Херси Джон

Хиросима

Нашим читателям. На этой неделе The New Yorker отдает все редакционное пространство статье, которая посвящена почти полному уничтожению целого города одной атомной бомбой — и тому, что случилось с жителями этого города. Журнал поступает так, поскольку убежден, что очень немногие из нас пока осознают разрушительную мощь этого оружия и всем нам следует подумать о том, к каким чудовищным последствиям приводит его использование. Редакция.

Обложка номера The New Yorker от 31 августа 1946 года была яркой и веселой: парк, пляж, люди загорают, катаются на лошадях и велосипедах, рыбачат, танцуют, смеются. Дальше, как обычно, шли несколько полос афиши: спектакли, фильмы, концерты. А после нее — вот такое предуведомление к статье «Хиросима», посвященной атомной бомбардировке 6 августа 1945 года, которую написал военный репортер Джон Херси. Это был первый (и пока — последний) случай в истории журнала, когда один материал занимал целый номер.

Херси отправился в Японию весной того года, провел там три недели и взял множество интервью у выживших после бомбардировки, экспертов, чиновников, но решил сконцентрироваться на историях шести человек, с которыми его познакомил местный священник-иезуит. Позднее он говорил: «Я захотел написать о том, что произошло с людьми, а не зданиями».

Изначально репортаж был разбит на четыре части, чтобы его можно было опубликовать в четырех номерах журнала, но управляющий редактор Уильям Шон и основатель The New Yorker Гарольд Росс после нескольких недель работы с текстом и долгих раздумий решили, что выпускать его нужно целиком — только так он произведет максимальный эффект. И они оказались правы — репортаж сразу же стал сенсацией. Тираж мгновенно раскупили: когда Альберт Эйнштейн пытался приобрести тысячу номеров, чтобы разослать коллегам, у него ничего не вышло — пришлось самостоятельно делать копии. Той же осенью издательство Alfred A. Knopf напечатало «Хиросиму» в виде книги, которая была переведена на десятки языков — правда, в Японии вышла лишь в 1949 году, а в СССР печаталась только отрывками в журнале «Звезда» — в 25-летнюю годовщину трагедии.

40 лет спустя Джон Херси написал еще одну статью — «Хиросима: последствия», в которой проследил судьбу своих героев после взрыва (она стала пятой главой во всех последующих изданиях книги). К этому времени его текст уже давно стал классикой, предвестником новой журналистики Трумана Капоте, Тома Вульфа, Гая Тализа и Нормана Мейлера, а несколько поколений американских детей писали и продолжают писать по нему сочинения. В некрологе Джону Херси, опубликованном 5 апреля 1993 года, редакция The New Yorker писала: «Возможно, «Хиросима» — самая известная журнальная статья в истории… Если и была когда-либо тема, способная истощить журналиста и перегрузить его текст, — то это Хиросима; однако репортаж Херси был настолько скрупулезным, а выбранные им слова — настолько ясными, спокойными и сдержанными, что в итоге трагическая история, которую он рассказал, получилась по-настоящему страшной».

Когда взорвалась бомба

6 августа 1945 года.

1. Госпожа

ТОСИКО САСАКИ

служащая отдела кадров Восточноазиатского завода жестяных изделий, обернулась, чтобы поговорить с девушкой за соседним столом.

2. Доктор

ТЕРУФУМИ САСАКИ

молодой хирург, шел по больничному коридору с образцом крови для теста на реакцию Вассермана в руках.

3. Отец

ВИЛЬГЕЛЬМ КЛЯЙНЗОРГЕ

немецкий священник, лежал на раскладушке в доме миссии иезуитов и читал религиозный журнал.

4. Госпожа

ХАЦУЁ НАКАМУРА

вдова портного, стояла на кухне и наблюдала из окна, как сосед сносит собственный дом.

5. Доктор

МАСАКАДЗУ ФУДЗИИ

владелец частной клиники, устраивался на ее террасе, чтобы почитать газету.

6. Преподобный

КИЁСИ ТАНИМОТО

пастор Хиросимской методистской церкви, остановился у дверей богатого дома в пригороде Кои и приготовился разгружать свою тележку.

Сто тысяч человек

были убиты атомной бомбой. Эти шестеро остались в живых.

Джон Херси рассказывает о том, как им удалось выжить и что случилось с ними после разрушения Хиросимы.

1

Беззвучная вспышка

Ровно в четверть девятого по местному времени, утром 6 августа 1945 года, когда атомная бомба вспыхнула над Хиросимой, Тосико Сасаки, служащая отдела кадров Восточноазиатского завода жестяных изделий, села за рабочее место и обернулась, чтобы поговорить с девушкой за соседним столом. В тот же самый момент доктор Масакадзу Фудзии расположился на террасе своей частной клиники, которая стояла на холме над одним из семи рукавов дельты реки Ота [1]протекающей сквозь Хиросиму, скрестил ноги и собирался почитать газету Osaka Asahi [2]. Госпожа Хацуё Накамура, вдова портного, стояла на кухне и наблюдала из окна, как сосед сносит свой дом, который мешал строительству противопожарной полосы на случай авианалетов. Отец Вильгельм Кляйнзорге, немецкий священник и член «Общества Иисуса», прямо в нижнем белье прилег на раскладушку на верхнем этаже дома миссии иезуитов, чтобы почитать журнал Stimmen der Zeit [3]. Доктор Теруфуми Сасаки, молодой хирург из большого современного госпиталя Красного Креста, шел по больничному коридору с образцом крови для теста на реакцию Вассермана в руках. А преподобный Киёси Танимото, пастор Хиросимской методистской церкви, остановился у дверей богатого дома в западном пригороде Кои и приготовился разгружать тележку, полную вывезенных из Хиросимы вещей: местные жители, и он в их числе, опасались массированного налета Б-29, который вот-вот должен был обрушиться на город.

