронемашин, тягачей с орудиями, автомобилей с пехотой. Смертоносная лавина прокатилась по улицам, дворам и постройкам. После нее не осталось никакой живности: ни одной курицы, ни одного поросенка. Забирали все подчистую: хлеб, картошку, яйца. В родной дом пришел новый порядок.

Через день Егору с Иваном удалось издали посмотреть на место сражения, где уже побывали их односельчане, пытаясь найти выживших. Ребята молча созерцали поле боя, стоя на краю леса. Насколько удалось охватить взором, была видна израненная воронками земля, разбитая техника, тела убитых. Скорбную картину дополняло хмурое октябрьское небо, густо затянутое тяжелыми тучами.

Не призванные в армию по возрасту мужики прошлись по домам, собрали сход. В сельсовете было принято решение самим похоронить погибших бойцов Красной Армии, собрать их документы.

Ужасная картина предстала взору деревенских парней. Три дня почти все взрослые жители деревни перетаскивали тела павших в братские могилы, выкопанные на месте крупных воронок от авиабомб. Егора тогда немало удивляло, что многие мертвецы на поле боя были раздеты. На ком не было верхней одежды, а кто был раздет до белья, а на некоторых не было даже и того. Именно тогда молодой человек столкнулся с доселе неведомым ему понятием – мародерство. «И откуда они только здесь взялись?» – услышал он тогда от одного из селян.

На третий день похоронной работы братья случайно, на краю леса, наткнулись на изуродованное тело, одна нога которого была без сапога. На ней был белый шерстяной носок. По этой примете ребята опознали своего ночного гостя. Лейтенанта Стрижака похоронили отдельно, там же, возле леса. А через два месяца, после освобождения своего района от захватчиков, собранные документы погибших бойцов Красной Армии были переданы командованию прибывшей воинской части.

Едва закончив тягостные работы по захоронению, жители деревни погрузились в молчание. Никто ни с кем не разговаривал. Все молча переживали общее людское горе. Оплакивали погибших. Ожидали дальнейших событий. Готовились к предстоящей зиме. Иногда в дома стучались выходившие из окружения красноармейцы. Их кормили, давали продукты и теплые вещи, помогали, чем могли.

Егор хорошо помнил, как колол дрова, когда через их деревню немцы вели длинную колонну пленных наших солдат. Грязных, небритых, раненых, обгоревших, хромых. Деревенские женщины тайком подавали им куски хлеба, давали напиться, причитали и плакали, глядя на страдания и помня недавние многодневные похороны в братских могилах.

Егор тогда не обратил внимания, что сам был одет в галифе и солдатскую телогрейку, когда-то подаренную двоюродным братом, еще до войны отслужившим срочную. Издали парня вполне можно было принять за красноармейца.

Положив топор, он подошел к ограде, чтобы посмотреть. Но тут увидел направлявшегося к нему немецкого солдата. Немец без разговоров затолкал Егора в колонну пленных, тыкая стволом карабина то в спину, то в грудь. Сзади послышался отчаянный вопль матери: «Егорушка, родной! Что же теперь будет-то?! Отец, Иван, немец сына уводит!»

Отец выскочил из хаты. Они с матерью бросились вслед уходящей колонне. Падали в ноги немецкому солдату. Обнимали его сапоги. Причитали и умоляли. Потом догнали старшего конвоя и принялись его уговаривать с плачем и слезами: «Пан, – говорили они гитлеровцу, – он ни в чем не виноват. Он не военный. Он только надел форму, потому что из одежды у нас больше ничего нет. Ради Христа, отпустите сына!»

Но тот был неумолим и молча продолжал свой путь. Деревня оставалась позади, а отец с матерью продолжали упрашивать немца. Егор не видел, где они отстали. Он продолжал медленно идти вместе со всеми. А уже ночью, когда пленных разместили на ночлег прямо у дороги, парню, благодаря хорошему знанию местности, удалось благополучно сбежать и вернуться домой.

После его возвращения мать сожгла в печи солдатскую одежду, переодев сына в тряпье. Отец отвел его в лесное укрытие, где уже несколько дней прятал корову. Перед уходом Егор узнал, что в день его пленения, когда колонна скрылась из виду, был застрелен на пороге собственного дома их сосед, отец девятерых детей. Просто так, одним выстрелом! И никто не мог понять: чем не понравился немецкому солдату простой русский мужик?

Егор с досадой тогда сказал отцу, что зря в начале войны вернулся домой, решив призываться из родных мест, что ему нужно было оставаться в техникуме. Его документы были в том военкомате. Местный военкомат о нем ничего не знал. Именно поэтому, в свои полные восемнадцать лет, парень был еще не в армии. Отец выслушал сына, но ничего в ответ не сказал. Горя ему и так хватало. Обе дочери давно жили отдельно, связи с ними, из-за войны, не было. О судьбе старшего сына тоже ничего не было известно. Среднего, Егора, едва не угнали фашисты. Еще как-то надо было уберечь младшего…

– Бойцы, подъем! – разбудил солдат громкий голос сержанта. – Пробуждайтесь и получайте патроны.

Егор понял, что немного задремал, вспоминая о доме и родных. В проеме он увидел невысокого, довольно пожилого, по его мнению, солдата.

– Готовьте ладоши, товарищи красноармейцы! – пробурчал солдат, стоя боком к Егору.

Он протягивал две винтовочные обоймы с патронами в них.

– А почему только две? Почему только десять патронов?

– Сколько положено, – пробурчал в ответ солдат, – если так сильно стрелять любишь, сам добывай. Вон сколько неиспользованных валяется.

Он кивнул в сторону поля, простилавшегося за бруствером окопа, и протянул две обоймы коренастому.

Пожилой воин исчез в траншее. Следом за ним прошли еще двое, помоложе, которые несли в руках патронный ящик. Одного из них Егор узнал. Это был его односельчанин и друг детства Петр Кондрашин. Они когда-то вместе учились в школе. Вместе работали в колхозе во время летних каникул.

– Петька! – негромко крикнул боец, хотя в этом совсем не было необходимости: Кондрашин сам его уже увидел.

– Здоров, Егор! – сказал он в ответ. – Видишь, во взвод боепитания попал. Сам не знаю как. Просто назначили. Ладно, еще наговоримся. – Он скрылся в коридоре траншеи.

Коренастый посмотрел на товарища.

– В запасном полку с нами был. А тут нас – в пехоту, а его – в боепитание. Как же так? – начал он возмущаться.

– Да ладно тебе, – ответил Егор, укладывая полученные патроны в подсумки.

– Да ладно? Ты просто так это сказал? Да ладно и все? – Коренастый засуетился в окопе. – Мы с тобой в атаку пойдем, а Петя будет ящики с патронами охранять. Да ладно!

Парню нечего было ответить товарищу. Егор не был завистливым. Выкованный в комсомольца за два года учебы в техникуме, он сформировался таким образом, что жил по принципу: «Куда Родина укажет, куда партия пошлет». Ему было действительно все равно, кем и где служить. Главное, чтобы польза была. Этим он стремился руководствоваться в жизни.

Еще во время учебы, вдали от родного дома, ему пришлось самому зарабатывать себе на жизнь. Начинал с того, что кому-то дрова колол, кому-то воду носил, кому-то огород копал. Благодарили по-разному. Кто заплатит деньгами, кто накормит. Он не жаловался. С детства воспитанный в любви к труду, к делу, он прекрасно понимал, что не все способны по достоинству оценить и полноценно наградить. Но если кто нуждался, то он сам был готов прийти на помощь.

– А Кондрашин с твоей деревни? – спросил Егора успокоившийся коренастый.

– Да. Сосед почти. Через дом от нас, – ответил он и добавил: – Родственник по матери.

В проеме появился сам возмутитель спокойствия, держащий в руках пустой патронный ящик.

– Егор, твои как? Я все забываю спросить, – заговорил он, обернувшись в ту сторону траншеи, откуда сам только что пришел, – я по-быстрому, сейчас второму взводу тоже понесем.

– Не знаю. Давно последнее письмо было. Наверное, там же, в Теплом, – ответил ему Щукин.

– Не знаешь, когда в атаку нас поднимут? – быстро спросил Кондрашина коренастый, перебив Егора.

– Не знаю, ребята. Ну, мне пора. Еще свидимся. – Он подмигнул другу и направился вдоль траншеи.

После ухода Петра в окопе повисла тишина, неожиданно прерванная громким голосом здоровяка сержанта.

– Так! Щукин, Козлов. Вас тут только двое. Надо уплотниться! – Он обвел глазами широкий окоп, доставшийся бойцам по наследству от пулеметчиков, и скрылся в траншее.

Через пару минут сержант снова промелькнул в проеме, за ним в окоп вошли два солдата, вынудив Егора и коренастого потесниться. Вошедшие молча сели в свободные земляные ниши. Они не проронили ни слова.

Чтобы хоть как-то разнообразить молчаливое пребывание, коренастый первым задал вошедшим вопрос:

– Парни, патроны получили?

В ответ – ни слова. Новички все также молча сидели в нишах и, почти не моргая, смотрели куда-то под ноги.

Егор с напарником переглянулись, не понимая, почему нет ответа. И тут услышали тихий бас одного из них.

– Позавчера сюда уже пришла до нас маршевая рота. Такая же, как наша. – Он говорил монотонно, не поднимая глаз. – Их всех за два раза поубивали.

Он повернул свое бледное лицо в сторону товарищей. Веки его наполнились слезами. Губы и подбородок задрожали. Зрачки стали широкими. Он тяжело задышал и продолжил говорить своим монотонным тихим басом:

– Два раза их в атаку поднимали. Два раза. И почти всех поубивали. Назад мало кто вернулся. Почти все раненые. А кто сам не мог, тех ночью, когда снегом все присыпало, вытаскивать стали. Многие поморозились. А кто и вообще помер прямо там.

– Видели, сколько на санях рук и ног лежало? – проговорил второй, не поворачиваясь в сторону Щукина и Козлова. – Считайте, что им повезло. Отвоевались.

Друзья побледнели от такого рассказа. Переглянулись между собой.

– Этих бы похоронщиков сюда, – сказал не своим голосом коренастый.

– А они и так все калеченые, – ответил ему второй солдат, – у кого что не гнется, плоскостопие, косоглазие.

Егор почти с омерзением посмотрел на них.

– Вы это откуда взяли, мужики? Кто вам сказал? – спросил он.

Первый так же, тихим монотонным басом, не моргая, ответил:

– В соседней ячейке рассказали. Они сами участвовали. Потом ночью на вылазку ходили. Раненых таскали. Говорят, что мы хоть все с оружием пришли. А у них половина без винтовок была. А там пулеметы немецкие. Потом еще минами добивали, чтобы не высовывались. А до вечера снайпера работали. И до них там тоже народу побито было. Немцы берег Зуши удержать пытаются. Если мы его возьмем, то на Мценск путь откроется.

– Ты-то почем знаешь, полководец? – почти всхлипывая, обратился к рассказчику коренастый.

– Да подожди ты! – перебил его Егор, который сам начинал чувствовать в себе передавшийся от соседей жуткий, гнетущий, непрогоняемый страх.

Его начало знобить. Он попытался что-то еще спросить, но понял, что не в силах внятно произнести хотя бы слово. Он обнял себя руками за плечи и почувствовал, как ударяются друг о друга в ознобе его колени. Такое состояние, такое чувство дикого, животного страха перед смертельной неизвестностью у Егора было впервые в жизни. Самостоятельный с детства, физически крепкий и развитый, он никогда не пасовал перед опасностями на своем коротком жизненном пути. Но сейчас он не мог совладать с собой. Не мог взять себя в руки. Его трясло и знобило. Холод в теле сменялся жаром. Его колотило. Он не мог контролировать свое тело. Лишь когда он встретился взглядом с коренастым, озноб слегка спал. Егор выпрямил спину, плотно сжал зубы, стал успокаиваться.

Чтобы как-то отвлечься, он начал вспоминать свой опыт столкновения с иваньковскими ребятами после своего приезда на учебу в техникум. Тогда он повздорил с одним из местных студентов. Как водится в мальчишеской среде, сразу же была назначена встреча после занятий, на которой Егору предстояло выяснить отношения с задирой на кулаках. Не имея на тот момент поддержки друзей, которыми он еще просто не успел обзавестись, Егор решил, что обязательно придет один. Ему больше ничего не оставалось.

«Будь, что будет!» – твердил он в тот день, понимая, что, скорее всего, все последующие дни будет «зализывать раны».

«Лишь бы не покалечили!» – говорили в деревне, когда шли драться в соседнее селение.

В тот день Егор шел той тропой, на которой должен был встретить своего обидчика. Впереди он никого не видел. А после заметил целую толпу ребят из пятнадцати-двадцати человек. Они дружно, с криками, побежали на него, лишь только он успел скрыться за высокими кустами. Но бежать для Егора означало – быть трусом. Он решительно повернулся назад и вышел навстречу своим «врагам».

Те от неожиданной смелости незнакомого парня остолбенели, замерли на месте как вкопанные. Молча смотрели на Егора, не в силах что-либо сказать. Один против пятнадцати! Такого они не ожидали! Обидчик даже не смог смотреть ему в глаза.

Егор прошел мимо и не спеша проследовал к себе в общежитие. А через некоторое время он был негласно принят в новую компанию и стал близко дружить с тем, с кем еще недавно был готов драться.

Егор почувствовал, как от переживаний, невольно появившихся от общения с новыми соседями по тесному окопу, у него полностью прошел сон. И хотя было уже к полудню, а подъем по боевой тревоге состоялся глубокой ночью и было пройдено примерно двадцать пять километров, ему совсем не хотелось спать. Он просто чувствовал сильную усталость. Плечи все еще ныли, болели ладони, натертые переноской ящика, доверху наполненного винтовочными патронами. Но желание заснуть полностью исчезло.

Егор попытался размять обутые в валенки, натруженные ноги. Он решил перемотать портянки, но понял, что сделать это в условиях тесного окопа у него не получится.

Он обвел присутствующих взглядом, отметив, что все они выглядели абсолютно одинаково. Все четверо: он, коренастый Козлов и два новичка, Кошелев и Минаков, были одеты в солдатские шапки с опущенными «ушами», серые шинели, ватные брюки, полушерстяные гимнастерки, валенки, суконные рукавицы. У каждого за спиной был тощий вещмешок, в котором хранилась пара портянок, солдатский котелок да кружка. На боку у всех висела противогазная сумка. К концу марша каждый хотел первым делом избавиться именно от нее, порядком надоевшей, тяжелой и ненужной.

Егор начал шевелить ступнями ног в валенках. При этом он старался делать так, чтобы не досаждать своим соседям. Украдкой он стал поглядывать на них. Но беспокоить было некого. Все трое были погружены в свои мысли. Никто ни с кем не разговаривал.

Ему вспомнилось, как пару месяцев назад, в декабре прошлого года, отступающие гитлеровцы стали поджигать в их деревне дома, как его семье удалось благополучно выбраться из хаты, у которой уже начинали полыхать чердак и крыша. Тогда с собой удалось взять только то, что попалось под руки. Весь скарб, все нажитое имущество было съедено огнем.

Перед глазами пролетели воспоминания о том, как выли от горя деревенские бабы, как плакали дети и проклинали супостата старики.

Отец Егора, опытный, рукастый колхозный плотник, еще до войны раздобыл где-то кровельное железо. Крыша их деревенского дома, как и другие хаты, была покрыта слоем соломы, которую каждый год надо было менять. А тогда они с отцом первыми использовали листы железа для обивки, решив навсегда избавить себя от этой насущной проблемы.

И вот теперь на этом железе, разогретом пламенем, они сушили промокшие валенки, вставая ногами на то, что когда-то было крышей их дома. От жара снег вокруг таял, превращаясь в лужи. Взрослые суетились возле пепелищ, пытаясь найти что-нибудь уцелевшее и вытащить его из развалин. А потом все вместе стояли на горячем железе, пытаясь просушить ноги.

Егор еще раз осмотрел свои валенки, выданные ему, как и всем остальным, перед маршем. Они были совершенно новые, прямо со склада. Месяц, проведенный в запасном полку, он ходил в простых солдатских ботинках на шерстяную портянку, мало спасавшую ноги от зимнего пронизывающего холода. Хлопчатобумажное нательное белье, изрядно поношенная до него, не по размеру форма, тонкая суконная шинель без подкладки. Ежедневная муштра с утра до вечера. Жидкая баланда в солдатской столовой. Физические упражнения, выполняемые из последних сил истощенным, изголодавшимся восемнадцатилетним организмом. Они мечтали о скорейшей отправке на фронт, в действующую армию. Мечтали побыстрее начать бить ненавистного врага. Мечтали о мести за поруганную малую родину, за сожженные родительские хаты, за убитых родственников.

Каждый раз, чувствуя пронизывающий до костей зимний холод, находясь на плацу или в плохо отапливаемой казарме, Егор вспоминал дикий вой одной женщины, их соседки, двое маленьких детей которой насмерть замерзли ночью в лесу, когда гитлеровцы сожгли их деревню. Спасаясь бегством, она усадила детей в плетеный короб, установленный на санки, и везла их так, пытаясь побыстрее добраться до какого-нибудь тепла. Но тридцатиградусный мороз сделал свое гибельное дело.

Егора опять начало трясти от холода, больше навеянного грустными воспоминаниями, чем ожиданием предстоящего боя.

– А ну не расслабляться! Что приуныли? Приготовить кружки! – буквально одернул солдат громогласный сержант, неожиданно появившийся в проеме окопа.

Они переглянулись, не понимая, что от них требуется. Взводный вновь появился в проеме и, видя непонимание со стороны подчиненных, еще громче крикнул на них:

– Я вам посплю! Развели тут сопли! – Он злобно посмотрел на Егора. – Расчехлить вещмешки. Достать кружки. Приготовиться к получению водочного довольствия.

Сержант направился дальше по траншее, своим громким голосом приводя в чувства остальных солдат, находящихся в соседних стрелковых ячейках.

Егор стал спешно стягивать с плеч вещмешок, развязывать узел, чтобы извлечь солдатскую кружку.

Они уже слышали во время пребывания в запасном полку о ежедневной выдаче на передовой стограммовой порции водки на каждого бойца. Но в жизни им предстояло столкнуться с этим впервые. И это несколько приободрило ребят, как бодрит все новое.

Егор рос в непьющей семье. Ему не приходилось сталкиваться с тем горем, какое есть в семьях, где кто-то из родственников всецело отдается пагубной привычке. Он спокойно приготовился выполнить очередной приказ, расценивая получение водочного довольствия как обычную часть фронтовой жизни. В то же время коренастый, Кошелев и Минаков заметно оживились и даже стали шутить. Им впервые предстояло пройти через новый ритуал.

– Что-то долго там, – улыбался Козлов.

– А вдруг нам не хватит? – засмеялся Кошелев.

– Как не хватит? Да я им! – острил Минаков.

«Ну наконец-то повеселели!» – подумал про себя Егор.

В проеме появилась крупная фигура здоровяка-сержанта. Он строго взглянул на бойцов. Потом повернулся куда-то в сторону и кому-то невидимому в траншее сказал:

– Тут еще четверо.

Он еще раз посмотрел на четверку солдат и скрылся. Вместо него возник невысокий плотный старшина с небритым цыганским лицом. Его появлению предшествовал нараставший запах спиртного. В руке он держал небольшой деревянный ковшик. Другой рукой старшина подманивал к себе двух красноармейцев лет тридцати – тридцати пяти, явно уже взбодривших себя немалой порцией водки. Они перемещали от одной стрелковой ячейки к другой большой молочный бидон. Когда емкость была поставлена на дно траншеи, а крышка была откинута в сторону, старшина зачерпнул содержимое ковшиком и стал, причмокивая, разливать его по протянутым кружкам.

– Только не дыша и залпом, – сопроводил он раздачу. – Кто откажется, тому я не налью. Только сразу скажите.

Приказа не принимать раздачу не было. Поэтому никто даже не отдернул руки с кружкой. Каждый естественным образом принял налитую прозрачную жидкость.

Егор поднес кружку к губам, не решаясь выпить ее содержимое. В нос проник стойкий неприятный запах. Он отодвинул руку, посмотрел по сторонам, разглядывая товарищей, и, лишь когда понял, что остался последним в окопе, не выпившим своей порции, опрокинул водку в рот. Его скривило, Егор с трудом проглотил жидкость и стал хватать губами воздух.

– Ух! – выпалил коренастый, занюхивая рукавом шинели.

– Хоть что-то приятное за весь день, – промолвил Кошелев.

– Сейчас хорошо станет, – сказал, выпрямляя затекшую спину, Минаков.

Все четверо стали убирать кружки в вещмешки, но Козлов, улыбаясь, остановил всех.

– Стойте! А вдруг там еще осталось? Траншея-то дальше заканчивается. А в бидоне еще больше половины было. Не будут же они выливать. – Его глаза загорелись. Потом он еще шире заулыбался и сказал: – Ну ладно. Шучу, конечно.

Едва бойцы завязали узлы вещмешков, в проеме снова появился сержант.

– Товарищи бойцы! – сказал он, одной ногой переступив низенький порожек окопа. – Будьте готовы. Зарядите по одной обойме. Вот-вот начнется артподготовка. За нами стоят минометчики и артиллеристы с «сорокопятками». Направление атаки нашего взвода – вон те высокие березы впереди.

Он приподнял голову и махнул рукой куда-то в сторону вражеских позиций. Потом этой же рукой вытер лицо. Было видно, что сержант заметно волнуется. Его маленькие глаза постоянно бегали, лицо дергалось. Он снова вытер рукой губы и подбородок, никак не решаясь продолжить постановку боевой задачи. Взглянув на Минакова, потом на Егора, он наконец сказал:

– Минакова, как самого большого из вас, первым поднять на бруствер. Потом Кошелев. Дальше, Минаков и Кошелев принимают свои винтовки и винтовки Щукина и Козлова. А уже после помогают Щукину и Козлову покинуть окоп. – Он внимательно оглядел солдат и спросил: – Всем все понятно?

Все четверо, выпучив глаза, смотрели в лицо сержанта так, что того даже немного смутило. Он еще раз слово в слово повторил указание и дополнил:

– На месте не стоять. Постоянно быть в движении. Вспомните, чему я вас учил в запасном полку.

Солдаты застыли, внимательно слушая сержанта, которому из-за нехватки в войсках командного состава приходилось быть командиром целого взвода. Он выпрямился, намереваясь покинуть тесный окоп, потом нахмурился и выпалил:

– Примкнуть штыки!

Все тут же стали выполнять команду.

Егор закинул за спину вещмешок. Достал из подсумка обойму, открыл затвор винтовки и стал запихивать обойму внутрь. Руки от волнения тряслись и не слушались. От волнения он глубоко дышал. Наконец ему удалось закрыть затвор и примкнуть штык. Он почувствовал, как желудок стал наполняться приятным теплом.

– Водка, кажется, начала действовать, – пробормотал коренастый.

Егор поднял на него глаза и увидел раскрасневшееся лицо парня, с которым жил когда-то на соседней улице, а потом попал служить в один взвод.

– Настроение стало подниматься, – высказал общее мнение красноармеец Минаков, разглядывая ребят. – Теперь поняли, почему нас сегодня не кормили?

– Что уж тут непонятного, – ответил Кошелев. – Водка на голодный желудок, да еще после ночного марша, намного лучше действует. А еще если в живот ранение, тогда вообще все понятно.

Это Егор знал еще задолго до начала войны. В их деревне жил мужик, которого деревенские жители всех возрастов называли «дядя Андриан». Потерявший ногу на войне еще в далеком девятьсот четырнадцатом году, он, обладая даром хорошего рассказчика, доходчиво рассказывал пацанам об особенностях фронтовой жизни. От него сельские мальчишки узнавали о мелочах, существенно облегчавших окопную жизнь простым солдатам.

Егор снова сел в свою нишу и стал ладонью поглаживать холодное цевье винтовки. Он пытался представить себе будущую атаку и то, как он будет стрелять по гитлеровцам. Стал собирать внутри себя такую необходимую перед боем ненависть, настраиваясь и сосредоточиваясь.

Его мысли вдруг прервал глухой залп стоящих где-то за ближайшим лесом минометов. Спустя несколько секунд слух разрезал орудийный залп.

Егор высунулся из окопа, пытаясь посмотреть за бруствер, но его тут же одернул и затащил назад один из солдат. Вслед за первым залпом раздался второй, потом третий и четвертый. Наконец, где-то в стороне немецких траншей, стали раздаваться резкие хлопки взрывов.

Из соседней ячейки послышались одобрительные солдатские возгласы, сопровождавшиеся крепкими выражениями.

– Чего сидим?! Приготовились! – орал в проеме окопа сержант, держа в руках автомат.

Глаза его налились кровью. Ноздри раздувались. Лицо выглядело одновременно злым и растерянным. Несколько секунд он смотрел поочередно на всех четверых, потом резко скрылся в траншее. Спустя полминуты он появился вновь. Но говорил при этом уже спокойнее:

– Если надо кому оправиться, по малой нужде оправляйтесь прямо здесь. Если кому по большому надо, то тут негде. Делайте свои дела на малой саперной лопате и выбрасывайте всё за бруствер. Лопату о снег вытирайте.

Сержант снова скрылся в коридоре траншеи.

Солдаты переглянулись, не ожидая услышать такое от своего командира. Но при этом с пониманием оценили его советы как опытного фронтовика.

– Одиннадцать! – вслух произнес коренастый.

– Ты чего? – неожиданно для себя дрожащим голосом спросил Егор.

– Залпы считаю! – громко ответил тот, поворачивая голову так, будто объясняет не только одному Щукину, но и остальным.

Сержант снова появился в их окопе. Его глаза стали еще более кровавыми, взгляд злее и одновременно взволнованнее. Он тряс кулаком, громко рыча:

– Если кто мне, то я того лично пристрелю! Вам ясно, мужики?! Думайте сами! – Он обвел глазами солдат. – Либо от моей руки позорная смерть, либо там – геройская.

Прокричав это, сержант уже спокойно, как раньше, покинул проем.

Егор медленно выдохнул. Он почувствовал, как перестает ощущать свое тело. Только ноги наливались тяжестью, не желая слушаться. Он все же нашел в себе силы повернуться к соседям по окопу, чтобы хоть как-то отвлечься.

– Все. Закончилось. Больше не стреляют, – сообщил коренастый.

В проеме вновь появился сержант, застегивающий под подбородком ремешок стальной каски. Он заметил на себе взгляд Егора:

– Что, Щукин, уже обосрался?

– Никак нет, товарищ сержант! Я в порядке, – ответил Егор, пытаясь сдержать появившуюся вдруг улыбку.

– Тогда что так смотришь?

– Разрешите обратиться, товарищ сержант! – бойко выпалил боец.

– Валяй! – ответил тот, вытягивая шею, чтобы увидеть пространство за бруствером.

– Вы нас ротному представили. А те двое, что выступали перед нами, кто были?

К его удивлению, сержант спокойно отреагировал и так же спокойно ответил, глядя за бруствер:

– Что пониже ростом, тот – комбат. А другой – комиссар батальона.

– Как комбат? – Щукин сделал удивленное лицо. – Он ведь только лейтенант!

Взводный посмотрел на солдата и снова перевел взгляд в сторону вражеских позиций.

– Ну и что. Я только сержант, а взводом командую, – коротко объяснил он.

Впереди перестали грохотать взрывы. Наступила зловещая короткая тишина, прерванная чьим-то далеким криком. Сразу за ним сержант резко стал толкать Минакова и Кошелева, сидевших ближе к проему.

– Вперед, вперед! – заорал он. – Вперед, в атаку! Что сидим?! Встали! Вперед! Расстреляю!

Но крик не действовал. Все четверо медленно встали со своих мест. Сержант исчез в коридорах траншеи, чтобы поднять в атаку других бойцов.

Егор повернулся к Кошелеву, взгляд того был направлен куда-то вверх.

– Ну, давайте, – медленно и тихо сказал он Егору и коренастому.

Бойцы положили на бруствер свои винтовки и присели, подставляя колени и ладони в качестве ступеней для более крупных Кошелева и Минакова. Те нехотя перебрались наверх, потом повернулись в сторону окопа и помогли выбраться товарищам.

Егор, быстро взобравшись наверх, поднял с земли свою винтовку. Рядом выбирались из укрытий и помогали выбраться остальным другие бойцы.

Глава 2

Его тут же охватило неловкое чувство легкой растерянности. Он потерял ориентир и смотрел куда-то, явно не в направлении предстоящей атаки. Он завертел головой и наконец сообразил, что смотрит в противоположную от немецких позиций сторону. Ему стало неловко. Он быстро повернулся куда надо и стал искать взглядом тех, кто мог заметить его оплошность.

Однако остальным было не до него. Поле оживало. Сотни солдат выпрыгивали из траншей и стрелковых ячеек и делали первые неуверенные шаги в сторону вражеских позиций.

Слышалось негромкое ворчание, кашель, клацанье винтовочных затворов. Кто-то сплевывал себе под ноги, матерясь сквозь зубы. Кто-то часто дышал, с волнением и растерянностью разглядывая поле перед траншеями, с тревогой вглядываясь туда, где оно уходило в глубокий и широкий овраг.

Егор вертел головой по сторонам. Он сделал несколько маленьких шагов вслед за своими товарищами и остановился, пытаясь понять, что будет дальше.

Много раз он представлял себе, как будет выглядеть атака пехотинцев, в которой ему предстоит участвовать. Ему грезилось, как он будет бежать, не чувствуя усталости, куда-то вперед. Где-то в стороне, перед солдатами, будет бежать их командир, размахивая пистолетом в руке. Вся линия в один голос громогласно грянет ужасающее противника «ура». Егор видел в своих фантазиях, как будет крепко держать в руках свою винтовку, направляя вперед ее штык, как быстрым и коротким ударом будет вгонять сверкающий на солнце клинок в серую, мышиного цвета, немецкую шинель.

Он много раз пытался представить себе предсмертный взгляд немецкого солдата, каждый раз видя на его месте того самого гитлеровца, который когда-то гнал его в колонну пленных красноармейцев, больно тыкая стволом карабина в грудь и в спину.

Многократно прогоняя где-то в глубине своего сознания мысли о предстоящей атаке, Егор ни разу не представлял себе ее начало. Сейчас его смущала и вводила в состояние растерянности окружающая суматоха. Солдаты суетились. Никаких команд не было. Где-то по сторонам кричали и матерились командиры отделений и взводов. Кто-то, в сотне метров от него, сделал два выстрела из нагана, видимо, в воздух.

Егор стал смотреть то вправо, то влево, пытаясь понять, что же будет дальше. Неожиданно он почувствовал сильный толчок в спину, едва не сбивший его с ног. Он невольно сделал несколько быстрых шагов вперед, едва не упав на землю. Обернувшись, увидел своего взводного, который поочередно подталкивал в спину то одного, то другого солдата. Сержант почти бегом двигался вдоль траншеи и орал на ходу, пытаясь расшевелить подчиненных:

– Что стоим?! Вперед, вперед! Не стоять! Сдохнуть здесь хотите?! А ну, вперед, вперед!

Он орал не своим голосом, но солдаты почти не двигались. Лишь некоторые робко сделали по несколько шагов и остановились, не желая отрываться от остальных, сохраняя инстинктивное чувство локтя. Убежавшие было вперед нерешительно оглядывались. В воздухе повисло ощущение непонимания и страха. Солдаты либо втягивали худые шеи в плечи, либо, наоборот, вытягивали их, пытаясь сориентироваться в общей суматохе.

Наконец вперед выбежал командир роты, высокий и стройный младший лейтенант Кочергин. Он повернулся лицом к роте и, двигаясь спиной вперед, стал размахивать руками, в одной из которых держал наган. Солдаты, глядя на него, дружно двинулись в сторону немецких укреплений. Через несколько шагов они, увлекаемые своим командиром, перешли на бег.

Метров пятьдесят бойцы пробежали, оглядываясь друг на друга. Потом стали выравниваться в цепь.

Егор старался не отставать, держал общий темп и скорость. Он заметил, как тяжело было переставлять усталые за время марша ноги. Все тело ныло. Короткого отдыха, продолжительностью не более полутора часов, было явно недостаточно для восстановления сил. Не очень помогла и порция водки, согревшая желудок, немного поднявшая настроение, внушившая сознанию солдата ощущение храбрости и уверенности в себе.

– Ну хоть бы ночку отдохнуть дали, – простонал коренастый, которого Егор увидел слева от себя.

– А я думал, что все атаки только утром начинаются, – проговорил, задыхаясь, бегущий справа красноармеец Минаков.

– Вперед! Не стоим! Двигаемся, двигаемся! – орал на солдат сержант, подгоняя взводную цепь.

Егор еще в запасном полку старался быть хорошим солдатом. Он с детства был приучен отцом в любом деле добиваться высоких результатов, заставлять себя делать все хорошо и добротно. Даже самую тяжелую работу в колхозе, самый нелюбимый предмет в школе или в техникуме Егор заставлял себя полюбить. И потом замечал, что даже очень нежелательное дело заканчивалось самым неожиданным результатом. Именно так он добивался успеваемости во всем.

Попав в армию, благодаря выработанным чертам характера и привычке к самодисциплине он легко вписался в существующий порядок. Даже самые ненавистные занятия на морозе, когда холод пронизывал истощенные недоеданием и недосыпанием молодые тела, он переносил гораздо легче, чем другие. При этом страдая ничуть не меньше. Но он никогда не проклинал армейский порядок, как другие. Утешал себя еще и тем, что лучше не станет до тех пор, пока враг не будет разбит.

Даже получая в столовой ничтожную порцию жидкой похлебки, он не давал воли чувствам, прекрасно понимая, что по-другому не будет. Неоткуда взяться на солдатском столе сытных продуктов в достаточном количестве. И когда другие роптали, что кто-то в тылу жирует за их счет, Егор старался не замечать этих слов, зная наперед, что ничего от этого ропота не изменится. Нужно терпеть и стараться держаться, ждать отправки на фронт, где, по словам бывалых солдат, с питанием дело обстоит несколько лучше.

Но стремительно бегущее время, постоянное недоедание и тяжелые нагрузки губительно действовали на когда-то крепкий восемнадцатилетний организм. Егор постепенно становился в солдатском быте таким же капризным, как и другие его товарищи. Все больше и больше он походил на остальных. Где можно было увильнуть – он увиливал, где выскользнуть – он выскальзывал, где незаметно вздремнуть – он дремал. Но окончательно сравняться с остальными он так и не сумел. Во-первых, повышенная комсомольская сознательность, выкованная задолго до начала службы. Во-вторых, наконец-то отправка в действующую армию, которую так ждали большинство солдат в запасном полку.

– Вперед! Застрелю того, кто струсит! Ускориться! Что плететесь?! Ждете, когда немец встретит вас пулеметами?! Вперед! – где-то в стороне не унимался здоровяк-сержант, подгоняя солдат своего взвода.

Егор перестал чувствовать усталость. Вернее, его организм свыкся с ней, приспособился. Он выровнял дыхание, выставил вперед штык винтовки, старался держаться в общей линии атакующих.

Наконец солдатская цепь стала приближаться к заснеженным бугоркам из тел погибших в предыдущих атаках несколькими днями ранее. Каждый боец видел перед собой занесенные снегом тела мертвецов в серых суконных шинелях и ватниках, лежащих так, как их застала смерть в бою. Глаза солдат больше не смотрели куда-то в даль, где не каждый еще мог разглядеть начинающуюся линию обороны противника. Чем больше простиралось поле, тем чаще виднелись на нем бесформенные снежные шапки, покрывавшие бездыханные, окаменевшие на морозе трупы.

Цепь стала сбавлять темп, норовя остановиться. Где-то в стороне Егор услышал причитания одного из солдат:

– Господи, Господи!

Рядом, опустив винтовку на землю, остановился Минаков.

– Вперед! Иначе сдохнете здесь! – неистовым криком подгонял подчиненных сержант.

Понимая потерю темпа атаки, командир роты младший лейтенант Кочергин выбежал вперед, так, чтобы его видели все солдаты. Он поднял высоко вверх правую руку, сжимавшую наган, и что было сил закричал:

– За Р-р-родину-у! За С-сталина-а-а! Впер-р-ре-ед! За мно-о-ой! Ур-р-ра-а-а-а!

Он заметно ускорил шаг, своим поведением и звонким, пронзительным криком воодушевляя и увлекая за собой роту.

Где-то левее, другой ротный тоже кричал, ускоряя темп атаки.

– Ура-а-а-а! – прокатилось над полем.

– Ура-а-а-а! – подхватили боевой клич пехотинцы.

– Ура-а-а-а! – вырвалось из груди Егора, который тут же почувствовал воодушевление от самой атаки.

– Ура-а-а-а! – услышал он бас бегущего рядом коренастого красноармейца Козлова.

– А-а-а-а-а! – кричал кто-то рядом.

Егор увидел, как перепрыгивает младший лейтенант через мертвые, давно окоченевшие на морозе тела, и перевел взгляд под ноги, стараясь не запнуться. Он вдруг отчетливо понял, что наличие лежащих на земле тел говорит о приближении к линии траншей противника. Егор поднял глаза и отчетливо увидел чернеющие впереди, в проемах заснеженных земляных куч, железные остовы вражеских пулеметов, поверх которых зловеще возвышались каски пулеметчиков.

– Ура-а-а! – все так же звучало в ушах.

Егор запнулся обо что-то в настиле свежевыпавшего снега. Едва он выровнял шаг, как впереди грянул оглушающий треск пулеметной стрельбы. В нескольких метрах перед собой он увидел стремительно взметнувшиеся земляные вулканчики, не сразу поняв, что это были комья мерзлой земли, вырванные из-под снега пулеметной струей.

Он продолжал бежать и кричать, когда через несколько секунд новая свинцовая струя, сопровождаемая грохотом вражеского пулемета, стала сбивать с ног его товарищей, навсегда прибивая их к земле.

Слева неожиданно глухо вскрикнул и опрокинулся на спину коренастый красноармеец Козлов. Едва Егор успел это заметить, как что-то сильное ударило его по боку, неестественно сорвав с пояса противогазную сумку. Он упал на бок, но быстро поднялся, перехватив винтовку. Он успел сделать всего один шаг, как был повален чьим-то телом, навалившимся на него и прижавшим к земле.

Егор, упершись руками в винтовку, столкнул с себя это тело. Оно безжизненно распласталось рядом, уставившись широко открытыми глазами в покрытое густыми облаками серое февральское небо.

