Дмитрий Горчев

Придурки (сборник)

Иллюстрации Д. Горчева

Тексты публикуются с сохранением авторской орфографии и пунктуации.

Картины идеального мироустройства

Концлагерь

При идеальном мироустройстве спать ночью запрещается. Если человека застали за тем, что он спит ночью, его немедленно сажают в Концлагерь.

В Концлагере каждое утро этот человек должен приходить ровно в семь часов утра на работу и восемь часов подряд вращать Ручку. Ручка торчит из стены, с обратной стороны гайка. Если человек опаздывает на работу хотя бы на одну секунду или плохо вращает Ручку, то его тогда из Концлагеря прогоняют на все четыре стороны, и назад даже не просись. Если же он вращает Ручку хорошо, то его переводят на повышение, где нужно вращать уже две Ручки в разные стороны и с разной скоростью.

Кроме того, этому человеку выделяют жену и квартиру на девятом этаже. Других квартир в Концлагере не бывает. В этой квартире человек обязан прибить полочки, а жена его должна наварить борща. Если придёт проверка, а человек не прибил полочки или жена его не наварила борща, их обоих тоже прогоняют из Концлагеря.

Ещё человеку выделяют Участок, где он обязан растить Корнеплоды. Никаких надземных растений не разрешено, и если заметят на участке хотя бы один зелёный листик, участок отбирают и отдают соседу. Расположены все участки в пяти минутах ходьбы, но добираться до них пешком запрещено. Можно только на трёх электричках, потом на двух автобусах и ещё час с сумками через пашню. Без сумок не разрешается.

Если человек за десять лет не нарушил ни одного правила, ему позволено завести Свыню и заботиться о ней, пока Свыня не помрёт. И о детях её заботиться, и о родственниках всех, пока они тоже не помрут. Если человек дождётся, когда умрёт Свыня и все её родственники, и только потом умрёт сам, про него говорят, что святой был человек, труженик, Царствие ему Небесное. А если не дождется, то ничего не говорят – похоронят молча, водки выпьют и разойдутся по домам.

Придурки

При идеальном мироустройстве социальный дарвинизм действует прямо противоположным образом: наиболее жизнеспособными при нём считаются Придурки.

Существуют очень подробные правила для выявления и возвышения Придурков, но, поскольку эти правила разрабатывались самыми ебанутыми Придурками, каких только можно найти при идеальном мироустройстве, эти правила можно использовать для чего угодно – их можно петь или писать их на заборе, или же, руководствуясь ими, варить гороховый суп, но для выявления Придурков они совершенно непригодны. Поэтому Придурки сами себя выявляют и возвышают.

По правилам идеального мироустройства, каждая женщина обязана давать любому Придурку для продолжения его рода по первому требованию. Если женщина не даёт каждому Придурку, она становится Падшей Женщиной. Падшая Женщина отличается от обычной тем, что может давать только тому, кому ей самой хочется.

Считается, что среди женщин Придурков нет, но это только потому, что при идеальном мироустройстве про женщин вообще ничего не известно. Женщин определяют только по запаху, но никаких указаний на то, какой это должен быть запах, не существует. При этом существует огромное количество других разнообразнейших указаний, правил, законодательств и уложений абсолютно на все случаи жизни. Каждый Придурок сочиняет такие правила для других Придурков, но сам их никогда не соблюдает и не умеет заставить других. Поэтому все Придурки постоянно чем-то недовольные.

Равенства среди Придурков нет и быть не может – один из двух Придурков всегда чем-нибудь да лучше и при этом, одновременно, чем-нибудь хуже.

Перестать быть Придурком нельзя.

Один Придурок всю жизнь притворялся, будто бы он не Придурок: жил в Концлагере, исправно вращал сначала одну Ручку, а потом две, выращивал Корнеплоды, похоронил три Свыни и всех их родственников и в конце концов умер так, что не стыдно выпить на его поминках.

И только когда его уже положили в гроб и перед тем, как заколачивать крышку, посмотрели на него в первый и последний раз внимательно – а он, оказывается, был Придурок.

Ему потом даже поставили памятник. Этот памятник представляет собой много-много дудочек, торчащих, видимо, из Жопы, но на Жопу не очень похоже. Никаких надписей на памятнике нет, но каждый и без надписей знает, что это памятник самому идеальному Придурку, какой только может быть.

Партия Новый Либеральный Порядок

Задачей Партии Новый Либеральный Порядок является установление нового либерального порядка во всём мире.

Каждый человек, вступивший в Партию, автоматически назначается её Председателем и Президентом России. Каким образом он будет осуществлять свои полномочия – это Партию не волнует. Партию волнует скорейшее наступление Всеобщего Либерализма и Счастья с одновременным уничтожением Консерватизма и Несчастья в соответствии с Планами Спасения № 1, 2 и 3, а также установление Идеального Мироустройства.

Вступление в Партию и выход из неё – свободные. Человек, выбывший из Партии, подлежит немедленному уничтожению.

Партия не баллотируется в Реакционную Государственную Думу и бойкотирует все её решения. Член Партии, выполнивший хотя бы одно решение Реакционной Государственной Думы, считается Врагом Свободы и Счастья и выбывает из Партии.

Источником финансирования Партии являются Либеральные Ценности, которые формируются за счёт членских взносов. Членский взнос составляет 12 копеек ежедневно. Взносы вперёд не принимаются, и сдачи нет. В случае неуплаты взноса член Партии считается условно выбывшим и обязан носить на спине Свастику. За ношение Свастики взимается Штраф. Размер Штрафа произвольный. В случае неуплаты Штрафа член Партии считается выбывшим и уничтожается.

Руководство Партией осуществляется извне.

Партия оказывает материальную помощь своим простым рядовым членам. Простой рядовой член у Партии может быть только один. Остальные члены Партии являются Почётными Членами. Любой человек, оказавший материальную помощь рядовому члену, также назначается Почётным Членом и сам материальной помощи от Партии не получает. Решения о размере материальной помощи принимаются открытым и свободным голосованием простых рядовых членов. Каждый голос Почётного Члена приравнивается к трём голосам простого рядового члена и при голосовании не учитывается. Выборы и перевыборы простых рядовых членов не предусмотрены.

После прихода Партии к власти все нечлены Партии уничтожаются, а сама Партия распускается. Членские взносы после роспуска Партии сохраняются впредь до особого распоряжения.

Настоящее Айкидо

Путь Джидая

Вот, предположим, идёт по улице Джидай. Такой, знаете, средней руки Джидай, не очень выдающийся. Тут, конечно же, на него валятся сверху Мудаки, Джи-даю же никогда не дадут просто так куда-то дойти. Он роется по всем карманам в поисках Светового Меча, наконец находит его в заднем кармане штанов. А Меч весь грязный, в табачных крошках, внутрь его набились какие-то сломанные сигареты, мятые билеты и жетон на метро. Пока он это всё выковыривает, Мудаки его, конечно, уже убили.

Из всего этого следует, что настоящим Джидаем можно быть только в Идеальном Мире, где нет сломанных сигарет, жетонов на метро, да и самого метро тоже нет. В нашем мире, если Джидай начнёт скакать как ебанутый со своим мечом, то он непременно поскользнётся на собачьем говне или запутается в трамвайных проводах, а это для Джидая очень позорно.

* * *

Один швейцарский профессор написал целый труд, в котором проводит морфологическую связь между словами Jedi и lude и делает из этого такой вывод, что все Джидаи являются евреями. Кроме того, он утверждает, что Мастер Йода – это на самом деле Иуда Искариот, мутировавший от жёсткого космического излучения, а настоящая фамилия Скайвокера – Химмель-гангер. Помимо этого, труд профессора содержит ещё множество таких глупостей, которые даже не хочется повторять.

Да, действительно, следует признать, что процент евреев среди Джидаев непропорционально высок, так же как непропорционально высок он среди шахматистов или скрипачей. Однако утверждать, что все Джидаи являются евреями, так же нелепо, как утверждать, что все евреи являются Джидаями.

Уважаемому профессору, раз уж он взялся за эту тему, следовало бы знать, что ни к евреям, ни к кому-либо другому Джидаи первоначально не имели вообще никакого отношения.

В частности, самый первый Джидай образовался ещё за три миллиона лет до нашей эры в результате случайной комбинации молекул. Он прожил около двухсот семидесяти тысяч лет и в конце концов всё же умер, не оставив потомства, потому что ему было не с кем.

Следующий Джидай был изготовлен уже в Средние века известным чернокнижником Леонардо да Винчи для алхимических надобностей. После нескольких лет издевательств Джидай вырвался-таки из клетки, съел своего хозяина и принял его внешний вид. За следующие несколько лет этот Джидай нарисовал пять-шесть картинок, изобрёл вертолёт, разгадал все до единой тайны устройства этого мира, затосковал, трижды безуспешно пытался повеситься и в конце концов ушёл пешком в открытый космос.

Первый Световой Меч был изобретён в самом начале двадцать первого века неизвестным учеником седьмого класса школы № 28 города Петербурга путём усовершенствования простого фонарика с лазерным лучом, какой можно купить в киоске за тридцать рублей.

Меч этот использовался в основном для выжигания надписей на стенах и вырезания отверстий в юбках одноклассниц. Тайну его изготовления ученики средних классов передавали следующим поколениям в течение трёхсот лет, и только в двадцать четвёртом веке Меч приобрёл привычный нам вид.

* * *

Между прочим, однажды Джидаи чуть было не создали Идеальный Мир на Земле.

Во всяком случае, уже к восемьдесят четвёртому году прошлого века на всей территории бывшего Советского Союза, кроме Москвы, были уничтожены ненужные для Просветления предметы, как то: колбаса, сливочное масло, электрические лампочки, постельное бельё, стиральный порошок, гречневая крупа и пластинки Аллы Пугачёвой. Зато вместо них появилась очень полезная для Просветления андроповская водка. В Москве, кстати сказать, колбаса, пусть и варёная, была всегда, поэтому Москва так навсегда и осталась бездуховным корыстным городом, чуждым всякого Просветления.

И вот, когда уже можно было объявлять Коммунизм, некоторых Джидаев задавила вдруг Жаба: это что же, значит, получается – что ни у кого не будет денежек?

Ну это ладно бы, что ни у кого, но ведь и у Джидаев тоже, что ли, не будет денежек? Да ещё и тем, кто не Джи-даи, а совсем наоборот, тоже, что ли, каждому по потребностям?

Нет, так не годится, сказали эти Джидаи и убили Андропова. А вместо него посадили Горбачёва, который был только наполовину Джидай и поэтому сам не знал, чего хочет.

Вот и стали у нас опять капиталистические джунгли, и человек человеку волк, и кто первый встал, того и тапки.

Ельцин был когда-то очень продвинутый Джидай, но он давно потерял по пьянке свой меч, и всё ему с тех пор стало похуй.

Остальные Джидаи занялись кто чем: кто-то наворовал себе столько, что вообще уже ничего больше не хотел, кто-то подался в Талибан, а остальные потихоньку распродавали Россию – не для того, чтобы разбогатеть, а просто так – стыдно ведь смотреть на то, что со страной сделали, пусть лучше её вообще не будет.

А Чубайса вообще никуда не брали – ни на Светлую сторону, ни на Тёмную, потому что он Рыжий. Чубайс тогда приказал, чтобы ему отрезали голову и вместо неё надели Чорный Шлем. После этого он стал уже не Рыжий, но из-под шлема ему не видно ничего, и он стал думать, что раз ему не видно, то и другим ни к чему, и всё электричество выключил.

В конце концов оставшиеся Джидаи собрались и договорились: пригласить такого человека, чтобы был вообще не Джидай. То есть совершенно не Джидай, но зато справедливый, и пусть он будет Президентом, а Джидаи будут ему подчиняться, потому что ясно же, что у самих у них ничего хорошего не выходит.

Нашли такого человека. Совсем не Джидай, абсолютно. Тихий, не скачет. Подойдёт только иногда к какому-нибудь Джидаю и скажет вежливо: «Сдайте, пожалуйста, ваш меч». Джидай сдаст, конечно, договорились ведь. Тогда Президент ему опять говорит вежливо: «А теперь идите, пожалуйста, нахуй». И уходит бывший Джидай на какую-нибудь позорную должность – в банк там или в акционерное общество председателем.

А Президент собирает мечи в особый ящичек и иногда вечерами перебирает их, рассматривает внимательно – всё надеется найти там секретную кнопочку, от которой из меча выскакивает луч.

Но нет там нигде кнопочек, там всё как-то по-другому устроено.

Да и ладно. Всё равно Президент сделает всё как надо. Идеальный Мир он, конечно, не построит, но отдельную справедливость там, где нужно, установит. Если не так, то эдак, если не с первого раза, так со второго, не спереди, так сзади. Тихо и не спеша, без зла и без особых искр, хорошую такую, неотвратимую, как бледная и незавидная наша судьба, Справедливость.

Викинги

В наше с вами время совершенно несправедливо забыта древняя цивилизация Викингов.

Современный человек про Викингов знает только валькирий и нибелунгов, которых придумал немецко-фашистский композитор Вагнер по специальному заказу Гитлера.

А между тем много тысяч лет тому назад, когда греки и евреи ещё не придумали ту хуйню, в которой мы сейчас все живём, Викинги создали совершенно другую цивилизацию.

Например, будучи великими мореплавателями, они открыли, помимо всех известных нам материков, два до сих пор нам неизвестных. Это они первыми установили, что Земля имеет форму кастрюли без крышки, на которой мы живём с обеих сторон.

Но не только географическими открытиями были славны Викинги. Они сделали множество изобретений во всех практически областях знания.

Но их преследовали постоянные неудачи: выведенная ими путём многолетней селекции неплавающая рыба не сохранилась до наших дней, так как вся утонула. Они первыми вывели живого человека в космос, но он там умер. Созданный Викингами искусственный человек до такой степени не отличался от настоящего, что не было никакого смысла его изготавливать. Первый и последний в мире картофельный лазер съели насекомые, а цветной телеграф так и не удалось запустить из-за отсутствия электричества.

Викинги пытались передать свои знания другим народам: это они научили другие народы отличать свинину от говядины и рассказали всем об истинном назначении женского клитора, но и эти знания были народами утеряны и забыты.

В сущности говоря, единственное, что осталось от Викингов в современном мире, – это деревянные бухгалтерские счёты, изобретённые Викингами пять тысяч лет назад для катания на них с невысоких гор.

Настоящее Айкидо

Сейчас уже нет Настоящего Айкидо. В наше время айкидо называется, когда два мудака лупят друг друга пятками в челюсть, или ломают друг другу суставы, или не знаю, чем они там еще занимаются, не видел никогда.

А Настоящее Айкидо – оно было совсем другое. Оно заключалось в том, чтобы победить Неприятеля так, чтобы самому не сильно напрягаться. Для этого даже не обязательно с этим Неприятелем встречаться.

Ну вот, например, идёт к вам Неприятель с топором, чтобы вас зарубить нахуй. А вы живёте в таком месте, что, пока Неприятель к вам шёл, он два раза на говнище поскользнулся и в это же говнище ещё и мордой въехал. И отрубил себе от злости палец. Кто победил? Вы, конечно, победили и даже, может быть, про это не узнали. Это и есть самая правильная победа.

Или ещё, допустим, Неприятель решил послать вас по-всякому нахуй. Ау вас мобила отключена за неуплату, и телефон тоже дома отключен за неуплату, а дверь вы никому не открываете, потому что заебали уже – ходят и ходят. Неприятель в вашу дверь звонил-звонил, барабанил-барабанил, ну и прокусил себе от злости руку. А вы опять его победили.

Ну или ладно, пришлось вам всё-таки выйти на это татами, или как оно там у них называется. И Неприятель тоже вышел, рычит. А вы стоите такой, знаете, босенький, руки в цыпках, носом шмыгаете. Неприятель как на вас посмотрел, так сразу и вспомнил детство своё босоногое, речушку, карасика, мормышку, поплавок из пробки, маму старенькую, которой уж лет пять не звонил, да и заплакал. Махнул на вас рукой и пошёл домой. А по дороге объелся, как в детстве, мороженым, захворал да и окочурился.

А вы опять, как всегда, победили.

Другое дело, что нет уже больше таких Мастеров Настоящего Айкидо, пропали все куда-то.

На иного посмотришь – вроде бы и Мастер, но всё равно однажды не уследил, расслабился, задумался, – ну вот уже и валяется на татами с топором в спине и три раза нахуй посланный.

Высшая Справедливость

Всякий человек, попадающий в зону действия Православия, автоматически становится Православным, даже если сам в гордыне своей почитает себя иудеем, мусульманином, буддистом или вовсе неверующим атеистом, то есть представляет себе земную жизнь совершенно неправильно.

В частности, он полагает, что всякое его действие должно иметь некоторый логический результат.

К примеру, такой человек абсолютно уверен, что если он заплатил за горячую воду, то ему достаточно отвернуть кран, и оттуда немедленно потечёт именно горячая вода. А если не заплатил, то, соответственно, не потечёт. Именно так он представляет себе справедливость.

И не догадывается он, что есть другая, Высшая Справедливость – когда, будь ты святой или грешник, полагаешь ли ты себя хозяином мира или же ничтожным червём, трижды ты заслуженный академик или кондуктор трамвая, принц ты или нищий, – всё равно однажды, когда дни станут длинными, а ночи короткими, придёт в неведомое тебе место неизвестный человек и повернёт вентиль. И будешь ты ковырять мизинцем в кране, с тоскою прислушиваясь к тому, как уходят под землю последние капли некогда горячей воды.

И тщетно роптать, и некому жаловаться, ибо не служит тот человек ни Господу, ни Дьяволу, ни Добру, ни Злу, не простирает он чорные крыла, и дышит он не Небесным Огнём, а всего лишь перегаром. И насрать ему глубочайше на Справедливость, и на тебя ему тоже насрать. И на самом деле вот это и есть единственный правильный способ осуществления этой самой Окончательной Справедливости.

Некоторые же люди в своей гордыне мнят, что можно будто бы обмануть Высшую Справедливость путём установки водогреев, газовых колонок и прочих произведений суетливого инженерного ума. И морщат такие люди нос, с презрением наблюдая потных и вонючих своих соотечественников, смирившихся с неотвратимостью Справедливости.

Но для Справедливости нет никаких преград – всё равно однажды что-то треснет, вспыхнет, лопнет, и явится к такому человеку всё тот же серый и похмельный Ангел Справедливости.

Натопчет этот Ангел по всей квартире цементными своими сапогами и прочтёт над смесителем заклинание, длинное и бессмысленное, как всякая человеческая жизнь. И будут помянуты в этом заклинании лишь простые и важные понятия, такие как Мама и Папа, Хуй и Пизда, Говно и Жопа. И если правильно произнесёт он это заклинание, то треснет и лопнет уже всё окончательно, хлынет отовсюду ржавая вода, и потечет из унитаза зелёная жижа.

И не надо морщиться – это вы насрали, родные ваши и близкие, и все, кого вы приручили, и те, кто приручил вас.

А ещё вы узнаете множество некрасивых слов, таких как Стояк, Сальник, Прокладка и Пакля. И как раз этой самой пакли у похмельного человека с собой нет. А где её, спрашивается, берут, эту паклю? Попробуйте зайти в любой магазин и попросить полкило пакли, обязательно попробуйте. Рвут ли её с ветвей особых деревьев или же растёт она в подземных пещерах? Где находится ключ от тайной комнаты, в которой перекрывают Стояк?

Никто этого не знает и не узнает никогда. Кроме Ангела, конечно. И поэтому обязаны вы налить ему стакан и дать ему все сокровища, каких он только пожелает, и быть ещё ему благодарны, что взял, не побрезговал.

И если придутся ему по вкусу ваши подношения, тогда дня через три нарвёт он для вас в тайном месте Пакли, и после этого некоторое время вода в вашем доме будет течь только тогда, когда ей позволят, и из того крана, из которого положено.

Но время это будет не очень продолжительным, дабы не возгордились вы и не забыли, кто вы есть на самом деле.

Война и Мир

Хуй войне

Смешно смотреть на нынешнюю молодёжь.

Нынешняя молодёжь, например, думает, что если написать на майке «хуй войне», то с этой войной что-то такое случится. Ага. Этой войне уже показывали и хуй, и жопу, и пизду, и ебались против войны, и кололись, и резали вены, а один дедушка даже не ел ничего четыре года – а что толку? Как была война, так и есть, и всегда будет, потому что нет больше никакого другого такого же полезного и, главное, выгодного занятия.

Да ладно, хуй с ней, с молодёжью, молодёжь, она никогда не бывает хорошая. Ну а остальные чего? Кто вот из вас умеет хотя бы разобрать автомат Калашникова? Я даже не спрашиваю про собрать. В какую сторону наматываются портянки, а? Что такое антабка? Сколько пальцев должно быть от шапки до бровей – три или четыре? Или, может быть, два? В какую сторону падать ногами, если вспышка слева?

Утрачены простейшие умения: вскипятить воду двумя гвоздями, прикурить от электрической розетки, не говоря уже про прикурить от лампочки – это и в хорошие-то времена не у всякого получалось. Играть на гармошке кто может? Очищать одеколон при помощи железного лома? Да хотя бы выпить одним махом полный стакан ректификата?

И женщины наши – что они умеют, кроме как подманить неприятеля своим телом? А задушить-то его правильно не умеют, когда он заснёт. Да ещё, чего доброго, к нему привяжутся, детишек от него нарожают, неприятельских. А вот спрятать Партизана, не под койкой и не в шкафу, а так, чтобы он, назло врагу, просидел бы два года в погребе, удовлетворяя и справляя все свои естественные надобности, – нет таких женщин, не вижу я их.

Вот вы, наверное, думаете, что отцы наши и деды победили Гитлера при помощи науки и техники? А вот Хуй!

Исключительно благодаря правильной намотке портянок, спирту, гармошке и неказистым женщинам в ватных телогрейках.

Ведь самое главное – это чтобы неприятель понял, что делать ему здесь абсолютно нечего.

Нет, не готовы мы к войне, совершенно не готовы.

Мировое Господство

Между прочим, далеко не каждый народ может завоевать Мировое Господство. И дело тут не в боевых и тактико-технических характеристиках какого-то народа, а исключительно в климатических условиях.

Негры, например, никогда не завоюют Сибирь, потому что все там простынут, а чукчи не завоюют Африку, потому что вспотеют.

Французы, пока завоёвывали Италию, Грецию и Испанию, – всё у них шло хорошо, а в России уже в октябре позорно все помёрзли. Так и остались они в памяти русского народа в виде шаромыжников в дамских капорах и с лошадиной щиколоткой под мышкой.

Также никогда не смогут никого завоевать жители Сейшельских островов, где триста пятьдесят солнечных дней в году при температуре двадцать два градуса. Эти жители вообще никогда от своих островов далеко не отплывают, потому что им везде погода очень кажется хуёвая.

Зато монголы в своё время всех завоевали как раз потому, что у них в пустыне Гоби днём плюс тридцать, а ночью минус двадцать, и поэтому им везде хорошо – и в Арктике, потому что днём не жарко, и в Африке – потому что ночью не холодно.

Немцам их климат вполне позволяет завоевать Мировое Господство, и они даже несколько раз пробовали это сделать, но у них ни разу это не получилось, потому что везде за пределами Германии им сильно воняет и бардак.

Русские тоже запросто могли бы завоевать весь мир, но они и с тем, что есть, тысячу уже лет не знают, как разобраться, и опять же, сто грамм фронтовых – это русскому человеку просто смешно. Поэтому русские всегда за мир и лишь бы не было войны.

Американцы, может быть, когда-нибудь и установят Мировое Господство, но у них есть слабое место – они не умеют воевать без электричества, гамбургеров, кока-колы и медицинской страховки. Поэтому, например, в Ираке у них получается довольно хуевато, потому что у них то свет погаснет, то журнал плейбой не подвезли.

Удивительно, что китайцы как-то очень уж тихо сидят. Климат-то у них для завоевания Мирового Господства вполне подходящий.

О спорах

Я вот чего никогда не мог понять – это почему люди между собой спорят.

То есть поспорить, конечно, можно: про футбол там или какое пиво лучше. Это и не споры даже, а так, попиздеть.

Другое дело, когда речь заходит о вещах глубинных и принципиальных. Ну вот, например, один человек говорит другому: «Ты Пидорас и Хуесос!», а ему другой возражает: «Нет, это ты Пидорас и Хуесос!»

В простых человеческих средах, лишённых наносных культурных излишеств, таких как тюрьма или армия, подобные споры разрешаются очень просто: кто кого отпидорасил и отхуесосил, тот и победил, один ноль. При этом у проигравшего всегда остаётся возможность подкараулить победителя за инструменталкой с топором и зарубить – ничья, стало быть.

Однако мы с вами люди все интеллигентные. Нам наше воспитание позволяет пидорасить и хуесосить только устно и письменно. Но ведь понятно, что при помощи логических доводов убедить кого бы то ни было в том, что он Пидорас и Хуесос, до такой степени, чтобы тот разрыдался и повесился, абсолютно невозможно.

Поэтому такие выяснения у культурных людей никогда не происходят один на один. Обязательно нужна публика. Раз нельзя убедить неприятеля, можно убедить зрителей.

Впрочем, в этом случае победа со счётом 1:0 становится недостижимой, можно победить только со счётом, ну, например, 0,63: 0,37. Или, если учесть тех, кто так и не склонился ни на чью сторону, будет, скажем, 0,45: 0,31: 0,24.

При этом обе стороны, видимо инстинктивно, придерживаются кармических идей: они полагают, что если уговорить как можно больше народу ненавидеть неприятеля, то у него вылезут на голове все волосы и отвалится Хуй. Но и тут все, как обычно, считают победу на пальцах и не учитывают, что сорок пять процентов могут ненавидеть неприятеля кое-как – поненавидели и забыли, зато среди проигравших может найтись такой человек, от чьей ненависти голуби валятся на лету и старушки коченеют на лавочках. Ну и кто победил?

Глупое, в общем, занятие.

Вот, например, решили американцы разбомбить Саддама Хусейна.

Лично мне совершенно наплевать на этого Саддама Хусейна, я думаю, что, может быть, его вообще никогда не существовало. Но мне всё равно не нравится, что его решили разбомбить. Не нравится, и всё. У меня есть такое ощущение, что этот Саддам Хусейн является какой-то важной частью мирового порядка, и если его разбомбить, то очень скоро наступит Конец Света.

С одной стороны, лично мне это было бы даже удобно: самую приятную часть своей жизни я уже прожил и пожаловаться мне совершенно не на что. Зато душе моей не придётся болтаться нераспределённой после смерти неизвестно где три миллиона лет, дожидаясь Страшного Суда, на котором я надеюсь-таки выяснить некоторые спорные моменты из своей жизни.

А с другой стороны, не все ведь из ныне живущих уже знают, что всё на свете есть суета, пыль и пепел, да что там – некоторые и на горшке ещё толком сидеть не умеют. Получается как-то несправедливо: я успел, а они нет.

Вот если бы я был Господом Богом, я бы сделал так: раз уж Конец Света, то пусть те, кто уже народился, как-нибудь доживут – это не так уж и долго. Можно было бы даже дать им денег побольше и вообще счастья, сколько стерпят. А новых людей не позволил бы рожать. И когда уже последние старик со старухой обнялись бы костлявыми своими руками и умерли в один день и час, вот тогда можно начинать Первого Ангела и Второго, и Коня Бледного, и Саранчу, и всё такое.

Но я не Господь Бог, и поэтому мне просто не нравится, что американцы разбомбили Саддама Хусейна.

Зато другой человек, наоборот, сильно радуется тому, что американцы разбомбили Саддама Хусейна, притом что Саддам Хусейн ему даже не сосед по лестничной площадке. Вот если бы, кстати, американцы разбомбили моих соседей по лестничной площадке, я бы им сказал спасибо. И ещё есть в Москве такое заведение на Тверской, где говорят «в спортивной обуви не пускаем». Пиво они за сто пятьдесят рублей в спортивной обуви на летней площадке наливают, а поссать у них в спортивной обуви нельзя. Их тоже необходимо разбомбить.

Ну так вот, да, извините. Мечтает, значит, он, чтобы разбомбили. Какие могут быть у человека на это причины? Я не понимаю. А если я чего не понимаю, так я туда и не лезу. Пусть мечтает. Не буду я с этим человеком спорить – всё равно американцы как захотят, так и сделают.

И вообще я думаю, что мы все до единого в той или иной степени молодцы. Кто-то больше молодец, кто-то меньше, но не будем мелочиться. Нальём, чокнемся, выпьем и закусим. Если не о чем говорить с этой сволочью – помолчим.

А кто чью маму ебал – это уже не наше с вами собачье дело.

Живые и Мёртвые

Мёртвые

Любому идиоту известно, что во сне человек умирает. Если внимательно прислушаться в тот момент, когда засыпаешь, но ещё не заснул, можно услышать, как Мёртвые обращаются к живым.

Говорят при этом Мёртвые совершеннейшую хуйню. Слова вроде бы все знакомые, а что хотели сказать, зачем? – ничего не понятно, и даже запомнить невозможно. У них, у Мёртвых, там совсем другая жизнь, всё у них не как у людей, и рассказывать про эту жизнь живым совершенно бесполезно. Так что этим занимаются только молодые глупые Мёртвые, а старые давно на это дело плюнули.

Только один раз, помню, какая-то Мёртвая женщина сказала что-то слегка осмысленное. Но она, наверное, только что померла, секунды, может, три назад, и была ещё не очень Мёртвая.

Она сказала сердито: «Отдайте мне мою оболочку!» Ага, щас. Разбежались.

Всё в утиль.

Телефон на Небо

На углу двух улиц лежал мёртвый человек. Этого человека никто не убил, он просто так шёл, шёл да и умер. Глаза у человека были открытые, а рядом с ним стояли три Ангела Смерти, и один звонил по мобильному на Небо.

Ангелы Смерти – это не какие-то тайные агенты, которые прячутся среди нас, нет. Любой из нас, когда прямо перед нами умрёт человек, становится Ангелом Смерти, и тогда мы обязаны достать мобильный телефон, если он есть, конечно, и позвонить на Небо. Номер Неба очень простой: «000». Но если просто так, без дела, позвонить, то не ответят, конечно.

Жизнь после Смерти

Некоторое время после смерти человек ещё является Телом. Тело располагается как раз на границе между царством Мёртвых и царством Живых. Тело ещё вполне может быть живым – «он ласкал её юное загорелое тело», ну и всё такое. Зато если «тело было обнаружено», тогда, конечно, всё – пиздец.

Если Тело было обнаружено вовремя и своевременно предано земле, тогда оно минует стадию Трупа. Труп – это уже совсем дохлое Тело, как правило, очень несвежее. Трупы обычно находят в рощах, реках и в канализации.

Дальнейшая судьба Тел и Трупов также может быть очень разной. В основном все они превращаются в Останки. Ну, наподобие того, как находят совершенно почти целые, слегка только ржавые латы, а внутри какая-то непонятная труха и расколотый череп.

Некоторые, однако, становятся Скелетами, а Скелет – это существо довольно неприятное и даже страшное. Ну разве что если он стоит в кабинете биологии, тогда он смешной, потому что ему вставляют папироску в зубы, да и вообще много можно разных шуток совершить с таким Скелетом, но они обычно не настоящие, а пластмассовые. Хотя бывают и настоящие – в научных институтах, когда человек завещал им своё Тело, чтобы оно не превратилось в Труп, а вместо этого послужило человечеству. Но таким Скелетам папиросок не вставляют, неудобно как-то, потому что – жил ведь человек, жил, может быть, даже чего-то себе думал.

А самое почётное для Мертвых – это, конечно, превратиться в Мощи. Но это очень редко у кого получается. Некоторые пытаются всех обмануть – Ленин там или Хо Ши Мин. Они велят набить себя после смерти сеном, чтобы будто бы превратиться в Мощи. Но это всё бесполезно – если такие Мощи время от времени не стирать и не набивать свежим сеном, они всё равно в конце концов превратятся в самые обыкновенные трухлявые Останки.

Из Петербурга в Москву

Невский проспект

Всякий человек, прибывший в город Петербург не по важным делам, а просто так, погулять, выйдя июньским утром спросонья на перрон Московского вокзала, вынужден будет проделать тот самый путь, который прошли до него миллионы, а может быть, и миллиарды человек, – путь вдоль Невского проспекта.

Нет нужды описывать этот путь тому, кто его уже прошёл, – он и так всё знает. Тому же, кому этот путь ещё только предстоит, можно посоветовать перечесть одноимённую повесть Николая Васильевича Гоголя или же прослушать произведение главного патриота города Петербург – доброго доктора Розенбаума, там очень всё подробно расписано.

В песне этой, кстати сказать, наблюдательный доктор заметил одну из совершенно необъяснимых странностей поведения приезжих: они всегда идут от вокзала по той стороне, которая опасна во время артиллерийского обстрела, а возвращаются неизменно по противоположной.

А вообще Невский проспект очень мало изменился со времён Гоголя и Розенбаума.

Всё так же бродят по нему бессмысленные толпы, в которых встретить петербуржца так же невозможно, как встретить москвича на Красной площади. Из коренных жителей там бывает только милиция, которая, впрочем, исполняет в человеческом обществе функции сугубо служебные, по этой причине лишена некоторых гуманитарных качеств и не может считаться вполне одушевлённой.

Изысканные магазины пугают робких прохожих эксклюзивным своим дизайном – кажется, что только войди в такую вот красоту, и непременно что-нибудь там изгадишь, натопчешь и навоняешь. Швейцары, в чине не ниже генералиссимуса, стоят у врат таких гостиниц, в какие большинство из ныне живущих никогда не заглянут далее зеркальных их дверей.

Приезжий также непременно посетит один из торговых домов, где, непрерывно толкаемый другими приезжими, сможет в очередной раз восхититься смелостью человеческого ума, изобретшего все эти абсолютно никому не нужные предметы и изделия.

Некоторых зданий не стало, другие пришли в дряхлость и ни на что более не годятся, кроме как служить подпоркой для рекламы самого новейшего сотового телефона.

А так всё то же самое. Те же кони на мосту, и всё так же непременно попадёт приезжий под мелкий дождь не менее трёх раз, и не менее четырёх раз сфотографируется он на фоне обязательных видов. Художники предложат ему те же самые картины, какие они всегда предлагают хоть в Москве, а хоть бы и в Париже.

Дойдя до канала Грибоедова, приезжий обязательно проголодается и узнает, что все питейные и пищевые заведения на Невском проспекте предлагают еду и напитки либо никуда не годные, либо за необъяснимые совершенно деньги.

Дальнейшая судьба приезжего нам неизвестна. Дойдя до самого конца Невского проспекта, он либо повернул налево – к Медному Всаднику, или же направо – к главному сокровищу Эрмитажа, каковым, как всем известно, является картина художника Рембрандта, ещё при коммунистах облитая кислотой неким маньяком. А может быть, пошёл он вовсе прямо – в казематы Петропавловской крепости, где поджидает его за каждым углом страшный лысый царь-пётр на коротеньких ножках, изготовленный по случаю заезжим скульптором Шемякиным.

Скульптор, впрочем, давно уехал назад к себе в Америку, но истукан ничего про это не знает. Поэтому он, как те полтора землекопа, которые в каждом встречном подозревали двоечника Виктора Перестукина, нападает на всякого посетителя, надеясь опознать в нём своего создателя. Не для того даже, чтобы сдавить ему руку бронзовой десницей, а так – просто посмотреть ему в глаза.

Ну а про приезжего наверняка известно лишь одно: ровно в полночь он будет стоять среди тысяч других на стрелке Васильевского острова – единственном в Петербурге месте, с которого можно наблюдать знаменитые Белые Ночи.

Лурье

Тот, кто никогда не бывал в Петербурге, ничего не знает про Лурье. Лурье – это не фамилия, не имя, не национальность: Лурье – это Лурье.

Появиться Лурье могут где угодно – хоть на Чукотке, хоть в Африке, но живут они только в Петербурге.

Род деятельности у всех Лурье гуманитарный: история, филология, искусствоведение, религия. Лурье-тракториста не бывает.

Ни один Лурье не приходится другому ни родственником, ни однофамильцем. Если вы спросите одного Лурье, не является ли он родственником другого Лурье, он очень на вас обидится. Более того, он скажет, что ни разу в жизни о том, другом Лурье, не слышал.

Никто никогда не видел двух Лурье одновременно. Они могут даже работать в одном учреждении, но если один входит в комнату, то другой только что отлучился.

Объясняется это очень просто: дело в том, что Лурье – это не разные люди, а параллельные формы существования одного и того же человека. Нам они кажутся разными только потому, что параллельные пространства хотя и называются параллельными, но на самом деле они довольно-таки кривые и пересекаются с нашим пространством где попало и как попало. Поэтому один Лурье кажется нам старше, а другой моложе, один толще, а другой тоньше, один умер, а другой ещё нет. Один Лурье сильно умный, а другой совсем дурак.

Но встречаться им нельзя ни в коем случае: если однажды два Лурье встретятся, тогда произойдет что-нибудь страшное: например, может так Ёбнуть, что и Петербурга не останется. А может, и останется, но всё равно лучше не надо.

Петербург

Если в Петербурге идти по какому-нибудь мосту, навстречу обязательно попадётся такой человек: в очёчках, с бородой, ну понимаете, в общем. Не маркетолог, это точно, и не менеджер, ни в коем случае. Про инвестиции ничего вообще не знает и про соотношение доллара с евро тоже не знает. Упал там доуджонс или поднялся – это ему похуй, он, может быть, вообще никогда не слышал такой фамилии.

Он, скорее всего, поэт, но не полезный поэт, типа песенник, которые все уважаемые и зажиточные люди, а из тех ненужных поэтов, вредных, у которых ничего в стишках не складно и всё непонятно. Ну или, может быть, он стучит в каком-нибудь ансамбле на железном треугольнике. То есть не делает вообще ничего. И никуда не спешит, заметьте, медленно идёт, не опаздывает. И при всём при этом довольный вполне – то есть не валяется дохлый на помойке, а идёт по мосту и, блядь, улыбается.

И вот таких людей в городе Петербурге целые вагоны в метро ездят. Один со скрипочкой, другой с контрабасом, третий – вообще ясно, что полностью ебанутый, но тоже уже пьяный. И таких людей – их дохуя. И никто из жителей Петербурга не обращает на них внимания, потому что половина жителей – это они и есть, а другие к ним давно привыкли.

Зато если человек приезжает из другого города, в основном из Москвы, такое положение вещей вызывает в нём страшное раздражение. Потому что в этом случае нарушается основной принцип Справедливости, то есть кто-не-работает-тот-не-ест. А эти тут все не работают. И раз что-то едят, то, значит, из моего кармана и мои личные продукты.

Петербуржцев же давит противоположная жаба: по их мнению, москвичи захапали себе все денежки и тратят их теперь на всякую хуйню – транспортные какие-то кольца и оскорбительные металлические карикатуры на петра-первого. А ведь деньги можно тратить с гораздо большей пользой – накупить, например, ещё много-много уродов для кунсткамеры и зверушек для зоологического музея.

Поезд межпространственный

Однажды в Петербурге машинист поезда в метро решил пошутить. Следующая станция, говорит, курская.

Ну приехали, вышли на платформу, а там действительно курская. Пассажиры уже хотели закричать, потому что один обещал через десять минут с кем-то встретиться на выходе с эскалатора на удельной, а у женщин дети дома некормленые и муж тоже, но тут к ним подошла милиция и спросила регистрацию. А ни у кого нету. Ну хорошо, говорит милиция, тогда хоть билет покажите. А в метро какие билеты, не дают там. Ну в общем, всех арестовали и увели куда-то внутрь, а там все умерли. У одного человека рак открылся, у женщины внематочная беременность, а машинист даже до эскалатора не дошёл – упал на пол и забился в судорогах. В общем, умерли.

Шуму из этого поднимать не стали, в москве и без этого поезда есть каждый день о чём пошуметь, так что поставили поезд на запасные пути и про него забыли. А тут назначили нового министра транспорта и он устроил обход в метро. Почему, говорит, поезд простаивает? Ну и что, что выпущен он на заводе имени Урицкого, а у нас подвижного состава не хватает.

Выпустили, значит, поезд на линию. И в первом же рейсе московский уже машинист тоже вдруг взял и пошутил, хотя раньше за ним ничего такого не замечалось. Следующая, говорит, станция василеостровская. Но струсил. Когда у него перед глазами рельсы стали завиваться в спираль, он испугался и закричал, что извините, мол, произошла ошибка, следующая станция улица академика янгеля, так что туда и приехали.

Машинист мог бы, конечно, и промолчать, что так оно случилось, но попался честный – пошёл к сменному мастеру и всё рассказал. Ему назначили обследование и отправили потом в профилакторий на неделю, а поезд уже совсем навсегда поставили в тупик депо петровско-разумовской линии.

Хотели этот поезд отдать учёным, но на науку сейчас в России никаких денег не платят, так что учёные его не взяли. Американцы сильно просили себе этот поезд, и откуда они только, блядь, всё всегда пронюхают, но им не дали. Не хватало ещё, чтобы американцы к нам прямо из бостона ездили на речной вокзал.

В общем, стоит этот поезд опять в тупике, в кабине насрано, на боку хуй написан. Что, в целом, и правильно.

Юбилей

В Москве выпал снег и лежит теперь на пальмах, совсем как в кинофильме Сергея Соловьёва асса, только лучше.

Вчера праздновали день города: Москве исполнилось пятнадцать тысяч лет. По этому поводу на улицах была тишина и даже машинам запретили ездить.

В остальные же дни все москвичи пляшут на улицах, поют; фейерверки, шутихи, канонады, голые женщины в перьях разносят бесплатно водку. Спать совершенно невозможно, совершенно.

В Чертаново был оползень: снесло восемь шестнадцатиэтажных домов вместе со всеми жителями, но никто пока их не хватился. Потом, может быть, когда-нибудь заметят.

Рассказывают ещё, будто бы во время юбилея по Сухаревке водили Лужкова: он показывал, как бабы бельё стирают и как крестьяне горох молотят, и ещё много разных штук: например, выкуривал одним духом папиросу беломор.

Но про беломор – это врут, наверное.

Чучело

В самой середине Москвы лежит Дохлое Чучело.

Однажды в тридцать пятом году оно вдруг село и сказало: Блять! Я блять думаете об этом суки мечтало блять!

Тогда пришёл Сталин и застрелил Чучело из пистолета в Хуй. Потому что в этом мире если у кого нет под рукой где-нибудь Хуя, то такого человека все толкают в метро, и, когда он разговаривает, все зевают и чешут Жопу, и ещё выплёвывают ему окурок на штанину.

И Чучело с тех пор совсем сдохло.

А не нужно было Счастья всем желать, самое умное нашлось. Ещё оно разбило Голубую Чашку и не созналось. Вот и лежит теперь с лапками скрюченными, и хуй ему, а не Царствие Небесное. И когда нас всех позовут на Страшный Суд, оно так навсегда и останется там валяться, только солдаты все разбегутся и электричество погаснет, и протухнет Чучело, и будет вонять.

Потом, когда из мавзолея выходить, там ещё много разных людей замуровано: и Жданов, которого специально для этого привезли из Ленинграда, и Суслов, и Леонид Ильич Брежнев, и Гагарин, и тихий лётчик Серёгин – любитель домашнего консервирования и поебаться, неизвестно как угодивший в нахуй ему не нужную Вечность.

Плохо там, плохо. Страшное Чорное место, прости их всех, Господи.

И почему тогда уж они не положили в мавзолей Гитлера?

А потому что они его убили, и детей его убили, и жену его, и от Гитлера остались только Зубы, и они смеялись над этими Зубами, а потом решили, что, раз нет больше на них Гитлера, им теперь можно всё, например усесться без спросу за чужой стол и жрать котлету с картофельным блядь пюре, ежесекундно утирая рукавом сопли, и читать при этом вслух курс валют.

Семь казней на вас и французское на вас нашествие. Такое, чтобы вышел человек из ленинградского вокзала, а там французы кушают Падшую Лошадь, чавкают и вытирают жирные руки об штаны.

Москва

О Москва! О величайший из пупов Земли Русской!

Всё глубже ты, и всё шире расходятся от тебя круги во все стороны: первое кольцо, второе, пятое… Всё поглощаешь ты, что попадается на твоём пути: поля, нивы, рощи, дубравы, зверей и птиц, селения и полустанки.

Вот шла только что по тропинке баба с пустыми вёдрами, громыхнуло что-то – и уже вбита в этом самом месте железобетонная свая. Был пруд с лягушкой – стал сияющий дворец. Ничто тебя не остановит – ни крутой овраг, ни река, ни бескрайнее Московское море, что раскинулось чуть ли не до самой Дубны.

День и ночь идут к тебе пароходы и поезда с провиантом, со всех сторон мчатся фургоны, набитые миллиардами тонн всего того, что только бывает на свете и чего не бывает, и уезжают прочь опустевшие – всё-всё проглатывают бездонные твои глубины. Всё исчезает в тебе без следа, ничего не остаётся – даже и ржавая гайка не проскользнёт незамеченной: подберут на свалке и сдадут куда нужно. По самой толстой в мире трубе вливаются в тебя несметные богатства и распускаются в тебе радужными электрическими кругами.

Нет такого человека, который не мечтал бы жить в Москве. И если кто-то говорит, что терпеть не может Москву, то москвичам с этим человеком нужно быть особенно осторожными: как раз он больше всех и хочет в ней жить, но его туда не берут, и он от зависти всех ненавидит. Такого человека если пустить в Москве в свою квартиру переночевать, он наутро попросит его временно зарегистрировать (будто бы для того, чтобы милиция не арестовала), а потом и рот разинуть не успеешь, как он уже прописал на твоей жилплощади всех своих родственников из Медвежьегорска и требует размена квартиры. Таких надо сразу гнать – сразу видно, что жулик.

Нормальный же человек просто не может не хотеть жить в Москве – так было всегда и всегда так будет. Если бы в Москве с давних пор не было ограничений на прописку и регистрацию, в ней давно бы уже жили все двести пятьдесят миллионов жителей бывшего Советского Союза. Московская прописка всегда была самой лучшей наградой – лучше любого, самого почётного ордена.

Сколько нашествий желающих поселиться в Москве было отбито её жителями! Татары, поляки, французы, немцы – все хотели в ней жить. Орды и полчища. И все отбиты – лишь немногие бежали назад в свои европы и азии в одних подштанниках, стуча зубами от горя и холода.

Потом, уже совсем в мирное, казалось бы, время, рязанские женские отряды штурмовали Москву в стальных электричках и жадно рвали изо ртов коренных жителей докторскую колбасу и сливочное масло – и их тоже отбили.

И по сей день миллионы приезжих из самых отдалённых краёв света каждую секунду высаживаются на московских вокзалах, аэродромах, идут из Сибири пешком, едут в телегах и тарантасах со своими матрасами, юртами, чумами и саклями. Абитуриенты из Крыжополя, девушки для фабрики звёзд, веб-дизайнеры, да кого только нет – все мечтают хотя бы поставить ногу на московскую землю, уцепиться зубами, пустить маленький тоненький корешок.

И это понятно. Во-первых, конечно, культура: театры, музеи, Третьяковская галерея, Мавзолей.

Потом люди – именно потому, что поселиться в Москве всегда было очень непросто, в ней поселялись только самые лучшие и талантливые люди. Где ещё, как не в Москве, можно встретить любимого артиста, писателя или телеведущего вот так запросто – где-нибудь в супермаркете? Стоишь, например, в очереди в кассу, а за тобой пристраивается с тележкой Лолита Милявская или Максим Галкин.

Кроме того, Москва – очень красивый город. Только в нём растут электрические деревья и на каждых двух жителей приходится один эксклюзивный бутик.

Ну и деньги, конечно. Деньги, хотя и не в них счастье, тоже, что ни говори, не самое последнее дело. А через Москву ведь проходит самая толстая в мире денежная труба. Каждый москвич, у которого есть хотя бы десять метров жилплощади, – миллионер. У москвичей вообще нет никаких денег мельче чем тысяча рублей. Они за всё всегда дают тысячную бумажку – за чай, кофе, жетон в метро. Если им вдруг дают сдачу, они очень удивляются: что это ещё за мятые бумажки? А если видят у какого-нибудь приезжего монетку в один рубль, то смеются и просят подарить для коллекции.

Понятно, что такого счастья для всех быть не может. Но не стоит опускать руки. Просто, если хочешь жить в Москве, нужно много работать, ходить в фитнес-центр, к стоматологу, в солярий. И тогда всё получится. Мечты – они иногда сбываются.

Муравьиный Лев

Некоторые думают, что Москва – это Пуп Земли Русской, глубокий и прекрасный. И действительно: вокруг кудрявятся или просто вздымаются холмы, бурчит что-то во глубине, а там, за извилистыми поворотами, прячется Полная Жопа.

Но все это не так – нихуя это не Пуп, а гнездо Муравьиного Льва.

Чуть кто зазевается, проходя мимо, и тут же скатывается в воронку, прямо ему в пасть. Муравьиный Лев никого мелкого не ест: так, пожуёт и выплюнет. И вот уже бывший прохожий в галстуке, фартуке, каске или в разноцветных перьях занимается углублением и расширением этого гнезда или же просто образует его покатые склоны. И вид у него такой счастливый, что всякий, кто ему не позавидует, тут же получит в рыло.

Но вот зачем Муравьиному Льву такая большая воронка и кого он в конце концов собирается туда поймать – это очень интересный вопрос.

Про одного человека

Скрепки

В одной далёкой стране жил один человек.

Этот человек сильно любил одну женщину. Только он очень редко её видел. Один раз в четырнадцать лет. И всего один раз.

Однажды этому человеку что-то такое сильно понадобилось. Скрепки, что ли. Или, может быть, вермишель, кто его знает.

А в той стране был такой порядок – всё кругом бесплатно, потому что денег всё равно ни у кого нету.

Нужен тебе, скажем, веник – получай даром веник. Только сначала нужно написать заявление в специальную комиссию. Так, мол, и так – имею большую потребность в венике. Комиссия придёт, всё проверит, соседей расспросит, и через месяц можно пойти и получить свой веник. Главное, что даром.

А без комиссии нельзя. Может, у тебя уже есть веник. Или тебе им и подметать-то нечего. Да мало ли чего – может, у тебя и рук-то нету. А веников где на всех напасёшь.

Поэтому человек сел и написал заявление. Имею, мол, большую потребность в скрепках. Или, может быть, в вермишели. Отнёс куда следует и пошёл домой ждать комиссии.

Только комиссия всё не идёт.

У человека этого даже ноги уже холодеть начали. Видно, сильно ему нужны были эти скрепки. Или вермишель.

Как вдруг однажды кто-то стучит ему в двери. Войдите, говорит человек. А сам с пола не встаёт, чтобы двери открыть, потому что сил нет. Да и замка в двери всё равно тоже нет.

Зачем ему замок. В той стране вообще ни у кого замков не было.

А то ведь как может быть – выдадут кому-нибудь ботинки. А он, скажем, домой пришёл да и помер. А дверь на замке. Как, спрашивается, комиссия будет с него ботинки снимать? Поэтому замков ни у кого в стране не было.

Тут двери открываются, и заходит женщина. Та самая, которую тот человек любил. Он даже испугался от радости.

Посадить бы её на стул, думает. Так ведь нет стула.

А женщина и не собиралась садиться. Это вы, говорит, такой-то?

Конечно я, он самый, думает человек. А сказать ничего от радости не может. Водички бы ей налить, думает. Так ведь стакана нет. И воду когда ещё отключили.

Но женщина и сама про него всё давно знает. У вас, говорит, в прошлом году была большая потребность заделать окно, так вам чуть ли не полкило замазки даром выдали. Зима уже семь месяцев как кончилась, а вы до сих пор замазку назад не сдали. Так что давайте-ка её побыстрее отковыривайте, а я завтра приду заберу. И ушла.

Господи, думает человек, да неужто мне ей замазки жалко. Встал кое-как и замазку всю отковырял. А стёклышко, которое на ней держалось, аккуратно так в уголок поставил. Снова лёг на пол и стал ждать, когда женщина эта опять придёт.

Только она больше не пришла. Вместо неё пришёл какой-то совсем другой мужчина и забрал замазку. И стёклышко тоже зачем-то забрал. А человек ничего ему на это не сказал.

Зато когда пришла комиссия, чтобы про скрепки расспросить, оказалось, что человек уже умер. Он лежал на полу, весь занесённый снегом, и, когда комиссия разгребла снег, она увидела, что человек улыбается.

И улыбался он так хорошо, что комиссия поскорее сняла с него ботинки и закопала его во дворе.

И никто не спросил – кого, мол, закапываете? Потому что он был один человек.

Гипертония

Пришёл однажды один человек к доктору.

А доктор сидит очень занятой, потому что думает, как бы у кого-нибудь взятку бензонасосом взять.

Тут заходит этот человек, и по нему сразу видно, что нет у него никакого бензонасоса, не было никогда и уже не будет. Слушаю, говорит доктор. А сам врёт – ничего-то он не слушает.

Стал тогда ему человек что-то про жизнь свою рассказывать. Какая там у него жизнь? А он рассказывал-рассказывал, запутался даже и сначала начал.

Тут как раз доктор всё про бензонасос придумал и стал прислушиваться к человеку. Слышит, а тот ему про какую-то женщину рассказывает. Ага, обрадовался доктор, так это вам не ко мне, а совсем в другой конец города. Позовите следующего.

Человек хотел что-то ещё сказать, уронил шапку, поднял и пошёл к себе домой.

А дома взял да и умер.

И никто так и не узнал бы, что он умер, да хорошо, цыганка беременная пришла к нему мыла для детишек голодных попросить. Уж она в двери колотила-колотила, а потом пошла в милицию. Там, говорит, человек умер.

Милиция хохочет – совсем, мол, ты, товарищ цыганка, с ума сбрендила. Может быть, он вовсе за хлебом в магазин пошёл. А та – нет, и всё. Я, говорит, всё на свете знаю, я цыганка-сербиянка, у меня даже паспорта нету.

Проверила милиция цыганку, и действительно – нет у неё никакого паспорта. Что поделаешь, пришлось милиции идти с ней вместе двери ломать.

Поломали двери, заходят, сапогами топочут. Видят – а человек тот и правда умер. Свет везде горит, на кухне радио разговаривает, а он калачиком свернулся и как бы спит. А сам умер.

Посмотрела милиция кругом – окна-двери целые, ничего не перевёрнуто. А украли там чего или нет – так кто ж знает, что у этого человека было?

Один милиционер, молодой ещё, глупый, цыганку спрашивает – эй, скажи-ка, отчего он умер? И улыбается заранее.

Только та ничего ему на это не ответила и ушла куда-то по своим цыганским делам. Цыгане, они всё на свете знают, только никому ничего не рассказывают. Разве что за деньги. Да и то наврут специально.

Ну, милиция не стала сильно переживать. Вызвали почему-то скорую помощь и увезли того человека в морг.

Там два врача в зелёных халатах его резали-резали, да так ничего и не нашли. Ему с такими симптомами даже бюллетень на три дня бы не дали. А он умер.

Почесали врачи в затылках резиновыми перчатками и написали справку: такой-то умер вроде как от гипертонии.

В загсе эту справку почитали, тоже в затылках почесали и выписали свидетельство. И там, где причина смерти, – написали специально неразборчивым почерком: «вроде как гипертония».

Смешно даже читать такое, ей-богу.

Хорошо, что свидетельство это так никто из загса не забрал. Оно там до сих пор лежит в архиве. И все в нём есть – и номер, и печать, и фамилия даже какая-то.

Откуда они её взяли – эту фамилию? У него и фамилии-то никакой не было.

Так, просто один человек.

Кепка

Один человек купил себе в магазине кепку. Надел её тут же себе на голову и пошёл домой. Только замечает он, что все люди на него оборачиваются и ласково так улыбаются.

Человек, конечно, тут же заволновался. Люди, они просто так никогда ласково не улыбаются. Только если у тебя спина краской измазанная или ширинка расстёгнутая.

Проверил он потихоньку ширинку – нет, всё нормально на этот раз. Может быть, думает, они на кепку улыбаются? Тоже непонятно. Ладно бы она была какая-нибудь зелёная с красными драконами. Да нет – серенькая, в мелкий рубчик. Ну и ладно, подумал человек, пусть себе улыбаются. Может быть, они над штанами моими смеются. Штаны у него и правда не очень хорошие были.

Идёт он себе домой, как вдруг подходит к нему женщина и говорит. Я, говорит, когда увидела, какой вы замечательный, так желаю, не сходя с места, вам отдаться прямо здесь, на мостовой.

Ну, зачем же на мостовой, удивился человек. Пойдёмте лучше ко мне в гости. Я, например, чаю купил недавно.

Пришли они к нему домой. Человек кепку снял и повесил на вешалку.

А женщина как закричит. Как ваше фамилие, кричит. Вы как меня сюда заманили, у меня даже муж есть. Не иначе, кричит, вы надо мной надругаться задумали.

И, хотя её никто и не удерживал, она всё равно вырвалась и убежала вниз по лестнице.

А человек пожал плечами и стал телевизор смотреть. Только никак у него из головы эта женщина не выходит.

Посмотрел он ещё телевизор и понял, что кепка эта не простая. Её когда наденешь, то все сразу видят, какой ты на самом деле замечательный. А без кепки не видят. Плевать они хотели.

Посмотрел он ещё телевизор.

Ну и что, думает, буду я в этой кепке ходить, а потом она свалится, и все закричат «а как ваше фамилие». Не хочу я никого обманывать, думает.

Встал он тогда, взял кепку с вешалки, выбросил её в мусорное ведро, а ведро во двор в бак вынес, не поленился.

Пришёл домой и опять стал смотреть телевизор. А сам всё про кепку думает.

Можно, например, думает, пришить к кепке лямочки и завязать на подбородке. И никто меня, такого замечательного, ни в чём не заподозрит и не спросит, почему я в кепке купаюсь. Я же никого обманывать не собираюсь. Я же и в самом деле замечательный, только никто этого никогда не замечает, потому что штаны у меня не очень хорошие. Или ещё почему-нибудь. Зря, думает, я эту кепку выкинул.

Вскочил он, побежал во двор, а мусорные баки, оказывается, уже увезли. Три месяца не увозили, а тут за пять минут подъехали и увезли неизвестно куда.

Вернулся человек домой, лёг на свой диван и, конечно же, не умер.

Так и живёт он до сих пор, телевизор смотрит. И никто не знает, какой он на самом деле замечательный.

Да нет, конечно же, всё было не так.

Кто же станет такую кепку выкидывать? С ней же огромные тыщи зарабатывать можно.

Этот человек пришил к своей кепке тесёмки и завязал покрепче под подбородком.

И действительно – всё у него теперь есть. И жена, и любовницы три штуки зачем-то, и квартира, и мебели откуда-то полный дом привезли. Кепка, конечно, грязная стала, воняет. Только никто не обращает на это внимания.

Соберутся, бывало, у него двести человек гостей и пляшут до утра. А человек этот сидит на диване, телевизор смотрит. И всё время думает.

А что, думает, случится, если я сейчас тесёмки развяжу?

А я так думаю, что ничего такого особенного уже не случится.

Троллейбус

С одним водителем приключилась такая незадача: от него уехал его собственный троллейбус.

Водитель вышел на перекрёстке, когда у троллейбуса слетели рога, а какой-то рычажок выключить забыл. Или сломалось что-то, это не важно. Важно, что, когда он поставил рога на место, троллейбус взвыл и уехал. Пассажиры делали водителю какие-то знаки в заднее окно, потом троллейбус затерялся в толпе грузовиков, а водитель всё стоял неподвижно и смотрел ему вслед.

«Ну вот… И троллейбус тоже…» – сказал он наконец, вздохнул и пошёл в рюмочную.

Там он заказал стакан водки, выпил, поднял воротник тулупа и, ссутулившись, пошёл домой.

Сказки

Сказка, которую все знают

Вы все, конечно, эту сказку знаете.

Ну, про то, как жила-была капризная принцесса и её выдали замуж за первого встречного нищего, чтобы не очень о себе воображала. А нищий впоследствии оказался соседним королём.

Не знаю, как вам, а мне эта история всегда была подозрительна. Что это за принцесса такая, что, вместо того чтобы хорошенько треснуть по уху своего нищего, который, оказывается, над ней столько времени издевался и делал из неё круглую дуру, разулыбалась до ушей и умерла с ним в один день? Я, конечно, принцесс не очень много знаю, но зато был неоднократно знаком со швеями-мотористками. Так вот, даже швея-мотористка немедленно плюнула бы этому королю на мантию и ушла бы к себе в общежитие.

Тут мне кто-нибудь начнёт жалостливо растолковывать, что та принцесса жила давным-давно, да ещё и в тридевятом государстве… Не хочу даже этого слушать. Почему-то считается, что давным-давно все были простые, как брюква, без всяких этих затей. Всем как-то кажется, что любое следующее поколение куда замысловатее предыдущего, а что умнее, так это наверняка. Даже на родителей своих мы смотрим, как на детей, – раз уж они, дожив до таких лет, не свихнулись, не утопились и не ушли в монастырь, стало быть, жизнь они прожили скучную и незатейливую и о бурях наших душ никакого понятия не имеют.