Сто тысяч человек были убиты атомной бомбой — эти шестеро оказались среди выживших. Они до сих пор не могут понять, почему живы, когда столько людей погибли. Каждый из них вспоминает множество мелких случайностей и сознательных решений — вовремя сделать шаг, войти в дом, сесть на этот трамвай, а не на следующий, — которые позволили им спастись. Каждый из них видел больше смертей, чем когда-либо предполагал увидеть, и теперь знает: выживая, он проживает десятки жизней. Но в тот момент никто из них не знал ничего.

Преподобный Киёси Танимото встал в пять утра. Он был один в доме: жена с их годовалым ребенком уже некоторое время ездила ночевать к подруге в северный пригород Усида. Из всех крупных городов Японии только два, Киото и Хиросиму, пока не навестил Б-сан, или Господин Б, — так, со смесью уважения и горькой фамильярности, японцы называли бомбардировщики Б-29; и господина Танимото, как и всех его соседей и друзей, подташнивало от беспокойства. Он уже слышал до отвращения подробные рассказы о массированных налетах на Курэ, Ивакуни, Токуяму и другие близлежащие города и был уверен, что скоро настанет черед Хиросимы. Прошлой ночью он плохо спал из-за сирен воздушной тревоги. Они гудели почти каждую ночь вот уже много недель: в то время Б-29 использовали озеро Бива к северо-востоку от Хиросимы как место встречи — и, по какому бы городу ни собирались ударить американцы, «суперкрепости» [4] летели вдоль побережья мимо Хиросимы. Из-за частоты сирен и затянувшегося бездействия Господина Б жители Хиросимы нервничали: ходили слухи, что американцы приберегли для города что-то особенное.

Господин Танимото небольшого роста, он быстро говорит, часто смеется и часто плачет. У него довольно длинные черные волосы, которые он зачесывает на прямой пробор. Из-за выступающих над бровями лобных костей, небольших усов, маленького рта и узкого подбородка он выглядит странно — одновременно старым и молодым, мальчишкой и мудрецом, слабым и пылким. Двигается он нервно, быстро, но в то же время сдержанно, что говорит об осторожности и здравомыслии. И действительно, именно эти качества он проявил в тревожные дни перед падением бомбы. Господин Танимото не только отправил жену ночевать в Усиду, но и перенес все что возможно из своей церкви в тесном жилом районе Нагарагава в дом текстильного промышленника в Кои, в трех километрах от центра Хиросимы. Этот предприниматель, господин Мацуи, открыл свое пустующее поместье друзьям и знакомым, чтобы те на случай бомбежки могли спрятать вещи в безопасном месте. Господин Танимото без особого труда сам перевез на тележке стулья, песенники, Библии, алтарные принадлежности и церковные записи, но для транспортировки органного пульта и пианино ему требовалась помощь. Его друг Мацуо накануне помог переправить в Кои пианино; а взамен попросил помочь вывезти вещи дочери. Вот почему сегодня Танимото встал так рано.

Господин Танимото приготовил себе завтрак. Он ужасно устал. Вчерашняя транспортировка пианино, бессонная ночь, недели беспокойства и плохого питания, заботы о приходе — если сложить все это вместе, понятно, почему он не чувствовал себя готовым к сегодняшним трудам. Но было еще кое-что: господин Танимото в 1940 году окончил Университет Эмори в Атланте, штат Джорджия, где изучал теологию; он превосходно говорил по-английски, одевался на американский манер, переписывался со многими друзьями-американцами вплоть до начала войны; и среди сограждан, одержимых шпиономанией — он и сам, похоже, ей поддавался, — он ощущал растущее беспокойство. Его уже несколько раз допрашивала полиция, и всего пару дней назад он узнал, что один его влиятельный знакомый, господин Танака (высокопоставленный сотрудник пароходства Toyo Kisen Kaisha [5] в отставке, антихристианский активист, человек, известный в Хиросиме как тиран и показной филантроп), говорил людям, что Танимото не следует доверять. Чтобы показать, что он хороший японец, господин Танимото стал председателем местной тонаригуми — соседской ассоциации взаимопомощи, и ко всем его обязанностям и заботам добавилась еще одна: организовать защиту от авианалетов примерно для двадцати семей.

Около шести утра господин Танимото отправился к дому господина Мацуо. Там он обнаружил, что их ношей будет тансу — большой японский шкаф, полный одежды и хозяйственных товаров. Двое мужчин отправились в путь. Утро стояло такое ясное и теплое, что день обещал быть невыносимым. Через несколько минут взревела сирена воздушной тревоги — долгий и резкий звук, который оповещал о приближении самолетов, обычно не сулил большой опасности для жителей Хиросимы, поскольку они слышали его каждое утро ровно в это время, когда американский метеорологический самолет заходил на посадку. Двое мужчин тащили и толкали тележку по улицам города. Хиросима по форме напоминала веер: большая часть города располагалась на шести островах, образованных семью рукавами дельты Ота; в главных торговых и жилых районах, которые занимали около десяти квадратных километров в центре города, сосредоточилось три четверти населения — после нескольких волн эвакуации оно сократилось с 380 до 245 тысяч человек. Фабрики и cпальные районы — или пригороды — компактно располагались по краям Хиросимы. К югу были доки, аэропорт и усеянное островами Внутреннее Японское море. С трех других сторон дельты тянется горный хребет.