Он попытался встать, еще до конца не понимая происходящего. Не понимая того, что рядом уже в полную силу носится над полем смерть, щедро осыпая пулеметными очередями солдатскую массу, еще минуту назад бодро бежавшую ей навстречу.

Едва поднявшись, Егор почувствовал резкий удар по лицу комьями земли. Справа брызнул фонтанчик, сильно дернулось лежащее тело одного из бойцов его взвода. Что-то резко рвануло суконную ткань складки шинели на плече, от чего правую руку отбросило назад, и она выпустила винтовку. Слева прямо перед Егором упал на бок еще кто-то, на которого он упал, споткнувшись валенком о скрытое снегом препятствие.

– Не вставай, Щукин! – услышал он где-то позади и, обернувшись, увидел метрах в восьми от себя лежащего на снегу сержанта, левая рука которого безжизненно вытянулась вдоль тела, оставляя на белой пелене снега сочный кровавый отпечаток.

Егор смотрел на него, лежа не земле, отгороженный от вражеского пулеметчика спиной только что убитого товарища.

– Лежи, Щукин, не вставай! – хрипло кричал ему сержант, кривя лицо от боли.

Он попытался подтянуть руку к себе, поворачиваясь на бок, но тут же сильно дернулся, неестественно согнувшись. А возле него взметнулись к небу фонтанчики комьев земли, вырванные из грунта горячими пулеметными струями.

Егор потянул к себе винтовку, возле него также брызнули всплески мерзлого чернозема. А сзади кто-то громко и резко вскрикнул.

Воздух над полем сотрясался грохотом десятка немецких пулеметов. Пороховая дымка, сопровождаемая тянущимся едким запахом горелого пороха, стелилась на десятки метров в сторону от вражеских позиций. Между заснеженными холмиками мертвых солдатских тел появлялись новые, еще не покрытые снегом. Люди в серых суконных шинелях метались вокруг, ища спасение в самых ничтожных укрытиях, которыми порой служили те самые, уже покрытые утренним снегом, трупные холмики.

Егору пришлось залечь в спасительном для себя месте, за телом только что погибшего бойца, спина которого стала естественным укрытием от пулеметного дождя. Слева его скрывал от прицела немецкого стрелка труп павшего в бою накануне. За ним уже лежало и еще вздрагивало в предсмертных конвульсиях тело солдата из соседнего взвода. Левой ногой Егор упирался в еще один окоченевший заснеженный холм, образовавшийся сложенным в неестественной позе человеческим телом. Справа его прикрыли сразу два мертвых товарища, только что срезанных пулеметной очередью. Еще чуть правее на бойца смотрело пустыми глазницами, обработанными вездесущим лесным вороньем, белое мертвое лицо погибшего несколькими днями ранее солдата, подбородок которого упирался в воротник новой, совсем еще не ношенной гимнастерки, сиявшей алыми пехотными петлицами.

Егор невольно остановил взгляд на белом мертвом лице с пустыми глазницами. А через секунду его начало трясти от ощущения безысходности, от понимания того, что и он будет так же безмолвно лежать на этом поле, в десяти километрах от родной деревни. А его темно-синие глаза будут выклеваны лесными воронами.

Он нервно заерзал на земле, стал вертеть головой, отыскивая спасение. Но рядом, насколько он мог охватить взглядом, уже никто не бежал, не прыгал. Сквозь грохот вражеских пулеметов слух различал истошные крики раненых и умирающих людей.

То и дело то справа, то слева раздавалось выворачивающее человеческую душу: «Помогите!» Кто-то громко, надрывно и жалобно стонал:

– Санитар, санитар!

– Как же больно, мама! – доносилось с другой стороны.

– А-а-а-а-а! – не переставая, орал от непереносимой боли еще один умирающий.

Пулеметы смолкли, как по команде. Но буквально через секунду где-то в стороне пара из них заработала снова, надрывая барабанные перепонки. Потом все стихло, и только стоны раненых разносились над полем.

– Ма-ма-а! – выл кто-то рядом с Егором, невидимый ему из-за груды прижатых к земле тел.

– Где танки, где артиллерия? – негромко кричал где-то сзади лежащий на промерзлой земле солдат, перемежая вопросы краткими матерными скороговорками. – Нас должны были поддерживать танками! Где они? Почему так? Почему во весь рост на пулеметы?

– Ма-ма-а! – снова послышалось завывание тяжелораненого. – Как же больно-о! Ма-ма-а!

– Санитар, санитар! – громко и жалобно звал другой.

Где-то в стороне раздался хлопок одиночного выстрела. «Из немецкой винтовки», – тут же на слух определил Егор. За ним ударил второй. Потом сразу загрохотал пулемет и, сделав несколько коротких очередей, смолк. И снова над полем стали разноситься сводившие с ума своей беспомощностью отчаянные стоны раненых и умирающих людей.

– Снайпера работают, – заключил кто-то, видимо не далеко лежащий от Егора, – не угомонятся, пока не стемнеет.

– Ма-ма-а! – перебил его прежний человеческий вой.

– Братцы! – громко закричал тот, кто засек гитлеровских снайперов. – Не шевелитесь никто. Как стемнеет, отползем спокойненько.

Но едва эта мысль дошла до лежащих на снегу людей, кто-то один не выдержал, дал волю нервам и, вскочив, побежал в сторону своей траншеи, надеясь найти там спасение. Егор только успел повернуться на звук, как из немецкого окопа ударил скорострельный вражеский пулемет, вздымая с заснеженной и пропитанной кровью земли фонтанчики мерзлого грунта. Егор оказался на одной линии с убегавшим от смерти и в итоге нашедшим ее солдатом и стрелком-пулеметчиком, выпустившим в его сторону несколько десятков пуль.

Некоторые из них врезались в землю совсем рядом, возле правой ноги Егора. Он даже не успел среагировать – острая, пронзающая боль передернула все его тело.

Егор хрипло вскрикнул, вскинул вверх голову и громко простонал. Потом он уткнулся лицом в снег и крепко сжал от нестерпимой боли зубы. Все его тело затрясло. Он почувствовал, как вся кожа под одеждой становилась мокрой от пота. Дыхание участилось. Он медленно стал поворачивать лицо в сторону раненой ноги.

Правая пола шинели была отброшена в сторону. Штанина ватных брюк вспорота. Валенок чуть сполз. Егор почувствовал, как чем-то влажным начинает пропитываться внутренняя сторона бедра и колено.

– Бегун хренов! Лежал бы себе спокойно, темноты дожидался! – нервно проговорил он хриплым голосом и тихо простонал.

Острая ноющая боль разошлась по всему телу. Он закрыл глаза и сжал от нетерпения зубы. Лицом уткнулся в снег. До него больше не доносились крики и стоны сраженных пулями товарищей. Тело медленно трясло в конвульсиях, его дергала неунимающаяся острая и пронизывающая до головного мозга боль.

Егор еще раз медленно повернул голову в сторону своей истекающей кровью ноги. Он ожидал увидеть что-то невообразимо страшное. Но взору предстала лишь прежняя картина: откинутая пола суконной шинели, вспоротая ткань ватных брюк и голенище валенка. Крови он не увидел. Все, что вытекало из предполагаемой раны, скапливалось в ватной начинке штанов, просачивалось через нее и уходило в слой примятого ногой снега.

Прижатый к земле, скрытый спасительными мертвыми солдатскими телами, Егор стал приспосабливаться. Лишь через несколько минут он догадался проверить, цела ли нога, и пытаясь пошевелить ею. Он начал подтягивать бедро под себя, но обострившаяся боль не давала ему проделать это движение. Он снова хрипло застонал. Потом взял себя в руки и сделал попытку пошевелить ступней, это тоже закончилось дикой, пронзительной болью.

Он понял, что находится в очень незавидном и тяжелом положении. Ему стало невероятно жалко себя. Мозг наполнился мыслями про полное невезение. Из глаз медленно потекли слезы.

Перед ним открылась картина последних лет его жизни, наполненных постоянными ссорами отца с матерью, из-за чего отчий дом покинули старший брат и две сестры. А сам он, после красивых разговоров и хвалебных речей о своих успехах в учебе, произнесенных одним дальним родственником, поддался навязанному желанию уехать на учебу далеко от родного дома. Ему вспомнились голодные дни в студенческом общежитии, когда нужно было корпеть над учебником под урчание пустого желудка, и удары капель дождя о подоконник; когда после бессонной ночи, проведенной на железнодорожной станции, где были разгружены несколько вагонов, он устало брел на занятия, думая только о том, как страшно хочется есть и спать. А у здания техникума стояли студенты из местных ребят, выспавшиеся и сытые, занятые разговорами о футболе и кино.

Егор понял, что грустные мысли о совсем не далеком прошлом отвлекли его от ноющей боли в раненой ноге. Он немного успокоился. Потом стал ловить себя на том, что начинает понимать, о чем думают умирающие на поле боя солдаты. Перед ними проносятся мысли о доме, о родных, а главное, о постигших их неудачах. Жалость к себе, к несбывшимся надеждам, к исковерканной жизни, которая так не вовремя и страшно заканчивается под хмурым февральским облачным небом. Небом без солнца, без пения птиц, без теплого приятного ветерка.

А ведь дом почти рядом. Километров десять отсюда.

Егор начал вспоминать, что на этом поле ему еще никогда не доводилось бывать, хоть и обошел он мальчишкой все окрестные леса, поля и овраги.

Вдруг он вспомнил о том, что дома у него уже нет. Что спалили его деревню ненавистные фашисты, ставшие еще более ненавистными ему в последние минуты. Возможно, те самые, что только что пропороли ему ногу пулей.

Перед глазами проплыла картина из сожженных хат, на месте которых оставались лишь устремившиеся вверх закопченные печные трубы да обугленные дубовые венцы. Бабий вой по деревне вдруг сменился хриплым мужским завыванием. Уже не таким громким и частым.

Егор оторвал от земли голову. Стал прислушиваться. Он вдруг неожиданно понял, что больше не слышит того ноющего стона, которым кто-то совсем рядом звал свою маму. Не звали больше санитара, не разносились крики о помощи. Лишь кто-то один низким голосом продолжал стонать вдалеке.

До Егора дошло, что он был без сознания, отключился на время. Он долго боялся пошевелить ногой. Потом начал оценивать свое состояние. Почувствовал сквозь боль, как затекло его тело, лежавшее без движения на плотном снегу. Грудь под одеждой казалась обледеневшей. Шея с трудом поворачивалась. Хотелось лечь поудобнее, но тут же в сознание врезались мысли о смертельной опасности любого движения. Словно в подтверждение этому в воздухе хлопнул одиночный винтовочный выстрел – снайперы пока не унимались.

Егор начал водить глазами по сторонам. И вдруг заметил, что уже начинало темнеть. Спасительная ранняя зимняя темень опускалась на поле и давала надежду тем, кто был жив. Он едва улыбнулся и снова бессильно ткнулся лицом в уже подтаявший под ним снег. Мозг начал соображать, как отойти к своим траншеям. Егора больше всего волновала слабость от потери крови, что ощущалось сильным головокружением и легкой тошнотой.

«Скорее бы, скорее бы!» – думал Егор о спасительной вечерней темноте. Подогнать время никак не получалось. Он начал нервничать и незаметно для себя дернул раненой ногой. Сильная боль снова прожгла тело. Капли пота выступили на лице. Холод довел истощенный и обессиленный организм до озноба. Он почувствовал, как стучат его зубы, и никак не мог унять этот стук.

Вдруг где-то в стороне хлопнул новый винтовочный выстрел, за ним сразу второй, но чуть дальше. Ему стало понятно, что снайперы ведут огонь по самым слабонервным и нетерпеливым бойцам, которых страх вынудил покинуть укрытия раньше наступления полной темноты.

Егор посчитал эти выстрелы положительным знаком, потому что теперь он знал о неослабевающей бдительности гитлеровцев. В голове его начинался анализ последующих действий, отвлекавший от боли в ноге. Ожидание темноты и необходимость начать разминать залежавшееся и сильно замерзшее тело. Он боялся пошевелиться, опасаясь потери сознания от ужасной боли. Желания позвать кого-то, в том числе санитаров, у него не было. Во-первых, из-за того что он слишком близко находился к немецким позициям, за ним никто сюда не пойдет. Во-вторых, от того что многие раненые уже зазывали санитаров стонами, но никто так и не дождался помощи.

Егор медленно начал вращать головой, разминая затекшую шею. Пошевелил пальцами, подтянул под себя свободную левую руку. Спасительная темнота все сильнее опускалась над полем. Ждать оставалось недолго.

Вдруг новый зловещий сюрприз в виде выпущенной немцами осветительной ракеты озарил небо и участок поля под собой.

– Ну-у! – кто-то досадно протянул не далеко от Егора, невольно отреагировав на зарево.

Планы на успешный отход стали рушиться. Вся скопившаяся надежда на спасение была потеряна одним разом.

Повисшая над полем тишина пришла вместе с теменью ночи. Тихо было настолько, что стали слышны лающие разговоры гитлеровцев из траншей в сотне метров от Егора. Где-то вдали еще слышались стоны двух или трех раненых. Время тянулось. С тревогой ожидалось появление второй и последующих ракет, лишавших выживших бойцов последних шансов на спасительный отход.

Но ракет не было. То ли немцы давали возможность раненым уйти, то ли это была чрезмерная их самоуверенность и осознание превосходства.

Егор стал склоняться к мысли об издевательстве над ним и такими же, как он.

«Начну ползти, а они ракету выпустят!» – думал он, пытаясь придумать спасительный выход.

Время шло, становилось все холоднее. С юго-востока потянул слабый ветер, донося запах, чуждый любому русскому солдату, – запах врага, его тела и одежды. Егору уже приходилось слышать от тех, кто успел повоевать, что они всегда безошибочно определяли близкое присутствие гитлеровцев по наличию характерной вони различных средств от вшей, активно применяемых немецкими солдатами.

Егор воспрял духом. Направление движения воздуха со стороны противника сносило звуки на поле. Он стал шевелиться. Медленно передвинулся чуть вправо, но тут же остановился – острая боль опять дала о себе знать. Он чуть не вскрикнул. Вовремя взял себя в руки и снова переместился вправо. Потом стал поворачиваться.

Взглядом он контролировал узкий участок поля, в котором мог быть замечен пулеметчиком с его позиции. Шевеления там не было. Не было видно каски стрелка. Егор снова стал поворачиваться, чтобы начать движение.

Вдруг он вспомнил о своей винтовке, без которой ему, как и другим, было запрещено покидать, даже будучи раненым, поле боя. Еще в запасном полку наставники-командиры строго предупреждали, что помощь будет в первую очередь оказана тем, кто пришел со своим оружием. А кто без него, тому надо было вернуться, рискуя жизнью, на место ранения и найти собственную винтовку.

Егор протянул в сторону затекшую руку, нащупал приклад и потянул его на себя. Холодное дерево давило на ослабленную кровопотерей руку. Он с напряжением подтянул винтовку под себя. Потом осмотрелся и начал медленно ползти, терпя острую пронизывающую боль в раненой ноге.

Шипение в воздухе новой осветительной ракеты заставило его замереть. Егор тихо выругался и стал выжидать. Выстрелов не последовало. Но мысль о внимании гитлеровцев к полю насторожила его. Подождав немного, он пополз быстрее, стараясь не поднимать голову.

Первым препятствием был заснеженный труп, который пришлось огибать по пути. За ним сразу же попалось тело солдата из взвода Егора. Он попытался рассмотреть его ближе, но не смог из-за темноты. Но узнал его, самого высокого в своем отделении.

Ввысь устремилась очередная ракета, зловеще освещая обширный кусок поля под собой. Следом в стороне ударил пулемет, отправляя трассирующие пули в обнаруженную цель. За ним застрочил второй, совсем рядом.

Егор замер на месте.

Кто-то вскрикнул. Пулемет сразу смолк. И вновь над полем повисла мертвая тишина.

– Браток, – негромко позвали справа, Егор вздрогнул. – Помоги, слышь.

– Где ты? – спросил он в ответ, повернувшись на голос.

– Тут, рядом. Видишь, лежит один, прямо на мне? Свалился в последний момент. Я встать попытался, да пулю получил.

– Ты ранен? – Егор замер на месте, он узнал по голосу самого старшего, двадцатитрехлетнего бойца своего взвода, бывшего колхозного бригадира Миронова, назначенного когда-то командиром отделения, но снятого с должности за нарушение дисциплины уже на следующий день.

– Да! Шкуру попортили, сволочи! – послышалось в ответ.

– Мирон, ты? – решил удостовериться Егор.

– Да! Щукин, ты, что ль? Потяни этого здорового на себя, я руку вытащу из-под него. – проговорил Миронов шепотом.

Егор, несмотря на острую боль в ноге, обессилевшей рукой ухватился за ремень вещмешка мертвого солдата и потянул его на себя. Тело не поддалось. Тогда он взялся за ворот шинели и резко дернул на себя. Едва он это сделал, как сам чуть не вскрикнул от боли и уткнулся лицом в грязный снег, чтобы не дать обнаружить себя и товарища.

Едва вернулось сознание, Егор увидел в темноте, как Миронов медленно отползает от него в сторону.

– Эй, ты куда? – спросил он. – А я как же?

– Прости, друг, – услышал он. – Тут каждый сам за себя. Либо вместе погибнем, либо порознь спасемся.

От неожиданности Егор даже не нашелся что сказать. Он замер на месте. Решил немного отдохнуть, но уже через минуту медленно продолжил путь. Он ползком обогнул еще несколько свежих и уже давнишних мертвых тел. Предательский поступок Миронова дал новые силы, вызвал злость и желание жить, несмотря ни на что. Стиснув зубы, терпя жуткую боль, Егор двинулся вперед.

Над полем повисла очередная ракета, заставив его замереть на месте. Едва ее свечение исчезло, Егор снова пополз. В полной темноте, забыв об ориентирах, он машинально, в одном медленном темпе переставлял вперед руки, потом, опираясь на локти, подтягивал тело вперед. Попытка использовать здоровую левую ногу оказалась неудачной. Всякий раз это приводило к обострению болевых ощущений.

Он давно уже потерял счет времени, но продолжал медленно и настойчиво бороться за свою жизнь. Уверенно выбрасывая вперед руки, он подтягивался, иногда утешающе хваля себя за хорошую физическую подготовку.

Девятилетним мальчиком Егор когда-то пришел в первый класс деревенской начальной школы в соседней деревне. Во дворе он увидел турник, на котором ребята постарше хвастались друг перед другом умением делать всевозможные гимнастические упражнения и силовые элементы. Завораживающее зрелище переросло для парня в любимое, после чтения книг, увлечение. В тот же день он попросил отца сделать такой же турник во дворе возле дома. С того дня он буквально не мог пройти мимо домашнего спортивного снаряда, не сделав десять-пятнадцать подтягиваний или несколько подъемов переворотом. Мать с насмешкой как-то заметила, что Егорка, даже идя в туалет, не минует свой любимый турник.

Выработанное упорными тренировками умение десятки раз подтягиваться и выполнять другие, более сложные элементы, помогло ему достичь уважения в мальчишеской среде. Да и огромное желание быть сильным при совсем небольшом росте подталкивало юношу развиваться физически.

Егор с удовольствием наблюдал за реакцией ребят в техникуме, когда на уроке физкультуры, у всех на глазах, он легко и непринужденно показал на турнике сложное физическое упражнение. Тем самым он вновь укрепил свою репутацию, необходимую для успешного выживания вдали от родного дома…

В очередной раз, решив отдохнуть, Егор поднял глаза, вспомнив о том, что должен сориентироваться. Он напряг зрение и увидел впереди полосу высоких деревьев, которые были замечены им еще до атаки, с исходного рубежа. Он понял, что невольно уполз куда-то левее, причем довольно намного.

Аккуратно повернувшись так, чтобы избежать новых болевых ощущений, он снова и снова стал упорно передвигаться, но при этом выбрав новую тактику. Теперь Егор не выкидывал вперед обе руки. Поворачиваясь на месте, он заметил, что ему гораздо легче далось поочередное выставление рук вперед. Так он полз, пока не задел раненой ногой что-то твердое под слоем снега. От резкой боли он громко вскрикнул, остановился и уткнулся лицом в снег.

Егор стал упрекать себя за рано наступившую беспечность, появившуюся от ощущения удачно выбранного пути спасения. Он почувствовал, как возле раны начинает накапливаться новая порция влаги. Это его испугало. Возможная потеря сознания от кровотечения заставила его понервничать. Тело стало покрываться липким потом. Озноб волной прокатился по спине. Его затрясло. Нетвердой рукой Егор схватил пригоршню снега и закинул в рот, пытаясь компенсировать потерю влаги и одновременно утолить жажду.

С потерей сил и надежды на спасение он вдруг стал равнодушным к себе. Ухмыльнувшись своему незавидному положению, он поднял голову так высоко, как только мог. Тем самым он попытался обнаружить себя и сделать видимым для врага. Но, поняв, что уполз уже далеко и благодаря темноте стал недосягаем для гитлеровских пулеметчиков, он опустил голову. Придя в себя и одумавшись, он вновь пополз.

– Эй! Ты кто? – услышал он в стороне.

Егор остановился и стал вглядываться в темноту, пытаясь заметить того, кто его позвал.

– Эй, слышишь? Кто ты? Назови себя, – вновь послышалось в темноте.

– А ты кто? – ответил Егор, сразу поняв, что сказал это очень тихо, из-за переохлаждения мышц лица.

– Младший лейтенант Кочергин! – раздалось в темноте.

– Красноармеец Щукин! – стараясь сказать как можно громче, ответил Егор. – Из первого взвода, товарищ младший лейтенант.

– Ползи ко мне, боец Щукин. Поможешь раненого дотащить.

Обрадованный присутствием своего командира, Егор попытался двинуться в его сторону, но тут же вспомнил о своей беде и уже заметно потерянных силах, которых ему едва хватало, чтобы перемещаться ползком по заснеженному полю.

– Сейчас, товарищ младший лейтенант. – Он все же решился выполнить просьбу ротного и стал как можно быстрее переставлять руки и тянуть тело.

– Ну, чего ты там копаешься, Щукин? – упрекнул бойца Кочергин.

– Да ранен я, товарищ младший лейтенант. Ногу задело. Идти не могу, – оправдывался Егор, не переставая двигаться в сторону командира.

Ответа не последовало. Он уже подполз к ротному, рядом с которым лежал на спине раненый боец, которого из-за темноты было не узнать. Кочергин, сначала обрадованный неожиданному появлению помощи, от досады ткнулся лбом в плечо раненого бойца. Вытаскивать с поля боя двоих он был уже не в силах.

Нервное потрясение от очередной неудачной попытки атаковать гитлеровские укрепления не давало ему совладать с собой. Он обессилел и чувствовал себя окончательно потерянным. Ему уже было совсем не жалко себя. Приставь сейчас к его виску холодный ствол пистолета, предъяви обвинение в бесконтрольном расходовании человеческих ресурсов, он спокойно принял бы приговор, считая его вполне заслуженным.

Кочергин поднял голову. Сквозь темноту он попытался посмотреть на Щукина. Потом отвел взгляд в сторону, стесняясь выступивших на глазах слез, словно не было темноты. Он перевел дыхание и сказал, стараясь не сорваться на плач:

– Красноармеец Щукин, оставайтесь здесь. Охраняйте раненого бойца Пшеничникова. А я быстро, перебежками доберусь до наших траншей, приведу санитаров на помощь.

– Слушаюсь! – негромко, почти шепотом, ответил Егор.

Как только младший лейтенант, ловко двигаясь, ползком направился в темноту, Щукин приподнялся на руках над лежащим рядом с ним неподвижным телом. Он стал внимательно вглядываться в лицо, насколько это позволяла нависшая над полем темень.

Это был друг его детства, житель соседней деревни, которая находилась совсем не далеко от этого места. Той деревни, которую тоже безжалостно сожгли гитлеровцы, жестоко расправившись с ее жителями.

С Сергеем Пшеничниковым они вместе учились в начальной школе. И хоть друзьями не стали, но всегда прекрасно относились друг к другу, никогда не враждовали и даже ни разу не повздорили и не подрались.

Егор вспомнил соломенного цвета волосы Сергея, его невероятно белую кожу, которая под солнцем становилась не загорелой, я красной. Вспомнил всегда добрые светлые глаза, подтверждающие чистый, простой и добрый характер этого человека. Казалось, Пшеничников вообще не способен на злобу и хитрость. Никто и никогда не слышал от него плохого слова, крика или выражения неприязни к кому-либо. Даже когда он сильно обижался, его гнев был недолгим и выражался только коротким всхлипыванием, сопровождаемым беспорядочно бегающим взглядом.

«Как такого вообще могли взять в армию?» – подумал Егор.

Он пытался вглядеться в лицо лежащего.

– Серега, слышишь меня? – спросил он.

– Слышу, Щукин, слышу, – медленно и тихо проговорил Пшеничников. – Худо мне, брат. Не пожалел меня фриц. В грудь попал. Помираю, наверно.

Егор от неожиданности дернулся на месте:

– Ты что? Что задумал-то? Ты это, подожди! Не умирай! Слышь! – Егор заметно заволновался, искренне опасаясь за жизнь одноклассника.

Он начал легонько трясти товарища.

– Мамку мою фашист загубил, – так же тихо и медленно проговорил Пшеничников, – убило ее. Когда обстрел начался, один снаряд возле нашего дома взорвался. Ее и накрыло. Почти сразу померла.

Повисла короткая пауза. В темноте были слышно только глубокое дыхание обоих раненых.

– Нет у меня больше мамки, – продолжил Пшеничников, – нет больше.

Егор склонился над ним, потом отвел взгляд в сторону, понимая, что товарищ его совсем не видит. Но по-другому он сделать сейчас не мог и вел себя так, как будто их полный печали разговор проходит при свете.

Невдалеке послышались быстрые шаги, в их сторону торопились люди. По силуэтам Егор безошибочно определил приближавшихся к ним Кочергина и еще одного человека, которого он не знал.

В воздухе, неожиданно для всех, зашипела и засветилась очередная немецкая ракета. Оба бегущих мгновенно залегли на месте. Как только свет вспышки угас, они быстро поднялись и подбежали к лежащим на снегу красноармейцам.

– Щукин, мы с санитаром потащим Пшеничникова, а ты сам давай за нами, – сказал ротный и начал просовывать руки под беспомощного бойца.

– По нашим следам двигайся, парень, – проговорил санитар, повторяя действия младшего лейтенанта, – ориентируйся правее вон тех деревьев, видишь макушки на фоне неба?

– И винтовку его возьми! – добавил Кочергин, уже потянувший за собой Пшеничникова.

Егор придвинул к себе оружие товарища. Обернулся на вражеские позиции. Потом взглядом нашел ориентир, указанный санитаром, и, напрягая последние силы, стал ползком преодолевать оставшиеся две сотни метров.

От передвижения ползком он попытался перейти на шаг с помощью рук и колена здоровой ноги. Но первые же попытки оказались неудачными. Мешала длинная пола шинели. Егор решил ее заправить за ремень, но при этом неловко повернулся, отчего вес тела переместился на рану. Он вскрикнул от пронизывающей боли, стал ругать себя за досадную оплошность.

Осознание того, что он остался наедине с самим собой, привело Егора в чувство. Он взял себя в руки. Отдышался, снова перевернулся на живот, подтянул к себе обе винтовки и уже привычными для себя движениями пополз на ориентир.

Ему оставалось совсем не много, когда он почувствовал, как кто-то берет его за рукава шинели и тащит. Егор приподнял голову и увидел в темноте очертания высокой фигуры своего ротного. Тот подтащил его к брустверу и спрыгнул в траншею.

– Перетаскивайте его! – прозвучал голос Кочергина.

– Куда? В траншею опускаем? – ответил кто-то.

– Нет! Здесь мы с ним не развернемся. Давай через бруствер, на другую сторону, – послышались совсем близко разъяснения санитара.

Чьи-то руки снова подхватили Егора за ворот и рукава шинели и поволокли через траншею. Кто-то нечаянно задел его раненую, затекшую ногу. Он хрипло вскрикнул от боли и негромко застонал.

– Терпи! – ответил ему санитар. – Недолго осталось. Сейчас рану осмотрим, перевяжем как надо. Потерпи еще немного.

Егору казалось, что время тянется бесконечно долго. Его волокут куда-то далеко, вместо того чтобы немедленно приступать к лечению. Он мучился и терпел. Сжимал зубы от боли, мычал и стонал, глотал воздух, мотал головой. Наконец его положили и перевернули на спину.

– Ну как ты, парень? – склонился над ним санитар.

Его лицо Егор не смог разглядеть – мешала темнота.

– Терпимо, – ответил он.

Санитар отпрянул и громко сказал кому-то:

– Берите лямки волокуш и тащите его. Идете вдоль траншеи до деревьев. Там санитарка с батальонного медпункта всех принимает и перевязывает.

– А где это? – спросили у санитара из темноты.

– В том большом овраге, где тыловики и медики. По запаху поймете. Идите, не стойте. У вас по одной здоровой руке. Так что дотащите, – проговорил санитар, вставая на ноги.

Только сейчас Егор понял, что лежит не на снегу, а на чем-то твердом, деревянном. Одной рукой он нащупал под собой каркас волокуш. Другой подтянул и прижал к себе обе винтовки. Рядом запахло табачным дымом. Кто-то из темноты тихо сказал:

– Сейчас докурим и двинемся.

Егор вздрогнул. Он услышал голос сослуживца Миронова. Того самого, кто не стал помогать ему выбираться с поля боя, кто бросил его, несмотря на оказанную ему помощь, и трусливо уполз, спасая себя. Но именно благодаря такому подлому поступку раненый и на тот момент совершенно беспомощный Егор нашел в себе мужество и силы выбраться самостоятельно.

Егор промолчал. Он не стал напоминать Миронову о его бесчестном поступке.

– Щукин? – прозвучал над ним голос Кочергина.

– Я, товарищ младший лейтенант! – отозвался боец.

– Взводный твой где? Ты видел его?

Егор открыл глаза и попытался рассмотреть лицо командира.

– Убили его, товарищ младший лейтенант. На моих глазах. Чуть позади меня он был. Сначала раненый лежал, в руку. А потом по нему из пулемета врезали. Больше он не шевелился. – Егор сделал паузу, понимая, что голос его срывается от волнения и жалости. – Я сам видел.

Ротный застыл в молчании, отвернулся в сторону и тяжело задышал. Потом вновь склонился к Егору и сказал:

– Отдай мне винтовку Пшеничникова.

Егор нащупал ладонью гладкое цевье и отодвинул свою винтовку в сторону. Потом приподнял над собой другую, с шершавым цевьем, и сказал командиру:

– Вот она! А что с ним?

– Умер, – ответил после короткой паузы Кочергин.

В темноте стало тихо. Только треск горящей самокрутки угадывался где-то рядом.

– А еще кто там остался? – снова спросил командир.

Егору было непросто говорить. Он тяжело дышал, борясь с желанием выплеснуть со слезами всю накопившуюся горесть.

– Козлов, Минаков, Кошелев, – медленно перечислил он фамилии своих друзей еще по запасному полку, погибших несколько часов назад в сотне метров отсюда.

Он не заметил, как ушел от него ротный. Егор пришел в себя, только когда почувствовал, как кто-то медленно тянет под ним волокуши. Несколько раз, пока его везли, носильщики останавливались, чтобы рассмотреть в темноте путь. Он молча терпел все муки, считая, что самое страшное уже позади.

Наконец потянуло запахом горящих костров. Послышались людские голоса. Кто-то громко кричал от боли. Звучала отборная ругань. Один голос подгонял кого-то, другой кого-то ругал. Стало немного светлее от пламени костров и факелов в солдатских руках.

– О, еще одни пришли на перевязку! – сказал кто-то, невидимый Егору.

– Да сколько их там! Идут и идут. Да еще и с собой тащат, – произнес еще кто-то другой.

– Помолчали бы лучше! – одернул их низкий женский голос и тут же добавил: – А вы что стоите? К той землянке идите. Там вас осмотрят и перевяжут.

Волокуши под Егором дернулись. Его провезли еще несколько десятков метров, едва не уронив на середине пути.

– Таня, ты ходячих бери, а я этого посмотрю! – Все тот же низкий женский голос громко дал кому-то указание.

Сквозь общий гул неразборчивых разговоров, криков и стонов раненых Егор почувствовал, как кто-то склонился над ним. Его обдало теплым и частым дыханием.

– Ну-ка, мужики, разверните мне его на свет, чтобы видно было. – Низкий голос снова кому-то указывал.

Волокуши резко дернулись и замерли на месте.

– Вот так лучше, – вновь прозвучал в темноте голос и добавил, как будто про себя: – Третья ночь без сна. Когда это кончится. Всё везут и везут.

Егор приподнял голову и попытался рассмотреть лицо женщины, колдовавшей над его раненой ногой.

– Сейчас, солдатик, потерпи немного. Перевяжу тебя, родненького, – услышал он успокаивающий, словно материнский, ласковый и убаюкивающий голос.

В ответ, почти машинально, он снова откинулся назад, стал ровнее дышать. Впервые за сутки, проведенные в напряжении, ему захотелось спать.

– Таня, водку давай! – потревожил покой Егора тот же голос женщины, которая еще минуту назад несколькими словами могла буквально усыпить его.

Рядом послышались шаги.

– Голову ему подними! – сказал кто-то в изголовье.

– Сам поднимет! Живой еще! – буркнула в ответ первая женщина.

Егор послушно оторвал голову от волокуш. Под нее сразу проскользнула чья-то рука. Едва он попытался схватить воздух ртом, как жгучая и вонючая жидкость стала просачиваться ему прямо в горло. Он машинально сделал несколько глотков, закашлялся, едва смог подавить в себе рвотный инстинкт. И снова ему в рот влили несколько глотков жидкости прямо из фляжки, ледяное горлышко которой он ощутил губами.

Егор беспомощно откинулся на волокуши, стал вытирать лицо рукавом шинели. Потом снова поднял голову, пытаясь в свете костра разглядеть, что там делают над его измученной ногой.

Первая женщина, обладавшая, по всей видимости, крепким телосложением и хорошей физической силой, рывком разорвала штанину ватных солдатских брюк и стала больно и бесцеремонно ощупывать пальцами оголенную ногу.

Егор хрипел и стонал от мучительной боли. Он периодически поднимал голову, чтобы видеть, что происходит, и снова в бессилии падал на волокуши.

– Крови много потерял, – констатировала вполголоса женщина.

Потом, бросив взгляд на лицо Егора, громко спросила:

– Голова сильно кружится?

– Да-а, – негромко простонал он.

– Ну, кость вроде цела. Сейчас перевязывать будем. – Женщина встала и куда-то направилась, попутно распорядившись: – Дай ему еще водки.

– Не надо! – мучительно простонал Егор, и едва решил, что его услышали, как чьи-то пальцы больно надавили ему на щеки и в открытый рот, обжигая нутро, снова потекла вонючая горечь.

Он терпел перевязку, радуясь полученной медицинской помощи. Когда процедура закончилась, его попросили встать. Ослабший после пятичасового марша, ранения и кровопотери, неподвижного лежания на снегу до наступления темноты, долгого перемещения ползком, он с трудом поднялся, пытаясь опереться на полусогнутую поврежденную ногу. Он едва не упал, его подхватили две пары рук и проводили в одну из землянок, вырытых на пологом склоне широкого оврага.

– Винтовку и противогаз у него заберите! – громко прозвучал за спиной голос санитарки.

– Фамилия как твоя?

– Щукин, – машинально ответил Егор.

– Давай винтовку и снимай противогазную сумку, Щукин. – Кто-то стоящий сзади потянул на себя ремень оружия и стал помогать снимать вещмешок, чтобы потом помочь избавиться от противогаза.

Держа в руке только тощий вещмешок, в котором оставались лишь пара запасных портянок, котелок, кружка и фляжка, он захромал к землянке.

Вход в нее закрывала не дверь, а солдатская плащ-палатка, растянутая во всю ширину узкого проема. Внутри при слабом свете коптилки, сделанной из сплюснутой снарядной гильзы, он едва разглядел несколько пар двухэтажных нар, сколоченных из тонких стволов деревьев. В центре землянки стояла печка-буржуйка, бывшая в прошлом железной бочкой.

– На пол ложись, все занято, – прохрипел за спиной Егора низкий мужской голос, – тут соломы достаточно, не замерзнешь.

Он не стал возражать. Ему было все равно. Измученный за последние сутки организм, к тому же принудительно принявший обильное количество водки, вот-вот должен был впасть в глубокий, восстанавливающий силы сон.

Егор почти упал на толстый слой соломы, накиданной прямо на земляной пол. Расположившись, он стал поворачиваться так, чтобы лечь поудобнее, не давя всем телом на раненую ногу. Некоторое время у него это не получалось. Наконец он рывком выдернул из-под себя пристегнутую к поясу малую саперную лопатку, расслабился и сразу же начал проваливаться в сон. В последнюю секунду он почувствовал, как кто-то набросил на него что-то тяжелое. Егор понял, что это теплый тулуп, и сразу уснул.

Тело полностью расслабилось, а мозг не мог этого сделать, не мог отключиться от пережитого за день. То и дело перед бегущим на немецкие пулеметы солдатом мелькали прошитые пулями, падающие на снег тела товарищей. Он падал и вставал, снова падал и снова вставал. Сзади кто-то надрывно кричал ему:

– Не вставай, Щукин! Лежи, не вставай.

Егор видел корчащегося от боли сержанта, возле которого вздымаются фонтаны земли, вырванной пулями.

– А-а-а! А-а-а! А-а-а! – Он проснулся и не сразу понял, где находится, но быстро вспомнил и сообразил, что рядом, на нарах, кто-то кричит не то от боли, не то просто во сне.

С другой стороны землянки послышался другой нервный крик, перебивающий первый:

– Да когда же это кончится! Подыхаем тут!

Егор перестал на них реагировать. Он снова впал в глубокий сон. И снова увидел своего взводного. Сержант мелькал в проеме траншеи, то и дело нервно поглядывая через бруствер в сторону вражеских укреплений.

Во сне Егор шевельнулся – раненую ногу пронзило болью. От бедра до кончиков пальцев ее стало тянуть по нервным окончаниям. Он тихо, почти неслышно застонал. Пытаясь лечь как-то иначе, стал ворочаться, но, несмотря на это, боль не стихала, а порой становилась сильнее.

Рядом, на нарах, снова кто-то протяжно заныл:

– А-а-а! А-а-а! А-а-а!

Возле Егора другой раненый негромко сказал:

– Покурить бы.