Нет, люди, они всегда одинаковые. Вот вы, дорогой читатель, если досюда дочитали, значит, вы очень сложный. А вон тот, который идёт мимо в болониевой куртке, – он как раз простой, как брюква, хотя, к сожалению, живёт с нами одновременно.

Ох ты, господи ты боже мой, помоги же мне как-нибудь выехать обратно на скользкую тропинку сюжета.

А то есть у меня знакомая. Начнёт она, бывало, рассказывать историю. Там и пройти-то – два шага, но после первого же предложения она убредает в какой-то бурелом и пишет там совершенно дикие кренделя, как казённый Дед Мороз в новогоднюю ночь после пятой поздравленной квартиры. Наконец она забредает в какую-то уже совершенно ледяную пустыню, где давно уже вымерли последние дальние знакомые малознакомых родственников, и тут происходит чудо – с помощью обыкновенного «так вот» она, как какое-то кенгуру, делает громадный прыжок и оказывается на финише, где её тоже, впрочем, уже никто не ждёт и судья давно спит в кустах, накрывшись клетчатым флажком, чтобы во сне не проглотить муху.

А к чему я это? Да ни к чему. Так просто.

Так вот (делаем прыжок), было всё с принцессой совсем не так. Хотя не настаиваю, что было совсем уж так, как я рассказываю. Я не Матфей и не Лука, но, как и в случае с их историей, ясно одно – что-то, однако, было.

Но больше всего меня, впрочем, беспокоит одно – не обиделась бы на меня та самая знакомая, которая так любит рассказывать истории.

А знаете, я уже однажды писал историю про принцессу. Та принцесса почему-то получилась у меня очень похожей на одну совсем другую мою знакомую.

Отчего это так? Зачем они всюду лезут, эти знакомые? Куда от них деться? То ли не знакомиться ни с кем? Так ведь поздно уже. Хорошо бы, конечно, возникнуть где-нибудь посреди океана в результате вулканического процесса, сидеть там на голой скале и творить, по совету Оскара Уайльда, чистое искусство.

Впрочем, этот самый Уайльд тоже гриб ещё тот был.

Тьфу ты, господи: надо твердить про себя: «принцесса-принцесса-принцесса», чтобы не забывать.

Или попробовать наоборот – забыть про неё к чёртовой матери? Вот тогда она и полезет изо всех щелей. А может, и нет. Это вам не «дёрни за верёвочку – дверь и откроется». Это в их сказке дверь откроется. А в моей – верёвочка оторвётся. Или не оторвётся, зато кирпич на голову упадёт. Или дверь откроется, а оттуда выйдет волосатый молодец и даст в зубы. Да мало ли чего – может, и принцессы никакой нет, а есть Пелагея Иванна Дундукова на семнадцатом месяце беременности.

Тут надо осторожненько. И ни за какие верёвочки, упаси Господь, не дёргать.

И всё-таки вернёмся к принцессе.

Вот говорят – принцесса была капризная. Неправда это. Она была совершенно нормальным человеком.

Посмотришь, кстати, порой на любое существо женского пола, на котором ты не женат, и даже удивительно – совершенно нормальный человек! Иногда даже более нормальный, чем сам человек. Тут-то их и можно раскусить. Они же, как шпионы в чужой стране, как Штирлиц, который куда хуже немец, чем самый разнаинемецкий Гитлер.

Но здесь нужен особый угол зрения, специальное искривление, которое возникает только после множественных контузий на личном фронте, эдакое удачное сотрясение, как у того человека, который заговорил по-древнегречески после того, как ему на голову упала люстра.

Тут я с грустью признаюсь, что лично я, несмотря на многочисленные контузии, таким искривлением не обладаю и всякий раз верю им как младенец, которого добрый дядя зовёт в кустики, чтобы угостить конфеткой.

Ну и пусть их. Им же тоже нужно как-то размножаться. Я их всё равно всех люблю. Ну, разве что, кроме некоторых, совсем уж вопиющих экземпляров.

А знаете что? Если вас действительно интересует история с принцессой, бросьте вы это читать. Я и сам не знаю, доберусь до конца или нет. Не подумайте только, что мне так уж наплевать на эту принцессу. Я её, может, больше вас люблю.

Хотя чего не бывает? Тогда я признаюсь, что именно Вас я люблю больше, чем принцессу, с которой, кстати сказать, совершенно не знаком.

Ажаль. Богты мой, как жаль, что я не знаком со столькими людьми! Но больше того жаль, что с некоторыми все ж таки знаком.

А с принцессой я бы с удовольствием познакомился. Она, притом что некапризная, была ещё и умная. Нет, про Шопенгауэра она ничего не рассказывала. И слава Богу. По мне, этот Шопенгауэр ещё хуже Ницше. А уж про Ницше вы в моём присутствии лучше и не заговаривайте. Зато у принцессы была та самая куча здравого смысла, которая с рождения отличает любое существо женского пола от этих сопливых игрунов в войнушку, прыщавых мастурбаторов и плешивых террористов.

Кроме того, принцесса была красивая. Нет, если мы подглядим из-за шторки, можно порассуждать, что, мол, вот тут бы потолще, а там – наоборот… Но мы даже про себя рассуждать ничего не станем. И упаси нас Боже от женщин совершенных форм и черт. Кем бы мы были рядом с ней? И так у самой неказистой из них всё устроено куда удачней, чему Аполлона Бельведерского. Да посмотрите на себя, мужики, – там мослы торчат где попало, здесь – пук волос зачем-то, а уж тут и вовсе такое, что только руками развести.

Поэтому, нисколько не кривя душой, скажу, что принцесса была красивая. Точно так же думали, или притворялись, что думали, все окрестные короли и принцы. Они слагали ей мадригалы и сонеты, а может, и не слагали. Может, заказывали их придворному дворнику, поди проверь. Очень редко случается, чтобы король был ещё и поэтом, и правильно. Видел я этих поэтов. Мало кто из них выговаривает больше тридцати букв, гугнявые все какие-то, бородавчатые. А король, он должен женщинам нравиться, а то их мужья живо республику установят.

Поэтов, их нужно искать где-то среди дворников и киоскёров, потому как для поэзии нужен недостаток женской ласки. Один знакомый мне говорил: «Я, когда был холостой, не поверишь – стихи даже сочинял». Впрочем, тут важно удачно жениться.

Только принцесса этих сонетов не читала. Она стихов вообще терпеть не могла и к королям и принцам относилась с сомнением.

Вся беда была в том самом полцарстве, которое её папа давал в придачу. У принцессы возникали вполне обоснованные сомнения – это не её ли хотят взять в придачу? Ведь даже принцессе хочется, чтобы кто-то взял да и полюбил именно её, а не полцарства. Полцарства-то полюбить – дело нехитрое, а ты поди-ка полюби меня, с моим дурным характером, с моими капризами, про которые я-то знаю, что они капризы, а тебе скажу, что это вопрос жизни и смерти.

Да, тяжело жить на свете с полцарством в придачу.

Я не пробовал, да и вы, подозреваю, тоже. Но все эти миллиардеры и миллиардерши так уж убедительно травятся снотворным и лечатся от депрессии, что у нищего, роющегося в плевательнице, вдруг возьмёт да и возникнет кощунственное подозрение – а вдруг и правда не в деньгах счастье? Да где ж оно тогда, это счастье? Зачем жить-то тогда? Нет, нас не надуешь, и нищий, затянувшись сопливым окурком, залезает по локоть в плевательницу, надеясь найти там бриллиант величиной с грецкий орех.

А что, дорогой читатель, давай шутки ради помечтаем, что всё у нас с тобой есть, а счастья как не было, так и нет. Где его тогда искать? Сейчас-то мы с тобой точно знаем – где, а тогда как?

Но мой добрый читатель машет на меня рукой – как, мол, так? Всё есть, а счастья нет? Так не бывает.

Не знаю, не знаю. Не пробовал.

Да, нелегко было принцессе.

Но королям и принцам тоже можно посочувствовать. Сидит, представьте, перед вами принцесса, вся при исполнении, как кондуктор в трамвае, застёгнутая на все пуговицы и затянутая в пуленепробиваемый корсет, а ты её возьми да не сходя с места полюби. А кругом все стоят и глазеют: полюбит или не полюбит? Им, людям, всегда интересно в чужую любовь пальцем потыкать. Своей-то любовью они заниматься не умеют.

Нет, любовь так не делается.

Когда заявляешь такое, со всех сторон набегают несчастные с вопросом – а как? Как она делается?

Да отстаньте вы от меня! Кабы я знал как, не писал бы я историй про принцесс.

Бывают, однако, специалисты. Взять, к примеру, того же кондуктора да подойти к ней с правильной стороны – вам такие сокровища откроются, что вы ещё десять лет в трамвай заходить побоитесь. А тут – принцесса!

Вот я, к примеру, ни за что не набрался бы духу её полюбить. Тут полюбишь, бывало, какую-нибудь швею-мотористку и то не знаешь – то ли в окошко выпрыгнуть, то ли стих сочинить. А с принцессой свяжись одни портянки останутся, и те обгорелые.

Нет, пускай их лучше герои любят. Герои, они ребята незамысловатые. Лбы у них казённые, и в головах у них окромя желания послужить отечеству всё равно ничего нет. И любовь им вовсе не страшна, а вполне даже приятна. Им только дай повод подвигов наделать.

Таких героев перед принцессой прошёл целый табун. Полюби такого – да он ради тебя кому хочешь голову проломит. Но принцесса, уже теоретически знакомая с тайнами любви, пожимала плечами – зачем совершать столько лишних телодвижений, чтобы всего лишь проломить кому-то голову? Можно ведь и просто утюгом. И очередной герой несолоно хлебавши брёл совершать никому не нужные подвиги во имя Прекрасной Принцессы.

Поймает, бывало, сарацина, высечет его по мягким местам и отпустит, строго-настрого наказав ему славить принцессу на каждом углу. Хорошо ещё, если сарацин окажется жулик. А если нет? Вот вы бы обрадовались, если бы какой-то немытый сарацин славил вас на каждом углу? Да ещё неизвестно, что он там плетёт по-сарацински.

Отчего-то считается, что принцессы это очень любят. Удивительно, но их никто не держит за нормальных людей. Ну разве можно нормальному человеку сказать: «О, звезда моих очей!» А принцессы ничего, терпят. Но при этом хотят-то они примерно того же, что вы, я или та самая швея-мотористка.

Хотя как раз швея-мотористка со мной наверняка не согласится. Я, скажет, хочу норковую шубу, а у принцессы твоей небось этими шубами два шкафа забито. Не знаю я, меня принцесса в эти шкафы ни от кого не прятала, а вот про шубу – это зря. Да не шубу тебе нужно, милая ты моя. Зачем тебе шуба-то? Чтоб тепло было? Так надень пару телогреек, ей-богу согреешься. Нет, ведь тебе же надо, чтоб на тебя мужики пялились и млели, а бабы зыркали и синели и чтоб всех их растолкал тот самый, который… Да чёрт его знает, что ей там видится, этой швее.

Вот и получается, что нужно-то всем одного, только все называют это одно по-разному – кто-то говорит «шуба», другой говорит ещё что-нибудь; принцессе, у которой всё уже есть, хочется просто немного любви, но непременно радостной, а я и вовсе говорю, что мне ничего не нужно. Да нужно, конечно же нужно, и примерно того же, что нужно принцессе, швее-мотористке, кондуктору в трамвае и плешивому герою, чтоб ему пусто было.

А теперь отвлечёмся от принцессы, которой я и так уделил не слишком много внимания.

Это, наверное, самый лучший метод обращения с ними. С принцессами следует разговаривать зевая и скучая, тогда они моментально начнут вас любить больше жизни. Только не вздумайте сами полюбить принцессу больше жизни, а то она тут же начнёт сама зевать и скучать.

Это вам мой частный совет. Можете как-нибудь попробовать. Только, если что не так, чур, морду мне не бить. Свою голову иметь надо.

А мы пока вместо принцессы займёмся соседним королём.

И сразу мне становится скучно. Ну что про него скажешь?

Поймать, к примеру, на улице мужика. Морда красная, нос как слива. И всё – пошёл, мужик, вон. Он и сам-то про себя ничего сказать не может.

Другое дело – принцесса. Про неё тоже ничего не скажешь. Только руками разведёшь да пальцами эдак пошевелишь – и всё. Они, принцессы, такие.

Только не спрашивайте, ради Бога, какие.

Поэтому принцессу мы пока отложим на экспозицию и займёмся соседним королём. Этот король заслуживает нашего внимания хотя бы потому, что никаких мадригалов он принцессе не посылал. И вовсе не потому, что решил выделиться из серой массы эрцгерцогов и падишахов, а по объективным причинам.

Дело в том, что единственный дворник в его королевстве, сколько-нибудь пригодный к сочинению мадригалов, был по приказу самого короля посажен на пожизненную гауптвахту за появление на утреннем разводе в нетрезвом виде.

Так что король, гремя амуницией, но без всякой поэтической поддержки, самолично явился на предмет полюбления к принцессе и самолично же был изгнан ею в три шеи с официальной формулировкой «фельдфебель и конюшня».

Какой-нибудь хлипкий королишко начал бы от такой обиды размахивать шпажонкой, объявлять войну и геройски падать на поле битвы в сурчиную нору.

Но наш король был не таков. Произведя внезапную ревизию на продуктовом и вещевом складах, он расстрелял соответствующих кладовщиков и понял, что войны ему не потянуть.

Но прилагаемое к принцессе полцарства настолько изобиловало стратегическими высотами, с которых можно было лупить прямой наводкой хоть по турецкому султану, что предпринять что-то было просто необходимо.

Тут бы спросить нашего короля – а что тебе, в сущности, этот султан сделал? Только это бесполезно. Пожал бы он плечами и сказал, как, мол, так, в турецкого султана, да не палить? Положено так.

Что тут возразишь, раз положено? Солнцу положено всходить на востоке, а по турецкому султану положено палить из пушек и писать ему матерщинные письма. Такой в этом мире порядок.

Поэтому пусть его этот дурак-король палит по султану. Султан, он и не такое терпел.

Что же было дальше, подумал я и вдруг вспомнил, что вы все эту сказку и так знаете.

Конечно же, всё было совсем не так, но, увы, сказка предполагает счастливый конец. Иначе это будет не сказка, а исторический роман про Марию Стюарт. Той-то хоть можно отрубить голову, а принцесса в сказке почему-то обязательно должна в конце выйти за кого-нибудь замуж. Я могу, конечно, сделать так, чтобы нищий король так и остался нищим, но не знаю зачем.

А своими руками делать из милой, некапризной и, как мы договорились, красивой принцессы толстую, скандальную и мучимую всеми известными болезнями королеву – это уж увольте. Пусть лучше она и дальше сидит пока на троне в пуленепробиваемом корсете и как бы никому не достанется.

Беда в том, что кого-нибудь (а уж тем более принцессу) очень трудно сделать счастливым, если он сам толком не знает, что ему, в сущности, нужно.

А ещё противнее, когда человек совершенно точно это знает и имеет чёткий план на ближайшие пятьдесят лет.

Вот есть у меня знакомая… Нет, даже для моей сказки это не годится.

Но я что-нибудь придумаю.

Должен же где-нибудь когда-нибудь случиться счастливый конец?

Бывшая сказка

В некотором царстве жила-была принцесса во дворце из чистого китайского фарфора.

Это, конечно, очень красиво, но неудобно. То горничная спросонья уронит горшок на пол, то папины дружки-герцоги напьются и расколотят целый флигель.

Зато соседи ужасно завидовали. А что ещё нужно для счастья?

Были ещё у принцессы папа-король и мама-королева.

Когда-то, очень-очень давно, королева тоже была принцессой, хотя, если бы я вам этого не сказал, вы бы ни за что не догадались. А король тогда был грустным трубочистом, во что уже и вовсе невозможно поверить. Королева зачем-то поцеловала этого трубочиста, чего до сих пор не может себе простить. Трубочист тут же превратился в короля, который оказался совершеннейшим негодяем.

Так королеве и надо. Нечего целоваться с кем попало.

Однако их сказка давно кончилась, а нас интересует только та принцесса, которая жила-была во дворце из чистого китайского фарфора.

У принцессы были замечательные серые глаза, и её просто невозможно было не полюбить.

Например, кузен-принц любил её с самого своего рождения, о чем и сообщал в стихах целыми километрами. Только всё это было напрасно. Как всем известно, настоящие принцессы любят только разбойников, трубочистов и свинопасов. А наша принцесса, уверяю вас, была самая настоящая.

Она предложила кузену дружить, но любой влюблённый скорее повесится, чем станет дружить со своей принцессой. По-моему, это очень глупо. Но я и сам такой.

Мама-королева, уже знакомая со всеми этими трубочистами, приняла меры.

Всех разбойников в королевстве назначили дорожными инспекторами, а чтобы перевести трубочиста в кочегары, во дворце специально провели паровое отопление. Свинопаса хотели было переименовать в животновода, но у него была такая суконная рожа, что ничего не вышло. Королева, когда его увидела, решила, что уж он-то никакой опасности не представляет. Она ведь была принцессой очень и очень давно.

Так он и остался свинопасом. А при правильном складе характера это лучшая в мире должность. Только не каждый на неё годится. Свиньи хотя и не требуют к себе большого внимания, зато требуют уважения, а на свете не так много людей, на это способных.

А наш свинопас очень даже годился на свою должность. Свинопасом, равно как и принцессой, нужно родиться. Тогда всё очень просто.

Целыми днями он валялся на лугу и смотрел в высокое синее небо, а когда смотришь в синее небо, думается не о том, что на носу опять вскочил прыщ, а обо всяких больших и умных вещах. Поэтому все свинопасы – философы и лентяи, что, в общем-то, одно и то же. Нет, философских трактатов они не пишут, а жаль. Если хотя бы один лентяй написал философский трактат, то все те, кого ошибочно считают философами, лопнули бы от зависти. Но как только лентяй садится писать трактат, он тут же перестаёт им быть. Вот такая неразрешимая проблема.

Да. А однажды принцесса, у которой наступил самый опасный возраст, когда глаз за ней да глаз, убегая от кузена, гонявшегося за ней с новым стихотворением, перелезла через какой-то забор и оказалась на свинопасовом лугу.

Там она сначала с большим удивлением долго рассматривала свиней, а потом с ещё большим удивлением – свинопаса. Ничего подобного она раньше не видела.

Свиньи повели себя на удивление вежливо, то есть притворились, что на принцессу им совершенно наплевать, а свинопас, наоборот, повёл себя как идиот и стал нарочито ковырять в носу. Почему? Да потому что у принцессы были такие замечательные серые глаза.

Через некоторое время принцесса выяснила, что свиньи разговаривать не умеют, а свинопас грубиян, но забавный. Она даже присела поболтать, и за это он рассказал ей совершенно нелепую историю про часы с кукушкой, которые у него якобы раньше были.

Кукушка в этих часах питалась только пельменями, от которых так растолстела, что перестала пролезать в окошко и кричала «ку», только если её тыкали вилкой. Часы поэтому сами не знали, который час, и от собственной никчёмности сошли с ума, стали ходить задом наперёд, и их пришлось отдать в сумасшедший дом, где они пришлись очень кстати.

Вот такая история, а самое удивительное в ней то, что принцесса дослушала её до конца и осталась поболтать ещё немножко.

Так они и просидели до самого вечера, хотя о чём, казалось бы, им говорить?

Ну, со свинопасом-то всё понятно. Он всю жизнь терпеть не мог царственных особ и старательно им грубил, опасаясь, что они заметят, какой он на самом деле умный, и назначат министром деревообрабатывающей промышленности. А тут он очень удивился, что принцесса совсем не царственная и вовсе не особа. Ну, и серые глаза, конечно.

А что думала принцесса и почему она просидела на лугу до вечера, я не имею ни малейшего представления. Да и она, наверное, тоже. У принцесс в головах такая неразбериха.

А в королевстве между тем по поводу внезапного исчезновения принцессы случился большой переполох. Король немедленно объявил чрезвычайное положение, круглосуточный комендантский час и расстрел на месте в алфавитном порядке. Кузен-принц сочинил невероятно трагическое стихотворение, которое, к счастью, безвозвратно погибло, совершенно закапанное слезами.

А потом посреди всего этого безобразия появилась принцесса и сообщила, что ходила дуть на одуванчики.

И все тут же успокоились. Принцессам положено иметь капризы.

Вот так и началась эта история. А что может быть лучше начала истории, когда ещё никто-никто не знает, что у неё обязательно наступит счастливый конец?

Принцесса стала каждый день ходить в гости к свинопасу, да и у него вдруг появились неотложные дела в дворцовой кухне. Удивительно – раньше они никогда не встречались, а тут стали сталкиваться нос к носу где попало по пятнадцать раз на дню.

Умный человек сразу подумал бы, что это неспроста. А свинопас просто по пятнадцать раз в день удивлялся. Философы, как правило, не очень хорошо разбираются в окружающей жизни.

А вообще всё шло как нельзя лучше. Мама-королева отбыла на воды, лечить застарелую ненависть к мужу, которую ошибочно принимала за мигрень, а папа-король впал от этого в такую радость, что запил горькую с каким-то безлошадным бароном.

Поэтому никто не мешал принцессе и свинопасу сидеть вечерами на фарфоровом крылечке и разговаривать ни о чём особенном. Принцесса уютно вышивала гобелен на патриотическую тему, а свинопас нёс всякий бред и одновременно думал о том, любит он принцессу или это ему только кажется.

А однажды принцесса вдруг его поцеловала.

Дурак свинопас, которому даже не приходило в голову, что так бывает, совершенно растерялся и выпучил не очень выразительные глаза.

«Ну?» – сказала принцесса нетерпеливо.

«Что – ну?» – с надеждой спросил свинопас, которому, в общем-то, понравилось.

«Ты собираешься превращаться в принца?»

Свинопас на всякий случай пощупал свой нос и глупо сказал: «А по-моему, я и так ничего».

Но принцесса больше ничего не сказала, свернула гобелен и ушла во дворец.

«Хоть бы дураком обозвала», – сидя на лугу, жаловался свинопас супоросой свинье. Теперь-то он точно знал, что любит принцессу, причём любовь как-то сразу оказалась несчастной.

«Нет, ты постой! – кричал он через два дня, гоняясь за несчастной свиньёй, которой успел надоесть хуже горькой редьки. – Она чего думала? Она думала, я принц заколдованный. Что меня чмок – и людям не стыдно показать. Пускай, вон, кузена своего целует, он ей за это стишок сочинит. А я себе и получше найду».

Врал свинопас. Во-первых, ничего бы он с такой рожей не нашёл. А во-вторых, и не хотел он лучше. Да и не бывает на свете ничего лучше вот этой самой принцессы. И свинопас, хоть и дурак, но всё же философ, уже это понял.

Жаль только, что он так и не понял, почему обиделась принцесса. А мне кажется, что всё было бы нормально, если бы свинопас ну хотя бы попытался превратиться в прекрасного принца.

Тут всё, как и заведено, пошло хуже некуда.

Вернулась королева, которой на водах до смерти надоел своими мандаринами какой-то южный диктатор, начался дождь, а с неба куда-то пропали все звезды.

Королева то ли учуяла что-то неладное, а может, кузен наябедничал, но свинопаса внезапно отправили в отпуск без какого-либо содержания на все четыре стороны. Принцесса совсем не появлялась, кузен ходил подозрительно довольный, дождь всё шёл и шёл, а философия почему-то больше совсем не помогала.

Проболтавшись пару дней вокруг дворца в надежде случайно столкнуться с принцессой и всё ей простить, свинопас в конце концов уехал в деревню к бабушке, где прочно улегся на печку и стал непрерывно думать о том, как ему наплевать на принцессу.

Бабушка, от старости лет впавшая в дремучий материализм, упорно пыталась вылечить душевные хворобы внучка блинами и борщом. Наверное, она была права. Всё в конечном итоге блинами с борщом и заканчивается.

Как ни странно, но эта история здесь тоже кончается. Можете назвать меня жуликом и сказать, что никакой сказки и не было.

Ну и зря. Сказка была. Только у неё есть такое правило – она продолжается ровно столько, сколько ей самой хочется. А потом хоть пятьдесят драконов в неё загони – всё равно сгорит только соседская кладовка.

Тоже, впрочем, неплохо.

Удивительно. Давным-давно эта сказка была очень длинной. В ней были другие персонажи, например друг свинопаса кочегар, из которого не получилось трубочиста, но именно он в конце концов женился на принцессе. Была там малограмотная Избушка на курьих ножках, и даже Баба-яга иногда пролетала. В самом конце все были счастливы, кроме свинопаса, который пошёл с Избушкой в Индию, но заблудился и попал на Землю Франца-Иосифа.

Куда все подевались? И нет никакой Индии, а Землю Франца-Иосифа придумал обмороженный Амундсен.

И свинопас никуда не ушёл. Вот он сидит за столом, хлебает борщ деревянной ложкой и думает о том, что, в сущности, тут и думать-то не о чем, но стоит хорошенько подумать, почему он всё время об этом думает. Только не надо его спрашивать про серые глаза. Он очень удивится.

Да. Совершенно заброшенный автором, свинопас застрял в какой-то щели повествования, в которой тот же самый автор забыл пустить время и образовать хоть какое-нибудь окружающее пространство.

Ну и шут с ним, со свинопасом. Тоже мне сказочный герой нашёлся.

Но принцесса? Куда вы дели принцессу, я вас спрашиваю?

Да ладно, это я так. Извините.

Кричать на читателя ещё глупее, чем делать из него человека. Я вам не Лев Толстой какой-нибудь.

Я лучше пойду к свинопасу. Он хоть и дурак, но вылитый я в молодости. Вдруг он по ошибке придумал что-нибудь путное по поводу того, о чём и думать-то нечего?

Сказка старого короля

Однажды оказывается, что всё на свете кончается.

В самом начале в это совершенно невозможно поверить. Да вы что, смеётесь? Какой конец?

Вот сидит новенькая принцесса без единой трещинки, и ещё совершенно никому не известно, что это у неё не талия, а просто удачно затянутый корсет.

Когда вы это будете знать с самого начала… да нет, это ещё не обязательно старость. Это кончилась молодость.

Просто я занялся не своим делом.

Вот, например, премьер-министр. Он приносит мне списки бунтовщиков, которых нужно немедленно казнить, и просит подписать.

Я его спрашиваю: «А зачем их казнить?» Он смотрит на меня как на идиота: «Для порядку в стране и всеобщего благоденствия, Ваше Величество».

«Всеобщего благоденствия… Нет, ты скажи, тебе лично от этого легче будет?»

«Конечно, – отвечает, – если стране хорошо, то и мне тоже».

«Ну, тогда и казни их сам, если тебе это нужно, – говорю я и отодвигаю ему приговор. – Я-то тут при чём?» Но что-то он своей башкой думает. Не знаю уж, про страшный суд или ещё что-то, но начинает он, конечно же, трясти щеками с указательным пальцем и пихать приговор обратно в мою сторону.

Они меня кормят и одевают, чтобы сваливать на меня все свои гадости.

А я когда-то просто любил принцессу. Тогда я ещё не знал, что это значит так много. Нет, я, конечно, всё знал про любовь и ненависть, про жизнь и смерть, про свет и тьму. Но оказалось, что между ними располагается огромное количество совершенно неизвестных мне обязанностей, подлостей, предметов, понятий, причин и следствий, правил и законов, кошек и мышек, жучек и внучек. Откуда они повылезли? И где прятались раньше?

Генерал припёрся. Скучно ему. Вообще-то нет, не скучно. Он боится, что я его должность упраздню за ненадобностью. А впрочем, не так уж и боится. Он тогда устроит военный переворот и введёт хунту. Только ему этого пока не хочется. Он любит просить у меня гречневой крупы для солдатиков. А если он станет диктатором, то у кого её просить?

Но поскольку нам никто не угрожает, хоть их режь, он постоянно придумывает всякие опасности отечеству.

«Ваше Величество, – рапортует, – по данным Генштаба, в окрестностях деревни Завалинки обнаружен дракон огнедышащий, который требует трёх девиц непорочных с целью их пожирания. Или вступления с ними в брак, по другим источникам. Предлагается послать для искоренения оного два батальона в асбестовом обмундировании с огнетушителями».

«Ну, так посылайте», – говорю.

«Никак невозможно, Ваше Величество, кладовщик огнетушителей без Вашего приказа не даёт, потому что пропил».

«Слушай, – говорю я, подписывая приказ кладовщику, – а как ваш дракон определяет – порочную девицу ему прислали или нет? Может, его сначала допросить, чтобы поделился, а потом уже огнетушителями?»

«Так точно, Ваше Величество, допросим!»

Он сейчас на всё согласен. Скучно ему. Теперь зато пойдёт к кладовщику, будет орать, грозить саблей, пинать его в тощий зад сияющим сапогом…

А смешно было бы, если и правда дракон. Пойти бы в лес, найти избушку на курьих ножках… Старуха бы чего-нибудь присоветовала, если жива ещё.

Да ладно, сиди уж, дурак старый. С драконами воевать – стимул нужен. А скука – какой же это стимул? Сожрёт, и правильно сделает. Да и старуха разговаривать не станет. Что-то она тоже себе думает.

Министры все воры. Я их понимаю, я бы тоже воровал, пока есть чего. Королевство наше ещё живое только потому, что руки у соседей не доходят. Они там Америку какую-то делят. А как поделят, так и про нас вспомнят. Да и соседушку нашего, Шыша Осьмнадцатого, не забудут. Он по пятницам жену свою колотит из государственных, как уверяет, соображений. За две границы слыхать.

Мой генерал всё предлагает его завоевать. Завоевать-то можно, он и не заметит. Так ведь солдатики пойдут за яичками мародерствовать, девок крестьянских за груди лапать. Крестьяне разобидятся, да ну их…

Нет, не гожусь я в Александры Великие. И профиль мой никаких монет украшать не будет. Оно и к лучшему – совсем негодный у меня профиль, честно сказать.

Министр внутренних дел на приём просится. Тоже небось про дракона рассказывать. Подождёт.

Кладовщик тоже фрукт. Ворует-ворует, а сам худой, как Кащей, на колене солидол, из подмышки пакля. Никто его ни разу в жизни трезвым не видел, но и не спит он никогда. Сидит он в своей кладовой и жёлтыми глазами тьму освещает. И всё слышит, что в мире происходит. Как постное масло мешки с сахаром заливает, как крыса свечку жуёт, как гриб растёт и как скользкие гады сами по себе в муке заводятся.

И верует он свято, что всё превзошел, всё понял, что всё пыль и плесень и пожрут нас всех в конце концов тараканы да мокрицы. Страшная у него работа. Пусть пьёт.

Прошлый кладовщик тоже постигал. И ведь постиг, сукин сын. Открылись ему тайные пропорции и суть вещей, отчего крупу он стал отмерять в аршинах, а сукно в поллитрах. Пытались мы его отговорить, да где там… Смотрит он на нас и жалеет, непросветлённых. Пришлось прогнать. Воровать воруй, а пространство нам не запутывай, мы и сами заблудимся.

Вон мой генерал опять пылит по плацу, аж галифе вспотели. Лица на нём никогда не было, но сейчас и рожа красная куда-то пропала. «Ваше Величество, – пыхтит, – солдатики не вернулись. Сгинули».

Вот это да… Может, и правда дракон. Или солдатики просто реквизировали самогон у какого-нибудь крестьянина и протирают амуницию, с них станется.

Жалко генерала, если их действительно дракон пожрал. Он и правда отец солдатам. Столько времени потратил, чтобы из крестьянских остолопов сделать регулярное войско. Выбивал из моих полоумных кладовщиков кальсоны, сапоги, полевые кухни, жестяные миски.

И ведь сделал. Не отличишь, как настоящие. Воевать они, конечно, не пробовали, но во фрунт и за отечество – не хуже пруссаков.

Как там, интересно, Её Величество поживает? Когда же мы виделись в последний раз?

В эпоху беспрерывных скандалов мал был нам этот дворец, куда ни ткнёшься – везде королева с ледяной спиной. Куда она ни зайдёт – а там я с кирпичной рожей. А нынче что уже выяснять? Всё давно понятно и ей, и мне.

Где-то она живёт, что-то думает. Исчезает куда-то, потом кивает, проходя мимо по неизвестным своим делам.

Совершенно прозевал я тот момент, когда стал говорить одни глупости и подлости, когда походка моя стала дурацкой и пахнуть я стал чем-то невкусным. Прозевал. На кого обижаться?

Всё время я от неё отстаю. Сначала любила она так, что хоть солнце не всходи, зато и ненавидела потом до того, что в одной кровати спать страшно. Права она – пресный я человек. Никакого порыва. Ни тебе на белом коне, ни в набежавшую волну… Сейчас ей уже всё равно.

Я устал от нелюбви. Никого ни к кому.

Министра внутренних дел я боюсь. У него нет ни одной иллюзии. Это бы ничего, но он и у меня их отнять хочет. Как только он открывает рот, я не очень удачно изображаю из себя солдафона-самодура. «Как докладываешь, мерзавец! – ору. – Пшёл вон, десять кругов по плацу строевым шагом!» Он присылает мне отчёты, а я их не читаю никогда.

Очень я дорожу своими иллюзиями. Мне без них смерть. И так уже все старые, прочные, порастащили, а новые заводить ох как сложно в мои-то годы. Растут кое-как, вялые, полупрозрачные.

Я бы этого министра давно прогнал, но боюсь. Не знаю, что там ему про меня известно. А пуще того боюсь, что он про меня знает то, чего я и сам про себя не знаю.

Но сейчас придётся с ним разговаривать.

«Ваше Величество, дракон настоящий. Хотя, конечно, ни на каких девицах он жениться не собирается. Занимается в основном поджогом озимой пшеницы и пожиранием коров и мелких домашних животных. Басня про девиц распущена старостой деревни. По моим сведениям, на почве отвергнутых притязаний к одной из этих самых девиц».

Чёрт бы тебя подрал. Всё-то ты знаешь. И если сказал, что дракон есть, то он есть. Скверно.

«А может, ему кошку отравленную подбросить?» – спрашиваю безо всякой надежды.

«По моим сведениям…» – снисходительно начинает супостат. «Пшёл вон! – ору. – Почему воротничок не подшит? Где ремень, мать твою?»

Как будто я сам не знаю, что даже в слона столько крысиного яда не влезет, чтобы этого дракона хотя бы понос прохватил.

От генерала толку нет. Он будет рисовать кроки, утыкает карту синими флажками, его солдаты будут кукукать в зарослях, брать языков, он их всех отправит на гауптвахту, сам туда сядет, но больше ни одного солдата он на дракона не отправит. И правильно сделает.

По уставу главнокомандующим этой богадельни являюсь я. Но солдаты меня не уважают. Я не умею ласково ткнуть их кулаком в пузо и спросить, хорошо ли кормят.

Они со мной никуда не пойдут.

Как это не вовремя… В голове мутно, хоть бы просвет какой, туман один. Никак не додумать цепочку вытекающих друг из друга предложений – рвётся. Может, обойдётся? Рассосётся как-нибудь, а тут и я в доспехах, со ржавым мечом. «Ваше Величество, не нужно уже – издох аспид…» – и домой, домой – улыбаться в бороду, как смешно всё с этим драконом вышло.

Сижу я с пустыми глазами и думаю, думаю… Надо идти. Как-то получилось, что кроме меня некому. Я бы с удовольствием всё свалил на кого угодно. Но никого невозможно найти.

Господи, они столько лет не давали мне побыть одному, подумать, что-то решить и бросить наконец это дурацкое королевство. И теперь, когда я, замученный и высосанный их проблемами, болезнями, сплетнями, хихиканьем за спиной, еле волочу ноги, меня наконец оставили в покое.

Я пойду. Конечно же пойду. С дурацким мечом и без героического профиля. Я плохой, но добросовестный король. И очень боюсь, что и я тоже перестану себя уважать.

Сожрёт меня этот дракон. Это вам не Змей Горыныч с именем-отчеством, со своими пусть неправильными, но мыслями об этой жизни. Выходи, чудище-поганище, биться будем…

Может, по дороге что-нибудь придумается? Опасность близка, кровь взволнуется, голова прояснится.

Обязательно прояснится, а то плохи мои дела.

Дракон, по последним донесениям, сжёг Завалинку дотла. Хотя староста, сволочь, скормил ему всё-таки трёх девиц. С согласия деревенского схода.

Старосту повесить. Остальным – Бог судья.

Министра внутренних дел – в три шеи, за границу, к чёртовой матери. Ненавижу непьющих кристально чистых людей. Наделает он тут делов без меня.

Генералу – орден, я ему ещё на Пасху обещал, да забыл. Солдатам – водки, сколько выпьют, и навечно запретить застёгивать крючок на воротничке.

Извините, дорогой читатель. Сказка только начинается, а я уже ухожу. Я пишу последние строки, сняв глупую железную перчатку, которой только орехи колоть хорошо.

Если вернусь, обязательно расскажу, как там получилось с этим драконом, и тогда слово «конец» стоять будет гораздо дальше от этого места.

Осталось самое трудное.

Дочке обещал написать длинное смешное письмо. Я её люблю. Когда у неё начался переходный возраст, я взял на заметку всех юных разбойников, обдирающих яблони в королевском саду, и всех мало-мальски заметных дураков, уличённых в созерцательности. Я был готов ко всему. К нищим, злодеям, поэтам и мусорщикам. Но её нынешний муж застал меня врасплох. Этого с детства плешивого выпрямителя кривых линий я не ждал.

И в собственной дочке я тоже ничего не понимаю, хотя знаю её гораздо лучше, чем всех остальных женщин этого мира.

Впрочем, похоже, как-то она там устроилась, в его чугунном замке с сосисками и кислой капустой.

Я всегда за неё боялся. Женщине для счастья нужно быть круглой дурой с большими голубыми глазами.

И, наконец, Её Величество…

«Я ухожу, – говорю я, надеясь неизвестно на что. – Воевать с драконом».

Королева пожимает плечами. Если я сейчас подпрыгну к потолку и рассыплюсь на три миллиона разноцветных шариков, она пожмёт плечами ещё раз. Поздно. Никакие драконы здесь уже не помогут.

Вот и всё. Я выполнил все обещания, о которых сумел вспомнить.

Осталось последнее. Выполняю.

– Сочини мне сказку, – попросила меня королева давным-давно. – И чтобы она обязательно заканчивалась «вот так они и жили».

Жили-были глупый король и красавица королева. Жили они душа в душу тридцать лет и три года. Ушёл однажды король воевать с драконом и не вернулся. Это было бы грустно, да, к счастью, никто этого не заметил.

Вот так они и жили.

Один благородный рыцарь

Один благородный рыцарь полюбил прекрасную принцессу, дочь короля того королевства, в котором он жил.

Но когда благородный рыцарь пришёл свататься, король показал ему дулю, а принцесса язык, потому что папа давно обещал отдать её замуж за соседнего султана, чтобы иметь выход к морю.

Благородный рыцарь, который не привык отступать, пошёл и взбунтовал крестьян, наговорив им всякие враки про то, как якобы крестьяне живут в Люксембурге.

Крестьяне схватили кто кольё, кто дубьё и пошли требовать у короля ежедневное бланманже к завтраку.

Увидев такое количество чумазых бунтовщиков, королевское войско спряталось в сортир и никому не открывало.

Пока крестьяне гонялись за поварихой, благородный рыцарь уже готовился к свадьбе, но тут выяснилось, что король, надев платье принцессы, сбежал подземным ходом в тот самый Люксембург, а принцесса, переодевшись мальчиком, ушла в беспризорники.

Благородный рыцарь, который к тому времени уже стал королём, отдал приказ поймать всех беспризорников королевства и отмыть их в бане, чтобы выяснить, кто из них мальчик, а кто девочка. Но беспризорников оказалось так много, что во всём королевстве не хватило угля, чтобы накипятить на них горячей воды.

Тогда благородный рыцарь вытащил из сортира за шиворот королевское войско и вместе с ним пошёл воевать с немцами, чтобы отобрать у них немного угля. Но немцы повыскакивали из пивных и так отколотили деревянными кружками благородного рыцаря и его войско, что они бежали до самой Белоруссии, где и провалились в болото.

Войско тут же утонуло, зато благородный рыцарь нашёл в болоте торф, которым тоже можно было топить баню.

Три года он выковыривал из болота торф и сушил его на солнце. Питался благородный рыцарь головастиками и комарами. А потом пришли небритые черкесы и забрали весь торф, чтобы топить свои бедные сакли.

Тогда благородный рыцарь вернулся в своё королевство и велел порубить на дрова всю дворцовую мебель. Но оказалось, что ещё три года назад это уже сделали крестьяне. Благородный рыцарь велел повесить всех крестьян, но в чулане нашлось только два метра верёвки, на которой удалось повесить только кладовщика.

Тогда благородный рыцарь наконец задумался, нашёл в тумбочке карандаш, кусок бумаги и написал письмо соседнему султану, предлагая дружить домами.

Султан, которому до этого писали только грубые запорожцы, очень обрадовался такому вежливому письму, присоединил королевство благородного рыцаря в качестве провинции и подарил ему свою жену, которую некогда обещал бывший король.

Тогда благородный рыцарь написал султану ещё одно письмо, и, по его просьбе, в столице бывшего королевства построили мечеть, а бывшую церковь переделали в турецкие бани, в которых и отмыли наконец-то беспризорников, которые все до единого оказались мальчиками.

На этом история благородного рыцаря вполне могла бы и закончиться, но однажды повариха уронила за печку заколку, а когда попыталась её оттуда достать, кто-то укусил её за палец.

Повариху успокоили, пригласили пьяного дворника, и он достал кочергой из-за печки очень грязную прекрасную принцессу, которая, оказывается, жила там все эти годы, питаясь сбежавшим молоком.

Принцесса сначала искусала дворника, зато потом очень обрадовалась тому, что благородный рыцарь пообещал её накормить, если она выйдет за него замуж.

Её кое-как отмыли, причесали и посадили за свадебный стол.

Наконец-то благородный рыцарь добился своей цели.

А когда гости затопали ногами и закричали «горько», с потолка упала чугунная люстра и всех убила к чёртовой матери.

На этом и закончилась история одного благородного рыцаря, который полюбил прекрасную принцессу.

Енот и папуас

«В данном конкретном пространстве существует несколько верных способов дождаться чего угодно. Из них лично мне известен только один – не ждать.

Только не надо притворяться и косить глазом, тогда ничего не выйдет. Нужно просто не ждать, и оно полезет к вам изо всех щелей с криком «а вот и я!». Не вздумайте в него вцепиться. Оно тут же без всякого крика просочится сквозь пальцы и уползёт в те же щели. Лучше посмотрите на него с тоской и представьте, что оно останется с вами по гроб жизни. Оно останется, честное слово.

А ещё в этом пространстве существует несколько верных способов не дождаться никогда.

Не смотрите вы на этот телефон, не таскайте его за собой в ванну – он всё равно никогда больше в этой жизни не зазвенит.

И не сидите вы возле этого окна – мимо него пройдут все живые и мёртвые этого мира, пролетят все ангелы и птицы, проползут все гады земные на чреве своём, и только одна-единственная тень никогда не вывернет из-за угла.

И не пытайтесь надуть этот мир. Не ложитесь спать с надеждой проснуться от звонка в дверь. Вы проснётесь в три часа ночи, и сегодня уже точно никто не придёт, и спать уже не хочется, а до утра с его спасительными иллюзиями ещё ох как долго.

Наплюйте. Наплюйте на всё, и у вас появятся тысячи и миллионы от всей души ненужных вам вещей. Все будут завидовать, но вам и на это будет наплевать».

* * *

Так думал юный папуас, дрожа от утренней сырости на острове, однажды открытом Миклухо-Маклаем просто так, с похмелья и от дурного настроения.

И кто их просил, этих вечно пьяных великих мореплавателей, сочинять мир по своему образу и подобию, рисовать трясущимися руками Африку и Австралию, отбирать у индейцев Америку и лепить куда попало? Хорошо, что все они в конце концов заболели малярией, утонули, сошли с ума и были съедены ими же придуманными дикарями. А то неизвестно, чего ещё они натащили бы на этот и без них скособоченный глобус.

Вот и Миклухо-Маклай, простой ведь русский человек, лежал бы себе на печке и гордился тем, что всё у него не как у людей – летосчисление кривое, свиньи в доме живут, а тоска какая… Так нет же, придумал себе папуасов, хотел, наверное, чтобы они у него счастливые получились. Но у него тоже ничего не вышло. Вот и запил Миклухо да и выловил как-то из неназванного серого киселя никому не нужный остров, на котором теперь мучается в предрассветных кустах юный папуас с мокрым луком в руках и дожидается такого же несчастного сумчатого енота.

Иногда, после многообещающего шуршания, из кустов выскакивал неинтересный муравьед или полосатый бело-коричневый младенец.

Эти младенцы таинственным образом расплодились на острове сразу после его открытия Миклухо-Маклаем. Никто не знал, откуда они берутся и как они размножаются, во всяком случае, никто не заставал их за этим занятием, но размножались они удивительно быстро. Применить их к какой-нибудь пользе тоже никому не удалось. Однажды экспедиция людоедов с соседнего острова наловила восемь мешков этих младенцев и торжественно зажарила под бой тамтамов, но есть их никто не стал – вкусом младенцы больше всего напоминали грибы. Людоеды, они, конечно, люди с широкими взглядами на жизнь, но для них грибы – всё равно что кошке огурцы. Есть можно, но противно.

* * *

«А я всегда завидовал тем, кто твёрдо уверен в своём существовании.

Как это, должно быть, прекрасно – проснуться утром, посмотреть в зеркало и обрадоваться: «Вот он я, Вася Печкин!»

А я… я смотрю на зеркальное существо, пытаюсь напялить его на себя, втиснуться в него, а оно не лезет, морщит и лопается на спине, и мои глаза никак не желают совмещаться с дырками в его резиновом лице. Так и хожу весь день, как дурацкий кенгуру из детского парка, выглядывая через проеденную мышами прореху в душном костюме, чтобы не растянуться от чьей-то дружелюбной подножки».

* * *

Так думал сумчатый енот, крупно дрожа в редком кустарнике. Он никак не мог решиться на то, что всё равно неизбежно: выйти из кустов и появиться перед папуасом, наперёд зная, что всё напрасно, что тот будет напряжённо смотреть насквозь, и, уже навсегда, остаться ничем.

И тогда зачем это всё? Зачем эта дрожь в сырых кустах на никому не нужном острове, зачем это ежедневное выламывание суставов для того, чтобы найти с этим миром ну хоть какие-то точки соприкосновения?

* * *

«Всё это глупости, мой мальчик, – говорил Миклухо-Маклай, задумчиво ковыряя дырку на колене. – Тебе, сынок, повыдерут перья, отмоют добела и заставят поливать помидорную рассаду. Можно бороться с наступлением зимы или с дрейфом материков, но с этим миром бороться нельзя. Он одушевлён и начисто лишён иллюзий».

«Иллюзий… Что останется от этого мира, если убрать все эти глупые веру-надежду-любовь? – думал юный папуас, сидя в засаде. – Зачем он мне без иллюзий? И зачем он тогда себе, раз он всё-таки одушевлён?»

Папуас подёргал мокрую провисшую тетиву, и тут из кустов на мягких непослушных лапах выполз сумчатый енот.

Когда от нас ушли коммунисты

Надежда

…и показали ему Чорную дорогу на Белое небо. Пошёл он на Небо, и перешла ему дорогу Белая кошка, но всё равно не дошёл он, конечно, никуда, устал и заснул прямо посреди дороги.

И, проходя по своим делам, наступили на него копытом конь Белый, конь Рыжий, конь Чорный и конь Бледный. Не со зла наступили – думали, просто так тряпка валяется на дороге.

Настала ночь, и небо стало Чорным, а потом вышла луна, и дорога стала Белой.

Пришёл Оле-лукойе и раскрыл над ним сначала Чорный зонтик, а потом Разноцветный, а потом опять Чорный, а потом опять Разноцветный, и так до самого утра.

И проснулся человек в Коричневом доме с Чорным потолком и с видом на Огонь Вечный. А вокруг Огня Вечного сидят снегирь Алый, синица Жёлтая и Зелёный попугай – молчат. И лица у них хуже, чем у людей.

Посмотрел на себя человек: левая нога у него из ясписа, а правая из смарагда; левая рука у него Чорная, а правая – Красная. А Зубы у него Зелёные.

И живёт с тех пор этот человек в Коричневом доме с Чорным потолком, и каждую ночь он идёт к непослушным детям и пугает их Красной Рукой или Зелёными Зубами. Тех, которые совсем не боятся, душит Норной Простынёй и съедает – но не для удовольствия, а потому что так надо.

Потом возвращается в свой Коричневый дом, достаёт из-под матраса надежду в поплиновом платье, надувает её велосипедным насосом и засыпает, уткнувшись носом в Розовые цветочки на её Голубенькой спине. Уборщица в Синем халате придёт только в семь часов.

Так и проводит он свою Смерть.

Иногда ещё он мечтает устроиться Клоуном в Макдональдс на Тверской – к детям, но там всё на двести лет вперёд уже занято.

Городки

Отправил однажды Царь Ленина в село Шушенское, чтобы он там над жизнью своей задумался.

Скучно было Ленину в селе Шушенском.

Сначала он стал крестьян агитировать, чтобы они картошку в огороде назло Царю не сажали, а те послушают, головами покивают да и пойдут огороды копать. Темнота, одно слово.

Книжки, которые Ленин с собой привёз, он мало того что по три раза прочитал, так ещё все до единой сам и написал.

Рояль ему Царь не позволил с собой взять, потому что сам Ленин умел только чижик-пыжик одним пальцем играть, а пианиста, его-то за что в Сибирь? Пианистам, им про жизнь свою думать не нужно, а то они сразу играть разучатся.

Ходил Ленин, бродил из угла в угол. Книжки новые писать комары не дают. Хотел он уже запить со скуки, даже самогону у крестьян накупил, но тут как раз приехали к нему в гости Сталин с Троцким. Они тогда друзья ещё были.

Обрадовался Ленин, накормил их хлебными чернильницами, хотя у него и нормальных было пруд-пру-ди, и напоил молоком, которым Царю анонимки писал.

Поговорили они про дела, про знакомых, а потом Ленин и говорит: «Пойдёмте, дгузья, в гогодки игать».

«Это что – пальки кидать?» – пошутил Сталин. Он уже тогда грубый был.

Стали они в городки играть, только ничего у них не выходит. Никак они в фигуру попасть не могут, хоть лопни.

Тогда Ленин предложил кидать кто дальше.

Кинул Сталин палку – убил курицу во дворе у попадьи. Притащил её за ноги: «Вах!» – говорит и усы поглаживает.

Кинул Троцкий палку – набил шишку свинье во дворе у старосты. «Зачем таки свинья? – кричит. – Зачем не курочка?»

Тут и Ленин закрутился, развернулся да ка-ак кинет! Улетела палка в чёрный лес. Три часа её там искали, потому что Ленин очень хотел эту палку для музея сохранить, будто бы он с ней по грибы ходил. Искали-искали, в грязи все перемазались с ног до головы, потом махнули рукой и домой пошли, самогон допивать.

Вдруг слышат – топочет кто-то сзади. Оглядываются – батюшки-светы, а там лягушка пудов на шесть. Палку в зубах держит и на Ленина так преданно-преданно смотрит глазами своими выпученными.

Обрадовался Ленин, забрал у лягушки палку, и пошли они дальше. Только слышат – лягушка за ними по пыли шлёпает. Хотел было Ленин её палкой треснуть, но передумал – больно уж у неё зубы были страшные. Так до самого дома и дошлёпали.

Да. А утром Сталин с Троцким стали в путь собираться. Сталин – в Туруханск, он вообще-то к Ленину по пути заехал, его Царь тоже в ссылку отправил. Троцкий как на себя с утра в зеркало посмотрел, так решил начать новую жизнь. «Поеду, – говорит, – выучусь-таки на гинеколога, как папаша завещал. Буду по тёмной Руси аборты распространять».

А Ленин так и остался жить с лягушкой. Она сидела в углу и преданно дышала. В первый же день она съела всех комаров в селе Шушенском, и тогда Ленин стал писать роман «Что делать?». Напишет страничку и лягушке прочитает. А та слушает и головой кивает. Комара проглотит и дальше слушает. Хорошо они зажили.

Тут и Пасха наступила.

Разговелся Царь утречком, яичком от Фаберже закусил и спрашивает главного полицмейстера, как, мол, там Ленин? Угомонился?

«Угомонился, батюшка, – отвечает полицмейстер. – Лягушку себе завёл учёную».

«Лягушка – это ничего, – говорит Царь. – Лягушка – это вам не крокодил. Ну что ж, Христос воскресе, отпустите-ка вы Ленина на все четыре стороны. Пускай заведёт себе шарманку да и бродит по Руси со своей лягушкой. Может, кто копеечку и подаст».

И ещё рюмочку выпил.

Вот так и стал Ленин бродить по Руси с шарманкой и лягушкой. Только зря полицмейстер подумал, что он угомонился.

Придет, бывало, Ленин на фабрику в понедельник, станет у проходной и шарманку крутит. Та играет «Боже, царя храни», а Ленин другое тянет: «Почему рабочему с утра похмелиться не на что, а у фабриканта Смирнова – водки сто миллионов бутылок?»

И рабочие, которые собрались на дивную лягушку поглазеть, тут же задумаются. И в самом деле – почему? Почему не наоборот? Очень это рабочим обидно.

Донесли это дело Царю. Тот рассердился, даже студень у него на вилке задрожал: «Гнать! – кричит. – Гнать его в три шеи из России! Пускай французам свои песни поёт».

Отвёл тогда главный полицмейстер Ленина с лягушкой на границу, перекрестил его три раза и сказал: «Ну, ступай с Богом, пропащая твоя душа».

Стал Ленин жить за границей. Скоро к нему опять приехал Сталин. Его из Туруханска выгнали за то, что он ко всем женщинам приставал, жениться обещал.

Потом и Троцкий приехал. Его тоже выгнали. Он сделал какой-то гимназистке аборт, а она, как показало вскрытие, была даже не беременная.

Сидели они как-то втроем в Лондоне. Сыро, скучно, по-английски ничего не понятно. Придумали тогда съезд собрать – поговорить о том о сем, посмотреть, у кого женщины лучше… Разослали всем телеграммы, стали ответа ждать.

Скоро стали приходить ответы целыми мешками. Отозвались все – большевики, меньшевики, бундовцы, эсеры…

Отказали только одному – какому-то художнику Шиккльгруберу из Мюнхена. «Знаю я этого Шиккльгру-бера, – стал кричать Троцкий. – У меня сосед был Шик-кльгрубер. Так он у меня насос у велосипеда украл».

Так и не позвали его. А остальные стали срочно готовиться к съезду.

Ленин тут же побежал на почтамт давать телеграмму Инессе Арманд. А на следующий день приходит ему из Парижа ответ: «Арманд выбыла философом».

Может быть, это консьержка в отеле что-то напутала, но Ленин потом уже, после революции, наловил разных философов полную баржу и отправил в море без руля и парусов.

Пришёл Ленин домой, сидит переживает. Не ест, не пьёт, только из бороды волоски выдёргивает и внимательно рассматривает. «Это же надо, – думает, – так перед всеми марксистами опозориться».

Как вдруг лягушка говорит человечьим голосом: «Не горюй, Ленин!»

Тот чуть со стула не упал. «Вот это да, – думает. – Вот вам и материализм с эмпириокритицизмом!»

А лягушка пока дальше разговаривает: «Ты вот чего, Ленин. Иди завтра на съезд как ни в чём не бывало. А как услышишь гром да стук, скажи – это, мол, моя лягушонка в коробчонке скачет. А за это можно я вас Ильичом звать стану?»

«Отчего же, – говорит Ленин (он уже очухался слегка), – Ильич тоже очень даже неплохо».

На том и порешили.

Пришёл Ленин на следующий день на съезд, а там марксисты женщин навели – не продохнуть. Худых, толстых, страшных и не очень. Троцкий привёл брюнетку с извилистым носом. Посмотришь на неё – и сразу видно, что в постели очень хороша, если помолчит пять минут. А Сталин – нет, Сталин блондинку где-то нашёл, настоящую.

Один Ленин обе руки в жилетные карманы засунул и хитро улыбается. Марксисты над ним смеются, пальцем показывают, а он хоть бы что.

Начали съезд. Повестку дня какую-то придумали, хотели даже за что-нибудь проголосовать для смеху, как вдруг раздаётся страшный грохот. Стенка трещит, марксисты с мест повскакивали: «Что? Что такое?» – кричат.

А Ленин им с улыбочкой: «Да это моя лягушонка в когобчонке скачет».

Тут стенка рухнула, и заезжает прямо в съезд броневик. Еле успели Плеханова с бабой из-под колёс вытащить. И такая установилась тишина на съезде, что стало слышно, как у какого-то бундовца в животе маца бурчит.

Тогда у броневика со страшным скрипом отвинчивается люк, и вылезает оттуда девица. Ничего себе девица, справная, только лицом очень на лягушку похожа, и глаза выпученные во все стороны поворачиваются. «А вот и я, Ильич», – говорит.

Марксисты, которые ещё сидели, все со стульев упали, которые стояли – те пополам согнулись, а Ленин залез под президиум и быстро-быстро крестится, хотя неверующий.

Хорошо хоть Сталин вмешался. У него на Ленина свои виды были. Так что он достал ножик из-за пазухи и стал ногти подравнивать, а сам ласково так на марксистов смотрит.

Те тут же с полу поднялись, Ленин вылез из-под президиума и притворился, будто он там тезисы искал. «Ну что же, – говорит, – дгузья, вот пгибыл к нам товагищ. Какие будут пгедложения?»

Только все как на девицу посмотрят, так всякие предложения у них пропадают.

«Дэвушка, – говорит наконец Сталин, – ты партыйная?»

«Не-ет», – отвечает девица и хочет глаза потупить. Только они у неё не тупятся никак.

«Как? – начинают кричать марксисты. – А вдруг она царской охранкой подосланная?»

«Тише, дгузья, – говорит Ленин. – А мы её сейчас в пагтию пгимем и запишем как делегата от села Шушенское».

Достал Троцкий из портфеля бланк и стал на девицу анкету заполнять.

«Имя?» – спрашивает.

«Надюша, – отвечает девица. – Меня так папа звал».

«А папу вашего как звали?» – спрашивает Троцкий.

«Да ну вас!» – зарделась девица.

«Не надо, не надо про папу», – вмешался Ленин.

«Константын, – говорит Сталин. – Харошее имя. Кназь у нас такой бил».

«А фамилию какую писать будем?» – опять интересуется Троцкий.

«Комаговская, – отвечает Ленин. – Комагов она очень хогошо жгёт!»

Все марксисты с испугом посмотрели на девицу. А та ничего, стоит, глазами лупает, хоть бы ей что.

«Почему Комаровская? – начинает тут кричать Троцкий. – У меня сосед был Комаровский, так он мне таки три рубля и не отдал!»

«Ну, тогда пусть будет Кгупская, – говорит Ленин. – Кгупу пегловую она тоже здогово жгёт, не напасёшься».

– Крупская… Крупская… – задумчиво говорит Троцкий. – Ну ладно, пусть будет Крупская.

Вот так и приняли в партию большевиков Надежду Константиновну Крупскую и сразу же записали Ленину в супруги, для воспитания в марксистском духе.

И стал Ленин с ней жить по-прежнему, как раньше с лягушкой жил, только хуже.

Страничку напишет – и ей прочитает. А та в кровати ворочается, пружинами скрипит: «Вы бы поберегли себя, Ильич. Всё пишете и пишете».

Ленин только голову в плечи вжимает. «Надо революцию поскорее делать, – думает. – Лучше сразу мировую. Я тогда к Розе Люксембург убегу. Или к Кларе Цеткин». Повернётся украдкой – а Крупская уже рукой машет.

И снова Ленин хватает какую-то бумажку и пишет, пишет, пишет…

Всю ночь горит окошко в его квартире. Только под утро Ленин засыпает прямо за столом и всё бормочет: «Геволюция… геволюция…»

Вот такие городки.

Язык

У Ленина был очень длинный язык.

Например, он запросто мог облизать им свой левый глаз. А правый – не мог. От этого он у него всегда гноился и был хитро прищуренный.

Однажды Ленин страшно удивил ходоков, вылизав за три минуты полный туесок красной икры. Ходоки, конечно, раззвонили бы об этом на всю Россию, но хорошо, что Дзержинский вызвался их проводить до ворот Спасской башни да и расстрелял по дороге.

Подул он в дуло маузера, вздохнул тяжко да и пошёл, нехорошо кашляя, на квартиру. А шинелька на ветру развевается…

Своим языком Ленин доводил Надежду Константиновну Крупскую до полного исступления.