Господин Танимото и господин Мацуо прошли через торговый центр, который в это время уже был заполнен людьми, переправились через две реки, оказались на холмистых улицах Кои и поднялись по ним к окраинам и предгорьям. Когда они начали углубляться в долину, удаляясь от тесно стоящих домов, раздался сигнал отбоя воздушной тревоги. (Операторы японских радиолокаторов, обнаружив только три самолета, предположили, что это разведка.) Тащить тележку к дому господина Мацуи было тяжело, и, наконец добравшись до крыльца, двое мужчин решили немного передохнуть. Они остановились, от города их отделяло крыло усадьбы. Как и у большинства домов в этой части Японии, у усадьбы были деревянные каркас и стены, которые поддерживали тяжелую черепичную крышу. Просторная прихожая, заставленная тюками с постельным бельем и одеждой, напоминала прохладную пещеру, заваленную толстыми подушками. Напротив дома, справа от ворот, раскинулся большой изысканный сад камней. Самолетов слышно не было. Еще стояло утро; царила приятная прохлада.

И тут гигантская вспышка прорезала небо. Господин Танимото отчетливо помнит, что она шла с востока на запад, от города к холмам. Похоже на завесу из солнечного света. Их с господином Мацуо охватил ужас — и оба успели среагировать (поскольку были в 3200 метрах от центра взрыва). Господин Мацуо взбежал по ступенькам в дом, нырнул в тюки с бельем и зарылся в них. Господин Танимото сделал четыре или пять шагов, бросился в щель между двумя большими камнями в саду и сильно-сильно прижался к одному из них. Поскольку он уткнулся в камень, то не видел, что произошло дальше. Он внезапно почувствовал давление, а затем на него посыпались щепки, куски досок и черепица. Слышно ничего не было. (Почти никто в Хиросиме не помнит, чтобы слышал взрыв бомбы. Но рыбак, вышедший в тот момент на своем сампане [6] во Внутреннее море близ Цудзу, — человек, у которого жили теща и невестка господина Танимото, — увидел вспышку и услышал страшный взрыв; он был почти в 50 километрах от Хиросимы, но раскаты гремели сильнее, чем когда Б-29 ударили по Ивакуни, всего в десяти километрах от него.)

Когда господин Танимото осмелился поднять голову, он увидел, что усадьба разрушена. Он подумал, что бомба упала прямо на нее. Облака пыли вокруг были такие густые, что казалось: спустились сумерки. В панике, даже не задумавшись о судьбе господина Мацуо, лежавшего под развалинами, он бросился на улицу. На бегу он заметил, что бетонная ограда усадьбы обвалилась — причем скорее в сторону дома, а не от него. Первое, что он увидел на улице, — отряд солдат, строивших на холме напротив один из тысяч блиндажей, в которых японцы, по-видимому, намеревались сопротивляться вторжению, холм за холмом, жизнь за жизнью. Солдаты выходили из ямы, которая должна была обезопасить их, и кровь текла у них по головам, животам и спинам. Они шли молча и выглядели ошалевшими.

То, что казалось обычными облаками пыли, сгущалось; день становился все темнее и темнее.

В районе полуночи, накануне дня, когда была сброшена бомба, диктор городской радиостанции сообщил, что около двухсот Б-29 приближаются к южному Хонсю, и посоветовал населению Хиросимы укрыться в отведенных для них «безопасных местах». Госпожа Хацуё Накамура, вдова портного, которая жила в районе Нобори-тё и уже давно привыкла исполнять веленное, разбудила троих детей — десятилетнего мальчика Тосио и девочек восьми и пяти лет Яэко и Миёко, — одела их и отправилась с ними к военной территории, известной как Восточный плац, на северо-восточной окраине города. Там она расстелила несколько циновок, и дети улеглись на них. Они проспали до двух часов ночи, когда их разбудил рев самолетов над Хиросимой.

Как только самолеты улетели, госпожа Накамура с детьми отправились обратно. Они вернулись домой чуть позже половины третьего, и она тут же включила радио, которое, к ее огорчению, как раз передавало новое предупреждение об авианалете. Она посмотрела на детей, увидела, как они устали, подумала, сколько раз — совершенно без толку — за последние недели они ходили на Восточный плац, и решила, что, несмотря на предупреждения по радио, просто не может проделать этот путь снова. Она уложила детей спать, сама легла около трех и сразу же заснула, да так крепко, что даже не проснулась от звука пролетающих самолетов.

Сирена разбудила ее около семи утра. Она встала, быстро оделась и поспешила к дому господина Накамото, главы соседской общины, дабы спросить, что ей делать. Он сказал, что следует оставаться дома, пока не услышит экстренный сигнал — прерывистое завывание сирены. Вернувшись домой, она разожгла плиту, поставила вариться рис и села читать утренний выпуск Hiroshima Chugoku [7]. К ее облегчению, в восемь утра прозвучал отбой тревоги. Госпожа Накамура услышала, как зашевелились дети, пошла к ним, дала каждому по горсти арахиса и велела пока не вставать: они слишком устали после ночной прогулки. Она надеялась, что дети снова заснут, но сосед из дома к югу поднял ужасный шум: он долбил, дробил, крушил и ломал стены. Чиновники префектуры, как и все в Хиросиме, были убеждены, что скоро город атакуют, и настаивали — дело доходило до угроз — на том, чтобы проложить широкие противопожарные полосы; они надеялись, что такие полосы вкупе с реками помогут локализовать пожары, которые могли возникнуть после бомбардировок зажигательными снарядами. И вот сосед госпожи Накамуры нехотя жертвовал своим домом ради безопасности города. Буквально накануне префектура выпустила распоряжение: всем трудоспособным школьницам необходимо несколько дней помогать расчищать эти полосы; они приступили к работе вскоре после сигнала отбоя тревоги.