Ему стало понятно, что заснуть больше не получится. Сон ушел. Рядом снова протяжно завыл лежащий на нарах раненый. Еще один, из глубины землянки, стал громко кашлять, матерно комментируя боль в груди.

– Суки фашистские! Мать, отца, сестер загубили! Бабку старую на штыки подняли! Теперь меня решили! Не-ет! Не-ет! Я не дамся! Я встану и мстить буду! – слышалось с крайних нар у входа.

– Да замолчите вы все! – закричал тот, кто хотел закурить.

И как будто на радость ему, в землянке наступила тишина, прерываемая только скрипом открываемой печной заслонки. В воздухе почувствовался запах крепкой махорки.

– На, подыми, – сказал кто-то в темноте и протянул мимо Егора руку с горящей самокруткой.

– А-а-а! А-а-а! А-а-а! – снова разлетелось по землянке.

Перебивая крик, кто-то из раненых попытался завязать разговор:

– Нам бы до утра дотянуть. А там кого здесь оставят, кого в полковую санчасть отправят, кого в дивизионный санбат, а кого дальше повезут.

– А дальше – это куда? – спросил Егор, пытаясь отвлечься от ноющей боли в ноге.

– В госпиталя. Если ранение не тяжелое, то в «ГЛР». А если плохо совсем, то на санитарном поезде в эвакогоспиталь. Но это, только если транспортировать можно.

– А «ГЛР» – это что? – не столько пытаясь удовлетворить свое любопытство, сколько стараясь переключить внимание от надоевшей боли, снова спросил Егор.

– «ГЛР» – это госпиталь для легко раненых, – ответили ему, – несколько десятков километров от передовой.

Заснуть уже не получалось. Только мозг начинал отключаться, как нечаянно задетая конечность начинала ныть пронизывающей все тело болью. Егор сразу просыпался. Так повторялось несколько раз. Он уже начинал ненавидеть эту ночь и всю окружающую его обстановку. Периодически кто-то снова стонал с деревянных нар. Другой раненый хрипло и долго кашлял, матом проклиная рану в груди.

Вдруг за резко одернутой в сторону занавеской из плащ-палатки появился силуэт, различить который в темноте было нельзя.

– По одному выходите, – сказал он, – сани подали. Скоро светать будет. Кто крайний? На выход!

Он стал стягивать тулуп с Егора, который тут же неуверенно попытался встать и скорее покинуть землянку, ставшую ненавистной всего за несколько часов, проведенных в ней.

– Н-но-о! – подгонял лошадку невысокий солдат в нескладном полушубке, сидевший в санях в изголовье у Егора и еще одного раненого бойца из другой роты.

Они лежали, плотно прислонившись друг к другу. Оба с перебинтованными ногами, от обоих пахло водкой. Оба измученные бессонной ночью, проведенной в закопченных землянках под стоны и крики мучающихся от боли людей. Оба молодые и только начавшие свой боевой путь. Оба раненые в первом же бою. Оба самостоятельно выбравшиеся с поля боя с наступлением темноты.

Уже начинало светать. Егор, прекрасно знающий родные места, безошибочно определил направление движения вереницы саней, на которых их везли в дивизионный санитарный батальон.

– Похоже, к Черни подъезжаем, – услышал он голос лежащего рядом с ним в санях солдата.

Егор сразу определил соседа по приметной интонации, характерной больше для женщины, чем для мужчины.

– Андрюха, ты? Фарафонов? – Егор узнал мценского парня, с которым немного подружился еще в запасном полку.

– Я! А кто ж еще? – протяжно проскрипел голос: – А ты кто такой?

– Щукин! Не узнал, что ли, Андрюха? – обрадовался Егор встрече с товарищем так, как будто не видел его несколько лет.

– Егор, так ты тоже ранен? Куда тебя? – живо поинтересовался Фарафонов.

– Бедро пулей задело. Крови много потерял, – ответил он и, как будто опомнившись, попытался приподняться на локтях, чтобы увидеть свою раненую ногу.

– Ой! Подожди, Егор, не двигайся! Больно-то как! – застонал солдат, после того как Щукин стал шевелиться в санях. – Мне по ребрам досталось. Дышать тяжело. Стянули бинтами бока. Все в крови, даже шинель пропиталась насквозь.

Егор все же успел немного разглядеть свою ногу. Штанина ватных брюк и кальсоны были распороты до середины бедра. Пропитанный засохшей кровью бинт был небрежно наложен прямо поверх одежды.

Едва рассмотрев жуткую картину, Егор аккуратно откинулся назад, чтобы не навредить раненому товарищу, приятельские отношения с которым начались с небольшого кулачного столкновения, закончившегося разбитой в кровь губой Фарафонова. К их общему удовольствию, конфликт не перерос во что-то большее. И не раз еще они вынуждены были помогать друг другу, зная об их общей беде, которая только объединяет, а не разобщает людей.

У Андрея тоже не было дома. А семья его вынуждена была скитаться, потеряв жилище еще в октябре прошлого года, когда танки Гудериана затяжным огненным штурмом овладели Мценском. Едва преодолев рубеж семнадцатилетия, Фарафонов добровольцем вступил в Красную Армию, напором взяв нового военкома только что освобожденной от гитлеровцев Черни.

Вереница санитарных саней остановилась. Егор перевалился через деревянный поручень. Его взгляду предстала линия траншей, растянувшаяся вдоль редкого леса. В ней сновали солдаты, слышались разговоры, мат, ругань, чьи-то команды. Несколько человек, одетых в ватники и шинели, с винтовками за спинами, обходили сани, разглядывая лежащих в них раненых.

– Откуда вы, ребята? – услышал Егор.

– Шашкино штурмовали! – резко и быстро ответили ему.

– И как там? – настороженно спросил все тот же солдат.

– Как видишь! – так же резко ответили ему, и кто-то засмеялся от странного разговора двух случайных собеседников.

Сани тронулись, оставляя позади линию траншей. Дорога изгибалась, уводя вереницу за редкий лес.

Егор задремал. Он проснулся, почувствовав очередную остановку. Впереди послышались голоса, запахло дымом. Хрустя снегом, мимо саней прошел высокий худой солдат. Впереди кто-то громко давал указания.

– Этого здесь выгружайте! – послышалось впереди колонны. – А этого в «ГЛР» везите.

Егор попытался рассмотреть тех, кто распоряжался их судьбой. Он снова навалился на деревянный поручень, но почувствовал боль в ноге и, подавив свой интерес, откинулся назад.

– Этого в операционную несите, – послышался уже ближе голос распорядителя. – Так. А этого в те сани перекладывайте. Пусть в «ГЛР» везут.

Шаги приближались к саням, в которых лежали Щукин и Фарафонов. Егор открыл глаза и увидел стоящего над ним пожилого мужчину в черных круглых очках. Тот сразу безошибочно определил характер ранения, едва откинул полу шинели, закрывавшую окровавленный бинт поверх штанины. Он резко ощупал повязку и попытался повернуть согнутую в колене правую ногу, отчего стало нестерпимо больно. Егор застонал и стал мысленно ругать распорядителя в очках, с ненавистью глядя в его усталое, небритое худое лицо.

– В «ГЛР», – коротко сказал тот.

– Фамилия, солдат? – Над санями склонился высокий, интеллигентного вида мужчина в телогрейке, надетой поверх белого, с бурыми пятнами засохшей крови, халата.

– Красноармеец Щукин! – ответил ему Егор.

Одетый в телогрейку на халат стал записывать что-то в планшет.

– В «ГЛР», – снова произнес пожилой распорядитель в очках, накрывая полой шинели тело Фарафонова. – И укрыть их чем-нибудь надо. Померзнут, пока доедут. Путь неблизкий.

– Так нечем уже, Иван Иваныч, – ответил ему высокий в халате, почесывая рукой щеку. – В полку их не укрыли, а у нас не осталось ничего. Поедут побыстрее, а как еще?

Ответа не последовало.

Егор тяжело вздохнул. Холод страшно пронизывал тело. Болела нога. Рядом часто и хрипло дышал Фарафонов, иногда тихо постанывая и что-то неразборчивое бормоча себе под нос.

– Куда везти-то? – громко спросили из саней: – На Скуратовскую или в Чернь?

– Вам сопровождающего сейчас дадим. Он укажет путь, – ответил обладатель телогрейки, надетой поверх халата.

Глава 3

Егор проснулся от гудка паровоза. Он открыл глаза и увидел, как вереница саней, на одной из которых везли его и раненого Фарафонова, огибает позицию зенитчиков, умело замаскированную специальной сетью и отгороженную стеной плотно утрамбованного снега, из-за которого выглядывали зачехленные стволы крупнокалиберных пулеметов ДШК. За ними виднелись закопченные трубы, оставшиеся как напоминание о том, что здесь еще недавно стояла деревня, бурлила жизнь, звучал детский смех, гуляла домашняя птица, паслись коровы и козы. Точно так же выглядела и его родная деревня, оставшаяся пепелищем после подлого и разорительного налета фашистских стервятников.

По очертаниям местности: широкой поляне, опускавшейся к пригорку, за которым начиналась полоска леса, граничащего с проходящей железной дорогой, по колхозному скотному двору, расположившемуся на пологом склоне широкого холма, Егор узнал окрестности этого поселка. Потянулись занесенные снегом низенькие оградки деревенских садов, остался позади почерневший от времени колодец, украшенный шапкой снега, появились знакомые с детства, когда-то крытые соломой сельские домики, от которых сейчас остались лишь обугленные стены да почерневшие кирпичные остовы печей.

Ему стало больно на душе. Хотелось заплакать. Ком подступил к горлу. Здесь когда-то, до войны, жили его дальние родственники, к которым он всегда заезжал по пути из техникума, следуя с железнодорожной станции в свою деревню. Здесь его всегда радушно встречали, угощая целой кружкой теплого коровьего молока. На колени к Егору обязательно садилась одна из маленьких девочек – внучек пожилых хозяев дома, трудолюбивых крестьян, которыми славились эти места. Гостя начинали расспрашивать о житье в городе, о новостях. Потом разговоры заходили о ведении домашнего хозяйства, об урожае, о мелких напастях, случавшихся в деревенской жизни. Заканчивали разговор, как правило, передачей поклонов родителям с непременными пожеланиями здоровья и долголетия и обязательным в таких случаях приглашением в гости.

Иногда, когда в пути его заставал дождь, Егору доводилось ночевать у здешней родни. Тогда его клали на полати, ближе к теплой печи, где обычно спали старшие дети. И он засыпал, полный спокойствия и умиротворения, забыв обо всех заботах. Утром его будили позже всех, давая возможность хоть немного выспаться, зная наперед, что он будет этого лишен дома, где строгий отец непременно погонит парня с первыми петухами на работы. А председатель колхоза, узнав о возвращении Егора домой, поспешит пополнить им какую-нибудь из бригад, остро нуждающихся в рабочих руках.

Он знал это, но никогда не злоупотреблял гостеприимством родни. Старался встать утром вместе со всеми и непременно помочь по хозяйству, хотя бы немного – дрова поднести, воды подать. Лишь бы не быть обузой и всегда иметь возможность побывать у этих добрых трудолюбивых людей.

Сейчас он ничего не знал об их судьбе. Но очень надеялся, что им удалось спастись и устроиться, как смогли избежать гибели и нашли пристанище его родители.

Вереница саней двигалась в направлении местной церкви, лет десять назад переделанной в склад и клуб. Егор понял это, даже не видя еще купол без креста, едва только они миновали несколько раскидистых дубов, по рассказам отца, посаженных в этом месте сразу после освещения храма.

Сани стали возле входа в церковь. Вокруг стали суетиться и бегать солдаты в ватниках, женщины в белых халатах с накинутыми шинелями или телогрейками. Две из них, совсем молоденькие девушки, с красными, воспаленными от недосыпа глазами, подошли к Егору, стали сгребать с него на землю солому, обильный слой которой на них с Фарафоновым накидали еще в дивизионном санбате.

– Вставай давай, – сказала одна из девушек, протягивая Егору руки.

Он с трудом стал приподниматься с саней, пытаясь ухватиться заледеневшими руками за деревянные поручни. Девушки помогли ему и потом, держа под руки, практически на себе занесли в стоящий за церковью каменный дом.

Тепло от натопленной печи сразу взбодрило промерзшего до костей солдата. Ему стало легче от одной только мысли, что он наконец-то прибыл туда, где тепло и где ему помогут.

Егора разместили в пахнущем спиртом и еще чем-то помещении, разгороженном пополам простыней, за которой слышалась какая-то возня. Женский голос перебивал еле сдавливаемый мужской стон:

– Потерпи, дорогой, потерпи. Немножечко осталось. Надо потерпеть.

Мужчина продолжал гортанно и тихо стонать. Хорошо слышалось его частое дыхание, снова и снова прерываемое стоном. Изредка звонко ударялись друг о друга металлические предметы.

– Ну, все. Осталось повязку наложить, – вновь прозвучал красивый женский голос.

Девушки-санитарки стали помогать укладываться Егору на массивный деревянный стол, длина которого позволяла уместить на нем самого рослого человека. Предварительно они приняли у него вещмешок и стянули с почти негнущегося от мороза тела шинель.

Из-за простыни вышла женщина в испачканном кровью белом медицинском халате и белом платке на голове, повязанном сзади. Егор не сразу заметил ее. Он разглядывал стены и потолок помещения, в котором было одно единственное высокое и узкое окно; на потолке висела тускло светившаяся лампа.

Вошедшая женщина стала осматривать Егора. Потом сосредоточилась на его ноге. Только сейчас, когда она встала так, что свет из окна стал падать ей на лицо, он смог разглядеть ее. Женщина показалась ему невероятно красивой. Он поймал себя на мысли, что еще никогда не видел такой красоты женщину. Егор не мог отвести от нее взгляд, он буквально остолбенел.

Немного смуглая, с легким румянцем на щеках; ровная, гладкая кожа без единого изъяна. Высокий прямой лоб, верхняя часть которого была спрятана под тканью белого платка. Тонкие полоски гладко изогнутых темных бровей. Длинные, густые ресницы вокруг больших, выразительных серо-зеленых глаз. Прямой нос, заканчивавшийся четко прорисованным природой острием. Как будто вырезанные мастером губы, которые нельзя было назвать ни тонкими, ни пухлыми. Они были именно такими, какими должны быть: одновременно сочные и слегка бледные, без единого намека на помаду. Ровные скулы и подбородок, чуть выдававшийся вперед маленьким бугорком. Шея тонкая, но не длинная.

Свет лампы падал так удачно и был так тускл, что только подчеркивал линии лица, давая тень так, что глаза казались еще больше, а веки виделись чуть подкрашенными, что усиливало эффект естественной красоты, не имевшей на себе ни грамма косметики.

Слегка вздернутые худые плечи, тонкие руки, изящно держащие медицинский инструмент; спокойные, уверенные, неторопливые движения дополняли ее яркий облик и делали его практически безупречным. Опоясанный фартуком медицинский халат подчеркивал ее стройную фигуру и тонкую талию. Казалось, внешность ее невероятно гармонирует с движениями. Одно подчеркивает другое. И все это дополняется мелодичным ровным голосом. И говорила она как-то правильно, тщательно проговаривая слова. При этом делая это естественно, без тени смущения и надменности.

– Снимите с него валенок и дайте полстакана водки, – сказала она медсестрам, которые еще оставались в помещении.

– Не надо водки, – ответил Егор, – в меня уже столько влили. Лучше поесть дайте.

– Мне тут виднее, товарищ боец, что и кому нужно. Если я говорю «водки» – значит, так надо. Тем более что другой анестезии у меня нет! – Она посмотрела на него своими красивыми зелеными глазами с длинными ресницами.

Егор не смог выдержать ее взгляда. От смущения он отвернулся и тихо пробормотал:

– Простите.

Над ним склонилась одна из медсестер, аккуратно просунула ладонь, обхватила пальцами коротко стриженный затылок и приподняла его голову. Потом поднесла к его губам кружку с водкой и стала быстро вливать в рот. Его едва не стошнило, он закашлялся, из глаз непроизвольно потекли слезы.

– Придется потерпеть, товарищ боец, – произнесла красавица-врач, помогая другой медсестре стянуть с его ноги валенок, – мне нужно осмотреть и обработать вашу рану. Будет больно. Если сами терпеть не сможете, скажите – будем вас держать.

– Не надо держать. Делайте, что нужно. Я потерплю, – ответил ей Егор, вцепившись руками в края столешницы, предвидя муки от возможной боли, которую ему придется перенести.

Возле него засуетились медсестры, подавая женщине-врачу инструменты. Она отдавала им короткие негромкие указания. Егор терпел. Через некоторое время он услышал неожиданный вопрос:

– Как вас зовут, товарищ боец?

– Красноармеец Щукин! – по привычке выпалил Егор.

– Как? Щукин? – переспросила одна из медсестер, достав из кармана халата блокнот и записав в него что-то карандашом.

– Зовут как, красноармеец Щукин? – снова спросила красавица-врач.

– Егором, – уже тихо ответил он и подумал: «Какая же она красивая! Просто невероятно красивая!»

– Откуда родом, Егор? – снова услышал он, понимая, что вопросы доктор задает не из любопытства, а чтобы отвлечь его от ожидаемой боли и чтобы контролировать его сознание.

– Со мной все в порядке, товарищ военврач, – ответил он ей.

Женщина заметно ухмыльнулась, с улыбкой посмотрела на него и уточнила свой вопрос:

– Родом откуда, Егор? Я прекрасно вижу, что вы в порядке и очень этому рада. А еще рада сообщить вам, что рана у вас несерьезная. Так, кусок мяса вырван, и всё. Недельки через три-четыре мы вас выпишем. Сейчас повязку наложим, укол от столбняка сделаем и отправим в палату.

Егор проглотил накопившуюся слюну, посмотрел на нее. Потом снова от смущения отвел взгляд в сторону.

– Недалеко отсюда. Верст двадцать, – ответил он.

– Деревенский?

– Деревенский.

– До армии в колхозе работал? – снова спросила она.

– Нет. В техникуме учился. Два курса.

– Что за техникум? – поинтересовалась врач.

– Иваньковский техникум механизации сельского хозяйства, – выпалил Егор и сразу же застонал от боли в ноге.

– Терпим, терпим, терпим, – успокаивала его своим мелодичным красивым голосом врач.

После обработки и перевязки раны он в накинутой на плечи шинели с вещмешком в руке и валенком под мышкой, опираясь на медсестер, был препровожден к другому дому – деревянному, со следами недавнего ремонта.

– Мы тебя в баню не поведем, – сказала одна из медсестер, – ты вроде в чистой одежде и без вшей.

– Да, вчера только из запасного полка прибыл, – уточнил Егор.

Его завели в довольно высокую избу-пятистенок, в одной из комнат которой уже лежали на деревянных кроватях четверо раненых.

– О! Пополнение! – звонко произнес один из них, занимавший кровать в самом темном углу комнаты: – Откуда ты, парень? Где тебя ранило?

– Под Шашкино, – ответил Егор, – в атаку ходили.

– Что же это за места такие проклятые – Миново и Шашкино? – проговорил солдат, откидываясь головой на подушку. – Все везут и везут! Почти весь госпиталь оттуда!

– Сюда, – указала одна из медсестер Егору на грубо сколоченную из досок кровать, на которой лежал застеленный серой застиранной простыней матрац, набитый соломой, смешанной с сеном, – вместо подушки вещмешок используй. Укрывайся шинелью. Печка топится, так что холодно не будет.

Егор сел на кровать.

– Туалет за домом, – сказала ему другая медсестра, – если не сможешь сам ходить, я тебе ведерко принесу.

– Костыль ему лучше принеси! Сам будет ходить! Вон здоровый какой! – иронично сказал другой раненый, видя, что Егор совсем небольшого роста и довольно худой.

– И еще покормите чем-нибудь. А то почти двое суток в желудке не было ничего, – тихо добавил Щукин, глядя на вторую медсестру.

– Обед только часа через два будет. Придется потерпеть, – ответила она.

– Не переживай, парень! Кормят тут по-доброму, сносно, – сказал ему другой раненый, лежавший возле единственного в комнате окна.

Когда медсестры ушли, Егор стал осматривать комнату. Его кровать стояла возле печи, с почти полностью осыпавшейся штукатуркой и следами от пуль в кирпичах. Два других окна были плотно заколочены и завешены штопаными одеялами, из-за чего в комнате было очень мало света.

– Кровать тебе самая лучшая перепала, парень, – сказал солдат, интересовавшийся, где ранили Егора, – одного только что выписали. Тоже примерно оттуда был. Зушу форсировал по льду. Дней двадцать побыл тут и опять на передовую.

Егор спокойно выслушал соседа, положил вещмешок в изголовье кровати и, завалившись на бок, почти мгновенно уснул крепким сном.

– Эй! Как тебя там? Просыпайся, обед принесли. Доставай котелок. – Егор с трудом открыл глаза и увидел протянутую к нему с соседней кровати руку.

Койки в маленькой комнате стояли так близко друг к другу, что не представляло никакого труда дотянуться до соседа.

Борясь с глубоким и крепким сном, Егор усилием воли заставил себя сесть. Он не сразу сообразил, что происходит. Потом увидел стоящую перед ним девушку в ватнике, которая протягивала ему кусок серого хлеба.

– Держи давай! Хватит спать. Успеешь отоспаться. Котелок твой где? – спросила девушка, расплываясь в широкой улыбке.

Совсем молоденькая, темноволосая, с выразительными губами, она вела себя так, как будто наслаждалась десятками пар мужских глаз, одновременно смотрящими на нее. Она буквально порхала по тесной комнате, в которой не было ничего, кроме шести деревянных кроватей и русской печи.

Она, почти танцуя, приняла из рук Егора котелок и передала его стоящим в центре комнаты солдатам, которые тут же налили в него жидкий, но довольно наваристый суп. С такой же улыбкой она протянула ему плоскую тарелку с густой кашей и легкой походкой отпорхнула к другой кровати.

– Катюш, ну дай ты парню поесть. Не сверли его глазами. У него и так дырка в ноге. А ты еще одну норовишь ему сделать! – глотая суп, заговорил с ней раненый, будивший Егора.

Та, нисколько не смутившись, продолжала улыбаться и смотреть на новенького.

– Девчонки уже рассказали, – начала она, – симпатичный, говорят, мужественный. Всю обработку раны и перевязку вытерпел. Непьющий, от водки отказался. И табаком от него не пахнет. Образованный, сказали, студент.

– О! Да ты у нас профессор! – удивился сосед, уставившись на Егора.

– Я только два курса техникума кончил, – уточнил он, не отрываясь от котелка с супом.

– Э-э, брат, это тоже большое дело! Много ли ты видел у нас с таким образованием? У большинства, дай бог, четыре класса наберется. Кто помоложе, у тех классов семь. Редко если больше. А неграмотных сколько! Вот у меня вообще два класса церковно-приходской школы. А когда учиться-то было. Империалистическая началась – единственного учителя на фронт забрали. А потом уже не до этого было.

Присутствовавшие в палате внимательно слушали сорокалетнего солдата, лежавшего на кровати у окна.

– Тебя как звать-то? А то ты сразу заснул. Мы даже познакомиться не успели, – заявил лежащий в углу.

– Егор, – назвал себя Щукин.

– А я – Николай! – добродушно назвался раненый из угла, кровать которого стояла ближе других к Егору: – Неуч с двумя классами церковно-приходской Иваном будет. При входе и с той стороны печи оба Васьками себя называют. А тот, что всегда молчит, кажется, Степан. Только мы этого точно не знаем, потому что он говорит только во сне и то матом. Мы его имя от медсестер узнали.

Тот, кого Николай назвал Степаном, досадно посмотрел на него и отвернулся к стене, натянув на себя шинель и буркнув:

– Балабол.

В палату снова вошла Катюша и стала собирать тарелки. Подойдя к Егору, она остановилась возле него, игриво разглядывая парня, и тихо сказала:

– Если что нужно будет, так ты скажи. Меня Катей зовут.

– Хорошо! А я Егор, – ответил он, попытавшись улыбнуться ей в ответ, но не смог этого сделать, так как от неудачного движения раненой ногой снова почувствовал острую боль.

Заметив это, медсестра поспешила выйти. После нее в палату вошел высокий плотный солдат без верхней одежды, но в валенках и в шапке. В руке он держал большой закопченный чайник, из которого стал наливать в кружки горячий, странного запаха чай.

– Можешь не пить. Чай тут поганый, – сказал Николай Егору, – морковный какой-то. Пить невозможно.

– Странный какой-то этот, с чайником, – тихо ответил ему Щукин.

– А, этот. Так он после ранения при госпитале остался. Ехать ему некуда. Он из-под Минска, что ли. В голову ранение было. С тех пор он ничего не слышит. На передовую такой не годится. А здесь ему нашли применение. Так при госпитале и служит, – пояснил Николай.

Едва разносчик морковного чая вышел из палаты, как в нее вошел невысокий и довольно пожилой, на взгляд Егора, мужчина. Одет он был в добротную комсоставскую гимнастерку и меховую безрукавку. На ногах у него были начищенные хромовые сапоги. На голове – кубанка. Как только он перешагнул порог палаты, все присутствовавшие сели на своих кроватях и как будто приняли стойку «смирно», выпрямив спины и вытянув руки вдоль тела.

– Товарищ батальонный комиссар! – громко и неожиданно для Егора начал докладывать Николай, – личный состав палаты заканчивает прием пищи согласно распорядка. Жалоб нет. Старший по палате старший сержант Зайцев.

– Здравствуйте, товарищи легкораненые! – выпалил низким басом вошедший.

– Здравия желаем, товарищ батальонный комиссар! – громко и четко ответили ему сидевшие на кроватях солдаты.

– Вольно! – снова прозвучал низкий бас комиссара.

– Вольно! – повторил команду Николай, и раненые принялись устраиваться на своих местах.

Комиссар наклонился и достал из-под кровати Ивана небольшую деревянную табуретку, поставил ее посреди комнаты и сел. Медленно оглядел всех присутствующих и остановил взгляд на Егоре.

– Новенький? – спросил он, хитро прищурившись.

– Так точно, товарищ батальонный комиссар! – громко, по-уставному, ответил ему Щукин.

– Да ты не кричи. Говори спокойнее. Успеешь еще накричаться, когда на передовую вернешься. А здесь со мной можно по-простому. Это Зайцев, сосед твой, все старается, дисциплину поддерживает. Наверное, генералом хочет стать, – спокойным, размеренным басом сказал комиссар.

– Мне б до батальонного комиссара дослужиться! – с улыбкой на лице проговорил Николай. – Как думаете, получится, а, товарищ батальонный комиссар?

– Если посерьезней станешь и болтать поменьше будешь, обязательно получится! Еще и до полкового дослужишься. А так только старшим сержантом останешься.

– Если не разжалуют за постоянную хохму, – уточнил Иван и спросил комиссара: – У вас что-то новенькое сегодня?

– Да. Наконец-то газеты до нас дошли! Сегодня вам «Красную Звезду» почитаю. Только она уже двухнедельная. Но все равно интересная. – Комиссар сел поудобнее, достал из планшета свернутую газету и начал ее разворачивать на коленях правой рукой. Левой он неуклюже придерживал ее край, это сразу бросилось в глаза Егору.

Еще минуту назад он заметил, как странно комиссар смотрел на него, повернувшись так, будто у него деревянная шея. Еще показалось, что у комиссара было что-то не так с левым глазом. Но так как свет от единственного в палате окна не позволил ему подробно рассмотреть лицо вошедшего, а потом тот сел к Егору левым боком, то любопытство парня оставалось неудовлетворенным. Но странного вида кисть левой руки комиссара он разглядел хорошо.

– Тебя как зовут-то, новенький? – обратился тот к Егору.

– Красноармеец Щукин! – громко выпалил Егор, забыв, что получил от того указание говорить спокойнее.

– Где был ранен? – снова задал вопрос комиссар.

– Под Шашкино, товарищ батальонный комиссар! – уже спокойнее ответил Егор.

– Как ранило-то тебя, красноармеец Щукин? – последовал очередной вопрос.

Егор немного замялся. Ему было не особо приятно вспоминать полный напряжения, страха и смерти вчерашний день. Он опустил в пол глаза, прикусил губу и, только собравшись с мыслями, смог тихо ответить:

– В атаку ходили. На пулеметы.

В палате повисла тишина. Каждый из присутствовавших прекрасно знал, что значит «в атаку ходили». Нахлынувшие воспоминания о пережитых атаках заставили раненых немного занервничать. Иван опустил голову и начал тереть ладонью лоб. Степан замотал головой, потом сел так, чтобы его лицо никому не было видно. Николай, не моргая, смотрел на Егора. За печкой закашлял какой-то из двоих Василиев.

– Разрешите закурить, товарищ батальонный комиссар, – обратился к старшему по званию Иван.

– Курите, конечно. Разрешаю, – ответил тот и полез доставать из нагрудного кармана гимнастерки блестящий портсигар.

В общей тишине палаты раненые зашуршали кисетами, стали рвать припасенную для такого случая бумагу. Чиркнула трофейная зажигалка, и, спустя несколько секунд, помещение наполнилось густым облаком табачного дыма. Закурили все, кроме некурящего, но уже привычного к дыму Егора.

– Как же ты уцелел, парень? – тихо, не поворачиваясь, глядя перед собой, спросил комиссар.

Егор снова вспомнил страшный вчерашний день. Он тяжело вздохнул. Потом почувствовал, как глаза становятся влажными, а к горлу подступает тяжелый ком.

– Товарища рядом со мной с ног сбило. Он упал. И я вместе с ним. Так за ним и лежал, – начал он отвечать, еле сдерживаясь, чтобы не выплеснуть скорбь вместе со слезами, – мне еще взводный сзади кричал, чтобы я не вставал. Так до темноты и пролежал.

– А ранило тебя как? – спросил его Николай.

Егор вспомнил сержанта. Словно вживую увидел, как тот лежал на окровавленном снегу и подтягивал к себе беспомощную раненую руку. Вокруг брызнули фонтаны вырванной пулями из-под снега земли. Тело сержанта сжалось, а потом резко дернулось и обмякло, пробитое со спины.

– По взводному пулемет ударил, меня и зацепило, – тихо сказал Егор, пытаясь прогнать от себя страшную картину гибели командира, – сначала больно было очень…

В палате было тихо. Все сосредоточенно слушали. Но Егор так и не смог продолжить, он тихо уткнулся в вещмешок, служивший ему подушкой.

Слез у Егора не было. Он сдержал этот порыв. Сильно сжав веки, он перевел свои мысли на ноющую боль в раненой ноге.

Комиссар краем глаза снова посмотрел в сторону Щукина. Видя волнение парня, нервы которого еще не восстановились после пережитой страшной атаки, он передал свою недокуренную папиросу Ивану и взял в руку газету.

– Номер двадцать два. От двадцать восьмого января, – начал зачитывать «Красную Звезду» комиссар, – пишет Илья Эренбург. Статья называется «Они почувствуют».

Он не спеша, основательно, с чувством и правильной интонацией произносил каждое слово, написанное в газете. Акцентировал внимание на описании зверств фашистов, приказе Геббельса, сравнении врага с ядовитым пауком, предчувствующим свою гибель. У комиссара отлично получалось доносить прочитанное до солдат так, чтобы они пропускали услышанное через свои сердца, через свою израненную душу.

Егора буквально передернуло от фразы: «они распарывали животы у беременных женщин». У него не могло уложиться в голове та жестокость, та бесчувственность, с которой можно было проделать подобное. Голова его закружилась от смеси табачного дыма со словами из статьи в газете «Красная Звезда». Он с трудом удержался от желания лечь и вытянуться на кровати в присутствии комиссара.

К счастью для Егора, тот закончил читать статью и, не прощаясь ни с кем, тихо покинул палату.

После ухода комиссара еще какое-то время стояла тишина. Все присутствующие, впечатленные услышанным, были погружены в свои мысли.

Томимый ноющей болью в раненой ноге, Егор повалился на бок, удобно положил измученную конечность и почти сразу же уснул.

Вчерашний день не отпускал его даже во сне. Перед глазами стояли его товарищи по службе, сгинувшие в дыму и грохоте боя, не дошедшие буквально сто метров до вражеских траншей, ощетинившихся раскаленными стволами пулеметов. Свист пуль, брызги крови, земли и снега, крики раненых, стоны умирающих на поле боя людей. Все смешивалось с бодрым и нарастающим «Ура-а-а-а!», которое подбодрило на каких-то полминуты атакующую солдатскую цепь, предварительно согретую фронтовой порцией водки. Коренастый Козлов все что-то рассказывал Егору, потом бежал рядом, слева от него. А потом, одним из первых, с размаху упал на спину, будто сбитый с ног чем-то невидимым. И его немигающий взгляд остановился, глядя в небесную пустоту.

– Егор, Егор! Просыпайся, дружище, – Николай толкал его за плечо, – просыпайся. Ужин принесли. Ну и досталось же тебе вчера под этим Шашкино. Ты так кричал. Мы тебя даже разбудить не смогли. Давай просыпайся. Нам, раненым, нельзя быть голодными. Выздоравливать надо, поправляться.

От заботливых слов Николая Егор пробудился и сел на кровати, машинально доставая из-под нее кем-то уже помытый котелок.

Вместо Кати раздачей пищи занимались легкораненые солдаты, лечившиеся в этом же госпитале. У каждого из них была перебинтована одна рука. Другой, здоровой, они выполняли необходимые действия: подносили бидон с едой, работали черпаком, наполняя котелки, раздавали хлеб. Ранения, судя по перевязкам, были у всех разные и в разные части рук. Тот, что помогал нести бидон, видимо, получил перелом – его рука была на перевязи вокруг шеи. Работавший черпаком тоже держал свою руку на перевязи, но бинт был наложен только в районе локтя. Солдат, раздававший хлеб, ходил с перевязанной кистью. От всех разносчиков ужина пахло табаком и, как показалось Егору, еще и водкой.

– Я думал, в армии строго, – тихо сказал он, дождавшись, когда дежурные по кухне покинут палату.

Он стал устраивать поудобнее свою раненую ногу, чтобы боль не мешала принимать пищу. Потом вопросительно посмотрел на Николая, ожидая от него разъяснений. Тот сидел молча и часто работал ложкой, отправляя в рот водянистую кашу. Почувствовав на себе взгляд Егора, оторвался от котелка, ухмыльнулся:

– Ты, видимо, недавно в армии.

– Второй месяц, – ответил Егор, начиная жалеть, что поставил себя в неловкое положение, задав неуместный вопрос.

– Все нормально, – Николай заметил смущение товарища, – привыкнешь. Только не думай, что в армии творится повальное пьянство. Все от командиров зависит и от места. Ты перед боем сто грамм принимал?

Он сделал серьезное лицо: так обычно задают вопрос, касающийся жизни и смерти.

– Так нас почти заставили! По команде всем налили, – смущенно ответил Егор, – и когда на перевязку меня приволокли в батальонную санчасть, тоже в рот влили. Потом еще. И здесь красивая доктор приказала дать мне полстакана. Я было стал отказываться, так она приказала.

– Это все понятно, Егор. А то, что ты сейчас от разносчиков пищи унюхал, так это называется попустительством командира. – Николай отложил в сторону котелок, в котором еще оставалась недоеденная каша. – На моей памяти столько народу погибло от излишнего употребления. А я с Финской воюю. Так что поверь мне, такого насмотрелся.

– Делать-то все равно нечего. Так что можешь рассказать, – попросил Егор, восхищенный боевым опытом Николая.

Тот клацнул зубами о металл кружки с чаем и, посмотрев на пол, глубоко вздохнул. Потом перевел взгляд на собеседника:

– Ну, слушай. Хотя, что тут особо говорить. – Стало видно, что для него было нелегко вспоминать эти трагические истории.

– Если тяжело вспоминать, то, может, и не надо, – вслух пожалел Егор о своей просьбе.

– Нет, надо! Надо, парень! Может быть, это спасет тебе жизнь. А может, и еще кого, кому ты вправишь мозги, как я тебе сейчас. – Николай поставил кружку на пол. – Утром в бой уходила целая рота. А водку не успели раздать. Ну, не привезли, короче говоря, вовремя. К вечеру на исходную возвратилось не больше трети. Все злые. Нервные после боя. Всех трясет. Столько ребят потеряли. Еда в рот не лезет. Да и замерзла она вся. А водка не замерзла и как раз лезет. Да еще и своих погибших товарищей, как водится, помянуть надо. Ну и помянули. Вместо ста грамм на персону вышло по триста. А кому и больше досталось. У кого и своя заначка была. В общем, поминки в обычное пьянство превратились. А тут финны нагрянули. Так что выжили в том бою только те, кто больше своей нормы пить не стал.

Егор молча дослушал рассказ Николая. Он смотрел в пол и вспоминал, как часто в деревне в пьяном угаре кто-нибудь хватался за топор; как пьяный сосед, перебрав в очередной раз самогона, гонял свою жену по огороду, а потом дрался с отцом, заступившимся за побитую невестку.

– Не увлекайся этим делом, Егор! – произнес Николай и откинулся головой на кровать.

Он недолго пробыл в таком положении и, подогреваемый собственной энергией, резко сел, быстро обвел глазами палату и в тусклом свете керосиновой лампы громко произнес:

– Ну что, товарищи легкораненые, а также к ним себя причисляющие, покурим?

Иван оторвался от чтения оставленного комиссаром предпоследнего номера фронтовой газеты. Из-за печки выглянул один из Василиев. Немногословный Степан, собиравшийся уже заснуть, открыл глаза.

– К бою! – негромко сказал Иван.

– Заряжай! – послышалось из-за печи.

Солдаты стали неспешно сворачивать из клочков старых газет самокрутки. Кисет Ивана пошел по рукам под одобрительные возгласы товарищей.

– А еще, Егор, мне как-то один танкист рассказывал, как он пьяным на танке в бой ходил. – Николай, не отрываясь от изготовления папиросы, продолжал поучительное повествование.

Щукин бессильно лежал, укрывшись шинелью. Иногда он кривился от мучающей его боли в раненой ноге. Он пытался погладить больное бедро, но это не приносило ему облегчения. Еще не восстановившись от потери крови и нервного потрясения, он хотел только одного: забыться сном, вылечить рану, найти старшего брата и отомстить фашистам за сожженный родительский дом и свою деревню.