Сядут они, бывало, чай пить. Надежда Константиновна только блюдечко себе нальёт и мизинчик оттопырит, а тут Ленин хвать языком кусок рафинада прямо из сахарницы! Надежда Константиновна тут же поперхнётся, юбку зелёную чаем обольёт и смотрит укоризненно. А Ленин – хоть бы хны, оба больших пальца в подмышки засунет и лицо специально еврейское сделает. Попробуй ему слово скажи. Он в ответ – десять. Чистый Карл Маркс, даже хуже.

А однажды из-за этого языка случилось с эсеркой Фанни Каплан несчастье.

Ленин как раз говорил речь на Путиловском заводе, а тут ему муха на плечо села. Ленин как кепкой махал, так даже головы не повернул – слизнул муху и дальше про продразвёрстку картавит. Никто, кроме Фанни Каплан, даже и не заметил ничего. А она как это увидела, так ей тут же что-то своё, женское, пригрезилось. Растолкала она кое-как слесарей и ушла тошнить возле забора.

Три месяца её после этого тошнило беспрерывно, и наконец-то додумалась она пойти к доктору. А доктор на очки подышал и говорит, мол, поздравляю вас, голубушка. Ну, женщины, они хорошо знают, с чем их все любят поздравлять. «Как! – кричит Каплан. – Не может быть! Да я бы с удовольствием, но точно знаю, что не может!»

А доктор смотрит и головой понимающе кивает. Докторов, их попробуй удиви. Они не таких видали.

Но, в общем, так или иначе, всё равно уже поздно что-то предпринимать.

Ну, делать нечего, посидела Каплан у себя на чердаке, кутаясь в пальтишко, а потом проснулась однажды ночью, а на груди у ней сидит крыса и губы ей ласково облизывает.

У Каплан тут же всю тошноту как рукой сняло. Встала она с кровати, подошла чугунным шагом к столу и написала Ленину письмо. Так, мол, и так, по поводу крупного теоретика Каутского, Вы очень погорячились, когда назвали его проституткой. Кроме того, я от Вас беременна. С уважением, Фанни Каплан.

Заклеила она это письмо в самодельный конверт и бросила в ящик. Вернулась домой и стала сидеть неподвижно. Когда женщина так сидит, то лучше не надо. Лучше уж как-нибудь отхлестать по щекам министра продовольствия Цурюпу, который вечно в голодном обмороке валяется, и уговорить его дать этой женщине усиленный паёк. И молиться, потому что всё равно не поможет.

Только Ленин этого письма так и не получил. Оно попало к Сталину, который как раз к нему в секретари напросился. Он сидел себе в приёмной, пел грустные грузинские песни про ласточку и носил Ленину в кабинет пустой чай, без сахара, но подозрительно чем-то вонючий. И Ленин, который и раньше не очень-то был молодец, от этого чаю совсем сбрендил.

Выскочит, бывало, среди ночи на улицу, наловит беспризорников на калач с маком, приведёт в Кремль, пыльную ёлку из чулана вытащит и давай вокруг неё плясать!

Беспризорникам неудобно, им покурить хочется, а Ленин натащит грязных тарелок из кремлёвской столовой и устраивает соревнование, кто их быстрей оближет досуха.

А Сталин это письмо пустил на самокрутки. Вообще-то, больше всего он любил курить папиросы «Герцеговина Флор», но у него тогда на них денег не хватало. Он поэтому в секретари-то и подался, думал, наворовать чего-нибудь получится. Но у Ленина что наворуешь? От пайка он отказался, а то, что ходоки носили, он тут же и лопал, даже ложку сроду не попросит.

Ну, вы-то, конечно, знаете, что там дальше Фанни Каплан учудила по этому поводу.

А я не знаю. Знаю только, что однажды к ней на чердак пришли семь матросов и ударили её рукояткой маузера по лицу. Нет-нет, они её даже насиловать не стали. Что, вы думаете, матросу изнасиловать больше некого?

А Ленин умер вскоре. И никто не знает, от чего он умер на самом деле.

Сам академик Боткин его резал, но только руками развёл. Гвозди бы делать из этих людей, сказал.

Я и правда не знаю, от чего умер Ленин.

Царствие ему небесное.

Ботинки

Мой дедушка был первоцелинник.

Даже хуже того – когда мой дедушка уже был первоцелинник, тогда ещё и целины никакой не было.

Жил он тогда в землянке посреди пустой степи. Сидел целый день на камушке, курил самосад и дым в жёлтые усы выпускал.

Иногда мимо проходил путник с граммофоном и рассказывал моему деду про то, что на свете творится.

А однажды мой дед проснулся рано утром, вышел на камушек покурить – а ему, оказывается, кто-то ночью красный флаг в землянку воткнул.

Дед на флаг посмотрел и крепко задумался – неспроста это. Не иначе как сам Ленин мимо проезжать будет. А то какой резон посреди пустой степи красный флаг втыкать?

Помыл мой дед портки, закурил и сел на камушек Ленина ждать. А тот всё не едет.

Уже потом путник с граммофоном рассказал деду, что Ленина какая-то женщина из пистолета застрелила.

Живёт дед дальше. В колхоз, правда, не вступает, но и за Колчака не воюет.

Только однажды просыпается дед ни свет ни заря от страшного шума. Выскакивает из землянки – мать честна! Кто-то за ночь ему перед землянкой столб вкопал и тарелку чёрную повесил. И орёт эта тарелка страшным голосом что-то про коллективизацию.

Э-э-э, думает дед, неспроста эта тарелка тут орёт. Не иначе как сам Сталин мимо поедет.

Помыл дед портки во второй раз, закурил и сел на камушек Сталина ждать.

Только и Сталин никак не едет. А прохожий с граммофоном тоже куда-то пропал.

Уже потом та самая тарелка рассказала деду, что Сталин очень сильно занят – у него война с Гитлером. Да и за Берией глаз да глаз, потому что он оказался шпион.

Хотя непонятно – кому такой шпион нужен, от которого все собаки на улице шарахаются. Шпион, он должен быть добрый и вежливый, как Штирлиц.

А дед живёт себе дальше. Никого не ждёт, только курит и на солнце щурится.

Но просыпается он однажды утром, выходит, а там и вовсе что-то несусветное стоит – плевательница.

Нет, думает дед, не могут они просто так посреди степи плевательницу поставить. Если уж и на этот раз Хрущёв не приедет, тогда я не знаю.

Помыл дед портки в последний раз и сел Хрущёва ждать.

Портки ещё и высохнуть не успели, а по степи уже автомобиль пылит. И в нем Хрущёв едет. Сам внутри, а ноги в ботинках наружу высунул.

А дело было вот как.

Как раз перед этим Хрущёв ездил в Америку. А там на каком-то собрании ему американцы что-то поперёк возьми да брякни.

Хрущёв, он мужчина, конечно, весёлый был. Он даже когда у Сталина на столе плясал, тому, шутки ради, в суп-харчо сапогом наступил. Ну, Сталин тоже пошутить любил. Хрущёв тогда ещё кудрявый был, так Сталин велел Берии у него все волосы на голове специальной машинкой выщипать, которую Курчатов изобрёл, чтобы у бериевой любовницы волосы на ногах не росли.

Между прочим, Сталин это нарочно сделал. Он раньше никак фамилию Хрущёва выговорить не мог. А тут он просто стал говорить: «А падат суда пиляд Лисова». И всем сразу было всё понятно.

Но на этот раз Хрущёв сильно осерчал. Снял с ноги ботинок и стал им на американцев по столу стучать. А потом выпил стакан водки и пошёл домой.

Только по дороге смотрит – носок с левой ноги наполовину снялся и по лужам шлёпает. Ботинок-то он так и не надел обратно.

Побежал Хрущёв назад – да где там! Американцы его ботинок уже в музей утащили, положили в стеклянный ящик и подключили сирену. Очень уж их Хрущёв своим ботинком удивил.

Кое-как добрался он до гостиницы. Сидит горюет. Как домой в одном ботинке ехать?

А потом как хлопнет себя по лбу! Мать-перемать, кричит, зачем же за мной Громыка полный чемодан американских денег возит!

Позвал он поскорее Громыку. И Суслова тоже позвал, на всякий случай. Так, говорит, вот вам пять минут, чтоб были здесь новые ботинки и бутылка водки.

Схватили Громыка с Сусловым чемодан и побежали в магазин. Ботинки купили, а водки тогда в Америке ещё на каждом углу не продавали. Одни виски. Идут они обратно, от страха трясутся. Сейчас, думают, их Хрущёв из партии исключит.

Только тот как ботинки увидел, так чуть про водку не забыл. Да таких ботинок, говорит, даже у товарища Сталина не было. А водка, я знаю, у Подгорного в чемодане зашита.

Ботинки и правда знатные были. Жёлтые, и подметка со шмат сала толщиной. Хрущёв их тут же на себя надел да так больше и не снимал никогда.

Да. А когда они вернулись домой, стал Хрущёв думать, как бы эти ботинки всему советскому народу показать.

Брежнев тогда ещё молодой был, соображал чуть-чуть, так он Хрущёву и посоветовал – вы, говорит, Никита Сергеич, поезжайте по всей стране, вроде как посмотреть – когда там коммунизм? а по дороге всем свои ботинки и покажете.

Хрущёву этот совет очень сильно понравился. Дал он Брежневу орден и поехал по стране разъезжать.

Только вот беда – куда он ни приедет, все в рот ему заглядывают, а на ботинки даже не взглянут. Хрущёв и так, и эдак – и плюнет на ботинок, и рукавом потрёт. Ничего не помогает – строчат в блокноты и про коммунизм вопросы задают.

Вернулся Хрущёв в Кремль чернее тучи, отобрал у Брежнева орден и сел водку пить. Выпьет бутылку, посмотрит на ботинки и плачет.

Вдруг приглашают его на выставку. А там поэт какой-то модный суетится. И ботинки у него точь-в-точь как у Хрущёва, только подошва даже ещё толще.

Хорошо, что бульдозер рядом стоял. Хрущёв махнул водителю – давай, мол. Тот всю выставку и задавил. Один только художник из-под гусениц как-то выбрался и в Америку сбежал, но его даже фамилия неизвестная.

А однажды звонит Хрущёв Косыгину в три часа ночи и говорит, бери, мол, подштанники, машину, ящик водки и заезжай за мной. Косыгин спросонья ничего понять не может – какие такие подштанники? Разбаловал их Хрущёв. При Сталине все небось знали, какие подштанники в три часа ночи бывают.

Ну, какая-никакая партийная дисциплина ещё была, поэтому через пять минут подъехал Косыгин на машине к Хрущёву. Тот кое-как выполз, в машину уселся, ботинки наружу выставил. Поехали, говорит, через всю страну на Камчатку. И заснул тут же.

Долго они ехали. Хрущёву-то что? Он водки выпьет и спит. Глаз иногда откроет – что, говорит, никак уже Чебоксары? Про ботинки никто не спрашивал? Нет, говорит Косыгин. А про то, что он специально самыми глухими дорогами едет, чтобы никто их не увидел, молчит. Вздохнёт Хрущёв, опять водки выпьет и дальше спит.

А однажды смотрят – стоит посреди пустой степи землянка, а перед ней на камушке курит дед в мокрых портках.

«Здорово, парнишка, – говорит дед Хрущёву, – где же это ты такие ботинки добрые купил? Не иначе немецкие?»

Заплакал Хрущёв, расцеловал моего деда в усы и говорит: «Проси, дед, чего хочешь. Всё для тебя исполню».

Подумал дед маленько: «Хочу, – говорит, – чтобы здесь магазин стоял, курево покупать».

Задумался Хрущёв – как же тут магазин поставишь? Кто в него ходить будет в такой глухомани? И опять же, откуда в него продукты возить?

«Слушай, папаша, – говорит тогда Хрущёв, – может, тебе лучше курева вертолётом забросить?»

Но дед у меня упрямый был. «Нет, – говорит, – желаю, как человек, продавщицу с добрым утречком поздравить и курева у ней купить. А тебя, парнишка, никто за язык не тянул, но ежели пообещал, то выполняй. Я тебя хорошо знаю, Хрущёв твоя фамилия».

Делать нечего. Поворачивается Хрущёв к Косыгину, рукой вокруг обводит и говорит: «Давай вот тут чего-нибудь распашем, коровок разведём и магазин откроем. Ты уж там распорядись».

Сели в машину и обратно в Москву уехали.

А в Москве учёные как посчитали, сколько Хрущёв рукой обвёл, так за голову схватились – получилась у них тысяча километров во все стороны. Степь ведь, ни бугорка, ни впадинки.

Что делать, позвали комсомольцев. А комсомольцев, их только позови. Они в пять минут чемоданчики деревянные уложили, схватили, у кого что было – кто лопату, кто кирку, уселись в поезд и запели песню.

Так что проснулся однажды мой дед утром, вышел на камушке посидеть, а на его землянке висит табличка: «улица Карла Маркса, дом 318».

Обрадовался дед, пошел магазин искать. Искал-искал, да так и не нашёл. Комсомольцам зачем магазин? Им всё равно никаких денег не платили.

Так и курил мой дед самосад до самой смерти.

Сидит, бывало, на камушке, а мимо пионеры в дудки дудят – юбилей целины празднуют.

Брежнев, говорят, два раза мимо дедова дома проезжал, но тот к нему ни разу не вышел.

Не любил он его почему-то.

Михель

Как-то раз одна женщина взяла да и полюбила Гитлера. Причём за какой-то пустяк – он букву «р» очень смешно по-немецки выговаривал.

Женщины, они всегда так – сначала полюбят за какую-нибудь чепуху, а потом за такую же чепуху и разлюбят. Да ещё, когда уходить будут, наврут, что их два дня тошнило всякий раз, как они у нас ночевать оставались. А может, и не наврут.

И вообще, если бы мы с вами хоть раз догадались, что там про нас думают наши женщины, то давно все ушли бы в гомосексуалисты. Хорошо, что мы никогда не догадаемся. Потому что дураки набитые. На свете всё очень мудро на этот счёт устроено.

А Гитлер в то время ещё и Гитлером-то не был. Он был простой художник Шиккльгрубер из Мюнхена. И рисовал он картины гораздо лучше, чем какой-нибудь Малевич или Шагал, но почему-то никто не хотел их покупать. У тех всякую дрянь прямо из рук рвали, а у Шиккльгрубера уже вся каморка под лестницей была завалена картинами, одна лучше другой. Особенно ему удалась та, на которой был изображён очаг с дымящейся похлёбкой. Вроде и кубизм, а всё как настоящее, даже лучше.

Гитлеру потом уже умные люди, конечно, объяснили, почему у Шагала с Малевичем и у прочих Рабиновичей дела хорошо идут, но тогда он ещё ничего не понимал и всё старался кубики поаккуратней рисовать. Так уж немцы устроены. У них если жизнь не ладится, они тут же возьмут мочалку и линейку, всё отскоблят, подровняют, пива выпьют – любо-дорого смотреть.

Впрочем, мы что-то отвлеклись от женщины, которая полюбила художника Шиккльгрубера.

Звали её Эльзой. Она работала почтальоном в ячейке социалистов и бесплатно раздавала газеты кому попало, потому что их и за два пфеннига никто бы не купил, даже когда коробка спичек миллион марок стоила.

Художник Шиккльгрубер у неё всегда охотно брал газеты, потому что Эльза на самом деле ему очень нравилась, и каждый день в три часа он поджидал у дверей своей каморки её велосипед, и они долго расшаркивались и раскланивались, по сто раз говорили «натюрлих» и «ауф видерзеен». Потом она уезжала, а ему было удивительно, что такая красивая женщина работает у каких-то неопрятных социалистов.

А однажды он не вышел её встретить, потому что простыл и лежал под своим выходным и единственным пальто, стуча зубами. И представляете, Эльза сама зашла поинтересоваться, не случилось ли чего с милым херром Шиккльгрубером, и он чуть не расплакался от жалости к себе, потому что да-да, конечно же, херру Шиккльгруберу полный капут. Нет на свете более несчастного и жалкого существа, чем здоровый в целом мужчина, внезапно подхвативший насморк или порезавший пальчик.

Эльза напоила его каким-то фальшивым немецким бульоном и пообещала ещё зайти вечером, проведать. И Шиккльгрубер трясся до самого её прихода, теперь уже от страха, что выздоровеет и ей не придётся подтыкать ему одеяло и щупать бугристый лоб.

Художник Шиккльгрубер не пользовался успехом у женщин. Даже потом, когда он уже стал Гитлером, стригся у лучших парикмахеров и шил костюмы у самых модных немецких портных, он и тогда выглядел не так чтобы потрясающе. К тому времени, правда, в него уже были влюблены все немецкие женщины, но по каким-то другим, тоже непонятным, причинам.

И всё же Эльза пришла к нему вечером. Чудес не бывает – она не осталась ночевать. Она осталась ночевать только через неделю. И художник Шиккльгрубер, который раньше имел дело только с пунктуальными немецкими проститутками, вдруг узнал, что с женщинами бывает не только быстро, аккуратно и гигиенически безупречно. Впрочем, это не наше с вами дело.

Эльза как-то так расставила его картины, что они перестали отнимать надежду у всех сюда входящих, натащила каких-то странных предметов и разместила в единственно возможных местах, из которых они сообщали о её здесь присутствии. Во всех укромных углах, которые первым делом проверяет любая женщина, были разложены шпильки. Она заняла художнику Шиккльгруберу немного денег, и на них были куплены первые в его жизни пристойные костюм и ботинки. Теперь можно было входить в кинематограф раньше, чем погасят свет, а самое главное, Шиккльгрубера наконец приняли в какую-то контору на службу.

В общем, всё у него наладилось. Эльза была незаметно для посторонних беременна, и вопрос женитьбы был давно решён, нужно было только подкопить немного денег. Плохо только, что Эльзу всё больше загружали работой в ячейке социалистов, и она приходила вечерами уставшая и неразговорчивая. Иногда она молчала несколько дней подряд, обидевшись на какой-нибудь пустяк, который сама же и выдумывала. Нуда что взять с беременной женщины?

Потом у неё вдруг объявилась какая-то подозрительная больная тётка, и Эльза стала приходить всё реже и реже. А потом совсем исчезла. И даже тех вещей, без которых жить не могла: каких-то щипчиков, пилочек, баночек – не пришла забрать.

Художник Шиккльгрубер пытался навести о ней справки в партии социалистов, но там ему наотрез отказали. Конспирация у них. Какая конспирация? Кому они нужны, эти социалисты?

Он зачастил в пивную. Напившись, он орал про превосходство немецкой нации. Посетители одобрительно поддакивали и иногда покупали ему ещё пива. Всё-таки превосходство – это приятно, чего уж там.

Возвращаясь из пивной, он дышал себе в ладонь, проверяя, не слишком ли от него разит, и всякий раз надеялся увидеть свет в своей каморке, потому что у Эльзы навсегда остался первый и единственный в его жизни второй ключ.

А однажды, уже весной, Шиккльгрубер вдруг встретил её на улице. Он свернул за угол и тут же увидел возмутительно хорошо одетую Эльзу. Он так долго и тщательно готовился к этой встрече, что совершенно растерялся. У него было столько планов на этот случай, один лучше другого, что он никак не мог выбрать. И вот она уже прошла мимо, и безразлично кивнуть или убийственно усмехнуться было уже поздно. Тогда он остановился и, трясясь от злобы, закричал ей в спину: «Где мой ребёнок? Сука!»

Она обернулась, посмотрела на него так, как умеют смотреть на нас только те женщины, которые с нами когда-то спали, села в автомобиль хорьх и захлопнула дверь. Шиккльгрубер начал дёргать ручку, но шофёр с хамским почтением, которым в совершенстве владеют только негры, отвёл его в сторонку, сел за руль, и автомобиль уехал.

Здесь мы и расстанемся с художником Шиккльгру-бером. Здесь он и сам с собой расстанется.

Он стоит на немецкой улице, смотрит вслед автомобилю, и прохожие, не в пример нашим, его аккуратно обходят. Новые брюки уже отвисли на заду и коленях, у ботинок смешно задрались носы, и сейчас он действительно очень похож на своего любимого комика Чарли Чаплина, для полного сходства не хватает только дурацких усиков под носом. Через несколько лет Чарли Чаплин снимет жалкую и несмешную комедию, но она будет уже не про художника Шиккльгрубера, а про того человека, к которому Эльза должна была приползти на коленях.

Но Эльза к нему никогда не вернулась. После скандального развода с сосисочным магнатом её, вышвырнутую вместе с сыном на улицу, вызвали для выдачи нового задания в Москву, а оттуда она отправилась прямиком в Акмолинский лагерь для жён изменников Родины. Это было несправедливо, конечно. Она ведь никогда не была женой Гитлера.

Умные люди посоветовали ей написать письмо Сталину, и действительно – в тридцать восьмом году дело отправили на дорасследование, а через две недели её уже расстреляли.

Немецкая разведка работала тогда не в пример хуже нашей, и Гитлер узнал про расстрел Эльзы только через три года, за два дня до того, как Германия вероломно нарушила пакт о ненападении.

Про её сына Михеля никто не знал, что его папа – Гитлер, поэтому его просто отдали в какой-то детдом подальше от Москвы, где-то на Ставрополье. Когда началась война, немцы, которые тоже ничего не знали про сына Гитлера, этот детдом разбомбили, а разбежавшихся детей приютили местные колхозники. Михеля, которого все, конечно же, звали Мишей, взял к себе середняк Сергей Фомич…

«А-а!!! – закричит тут какой-нибудь не в меру догадливый читатель. – Сейчас нам будут врать, что отец перестройки Михаил Сергеевич Горбачёв был сыном Гитлера».

Да нет. Ничего такого я вам врать не буду.

Дядя Миша работал у нас, в общежитии института иностранных языков, вахтёром. У него было недержание, и он носил в штанах баночку, которая, судя по всему, частенько проливалась. Почему-то он питал ко мне симпатию и делился драгоценной житейской мудростью типа «делай людям добро – они тебе сделают говно». Я поддакивал и задавал вопросы, пока за спиной дяди Миши подозрительные личности протаскивали через вахту сумки с портвейном.

Через несколько лет кривая жизнь опять занесла меня в родное общежитие. Я пытался навести справки про дядю Мишу, но все его давно забыли. Кто-то неуверенно сказал, что он умер. А может, просто уволился.

Вот и всё.

Очень Важные Персоны

Все Очень Важные Персоны живут внутри специальных Зон, куда простым людям вроде нас можно зайти только по недоразумению какому-нибудь.

Там, в этих Зонах, в общем-то неплохо – охрана и милиция все приветливые, регистрацию не спрашивают, никогда не скажут «куда лезешь», а скажут «Вам лучше пройти сюда», смотрят преданно и даже, похоже, ждут на чай.

Зато стоит только перейти линию этой Зоны обратно, как та же самая милиция валит тебя на пол, роется в сумке, отбирает всё пиво и грозит кандалами.

А вот представьте тех людей, которые всегда находятся внутри этих Зон. Они ведь даже если бы и захотели, всё равно не могут оттуда выйти, потому что всегда носят их вокруг себя. Сядут в машину – эту зону образуют мотоциклисты, приедут домой – снайперы.

И вот посмотрят Очень Важные Персоны вокруг – все улыбаются. Пойдут в другое место – там тоже все милые и добрые. Вот они и думают, что везде так. А рассказать им, как оно на самом деле обстоит, – некому. Потому что помощники их, которые вроде бы по должности обязаны всё знать, – ведь они тоже в метро не ездят. Посмотрят эти помощники иногда телевизор или прочитают в газете что-нибудь неприятное и возмущаются – врут ведь! Ведь не так оно всё! Не то чтобы эти помощники мерзавцы, нет, они, наоборот, за Справедливость. Звонят они сердитые в редакцию и там какого-нибудь журналиста тут же под жопу – чтоб не пиздел больше.

Вот Ельцин был молодец. Однажды, как раз перед тем как он стал Президентом, сел он в троллейбус (автомобиль москвич у него тогда как раз сломался) и поехал в поликлинику получать бюллетень по ОРЗ, ну, или, может быть, пройти, как все люди, флюорографию. Неизвестно, что он там увидел, но как только он прогнал Горбачёва, тут же махнул рукой Гайдару и Чубайсу: «Продавайте всё нахуй!» И запил горькую.

Ну, тех-то два раза просить не надо – всё продали до последнего гвоздя.

Вообще он был неплохой, Ельцин, весёлый хотя бы. Пел, плясал, с моста падал. И люди при нём служили тоже весёлые: один рыжий, другой говорил смешно, третий в кинофильмах с голыми бабами снимался – ну чисто двор покойной императрицы Анны Иоанновны. И щёки у всех – во! морды румяные, лоснятся. Пусть и наворовали, так оно хотя бы им впрок пошло.

А нынешние что? У кого из них можно запомнить хотя бы лицо и фамилию, не говоря уже про должность? Крысиные усики, рыбные глаза, жабьи рты, а то и вообще ничего – пусто. Один только премьер-министр похож на состарившегося пупса, да и тот если неосторожно пошевелится, так оно всё сразу потрескается и осыплется. Какие-то всё потусторонние тени – то ли ещё не воплотившиеся, то ли уже развоплощающиеся. А скорее всего, они такие и есть – вечно между той стороной и этой.

Царь Горох когда-то воевал с Грибным Царём, так вот именно так должен был выглядеть отдельный Бледно-поганочный Полк.

Даже и Юрий Михайлович Лужков, которому, казалось бы, всё нипочём, и тот ссутулился, осунулся, куплетов больше не поёт и монологов под Жванецкого не читает – не время. Проснётся только иногда ночью и мечтает: вот бы построить что-нибудь этакое Грандиозное и никому не нужное, чтобы все вокруг охуели и с восхищением говорили: «Да ты, Юр Михалыч, совсем ебанулся!»

Но нет, вздыхает Юрий Михайлович и снова лезет под одеяло – пустое всё, пустое.

Президент

А вот интересно: что будет, если однажды Президент Путин вдруг ляжет на диван, отвернётся лицом к стене и скажет: «А не пойду я разговаривать с этим Бушем. Ненавижу его! Харю его видеть не могу! Не пойду, хоть режьте меня!»

Кругом, конечно, тут же соберутся придворные, начнут хором причитать: «Да как же так, Владимир Владимирович? Да это же скандал! А то и война! Это невозможно!» Но Президент Путин всё так же будет лежать, отвернувшись лицом к стене и не произнося ни одного слова.

И что тогда делать? Послать на встречу двойника? Но двойник – он для снайперов хорош, а для переговоров – не очень. Президент Буш, он ведь с Президентом Путиным хорошо знаком – они на электромобиле вместе катались, ужинали и даже завтракали.

Задушить его шарфом, как императора Павла, и сообщить, что Президент внезапно скончался?

Всё не годится.

Но на самом деле об этом совершенно бесполезно думать, потому что этого просто не может быть. Во Вселенной очень мало событий, которых не может быть вообще, и это одно из них. Вода на горячей плите замёрзнуть может, суп в холодильнике закипеть тоже может, и миллиарды обезьян могут однажды напечатать «Войну и мир», а вот Президент Путин не пойти на встречу с Президентом Бушем не может никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах.

С любым, даже самым ответственным, человеком может что-нибудь такое случиться, что он не придёт на важную встречу: в аварию попал, сердце прихватило или в тюрьму посадили – всякое ведь бывает – живые же все люди. И только с одним Президентом ничего такого случиться не может, потому что он уже не живой человек. Даже если самолёт его разобьётся по пути в Вашингтон, Президент Путин всплывёт из пучины и пойдёт на встречу пешком по волнам. Должность у него такая.

Президенту Путину ничего нельзя, вообще ничего, что можно живым людям: ему нельзя говорить то, что он думает, молчать, когда сказать нечего, напиться (это только Ельцину было можно), закурить, высморкаться, сходить в магазин, икнуть: ни-че-го. У него даже не может бурчать в животе.

И почему какой-то человек может захотеть исполнять такую должность – это совершенно не постижимо никакому уму. Это как если бы кому-то дали огромную-преогромную квашню с кислым тестом и поручили испечь из этого теста пирог с капустой. И в помощниках у него Двое-из-ларца, точнее два-миллиона в пиджаках и галстуках, с во-от такими мордами, непонятно из каких учреждений. «Замесить и нарубить!» – приказывает Президент. «Ага!» – говорят помощники. Ну, в общем, мультфильм все видели.

И всё в этом тесте тонет без следа: капуста, урожай зерновых, нефтяные вышки, газовые месторождения, гидроэлектростанции, стабилизационный фонд, реформа ЖКХ – всё. Но где-то там, в глубине этого теста, происходит какая-то таинственная жизнь – бурчит что-то. А что за жизнь – шут его знает. Лишь изредка только вспучится недвижимая его поверхность и вылупится из глубины квашни огромный пузырь, да и лопнет, оставив на поверхности что-то вроде лунного кратера. Но и он вскоре затянется, как будто и не было.

Так что когда вы в следующий раз увидите Президента Путина в телевизоре, попробуйте заглянуть в его неуловимые глаза и найти там, нет, не счастье или радость, а хотя бы отсутствие смертной тоски. Может быть, у вас и получится.

О существах

Ёбаное Конское Чмо

Среди бескрайних полей и необозримых лугов неописуемой нашей Родины обитает Ёбаное Конское Чмо.

Существо это отличается от других животных и растений тем, что имеет три, и только три свойства: оно действительно ёбаное, совершенно конское и при этом безусловное чмо.

Никто не знает и никогда не узнает, где оно живёт, чем питается и каким образом размножается. Оно не описано ни в одном атласе; не существует ни одной достоверной его фотографии или даже устного описания.

Но всякий человек, встретив его, сразу абсолютно точно знает: вот это идёт Ёбаное Конское Чмо.

Человек-Паук

Иногда ночью можно слышать, как кто-то шуршит за окном. Это не голуби, голуби ночью спят. Спят и серут, суки. А шуршит – это Человек-Паук.

Он прижимается лицом к стеклу – высматривает себе жертву: одинокую женщину, которая разметалась в двухспальной своей кровати с двумя подушками. Тогда он бесшумно открывает окно и перелезает через подоконник. Тут женщина открывает глаза и видит, что стоит перед ней такой невозможный красавец, что вроде бы и надо закричать, да страшно – вдруг убежит.

И проводят они ночь страсти, и женщина испытывает за эту ночь как минимум пять оргазмов – это если Человек-Паук сегодня не в ударе, а так обычно больше. И каждый следующий оргазм у неё в два раза сильнее предыдущего, а то и в три. И лишается в конце концов женщина чувств, и засыпает, и просыпается только с первыми лучами солнца. Окно открыто, колышутся занавески, а Человека-Паука нет, уполз. Но обещал вернуться, потому что осталась висеть его рубашка на спинке стула.

И женщина, глотая слёзы, отстирывает рубашку Человека-Паука от голубиного говна, штопает дырку там, где он зацепился за крюк, и вешает рубашку на плечики. И каждый вечер открывает окно и зажигает ночник, чтобы не сбился Человек-Паук с дороги и не заполз не в то окно.

А Человек-Паук любит гулять тёплыми осенними вечерами и, задрав голову, считать окна, в которых горит ночник и колышутся занавески, – вон одно окно, вон другое, вон ещё два, совсем почти рядом.

И везде его ждут, вздыхают, мучаются. Но это только если нет комаров и погода тёплая. А держать в мороз окна нараспашку – таких идиотских дур в нашем суровом климате нету.

Идеальная Блондинка

Если взять какое-нибудь идеальное белковое тело, например блондинку, и положить это тело набок, внимательный наблюдатель заметит, что даже на это идеальное тело действуют законы окружающего нас не вполне совершенного мира.

В частности, можно заметить, что под воздействием силы тяготения одна из изящно вырезанных в носу блондинки ноздрей несколько сплющилась, а другая, напротив, еле заметно отвисла. Прекрасные губы её в силу своей полноты сдвинулись набок, а пышные её груди наползли одна на другую. И даже сладостный её пуп вместе с выпуклым животом некоторым образом отклонились от линии идеальной симметрии, намеченной создателем этой безусловно замечательной конструкции.

Нам, навеки принуждённым мириться с реалиями того бытия, в котором мы проживаем, это всё, конечно, глубоко похуй, мы, не моргнув глазом, засунем внутрь блондинки свой Хуй и начнём издавать сладострастные крики, но для искателя окончательного Абсолюта всё же очевидно, что истинное совершенство может существовать только в полном вакууме и в состоянии невесомости.

Только там предварительно глубоко замороженная блондинка будет парить миллионы лет, никак не подверженная воздействию внутренних и внешних газов, перепадов температуры и влажности, только там она будет навсегда избавлена от появления на ней морщин, прыщей, целлюлита и пролежней, и только там всякое существо, проплывающее навстречу ей в безвоздушном пространстве, будет должным образом поражено соразмерностью её частей и дивной округлостью её очертаний.

Легенда о Малиновом Человеке

Рассказывают, что жители одной приамурской деревни часто видят в холмах и сопках Малинового Человека.

Называется он так не потому, что питается малиной, хотя он действительно ей питается, иногда вступая в конфликты с Медведем, а потому, что до сих пор носит малиновый пиджак.

Языка его местные жители не понимают и вообще стараются держаться от него подальше: повадками он более всего напоминает того же медведя: ловит в реке рыбу, а на зиму выкапывает себе берлогу. Если его не дразнить, то на людей не нападает.

Удивительно то, что живёт он там уже довольно много лет, но пиджак его не тускнеет – раньше Версаче всё же хорошие шил пиджаки, это потом его турки испортили.

В ясную погоду Малиновый Человек поднимается на самую высокую сопку и достаёт из пиджака огромную мобилу с золотыми кнопками. Громко сопя, он тычет в кнопки толстым своим пальцем и долго потом стоит, приложив мобилу к уху.

Но никто не отвечает ему, никто. Лишь трещит что-то иногда – то ли инопланетяне ищут братьев по разуму, то ли американские лётчики спрашивают у Пентагона, кого бы ещё разбомбить. Но это всё Малиновому Человеку неинтересно.

А те, кто мог бы ему ответить, – их всех поубивали. Последние два вована застрелили друг друга одновременно, и больше их не осталось ни одного.

Не мелькнёт более в толпе малиновый пиджак, не сверкнёт на солнце златая цепь. За рулями шестисотых и джипов сидят бывшие блондинки, и если спросить такую женщину про вована, она удивится, потому что давно про него забыла. И даже про то, как он её пиздил, тоже забыла. И дети его – двоечники и второгодники в Гарварде и Кембридже, забыли. И если спросить интеллигентного человека в очках, откуда у него взялся миллиард долларов, он не помянет вована добрым словом, а будет тыкать всем в нос какие-то фальшивые бумажки с настоящими, впрочем, подписями Гайдара и Чубайса. И не по вованам звонят ими же подаренные колокола.

Закончился раздел муравейника, и матка мечет теперь энергичных менеджеров и тихих работяг, а малиновые солдаты никому уже не нужны.

И долго стоит Малиновый Человек с трубкой, затем швыряет её на землю и, крича что-то на мёртвом ныне языке, топчет её лакированными ботинками. Потом всё же подбирает, прячет во внутренний карман пиджака и уходит в чащу, громко треща ветками, – пошёл, значит, Медведю пизды давать.

Ахиллес и Черепаха

Вот бежит Ахиллес. Не бежит даже, а летит на крылатых своих сандалиях и ничего ещё про свою пятку не догадывается.

Вот он уже пробежал половину апорийской своей дороги, а там ещё половина, и ещё, в общем, уже не так далеко осталось.

Хотя вроде бы на половине дороги должна была стоять черепаха. Но черепаха, пока он летел на сандалиях, куда-то уползла, старая сука.

Пролетает он ещё половину половины, потом половину той половины, там лететь уже незачем, потому что половины всё короче, а старая дура всё ближе и ближе, но всё равно не схватишь.

Заправляет тогда Ахиллес стрелу в свой лук и собирается подбить старую дуру, но стрела отказывается лететь, ибо сначала должна она точно знать – является ли она предметом корпускулярным или же волнообразным? Ей, в общем-то, похуй – что так, что эдак, но нужно бы как-то определиться.

Черепаха первой доходит до финиша и валится с обрыва в пруд. Стрела висит, где висела, и никуда не собирается. Ахиллес на карачках отсчитывает половины половин.

И тут мимо них хуярит идиотское совершенно деревянное буратино, которому вообще всё похуй, и не знает оно, куда идёт, зачем – кажется, покупать неизвестно у кого папе-карле куртку. Но курток тут никто не продаёт, поэтому буратино тоже валится в пруд.

Получает оно там у черепахи золотой ключик, за которым гнался Ахиллес, убивает карабаса, отпирает дверцу и снова превращается в полено.

Столяр Джузеппе опять дарит папе-карло полено, тот делает из него новое буратино, буратино проходит мимо уже издохшего Ахиллеса, про пятку свою так ничего и не выяснившего, и снова валится в пруд. И так навсегда.

А кто выиграл – это опять нихуя не известно.

Душа и туловище

Рождение

А вот мало кто думал. То есть думал, конечно, но всё забыл давно.

Вот живёшь ты, живёшь. Всегда тут жил, больше нигде. Ну, жизнь так себе – нормальная, другой жизни всё равно не бывает.

И вдруг ни с того ни с сего отключается у тебя вода, пищепровод, санузел, отопление, и стены вдруг начинают со скрипом сдвигаться, как в рассказе Эдгара По. Что делать? Куда бежать? Почему это вообще? Хоть бы кто что-нибудь сказал!

В углу дыра, ты туда вниз головой – тупик. Ни вперёд, ни назад. Ни дыхнуть, ни пёрнуть, и вокруг шеи петля – смерть.

Но нет – нихуя не смерть. Сам выполз или выдавили, какая разница, но попал в Пиздец: ветер, мороз, свет такой, что с закрытыми глазами больно смотреть и ОРУТ. «Давай-давай! Ну-ну-ну-ну!! Пошёл-пошёл-пошёл!!!» Сам пошёл, блядь, козёл!

И думаешь ты: «А вот хуй я вам чего скажу! Сдохните тут все, и я сам тоже лучше сдохну, чем буду с вами

разговаривать». А тебя – хуяк по жопе с размаху такой ручищей, как ковш у экскаватора! Хуяк ещё раз!

И тут ты понимаешь одну вещь, которую сейчас тоже забудешь, а потом однажды вспомнишь: что это всё – пиздец. ТУДА ты не вернёшься никогда, ни за что и ни при каких обстоятельствах. Во многие места можно вернуться, но туда – нет. Это абсолютно и безнадёжно.

И тут ты начинаешь громко плакать от горя.

«Отлично – кричат. – Отлично!» И вешают на тебя жестяную бирку с номером девятнадцать.

Именины

Но вот допустим. Допустим, что какой-то человек пришёл на свадьбу или там на именины.

А там сидят люди, и все очень неприятные. Они ржут всё время над идиотскими какими-то шутками, а если этот человек скажет что-нибудь умное, они все замолкают и смотрят на него прищурившись и лоб морщат.

Вариантов поведения у этого человека ровно три:

Первый (самый лучший): всех отпиздить, выебать невесту или именинницу, неважно, а потом сказать «Пляшите!» И чтоб он ебал, а все плясали.

Второй: «Я сижу тихо, вас не трогаю, и вы меня не трогайте». Но всё равно подойдёт пьяный мудак и доебётся: «А чо не веселишься? Самый умный, что ли?» В общем, всё равно отпиздят.

Третий: попытаться влиться. Но не получится – вычислят и опять отпиздят.

Есть ещё четвёртый вариант: тихонько выйти в прихожую, надеть ботинки, пальто и шапку и уйти куда-нибудь в другое место.

Но, поскольку свадьба или именины происходят в его, как он полагает, личном собственном доме, этот вариант даже не рассматривается.

Толерантность

Один человек недавно тут в ЛЖР рассуждал о том, что еврей и даже иудей может быть очень хорошим человеком при условии, что он своего еврейства и иудейства никоим образом не демонстрирует.

Продолжая эту мысль, можно сказать, что и русский православный тоже может быть хорошим человеком, ежели не будет доставать из души своей жар-птицу и разгонять педерастов. И араб-мусульманин тоже очень приятный, если не носит пояс шахида и признаёт государство Израиль.

Человек вообще не должен иметь никакой постоянной формы, потому что любая определённая форма страшно неудобна для всех окружающих. Самая лучшая форма – это мешочек с песком. Таких мешочков можно набить очень много хоть в кастрюлю, хоть в сундук. А вот шариков или кубиков туда же влезет гораздо меньше, а людей развелось до того дохуя, что их уже совершенно некуда девать. Поэтому надо быть компактнее.

При этом не обязательно же всем быть одинаковыми – мешочки могут быть разного цвета: голубенькие, в крапинку там, в цветочек. Только надо знать меру. Когда тебе говорят «think different» – это не означает, что ты можешь нести всякую хуйню. Это означает, что тебе предлагают купить компьютер макинтош. Говорят «будь не как все» – это значит нужно выпить спрайту или пива тинькофф. Ну, ещё можно ебаться в жопу – это ничего, это можно и даже поощряется.

В общем, не пиздеть ненужного, не думать лишнего, всех любить и крепко-крепко прижиматься друг к другу. И будет всем тепло и радостно.

Моя последняя мама

Рассказ из иностранной жизни

Он осторожно ощупал своё новое лицо. Выковырнул ногтем засохшую за носовым крылом муху и посмотрел себя в зеркале. В зеркале было видно, что из всех его глаз по-прежнему текут густые слёзы. Он медленно опустился на пол внизу комнаты и, порывшись в нагрудном кармане («грудь всегда расположена спереди» – напомнил он себе), достал губную гармошку Вельтмайстер – всё, что осталось от трофейного аккордеона его отца.

Издав на гармошке несколько мелодических трелей, он запел глубоким звучным голосом:

Мама! О моя мама!

Почему ты молчала о том, что я чёрный?

Почему ты столько лет молчала о том, что я чёрный?

Мама, моя последняя мама.

Мама!

Зачем ты мне не сказала тогда?

Зачем ты мне не сказала тогда, что я чёрный?

О, если бы ты мне сказала тогда,

ты была бы жива до сих пор, моя последняя мама.

Да, я знаю теперь, что я чёрный!

О, я как я знаю теперь, что я чёрный!

Моя последняя мама[1].

Закончив песню, он тщательно спрятал гармошку внутрь нагрудного кармана, распахнул руками окно и вспрыгнул на подоконник. Несколько секунд он колебался, стоя на самом краю: в небе собиралась гроза, а внизу уже скопились полицейские машины.

Внезапная мысль посетила его: он проверил замок ширинки – замок был широко распахнут. «Хорошо!» подумал он, доставая хуй. Через некоторое время снизу послышались обиженные выстрелы.

Он застегнул ширинку, ещё раз проверил лицо, оттолкнулся ногами от подоконника и полетел, задевая небоскрёбы своим широкополым плащом и шляпой.

«Мама, моя последняя мама», – успел он подумать незадолго перед тем, как пылающей ракетой вонзиться в трансформаторную подстанцию.

После этого его больше не видели.

Юмор

Пьеса в одном действии

На сцене писатель-юморист.

Писатель-юморист:…и знаете, что он на это ответил? Ни за что не догадаетесь! Вы держитесь, пожалуйста, покрепче, а то вы сейчас упадёте все на пол, когда услышите, что он ответил. Готовы? Я вас предупреждал! Так вот, он ответил… Нет, я не могу!.. Я сам сейчас упаду! Давайте ещё раз. Приготовились! Готовы? Он ответил: «УПС!»

В зале тишина.

Писатель-юморист: То есть, понимаете, «упс», и всё!

Тишина.

Писатель-юморист(умоляюще): Там болонка была, так она двумя бультерьерами разродилась… Пожарная сигнализация сработала… в соседнем доме… Во всём квартале крыши снесло… А он говорит: «Упс!»

Тишина.

Писатель-юморист тоже замолкает и внимательно вглядывается в зал. Спускается со сцены и слегка трясёт зрителя в первом ряду за плечо. Зритель со стуком падает на пол, не разгибая ног. Писатель-юморист в ужасе отскакивает, но быстро приходит в себя и продолжает прежним юмористическим голосом.

Писатель-юморист: Да, кстати, нашу с вами встречу сегодня снимает первый канал…

Замолкает. Подходит к оператору, машет у него перед лицом растопыренной ладонью.

Писатель-юморист: Это розыгрыш? А! Я понял!! Это программа «Розыгрыш»! Ну, вы, ребята, даёте! Ну подловили!

Тишина. Писатель-юморист тревожно озирается. Раздаётся громкий скрип: это встали все зрители, кроме лежащего на полу. Медленно переставляя негнущиеся ноги, они окружают писателя-юмориста.

Писатель-юморист: Вы что? Друзья! Вы что?!! ВЫ ЧТО?!!!

Круг смыкается. Слышно неразборчивое хлюпанье. Затем зрители расходятся и рассаживаются по своим местам. Там, где был писатель-юморист, не осталось никаких следов. Зажигаются прожектора, звучит юмористическая музыка, и на сцену выходит другой писатель-юморист.

Другой писатель-юморист: Здравствуйте, дорогие друзья! Я долго думал, как начать наш вечер, и решил начать вот с чего…

Конец

Душа и Туловище

Пьеса

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ

Туловище: Эй! (Молчание.) Эй!! (Молчание.) Эй, блядь, там!

Душа: Хули опять надо?

Туловище: Выпить надо. Глюкоза кончилась. Душа: Идинахуй.

Туловище: Я-то пойду. А мозги чем кормить? Душа: Меня не ебёт. Твои мозги – ты и корми. Туловище: Чем?

Душа: Чем хочешь. Картошка вон, капуста, не знаю. Туловище: Ты мне, блядь, опилок ещё предложи! Организую тут у себя гидролизный заводец.

Душа: Отъебись, а? Я всё равно в этом нихуя не понимаю.

Туловище: А если сдохну?

Душа: Зассышь.

Туловище: Сука.

Душа: Мешок с говном.

Молчание.

Туловище: Ну вот скажи. Да, я мешок с говном, а ты вся такая воздушная. Ну хули ж ты выёбываешься? Чего хочешь-то?

Душа: Иди в жопу.

Туловище: Вот-вот. Сама не знаешь, чего хочешь. Потому и выёбываешься.

Душа: Всё равно не поймёшь.

Туловище: Да куда нам! Мы в небесных сферах не порхаем. Нам бы пожрать, посрать да попердеть. Да бабу.

Душа: Баба мне тоже нужна.

Туловище: Нам разные бабы нужны.

Душа: Опять про баб?

Туловище: Ну ёб твою мать! Выпить не дают, пожрать не дают, и про баб тоже нельзя! Чего можно-то?

Душа: Можно сидеть и не пиздеть.

Туловище: Слушай, ну ты как-то определись. Ну нельзя же так: то кормишь, то не кормишь, то поишь, то не поишь. Давай что-то одно. Хочешь в пустыню – пиздуй в пустыню, спи там в гробу.

Душа: С тобой, что ли, в пустыню?

Туловище: А что я?

Душа: На себя посмотри.

Туловище: Тоже мне, красавица. Жрать давай!

Душа: Идинахуй.

Входят БЕСЫ.

Бесы: Где тут?

Душа и Туловище(хором): АААААААААА!!! (Убегают.)

ДЕЙСТВИЕ СЕДЬМОЕ, И ПОСЛЕДНЕЕ

Туловище: Гхы.

Душа: Чего там, уродина?

Туловище: Ухи хочется. Помираю я.

Душа: Эй! Эй!! Охуело, что ли? Эй!!!

Туловище: ЫАК!

Душа: Эй, блядь! Подожди! Подожди, сука! Ну не сегодня, ну пожалуйста! Я тут… Да я же… Ну вот же пиздец какой… Ну давай хоть завтра?! Ну хоть, блядь, полчаса ещё, я, может… Может, нужно чего? Чего ж молчало-то, блядь, ходило тут, жопой хрюкало? Не молчи, сволочь!

Печка-буржуйка начинает густо дымить и гаснет. Шланги и пузыри бесформенной кучей сваливаются на пол. Становится совсем темно, только в круге синего света стоит Душа. Откуда-то издалека слышен длинный тоскливый звук.

Душа(обращаясь к залу): Вот же гнида, а? Вот же конская блядская залупа! Вотжеуёбище пиздоголовое! Вонь, блядь, подрейтузная! Спермоглотина чешуйчато-залупная! Выпиздухоль глистопротухшая!

Звук всё усиливается, пока не переходит в невыносимый скрежет железа по стеклу. Зрители, зажав уши, разбегаются.

Душа(с трудом перекрикивая скрежет): Хуеблядская пиздопроёбина!!!

Звук постепенно замолкает, опускается занавес.

Душа(елеслышно): Главрыба…Главрыба…

Конец

Неприятные пьесы

Пельмени

Дочь входит в квартиру, принюхивается.

Дочь(рыдающим голосом). Мама! Ну вы опять за старое! Что это вы готовите?

Мать(торопливо что-то жуёт, громко чавкая). Ху-хухум.

Дочь. Пельмени! Мама!!! Там же углеводы! Жиры, белки и аминокислоты!

Включает компьютер.

На экране желудочно-кишечный тракт.

Дочь. Вот смотри: пережёванная пища попадает в желудок (на экране – булькающая в желудке отвратительная масса), проходит через кишечник, и получается вот ЭТО.

Мать. ИЫК! (Тошнит прямо в пельмени.)

Дочь(радостно). Вот видишь!

Выбрасывает кастрюлю с пельменями в мусорное ведро и открывает шкаф. Весь шкаф забит зубной пастой. Дочь берёт два тюбика и выдавливает в тарелки.

Дочь. Здоровые дёсны – раз, здоровые зубы – два и стройная фигура – три!

С аппетитом едят.

Мать(облизывая белым языком ложку). Ша-шам.

Дочь. Правильно! И великолепный мятный вкус! (Берёт с полки бутылку шампуня.)

Дочь. Ну, я пошла. На месяц там тебе пасты хватит, потом получишь пенсию – купишь ещё. Пока.

Уходит в ванную комнату. Через некоторое время оттуда слышны громкие стоны. Мать, воровато оглядываясь, достаёт из мусорного ведра кастрюлю и промывает пельмени под струёй воды из крана. Затем начинает их пожирать, жадно чавкая. Внезапно с громким звуком включается компьютер. Мать вздрагивает и, громко икнув, медленно валится на пол. Наполовину пережёванный пельмень выскакивает из её рта. Из ванной по-прежнему слышны стоны. Мать открывает глаза и начинает с трудом ползти на боку в сторону ванной, оставляя за собой извилистый белый след. Подползает к двери и начинает скрестись в неё, мыча и обламывая ногти.

Дочь(задыхаясь). Я больше не могу… Я сейчас умру… Ещё! Ещё! Да, вот здесь! Да! Да!!

Мать с громким стуком роняет голову на пол. Медленно темнеет. По-прежнему слышны стоны из ванной. Хлопает входная дверь. Над кухонным столом загорается лампа. В круге света стоит Папа. Он, не глядя, смахивает всё со стола и ставит посередине пакет с яблочным соком. Некоторое время он сидит, опустив голову, затем смотрит прямо на зрителя и начинает медленно говорить.

Папа. Вот вы думаете. Вы думаете, что я ебанулся на этом соке. Что я всех вас уже заебал с этим соком. Вы думаете, что я старый идиотский болван… Да, вы правы, конечно, – я действительно старый идиотский болван.

Вынимает изо рта вставную челюсть, кряхтя, взбирается на стол. Стоя на четвереньках, растягивает пальцами рот до ушей, высовывает язык и страшно вращает глазами. Затем слезает со стола, вставляет назад челюсть и снова садится на стул.

Папа. Да, вот такой он на самом деле, ваш дедушка. Да, он – ебанутый болван. Но… но понимаете, когда вокруг вот это всё. (Не оборачиваясь, показывает пальцем на тело Матери возле ванной комнаты, прислушивается к стонам Дочери.) Людям… им ведь нужно… Им нужно верить… Верить в то, что где-то на свете есть такое место, где яблочки не поливают всякой дрянью. Им нужна просто Надежда, понимаете? И я, старый ебанутый болван…

Снова вынимает изо рта челюсть, собирается влезть на стол, но вдруг, безнадёжно махнув рукой, садится обратно на стул и теряет к зрителям всякий интерес. Долго сидит неподвижно, с провалившимся ртом и потухшими глазами, не слыша стонов. Мать на полу начинает ворочаться. Затем медленно встаёт и, качаясь на негнущихся ногах, подходит к Отцу сзади и кладёт ему на плечо руку с обломанными ногтями. Правый глаз её вытек. Медленно гаснет свет, наступает полная темнота. Видна лишь светящаяся щель в двери ванной.

Дочь. Да! Да!! ДА!!!

Прохожий и Милиционер

Милиционер. Извините, пожалуйста, будьте добры ваш телефончик.

Прохожий. А? Что? В чём дело?

Милиционер. Ничего-ничего, не волнуйтесь просто плановая проверка.

Прохожий достаёт из кармана мобильный телефон и с неудовольствием отдаёт его Милиционеру. Тот берёт телефон и внимательно рассматривает.

Милиционер. А почему в кармане носите? Положено на левой груди в чехольчике.

Прохожий. Неудобно на груди, мешает.

Милиционер (наставительно). Мешает, не мешает, а предписано на груди – значит, на груди. В следующий раз будем штрафовать.

Прохожий (злобно). Ага, штрафуйте.

Милиционер. А что телефончик-то такой старый?

Прохожий. Меня устраивает.

Милиционер. С первого января все должны перейти на новую модель – старые считаются недействительными.

Прохожий. Вот первого января и перейду.

Милиционер. Ну и зря! В декабре новый телефон знаете сколько будет стоить? А очереди? Хотите, продам вам совсем задёшево совершенно новый? Шестнадцать миллионов цветов, звонок девяносто ватт на канал.

Прохожий. Спасибо, извините, я не при деньгах сейчас.

Милиционер. Ну как знаете.

Прикладывает дубинку к левому уху Прохожего. На дубинке загораются синий огонёк и номер. Милиционер вставляет телефон в небольшой аппарат с экраном. Сличает номера.

Милиционер. Ну что ж, Дмитрий Анатольевич, всё верно – аппарат действительно ваш.

Прохожий. А чей ещё?

Милиционер. Ну, знаете, всякое бывает. Муж по ошибке взял телефон жены или, скажем, любовницы…

Подмигивает Прохожему. Тот угрюмо смотрит в землю. Милиционер щёлкает кнопками аппарата.

Милиционер. Простите, Дмитрий Анатольевич, а что вы две недели назад делали в Токсово?

Прохожий. В Токсово? Э… А! В Токсово – грибы, конечно, собирал. Год выдался урожайный, знаете ли.

Милиционер (задумчиво). Грибы, значит… И много ли набрали?

Прохожий. Ну…Изрядно.

Милиционер. Изрядно? А вот спутниковая съёмка показывает полпакета сыроежек.

Прохожий (возмущённо). Неправда! Там был один красный и ещё один белый. Только их не видно – они на дне.

Милиционер. Понятненько, понятненько. Вы не волнуйтесь так. Вы гражданин Казахстана?

Прохожий. Да. А что – в этом есть что-то…

Милиционер. И вы, конечно же, не знаете, что в Токсово расположен артиллерийский полигон? А также места массовых захоронений?

Прохожий. В первый раз слышу.

Милиционер (саркастически). Ах да! Вы же сын диких степей, грамоте не обучены, институтов не кончали. Но очки, однако, надели.

Прохожий. Позвольте, вы…

Милиционер продолжает что-то рассматривать на экране.

Вдруг лицо его наливается кровью.

Милиционер. А ЭТО что?!!

Прохожий подходит ближе, смотрит на экран, конфузится.

Прохожий. Простите, прихватило… Мне, знаете, там в один момент показалось, что я заблудился. Так страшно стало.

Милиционер (сдавленным голосом). Так ты, сволочь, СРАТЬ сюда приехал? В мою Россию – СРАТЬ? Под берёзки наши и тополя?

Прохожий. Извините, я же…

Милиционер с трудом берёт себя в руки. Вынимает из нагрудного кармана носовой платок и тщательно вытирает красное лицо. Затем что-то набирает на клавиатуре, вынимает из аппарата телефон и протягивает его Прохожему.

Милиционер. Прошу. Я записал вам предупреждение. Ещё один подобный случай – и вы будете арестованы.

Прохожий. Я могу идти?

Милиционер (сухо). Телефон – на грудь, как предписано. Теперь идите.

Когда Прохожий удаляется метров на двадцать, Милиционер поворачивает на аппарате тумблер. Раздаётся громкий хлопок. Прохожий медленно оседает. Милиционер нажимает на аппарате кнопку, справа раздвигаются ворота, и оттуда выезжает уборочная машина. С подножки спрыгивают два дворника в оранжевых жилетах и упаковывают труп Прохожего в чёрный полиэтиленовый мешок. Машина замывает небольшое пятно крови на асфальте. Остальные прохожие идут по своим делам, не проявляя особого интереса.

Милиционер (удовлетворённо). Вот теперь порядочек.

Некоторое время стоит в задумчивости. Лицо его мрачнеет.

Милиционер (горько). И всё равно – срали и срать будут!

Время летать!

Картина первая

Раннее утро. Просторная прихожая. Раскрывается дверь спальни, и в прихожую выходит Вероника – женщина лет двадцати пяти. Она внимательно осматривает себя в висящем в прихожей зеркале, потягивается и уходит в кухню. Оттуда слышны голоса.

Мужской голос. Доброе утро, любимая.

Вероника. Милый! Как ты хорош в этом галстуке!

Слышен звук поцелуя. Некоторое время стоит тишина, затем слышны всё усиливающиеся мужские и женские стоны, звук упавшей на пол чашки, стоны переходят в крики, сопровождаемые глухими ударами о стену. Затем всё стихает.

Мужской голос. Любимая, так трудно от тебя уходить, но у меня назначена очень важная встреча.

Вероника. Милый! Милый! Мне было так с тобой хорошо! Возвращайся скорее!

В прихожую выходит Муж. Он поправляет перед зеркалом галстук и несколько сбившуюся причёску и торопливо уходит, плохо закрыв входную дверь. Из кухни появляется освещённая солнцем совершенно обнажённая Вероника. Она ещё раз внимательно осматривает себя в зеркале и скрывается в ванной. Слышен шум воды. Раздаётся осторожный стук в дверь. Затем дверь медленно открывается, и в прихожую заглядывает Сантехник – мужчина неопределённого возраста в синей спецовке, с чемоданчиком.

Сантехник. Хозяева, это вы соседей заливаете? (Прислушивается.) Эй, хозяева!

Слышит шум воды из ванной и решительно направляется туда. Открывает дверь и замирает на пороге.

Вероника (томно). Входите, молодой человек.

Сантехник нерешительно входит и прикрывает за собой дверь. Слышен громкий всплеск, бульканье, кашель, затем громкие сладострастные крики. Полуоткрытая дверь в квартиру открывается шире, и входит соседка с нижнего этажа Алла Андреевна – женщина очень крупного сложения, с горящим взором, в бордовом халате.

Алла Андреевна. Викочка! К вам сантехник не приходил?

Прислушивается к крикам, затем осторожно подходит к двери ванной и заглядывает в щель. Дверь внезапно распахивается, и чья-то рука втаскивает Аллу Андреевну внутрь. Крики становятся ещё громче. Через некоторое время из ванной выкатывается бесформенный клубок тел, из которого торчит мокрая нога в ботинке, и укатывается в гостиную.

В квартиру входит Семён Борисович – пенсионер со второго этажа, с газетой «Завтра» в руках.

Семён Борисович (возмущённо). Извините, что за шум, я не понимаю. Вы мне мешаете слушать радио-постановку!

Осматривается. Проводит пальцем по стене и внимательно его осматривает. Затем заглядывает в гостиную и некоторое время молча наблюдает за происходящим. Затем решительно скручивает газету в трубочку и исчезает в гостиной. Крики ещё более усиливаются, если это возможно. Теперь к ним присоединяется голос Семёна Борисовича.

Семён Борисович. А вот так?! Вот так вам нравится?! Атак?! А ещё?! Ну вот вам тогда ещё!

В прихожую, гремя бутылками в тележке, боязливо входит Бомж.

Бомж. Убивают, что ли, кого?

Заглядывает в гостиную и в ужасе отшатывается. Некоторое время стоит в задумчивости, затем решительно идёт на кухню и возвращается оттуда с литровой бутылкой виски. Бомж делает большой глоток из горлышка, аккуратно завинчивает бутылку и прячет её за пазуху. Широко распахнув дверь, входит в гостиную и стоит, засунув руки в карманы, возле копошащихся на полу тел. Затем презрительно плюёт на ближайшую спину и, взяв тележку, уходит, оставив входную дверь нараспашку. Не говоря ни слова, через прихожую марширует ученик Серёжа с горном и барабаном и скрывается в гостиной. Последними проходят Цыганы с медведем на цепи. Крики из гостиной становятся невыносимыми.

Картина вторая

Закатный свет освещает гостиную. Вероника, раскинув ноги в стороны, лежит на полу. Кроме неё, никого в гостиной нет.