Госпожа Накамура вернулась на кухню, проверила рис и стала наблюдать за соседом. Поначалу ее раздражало, что он так шумит, но потом она прониклась к нему жалостью — почти до слез. Сосед ломал свой дом доска за доской, когда кругом было так много неизбежных разрушений, но еще она испытывала другую жалость, шире — по отношению ко всем окружавшим ее людям, — не говоря уж о жалости к себе. Ей было нелегко. Муж госпожи Накамуры, Исава, ушел в армию сразу после рождения Миёко, и она долго ничего о нем не слышала, пока 5 марта 1942 года не получила телеграмму из шести слов: «Исава погиб благородной смертью в Сингапуре». Позже она узнала, что он умер 15 февраля, в день падения Сингапура, и что он был капралом. Исаву нельзя было назвать преуспевающим портным: его единственным капиталом была швейная машинка Sankoku. После его смерти, когда семье перестали выплачивать пособие, госпожа Накамура достала эту машинку и сама стала брать заказы — с тех пор она самостоятельно зарабатывала на жизнь шитьем, но денег было мало. Госпожа Накамура наблюдала за соседом, когда все вокруг озарила вспышка — ничего более белого она в жизни не видела. Она не обратила внимания на то, что случилось с соседом: материнский инстинкт заставил ее рефлекторно, сразу же броситься к детям. Она успела сделать всего один шаг (ее семья находилась в 1250 метрах от центра взрыва), когда какая-то сила подхватила ее и, казалось, перебросила в соседнюю комнату, через помост для сна; а следом полетели куски ее дома. Когда она оказалась на полу, на нее попадали доски и обрушился ливень битой черепицы; стало темно: госпожа Накамура была погребена под обломками дома. Но не очень глубоко. Ей удалось подняться и освободиться. Она услышала детский крик: «Мама, помоги!» — и увидела младшую дочь, пятилетнюю Миёко. Ее засыпало по грудь, и она не могла пошевелиться. Госпожа Накамура стала отчаянно карабкаться к ребенку, но других своих детей не видела и не слышала.

В дни, предшествовавшие взрыву, доктор Масакадзу Фудзии, преуспевающий и не слишком обремененный делами жизнелюбец, позволял себе роскошь спать до девяти или половины десятого, но, на его счастье, в то утро, когда на Хиросиму упала бомба, нужно было встать рано, чтобы проводить на поезд своего гостя. Он встал в шесть и полчаса спустя шел вместе с другом к железнодорожной станции, которая располагалась неподалеку — всего через две реки. Домой он вернулся к семи, как раз когда начала гудеть сирена воздушной тревоги. Он позавтракал, а потом, поскольку уже становилось жарко, разделся до нижнего белья и вышел на террасу почитать газету. Терраса, как, впрочем, весь дом, отличалась любопытной конструкцией. Доктор Фудзии был владельцем исключительно японского учреждения — частной клиники, в которой был всего один врач. В этом здании, расположившемся над рекой Кио, неподалеку от одноименного моста, было тридцать палат для тридцати пациентов и их родных: согласно японским традициям, когда человек заболевает и ложится в больницу, туда вместе с ним отправляется один или несколько членов семьи, чтобы готовить для него, мыть его, делать ему массаж, читать, по-семейному поддерживать, без чего больной японец будет чувствовать себя совершенно несчастным. Доктор Фудзии не держал для пациентов коек — только плетеные циновки. У него, впрочем, была прекрасно оснащенная лаборатория и самое разнообразное и современное оборудование: рентгеновский аппарат, приборы для электротерапии… Две трети здания стояли на земле, а треть — на сваях, над водами Кио. Именно в этой части дома, нависающей над рекой, жил доктор Фудзии, и выглядела она довольно странно. Зато летом здесь было прохладно, а с террасы, повернутой от центра города, открывался бодрящий вид на воду, по которой туда-сюда сновали прогулочные лодки. В жизни доктора Фудзии бывали тревожные моменты, когда рукава дельты реки Ота разливались, но сваи, очевидно, были достаточно крепкими: дом всегда выдерживал наводнения.

Уже месяц доктор Фудзии пребывал в относительном бездействии. В июле, когда число нетронутых бомбежками японских городов с каждым днем стремительно сокращалось и Хиросима становилась все более вероятной целью, он перестал принимать новых пациентов, поскольку в случае авианалета и пожара не смог бы их эвакуировать. Теперь у него осталось всего два пациента: женщина из Яно с поврежденным плечом и молодой человек двадцати пяти лет, получивший ожоги во время бомбежки сталелитейного завода близ Хиросимы.

У доктора Фудзии было шесть медсестер, которые ухаживали за пациентами. Его семья была в безопасности: жена и один из сыновей — неподалеку от Осаки, а второй сын и две дочери — в деревне на острове Кюсю. Вместе с доктором жили племянница, горничная и слуга. Особых дел у него не предвиделось, и его это совершенно устраивало, поскольку запас денег был. Ему было пятьдесят, он был здоров, весел и спокоен, и ему нравилось проводить вечера, попивая виски с друзьями, но в меру и исключительно ради поддержания беседы. Пока не началась война, он предпочитал американские и шотландские сорта, но сейчас его полностью устраивала лучшая японская марка — Suntory [8].

Доктор Фудзии в одном нижнем белье сел на чистейшую циновку у себя на террасе, надел очки и приступил к чтению Osaka Asahi. Ему нравилось читать новости из Осаки, потому что там находилась его жена. Он увидел вспышку. Она казалась сверкающе желтой — ведь он сидел спиной к центру города и смотрел в газету. Пораженный, доктор Фудзии попробовал подняться. В этот момент (дом находился в 1400 метрах от центра взрыва) здание клиники у него за спиной накренилось и с ужасным грохотом рухнуло в реку. Доктор все еще пытался встать на ноги, но его бросило вперед, и в сторону, и вверх; его било и сжимало; он не понимал, что происходит, потому что все вокруг неслось с бешеной скоростью; он очутился в воде.