– Они тогда всем экипажем хорошо приложились к бутылке. Ну, все трое, – Николай поднял глаза на Егора, – а тут фриц попер, неожиданно. Поступила команда «вперед». А они-то уже думали, всё, до утра войны не будет. А тут такое. – Он старательно облизал край самокрутки и покосился на Ивана, как будто закуривал с ним наперегонки. – Короче говоря, ни танк вести нормально не получалось, ни прицелиться толком, ни пушку зарядить. Так, пошумели, пока в воронке не застряли. Хорошо, обошлось. Но с тех пор этот танкист зарекся пить перед боем, – он подмигнул Егору, который на секунду посмотрел в сторону Николая, – вот так, парень!

Они раскурили две самокрутки на пятерых. Николай сделал несколько глубоких затяжек и передал свою одному из Василиев, с костылем появившемуся из-за печи. Потом снова взглянул на Егора и спросил:

– Ты тут что-то сказал про красивую докторшу?

– Ну да! Она мне ногу обрабатывала утром. Красивая такая. Даже очень, – ответил без тени смущения Егор.

– Да-а! Женщина удивительной, я бы даже сказал, редкостной красоты, – с удовольствием протянул Николай.

– Эту крепость тут столько ловкачей пыталось штурмовать! – влез в разговор Иван.

– Вот-вот! Кто только не подбивал клинья к нашей красавице. О ее неприступности по госпиталю легенды ходят, – Николай снова откинулся на подушку из подложенного под простыню вещмешка, – Иван эти легенды даже где-то записывает.

После этой фразы все присутствовавшие в палате закатились громким и продолжительным смехом. А молчаливый Степан снова изрек свое:

– Балабол!

– Он как-нибудь даст тебе почитать. Там чистая правда написана. Ну, не может врать человек, который до войны несколько лет руководил одним из лучших колхозов в области, его продукцию возили на выставку аж в саму Москву! – Николай поднял вверх указательный палец.

Раненые в палате снова закатились смехом.

– А я смотрю, у нас все, раненые в ноги, лежат, – заметил Егор.

– В нашей палате только те, у кого ранение в одну ногу. В соседней, ну в той проходной комнате, через которую к нам идешь, там – в обе ноги. Они неходячие. Поэтому их в проходную комнату и положили, чтобы было проще заносить и выносить. Мы-то сами допрыгаем, если что.

Ответа Николая Егор уже не слышал. Слабость опять дала о себе знать. Он провалился в глубокий сон.

В сознании его снова всплыла картина вчерашнего боя. Снова в ушах звучал голос сержанта, подгонявшего солдат. Потом раздалось и понеслось над полем протяжное, надрывное и громкое «ура-а-а-а!», прерванное бьющим по барабанным перепонкам грохотом нескольких пулеметов. А потом – крики раненых, перемешанные с отборным матом.

Как просматриваемый заново, в очередном походе в кинотеатр, затягивающий фильм. Но только в этом случае картина не нравится. Совсем не нравится. Ее вовсе не хочется видеть. До паники не хочется. До боли в сердце, в голове. А тебе ее всё показывают и показывают. Не выпускают из кинозала. Привязывают к креслу и заставляют смотреть снова и снова.

Егор уже как будто проносится над полем боя. Он видит все с небольшой высоты. Видит вмерзшие в заснеженную землю тела красноармейцев в ватниках и шинелях, обнявших свои винтовки с примкнутыми к ним штыками. Эти тела, лежащие в неестественных позах, уже давно запорошены снегом. Глаза у многих остались открытыми, холодные стеклянные взгляды направлены на еще живых и других, пока не занесенных снегом. Они лежат рядом. Прячутся за ледяными телами тех, кто смотрит на них стеклянными глазами. Живые пытаются не шевелиться, стараются остаться не замеченными для палача-пулеметчика, щедро раздающего смертельные посылки тем, кто еще минуту назад, держа наперевес винтовку со штыком, бежал на него с яростным криком.

– Санитар! Санитар! – жалобно звучит чей-то совсем молодой, почти мальчишеский голос.

– Ма-ма-а! Ма-ма-а! – изводит душу другой.

– Егор, Егор, проснись, проснись, парень. – Егор открыл глаза. В темноте палаты он ничего не увидел, но распознал голос Николая. – Хорош воевать. Отдыхать пора. Подумай о чем-нибудь приятном, а то война тебя никак не отпускает. Оглушил тут всех своим криком. Навоюешься еще.

Ему нечего было ответить. Организм хотел спать, а сознание как будто жило отдельно. Боясь снова увидеть во сне атаку на пулеметы, Егор старательно стал бороться со сном. К его радости в комнату вошел кто-то и, судя по звуку, положил возле печи охапку дров. Потом открыл заслонку и, одно за другим, отправил в топку поленья. Разгорающаяся печь начала потрескивать.

В тепле Егор снова заснул и опять начал парить над полем боя. Но на нем уже не было тех, кто прятался, кто кричал и звал на помощь. Все выглядело одинаково: занесенные снегом, вмерзшие в землю тела в шинелях и ватниках, сжимавшие в окоченевших руках винтовки с примкнутыми штыками.

Он парил на небольшой высоте над страшным полем и слышал поющие вокруг него женские голоса. Поющие, как в церковном хоре, как будто отпевают кого-то. Он хорошо помнил из детства эти песнопения, которые ему приходилось слышать, когда они с отцом проходили мимо старой церкви в селе Троицкое и обращали свое внимание на красивое мелодичное пение множества голосов.

Егор вернулся с перевязки, на которую его вызвали сразу после завтрака. Он передал тяжелый деревянный костыль Николаю, который уже сидел на своей кровати, накинув на плечи шинель.

– Ну как? – спросил он Егора.

– Болит зараза! Мочи нет!

– А «красота» наша чего ответила? – не унимался Николай.

– Ее не было. Другая перевязывала. Слова не сказала, – кривясь от боли, ответил Егор.

– Зайцев! Бегом на перевязку! – из дверного проема послышался звонкий голос медсестры.

– Бегу! Бегу, милая! – Николай вскочил с кровати и, прихватив костыль, захромал к выходу.

– Так ты Зайцев? – кинул ему вслед Егор.

– Ну да! Не Волков же, как видишь! – заулыбался тот и тут же переключился на медсестру: – Ниночка, лапуля моя, опять ты меня сопровождать на казнь будешь?

– Да какая казнь? Простая перевязка, – ответила медсестра.

Продолжения их беседы никто не слышал – за ними закрылась дверь.

Егор откинулся на кровати и стал поглаживать раненую ногу. Фамилия Николая вызвала у него воспоминание о друге детства, тоже носившего фамилию Зайцев.

Звали его Михаилом. Они были почти ровесниками – тот был всего лишь на полгода моложе Егора. Все свое детство вплоть до начала учебы в сельской начальной школе они проводили вместе. Самым памятным днем своего детства Егор считал день, который для него и для Миши мог стать последним.

Тогда уже вовсю пахло весной. Начал таять снег. День становился все длиннее. Солнце светило ярче. Именно тогда неугомонным друзьям-шалунам пришло на ум испытать твердость мартовского льда на одном из прудов возле деревни. Не особо задумываясь о возможных последствиях, они выбежали на заснеженный лед и почти мгновенно оказались по шею в воде. Приложив немало усилий, Егору удалось выкарабкаться на берег и вытащить за собой друга Мишу.

Оба мокрые насквозь, они бегом кинулись в ближайшую хату. Это был дом семьи Щукиных. Мать Егора отборной бранью встретила мальчишек. Но, сердобольная, она ругала детей не долго. Тут же заставила их полностью раздеться и быстро отправила греться на печку.

– Тетка Меланья, мамке только не говорите! – тихо проскулил с печи Миша.

Но утаить происшествие, едва не ставшее трагедией, женщина не могла. В дом Зайцевых с новостью о сыне была отправлена старшая сестра Егора, Анна. Спустя некоторое время вернувшиеся с работы отцы устроили ребятам воспитательную порку.

Зайцевы жили в единственном каменном доме, стоявшем в самом центре деревни. Отец Михаила был одним из активистов и стоял у истоков создания колхоза. Потом возглавлял местный сельсовет, руководил сельпо в селе Троицкое, а получив юридическое образование, работал народным судьей Чернского района.

Брат матери Егора был женат на Мишиной двоюродной тетке, что немного породнило их семьи. Но, к большому сожалению мальчишек, судьба развела их жизненные пути еще в детстве. Перевод отца Михаила на новое место работы вынудил Зайцевых переехать в Троицкое, а потом в Чернь. С тех пор друзья виделись всего лишь несколько раз…

Егор лежал и думал о друге. Его беспокоила судьба Михаила. Ведь ему тоже было восемнадцать. А значит, он тоже мог оказаться сейчас в армии. И так же мог штурмовать укрепления гитлеровцев под Шашкино. «Жив ли он?» – задавал себе вопрос Егор.

За печкой раздался скрип входной двери.

– Вот, злюка! До чего же больно перевязку делала! И поговорить с ней нельзя! – негодовал Николай, шаркая по земляному полу избы костылем.

– А ты сам откуда? – с неожиданно появившейся надеждой задал вопрос Егор.

– А-а! – махнул рукой Николай. – Издалека я. А откуда, не скажу, потому что место это очень маленькое и не на всех картах обозначенное. Лучше давай с тобой комиссару пожалуемся, что не «красотуля» нам сегодня перевязки делала. У той руки нежные, глаза зеленые, голос сладкий.

– Помолчи лучше. Тоску наводишь, – пробормотал кто-то из Василиев из-за печки.

Егор сел на кровати и повернулся в сторону единственного в комнате окна. Он неожиданно заметил, что на кровати Ивана нет его вещей, а набитый соломой матрац лежит без простыни.

– А Иван-то куда подевался? – поинтересовался Егор.

– Так выписали его, пока ты на перевязке был! – ответили ему из-за печи.

– В часть свою поехал. Она сейчас в Белеве находится, – уточнил Николай, – за ним машина пришла. Да еще весть хорошую принесли: семья его нашлась. Где-то недалеко поселились. Деревню фрицы сожгли. Они чудом тогда спаслись. Он о семье ничего не знал, а тут сообщили.

Егор задумался после слов «деревню сожгли». Перед глазами встала его родная деревня, так же уничтоженная фашистами. Сначала он вспомнил ее такой, какой она была до войны. Потом в памяти всплыли закопченные печные трубы, памятниками вставшие на местах бывших хат.

«Иван! Ну, как же, Иван!» Егор уставился на стоявшую возле окна палаты кровать Ивана. Он стал укорять себя за то, что не узнал сразу председателя соседнего колхоза Ивана Федосеевича Шукалова. «Не может быть!» – думал про себя Егор. С ним рядом, на соседней койке, в одном госпитале, лечился его земляк, чья деревня находится совсем недалеко, на берегу реки Зуша.

Он покачал головой от досады. Оправдывал себя только тем, что не мог сам сосредоточиться из-за слабости от кровопотери. А также тем, что Иван выглядел исхудавшим, поэтому и узнать его было трудно.

Досада от собственного недоумия испортила Егору настроение. Сначала неудачная и болезненная перевязка. Потом отсутствие соседа по палате, который оказался почти близким ему человеком, прекрасно знавшим семью Щукиных.

Отец Егора, будучи хорошим плотником, когда-то менял в доме председателя соломенную крышу на более добротную, под листовое железо. Делал дом Шукаловых таким же примечательным, как и свой собственный. Найти в деревнях хату с крышей, крытой железом, было не так-то просто. Почти все жители крыли дома соломой.

Грустные думы прервал шум у входа. Шустрая медсестра, в ватнике и ушанке, ловко застелила простыней кровать возле окна. Следом за ней, прыгая на одной ноге и опираясь на другую медсестру, вошел невысокий молодой солдат с сержантскими треугольниками в малиновых петлицах. В свободной руке у него был длинный брезентовый сверток, напоминавший чехол, надетый на что-то ценное и тяжелое. Сев на кровать, боец аккуратно положил сверток рядом с собой.

– Оружие сдать надо! – со стороны входа раздался скрипучий, противный женский голос одной из медсестер госпиталя.

– Наган я сдал! – резко ответил сержант, с явным раздражением в голосе.

– Ружье тоже сдать требуется! – еще более противно заскрипела медсестра.

– Винтовку не отдам! Товар штучный! Со мной будет! – Солдат бросил хмурый взгляд в сторону медсестры, после чего та хлопнула дверью.

– Я товарищу комиссару все расскажу! – послышался из-за двери ее голос.

– Гитлеру пожалуйся. Ему приятно будет, – пробурчал сержант, лег на кровать и отвернулся к окну.

Николай, до этого не обращавший внимание на происходящее в палате, сел, выпрямил спину и громко, по-уставному выпалил:

– Старший по палате старший сержант Зайцев.

Сержант повернулся и, увидев направленный на него строгий взгляд Николая, встал на одну ногу, выпрямился и, почти стоя по стойке «смирно», отрапортовал:

– Сержант Копытов! Прибыл на лечение по случаю ранения ступни правой ноги!

– Вольно! – принял рапорт Николай. – Отдыхайте, товарищ сержант.

Тот растерянно сел на кровать, осмотрелся и, видимо, чтобы как-то завязать разговор, кивнул на свою забинтованную ступню:

– Вот зацепило при отходе.

– А в свертке что? – поинтересовался один из Василиев.

– Винтовка. Снайперская. Снайпер я, – ответил сержант и добавил: – Специально сделанная под точную стрельбу. Настроенная, пристрелянная. Поэтому и сдавать на хранение не хочу.

– А-а! Понятно! В атаку, значит, не ходим?! – неожиданно завелся поинтересовавшийся содержимым свертка Василий. – Лежим себе в замаскированном месте, под кустиком и гадим потихонечку.

От такого поворота разговора у Николая округлились глаза и вытянулась шея. Егор сосредоточил на нем взгляд, ожидая реакции старшего по званию. Сержант от неожиданности и неприветливости старожилов палаты отшатнулся, сидя на кровати. Он бросил растерянный взгляд на Николая.

– Мы на нейтралку ходили за водой с немцем по очереди. Всем была вода нужна, – зазвучал бас второго Василия, который неожиданно стал поддерживать первого, – а тут нам снайперов подкинули. И всё! Подход к воде кончился! Амба! Хлопнули они пару фрицев. А те в долгу не остались. В отместку! На следующий день пришлось отбивать у них право на подход к реке. Столько народу потеряли! А этим хоть бы хны! Перевели на другой участок фронта, и всё!

Василий, выпучив красные глаза и раздувая ноздри, впился ненавидящим взглядом в сержанта-снайпера. Обстановка в палате накалялась.

Николай, придя в себя, с серьезным выражением лица смотрел то в сторону обоих Василиев, то на снайпера. Но пока не вмешивался.

– Ты, я смотрю, не понимаешь, о чем тебе говорят, – подхватил первый Василий. – Что такое «в атаку подниматься», знаешь?

Он встал и, хромая, сделал два шага в сторону сержанта. Николай опустил здоровую ногу на пол, готовясь в случае чего перехватить разъяренного Василия. Тот выглядел напряженным: вены на висках вздувались и пульсировали, лицо стало красным, губы тряслись.

– Мы тут недалеко берег Зуши захватывали. В атаку ходили, в полный рост! А вокруг ни кустика. Схорониться вообще негде. А по нам из пулеметов! Потом еще и минами закидали! – почти орал Василий, глядя в глаза снайперу. – Весь наш лыжный батальон перебили! Отходить стали, так они все равно по нам били. Те, что ранеными были и уйти не могли, сначала стонали и орали от боли. Помощи просили. А откуда ей было взяться, помощи-то?!

Василия затрясло. Из глаз хлынули слезы. Он сел на кровать и обхватил голову руками.

– Такую Цусиму нам устроили, – продолжил он тихим голосом. – Раненые потом стонать перестали. «Варяга» запели. И тянули так, пока не померли все. Кто от ран, а кто от мороза.

Василий опустил голову и стал смотреть в пол. Потом медленно добавил:

– От батальона человек двадцать пять нас, морячков, к ночи выбралось к своим.

Неожиданно от резкого удара распахнулась дверь, которая вела в проходную комнату, где находились неходячие раненые. В проеме, прямо на пороге, лежал боец с забинтованными ногами, одетый в тельняшку. Увидев плачущего Василия, он громко и хрипло закричал:

– Что, Вася, полундра!

– Отставить «полундру»! – оборвал его Николай. – Разобрались. Бой окончен!

Лежащий перевел взгляд на старшего по палате, потом на Василия. Тот махнул ему рукой, давая понять, что все успокоилось.

– Если что, я рядом! – громко прохрипел моряк.

Тут же появились две медсестры и комиссар, прибежавший на шум.

– Товарищ батальонный комиссар, у нас все в порядке! – быстро отреагировал Николай. – Последствия контузии сказываются.

Медсестры стали поднимать с пола моряка, а комиссар молча закрыл за ним дверь. В палате на некоторое время наступила тишина.

– Зря вы так, Васьки! Парень свою работу делает. Я вот тоже в атаку не ходил ни разу. Хоть и четвертый год в армии и вторую войну размениваю, – спокойным голосом проговорил Николай.

– Ты за линию фронта ходишь. Ты – другое дело, – ответил ему басом второй Василий.

Сержант выдохнул полной грудью от скопившегося напряжения.

– У меня, мужики, сорок шесть фрицев на счету, между прочим, – сказал снайпер всем присутствующим, – и это только то, что записано.

– А на самом деле сколько? – спросил его Егор.

– На два с половиной умножай! – ответил снайпер и посмотрел на парня. – Их же не всегда видно. Убил ты его или нет. Видишь – стоит. Выстрелил – нету! А убил или нет – не знаешь!

– А я ни одного не убил, – с тоской в голосе сказал Егор, – даже не выстрелил ни разу. Ранили меня, и всё.

– Ранили, и всё! – толкнул его в плечо Николай. – Что за сопли? Ты свой счет еще откроешь! Я своего первого «языка» тоже не сразу взял.

– Так ты разведчик?! – Егор уставился на собеседника просиявшими глазами.

– Да так, чуть-чуть совсем, – в своей юморной манере ответил ему Николай.

Егору стало интересно. Профессию разведчика он видел опасной и рискованной. Считал ее невероятной, полной таинственности и секретности. А тут живой разведчик и – прямо перед ним! Егор уже собирался засыпать Николая вопросами, но неловко сел на поврежденное бедро, застонал от боли и повалился на бок.

– Что, так сильно болит? – поинтересовался Николай.

– Да мочи нет иногда. Ноет и ноет. Полночи не спал, – кривя от боли лицо, ответил Егор.

– Ну да! А вторую половину ночи воевал и всем спать не давал. – Николай чмокнул губами и, закинув руки за голову, улегся на кровати.

После обеда, в привычное для проведения планового политзанятия время, в палату к раненым пришел комиссар. Выслушал доклад старшего сержанта Зайцева. После чего, начав с расспроса новичка о месте, в котором тот был ранен, об обстоятельствах боя, об обстановке на данном участке фронта, комиссар перешел к чтению новой статьи из «Красной Звезды», номер которой принес еще вчера.

Едва комиссар покинул палату, Егор обратился к снайперу:

– Товарищ сержант, разрешите вашу винтовку посмотреть.

Копытов, обрадованный интересом, сменившим нападки на его военную специальность, просиял в улыбке.

– Конечно, разрешу! Прыгай сюда! – Он подвинулся на кровати и стал бережно развязывать лямки брезентового свертка. Спустя минуту извлек на свет красавицу винтовку с оптическим прицелом: – Сейчас матчасть тебе преподам.

– Матчасть трехлинейки я уже проходил, – ответил ему Егор, – а вот прицел такой еще не приходилось видеть.

При виде специально сделанного для меткой стрельбы оружия глаза его заблестели, это не осталось не замеченным снайпером. Егор бережно принял от него винтовку и впился в нее горящим взглядом. Блеск и внешняя аккуратность винтовки впечатлили его.

– Легонькая какая! – Егор покачал оружие в руках. – Лежит хорошо.

– Сбалансирована здорово, – уточняя, ответил снайпер.

– Можно? – спросил его Егор, взявшись рукой за рукоятку затвора.

– Валяй! – ответил ему сержант.

– Ого! – обрадовался Егор легкому ходу затвора. – Не то что у меня была. Грубая такая. И затвор у нее подклинивало, как будто цеплялся за что-то.

Он взял винтовку в руку. Потом, прыгая на здоровой ноге, повернулся к окну, выбрал для прицеливания птицу, сидящую на ветке, и стал прилаживать винтовку к плечу.

– Ого! – не удержался от восторга Егор.

– Что? Хорошо видно? – спросил его снайпер.

– Еще бы! Как будто сама легла в руки! – Егор, улыбаясь впервые за последние дни, оторвался от прицела и посмотрел в сторону.

К видневшемуся за окном зданию церкви, возле которой находились уцелевшие и подремонтированные избы с ранеными, подходил старик в облачении священника. За ним шли несколько женщин, в основном пожилые. Некоторые из них вели за руку маленьких, укутанных в теплые вещи детишек. Старик остановился напротив от церкви и начал креститься, низко, до земли, кланяясь. То же самое стали делать и шедшие за ним женщины.

– Ты чего остановился, боец? – Сержант смотрел на Егора.

Тот кивнул в окно.

– Нельзя! – Он медленно вернул винтовку владельцу. – Хорошая вещь. Пострелять бы из такой.

– Ничего! «Огурцы» у меня есть! Постреляем! Дай только поправиться чуток. Чтобы гулять можно было выходить. С начальством я договорюсь, – сержант стал упаковывать свою любимицу в разложенный на коленях брезент, – поучу тебя основам меткой стрельбы.

– Егор, прыгай назад! – Николай, сидя на своей кровати, подмигнул парню. – Раз ты такой интерес к оружию проявляешь, то я тебе тоже кое-что покажу. У нас в разведке без такой штуки иногда трудно бывает. Я всегда стараюсь его с собой брать. Ну, мало ли что. А вдруг немец незнакомый встретится!

Очередная шутка Николая заметно разрядила обстановку в палате, заставив ее обитателей от души посмеяться. Он пошарил рукой под набитым соломой матрасом в районе изголовья и извлек оттуда небольшой тряпичный сверток. Развернув, продемонстрировал Егору трофейный «Парабеллум».

– Ух ты! – Парень от неожиданности вскинул брови.

– Ну а как же! – Николай протянул ему пистолет. – На, пощупай. Я тебя им пользоваться научу. Отличная вещь. Достался мне по осени от одного обер-лейтенанта. Ну, как достался… Сначала как бы достался. А потом, получается, он мне его завещал.

Егор бросил вопросительный взгляд на Николая. Тот, пытаясь снова острить, отвел глаза в сторону и продолжил:

– Худенький такой был. Не вынес его европейский организм нашей нагрузки. – Он повернул глаза на Егора: – Помер по дороге! А какой из него «язык» мог бы получиться! На целую медаль тянул!

За печкой загоготали оба Василия.

– Вот смотри, Егор. – Николай стал показывать парню, как разбирается пистолет.

Пятую ночь, проведенную в госпитале для легкораненых, Егор почти не спал. Каждая попытка хоть немного пошевелить ногой приводила к многократному усилению боли, которая становилась в такие мгновения просто невыносимой. Он иногда негромко стонал. Все попытки лечь поудобнее заканчивались одним и тем же – острой пронизывающей болью.

Сквозь пелену ночи, которая, казалось, была тише обычной из-за того, что никто не кричал, продолжая воевать во сне, он услышал негромкий голос Николая:

– Что, сильно болит?

– Сегодня очень сильно! Сильнее, чем обычно. Спать вообще не могу, – ответил Егор и вытер пот со лба.

– Ты утром попроси медсестру, чтобы рану твою «красавица» лично посмотрела. Она в этом деле мигом разберется. А то перевязки делает не она. Этим-то что – сменили бинт, и всё, – сказал Николай.

– Расскажи о «красавице», – попросил его Егор, продолжая тяжело дышать и обливаться потом.

– Что, запала в душу? – Разведчик изменил тон.

– Я ее видел-то всего один раз, – оправдывался молодой солдат.

– Ладно-ладно. Она действительно необычной красоты. Я сам таких не видел никогда. Тут полгоспиталя с разбитыми сердцами ходит. А мужикам воевать еще. – Николай заерзал на кровати и повернулся к Егору: – Ей тут один даже стихи посвящал. А другой, художник, портрет ее нарисовал. А главное, она – крепость неприступная. Кто только не пытался ее завоевать. Такие офицеры к ней сватались: герои, красавцы в орденах. А она к себе никого не подпускает.

– А муж у нее есть? – поинтересовался Егор.

– Я лично не видел. Но тут один раненый поведал байку. Вроде приезжал какой-то полковник. И она вела себя с ним так, как будто это ее муж. А так, – Николай протяжно выдохнул, – больше никто ничего не знает. Женщина – загадка!

Егор едва дождался вызова на перевязку. С трудом положив свою больную ногу на низенькую лавчонку, где ему должны были обработать рану и сменить бинт, он начал просить медсестру вызвать доктора. Та, взглянув на парня после первых же его слов, неожиданно запричитала, вытаращив глаза:

– Ой! Что это с тобой? Весь в поту! Подожди-ка. Сейчас я доктора позову. – Она положила инструменты и направилась к выходу.

После ее ухода Егору стало легче на душе. Ему наконец-то удалось достучаться до бессердечных, по мнению многих здешних раненых, медсестер. Но сам он их такими не считал. Подавляющее большинство работниц госпиталя выглядели смертельно уставшими. Порою они быстро заканчивали какую-то одну работу и тут же принимались за другую.

Еще не закончив обработку раны, кто-то из них уже собирался стирать халаты врачей, кого-то отправляли на кухню, кого-то – готовить очередного выздоравливающего к выписке. Красные от постоянного недосыпа глаза, натруженные руки, похожие на руки очень пожилых людей…

Едва появившись в госпитале, Егор обратил внимание на этих женщин, большинство из которых были совсем молоденькими девушками. За всю свою жизнь Егор не видел столько трудолюбивых отзывчивых женщин, отдававшихся всецело тяжелой работе.

Дверь в помещение открылась. На пороге появилась раскрасневшаяся медсестра.

– Давай, солдатик, переходи на стол, ложись, – она стала помогать Егору добраться до стола, на котором в первый день красивая доктор обрабатывала ему рану, – скоро врач подойдет и посмотрит тебя.

Едва она размотала потемневший на ране бинт, как появилась «красавица» и с порога обратилась к раненому:

– А, товарищ боец, который до войны учился в техникуме?

– Так точно, товарищ военврач! – негромко отрапортовал Егор.

Она стала внимательно осматривать рану, иногда надавливая возле нее своими красивыми длинными пальцами.

– Здесь больно? А здесь?

– Больно! – иногда отвечал ей Егор, а иногда просто невольно стонал.

Ему было очень неловко перед этой невиданной красоты женщиной. Он чувствовал себя серым мышонком, маленьким и незаметным. Хотел отвернуться, спрятать взгляд, лишь бы не смотреть на нее или не дать ей смотреть на себя.

«Боже, какая она красавица!» – думал он, когда боль немного отступала. Он стеснялся своей полунаготы, своего неловкого положения, слабости, состояния, не достойного мужчины.

Наконец доктор оставила его ногу в покое и обратилась к стоявшей рядом медсестре:

– Мне его держать надо. Зовите Наташу с Аней и тех двух, что дрова рубят.

Медсестра испуганно посмотрела на нее. Потом почти бегом выскочила из помещения.

Врач стянула с лица марлевую повязку и внимательно посмотрела на Егора, немного нахмурив свои изящно изогнутые, тонкие, черные брови. Он хотел провалиться сквозь землю от ее пристального, проникающего в самое сердце взгляда.

– Ну что, товарищ Щукин, буду вас лечить, – произнесла она своим мелодичным голосом, таким же красивым, как и она сама. – Только предупреждаю, будет очень больно!

Она подняла руку, чтобы надеть марлевую повязку и снова, уже громче, повторила:

– Очень больно! О-очень больно! Вам придется терпеть.

Егор был готов вытерпеть все что угодно перед женщиной, один взгляд которой заставлял его сердце биться чаще, а волю поглощал паралич. Слушая призывы доктора к терпению, он вдруг вспомнил своего односельчанина, дядю Андриана, потерявшего ногу на фронте еще в далеком девятьсот четырнадцатом году. Егор начал нервничать, на лбу выступили крупные капли пота. Он приподнялся на локтях и, гладя прямо в лицо врачу, прохрипел низким голосом:

– Ногу резать не дам! Слышите, не дам! У меня под Шашкино столько товарищей полегло. Я еще отомстить за них должен!

– Да никто у тебя ногу отнимать не собирается! – Врач с насмешкой в глазах посмотрела на него. – Рану чистить буду. Гнойник у тебя там. Вот если сегодня этого не сделать, потом точно без ноги можешь остаться.

Егор после ее слов расслабился и откинулся на спину. В помещение друг за другом вошли три медсестры и два дюжих солдата, одетые в медицинские халаты.

– Полстакана водки! – коротко сказала врач.

В операционной, а точнее, в разделенной пополам натянутой простыней половине комнаты обычной крестьянской избы началась общая возня. Одна из медсестер подхватила Егора за плечи и приподняла его, поддерживая голову ладонью. Другая стала наливать в стакан прозрачную жидкость, запах которой мгновенно разнесся по помещению. Третья зазвенела какими-то медицинскими инструментами, до этого момента накрытыми тканью.

Солдаты встали у ног Егора и замерли в ожидании команды. Доктор все это время возилась на столе у окна, тоже что-то готовя. Стакан с водкой поднесли к губам и, не дожидаясь согласия Егора, невольно ломая его волю, быстро влили ему в рот.

Егор все это время смотрел на красавицу-врача, уже не просто любуясь ею, а еще и наблюдая за каждым изящным движением, словно подаренным ей природой вдобавок к ослепительной красоте. Она стояла к нему полубоком, возле окна, позволяя таким образом рассмотреть всю ее целиком, полюбоваться фигурой. Егор с восхищением наслаждался этой минутой. Ему казалось, что в докторе нет ни единого изъяна, как будто все самое лучшее, что есть на свете, было дано ей одной.

Он даже не сразу почувствовал, как зловонная жидкость, именуемая водкой, стала вливаться в него, обжигая гортань. С трудом проглотив содержимое стакана, он стал хватать ртом воздух, бегая глазами по потолку комнаты.

Доктор повернулась, посмотрела на Егора и, бросив взгляд на одну из медсестер, произнесла:

– Дайте ему еще полстакана.

– Неужели все так плохо? – выдавил из себя Егор, морщась от водочной горечи во рту.

– Не плохо. Просто надо немного потерпеть. – Доктор еще раз взглянула на него. На этот раз глаза ее стали добрее и даже жалостливее: – Потерпи, родной. Так надо. Если нет сил молчать, можешь кричать. Не стесняйся.

Он откинулся головой на стол, на котором лежал. Вторую порцию водки проглотил, уже не замечая ее горечи. Егора перестало трясти. В голове помутнело. В сознании поселилось равнодушие к происходящему. «Будь, что будет!» – сказал он сам себе. В это время чьи-то сильные руки обхватили его голени возле ступней, а медсестры навалились на плечи, всем своим весом вдавливая обессилевшего солдата в деревянный настил стола, покрытого чистой белой простыней.

Егор выгнулся, почувствовав сильнейшую боль чуть выше колена правой ноги. Руками он крепко вцепился в столешницу. Что-то жгучее и холодное проникало в его рану. Тело затрясло. Он замычал, крепко сдавливая зубы, сжал веки.

– Терпи, милый, терпи, – слышал он возле уха тихий голос одной из медсестер.

– Терпим, терпим, терпим! Немного осталось! – Звонкий мелодичный голос доктора перекрывал все остальные звуки в операционной. – Еще немного, еще немного. Вот, вот, вот…

– Молодец, молодец. Все терпишь, все, – снова тихо проговорила возле уха медсестра.

Егор потерял счет времени. Голосов доктора и ее помощницы он уже не слышал. Боль заполонила собой все вокруг. Тело стало моментально мокрым, обильно пропитав потом нательное белье и гимнастерку. Он издал звериный крик, заставивший невольно дернуться всех присутствующих, кроме доктора, которая торопливо и хладнокровно делала свое дело. Егор потерял сознание.

Он пришел в себя, поняв, что отключился совсем ненадолго. Его разбудил голос врача и очередные полстакана водки, насильно влитые в него.

– Ну, молодец! – произнесла доктор своим мелодичным голосом. – У меня тут многие с самого начала орут не своим голосом. Меня проклинают. Чего только не наслушалась. Такое о себе услышала. А мат какой отборный был. – Она обматывала бинтом ногу Егора, периодически бросая на него короткий взгляд своих зеленых глаз.

Рядом суетились медсестры, которые уже перестали держать его за плечи.

– Вы свободны, товарищи, – сказала доктор солдатам в медицинских халатах, те послушно направились к двери. Потом она повернулась к медсестрам: – И вы тоже можете идти.

Егор лежал обессилевший. Равнодушие не покидало его. Он повернул голову к доктору и умоляющим голосом сказал:

– Только водку в меня больше не лейте. Не могу. Пожалуйста.

– Какой ты у меня необычный пациент, – почти смеясь, ответила ему красавица, – другим только налей, рады будут. А этот, видите ли, отказывается.

Она подошла ближе к Егору, наклонилась и, пристально вглядываясь в его глаза, спросила тем самым голосом, который при ее неотразимой внешности окончательно парализовал волю:

– Голова не кружится?

– Нет, – замотал он головой, стараясь оторвать взгляд от зеленых глаз доктора, обрамленных изящно изогнутыми, темными ресницами.

– Хорохоришься. Я же вижу. – Она выпрямилась и обратилась к единственной оставшейся в операционной медсестре: – Форточку откройте. Воздуха не хватает. Только его сначала одеялом укройте. А то мокрый весь.

Она снова повернулась к Егору:

– Не волнуйся. Все нормально прошло. Рану я тебе почистила. Нога цела будет. Повоюешь еще.

И стремительно покинула комнату.

– Легче стало? – спросил Николай Егора, заметив, что тот открыл глаза. – Кто тебе чистку делал? Сама «красавица»?

Тот утвердительно кивнул и, повернувшись на бок, спросил:

– Водички бы.

– Так под кроватью тебе еще вчера целую фляжку оставили. А ты почти сутки проспал. Пайку твою втихую на всех поделили. Я за нее чуть от снайпера пулю не получил, – он подмигнул сидящему на своей кровати возле окна сержанту, – так пришлось «полундру» кричать.

– Тьфу ты! – с улыбкой оскалился тот и отвернулся.

За печкой послышался гогот Василиев.

– И еще у нас тут событие случилось, – он кивнул в сторону Степана, который расплывался в необычной полуулыбке и как будто сиял, – Степка брата своего встретил.

Егор, уже успевший сделать несколько глотков из фляжки с водой, повернулся в сторону светившегося счастьем солдата.

– Представляешь? – продолжил Николай. – Он на перевязку следом за тобой отправился. А пока ковылял, голову повернул на знакомый голос. А там брательник его стоит и медсестру замуж зовет.

Присутствовавшие в палате дружно засмеялись.

– Он с обозом к фронту следовал мимо наших мест. Водитель он, понимаешь? И вот на тебе. А тут наш Степан. Даже сюда к нам в палату заходил. Гостинец оставил. – Николай развел руками. – Правда, мы твою долю тоже поделили. Ты уж не обижайся.

– Да бутылку он нам оставил и махорки насыпал! – разъяснил из-за печи один из Василиев.

Егор снова отпил из фляжки, не сводя взгляд со Степана.

– Семью я свою нашел! – сказал тот радостно. – Детишки мои все живы!

Он опустил голову и стал смахивать рукавом слезы. Подбородок его затрясся. Степан замотал головой и отвернулся.

– Мы-то с тобой думали, что молчит он от того, что шпионит за нами, – Николай стал говорить громче, поглядывая в сторону Степана, – я даже ночей пять не спал. Готов был застрелить его в случае чего. Думал, под видом раненого он к нам притерся, значит.

Николай не успел закончить свою очередную шутку, как ему прямо в голову прилетел валенок.

– Балабол! Когда только ты уймешься! – сказал Степан из угла и засмеялся, а вслед за ним и все остальные.

– Ну а ты-то как? – Николай взглядом старшего брата посмотрел на Егора: – Звериный крик твой все слышали.

– Ну да! Мы тут чуть из хаты не выпрыгнули к тебе на помощь! – Из-за печи показалось намыленное для бритья лицо одного из Василиев.

– А я винтовку расчехлять начал! – засмеялся снайпер.

– Под окном лошадка запряженная стояла. Так та вместе с телегой убежала. За Тулой через час насилу поймали! – наслаждался собственной остротой Николай, поддерживаемый смехом раненых.

– Да вроде чистили, – заявил Егор спокойным голосом и откинулся на кровать, радуясь, что боль в раненой ноге немного поутихла.

– А, понятно, – Николай сел так, чтобы приблизиться к соседу, – у тебя ведь рана касательная? Так, кусочек мяса выхватило, и всё. А «красавица» тебе внутри раны бинтом, смоченным в спирте, повозила. Гной оттуда весь вымыла.

Егор повернулся к собеседнику и с интересом стал его слушать. От неприятного рассказа его даже немного замутило.

– Ты пойми, когда ты в бой шел, на тебе была шинель, гимнастерка, рубашка, кальсоны, штаны ватные. Обычно это все уже очень грязное и со вшами. Мы же подолгу на передовой иногда находимся. Антисанитария и прочее. Бани можно месяцами не видеть. У тебя еще не так, потому что ты только из запасного полка прибыл. Чистенький был, не вшивый. – Николай подробно описывал солдатский фронтовой окопный быт: – Когда пуля в тебя летела, она раскаленная была, соответственно – чистая, без микробов. А в тебя попала, пробила грязные ватные брюки, кальсоны. Да еще пока ты полз в темноте, нацеплял там всякого. Вот у тебя и загноение началось.

Егор почувствовал подступивший к горлу ком. Он потянулся за остатками воды во фляжке, лежавшей рядом с ним на кровати. После нескольких глотков ему стало немного легче. А главное, он ощутил внутреннюю легкость. Как будто что тяжелое, давящее, сняли с него, избавили от гнета. Он повернулся к Николаю и спросил:

– А как тут в баню попасть?

– О! Да ты жить по новой начал! – Разведчик расплылся в улыбке. – Сегодня медсестрам скажем, чтобы завтра тебя в список на помывку внесли. Тут порядок такой! У «красавицы» не забалуешь!

Николай выпрямил свою забинтованную голень и кивнул на нее:

– У тебя хоть касательное ранение. А сколько мучений доставило. А у меня – сквозное. И то же самое было. Прям как у тебя. Тоже мучился. Спать не мог. Ныло все. – Он помотал головой и тяжело вздохнул: – Так она мне, ну, «красавица», значит, смоченный спиртом бинт в рану засовывала и насквозь протаскивала. И так три раза. Вот где я помучился!