Вероника открывает глаза, широко улыбается, легко встаёт и идёт к лоджии. Лужи на полу приятно холодят её разгорячённые ступни. Она выходит на лоджию. Солнце уже опустилось за горизонт, но по-прежнему светло. Вдалеке на середину реки из-под разведённого моста выплывает яхта под алыми парусами. Многочисленные зрители на набережной машут руками.

Вероника. Белые ночи! Это же белые ночи! (Вспрыгивает на ограждение лоджии.) Подождите! Подождите! Я лечу к вам! (Летит.)

Картина третья

Старший лейтенант Пилипенко ходит согнувшись вокруг тела Вероники, что-то собирая к себе в ладонь. Затем пересчитывает, шевеля губами.

Старший лейтенант Пилипенко. Ага, тридцать два. Все на месте. (Берёт с ладони один зуб и рассматривает на свет.) Вот же, блядь, зубы-то какие! А тут, блядь, работаешь-работаешь, в говне этом ковыряешься, а в поликлинику и сходить некогда.

Некоторое время с неудовольствием двигает языком у себя во рту, затем ссыпает зубы Вероники в прозрачный пакетик и начинает составлять протокол.

Конец

О вечном

Займёмся любовью

Я вот не понимаю, как это можно Заниматься Любовью. Ну или Сексом.

Заниматься Любовью могут только американцы. Это когда женщина вспрыгивает на мужчину и они страшно оба кричат. То есть сначала там играет такая, знаете, Музычка, романтическая, и горят свечи. Главный момент в таком занятии любовью наступает, когда он говорит: «О Май Год! – говорит. – Я ни одного раза в жизни не имел такого секса с женщиной!»

Хотя, может быть, он и не то говорит, может быть, это переводчики опять наврали, переводчики – они вообще известные мудаки, но всё равно он обязан как-то выразить свою радость, а то не считается, что это был Хороший Секс. И она тоже должна выразить, а то он её пристрелит. Ну или пойдёт жаловаться лучшему другу, а тот ему в утешение расскажет, что его подружка тоже не всегда выражает радость, и тогда они пойдут и всё равно кого-нибудь пристрелят. Потому что все проблемы от Плохого Секса.

У нас в стране этот Секс тоже не так давно появился вместе с Макдональдсами, и надо бы его снова запретить, тут я согласен с Коммунистами.

Трахаться я пробовал в далёкой моей ушедшей навсегда юности. Это такое тоже интересное занятие: участники, как правило, в жопу пьяные, – где-нибудь на лестнице, под лестницей, в пыли, в окурках, на чердаке, быстро-быстро давай, а то зайдут. Всё запуталось, ничего не расстёгивается, и где же тут Грудь, кажется, вот она, ладно, будем считать, что это она и есть. Вот что-то мокрое, вокруг волосы, куда ж тут засовывать, да вобщем-то, это уже и несущественно, потому что всё кончилось. Неизвестно только, что делать с этим мокрым пятном на юбке.

Перепихнуться можно в каптёрке. Она приспускает ватные штаны и курит папиросу. Он папиросу не курит, потому что думает о том, что надо побыстрее, а то там без него выпьют всю водку.

Совокупляются люди, очевидно, с целью зачатия детей или с другими медицинскими целями. В совокуплении главное – это не получить никакого удовольствия. Совокупление не является скоромным занятием, и его можно совершать даже в Великий Пост.

Коитус наверняка тоже кто-то совершает, бывают, наверное, такие затейники, но даже в интернете нет ни одного сайта, посвященного коитусу, ни единого. Возможно, он относится к уголовно наказуемой порнографии.

А лично я уже довольно много лет занимаюсь просто Еблей.

Ебля отличается от всего перечисленного тем, что если не хочешь ей заниматься, то и не надо. Если человек тебе неприятен, то с ним можно и не ебаться. Во время Ебли ни в коем случае нельзя заботиться о том, чтобы Партнёрша получила удовольствие – она сама с этим как-нибудь разберётся, не маленькая, если вы, конечно, не педофил. А то есть такие люди, которые ни за что не успокоятся, пока не доведут Партнёра до Оргазма. На улице даже догонят и доведут. Таким людям нужно заниматься Сексом, а не ебаться.

И кстати сказать, с Партнёрами ебаться нельзя. Партнёров – их можно кидать на бабло или не знаю, что там ещё с ними можно делать, но ебаться – это ни в коем случае. Ебаться лучше всего с какой-нибудь хорошей женщиной. Когда не с женщиной или не с хорошей, это называется как-то по-другому, видимо.

Ебутся при помощи Хуя. Пиписки, члены, пенисы и фаллосы используются при каких-то других занятиях – возможно, при сдаче мочи или во время Коитуса. «Мой Петушок» и «мой Красавец» должны быть немедленно отрезаны и спущены в мусоропровод.

Киски и распускающиеся бутоны отрезать сложно, так что пусть себе где-нибудь цветут и пахнут, нам они не интересные.

Влагалище – это такое сырое и заболоченное место, привлекательное только для пениса.

Вульва является каким-то медицинским органом, наподобие двенадцатиперстной кишки, и может заинтересовать разве что маньяков.

Минет делают только бляди и только за деньги. Честные хорошие женщины просто сосут Хуй.

Куннилингус осуществляется, вероятно, в гинекологическом кресле, но лично меня туда не пускают, так что не знаю, что это такое.

Ни одного хорошего русского слова для обозначения презерватива не подобрано. Есть плохое слово «гондон», но оно чаще употребляется для обозначения ненужного человека. И презерватив тоже не нужен для Ебли. Он нужен только для Безопасного Секса – это то же самое, что Занятие Любовью, но с первым встречным, которого неизвестно даже, как фамилия и где живёт.

Вот такая лингвистика.

А меня ещё некоторые упрекают в том, что я будто бы ругаюсь Матом. Я им не ругаюсь, я просто не знаю, как можно по-другому, извините.

Наёбка

У меня нет ни одного знакомого, который бы любил слушать Пугачёву, Киркорова или Галкина, Петросяна или Степаненко.

Кроме того, я не знаю ни одного человека, который ел бы шаверму, одевался в бутиках или платил за мобилу чаще чем раз в неделю. Тем не менее, если включить телевизор, вы увидите именно Пугачёву, Киркорова и так далее, по левой стороне улицы расположены поочерёдно шавермы и салоны мобильной связи, а по другой – бутики.

Нет, безусловно, какие-то люди всем этим пользуются, но их не может быть столько.

Видимо, тут мы имеем дело с очередным случаем Наёбки.

Никаких концертов Алла Пугачёва или Киркоров не дают – если бы они и решили дать такой концерт, на него бы пришло человек десять-двадцать пенсионеров, а Пугачёвой с Киркоровым это позорно. Поэтому все концерты, которые с утра до вечера показывают по телевизору, – это компьютерный монтаж. И даже если весь Невский проспект затянут перетяжками, приглашающими на концерт Киркорова, – вы всё равно на этот концерт не попадёте, потому что Киркоров внезапно заболел. Он вообще за всю жизнь был в Петербурге только один раз, чтобы набить морду Шевчуку, да и то не факт.

И то же самое с остальными.

В шавермах, если заглянуть в окошко, тоже постоянно кто-то сидит. Но это подставные люди, вроде тех, которые оживлённо играют в напёрстки и всё время выигрывают, чтобы подманить Лоха. И шаверму они едят фальшивую, наподобие того, как Урфин Джюс ел за обедом пиявок из шоколадного теста. Если же простой человек зайдёт в шаверму, то его, конечно, сначала накормят настоящей шавермой, а потом ограбят до нитки, потому что деньги ему уже не понадобятся, так как через сутки он околеет от дизентерии в боткинской больнице.

В бутиках я несколько раз бывал по каким-то глупым оказиям. Там очень страшно. Когда заходишь в бутик, от стены бесшумно отделяется изголодавшая девушка, похожая на самку паука. Если вы вовремя не сбежите, она всучит вам трусы за двести баксов, а потом откусит вам голову и съест.

А вот про салоны мобильной связи ничего плохого сказать нельзя: деньги там принимают с удовольствием. Сколько дадите, столько и примут, и дадут взамен бумажку. Можно подойти через пять минут – и они опять с удовольствием возьмут ваши деньги и опять дадут бумажку. Да хоть весь день ходите.

Непонятно только, куда эти деньги деваются. Это как кормить шахту лифта апельсинами. Просто они, видимо, очень там любят деньги.

Хотя иногда можно видеть действие этих денег. Сидит, например, человек, веселится. Вдруг звенит у него телефон. «Да», – весело говорит человек в трубку. Потом долго слушает, и лицо его сползает. «Да», – говорит он ещё раз и уходит навсегда, не попрощавшись, как скрипач из тысячу лет как остопиздевшей песни ансамбля воскресение.

Правда о Женщинах и Евреях

А всё-таки женщины довольно сильно отличаются от мужчин.

Вообще сама идея разместить в таком небольшом объёме всю эту технику для производства живых людей – она совершенно в принципе невыполнима. Если задуматься о внутреннем устройстве женщины, то это примерно как если открыть капот автомобиля и туда смотреть. Ничего не понятно – шланги какие-то, трубы неизвестно откуда и куда. Куча каких-то штук, совершенно ненужных на первый взгляд, но без них никто никуда не поедет. Охуеть, в общем.

И при этом техника эта вся весьма-таки ломкая, как раз потому, что сильно сложная. Она не предназначена для того, чтобы скакать с ней по кочкам, нырять в глубины, карабкаться в горы и летать с ней в космос. Стационарное такое весьма устройство.

Ну, если, конечно, не важно, чтобы оно работало, то можно и крутить двойное сальто с винтом, но если хочешь рожать детей, то сиди лучше и не прыгай.

И Господь Бог, когда это всё сочинял, тоже понимал, что вот это и есть самое слабое место и никак при этом нельзя кардинально повысить его надёжность. Он, конечно, укрепил всё вокруг – женщины, они и живут дольше, и с ума сходят реже, и вообще на них пахать запросто можно, что неоднократно осуществлялось. Но всё равно сбоит – очень мало на свете счастливых женщин совсем без гинекологических проблем.

Более того – Господь Бог придумал целую Богоизбранную Нацию именно для того, чтобы она осуществляла техобслуживание наиболее уязвимых узлов – нацию гинекологов и дантистов, и как раз в этом и заключается её Предназначение, а вовсе не в том, чтобы всех купить и продать.

Кстати, Евреи, давно вам хотел сказать Неприятное.

Вот лично я думаю, что это не вы ответственны за всё зло, происходящее в мире. Из-за вас происходит процентов максимум пять-десять зла, может быть даже меньше.

И Христа не вы распяли – вы просто не сильно возражали. И если в кране нет воды, то это не вы её выпили, а просто сантехник наш Коля – пьяный мудак. И не потому он пьяный мудак, что вы споили русскую нацию, а потому, что у него просто руки растут из Жопы.

Я понимаю, что обидно такое слышать, но должен же кто-то это сказать.

Начальники

А вот так, например, получилось, что жил ты, жил и вдруг стал Начальником. То есть не то чтобы ты прямо так сильно в эти Начальники рвался, ты вообще всякое начальство с трудом переносишь, потому что начальство – оно тупое всегда, нудное и само не знает, чего хочет. А ты будешь совсем другим начальником, не таким, как все.

И вот приходишь ты утром на работу, ровно в ноль-ноль, хотя тоже поспать любишь, садишься за свой свежевымытый начальственный стол и начинаешь ждать подчинённых.

А они не идут. Час не идут, два не идут. Приходят к обеду уже пьяные, и по лицам их видно, что сегодня они уже работать не будут. И завтра не будут, и вообще никогда не будут, если, конечно, не дать им хороших пиздюлей. Потому что им на всё насрать. Потому что, кроме тебя, это всё вообще никого не интересует. А зарплату им подавай! Причём зарплата у них каждый месяц ровно в два раза больше, чем они наработают за год. И ты им эту зарплату платишь из своего личного кармана, отбирая её у небогатых своих детей и матери-старушки, труженицы и бессеребреницы.

И вот однажды ты себя застаёшь за таким занятием: стучишь ты, значит, по столу кулаком, а изо рта у тебя летят во все стороны слюни. И вдруг ты понимаешь, что все предыдущие твои начальники были, в общем-то, не такие уж хуёвые и что из всех этих начальников самый хуёвый именно ты.

А вообще – почему они начальники? Чья это идея, что должны быть начальники? Они что – знают некие секретные вещи, которых больше никто не знает? Они сами-то стали счастливыми, чтобы научить других? Ну ладно, сейчас они несчастные, потому что мы все хуёвые работнички. Ну а если мы всё-всё сделаем как надо, вовремя, красиво и так, что не оторвёшь, тогда оно наступит, это счастье? Вот это, которое мы сделаем, оно кому-то нужно, кроме того человека, который это заказал? А ему самому оно нужно или тоже нужно только его начальнику?

А может быть, всё это вообще никому не нужно? Может быть, самое умное – это взять такой узелок на палочке, какие бывают у ёжика или чиполлино, и попиздить куда-то по кривой такой тропинке, какая бывает только в мультфильмах?

Всегда, кстати сказать, страшно было интересно: а что же там в этом узелке? Не кальсоны же.

Лысые и Волосатые

Глупые идиоты совершенно непонятно почему делят людей на мужчин и женщин, черножопых и белоухих, толстых и тонких, и ещё там много у них всяких делений. На самом же деле люди делятся по одному-единственному признаку: они бывают Лысые и Волосатые.

Среди женщин Лысые – скорее исключение, поэтому женщины никак не делятся, они практически монолитные. Худые, толстые, блондинки, лесбиянки и негритянки – все они Волосатые, и всё. Никаких других важных признаков у них нет. Даже то, что они женщины, – это тоже несущественно.

Мужчины же, напротив, очень сильно делятся на Лысых и Волосатых. При этом вовсе нельзя сказать, что Лысые отличаются особенной жестокостью или, наоборот, веселым характером, что они умнее или глупее, чем Волосатые, – они просто Лысые, этого достаточно.

Известное всем строгое чередование Лысых и Волосатых среди правителей России говорит лишь о том, что в мире таки существует строгий порядок, а больше ни о чём не свидетельствует. Нельзя сказать, что Сталин, Брежнев, Черненко и Ельцин тяготели, например, к диктатуре, а Ленин, Хрущёв, Андропов, Горбачёв и Путин – наоборот, к демократии, ничего такого не замечено. Путин, кстати сказать, ещё не вполне Лысый, но, безусловно, уже и не Волосатый. Это очень важный момент, он ещё проявится, но тогда будет уже поздно.

С особым же подозрением следует относиться к Ложным Лысым, то есть тем Волосатым, которые бреют голову, и к Ложным Волосатым, которые пересаживают волосы на лоб. А самые опасные – это те, которые носят Зачёс, таких людей вообще не должно быть.

Дед Мороз

Когда дни становятся совсем короткими, а ночи д линными, это означает, что скоро уже у тех людей, которые усердно занимались весь год трейдингом и франчайзингом, андеррайтингом и хеджированием, наступит Крисмас. И придёт к ним аккуратный Сантаклаус, и споёт им джынглбелз. И достанет он из своего мешка всё, что есть в этом мире Прекрасного: Чизкейков и Кукисов, Экстра Фреш и Ультра Уайт Хендипак, Дайрект Драйв и Дуал Экшн, Трипл Скан и Фрешнес Контрол, и много-много ещё такого, о чём другие люди даже и не слышали никогда, а если и слышали, то ничего всё равно не поняли, зачем оно нужно.

А к тем людям, которые весь год с трудом успевали по арифметике и правописанию, выпиливали кривые табуретки и собирали утиль, к ним только считай через неделю постучит клюкой в дверь в жопу пьяный Дед Мороз, даже без Снегурочки, которую как раз в это время ебут предыдущие поздравленные.

Он достанет из своего грязного мешка Кулёк – тот самый, который много-много лет добывает он на своём севере из нескончаемых запасов в слое Вечной Мерзлоты: в Кульке лежит зелёное пятнистое яблочко и обязательно мандарин, без мандарина Кульков не бывает. Ещё там есть много леденцов дюшес и ирисок золотой ключик, пять карамелек гусиные лапки, три шоколадных батончика, несколько невкусных шоколадных конфет с белой начинкой и две очень вкусные конфеты: мишка на севере и красная шапочка. В некоторых кульках ещё попадается грильяж, но это как кому повезёт.

За этот Кулёк он потребует, чтобы ему спели в-лесу-родилась-ёлочка, но даже не дослушает до конца, потому что за последние двести лет ёлочка эта его очень сильно заебала. Потом он выпьет рюмку, Дед Морозу от рюмки отказываться запрещено, и уйдёт, не попрощавшись, куда-то в ночь. Но там в ночи очень страшно, и летают везде китайские ракеты, и поэтому заснёт Дед Мороз прямо на лестнице, подложив под голову свою ватную бороду, которая как раз для этого ему и нужна.

За упокой

Ну вот, значит, помянем старый год, только не чокаться.

Закусить, помолчать и, глядя в выпуклые президентские глаза в телевизоре, настучать на самих себя: чего

не сделали, а чего, наоборот, наделали, чего несли, поскользнулись и вдребезги, а чего донесли, понюхали и в мусоропровод. Про то новое счастье, которого нажелали под прошлые куранты себе лично и всем не пригнувшимся, про то, что из этого вышло, и пообещать больше так не делать.

А вот и он – счастливый, совсем новенький, вот уже на нас наступает: хряп-хряп, зубищи лязгают, ножищи колесом, и грохочут вокруг него китайские канонады. И всё будет теперь не так, всё будет по-другому.

Главное – ни в коем случае не смотреть, как этот кошмарный Женя Лукашин ест заливную рыбу без хрена. Все наши несчастия произошли от того, что Женя Лукашин ел заливную рыбу без хрена. И от Нади этой, ещё более кошмарной. Каждый год, как только мы собрались уже, чтобы всё было по-другому, она тут же споёт про то, как ей нравится, что мы больны не ей, и всё опять как всегда: просыпаемся мы на том же диване, и едим всё тот же прошлогодний салат, и поправляемся мы прокисшими ядовитыми напитками, и после второй же рюмки наступает ночь, и февраль у нас на носу, короткий месяц, в который ничего ровно нельзя успеть сделать, и весна потом наступает в мае, и лето прошло словно и не бывало, и арбузы потом все несладкие, и яблоки червивые, и вот уже опять темно и чавкает под ногами, и опять всё-всё просрали.

Зато, если мы не увидим Женю Лукашина, то завтра мы проснёмся, а там утро красит. И ночь нежна. И трава до того по пояс, что так бы её всю и съел. И прямо из подъезда вышел – а там поползень, бересклет и вереск, и мы всех их друг от друга отличаем. И люди все такие, что даже не противно: вопросы задают только те, на которые можно ответить, больше трёх не собираются, а если собираются, то не галдят. И вообще всё как-то эдак шелестит и повевает, а вовсе не скрежещет и пердит. И в небе что-то вращается само по себе, без нашего участия, но красиво. Вон там плещется слегка, но не брызгает, вон оттуда немного светит, но не так, чтобы прямо в морду, дождик идёт или снежок, но за шиворот не течёт и под ногами не чавкает. И даже сигарету если закурить не с того конца, то получается ещё вкуснее.

Вот так оно всё и должно быть. Непонятно, правда, почему всё это должно наступить именно первого января. Но почему бы и не первого января, в конце концов, какая нам в жопу разница.

Сойти с ума

Весь нынешний мир устроен таким образом, чтобы человек как можно быстрее сошёл с ума. Потому что если человек нормальный, то он доставляет всегда окружающим очень много хлопот: то ему не так и это ему не эдак. То сыро ему, то жарко, то электричество ему дорого, а то ещё, прости Господи, сам Президент ему чем-то не угодил.

Другое дело – человек сумасшедший. У него если и есть какие-то претензии, то все равно до окружающих он их никак донести не может, и даже если может, то получит пару раз дубинкой по рёбрам да и успокоится.

Когда-то давно, при социализме, необходимая степень шизофреничности населения достигалась путём несовпадения реальности декларируемой и реальности настоящей. Социалистический житель всё время слышал, что собран небывалый урожай, отлито немыслимое количество чугунных болванок, повсюду вспахана зябь, в космос запущены очередные герои и чувствуют себя отлично. А в магазин зашёл – все то же самое: икра кабачковая и сок берёзовый в трёхлитровых банках. Значит, мало ещё вспахали, недостаточно ещё разведали и, скорее всего, не обошлось тут без неприятеля.

Но социализм давно кончился, доказав сам себе собственную неэффективность, и в наше с вами время, для того чтобы человек побыстрее сошёл с ума, внедрено множество позаимствованных на Западе прогрессивных технологий. Например, включает человек телевизор, а там ему говорят: «Сделай паузу!» И тут же, без всякого перерыва, кричат: «Не тормози!» Потом говорят: «Наше мыло гарантирует беспрецедентное увлажнение!» – и тут же, опять без всякой паузы, скачут невероятно сухие младенцы. Только что обещали удалить все волосы навсегда и вдруг обещают пересадить их с затылка на лоб.

Этот метод, кстати сказать, давно известен цыганкам и лохотронщикам: необходимо одновременно говорить человеку в два уха совершенно противоположные вещи, тогда этот человек отведёт вас к себе домой, отдаст все свои сбережения, напишет на ваше имя завещание, сам ляжет в гроб и добровольно примет мышьяк.

Построены целых два противоположных мира.

В одном живут счастливые домохозяйки, варящие волшебные супы из бульонного кубика, женщины без единой морщины на всём теле и дети, поедающие полезные для ума и роста продукты. Но никто не знает, где они живут, откуда берутся, как размножаются и с каких небес свалился этот сияющий автомобиль. Почему у нас вроде бы всё то же самое, но пыльное, помятое и всегда чем-то недовольное? И совершенно непонятно, когда они там работают, видимо вообще никогда. Они там всё время поют караоке, выжимают яблоки, бреют ноги и моют голову. Но тогда откуда у них на всё это деньги? И кому, спрашивается, верить? Глазам своим, которым чудится, что пятно с плиты не оттёрлось и не ототрётся никогда? А у них почему оттёрлось одним движением? Почему им там вкусно, а нам от того же самого – нет? Им пахнет хорошо, а нас тошнит? Почему у них кожа как шёлк, а у нас – даже сказать неудобно. Каким-то людям показали лазерное шоу, а нам – три шатающиеся в небе зелёные палки.

Однако задача вовсе не заключается в том, чтобы человек навсегда затосковал по идеальному миру, как Фродо по пропавшему колечку, это никому не нужно. Нужно просто человека сбить с толку, чтобы он вообще уже больше ничего не спрашивал и делал, что скажут. Для этого придуман второй мир – кошмарный.

Этот мир обязательно показывают во всех последних известиях. Там всё сгорело, рухнуло, взорвалось и утонуло. Кто остался живой, тот заболел куриным гриппом. По улицам там ходят исключительно скинхеды, фашисты, маньяки и режут всех подряд. Кругом оборотни – в погонах и без. Остальные жители все заснули с непотушенной сигаретой и умерли. Там кончилась демократия, и по улицам скачут опричники с метлами и пёсьими головами, кругом цензура и сын пишет донос на отца.

Человек, насмотревшись новостей, с опаской выходит на улицу, совсем уже готовый к немедленному аресту и ограблению, а на улице всё как обычно: бомж роется в мусоросборнике, люди куда-то бегут по своим никому не интересным делам, возле метро скучает всё та же милиция, дожидаясь какого-нибудь чрезмерно чернявого прохожего.

Человек покупает в киоске газету, раскрывает – и волосы тут же встают на нём дыбом. Осторожно осматривается по сторонам – нет, всё тихо, люди как люди. Не сказать, что все до единого очень сильно приятные, но друг на друга не бросаются.

Человек начинает сомневаться: а вдруг это всё кто-то придумал?

Но нет, в тех мирах всё происходит как у настоящих людей: сегодня они съели одно, а завтра – другое, они там непрерывно изобретают зубные щётки, женятся, разводятся, дети ползают, а Пугачёва, вон, оказывается, уж целых десять лет замужем за Киркоровым – как времечко-то бежит.

Если там что-то утонуло, то это навсегда, и никогда не бывает так, чтобы одно и то же сооружение рухнуло два раза подряд.

И тогда человек понимает, что это его как раз не существует. Это он живёт где-то посередине, то есть нигде. И никуда его не берут – ни в ужасный мир, ни в прекрасный. Ему-то, конечно, хочется в прекрасный – к весёлым людям со здоровыми зубами, но туда совсем никак, не для него он сделан. Даже если пойти в магазин и накупить всего, что они советуют: чудесный какой-нибудь телефон или домашний кинотеатр, то всё это будет ненастоящее. Настоящее продают только там, внутри, и только там оно приносит счастье. А ему достаются одни гнилушки какие-то, золото троллей – купил, принёс домой, воткнул, включил, посмотрел, выключил. Потом тихо-тихо, чтобы не потревожить соседей, сошёл с ума и заснул.

А утром встал, намылился, чем предписано, побрился, чем указано, почистил тем, что так горячо рекомендовано лучшими стоматологами, посмотрел на себя внимательно в зеркало и ушёл куда-то.

Потому что сошёл ты с ума или не сошёл – это никого особенно не волнует, если ты, конечно, переходишь улицу на зелёный свет, держишься правой стороны, вовремя оплачиваешь, не пользуешься туалетом во время стоянки поезда и соответствуешь прочим, вовсе не таким уж непомерным требованиям.

Автомобилист

Нет в целом свете человека более несчастного, чем автомобилист, – он ненавидит всех.

Он ненавидит пешеходов, зачем-то переходящих улицу именно тогда, когда автомобилисту нужно повернуть направо, а также выскакивающих где попало да ещё и пьяных постоянно. Пешеходов вообще трезвых не бывает – потому они и пешеходы. Кроме того, стоит только оставить машину без присмотра, как пешеходы тут же выбивают в ней окна и воруют из салона ценные вещи и обязательно радио. А без радио, все знают, в автомобиле ездить нельзя.

Автомобилист ненавидит велосипедистов. Притворяясь полноценным участником дорожного движения, велосипедист совершенно не желает соблюдать правил этого движения. От него никогда не знаешь, чего ожидать: он может выехать из-под кирпича, проехать на красный, свернуть там, где это запрещает соответствующий знак, и никто ему не скажет ни слова. Хуже того – в любой момент велосипедист может заехать на тротуар, соскочить со своего велосипеда и превратиться в самого обычного пешехода. Но более всего велосипедисты раздражают, конечно, в пробках, когда, повиляв между машин, они уезжают в сияющую даль, а автомобилист остаётся ещё полчаса дожидаться в бензиновом чаду своего права пересечь заветный перекрёсток. И это не потому, что его транспортное средство чем-то хуже велосипеда, об этом даже смешно говорить, а потому что автомобилист честный – все стоят, и он стоит, а велосипедист – мерзавец и жулик.

Но больше всего автомобилист, конечно же, ненавидит других автомобилистов.

Ненавидят ли друг друга пешеходы? Бывает, конечно, но не так часто. А автомобилист ненавидит другого автомобилиста на дороге всегда. Даже человека с полосатой палкой он ненавидит меньше – враг, он и есть враг, работа у него такая, его даже можно где-то понять. Но вот чего совершенно невозможно понять – это кто выдал права всем этим идиотам, кретинам и просто припадочным, которые едут впереди, слева, справа и сзади? Почему они ещё не в тюрьме? Куда вообще смотрит ГАИ?

Хуже всех, конечно, ездят те, которые с московскими номерами. У них там, в Москве, вообще никаких нет правил, там каждый ездит, как хочет. Ну и из деревень тоже понаедут – они привыкли, что всё дорожное движение состоит из коровы и трактора беларусь. Ну а про женщин за рулём даже и сказать нечего – только заплакать, а лучше бы, конечно, запретить им вообще за руль садиться. Или вот эти прошмандовки в джипах – знаем мы, чем они эти джипы себе зарабатывают.

Автомобилист ненавидит толстожопые наглые мерседесы и лексусы, чувствуя их к себе презрение, но так же ненавидит и презирает мятые копейки и одноглазые шестёрки – за их равнодушие к очередной вмятине на боку, заклеенный скотчем фонарь и торчащую из багажника шестидюймовую доску. Отвратительны коптящие соляркой фуры, которым вообще всё безразлично, и маршрутки – за их безнаказанность и хамство. Да вообще все отвратительны.

Одно лишь существо любит автомобилист – ласточку свою, красавицу и умницу, болезненное, хрупкое и беззащитное создание из жести и пластмассы. Это существо требует очень много внимания: его надо мыть шампунями, подтирать за ним лужицы и слушать, не урчит ли у него в животе, не съело ли оно чего-нибудь неполезного, а то сейчас на заправках такую уж дрянь иногда зальют. Автомобилист любит свою машину со всеми её капризами, дурным характером и периодическими недомоганиями, такую, как есть. Потому что настоящая любовь может быть только такой.

И даже выйдя из своей машины, автомобилист вовсе не превращается в беспечного и безответственного пешехода. В гостях он скучен и раздражён, потому что все пьют, а он за рулём, да и машина стоит в незнакомом дворе – мало ли что. Вот и тянет он жену за рукав – пойдём, пойдём, хватит уже, посидели, и будет. Предлагать автомобилисту оставить машину и поехать домой на метро – этого не нужно делать ни в коем случае. Лучше сразу дать ему в морду и сказать что-нибудь про его маму – так он меньше оскорбится. На метро! Скажут тоже. Да он в метро уже десять лет не опускался.

Вывезя в выходной день неблагодарных пассажиров на берег залива, автомобилист выпивает бутылку пива и с ненавистью жарит шашлык, потому что остальные все напились и скачут по берегу, а он один тут ответственный человек.

Даже сидя дома в тапочках перед телевизором, автомобилист страдает от событий, которые оставляют пешехода совершенно равнодушным: вот государственная дума приняла закон об обязательном автостраховании, вот вроде бы не приняла, а потом всё равно приняла. Опять повысилась цена за баррель – стало быть, бензин снова подорожает.

Но самое страшное случается, когда машина автомобилиста ломается или, прости Господи, нет, лучше даже не думать о том, что её могут угнать.

Нет более растерянного и беспомощного существа, чем автомобилист, оставшийся без автомобиля. Вздрагивая и озираясь, он всё же входит в метро, не знает, сколько стоит жетон и куда его бросают, и с ужасом спускается в преисподнюю, где воют в трубах подземные демоны, скачут крысы величиной с лошадь и кричит по радио сердитая женщина. Он не знает ни одного автобусного маршрута и не догадывается о том, что канал Грибоедова можно перейти по пешеходному мостику— он вообще этого мостика ни разу не видел. Он думает, что ближайший продуктовый магазин находится в десяти минутах езды от его дома, и не знает, что прямо за углом есть точно такой же магазин, но там на въезде висит кирпич, и поэтому он там никогда не бывал. «Ну, что там? Когда?» – названивает он каждые пять минут в автомастерскую. Но в автомастерских, как все знают, работают одни чёрствые бесчувственные сволочи, которые то не отвечают, то они пьяные, то нужной запчасти им не завезли, нужно заказывать из Финляндии – это займёт где-то месяц. Месяц! Целый огромный и нескончаемый, как в детстве до дня рождения, месяц. Это в машине время бежит быстро – хлоп, и нет месяца, а вот и год прошёл, как не бывало, и снова нужно проходить техосмотр.

А ещё мерзавцы эти в мастерской обязательно найдут миллион неполадок для того единственно, чтобы окончательно оставить автомобилиста без штанов, и когда предъявят ему счет, все волосы встанут на нем дыбом. Но вот она стоит, красавица, – садись и езжай куда хочешь, и нужно отдать за это счастье всего лишь деньги. И отдаёт он всё самое последнее и заветное, припрятанное подальше – жене на шубу, любовнице на мобилу, детям на компьютер, на летний отпуск, на какое-то ещё будущее счастье, – только отдайте машину.

Зато нет на этой, как правильно сказал поэт, весьма мало оборудованной для веселья планете человека более счастливого, чем автомобилист, получивший свою машину из ремонта. Вчера ещё сутулый никчемный человечишка с бегающими глазами и суетливыми движениями, он вдруг распрямляется, приобретает уверенность в голосе и огонь во взоре. Ему вновь подвластно всё, он не станет ждать милостей от природы – нет! Он просто подъедет на своей машине и все их заберёт, и природа склонится перед ним покорно. Он с шуршанием будет лететь по автостраде под волшебную флейту авторадио, пожирая по два километра в минуту, и встречные машины будут приветливо мигать ему ближним светом, заботливо предупреждая о притаившемся в кустах милицейском радаре. О величие человеческого гения! О счастье, которое, что там ни говори, иной раз возьмёт да и озарит на мгновение блистающей вспышкой тусклые и унылые наши дни.

Неудачники и Лузеры

Среди нынешних поклонников условных картье и мерседесов (не знаю, впрочем, что там сейчас у них считается круто) очень популярно слово «лузер».

Вот уж мерзейшее словечко, пришедшее к нам вместе с макдональцами и пастой блендамед (я, кстати, чищу зубы пастой новый жемчуг. И не потому что дешевле, а потому что вкуснее. Очень жалко, что пропала куда-то болгарская паста поморин – она была солёная и из неё ещё можно было добывать спирт, если дать ей отстояться в стакане).

В русском языке всегда было слово «неудачник». Неудачник – это такой человек, у которого не получилось сделать то, что для него самого очень важно и он сам это понял.

А лузер – это человек, у которого нет медицинской страховки и банк ему не даёт кредита, потому что у него плохая кредитная история или вообще никакой истории нету. Он не ездит в автомобиле самой последней модели, у него нет домашнего кинотеатра, и у телефона его нет цветного дисплея, если этот телефон вообще есть. И при этом довольный, гнида. Ему блядь сука даже не стыдно!

Вообще, самый страшный человек – это не тот, который выебал детский сад, с этим-то всё понятно. Самый страшный – это который непонятно чего хочет. Запусти его в самый лучший супермаркет с тысячей долларов – он блядь купит там себе три бутылки пива Степан Разин. То есть того, чего все хотят – машину там длиной восемь метров или дом трёхэтажный с подземным гаражом, – не хочет. Опаснейший человек. Уничтожать немедленно.

Буржуазное общество (которое в России, к счастью, пока существует в основном среди офисных работников) легко простит и даже пожалеет неудачника, но обязательно постарается уничтожить лузера. Потому что он, сука, не тратит денег. А единственная священная обязанность гражданина цивилизованного общества – это тратить как можно больше денег на разное ненужное для того, чтобы другие люди могли эти деньги получить и потратить их тоже на что-нибудь ненужное. И таким образом все как бы при деле. В девять утра все уже на рабочем месте, приятно посмотреть.

А если вдруг все перестанут покупать эти особые зубные щётки, плазменные панели и стогигагерцовые компьютеры, тогда все их производители разорятся и работники среднего звена останутся без работы и тоже станут лузеры. А человеку, который пользуется словом «лузер», остаться без мобилы или машины – это всё равно как если бы скинхеда выебал в жопу негр. Нет, даже страшно про это думать, что может сделаться с таким человеком.

Два писателя

Как проводит свой день Настоящий Писатель? О как проводит свой день Настоящий Писатель! Хотели бы и мы так проводить наши дни, да не получается у нас.

Просыпается Настоящий Писатель не так рано, как какой-нибудь работяга с промзоны парнас, но и не так поздно, как наамфетаминенный тусовщик, – часов эдак в девять.

Тщательно опорожняет кишечник, принимает душ и расчёсывает бородку особой щёточкой (Настоящих Писателей без бороды не бывает). Затем кушает поданный ему омлет, тост с маслом и выпивает чашку крепчайшего кофе.

После этого Настоящий Писатель удаляется в свой кабинет, и во всём доме наступает тишина – слышен один лишь стук его печатной машинки (Настоящие Писатели никогда не пользуются компьютером).

К обеду Настоящему Писателю подают щи с разварной сахарной костью, бараньи мозги с гречневой кашей и обязательно запотевший лафитник с водкой, настоянной на ореховых перегородках.

После обеда Настоящий Писатель выкуривает трубку грушевого дерева и отправляется подремать на диван для пищеварения.

Проснувшись, он надевает кашемировое пальто, шляпу, кашне и отправляется на заранее заказанном такси в ресторан при союзе писателей. Там его все называют по имени-отчеству, он сдаёт пальто и шляпу в гардероб и входит в зал, где раскланивается с известными прозаиками и поэтами. Заказывает себе графинчик водочки, ну и закусочки – грибки там, сёмужка, икорка (Настоящий Писатель никогда не скажет «икра», «сёмга» – только «икорка» и «сёмужка»). За стол к нему немедленно подсаживается известный графоман и интриган с бегающими глазками и, брызжа слюной, начинает рассказывать последние литературные сплетни. Писатель слушает его снисходительно, потому что сам он ни в каких интригах не участвует из-за благородства характера.

Затем в ресторане союза писателей обязательно происходит безобразный скандал с участием какого-нибудь пьяного поэта, но это вовсе не портит настроения Настоящему Писателю. Он получает в гардеробе пальто и шляпу, даёт гардеробщику рубль и отправляется домой в заказанном швейцаром такси.

Дома он снимает в прихожей пальто и шляпу, целует жену и идёт опять в свой кабинет. Там он зажигает настольную лампу, достаёт из шкафчика тёмную бутылку коньяка, наливает в крошечную рюмку. Вертит её в руках – согревает. Выпивает одним глотком и тщательно выдыхает через нос. Закуривает опять трубку. Достаёт из ящика стола папку с тесёмками, перечитывает. Улыбается – ему нравится.

Ну и спать, конечно.

А как проводит свой день Ненастоящий Писатель? Тьфу как он его проводит!

Просыпается Ненастоящий Писатель часов в двенадцать, лежит минут пятнадцать не открывая глаз и думает про то, что сегодня надо платить за квартиру, а рублей в наличии ровно столько, сколько для этой оплаты требуется долларов. Некоторое время Ненастоящий Писатель надеется, что если не открывать глаза, то, может быть, как-нибудь обойдётся, но тут начинает непрерывно звонить телефон, из которого разнообразные люди задают Ненастоящему Писателю неприятные вопросы про ту работу, которую он должен был сделать ещё в прошлом месяце.

В конце концов он всё же встаёт и идёт в ванную комнату, чтобы убедиться в том, что горячей воды как не было, так и нету. Косметически почистив развалившиеся свои зубы, Ненастоящий Писатель идёт на кухню и вспоминает там, что забыл вчера купить кофе.

Плюнув на всё, Ненастоящий Писатель надевает мятую рубашку и пыльные кроссовки и выходит на улицу. Там он сорок минут ждёт маршрутное такси и ещё час стоит в двух обязательных пробках. Доехав наконец до третьей обязательной пробки, Ненастоящий Писатель решает, что пешком будет быстрее, спускается в подземный переход и покупает там банку пива балтика номер три. Задумчиво выпивает её на мосту, выкурив не менее трёх сигарет союз-аполлон особые, и идёт на работу. Там он узнаёт, что опять чего-то перепутал с размерами обложек, затем верстает книжку лично Господа

Бога о том, как устроено ВСЁ, затем долго препирается с исполнительным директором о размере причитающегося ему за последний месяц вознаграждения, получает наконец сумму, в точности необходимую для уплаты за квартиру, и едет домой.

На Петроградской он съедает возле киоска крошку-картошку и, уже отойдя от киоска довольно далеко, вспоминает внезапно, что забыл на крючке под столиком свою сумку. Хватается за сердце, потому что в сумке винчестер со всей работой, паспорт, ключи да и вообще всё практически имущество Ненастоящего Писателя, бежит обратно и находит сумку на том же месте, где оставил, потому что ленивые петербуржцы только и умеют, что жаловаться на свою бедность, вместо того чтобы шевелить немного руками.

Приехав домой, Ненастоящий Писатель вспоминает, что к сумме оплаты за квартиру ещё добавляются электричество и телефон, роется по карманам и понимает, что таких денег у него нету.

Приходит муж хозяйки, длинный и унылый, как жизнь Ненастоящего Писателя, с калькулятором. Перемножает на этом калькуляторе показания счетчика на девяносто девять копеек, показывает результат. Ненастоящий Писатель, шмыгая носом, врёт чего-то про свой банк, у которого будто бы финансовые трудности.

Муж хозяйки наконец уходит, и Ненастоящий Писатель идёт опять на улицу, где на оставшиеся деньги покупает себе бутылку самого дешёвого пива питер и самых скверных сигарет, какие только бывают.

Потом Ненастоящий Писатель некоторое время пиздит хуйню во всемирной сети интернет и тоже ложится спать. Долго ворочается, ходит в ванную попить воды из-под крана. Ложится опять, но тут его начинают кусать комары. Ненастоящий Писатель включает утюг, потому что специальное устройство куда-то проебал, переворачивает его вверх ногами, кладёт на него таблетку от комаров. Курит. Тщательно тушит сигарету, а то уже были случаи. Засыпает наконец, слава Богу.

И при этом ведь вполне собой довольный, блядь, вот что удивительно!

Предназначение

Когда человек уже совсем готов к выходу в этот мир, к нему приходит Господь Бог с огромной меховой шапкой в руках. «Тяни», – говорит Господь Бог, и человек вытягивает из шапки бумажку со своим Предназначением. И вот выходит он в мир, разжимает кулак – а нет бумажки, там осталась. И прочитать не успел.

Некоторое время человек ещё надеется, что бумажка с Предназначением как-то выпадет из его матушки, и поэтому ползает за ней везде по пятам. Но нет – ничего такого не выпадает. Надо, значит, человеку самому думать головой своей круглой с ушами, для того и сделан он человеком, а не хуйнёй шестиногой. Хуйне-то шестиногой что? – в ней Предназначение зашито насмерть, как программа стирки цветного белья в автоматической стиральной машине. А человеку приходится всё самому, всё самому.

Вот и мается он, бедолага. Хорошо, если Предназначение у него простое: родить сына, посадить дерево и всё такое. Или, допустим, заболеть во младенчестве коклюшем и помереть. А если ему предписано зарубить топором старуху на Сенной площади для того, чтобы другой человек написал про это роман? А если не предписано, а он взял и зарубил?

На самом же деле узнать своё Предназначение не очень сложно: если человек делает что-то просто так, не за деньги, и вообще никому это нахуй не нужно, то это означает, что вот это самое и есть его настоящее Предназначение. Другое дело, что есть такие люди, которые за просто так вообще ничего делать не станут, – им, конечно, сложнее.

От других занятий выполнение Предназначения отличается тем, что награда за его исполнение никакая на Земле не положена, потом будет вознаграждение, после Смерти, или вообще не будет, не главное это. Но чтобы исполнять Предназначение, человеку же надо что-то есть, жить как-то. Вот и занимается он разной скучной хуйнёй, за которую вознаграждение, наоборот, причитается прямо сейчас или, в крайнем случае, в понедельник. Но и это у человека получается плохо, потому что вот занимается человек скучной хуйнёй, занимается и вдруг чувствует, что пора исполнять Предназначение. В этом случае он обязан немедленно всё бросить, послать всех нахуй, отключить телефон и исполнять. Потому что это вообще единственная причина, почему он здесь находится, нет больше никаких других и не будет.

А люди барабанят в дверь, разрывают телефон, кричат, стучат на него по столу кулаком и не дают ему денег. Потому что сами-то они Предназначение своё исполняют плохо, кое-как – семья у них, дети, дела, тёща злая, работа, времени мало. И если они видят человека, который исполняет Предназначение исправно, их тут же душит Жаба. Потому что они хорошо знают, что бывает с человеком, который не выполнил Предназначение. Ну или догадываются.

Умирают люди только в двух случаях: когда они уже исполнили своё Предназначение или когда Мироздание поняло, что они его исполнять и не собираются. Мироздание, его не наебёшь.

Немного о себе

Мысли

Вообще я так думаю, что человеку совсем не надо ничего думать. У человека так устроена голова, что если он начнёт думать, то придумает обязательно Хуйню. А если не подумает, то, может быть, получится что-нибудь хорошее, а может быть, и не получится, но всё равно шансов больше, чем если бы он думал.

Вот, например, в Правители всегда выбирают людей не очень большого ума, и это правильно, потому что если у Правителя сильно много мыслей, то это точно уже всем пиздец.

Всё, что я сделал в жизни хорошего, – я всё это сделал не подумавши. И плохое всё тоже сделал не подумавши – потому что должно быть равновесие и гармония. А то, что делал по долгом и тщательном размышлении, – я его уже и не помню ничего, оно вообще не считается. Когда я хочу на некоторое время спрятаться от человечества, я ему вру, что будто бы мне нужно некоторое время подумать о Важном, и прошу меня не беспокоить. А на самом деле я от него прячусь как раз, чтобы ни о чём вообще не думать – сидеть просто в ванне, курить сигарету, пить пиво балтика и думать что-нибудь вроде тырьям-тырьям или тыц-тыц. Но Враг рода человеческого не дремлет, и вдруг – хуяк! ну ёб же твою мать! – Мысль пришла, и такая она вся неприятная, и откуда только вылезла, блядь.

А всё прародители наши – говорили им: не ешьте яблочко – умными не станете, зато мыслей будет ДОХУЯ.

Флешмоб

Все приличные люди обязательно не менее трёх часов в день стоят в пробках. Какой-то злой сумасшедший профессор, управляя при помощи тайных лучей светофорами, устраивает пробки во всех местах, где бывают приличные люди.

Приличные люди вынуждены были даже поручить другим людям изобрести мобильные телефоны, чтобы извещать своих Партнёров о том, что они стоят в пробке. И Партнёры тоже кричат с другого конца: мол, да! да! И мы тоже в пробке! И когда же это кончится!

Хотя на месте приличных людей я бы сильно не пиз дел.

И дело не в том даже, что жестяной ящик для перевозки одного приличного человека занимает на дороге ровно столько же места, сколько жестяной ящик для перевозки целых тринадцати неприличных человек по заранее определённому маршруту. Это ладно.

Страшно другое: ведь именно приличные люди установили, что для того, чтобы был Порядочек, все люди обязаны приехать на работу во столько-то, а уехать с неё во столько-то. В пятницу вечером все люди до единого должны веселиться в заведениях, в субботу утром ехать на дачу, в воскресенье вечером с неё вернуться, чтобы в понедельник утром опять всем одновременно набиться в метро, автобусы и всё на свете заполнить своими туловищами и автомобилями. А то иначе, по мнению изобретателей такого мироустройства, получится не Порядочек, а Бардак.

И самое главное – совершенно непонятно, зачем оно это всё вообще нужно? Чего они там делают на своих работах такого уж важного?

Есть страшное подозрение, что всё это одно непрерывное толпотворение, флешмоб, как принято нынче выражаться. Некие люди собираются с бессмысленной какой-то целью в одном месте, навешивают на пиджаки таблички с непонятными словами вроде «менеджер по инвестициям», «менеджер по менеджменту пиара инвестиций», «менеджер по пиару менеджмента инвестиций», ну или ещё какие-то.

И единственная задача этих людей состоит в том, чтобы непрерывно шевелить руками и ногами. Сидеть неподвижно нельзя, спать нельзя, даже зевать нельзя. Иначе человек считается бездельник и его прогоняют из флешмоба. А он этого очень боится, потому что, кроме как флешмобом, он ничем заниматься не умеет уже.

Вот пригласите двух-трёх менеджеров по пиару инвестиций и попросите их ну хотя бы зашпаклевать потолок в ванной, и посмотрите, чего они вам нашпаклюют. Самый дикий туркмен из самого дальнего кишлака руками только разведёт.

Деление на ноль

Когда я ещё был маленький мальчик, мне было очень интересно, почему нельзя делить на ноль.

То есть меня не удивлял сам факт запрета – уже тогда мне было понятно, что в этом мире вообще ничего нельзя делать интересного и приятного, а наоборот, нужно делать скучное и противное. Умываться, например, нужно, а побрызгаться уже нельзя. Но мне было интересно, что же будет, если всё же на этот ноль разделить. Ничего не будет, отвечали взрослые, потому что нельзя делить, понимаешь, НЕЛЬЗЯ. Ну так я понимаю, что нельзя. В розетку, например, пальцы тоже совать нельзя, но всё равно ведь можно сунуть, и тогда убьёт током. И вообще, как правило, все идиотские запреты взрослых как-то всё же обосновывались – глисты там подхватишь или дядя будет ругаться. А тут нельзя делить, и всё. Видимо, думал я, тогда произойдёт что-то такое страшное, что даже взрослые боятся об этом говорить.

А потом, гораздо позже, я узнал, что, если разделить на ноль, получится Бесконечность. И ничего в этой Бесконечности нет страшного – так просто, цыферка, восьмёрка на боку. Бывает плюс бесконечность, бывает минус. Её даже можно складывать и вычитать. Только Бесконечность плюс Бесконечность всё равно будет Бесконечность, хотя чисто по ощущениям две Бесконечности, конечно, больше, чем одна. И Бесконечность минус Бесконечность тоже будет Бесконечность, небольшая, но всё равно без конца и края.

И совершенно непонятно, зачем от меня это так долго скрывали. Видимо, люди ничего вообще не понимают в Бесконечности, а когда они чего-то не понимают, то это сразу нельзя.

Про Хуй и Фаллос

Прослушав в интернете обращение Жириновского к Бушу, депутаты государственной думы решили принять такой закон, что вообще никому матом ругаться нельзя.

В связи с этим по телевидению показали кинофильм «В поисках золотого фаллоса», чтобы мы привыкали, что теперь Хуя больше не будет: будет Фаллос, если стоячий, и Пенис, если нестоячий. При помощи пениса ебаться невозможно, а при помощи Фаллоса ебаться противно. Вот так и вымрет скоро Русская Нация.

А ведь долго берегли себя Русские люди. Они даже в космос не летали после того, как в спускаемом аппарате задохнулись последние Русские космонавты Волков, Пацаев и Добровольский, и в космос стали летать только такие космонавты, как Климук, Гуревич и Жугдэрдэмидийн Гурагча.

«И снится нам не рокот космодрома», – сказали русские люди и утопили станцию мир в индийском океане.

И вообще, когда я ещё служил в армии на космодроме Плесецк, уже тогда мы строили там обезьянник, потому что была такая идея, что пусть лучше обезьяны летают в космос, чем людей гробить.

Но потом социализм кончился, и обезьяны стали сильно дорогие, жалко денег – люди дешевше. Поэтому и летают до сих пор люди с космодрома-байконур, но про них никто не знает даже, какие у них фамилии.

Порнография

А я вот очень люблю порнографию, но только правильную.

В правильной порнографии должны соблюдаться обязательные каноны, иначе это не порнография, а хуйня. Не важно, где снят фильм, кто режиссёр и кто артисты, но в нём непременно должна быть исполнена некоторая обязательная программа, как у фигуристов. Элементы, правда, можно менять местами, тут режиссёр может проявить творчество – можно, к примеру, сначала ебать в жопу, а потом сосать хуй, но ни без того, ни без другого обойтись совершенно невозможно. Кроме того, все эти действия должны производиться в строго предписанных положениях и сниматься с навеки установленных ракурсов, иначе опять будет хуйня.

Главным же, конечно, номером всегда является женщина, зажатая наподобие гамбургера между двух мужиков с толстыми жопами. У любой артистки при исполнении этого номера всегда бывают такие несчастные глаза, что лично у меня она даже вызывает чисто человеческое сочувствие – хоть она и блядища, конечно, но всё равно ведь человек, а не зверушка какая-нибудь. Да и зверушку бы тоже было жалко.

Впрочем, бывают, говорят, такие изысканные порнографии, где вообще сначала выебли, а потом зарезали, или наоборот, но они мне неинтересные, потому что это тоже не порнография, а хуйня.

А вообще страшно поражает количество женщин, желающих ну если не поебаться в прямом эфире, то хотя бы показать человечеству свою жопу. Ведь ни одного совершенно нет печатного издания или кинофильма, чтобы там не было Голой Женщины. И ведь женщины всё время разные! Редко-редко когда встретишь знакомое лицо. То есть получается, что таких женщин должно быть несколько десятков миллионов.

Это особенно удивительно потому, что ценность голого мужчины для человеческой культуры существенно выше.

Например, как известно, первая мужская Жопа в бывшем Советском Союзе была показана в кинофильме полосатый рейс. Фильм из-за этого пользовался бешеным успехом, и даже тридцать лет спустя на всём постсоветском пространстве нет ни одного, абсолютно ни одного видеопроката, в котором бы не было этого кинофильма, и это при том, что жопа у артиста была, прямо скажем, весьма посредственная.

А где те тысячи и тысячи кинофильмов, в которых присутствуют прекрасные и даже выдающиеся женские Жопы? На каких всеми забытых полках жуют их печальные крысы?

То-то же.

Клобучок

А вот почему, кстати, не бывает прокладок для мужчин? Есть ведь даже русское народное наблюдение: «сколько ни стряхивай – всё равно последняя капля в штаны упадёт». А рынок сбыта какой.

Конечно, мужикам прокладки носить западло, это понятно. Так и не нужно именно прокладок. Нужно сделать Клобучок наподобие того, который надевается на голову соколу во время охоты, на шнурках. А какую можно делать чудесную рекламу!

Ну, например: вот сидит мужик с подзорной трубой и рассматривает на улице разных тёток.

А тётки все страшные очень, неинтересные. И тут идёт ОНА, блондинка, разумеется. И дальше, конечно, аллегорию нужно показывать, потому что Хуй же нельзя показывать по телевидению. Лопаются, значит, на Клобучке шнурки, взмывает Сокол высоко-высоко в небо, и впивается в белую голубку, и рвёт когтями нежные её бока, и падают они вместе в высокую траву. И всё это под какую-нибудь взволнованную музыку, наподобие как у операторов мобильной связи. Клобучок Сокол.

Или сидят, допустим, дети вокруг стола в деревенской школе, а учительница загадывает им разные загадки из журнала мурзилка.

«Чтобы спереди погладить, нужно сзади полизать», – загадывает учительница.

«Марка!» – хором отвечают дети.

«Ты пожми его немножко – станет твёрдым, как картошка». – «Снежок!» – снова хором кричат дети.

«У какого молодца лихо капает с конца?»

Дети недоумённо молчат, переглядываются. Тут слышен громкий стук капель. Все поворачиваются и смотрят на самовар в углу, у которого каплет из крантика.

Тогда к самовару подходит мальчик и повязывает ему Клобучок.

Да много чего можно напридумывать. Можно, например, пропитывать Клобучок эвкалиптовым маслом, экстрактом алоэ или другими полезными притирками – чтоб справный был Хуй да гладкий, чтоб прямо глаз не отвести. Мужики, они свой Хуй все страшно любят и будут просто толпами за этими клобучками ломиться, точно говорю.

Руки вверх

Из шавермы играла новая песня ансамбля руки-вверх, а может быть, и не новая, но раньше не слышал:

Хочешь, я тебе что-то покажу?

И никому про это слова не скажу.

Это любят все дифчёнки на земле.

Это ведь всего лишь мороженоЕ!

Ляляляляля

Ляляляляля

Ляляляляля

Ля! Ля!

Я не мог уйти, пока эта песня не кончилась. Такого рода катарсис я испытываю только от передачи аншлаг-аншлаг.

Потому что это прекрасно. Потому что это вообще из другого пространства, в котором нет наших идиотских систем координат – икс там, игрек, верх-низ, хорошо-плохо.

Это такие звуки из другого счастливого мира, где всегда скачут весёлые дифчёнки, родители на даче, люди как тучи, а тучи как люди, и кукла маша, всё время дискотека, и вообще там всё заебись.

А в другом счастливом мире ещё существуют Сочи, инженеры, передача сельский час, Леонид Ильич Брежнев, кролики дают ценный мех, муж вернулся из командировки и на стенах пишут смешные надписи.

А мы живём посреди хуйни какой-то.

Зависть

Всегда приятно, когда едешь, скажем, в маршрутке номер десять по Кантемировской, допустим, улице, точнее, не едешь, а стоишь в пробке между двумя страшными дымящимися механизмами. И вдруг из какого-нибудь вовсе не примечательного пассажира начинает играть Музыка – Бах, или Моцарт, или там Паганини. И эта Музыка – она играет из всех его отверстий, и пассажир не спешит скорее лезть в карман за телефоном, потому что Прекрасное – оно и есть Прекрасное, чего бы там ни пиздели.

Очень жаль, что почему-то до сих пор не изобрели ещё такой штуки, чтобы, когда звенит телефон, на человеке загорались бы разноцветные огоньки и мигали в такт музыке. Такую штуку, между прочим, очень просто сделать, я даже сам такую однажды спаял в седьмом ещё классе, только она сразу у меня перегорела.

Другое дело, что если на это всё смотрит завистливый человек (а я очень завистливый человек), его тут же охватывает печаль, ибо понимает он, что у самого у него такой красоты никогда не было и не будет. Что так и проведёт он свои дни среди лопнувшего холодильника, тусклого телевизора и засорившегося мусоропровода.

И не засияет перед ним домашний кинотеатр, не завращается бесшумный барабан стиральной машины, и никогда, слышите, никогда не споёт он под караоке песен Виктора Цоя.

Император Павел

У Фазиля, кажется, Искандера был в цикле рассказов про город Мухус такой армянин, который воспринимал всю армянскую историю как историю своей личной семьи. «И тут приходит к царю Тиграну эта пилядь», рассказывал он в чайной, страшно при этом за царя Тиграна переживая.

В городе Петербурге ко всем этим императорам возникают тоже довольно семейные чувства. Вот пётр-первый, например, – он был мудак безусловно, но до такой степени ебанутый, так что, может быть, даже и не мудак.

А Екатерина-великая была просто дура, с моей точки зрения.

Ну вот, например, император Павел. Я его с детства не люблю. Он очень угнетал великого полководца Суворова. Этот Павел ещё мечтал стать как прусский император фридрих-первый, от которого впоследствии произошёл Гитлер. Это потом уже соображаешь, что, в общем-то, пруссаки – они не вполне даже немцы, а, скорее, онемеченные славяне, и генералиссимус Суворов тоже был не совсем подарок. Пуля дура, штык молодец. Держи ноги в тепле, а голову в холоде, да.

На самом же деле нужно просто однажды съездить в город Павловск и посмотреть на быт императора Павла. А там всё очень трогательно, в отличие, например, от растреллиевской раззолоченной хохломы в городе Пушкин. Дворец императора Павла, он не торчит посередине всего, как залупа, украшенная заварным кремом. Он просто так стоит, не выёбывается. Там нет никакой охраны в камуфляже, и можно сидеть под липкой, чего-нибудь пить, и чтобы поссать – туалет для этого искать не нужно. Вот кто-нибудь пробовал поссать в Петергофе? В этом-то и заключается преимущество ландшафтного паркостроения перед регулярным, где всё просматривается на пять километров во все стороны.

Людей вообще никого нету. Только иногда встретишь Фашыстов. «Йа-йа!» – говорят Фашысты одобрительно. Фашыстская женщина целует в морду мраморного льва, склеенного из осколков после того, как дедушка этой женщины, стоя тут на постое, расхуярил его однажды из фаустпатрона, выпимши шнапсу немного больше, нежели дозволяет немецкая сверхчеловечность.

Павилион Роз устроен очень продуманно: там посередине стеклянный купол, где нужно пить кофий и думать, как бы нам обустроить российскую империю, по бокам должны цвести розы, но сейчас, правда, не цветут, а в торцах наглухо закрытые комнатки, в которых можно уединённо и задумчиво вставить фрейлине, подающей кофий.

И сам император-павел стоит посреди всего этого на центральной площади, новенький, блестящий, и совершенно вот лично мне непонятно, какого же хуя понесло его в город санкт-петербург, где его и удавили, и зачем понадобился ему идиотский этот инженерный замок.

Молодость

Когда я был ещё молодой, я был очень большой идиот. Нельзя сказать, что за многие годы, прошедшие с тех пор, я им быть перестал, но многих штук я уже себе не позволяю, потому что нельзя.

Ну вот, например, я тогда не знал, что у женщин бывает Святое. И как-то раз предложил шутки ради одной малознакомой девушке выйти за меня замуж. К моему огромному изумлению, она немедленно согласилась. А когда я ей рассказал, что это я так пошутил, я тут же приобрёл себе страшного Врага. С тех пор я больше так никогда не шучу.

Кроме того, в те времена я ошибочно полагал, что девушку можно оскорбить стоящим по её поводу Хуем, и очень конфузился, когда этот постыдный факт как-то проявлялся во время, скажем, совместного танца. Это сейчас я знаю, что при помощи стоячего Хуя женщину можно в самом худшем случае рассмешить, но совсем никак невозможно оскорбить её женское достоинство.

А в целом, конечно, были у меня тогда с девушками очень непростые отношения. Нет, конечно, я не так уж был совсем лишён женской ласки – нельзя жить в общежитии педагогического института и быть совершенно лишённым женской ласки, невозможно это, но всю эту ласку оказывали всё время не те, не там и не так. А которые были те – они еблись с такими уж уродами и мудаками, что просто хоть плачь. Ну вот как можно быть такой дурой, чтобы ебаться не со мной, таким замечательным, а с вот ЭТИМ. Я ж с ним водку каждый день пью и знаю его как облупленного. Ну вот сидят, допустим, юноши и девушки, пьют вино семиреченское. И с кем, спрашивается, уйдёт в дальние покои самая лучшая девушка? Правильно – с гитаристом, который спел ты-вдруг-садишься-за-рояль-снимаешь-с-клавишей-вуаль. Ну или а-ззаходи-те-к-ннам-на-огонёук.