Едва успев подумать, что умирает, доктор Фудзии осознал, что жив — и крепко зажат двумя длинными бревнами, которые скрестились у него на груди; будто гигантские палочки подняли его, как кусочек еды, — он не мог пошевелиться, голова каким-то чудом оказалась на поверхности, а торс и ноги — под водой. Вокруг лежала в руинах его клиника: безумное нагромождение сломанных досок и медицинского оборудования. Левое плечо страшно болело. Очки пропали.

В то утро, когда прогремел взрыв, отец Вильгельм Кляйнзорге, член ордена иезуитов, был в весьма тяжелом состоянии. Японская диета военного времени не пошла ему на пользу, к тому же он чувствовал, как непросто быть иностранцем в стране, где с каждым днем растут ксенофобские настроения; даже немцы — после поражения Фатерлянда — были тут не в чести. В свои тридцать восемь лет отец Кляйнзорге производил впечатление мальчика, который слишком быстро растет: худое лицо, сильно выступающий кадык, впалая грудь, руки болтаются, ноги очень большие. Он ходил неуклюже, слегка подаваясь вперед. Он все время чувствовал усталость. В довершение всего уже два дня он вместе с другим священником, отцом Цесьликом, мучился довольно болезненной и острой диареей — они считали, что виной всему бобы и черный хлеб из военного пайка, который приходилось есть. Двое других священников, живших на территории миссии в районе Нобори-тё, — отец-настоятель Ласалль и отец Шиффер — счастливо избежали этой напасти.

Отец Кляйнзорге проснулся в то утро около шести и полчаса спустя — он немного припозднился из-за болезни — начал служить мессу в капелле миссии. Она располагалась в небольшом деревянном доме в японском стиле. Скамеек внутри не было, прихожане преклоняли колени прямо на циновках, которыми по японским обычаям был устлан пол, перед алтарем, украшенным прекрасными шелками, медной и серебряной утварью и богатыми вышивками. Этим понедельничным утром молящихся было немного: господин Такемото, студент-теолог, который жил в доме иезуитов; господин Фукаи, секретарь епархии; госпожа Мурата, набожная христианка и экономка миссии; а также трое других священников. После мессы, когда отец Кляйнзорге читал благодарственную молитву, раздался вой сирены. Он прервал службу, и члены миссии отправились в основное здание. Там, уединившись в своей комнате на первом этаже, справа от входной двери, отец Кляйнзорге переоделся в военную форму: он купил ее, когда преподавал в средней школе «Рокко» в городе Кобе, и надевал на время воздушной тревоги.

Когда звучали сирены, отец Кляйнзорге всегда выходил на улицу и всматривался в небо. На этот раз он, к своей радости, увидел там только метеорологический самолет, который летал над Хиросимой каждый день примерно в это же время. Убедившись, что все в порядке, он пошел в дом и позавтракал вместе с другими священниками. Учитывая обстоятельства, хлеб и заменитель кофе из пайка были ему особенно неприятны. Некоторое время священники беседовали, пока в восемь часов не прозвучал отбой тревоги. Затем они разбрелись по разным частям дома. Отец Шиффер удалился к себе и сел работать. Отец Цесьлик в своей комнате устроился на стуле, положил на живот подушку, чтобы унять боль, и принялся читать. Отец-настоятель Ласалль стоял у окна своей комнаты и размышлял. Отец Кляйнзорге поднялся на третий этаж, разделся до белья и растянулся на раскладушке с журналом Stimmen der Zeit.

После ужасной вспышки — которая, как позже понял отец Кляйнзорге, напомнила столкновение Земли с огромным метеоритом, о чем он читал в детстве, — ему хватило времени (поскольку он был в 1300 метрах от центра взрыва) на одну мысль: прямо на нас упала бомба. После этого на несколько секунд или минут он лишился рассудка.

Отец Кляйнзорге так и не смог понять, как выбрался из дома. Придя в себя, он осознал, что бродит по огороду миссии, левый бок у него весь исцарапан и кровоточит; что все здания вокруг лежат в руинах, за исключением дома иезуитов, на укрепление которого потратил много сил священник по имени Гроппер, панически боявшийся землетрясений; что день обернулся ночью; и что рядом с ним была экономка Мурата-сан, которая кричала снова и снова: «Сю Иэсу, аварэми тамаи! Господи Иисусе, помилуй нас!»

Доктор Теруфуми Сасаки, хирург госпиталя Красного Креста, ехал в Хиросиму на поезде из деревни, где он жил с матерью, и вспоминал страшный и неприятный сон, приснившийся ему накануне. Дом матери располагался в местечке Мукаихара, в сорока километрах от города, и дорога до больницы вместе с пересадкой на трамвай занимала два часа. Прошлой ночью он плохо спал, проснулся на час раньше обычного, чувствовал вялость и легкий озноб, так что был не уверен, ехать ли ему вообще на работу; но чувство долга в итоге взяло верх, и он даже сел на более ранний поезд, чем обычно. Вчерашний сон сильно напугал доктора, поскольку был тесно связан — по крайней мере, на поверхностный взгляд — с тревожной действительностью. Ему было всего двадцать пять лет, и он только что закончил обучение в Восточном медицинском университете в китайском городе Циндао. Он был в некотором роде идеалистом и очень расстраивался, что в городке, где жила мать, не хватало медицинских учреждений. Совершенно самостоятельно, не получив необходимых разрешений, он стал навещать нескольких больных по вечерам, после восьми часов в госпитале и четырех часов, которые уходили на поездки до работы и обратно. Недавно он узнал, что за прием пациентов без разрешения полагается суровое наказание; коллега строго отчитал его, когда он поинтересовался об этом. Но, несмотря ни на что, он продолжал лечить больных. Во сне он как раз навещал одного из них, когда в комнату ворвались полицейские и врач, с которым он советовался, схватили его, выволокли на улицу и жестоко избили. По дороге в Хиросиму он почти решился оставить сельскую практику в Мукаихаре, поскольку чувствовал, что получить разрешение будет невозможно: власти наверняка решат, что это помешает ему должным образом исполнять свои обязанности в госпитале Красного Креста.