– Про его крики мы тебе не расскажем. Пускай в твоих глазах героем остается, – громко сказал Степан, не поворачиваясь из угла.

После этой фразы Николай растерянно посмотрел в его сторону. А снайпер и Василии негромко захихикали, одобряя добродушную шутку молчаливого доселе товарища.

– Не спишь, Егор? – шепотом поинтересовался Николай среди ночи, заметив, что тот ворочается на кровати.

– Нет. После «чистки» отоспался. Сейчас не хочется. А что? – Парень оторвал голову от вещмешка, служившего подушкой.

– Я вот что думаю, – продолжил тихим голосом Николай: – Надо тебе из пехоты уходить.

Егор от удивления и неожиданности приподнялся на кровати и подпер голову ладонью. Разведчик повернулся к нему и, пытаясь сквозь темноту ночи разглядеть лицо парня, продолжил:

– Ты сам посуди. Солдат в пехоте живет всего три боя или три атаки. Не больше. Проверено! Если тебе кто-то будет говорить, мол, он в десяти атаках участвовал и уцелел, плюнь ему в рожу! Не бывает такого! – Привыкшими к темноте глазами Николай смотрел на Егора. – Вот вылечишься, прибудешь на передовую. Опять бой, опять атака. Много вас там уцелело, в бою под Шашкино? Сколько поднялось, а сколько вернулось, можешь сказать? Ты сам уполз, как стемнело. Кого-то вытащили. Опять же темноты пришлось ждать. А кто мог выжить да помер, темноты не дождавшись?

Николай замолчал. Егор опустил глаза в темный пол. Рассуждения товарища взволновали его. Война в представлении солдата стала казаться ему кровавой бойней. В памяти всплыла картина атаки на немецкие позиции возле деревни Шашкино. Вновь в голове промелькнули звуки грохочущего пулеметного шквала, сметавшего бегущих солдат в серых шинелях.

– Вот ты в ногу ранен. И вроде легко. А если бы в грудь или в живот. Выполз бы ты тогда? – Николай еще ближе подвинулся к Егору: – Ногу-то тащил за собой по чуть-чуть. И вроде как дополз до своих.

Парню вновь стало не по себе. На него нахлынули воспоминания о недавнем многочасовом ползании по полю, усыпанному заледеневшими, вмерзшими в землю телами убитых красноармейцев. Он вспомнил Фарафонова, с которым был в одном запасном полку и которого ранили в том же бою. Потом Пшеничникова, вытащенного с поля боя командиром роты и умершего тут же от ранения в грудь.

– А дальше, может, и не повезет. Могут сразу убить. Могут ранить тяжело, будешь мамку звать, пока не сдохнешь! – Николай дышал ему прямо в лицо.

– Так и было, – тихо ответил Егор, – несколько часов столько народу стонало и выло от боли. Санитаров да мамок звали.

Он снова на короткое время погрузился в воспоминания о страшном душераздирающем крике умирающих товарищей, раздававшемся над полем боя. Егор тяжело и часто задышал, потом резко сел на кровати и уставился на собеседника.

– Ты в разведку просись, парень! – удивил его советом Николай.

Егор уставился на соседа, не веря своим ушам.

– Поживешь еще! Разведчики – не пехота. Ими так не бросаются. Там, конечно, своих забот хватает. Но все равно шансов выжить побольше. От тебя самого многое зависит. А в пехоте у тебя выбора нет. Вот цель атаки, штык примкнул – и вперед. То, что ты выжил, это везение. Такого может больше не повториться, – Николай обнял товарища за плечо, как обычно делают, когда пытаются довести до человека что-то очень важное, – разведчик – это товар, как наш снайпер сказал, штучный. Просто так в бой не пошлют.

– Так я же не умею ничего! – возразил ему Егор.

– А я для чего? Нас ведь не завтра выписывают. Буду понемногу науку тебе передавать. Что сам знаю, тебе поведаю. – Он вдруг понял, что говорит громче и может разбудить спящих товарищей, осмотрелся в темноте и продолжил тихим голосом: – У тебя главный козырь тот, что ты местный.

Егор внимательно посмотрел на Николая. Его не на шутку заинтересовали слова товарища.

– Отсюда далеко не зашлют. Сомневаюсь я, что тебя отправят служить куда-нибудь на Урал. – Николай сел на кровати. – Скажешь, что местный. Это значит, что все окрестности знаешь как свои пять пальцев. К тому же у тебя образование. В нашей палате даже семилетки ни у кого нет. А у тебя еще и два курса техникума. По сравнению с нами ты – просто академик.

Разведчик сделал паузу, давая Егору осмыслить свои слова. Он внимательно смотрел на парня сквозь ночную темноту, потом так же шепотом продолжил:

– Вот у меня что? Кое-как пять классов! Потом детдом! Потом ФЗО при фабрике. На этом вся моя учеба и кончилась. Хорошо, что в армию попал. А то бы с дружками по тюрьмам кочевал. – Он медленно вытянулся на кровати. – Просись в разведку! Когда выписывать будут, позовут на комиссию. – Он снова сел. – Ну, могут, конечно, и сразу в часть отправить с «покупателем». Тогда уже по прибытии будешь определяться. Но если сначала на комиссию вызовут и спросят: «Где воевал?», ты смело говори, что разведчик. Проверять не будут. Им не до того. Ну, если так не получится, тогда просто просись в разведчики. Дави на то, что местный и с образованием. Парень ты крепкий, мозги у тебя на месте, голова работает.

– Да во мне роста всего сто пятьдесят шесть сантиметров! – Егор нашел главный, как ему показалось, аргумент. – И худенький я! Как «языков» таскать с таким телосложением?

Николай замотал головой, собираясь возразить.

– Да не худенький ты! Нормальный вполне. Ты крепкий деревенский парень. Выносливый, шустрый! Ты даже не куришь! – Он снова положил руку на плечо Егора. – Рост не главное. Со мной тоже немало низеньких служило. Они в такие дыры пролезали! Под любое проволочное ограждение просачивались! А «языков» таскать – на это здоровяки есть. Ты думаешь, что я сам пленных захватывал? Только раз всего. И то от безвыходности. А так ребята, что пониже, на прикрытии были. А крепыши «языков» таскали. Поди унеси его, когда он мычит и брыкается, как бык. Тихо не всегда получается. А «язык» нужен! Его командование требует! Приказ есть: умри, а «языка» добудь!

– Надо подумать, – проговорил Егор, медленно ложась на кровать.

– Чего думать-то?! – Николай развел руками. – Дело тебе говорю.

Он еще немного посидел перед товарищем, потом глубоко вздохнул и сказал:

– Ну, дело твое. Думай. Я как лучше хочу. Зря говорить не буду.

Егор, утомленный разговором, стал медленно погружаться в сон. Боль в ноге постепенно уходила. Приятная истома наваливалась на измученное тело. Тепло от натопленной печи расслабляло. Егор уснул.

Спящий мозг, как и в предыдущие ночи, видел картину страшного боя под Шашкино. Перед Егором, засунув руки в карманы, стоял коренастый Козлов, облаченный в покрытую снежинками шинель. Сперва Козлов смотрел куда-то вниз, потом поднял глаза и заговорил, как будто жалуясь:

– Смотри, Егор, как мы тут лежим. Я уже в ледышку превратился. Ты не представляешь, как мне холодно. – Он подвел его к своему, покрытому снегом, телу, лежащему на спине с раскинутыми в стороны руками. Мертвое, под слоем льда, лицо замерло в злой улыбке. Пальцы рук скрючились. Ноги неестественно изогнулись. – Ты на ноги мои посмотри! – Козлов рукой показал на вывернутую левую ногу: – Я мертвый уже неделю как, а они все еще умудряются по мне из пулемета попадать. Вон все нутро распороли!

Они стояли рядом и молча смотрели на его мертвое тело. Сзади послышался голос взводного сержанта:

– После нас тут еще два раза в атаку людей бросали. Видишь, Щукин, сколько новеньких. Все поле усыпано!

Егор повернулся на голос, но увидел не сержанта, а мать, сидящую в мрачной, темной комнате с бревенчатыми стенами.

– Егорушка, сынок, поберег бы себя ты, – говорила она ему, – я уж тут молюсь за тебя. Свечку ставлю. От Петеньки полгода уже вестей нет. И ты на службу ушел. Один Ванечка со мною остался. И ему уже скоро восемнадцатый годок пойдет. Тоже служить заберут.

Мать концом платка стала вытирать медленно бегущую по щеке слезу.

Глава 4

Егор жмурился от яркого апрельского солнца, одарившего его радостью теплого весеннего дня. Настроение было бодрым. Он шел по влажной, с мелкими лужами тропинке, любуясь новенькими кожаными ботинками, только что удачно полученными на складе от госпитального старшины.

Несколько дней назад старшина вставлял раму в избе, где находилась палата Егора. На месте окна, выбитого во время ожесточенных боев в конце декабря прошлого года, были доски, утепленные старым ватником, а всю комнату освещало единственное окошко. Рукастый старшина, в молодости работавший плотником, с помощью двух легкораненых, одним из которых был Егор, установил новенькую раму и застеклил ее. Теперь палата сияла удвоенным количеством света.

По окончании работы, как бы невзначай, вполне искренне Егор сказал старшине, что тот очень похож на его отца, колхозного плотника, – и внешне, и в манере работать. Старый солдат, не дававший волю чувствам и чрезмерно требовательный к подчиненным, не подал виду. Но наблюдательный Егор отметил, как старшина смутился после этих слов. К тому же, судя по возрасту, у старшины должны быть дети, ровесники Егора.

В конечном итоге, выдавая парню на складе выписное обмундирование, состоявшее из комплекта нательного белья, двух пар портянок, плащ-палатки и пилотки, старшина отозвал его в сторону. Потом дождался, пока все выйдут, и поставил перед Егором пару новеньких кожаных ботинок подходящего размера. А сверху положил почти новые, хорошо простиранные солдатские брюки и обмотки.

– Носи, боец. – Старшина положил на стол свои натруженные руки и опустил голову. Немного помолчав, добавил: – У меня два сына где-то воюют. Вестей от них давно уже нет.

– А у меня от брата писем нет. Даже не знаю, где он сейчас, – ответил Егор, не зная, как себя вести в ответ на проявленную доброту, – еще в июле к себе уехал. Жену с сыном родителям оставил.

– А где они у тебя сейчас? – Старшина поднял на парня глаза.

– Не так далеко отсюда, в Теплом. – Егор сжал губы, пытаясь не расстроиться из-за воспоминаний. – Деревню нашу фрицы сожгли. Одни печные трубы остались.

Старшина ничего не ответил. Он устало смотрел куда-то в даль. Потом торопливо достал из кармана толстый кисет и резко протянул его Егору, предлагая закурить. Тот покачал головой, молча отказываясь от предложенного.

– Ну, давай иди, примеряй обновки. Если что, подойдешь, – сказал старшина, явно собираясь остаться один, – ботинки совсем новые. Штаны я на тебя подобрал. Обмотки нормальные. Носи.

Егора радовал его внешний вид. Даже шинель, которая раньше была ему немного великовата, теперь сидела на его чуть откормленной в госпитале фигуре как нужно.

Слегка прихрамывая на раненую ногу, которую он старательно расхаживал, Егор шел на комиссию, решение которой должно было стать для него судьбоносным.

Возле избы госпитального начальства уже стояли и курили четверо солдат, еще ранее обмундированные старшиной. Они шутили и смеялись. Весело травили анекдоты, вспоминали что-то из жизни, абсолютно не волнуясь о том, что уже скоро снова могут оказаться на передовой, в самой гуще фронтовых событий.

– Смотри-ка, а Щукину старшина заправские ботинки выделил. Не то что нам – обноски на размер больше, – сказал один из солдат.

– Вот что значит с начальством дружбу водить, – заключил другой.

Егор собрался было ответить, но тут все сразу замолчали, увидев в дверном проеме штабной избы военного врача, любимую всеми «красавицу». Она вышла на крыльцо в накинутой на плечи шинели, не обращая внимания на солдат, быстро спустилась вниз по ступенькам и так же быстро стала удаляться в направлении избы, служившей операционной. Все пятеро замолчали, как по команде.

Егор невольно приоткрыл рот и с перехваченным дыханием замер на месте. Никогда он еще не видел столь идеального создания, на котором даже военная форма и хромовые комсоставские сапоги смотрелись столь же изящно, как и медицинский халат с марлевой повязкой на лице, как приталенная шинель и меховая шапка. Изящная фигура, тонкие голени, прямая спина, красивая от бедра походка. Он буквально сверлил глазами эту женщину.

После минутного молчания один из солдат наконец изрек:

– Даже не обернулась. Ей совсем, что ли, мужики не нужны?

Едва начавшееся обсуждение было прервано командой батальонного комиссара, неожиданно для всех появившегося на крыльце:

– Ну-ка, смирно! Отставить курение! – Комиссар обвел стоящих взглядом, остановился на Егоре. – Щукин, заходи первым.

Тот глубоко вздохнул и строевым шагом, с еле скрываемой хромотой, зашагал в сторону крыльца.

Он представился присутствующему в помещении воинскому начальству, состоявшему из сидящих за широким столом майора и батальонного комиссара. За ними, возле окна, опираясь локтем о стену, стоял и курил, глядя в окно, широкоплечий молодой капитан. Он бросил короткий взгляд на вошедшего Егора и продолжил беззаботно смотреть в окно, периодически затягиваясь полной грудью.

Майор внимательно осмотрел прибывшего солдата с ног до головы и стал что-то читать и перелистывать на столе. Комиссар сел возле него, положив перед собой изуродованную руку и вполоборота, из-за поврежденного глаза, посмотрел на Егора:

– Что, красноармеец Щукин, засиделся ты у нас? Пора в действующую армию, – сказал он, улыбнувшись перекошенным от глубоких шрамов лицом.

– Так точно, товарищ батальонный комиссар! Пора! – бойко ответил Егор, по-строевому вытянувшись по стойке «смирно».

– Щукин у нас местный, недалеко тут его деревня, – негромко сказал комиссар, обращаясь к присутствующим командирам.

– Образование у вас какое, товарищ красноармеец? – спросил Егора майор.

– Семилетка в Троицком и два курса Иваньковского техникума механизации сельского хозяйства, товарищ майор, – бегло ответил ему Егор.

Майор почесал висок, любуясь стоящим на вытяжку и безупречно отрапортовавшим солдатом.

– Нога не болит? – снова задал он вопрос.

– Я здоров! Прошу отправить меня на передовую, товарищ майор! – так же громко ответил ему Егор.

Начальники переглянулись между собой.

– Разрешите обратиться? – неожиданно спросил их солдат.

– Обращайтесь. – Все, кроме капитана, посмотрели на Егора.

– Отправьте меня, пожалуйста, служить в разведку! – Он напрягся, пытаясь подавить в себе волнение и надеясь не забыть ни единого слова из заранее приготовленных для этого случая.

Много раз за последние дни Егор репетировал речь для комиссии. Он старательно подбирал слова, готовил аргументы. Ему казалось, что найденные им доводы должны повлиять на решение тех, кто будет определять его дальнейшее место службы.

– А почему именно в разведку? – спросил его комиссар, привыкший, что чаще всего на комиссиях солдаты просятся в отпуск, волнуясь за оставленные дома семьи.

И на этот вопрос, вполне ожидаемый, у Егора был готов заученный ответ:

– Я же местный, товарищ батальонный комиссар! Я тут в округе каждый лесок знаю. Все с самого детства исходил.

Сидящие за столом снова посмотрели друг на друга, потом на Егора. Стоявший спиной к нему капитан, все еще продолжавший неспешно курить и смотреть в окно, неожиданно задал вопрос:

– Щукин, а между какими пальцами у меня папироса зажата?

Егор лишь один раз имел возможность увидеть руку капитана, в которой тот держал дымящуюся папиросу, когда вошел в помещение для доклада. До этого момента он его ни разу не встречал. Однако наблюдательный Егор, уже начавший тренировки по развитию внимания под руководством опытного разведчика Николая, вспомнил, что заметил изуродованную, без указательного пальца, кисть левой руки капитана. Тот держал папиросу именно в этой, левой руке. И повернулся к Егору именно левым боком.

– Товарищ капитан, вы держите папиросу, – он замялся, делая паузу, за время которой стал вспоминать названия пальцев руки, – между безымянным и средним пальцами.

Капитан быстро повернулся от окна. Оба сидящих за столом, с легким одобрением на лице посмотрели на его реакцию. На это капитан ответил, гася папиросу в блюдце, служившем пепельницей:

– Если у красноармейца Щукина все в порядке с политподготовкой, я беру его к себе в разведвзвод.

– Конечно, в порядке! – начал комиссар, глядя на капитана. – Комсомолец, политически грамотный, морально устойчивый. Помогал нам тут в обустройстве госпиталя. И еще прошел курс меткой стрельбы под руководством лечившегося у нас снайпера. Я могу поручиться за красноармейца Щукина. Даже дам рекомендацию, если он надумает в партию вступать.

– В партию еще заслужить надо! – вставил свое слово майор.

Капитан сел за стол:

– Вносите Щукина в мой список. Я его к себе беру.

Майор улыбнулся, посмотрел на Егора и, наклонившись к лежащим на столе бумагам, произнес:

– Ну что, боец. Поздравляю тебя с внесением в списки личного состава двадцать седьмого артиллерийского полка. Будешь разведчиком служить.

Трясясь в кузове потрепанного армейского грузовика «ЗИС-5», Егор сожалел, что не может сообщить Николаю о том, что сбылась их общая, именно общая мечта о службе в разведке. Ему думалось, что товарищу, покинувшему госпиталь двумя неделями ранее, было бы радостно узнать о решении комиссии. Еще раньше они пытались предположить вероятное время выписки. Хотели сделать это одновременно и служить дальше вместе. Но сейчас они даже не могли переписываться, так как никто их них не имел адреса полевой почты друга.

Маленькой надеждой для Егора было то, что Николай мог быть направлен на прохождение службы тоже в двадцать седьмой артполк, где они могли бы встретиться. Но рассчитывать на такое чудо особо не приходилось. Воинских частей, куда отправляли выписавшихся из госпиталя, в округе было много. Любая из них могла стать пристанищем старшему сержанту Зайцеву, который при выписке убывал в направлении, неизвестном даже ему.

Мысли Егора прервал громкий звук натужно вращающейся пары колес, почти наполовину погрузившихся в вязкий чернозем. Они снова застряли в грязи весенней распутицы.

– Вылезай, славяне! Толкать будем! – Из кабины высунулся молодой усатый водитель.

Он посмотрел под колеса машины, выматерился и исчез в кабине. Капитан и пятеро красноармейцев, в том числе Егор, спрыгнули из кузова и стали дружно упираться в борт грузовика, раскачивая его по команде. К их радости из леса выбежали еще несколько человек в маскировочных халатах с оружием и без лишних слов присоединились к работе.

Когда «ЗИС» наконец выбрался из колеи, один из «лесных» бойцов стал что-то докладывать капитану. Тот принял его рапорт и неожиданно махнул Егору рукой, подзывая к себе.

– Товарищ Щукин, поступаете в распоряжение командира отделения разведчиков младшего сержанта Каманина.

Капитан отвернулся к машине, махнул рукой солдатам и полез на свое место в кабине.

Каманин проводил глазами грузовик и повернулся к Егору. Высокий, хмурый, темноволосый разведчик осмотрел нового подчиненного с ног до головы. Тот вытянулся, ожидая вопроса, одновременно радуясь, что мечта двух последних месяцев начала воплощаться.

– Как зовут? – негромко поинтересовался сержант.

– Егором, – ответил тот, едва сдерживая радостную улыбку.

– Зовут как? – резко и громко проорал младший сержант, мгновенно став каким-то злым.

Егор моментально сообразил, какую допустил ошибку.

– Красноармеец Щукин! – громко сказал он, вытянувшись еще сильнее и пытаясь стать одного роста с высоким Каманиным.

Младший сержант начал заметно добреть лицом. Он не сводил глаз с Егора. Потом, уже негромко, спросил:

– Давно в разведке?

За спиной командира начали собираться его бойцы. Все были облачены в маскировочные халаты, все сосредоточены, с оружием.

– Только прибыл. В пехоте служил. К вам сам попросился, – так же громко ответил Егор.

– Во, сумашедший! – засмеялся смуглый темноволосый солдат, державший свой автомат на груди.

– Делать больше нечего! – заулыбался другой боец. Он был рыжий, худой, высокий, из-за его спины виднелся ствол винтовки.

– Отставить! – громко рявкнул Каманин, после чего все его солдаты медленно отошли в сторону.

Егор не собирался врать. Предварительно анализируя возможный исход событий, он принял для себя одно решение: быть честным. Он не собирался приписывать тебе мнимые заслуги, выдавать чужие подвиги за свои. Хотя мог это сделать, хорошо помня рассказы Николая о боевой работе разведчиков.

– Я сам попросился! Доброволец! – Егор решил объясниться, видя непонимание со стороны младшего сержанта и его бойцов.

– Романтики захотелось? – Каманин, нахмурившись, посмотрел на парня. – Ты думаешь, нам тут легко. Думаешь, мы циркачи какие-нибудь.

Он нервно обернулся, посмотрев на солдат. Те стояли молча и ждали указаний.

– Полк только две недели как на фронт прибыл. Нам задачу поставили: «языка» привести. А там оборона, которую фрицы четыре месяца выстраивали. У нас уже одна группа не вернулась. Другая позавчера нарвалась на секрет. Бой завязали. Еле ушли. Двоих ранеными принесли. – Каманин заметно нервничал. Но было видно, что раздражало его вовсе не появление совсем еще «зеленого» Егора, а что-то другое, более важное. – Вон на три версты в тыл ушли, чтобы занятия с бойцами провести.

– Товарищ младший сержант – Егор понял, что самое время открыться своему новому командиру и предоставить ему главный козырь: – Я местный. Моя родная деревня совсем недалеко тут. Я эти леса хорошо знаю, все еще в детстве исходил. Я поэтому и попросился в разведку.

Каманин после этих слов как будто немного успокоился. Лицо его вытянулось. Он одобрительно покачал головой. На несколько секунд о чем-то задумался, потом сказал:

– Вставай в строй.

Младший сержант подошел к группе разведчиков и на ходу сказал одному из них:

– Бушуев, отдай найденную винтовку новенькому.

Невысокий боец снял с плеча проржавевшую, покрытую следами плохо очищенной грязи трехлинейку со штыком и передал ее Егору со словами:

– В лесу нашли. Ее бы в порядок привести.

Егор принял винтовку и встал на левый фланг строя. Группа двинулась в глубь леса, ступая абсолютно бесшумно, обходя низко растущие ветки и поваленные стволы деревьев.

О беззвучном передвижении, основанном на особом способе перемещения ступни, Егор так же узнал от опытного Николая. Он уже пытался тренироваться в госпитале, насколько это могла позволить ему раненая нога. Достиг в этом самого незначительного успеха, но главное, хорошо освоил теорию. Правда, это Егор твердо решил скрывать от своих новых сослуживцев. Скрывать, хотя бы до подходящего случая, он решил и само знакомство с Николаем.

Уходя в глубь леса, через некоторое время группа достигла тыловых подразделений, что стало понятно по суете солдат возле полевых кухонь, шалашей, землянок, повозок, ящиков с различным имуществом. Разведчики, молча и не останавливаясь, следовали в неизвестном Егору направлении. Наконец они миновали позиции артиллеристов, готовивших маскировку из длинных веток для своих «полковушек», установленных в неглубокие окопы округлой формы.

Группа спустилась в глубокий овраг, с одной стороны окаймленный деревьями, с другой – огибающий край широкого поля. Из него выходило еще несколько небольших овражков, один из которых, углубленный, послужил основой для создания в нем длинной землянки, запросто вмещавшей в себя не менее стрелкового взвода. Над землянкой был устроен такой же длинный шалаш, по виду построенный совсем недавно.

От природы смекалистый и мастеровитый, Егор сразу сообразил, что появление шалаша было обусловлено весенним подтоплением землянки. Тем более что снаружи он выглядел вполне обжитым, а землянка не имела даже двери или чего-либо ее заменяющего.

Возле шалаша сидели на поваленном дереве несколько солдат. Перед ними стоял плечистый военный среднего роста. Его можно было безошибочно определить как командира или политработника по наличию пистолетной кобуры на поясе и кожаной командирской сумки, висящей на ремне через плечо.

Когда до шалаша оставалось не более сорока метров, солдаты встали с дерева и стали разбредаться. Их начальник обернулся и хмуро уставился на приближавшихся, явно ожидая чего-то.

Каманин по-уставному построил группу и доложил командиру о прибытии с занятий, как он сказал, по отработке действий в тылу противника. Егора данный доклад даже воодушевил. Его даже стало волновать, что он может не подойти для службы в рядах этих отважных и смелых людей. Больше всего в этот момент он переживал за свой совсем небольшой рост. Это особенно было заметно по его нахождению в солдатском строю, состоявшем из ребят куда более высоких, чем он.

После выполнения команд «вольно» и «разойтись» Егор все еще оставался «в строю», понимая, что ему вскоре придется представиться человеку, которому только что доложил о прибытии группы младший сержант Каманин.

Негромко обсудив что-то, стоя вплотную друг к другу, тот подвел командира с лейтенантскими петлицами к Егору:

– Вот, говорит, что местный. Все леса тут хорошо знает. Начштаба его из госпиталя привез.

Лейтенант внимательно посмотрел на Егора. Было видно, что появление в его подчинении новенького с хорошим знанием местности ему было приятно.

Каманин оставил их вдвоем и направился в сторону шалаша.

– Красноармеец Щукин! – громко выпалил Егор. – Прибыл для дальнейшего прохождения службы!

– Командир разведвзвода лейтенант Баранов, – негромко представился взводный и добавил: – Ты, Щукин, так не кричи. У нас служба неброская. Стараемся не шуметь.

Он повернулся и поманил Егора за собой.

– На самом деле здешний? – спросил он. – Откуда именно?

– Да тут рядом совсем моя деревня, товарищ лейтенант. Рукой подать. Только нет ее сейчас, одни трубы печные остались. Фрицы сожгли всё при отступлении, когда наши их погнали.

Баранов остановился возле большого раскидистого дерева. Он немного помолчал, глядя в поле, на краю которого виднелась полоса густого леса.

– Людей у меня мало, Щукин, – начал он, опустив голову и облокотившись на ствол дерева: – Четвертый день группу ждем с того берега Зуши. Командование «языка» требует взять. Да еще офицера. Да чтоб повыше чином был.

Лейтенант немного помялся, глубоко вздохнул. Егору было хорошо видно, что командир чем-то глубоко озабочен и крайне устал от нервного напряжения. Глаза его были красными, щеки с двухдневной щетиной ввалились. Он продолжил, все так же глядя в сторону дальнего леса:

– Разведчики в стрелковых полках уже притащили пару фрицев. Да все рядовых. От них толку почти нет. – Лейтенант сдвинул рукой шапку на затылок. – Ты в разведке не служил?

Егор немного напрягся, ожидая, что отрицательный ответ может поставить крест на его службе во взводе разведки. Но врать в данной ситуации он счел абсолютно неуместным, поэтому ответил совершенно честно:

– Нет. Я в пехоте был. Здесь недалеко, под Шашкино, меня ранили. В ногу. Во время атаки. Два месяца лечился. А теперь сюда к вам сам попросился. – Он чувствовал, что заметно волнуется. Его даже стал пробивать легкий озноб. Чувство неустроенности вселилось в душу солдата. Он с напряжением ожидал хода дальнейшего разговора с лейтенантом.

– Хорошо, что сам попросился. Такие, как ты, мне сейчас ох как нужны. – Баранов посмотрел на Егора. – Полк недоукомплектован. Люди все еще прибывают. Кто из госпиталей, но с ними проще, воевали уже, обстрелянные. А так – все из тыла, наспех обученные.

Лейтенант сделал несколько шагов и остановился возле участка леса с ровно снятым слоем грунта на небольшой поверхности. С первого взгляда Егор понял, что на земле нарисована карта местности. Изогнутая борозда показывала реку. Сбоку к ней вела еще одна, потоньше. Кора деревьев лежала в нескольких местах. Кое-где были раскиданы крупные куски мха. Глядя на импровизированный план, парень стал подозревать, что куски древесной коры указывают на деревни, а мох – это леса и рощи.

Баранов поднял с земли две палки. Одну из них он аккуратно положил на земляную карту, а другую оставил в руке.

– Вот реки: Зуша и Снежедь, – он провел палкой, как указкой, по бороздкам на земле. Потом посмотрел на Егора, – понимаешь?

Тот кивнул в ответ.

– Это дорога Болхов – Мценск. – Лейтенант быстро провел по лежащей палке, изображавшей дорогу.

– А это деревни? – Солдат опередил его своим вопросом.

– Так точно! – Баранов последовательно указал на куски коры на земле: – Шашкино, Миново, Ущерево, Городище. Наше задача – взять под контроль эту дорогу. Перерезать тем самым сообщение между соединениями гитлеровцев в обороне. А чтобы к ней подобраться, надо взломать сплошную оборонительную линию противника.

Лейтенант потряс в воздухе указкой и бросил ее на землю.

– Два раза ребят посылал за «языком». Оба раза безрезультатно. Нарвались разок. Бой завязался. Еле ушли, – он снова стал заметно нервничать, сунул руки в карманы галифе, стал водить глазами по верхушкам деревьев, – одна группа не вернулась! И вестей никаких. А с ними мои самые опытные разведчики ушли. Остался один Каманин. Остальные разве что обстрелянные.

Баранов еще раз помялся, не пытаясь скрыть свое раздражение. Егор, глядя на него, понял, что еще ни разу не видел столь непринужденного общения между командиром и красноармейцем. У него складывалось впечатление, что лейтенант не только знакомит его с боевой обстановкой, но и пытается советоваться. По всему казалось, что он сам не был опытным разведчиком и, скорее всего, был назначен командиром разведвзвода за неимением другой подходящей кандидатуры.

Егор вспомнил лейтенанта Стрижака, ночевавшего у них в доме накануне прихода гитлеровцев в их деревню. Тот был таким же измотанным, усталым. Только в отличие от нервного Баранова Стрижак выглядел спокойным и даже равнодушным. То ли на самом деле он был таким, то ли умел делать вид. А может, многие дни боев в отступлении и гибель подчиненных сделали этого человека отрешенным от происходящего.

– Сегодня в караул заступишь, – неожиданно сменил тему разговора лейтенант. Он посмотрел на винтовку, висевшую на плече Егора: – Ну-ка, покажи.

Он протянул Баранову свою трехлинейку, полученную часом раньше из рук солдата Бушуева. Командир повертел в руках трехлинейку, осмотрел ее, попытался открыть грязный и проржавевший затвор.

– Где тебе ее дали? – почти смеясь и одновременно возмущаясь, сказал он.

– По приказу младшего сержанта Каманина получил. Ваши солдаты нашли ее в лесу во время занятий, – ответил Егор, почувствовав, что невольно компрометирует бойцов в глазах командира.

– Прикажу старшине, чтобы выдал тебе нормальную. А эту ему сдашь, – лейтенант не придал значения словам Егора, – почти весь полк вооружили тем, что в полях собрано. Пушки новые получали. А винтовки – что попало. В стрелковых полках еще что-то стоящее. А у нас… Оружейники день и ночь работают, восстанавливают то, что заржавело давно.

Баранов еще немного покрутил в руках винтовку Егора. Потом, задумавшись, сказал:

– Это только между нами. Смотри, не брякни где не попадя. Понимаешь, о чем я тебе говорю.

Егор уже слышал об особых отделах в подразделениях Красной Армии. Держать язык за зубами, предварительно думая над каждым словом, становилось его привычкой, жизненно необходимой при нахождении в суровой обстановке на передовой.

– Понимаю, товарищ лейтенант, – ответил он, не задумываясь, но таким тоном, чтобы Баранов не сомневался в искренности его слов.

Егор уже чувствовал наступление утра. Ночная темнота постепенно уходила. Над землей поднимался густой туман, который был плотным и высоким даже в лесу. Прошедший вечером дождь значительно снизил температуру воздуха.

Плащ-палатка, надетая поверх шинели, хорошо защитила одежду от влаги, но совершенно не спасала от холода. Постепенно Егор начинал чувствовать, что замерзает. Особенно раненая нога. Единственное, что совсем не беспокоило парня, это добротные ботинки и теплые портянки, полученные вчера от непривычно заботливого старшины госпиталя. Ноги были в тепле.

Егор не спеша прогуливался от одного дерева к другому. Ненадолго останавливался, оглядывался по сторонам и отправлялся к следующему дереву. Полученный накануне, перед заступлением в караул, инструктаж был очень подробным. Егор старательно не смыкал глаз и настолько проникся поставленной задачей, что окончательно выдавил из себя желание заснуть.

Егор старательно нес караульную службу. Каждый шорох, каждый шум, даже самый незначительный, не могли остаться незамеченными. Еще вечером Баранов в своей непринужденной манере рассказывал о профессионализме немецких разведывательных групп, регулярно действовавших в тылах наших передовых частей. Упомянул он и о регулярных похищениях зазевавшихся солдат или задремавших на посту часовых. Лейтенант преподнес это настолько ярко, что Егор почувствовал настоящий испуг.

Иногда он оглядывался в сторону шалаша, служившего пристанищем разведчикам, старательно осматривал подступы к нему, пытаясь предотвратить в случае необходимости нападение немецких охотников за «языками».

В очередной раз обернувшись на шалаш, он увидел две скользнувшие в темноте фигуры, проследовавшие за ближайший кустарник. Егор присмотрелся. Потом стал настороженно оглядываться по сторонам, пытаясь понять, было ли это на самом деле или начала сказываться усталость. Кто были эти две тени: свои или чужие?

Он боком шагнул в гущу веток ближайшего дерева.

Со стороны шалаша проскользнули еще две тени, на этот раз не в кустарник, а вниз по оврагу. Это успокоило Егора: теперь он точно знал, что ему не показалось. Он продолжал стоять среди веток, прикрытый с двух сторон широким кустарником, что делало его почти невидимым отовсюду благодаря темноте и туману.

Ориентируясь в темноте, он хорошо видел, как одна тень, незадолго до этого скользнувшая из шалаша в овраг, медленно приблизилась к нему с другой стороны. Это насторожило Егора. Он заметил, что тенью был тот самый рыжий разведчик из его взвода, который еще вчера ухмылялся над его добровольным приходом в разведку.

Рыжий залег под кустом в двух десятках метров от дерева, в кроне которого находился Егор, и стал смотреть в сторону шалаша. При этом он растерянно вертел головой по сторонам, как будто пытался найти кого-то.

Наконец Егору стало понятно, что ищут именно его. Вероятно, это было продолжение вчерашних занятий по подготовке групп для захвата «языка». А объектом тренировки должен был стать сегодняшний часовой.

Эта мысль родилась в голове молодого солдата после рассказа Николая еще во время лечения в госпитале. Опытный разведчик рассказывал о довоенных учениях, когда отрабатывались действия, во время которых похищались бойцы «вражеской» воинской части. Тем самым молодые солдаты получали опыт работы в ближнем тылу реального противника.

Егора такая мысль поначалу даже позабавила. Но, помня тщательный инструктаж лейтенанта перед заступлением в караул, он стал внимательнее вглядываться в темноту и прислушиваться к доносившимся шорохам. Едва он насторожился, как где-то сзади раздался хруст веток. Он медленно отвел в сторону руку с винтовкой и, как только шум усилился, резко прыгнул влево и мгновенно повернулся, держа оружие на изготовку.

– Ха! – недовольно усмехнулся разведчик, пытавшийся броситься под ноги Егору, чтобы повалить его на землю.

Молодой солдат растерянно стал осматриваться по сторонам, пытаясь понять, как ему вести себя в ситуации, когда его неожиданно атаковали свои же, да еще в целях отработки действий по захвату «языка». Настороженность и отменная реакция снова не подвели Егора. Едва он почувствовал приближение к себе очередного «охотника», моментально отпрыгнул в сторону, не дав схватить себя за шею. Чьи-то руки крепко вцепились в капюшон плащ-палатки. Резко поворачиваясь с винтовкой в руках, Егор сбил штыком с ног человека в маскхалате, смахнув с его головы шапку. Упавший вдруг громко крикнул:

– Отставить! Отставить, Щукин! Свои! – Перед Егором на земле распластался, подняв руки вверх, сам лейтенант Баранов.

Из-под дерева и за дальним кустарником послышался смех разведчиков, понявших неудачный исход тренировки.

– Отставить смех! – снова крикнул Баранов. – Виноградов, Панин, Бушуев, ко мне!

Разведчики быстро построились возле своего командира. Егор тоже встал по стойке «смирно», ожидая услышать гневную речь командира.

Тот нервно прошелся вдоль строя, потом, уже негромко, начал говорить:

– Вот видите! Вся наша подготовка коту под хвост, – Баранов стал ходить взад- вперед, – даже неопытный солдат смог нас раскусить, несмотря на крайнюю усталость, дождь и холод. А там, за Зушей, опытный враг, уже изрядно повоевавший. Его всю зиму и полвесны пытались выбить с занимаемых позиций. Он там укрепился лучше некуда. Обложился минами, колючей проволокой, дотов понастроил.

Лейтенант нервно махнул рукой и быстро направился в сторону шалаша. Пройдя половину пути, он, не оборачиваясь, крикнул:

– Вольно! Разойдись!

Разведчики с горестным видом проводили взглядами своего командира.

– Ну, что же ты нас так подвел, боец Щукин? – неожиданно произнес высокий рыжий солдат, скривив лицо в недовольной гримасе.

– Да, готовились-готовились, отрабатывали-отрабатывали. А ты нас уделал, – сказал второй разведчик.

– Все равно сегодня в ночь пойдем в поиск. Лейтенанта в штабе каждый день треплют, «языка» требуют, – проговорил Бушуев, бросив косой взгляд на Егора.

Егор крепко спал в землянке, им же самим приготовленной к проживанию. Полдня он был в наряде по очистке помещения от земли и грязи, образовавшейся после весеннего подтопления. Сейчас землянка была насухо убрана. Пол застелен соломой, над входом в качестве двери повешена ничейная плащ-палатка. Здоровяк-старшина заботливо установил печку-буржуйку, которая своим теплом подсушивала пропитанные влагой стены и потолок деревянной постройки.