И вернутся они часа через полтора печальные и помятые, и осыпались с самой лучшей девушки краски, смотреть даже на неё противно. Ну как будто она при тебе съела из урны окурок.

А потом прошло много лет. И стал я умудрённый и повидавший. И ебитесь кто с кем хочет – не жалко это и не удивительно.

Когда-нибудь я про это тоже чего-нибудь скажу, но не сейчас, нет, лет в семьдесят, наверное. А то все живые ещё пока.

Торговый Центр

Напротив метро просвещения с нечеловеческой скоростью уже почти возвели Торговый Центр. Возводят его днём и ночью в три смены, ибо истосковались жители проспекта просвещения и прилегающих культурно-художественных улиц и проспектов: художников, композиторов, поэтов, Луначарского, есенина, Кустодиева и разных других по настоящему отдыху – по боулингу, Макдональдсу и казино. Весь день трудятся они в промзоне парнас, а вечером и пойти некуда. Вот на озерках всё как у людей – и стриптиз, и трахтенберг, и всё, чего только можно пожелать. Теперь зато и у нас будет.

Вообще всегда хочется помечтать. Например, про то, что вот откроют этот Торговый Центр – а там можно купить все действительно необходимые для человека предметы, такие как поварёшка, шурупы и грибок для штопки дырявых носков.

А то вот я однажды искал поварёшку, а мне везде предлагали набор из двенадцати предметов из особо прочной стали. А нахуя мне эта особо прочная сталь? Мне из неё заточку, что ли, выпиливать? Да ещё из этих двенадцати предметов я знаю назначение только собственно поварёшки, ну и ещё шумовки, а остальные совершенно неизвестно для чего.

А тут вдруг заходишь в этот Центр – а там ВСЁ есть – и прищепки, и алюминиевые ложки, и тройной одеколон.

Ведь тройной одеколон – он был вовсе даже и не одеколон, это был Эликсир. Им всё можно было делать – лить его на себя перед свиданием с девушкой, пить, мазаться им, чтобы не кусали комары, он помогал от ожогов, порезов, глубоких ран, половых инфекций и эрозии шейки матки, он лечил мизантропию и примирял с некрасивой окружающей действительностью.

Но нет, не будет там тройного одеколона. Выстроились уже туда в очередь со своими гадкими присыпками и кожными мазями ив-сен-лоран, гуччи, хуго-босс и злой фашыст шварцкопф. Вот тут будет эл-жы, а вон там самсунг. И будет там всё вращаться, сиять и переливаться. И среди этого будут ходить огромные толпы людей, как будто что-то покупают. Но на самом деле они ничего не покупают, только вы чего-нибудь, может быть, купите. А потом попробуйте выйти за дверь и кому-нибудь это продать – никто не купит, никому оно нахуй не нужно, кроме лично вас, идиота.

Электричество

Однажды Анатолий Чубайс переоделся пожилой женщиной и два дня сопел под моей дверью, чтобы назвать мне точную сумму, которую я, по его мнению, должен ему за электричество. Которое он, между прочим, пиздит из личных наших лесов, полей и рек при помощи электростанций, построенных нашими дедушками, когда они сидели при Сталине в лагере, и нам же потом продаёт, гнида.

Я блядь таких людей ненавижу. Я и так знаю, что он полагает, будто я ему что-то должен. Но ему ведь этого мало! Ему нужно, чтобы я точно знал, сколько я, по его мнению, ему должен. Но почему меня должны интересовать мерзкие подробности его фантазий? Да, я точно знаю, что все мы однажды умрём, но я вовсе не желаю знать точных дат. И мне никогда не было интересно с кем, когда и в какой позицьи еблась моя баба, хотя желающих рассказать всегда было очень дохуя. Мир наш и так нестерпимо печален, так что надо быть совсем идиотом, чтобы выяснять ещё и дополнительные его подробности.

Я вот, например, совершенно не знаю, сколько стоит один киловатт электричества. Последнее моё знание по этому поводу относится к ещё коммунистическим временам, когда он стоил ровно четыре копейки. Всегда. А сейчас, иногда, когда у меня выбивает пробки, я смотрю на этот счётчик и ничего не понимаю из того, что там вращается, – цыферки какие-то, а что они означают, я не знаю.

И из знакомых моих никто не знает про электричество, я у них спрашивал.

Зато другие люди всегда знают, сколько стоит электричество, и всегда везде гасят за собой свет, и даже за другими тоже всё гасят. Они, например, не могут спокойно видеть, когда работает телевизор, а никто его не смотрит. Или работает компьютер, а за ним никто не сидит и не стучит по клавиатуре. Это всё называется «жечь электричество», поэтому надо выключить.

В общем, я понял: для некоторых людей электричество – это Святое. Они его сохраняют, сберегают, экономят и несут всё время свои денежки самому главному Хозяину Электричества, чтобы электричества становилось всё больше и больше, чтобы наполнялись им подземные хранилища, аккумуляторы и батареи, чтобы строились новые плотины, турбины и парогенераторы. И будет тогда всем нам счастливое детство, вечная молодость и достойная старость.

Баржа

Если часа в два дня встать на тучковом мосту, можно, выпивая пиво, наблюдать такую картину: со стороны ладожского озера в направлении финского залива плывёт огромнейшая баржа под названием «Невский 33». Внутри баржи находится корыто, которое до краёв наполнено самой обыкновенной водой.

Почему она возит эту воду? Зачем? Кому в финском заливе не хватает воды?

Я так думаю, что это давно затонувшая мёртвая баржа, которая не может найти успокоения. Корабли – они же тоже люди, даже вон чёрствые практические англичане в различных морских уложениях называют корабль «ши».

Она каждый день всплывает в ладожском озере неподалёку от Шлиссельбурга, проплывает под всеми мостами и снова тонет в финском заливе. А на следующий день опять всплывает в ладожском озере.

И глупые разукрашенные водкой-флагман дуры на подводных крыльях шарахаются от неё в сторону и уступают ей дорогу, хотя и не знают ещё ничего про дряхлую старость и уж тем более Смерть.

Какой-нибудь большой специалист в судоходстве и мореплавании непременно расскажет, что баржа эта выполняет какую-нибудь чрезвычайно полезную функцию.

Нахуй-нахуй эти полезные функции, не хочу ничего про них знать. Желаю, чтобы все функции были исключительно бесполезные и прекрасные.

Столовая

Проходя как-то по одной тихой улице, увидел я заведение с чудесным названием «Столовая». Могли я пройти мимо заведения с таким названием? Разумеется, не мог.

И о да! – столовая не обманула меня. Те же красные пластмассовые подносы, никелированные некогда трубки для передвижения этих подносов. И запах! Волшебный этот запах пионерлагеря, большой перемены и обеденного перерыва. По этому запаху способный человек мог безошибочно найти ближайшую столовую, даже если закопать её на десять метров в землю, – запах борща, тефтелей и компота.

Я послушно взял поднос, получил зразы с картофельным пюре, взбитым волнами для придания ему несуществующего объема, тарелку неестественно красного борща с крошечным сметанным островком и стакан ядовито-желтого напитка, кажется, он называется «шафрановый». Сел за столик неподалёку от пожилых охранников в мятом камуфляже, беседующих о достижениях метателей молота на текущей Олимпиаде, и, жуя зразы, жёсткие, как солдатские сапоги, сваренные забытыми героями, унесенными некогда на плоту в открытое море, смотрел в окно.

За окном этим располагалась другая какая-то жизнь— там были путчи, ГКЧП, распад СССР, дефолт, война, олигархи, интернет и много ещё чего непонятного. Но всё это неким чудесным образом пролетело мимо этих окон, не оставив на них никакого следа, кроме пыли. А внутри был навеки восьмидесятый год, и та Олимпиада, про которую говорили охранники, наверняка проходила в Москве, и скоро, скоро уже улетит навсегда в небо наш ласковый Миша.

Такие места – они как бабушкина комната, в которой никогда ничего не меняется: всё так же стучат ходики, кружевные накидки на подушках, нездешние лица забытых людей за стеклом в синей раме.

А если вдруг что-то изменилось – это означает, что бабушка умерла, а вместе с ней ушло что-то очень-очень важное, только никак не понять что.

Новый Передвижник

У меня есть такая задумка, чтобы стать Новым Передвижником. Передвижник отличается от простого художника тем, что он не может нарисовать бессмысленное какое-нибудь яблоко или там горшок. Он обязательно должен рисовать картины с сюжетом.

Поэтому я придумал уже целых два сюжета.

Первая картина будет патетическая, называется «Пионерка сосёт Хуй у Горниста».

На ней будет изображено, как Горнист с одухотворённым лицом трубит у врат зари, отведя в сторону острый локоть. На заднем плане униженные и мёртвые выкапываются от звуков горна из земли, чтобы свергнуть Тирана. Глаза их светятся.

В небе над ними всеми парит Летучий Конь с Хуем. На каждой хорошей картине обязательно должен быть Хуй. А поскольку Хуй Горниста скрыт внутри головы Пионерки, то пусть он будет у коня.

Вторая картина будет обличительная, называется «Утро в райсобесе».

На ней, значит, в тесном помещении собрались униженные: дедушка в тесном пиджачке с круглой медалью, старушка с портретом сына-арестанта, одинокая мать с пятью очень грязными и мелкими детьми в опорках.

Все они сжимают в кулаках мятые квитанции за электричество.

За перегородкой сидит совершенно бездушный Чиновник. Он пожирает языки с хреном. При этом у него заметно стоит Хуй в штанах. На стене висит портрет Тирана.

За окном видна кобыла. Она, задрав голову, с восхищением глядит на Летучего Коня с первой картины.

С этим диптихом я буду ездить по городам и сёлам Российской Федерации и рассказывать проживающим там зрителям про то, как на самом деле устроена наша жизнь.

Одиночество

Люди в одиночку не умеют делать ничего: спать, пить, есть, ходить по улице или смотреть кино нужно обязательно с кем-то ещё. В советской армии я даже встречал таких людей, которые не могли в одиночестве посрать – обязательно звали кого-нибудь за компанию.

А я вот совсем не понимаю, почему пищу нельзя есть одному. Это ведь, наоборот, гораздо удобнее – можно чавкать, хлюпать, шмыгать носом, ковырять пальцем в зубе, да хоть бы и в жопе, и много ещё чего можно делать хорошего и приятного.

Ещё люди очень боятся, что однажды вдруг окажется так, что не с кем им есть пищу или пить чай, ну, то есть наступит то самое Одиночество. Самое, конечно, страшное – это когда стакан воды поднести некому. Почему-то это считается очень важно, чтобы именно воды.

А мне кажется, что зря они так уж сильно переживают. Человечество, оно, конечно, у нас не очень идеальное и большей частью даже весьма противное, но чего у него не отнимешь, так это внимания к своим членам.

Можно даже попытаться от этого Человечества спрятаться и подпереть входную дверь шкафом, но Человечество всё равно тебя не забудет и о себе обязательно напомнит: постучит в дверь строгим, но справедливым милицейским кулаком, подсунет под ту же дверь фотографию неизвестного мужчины с государственным лицом или розовую квитанцию за коммунальные услуги. Оно будет пробивать к тебе от соседей тоннель при помощи электродрели и перфоратора, чтобы вызволить тебя из заточения, а затем звонить в шесть утра, чтобы попросить к телефону Василия – лишь бы никто, ни один человек, не чувствовал себя позабытым и позаброшенным. И помнил чтобы всегда: никто и никогда ещё от Человечества просто так – живым, здоровым и в своём уме – не ушёл.

И при этом Человечеству важен не результат, а сам процесс. Ему, в принципе, похуй: милиционер поколотит в дверь сапогами и уйдёт по другим своим важным делам. И никто вас не расстреляет, если вы не пойдёте проголосовать за мужчину, не осудит даже. И коммунальные услуги, заплатите вы за них или не заплатите, будут предоставляться вам всё так же неисправно. И сосед вроде бы и вгрызся уже совсем в стену, но выпил пива да и ушёл в запой на две недели.

Но зато если вам самому вдруг что-то понадобится от Человечества, то хуй вы его где найдёте. Потому что у Человечества в этом случае занято, потом не отвечает, а потом сразу опять занято. И вообще оно временно недосягаемо, дверь у него на замке, в жакте темно, милиция на выезде, а слесаря все пьяные.

Ибо нас много, а оно одно – всем не угодишь. У него и так все силы и время уходят на то, чтобы нам о себе напоминать, чтобы мы ни единой минуты не чувствовали себя одинокими. А нахуя нам это нужно – такого вопроса даже никто и не спрашивает, потому что и так всем ясно, что самое большое несчастье в жизни – это Одиночество.

Полезные знания

За долгие годы своей в основном бессмысленной жизни я приобрёл тем не менее множество удивительных умений и знаний.

Например, я могу выпиливать лобзиком, знаю четыре куплета песни Гаудеамус на латинском языке и умею ругаться матом по-грузински. Кроме того, я знаю устав караульной службы, умею хорошо наматывать портянки и помню, как пройти к космодрому Плесецк, минуя КПП. Мне известно, к какой группе относится верхнелужицкий язык, и знаю практически всё о скандинавских заимствованиях в английском языке. Также я могу с трудом ходить на лыжах, взять несложный интеграл и оштукатурить небольшую стену. Я знаю, как выявить курицу, желающую стать наседкой, и умею пилить один двуручной пилой. И это ещё не всё: дополнительно к этому я знаю, зачем звенит букса, чем занимается андерайтер, сколько разведано запасов нефти в Охотском море и как приготовить пиздопар.

Удивительно, что, несмотря на такое количество волшебных умений и знаний, я совершенно не могу освоить несколько простейших действий, доступных любому идиоту, – например, разговаривать по телефону, водить автомобиль и не пиздеть, когда не спрашивают.

Немного о себе

Когда ты произвёл на свет количество говна, превышающее массу твоего тела ровно в пятнадцать тысяч раз, когда ты выделил из себя столько спермы, сколько необходимо для воспроизводства всех когда-либо живших людей, когда ты уже совершил все подлости, за которые пока ещё не сажают в тюрьму, съел всё то, что можно съесть и не отравиться, и выпил всё то, что можно выпить и умереть, тогда это обычно означает, что ты в конце концов стал окончательно взрослым человеком. И все открытия, которые ты сделаешь с этого момента, они все будут неприятные. И количество дёгтя на дне твоей души уже именно такое, чтобы подниматься со дна при любых этой души движениях.

И тогда немедленно нужно менять всё: имя, фамилию, цвет глаз и форму носа. Нет, пол менять не нужно, будет ещё хуже. Но стать наконец лысым, толстым, мусульманином, евреем, людоедом, космонавтом, пиар-менеджером, директором спичечной фабрики, обосраться каким крутым, хозяйственным, бескорыстным, красивым, ну, в общем, кем угодно, лишь бы не собой.

Милицейское танго

Телефон

Алексей Алексеевич был человек не очень выдающихся способностей, но зато с большим трудолюбием. Таких людей всегда ценят при любом общественном устройстве. По должности их, конечно, не продвигают, но зато любое учреждение без них – не совсем настоящее учреждение, а что-то вроде «фирмы с молодым динамичным коллективом», каковая, заграбастав деньги от спонсора (спонсоров нынче много, и все идиоты – на любую дрянь деньги дают), немедленно закупает самые дорогие компьютеры с самыми большими экранами, какие только бывают, нанимает в штат молодых людей с бегающими глазами и множеством бизнес-решений в голове, неприступных барышень в обтягивающих одеждах и дорогом нижнем белье и вскоре скоропостижно кончается апоплексическим ударом аккурат наутро после очередной корпоративной вечеринки.

Солидное же учреждение – оно не такое, оно на века. И потому непременно должно иметь в штате вот такого Алексея Алексеевича. Он бесшумно сидит за столом в углу перед выключенным компьютером, которым все равно не умеет пользоваться, и скрупулёзнейшим образом заполняет самым мелким почерком неведомую Ведомость в пять метров длиной и полтора шириной.

И всякому посетителю, которому случится зайти в это учреждение, приятно видеть Алексея Алексеевича. По настоящему практический человек, он, что ни говори, не очень доверяет всем этим компьютерам. Хорошо, конечно, что прогресс и всё такое, но, во-первых, непонятно, как оно работает: байты эти, килобайты, не пощупаешь их и не понюхаешь. А во-вторых, там вирусы сплошные, хакеры-шмакеры – щёлкнуло что-то, вот и плакали твои денежки. Нет, бумажка – она всегда бумажка, особенно если в двух экземплярах.

Алексей Алексеевич свою работу любил и ни разу в жизни не сделал в своей Ведомости ни единой ошибки, чем заслуженно гордился. Молодые сотрудники учреждения любили Алексея Алексеевича от всего сердца, но по-своему – по-молодёжному и поэтому иногда над ним подшучивали: бывало, вызовет Алексея Алексеевича к себе начальство, а они тем временем пририсуют ему в Ведомости нолик к какому-нибудь важному показателю или запятую где-нибудь поставят не в том месте. Но ни разу у них такой фокус не прошёл: прежде чем снова засесть за свою Ведомость, Алексей Алексеевич внимательнейшим образом читал её с самого начала и только потом принимался за дальнейшую работу. Поэтому он всегда обязательно замечал такие проделки.

– Ну что же вы?! – говорил он шутникам. – Это же не фитюлька какая-нибудь! Это же документ!

И видно было по нему, что он действительно огорчён и обижен. Шутники вешали головы и разводили руками:

– Вы уж извините нас, Алексей Алексеевич, – это мы не со зла. Это мы пошутить хотели.

– Конечно, не со зла, – отвечал им Алексей Алексеевич строго, – а от глупости. Молодые ещё – не знаете, что такое документ. Ничего, вот поживёте с моё – узнаете.

Впрочем, долго он ни на кого не сердился и никогда не жаловался на шутников вышестоящему начальству.

А назавтра всё повторялось сызнова. Потом шутники сами уходили в вышестоящее начальство и на их место приходили новые, и так всё шло потихоньку и шло. Жизнь, она ведь не стоит на месте, а всё идёт куда-то, идёт. Чаще мимо, но иногда и вместе с нами – это уж кому как повезёт.

Впрочем, за исключением этих небольших неприятностей, жизнь Алексея Алексеевича была ровная и вполне безоблачная. Различные потрясения общественных устоев каким-то образом обходили его учреждение стороной – менялись разве что вывески, да пересаживали Алексея Алексеевича каждые полгода в другую комнату с новой табличкой на двери. А жалованье как было не очень большое, но прожить вполне можно, да таким и оставалось. Менялись только цифры – то это были сто тридцать рублей, то вдруг чуть ли не миллион, потом стали тысячи. Но жалованья этого всегда непременно хватало на оплату коммунальных услуг, электричества, проезда на транспорте и нехитрой, но вполне сытной пищи из народного универсама.

Жил Алексей Алексеевич на Петроградской стороне в комнате в древней коммунальной квартире, что досталась ему в наследство от его покойной матушки, с которой он и прожил со своего рождения до самой её смерти. Жизнь в коммунальной квартире, вопреки всяким ужасам, которые про такую жизнь обычно рассказывают, была совершенно мирной. Алкоголик, который обязательно живёт в любой коммунальной квартире (если не живёт, то его специально подселяют), пил от всей души, но тихо: без пожаров и дебошей, а чаще всего и вовсе исчезал на целые месяцы. Остальные же соседи были все люди культурные и не очень молодые – из тех, что в своё время тайком перепечатывали на машинке различные крамольные сочинения. Обязательно всегда поздороваются и никогда не скажут «без пятнадцати», а скажут «без четверти». Очень все интеллигентные и приятные – Алексей Алексеевич ни разу в жизни даже ни с кем из них не поругался, не говоря уже про подраться. Тем более что заведённые ими порядки, которые иному новоиспечённому петербуржцу показались бы странными и даже дикими, Алексея Алексеевича ничуть не тяготили – он даже и не представлял, что порядки могут быть какими-нибудь другими.

По вечерам, придя со службы, он вежливо раскланивался с соседями, варил себе сосиски или пельмени и пил чай с сушками или нарезным батоном. Затем смотрел по телевизору последние известия и ложился спать. Ни в какие увеселительные и тем более питейные заведения он никогда не ходил, да и вообще за много уже лет ни разу не отклонился от одного и того же маршрута: со службы ехал на метро до станции «Чкаловская», оттуда пешком до дома. По дороге он заходил в народный универсам и покупал там те самые сушки или сосиски – выбор их там был очень большой, и все почти по одной и той же, не очень высокой цене. Так что питаться можно было вполне разнообразно. Но Алексей Алексеевич был большой консерватор и, выбрав один сорт сосисок, покупал всегда только его до тех пор, пока его можно было есть (всем известно, что всякий сорт пищи постепенно ухудшается – вырабатывает, так сказать, свой ресурс и в конце концов становится совершенно несъедобным). Тогда Алексей Алексеевич долго и тщательно выбирал себе для питания новый сорт и покупал уже только его. Так же поступал он с пельменями и другими полуготовыми продуктами, какие продаются в народных универсамах.

На выходных он немного себя баловал: поздней весной, когда цены падали до относительно разумных, Алексей Алексеевич покупал себе возле метро рыбу корюшка – самый наиглавнейший петербуржский деликатес, и жарил её на постном масле, обваляв в муке. Все соседи его обычно в тот же самый день покупали себе рыбу корюшка и тоже жарили её на постном масле, так что получался небольшой праздник: лица у всех были торжественные и даже взволнованные (первая корюшка – это не шутка!), и в этот день все были друг к другу особенно вежливы и предупредительны.

Когда же рыба корюшка уплывала в свой Атлантический океан, Алексей Алексеевич покупал какой-нибудь другой деликатес – в магазинах сейчас этих деликатесов столько, что за всю жизнь не перепробуешь. Правда, в большинстве своём они не очень вкусны, но Алексей Алексеевич был совсем непривередлив: ему всё нравилось. Съест деликатес до последней крошки да ещё и похвалит. А в другой раз купит что-нибудь другое и опять похвалит.

Отпусков Алексей Алексеевич никогда не брал. Во-первых, на кого оставишь Ведомость, а во-вторых, что ему в этом отпуске делать? Телевизор, что ли, смотреть?

Там все какие-то одинаковые – Алексей Алексеевич так и не научился их различать. Дачи у него не было, а в зарубежные страны ездить дорого, да и не очень хотелось – всё, что Алексею Алексеевичу хотелось узнать про дальные страны, он давно узнал, ещё в детстве, из передачи «Клуб кинопутешественников».

Кому-то такая его жизнь покажется скучной и даже, может быть, бессмысленной, но сам Алексей Алексеевич вовсе от этого не страдал, и, если считать, что счастье есть отсутствие несчастья, он был совершенно счастливым человеком.

Так он и жил: хмурый петербуржский декабрь незаметно сменялся такими же хмурыми белыми ночами – на Петроградской стороне почти всегда хмуро.

И дожил бы так Алексей Алексеевич до самого своего заслуженного отдыха и мирной безболезненной кончины, но увы! – любой читатель, который сам хоть немного пожил на этом свете, хорошо знает, что никто бы этого ему сделать не позволил. Придёт, обязательно придёт внезапно неведомая и безымянная сила в безмятежный уголок и всё там переломает, перетопчет и развеет по ветру. А зачем – она и сама не знает.

А началось всё, как это всегда бывает, с совершеннейшего пустяка и даже глупости.

Как-то раз в учреждении Алексей Алексеевич, вынимая из портфеля какие-то бумаги, выронил на стол свой мобильный телефон.

Надо сказать, что телефон этот был Алексею Алексеевичу вовсе не нужен: ни одного раза в жизни он никому по этому телефону не позвонил, да и ему тоже. Однако вышестоящее начальство однажды выпустило циркуляр, который предписывал всем сотрудникам иметь мобильные телефоны на случай каких-либо чрезвычайных обстоятельств – войны, наводнения и тому подобного, дабы их в любой момент можно было срочно вызвать на службу. Алексей Алексеевич, как человек крайне дисциплинированный, немедленно отправился в магазин подержанных телефонов и купил там самый дешёвый аппарат, который только сумели отыскать продавцы, – большой и толстый, с длинной раздвижной антенной. Когда-то такие телефоны стоили огромные тысячи, но прогресс неумолим – Алексей Алексеевич купил его за триста рублей. Кстати сказать, вообще все предметы, какие нынче можно купить в магазине за тысячу и даже десять тысяч долларов, через два года можно спокойно выбрасывать в помойку, и никто на них не позарится – разве что совсем уж незажиточные бомжи.

Продавцы, очень довольные таким клиентом, показали Алексею Алексеевичу те кнопки, на которые нужно нажимать при тревоге, и с тех пор он уже никогда не расставался с этим аппаратом. Даже когда Алексей Алексеевич шёл в выходные покупать себе деликатес в универсаме, он обязательно брал телефон с собой. Он внимательно следил за тем, чтобы аппарат не разрядился, и каждый месяц проверял состояние своего счёта – счёт никогда не изменялся. Перед тем как лечь спать, Алексей Алексеевич клал телефон на прикроватную тумбочку и иногда даже просыпался ночью, когда ему казалось, что телефон зазвонил – почему-то ему было очень любопытно узнать, какой у этого предмета голос. Но телефон молчал, и это тоже было хорошо – значит, ничего чрезвычайного нигде не произошло и жизнь идёт своим чередом.

Выронив телефон, Алексей Алексеевич хотел было убрать его обратно в портфель, но этого ему не дал сделать проходивший мимо молодой и подающий большие надежды сотрудник – самый, кстати сказать, большой шутник во всём учреждении. Он как раз бесцельно бродил по комнате, не зная, к чему бы применить свои таланты, и поэтому, услышав стук, он немедленно вынул руки из карманов и подбежал выяснить его причину.

От вида телефона Алексея Алексеевича с молодым сотрудником сделалось что-то вроде пароксизмов и у него даже забулькало внутри:

– Что это?! – спросил он драматическим шёпотом. – Боже мой! Я узнаю этот аппарат! Алексей Алексеевич! Вы сами не знаете, что вы носите в своём портфеле! Да ведь этим самым телефоном Иван Грозный убил своего сына! По этому телефону царь Пётр руководил Полтавской битвой! А вы, наверное, ездите с ним в метро, без охраны. Да его в Эрмитаж нужно нести! Дайте, дайте скорее подержать его в руках! – Не дожидаясь разрешения Алексея Алексеевича, молодой сотрудник выхватил у него из рук телефон и закричал в него нарочито противным голосом: – Багышня! Багышня!! Дайте Смольный!

На эти крики молодого сотрудника к столу Алексея Алексеевича сбежались все, кто работал в этой комнате, и даже некоторые из соседних. Работа в учреждении, она хоть и очень важная и ответственная, но всё же бывает порой довольно скучной, а люди – они ведь живые, им время от времени тоже нужно поразвлечься.

Обрадовавшись такому количеству публики, молодой сотрудник разошёлся ещё больше:

– Извините, Алексей Алексеевич, – сказал он с комическим расстроенным видом. – Не отвечает! У него должна быть ручка.

– Какая ручка? – не понял Алексей Алексеевич.

– Ну, такая ручка, чтобы крутить, – молодой сотрудник изобразил, как крутят ручку. – К такому телефону обязательно должна быть ручка.

Зрители просто покатывались со смеху от этого представления, и только у Алексея Алексеевича вдруг задрожали губы:

– Отдайте мне мой телефон! – закричал он вдруг совсем не свойственным ему визгливым голосом. – Оставьте меня в покое! И займитесь своим делом! Вы на рабочем месте! Я буду жаловаться!

Публика немедленно перестала смеяться и посмотрела на Алексея Алексеевича с осуждением – всем стало за него неудобно: в конце концов, глупо обижаться на шутки, чувство юмора тоже надо иметь. Ну, пошутил бы что-нибудь в ответ, и все разошлись бы по своим местам довольные. А так всё получилось как-то неприятно и неловко.

Алексей Алексеевич вырвал из рук молодого сотрудника свой телефон, затолкал его в портфель и сел на стул, всем своим видом показывая, что спектакль окончен. Он уже протянул руку к своей Ведомости, но рука его вдруг упала на стол, и Алексей Алексеевич громко и некрасиво разрыдался. Ему было очень стыдно, но он ничего не мог с собой поделать. Он даже и не помнил, когда в последний раз плакал – всё как-то не было поводов, разве что в детстве. И сейчас всё было так же, как тогда: когда не больно, но обидно, и все вокруг смеются, и что бы ты ни сделал – всё будет ещё хуже, и они будут смеяться ещё громче.

От такого поведения Алексея Алексеевича зрители поначалу все остолбенели, и наступила полная тишина, в которой рыдания Алексея Алексеевича были совершенно уже невыносимы. Но тут все опомнились и бросились наперебой его утешать, и более всех тот самый молодой сотрудник:

– Да что вы, Алексей Алексеевич! Это же шутка! Вас никто не хотел обидеть! Вы, наверное, просто переутомились: всё работаете и работаете! Вам обязательно нужно взять отпуск, отдохнуть, съездить куда-нибудь.

– Да-да! – сказала одна сотрудница с очень знающим видом. – Я тоже себя с утра ужасно чувствую. Говорят, большой перепад давления и повышенная солнечная активность. Очень неблагоприятный день!

Но Алексей Алексеевич ничего на это не отвечал и только махал на всех рукой: прочь, прочь!

Поняв, что Алексею Алексеевичу нужно побыть одному, все сотрудники на цыпочках вышли из комнаты – кто на свои рабочие места в других кабинетах, а кто-то покурить на лестницу. Но настроение у всех было, конечно, испорченное.

Через некоторое время Алексей Алексеевич совсем почти успокоился и только время от времени судорожно вздыхал. Тут в дверь осторожно постучали и заглянула не очень молодая сотрудница из соседнего отдела. Она принесла Алексею Алексеевичу стакан с какой-то желтоватой жидкостью:

– Вот выпейте, Алексей Алексеевич, выпейте – это травки, хорошие!

У Алексея Алексеевича не было никаких сил спорить с сотрудницей, и поэтому он покорно выпил неизвестную плохо пахнущую жидкость.

– Вот и хорошо! – обрадовалась сотрудница. – Атеперь посидите, отдохните. – И ушла, аккуратно прикрыв за собой дверь.

Вскоре в комнату стали возвращаться сотрудники. Они участливо смотрели на Алексея Алексеевича, но с разговорами не приставали, а напротив, уселись все за свои столы и стали работать с таким рвением, будто бы от их действий прямо сейчас зависела судьба всего остального человечества.

Заходило даже вышестоящее начальство. Пошутив, как это принято у начальства, с сотрудниками, оно уделило особое внимание Алексею Алексеевичу, поинтересовавшись у него, не хочет ли он сходить в законный оплачиваемый отпуск (видимо, у начальства побывал тот самый молодой сотрудник). Алексей Алексеевич, вовсе не привыкший к такому вниманию, смертельно перепугался (уволить хотят, точно!) и залепетал что-то, указывая на свою Ведомость.

Начальство ласково выслушало Алексея Алексеевича и, издавши какой-то неопределённый звук, потрепало его по плечу и удалилось, оставив его в полном смятении. Начальство, как известно, отличается от обычных сотрудников тем, что умеет издавать такие звуки, которые можно толковать как угодно, и все эти толкования будут правильные.

Но вот что странно: в другой день Алексей Алексеевич размышлял бы о значении этого начальственного звука, может быть, целый месяц, находя в нём всё новые смыслы и обертоны, но в этот особенный день он вдруг всего через четверть часа спохватился, что думает о чём-то совсем другом, причём совершенно непонятно о чём. Тогда он слегка потряс головой, развернул свою Ведомость и углубился в чтение: это всегда помогало ему избавиться от ненужных мыслей.

А вскоре рабочий день закончился, и Алексей Алексеевич отправился, как всегда, домой. Что-то действительно с ним стряслось необычное, потому что он не пошёл тут же к станции метро, а решил немного прогуляться. Была как раз ранняя осень, и Алексей Алексеевич шёл, сам не зная куда, шуршал листьями и думал о чём-то, думал кто его знает о чём.

В тот вечер он даже не зашёл в универсам и, придя домой, не выпив чаю и не посмотрев последние известия, лёг спать прямо в одежде и проснулся, проспав двенадцать часов, чего с ним ни разу в жизни не случалось.

На службу Алексей Алексеевич шёл с некоторой опаской: ему всё же было очень неудобно за вчерашнюю свою истерику. И действительно: сослуживцы с утра были к Алексею Алексеевичу чрезмерно внимательны и предупредительны, что крайне его тяготило.

В обеденный перерыв, когда все сотрудники ушли в столовую (Алексей Алексеевич столовую не любил и предпочитал обедать мгновенной лапшой из пластмассового корытца), в комнату вдруг заглянула та же сотрудница из соседнего отдела, что накануне приносила ему жидкость, и положила ему на стол мешочек с пирожками.

– Кушайте, Алексей Алексеевич, – сказала она строго. – Домашние – с капустой и с печенью. А то вы этой лапшой ещё и желудок себе испортите.

Алексей Алексеевич ничего такого не ожидал и хотел было отказаться, но понял, что это ему не удастся, и стал благодарить сотрудницу.

– Спасибо вам огромное, эээ…

– Людмила Сергеевна, – подсказала сотрудница. – И обязательно съешьте все – вам нужно хорошо питаться.

Тут как раз с перерыва вернулись остальные сотрудники. Увидев Людмилу Сергеевну возле стола Алексея Алексеевича, они все сделали добрые лица и понимающе закивали. Алексей Алексеевич, снова оказавшись в центре внимания, пришёл уже в совершеннейшее смущение. Но тут, к счастью, с начальственного этажа спустились некие новые предписания, согласно которым вся деятельность учреждения реформировалась таким решительным образом и в такую противоположную сторону, что все сотрудники тут же напрочь забыли и об Алексее Алексеевиче, и о вчерашнем происшествии.

Все-то забыли, но не Алексей Алексеевич. Он хоть и передвигал вместе со всеми столы, меняя их местами, и, как все, силился понять: надлежит ли ему теперь заполнять Ведомость снизу вверх или же задом наперёд, тем не менее занимался всем этим как во сне, скорее, автоматически. Главная же его мысль, которую он наконец понял, была такая: он решил купить себе такой мобильный телефон, чтобы все эти молодые шутники прикусили язык и никогда больше не смели так с ним разговаривать. Такие честолюбивые и даже тщеславные мысли вовсе не были свойственны Алексею Алексеевичу и тем более оказались неожиданными для него самого.

После трудного реформенного дня Алексей Алексеевич зашёл в салон мобильной связи – прицениться. Там он в растерянности остановился перед нескончаемой витриной в четыре ряда, где, красиво подсвеченные лампочками, стояли тысячи телефонов такой невиданной красоты, что у Алексея Алексеевича даже забурчало в животе.

Заметив его затруднение, к нему тут же подскочил молодой человек в белой рубашке и галстуке. Таких молодых людей можно встретить в любом магазине, торгующем электрическими устройствами. Они все совершенно на одно лицо и с одинаковой манерой: одновременно заискивающей и хамской. Их знания о вверенных им устройствах настолько превышают знания обычных людей, что порой они с трудом скрывают, а иногда и вовсе не скрывают своего презрения к покупателям, которые сами не знают, чего хотят, и готовы купить любую дрянь, лишь бы на ней мигали разноцветные лампочки. Так, наверное, капитан Кук относился к папуасам, которые покупали у него стеклянные бусы.

– Вам помочь? – спросил молодой человек.

– Да, пожалуйста, помогите, – обрадовался Алексей Алексеевич. – Я бы хотел телефон.

– Наверное, вам нужен бюджетный вариант, – предположил молодой человек, присмотревшись к костюму Алексея Алексеевича.

– В каком смысле «бюджетный»? – не понял Алексей Алексеевич.

– Ну, в смысле соотношения цены и качества. То есть максимум надёжности при минимальной цене.

– Нет, – слегка обиделся Алексей Алексеевич. – Мне нужен самый лучший телефон.

– В смысле самый лучший из бюджетных?

– Нет, в смысле САМЫЙ ЛУЧШИЙ! – начал уже терять терпение Алексей Алексеевич.

– О! – обрадовался молодой человек. Глаза его нехорошо заблестели, отчего он стал похож на давешнего сослуживца Алексея Алексеевича. – Да вы, я смотрю, не простой покупатель! Пойдёмте-пойдёмте, я вам покажу – у нас есть кое-что для вас!

Только через час Алексею Алексеевичу с трудом удалось вырваться из рук молодого человека.

– Куда же вы? – трагическим голосом кричал тот ему вслед. Ранее скучавшая девушка за кассой хихикала уже не таясь. – Вот модель просто специально для вас – всего за двадцать девять тысяч девятьсот девяносто девять рублей! Это практически даром, уверяю вас! Джипиэс! Джипиэрэс! Эмэмэс! Вайфай! Блютус! Ирда!

Под эти варварские заклинания Алексей Алексеевич выскочил наконец из салона и бежал ещё метров пятьдесят, опасаясь, что его догонят.

Однако эта неудача вовсе не обескуражила Алексея Алексеевича. Отдышавшись, он хорошо поразмыслил и понял, что прежде, чем покупать Самый Лучший Телефон, нужно для начала хотя бы узнать: а зачем они вообще нужны, эти телефоны? Понятно, что по ним разговаривают. Но, как знал Алексей Алексеевич из разговоров молодых сотрудников, эта функция является далеко не самой первостепенной.

Так что в субботу Алексей Алексеевич отправился в публичную библиотеку и заказал там все журналы, посвящённые мобильным телефонам. Таких журналов оказалось необычайно много – чуть ли не больше, чем самих телефонов, которых, в свою очередь, было немыслимое множество. Однако Алексея Алексеевича это не обескуражило: он достал из портфеля пачку канцелярской бумаги и стал скрупулёзно выписывать на эти листы все технические параметры и цены. Заполнив лист, он откладывал его в сторону и брал другой. Вскоре у него накопилась целая стопка заполненных листов. Алексей Алексеевич посмотрел на часы: оказалось, что он провёл за этим увлекательным занятием почти полный рабочий день, а журналов оставалось ещё очень и очень много. Решив, что на сегодня, пожалуй, достаточно, Алексей Алексеевич сложил листы в портфель и пошёл домой. Там он склеил листы в большую ведомость и принялся её изучать одному ему доступным методом. На следующий день он снова пошёл в библиотеку, отчего ведомость увеличилась ещё в два раза.

В понедельник ему нужно было идти на службу, и впервые Алексей Алексеевич шёл на неё с неохотой: новая Ведомость казалась ему гораздо более важной и интересной. Он даже задумался о том, чтобы действительно взять отпуск, но от мысли этой отказался: отпуск – дело опасное. Придёшь из отпуска, а на твоём месте сидит кто-то другой. Тут лучше не рисковать. Так что Алексей Алексеевич решил ходить в библиотеку только на выходных.

Так он и стал делать: в рабочие дни он трудился над служебной Ведомостью, с нетерпением дожидаясь пятницы, а в субботу с самого утра бежал в библиотеку, где его уже узнавали и без всяких вопросов выдавали ему новые телефонные журналы. Может быть, его там считали за сумасшедшего, но Алексею Алексеевичу это было безразлично. Появлялись всё новые и новые телефоны, Ведомость всё росла и росла, и Алексей Алексеевич часто просиживал над ней до полуночи, изучая происходящую в ней таинственную и гармоническую жизнь.

Одновременно с составлением Ведомости Алексей Алексеевич собирал сумму, необходимую для покупки телефона. Жалованье его, как уже было сказано, было вполне достаточным, но небольшим. Как у всякого разумного человека, у Алексея Алексеевича были, конечно, сбережения на так называемый «чёрный день». Но сбережения эти были неприкосновенны до наступления по-настоящему чёрного дня – болезни, например, или смерти, а покупка телефона к этим случаям вовсе не относилась. Кроме того, сбережения эти лежали на каком-то хитром депозите, извлечь из которого их можно было только с огромными потерями. И, как бы Алексей Алексеевич ни хотел купить телефон, на это он пойти никак не мог.

Поэтому Алексей Алексеевич решил, во-первых, отказаться от еженедельных деликатесов (всё равно они, как правило, были малосъедобными), а во-вторых, перейти на более дешевые сорта сосисок и пельменей. Кроме того, Алексей Алексеевич заметил, что если есть пельмени с большим количеством хлеба, то их требуется гораздо меньше.

Также Алексей Алексеевич отложил на следующий год покупку зимних ботинок, а вместо того отнёс в починку старые, с отклеившейся подошвой, что сэкономило ему ещё почти тысячу рублей.

Но, несмотря на все эти меры, требуемая сумма набиралась очень медленно. Иной раз Алексей Алексеевич в отчаянии чуть было не решался снять деньги с депозита, но всякий раз останавливался – он же не окончательно ещё сошёл с ума.

К счастью, перед Новым Годом в учреждении выдали повышенную премию за успешную реформу. Премия эта была такая солидная, что даже превышала жалованье Алексея Алексеевича. Он подсчитал, что ему осталось копить нужную сумму всего три месяца, и повеселел.

На Новый Год он даже позволил себе кое-какие излишества: купил половину курицы гриль, три мандарина и бутылку шампанского: мама его покойная говорила, что Новый Год без шампанского – это не Новый Год, а мама не могла ошибаться.

А потом потянулась бесцветная и мокрая петербуржская зима. Алексей Алексеевич всё так же ходил на службу и в библиотеку, Ведомость уже с трудом умещалась в его небольшой комнате, и казалось, что это никогда не кончится.

Но однажды, проснувшись утром, Алексей Алексеевич увидел в окно солнце и вдруг понял, что всё кончилось. Как раз накануне он получил своё месячное жалованье, и теперь у него была сумма, необходимая для покупки телефона. Другой человек, может быть, побежал бы в салон мобильной связи сразу после службы, но Алексей Алексеевич был не таков. Он пришёл вечером домой, ещё раз тщательнейшим образом изучил Ведомость: не упустил ли чего? Не вкралась ли в неё какая-нибудь пагубная ошибка? Но нет: Ведомость была безупречна.

Алексей Алексеевич тщательно вычистил зубы, побрился, сварил в кружке яйцо в мешочек и не спеша выпил чаю с сушками. Поговорил с соседкой Софьей Андреевной о планах на непредсказуемую погоду и о непрерывно растущих тарифах на коммунальные услуги, вымыл чашку под краном, вернулся в свою комнату, оделся, ещё раз пересчитал свои деньги и в последний раз вышел из своего дома тем Алексеем Алексеевичем, которого мы знали.

В салоне мобильной связи его уже поджидал консультант – не тот, конечно, что когда-то так посмеялся над Алексеем Алексеевичем, а совсем другой: солидный немолодой мужчина, куривший трубку. Они в последние месяцы много обсуждали будущую покупку, и консультант испытывал к Алексею Алексеевичу большое уважение.

Сама покупка заняла совсем немного времени: консультант заполнил необходимые документы, и уже через пятнадцать минут Алексей Алексеевич вышел из салона с новым телефоном. При выходе у него мелькнула было дерзкая мысль: а вот взять и выбросить старый свой телефон в мусорный ящик! Но, подумав, он, однако, себя остановил: вот так взять и выбросить вещь, за которую заплачено триста рублей, вполне исправную, – это всё же слишком.

Он уже давно придумал, как предъявить новый телефон сослуживцам, чтобы это выглядело будто бы случайно: ещё в салоне он поставил будильник в телефоне на полдесятого (разумеется, он знал инструкцию наизусть, и поэтому ему было легко это сделать).

И получилось всё действительно наилучшим образом: в полдесятого, когда все сослуживцы уже приняли самый деловой вид и в кабинете наступила тишина, у Алексея Алексеевича в портфеле мелодично запел телефон. Он неторопливо достал его из портфеля и, наморщив лоб, сделал вид, будто читает на экране какое-то важное сообщение. Все сотрудники немедленно оживились: на самом деле, поскольку с верхнего этажа ещё не поступало никаких распоряжений, никто не знал, чем нужно заниматься.

– О! – воскликнул с искренней радостью всё тот же молодой сотрудник. Он как раз ожидал повышения по службе и поэтому сидел за своим столом, бесцельно раскладывая пасьянс в компьютере. Но, услышав звонок, тут же вскочил со своего места. – Алексей Алексеевич! С обновкой вас! Позвольте взглянуть?

Алексей Алексеевич будто бы нехотя протянул ему телефон.

– Отличный аппарат! – сказал сотрудник с некоторой даже завистью (душа Алексея Алексеевича беззвучно пела). – Я и сам себе такой собирался купить, да всё некогда.

Тут собрались вокруг стола и другие сотрудники. Они передавали телефон друг другу и искренне поздравляли Алексея Алексеевича. Люди – они добрые на самом деле, что бы там про них ни говорили. Кто-то даже предложил, что надо бы купить тортик и сухого вина и после работы это отпраздновать, но его не поддержали: после работы все сразу же убегали со службы как угорелые. У всех ведь семьи, дела, магазины, продукты.

Весь день Алексей Алексеевич просидел именинником. Он положил телефон на стол справа от Ведомости и занялся работой. Ему очень хотелось позвонить куда-нибудь: в службу точного времени или, может быть, в справочное бюро, но это было как-то неудобно делать при всех.

В конце рабочего дня к Алексею Алексеевичу подошёл всё тот же молодой сотрудник и шепнул ему на ухо, что договорился с другими молодыми сотрудниками зайти в одно местечко неподалёку, чтобы отпраздновать покупку. Алексей Алексеевич сначала было испугался «одного местечка», но потом махнул рукой: не каждый же день он покупает телефон – один раз можно.

Так что после работы молодые сотрудники повели его в какой-то подвальчик. Алексей Алексеевич проходил мимо него каждый день, но ему ни разу не пришла даже в голову такая мысль, что туда можно зайти.

Внутри подвальчик оказался неожиданно уютным и нестрашным. На каждом его сантиметре была какая-нибудь шутка: например, на табличке вместо «столик заказан» было написано «столик наказан». В туалетной комнате, куда Алексей Алексеевич зашёл вымыть руки, изнутри на двери было множество разнообразных крючков, щеколд, задвижек, цепочек, так что какой-нибудь подвыпивший человек мог бы остаться там навсегда. Рядом с обычной туалетной бумагой висела наждачная с надписью «садомазо». У Алексея Алексеевича было очень хорошее настроение, и все эти нехитрые шутки его от души развеселили.

Однако, когда стали заказывать напитки, Алексей Алексеевич заглянул в меню и пришёл в ужас, но решил, что совсем уж ничего не заказать нельзя, и поэтому заказал себе чашку чаю, хотя и она стоила ровно в пятьдесят раз больше, чем она стоит на самом деле. Но молодые сотрудники добродушно засмеялись над Алексеем Алексеевичем, сказали, что они угощают, и заказали ему какой-то напиток, цену которого Алексей Алексеевич даже побоялся посмотреть.

Напиток оказался очень вкусным, с трубочкой. Алексей Алексеевич от непривычки моментально опьянел, но как-то так, очень легко и приятно. Молодые сотрудники что-то оживлённо обсуждали и заказывали всё новые напитки и блюда. Алексей Алексеевич не понимал ничего из того, что они говорили, но радостно смеялся вместе со всеми – просто потому, что ему было хорошо.

Вскоре молодой сотрудник, который до того о чём-то шептался с другим молодым сотрудником, хитро посматривая на Алексея Алексеевича, подозвал официанта и что-то ему тоже шепнул. Официант кивнул головой и через некоторое время вернулся с двумя высоким бокалами, которые поставил перед Алексеем Алексеевичем.

– А теперь, – сказал молодой сотрудник, встав и попросив тишины. – Я хочу выпить за дорогого Алексея Алексеевича и попросить у него прощения. Алексей Алексеевич! Не сердитесь, прошу вас, на меня, за то, что я тогда над вами пошутил. Я ведь это совсем не со зла, а от большой к вам любви и уважения. Ну и, конечно, поздравляю вас с прекрасной покупкой – пусть этот телефон служит вам долго-долго!

Растроганный Алексей Алексеевич чокнулся своим бокалом с молодым сотрудником и со всеми остальными сотрудниками тоже и сделал глоток. «Нет-нет! – хором закричали сотрудники. – До дна! А потом второй тоже до дна!»

Алексею Алексеевичу не хотелось портить такой хороший тост, и он послушно выпил сначала один бокал, а потом второй.

– Что это? – спросил он после шёпотом у своего соседа.

– А, это? – сосед беззаботно махнул рукой. – Это коктейль такой просто. Называется «Недобитый фашист».

– Что фашист? Почему фашист? – испугался Алексей Алексеевич.

– Да не волнуйтесь вы так, – рассмеялся сотрудник. – Это просто шутка такая.

– А, шутка, – успокоился Алексей Алексеевич. – Да, смешно тут. – Он хотел рассказать сотруднику про наждачную бумагу, но тот его уже не слушал.

Очнулся Алексей Алексеевич на каком-то мосту. В Петербурге очень много мостов и всегда можно очнуться на любом, главное – вовремя сообразить, на каком из них ты очнулся. Алексей Алексеевич посмотрел налево и увидел Петропавловскую крепость, которую не узнать просто невозможно, из чего он сделал вывод, что мост этот Дворцовый.

«Как же я сюда попал? – задумался Алексей Алексеевич, и вдруг его охватила паника. – Телефон!» Он сунул руку во внутренний карман – всё в порядке, телефон был на месте. Алексей Алексеевич успокоился, но тут его поразила другая мысль: «Портфель!» Портфеля нигде не было. Алексей Алексеевич стал вспоминать, что там было важного в этом портфеле, но в голове у него был какой-то туман, и он так ничего и не вспомнил. Вытащив телефон из кармана, он посмотрел время (было глубоко за полночь) и понял, что прямо сейчас найти портфель ему не удастся. Хорошо хоть телефон он положил в нагрудный карман пиджака.

«Ну и ладно! – махнул рукой Алексей Алексеевич (в последнее время он, сам того не замечая, очень часто стал махать рукой). – Скорее всего, я его забыл там, в подвальчике. Завтра зайду по дороге на службу и заберу – не может же быть, чтобы его там украли».

Тем не менее нужно было как-то добираться домой. Порывшись по карманам, Алексей Алексеевич нашёл несколько десятикопеечных монет и один железный рубль. «Однако! – подумал Алексей Алексеевич. Он точно помнил, что до этого у него были две синие тысячные бумажки, оставшиеся от жалованья после покупки телефона. – Неужели обобрали?»

Однако, подумав, он вспомнил, как в подвальчике предлагал заплатить за всех, его останавливали, говорили, что у него всё равно столько нету, но он всё же вроде бы эти деньги кому-то отдал. Так что не обобрали.

Выяснив все свои обстоятельства, кроме попадания на Дворцовый мост, Алексей Алексеевич немного приободрился: пешком так пешком. До дому можно дойти за час, ну полтора – ничего страшного. Он поднял воротник и бодро пошёл домой через Васильевский остров, так ему показалось короче.

Несмотря ни на что, настроение у него было по-прежнему хорошее. И мысли у него были все какие-то новые и неожиданные: «А вот, – думал он, – скажем, Людмила Сергеевна! А что? Очень симпатичная женщина».

Однако это была слишком важная мысль, и Алексей Алексеевич решил её обдумать на свежую голову. Поэтому он стал думать про другое: а не взять ли ему действительно отпуск да и поехать куда-нибудь. Куда там все ездят? Да хоть бы в Турцию! Там, как рассказывала одна сослуживица, недорого и кормят очень хорошо. Отчего бы ему и не съездить в Турцию? Почему это ему ни разу ему в голову не приходило?

Мысль о том, что можно вот так вот запросто взять и поехать в Турцию, так поразила Алексея Алексеевича, что он даже остановился. И вдруг только сейчас заметил, что уж довольно давно рядом с ним едет машина с погашенными фарами.

Машина тоже остановилась, хлопнули дверцы, и к Алексею Алексеевичу подошли два милиционера: один, видимо старший, с усами, а другой сержант, наверное – Алексей Алексеевич плохо разбирался в погонах, но тоже с усами.

– Документы, пожалуйста, – вежливо сказал старший.

Алексей Алексеевич стал торопливо рыться в карманах. Хотя он никогда в жизни не совершил ни одного правонарушения, он почему-то страшно боялся милиции – наверное, с тех самых пор, как покойная мама пугала его, тогда совсем маленького, милиционером. Но документов нигде не было – видимо, остались в портфеле.

– Нехорошо, гражданин, – строго сказал старший милиционер. – Придётся проехать в отделение.

– А что? В чём дело? – окончательно перепугался Алексей Алексеевич. – Я что-то нарушаю?

– Конечно, нарушаете! – ещё строже сказал старший. – Ходите без документов ночью в нетрезвом виде. А у нас, между прочим, культурная столица! Что иностранцы про нас подумают? То-то и оно. Наркотики? Оружие есть?

– Что?! – прошептал Алексей Алексеевич и от ужаса чуть не сел на тротуар.

Старший милиционер сделал знак сержанту, и тот очень быстро и ловко обшарил все карманы Алексея Алексеевича и, в свою очередь, подал какой-то знак старшему.

– Ну ладно, – несколько смягчился тот. – Вижу, что вы не террорист. Где живёте, хоть помните?

– Конечно, конечно, – заторопился Алексей Алексеевич, видя, что дела вроде бы складываются не так уж страшно. – Большая Зеленина…

– Ладно, – старший милиционер показал на машину. – Садитесь, довезём. Нам всё равно в ту сторону, а вас ещё кто-нибудь ограбит, пьяного-то.

Алексей Алексеевич не стал спорить с тем, что он пьяный, и послушно влез в машину.

Сначала Алексей Алексеевич опасался, что его всё же отвезут в отделение, но, увидев, что машина действительно едет туда, куда нужно, успокоился. В машине было тепло, накурено, неразборчиво бормотало милицейское радио, и Алексей Алексеевич даже задремал после всех волнений. Но тут машина как раз доехала до станции метро, и Алексея Алексеевича выпустили наружу. Старший милиционер ещё раз строго наказал ему немедленно идти домой и ложиться спать, и машина уехала, оставив Алексея Алексеевича на пустынной замусоренной площади перед метро.

«Ну вот и хорошо, вот и славно!» – почти напевал Алексей Алексеевич, поднимаясь по лестнице, удивляясь тому, как всё хорошо получилось: не только не арестовали, но даже и довезли до дома. А то идти бы ему ещё и идти.

Он хотел проскользнуть в свою комнату незаметно, но это ему, конечно, не удалось. Софья Андреевна немедленно выглянула из своей комнаты и с изумлением стала рассматривать Алексея Алексеевича: раньше он никогда не позволял себе приходить так поздно.

– Добрый вечер, Софья Андреевна, – приветливо сказал Алексей Алексеевич, но Софья Андреевна ему не ответила.

Тут Алексей Алексеевич сделал неловкое движение, от которого с вешалки обрушилась чья-то твёрдая каракулевая шуба.

– Да вы пьяны! – с отвращением сказала Софья Андреевна, захлопнула дверь своей комнаты и загремела ключом, видимо опасаясь, что Алексей Алексеевич ворвётся в её комнату, устроит дебош и, что вполне вероятно, попытается её изнасиловать.

Алексей Алексеевич некоторое время постоял в прихожей неподвижно, а затем на цыпочках пробрался в свою комнату. Там он зажёг свет, снял пальто и сел на кровать. В комнате всё было по-прежнему, всё знакомое – та же лампа, стол, Ведомость, но Алексею Алексеевичу почему-то казалось, что он не был здесь давным-давно, будто бы он вернулся из какого-то далёкого и долгого путешествия.

Тут он зевнул и стал готовиться ко сну: разобрал постель, снял пиджак и полез в карман за телефоном, чтобы, по своему обыкновению, положить его на тумбочку. Телефона в кармане не было.

«Спокойно, спокойно! – приказал Алексей Алексеевич сам себе. – Я, наверное, по ошибке сунул его в карман пальто». Но и в пальто телефона тоже не было. Он тщательнейшим образом ощупал всю свою одежду – может быть, за подкладку завалился? Но знал, знал при этом точно, что телефона больше нет – сердце не обманешь.

«Я же… Где же… – проносились в голове Алексея Алексеевича обрывки мыслей. – Я же на мосту время смотрел!»

Мысль о том, что телефон могла украсть милиция, была настолько невыносима и ни с чем несообразна, что Алексей Алексеевич, слегка даже подвывая от горя, залез в тумбочку, где у него уже года три стояла бутылка самой дешёвой водки, для компрессов, сделал несколько глотков прямо из горлышка и снова рухнул на кровать.

Утром он позвонил на службу и сказался больным гриппом. У каждого человека, работающего на службе, есть ровно три возможности сказаться больным, когда он не болен, и Алексей Алексеевич в это утро использовал первую. На работе к его болезни отнеслись очень сочувственно и посоветовали горячее обильное питьё.

Совершив этот звонок, Алексей Алексеевич кое-как оделся и пошёл в ближайшее отделение милиции. Там он, вздрогнув, увидел за стеклянной перегородкой того самого старшего милиционера, который его накануне чуть не арестовал. Однако, приглядевшись внимательнее, понял, что ошибся: да, усы точно такие же, и глаза такие же небольшие, но не он, другой.

– По какому вопросу, гражданин? – спросил его дежурный неприветливо, зажимая трубку, по которой вёл очень важный разговор о каком-то вооружённом ограблении.

– Да вот… – заволновался Алексей Алексеевич, понимая, что очень мешает. – Телефон у меня пропал…

– Пишите заявление, – равнодушно сказал дежурный и собрался возобновить разговор.

– Видите ли… – забормотал Алексей Алексеевич. – Меня милиция остановила… И он пропал.

– Пьяный были? – спросил дежурный неприязненно.

– Да нет, нет… Так, немного с друзьями… Он до того был, я время ещё смотрел… А потом милиция… И нету.

– Вы хотите сказать, что вас ограбил патруль? – зловеще спросил дежурный и нехорошо сузил глаза.

– Да нет! Нет!! – совсем перепугался Алексей Алексеевич. – Я не знаю… Я, может, в машине обронил.

– Номер машины помните? Не помните? Как старший представился? Не представился. Понятно. Документы ваши покажите – паспорт, прописка… Ах, нету! Эй, сержант!

Но Алексей Алексеевич был уже на улице, – выскочив из отделения, он тут же свернул в какую-то арку, заскочил в парадное, из которого как раз выходила старуха с коляской, вбежал на пятый этаж и, задыхаясь, спрятался там за мусоропроводом, ожидая воя милицейских сирен.

Через полчаса, так ничего и не дождавшись, он бесшумно спустился вниз и, сделав огромный крюк, добрался до дома. Там он, стуча зубами, допил водку из бутылки и попытался снова заснуть. Но тут позвонил молодой сотрудник и радостно сообщил, что портфель Алексея Алексеевича жив и здоров, лежит всё в том же подвальчике и его можно в любой момент оттуда забрать.

Алексея Алексеевича уже вовсе не интересовал его портфель, но там был его паспорт, и поэтому он, надев старое своё пальто, чтобы обмануть милицию, всё же доехал (к счастью, у него был проездной билет) до подвальчика и забрал там портфель. Заглянул – всё на месте, и даже на самом дне лежит старый его телефон с раздвижной антенной.

Доехав до своей станции, Алексей Алексеевич зашёл в сберкассу и забрал все деньги с депозита. Теперь это уже было можно сделать, потому что настал тот самый чёрный день.

По дороге из сберкассы домой он купил ещё немного водки, чтобы не сойти с ума.

В общем, Алексей Алексеевич и на следующий день не пошёл на службу, и ещё на следующий, и вообще никогда больше не пошёл. Со службы каждый день звонили – сначала интересовались здоровьем, потом стали спрашивать, когда он появится. Алексей Алексеевич что-то врал в трубку, а потом звонить перестали, чему он был очень рад.

Как это часто случается с никогда не пившими людьми, он вдруг бурно и неудержимо запил. Даже сосед алкоголик, иногда встречаясь с Алексеем Алексеевичем возле туалета, качал сокрушённо головой: «Ну, ты, брат, того, полегче…»

Соседка Софья Андреевна пыталась его спасти – ежедневно вызывала участкового, скорую психиатрическую помощь, службу спасения и вообще всех, кого только можно вызвать по телефону, но всё безуспешно. Всего через пару месяцев служба спасения, выломав дверь, нашла Алексея Алексеевича мёртвым на полу.

* * *

«Ну-ну, – скажет всё давно уже понявший читатель. – Конечно же, после смерти Алексей Алексеевич сделался призраком и стал бродить по городу Петербургу в поисках своего телефона».

И что автор может возразить такому читателю? Да ничего он не может возразить. Был бы автор поизобретательнее, он непременно придумал бы к этой истории какой-нибудь неожиданный или фантастический конец. Но увы – жизнь наша, за малым исключением, однообразна и предсказуема.