Приехав на вокзал, он смог сразу же пересесть на трамвай. (Позже он подсчитал, что, если бы он ехал на работу обычным утренним поездом и, как это часто бывало, несколько минут ждал трамвай, то оказался бы совсем близко к центру взрыва и наверняка бы погиб.) В 7:40 он уже был в госпитале и доложил о прибытии главному хирургу. Через несколько минут он зашел в палату на первом этаже, чтобы взять кровь у пациента для анализа на реакцию Вассермана. Лаборатория с инкубаторами для анализов находилась на третьем этаже. С образцом крови в левой руке доктор Теруфуми Сасаки шел по главному коридору больницы к лестнице, немного растерянный из-за сна и тревожной ночи. Он как раз прошел мимо открытого окна, когда свет от взрыва, будто гигантская фотографическая вспышка, озарил коридор. Он припал на одно колено и сказал себе, как мог сказать только японец: «Сасаки, гамбарэ! Не сдавайся!» В этот момент (здание было в 1500 метрах от центра взрыва) ударная волна пронеслась по больнице. С доктора слетели очки; пробирка с кровью разбилась о стену; японские тапочки вылетели у него из-под ног — но в остальном, благодаря удачной позиции, он остался невредим.

Доктор Сасаки выкрикнул имя главного хирурга, помчался к нему в кабинет и обнаружил, что того страшно поранило стеклом. В госпитале царила ужасная неразбериха: тяжелые перегородки и потолки обрушились, койки валялись опрокинутыми, стекла вылетели из окон и порезали людей, стены и пол были забрызганы кровью, повсюду валялись медицинские инструменты, одни пациенты бегали по палатам и кричали, другие лежали замертво. (Коллега доктора Сасаки, которому он нес образцы для анализа, погиб; пациент доктора Сасаки, только что сдавший кровь и страшно боявшийся сифилиса, — тоже.) Сам доктор Сасаки довольно быстро обнаружил, что он — единственный во всей больнице врач, который не пострадал.

Решив, что враг ударил только по этому зданию, он взял бинты и начал перевязывать раны тех, кто находился в больнице. А на улице, по всей Хиросиме, искалеченные и умирающие горожане брели к госпиталю Красного Креста — начиналось вторжение, которое заставило доктора Сасаки очень надолго забыть о своем ночном кошмаре.

В день, когда упала бомба, госпожа Тосико Сасаки, служащая Восточноазиатского завода жестяных изделий, которая никак не была связана с доктором Сасаки, встала в три часа ночи. У нее было много домашних дел. Одиннадцатимесячный брат Акио накануне заболел серьезным расстройством желудка; мать отвезла его в Детскую больницу Тамура и осталась с ним. На госпоже Сасаки, которой тогда было около двадцати лет, осталось приготовление завтрака для отца, брата, сестры и себя и еды на целый день для матери и малыша: в военное время клиника не могла обеспечить пациентов питанием. Все это успеть следовало до того, как отец, который служил на заводе по производству резиновых ушных затычек для артиллеристов, уйдет на работу: тогда бы он смог занести еду в больницу. Когда девушка закончила готовить, помыла и убрала кухонные принадлежности, было уже почти семь утра. Семья жила в пригороде Кои, и дорога до завода, который располагался в районе Каннон-мати, занимала у госпожи Сасаки 45 минут. На работе она заведовала кадровым учетом. Она вышла из дома в семь и, как только добралась до завода, вместе с другими девушками из своего отдела отправилась в актовый зал. Накануне бывший сотрудник завода, известный в округе человек, военный моряк, покончил с собой, бросившись под поезд, — и эту смерть признали достаточно благородной, чтобы устроить церемонию прощания. Ее назначили на десять утра. Госпожа Сасаки вместе с коллегами подготовили зал к церемонии. На это ушло около 20 минут.

Госпожа Сасаки вернулась в свой кабинет и села за стол. Ее рабочее место было довольно далеко от окон: они располагались слева, а позади стояли высокие шкафы с книгами заводской библиотеки, открытой отделом кадров. Она устроилась за столом, убрала кое-какие вещи в ящик и перебрала бумаги. Она подумала, что, прежде чем начать работать со списками новых, уволенных и призванных в армию сотрудников, можно немного поболтать с девушкой, сидевшей справа. Как только она повернулась, комнату заполнил ослепительный свет. Ее парализовал страх, и она долгое время (на самом деле — мгновение) сидела совершенно неподвижно (завод был в 1550 метрах от центра взрыва).

Все рухнуло, и госпожа Сасаки потеряла сознание. Обвалился потолок, и деревянный пол верхнего этажа рассыпался в щепки, и вниз упали люди, и крыша над ними обрушилась; но главное — книжные шкафы, которые стояли за ее спиной, подались вперед, их содержимое вывалилось на нее, и она упала, чудовищно вывернув и сломав левую ногу. Там, на заводе жестяных изделий, в первый миг атомной эры, человек был раздавлен книгами.