Егору выпало первым спать на верхних нарах в дальнем углу. Из последних сил, шатаясь от усталости, вызванной постоянными нарядами и караулами, он застелил деревянный лежак слоем соломы. Сверху положил свою плащ-палатку. Привычным движением соорудил из тощего вещмешка подобие подушки и, не раздеваясь, в шинели и ботинках лег и отвернулся к стене.

Усталость одолела молодой организм. Он крепко спал и видел во сне родной дом. Тот самый, который четырьмя месяцами ранее безжалостно сожгли фашисты. Но ему он виделся целым, любимым всеми членами большой крестьянской семьи Щукиных. Дом, своими руками построенный отцом Егора еще до его рождения. Из этого дома когда-то, после конфликта с отцом, ушла на заработки в город мать, забрав с собой еще совсем маленьких старшую сестру и брата Петра. Три года она работала на дому у помещицы, одна поднимала детей. Все это могло бы так и продолжаться, если бы не болезнь, вынудившая мать вернуться домой в деревню к мужу и повиниться ему. Отец принял ее, не стал браниться, и семья Щукиных зажила по-прежнему. Вскоре конфликты родителей между собой возобновились, к счастью, они никогда, на радость детей, не заканчивались рукоприкладством. Отец ни разу не позволил себе ударить самовольную и высокомерную по характеру мать, лишь срывался в гневную брань. Но, едва высказавшись, он отходил и становился прежним – спокойным и рукодельным хозяином.

Командир дал отдохнуть не только Егору. В землянке спали еще несколько разведчиков. Не смыкали глаз только те четверо, кому ночью предстояло идти в поиск на занятую противником территорию.

Который день в штабе не давали покоя лейтенанту Баранову, требуя добыть «языка». Тот нервничал, терял последний покой и силы. Исхудал окончательно. Днем ранее Егор, заступая на пост, случайно услышал отрывок разговора командира с Каманиным.

– Сказали, что партбилет положу на стол, если «языка» не приведу! – раздосадованно говорил лейтенант. Каманин сурово молчал.

Четверо разведчиков, уделив несколько дней тренировкам и занятиям, теперь готовились к выполнению боевой задачи. Они уже облачились в маскхалаты и сейчас, сидя на расстеленных на земле плащ-палатках, готовили автоматы и гранаты.

Остальные, кто был свободен, вполголоса обсуждали вероятность благополучного исхода поиска. Их мало волновал захват и доставка «языка», ставшие, казалось, головной болью только одного Баранова. Солдаты волновались только за своих товарищей. Каждый ставил себя на их место, и все разговоры сводились к тому, кто бы что сделал в случае абсолютно безвыходной ситуации.

– Подъем, боец! – услышал сквозь сон Егор.

– Я! – еще не открыв глаза, повернулся тот к будившему его Каманину.

– Просыпайся. Со мной пойдешь. На столе ватник и маскхалат. Одевайся. Шинель, вещмешок здесь оставь. Бери винтовку. Патроны у Бушуева возьми, – он стоял возле Егора, положив руку на край нар, – на сборы десять минут. Ужинать не будешь. Все.

Егор спустился с нар и стал быстро готовиться к чему-то пока еще неведомому. Из всего сказанного его очень сильно смутила новость об отсутствии ужина. Это означало, что предстоит боевая работа, перед которой, по опыту, не рекомендуется принимать пищу для предотвращения тяжелых последствий при ранении.

Облаченный в не по росту большой маскировочный костюм, надетый поверх пришедшегося впору ватника, Егор подошел к Бушуеву. Тот без слов извлек из патронного ящика несколько винтовочных обойм и протянул их новичку. Егор уложил боекомплект в подсумки, после чего получил нож в ножнах.

– Это твой. Нам без него нельзя, – сказал Бушуев и добавил: – Лопатку возьми. Тоже может пригодиться.

Гордый собой Егор, то и дело пытавшийся представить себя со стороны, облаченный в снаряжение, доступное только боевым разведчикам, шел след в след за Каманиным. Ему очень хотелось, чтобы сейчас его увидел Николай, надоумивший когда-то Егора пойти в разведчики…

– Ты же местный? – прервал его мысли Каманин. – Представляешь, где мы сейчас?

– Представляю, товарищ младший сержант, – ответил Егор, тут же в душе отругавший себя за отвлеченные мысли вблизи передовой, – а мы тоже за линию фронта идем?

– С чего ты взял? Мы с тобой на переднем крае будем заниматься поиском целей. Такая наша на сегодня будет боевая задача.

Разведчики миновали землянки и хорошо замаскированные позиции минометчиков стрелкового полка. Прошли мимо горстки сидевших в лесочке солдат, внимательно слушавших политрука. Спустились в петляющую траншею, которую спешно углубляли несколько совсем молодых бойцов, раздетых до гимнастерок.

Вскоре они подошли к большой землянке, к которой вела глубокая, подбитая для крепости бревнами траншея с выделенными в ней стрелковыми ячейками и широкими окопами для пулеметчиков.

– Пока отдыхай, – сказал Каманин и начал извлекать из чехла армейский бинокль.

Егор стал аккуратно выглядывать за бруствер окопа в сторону вражеских позиций, находившихся от них в сотнях метрах и отделенных рекой с крутыми берегами. Река красивым изгибом проходила где-то внизу. Из окопа было видно, как она, петляя руслом, уходит вдаль. Егор смотрел и не узнавал еще недавно такие знакомые берега, сейчас поросшие густым кустарником и деревьями. Он неловко дернулся, пытаясь получше разглядеть, что могло так изуродовать изумительного вида быстроводную реку.

– Сильно не высовывайся, – одернул его Каманин и поднес к глазам бинокль. Немецкие укрепления, даже при наличии хорошей маскировки, хорошо угадывались на противоположном берегу.

Они встретились глазами.

– Что случилось? – Каманин почувствовал что-то недоброе во взгляде Егора, устремленном в сторону хорошо просматриваемой реки.

– Можно, товарищ младший сержант? – Егор протянул руку к биноклю.

Опытному разведчику, прошедшему немало фронтовых испытаний, не раз лечившему раны в госпиталях, стало тут же ясно, что могло смутить парня, едва вернувшегося в родные места и нашедшего здесь сильные изменения.

Егор направил бинокль на русло реки, вытянув шею и замерев от увиденного.

Весь извилистый берег, на сколько хватало глаз, с обеих сторон был изрыт воронками от мин и снарядов. Казалось, там не осталось ни одного целого дерева. Все было сломано и свалено, из изуродованных стволов с торчащими повсюду кривыми ветками образовались огромные заторы.

Но самым ужасным, от чего Егора буквально затрясло, было скопление огромного количества незахороненных, разлагавшихся в воде и на берегу трупов людей. Лежащие беспорядочно, в самых нелепых позах, в которых они встретили смерть, облаченные в грязное от крови и следов гниения военное обмундирование, с вывернутыми внутренностями, тщательно обрабатываемыми несметными стаями ворон, которые черными тучами кружили над рекой, мертвецы представляли собой жуткое зрелище.

У Егора перехватило дыхание. Он с силой вцепился в бинокль. Его трясло. Кровь отхлынула от лица, придав ему жуткий бело-серый цвет. Ноги стали подкашиваться.

– Щукин, – позвал его Каманин, видя, что боец не в себе.

Но Егор не слышал его. Он повернулся в сторону поля, видневшегося на противоположном берегу реки. Бинокль ощупывал крутизну склона, возвышавшуюся над водой. Небольшой овраг тянулся от редкого леса в сторону берега и спускался прямо к реке. Его края, те, что ближе воде, были изрыты воронками.

Егор внимательно вглядывался в склоны оврага, заполненные лежащими в них телами убитых еще зимой моряков. Ошибиться в принадлежности погибших к флоту было невозможно. Оптика бинокля позволила четко рассмотреть полоски тельняшек. А возле самого берега, чуть присыпанная землей, лежала черная бескозырка, принесенная водой во время половодья.

– Ну, хватит! Отдохни, парень. – Каманин с силой выхватил из рук Егора бинокль. Потом надавил ему на плечи, заставив сесть на дно окопа.

Боец послушно опустился вниз. Он растерянно склонил голову и молчал, ничего не видя перед собой. В глазах стояли мертвые моряки, сгрудившиеся друг к другу в паре воронок и на склоне низенького оврага.

Егор стал вспоминать громкий крик одного из раненых Василиев в госпитальной палате. Моряк из лыжного батальона принимал участие в штурме вражеских укреплений. Преодолев скованную льдом Зушу, морские пехотинцы в полный рост, не имея возможности укрыться, шли на пулеметы. Уцелевшие в смертельной атаке отходили к реке, но и там их настигала смерть от перекрестного огня. Выжившие раненые находили последнее пристанище на непростреливаемом склоне крутого берега, где их забрасывали минами. И те, последние, кому чудом удалось оставаться живыми, жались друг к друг, ища спасения от осколков и лютого холода. Одни истекали кровью, другие замерзали на двадцатиградусном морозе, так и не дождавшись помощи или спасительной темноты, чтобы самостоятельно выбраться к своим. Перед смертью, предвидя свою погибель, они хором пели «Варяг». Слова песни еще долго доносились до немецких пулеметчиков, прильнувших к прицелам и ловивших еле заметное движение мужественно умирающих моряков.

«Цусиму нам устроили!» – звенели в ушах Егора слова раненого Василия.

«Полундра!» – орал во все горло лежащий в дверном проеме госпитальной палаты другой моряк, с забинтованными ногами.

– Красноармеец Щукин! – резко произнес Каманин.

– Я! – привычно бодро отозвался Егор.

Младший сержант смотрел сверху вниз на сидящего на дне окопа молодого солдата. Он пытался придумать, как отвлечь его и вывести из того состояния, в которое его ввергло увиденное на берегу родной реки.

– Тебя где ранило? – задал он вопрос, навязывая парню разговор.

– Вы уже спрашивали меня, товарищ младший сержант, – тихим голосом ответил ему Егор, – возле Шашкино.

– Через реку наступали? – Каманин сел рядом.

– Нет, по полю, – не меняя спокойного тона, ответил молодой солдат.

– Давно? – Младший сержант перешел на шепот, поддавшись подавленному настроению Егора.

– Больше двух месяцев прошло. В феврале дело было.

Каманин задумался. Потом наконец нашел способ подобрать тему для отвлекающей беседы.

– Егор, а тебе сколько сейчас?

Повернувшись и посмотрев на своего командира, солдат ответил:

– В мае девятнадцать будет.

Довольный собой из-за удачной перемены темы, младший сержант продолжил, не давая ему вернуться к мрачным мыслям:

– Так тебе перед войной уже восемнадцать было?

– Да, – спокойно ответил Егор, не понимая, к чему клонит Каманин.

– А чего же ты не в армии был? У нас ведь уже несколько лет, как всеобщая воинская обязанность введена, – не унимался разведчик.

– Так ведь я в техникуме учился! – Егор прочитал интерес в глазах младшего сержанта. – Как война началась, я домой вернулся. Хотел из родительского дома на фронт уходить. Только я не учел тогда, что документы мои остались в военкомате, где техникум находится. Я же там на учете был.

Егор от досады потер лоб ладонью, предварительно сдвинув на затылок пилотку. Ему стало неловко от сложившейся с ним около года назад ситуации.

– И когда же ты на фронт ушел? – Каманин достал из кармана штанов кисет и стал сворачивать самокрутку.

– Да я все ждал призыва. Только потом понял, что местный Чернский военкомат обо мне ничего не знает. А там немцы нас оккупировали на целых два месяца. – Егор вспомнил, как оказался в колонне пленных красноармейцев, как сбежал потом и прятался в родительском доме. – Призвали, только когда нас освободили. Ну, освободили-то нас в конце декабря, а призвали меня только в январе.

– А чего не сразу? Проверяли, что ли? – Каманин раскуривал самокрутку, выпуская клубы густого табачного дыма.

– Не знаю, – растерянно ответил Егор, – не проверяли вроде. Сначала даже пару дней на оборонительных работах был, траншеи копал.

Они замолчали. Разведчик затягивался крепким табаком и изредка косо смотрел на Егора. Тот уткнулся затылком в земляную стенку окопа и снова стал погружаться в мысли о доме и родителях.

– Братья, сестры есть? – Каманин заговорил снова.

– Нас пятеро, – ответил ему Егор, – три брата, две сестры.

– Отец с братьями, поди, воюют? – не унимался младший сержант.

– Отцу пятьдесят пять. Его по возрасту не призвали, – Егор сел поудобнее и стал смотреть на курящего Каманина, – а брата старшего призвали еще в самом начале войны. До сих пор от него вестей нет. Только одно письмо пришло, да и то еще летом.

– А второй брат? – Разведчик повернулся к Егору.

– Тому семнадцать будет. Успеет еще. – Солдат нахмурился, не пытаясь скрыть свое переживание за судьбу младшего брата.

Где-то в траншеях, недалеко от сидящих в пулеметном окопе разведчиков, послышались голоса. Кто-то сильно ругался. Другой голос ворчал в ответ. Раздался громкий крик, снова послышалась ругань и ворчание в ответ. В проеме окопа промелькнул пехотный лейтенант, бросивший на ходу резкий взгляд на Каманина и Егора. Вслед за ним проскочил еще один, с сержантскими треугольниками в петлицах.

– Вот где они могут быть? – кричал, по всей видимости, лейтенант.

Другой голос, принадлежавший скорее всего сержанту, отвечал:

– Да кто их знает, товарищ командир. Два часа назад на месте были. А потом – как сквозь землю провалились.

Лейтенант с красным от напряжения лицом снова промелькнул в проеме. За ним проследовал сержант.

– Так найдите мне их! Ко мне приведите! Среди бела дня солдаты пропадают, а ему хоть бы хны! – продолжал кричать лейтенант.

Крик и ругань еще продолжались по мере удаления людей в коридоре траншей. Еще через минуту мимо окопа разведчиков, не спеша, проследовали два бойца.

– О, братки, закурить не найдется? – спросил один из них, остановившись в проеме и просияв широкой редкозубой улыбкой.

– Найдется. Отчего же не найтись, – ответил ему Каманин и полез в карман за кисетом, – слушай, а чего это у вас лейтенант свирепствует?

– А! Это ротный наш, – ответил второй боец, невероятно маленького роста, отчего рукава его шинели были подвернуты почти до локтей.

– Да ребята пропали из последнего пополнения, – пояснил первый.

– Как пропали? Дезертировали, что ли? – насторожился Каманин.

– Пока не знаем. Но одна караульная смена вроде видела их, когда они в лесок убегали, – объяснил первый солдат, возвращая кисет разведчику, – вроде до ветру ушли, а до сих пор нету их. Да еще и винтовки свои оставили.

– Видно, дёру дали! Что тут думать-то! – уточнил низкорослый, приготавливая для самокрутки обрывок мятой газеты. – Они из беженцев. Откуда-то с запада. Всё говорили как-то по чудному. Понять тяжело было. Видать, прижало их, когда на фронт прибыли. Вот и слиняли при первой возможности.

– Ничего себе возможность! – не скрывая удивления, проговорил Каманин. – А раньше чего же они не бежали, до фронта?

– Да кто их знает! – снова заговорил низкорослый, пока первый солдат раскуривал самокрутку. – Вчера одного не досчитались, сегодня утром еще троих нет, да эти двое. И всё в нашем батальоне. А последние – так вообще с нашей роты. Вот лейтенант и бесится. Спроса боится. А главное, непонятно, то ли их фрицы таскают, то ли сами бегут? Если сами, то куда – в тыл или к немцу?

– Да к немцу они дернули! – протянул первый солдат, передавая раскуренную самокрутку низкорослому.

– Да, скорее всего, – согласился тот, – к нам тикать – поймают, расстреляют. А к немцу ближе. Темноты дождался, портянку на морду намотал, чтоб трупной вонью не дышать, и вперед, через поле.

Солдаты по разу затянулись и скрылись в траншее.

– Бинокль разрешите, товарищ младший сержант, – попросил Егор, протягивая руку к Каманину.

– Хватит тебе. И так весь белый сидишь. Насмотрелся тут, – заворчал тот.

– Товарищи мои там остались. Я выбрался, как стемнело. Уполз к своим, ногу волоча за собой. А они так там и остались. И сейчас лежат незахороненные, – злобно проговорил Егор, опустив голову и уставившись взглядом в проем окопа.

Каманин не повернулся к нему. Он облокотился на край бруствера и стал смотреть в сторону извилистой реки.

– Один даже снился мне. Говорил, что мертвый давно, а по нему всё из пулеметов бьют, – снова проговорил Егор, подняв голову и упершись затылком в стенку окопа.

Он вспомнил приснившегося ему коренастого Козлова, который жаловался во сне и подводил к своему изуродованному пулями телу, застывшему в грязном снегу.

– Все, как и ты, местные были? – спросил Каманин.

– Многие. Даже с моей деревни ребята были, – ответил Егор, закрывая глаза.

– Вот поэтому мы здесь больше не наступаем! – резко уточнил младший сержант. – Пока мороз стоял, все силы бросали на прорыв обороны фрицев. А как весна пришла и таять стало…

Он сделал паузу, переводя дыхание. Потом посмотрел на Егора и полез в карман за кисетом.

– Попробуй солдат поднять в бой, когда поля гниющими мертвецами завалены. По трупам, что ли, в атаку идти? Теперь когда еще наступать будем, – проговорил Каманин, – сегодня хоть ветер на фрицев дует. Вся вонь к ним идет. А если бы наоборот, то мы бы с тобой здесь сейчас не сидели.

– А для чего же тогда «язык» так нужен, если наступать не собираемся? – Егор посмотрел на разведчика.

– Он всегда нужен. Чтобы знать замыслы врага, – уточнил Каманин, скручивая новую цигарку.

Собираясь снова отвлечь молодого солдата от грустных воспоминаний, он стал посвящать его в суть их работы на передовой. В это время в проеме окопа появился старший лейтенант артиллерии и кивнул Каманину, сообщая что-то, понятное только им двоим.

– Красноармеец Щукин! – негромко произнес разведчик.

– Я! – по-уставному, привычно ответил Егор.

– Темнеть начинает. Скоро наши за линию фронта двинутся. Полной темноты ждут. Наша задача – засекать цели в расположении противника в случае возникновения огневого контакта с нашей группой.

Егор поднялся в полный рост и приблизился к Каманину.

– Я по ориентирам буду их засекать, по вспышкам, – разведчик прильнул глазами к биноклю, – а данные буду передавать в ту землянку, куда старший лейтенант пошел. А он уже будет артиллеристам координаты передавать. Понятно?

– Так точно! Понятно! – задыхаясь от волнения, ответил Егор.

– Если что-то не так со связью будет, тебе с координатами надо будет бежать на КП к пушкарям. – Каманин внимательно посмотрел на товарища, чтобы прочесть в его глазах решимость и уверенность.

Егор устало брел в расположение разведчиков. Позади было полдня, проведенных в наряде по заготовке дров для бани и кухни. Шинель он держал в руке, ремень был перекинут через плечо, пилотка сдвинута на затылок. Когда оставалось преодолеть последние двести-триста метров, он остановился и стал приводить себя в порядок. Подтянутый, опрятный, с хорошей новостью о предстоящей помывке в бане и прожарке одежды от вшей, он подошел к ставшей родной землянке.

Преодолевая последние несколько десятков метров, он увидел почти всех разведчиков своего взвода, стоявших на маленькой полянке и окруживших вернувшихся из поиска смуглого Панина и рыжеволосого Виноградова. Они были без маскхалатов и оружия, по всей видимости, вернулись еще утром, когда Егор убыл в наряд. Он ускорил шаг, решив поскорее узнать результаты их рейда. Но, приближаясь, понял, что радости никакой нет. Нет среди них и уходивших в поиск Бушуева и Солодянкина.

Солдаты молча встали с поваленных бревен, служивших им скамьями для занятий и приема пищи, приветствуя шедших к ним командиров. К расположению приближались, одновременно с Егором, лейтенант Баранов и еще один человек, в петлицах которого были видны капитанские «шпалы».

– Товарищ старший политрук сейчас введет вас в курс дела, – спокойным тоном сказал Баранов и посмотрел на политработника.

– Прошу садиться, товарищи бойцы, – сказал тот и, сняв фуражку, опустился на край толстого бревна.

Напротив него сел лейтенант, взглядом отмечая присутствующих.

– Тут вот какое дело, товарищи разведчики, – начал старший политрук, неформально обращаясь к бойцам, что было присуще людям его положения, вынужденным иногда вникать в тонкости жизненных ситуаций и подбирать ключи к сердцам простых солдат, – каверзное положение складывается в передовых частях дивизии. Сейчас это докатилось и до нашего артполка.

Бойцы внимательно смотрели на политрука, впитывая каждое его слово.

– Стали пропадать солдаты, – продолжил капитан, обводя взглядом сидящих, – думали, гитлеровцы их к себе таскают. Но выяснилось, что это далеко не так. Перебежчики у нас появились. Те, кто воевать не хочет. По одному, а то и группами бросают оружие и убегают к фрицам. А иногда и с оружием переходят на сторону врага.

– Да как же так? – возмутился один из солдат, по возрасту старше всех присутствующих.

Баранов сурово посмотрел на солдата, взглядом давая понять, что перебивать политрука не надо.

– А так! Пополнение подходит. А там люди зачастую из числа тех, кто еще в прошлом году бежал от захватчиков из западных областей. Много тех, кто не считает нужным защищать свое отечество, свою социалистическую Родину, свое государство рабочих и крестьян! – Старший политрук переходил на привычную для себя форму разговора. – Не исключено, что в наши ряды проникают те, чья задача внедриться и добыть сведения, которые потом они передадут своим хозяевам за линией фронта.

Политработник обвел взглядом сидящих перед собой разведчиков.

– Так вот, товарищи бойцы. Я прошу вас подумать над тем, как отбить у этих гадов желание переходить на сторону врага. – Он сделал строгое лицо и снова обвел взглядом сидящих.

Солдаты стали переглядываться. Послышался шепот.

– Мы берем на себя обязательство решить эту задачу! – встал со своего места Баранов и посмотрел на политрука.

– Разрешите, товарищ старший политрук! – неожиданно поднялся с бревна Панин.

– Разрешаю!

– А давайте мы их гранатами! – по-простому выпалил Панин, сопровождая свои слова резким жестом рукой. – Подойдем поближе, как будто мы перебежчики. Они нас принимать начнут, а мы их тут гранатами. А потом – ходу назад.

– Это как же вы так ловко решили все провернуть, товарищ красноармеец Панин? – перебил его Баранов, вставая со своего места. – А вы не учли, что у вас потом уйти не получится. Вы что думаете, у немцев шустрых пулеметчиков нет.

– Так мы с утречка подберемся, товарищ лейтенант! Сейчас по утрам такие туманы стоят. В тумане подойдем, в тумане и уйдем. Проходы мы знаем. Ходили уже.

– Вот именно, что ходили уже! – нервно, почти крича, ответил лейтенант. – Солодянкин в санбате умер. Бушуев ранен. Сходили за «языком», называется.

После этих слов Панин опустился на бревно и поник головой, уставившись в землю.

Результат поиска после этих слов стал понятен Егору. Он легонько толкнул в бок сидящего рядом бойца и шепотом спросил его:

– Как Солодянкин погиб?

– Прикрыл отход ребят с захваченным «языком». И Бушуева зацепило, сейчас в дивизионном санбате, – так же шепотом ответил ему боец.

– Так «языка-то» привели? – не унимался Егор.

Солдат помотал головой:

– Не смогли. Его пуля достала.

– Разрешите? Мы и пойдем. Искупим свою вину за Солодянкина, – встал с бревна Виноградов и красными от недосыпа глазами посмотрел на политработника.

Рядом с ним поднялся Панин:

– Да! Разрешите, товарищ старший политрук, товарищ лейтенант. Мы отработаем.

– А что, товарищ лейтенант, это хорошая мысль! И добровольцы у нас уже есть. Сами вызвались, – старший политрук посмотрел на Баранова, потом снова перевел взгляд на Виноградова и Панина, – только вдвоем их не надо отпускать. Нужен третий доброволец. Втроем и гранат больше бросят. И вероятность успеха выше. Пусть третий найдется, тогда я дам «добро» на такое дело.

– Разрешите мне пойти? – громко произнес Егор, резко вскочив со своего места.

Все присутствующие уставились на новичка, не ожидая от него такой прыти. Виноградов и Панин невольно повернулись в сторону Щукина, глядя на смельчака удивленно и одновременно одобрительно.

– Это новенький, что ли? Тот, что местный? – спросил политработник у Баранова.

Тот закивал в ответ и тихо произнес:

– Да.

– Конечно, не очень хочется отправлять на такое задание местного. Он мог бы еще пригодиться. Но раз он доброволец, то пусть идет. Хороший опыт получит. И боевое крещение в разведке ему будет. – Старший политрук заулыбался, глядя на вытянувшегося по стойке «смирно» Егора.

Как только политработник ушел, Баранов собрал возле себя добровольцев. Панин и Виноградов с удивлением смотрели на молодого солдата, улыбаясь в недоумении.

– Как же ты гранаты метать будешь с твоим-то ростом? – Лейтенант недовольно обратился к Егору, почти не глядя в его сторону. – Панин почти на голову тебя выше. Виноградов – на полторы.

– Да нормально он метать будет, товарищ лейтенант. Парень деревенский, крепкий, выносливый, – заступился за Егора Каманин, – я даже рад, что он сам пошел на это.

– Тогда начинайте подготовку. Не теряйте времени. Отрабатывайте все детали. Через час доложите. – Баранов развернулся и пошел в сторону землянки разведчиков, на ходу громко отдавая кому-то указания.

– Ну, проход у нас есть, – начал Каманин, – гранат не меньше четырех надо брать и к немцам вплотную подходить, чтобы каждая их достала. Сейчас они избалованные. Перебежчиков наверняка с распростертыми объятиями встречают. Этим и надо воспользоваться.

– А гранаты как поднести? Карманы оттопыриваться будут. – Виноградов вопросительным взглядом обвел товарищей и остановился на Егоре.

Тот недолго тянул с ответом, понимая, что ему никак нельзя упускать шанс утвердиться во взводе разведчиков. Судьба сама давала ему шанс. Он твердо решил вцепиться зубами в предстоящее дело и проявить себя героем.

– Если телогрейка размера на три найдется, то я в рукавах точно две пронесу, – сказал Егор, поймав взгляд Виноградова.

– Это как ты собрался сделать? – Каманин уставился на него.

– Ну, помните, два дня назад, когда мы на передовую ходили, за передним краем наблюдать, нам два солдата рассказывали про начавшуюся суету с перебежчиками. – Егор, улыбаясь, начал свое объяснение. – Один из них такой маленький был, что даже рукава шинели подвернул почти до локтей. А теперь представьте, что эти рукава развернули.

– Отлично придумал! Телогрейку мы у старшины прямо сейчас возьмем. Там рукава широкие. Гранату сподручно бросать будет. – Виноградов улыбаясь посмотрел на Каманина.

Тот плотно сжал губы, обдумывая возможные действия Егора в боевой обстановке.

– Только придется это опробовать. Потом дальше в лес уйдем. Покажешь все, – сказал он начинающему разведчику и взглянул на остальных, – а вы как собираетесь гранаты пронести под нос фрицам?

– Можно сзади за кольцо привязать прямо к материалу. Ну, если это «лимонка» будет. А усики немного разжать, чтобы легче перед броском было. – Егор опередил с ответом разведчиков.

– Соображает! – хором произнесли Панин и Виноградов.

– У меня телогрейка широкая, в карманах штанов незаметно будет. Две в карманах, а еще две, как Егор сказал. – На младшего сержанта невозмутимо смотрела пара глаз красноармейца Панина, опытного солдата, недавно переведенного в разведвзвод.

– Они первыми пойдут, – переключил на себя внимание Виноградов, попавший в разведчики одновременно с напарником, – а я, как самый высокий, сзади пойду. Меня не так видно будет. Всё в карманы положу.

– Ты же сам говоришь, что фрицы нас с распростертыми объятиями встретят, – Панин атаковал Каманина, – будем по обстановке действовать. Главное, чтобы туман был. Тогда мы и уйти сможем спокойно.

Младший сержант ненадолго задумался, потом посмотрел на солдат:

– Идите в конец оврага. А я сейчас туда телогрейку старшины принесу и гранаты.

Егор примерял объемную телогрейку здоровяка-сослуживца. Баранов и Каманин наблюдали за ним, слушая комментарии старшины, опасавшегося лишиться дефицитной единицы теплой одежды. Панин и Виноградов с волнением смотрели на товарища, понимая, что от его ловкости во многом будет зависеть успех всего мероприятия и, возможно, их собственные жизни.

Егор стоял перед ними в телогрейке, рукава которой позволяли ему незаметно распрямить ладони и держать их невидимыми снаружи.

– Бери гранату, – резко произнес лейтенант и тут же сердито посмотрел на старшину, вынуждая его удалиться в расположение взвода.

Егор принял у Каманина гранату и сунул ее в рукав.

– И правда, не видно! – заулыбался Виноградов и радостно толкнул в плечо Панина.

Баранов продолжал хмуро наблюдать за действиями Егора. Наконец он произнес:

– Бери вторую и показывай, как будешь бросать.

Егор послушно взял еще одну гранату и снова изобразил, как будет подходить к позициям гитлеровцев.

– Может, пусть бросит. Здесь все равно никого нет. – Каманин вопросительно взглянул в сторону лейтенанта.

– Да, товарищ командир, пусть бросит! – Панин повернулся к Баранову.

Тот немного подумал, потом вытянул шею, выглядывая за пределы оврага.

– Выбирайся наверх. Подходи, как сейчас показывал, и бросай вон в тот куст.

– Что, как в бою? – Егор от неожиданной радости широко раскрыл глаза.

– Действуй, как в бою, Щукин! – велел ему лейтенант и крикнул остальным: – Приготовиться!

Облаченный в телогрейку на два размера больше, молодой разведчик выбрался на край оврага, одним концом уходящий в расположение взвода, другим – в лес. Он обернулся в сторону товарищей, убеждаясь в их безопасности. Потом немного пробежал в сторону густого кустарника, подняв руки вверх, имитируя сдачу в плен.

Егор изобразил, что споткнулся о кочку. Опустил одну руку вниз и выронил гранату на траву. Резко дернул рукав руки, в которой держал вторую гранату, сжимая предохранитель, и, размахнувшись, бросил ее далеко за кусты.

– Ложись! – услышал он за спиной громкий окрик Баранова и послушно распластался на земле.

В кустарнике громыхнул взрыв, заставляя лесных птиц с шумом устремиться прочь из зарослей. Возле Егора упали на землю несколько небольших веток и посыпались немногочисленные свежие листья.

– Ну, добро! – заключил лейтенант, увидев, как довольный собой Егор стал приближаться к спрятавшимся в овраге разведчикам. – Так тому и быть!

– А старшина не будет ругаться, если я в одном месте рукав распорю, чтобы удобнее было? – не давая Баранову опомниться, спросил Егор, на ходу додумывая, как усовершенствовать свой метод.

В дальнем углу землянки, на широких нарах, сидели плотно друг к другу Баранов, Каманин, Виноградов, Панин и Егор. Командир взвода и младший сержант были облачены в маскировочные костюмы. Так же были одеты еще четверо разведчиков, сидевших на соседних нарах. В ногах они держали два ручных пулемета и два автомата с круглыми дисками. На верхних нарах лежали еще два автомата, приготовленные для лейтенанта и Каманина.

В эту ночь сон к добровольцам так и не пришел. Проворочавшись на застеленных соломой нарах, они спустились вниз и стали молча настраиваться на предстоящее дело.

Виноградов расстелил на столе широкую тряпку и стал разбирать наган. К нему присоединился Панин, занявшийся разборкой и чисткой любимого трофейного «вальтера», который он обычно демонстративно носил на поясе в черной кожаной кобуре.

Чтобы не отставать от товарищей, Егор извлек из ножен недавно выданный ему нож и стал заботливо точить его, медленно проводя лезвием по камню, каждый раз проверяя пальцем качество заточки.

Каманин сам принес им гранатный ящик. Поставил его на стол и лично стал вворачивать запалы в каждую гранату, по мере окончания операции передавая ее в руки разведчиков. Постепенно раздав двенадцать гранат, по четыре в каждые руки, он молча обвел глазами бойцов и, взяв со стола опустевший ящик, вышел из землянки.

Сейчас они безмолвно сидели на нарах, ожидая команды взводного. Баранов молчал. Он поочередно осматривал то одного, то другого разведчика, мысленно прокручивая предстоящую вылазку.

Взвод его был сформирован недавно, в период переформирования всего полка. Лейтенант сам попросился в разведчики, почти требуя у командования эту должность, зная наперед, что среди личного состава полка нет подходящей кандидатуры. Выпускник автомобильного военного училища, имея немалый боевой опыт сорок первого года, он буквально бредил службой в разведке.

Но за те несколько недель, что ушли на безрезультатные походы бойцов за линию фронта, он почти разуверился в реализации своей мечты. В стрелковых полках командиры разведвзводов уже отметились результативными поисками, доставив из-за линии фронта «языков». Баранову этого пока никак не удавалось. Кроме того, четверка разведчиков и вовсе бесследно сгинула на стороне, занятой противником. Последним потрясением стала гибель солдата Солодянкина и ранение опытного Бушуева.

Баранов очень надеялся на благополучный исход дела, отправляя к гитлеровским позициям двух своих лучших разведчиков Панина и Виноградова, уже трижды ходивших за линию фронта. В случае потери этих бойцов во взводе из опытных оставался только сержант Каманин.

– Давай, – тихо сказал лейтенант и кивнул за спину младшего сержанта.

Тот достал из-за спины фляжку и, пододвинув к себе три стоявшие на столе кружки, налил в каждую из них некоторое количество водки, запах спирта мгновенно распространился по землянке.

– Глотайте, братцы, – сказал командир разведчикам, вид которых напоминал скорее арестантов, чем бойцов разведвзвода.

Панин и Виноградов, подмигнув друг другу, молча выпили, привычно занюхав рукавами. Егор немного поморщился, вспоминая, как тяжело ему приходилось принимать водку в качестве обезболивающего в госпитале для легкораненых.

Баранов обратился к разведчикам:

– У вас с собой есть на всякий случай?

– Конечно! – приподнял полу телогрейки Панин, демонстрируя торчащий за поясом «вальтер».

Лейтенант перевел взгляд на Виноградова, который в ответ похлопал себя по боку, показывая наличие револьвера. Баранов одобрительно кивнул и повернулся к Егору.

– Сейчас сообразим! – опередил вопрос взводного Каманин, вынимая из-за пазухи и передавая в руки молодого солдата небольшой по размеру трофейный «браунинг»: – Сообразишь, как пользоваться?

– Конечно! – довольно ответил Егор, вспоминая, как еще в госпитале Николай выпросил у комиссара точно такой же, чтобы передать опыт обращения с оружием товарищу.

Егор спрятал пистолет в карман гимнастерки, предварительно ловко проверив содержимое магазина, сделав это так, чтобы ни у кого не осталось сомнения в том, что он умеет.

– Ну, вот и славно! Значит, все готовы, – заключил Баранов, хлопнув себя ладонями по бедрам, – тогда встаем.

Девять разведчиков покинули землянку и в ночной темноте двинулись в направлении передовой.

Егор шел последним. Петляя по извилистым траншеям, то и дело натыкаясь на дежуривших там пехотинцев, разведчики спустились в небольшую низину, пройдя мимо расчета станкового «максима».

– Они вас прикрывать будут, если что, – вполголоса уточнил Баранов, остановившись у пологого бруствера.

Он еще раз с ног до головы осмотрел бойцов, каждому поправил что-нибудь в одежде и амуниции. Дойдя до Егора, лейтенант небрежно сдвинул набок его пилотку, повернув звездочкой к правому уху.

– Так правдоподобнее будет, – уточнил лейтенант, хлопнув бойца по плечу.

Каманин стоял рядом и оглядывал небо, пытаясь просчитать время наступления рассвета.

– Пора, – тихо сказал он, обращаясь к Баранову.

– Ну все, пошли! – Командир отошел в сторону, уступая дорогу разведчикам. Те, один за другим, стали переваливаться через бруствер, направляясь в сторону вражеских позиций.

– С Богом, – почти шепотом произнес Каманин, когда Егор проходил мимо него.

Виноградов шел первым, иногда оглядываясь на товарищей. Они делали остановки каждые сорок шагов. Ждали около минуты, прислушиваясь, и снова медленно двигались вперед. Вскоре количество шагов перед очередной остановкой сократилось до тридцати, потом до двадцати. Время ожидания между переходами увеличивалось.

Ветер доносил до них с поля жуткий запах разлагающихся трупов. Егор по примеру разведчиков снял с головы пилотку и закрыл ею лицо, оставив только глаза.

Они подошли к небольшой лощине, окутанной долгожданным густым туманом. Дышать здесь было гораздо легче. Подсохшая на солнце за время теплых весенних дней почва стала твердой, на ней не оставалось отпечатков обуви. Молодые побеги листвы на деревьях усиливали маскировку. Влажный воздух пропитал одежду. Волнение от предстоящей вылазки усиливалось дрожью от утреннего холода, помноженного на сырость тумана.

Разведчики остановились. Они снова надели пилотки на головы, и Егор повернул свою звездочкой к правому уху, как сделал это взводный перед уходом на задание.

– Вот и славненько, – произнес почти шепотом смуглый Панин, посмотрев на товарищей.

– Егор, тут не больше полтораста метров осталось, – Виноградов обернулся в сторону молодого разведчика, – березки поломанные впереди видишь?

– Вижу, – утвердительно прошептал он в ответ, зафиксировав взглядом указанный ориентир.

– Возле них несколько воронок от мин. Этот участок простреливается, – Виноградов смотрел в глаза Егору, пытаясь донести до парня последние, самые важные детали, – твоя задача – добежать до этих воронок и залечь в одну из них так, чтобы тебя не было видно. Свернешься калачиком и будешь лежать. Пусть пули свистят над тобой. Фрицы постреляют какое-то время и успокоятся.

– Так туман ведь кончится. Я же вижу, что сегодня день солнечный будет. – Егор попытался возразить.

– Придется полежать. Возможно, долго, – вмешался в разговор Панин. – И еще вот что. У тебя четыре гранаты. Две будут в руках на боевом взводе. Их нужно бросить так, чтобы они попали точно в траншеи. Иначе нас осколки достанут. Мы рядом будем. Бросай только в траншеи.