После смерти Алексея Алексеевича с несколькими патрулями петербуржской милиции действительно произошёл ряд тщательно засекреченных от общественности происшествий. После этих происшествий состоялось тайное собрание всех милиционеров города Петербурга. Про это собрание ничего доподлинно не известно – в основном слухи и враки. Например, рассказывают шёпотом, что будто бы в середине этого собрания стояла чаша, куда каждый патрульный милиционер должен был накапать своей крови и принести страшную клятву, а потом каждый должен был сделать из этой чаши глоток. Ну и другую, тому подобную, чепуху.

Но так или иначе, с тех самых пор петербуржская милиция больше никогда не отбирает у подвыпивших прохожих мобильных телефонов. И если даже такой гражданин сам станет предлагать милиции свой телефон, его скорее застрелят из табельного оружия, чем к этому телефону прикоснутся. Если не верите – можете попробовать сами.

Так что иногда даже и от такой глупой жизни и смерти, каку Алексея Алексеевича, может быть польза. Польза – она штука такая.

Ангел

Василий Петрович встретил однажды в рюмочной Ангела.

Ангел был совсем на себя не похож, то есть довольно уже выпивший. Но Василий Петрович его всё равно узнал и спросил (ведь рюмочная – это специальное такое место, где можно задать вопрос кому угодно, даже совсем незнакомому человеку).

– Выпьем? – спросил Василий Петрович.

– Выпьем, – согласился Ангел.

Василий Петрович купил два по сто. Там, в рюмочной, сто грамм без названия стоили двадцать один рубль, а с названием – двадцать четыре. Василий Петрович на всякий случай купил с названием: ведь если какой-то предмет уже всё равно существует, то лучше пусть у него будет какое-нибудь имя, пусть даже всего за три рубля.

– Тебя как звать-то? – спросил Ангел, когда Василий Петрович вернулся с водкой.

– Василий Петрович, – честно ответил Василий Петрович. – А тебя?

Ангел задумался.

– Да зачем тебе, – сказал он наконец. – Всё равно не выговоришь. Ладно, давай выпьем.

Потом они ещё немного выпили – у Василия Петровича в тот день случились как раз деньги – рублей триста, что ли. Деньги, они у каждого человека могут случиться, даже у такого не слишком полезного, как Василий Петрович. Потом ещё немного выпили, а потом Ангел куда-то делся.

И оказался Василий Петрович каким-то образом на улице, освещённой очень жёлтыми фонарями – именно по таким улицам особенно любит ездить милиция. Милиция, она ведь что – она тоже живая, ей страшно ездить там, где совсем темно – мало ли что – вдруг выскочит злой какой-нибудь человек да и зарежет. А если фонари, то не так уж и страшно.

Поэтому милиция любит очень медленно ездить по таким улицам с выключенными фарами, и внутри машины темно. Только горят красные огоньки: сигареты, наверное, или, может быть, глаза. И если попадётся такой машине человек, недостаточно уверенный в своём существовании, из неё тут же выскочит милиция и человека этого ограбит до нитки. Приятного мало, конечно, но такая уж у них работа.

Но в тот вечер по какой-то причине никакая машина по улице с фонарями не ездила, и поэтому Василий Петрович дошёл спокойно до своего дома и заснул. Только перед тем, как заснуть подумал, что это, наверное, его Ангел спас.

И с тех пор если с ним случалось что-то хорошее, то Василий Петрович всегда знал, что это Ангел постарался. А если случалось плохое, Василий Петрович не обижался: мало ли что, ангелы тоже люди – может, выпил лишнего и не уследил.

А однажды Василий Петрович ехал в метро, и на станции «Пионерская» открылись двери вагона, а там, прямо напротив двери, на перроне лежал мёртвый Ангел. Рядом с ним сидел на корточках доктор, но ничего не делал из того, что нужно делать доктору, а вместо этого заполнял какой-то протокол. Над доктором полукругом стояли шесть пассажиров: мужчина, женщина, две старухи и молодой человек с девушкой. И лица у них у всех были одинаковые.

Тут двери закрылись, и поезд поехал дальше.

А больше с тех пор с Василием Петровичем ничего не случалось. Или, может быть, случалось, но он этого не заметил.

Скорее всего, он давно уже умер. Ну или, может быть, не умер – такое тоже с людьми бывает.

Женщина

Александр Васильевич пошёл как-то в фотоателье, чтобы сфотографироваться на проездной билет. Сейчас ведь без фотографии уже и в трамвай не пускают – мало ли что, вдруг взорвёшь чего-нибудь.

Надел Александр Васильевич свой костюм, галстук и пошёл в одно ателье неподалёку от Сенного рынка.

В ателье на Александра Васильевича посмотрели как-то странно, но на него часто смотрели странно, так что он давно привык. Причесался он перед зеркалом, сел в кресло. Фотограф, как обычно, попросил его сесть в самую неудобную позу и сделать самое глупое лицо (так нужно для хорошей фотографии) и уже через две минуты показал Александру Васильевичу его фотографию на экране телевизора.

– Позвольте! – сказал Александр Васильевич (он был очень культурный человек). – Позвольте! Но ведь это женщина!

На экране действительно была женщина, причём из таких женщин, которых Александр Васильевич всю жизнь не любил и даже опасался: до того добрая и приветливая, что понятно, что вот сейчас вцепится и разорвёт в клочья. С перманентом на голове.

– А вы чево, женщина, хотели? – грубо спросил фотограф. – Девочку, что ли?

И захохотал. Тут только Александр Васильевич заметил, что фотограф был изрядно пьян.

Чтобы не спорить с грубым фотографом, Александр Васильевич заплатил за фотографии и побыстрее ушёл из неприятного ателье.

Погода на улице как раз испортилась – в Петербурге это обычное дело, но и настроение у Александра Васильевича сделалось хуже некуда, так что искать другое ателье ему уже совсем не хотелось. Поэтому он махнул рукой и пошёл к себе домой.

Дома он выпил чаю, потом достал из кармана фотографии той женщины и внимательно рассмотрел: ну до чего же неприятная! Выбросил фотографии в мусорное ведро и даже вынес это ведро в мусоропровод, но неприятное чувство всё равно осталось.

Нуда и ладно. Посмотрел Александр Васильевич несколько телепередач (теперь много стали показывать передач – сиди да смотри) и лёг спать.

А утром у Александра Васильевича начался кошмар.

Пришёл он работу, чтобы там работать, а его не пускают!

– Вы куда, – говорят, – женщина лезете? Чего тут забыли?

– Да какая я женщина?! – кричит Александр Васильевич (а он почти вообще никогда не кричал в своей жизни, даже когда был мальчиком). – Вы что тут – все с ума посходили? Я же Александр Васильевич! Я у вас десять лет работаю!

– Это вы, женщина, с ума посходили! – кричат ему в ответ. – Давайте, давайте отсюда! А не то сейчас милицию вызовем, в дурдом на Пряжку поедете!

Выскочил Александр Васильевич с работы весь взъерошенный – ничего не понимает. Посмотрел на себя в витрине какого-то дорогого магазина: да нет же! Там всё тот же Александр Васильевич, только сильно помятый. И правда, видно, все с ума посходили.

Ну что ж делать – пошёл Александр Васильевич к метро: может быть, дома что-то придумается. Дома ему всегда было как-то спокойнее.

И уже в метро он заметил (а он стал уже гораздо больше замечать, чем утром, когда ещё ничего не подозревал), что все пассажиры тоже смотрят на него как-то странно: на шляпу его посмотрят, на пальто, на ботинки и отвернутся.

«Ну то есть, – подумал Александр Васильевич, – если предположить… ну только предположить, что я действительно женщина, то, конечно, женщина в мужских ботинках и шляпе действительно должна выглядеть странно. Хотя сейчас и не так одеваются. Но это, наверное, не такие женщины так одеваются, как та, что на фотографии».

С этими тяжёлыми мыслями Александр Васильевич доехал до дома. Там он разделся и пошёл в ванную, чтобы хорошо рассмотреть себя в зеркале. Но в зеркале был всё тот же привычный Александр Васильевич: какой-никакой, а всё же, без всякого сомнения, мужчина.

Александр Васильевич пожал плечами и решил устроить последнюю проверку: пошёл в сберкассу – там у него на книжке тысяч восемь лежало, рублей конечно.

Подошёл он к окошку и подал свою сберкнижку и паспорт.

Женщина в окошке проверила сберкнижку, открыла паспорт и посмотрела на Александра Васильевича:

– Женщина! – сказала она сердито. – Вы же своего мужа паспорт принесли.

«Всё», – подумал Александр Васильевич.

– Так это! – засуетился он. – Муж-то больной лежит, инвалид, не может он прийти.

– Так вы доверенность тогда несите, – сказала женщина уже немного добрее. – И приходите со своим паспортом и доверенностью.

– Да потеряла я паспорт! – воскликнул Александр Васильевич, сам даже удивляясь своей хитрости.

– Постойте, постойте! – задумалась женщина, встала и ушла куда-то. Вскоре она вернулась с паспортом: – Ваш? – спросила она.

Александр Васильевич с опаской взял паспорт, прочитал: «Александра Васильевна» – и фамилия та же, что у него. Прописана… да – прописана по адресу Александра Васильевича. И год, и даже дата рождения – все те же. И на фотографии, конечно же, та самая женщина.

– Да, это мой! – закричал Александр Васильевич фальшивым голосом. – Ужя искала-искала! Вот спасибо вам, девушка! – И поскорее выскочил на улицу.

«Ну и что же дальше делать?» – подумал он на улице. А что делать? Жить надо как-то. А с паспортом, что ни говори, жить всё же легче, чем без паспорта. Так что не всё так уж плохо.

Утешившись таким образом, Александр Васильевич купил на лотках возле метро какие-то дешёвые женские тапочки, неопределённого фасона, штаны и кофту да и пошёл опять домой.

Дома он снова выпил чаю и крепко задумался.

Понятно, что произошло нечто чрезвычайное и невероятное. К кому с этим обращаться и помогут ли – это совершенно неизвестно. Скорее всего, как обычно, будут одни неприятности, да ещё журналисты придут из такой газеты, какую все читают в метро. Позору не оберёшься – по улице потом не пройдёшь.

Поэтому надо осторожно. Во-первых, лучше про всё это вообще не думать: ну женщина и женщина. Женщин – их вон больше половины людей, живут же они как-то. Значит, и он сможет, если постарается, тем более что с паспортом, опять же, удачно получилось. Но главное: не думать, а то действительно с ума сойдёшь.

В общем, на следующий день купил Александр Васильевич газету объявлений и нашёл себе работу по специальности. Трудовую книжку у него не спросили – сейчас ведь главное, чтобы работу знал, а не что там у тебя написано. Работник Александр Васильевич был хороший, аккуратный, никогда не опаздывал, похмельный не приходил и на больничном не сидел. На работе его стали ценить и к следующему лету даже дали со скидкой путёвку в санаторий под Зеленогорском.

В санатории за Александром Васильевичем начал вдруг ухаживать полковник в отставке – солидный положительный мужчина, правда совершенно лысый, как сковорода.

Александр Васильевич сначала пришёл от этого в ужас и стал прятаться от полковника, но тот всё равно его однажды подкараулил и по-военному решительно объяснился. В том смысле, что он вдов, одинок и мечтает о спутнице жизни для ведения общего хозяйства. Есть у него мечта развести небольшую птицу: кур, уток, гусей и, может быть, даже фазанов, а сами понимаете, Александра Васильевна, без хозяйки это ему не потянуть. Только вот (тут полковник смутился) должен он честно сказать, что во время службы на ядерном полигоне мужское его здоровье, к несчастью, попало под лучевой удар, и он обязан об этом Александру Васильевну предупредить, чтобы впоследствии не было никаких недоразумений.

Последнее сообщение полковника несколько успокоило Александра Васильевича, и он попросил времени, чтобы подумать.

«Конечно-конечно! – воскликнул полковник. – Это у молодых – хлоп, и поженились, а через два дня хлоп – и развелись. А мы люди серьёзные!»

Александр Васильевич действительно серьёзно обдумал предложение полковника и в конце концов согласился. Милое ему раньше одиночество стало его тяготить: как ни отгоняй мысли, а они всё равно лезут, особенно по вечерам и когда уже лёг спать. А так будут хлопоты, заботы – думать особенно будет некогда. Да и гуси-утки – тоже неплохо. Александр Васильевич всегда втайне мечтал о собственном хозяйстве, да всё как-то не получалось с городской-то жизнью.

Так что уже через пару месяцев они расписались в ближайшем загсе и скромно отметили свадьбу: из гостей были только два бывших сослуживца полковника.

Александр Васильевич продал свою квартиру и переехал жить к мужу.

Жили они хорошо, никогда не ссорились и не спорили. Друг друга называли только по имени-отчеству.

Александр Васильевич научился вязать и готовить. Особенно удавался ему украинский борщ – полковник съедал этого борща аж по полкастрюли за раз. Александру Васильевичу это было приятно.

С работы он уволился и всё тёплое время с апреля по октябрь проводил в домике неподалёку от Токсово. Вокруг лес, грибы, малина – хорошо!

На выходные иногда приезжали внуки полковника – побегать по травке. Александр Васильевич их привечал: своих детей и тем более внуков у него никогда не было.

В общем, всё устроилось на удивление хорошо.

Только иногда, редко очень, глянет мельком Александр Васильевич на себя, проходя мимо зеркала, и удивится вдруг: «Да какая же я баба Шура?» Но тут же махнёт рукой: пустое всё, пустое, глупости.

Три

Петра Андреевича было трое. Это вовсе не означает, что он сошёл с ума и вообразил себя Господом Богом (хотя и такие случаи бывают), – нет, его на самом деле было трое.

Как это так получалось, Пётр Андреевич не очень задумывался. В детстве он вообще думал, что так и надо. А когда он стал замечать, что у остальных людей всё по-другому, он сначала задавал взрослым глупые вопросы, а потом очень быстро понял (ведь его было трое), что взрослым не нужно задавать глупых вопросов: ничего хорошего из этого не получится, хоть так спрашивай, хоть эдак.

Потом, когда он немного вырос, он одно время пробовал сам понять, как это так получилось, что его трое. Но скоро он это занятие бросил: чем больше он об этом думал, тем больше запутывался и даже однажды остался в четвёртом классе на второй год.

Так что Пётр Андреевич перестал про это думать: всё равно ничего, кроме вреда, от этого не получается.

После восьмилетки он поступил в физматшколу, потому что классная руководительница написала ему такую характеристику, с которой и в тюрьму бы не взяли, а в техникуме связи Петру Андреевичу пообещали, что, если у него не будет годовых троек, он сможет поступить без экзаменов в институт.

Закончив физматшколу, он действительно довольно легко поступил в институт учиться на инженера по станкам с программным управлением. Из техникума его выгнали со второго курса, и он болтался по улицам без дела и пил с такими же, как он, пэтэушниками портвейн, но зарабатывал он на заводе для своего возраста довольно неплохо: в месяц выходило чистыми рублей двести – инженер тогда получал в два раза меньше.

Тут Петра Андреевича забрали в армию, потом опять выгнали со второго курса, но на этот раз института, и снова забрали в армию.

Отслужил он во флоте и стройбате, демобилизовался, восстановился в институте, и тут его снова забрали в армию. Но служил он в этот раз совсем мало – всего три месяца: жена как раз родила второго. Пётр Андреевич демобилизовался и тут же с ней развёлся, потому что ребёнок был не от него, женился, опять женился и снова развёлся. Здесь ему стало казаться, что он опять, как тогда в детстве, запутался, и тогда решил больше не обращать внимания на свои женитьбы и разводы. Тем более что как раз тогда он сдавал кандидатский минимум и хорошо зарабатывал сварщиком-арматурщиком на ТЭЦ.

А потом началась перестройка и вообще неизвестно что началось. Магазин закрылся, на кафедре платили копейки, а потом вообще перестали. Пётр Андреевич ездил в Турцию за дублёнками, тут пришёл рэкет, Пётр Андреевич стал директором малого предприятия, отсидел полгода и занялся частным извозом. В общем, ничего необычного, всё как у всех.

Потом было что-то ещё, и ещё, и наконец Пётр Андреевич действительно окончательно запутался, перестал вообще что-нибудь понимать и однажды очнулся непонятно где, наверное на скамейке. Ему было очень холодно и мокро.

Однако он не стал сразу вставать и довольно долго лежал неподвижно с закрытыми глазами. Он сначала хотел сообразить, кто он, куда он мог попасть и не увидит ли он, если откроет глаза, какую-нибудь мерзость: труп, например, или голого мужчину. Но ничего сообразить Пётр Андреевич никак не мог.

Такое часто случается и с обычными людьми, но у Петра Андреевича была совсем другая трудность: он, наоборот, мог вспомнить очень много. То есть слишком много для одного человека.

Подумав про одного человека, Пётр Андреевич моментально открыл глаза и сел на скамейке. Он всё понял: он умер. И даже не один раз умер, а два. Потому что сейчас он был совсем один.

Ну, в первый-то раз он умер довольно давно. Или недавно? – оставшись один, Пётр Андреевич совершенно перестал понимать время. Одно дело, когда каждый день проживаешь втроём, и совсем другое – когда в одиночку.

Но, во всяком случае, он даже посетил однажды свою могилку в Новгородской области. То есть не могилку, а то место, где он умер, да и то приблизительно. А где могилка – это ему откуда знать? Он же не заметил, как умер, и не мог видеть, где его закопали.

Он тогда не то угорел от печки, не то с сигаретой заснул – кто его знает. Помнил только, что дым. Собака воет, а больше ничего.

А теперь вот, похоже, во второй раз умер. А где? Почему? Отчего-то в голову лезут какие-то шахтёры. Почему шахтёры? «Ну да ладно, – решил Пётр Андреевич. – Потом как-нибудь вспомню».

Осмотрелся вокруг: какой-то, похоже, парк. Народу вокруг никакого нет, только где-то неподалёку ездят машины. Из-за деревьев торчит крест – значит, церковь.

Петр Андреевич вообще-то к этому делу относился равнодушно. В молодости, ещё когда пробовал что-то понять, заинтересовался одно время – подумал, что, может, там родственник какой. Но как-то раз зашёл внутрь, посмотрел – нет, не родственник, совсем не родственник. Старухи какие-то копошатся, и пахнет не то чтобы противно, а неприятно. Поставил свечку кому попало и ушёл.

Но сейчас Пётр Андреевич почувствовал вдруг непонятное раздражение: «Тебе-то хорошо! – сказал он непонятно кому. – А я вот один остался!»

Но обижаться было бесполезно, так что Пётр Андреевич стал думать, как ему жить дальше одному.

Прежде всего, он совершенно не знал, как он попал в этот самый парк. Парк-то понятно где – в Ленинграде, то есть сейчас уже Петербурге. Здесь у Петра Андреевича жили несколько знакомых. Но некоторые из них наверняка считали его давно мёртвым, а другие, тоже наверняка, очень рады были бы увидеть одного из Петров Андреевичей, чтобы дать ему в морду или, может быть, даже убить. Только которого из них?

Хорошенько всё это обдумав, Пётр Андреевич не стал рисковать и разыскивать знакомых, а, вспомнив, как работал шофёром в армии, пошёл в автопарк и устроился водителем на маршрутный автобус. Его взяли на работу с удовольствием и документов даже не спросили: водителей на маршрутки всегда не хватает. Очень уж работа нервная и тяжёлая, так что берут всех подряд.

Вот и стал Пётр Андреевич ездить по сто сорок девятому маршруту: станция метро «Спортивная» – крематорий. Кому-то этот маршрут может показаться смешным, но на самом деле ничего смешного и даже интересного в нём нет – маршрут как маршрут.

И работа оказалась вовсе не такая уж тяжёлая: никто Петра Андреевича даже и не проверял. Захочет он выйти на маршрут – выйдет, а не захочет – так и не выйдет. Иногда проснётся он утром и подумает: «Ане хочу я сегодня работать!» И спит дальше. А иногда, наоборот, проснётся среди ночи, поворочается и чувствует, что надо бы выйти. Заведёт автобус, доедет до метро, заберёт пассажиров, отвезёт их до конечной и снова спит спокойно.

Зарплату ему никто не платил, но зато каждый пассажир давал Петру Андреевичу десять рублей одной бумажкой, даже если он и не просил. Часть этих десяток он сдавал в окошко кассы. Там никогда не говорили, что, мол, мало или много – сколько даст, столько и возьмут.

А себе он оставлял деньги только на бензин да на пищу – сосиски там или шаверму. Ещё он очень полюбил суп-доширак. Жил Пётр Андреевич прямо в автопарке в пустом гараже – квартиры у него раньше какие-то были, да все куда-то подевались.

В общем, ему всё нравилось. В первое время тяжело было одному, но и это прошло: как-то он совсем почти перестал что-нибудь чувствовать, а это тоже иногда полезно.

Ещё поначалу Петра Андреевича удивляло, что его пассажиры всегда ездят только в одну сторону, а обратно никто даже руку не поднимает на остановках. Он хотел даже спросить про это у других водителей. Но они все были калмыки или, может быть, тувинцы – бритые и ни слова не говорят, хоть спрашивай, хоть не спрашивай. Ну и ладно, подумал тогда Пётр Андреевич, значит, так и надо.

Один только раз сели два пассажира от крематория. Уселись на переднее сиденье, рядом с Петром Андреевичем, и за всю дорогу не сказали ни одного слова. Вышли они оба на проспекте Медиков и разошлись в противоположные стороны. Неприметные такие: отвернулся – и уже забыл, как выглядят.

Петр Андреевич немного постоял: какая-то вроде бы у него мысль появилась в голове – было в них что-то знакомое, что ли. Но тут сзади засигналили, и он поехал дальше – за новыми пассажирами. А обо всём задумываться – голова треснет.

Человек

Один человек умел разговаривать со зверями, птицами и даже насекомыми, а с людьми не умел.

Человека этого вообще нашли в мусорном баке. Он тогда был ещё очень небольшой человек: сантиметров тридцать пять всего ростом. Те люди, которые его нашли в баке, хотели сначала его съесть, потому что думали, что он докторская колбаса. А потом пощупали: мокрый. Докторская колбаса, конечно, тоже мокрая, но не так сильно. Поэтому не стали сразу есть, а сначала развязали. Смотрят – а там человек! Чуть человека не съели!

Тут как раз мимо шёл милиционер, огромный, метров пять ростом. Подложили человека ему – у такого не пропадёт. А сами спрятались в кустах и смотрят. Ну, милиционер шёл-шёл, видит – что-то лежит на дороге, пищит. Поднял, понюхал и унёс к себе в милицию.

И у милиционера этот человек и правда не пропал: сначала отдали его в дом малютки, потом ещё в какой-то дом, потом этот человек немного вырос, пошёл в школу, и там его стали учить разным предметам.

Но только никак у него не получалось учиться: всё ему как об стенку горох. Зададут домашнее задание – а он его даже записать не умеет, не то что сделать. Бились с ним, бились, да всё напрасно. Так и махнули на него рукой – решили, что дурак. Пусть сидит на задней парте.

Но тут пришла в школу новая учительница по математике.

– Кто это, – говорит, – сидит там на задней парте, ворон считает?

Тут отличница поднимает руку:

– А это у нас дурак, – говорит, – вы на него не обращайте внимания. Он ничего не понимает – просто так сидит.

Но учительница ей не поверила. Она молодая была, умная. Подошла к человеку, рассмотрела его внимательно и говорит:

– А ты не такой уж и дурак! Я так думаю, что ты притворяешься. А ну скажи, сколько будет семью восемь? – И линейкой замахивается.

Кое-как человек от неё в окошко выпрыгнул и убежал.

А вечером учительница домой пришла, включила свет: а у неё на стенах сидит четыреста миллиардов тараканов. Или, может быть, больше, их ведь никто не считал. И все шевелятся!

Ну, в общем, не стала больше эта учительница в школе работать, уехала куда-то, и никто её с тех пор не видел.

И человека после этого уже никто не трогал. Он сидел себе на задней парте всё время в первом классе и смотрел в окно. Только он не считал ворон, как все думали, а делал им разные знаки, а они тоже ему делали разные знаки. Ну, чтобы не скучно было.

Но в конце концов совсем ему надоело учиться в школе: все кругом говорят что-то непонятное, в тетрадках выводят какие-то загогулины. А зачем? Сами не знают зачем.

Так что однажды взял этот человек да и ушёл жить в парк. Парк был большой, и человек поселился в самом-самом дальнем его углу, где никто не гулял, только собаки бездомные. Нашёл себе ямку, насыпал туда сухой травы и стал жить.

В парке ему нравилось гораздо больше, чем в школе. Вороны носили ему еду из разных мусорных ящиков. Там этой еды так много, что вороны даже не могли её всю съесть – если бы они её всю съели, то обязательно бы лопнули. Так что еды им было для человека совсем не жалко.

А белки никакой еды ему не носили, потому что дуры. Но как раз потому что дуры, от них тоже была польза: найдёт белка орех и закопает на зиму. Потом второй орех, пятый, десятый. А мозгов у неё в голове так мало, что больше двух мест она запомнить не может. Так что можно спокойно выкапывать и есть – белка про них всё равно забыла.

В общем, зажил он – лучше не придумаешь: оброс со всех сторон волосами, грязи на него налипло столько, что зимой не холодно. Даже собаки ему завидовали, как он хорошо устроился.

А тут вдруг какая-то женщина забрела в этот угол парка непонятно зачем. Увидела человека и как закричит: «Ужас! – кричит. – Ужас! Ребёнок! Немытый! Нечесаный! Без родителей! В школу не ходит! Безобразие! Непорядок!»

Так сильно кричала, что опять пришёл милиционер, тот самый, который пять метров ростом, – думал, что кого-то убили.

Взял он человека за шиворот и отнёс назад в школу. Там его снова посадили на заднюю парту и опять про него забыли.

Ну и что из этого вышло хорошего? Ничего не вышло хорошего: однажды на уроке учительница водит, значит, пальцем по классному журналу, чтобы вызвать кого-нибудь к доске на казнь, а тут вдруг открывается дверь и заходит Медведь: страшный! – хуже директора. Все ученики попадали под парты, а учительница тоже упала на пол и притворилась, что будто бы мёртвая: мало ли что – вдруг Медведь не ест мёртвых учительниц?

Один только человек никуда не упал.

– Привет, – говорит. – Я тебя узнал. Ты – Медведь.

– Да, я – Медведь, – не стал спорить Медведь. – А вот эти все – дураки. Пойдём отсюда.

– Пойдём, – согласился человек.

Сел он Медведю на спину, и они ушли.

Так что если вы однажды встретите в лесу человека, который не очень похож на человека, вы не пугайтесь. Если вы не сделаете ему ничего плохого, то и он не сделает вам ничего плохого. Только ни в коем случае не разговаривайте с ним на человеческом языке – он этого не любит.

Зато если у вас с собой случайно будут шипучие таблетки – аспирин там или витамины какие-нибудь, оставьте, пожалуйста, несколько штук на пеньке. Он их потом побросает в реку и будет слушать, как они шипят – очень ему нравится этот звук. Никто в лесу так шипеть не умеет.

Дурак

А ещё вот жил на свете один дурак.

Этот дурак был такой дурак, что глупее его только ещё один дурак был, да и тот давно умер, потому что забыл, в какую дырку надо есть. Из него поэтому всё и выпадало, вот он и умер от голода.

А этот дурак был немного умнее: он хорошо знал, куда нужно засовывать пищу, только не жевал ничего – так глотал. Дадут ему яблоко – он проглотит яблоко, орехов – проглотит орехи. Он вообще очень всё любил, которое круглое, потому что глотать удобно. А квадратное не любил. И арбузы ещё не любил.

Ну вот, жил этот дурак, жил, толстый стал. Решил, что, значит, теперь жениться ему пора. Обулся он: правую калошу надел на левую ногу, а левой калоши у него вообще никогда не было, подвязал штаны верёвкой и пошёл искать себе жену. Принцессу конечно, потому что дураки только на принцессах женятся.

Вышел в поле, стоит, сомневается: «А в какую сторону идти? Да какая, – думает, – разница, Земля всё равно круглая, пойду куда попало». Это дураку какие-то люди сказали, что Земля круглая, а он и поверил.

Шёл он, шёл, уже Землю, наверное, всю по кругу обошёл раза четыре, а принцессы всё нигде нету. Он и под кустики заглядывал, и под камушки – нет, и всё! Некоторые женщины ему по дороге попадались, но точно не принцессы, это даже дураку было понятно.

А как-то раз забрёл он в болото. Комарища – жуть, кочки чавкают, и кто-то из-под них пузыри пускает. Другой бы испугался, а дураку всё одинаково, что болото, что не болото – идёт себе, в носу ковыряет. Вдруг одна лягушка (там вообще лягушек много было) говорит ему человеческим голосом:

– А ну поцелуй меня!

Посмотрел дурак на лягушку – очень уж она противная: грязная вся, тощая, сор на неё какой-то прилип, и не круглая она совсем.

– Ищи дурака! – отвечает.

– Как?! – кричит лягушка. – Я тут тысячу лет сижу, тебя, дурака, дожидаюсь, а ты меня целовать отказываешься?!

«Тьфу ты, какая лягушка попалась скандальная, – думает дурак, – вот разоралась-то!» Ну нашёл камушек побольше, килограмм на пятьдесят, и придавил её, чтобы успокоилась немножко. И дальше пошёл.

Выбрался из болота и шёл опять, шёл, долго-долго. Много чего по дороге встретил.

Нашёл однажды посреди дороги корзинку, изнутри кто-то пищит, и пирожками очень вкусно пахнет. Хотел дурак крышку открыть и пирожки все съесть (очень он был голодный), но тут пришёл Медведь, и дурак убежал поскорее. Так пирожков и не поел.

В другой раз черепаха какая-то всё ему говорила про ключик, но он её целиком проглотил, как всегда, не жевал. Может, и был у неё какой-нибудь ключик, кто её знает.

А однажды наконец нашёл он девушку, вроде бы похожую на принцессу. Залез он в нору какую-то, а там она лежит в гробу стеклянном, спит. Дурак будил её, будил: и нос её зажимал, и уши тёр, и за волосы дёргал – нет, не хочет она просыпаться. «Вот ведь дура какая, – подумал тогда дурак. – И зачем мне жена такая сонливая? Ни тебе поплясать, ни в дураков сыграть. Дрянь, а не принцесса, не годится мне». Открутил от гроба две какие-то штучки блестящие (очень понравились ему), насморкал в штору и ушёл. Только сначала для смеху засунул принцессе в зубы папироску и поджёг.

Идёт дальше, радуется, что так весело подшутил.

Ну, в конце концов видит он однажды: стоит дворец. Посреди дворца трон, посреди трона принцесса. Рот до ушей – тоже дура.

Стал ей дурак рассказывать про свои путешествия: как лягушку камнем придавил, про папироску. Принцесса хохочет, нравится ей. Потом дурак ей снова про то же самое рассказывает, а она опять хохочет. Так они хохотали, хохотали, пока не поженились.

Нарожали детишек себе много штук, все один другого дурнее, ползают везде, наступить некуда. Кошку ещё завели, собаку, хорошо зажили.

И вот сидит однажды дурак как-то вечером и лопает сырую картошку прямо с кожурой, икает. Жена его, дура, спичек не умела зажигать, а почистить картошку даже и не каждый умный умеет. Поэтому она как раз сидит и сама с собой играет в подкидного дурака на щелбаны. Детишки занимаются кто чем умеет: один в шкафу нафталин ест, другой сел на горшок и провалился, третий четвёртому ухо ножницами отрезает, в общем, всё как всегда.

И думает дурак: «Вот ведь как всё хорошо получилось! Жена у меня дура. И папа у ней дурак, и мама. И дети у меня дураки. И собака у меня дура. А кошка вообще совсем дура. Один я умный. Хорошо мне!»

И правда: ничего нет на свете лучше, чем когда все вокруг дураки, а ты один умный.

Вот так-то, дети.

Яйцо

Очень мало кто знает, что у Ленина в кармане жилетки, в котором он, пока был живой, носил часы, теперь лежит яйцо. Но зато те, которые знают, всё время пытаются это яйцо спиздить.

Про это яйцо есть разные верования: одни говорят, что в нём игла, другие говорят – ключик, а третьи хитро улыбаются и вообще ничего не говорят.

Спиздить это яйцо чрезвычайно трудно, если не сказать невозможно: как только какой-нибудь человек вынимает яйцо из кармашка, в груди у Ленина открывается дверца и оттуда вылетает птичка. Птичка эта взмывает под потолок Мавзолея, а затем с криком бросается вниз и клюёт человека прямо в темя. После этого он падает замертво. Если человек пришёл в шапке или в каске (были такие случаи), птичка клюёт его в жопу, и он тоже падает замертво.

Однажды один британский шпион проложил в Мавзолей подземный туннель и выкопался там ночью в титановом скафандре. Схватил яйцо и стал его бить. Бил-бил, но так и не разбил. А тут и птичка проклевала наконец ему скафандр. В общем, тоже умер.

После того как человек упадёт замертво, из-за шторки выходит Сотрудник, отбирает у него яйцо и кладёт его обратно в кармашек Ленину. А труп куда-нибудь девают.

Есть легенда, но никем не подтверждённая, что американским спецслужбам однажды удалось-таки спиздить это яйцо. Отвезли его в Америку, там его тоже били-били, но не разбили. Потом догадались распилить – оказалось деревянное.

А в кармашке новое откуда-то появилось.

Было ещё, говорят, несколько попыток спиздить птичку, но про это лучше не рассказывать – есть такие вещи, которые просто не нужно трогать пальцами. Просто не нужно – и всё.

Подземный Пушкин

Подземный Пушкин отличается от наземного также сильно, как крот отличается от мыши.

Мышь – существо относительно симпатичное: домовитое, но слишком уж суетливое. А крот угрюм, целенаправлен и думает исключительно о том, кого бы сгрызть. Весьма неприятный.

Вот и Подземный Пушкин тоже был неприятен: именно он написал такие произведения, как «во глубине сибирских руд», «пир во время чумы», «каменный гость», «буря мглою» ну и прочую всякую поебень.

Логично было бы предположить, что «мороз и солнце день чудесный» написал Наземный Пушкин – но нет! Наземный Пушкин занимался исключительно игрой в карты, еблей баб и стрельбой с дантесом.

А кто тогда написал все остальные произведения Пушкина? Вот это никому, совершенно никому так до сих пор и не известно. Возможно даже, что их никто не написал.

В порту

Ровно в полночь с линейного флагмана был подан Сигнал Особой Важности о торжественной встрече Высочайшего Тезоименитства.

В последний раз до того сигнал подавался к двухсотлетию дома Романовых, и по всему ему следовало быть благополучно изъятым вместе с ятем и фитой, но, поскольку морская грамота всегда выходила за рамки разумения комиссаров и начкомбедов, сигнал этот пережил не только продразвёрстку и коллективизацию, но, бери выше, войну, застой и ускорение и был выучен наизусть любым, самым худым нахимовцем до такой степени, что разбуди его с дикого бодуна в Буркина-Фасо после трёхдневного увольнения на берег к чёрному мясу – продудит он его тебе на голых губах и снова свалится так, что хоть окурки ему об пузо туши.

Сигнал Особой Важности был немедленно подхвачен и усилен флагманским же эсминцем и подводной лодкой без опознавательных знаков, у которой и перископа-то целиком не всякий достоин видеть.

И так они дудели, все трое, выкрашенные стальной краской, с номерами и без, по кильватер в шелухе и по ватерлинию в мазуте, флаги на реях и матросы у всех свистнутые наверх. Крутились решётчатые антенны, и прожектора шарили акваторию, пока не нашарили-таки виновника торжества, приговоренного за пьянство к пожизненному цивильному каботажу – Его Сегодня Тезоименитство, которое под счастливый женский смех металось без кальсон, тщетно прикрывая топорщащиеся яйца, по палубе чрезмерно освещённого прожекторами списанного буксировочного катера.

– Вот сука! – сказал адмирал всего и вся и дал по особой связи линейного флагмана телефонограмму жене, назвав её рыбкой.

– Вот пизда! – сказал капитан первого ранга флагманского же эсминца и приказал впустить на борт блядей.

– Как ты могла? – горько спросил капитан подводной лодки и весь в белом спустился в люк: ему всё равно два года валяться на дне одному, без женщин, от которых останутся одни запахи, да и те смутные, не чета вони от подлодочных матросов, переводящих на пердеж от ужаса совсем уже последний неприкосновенный кислород.

Так и повыли все немного, повращали прожекторами да и успокоились.

И то правильно. Главное – спутник вражеский не потревожить, который глядит вниз стеклянным глазом, и на всё ему насрать, пока триггер у него не сработает.

А отчего у него этот триггер срабатывает – этого он и сам не знает.

Ночь перед Рождеством

Однажды в ночь перед Рождеством явился к одному человеку Чорт. Обычная, словом, история.

Ну, с Чортом все знают, как надо поступать: намотать его хвост себе на руку, слегка высечь, а затем вскочить ему на плечи и лететь в город Петербург за черевичками.

Вот и этот человек всё именно так и сделал, хотя спроси его кто-нибудь: «А зачем тебе черевички-то?», он, пожалуй что, и не придумал бы, чего ответить. Так положено.

Полёт был не очень приятный: температура за бортом минус пятьдесят, но приземлились возле царицы-ного дворца вполне благополучно. Однако тут выяснилось, что никакой царицы в этом дворце давно уже нет: там развесили картины в богатых рамах, а в центре зала положили сушёного человека, да такого чёрного и страшного, что даже сам Чорт перекрестился два раза, правда задом наперёд.

Бабушка из бывшего дворца рассказала человеку, что старую царицу давно уж расстреляли в городе Екатеринбурге вместе с детками и мужем, так что царицы больше никакой нет. Зато есть губернатор, тоже женщина: добрая, строгая и справедливая. И живёт она совсем в другом дворце и ведёт к тому дворцу дорога из красного кирпича.

Пошёл человек по этой дороге, да, видно, не по той: оказался он незнамо где: там и фонарь-то один на всю улицу светит, а не то чтобы дворец.

Встретил зато по дороге молодого человека, который шёл кого-то зарубить топором, хвать – а топора-то и нету. Одна петелька под мышкой осталась: не то потерял, не то взять забыл. А без топора как ему узнать: тварь ли он дрожащая или право имеет? Ну и пошёл он тоже к губернатору, чтобы новый топор просить.

Потом встретили другого человека, в кальсонах и нижней рубахе, – шинель искал, очень из-за неё волновался. Ну и его тоже с собой взяли, может быть, и ему как-нибудь помогут.

Долго они шли. А улицы всё темнее, и дома всё выше. Совсем уже сил нет идти, а дворца всё не видно. Зашли они в какой-то тёмный и страшный подъезд да и заснули от горя возле батареи. И даже Чорт в кармане и тот заснул.

И не поняли они даже, что чудеса уже начались: поди-ка нынче в обычную ночь найди подъезд с тёплой батареей да без кодового замка!

И приснился им всем один и тот же сон: будто бы вошла в этот подъезд сама госпожа губернатор и вся свита при ней. Отчитала она придворных за грязь и непорядок, а потом посмотрела мудрыми своими глазами на всех четверых спящих и всё-всё про них поняла.

Взмахнула она рукой да и растаяла в воздухе. И вся свита тоже растаяла, будто и не было никого.

Тут и проснулись они все разом, сидят, глаза таращат. И оказывается, что желания их все осуществились: лежит на полу новая милицейская шинель с сержантскими погонами, а рядом стоят черевички. Ну не совсем черевички – скорее боты, зато войлочные, на резиновой подошве. И в одном лежат два рубля серебром, а во втором – единая карточка на все виды транспорта.

И молодой человек хлопнул вдруг себя по лбу: «Понял! Нет, не тварь я дрожащая! И старушку рубить необязательно. Хорошо-то как!»

И даже Чорту досталась тёплая лыжная шапочка с прорезями для рогов – чтобы не мёрзла у него лысина. Чорт, он ведь был совсем уже немолодой – даже и сам не помнил, до какой степени немолодой: последние восемь тысяч лет помнил хорошо, а предыдущие шесть миллионов – как во сне. Были они или не были? Действительно ли был он светлым ангелом или почудилось? Да какая разница – неважно это!

Важно совсем другое: счастье – оно возможно.

Красивая Женщина

1. У красивой женщины должно быть не менее одного и ни в коем случае не более трёх глаз.

2. Рот у красивой женщины должен располагаться чуть ниже глаз, при условии что красивая женщина не лежит и не стоит на голове.

3. Нос красивой женщины должен по возможности умещаться между глазами и ртом.

4. Голова у красивой женщины обычно располагается сверху, при условии что (см. п. 2).

5. Количество зубов во рту красивой женщины не ограничено, но не может быть числом менее четырех.

6. В носу красивой женщины должно быть не менее двух отверстий.

7. Уши у красивой женщины должны быть расположены симметрично какой-нибудь оси.

8. Внутри красивой женщины обязательно должен быть язык.

Зорка

У Зорки было два глаза, которые смотрели только друг на друга, и длинные волосы, растущие в том месте, из которого у мужчин растет плешь. У неё не было пупка на животе: вместо него был влажный по утрам рот, наполненный сладкой слюной, вкуса которой не знал никто, кроме неё самой. Зато у неё было по пупку на обеих ладонях, и каждый пупок можно было вывернуть так, чтобы он стал мужским пенисом.

Зорка была счастлива с собой, и у неё никогда не было мужчины, кроме неё, потому что мужчина, теряя с женщиной своё семя, теряет и ненависть, которая защищает его от внешнего мира, и тогда он становится слабым и ненужным, как котёнок, которого пожирает его мать. У Зорки же ненависть никогда не покидала её тела.

У неё было две тени. Первая принадлежала мальчику в очках, левое стекло которых было заклеено белым пластырем, а вторую тень Зорка украла у торговки-гречанки, усы которой были похожи на растущую из носа берестяную дудочку. Торговка спала на солнцепёке, широко раскинув ноги, и из ее грудей текло молоко, так и не выпитое шестью сыновьями, убитыми на Кипре в том самом бою, когда победа была так близка, что кони встали как вкопанные и пули летали как во сне.

Когда Зорка вытягивала тень из-под гречанки, та сказала, не разжимая глаз и рта: «Никогда не нужно пользоваться тем, что тебе принадлежит, потому что, пользуясь, ты берёшь в долг, и завтра, когда ты будешь принадлежать тому, что раньше принадлежало тебе, на суде у тебя не будет других защитников, кроме выпавших из тебя волос и состриженных с тебя ногтей».

Зорка запомнила эти слова и стала собирать себе защитников. Она поняла, что каждый день часть её падает на землю и утекает в воду, а место этой части занимает другая, принадлежащая чужим людям и животным, так что скоро от неё, Зорки, не останется ничего, кроме заблуждения в том, что это по-прежнему она.

Поэтому Зорка стала собирать содержимое своего горшка, выпавшие волосы и состриженные ногти в пакеты, которые она туго перевязывала ниткой и складывала в платяной шкаф. На каждом пакете она надписывала дату его наполнения, чтобы, когда придёт время, снова стать собой, ничего не перепутать и использовать пакеты точно в обратном порядке.

Вскоре шкаф был заполнен пакетами, и, когда Зорка однажды пыталась втиснуть хотя бы ещё один, несколько нижних пакетов лопнули, и она почувствовала, как часть неё вытекла на пол, и слюна во рту на животе в этот день пахла мужской спермой, которой Зорка никогда не пробовала на вкус. Чужая ненависть попала в её тело, не защищённое от мужской ненависти, потому что она никогда не была с мужчиной.

Утром Зорка разорвала ещё несколько пакетов и забыла своё имя, потому что в нём уже не было нужды.

Затем она стала рвать и топтать другие пакеты, и когда в комнату вошли люди, она лежала неподвижно посреди зловонной лужи, зажав ладони между ног.

Когда люди попытались разжать её ладони, чтобы надеть смирительную рубашку, оказалось, что они срослись друг с другом, поэтому никто никогда не увидел двух навсегда соединившихся пупков. Впрочем, в смирительной рубашке не было никакой необходимости, потому что Зорка стала просто большим прохладным куском мяса с костями внутри.

Доктор, осматривавший её в больнице, приподнял веки смотрящих в противоположные стороны глаз и, убедившись, что никто за ним не следит, сунул свой чисто вымытый медицинский палец в тот рот Зорки, который был у неё на животе. Достав оттуда песчинку, уже покрытую чёрной перламутровой слизью, доктор расстегнул штаны и при помощи тонкой стеклянной палочки ввёл песчинку в самое основание своего пениса.

Сделав это, он так широко улыбнулся, что у него треснуло одно стекло на очках, и ему пришлось заклеить его белым медицинским пластырем.

Любовь и Космос

В городе моего детства с неба часто спускались Космонавты.

Стоишь, бывало, вечером на балконе, а в небе над соседним домом летит охваченный пламенем спускаемый аппарат, и Космонавты внутри его смотрят на тебя сквозь языки пламени и радуются, что вот наконец-то они и дома.

Впрочем, Космонавты никогда не приземлялись на центральной площади нашего города, а улетали дальше – в Кургальджинские озёра, где и по сей день, может быть, бродят розовые фламинго с кривыми клювами. Там космонавты падали в озеро и, дожидаясь спасателей на вертолётах, рассматривали сквозь круглые иллюминаторы, как изумрудная жаба мечет икру и как подводный паучок носит в свой дом пузырьки воздуха с далёкой поверхности.

Потом Космонавтов вылавливали из озера, и они улетали в Москву за золотыми звёздами Героев Советского Союза.

Но однажды мимо наших окон пролетел вдруг очень страшный спускаемый аппарат: не светились в нём окошки, не выглядывали из них Космонавты, и упал он не в озеро, а прямо в степь и раскололся на две части. И лежали внутри него мёртвые Космонавты: Волков, Пацаев и Добровольский.

В булочной рассказывали (а в булочной всегда про всё на свете знают), что Космонавт Пацаев будто бы умер ещё в космосе, а Волков с Добровольским хотели вытолкнуть его тело через люк космического корабля, но не учли того, что в космосе нет воздуха, и тоже умерли. Это всё было очень страшно.

И с тех пор что-то такое случилось с космосом – вроде бы и летает там кто-то всё время, а кто? Как их фамилии? Зачем? Говорят, что за много миллионов долларов туда могут отправить кого угодно, даже если он самый последний подлец и мерзавец. Дрянь, в общем, а не космос. И Гагарин давно умер.

«Ну и где же тут любовь?» – спросит автора недоумевающий читатель.

«Любовь, она везде», – пожмёт плечами автор, плюнет на пол и уйдёт не попрощавшись.

Шарик

У бабушки моей на серванте с хрусталём стоял всем известный шарик: внутри него домик, собачья будка, ёлочки, и всё это залито глицерином. Когда потрясёшь такой шарик, начинает падать пенопластовый снег. Если трясти сильно, то внутри шарика начинается настоящий снежный буран – вообще ни зги не видно. А потом всё потихоньку успокаивается, и опять падает снежок, а потом жизнь там и вовсе останавливается.

Через много лет я купил похожий шарик своей тогда совсем ещё небольшой дочке – очень уж он ей понравился. Этот шарик был несколько усовершенствованным: трясти его было не нужно, потому что он стоял на подставке, а сбоку была ручка. Если покрутить ручку, с шарикового неба начинал падать всё тот же снег под бессмертную песню про элизу.

Кстати сказать, Бетховен был действительно нечеловеческим гением: даже когда не останется вообще никакой культуры, эта песня всё равно будет звучать для услаждения античеловеческих киборгов.

Да, про шарик. Если вращать ручку очень-очень быстро, в нём тоже начиналась буря, но вот что интересно – песенка оставалась такой же унылой и монотонной. Потом буря прекращалась, и снег прекращался, а песенка всё играла, играла, блядь, и играла.

Хочу Всё Знать

Когда-то очень давно, в прошлом, что ли, веке, перед кинофильмами обязательно показывали киножурнал. Перед взрослыми фильмами был скучный сатирический журнал «Фитиль» под редакцией вечноживого Сергея Михалкова, а перед детскими на экране появлялся неестественного размера грецкий орех, и к нему тут же прилетал в ракете пионер с задорным женским голосом и, вынув из кармана огромнейшую кувалду (как она там помещалась – одна из главнейших загадок моего детства), по очереди выколачивал из этого ореха слова «ХОЧУ!» «ВСЁ!» «ЗНАТЬ!». От четвёртого удара орех этот наконец лопался, и все могли убедиться, что внутри него ровно ничего нету – пустой.

Пионер этот с тех пор давно состарился или, может быть, улетел в какие-то другие счастливые места, в Северную Корею, или на Кубу, или же вообще навсегда покинул нашу капиталистическую галактику в поисках заоблачного своего Артека, но дело его не пропало: все те, кто его видел, и даже те, кто его никогда не видел и не увидит, и по сю пору обязательно ХОТЯТ ВСЁ ЗНАТЬ.

Правда, как раз те знания из химии, физики и астрономии, которые навязчиво предлагал зрителям забытый пионер, никого давно не интересуют: нет более бесполезных наук, чем эти, разве что математика. Зато все хотят всё знать про всё остальное.

Что мог узнать человек о мире в стародавние времена? Что Клавка родила не от Петра, а от Николая, Василий побил жену оглоблей, а председатель третий день как запил.

Теперь же пред тобою весь огромный мир, полный разнообразнейших происшествий, тайн и загадок – выбирай любую, какая нравится. Сколько миллионов долларов висит в каждом ухе Ксении Собчак? Пьёт ли президент Путин? Или, может быть, хотя бы курит? Чем в тюрьме кормят Ходорковского? На ком женился футболист Кержаков? Сколько зубов во рту Саддама Хусейна? Летал ли Гагарин в космос? Устроилась ли личная жизнь Кристины Орбакайте, в кого снова влюбился Игорь Николаев и когда это наконец кончится?

И вот парит человек над личным своим этим мирозданием, всеведущ и вездесущ, с пультом в одной руке и мышкой в другой, как Дух над водами. Хочет – свет сделает, а хочет – тьму, щёлк – и нету никого. Хорошо!

Ну что тут поделаешь, раз желаешь всё знать – знай. Но только вот от таких непомерных знаний мало-помалу развивается в человеке страшная скорбь.

Вот тебе прекраснейшая из блондинок с во-оот такими грудями. А вот она же с прыщом на носу и целлюлитом на жопе. Вот балерина изящной ножкой ножку бьёт, а за ремонт платить никак не хочет. Вон певец – плясал-плясал до тех пор, пока нос у него не отвалился, так он стал тогда малых мальчиков за пиписьки хватать.

Всюду кипит жизнь в этом подвластном тебе мире, и все в нём живущие – они или идиоты, или мерзавцы, или в лучшем случае просто тебя дурят. То есть вообще все: президенты, министры, артисты и футболисты. Особенно, конечно, футболисты – от футболиста никто даже и не требует, чтобы он складно разговаривал, но хоть мячик пнул вовремя! Нет, и того не умеет. Вон певица девушку изображает, а на самом деле цветное телевидение появилось, когда ей уже за сорок было. Вот вышел на сцену юморист и думает, что дураков потешает, а на самом деле это зрители пришли над дураком посмеяться. Вот депутат – у него же на лице всё про его жизнь написано, так почему он на свободе до сих пор разгуливает? Он же для людей опасный. Про министров вообще лучше не говорить: такому человеку ремонт в кухне не доверишь, не то что удвоение валового продукта.

Нет, глупость сказал Пионер. Не нужно ничего знать. В Багдаде всё спокойно – вот и всё, что необходимо знать про Багдад. Не нужно читать чужие письма, подслушивать чужие разговоры и сверлить дырочку в женское отделение бани. Ничего там хорошего не покажут, разве что тот же самый целлюлит в особо ужасающих размерах.

Ну а то, что действительно необходимо знать, так это всё равно узнаешь, никуда не денешься.

Люди добрые

Добрых людей на свете гораздо больше, чем требуется. Конечно, если спуститься в метро или зайти в собес, покажется, что их нет вообще ни одного, но это не так: за неприветливыми и угрюмыми лицами сплошь и рядом скрываются добрейшие из людей.

Главным качеством доброго человека является то, что он искренне желает счастья кому-нибудь другому и, что самое страшное, совершенно точно знает, что для этого нужно сделать. И делает! Добрые люди вообще гораздо энергичнее мизантропов и человеконенавистников: у них всегда найдётся пара минут для правильного обустройства чьей-нибудь жизни. Кто не спрятался, тот и будет счастливым.

Вот котик, например, любимый орёт: кошку ему надо. Орёт и гадит, гадит и орёт. А выпустить нельзя: там стригущий лишай, парша, глисты и другие коты, все бандиты – вернётся, если вообще вернётся, с одним глазом да и сдохнет. Поэтому для его же пользы следует отрезать ему яйца, потому что ему так будет лучше. Потому что его любят, а не любили бы – так бы и ходил как дурак с яйцами.

Под удары доброты чаще всего попадают родственники, но иногда может пострадать и совершенно посторонний человек: навалятся и осчастливят. Был, например, случай, когда ни в чём не повинной семье из какого-то далёкого города дали сто миллионов рублей из телевизионной лотереи. Так из них не выжил никто – уже на втором миллионе случилась у них белая горячка и мучительная смерть.

Хуже всего, когда у доброго человека есть возможность проявить свою доброту в больших масштабах. Вот, скажем, Гитлер – он же добрейший был человек! Он ведь даже мяса не ел, потому что ему зверушек было жалко. Он что, думаете, когда подстригал утром усики перед зеркалом, мечтал о том, сколько людей он сегодня сожжёт в печке? Нет, он думал о том, как всё будет прекрасно и волшебно, когда весь этот кошмар кончится, когда не будет уже этих пархатых, черножопых и узкоглазых и счастливые люди построят хрустальный купол над Антарктидой, а потом улетят в космос и будут все братья и сёстры – стройные, красивые и весёлые. И ведь так бы оно и вышло, да пришли злые грубые солдаты и всё испортили. А счастье было так возможно.

Но, впрочем, и по сей день добрые люди не убирают ладоней со лба и думают, думают непрерывно, чего бы такого ещё сделать, чтобы всем было хорошо. У человека злого, если он включит телевизор, может даже случиться разлитие желчи, до того там много любви, доброты и сострадания. Всем надо помочь: старушке – повысить пенсию, миллиардеру – передать в тюрьму продуктов, детям – освобождение от армии, родителям – достойную старость, узнику совести – свободу, президенту – третий срок. Всем чего-то не хватает, у всех в жизни хоть что-нибудь да не ладится.

И ведь всем им можно помочь! Одним выдать продовольственный набор, других расстрелять, чтобы не мешали наступлению счастья, третьим отрезать яйца, чтобы не волновались по пустякам, четвёртым предоставить свободу уличных шествий в кожаных трусах – счастливы будут все. Главное – не сидеть без дела, не дожидаться, пока оно как-то само устроится. А то ведь так и не увидим, как же он на самом деле выглядит – мир окончательно победившей любви и доброты.

Судьба Бармалея

Иногда очень интересно: а как дальше сложилась жизнь у бывшего разбойника Бармалея?

«Как я рад, как я рад, что поеду в Ленинград!» – приплясывал ничего не подозревающий злодей, вынутый из желудка педагогического крокодила.

Как сложилась дальнейшая его судьба в городе на Неве? Действительно ли он, как и обещал, стал торговать пирогами на Сенном или Сытном рынке? Или же, перекрестившись из африканца в Мустафу или Сибгатуллу, мёл по утрам ленинградские дворы? Атам война, блокада, и лучше про это не думать.

И как вообще ему жилось в пасмурном нашем раю, в просторе меж небом и Невой высотой в несколько десятков метров? Как оно вообще: от гамадрилов и крокодилов – и сразу в город высокой духовности? О том могли бы рассказать разве что нынешние афропетер-буржцы, продавцы арбузов и строительные рабочие с фальшивой регистрацией, да не расскажут. Пожалуются, конечно, на скинхедов, сейчас без этого нельзя, а как на самом деле – ничего не скажут.

Прекраснейший из городов вообще страшно ревнив и придирчив к пришлецам. Легче уложить в койку пиковую графиню и старуху процентщицу, чем добиться его благосклонности. О, сколько их упало в эту бездну! То есть приехали, побродили по каналам и мостам, все страшно рады, везде всё пообещали, но тут же и забыли. Вот и бредёт бывший новый житель через месяц-другой под вечным дождём обратно на вокзал – на билет вроде бы хватает, а на постельное бельё – уже нет.

А на самом деле всё просто: въехал в город – сдай свою бывшую душу и получи новую. Как новобранец в армии. Новая душа будет сыроватая и не очень новая, но другой здесь не носят. Даже классику русской литературы укропетербуржцу Гоголю пришлось это сделать. Кто не верит, может прочитать подряд, например, произведения «Сорочинская ярмарка» и «Невский проспект». Почувствуйте разницу, как говорили в прошлом веке.

Зато при выезде из города Петербурга (а те, кто сдал душу, уезжают из Петербурга только в Москву или за границу) вам всё отдадут обратно в целости и сохранности. И вот уже, одурев от счастья, вы, нарядившись в дорогие непрактичные одежды, скачете по мегагипермаркетам и педерастическим культпросветмеро-приятиям и лишь иногда, проснувшись ночью, недоумеваете: и зачем же это я потерял столько бездарных лет в том подводном городе? Каким я был идиотом!

Ну и хуй с вами, до свидания.

А с настоящим Бармалеем было совсем не так – всё наврал тараканий царь Корней Иваныч.

В настоящей, а не той, в которой мы живём, жизни Бармалей был коренным петербуржцем (именно в честь его дедушки-домовладельца названа Бармалеева улица

на Петроградской стороне). В конце гражданской войны он уплыл на одном пароходе с генералами Хлудовым и Чарнотой из Крыма в Турцию и там некоторое время скитался и голодал. Потом его занесло в Африку, где он начал разбойничать и по нужде людоедствовать, но всё равно страшно тосковал по родному городу.

Когда его там случайно встретила экспедиция из Ленинградского института этнографии, он не стал её грабить, а упал на землю и зарыдал: «Заберите, заберите меня домой! О, я буду, я буду добрей! Пусть в Кресты, пусть в психбольницу имени Скворцова-Степанова! О поребрик! О кура и греча!» Над ним сжалились, хотя в те времена это было не так просто.

В Ленинграде он быстро спился от счастья и положил начало династии бомжей (если присмотреться внимательно, все петербургские бомжи очень похожи между собой – это потому, что они все родственники) и вскоре умер.

Он был настоящий петербуржец. Царствие ему небесное.

Антураж

Даже удивительно, до какой степени важен антураж.

Вот, к примеру, наколки. Вы знаете, как делается наколка? Наколка делается при помощи шариковой ручки, хозяйственного мыла, швейной иглы и плакатной гуаши, разведённой на моче пациента. Если процедура прошла удачно, опухоль проходит через неделю, если неудачно – то не проходит. Рассказывали, что одному человеку в несколько заходов выкалывали на туловище тельняшку, и оставалось полосок пять-шесть, но тут-то пациент и помер.

А теперь то же самое, но в стерильном помещении: приятная готическая музычка, расписанный до самых ушей доктор (а какая красота у него там под халатом!), альбом с образцами, фотографии героических мужчин и волшебных дам с драконами на самых соблазнительных местах, блестящие инструменты – всё вместе называется «салон тату».

Наколки носят уголовники и воры. Если по несчастному стечению обстоятельств вы попадёте в одно купе с человеком в наколках, вы всю ночь будете сидеть на своей полке, прижимая к груди чемодан, пока бандит будет громко храпеть и кашлять (туберкулёз наверняка – в тюрьме заработал).

Человек же в тату вызывает безусловное уважение – сразу видно, что порядочный человек, и вы преспокойно заснёте.

Хотя, может быть, наутро о том и пожалеете, но зато хоть выспались.

Ну, или взять, извините за выражение, лапту. Никто даже толком не знает, что это такое. Что-то из старых фильмов: шпана, Марьина роща, рваные штаны, выбитые зубы, болельщик – безногий инвалид.

А если на стадионе? Да сто тысяч зрителей, да школьницы в коротких юбчонках синхронно делают шпагат. И выходят гладиаторы в шлемах и латах, и трибуны ревут от счастья. Кто у нас на первой базе? Подавай! И вот летит за мячиком сам лично Форрест Гамп, да что там – просто Том Хэнкс – честный и добрый парень. Бейсбол – что может быть благороднее бейсбола? Разве что боулинг (без антуража называется «кегли» – пластмассовые такие штуки для старшей группы детсада).

Да ладно, что там говорить о высоком.

Купим в магазине булочку за пять рублей. Разрежем её вдоль, сунем внутрь котлету, польём майонезом или кетчупом. Что у нас получилось? Получилась булочка с котлетой. А мы хотели гамбургер. Или даже чизбургер. Но не получается, хоть тресни – без клоуна, свободной кассы, девушки в кепке, менеджера зала получается всего лишь булочка с котлетой и ничего более.