2

Огонь

Сразу же после взрыва, в панике выбежав из усадьбы Мацуи и увидев поразительную картину — окровавленных солдат, выбиравшихся из траншеи, которую они копали, — преподобный Киёси Танимото в порыве чувств бросился на помощь пожилой женщине. Она шла по дороге, не замечая ничего вокруг, левой рукой держалась за голову, правой — придерживала мальчика лет трех-четырех, который сидел у нее на спине, и кричала: «Я ранена! Я ранена! Я ранена!» Господин Танимото посадил ребенка на плечи и за руку повел женщину вниз по улице, которую заволокло, казалось, чем-то вроде столба пыли. Он отвел женщину в расположенную неподалеку среднюю школу: ее раньше использовали как временный госпиталь на случай чрезвычайных ситуаций. Проявив заботу, господин Танимото сразу же избавился от страха. Он очень удивился, когда обнаружил в школе разбросанные по всему полу осколки стекла и 50 или 60 раненых, которые уже ожидали помощи. Он подумал, что, хотя прозвучал отбой тревоги и самолетов он не слышал, вероятно, было сброшено несколько бомб. Он вспомнил, что в саду текстильного промышленника есть холмик, с которого открывается отличный вид на весь Кои — да и на всю Хиросиму, раз уж на то пошло, — и побежал обратно.

С холма ему открылся поразительный вид. Не только небольшой кусок Кои, как он ожидал, но и вся Хиросима — насколько можно было разглядеть через затянутый пылью воздух — испускала ужасные густые испарения. То тут то там через пыльную пелену пробивались клубы дыма. Он не мог понять, как совершенно безмолвное небо могло принести такие чудовищные разрушения: были бы слышны даже несколько самолетов, летящих очень высоко. Вокруг горели дома, и, когда начали падать крупные, размером с большие бусины, капли, у него мелькнула мысль, что это вода из шлангов пожарных, которые прибыли бороться с огнем. (На самом деле это были капли конденсированной влаги, падавшие из жаркого вихря пыли и продуктов распада, который уже поднялся на много километров в небо над Хиросимой.)

Господин Танимото отвернулся от этого ужасного вида — и вдруг услышал, как его зовет господин Мацуо, спрашивает, все ли с ним в порядке. Спальные принадлежности, хранившиеся в прихожей, надежно укрыли господина Мацуо в развалившемся доме, и теперь ему удалось выбраться из-под обломков. Господин Танимото едва ему ответил. Он думал о жене и ребенке, о церкви, о доме, о прихожанах — обо всех, кто был в этом жутком мраке. В ужасе он снова побежал — на этот раз в сторону города.

Госпожа Хацуё Накамура, вдова портного, после взрыва выбралась из-под развалин своего дома и увидела, что Миёко, младшая из трех ее детей, завалена по грудь и не может пошевелиться. Женщина поползла к ней через обломки, хватаясь за бревна и отбрасывая куски черепицы, судорожно пытаясь освободить дочь. Затем откуда-то снизу, будто из пещеры, до нее донеслись два слабых голоса: «Таскэтэ! Таскэтэ! Помогите! Помогите!»

Она стала звать по имени десятилетнего сына и восьмилетнюю дочь: «Тосио! Яэко!»

Голоса снизу ответили.

Госпожа Накамура оставила Миёко, которая по крайней мере могла дышать, и принялась лихорадочно разгребать завал над тем местом, откуда доносились голоса. Дети спали метрах в трех друг от друга, но теперь казалось, что они совсем рядом. Мальчик Тосио, судя по всему, мог двигаться: она чувствовала, как он пытался расшевелить груду дерева и черепицы, которую она разбирала сверху. Наконец она увидела его голову, ухватилась за нее и поспешно вытащила сына. Его ноги запутались в противомоскитной сетке, да так, будто кто-то специально их в нее обернул. Тосио рассказал, что его швырнуло через всю комнату и в завале он лежал прямо на сестре. Яэко подала голос и сказала, что не может пошевелиться: что-то придавило ей ноги. Госпожа Накамура снова принялась за завал, расчистила участок над головой у дочери и стала тянуть ее за руку. «Итай! Больно!» — заплакала Яэко. Госпожа Накамура закричала: «Сейчас нет времени разбираться, больно или нет!» — и выдернула хныкающую дочь. Затем она освободила Миёко. Дети были грязные, все в синяках, но оба без единого пореза или царапины.

Госпожа Накамура вывела детей на улицу. Они были в одних трусах, и, хотя день стоял очень жаркий, она, совершенно сбитая с толку, стала переживать, чтобы никто не замерз. Поэтому она вернулась на развалины дома, откопала узел с одеждой, который она припасла для экстренного случая, и надела на детей штаны, кофты, ботинки, подбитые ватой шлемы бокудзуки, которые нужно было надевать при авианалетах, и даже — вопреки всякому здравому смыслу — куртки. Дети молчали и только пятилетняя Миёко постоянно спрашивала: «А почему уже ночь? А почему наш дом упал? А что случилось?» Госпожа Накамура, которая понятия не имела, что произошло (разве не было отбоя воздушной тревоги?), оглянулась и сквозь тьму увидела, что в ее квартале не уцелело ни одно здание. Дом, который ее сосед сносил ради прокладки противопожарной полосы, теперь был тщательно, пусть и довольно грубо, стерт с лица земли; а сам хозяин дома, пожертвовавший им ради безопасности общины, мертв. С другой стороны улицы подошла госпожа Накамото, жена председателя соседской ассоциации противовоздушной обороны; голова у нее была вся в крови, она сказала, что у ее ребенка очень сильные порезы — нет ли у госпожи Накамуры бинтов? Бинтов у госпожи Накамуры не было, но она снова полезла на развалины своего дома, выудила из-под них белую ткань, которую использовала для шитья, разорвала ее на тонкие полоски и отдала их госпоже Накамото. Доставая материю, она заметила в завалах свою швейную машинку — она вернулась и вытащила ее на поверхность. Очевидно, носить с собой машинку она не могла, поэтому, не долго думая, погрузила символ своего благосостояния в емкость, много недель служившую символом безопасности, — бетонный резервуар для воды, который стоял около дома: городские власти приказали всем жителям соорудить такие на случай бомбардировок зажигательными снарядами.