– И сразу отбегай, – добавил Виноградов, – если видишь, что туго, сразу беги. Отлеживайся в воронках. Как стемнеет, уйдешь. О нас не думай, мы прожженные. Сами как-нибудь выберемся.

– Да как же я вас оставлю? Что я ребятам потом скажу? Лейтенанту? – Егор с неподдельной тревогой посмотрел на разведчиков.

Панин и Виноградов переглянулись. Каждый из них дал понять другому, что они не ошиблись, выбрав Егора в помощники.

– Ну, давай, ты первый!

Егор полез в карманы штанов за гранатами.

– Не суетись. Все получится. Просто держи их в руках. Сам поймешь, когда работать будет нужно. Или кто-то из нас крикнет. – Панин поочередно выдернул предохранительную чеку из каждой гранаты, что были в руках у Егора.

Тот опустил руки так, чтобы не по росту длинные рукава ватной куртки полностью закрыли кисти рук. Почувствовал легкий толчок в спину. Встал и не спеша двинулся по лощине.

Они миновали поломанные взрывами березки, возле которых Егор приметил несколько воронок, удаленных на несколько метров друг от друга. Его тряхнуло от неожиданного негромкого крика одного из разведчиков за спиной:

– Немчики! Немчики! Не стреляйте! Не стреляйте!

Он с трудом узнал голос Панина, ставший вдруг тоненьким и жалостливым.

Ноги Егора сделались ватными. Он с трудом переставлял их. Периодически быстро поворачивал голову в стороны, краем глаз видя идущих за ним товарищей, которые расходились в разные стороны, но при этом двигаясь почти в одну линию с ним.

Сердце безудержно колотилось от волнения. Воздуха не хватало. Егор начал дышать ртом, выпуская клубы пара. Он чувствовал, как холодеет кожа под одеждой, а внутри тела закипает настоящий жар.

– Не стреляйте! Мы сдаваться идем! Не стреляйте! – почти завыл Виноградов, идя метрах в десяти слева от Егора.

– Немчики, мы сдаемся, не стреляйте! – покричал в очередной раз Панин, шедший в нескольких метрах справа.

– Не стреляйте, мы сдаемся! – подыграл им Егор, заметив, что голос у него получился гораздо грубее и звучал хрипло.

Наконец в тумане стали проявляться очертания чужих касок – немцы спешно собирались на небольшом участке своей траншеи. Разведчики выходили прямо к пулеметной точке противника.

Несколько солдат стояли с карабинами наперевес. Их было видно только по грудь, остальное скрывал бруствер и глубина земляного укрепления. По примыкающей траншее, уходившей куда-то в сторону немецкого тыла, подошли еще несколько гитлеровцев, которые, оценив обстановку, закинули свои карабины за спину и начинали радостно высказываться на своем языке в адрес сдававшихся в плен красноармейцев.

– Остановись, Егор! – услышал разведчик голос Панина и замер, глядя на улыбающихся немецких солдат.

Он еще выше поднял руки, пытаясь глубже запрятать свои смертоносные подарки гитлеровцам. Со стороны это выглядело как подтверждение намерений добровольной сдачи в плен.

Гитлеровцы постепенно расслабились. Егору стало хорошо видно, что враг окончательно потерял бдительность. Солдаты смеялись, обмениваясь шутками, показывали пальцами на Егора, вид которого был довольно комичный из-за большого размера телогрейки и небрежно надетой на голову пилотки. Вдобавок все трое успели изрядно выпачкаться, преодолевая еще не полностью просохший овражек, по которому подбирались к лощине.

Обмен колкими шутками продолжился обсуждением того, куда направлять нежданных гостей. Один из немцев, что подошли по примыкающей траншее, замахал рукой Егору, потом Виноградову и Панину, подзывая их к себе. Другой, из пулеметного окопа, тоже стал указывать им жестами, что нужно двигаться в направлении тыла. Он смотрел прямо на Егора, что-то по-своему объясняя ему и указывая рукой назад.

– Давай! – Панин подтолкнул Егора, и, как только тот сделал несколько шагов, сам двинулся в направлении немецких окопов.

Егор шел прямо на немца.

«Сейчас, сейчас, сейчас».

Он посмотрел направо и встретился взглядом с Паниным, который подал ему знак, моргнув глазами. Несмотря на охватившее его волнение, Егор уже понял, что у гитлеровцев не было никакого сомнения, что вышедшие к их позициям красноармейцы действительно сдаются.

Егор уже на бруствере встретился глазами с тем самым немцем, который активно указывал ему направление. Разведчик сделал еще два шага и, стоя почти на самом краю траншеи, резко наклонился, выбросив из рук гранаты, которые упали точно на грязное земляное дно:

– Нате вам!

Егор резко отпрыгнул назад, почти в воздухе повернувшись спиной к немцам. Он успел пробежать несколько шагов, на ходу разобрав крики Панина и Виноградова:

– Получите, гады!

– Вот вам!

Он не видел действий разведчиков, услышал только резкий окрик одного из них:

– Ложись!

Сразу после этого из немецкой траншеи громыхнули почти одновременно два взрыва. А следом за ним, один за другим, прозвучали еще четыре громких хлопка.

Гитлеровцы не успели среагировать. С их стороны послышались громкие крики. Кто-то стал истошно орать от боли.

– Давай! – одновременно закричали Виноградов и Панин.

Егор, еще лежа на земле, успел быстро повернуться в сторону товарищей. Мгновенно сообразив, он вскочил на ноги, тут же достал из карманов телогрейки еще две гранаты. Выдернул чеку одной из них и, схватив вторую, в несколько прыжков подбежал к краю траншеи, перепрыгнул ее, пробежал еще несколько метров в сторону ее отвода в гитлеровский тыл и метнул приготовленную гранату в видневшийся в тумане земляной коридор. Не дожидаясь взрыва, побежал назад. Снова остановился на краю траншеи и, выдернув чеку, бросил гранату с размаху в трепыхавшегося на дне окопа раненого немца. Сделал он это так, будто в руке его была не боевая граната, а тяжелый камень, которым он собирался убить врага.

Раздался взрыв, потом второй. Егор, помня указания разведчиков, сломя голову помчался к березкам. В горячке короткого боя он проскочил намеченный ориентир из поломанных березок, упал на скользкой траве, быстро вскочил и с размаху прыгнул в одну из воронок.

Позади, один за другим, ударили еще четыре взрыва, в промежутках между которыми были слышны воинственные матерные выкрики красноармейцев, отчаянные вопли и звериный рев раненых и умирающих гитлеровцев.

Егор тяжело дышал, лежа на дне небольшой воронки. Он не мог перевести дыхание. Возле себя он четко услышал чьи-то быстрые шаги. Он стал протискивать руку под телогрейку, к нагрудному карману гимнастерки, где лежал выданный ему на время вылазки «браунинг».

– Егор! – услышал он поблизости от себя голос Панина, перебивавший все еще доносившиеся со стороны немецких траншей крики и ругань раненых.

– Живой! – громко и радостно ответил он.

– Молодец! Сделал все как надо! – снова прокричал Панин.

– С боевым крещением в разведке тебя, Егор! – где-то недалеко прозвучал голос Виноградова.

Молодой разведчик посмотрел на небо. Он лежал на дне воронки, поджав к лицу коленки и прижимая к груди приготовленный к бою «браунинг». В ответ на поздравления товарищей он громко ответил им:

– Служу Советскому Союзу!

Едва он прокричал это, как по барабанным перепонкам стали бить пулеметные очереди, пули вспороли землю недалеко от воронок, в которых лежали разведчики, блестяще выполнившие боевую задачу. Веер смертоносного огня проносился буквально рядом, разрезая пелену тумана, уходил в сторону, потом возвращался, кроша в щепки стволы березок. К первому пулемету подключились еще несколько, щедро поливая огнем пропитанную весенней влагой землю.

Егор вжался в рыхлое дно воронки, размер которой едва скрывал его от пулеметного огня. Он зажмурил глаза и напрягся. Изредка он поднимал веки и смотрел на светлеющее с наступлением утра небо.

Наконец стрельба стихла. Но еще хлопали одиночные винтовочные выстрелы, чередовавшиеся с криками отчаянной ругани, смысл которой легко угадывался и без знания немецкого языка. Несколько голосов оживленно кричали, кто-то громко стонал от боли, кто-то вопил и просил о помощи. Было понятно, что в гитлеровских траншеях творится что-то невообразимое.

Егор стал прислушиваться. Его очень пугала мысль о том, что вот-вот может начаться погоня за разведчиками или скорая ответная вылазка противника. Он передернул затвор пистолета и направил его в сторону врага. Напряжение в теле, едва не сдавленном мышечным спазмом от навалившегося сильнейшего волнения, не спадало еще около получаса, покуда из немецких окопов еще слышались стоны раненых.

Наконец шум стал стихать, напряжение постепенно отпускало Егора. Он, почти не мигая, начал смотреть в небо, наполненное солнечным светом и редкими белыми облаками. Дыхание его постепенно выровнялось, но тело все еще напоминало боевую пружину, готовую в любую секунду к бою. Ожидание близкой опасности не покидало его. Заряженный «браунинг» лежал в ладони. Лишь легкий ветерок немного охлаждал голову, шевеля короткие волосы и донося со стороны немецких траншей редкие голоса на чужом языке.

Егор начал успокаивать себя наблюдением за проплывающими по небу облаками. Впервые за последние сутки его мозг смог переключиться на привычные мысли. Он с благодарностью вспомнил Николая, представляя себе их будущую случайную встречу, на которой он обязательно расскажет другу о своем боевом крещении.

Постепенно он стал вспоминать ребят из восемнадцатого запасного стрелкового полка, с которыми в составе маршевой роты прибыл на передовую и участвовал в атаке на немецкие пулеметы. Он погрузился в мысли о тех, кто остался навечно на грязном от пороховой гари снегу среди тех, кто был убит во время предыдущих многочисленных безрезультатных атак.

Сначала он улыбался и с трудом сдерживался, радуясь благополучному исходу дела и всей своей судьбе, наконец-то одарившей его удачей и уверенностью в смысле своего существования. Потом его стали одолевать скорбные мысли и тяжелые воспоминания, по щекам потекли слезы.

– Первая граната – за сержанта-взводного! – очень тихо, почти неслышно, сказал сам себе Егор. – Вторая – за Козлова и ребят, третья – за Пшеничникова, четвертая – за дом родной!

Глава 5

Яркое весеннее солнце последнего апрельского дня все выше и выше поднималось на сине-голубом небе, расправляя свои лучи и выдавливая теплом немногочисленные облака, робко пытавшиеся заслонить собой землю. Постепенно испарялся оставшийся туман над низким берегом реки. Последние его сгустки еще виднелись кое-где над водой, но и там его уже доставали пронзительные лучи вездесущего солнца.

Черное воронье шумными тучами теснилось у реки, добывая себе пропитание на скорбном месте гибели огромного количества людей, еще недавно бывших воинским подразделением. Их непогребенные, обглоданные до костей тела были хорошо видны с высокого противоположного берега реки.

С высоты птичьего полета зоркие птицы в недоумении обращали свое ненасытное внимание на три позволявших себе двигаться человеческих тела. Люди находились в небольших углублениях и чего-то ждали, вертя головами по сторонам. Иногда кто-нибудь из них пытался осторожно выглянуть из своего укрытия, после чего быстро прятался назад. Спустя какое-то время, реагируя на подозрительный шум, снова поднимал голову и опять озирался в подозрительном беспокойстве.

Один из них, долго осматривая прилегающую к своей низине территорию, медленно проводя взглядом, прислушиваясь к ветру, стал не спеша двигаться задом, не приподнимаясь над землей. Он отполз на несколько метров и остановился в небольшом углублении, покатые стенки которого скрывали его настолько, что человек мог встать едва ли не в полный рост.

Егор не видел, как боец Панин, убежавший от вражеской передовой дальше всех и занявший самое безопасное по глубине укрытие, тщательно осмотревшись по сторонам, сменил место нахождения. Он отполз чуть ближе к берегу реки, в небольшую низину, удаленную и хорошо скрытую от глаз дежурных пулеметчиков в немецких окопах. Тут он почувствовал себя в полной безопасности, а потому скинул с себя армейский ватник, постелил его на землю и лег, решив вздремнуть под начинавшим греть землю теплым весенним солнцем.

Дальше никто из остальных разведчиков уйти уже не мог. Это заранее было оговорено при подготовке операции и не раз повторялось, чтобы избежать напрасной гибели людей в случае успешного выполнения боевой задачи. Всем уцелевшим бойцам необходимо было занять удобное укрытие, чтобы оставаться невидимым для вражеских наблюдателей и бдительного передового охранения, дежурившего в первой линии окопов. Высовываться запрещалось строго-настрого, и в таком положении предстояло ждать вплоть до наступления темноты.

Шустрый Панин в итоге умудрился пристроиться гораздо лучше своих товарищей. Эта низина была давно им присмотрена и уже неоднократно использовалась во время вылазок в тыл врага. Он и сейчас воспользовался ею, прекрасно понимая, что сидеть и ждать товарищей придется до полной темноты, чтобы потом вместе отойти на исходную позицию.

А на противоположном, высоком берегу реки, занятом частями Красной Армии, в траншеях и укрытиях дежурили и ждали своих товарищей, посменно сменяя друг друга, их друзья-разведчики. Командир взвода лейтенант Баранов находился там с ночи, не уходил и осторожно, примерно через каждые пятнадцать-двадцать минут, смотрел в сторону другого берега в бинокль. Рядом, возле расчета хорошо замаскированного станкового пулемета, дежурил младший сержант Каманин. Узкая полоска пространства между близко расположенными ветками дерева давала ему хороший обзор подступов к реке.

Никто – ни Баранов, ни его помкомвзвода – из-за утреннего тумана не видел отхода маленькой группы разведчиков. Только звуки разрывов гранат и последовавшие за ними многочисленные пулеметные очереди давали понять, что операция состоялась. Но вот живы ли разведчики, командиры знать не могли. В томительном ожидании они по очереди опускались на дно своего окопа и украдкой курили, чтобы не быть замеченными вражескими наблюдателями.

Баранов заранее позаботился об огневом прикрытии, для чего весь день, сменяя другу друга, возле орудий дежурили расчеты, готовые в любой момент открыть огонь по обозначенным координатам и ориентирам. На своих местах были несколько пулеметчиков, ждал сигнала снайпер. Командир одной из рот стрелкового полка держал в передовой траншее своих людей, не отводя их на отдых. Все было готово к тому, что в любой момент храбрецы будут возвращаться назад под ливнем вражеских пуль и минометным огнем.

Именно поэтому опытный наблюдатель Каманин, не раз уже засекавший цели на стороне гитлеровских укреплений, весь день оставался в своем укрытии. При нем был телефонист, предварительно скрытно протянувший провод от командного пункта артиллеристов, а также разведчик с автоматом, прикрепленный к младшему сержанту в качестве связного на случай поломки телефона или обрыва провода.

Каманин зорко следил за полем с той стороны реки, где оставались его товарищи, его самые лучшие, самые опытные и смелые бойцы. Он привязался к ним, дорожил ими и не менее, чем командир взвода, переживал за их жизни. Он ждал их после отчаянной вылазки, на которую мало кто мог бы решиться и даже, наверное, он сам никогда бы не вызвался добровольцем. А потому к самым храбрым он сейчас причислял и Егора, по-дружески полюбив его за редкую старательность и инициативу. Куда бы ни отправлял Каманин Егора, в наряд или в караул, на политзанятие или рытье окопов, тот отличался крайней исполнительностью, причем не показной, а очень натуральной.

Но в душу к человеку младший сержант конечно же заглянуть не мог. Не знал он и не догадывался, что Егор старался так, чтобы занять свое место именно среди разведчиков, среди тех, в чьи ряды он очень хотел попасть. А потому постигал он любую науку и делал любую работу на совесть. И как только представилась возможность завоевать расположение своих новых товарищей и нового командира, он вызвался идти добровольцем, прекрасно осознавая на тот момент, какой рискованной будет эта вылазка.

В душе Егор сетовал на судьбу, пославшую ему столько испытаний. И даже сейчас, когда он наконец-то смог поквитаться за многие перенесенные беды, за смерть товарищей, он вновь, теперь уже по привычке, погружался в мысли о том, что и сейчас на его плечи сваливается очередная беда. Находясь в воронке от мины, не имея возможности общаться с кем-либо из-за своего положения в данный момент, он погрузился в собственные мысли. В голове его выстраивалась цепочка закономерностей, в которой он увидел прямое совпадение с тем, что произошло с ним буквально два с половиной месяца назад.

Тогда, в феврале, под Шашкино, он так же лежал на снегу, ожидая темноты, чтобы покинуть нейтральную полосу. Была зима, было холодно, дул морозный ветер, а укрытием ему служила не воронка, а многочисленные тела только что павших в бою товарищей, раненых или уже умерших. И сам он был ранен тогда, а сейчас невредим. Солнце греет, ветер тянет тепло. Облаков почти нет, видно голубое, весеннее небо вместо низкой пелены серой завесы, через которую не пробиваются лучи света. Рядом никто не стонет от боли и не зовет санитара, не проклинает командование за бездумную фронтальную атаку на пулеметы без артиллерийской подготовки, без поддержки танков и авиации.

Стоны раненых и хрипы умирающих он сегодня слышал. Но на этот раз звуки, предвещавшие человеческую смерть, радовали его. Именно радовали. Потому что сегодняшним утром он переступил порог душевного перелома, который отделяет юношу от мужчины и воина. Он стал воином, прошел крещение огнем и кровью.

«Наконец-то!» – много раз проговаривал он себе, упав в спасительную воронку, радуясь, что отомстил, что вошел в касту полковой элиты, стал разведчиком, что сбылась его мечта. Чем дольше он лежал в укрытии, тем больше проводил параллелей между тем, что испытал в феврале, и тем положением, в котором пребывал сейчас.

Томительно тянулись часы. В отличие от короткого зимнего дня, когда атака на гитлеровские укрепления состоялась в полдень, сегодняшняя операция была проведена рано утром. Следовательно, темноты надо было ждать еще очень и очень долго.

Солнце пригревало, воздух становился суше, над землей слышалось постоянное жужжание насекомых, по небу то и дело скользили птицы.

Егор, изрядно пропотев во время вылазки, когда волнение душило его густой волной, чувствовал себя сейчас неуютно. Его гимнастерка на груди и животе уже высохла под палящим солнцем, а спина, на которой он лежал, оставалась сырой. Чтобы сподручней было ждать темноты, он решил перевернуться и снять с себя ватник. Но едва он стал шевелиться, как проснулись под одеждой спящие вместе со своим хозяином вши – вечные спутники солдата на передовой. Тело тут же стало зудеть от укусов. Егор тихо выругался, но решил потерпеть и потому продолжил переворачиваться на живот, чтобы подставить солнцу взмокшую спину. А как только он коснулся земли внешней стороной правого бедра, то едва не застонал от боли, потому что забыл о своей февральской ране и чуть не надавил на нее всем телом. Скорчив гримасу отчаяния, он начал медленно перекатываться на другой бок, насколько это позволяли сделать габариты укрытия. Наконец он принял долгожданную удобную позу и, уткнув лицо в распахнутую пилотку, чтобы не чувствовать принесенного ветром запаха гниющих мертвых тел с берега реки, задремал.

Солнце уже полностью скрылось за горизонтом. Егор этого не видел, но понял по изменившемуся цвету неба. Он приготовился услышать команду товарищей, замаскированную под крик лесной птицы. Предчувствуя скорый отход, он, как мог, начал разминать конечности, пытаясь одновременно разогнать кровь по жилам и немного согреться в стремительно охлаждавшемся вечернем воздухе.

Наконец что-то похожее на ожидаемый звук донеслось с той стороны, где весь день молча отлеживался в своем укрытии разведчик Виноградов. Егор заерзал и начал медленно карабкаться из воронки, сетуя на временную неподвижность конечностей.

Через несколько десятков метров, двигаясь так же, как и утром, не спеша, с остановками для обзора, он встретился с товарищем.

– Здоров, Егор! Не ранен? – тихо спросил его тот, одновременно всматриваясь в темноту.

– Нормально все, – ответил Щукин, – только пить страшно хочется, все нутро пересохло.

– Напьемся еще! До реки чуть-чуть осталось. А там и наши встретят, – шепотом проговорил Виноградов и добавил: – Я тоже еле терплю.

Егор пополз следом за ним, мучаясь от удушливого и тошнотворного запаха с берега. Наконец они достигли уклона к реке, где смогли встать в полный рост. Тут каждый из них закрыл лицо пилоткой, и, осторожно ступая, они направились в сторону еще заметного в надвигающейся темноте ориентира.

– Здорово, братцы! – окликнул их тихий голос Панина, поджидавшего товарищей недалеко от берега. – Водички хотите? Я тут еще утром фляжку под кустиком припрятал. Вам по глоточку оставил.

– Ах ты, жук! – прошептал в ответ Виноградов. – Вечно что-нибудь умыкнешь для собственного удовольствия. Мы с Егором тут силы последние теряем, а он водичку вовсю пьет и наслаждается!

– Так я без закуски! – пошутил Панин, протягивая фляжку товарищам.

Разведчики по очереди сделали несколько глотков и облизнули растрескавшиеся губы. Надо было идти дальше, к тому месту на берегу, где еще зимой саперы сделали из поваленных деревьев что-то вроде плотины. Реку она не перегораживала, запруды не делала, но позволяла при хорошей сноровке, аккуратно ступая, переправиться с одного берега на другой.

Неожиданно их попытка была осажена пулеметными очередями с вражеской стороны.

– По нам, что ли? – спросил Егор, чуть пригнувшись к земле.

– Не-е, – протянул Виноградов, – это у них перекличка такая. Заранее оговаривают – как какой сигнал подавать. Сейчас вот три короткие дали. Значит все спокойно. Теперь слушай…

Послышалась длинная очередь, осветившая поле трассерами. Следом за ней пулемет дал три короткие очереди.

– Вот! Длинная – это принял, а три короткие потом – это второй пулеметчик говорит, что у него тоже все спокойно. Они так будут всю ночь обмениваться сигналами. Заодно и нам спать не дадут. – Виноградов передал Панину пустую фляжку.

– А мы все равно крепко спим! – ответил тот, скрывая в темноте улыбку. – Пошли! Или так и будем пулеметы слушать? Чай, не соловьи! А ты, Егор, давай, на поиск просись. С нами пойдешь. Теперь ты разведчик настоящий, крещение прошел. А значит, фарт у тебя есть! Пора тебе «языков» таскать!

На высоком берегу, в зарослях кустарника, скрытых самой природой от немецких наблюдателей, лейтенант Баранов лично встречал возвращающихся разведчиков. Он каждого одобрительно хлопал по плечу, протягивал заранее приготовленную флягу с водой. Первым он встретил Панина, потом Егора. Замыкал группу Виноградов, который, поравнявшись с командиром, тихо сказал:

– Товарищ лейтенант, включайте Щукина в ближайший поиск. С нами пойдет. Нормальный парень, не подведет.

– Посмотрим, – неожиданно строго ответил Баранов, подчеркивая тем самым свое начальственное положение.

– С возвращением, братцы, – послышалось дальше: там, возле пулеметного расчета, разведчиков встречал Каманин.

– Наш парень Егор! – прошептал ему Виноградов, повторяя свое мнение. – Не подведет!

Помкомвзвода согласно кивнул, радуясь, что приобрел в лице Щукина перспективного разведчика.

Вернувшись в расположение, разведчики по форме доложили лейтенанту Баранову, который, даже не выслушав их толком, пряча в темноте ночи радостное лицо, сразу же приказал им отдыхать. В землянке ребят тут же атаковали с расспросами товарищи, они тоже немало поволновались за почти целые сутки ожидания.

– Слышали, слышали, как там у вас бабахало! – заливался смехом с верхних нар один из бойцов.

– А потом пулеметы у фрицев еще с полчаса жарили! – вторил ему другой.

– Думали, минами начнут забрасывать, но не случилось! – проговорил третий из глубины землянки.

– Лучше расскажите, как все прошло. А то мы тут все думали, как там Егор с вами? – перебил говоривших пожилой солдат, внимательно разглядывая измученные лица разведчиков.

– Да что ты! – начал Панин, одновременно пережевывая горячую кашу из котелка, поданного старшиной. – Егор первым на фрицев кинулся! Еле оттащили! А пока мы гранаты кидали, он еще и передушил там многих. Я сам видел!

По землянке покатился одобрительный смех, какого давно не слышали на передовой из-за постоянно царившего здесь напряжения. Щукин получил от товарищей несколько дружеских похлопываний по спине. Он и сам, слушая Панина, чуть не подавился от смеха куском хлеба.

– За ноги его еле уволокли! А то бы он там всех передушил! – продолжал Панин, поддерживая веселую атмосферу.

– Молодец, Егор! – коротко отозвался Виноградов, отрываясь от своего котелка. – С ним можно за «языком» ходить!

– Так он чуть и не прихватил парочку! Потом уже бросил по пути! А то повода не будет вернуться! – живо отреагировал Панин.

Но очередная шутка оказалась не очень удачной, отчего Панин сразу замолчал, а в землянке повисла тишина, нарушаемая только треском тлеющих самокруток и кашлем из дальнего угла. Все вдруг ощутили давящее чувство неудачи по захвату желанного трофея – «языка»!

– Значит, прошел крещение? Добро пожаловать в полковую разведку! – пробасил только что вошедший в солдатское жилище старшина и демонстративно, с характерным прищуром в глазах, достал из-за пазухи фляжку. – Лейтенант разрешил! Так что понемножку можно.

По землянке прокатился одобрительный гул.

– За нового разведчика надо выпить! – Панин принял фляжку из рук старшины и стал наливать Егору.

Тот взглянул на товарища, лицо которого тускло освещалось огоньком самодельных бензиновых светильников, сделанных умелыми солдатскими руками из снарядных гильз. В этом виде Панин напомнил ему ставшего другом и наставником опытного разведчика Николая, такого же веселого заводилу, любителя колкостей и шуток, но одновременно по-боевому строгого со всеми, кто был в его подчинении.

«Вот было бы хорошо, если бы сейчас он был здесь! Порадовался бы за меня, совет дельный дал», – подумал Егор, беря в руку кружку с плескавшейся на дне водкой.

– Все! Перекур! А то с самого утра работаем без продыху, а на дворе праздник как-никак! – тяжело дыша, пробурчал боец и сбросил с плеча на землю толстое бревно, которое тащил из рощи вместе с Егором.

Следом рухнуло на траву еще одно, такое же, которое несла вторая пара солдат из разведвзвода. Это был наряд по заготовке леса для строительства второй землянки по приказу командира.

– Все на митинге, а мы тут! Первое мая все-таки! А, Егор? – Все еще тяжело дыша, напарник достал из кармана кисет с махоркой и посмотрел на товарища. – Мы-то ладно, а тебя за что? Только ночью с такой вылазки вернулись, немцев там накрошили и сразу в наряд. Причем только тебя! А друзей твоих к работе не привлекли!

Егор шумно выдохнул, но ничего отвечать не стал. Он давно привык, что приказы командира должны выполняться без рассуждений. Тяжесть работы его не пугала. Еще утром, находясь в приподнятом построении, он спокойно воспринял свою фамилию среди тех, кого назначали на заготовку леса. Именно спокойно, потому что чувствовал себя успешно перешагнувшим едва ли не самый главный порог в своей жизни. Он стал разведчиком!

Сидевшие рядом товарищи продолжали обсуждать работу в лесу, пока их не перебили голоса возвращавшихся в расположение сослуживцев.

– Ну, Щукин! – громко проговорил, обращаясь к Егору, шедший впереди солдат. – Третью неделю у нас из нарядов и караулов не вылезал. Разок к немцам сходил и уже к награде представлен!

– Во всем полку ни одного награжденного нет, а этот только появился и, на тебе, уже в списки внесли! – засмеялся второй боец, разводя руками и оглядываясь на товарищей.

Егор встал с места и, ничего не понимая, начал искать глазами Панина и Виноградова. Оба появились вскоре, Виноградов начал рассказывать:

– Там на митинге комиссар полка хвалил нас. Говорил, что благодаря нам сегодня ночью немцы отвадили нескольких перебежчиков в полосе нашей дивизии. Пулеметами их встретили. Один даже вернулся.

– Трибунал его ждет. Расстреляют, наверное! – добавил стоявший рядом Панин.

– А на нас троих, сказал, наградные документы оформлять будет. Политотдел одобрил уже. Представляешь? Ждет, командир полка вернется. Его еще ночью вызвали в штаб дивизии. – С высоты своего роста Виноградов смотрел на Егора, который стоял перед ним с видом ничего не понимающего человека, на которого невольно обрушивается что-то невероятно почетное, а он, по простоте своей и отсутствию привычки к подаркам судьбы, не знает, как реагировать.

– Во дает! – вывел его из оцепенения голос Панина. – Его на медаль представили, а он даже не улыбнется.

– Коли дырку, разведчик! – Виноградов хлопнул Егора по плечу. – Будем с тобой наш полк прославлять на весь фронт.

Егор все еще не верил. Только начиная осознавать, какой по-настоящему царский подарок преподнесла ему судьба, он постепенно впадал в состояние легкого опьянения. В голове зрела мысль поскорее написать письмо домой, где его вслух прочтет родителям младший брат. В нем он опишет доблесть товарищей и ни слова не скажет о себе, о своем участии в смертельно опасной вылазке к гитлеровской передовой. Не напишет о представлении к правительственной награде, зато упомянет о боевых товарищах, красочно обрисовав их подвиг.

Неожиданно его начало мутить от собственной скромности, которую уже через минуту он посчитал избыточной, а написание письма родным отложил до подходящего момента, тем более что его уже звали на работу товарищи по наряду.

– Хорош гордиться, Егор! Нам еще целый куб леса сюда притащить надо!

Егор, одернув на спине гимнастерку и поправив пилотку, двинулся в сторону рощи.

– Подожди. – Виноградов дернул его за рукав гимнастерки и тихо проговорил, сменив выражение радости на лице на серьезное и озабоченное: – Тут вот какое дело.

Панин встал рядом, заслонив обоих так, чтобы разговор не слышали другие.

– То, что на нас наградные будут оформлять, – это, конечно, радует. – продолжил Виноградов. – Но приказ по «языку» никто не отменял. К нам во взвод переводят тех двоих из стрелкового полка, что в удачный поиск сходили. Они сейчас самыми опытными в дивизии считаются. Причем из пехоты, не как мы. Командование хочет их привлечь…

– Думают, с ними у нас все получится, – злобно добавил Панин.

– Вот и я об этом, – сквозь зубы процедил Виноградов.

– Сегодня ночью пойдем. Лейтенанту приказали готовиться.

Панин склонился над Егором:

– Мы просили за тебя. Чтоб и тебя с собой взять. Ты как? Готов? – Разведчики пристально уставились на парня.

Егор опешил, не зная, что сказать, мысленно подбирая слова для ответа. Страха не было. Было осознание полной неопытности в новом для себя деле. Было опасение подвести опытных разведчиков, сделать что-либо не так. Егор замешкался, чувствуя, как по спине пробегает легкий холодок, как пульсирует от нервного напряжения кровь в висках, как потеют ладони.

– А я смогу? – вдруг сказал он и посмотрел на товарищей.

– Сможешь! – уверенно ответил Панин. – Немцу в лицо смог заглянуть и не обделался.

– Тебе прикрывать нас нужно будет, – продолжил Виноградов, – мы на «силовую» сами пойдем, брать его будем.

– Это наша забота, – добавил Панин.

– А ты и еще кто-нибудь прикроете нас в случае чего. Ты невысокий, шустрый, быстрый. Это как раз по тебе будет. Мы так всю работу в поиске строим. Большие и сильные фрица глушат и хватают, а такие, как ты, поддерживают огнем в случае чего. – Виноградов положил руку на плечо Егора и еще пристальнее посмотрел ему в глаза.

– Работа, конечно, опасная, сам понимаешь. Потери уже были. – Панин отвернулся, не желая наводить страх на парня.

– Но ты – наш! Ты себя показал! – Виноградов стиснул плечо товарища.

– Конечно, я пойду! – ответил Егор. На лицах разведчиков появились одобрительные улыбки.

Сердце забилось еще сильнее. Ответственность за дело, желание оставаться в числе разведчиков, среди которых он искренне желал быть своим, окончательно укоренились в душе Егора. И ребята верили в него, понимали, что он не бросит их в ответственный момент, не струсит и, если потребуется, умрет за них.

– Тогда мы ждем возвращения взводного и решаем с ним вопрос по составу группы, – заключил Виноградов.

Разведчики довольно переглянулись.

– Если лейтенант даст добро, мы тебя из наряда выдернем. Будешь отдыхать перед выходом. – Панин хлопнул Егора по плечу.

Распределение обязанностей между теми, кто участвует в вылазке, было знакомо Егору еще по рассказам Николая в госпитале. Тот не раз пояснял, какие задачи ставятся каждому разведчику, показывал на примерах, кто и чем конкретно должен заниматься во время операции. Но Егор решил, что не будет показывать свою осведомленность. Он молча выслушал разъяснения старших товарищей, отмечая для себя сходства и различия с рассказом Николая, а также уяснил некоторые особенности, на которые указывали Панин и Виноградов.

Время шло. Работа не заканчивалась. Нужное количество бревен было заготовлено в роще, свалено на ее краю и уже частично перенесено на солдатских плечах к месту строительства будущей землянки, где уже были закончены земляные работы. Само строительство было назначено на следующий день.

Скинув последнее бревно на землю, Егор обернулся на голос одного из солдат:

– Щукин, тебя там комиссар полка искал.

Он удивился такому вниманию высокого начальника к своей персоне. Егор на ходу поправил обмундирование, готовясь отправиться к старшему политруку, которого видел лишь раз в жизни, когда вызвался идти добровольцем к вражеской передовой.

– Он сейчас у нас в землянке сидит. Пришел перед поиском с ребятами поговорить, – уточнил солдат, кивая в сторону жилища разведчиков.

Егор расправил плечи и, откинув полу закрывавшей вход плащ-палатки, вошел внутрь. Он быстро отыскал глазами комиссара и, вытянувшись по стойке «смирно», по уставу доложил о своем прибытии, ловя на себе взгляды присутствующих, включая своих друзей и командира взвода:

– Товарищ старший политрук, красноармеец Щукин по вашему приказанию…

– Отставить, красноармеец Щукин, – прервал его комиссар полка и жестом указал на место рядом с собой.

Немного смутившись, Егор опустился на нары, удивляясь такому отношению к себе со стороны человека намного выше по званию и положению. Но тут же вспомнил батальонного комиссара из госпиталя для легкораненых, который так же просто и почти по-отечески относился к простым солдатам, особенно молодым и неопытным. Он поучал их, проявлял заботу, что-то подсказывал, учил правильно писать письма домой, чтобы не тревожить домашних и обязательно вселять в них веру в победу, в силу Красной Армии, в неизбежный разгром врага.

По первым впечатлениям, комиссар полка был точно таким же: он тоже держался на грани воинской дисциплины, устава и одновременно уважения к солдату прежде всего как к простому человеку.

Сейчас комиссар внушал собравшимся в рейд разведчикам острую необходимость захвата «языка», напоминал об их исключительно важной роли в этом деле. Говорил он медленно, четко проговаривая слова, глядя в лицо. Не приказывал, а как будто просил, но делал это так тонко, словно проникал в сознание каждого из бойцов. А те внимательно слушали, впитывая каждое его слово, одновременно осознавая, насколько рискованным может оказаться поход за «языком», ведь задача обозначается как невероятно важная для всех: для командования, для полка, для дивизии, для всего фронта.

Пока комиссар говорил, Егор медленно оглядывался вокруг, пытаясь понять состав группы. Он уже понял, что его не включили. На противоположных нарах он увидел младшего сержанта Каманина, Панина и еще двоих, незнакомых ему солдат. Он понял, что это были те двое, из стрелкового полка, которые отличились и доставили командованию пленного немца, за что и были переведены из пехоты в разведку.

Егор испытал чувство ревности и одновременно зависти к ним. К тому, что они уже сделали, а он еще нет, из-за того, что они сегодня идут к немцам, а он остается в расположении.

Наконец комиссар закончил свою речь. Лейтенант Баранов приказал разведчикам построиться для получения приказа. Мимо Егора на выход прошли Каманин, Панин и двое новеньких. За ними проследовали остальные. Как и в прошлый раз, бойцы из группы прикрытия несли ручные пулеметы, потом шли несколько автоматчиков, в том числе Виноградов, опустивший голову, видимо, от досады, что его не включили в основной состав группы, а оставили в подразделении поддержки, которое будет ждать ребят на берегу.

Егор шел последним и вдруг услышал голос комиссара:

– А вы, Щукин, задержитесь.

Тот вытянулся и по-строевому повернулся к старшему по званию, продолжая краем глаза наблюдать за разведчиками.

– Хотел на вас еще раз посмотреть. – Комиссар стал внимательно разглядывать солдата, потом достал из кармана галифе портсигар и предложил Егору: – Угощайтесь.

Егор немного опешил, когда увидел, что ему вот так, совсем по-простому, а не по-военному, предлагают папиросу, делая это с явным доверием.

– Не курю! – бодро ответил он.

Но комиссар не отреагировал. Было видно, что он продолжал обдумывать поставленную разведчикам задачу.

– Ваши сослуживцы вас хвалили, товарищ Щукин, – начал он немного официально. – Говорили про вашу отвагу и смелость. Просили включить вас в группу.

Они оба повернулись, услышав команду командира взвода, чтобы посмотреть на уходивших в темноту разведчиков. Когда те скрылись из виду, комиссар, затягиваясь табачным дымом, продолжил, теперь уже не глядя на стоявшего перед ним солдата, а озабоченно опустив взгляд себе под ноги.

– Командир полка строго потребовал добыть пленного. Этого требуют и в штабе дивизии. Обстановку надо прояснить. Поэтому в состав группы я включил самых опытных разведчиков. Вас, вашего командира взвода и еще одного бойца, – сообщил он, имея в виду Панина, – я приказал ввести в резервный состав. Больше опытных, к сожалению, нет! А вас сейчас, после успешной вылазки к противнику, причисляют к опытным.

Он замолчал, продолжая с крайней озабоченностью во взгляде смотреть то себе под ноги, то куда-то в темноту.

– Я не подведу, товарищ старший политрук! – ответил Егор.