Без необходимого антуража лепёшка из липкого риса с сырой рыбой никогда не превратится в суши, кактусовый самогон так и останется кактусовым самогоном для нужд мексиканских крестьян, а прокисший виноградный сок никогда не назовут красивым словом «божоле».

Поэтому антураж. Это важно.

Да вот хоть «баба». На что годится «баба»? Да ни на что не годится, её судьба – ходить с подойником и стаскивать кирзовые сапоги с пьяного мужа.

А вот если ту же самую «бабу» обдать кипятком, хорошо ощипать, отскоблить, вымочить, обесцветить и обезжирить, а потом добавить к ней искусственные ароматизаторы, красители, украсить её камушками, колечками, изящно упаковать, поместить в интерьер и правильно осветить – вот вам уже и не «баба» вовсе, а общечеловеческое сокровище стоимостью в миллионы долларов.

Не говоря уж о том, какая в ней после этого открывается бездна ума, вкуса, таланта, независимости, прогрессивных убеждений и вообще всего того, чему нам, кривым и волосатым уродам, остаётся только тихо завидовать.

Третьяк без маски

А я ведь однажды плакал от просмотра спортивного репортажа.

Было это году в семьдесят четвёртом, кажется. Ночью, часа в два, показывали решающий матч наших с чехами, в котором и должен был определиться, то есть подтвердиться, вечный и неизменный Чемпион Мира, то есть сборная СССР по хоккею.

Я очень любил тогда хоккей. У меня даже был особый альбом, в который я наклеивал фотографии, вырезанные из газеты «Футбол-хоккей» (была такая специальная газета), журнала «Физкультура и спорт», и выписывал даже по почте абсолютно чудовищный и бессмысленный глянцевый журнал «СКДА» (Спортивные клубы дружественных армий) в надежде найти там самый главный артефакт того времени, который назывался «Третьяк без маски». Третьяка в маске было очень много, а вот без маски – никто не знал, как он на самом деле выглядит. Есть ли у него усы, например? У рижского хоккеиста Балдериса они были.

Ну так вот. Я включил телевизор на самую маленькую громкость, какую только можно установить (матушке утром на работу) и стал смотреть. Первые полтора периода прошли как обычно у наших с чехами, то есть очень скучно. Кто-то куда-то поехал, но никуда так и не доехал, потому что вне игры или там проброс.

А потом началось Страшное. Нашим забили гол. Потом ещё два. И ещё один. В голосе комментатора Озерова появилась тревога. «Наши чешские друзья… – сказал он с некоторым укором, – повели со счётом четыре – ноль». Ладно бы это были канадские профессионалы (которых мы, кстати, разгромили буквально накануне), американцы, немцы, в конце концов. Но друзья! Да какие они, в жопу, после этого друзья! (подумал я тогда и был не так уж сильно неправ).

И тут выкатывается какой-то Холик (их там у чехов было штук пять Холиков и Голиков, и на воротах ещё стоял Холичек), берёт и забивает Третьяку пятый, и позорный очень гол: от конька, что ли, отскочило. Третьяку! Тому самому Третьяку, которому сам профессионал Фил Эспозито, вышедши один на один, не сумел забить, а тут забивает позорный какой-то Иржи Холик позорный гол!

Третьяка меняют. Выходит юный вратарь Мышкин и отбивает немыслимый удар. В нас с комментатором Озеровым оживает надежда: а вот сейчас, сейчас выйдет на поле заветная тройка Михайлов – Петров – Харламов, да что там – Покрышкин – Гастелло – Матросов, и защитник Ляпкин бросится на амбразуру, а потом подхватит дымящуюся ещё шайбу и забросит её мерзавцу прямо в ворота. И тут вратарь Мышкин тоже пропускает позорный гол.

«Да что же это происходит-то?» – спрашивает после некоторого молчания комментатор Озеров, царствие ему небесное.

И вот тут показывают скамейку нашей непобедимой команды. И сидит там Третьяк без маски и без усов, и Михайлов – Петров – Харламов, и любимейший мой игрок Александр Мальцев, и по лицам их я, совсем тогда ещё небольшой мальчик, понял: мы проиграли. То есть вообще. То есть ничего уже не произойдёт, и волшебства никакого уже не случится, да и не было его никогда.

Я не смог смотреть дальше. Я выключил телевизор и ушёл на кухню плакать.

А наши ничего: забили тогда в последние десять минут две шайбы, но, правда, ещё одну пропустили.

Писатель

Один писатель задумал написать книгу про писателя, который пишет про другого писателя, а тот пишет про четвёртого, и так далее.

Но пока первый писатель ещё только обдумывал сюжет, второй писатель уже дописал свою книгу до того момента, когда третьего писателя сбивает автомобиль, и про дальнейших писателей писать стало некому.

Тогда первый писатель сильно рассердился и убил второго писателя на первой же странице, оставив от него только случайно найденную рукопись, в которой речь шла не о том писателе, которого сбил автомобиль, а совсем о другом. Тот, другой, немедленно сел за пишущую машинку, и дело снова пошло на лад.

Сначала самый первый писатель очень этому радовался, но вскоре оказалось, что все следующие писатели пишут гораздо быстрее него, и поэтому вскоре в его книге появилась целая огромная толпа писателей, про которых он даже не знал, кто они такие. Кроме того, всё очень сильно запуталось, потому что один писатель написал книгу сразу про двоих, а ещё однажды два разных писателя написали про одного и того же, но он у них получился очень разный и поэтому сошёл с ума и написал какую-то совершеннейшую хуйню, но тоже про писателя.

Так что однажды у первого писателя появилось вообще непонятно что на пяти ногах, которое даже не умело разговаривать, но понятно, что тоже писатель, потому что видно, что хочет выпить. Самый первый писатель посадил его в трёхлитровую банку из-под огурцов, которая осталась от семьдесят второго, и кормил его мухами, но тот всё равно скоро умер. Но первый писатель даже этого не заметил, потому что ему было не до того: у него уже все люди на улице были писатели – и милиционеры, и кондукторы, женщины, дети – все до единого. Писатели бегали у него в кухне по потолку, расплодились в ванной и засрали весь подъезд. По ночам он не мог заснуть, потому что по нему всё время ползали писатели и его кусали.

В конце концов он решил всё это как-то закончить и выпрыгнул в окошко.

Однако и это не помогло, так как его рукопись случайно нашёл один его родственник и решил написать книгу об этом странном писателе, который писал про писателей.

Так что, видимо, это всё же Пиздец.

Принцы

Принцем может стать каждый. Точно так же, как каждый может стать героем, негодяем, алкоголиком или депутатом муниципального округа. Красивым и умным, если ты урод и дурак, стать очень трудно, а Принцем – наоборот, очень легко.

Главная и, собственно говоря, единственная функция Принца состоит в том, чтобы перенести свою избранницу в другой, гораздо более счастливый, мир. Счастье такого мира чаще всего состоит в значительном улучшении материального положения, жилищных условий и бытовых удобств.

Однако вовсе не все женщины думают лишь о раздельном санузле и двухкамерном холодильнике, и поэтому они легко могут обнаружить Принца в среде творческой интеллигенции – художников, писателей, поэтов, музыкантов и проч. Творческая интеллигенция очень редко когда может существенно улучшить жилищные условия, но зато предлагает то, чего нельзя купить ни за какие деньги, то есть атмосферу высокой духовности и интересный круг общения. Позже, правда, окажется, что в атмосфере этой очень сильно накурено, а круг общения напился, подрался и заснул, но это будет позже и в данный момент несущественно.

К слову сказать, то непомерное упорство, с которым женщины искали и ищут себе Принцев среди художников и поэтов, совершенно необъяснимо – люди они, как правило, много пьющие, с дурным характером и ни к чему, за малым исключением, не пригодные.

Однако есть важное условие: Принц обязан быть Прекрасен. То есть он не обязательно должен быть безусловно и общечеловечески прекрасен, а прекрасен именно с точки зрения осчастливливаемого объекта. Если он улучшает материально положение, но не прекрасен – это не Принц, а хорошая партия. И если наоборот – то тоже не Принц.

Да, бывают действительно такие женщины, которые полюбят вдруг больше жизни нечто пьющее, нищее и злобное. Они отмоют его, накормят, переобуют и поселят жить у себя в доме, но какой же это Принц? Никаким Принцем тут и не пахнет.

Любой, совершенно любой человек может исполнить функцию Принца в отношении какого-нибудь женского существа: директор – для менеджера младшего звена, менеджер младшего звена – для продавщицы ночного киоска, да даже самый распоследний бомж, от которого разбегается целый вагон метро, тоже может стать для кого-нибудь Принцем: накормить провизией из пакета и привести на свой тёплый чердак.

Внешний вид Принца не имеет слишком большого значения. Принц может быть толстым, лысым, пожилым, одноглазым, с бородавкой на носу и с волосами в ушах. Главное, чтобы он выполнял свою функцию и был прекрасен. Всё, больше ничего не нужно.

Каждому Принцу следует помнить одну важную вещь: как только он исполнил свою функцию (то есть переместил избранницу в улучшенные условия), он немедленно перестаёт быть Принцем. Он может оставаться сколько угодно прекрасным, но деятельность его в качестве Принца закончена в этом месте навсегда. Он, может быть, будет милым и даже (чего не бывает) любимым, но всё же домашним питомцем. Он будет храпеть по ночам, зевать, чесать брюхо, сморкаться в ванной и приходить домой пьяным. Какой же это Принц?

Впрочем, если ему так уж непременно хочется снова побыть Принцем, он может найти другую женщину. Пока живой, количество подходов не ограничено.

Общество потребления

Единственная задача консумеристического общества, как известно, состоит в том, чтобы впаривать людям как можно больше совершенно ненужных продуктов. Поэтому необходимо лишить даже нужные продукты тех свойств, из-за которых их, собственно, и потребляют: сахар должен быть несладкий, соль несолёная, горчица пресная, а масло немасляное (всё это втюхивается под видом «здорового» образа жизни).

Хороший пример – бигмак из Макдональдса: вроде бы предполагается, что это булка с котлетой и овощами, но на самом деле булка и котлета сделаны из одного и того же картона, салат и помидоры выращены на физрастворе, и всё это полито безвкусной горчицей и синтетическим майонезом. Понятно, что пищевая ценность такого блюда такая же, как у рулона туалетной бумаги: брюхо набить можно, а жрать всё равно хочется. Можно, конечно, съесть пять или десять бигмаков (ведро воды, как известно, заменяет стакан сметаны), но тогда человек становится очень жирным. И это хорошо! Потому что он платит огромные деньги за то, чтобы похудеть.

Ну или можно не есть десять бигмаков, а купить особые добавки, которые делаются из того, что не положили в бигмаки, типа гербалайф или витамины. Но всем известно, что в биодобавки и витамины добавляют наркотики, чтобы человек один раз их попробовал и потом уже не мог без них жить. Это дело, кстати, очень давно изобрели поляки – они под видом безобидных капель от насморка «галазолин» продавали сильнейший наркотик. Я знал нескольких женщин, которые без этого галазолина даже не могли выйти из дома, а некоторые, говорят, умирали, если вовремя его не употребляли.

Кроме того, от негодной пищи у людей развивается множество болезней, которые нужно лечить дорогостоящими лекарствами. А они, как известно, помогая, например, от печени, разрушают при этом селезенку, а от лекарства от селезёнки немедленно перестаёт стоять хуй.

И это тоже хорошо! Потому что растут объёмы продаж всякой виагры и резиновых игрушек, а это повышает занятость и увеличивает объём валового продукта.

А чем больше валового продукта, тем лучше. С этим даже никто и не собирается спорить.

Опять о свободе

Что нужно человеческому существу, чтобы ощущать себя свободным?

Ну, во-первых, очень много денег: чем больше денег, тем человек свободнее. Это всем известно.

Медицинскую страховку – а то вдруг заболеешь.

Автомобиль – чтобы не зависеть от общественного транспорта.

Пенсионное свидетельство. Кредитную карточку. Пожарную охрану.

Службу спасения и Министра Черезвычайных Ситуаций. Дорожную полицию. Круглосуточную аптеку. Развал, схождение и вулканизацию. Гаагский трибунал и страсбургский суд.

Истребители и авианосцы. Спутники связи. Птицефабрику и мясокомбинат. Тепло, горячую воду и электричество.

И всё равно всегда есть такая опасность, что в непредвиденном месте однажды выкопается никем не предусмотренный враг и всё это отберёт, взорвёт и съест.

Достойные люди

Вот надумает иной достойный человек посрать в чистом поле, спустит уж было штаны и усядется гордо орлом. Но охватит вдруг его беспокойство: а не сидит ли на том же самом поле совсем другого полёта птица – человек без совести, чести и принципов, стервятник и падальщик? Пристало ли почтенному человеку, ничем вовеки себя не замаравшему, даже и срать с таким на одном поле?

Вскочит достойный человек, оглядит окрестности зорко: нет никого. Но это ни о чём ещё не свидетельствует: отчего же не видны вокруг другие достойные лица? Может быть, чем-либо опозорено уже это поле? Не иначе что сам тот, чьё имя нельзя даже произнести среди приличных людей, приходил сюда и насрал кучу в самой середине! Или завтра же придёт и насрёт. Как покажешься тогда в приличном обществе?

Скрепляет тогда себя достойный человек, натягивает обратно штаны и идёт искать другое поле, на котором сидел бы безусловно беспорочный человек, не только ни разу не подавший руки негодяю, но и не дышавший с ним одним даже воздухом. Но нет нигде такого места! Пусть и раскинулись поля во все стороны, но они все либо безлюдны, либо расселись на них люди сомнительных нравственных качеств, а приличные граждане проходят всё поодаль, кивая благосклонно достойному человеку, но ближе всё же не подходят.

И понимает тогда он наконец самую главную мудрость нашего времени, заключающуюся в том, что в подлый и развращённый наш век, когда все кругом за редчайшим исключением скоты, подлецы и мерзавцы, единственное, куда и остается посрать человеку, не желающему ничем себя запятнать, – так это только себе в штаны.

Лампа

Всякий из нас зажигал однажды лампу где-нибудь на веранде далеко от города в непроглядной ночи.

И собирались на эту лампу страшные какие-то существа: соседи приходили попиздеть про им одним интересное что-то, и крысы вдруг решали, что сегодня им всё можно, и нюхали нас внимательно; выходило вдруг из темноты испуганное какое-нибудь существо – женщина или, может быть, кошка – и смотрело на нас фосфоресцирующим взглядом, оценивая оттуда, из темноты, – злой мы или не злой.

А в основном стучали очень сильно об лампу разнообразные насекомые. Вот уж кого действительно дохуя.

Ну и комары, конечно.

Валентин и Валентина

Над кремлёвскими курантами вспыхнула полночь. Редкие звёзды сбивали с ног одиноких прохожих. На Красной площади голубые ели стояли рядом друг с другом. Кремлёвский нетопырь злобно спал под чужим диваном.

«Кто я?» – спросил Ленин и понял, что у него нет языка. Ночной сторож ничего не ответил и убежал, высоко поднимая ноги в подшитых валенках, чтобы не замарать об говно подошвы.

Валентина шла на первое свидание. Подмышки её шуршали о болонию. Недоеная её грудь громко трепетала – Валентина была девушка.

Инженер Валентин поджидал её за углом Васильевского спуска с неприлично раздвинутой логарифмической линейкой. Ударившись об инженера мягкой грудью, Валентина приветливо распахнула плащ. Под плащом на ней было всё, что нужно для инженера.

Инженер смущённо посинел и упал на мокрый асфальт. Из его рта хлынул утренний компот.

После этого Валентина зачастила в его коммунальную комнату. Инженер Валентин мечтал построить в своей комнате паровоз из одних гвоздей и выехать на нём в первомай. Но мечта его не могла осуществиться из-за узости дверных проёмов и лестничной площадки. Валентин и Валентина часто читали друг другу художественные книги и готовились к будущей жизни, ведь Валентина была девушка.

Они поженились через два года при камвольном комбинате. Инженера спасти не удалось: он умер на руках у Валентины прямо на ступенях загса. Детей у них никогда не было.

Валентина заступила мастером на производство. На производстве она часто пела высоким девичьим голосом песнь о своей судьбе. Её ценили и не выпускали на пенсию, пока она не умерла.

После смерти у Валентины остались небольшие сбережения на сберкнижке и маленькая комната в Марьиной Роще, которая названа так в честь любви Валентина и Валентины.

Иногда в роще в память о них поют соловьи. А иногда не поют, но это уже никого не касается.

Хорошие новости

Люди очень любят новости. Когда нет новостей, кажется, что и жизни тоже никакой нет – всё как вчера, то есть неизвестно, наступил ли он, новый день, или не наступил? Если наступил, то, будьте добры, подайте какие-нибудь сегодняшние новости, неважно какие, но чтобы были не такие, как вчера.

А если их нет? Если вдруг ни с того ни с сего всё в порядке: никто не погиб, нигде ничего не взорвалось, самолёт не разбился, тогда что делать? А ничего тогда делать не нужно, потому что так не бывает: что-нибудь где-нибудь да произошло – народу вон сколько. Это в деревне может целую неделю ничего не случаться, так что даже старухи заскучают: и агроном новый не запил, и Верку разведённую никто не поколотил, а у пяти миллиардов людей что-то обязательно в каждый день произойдёт, какая-нибудь беда: в Китае наводнение, в Сибири оползень, в Африке разбился очередной самолёт Ан-2 с молдавским экипажем.

Раньше, при историческом материализме, новости были все скучные: ну кому, скажите, интересно узнать, что в Алексеевской районе какой-нибудь неизвестной области вспахано две тысячи гектаров зяби под озимые? Хорошо это или плохо? Много это или мало? Нет, такие новости никому не нужны. И где теперь этот исторический материализм?

Хорошая новость обязательно должна быть плохая: такая, чтобы человек, с одной стороны, порадовался, что эта новость случилась не с ним, а с другой стороны, мог бы от всей души посочувствовать.

Когда долго нет по-настоящему хороших плохих новостей, журналисты начинают скучать и придумывать всякую ерунду: про то, как в Алабаме женщина отрезала мужу половой член при помощи ножниц, а потом пришила обратно, маньяка какого-нибудь поселят в ближайшем парке, сочинят басню про то, что Хрущёв был женщиной, или другую какую-нибудь глупость.

Зато когда случается действительно большая неприятность – небоскрёбы в Америке начнут падать или ещё что-нибудь, все люди, которые занимаются новостями, становятся такими радостными, что даже возникает подозрение, что это они сами и сделали. Ну, чтобы было не скучно. И действительно, никому не скучно: горит, падает – красиво.

Глупые дураки когда-то мечтали построить такое пространство, где всем хорошо: от каждого по способности, каждому по потребности. И будто бы все тогда станут счастливые.

А новости? Где новости-то? Что – так-таки никто никого не зарезал и даже не изнасиловал особо замысловатым способом? Погоды везде стоят самые благоприятные, в магазинах всего завались и совершенно бесплатно, так что уже все пятьдесят квартир забиты предметами бытовой техники. И у соседа всё хорошо – улыбается, сволочь, и здоровается приветливо.

И новости все хорошие: там построили, а тут запустили. Изобрели бессмертие и вечный двигатель. Врачей ни одного не осталось, потому что все вокруг здоровые. На Марсе яблони, на Юпитере детсады. Денег у всех столько, что их уже никто не берёт. Из Галактики прилетели инопланетяне с новыми изобретениями. Остаётся только пойти в ближайший благоустроенный лес и удавиться от тоски на чисто вымытой осине.

Но так, по счастью, никогда не будет. А вот новости, они будут всегда.

Телевидение

Стыдно смотреть телевидение. Вряд ли кто-нибудь, если приличный человек, сознается, что смотрел телевидение. Лучше уж колбаски катать между пальцев на ногах и их есть, чем смотреть телевидение. Если кто-то и сознается, что смотрел телевидение, то только «случайно нажал кнопку», «пришёл в гости, а там» или «знакомый, который смотрит телевидение рассказывал, что» ну и так далее.

Телевидение смотрят домохозяйки или другое какое-нибудь человеческое говно, которое купило пиво-толстяк и смотрит матч «Луч-Краснодар» – «Рубин-Раменское».

А я вот легко смотрю телевидение. Хочу смотрю, не хочу – не смотрю, мне похуй. Если меня прямо сейчас лишить телевидения, я, скорее всего, этого не замечу. А если оно работает, так ведь и хорошо! Если работает телевидение – значит, есть ещё электричество, и пусть, пусть нет никаких новостей, но зато всё идёт своим чередом.

Кроме того, телевидение – это осуществление мечты.

Вот мечтает, например, тихий мальчик Максим Галкин о том, чтобы его смотрела вся страна, – и телевидение предоставляет ему эту возможность! Его действительно смотрит вся огромная страна. Кроме меня, всех моих знакомых и тех, кто это сообщение читает. А вся страна смотрит – докладывают Максиму Галкину осуществители этой его мечты на окладе или на процентах.

И любой другой человек тоже может прийти к ним на телевидение и осуществить там свою мечту по соответствующему прейскуранту.

А что там на самом деле смотрит эта огромная страна – это никому не известно. Если внезапно ворваться к любому её жителю в дом, то этот житель действительно сидит и послушно смотрит Максима Галкина или, может быть, сериал про Дом-2, или няню.

А вот чем они там занимаются, когда к ним никто внезапно не врывается, – это огромная загадка.

Строят, скорее всего, как обычно, у себя в подполе или на дачном участке огромную и умом непостижимую Жопу.

Список миллиардеров

Упоительнейшее это занятие – читать список российских миллиардеров! Нет в мире более увлекательного занятия, чем считать чужие деньги.

Читать этот список нужно не одному, а вместе с той самой Жабой, про которую говорят, что она душит. На самом же деле она если кого и душит, то только от обостренного чувства справедливости.

Ну вот читаем. Ладно, самого первого пропускаем, его и так все знают. «Как это пропускаем! – возмущается Жаба. – А жена его чего в косметическом салоне на двадцать пять тысяч долларов на себя намазала?» И действительно – что? Вытяжку из тех самых аленьких цветочков, что цвели в саду у Чудища? Мазь из толчёных костей Мэрилин Монро? Нет, фантазия автора тут решительно иссякает.

Ладно, читаем дальше. Ага, этот в тюрьме, этот тоже в тюрьме («Это правильно, – кивает Жаба), предприниматель, председатель, генеральный директор, Президент, Президент, Президент… Многовато что-то Президентов! Президент, как и Генеральный Секретарь, должен быть один на всю страну, мало ещё у нас порядка всё же.

Ага! – хоккеист.

Ну, хоккеист ещё туда-сюда – лёд холодный, шайба твёрдая, летает быстро, бьёт больно, да и деревянной клюшкой по хребту – тоже не праздник. Да об бортик с размаху промеж двух шведов – хрусть! Ладно, пускай у него будет миллиард – заработал.

Или вот теннисист, например, тоже видно, что старается – скачет. Час скачет, два, уже и смотреть замучаешься, а он всё стонет, но скачет.

Зато самый богатый в мире спортсмен играет в гольф. Клюшечкой по мячику – тюк, сел в специальную машинку, доехал до мячика и снова – тюк! Вот это совершенно возмутительно. Но он, к счастью, не наш, нам это не очень интересно.

Кто там дальше? Скульптор. Ладно, не будем про скульптора. Всё равно и без нас придут к нему однажды царь Пётр с Колумбом да и протянут ему каждый по каменной деснице для рукопожатия.

А вот композитор – он написал много песен. Все песни были очень популярные, но в память как-то так ни одна не врезалась. Ах вернисаж-вернисаж? Или это не он написал? Да какая, собственно, разница.

Был, между прочим, такой композитор Борис Мокроусов, написал множество прекраснейших песен – «сормовская лирическая», «костры горят далёкие», «вы нам только шепните» и много ещё. Так вот он, когда получил Сталинскую премию (это был не миллиард, конечно, но тоже очень солидные деньги), поехал в деревню и пил там со всеми окрестными колхозниками две недели, пока премия не кончилась. Вот это по-композиторски!

Но нет ныне больше таких композиторов.

Ага, вот под номером 393 опять заключённый.

Про первых-то двух понятно – страдальцы за грехи умученного юкоса, а этот просто так заключённый, и всё.

Хорошо ли заключённому быть миллиардером? Сразу отчего-то представляется пятиспальная шконка с балдахином, баланда из чёрной икры и параша от Фаберже. И нанятый артист из радио-шансон поёт страшно хриплым голосом: «Мне нельзя нал-л-лево, мне нельзя напр-р-раво! И нельзя мне солнца, и нельзя луны!» И текут по щекам миллиардера слёзы, ибо клетка, она и есть клетка, а хлеба к икре не дают ни за какие деньги. «Как там Надюха? С кем она сейчас? Одна? Тогда пускай напишет тоже», – поёт артист и тоже плачет. Эх!

Да ничего, ничего, не плачь, миллиардер. Всё равно вся наша жизнь – тюрьма, и тело наше – лишь клетка, в которой томится свободная наша душа, так что какая тебе разница, где сидеть.

Ну вот, жалко стало миллиардера.

Ладно, читаем дальше.

Так, это неинтересно, это тоже неинтересно – газ, нефть, олово, никель, аптечная сеть, пиво, мясокомбинат. Опять управляющий, председатель, заместитель председателя, член совета директоров… И ни одного космонавта!

Всё, кончился список. Ну и слава богу.

Старушечий Бог

Старушечий Бог отличается от Бога Куриного, во-первых, тем, что у него нет посередине дырочки. Это очень монолитный Бог, и никаких дырочек в нём быть не может: как сказал, так и сделал. В этом смысле Старушечий Бог очень похож на председателя жилищного кооператива или другого самого главного начальника. Одно главное отличие: он не ворует и воровать не может.

Старушечий Бог нетороплив и основателен: всякое дело он рассматривает со всех сторон и только потом выносит резолюцию. Это требует долгого времени, поэтому не все ещё пороки наказаны. Но когда они будут наказаны, в этом уже никто не сможет усомниться.

Старушечьего Бога можно задобрить: принести ему яблочек или домашней выпечки – он это любит.

Отряд старушек, вооружённый Старушечьим Богом, непобедим: у самого бесчувственного омона отказываются стрелять ружья и омон начинает шмыгать носом и разводить руками, чего омону делать нельзя никогда и ни при каких обстоятельствах.

Старушечий Бог – великая и страшная сила.

Интернет для начинающих

В интернете очень много юмора. По количеству юмора на одного посетителя интернет давно уже перегнал всех переодетых старух, все кэвээны и кривые зеркала, вместе взятые. Уже даже юмористы из телевизора потихоньку пиздят шутки из интернета, потому что у них самих столько шуток нет.

На один квадратный сантиметр интернета приходится как минимум одна шутка, и это только если не угодить в специальное шутливое место – там-то настоящий пиздец: помимо обычных шуток, которые изготовлены из букв, там есть шутки фотографические и даже кинематографические. Например, можно посмотреть сюжет о том, как какая-то американская женщина вела передачу с мотоциклетных соревнований, а тут в неё – хуяк! – врезается мотоцикл! Полбашки нету. Ну там много разного смешного.

Нормальный человек, конечно, старается обходить все эти места стороной, но всё равно ведь не убережёшься. Иной раз приличный вроде бы человек, от которого не ожидаешь никакого подвоха, вдруг тоже найдёт какую-нибудь шутку и давай её всем показывать! Как малое дитё, ей-богу – подымет с земли какую-нибудь гадость – и сразу в рот. И товарищам ещё всем даст пожевать.

Это всё потому, что в интернете все люди очень весёлые. Если появиться в интернете без смайлика на боку, можно очень быстро схлопотать в рыло. В интернете вообще очень просто схлопотать в рыло: только что вроде были друзья не разлей вода, а вдруг ни с того ни с сего забросали друг друга такими страшными хуями, которых у самих даже и нету, и пообещали тут же сесть в поезд или самолёт и самолично разбить пидарасу ебало.

Только никто, конечно, никуда не садится: дела у всех – завтра утром на работу.

Если бы хоть один процент таких обещаний выполнялся, в интернете давно бы не осталось ни одного неискалеченного человека, но этого пока не наблюдается. Говорят, что будто бы кто-то кому-то когда-то действительно дал при встрече в рыло, но никто не припомнит случая, чтобы хоть кто-нибудь попал хотя бы в травматологию. Так – посопят, поваляются на полу, как первоклассники, надёргают друг другу бороду или там пейсы, тут их и растащат. Ну, потом, конечно, каждый будет повсюду рассказывать, как вломил этому пидарасу.

А на женщин в интернете обижаться не принято: считается, что у них непрерывно происходит Цикл, так что чего с них взять, с дур ёбаных.

Чижик-пыжик

Всякий человек, если у него сверху расположена голова, а не тыква, обязан задуматься: а куда деваются те тысячи тонн рублёвых копеек, которые ежесекундно сыплются на голову этому несчастному созданию, так что у него даже образовалась от них плешь?

Если бы никто не убирал эти копейки, на месте впадения Мойки в Фонтанку давно бы уже образовалась огромная мель, делающая невозможным всякое судоходство по рекам и каналам. Тем не менее заметно, что никакой мели в этом месте нет.

Остаётся только строить догадки и фантазировать, потому что иначе это положение вещей объяснить невозможно.

Скорее всего, под чижиком-пыжиком живёт Подводный Бомж. Каждый вечер он собирает в полиэтиленовый пакет те тысячи килограмм копеек, что отскочили от чижик-пыжиковской лысины, и идёт в брынцаловскую аптеку на улице имени декабриста Рылеева, покупает там на все эти копейки настойку овса и выпивает, давясь и кашляя, а потом засыпает до следующего вечера. Он мог бы, конечно, на всё это забить и спокойно спать где-нибудь в Обводном канале, где его не потревожил бы даже микроб, потому что в Обводном канале вообще не может существовать никакая органическая жизнь, но этот бомж отчего-то выбрал себе именно такую судьбу.

На эти деньги он давно бы уже мог купить себе на Фонтанке квартиру с эркером и фонариком, но бомж с недвижимостью – это ведь оксюморон. Либо бомж, либо недвижимость – других никаких вариантов нету. И вот так легко менять свою идентичность – это, может быть, вы готовы хоть каждые пять минут, а для настоящего Подводного Бомжа это совсем не так просто, как вам кажется.

Когнитивный Диссонанс

Самые страшные когнитивные диссонансы – это первые пять, как то: первый, второй, третий, пятый, седьмой и одиннадцатый.

Все последующие: тринадцатый, семнадцатый, девятнадцатый, двадцать третий и так далее – вызывают в человеке такой счастливый смех, что люди, случившиеся поблизости, начинают волноваться и пытаться как-то этого человека спасти: раскрыть ему веки, пощупать у него пульс, сделать ему искусственное дыхание или, наконец, дать ему в ебало, чтобы он очнулся.

Но никому, вообще никому ещё ни разу не удавалось вернуть такого человека обратно.

После первых пяти – ещё условно можно, но он всё равно уже больше никогда не будет здесь счастлив.

А после тринадцатого ему уже до такой степени похуй, что даже мы понимаем, что он уже совсем не наш пациент.

Репка

На первый поверхностный взгляд сказка про Репку кажется варварской вариацией культурных древнегреческих апорий.

Действительно: для того чтобы выдернуть Репку, необходимо приложить некоторое усилие, условно равное единице. Дедка прилагает половину необходимого усилия, Бабка – половину половины, и так далее. К сожалению, дети не могут долго удерживать внимание и поэтому не в состоянии дослушать до таракана, пчелы, мухи, комара и проч., вплоть до самых элементарных частиц, но и тогда всё время не хватает частицы ещё более элементарной. Поэтому детям быстро сообщают счастливый конец: что будто бы Репка давно выдернута, и дети засыпают счастливые.

Но мы с вами не дети и поэтому прекрасно понимаем, что таким образом выдернуть Репку совершенно невозможно, из чего следует полная бессмысленность вообще всякого осмысленного труда.

С другой стороны, как люди практические и, опять же, давно уже не дети, мы можем задуматься: а почему бы, собственно, Дедке не позвать соседа (точно такого же Дедку) и, сложив усилие, не выдернуть эту самую Репку, чтобы закусить ею Водку?

Тут начинается второй (тоже поверхностный) взгляд. Для должного выдёргивания Репки второй Дедка должен быть абсолютно, повторяю – абсолютно, идентичен первому (математики меня поддержат или, может быть, поправят). В любом другом случае их совместное усилие будет чрезмерным (разрушающим Репку) или же недостаточным (Репка не выдернулась). А такое условие в обычной, нематематической жизни невыполнимо, это всем понятно. Поэтому Дедка пытается подобрать то усилие, которое необходимо для выдёргивания Репки путём всё более тонкого подбора силы воздействия.

И тут он сталкивается с такой штукой, что внешние условия при этом непрерывно меняются!

Ну и что делает Дедка: разумеется, он посылает всех нахуй: и Бабку, и Жучку, и Внучку, и наконец понимает, что Репку выдернуть невозможно. Точнее, возможно, конечно, но не ему, не эту Репку, не сейчас, и вообще пошли все в жопу.

И тогда он зовёт соседнего Дедку, они выдёргивают какую попало Репку (кривую, грязную и невкусную) и закусывают ею Водку.

Есть ещё третий и уж точно четвёртый взгляд, но там начинаются такие страшные дебри, в которые я, пожалуй, пока что не пойду. А скорее всего, вообще никогда не пойду.

Возвращение

Проснулся он ночью: ночь. Принюхался: пиздец пришёл. Накрыл пиздеца ушанкой, обул в сапоги, отправил дом сторожить.

Проснулся он утром: вечер. Пиздец дом не уберёг – спиздили пиздеца. Вместо дома хуй остался. Повесил хуй на прищепку – пусть подышит.

Проснулся он завтра: снова вечер. Пиздец пришёл обратно: спит. Снял хуй с прищепки, положил рядом. Проснётся – поест.

Проснулся он утром: шум. Прислушался: пиздец с хуем у соседей пизды получают. Через час вернулись и упали. Пизда еле живая. Налил ей молока в блюдце.

Проснулся он днём: никого. Пизда всех выебла, и её понесли обратно к соседям. Соседи не взяли, и она вернулась. Потом вернулся хуй, весь избитый. Положил его к пизде – так ему легче будет. Пиздеца нигде нет.

Проснулся он опять ночью: зима. Хуя с пиздой не видно: снег. И спать нельзя.

День не спит, десять, всю жизнь не спит, вдруг чувствует: идёт. Не слышен, не виден, но идёт. И если б были у него ноги, обвивали бы их полынь и клевер. И если б были у него руки, росли бы на них табак и хмель. И если б была у него голова, кружили бы над ней осы и шершни.

Пиздец! Пиздец вернулся!

Оно

Оно

– Слышишь?

– Слышу. Что это?

– Это штука такая – пиздйт.

– А почему пиздйт?

– Ну, научилось и пиздйт.

– А зачем?

– Блядь! Ну представь, что ты умеешь пиздеть, а больше ничего не умеешь. Ты бы чего делал?

– Ну, пиздел бы, наверное.

– Вот Оно и пиздйт!

– А можно, чтобы Оно не пиздело?

– Нельзя.

– Почему нельзя?

– А потому что Оно не умеет не пиздеть.

– А всё-таки зачем Оно нужно?

– Ну ёб твою мать! Вот ты знаешь, зачем ты нужен? – А хуй меня знает.

– Вот! Ты не знаешь, а Оно знает – Оно нужно, чтобы пиздеть.

– А может быть, всё же можно…

– Нет, нельзя.

– А может быть…

– Нет!

– Ну, я тогда пошёл.

– Пиздуй-пиздуй, гнида!

– Да ты сам пошёл нахуй!

Наступает неловкое молчание.

Через некоторое время собеседники молча расходятся в противоположные стороны.

Оно продолжает пиздеть.

Алкоголь

Как прекрасен пьяный человек! Когда лежит он со спущенными штанами на асфальте возле входа в железнодорожный вокзал, любой прохожий обязательно испытает чувство гордости. Пусть за себя, а не за него, ну так что ж? Кто более свободен в этом мире – тот, кто идёт с постылой своей работы домой, тянет исправно жёсткую свою лямку, несёт занозистый свой крест и выплачивает непомерный свой оброк или же тот, кто, не ведая забот, вольготно раскинулся в луже?

Пусть он презираем, грязен, гоним со всех работ, одинок и неказист лицом. Но это он, именно он взял Бастилию, Зимний, написал оперу «Хованщина», поэму «Москва – Петушки» и стихотворение «отговорила роща золотая». Зато трезвенники подарили миру Гитлера и Чикатилло.

Вот бредёт пьяный человек по колено в море, аки посуху, когда все остальные давно уже утонули, куда-нибудь в подводный град Китеж за пивом. Вот пошёл он пешком на небо, но споткнулся и упал, да прямо на вражеский дзот. И враг захлебнулся своими пулями, но вывернулся да обернулся милиционером, и очнулся герой под дрожащей от холода казённой лампочкой.

Пьяный человек всегда преследуем. За ним неустанно охотятся демоны с орлиными головами, они подкарауливают его, когда он, с трудом волоча ноги, возвращается с ночного своего дозора, валят его на землю и волокут в свой ад. Там они пытают его до утра, чтобы узнать у него Военную Тайну, но никогда ещё ни один пьяный им её не открыл, и поэтому мы все ещё пока живы. Трясясь от злобы, демоны выбрасывают героя из ада назад, под ненавистное им утреннее солнце. Кто из вас, трезвенники, видел хоть раз в жизни небо над вытрезвителем? Никто, ибо не для вас было перенесено туда это небо непосредственно из утерянного рая.

Трезвый человек лжив и прагматичен. Он продаст Родину и зарежет младенца, если это будет для него выгодно, и ловко заметёт следы. Пьяный человек сделает то же самое в порыве вдохновения, совершенно бескорыстно, и, протрезвев, ужаснётся. Если целуются двое пьяных мужчин, это не значит, что они готовы вступить в брак, – это просто означает, что они искренне любят и уважают друг друга. Может ли трезвый человек всей душой полюбить первого встречного, с которым знаком всего лишь полчаса? Никогда.

И ещё более прекрасным пьяный человек становится в пору глубокого похмелья.

Похмелье поверхностное несёт с собой лишь тошноту и головную боль, вполне доступные даже и для вовсе не пьющих людей. Глубокое же похмелье сопровождается столь же глубоким постижением непрочности окружающего мира. Похмельный человек осторожно ставит ногу на асфальт, зная, что под тонким его слоем находится бездонная яма, ведущая в никуда. Он героически фокусирует взгляд и этим удерживает от распада и исчезновения окружающий его город, населённый ничего не подозревающими стариками, женщинами и детьми. На плечи его давит свинцовое небо, а под ногами змеятся трещины. И он один во всём мире всё это видит и осторожно несёт на себе, боясь случайно уронить и разбить.

И что? Поставит ли кто-нибудь тихому герою за это памятник? Повесит ли на грудь его круглую медаль? Нальёт ли кружку пива, в конце концов? Никто. Мерзавцы.

Бизнес

Житель какой-нибудь менее благословенной страны может прожить всю свою скучную жизнь счетоводом в стеклянном ящике, жуя вечерами свою сытную и обильную ботвинью, а потом тихо и мирно помереть, полагая, что он прожил какую-то там жизнь.

Совсем не то наша Родина! Извилиста и непредсказуема поступь её, и всякий её обитатель, кроме разве что совсем уж бессмысленных младенцев, может похвастать самыми удивительными занятиями, в которые он был вовлечён в ходе многочисленных исторических событий. Почтенный профессор расскажет, как ездил челноком в Турцию за дублёнками, заслуженный артист расскажет о банных концертах, а иной уважаемый человек только покраснеет и ничего не расскажет.

Вот и я во времена благодатных экономических реформ начала девяностых годов прошлого века принуждён был заняться Бизнесом: в школе, где я работал учителем, платили хоть и регулярно, но очень смехотворно, а ведь семья, дети… В общем, как у всех.

Бизнесом в то время занимались все. То есть вообще все: одни покупали что-то ненужное, а другие им это ненужное продавали. Богатства, а уж тем более счастья это принесло очень мало кому: всё больше головы в кустах, чёрный ворон над головой и гроб с покойником летает.

Мне, впрочем, сильно тогда повезло: я начал с очень малого, то есть решил спекулировать сигаретами. Занял немного денег, подговорил школьного друга и полетел с ним самолётом в Москву – билет на самолёт в том удивительном мире стоил ровно столько же, сколько блок сигарет.

О как прекрасен был город Москва в начале девяностых! Тот, кто бывал, тот не забудет никогда. Всё Садовое Кольцо было тогда одним непрерывным базаром, и даже на Красной площади стояли бабушки с колготками. О благословенный город, не чета нынешнему тоскливому недоделанному ласвегасу, населённому неестественно весёлыми педерастами обоих полов и одуревшими от бессмысленности существования офисными менеджерами.

Сигареты, пригодные для спекуляции на родине, мы довольно быстро обнаружили в каком-то гастрономе на Новом Арбате. Однако кассирша отказалась продать нам пятьдесят блоков и направила в подсобное помещение к управляющему.

В подсобном помещении, однако, нас встретил совсем не управляющий, а незнакомый нам ещё тогда тип человеческого существа: в камуфляже и с бэджем на грудном кармане. Выслушав наши проблемы, человек в камуфляже молча махнул рукой, мол, идите за мной, и повёл нас внутрь катакомб. Мы совершили множество поворотов налево и направо и оказались в холодной и пустой комнате с бетонными стенами. Управляющего нигде не было.

– Теперь слушаю, – сказал человек в камуфляже.

Несмотря на всю мою тогдашнюю деловую наивность, я понял, что денег у меня больше нет. На товарища моего надежды не было никакой: человек он был прекрасный, но тишайший (сейчас он, кажется, имеет какой-то небольшой чин в администрации президента Назарбаева). Стало также очень жаль мою молодую вдову и дочь-сироту.

Я ещё раз рассказал про цель нашего визита, мучительно при этом раздумывая, как бы всё же победить, то есть убежать. Убежать никак не получалось.

В этот момент в помещение вошёл мальчик лет двенадцати. Он внимательно выслушал мой рассказ, затем подошёл к человеку в камуфляже и строго сказал:

– Николай! Ну сколько можно? Тебя же уже предупреждали!

Человек в камуфляже сразу же сник, повесил голову и зашмыгал носом:

– А чо я? Чо? Они сами пришли! – И ушёл пригорюнившись.

– Так, – сказал нам мальчик. – А теперь быстро отсюда! Чтобы я вас не видел!

Ну, мы не стали возражать и ушли даже быстрее, чем от нас требовалось.

Дальше неинтересно: мы всё же где-то купили эти поганые сигареты и даже довезли их до родины, да сами же в конце концов и скурили: очень глупо продавать сигареты, а потом их же покупать втридорога. Но главное не это, главное, что в тот единственный раз я навсегда понял: нет, не мне отгружать апельсины вагонами, отстреливаться от лихих людей из Калашникова и летать на чёрном бумере. Мой удел – весь век ползать среди камней от зарплаты до зарплаты. И как хорошо, что я это понял!

А то был у меня знакомый. Он, провернув несколько удачных спекуляций, решил, что ему теперь всё можно, занял у кого-то огромную кучу денег и заказал в Белоруссии пять вагонов мебели, которая обещала баснословную прибыль. Когда через пару месяцев он окончательно убедился в том, что вагоны эти даже не украли по дороге, а просто их никогда не существовало в природе, он правильно рассудил, что лучше не дожидаться, когда к нему придут, и сделать это самому.

Он достал каких-то таблеток, все их съел, потом позвонил любимой девушке, родственникам и близким друзьям и со всеми попрощался. Но не умер: таблетки, как и все товары в то время, оказались фальшивыми.

Тогда он достал других таблеток, настоящих, опять их съел и опять всех обзвонил. И опять не умер. В конце концов он так всех достал со своими звонками, что уже никто не брал трубку, и поэтому, когда он наконец успешно повесился на трубе в ванной, все друзья и родственники вздохнули с облегчением: он всё же оказался приличным человеком. И даже те, кто занял ему денег, не стали убивать никого из его друзей и родственников, потому что прекрасно знали, что денег у него никаких давно не было. Да скорее всего, они сами ему эту мебель и продали.

А вы говорите – бизнес.

Время

Одна девушка рассказывала, как на улице подошла к ней культурная старушка и спросила, который час. Девушка, как это ныне водится, полезла в сумочку, достала мобильный телефон и сообщила старушке время. «Но мне не нужно время из телефона! – воскликнула капризная старушка. – Мне нужно время из часов!»

И старушка эта кое-что таки понимала про время. То время, которое мы все почти сейчас носим с собой и держим в доме, – оно вырабатывается при помощи электронов, про которые точно известно только то, что они всегда находятся не там, где мы думаем. И в результате получается совершенно несусветная дичь: только что вроде бы было без четверти, но посмотришь в телефон через пятнадцать минут – а там уже наступило завтра.

Такие приборы годятся только на то, чтобы узнавать по ним, на сколько часов ты уже опоздал. Ну или про то, что всё равно уже никуда не успел.

Человек, пытающийся жить по такому времени, обычно носится как угорелый, глаза его бегают, язык его сух, и дыхание поверхностно. И жизнь свою он заканчивает как-нибудь нелепо: в автомобильной пробке или в очереди на излечение от простатита.

Настоящее же время делается совсем не так. Оно не скачет, как полкило блох, – оно вообще предпочитает никуда не двигаться. Время очень похоже на туман: если сверху ветер носит его клочьями, то в низинах оно лежит неподвижно.

Помните, в доме у бабушки обязательно был такой механизм для производства медленного-медленного времени: чтобы оно хоть немного двигалось вперёд, нужна была тяжёлая-претяжёлая гиря на каторжной цепи, которую каждое утро нужно было возвращать на место. И было долгое-долгое утро, и нескончаемый день, и бесконечный вечер. И ничего вокруг этого механизма никогда не менялось, и висели вокруг него всё те же портреты в синих рамках: бабушка в подвенечном платье рядом с мужчиной, похожим на артиста из кинофильма трактористы; давно всеми забытые родственники; испуганные наши родители, вытаращившие глаза из-за треснувшего стекла, за которым располагается уже вообще неизвестно что. Кровать с уложенными горкой подушками, на которой строжайше запрещёно валяться днём, и термос времён советско-китайской дружбы с завёрнутой в шоколадную фольгу пробкой, и муха лениво и неутомимо бьётся и бьётся жестяной своей головой об оконное стекло.

А если зайти в пустой дом в заброшенной деревне, то в нём обязательно найдутся сломанные ходики. Это значит, что всё: время кончилось и наступила, хули там, вечность.

Но не для нас: у нас в кармане пищит, в ухе звенит и в голове тикает. Типа, жизнь у нас.

Город

А известно ли вам, что такое город?

Если использовать методику полковника Фридриха Краусса фон Циллергута, который, как известно из произведения писателя Гашека, был редкостный болван, то город – это некоторое количество построек, собранных в одном месте для проживания и хозяйственных нужд горожан.

Можно, конечно, возразить, что в городе довольно часто можно встретить и такие здания, которые не предназначены ни для проживания, ни для хозяйственных нужд, – музеи, например. Но на самом деле музей – это тоже всего лишь склад полезных, не очень полезных и даже совсем бесполезных предметов. Даже вот Эрмитаж – мебель и посуда там неплохие, а всё остальное нормальный человек вряд ли станет держать у себя в доме. Есть ещё, впрочем, памятники – но у них тоже имеется полезная функция: они нужны для того, чтобы птицы меньше гадили на здания – ведь редкая птица может спокойно пролететь мимо памятника царю-освободителю или гениальному писателю.

Однако всё вовсе не так просто, как представлялось полковнику.

Время от времени в город приходят посторонние люди, чтобы отобрать у местных жителей все их жилые и хозяйственные постройки (о вечный квартирный вопрос!), и часто им это удаётся. Что делают завоеватели, обездвижив местное мужское население и насладившись горожанками? Они почему-то, вместо того чтобы вселиться в освободившиеся помещения и мирно там зажить, идут громить местные достопримечательности: колизей, ратушу, памятник народному благодетелю – всё, что напоминает о счастливом быте бывших жителей. Даже прогрессивные демократы – казалось бы, интеллигентные все люди – первое, что сделали после победы над палачами, это пошли ломать памятник давно мёртвому и совершенно чугунному председателю ВЧК. Раздражает потому что.

А потом мало-помалу устанавливается обычная тихая жизнь и бывшие варвары потихоньку обживаются и начинают сами водружать собственные монументы, капища и памятные знаки. И что интересно – на тех же самых местах, где раньше всё разломали.

И глядь – прошло каких-нибудь лет сто-двести а всё в городе по-старому. Ну, почти по-старому. То хазары, то татары, то белые, то красные, то коммунисты, а то демократы. А москвичи всё так же акают, вологодцы окают, в городе Ростове всё те же раки на базаре, а в городе Калининграде от самых неожиданных родителей родятся белокурые гансы и гретхены. И кто кого победил?

Но это, правда, не у всех городов получается. У иного города, Беднодемьяновска например, достаточно сменить название – вот и нет города. Жалко, конечно, но тут уж ничего не поделаешь – характер тоже иметь надо.

Друзья

Проблема уничтожения друзей стоит давно и чрезвычайно остро.

К сожалению, далеко не каждому человеку под силу организовать их публичное гильотинирование или тайный расстрел в подземных казематах (что всегда являлось обязательным эпизодом всякого успешного царствования), так что приходится пользоваться доступными средствами.

А необходимость уничтожения друзей несомненна.

Во-первых, почему-то считается, что друзьям позволено то, что ни в коем случае не позволено остальным людям. Это вообще свойственно отношениям между близкими людьми: при близких можно, нимало не смущаясь, икать, пердеть, чесать, где чешется, и сморкаться при помощи пальцев: на то они и близкие – поймут, простят и всё стерпят.

Во-вторых, за долгие годы знакомства с нами наши друзья составили о нас самое невыгодное мнение. Это перед неприятелем мы всегда готовы, выбриты, собраны и надменны, только врага мы разим смертельной шуткой, морозим ледяной вежливостью и потрясаем благородством манер. А в кругу друзей мы размягчаемся, расклеиваемся, ноем, развешиваем сопли, напиваемся в хлам и несём полный вздор. Друзья, как бы благожелательно они ни относились к нам поначалу, невольно постепенно меняют своё мнение к худшему. Они начинают разговаривать с нами снисходительно, порой раздражённо, а иной раз и наставительно. Да что там! Лучший друг часто легко пошлёт нас нахуй, а мы, вместо того чтобы расстрелять его на месте, притворимся, что так и надо.

Но нам-то совсем не того надо! Нам ведь надо, чтобы нами восхищались, слушали нас открыв рот и с уважением трясли руку. А что вместо того? Махнут рукой и похлопают по плечу – мол, ничего, не беда, хуже бывает.

Ну и самый тяжёлый случай – это когда какой-то человек с активной жизненной позицией и большим сердцем решит, что его друг вообще ни к чему не пригоден, и начнёт осуществлять руководство его жизнью – хуже этого вообще ничего не бывает, лучше сразу пойти и записаться в концлагерь.

Так что причин более чем достаточно.

Самый большой опыт уничтожения друзей накоплен разнообразными жёнами. Как правило, молодая жена сразу после брачной процедуры приступает к планомерному уничтожению всех друзей новоприобретённого мужа в целях их замещения своими собственными. Методы тут могут быть самые разные: один друг к ней грязно приставал на кухне, другой распространил порочащие сплетни, третий – пьянь и скотина, ну и так далее.

И методы эти, как правило, очень успешны: ну разве что соберутся бывшие лепшие кореша раз в год тайком где-нибудь в гараже, выпьют по полбанки, повздыхают «а помнишь, Серёга…» да и разойдутся по домам, трусливо нажравшись антиполицая.

Без жены сложнее. Самый, конечно, приятный и выгодный способ – это занять у друга очень много денег. Срабатывает практически всегда, но, к сожалению, далеко не у каждого друга есть очень много денег, чтобы их занять.

Остальные способы сложны и не всегда осуществимы. Например, чтобы по совету покойного певца Высоцкого тянуть парня в горы, необходимо специальное снаряжение, и ещё не факт, что тем самым, который раскис и сник, не окажетесь вы сами.

Так что тут нужно думать – мыслящий человек, как известно, всегда найдёт какой-нибудь выход.

Да! Совершенно забыл сделать важную оговорку: под словом «друг» в данном контексте вовсе не подразумеваются так называемые «друзья», расплодившиеся на наших просторах в последние годы под влиянием либеральных идей.

Электрическая почта

В последнее время люди пишут друг другу очень много писем.

Письма эти ненастоящие, то есть электрические. И таких писем гораздо больше, чем нужно живому человеку.

Это как с искусством фотографии: пока для изготовления фотоснимка нужно было уметь отмерить на аптекарских весах фенидон с гидрохиноном, поташ и буру – фотографий было очень мало, и все они были прекрасные. Ну не станет же человек заниматься таким трудоёмким делом для того, чтобы изобразить какую-нибудь чепуху.

Потом появились готовые смеси: проявитель и закрепитель. Фотографий стало больше, но процесс всё равно оставался слишком трудоёмким: накрываться одеялом, заправлять в бачок плёнку, вращать пимпочку проявочного бачка, потом печатать снимки с помощью увеличителя, думать над временем экспозиции, и в дверь ванной комнаты непрерывно стучат.

И вот тут появились фотосалоны. Нет, это была ещё не катастрофа – катастрофа случилась после изобретения цифровой фотографии. Весь интернет, да что там! – весь мир оказался погребённым под миллиардами мегатонн фотографий.

Вот так и с письмами: вырвать из тетрадки двойной лист, найти пишущую ручку, написать что-нибудь заветное, купить конверт, сложить письмо, заклеить языком, отнести в почтовый ящик – это всё ведь не так просто, и если уж донёс, то там, наверное (нет, наверняка!), что-то очень крайне важное, ну, как минимум для отправителя.

А как работает электрическая почта?

«Привет, – пишет человек откуда-нибудь из Австралии. – Как дела?»

«Да ничего, нормально», – отвечаешь ты ему туда, в Австралию.

«Погода как?»

«Да у нас тут зима, холодно, в общем».

«А у нас лето – хорошо!»

«Ну пока».

«Ну пока».

Стали бы мы идти на почту, наклеивать марку (марку! О, марку! – но это, впрочем, отдельная тема), чтобы написать вот эдакую дрянь? Не стали бы.

Помню, однажды в школьные ещё мои годы пришло мне Письмо Счастья, которое нужно было переписать пятнадцать раз и отправить по почте всем знакомым, и тогда всё у меня сбудется. Два дня! Два дня я переписывал это письмо от руки шариковой ручкой, потом отправил, и всё сбылось.

А сейчас можно отправить миллион писем за три минуты. За пять долларов. Миллиард – пять тысяч. Написать Письмо Счастья каждому жителю земли – двадцать пять тысяч. Денег таких, конечно, нет, но если заведутся, то можно, если сильно захочется.

Я вот так думаю, что во всяком деле должны быть затруднения. А иначе бессмысленно всё очень получается, вот как я думаю.

Жизнь в кастрюле

Учёные утверждают, что жизнь – это форма существования белковых тел.

Я бы с ними поспорил, потому что, например, варёное яйцо – это, безусловно, белковое тело, но при этом совершенно неживое. Но с учёными спорить бесполезно: у них всегда есть что возразить.

А вообще, учёные уже много тысяч лет пытаются изготовить Жизнь из чего-нибудь неживого, но получается у них плохо, то есть совсем ничего не получается.

Методов у них два: механический и химический.

Механисты раньше изготавливали заводных птичек, уточек и человечков. Птички чирикали, уточки крякали, а человечки плясали, но были при этом совершенно дохлые (это понимал любой ребёнок, расковырявший говорящую куклу).

Позже те же самые учёные изобрели компьютер: он тоже поёт, тоже крякает и притворяется живым, но всякий, кто на нём работал, прекрасно понимает, что он тоже дохлый. Да и вообще, что это за живое существо, которое можно уничтожить, просто вылив на него стакан обыкновенной водопроводной воды? Не бывает такой жизни.

Химики же сначала переливали что-то из колбы в колбу, читали заклинания, а потом перешли на молекулярный синтез, но и у них тоже ничего не вышло: вроде бы тот же самый вирус из тех же запчастей, а не включается. Настоящий вирус уже кур ушёл жрать, а этот валяется под микроскопом и хоть бы пошевелился. Единственное, что получается, – это приделать одному настоящему вирусу ноги от другого и посмотреть, что из этого получится. Получается в основном сибирская язва.

Между тем любой совершенно человек может изготовить Жизнь прямо у себя на кухне в обычной кастрюле: достаточно сварить супу погуще (лучше с картошкой) и поставить кастрюлю в тёплое место. Уже через два дня в кастрюле возникнет Жизнь.

Жизнь эту можно, конечно, вылить в унитаз, а можно за ней понаблюдать и побыть таким образом небольшим кастрюльным демиургом. Смотреть, как в кастрюле возникают и гибнут цивилизации, как растут и рушатся города, как брат идёт на брата.

Пока картошки ещё много, Жизнь внутри кастрюли будет довольно мирная, потом одни белковые тела начнут жрать другие белковые тела, а потом уже самих себя. В самом конце процесса в кастрюле останется немного чёрной пыли на стенках: всё – Жизнь закончилась.

Очень назидательно.

Вдумчивый исследователь, пронаблюдав это зарождение и гибель Жизни, должен подпереть подбородок кулаком и задуматься о том, что же следовало предпринять этой кастрюльной Жизни.

Можно было, во-первых, выбраться из кастрюли наружу, то есть в Космос. Например, из той кастрюли, в которой мы все живём, однажды вылетел Гагарин, облетел её вокруг и собрался уже лететь к звёздам (то есть к другим кастрюлям), но внезапно умер. А после него к звёздам уже никто лететь не собирается: летают в небе какие-то аппараты для того, чтобы жители кастрюли могли смотреть телевидение, слушать радиовещание и разговаривать друг с другом по телефону, но это совсем не то.

Во-вторых, можно как-то прогрызть дно кастрюли и утечь по трубам на волю, туда, где картошка никогда не кончается.

Ещё можно приделать к кастрюле механические ноги и уйти вместе с ней в ближайший овощной магазин.

Да много чего можно придумать, глядя на самую обыкновенную кастрюлю с протухшим картофельным супом перед тем, как её наконец вымыть и поставить в шкаф.

Звёзды

Если звёзды гаснут – это никому не интересно.

Самое страшное, что может случиться с человеком, – это вдруг внезапно попасть в звёзды, а потом так же внезапно оттуда навсегда выпасть.

Вот, помню, был в годы моего детства солист Главного детского хора по имени Дима Парамонов. Он пел звонким задорным голосом про то, что пусть бегут неуклюже и как с Алёшкой он поссорился и другие песни. Его называли русским Робертино Лоретти. Сам Леонид Ильич Брежнев целовал его мягкими своими губами на каком-то торжественном заседании. Тогда очень любили, чтобы во время заседания внезапно выбежали пионеры в шортиках и спели что-нибудь жизнерадостное, да и кому это может не понравиться.

А потом, уже в годы перестройки, как-то показывали по телевизору передачу про этого самого Диму Парамонова: голос у него уже не звонкий, а скорее сиплый, нос синеватый, работает где-то в жэке, и вообще всё на свете ему скучно. Это, наверное, действительно очень скучно, когда всё самое прекрасное в жизни давно уже случилось и закончилось.

Да и сам Робертино Лоретти, самый настоящий, итальянский, тоже ездит с печальными глазами по сельским клубам европ и африк с вечной своей и единственной песней «джамайка». Голоса у него никакого нет и слух так себе. «Это я, я – Робертино Лоретта», – говорит он и показывает документы. Ему верят с трудом.

Да кого ни возьми: вот у Майкла Джексона помаленьку отваливается всё ранее приклеенное, какая-то другая бывшая звезда (мужчина) приставал в мужском туалете к посетителям, за что и был справедливо посажен в кутузку.

Пузатые облысевшие рокеры, одно время собиравшие стадионы, вновь вернулись в дома культуры при станкостроительных заводах, где их немногочисленные пожилые слушатели, выпив пива балтика, по старой привычке послушно машут китайскими зажигалками, хотя все перемены давным-давно уже случились.

И петербургский дождь смывает с водосточных труб афиши с забытыми чьими-то лицами.

Сейчас, правда, добрые люди завели специальное учреждение для потухших звёзд, называется оно что-то вроде «Дискотека восьмидесятых». Там пожилые артисты (некоторые даже зарубежные, вроде ансамбля Бони-эм), страдая одышкой, скачут под собственные фонограммы двадцатипятилетней давности. Фонограммы сохранились плохо, и даже нынешние цифровые технологии справляются с ними с трудом: что поделаешь – время, время. Сожрёт всё и не подавится.

Особенно печально, конечно, смотреть телевидение. Вот скачут там какие-то люди, совсем молодые и не очень. Всё вокруг них блистает и переливается, у них полный рот чрезвычайно дорогостоящих, но непрочных зубов, и поют эти люди что-то такое же задорное, как прошлый Дима Парамонов, и вроде бы весело им, а в глазах у них отчаяние: «Не забывайте нас, люди!»