– Знаю, что не подведете, Щукин. Поэтому и приказал лейтенанту Баранову вас внести в список. – Комиссар тяжело выдохнул и наконец поднял взгляд на бойца. – Вопрос по захвату пленного стоит так остро, что комполка порвал составленное представление на ваши награды. Порвал и выбросил. А в штабе дивизии настаивали на расследовании и трибунале для вас, потому что операция была не согласована с высшим командованием и на этом основании расценена как самоуправство. Вот так-то! И такое у нас бывает.

Комиссар досадно сплюнул и снова затянулся табачным дымом.

– Думаешь, что бойцов как следует отметят, наградят. Стараешься сам. А из них преступников делают, нарушителей приказов, вся вина которых только в отсутствии согласованности их действий с командным составом.

У Егора от услышанного округлились глаза. Слова комиссара врезались в сердце. Такого он не ожидал, а потому испытал легкий шок. Дыхание сбилось, на лбу появилась испарина. Еще днем он цепенел от навалившегося на него радостного известия, а сейчас был ошеломлен не только отменой представления к награде, но еще и обвинением.

«За что так? За что? Все так рискованно было! Могли не вернуться, погибнуть!» – думал он, наблюдая за тем, как играют морщины на лице комиссара, совсем еще молодого человека, волею судьбы ставшего воспитателем целого артиллерийского полка.

– До трибунала, конечно, не дойдет, – успокоил его комиссар, – но про награды действительно можете пока забыть, товарищ Щукин. А могли бы стать первыми награжденными в полку.

Старший политрук раздавил носком сапога догоревшую папиросу и молча, не прощаясь, пошел в ту же сторону, где несколько минут назад скрылись разведчики.

Егор остался стоять на месте, обдумывая услышанное. Потом, уже в землянке, он долго не мог заснуть, ворочался, думал о товарищах, которые сейчас находятся на вражеском берегу. Думал о новом повороте судьбы и скором своем участии в поиске, надеясь на то, что приказ по взятию «языка» все же будет выполнен. Но главная его мысль все еще касалась той несправедливости, которая коснулась его сегодня напрямую.

Он вспомнил, как еще до поступления в техникум, за два года до начала войны, он, работая летом в колхозе, оказался причастным к поломке дорогого инструмента. Понимая, чем это может для него закончиться, Егор решил не скрывать происшествие и сам во всем признался председателю колхоза. К мало чего понимающему в жизни подростку, к тому же сильно переживающему за содеянное, председатель отнесся с пониманием и на ближайшем собрании не объявил об ожидаемом наказании, а, наоборот, похвалил его перед всеми колхозниками за честность. Сделал он это намеренно показательно, чтобы другим этот случай стал уроком. А удивленный Егор широко раскрытыми глазами смотрел тогда на выступавшего руководителя и чувствовал на себе одобрительные взгляды людей.

Теперь же, вспоминая тот случай, он погрузился в размышления о непредсказуемых поворотах жизни. Мысли кружились в голове: Егор пытался найти нестыковки в добрых делах, за которые наказывают, и негативных поступках, за которые поощряют. Думая так, он наконец-то погрузился в сон, в котором увидел лицо знакомого гитлеровца, смотревшего на него с улыбкой из-за бруствера пулеметного окопа и приглашавшего Егора сдаться в плен.

Этой ночью ветер нагнал темные облака.

Почувствовав, как первые капельки начинающегося дождя влажным холодом ударили по его щекам, Егор глубже натянул на голову капюшон плащ-палатки. Он стоял на посту, охраняя подступы к землянке, где спали те, кто этой ночью оставался в расположении. Не было только ушедших в поиск разведчиков и тех, кто сменил солдат из группы огневого прикрытия под высоким берегом реки Зуши.

Шли вторые сутки томительного ожидания, а новостей от ушедших в рейд не было. Оставшиеся разведчики нервничали, много курили, то и дело останавливали работу по сооружению землянки.

Озлобленный, бледный, исхудавший лейтенант Баранов появился в расположении только к вечеру, быстро раздал бойцам указания, кого-то показательно громко отругал и удалился в направлении штаба полка. Вернулся он примерно через час и, что-то прихватив в землянке, снова ушел на позицию, где со вчерашнего вечера ждал возвращения группы Каманина.

Егор тогда готовился заступить на пост и проводил командира взвода взглядом, в последний момент решив догнать его и попросить назначить его самого в группу огневого прикрытия. Но не стал этого делать, подумав, что Баранову сейчас не до этого, что голова его забита другими мыслями. К тому же велика была надежда на участие в следующем поиске, в который ему пришлось бы выступать вместе с лейтенантом, как сказал комиссар полка. Тогда ему нужно будет найти со своим командиром полное взаимопонимание, действовать в одной связке, одинаково думать и двигаться. Без всего этого успеха в поиске не достичь.

Стоя на посту, Егор перебирал в голове разные мысли, прохаживался туда-сюда, пока наконец не заметил в светлеющей полоске неба темные фигуры. Он напряг зрение и понял, что они идут прямо на него. Идут быстро и при этом о чем-то говорят, что-то обсуждают.

«Значит, свои. Чужие так шуметь не будут», – подумал он и расслабился.

А спустя минуту прямо на него вышли несколько бойцов из группы прикрытия – хмурые, с посеревшими лицами, смертельно уставшие.

– Взяли «языка», взяли! – сообщил ему красноармеец, шедший первым.

– А ребята? – спросил Егор, без радости отреагировав на известие, заметив тусклые лица товарищей.

Бойцы остановились возле него. Переглянулись между собой, как будто не решались сообщить о чем важном, так как уже все знали, что прошлая совместная вылазка Егора с опытными разведчиками сблизила их между собой.

– Только Панин вернулся, – тихо сказал Егору солдат. Парень дернулся, осознавая возможную утрату. – Он и принес на себе фрица.

– Сейчас он в санчасти, раненый. Сам выбрался и пленного приволок. Вышел на участке справа от нас, за поворотом реки, – добавил второй солдат.

– А Каманин? – поинтересовался начинавший бледнеть Егор.

Ответа не последовало. Разведчики опустили глаза, стараясь не смотреть на часового. Все молчали, слышалось тяжелое дыхание людей и удары дождевых капель по вытоптанной перед входом в землянку траве.

Строгого и принципиального Каманина, настоящего наставника и старшего товарища, было жалко всем. Он формировал взвод, придя в него простым командиром отделения. Потом, за неимением других сержантов, был назначен помощником командира взвода и стал правой рукой и опорой лейтенанта Баранова, который в силу обстоятельств больше находился при штабе полка и на передовой. Каманин учился сам и учил других, назначал людей в наряды и караулы, руководил хозяйственными работами. Его все уважали и беспрекословно слушались. А потому его возможная гибель стала бы для всех солдат трагедией. С ним они теряли старшего брата и наставника.

– Может, вернуться еще…

Уже к вечеру, заканчивая накрывать дерном бревенчатый накат на крыше новой землянки, Егор заметил идущего к ним Панина. Работу немедленно прекратили, и все, кто был в землянке, бросились навстречу разведчику, чтобы узнать подробности вылазки.

С хмурым видом, бледный лицом, насупленный, с забинтованными головой и кистью руки, сильно прихрамывая, тот прошел мимо застывших в ожидании бойцов, повалился на свои нары и отвернулся к стене.

– Костя, ты чего? – спросил его один из солдат, служивший во взводе разведки с самого начала.

– Взяли «языка», – процедил в ответ Панин и остался лежать, не поворачиваясь к товарищам.

– А ребята? – вставил Егор. – Каманин? Новенькие?

Панин молчал, не шевелился, всем своим видом показывая полное отсутствие желания отвечать на вопросы. На него это было совсем не похоже. Балагур, весельчак, острый на язык, любитель шуток, он сейчас замкнулся в себе. Было видно, что ему ни до кого нет дела. То, что случилось во время поиска, изменило его, сделало на время нелюдимым.

Его оставили в покое, не стали трогать, решив, что потом он сам все расскажет, когда успокоится.

И снова Егор долго не мог уснуть. Даже предыдущая ночь, почти такая же бессонная, тяжелые хозяйственные работы, усталость и изнеможение никак не склоняли его к отдыху. Он ворочался с боку на бок, вспоминая первую встречу с Каманиным, его постоянные указания, назначения в наряды, наконец, совместный их выход на передовую, когда группа разведчиков уходила на противоположный берег. Он вспоминал, как тот заботливо инструктировал его перед отправкой к гитлеровской передовой, как встречал потом, поздравлял и хвалил, особенно его, Егора, как доказавшего свои способности разведчика.

Егор уснул лишь к середине ночи. Его напряженная нервная система дала ему расслабиться, послав вместо мыслей о невернувшихся товарищах что-то тихое и доброе. Он увидел родной дом, мать, отца. Разговаривал с ними, а потом помогал в огороде, но при этом все время куда-то рвался. И, как это часто бывает, душевное, теплое, трогательное сновидение оборвалось от чужого резкого голоса:

– Щукин, подъем! Лейтенант зовет.

Еще не проснувшись, едва открыв глаза, Егор соскочил с нар и стал быстро подпоясываться ремнем. Потом, шаря руками по плащ-палатке, постеленной поверх сухой соломы, нашел свою пилотку и бегом выскочил на улицу.

Командир взвода стоял спиной к землянке и о чем-то напряженно думал, трясущейся рукой держа тлеющую папиросу.

– Товарищ лейтенант, красноармеец Щукин прибыл по вашему приказанию! – выпалил Егор, вытянувшись перед взводным.

Баранов медленно повернулся к нему, невольно показывая солдату свое состояние. Он не спал уже несколько суток. Сначала ждал разведчиков, почти не покидая передовую. Потом вел раненого Панина в санчасть, а пленного немца в штаб. Затем метался между санчастью и командованием, где уже работали с «языком».

Взводный сильно исхудал, под глазами нарисовались черные круги, лицо покрыла редкая щетина, волосы на лбу слиплись, глаза под тяжелыми веками налились кровью. Его шатало от усталости.

– Щукин, – начал он медленно, иногда чуть запинаясь, повторяясь, но непременно глядя в глаза стоявшему перед ним солдату, – сейчас берите все свои вещи, винтовку. Пойдете со мной. Я – в штаб, а вы – в дивизионный санбат. Там вас будет ждать машина и опытный санитар. Их специально выделили по приказу командира полка. Будете сопровождать младшего сержанта Каманина в тот самый госпиталь, откуда вы прибыли к нам. Вам все понятно?

– Виноват, товарищ лейтенант! – ответил ему Егор. – Вы хотели сказать Панина?

– Каманина, Щукин, Каманина! – резко перебил его Баранов. – Он вернулся. Раненный, крови много потерял, но вернулся. Его нужно срочно доставить в госпиталь. Я вам приказываю его сопроводить. Вы местность знаете, не заблудитесь. Госпиталь этот знаете. Собирайтесь немедленно.

Егор буквально вбежал в землянку, рванул к своим нарам, быстро схватил шинель, вещмешок, плащ-палатку. Взял из пирамиды свою винтовку и уже возле выхода громко крикнул остававшимся разведчикам:

– Братцы, Каманин живой!

Вместе с Барановым они почти бегом двигались в сторону штаба полка и расположенного недалеко от него дивизионного санитарного батальона. Оба тяжело дышали, но не останавливались, на ходу стряхивая прилипавшую к подошвам дорожную грязь. Лейтенант всю дорогу рассказывал бойцу о возвращения разведчиков из поиска, о долгожданном захвате немца и гибели тех двоих новеньких, что были направлены для прохождения службы в артиллерийскую разведку.

– «Языка», как положено, взяли. Все по-тихому сделали. Все четко вышло, – задыхаясь от быстрой ходьбы, говорил Баранов. – Уже назад возвращались. Ребята пленного волокли, а те двое замыкали. А потом на немцев напоролись! Похоже, их разведка назад шла. Все неожиданно вышло. Нос к носу столкнулись. Каманин первым среагировал, первым огонь открыл, его первого и ранили.

Егор завороженно слушал командира, вспоминая все, о чем думал две ночи подряд, мучаясь с бессонницей. Он мысленно прикидывал свои шансы на подобный исход в поиске. А вдруг и ему так же придется встретиться лицом к лицу с матерым немецким разведчиком, опытным, изрядно повоевавшим. Ведь это не тот случай, когда он с хитроумным планом, заранее подготовленным и отработанным почти до мелочей, в полный рост подошел к немецким траншеям и заглянул в глаза врагу. В случае стычки на нейтральной полосе нужна мгновенная реакция, решительность, опыт. Сможет ли он так же отреагировать, как это сделал в критический момент Каманин? А ведь о подобном он уже слышал в госпитале от Николая, куда более опытного разведчика, чем любой из тех, кто сейчас служит в одном взводе с Егором. С любым в поиске такое может произойти.

– Каманин приказал Панину обязательно «языка» живым привести. А сам дальше отстреливаться стал и в сторону немцев повел, чтобы товарища прикрыть от огня. В суматохе ему это удалось. Панина зацепило немного, но «языка» он на себе приволок! А теперь мучается от того, что бросил Каманина погибать. А в разведке так не принято. Либо все возвращаются, либо все погибают. Это закон! Пусть неписаный, но – закон! Недавно, еще до твоего прибытия, мы так одну группу в полном составе потеряли. Потом, уже при тебе, ребята все вернулись, но Солодянкин в санбате умер, а Бушуев все еще на лечении. Но главное, что вышли все, никого не оставили.

Егор снова погрузился в размышления. Теперь, слушая Баранова, он думал о правильности действий разведчика, когда и приказ надо выполнить, и неписаный закон соблюсти, цена которому может быть измерена жизнью: своей или товарища.

– А те двое, что новенькие. Жаль их, конечно. Но опыта у них не было. Своего «языка» они везением добыли. Просто повезло им тогда. Невероятно повезло. А тут они ничего не смогли. Растерялись, наверное. Хоть и повоевали уже, обстрелянные были. – Баранов остановился и стал сквозь редко стоящие деревья искать глазами машину, о которой говорил Егору. – Немцы пошустрее оказались, в обход двинулись, с тыла зашли. Жаль ребят. Могли бы еще поработать, в поиски походить. Характер у них был!

Лейтенант указал на стоявшую машину, кабина которой виднелась сквозь лесные заросли.

– Довези его, Щукин. Ты ответственный. – Лейтенант посмотрел в глаза Егору. – Санитар с тобой опытный едет, старшина как-никак. Ты с ним там пробивайся везде. Обещай все, что сможешь. Тушенку привезем, спирт, шнапс трофейный. Что попросят, все доставим. Только Каманина пусть вылечат.

– Я понял. Все сделаю, товарищ лейтенант. Доставлю младшего сержанта, – бегло отвечал Егор.

Они подошли к машине, под капотом которой ковырялся шофер, облаченный в замасленный форменный ватник и сдвинутую на затылок грязную пилотку. Увидев приближающего к нему Баранова, он представился и, понимая ситуацию, тут же выпалил:

– Две минуты, товарищ лейтенант, все готово будет. Только свечи вкручу.

Взводный кивнул в ответ и посмотрел в сторону старшины-санитара, курившего в стороне. Тот приложил было руку к виску, чтобы доложить, но Баранов жестом остановил его. Старшина, как и шофер, уже осведомленный о приказе командира полка, начал оправдываться и одновременно успокаивать разведчиков:

– Довезу, товарищ лейтенант. Он хоть и тяжелый, крови много потерял, осколки в нем, но довезу. Только бы машина не подвела.

Баранов ничего не ответил. Только закивал в ответ и мотнул головой в сторону стоявшего позади Егора:

– Красноармеец Щукин с вами поедет. Он дорогу хорошо знает. С ним быстрее доберетесь.

– Понятно все, товарищ лейтенант! – бегло заговорил старшина-санитар, немного кланяясь, словно тяжелея от сурового взгляда лейтенанта.

Егору он не понравился. Невысокий, далеко немолодой, почти седой, похожий на приспособленца, со странно заискивающим выражением лица, такой найдет место, чтобы пристроиться потеплее, посытнее, побезопаснее.

«Таким лишь бы в атаку не ходить. За шкуру свою до последнего трястись будет! – подумал разведчик, брезгливо рассматривая старшину. – Специально из санчасти его отправили с машиной. Только чтобы не мешался, не крутился под ногами, не выводил из себя тех, кто работает».

Егор поймал себя на мысли, что уже как опытный прожженный фронтовик судит о тех, кого часто называют «тыловыми крысами».

– Ныряй в кузов, парень! – кивнул ему старшина, увидев, что шофер захлопывает крышку капота и, протирая руки о грязную ветошь, идет к кабине.

– Давай, Щукин, не подведи! Довези Каманина! – тихо, прямо в лицо, проговорил Баранов, легонько хлопнув Егора ладонью по спине.

Разведчик шустро перемахнул через борт. И там увидел младшего сержанта, укутанного в чужую, грязную, сильно поношенную шинель. Тот лежал на толстом слое соломы с постеленной сверху плащ-палаткой. Лицо его было изодрано. На голове, под шапкой-ушанкой, проглядывался серый бинт со следом свежей крови. Одна рука была на груди, вторая вытянута вдоль тела.

Егор опустился на колени и поправил Каманину руку, спрятав ее под полой шинели.

Раненый приоткрыл глаза и посмотрел вокруг тусклым, безжизненным взглядом. Бледное, обескровленное лицо тронула чуть заметная улыбка.

– Это я, товарищ младший сержант! – доложил Щукин, приветствуя своего помкомвзвода. – Мне командир приказал вас в госпиталь доставить. Вы не сомневайтесь, я вас довезу. Вы, главное, держитесь!

Егор почувствовал, как в его глазах появилась влага, как напряженно сдавило в груди сердце, как дрожь пробежала по телу и зажгло где-то внутри. В одну секунду Каманин для него стал родным, таким же родным, как братья, о судьбе одного из которых он ничего до сих пор не знал, а второй оставался с родителями, но ждал призыва, потому как скоро ему должно было исполниться восемнадцать. Беспомощно лежащий в кузове машины младший сержант становился для него братом, за чью жизнь Егор был готов отдать свою, не раздумывая.

– Помрет он! Не довезешь ты его! – пробурчал кто-то рядом.

Только сейчас разведчик заметил в кузове еще двоих солдат. У одного, с шиной из доски, как при переломах, была плотно забинтована нога, он сидел в углу кузова. Второй лежал у противоположного борта, такой же бледный и укутанный в шинель, как Каманин.

Егор заметил их краем глаза, вспомнив, что лейтенант Баранов, пока они шли к машине, говорил о том, что вместе с младшим сержантом в госпиталь отправят еще двоих. Один был из саперного батальона, он остался единственным выжившим из команды, которая напоролась на неразорвавшуюся мину во время рытья траншеи. По всей видимости, он был под шинелью. Второй, что бурчал рядом, служил в стрелковом полку и пострадал, получив перелом ноги, когда шла выгрузка тяжелых ящиков с боеприпасами. Упоминание Барановым об этих солдатах Егор пропустил мимо ушей, погрузившись в свои думы о Каманине.

– Сам не видишь, что ли? Не жилец он, не жилец! Сдохнет по пути как пить дать! – хрипло бубнил солдат со сломанной ногой.

– Заткнись! – громко рявкнул на него Щукин и, моментально повернувшись, резко схватил его рукой за ворот шинели, сдавив возле шеи и дернув на себя так, что лицо болтуна оказалось прямо напротив лица разведчика.

Запах спирта и махорки ударил в ноздри Егору, он невольно поморщился. С ненавистью он взглянул в глаза обидчику, взгляд того сразу потух.

– Заткнись! – снова сдавленно процедил сквозь зубы Егор, еще сильнее сжимая пальцы на воротнике чужой шинели. – Или я тебе глотку перережу!

Тот обмяк, затрясся всем телом и, выпучив глаза, с ужасом уставился на парня.

– Миронов! – удивился Егор. – Живой, предатель!

Солдат продолжал с животным страхом на лице смотреть в полные ненависти глаза Щукина.

– Вспомнил меня, гад?! Вспомнил, как под Шашкино бросил меня умирать, а сам уполз, мол, каждый сам за себя! Вспомнил, сука?! – Егор уже кричал в лицо оторопевшему солдату.

Ненависть обуяла Щукина. Перед глазами встала картина февральского гибельного боя, когда пали от пулеметного огня и остались лежать на окровавленном снегу многие из его друзей, а сам он каким-то невероятным образом уцелел, послушав последний в жизни совет своего командира взвода, сержанта, убитого в той смертельной атаке на гитлеровские позиции.

Он с силой оттолкнул от себя Миронова. Тот с грохотом ударился о борт машины, потом втянул голову в плечи, сжался, немного завалившись на бок, и закрыл глаза, чтобы не смотреть на разъяренного попутчика. Он знал, что в разведку берут только отчаянных смельчаков, сильных духом мужественных парней, в основном добровольцев. Не раз слышал он, что те, пройдя через поиски и вылазки в тыл врага, многократно рискуя своими жизнями, становятся резкими, жестокими, способными к молниеносным действиям и принятию самых смелых решений.

Именно таким он и увидел сейчас перед собой Егора Щукина, который всего за два с половиной месяца, прошедшие с их последней встречи на поле боя, превратился в настоящего разведчика, преобразился из юноши, надевшего военную форму, в отчаянного и мужественного бойца.

Миронов стих и больше ничего не говорил, уронив голову на грудь.

Егор больше не смотрел в сторону бывшего колхозного бригадира, презрение к которому укрепилось в его душе. Взгляд его был направлен только на лежавшего в кузове машины израненого Каманина – бледного, обескровленного и беспомощного. Мысленно он клялся сам себе, что сделает все возможное, чтобы спасти младшего сержанта, чтобы привести его живым в госпиталь и передать врачам. В том, что они непременно спасут его командира, он не сомневался, потому что ежедневно видел результаты их работы.

Неожиданно машина остановилась. Водительская дверца распахнулась. Шофер, встав одной ногой на подножку, нашел глазами Егора и громко сказал:

– Если ты местный, парень, показывай дорогу. Стучи по крыше, если что.

Разведчик кивнул в ответ.

– И держитесь там крепче, – добавил шофер, убираясь обратно в кабину, – я побыстрее ехать буду.

– Давай! – крикнул Егор и вцепился руками в борт.

Теперь он смотрел по сторонам, следил за направлением. Но глаза его то и дело отмечали раны на родной земле, где он вырос, работал в колхозе, озорничал с друзьями, помогал родителям. Это была его родина, та земля, за которую он сейчас воевал, за которую был готов отдать, не раздумывая, жизнь. И теперь она показывала ему свои многочисленные раны. То и дело возле дороги виднелись воронки от бомб, мин и снарядов. Попадались остовы сгоревших машин, развороченные повозки, лошадиные скелеты, снарядные гильзы.

Взгляд парня скользнул дальше, к горизонту, к полукилометровому просвету между участками леса, где вдали, среди крон деревьев, виднелись закопченные печные трубы. Это была его родная деревня, его малая родина. Чтобы разглядеть ее как следует спустя несколько месяцев после бегства от гитлеровской расправы, Егор немного привстал в кузове машины и впился глазами в горизонт. Грудь сдавило, к горлу подступил ком, подбородок затрясся, на веках выступила влага. Он захрипел, чтобы не дать себе заплакать, сдавил пальцами доски кузова так, что они должны были лопнуть.

Потом, взяв себя в руки, он тяжело задышал, будто попытался исторгнуть из себя внутренний пожар, лютую ненависть к жестокому врагу. Наконец он открыл глаза, отвлекая себя от нахлынувших мыслей, вспомнив просьбу шофера следить за дорогой.

Руин родной деревни больше не было видно. Прыгая по неровностям дороги, петляя между рвами и воронками, машина сначала ехала по лесу, потом выскочила на огромное, чуть покатое поле. Егор узнал и его. Здесь он работал на каникулах. С него, уставший, возвращался домой. Это поле обрабатывали жители его деревни. А простилавшееся рядом соседнее, разделенное неглубоким, но длинным оврагом, принадлежало колхозу, где председательствовал до войны тот самый солдат, которого Егор не узнал в госпитале.

От воспоминаний разведчика отвлек странный ревущий шум. Он был похож на громкий звук работающих на повышенных оборотах моторов. Рев приближался, и, чтобы заметить его, парню пришлось активно повертеть головой, пытаясь уловить источник и направление. В считаные секунды ему стало понятно, что шум двигателей принадлежит стремительно приближавшимся самолетам.

Егор увидел их. Боевые крылатые машины сделали круг над полем, по которому шла грузовая машина с ранеными бойцами. Потом, делая вираж, они отклонились к лесу, показав сидевшим в грузовике людям кресты на своих лопастях. Снова сделали круг с набором высоты и, полностью развернувшись, направились со снижением прямо на одинокую цель.

Увидев эту картину, Миронов заерзал и издал сдавленный тонкий звук, похожий на писк. Здоровой, незабинтованной ногой он начал скрести по доскам кузова, будто пытался оттолкнуться и вывалиться из машины.

Егор, крепко вцепившись левой рукой в борт, свободной правой скинул с себя винтовку и приготовился принять неравный бой с врагом. Он направил в сторону самолетов оружие, приготовился целиться, делая это так, как учили его в запасном стрелковом полку, как объяснял ему во время пребывания в госпитале раненый снайпер. За доли секунды разведчик воспроизвел в уме всю военную науку, все знания по ведению меткой стрельбы по воздушным целям. Решимость драться вселилась в него. Он приготовился к, возможно, последнему бою в своей жизни.

Увидев сжимающего одной рукой винтовку Егора, Миронов затрясся, нервно положил голову набок и еще глубже втянул ее в плечи. Он будто бы сжался в комок, забившись в угол.

Глаза Егора сузились, он всем своим существом ожидал приближения цели. Но все неожиданно случилось по-другому. Откуда-то со стороны дальнего леса прямо по самолетам ударило сразу несколько пулеметов. Небо окрасилось струей белых дымовых полос, слившихся в один сноп.

Стальные птицы заметили опасность, первая стремительно изменила направление, сделав правый вираж с уходом в сторону. За ней проследовала и вторая, тоже отклонившись от начальной траектории. Обе машины начали набирать высоту, одновременно удаляясь от леса, из которого по ним били скрытые кронами деревьев зенитчики.

Егор распознал этот звук, как работу счетверенной пулеметной установки. Он моментально выпустил накопившийся в груди от напряжения воздух, заулыбался и посмотрел на Каманина, который второй раз за всю дорогу открыл глаза.

Сержант смотрел на своего бойца, который был всего три недели в его подчинении, но успел за такой короткий срок вырасти в настоящего воина. Действия молодого разведчика, его решимость, его храбрость порадовали младшего сержанта. Он улыбнулся Егору еле заметной улыбкой, чуть изогнув уголки потрескавшихся губ.

От внезапно миновавшей опасности Егор мгновенно обмяк. Плечи опустились, глаза засияли. Он на мгновение потерял контроль над собой, из-за чего едва не вывалился за борт прыгающего на ухабах грузовика. Снова взяв себя в руки и крепко вцепившись в доски обшивки, он стал искать в просветах между деревьями тех самых зенитчиков, которые открыли спасительный огонь по самолетам. Но тщательная маскировка скрывала позиции пулеметчиков. У Егора так и не получилось их увидеть, не довелось отблагодарить этих ребят хотя бы жестом.

Большая часть пути была уже пройдена. Оставалось совсем немного. Начали попадаться конные разъезды, отдельные команды красноармейцев, одна из которых, численностью в несколько человек, вела пленного гитлеровца, увидев которого Егор даже подумал, что это тот самый, из-за которого был ранен Каманин и погибли два новеньких из его взвода.

Проехав еще, он увидел довольно странную для себя, но вполне обыденную для войны картину. Посреди огромного поля ковырялись в земле десятки детей и подростков. Худые, одетые кое-как, со странными инструментами в руках, напоминавшими заостренные короткие колья, они рылись в еще сырой весенней земле.

Наблюдая за ними, Егор не сразу сообразил, что таким образом ребятня добывает пропитание. Оставшиеся на земле бурты картофельной ботвы и наскоро собранный в преддверии войны урожай позволяли находить уцелевшие клубни, которые годились для приготовления самых простых домашних блюд.

Очередной лесок скрыл от взгляда Егора работавших на бывшем колхозном поле детей. По дороге стали попадаться когда-то многолюдные деревни, на месте которых теперь виднелись только остатки сильно обугленных бревенчатых стен и закопченные печные трубы. Одно мертвое селение сменяло другое. Некоторые из них были совершенно безлюдны, но кое-где встречались люди, вернувшиеся к родным местам после отступления гитлеровцев.

Голодные, облаченные в грязное тряпье, люди неспешно возились на руинах своих домов. Чумазые ребятишки, завидев машину, выбегали на дорогу и протягивали грязные ладошки, выпрашивая у проезжавших мимо солдат что-нибудь съестное. Егор заметил, что эти дети вовсе не пытаются догнать, как бывало до войны, радостно и весело, любой автомобиль. Они тихонечко шли вдоль дороги, истощенные и обессиленные голодом, и смотрели на проезжавших, едва заметно улыбаясь.

Егор снова зло прохрипел и плотно стиснул зубы. Он отвернулся и стал смотреть на Каманина, вид которого, в отличие от вида изможденных ребятишек, которым он ничем не мог помочь, внушал уверенность в собственных силах. Егор знал, кого будет просить в госпитале об особом отношении к герою-товарищу, он обязательно найдет изувеченного ранением и потому оставленного служить в медицинском подразделении батальонного комиссара, которого тоже будет уговаривать о содействии. И тот не откажет. Он фронтовик. Он все поймет.

Машина въехала в большое селение, в котором Егор был совсем недавно. Вот и госпиталь, который он покинул после лечения, получив направление служить в разведке. Его встретили, как и три недели назад, посты красноармейцев, позиции зенитчиков с наблюдателями, непрерывно смотрящими в бинокли, длинные и петляющие линии траншей с ответвлениями для входов в блиндажи. Кое-где кипела строительная работа – солдаты-саперы обрабатывали бревна и доски. Дымила полевая кухня. Пророкотал проехавший навстречу мотоциклист в кожаном реглане и в больших очках, которые делали его похожим на причудливую рыбу. Наконец показался купол старой церкви, послужившей Егору верным ориентиром.

Машина остановилась, Егор спрыгнул на землю и, вцепившись в обшивку кузова, вместе с шофером стал откидывать борт с той стороны, где лежал раненый Каманин. Из ближайшей избы, в которую еще в феврале вносили только что прибывшего в госпиталь красноармейца Щукина, выбежали санитары с носилками и две медсестры. Старшина, приехавший вместе с Егором, шустро принялся помогать. Не найдя себе места возле них, парень, пересилив себя, помог своему недругу Миронову покинуть кузов машины и передал его медицинской сестре.

Глазами Егор проводил носилки с Каманиным. Как только дверь за ними закрылась, он бегом направился в маленький деревенский домик, где размещалось рабочее место комиссара госпиталя. На пороге его встретил часовой из числа раненых, лечение которых подходило к концу и которых начинали постепенно привлекать к караульной службе и несложным работам по хозяйству.

– Боец, мне к батальонному комиссару! – выкрикнул Егор, наткнувшись на солдата с винтовкой.

– Нет его, – растянуто ответил часовой, крепкий, плечистый молодой парень, возрастом не старше самого Щукина, – на станцию ушел еще утром. Там его ищи.

Разведчик ненадолго задумался.

– Про санитарный поезд говорил. Подать его вот-вот должны для эвакуации тяжелораненых, – закончил солдат.

Егор благодарно моргнул ему и обернулся на раздавшийся вдали звук паровозного гудка. Неожиданно ему на глаза попалась темноволосая девушка, та самая медицинская сестра по имени Катюша, которой он так и не оказал знаков внимания, пока был пациентом этого госпиталя. Она выходила из дома, неся в руках какую-то медицинскую утварь.

– Катя! – крикнул ей Егор. – Катюша! Подожди меня.

Он побежал к ней и, улыбаясь во весь рот, остановился напротив, одернув рукой пилотку на голове.

– Здравствуй! – уже тише сказал он, когда девушка оказалось прямо возле него.

– Ой, Егор! Ты как тут? Опять ранен? – радостно заулыбалась узнавшая его медицинская сестра и одарила парня тусклым блеском глаз, уставших от бессонницы.

– Нет, товарища привез. Он ранен. – Разведчик впервые смотрел на нее так, как она ожидала от него когда-то: пронзительно, глубоко, с радостью встречи.

Катюша, все еще ничего не понимая, молча стояла перед ним, немного шатаясь от недосыпа и изматывающей работы. Наконец она переборола себя и проговорила, заливаясь легким румянцем:

– Очень рада тебя видеть, Егор!

Немного придя в себя, она поправила свободной рукой выбившуюся прядь волос и окинула гостя внимательным взглядом.

– Сразу видно, что ты с передовой – чумазый весь, закопченный, землянкой от тебя пахнет, подворотничок давно менять пора. Баня-то у вас там есть?

– Да есть, конечно! Приезжай! Истопим специально к твоему прибытию! – Егор продолжал смотреть на нее с широкой улыбкой, искренне радуясь встрече и наслаждаясь возможностью короткого общения в простой, далекой от войны обстановке.

Она хихикнула в ответ и провела рукой по его щеке.

– Небритый давно, – снова ласково произнесла она. – А нога как? Не болит?

– С ногой все нормально. – Улыбка исчезла с его лица. – Ты лучше скажи, к кому мне обратиться, чтобы моего товарища поскорее лечить начали. Он у нас герой! Благодаря ему «языка» добыли! А сам он лишь через сутки, раненый, приполз. Для него сам комполка машину выделил и санитара. Да еще и меня командировали сюда. Помоги, Катя.

Егор немного замялся, понимая, что он, как простой красноармеец, мало чем сможет помочь боевому другу, и никто из госпитального начальства к нему прислушиваться не станет. А единственная надежда – комиссар – отсутствовал и неизвестно, когда должен был появиться.

– «Красавица» где? – спросил он девушку. – У нее рука легкая. Я это по себе помню. Может, к ней подойти?

– Да не волнуйся ты, Егор! – ответила ему Катюша. – У нас сейчас тут хирург хороший, новый, из Москвы. Недавно к нам прибыл. Как раз ее сменил. А «красавицу» какой-то полковник увез. Говорили, что муж ее это был и с собой в Москву забрал. А нового врача вместо нее назначил. Он опытный. Так что не волнуйся за товарища. А ночью нам санитарный поезд подадут. Всех тяжелых в тыл отправим. И друга твоего тоже.

Она продолжала говорить, словно устала от молчания и встретила старого знакомого, которому много чего нужно рассказать. Наконец где-то рядом скрипнула дверь, послышался грубый женский голос, который Егор тоже узнал:

– Катька! Ну где ты там? Иди скорее!

– Ой, Егор, я побежала. Работы много. Прямо с ног валюсь, – встрепенулась девушка и, легко семеня ножками, нырнула в распахнутую дверь.

Разведчик проводил ее взглядом и снова подумал о «красавице». Никогда ему еще не доводилось за свою короткую жизнь видеть столь выверенную природой фигуру и такие безупречные черты лица. Это впечатление оставалось в нем и было подтверждено мнением подавляющего большинства раненых солдат, что лечились вместе с ним в этом госпитале. В отличие от них он не был влюблен в нее, хотя и стеснялся ее взгляда, вместе с тем он ждал ее появления, порою надеясь, как и другие, что именно «красавица» будет делать ему очередную процедуру. Ему вспомнилось прикосновение ее рук, это вызвало в теле легкую покалывающую дрожь…

Он так бы и стоял, вспоминая нежные пальцы и изящные черты этой женщины, если бы не увидел выходившего из операционной избы старшину-санитара, с которым прибыл сюда.

– Нормально все будет, солдат! – протянул старшина. – Товарища твоего сразу на стол положили. Уж я там сделал все, как надо. И доктор, похоже, очень порядочный. Дело свое хорошо знает. К тому же ночью сюда санитарный поезд подтянут, будут тяжелых в тыл увозить. Госпиталь переполнен.

Он торопливо извлек из кармана кисет, трясущимися руками стал сворачивать из клочка газеты самокрутку. Заметив волнение Егора, добавил, подняв на парня глаза:

– Да хорошо все будет! Не переживай! Я свое дело знаю. Почти тридцать лет в армии санитаром. Четвертую войну размениваю! Сразу вижу – будет жить раненый или нет!

Закурив, он устало побрел к машине, оставляя за собой облако густого махорочного дыма.

– Давай поторапливаться, парень! – добавил старшина, чуть повернувшись к разведчику. – Поможешь мне с погрузкой материалов для санбата. Мне тут на складах по накладным еще отовариться нужно.

Спокойные слова старого солдата и опытного санитара вселили в разведчика чувство уверенности и веру в то, что младшего сержанта Каманина непременно вылечат и поставят на ноги. А сам старшина теперь казался ему не тем приспособленцем, от которого решили избавиться, отправив сопровождать машину с ранеными, а самым ответственным, надежным и опытным в своем деле человеком. Егору стало немного не по себе от ошибочной оценки этого человека, оказавшегося на поверку достойным уважения.

Он проводил его взглядом до машины и, увидев стоящего возле нее шофера, тоже благодарно посмотрел на него, вспомнив, как тот гнал грузовик, старясь как можно быстрее доставить в госпиталь раненых солдат. Смелость этого человека сейчас впечатляла разведчика не меньше, чем опыт старшины-санитара. Шофер не свернул с пути, не остановился и не побежал в укрытие от идущих в атаку прямо на него немецких самолетов. Не делал остановок в пути, заранее как следует подготовив старенький, изрядно потрепанный войной грузовик. Не заставлял нервничать и ругаться, держа всю дорогу предельную скорость и довольно аккуратно ведя машину по разбитым дорогам.

Эти два человека оказались для Егора настоящей опорой в тяжелый момент жизни. Он с чувством глубокого уважения смотрел на них, не зная, чем, кроме доброго слова и крепкого рукопожатия, сможет отблагодарить их за спасенную жизнь боевого товарища, за преподнесенную науку, когда неправильная оценка человеческих качеств на поверку становится обманчивой.

Егор подошел к ним с неловкой улыбкой на лице, не зная, как вести себя дальше. Не обращая на него внимания, санитар и шофер стали садиться в кабину, обсуждая дальнейшие действия и маршрут движения. Намекая на его медлительность, один из них кивнул парню и указал взглядом на кузов машины.

Уже поставив ногу на колесо грузовика, чтобы перемахнуть через борт, растерянный и одновременно счастливый, Егор на мгновение остановился и, улыбнувшись, подумал, что совсем забыл о том, что сегодня ему исполнилось девятнадцать лет.

Content

Карпов Александр Николаевич Разведчик от бога