А люди – они что, они уже соскучились смотреть одно и то же и все побежали в соседний зал – там показывают бородатую женщину или мужчину в перьях.

Люди – они не злые. Им просто хочется, чтобы было непрерывно весело, чтобы шарики и фейерверк. Дети, одно слово.

Игры на воздухе

Игра – дело нехитрое: вот это наши, а вон те – враги. Наши должны сделать с врагами что-нибудь для них неприятное, например закатить им пузырь промеж столбиков или же засунуть этот же пузырь неприятелю в корзину. Если нашим удаётся совершить эти бессмысленные действия, тогда враг по непонятным причинам страшно расстраивается и даже обижается, но вместо того, чтобы попробовать объяснить нам, что так делать не нужно, начинает изо всех сил бегать туда и сюда, чтобы сделать нам точно такую же гадость. То есть ведёт себя самым максимально глупым образом.

А как нужно было правильно себя повести? Ну вот засунули мы ему пузырь в корзину или там в ворота и радуемся так сильно, что даже валимся все на пол или на грязную землю и катаемся там от радости в луже. А враг пожимает плечами и говорит нам: «Ну и что?» Тут мы несколько теряемся, встаём и говорим: «Так мы же вам гол забили!» А враг отвечает: «Да пожалуйста! Да на здоровье! Мне совсем не жалко – корзина у меня всё равно дырявая, а в воротах места ещё вон как много. Так что закатывайте сколько влезет!»

Вот и нет у нас уже никакой радости – мы же не тому радуемся, что закатили какой-то глупый мяч в какие-то дурацкие ворота. Мы радуемся тому, что враг огорчается. А если он не огорчается, то получается, что радоваться-то и нечему. И мы даже, страшно сказать, может быть, понимаем, что действительно сделали какую-то глупость. Ну как дети малые: закатили пузырь и пляшут. Как-то даже неудобно.

Тут бы, конечно, всем и разойтись и заняться чем-нибудь действительно полезным: раков, к примеру, наловить и выпить пива, но тут прибегают серьёзные мужчины и на всех кричат – на наших и на врагов: «А вы почему не радуетесь! А вы почему не огорчаетесь! А вы знаете, сколько за это заплачено, чтобы вы радовались и огорчались! Миллион! Тысячу миллионов! Тысячу миллионов миллиардов!» – и показывают бумажки: зелёненькие, жёлтенькие, синенькие – всякие. И чуть не плачут эти мужчины от огорчения, потому что они-то думают, что эти бумажки настоящие. Они за эти бумажки вообще могут убить кого угодно. Поплачут-поплачут, вытрут слёзы, высморкаются и убьют.

А мы, вообще-то, не звери – да и враги, честно сказать, тоже люди. Мы ж чего, мы тоже понимаем, что кто-то там как раз наловил раков, купил пива, сел перед своим телевизором и хочет посмотреть, как мы радуемся и огорчаемся, как падаем, как нам ноги ломают и всё такое. А мы тут стоим и зеваем. Нехорошо человека расстраивать! Человек этот, может быть, выточил ту самую гайку, которой наша корзина прикручена, или посеял тот газон, по которому мы бегаем.

А то, может быть, он весь день нацеливал настоящую ракету в Настоящего Врага. Мы же не знаем – а вдруг где-то там действительно есть Настоящий Враг, а мы сейчас просто тренируемся. И когда дойдёт до настоящего дела, то мы забросим врагу в корзину тонну тротила, и как там всё грохнет! И паучиные все вражеские детёныши как брызнут в разные стороны! И тогда Настоящий Враг по-настоящему как огорчится! Как встанет и как пойдёт на нас! А мы его клюшкой под ребро, и кегельбаном в лоб, и вообще у нас стрит, марьяж, четыре семёрки и пять тузов.

В общем, мы выиграли. Мы всегда выигрываем.

Здоровье

Здоровье – это самое важное, что есть у человека. Это вам скажет любая бабушка на вашем дне рождения. Всё остальное: деньги, дети, Родина, мир во всём мире и цены на нефть – является второстепенным. Если есть здоровье, то и денег будут полные карманы, и мир во всём мире, и цены на нефть будут самые благоприятные. А даже если и денег не будет, и мир так себе, и цены хуже некуда – то и ничего. И в самом деле, зачем человеку нужен миллиард долларов и чистое небо над головой, если ему всё равно можно есть только манную кашу через капельницу? Тут бабушки, конечно, совершенно правы.

Глупая молодёжь этого ничего не понимает. Она пьёт химические напитки, питается всухомятку ядовитыми гамбургерами, дымит табаком, и не только табаком, гуляет всю ночь до утра, а потом вступает в беспорядочные половые связи с кем попало.

Потом, конечно, этаже самая молодёжь, уже изрядно облысев и по разным причинам раздавшись животом, спохватится: тут колет, там ноет, здесь ножка болит, а на самом верху глаз дёргается. То-то! Раньше думать надо было головой своей и слушать умных людей, которые знают, что к чему. А теперь что – лечиться нужно, пока не поздно.

И бежит тогда бывший молодой человек в поликлинику или лабораторию, где ему за один приём делают тысячу анализов. И каждый, абсолютно каждый медицинский специалист с удовлетворением находит в несчастном посетителе десяток-другой неполадок по своему профилю. Ведь всем известно, что не бывает здоровых пациентов – бывают только плохо обследованные. Кто угодно: окулист, ухогорлонос, гастроэнтеролог и проктолог – каждый заглянет в своё отверстие и поцокает языком: «Да вы, батенька, того-с! Непонятно, как ещё живы!» И пропишет тут же какие-нибудь капсулки по тысяче рублей баночка на неделю.

И вот выходит (хорошо, если своими ногами) бывший человек, а теперь навсегда уже пациент из поликлиники, сжимая в дрожащих руках пачку рецептов на пятьдесят тысяч рублей, и одна только мысль в его голове: что сначала продать? Квартиру, машину, дачу или Родину? Родину, если подумать, меньше всего жалко, да кто ж её купит?

И начинается у пациента новая увлекательная жизнь. Он знакомится с такими вещами и явлениями, о которых раньше даже и не подозревал. Теперь он без запинки произносит несколько тысяч непроизносимых человеческим языком названий лекарств, его узнают в аптеках и во всех вручают ему дисконтную карту и просят заходить почаще. Лучшими его друзьями становятся учёные старушки, которые делятся с ним тайными знаниями о брынцаловских подделках и секретных настоях на воробьином помёте. Теперь вместо пива, но с таким же удовольствием он пьёт мочу и другие полезные жидкости. Он знает всех врачей в городе по имени-отчеству, и его больше уже не пугают крытые кафельной плиткой помещения с медицинским запахом. Он научился получать удовольствие от клизмы и легко мог бы завести беседу о консистенции своего стула где-нибудь в гостях, но туда он не ходит, потому что в гостях всегда угощают очень нездоровой пищей. Жизнь его обретает смысл, и каждый день приносит что-нибудь новое: результаты анализов, кардиограмму, новый рецепт. А лекарств сейчас в аптеках продают такой богатый ассортимент, что человеческой жизни не хватит, чтобы их все перепробовать.

Некоторые не выдерживают такой насыщенной жизни, и им становится всё хуже и хуже. Значит, неправильно лечатся. Другие же, наоборот, идут на поправку, на щеках их появляется румянец, и они тогда начинают насильно лечить своих родственников и знакомых для их же собственного блага.

Это уж кому как повезёт, тут не угадаешь.

Бомжи и Пидарасы

1. Пидарасы

Пидарасы в современном мире образуют поглощающее множество. Всякий, кто соприкасается с этим множеством, сам становится пидарасом (этот феномен давно известен заключённым и военнослужащим срочной службы – тот, кто поел за одним столом с петухом, тоже становится петухом). Воевать с пидарасами бессмысленно – победивший пидараса становится таким же пидарасом, только более высокого уровня.

Однако в какой-то момент множество пидарасов стабилизируется, то есть произойдёт следующее: все, кто мог стать пидарасами, уже ими стали, а производство потенциальных пидарасов непидарасами существенно упало за счёт катастрофического сокращения поголовья непидарасов. Далее дряхление, морщины на жопе, смерть.

Именно этим, видимо, и закончится нынешний унылый и бесплодный, как всё педерастическое, российский проект, осуществляемый любителями группы корни.

И тогда, как известно из древней истории, к дряхлым пидарасам обычно приходят гунны, то есть, попросту говоря, бомжи.

2. Бомжи

Средняя продолжительность жизни бомжа составляет четыреста восемнадцать лет. Известны случаи, когда бомжи доживали до тысячи двухсот, но никаких подтверждающих документов, понятное дело, нет.

Стандартный бомж может спать в снегу, на голой земле и под водой. В открытом космосе он живёт без скафандра четырнадцать минут. Он не нуждается в пище, коммунальных услугах, социальном обеспечении и средствах связи. То есть, собственно говоря, речь идёт о сверхчеловеке.

Социальная организация бомжей очень проста и эффективна – её нет. По утрам бомжи иногда проводят собрания, на которых распределяются задания на день, но именно эти задания выполнять запрещено.

Воевать с бомжами так же бессмысленно, как с пидарасами, но по другой причине: совершенно невозможно определить, кто у них главный. Если вообразить гипотетическое войско бомжей, то очевидно, что в любой момент это войско может внезапно разбрестись по своим делам или просто насрать в штаны и заснуть. То есть оно непобедимо.

3. Экономика бомжей и пидарасов

Внутри сообщества пидарасов давно построен коммунизм: ни один пидарас никогда не платит денег другому, поэтому денег у них очень много. Деньги эти нужны только при взаимодействии пидарасов с внешним миром для приобретения осязаемых предметов. Сами пидарасы осязаемых предметов производить не могут, они производят только неосязаемые предметы: искусство, инсталляции, запахи, менеджмент и т. д., поэтому необходимы деньги для приобретения у непидарасов осязаемых предметов. Попав внутрь сообщества пидарасов, осязаемые предметы становятся бесплатными.

Однако по вышеизложенным причинам поголовье производителей осязаемых предметов стремительно сокращается, что угрожает самому существованию педерастической цивилизации, ибо без этих предметов она существовать не может, а сама производить их не способна.

Может показаться, что у бомжей никакой экономики нет. Это и так, и не так. Бомжи, как и пидарасы, ничего материального не производят, но вряд ли можно отрицать тот факт, что они, как минимум, контролируют аптечные сети псевдомиллионера Брынцалова. Другое дело, что о механизмах этого контроля нет никаких сведений.

Почему в этих аптечных сетях в таких количествах продаются настойки именно овса и боярышника, а не других растений? Почему их продают на каждой станции метро и на каждом вокзале? Почему бомжи так тяготеют именно к железным дорогам – наземным и подземным? Что они вообще затевают?

А просто надо внимательно слушать: вот совсем недавно директор счётной палаты (которая всё на свете считает) проболтался в каком-то интервью про метро до Луны.

Так вот это и есть один из основных и секретнейших проектов грядущего Четвёртого Царства, которое бомжи строят уже сейчас.

Элита и Быдло

Давно пора уже заново вводить сословия, чтобы как при царе – вот это Элита, а это – Быдло: если стоят перед твоей фамилие буковки «Кн.» или «Гр.» – значит, ты Элита, а если не стоят – то Быдло, будь ты хоть десять раз Достоевский.

А то нынче совершеннейшая неразбериха: одни считают Быдлом говнофотографов с говнозеркалками, те считают Быдлом говнофотографов без говнозеркалок, говночитатели иронических говнодетективов считают Быдлом заумных говнописателей, говнописатели – говночитателей, зрители говнопередач по говноящику – тех, кто этих передач не смотрит, и уж тем более наоборот. Ну а говноящик считает быдлом вообще всех, независимо от того, смотрят они его или нет. И нет этому конца и не будет.

Так дальше продолжаться не может. Нужен закон «Об Элитах и Быдле», который вводил бы чёткие понятия «Элита Вообще», «Культурная Элита», «Уважаемое Быдло», «Неуважаемое Быдло» и так далее.

Ну и смех смехом, а о цвете штанов тоже следовало бы подумать. То есть о знаках различия, чтобы случайно не ошибиться где-нибудь в общественном месте при общении с гражданами соответствующих категорий.

Апология лени

Редкий смельчак возьмётся ныне оспаривать безусловную полезность лени.

И в самом деле: практически всё, что мы наблюдаем вокруг и даже внутри себя, создано благодаря этому самому продуктивному из человеческих качеств. Колесо, топор, паровая машина, таблица умножения, пылесос, мясорубка, чемодан на колёсиках, пакетный суп, мобильная связь и вычислительный ящик – всё это было придумано с одной-единственной целью: чтобы как можно меньше работать руками, двигать ногами, грызть зубами и шевелить мозгами.

Вода из крана течёт прямо в чайник, тепло подаётся по трубам, а пища вся заботливо обезжирена, обезврежена, пережёвана и красиво упакована при помощи соответствующих механизмов.

До осуществления заветнейшей мечты человечества, как то: что бы ни делать, лишь бы ничего не делать, – остались считаные десятилетия: скоро, совсем уже скоро люди будут выходить из дома лишь затем, чтобы отправиться на отдых на какое-нибудь благоустроенное побережье, где специально обученные механизмы будут насильственно кормить их экзотическими фруктами и подвергать их туловища эротическому массажу.

И это очень хорошо! Человек вообще создан для счастья, потому что если он не создан для счастья, тогда вообще непонятно, зачем он нужен – можно было бы прекрасно обойтись и без него, и наверняка вокруг было бы гораздо чище.

Кроме того, страшно даже представить, сколько злодейств ежедневно не совершается именно благодаря лени.

Вот, например, какой-нибудь душегуб задумал страшное преступление: детский сад отравить или, может быть, поджечь собес. Но покушал перед своим злодеянием слишком плотно, решил полежать немного, посмотреть телевизор для пищеварения. А там все шутят, пляшут, поют, кавээны всякие, ну и заснул злодей да и проспал всё. Проснулся – а ночь уже: детей всех родители забрали домой, собес закрыт, и пенсионеры все разошлись. Ну ладно, думает тогда злодей, завтра обязательно отравлю и подожгу. А завтра опять что-то жарко, трамвай до собеса ходит раз в два часа, и вообще никуда этот собес не денется. Потом, через месяц, злодей говорит сам себе, что уж в понедельник-то точно подожжёт, потом во вторник решает, что лучше первого числа, а потом, глядишь, и сам уже помер.

И таких случаев миллионы! Сколько народу так спаслось – даже и сосчитать нельзя.

Но, с другой стороны, если бы люди не были такие ленивые, они, может быть, давно бы додумались до каких-нибудь удивительных вещей, и всё было бы совсем-совсем по-другому. Ну например, вместо того чтобы давить друг друга железными коробками на колёсах, научились бы они перемещаться в пространстве при помощи силы мысли. Но это ж головой надо думать!

Научились бы летать без самолётов, дышать под водой без акваланга, ходить пешком на Луну. Повернули бы реки, потом подумали бы и повернули обратно. Растопили бы наконец Антарктиду. И почему до сих пор не зацвели яблоневые сады на Марсе? Когда ещё собирались, а садов как не было, так и нет. И не будет никогда – это ж нужно жопу свою отрывать от дивана, лететь куда-то. И зачем, спрашивается? Яблок, что ли, своих не хватает?

А затем! Затем, чтобы прилетел на Марс, вышел – а там яблони в цвету. Плохо, что ли? Или приплыл в Антарктиду, вышел из-под воды на берег – а там берёзки, сосенки, туристы-байдарочники у костерка: поют про солнышко лесное. Хорошо ведь! Кто скажет, что нехорошо?

Но нет – лень. И вам лень, и мне лень, и вообще всем лень.

А теперь пора спать.

Реклама

«Важнейшим из искусств для нас является реклама» – так непременно сказал бы дедушка Ленин, если бы какой-нибудь кудесник заново набил его пустое туловище человеческими органами. И был бы, как всегда, прав: реклама является не только важнейшим, но и вообще идеальным видом искусства.

Кинематограф, даже если и показывает что-то, не имеющее к обычной жизни никакого отношения, – хоббитов каких-нибудь или «далёкую-предалёкую Галактику давным-давно», всё же ограничен в своих изобразительных средствах печальной необходимостью соблюдать хоть какую-то правдоподобность поведения героев. Рекламе же на это глубоко наплевать: её герой, внешне похожий на человека (две руки, две ноги и так далее), может легко прийти в нечеловеческий восторг от самого нелепого предмета – куска жевательной резинки, стирального порошка за тридцать два рубля или кошачьего корма из сушёного крысиного мяса. И никому это его поведение не кажется странным, никто даже не задумывается о том, что этого человека, возможно, следует отправить в лечебницу для душевнобольных – наоборот, все немедленно бегут в магазин покупать себе соответствующий корм, чтобы стать точно такими же, как он.

В чём тут фокус? А фокус тут простой и даже не очень интересный: человеку нужно объяснить, что любая, абсолютно любая проблема разрешима за те самые тридцать два рубля. Даже если ты толстая безобразная тётка с дурным характером – купи себе правильный майонез, и вот уже в твои двери звонит волшебный слесарь Гоша в грязных сапогах. Выпей нужного пива – и станешь настоящим мужиком.

И реклама, как это ни удивительно, совершенно права. Человек, он действительно может всё: ходить пешком на небо, дышать под водой и жить без скафандра на Луне – он просто не умеет сосредоточиться, всё время что-то ему мешает. А если сосредоточится на каком-нибудь чудо-творожке и, глядишь – полетел, полетел… Пусть низенько и без особого изящества – главное, чтобы он в это верил.

Беда же состоит в том, что все мы недостаточно хороши для описываемого в рекламе мира. Вроде бы и купили целебную пасту и чистили ей всё внутри себя самой замечательной зубной щёткой с моторчиком: а зубы как были грязные и не все, да так и остались – ни одного нового не прибавилось. И волосы наши не стали струиться блестящей волной по нежной нашей коже, увлажнённой неземными маслами. И сникерснул изо всех сил, как предписывалось, но результат прямо противоположный – вместо того чтобы скакать по небоскрёбам наподобие сбрендившего бэтмана, полчаса выковыривал липкий этот продукт из зубов. Все волшебные предметы, как только мы принесли их домой и примерили на себя, сварили на газплите или засыпали в стиральную машину, тут же потеряли все свои свойства.

А это потому, что мы не верим. Реклама в этом не виновата, и мы тоже не виноваты. Нас просто давным-давно обманули: вместо огромной и вкусной груди сунули нам в рот тоскливую резиновую соску, пахнущую тальком. Мы-то, может быть, этого и не помним. Но обида-то осталась. Потом было ещё много всяких обманов: фальшивый Дед Мороз и поддельные ёлочные игрушки, зимние ботинки, подаренные на день рождения, да много чего.

Кто же после этого по-настоящему поверит в чудеса? Мы верим, конечно, верим, но всё равно сомневаемся.

За стеклом

Жизнь в офисе является параллельной формой жизни. Кто эту форму придумал и зачем – этого нам знать не дано. Часто даже и сами офисные работники не умеют объяснить, чем же они там, в офисе, занимаются. «Да так, – скажут, – маркетинг всякий». При этом никто, ни один человек, не знает, что такое этот самый маркетинг, хотя все притворяются, что знают.

Всё в офисе не так, как в обычной жизни. Офисную мебель нельзя поставить дома или на даче. Офисную еду ни один человек вне офиса в рот не возьмёт. Нигде люди не улыбаются так часто и не произносят столько иностранных слов, кроме как в офисе: ресепшн, ланч, кофе-брейк, степлер, промоушн, таргет-груп и прочую абракадабру, непонятную наружному человеку.

Наружный человек, волею случая попавший в офис, непременно чувствует такую же робость, как кузнец Вакула на приёме у Императрицы: все такие занятые! «Посидите, пожалуйста», – говорит посетителю офиса ослепительно наманикюренная ресепшионистка и тут же об этом неказистом посетителе навсегда забывает. Посетитель садится в удобнейшее кресло, в котором сидеть почему-то очень неудобно, и пытается читать журналы со столика – все журналы тоже про офисную жизнь и товары для офиса. Убедившись в том, что эти журналы читать решительно невозможно, посетитель начинает осматриваться вокруг, и его посещает чувство, что он уже здесь бывал неоднократно, хотя и пришёл сюда в первый раз: он уже много раз видел эти жалюзи, этот серый ковролин на полу, этот евроремонт на стенах и стеклопакеты в окнах. Даже и те мелочи, что призваны скрасить казённую обстановку, – пальму в кадке или плюшевого слона на шкафу, их он тоже уже где-то видел. Посетителю в годах непременно вспомнятся почему-то стены, выкрашенные жёлтой масляной краской, электрочайник на тумбочке в углу и портрет Вахтанга Кикабидзе над столом главного бухгалтера. Но нет, нет – это всё ушло безвозвратно, и на месте тусклого электрического чайника теперь стоит белоснежная кофеварка. И тишина.

Вырвавшись из этой тишины, посетитель некоторое время стоит оглушённый: вокруг него Жизнь: светит солнце или идет дождь, едут куда-то машины, каркают вороны, и на лавке дремлет пьяный алкоголик со множеством пластиковых пакетов.

Ничего этого в офисе нет и быть не может. Внутри офиса время останавливается и не идёт в зачёт человеческой жизни. Если бы какой-то человек никогда не выходил из своего офиса, он так и умер бы тем юношей, которым в этот офис зашёл, только очень дряхлым.

И никто так не любит заофисную жизнь, как офисные работники. Зайдите в любое питейное или увеселительное заведение вечером в пятницу – кто там колбасится, напивается, размахивает руками и хохочет громким голосом? Это они, офисные работники, пытаются за краткое отпущенное им время наверстать ту жизнь, которую они пропустили за звуконепроницаемыми стеклопакетами.

Каждый год миллионы офисных работников в период рождественских или летних отпусков срываются со своих рабочих мест и мчат в какое-нибудь отдалённое место, но всегда все в одно и то же: сначала это была Турция, потом Египет, потом Гоа, потом ещё что-то – и делают эти места совершенно непригодными для жизни.

Потом они все одновременно возвращаются, загорелые и счастливые, и завешивают весь интернет миллионами одинаковых фотографий.

И снова всё затихает: все ушли в офис.

Человек в Валенках

Большинство людей, живущих на нашей планете, ничего не знают о валенках. В их языках нет даже такого слова – «валенки». И это очень удивительно – ведь по своим свойствам валенки ничуть не уступают, а во

многих отношениях даже превосходят всем известные магические предметы, наподобие волшебных посохов и эльфийских плащей.

Во-первых, валенки немедленно полностью преображают своего владельца: если самого никчемного завсегдатая гей-клуба обуть в валенки, он примет почти человеческий вид и сможет даже без опаски пройти по улице в какой-нибудь сибирской деревне, если, конечно, будет молчать.

Во-вторых, человек в валенках не может быть злодеем или мерзавцем. Можно ли себе представить Гитлера или Чикатило в валенках? Невозможно – только в сапогах и ботиночках «прощай молодость». Плохому человеку валенки жгут ноги, кусают, колют и жмут.

Хороший же человек, обув валенки, дополненные ватными штанами, овчинным тулупом, рукавицами и шапкой-ушанкой, становится непобедим и неуязвим. Ему безразлично – произошла ли ядерная вспышка справа или слева. Плавностью движений он напоминает космонавта в открытом космосе. Он нетороплив, потому что ему некуда спешить – он и так всё успеет: уничтожить захватчика, починить телескоп, растопить баню, обнять жену и напоить скотину.

Именно кажущаяся примитивность и не всем доступная красота валенок сделала их Абсолютным Оружием.

Польские оккупанты, французы и немецкие фашисты отнеслись к валенкам с пренебрежением, считая их всего лишь «войлочными сапогами», и не вооружили ими свои войска. И жестоко за свою глупость поплатились. Один-единственный крестьянин в валенках уничтожил целое польское войско. Неграмотные крепостные в валенках прогнали вилами величайшего полководца в человеческой истории на остров Святой Елены.

Когда фашисты встали у стен Москвы, в валенки переобулась вся Советская Армия – от рядового до генералиссимуса, и враг был разбит.

Однако в последние несколько десятков лет делается всё, чтобы люди перестали носить валенки. Улицы городов для этого специально засыпают ядовитой солью, чтобы под ногами всегда чавкала отвратительная жижа. Невозможно уже пройти по главной улице в праздничных белых валенках, даже на резиновом ходу – один раз пройдёшь и выбросишь.

В обществе создана атмосфера нетерпимости к людям в валенках: почему-то, например, считается, что в валенках нельзя прийти на деловую встречу, свидание с девушкой или на симфонический концерт. Частная охрана ни за что не впустит человека в валенках в ночной клуб или на показ стриптиза.

Может показаться, что люди в сапогах и штиблетах в конце концов одержали окончательную победу. Эдак скоро само обладание валенками станет уголовным преступлением.

Но это ничего. Когда-нибудь, когда ударят лютые морозы и завоет на окостеневших улицах метель, мы, последние из носителей валенок, достанем их из чуланов и антресолей, выйдем все одновременно на улицу, и тогда мы ещё посмотрим, кто в доме хозяин.

Конец

Я сунул руку в карман. Там не было даже пистолета. Ну вот и всё. Свобода.

Тот, кто столько долгих лет помыкал мной как хотел, тот, кто цинично пользовался моими мыслями, чувствами, бессонными ночами, угрызениями и прозрениями с одной-единственной целью – склонить ту или иную даму к половому акту, этот кровопиец, тиран и циник меня покинул.

Как, помню, я его умолял:

– Ну посмотри же! Ну разве можно с этим созданием, которое нужно только обонять и лелеять, вытворить то, что ты предлагаешь?

– Ха! – отвечал он, твердый как кремень. – Ещё как можно! Сейчас ты сделаешь следующее: усадив партнёршу на кухонный стол и подставив ей под левую ногу табуретку – вон она стоит, – ты прижмёшь правую ногу партнёрши к своему бедру, введёшь меня во влагалище и начнёшь совершать фрикции как миленький. И молчать у меня!

– Слушай, – убеждал его я, – она же близкий мне человек, я так люблю поболтать с ней на кухне о том о сём, мы так понимаем друг друга, а если я сделаю это, подруга превратится в любовницу, ей нужно будет покупать колготки, нижнее и верхнее бельё… Да чёрт с ним, с бельём, но ведь я же начну её ревновать к мужу, начальнику, я стану злобен и подозрителен, она начнёт мне врать, а врать она умеет так хорошо, что я не буду верить вообще ни одному её слову. Я превращу её и свою жизнь в ад, она сбежит от меня и будет счастлива, а я буду грызть табуретки и пить запоем.

Молчит.

– А про мужа её ты подумал? – продолжаю. – Милейший человек, последнюю рубашку отдаст. Мне же с ним водку пить, как я буду ему в глаза смотреть? Да я сам муж, в конце концов! Я же столько лет сидел по другую сторону баррикад, я же этих любовников калёным железом!

Опять молчит, сволочь, но всё так же прям и непреклонен.

– Ну, и опять же, я ведь терпеть не могу врать, потому что всё равно не умею. А врать придётся с утра до вечера, это же тебе не девочка по вызову, у нас же общие знакомые, работа. Да, кстати, о работе – ты что, не знаешь непререкаемого правила «не гадь, где живёшь»? Да и служебный роман – это так банально и бездарно. Все сразу же всё поймут, будут хихикать, жалеть, открывать глаза мужу, им же заняться-то больше нечем, там же одни старые девы.

Ему нечего возразить, я закуриваю и праздную победу. Нет ничего приятнее победы над самим собой. С ней не может сравниться никакой краткосрочный оргазм и временное облегчение. Пусть, пусть никто не узнает об этом подвиге, мне достаточно того, что я выдавил из себя ещё одну каплю рабства. «В человеке прекрасно именно то, что отличает его от животного», – с гордостью думаю я, подвигая табуретку под левую ногу партнёрши.

И ведь в чём подлость – я же его победил, разбил по всем пунктам, я же был абсолютно прав, и всё в конечном итоге вышло именно так, как я говорил, даже гораздо хуже. А этот мерзавец не возразил ни слова, не привёл ни одного, даже самого смехотворного, довода, вроде необходимости продолжения рода. Какое продолжение рода? У всех и так давно дети.

Он просто взял да и показал в который уже раз, что я есть не более чем приспособление для передвижения этого безногого, безрукого и безглазого негодяя по белу свету.

– Читай побольше, питайся получше, да и пиджачок пора бы сменить, – говорил он мне иногда. – Размышляй о бытие, сказочку сочини, может, кто позарится – так и я себе что-нибудь подберу.

И ведь с ним были невозможны никакие договорённости! Полная бесчестность, беспринципность и отсутствие логики.

– Ладно, – шёл я на уступки, – раз уж ты никак без этого не можешь, вон девочка-одуванчик. Она будет нас любить по гроб жизни, стирать носки и впускать тебя по первому требованию.

– Не-а, – отвечает, – хочу вон ту суку, стерву и неврастеничку. Она выпьет тебе всю кровь, перетрахается со всеми твоими друзьями и будет вспоминать о тебе только в день получки.

И что на это можно возразить? Ни-че-го.

И вот я свободен.

Ах, с каким удовольствием я полюбуюсь нынче же на ещё одну кровопийцу!

А то как оно было – я провожу над собой две недели внутреннюю работу, просыпаюсь однажды утром, прислушиваюсь к ощущениям – ура! не хочу. Вообразишь её себе и так, и эдак для контроля – нет, даже подумать противно. Как я раньше мог её хотеть? Тьфу, пакость!

Ну и что? Потом она приходит, тут же чует неладное, что-то такое делает, как-то эдак смотрит, и кранты – куда что девалось? То есть откуда что взялось?

Очень это унизительно, когда тебя дёргают за верёвочку.

А верёвочка-то оторвалась!

Вот и ищите теперь ко мне подходы. Что, не получается? Вы никаких других верёвочек и не знаете?

А есть ли они, другие верёвочки?

Я прислушиваюсь к себе: любовь к родине? к новому порядку? к окружающей среде? её и раньше-то не было, а теперь и вовсе…

Завтра же уволюсь с работы – нахрена мне столько денег? Устроюсь ночным сторожем в детский сад. Пиджак прослужит ещё лет пятнадцать, ем я мало, путешествовать уже не тянет, это раньше всё в Таиланд хотелось из любопытства съездить, а теперь зачем? Иероглифов почитать?

Похоже, это конец.

Три выхода

Из всякой сколько-нибудь затруднительной ситуации всегда есть ровно три выхода: послать нахуй, пойти нахуй или же найти некое промежуточное решение.

Любая, даже самая поверхностная, статистика использования этих вариантов различными народностями или группами населения могла бы прояснить очень многое. Но по какой-то причине такая статистика нигде не ведётся.

Про Секс

Человек, у которого нет Секса, – он вообще не человек. Это понимают не только нынешние высокообразованные люди, которые каждый день смотрят телевидение. Даже у диких папуасов есть предание о человеке, который был весь покрыт морскими желудями, из-за чего от него бежали все женщины. Так вот, даже у него был Секс – женой ему служила бамбуковая трубка.

Один австрийский учёный выяснил, что Секс – это вообще всё, что есть вокруг: вот стоит ёлка – это Секс, а вот ямка – это тоже Секс. Чего бы вы ни сказали – это всё про Секс, а если промолчали – значит, у вас проблемы с Сексом.

Учёный этот, правда, давно умер, но если внимательно посмотреть вокруг, становится ясно, что он был совершенно прав.

Вот идёт по улице эдакий сутулый, тощий, в треснутых очочках и грязных ботинках человечишко. И всякому, кто на него посмотрит, понятно, что Секса у него нет и быть не может – рылом не вышел, и он от этого очень страдает. Ну, или у него такой Секс, про который даже стыдно говорить: в темноте, под одеялом, с некачественной женщиной.

А вот проезжает мимо другой человек – в большой толстой машине с тонированными стёклами, и тот же самый наблюдатель понимает: у этого человека Секс есть! Прекрасный качественный Секс с персонажами из самого блестящего на свете журнала, с утра до вечера, а потом ещё до утра в сауне. И ему хорошо.

Для чего люди хотят купить себе новый пиджак, вставить белые, как сахар, зубы, заработать миллиард, завоевать Галактику? Всё это для того, чтобы иметь Секс, когда захочется и с кем захочется.

С женщинами всё сложнее (с женщинами вообще всегда сложнее) – говорят, что, если у женщины нет Секса, она легко может кого-нибудь зарезать или покалечить. Такие женщины от отсутствия Секса часто идут в народные депутаты и принимают там кошмарные законы, чтобы всем стало так же плохо, как им. Хуже начальника, чем женщина без Секса, себе даже и вообразить невозможно – это хорошо знают те, кто был у такой женщины в подчинённых.

Раньше, как ни удивительно, такое встречалось редко: у женщин, как правило, было очень мало Секса или совсем никакого не было: муж то на войне, то в тюрьме, то уже умер – и ничего. Но это были другие, дикие женщины, необразованные.

К счастью, в наше время все эти проблемы решаются гораздо проще, чем раньше. Ну не получается у тебя с женщинами – так вон сколько вокруг ходит мужчин! И женщинам тоже иногда гораздо проще договориться про Секс друг с другом, а не с этими тупыми чурбанами, которые к тому же все поголовно пьяницы и импотенты.

Да и в конце концов, всегда можно зайти в специальный магазин, который есть в каждом городе, где даже человек, весь покрытый морскими желудями, вместо бамбуковой трубки легко может приобрести себе за не очень большие (но, впрочем, не такие уж маленькие) деньги целый надувной гарем: блондинок, брюнеток, негритянок и азиаток, потолще и потоньше. И все будут одна краше другой: с широко разинутыми ртами и другими полезными для Секса отверстиями.

Так что на самом деле нынешняя жизнь гораздо добрее даже к самым никчемным её обитателям, чем может показаться. И чтобы даже в таких благоприятных условиях остаться без Секса – это надо быть совершенно круглым идиотом, о котором даже и говорить скучно.

Разговоры

Некоторые люди до сих пор думают, что телефон нужен для общения. Донесения, так сказать, мыслей своих и чувств до невидимого собеседника.

Когда-то, очень давно, это, наверное, так и было. Человек мог покрутить ручку телефонного аппарата и потребовать у барышни, чтобы она немедленно дала ему Смольный. И барышня безропотно давала Смольный, и вот уже через несколько секунд на проводе висел министр культуры Луначарский, а то и сам Владимир Ильич Ленин.

А нынче попробуйте что-нибудь потребовать от барышни на телефонном аппарате всё в том же Смольном: да хоть вы открутите эту ручку и засуньте её себе в ухо, но ни за что не удастся вам ни с каким, даже самым ничтожным пресс-секретарём поделиться своими мыслями, чувствами или полезными предложениями.

О чём мы вообще говорим по телефону? О том, что надо бы встретиться и поговорить. Или о том, что есть важный разговор, но он не телефонный. А телефонные разговоры – это не разговоры, а непонятно что: «Ты где?» «Да я тут». «А. Нуты как?» «Да нормально». «Ну, пока, перезвоню». Телефон совершенно не годится для объяснения в любви, но зато очень хорош для анонимных угроз и требований выкупа. Ещё по нему хорошо звонить в милицию, пожарную охрану, ЖЭК или скорую помощь. Хотя в ЖЭК, впрочем, дозвониться никогда нельзя, проще сходить.

То есть на самом деле ни для какого человеческого общения телефон не предназначен. Это очень хорошо понимают производители нынешних переносных телефонов, которые практически каждый гражданин или гражданка носят в кармане или сумочке. В этих телефонах обязательно есть куча таких штук, которые к разговорам вовсе никак не относятся: фотоаппарат, игра тетрис, калькулятор, будильник, записная книжка. А разговаривать по ним не очень удобно, и слышно так себе. «А? А? – кричат обычно люди в трубки. – Не слышу ничего!»

Однако справедливости ради нужно сказать, что устройства эти, несмотря на кажущуюся свою никчёмность, всё же выполняют одну важную функцию: они обеспечивают перераспределение денежных средств от более зажиточных граждан к совсем незажиточным. Так, например, каждый родитель считает обязательным оснастить своё чадо телефонным аппаратом. И аппарат этот должен быть не абы какой, а самый дорогой и красивый, а то в школе одноклассники засмеют и задразнят. А что может быть проще для нуждающегося человека, чем подойти на тихой улице к девочке в бантиках и грубым голосом потребовать у неё телефон? Ничего нет проще. И родители ограбленной девочки утере этого телефона будут только рады: ведь не убил же или ещё чего-нибудь страшного не сделал. А телефон – да и шут с ним, с телефоном, железка – она и есть железка, новый купим.

А нуждающийся человек зато тут же сдал телефон в ближайшую скупку за одну десятую цены и поправил муки совести, если она у него осталась, безотказным средством. И в скупке тоже довольны. В общем, всем получается от этого одна только радость.

Так что совсем уж никчёмных и бесполезных предметов на свете довольно мало. Всякий предмет тихо выполняет свою, пусть небольшую, но полезную функцию на доверенном ему участке.

Удовольствие

Получение удовольствия есть главное занятие, которому всякий человек обязан посвятить всю свою жизнь без остатка, хочет он этого или не хочет. Точка.

Человек, не желающий получать удовольствие, вызывает в самом лучшем случае недоумение, а в худшем может и в рыло схлопотать. А в хорошо и правильно развитых обществах он ещё и в тюрьму сядет.

И действительно: почему это все хотят, а он не хочет? Самый умный, что ли? Да нет, сразу видно, что дурак, – был бы умный, катался бы на яхте и покупал бы себе замки с собаками баскервилей, а не ходил бы в штанах с пузырями на коленях. Значит, не умный, а хитрый, и надо держать с ним ухо востро. А то мал о л и каких ему хочется удовольствий – может быть, заманить кого-нибудь в лесопосадку и съесть.

Потому что не бывает так, чтобы человек совсем уж не хотел никаких удовольствий – он бы помер давно, потому что жить ему совершенно незачем.

Вот взять даже монаха. Все знают, как живёт монах, кино смотрели: живёт он в кочегарке, спит на угле и никогда не умывается. Казалось бы, какое тут может быть удовольствие? Ан нет! И у него тоже есть свои удовольствия: то ручку дверную обмажет сажей, то на колокольне побуянит. Удовольствия, конечно, так себе, гораздо хуже, чем плавать на яхте или спускаться с гор на лыжах с юными девами, но для человека с такими скверными зубами вполне достаточные.

Получаемые удовольствия, как ничто другое, очень сильно зависят от качества каждого отдельного человека. Никто, надеюсь не сомневается, что миллиардер (пусть даже и сидящий в тюрьме) – человек гораздо более качественный, чем бомж, роющийся в плевательнице. Если кому-то хочется басен про всеобщее равенство, он может занять очередь в Мавзолей и там внутри посмотреть, что из этого получается.

Человеку низкокачественному, ему для получения удовольствия, может быть, достаточно съесть банку баклажановой икры: сидит, икает, довольный! Или вот солдатик регулярной армии с грязной тоненькой шейкой: съел печеньку, запил кипятком, затянулся хабариком – и счастлив, как будто купил себе нефтяную вышку со всем обслуживающим персоналом.

У высококачественных же людей всё не так просто: и фуа-гра уже в рот не лезет, и блондинка за миллион долларов (начальная цена) мало того что дура (это входит в комплект), так ещё и блядь.

И вообще: отчего прикажете получать удовольствие, когда всё есть, а то, чего нету, находится на расстоянии одного щелчка пальцами? Рассказывают, что один английский чудак (в Англии все чудаки) развлекался тем, что ходил по улице и бил каждого встречного в табло. Пока встречный разевал рот, чудак вручал ему золотой фунт стерлингов и шёл дальше. Занятие, конечно, увлекательное, но и его тоже хватит на день-два, не больше. А дальше что? Затосковать, запереть смерть свою в яйцо, яйцо – в зайца и так далее, и чахнуть, чахнуть.

Хотя во всяком, даже самом безвыходном положении можно что-нибудь придумать. Устроить, например, государственный переворот в какой-нибудь замшелой нефтяной олигархии, завести себе своё личное телевидение, победить всемирное потепление, слетать в качестве багажа в космос или усыновить всех детей Африки. Человек с фантазией всегда что-нибудь да придумает.

Снег

Чудо

Вот идёт человек по улице, и падает ему на голову сосулька. Аккуратно падает, точнёхонько в самое темечко. И сосулька-то не очень большая, но уже на следующий день в том учреждении, где этот человек получал зарплату, уже висит на входе его портрет. И сослуживцы, на миг прервав свой бег по важнейшим в мире делам, обязательно остановятся на несколько секунд и задумаются на одну секунду о чём-нибудь – о бренности бытия или ещё какой чепухе. А потом поёжатся да и побегут дальше. Разве что какой-нибудь сотрудник с особенно живой фантазией вглядится внимательно в глаза покойного и явственно разглядит в них предчувствие скорой нелепой смерти, хотя фотография наверняка была сделана десять лет назад на загранпаспорт.

И никто из них, вообще никто не поймёт самого главного: что на самом деле произошло Чудо.

Вот представьте: вышел человек со службы, на крыльце вспомнил, что забыл зонтик, поколебался некоторое время – вернуться или не вернуться. Решил, что возвращаться – плохая примета, поднял воротник и побежал к метро. Там очередь перед эскалатором, решил, что на маршрутке быстрее выйдет. Стояли полчаса в пробке, в окно бил мокрый снег. Потом доехали, человек думал, что, может быть, зайти купить сыру на ужин, ну, такого, знаете, с плесенью. Зашёл, а там очередь из старух, и каждая спрашивает, свежий продукт или нет, в общем, постоял минут десять и решил, что сыру сегодня он не очень сильно хочет.

Снова вышел, снова поднял воротник, снова пошёл, и тут сосулька.

Если бы он забрал зонтик, если бы он поехал на метро, если бы он купил сыру, если бы он просто на одну секунду остановился или, наоборот, побежал чуть быстрее, то никакой сосульки бы не было. Но она была и точно в темя.

Если бы какой-то другой человек решил покончить свою жизнь самоубийством под этой сосулькой, он бы, может быть, бегал бы под ней две тысячи лет, и она бы никогда не упала. Или упала бы и поцарапала ему ухо, потому что рассчитать это невозможно даже теоретически. Потому что этого не умеет считать никто, будь он хоть трижды объевшийся грибами математик Перельман.

Да нет, на здоровье! В ваших силах устроить свою жизнь так, чтобы никогда не ездить в метро, не ходить на службу и не покупать сыру. Этого может добиться любой человек, у которого в голове мозги, а не манная каша.

Но если честно и между нами, то мы живы только до тех пор, пока с нами может случиться что-то неожиданное. Пусть даже и сосулька на голову.

Извините за назидательность.

Семечки

А вот семечки! Простые обычные семечки. В списке ничем не объяснимых занятий лузгание семечек наверняка входит в первую сотню. Даже разгадывание кроссвордов, которое тоже входит в эту сотню, уступает по своей бессмысленности лузганию семечек: разгадывая кроссворд, человек хотя бы думает, что он что-то думает.

Птицы небесные лузгают семечки для пропитания, а человек зачем? Видел ли кто такого человека, который, слопав целую гору семечек, отказался бы от тарелки борща? Никто не видел и не увидит никогда, потому что никакой пищевой ценности в семечках нет. То есть она, конечно, есть, но её так мало по сравнению с теми трудами, которые требуются для разгрызения одной семечки, что про ценность эту даже смешно говорить. Продаются, правда, семечки уже полузганные, и если проглотить их пару килограмм, то вполне можно на некоторое время набить брюхо, но таких семечек никто не покупает, и едят их разве что складские крысы. Значит, питание тут ни при чём.

Кто-нибудь скажет, что, дескать, семечки лузгают от нечего делать. Но и это не так: у иного человека и конь не напоен, и жена не обнята, а он сидит и лузгает семечки с таким усердием, будто от этого зависит самая его жизнь и продолжение всего его рода.

Можно ещё решить, что семечки – это что-то вроде медитации. Что, если сгрызть сколько-то миллионов семечек, можно освободить сознание от всяких глупостей и до конца жизни улыбаться, не обращая внимания на всякую чепуху и дрянь, которые творятся везде и повсюду. Но достаточно посмотреть вокруг, чтобы убедиться в том, что и это не так: нету вокруг таких людей, вообще ни одного нету.

Некоторые люди, считающие себя аристократами духа или ещё чего-нибудь, полагают, что лузгание семечек – это удел плебса и охлоса, жителей спальных районов и посёлков городского типа. А поставьте перед таким аристократом тарелку хорошо пожаренных семечек, когда он читает какого-нибудь своего Бодрийяра и его никто не видит, – рука его сама потянется к тарелке и возьмёт одну семечку. Потом вторую, а потом он отложит в сторону своего идиотского Бодрийяра и не успокоится до тех пор, пока не слопает всю тарелку.

Так что семечки лузгают все, независимо от возраста, пола и образования. Если в буржуазных странах не лузгают семечек, так это только потому, что их там не продают, а люди там живут послушные: что им продают, то они и едят.

И существуют семечки ни для чего, нипочему и низачем: просто так существуют, без объяснений, как любой другой природный феномен: закат, восход, смена времён года и повышение цен на электричество.

Хотя польза от них кое-какая всё же может быть: по тому, как человек лузгает семечки, можно узнать о нём много интересного.

Вот ехал я как-то раз в плацкартном вагоне херсонского поезда, а напротив сидела не очень уже молодая и не очень ещё старая девушка. Она одновременно читала статью из журнала про то, как довести миллионера до оргазма сорок раз за полчаса, а потом его на себе женить, и при этом лузгала семечки с такой страшной скоростью и нерастраченной женской нежностью, что я даже обрадовался тому, что я не миллионер.

Но на всякий случай всё же спрятался от неё на верхнюю полку и притворился, что сплю.

Вот так-то.

Бежать

Пора сваливать. Сваливать пора давно уже.

Жить в этом пространстве, где миллиард людей каждую секунду изготавливает триллион тех вещей, которые нужны лишь для того, чтобы оправдать существование тех самых людей, которые их изготавливают, далее уже решительно невозможно.

И главное, непонятно: куда всего этого столько? Когда я только приехал в город Петербург, на нашей тихой конечной станции метро стояло несколько продуктовых палаток, один хозяйственный магазин, один обувной, два одёжных да десяток азербайджанских старушек с помидорами. Сейчас же там стоят несколько десятков супергипермаркетов, по самые крыши набитые каким-то непонятным хламом. И обезумевшие жители носятся по сияющим и мигающим этажам (специально придумано, чтобы человек впал в беспамятство, нахватал кредитов и накупил тысячу не нужных его предметов).

Можно, конечно, точно так же, выпучив глаза, бегать вместе с ними с гигантскими тележками, занятие это очень заразительное. Но, увы, – для того, чтобы раз в неделю побегать с тележкой, нужно всю остальную свою жизнь проводить в унылом каком-нибудь учреждении, раскладывая пасьянс на жидкокристаллическом мониторе. Потом бегать с тележкой, потом за пасьянс, потом опять с тележкой, летом ремонт в квартире, потом на неделю в трёхзвёздочную Турцию.

Вырваться из такой жизни практически невозможно – для этого нужно быть совершеннейшей скотиной и мерзавцем. Вроде бы и плюнул бы человек на всё – ан нет! Всякий раз обязательно помешают ему очень важные обстоятельства: детки в школу пошли – луковица им нужна и азбука, жена мечтает о новых сапогах, тёща решила обновить сгрызенные за непростую жизнь зубы. И кредиты, кредиты, бесконечные кредиты. Тысяча и ещё один миллион лилипутских ниточек привязаны к каждой пуговице, пальцу, волосу на голове (у кого есть) – родительский долг, сыновний, супружеский, гражданский. И кажется человеку, что весь мир вокруг него держится на этих ниточках. И если порвать хоть одну, то всё вокруг рассыплется и погибнет.

Болван! Если тебе сейчас упадёт кирпич на голову, то ничего, ровно ничего в этом мире не изменится. Ниточки натянутся в другие стороны, безутешная вдова уж пляшет на чьих-то именинах, а осиротевшие детки всё так же просиживают сутками перед компьютером. Редко-редко когда бывает иначе – окружающий мир устроен весьма прочно, и дыры на нём затягиваются довольно быстро, даже тогда, когда от твоего отсутствия вообще образовалась какая-то дыра.

И будешь ты смотреть из дырки в облаке или из норки в земле и думать: «И что ж я? И зачем? И почему?» А всё – поздно уже: не взял ты котомку и не пошёл с гномами за сокровищами, не поплыл в Антарктиду, не сел в лодку и не уплыл на остров, не поехал на велосипеде на Сахалин и даже ни разу не болел малярией – одно сплошное ОРЗ да геморрой.

Можно, впрочем, так и не дождаться кирпича и завершить свою жизнь в почёте и уважении, исправно выплачивая непрерывно растущие коммунальные платежи и обязательно гася за собой свет в сортире.

Это уж кому как нравится.

Государство Корея

Государство Корея является единственной из известных цивилизованному человечеству инопланетных колоний на планете Земля. Есть ещё несколько колоний, известных человечеству нецивилизованному, но его никто не спрашивает.

Подтверждений этому множество.

Во-первых, у всех корейцев одинаковая фамилия. Иногда её произносят как «Ким», иногда, как «Цой» или «Пак», но это только потому, что никто, кроме самих корейцев, не знает, как читать их иероглифы, а посторонним они специально рассказывают про эти иероглифы разную ерунду, чтобы всех ещё больше запутать.

Во-вторых, два человека, посетивших государство Корея в одно и то же время, расскажут о нём прямо противоположные вещи: один скажет, что это нищая страна, в которой на каждом углу стоят автоматчики, а другой скажет, что это полная чепуха, потому что вся Корея населена одинаковыми близнецами в чёрных-пречёр-ных костюмах. Эти близнецы непрерывно куда-то бегут, очень громко галдят и собирают при этом день и ночь разные механизмы.

По этой причине в остальном мире принято считать, что будто бы существуют два государства Корея (что

само по себе глупость) и что якобы даже когда-то из-за этих двух Корей была война между Советским Союзом и Америкой. На самом же деле вся война прошла над безлюдной пустыней Гоби и местные жители её даже не заметили. А те будто бы два разных государства, которые кто-то нарисовал на карте, – это просто две разные проекции того шестимерного тела, которым в действительности и является государство Корея: если зайти в него с одной стороны – будут автоматчики, если с другой – небоскрёбы, а если выкопаться в Корею из-под земли или свалиться на неё из космоса – будет что-то уже совсем непредставимое. Но этого никто не пробовал делать, а если и пробовал, то обратно не вернулся.

Отдельных корейцев в природе не существует. Каждый кореец, которого остальные народы считают отдельным по той причине, что у него есть удостоверение личности, таковым не является. А является он частью организма по фамилии, ясное дело, КИМ. Этот КИМ тоже является проекцией и поэтому существует в двух состояниях: один КИМ правит государством Корея и медленно стареет, а другой в это время с такой же скоростью молодеет. Затем в нужный момент они меняются местами и остальному миру объявляют, будто бы старый КИМ умер и на его место заступил новый.

Питается КИМ мясом Небесной Коровы, которая регулярно прилетает из глубин космоса. Мясо это отличается тем, что даже самый крошечный его кусочек при соприкосновении с любой другой пищей и даже не пищей превращает её в такое же мясо. Помимо этого ничего особенного в этом мясе нет: все его пробовали, когда покупали на базаре корейские салаты: нет никакой разницы, из чего они сделаны – хоть из морковки, хоть из рыбы, – вкус одинаковый. Для человеческого организма это мясо совершенно безвредно и так же бесполезно, поскольку не содержит никаких питательных веществ. Можно смело есть в любых количествах.

О том, какова миссия государства Корея на Земле, знает только КИМ. Но он никогда и ничего об этом не скажет. Потому что тогда все будут смеяться: ведь на самом деле это государство просто давным-давно заблудилось и уже много-много миллиардов лет ждёт, что прилетит кто-нибудь из взрослых и заберёт его обратно домой.

Агрессия

Живёшь вот так, живёшь, никого не трогаешь. И надеешься, болван, что тебя тоже никто не тронет. А это зря, потому что как раз тебя самого первого и тронут. Не того, который орёт в полуночи и долбит в стену в пять утра, а именно тебя, незаметного, бесшумного и вежливого. Именно тебя выловит за рукав из толпы милиция, у тебя попросят закурить подростки с пивом клинское, и к тебе будут барабанить соседи, у которых что-то капает с потолка.

Для того, чтобы не знать, что такое агрессия, лучше всего быть грубым хамом: сморкаться на пол, чихать веером и не уступать место. Тогда все вокруг будут тихие и послушные. Они будут шмыргать мимо тебя так быстро, что их не догонишь даже плевком в спину. Потому что а что с тебя взять – лучше не связываться.

Жаль только, что научиться быть грубым хамом очень трудно, если не сказать невозможно. Нужно долго и тщательно работать над собой, а лучше сразу таким и уродиться.

Вообще же проблема агрессии давно волновала разных учёных. Дарвинисты полагают, что она досталась нам от обезьян, теологи подозревают во всём врага рода человеческого. А вот всем известный похотливый дедушка Фрейд, например, всё свёл к размерам главного рабочего органа отдельного человека, и в этом отношении он, возможно, был не так уж неправ.

Так, например, как правильно отметил ещё Владимир Ильич Ленин или кто-то из его друзей, не нужно бояться человека с ружьём. Человек с ружьём спокоен, немногословен и уверен в своём существовании. Максимум, что ему от вас нужно, – это кипятку и кусок сахара. Он станет тыкать вас штыком в пузо и расстреливать на краю обрыва, только если вы ему совсем уж неприятны. А так он тих и неагрессивен, ему не нужно ничего доказывать: всё доказывает его заметное всему миру длинное основательное ружьё.

Ну или Терминатор с во-от таким толстым пулемётом. Можно ли представить себе более доброе и неагрессивное существо? Нельзя. Чебурашка и то страшнее.

Человек с пистолетом гораздо опаснее. Маленький его пистолетик спрятан глубоко за пазухой или в кобуре и никакого уважения ни у кого не вызывает до тех пор, пока его не достанут наружу. Поэтому милиция, обычно вооружённая пистолетами, носит для солидности толстые резиновые дубинки. Это и есть её главный орган, за который её все уважают. А пистолет – он так, на всяким случаи, из него даже и стрелять-то запрещено. Поэтому милиция тоже добрая и не очень агрессивная. Если, конечно, у вас документы в порядке и вы не носите в карманах белый порошок или гексоген.

Ещё страшнее человек без ничего. То есть тот, у которого нет ни ружья, ни пистолета, ни толстой дубинки, а есть только усики под носом или очочки в пластмассовой оправе. Этот всех изнасилует, как Чикатило, или отправит в печку, как Гитлер. Никакая толпа гопников с ножиками или скинхедов с арматурой не совершит столько зверств, сколько совершит тихий школьный учитель или неудачливый живописец. А всё потому, что ему вовсе нечего предъявить злому этому миру, который уважает одни лишь дубинки и гранатомёты.

А ужаснее всех, конечно, женщины, потому что ничего из вышеизложенного к ним не применимо и им на всё это начихать. Из-за кого совершаются все до единого преступления? Кто может отравить жизнь целому дому также качественно, как одна-единственная старуха?

Кто выпьет кровь, высосет мозг, обглодает косточки и уйдёт в парикмахерскую? Они, всё они.

За то и любим.

Усы

Хотел бы я, чтобы у меня были усы! Что может быть лучше усов? Часто в мечтах моих представлялось мне, как я, жадно шевеля своими усами, подступаю к трепещущей жертве с угрозой защекотать её насмерть. И понимает жертва, что это не шутки: действительно защекочет и действительно насмерть – просто так человек на себе такие усы не вырастит.

Или вот, скажем, был у нас в армии сержант Шанта, у него тоже были усы. Даже и в обычном своём состоянии эти усы были не совсем усы, а скорее антенны: не происходит ли в радиусах их наблюдения чего-нибудь эдакого: недозволенного, подозрительного, неуставного, то есть не зашевелился ли кто-нибудь кроме них самих? И если что-то такое происходило, усы сыпали искрами, вставали на дыбы и несли своего хозяина неведомо куда, да хоть и под трибунал! Лишь бы прекратить немедленно всякое движение и привести всё на свете в те покойные границы, в которых усы чувствовали себя Усами, а не какими-нибудь там волосами под чьим-то носом.

По поведению усов сержанта Шанты всякий рядовой мог предсказывать свою дальнейшую судьбу с такой же удивительной точностью, с какой древняя греческая пифия предсказывала падение империй, – выпадет ли ему сегодня до утра чистить пятьсот тонн картошки, или же будет он нежиться в мягчайшей своей постели на втором ярусе под суконным одеялом.

Говорят, что и раньше у некоторых людей бывали такие усы. Вот маршал Будённый в гражданскую войну единственно при помощи своих усов победил самого батьку Махно, который, дурак, брился. Но усы – штука тонкая. Сегодня идёт за ними конница, а завтра даже и бабы не смотрят. Вот и у славного маршала с течением лет вдруг усы поседели, повисли, и никто даже теперь не помнит, когда и от чего он помер.

Да что там: взять любых двух людей с усами и внимательно на них посмотреть. Ну, к примеру, Сталина и Гитлера, и сразу понятно, кто из них победит в случае чего.

А если бы они были без усов? Тогда ничего не известно. Вот потому-то мало кто теперь носит усы, потому что именно по ним-то и видна самая человеческая сущность.

Я вот тоже мечтал когда-то отрастить усы, но мечты, как это у них водится, так и остались мечтами. Не росли они у меня отчего-то. То есть росли, конечно, но вместе с бородой. А усы с бородой – это ничего не обозначает. Любой бомж может завести себе усы с бородой и спать на лавке. А просто так, сами по себе, усы у меня никогда не росли, и, видимо, так я и умру, так и не вырастивши на себе ни единого разу прекрасных и волшебных усов.

Примечания

1

Перевод автора.

Content

Дмитрий Горчев
Придурки (сборник)

Картины идеального мироустройства

Концлагерь

Придурки

Партия Новый Либеральный Порядок

Настоящее Айкидо

Путь Джидая

Викинги

Настоящее Айкидо

Высшая Справедливость

Война и Мир

Хуй войне

Мировое Господство

О спорах

Живые и Мёртвые

Мёртвые

Телефон на Небо

Жизнь после Смерти

Из Петербурга в Москву

Невский проспект

Лурье

Петербург

Поезд межпространственный

Юбилей

Чучело

Москва

Муравьиный Лев

Про одного человека

Скрепки

Гипертония

Кепка

Троллейбус

Сказки

Сказка, которую все знают

Бывшая сказка

Сказка старого короля

Один благородный рыцарь

Енот и папуас

Когда от нас ушли коммунисты

Надежда

Городки

Язык

Ботинки

Михель

Очень Важные Персоны

Президент

О существах

Ёбаное Конское Чмо

Человек-Паук

Идеальная Блондинка

Легенда о Малиновом Человеке

Ахиллес и Черепаха

Душа и туловище

Рождение

Именины

Толерантность

Моя последняя мама Рассказ из иностранной жизни

Юмор Пьеса в одном действии

Душа и Туловище Пьеса

Неприятные пьесы

Пельмени

Прохожий и Милиционер

Время летать!

О вечном

Займёмся любовью

Наёбка

Правда о Женщинах и Евреях

Начальники

Лысые и Волосатые

Дед Мороз

За упокой

Сойти с ума

Автомобилист

Неудачники и Лузеры

Два писателя

Предназначение

Немного о себе

Мысли

Флешмоб

Деление на ноль

Про Хуй и Фаллос

Порнография

Клобучок

Руки вверх

Зависть

Император Павел

Молодость

Торговый Центр

Электричество

Баржа

Столовая

Новый Передвижник

Одиночество

Полезные знания

Немного о себе

Милицейское танго

Телефон

Ангел

Женщина

Три

Человек

Дурак

Яйцо

Подземный Пушкин

В порту

Ночь перед Рождеством

Красивая Женщина

Зорка

Любовь и Космос

Шарик

Хочу Всё Знать

Люди добрые

Судьба Бармалея

Антураж

Третьяк без маски

Писатель

Принцы

Общество потребления

Опять о свободе

Достойные люди

Лампа

Валентин и Валентина

Хорошие новости

Телевидение

Список миллиардеров

Старушечий Бог

Интернет для начинающих

Чижик-пыжик

Когнитивный Диссонанс

Репка

Возвращение

Оно

Оно

Алкоголь

Бизнес

Время

Город

Друзья

Электрическая почта

Жизнь в кастрюле

Звёзды

Игры на воздухе

Здоровье

Бомжи и Пидарасы

Элита и Быдло

Апология лени

Реклама

За стеклом

Человек в Валенках

Конец

Три выхода

Про Секс

Разговоры

Удовольствие

Снег

Чудо

Семечки

Бежать

Государство Корея

Агрессия

Усы

Примечания