Перепуганная соседка госпожи Накамуры, госпожа Хатая, позвала ее с собой укрыться в парке Асано [9] у реки Кио — он принадлежал богатому семейству Асано, которое раньше владело пароходством Toyo Kisen Kaisha. Именно туда предписывалось отправляться жителям района при эвакуации. Увидев, что в одной из близлежащих руин вспыхнул огонь (большинство возгораний в Хиросиме — если не считать самого центра взрыва, где пожары спровоцировала сама бомба, — начались из-за того, что легковоспламеняющиеся обломки домов падали на кухонные плиты и оголенные провода), госпожа Накамура предложила попробовать его потушить. Госпожа Хатая возразила: «Что за глупости. А если вернутся самолеты и скинут еще больше бомб?» Так что госпожа Накамура вместе с детьми и госпожой Хатая отправилась в парк Асано, захватив рюкзак с одеждой, одеяло, зонтик и чемодан с вещами, которые она припасла в своем бомбоубежище. Они спешно шли среди развалин, из-под которых то тут то там раздавались приглушенные крики о помощи. По дороге к парку Асано им попалось всего одно здание, которое стояло почти невредимым, — дом миссии иезуитов рядом с католическим детским садом, в который госпожа Накамура на время отдала Миёко. Проходя мимо него, они увидели отца Кляйнзорге в окровавленном белье — он выбежал из дома с маленьким чемоданчиком в руках.

Сразу после взрыва, пока священник-иезуит Вильгельм Кляйнзорге бродил в одном нижнем белье по огороду миссии, из-за угла здания, из самой темноты, вынырнул отец-настоятель Ласалль. Все его тело — а особенно спина — было в крови: увидев вспышку, он отвернулся от окна — в него полетели крошечные осколки стекла. Отец Кляйнзорге еще пребывал в полном замешательстве, но все же сумел спросить: «Где остальные?» В эту секунду появились двое других священников, которые жили в доме миссии, — невредимый отец Цесьлик поддерживал отца Шиффера, бледного и всего в крови, лившейся из глубокого пореза над левым ухом. Отец Цесьлик был весьма доволен собой: после вспышки он нырнул в дверной проем, который давно уже приметил как наиболее безопасное место в доме, и в результате не пострадал от ударной волны. Отец Ласалль велел отцу Цесьлику отвести отца Шиффера к врачу, пока он окончательно не истек кровью: либо к доктору Канда, который жил на ближайшем перекрестке, либо к доктору Фудзии, примерно в шести кварталах от них. Двое мужчин покинули территорию миссии и пошли вверх по улице.

К отцу Кляйнзорге подбежала дочь господина Хосидзимы, катехизатора общины, и сказала, что ее мать и сестра погребены под развалинами их дома в задней части миссии; одновременно священник заметил, что дом воспитательницы католического детского сада рухнул и погреб ее под собой. Пока отец Ласалль и госпожа Мурата, экономка миссии, откапывали воспитательницу, отец Кляйнзорге поспешил к уничтоженному дому катехизатора и стал разбирать груду обломков. Из-под нее не раздавалось ни звука — он был уверен, что мать и дочь Хосидзима погибли. Наконец в том месте, которое совсем недавно было углом кухни, он увидел голову госпожи Хосидзима. Полагая, что она мертва, он стал вытаскивать ее за волосы, но она внезапно закричала: «Итай! Итай! Больно! Больно!» Он продолжил раскапывать и поднял ее из руин. Ему также удалось найти ее дочь. Обе пострадали не очень сильно.

Общественная баня, расположенная рядом с территорией миссии, загорелась, но, поскольку ветер дул с юга, священники решили, что огонь обойдет их стороной. И все же отец Кляйнзорге проявил предусмотрительность: пошел в дом, чтобы забрать кое-какие вещи, которые ему не хотелось терять. Его комната являла собой странное и парадоксальное зрелище. На торчащем из стены крючке болталась полностью сохранившаяся аптечка, но вся одежда священника, висевшая на соседних крючках, исчезла. Его рабочий стол рассыпался в щепки, которые теперь валялись по всей комнате, а простенький чемодан из папье-маше, ранее спрятанный под столом, стоял так, что не заметить его было невозможно: посреди дверного проема, ручкой вверх, без единой царапины. Позже отец Кляйнзорге стал объяснять это вмешательством Провидения, поскольку в чемодане лежал его требник, бухгалтерские книги всей епархии и существенная сумма бумажными купюрами, которая принадлежала миссии и была передана ему на хранение. Он выбежал из дома и спрятал чемоданчик в бомбоубежище.

Примерно в это время отец Цесьлик и отец Шиффер, который все еще истекал кровью, вернулись и рассказали, что дом доктора Канды лежит в руинах, а пожар не позволил им покинуть тот район, который они считали пострадавшим, и добраться до частной клиники доктора Фудзии на берегу реки Кио.

Клиники доктора Масакадзу Фудзии больше не было на берегу реки Кио — она покоилась в самой реке. После того как здание обвалилось, доктор Фудзии был настолько ошеломлен и его грудь так сильно сжимали две большие балки, что поначалу он не мог пошевелиться и просто висел на одном месте минут 20, пока утро становилось все темнее. Но потом мысль, что скоро начнется прилив и хлынувшая через устье вода накроет его с головой, испугала и заставила действовать; собрав все оставшиеся силы, он начал выкручиваться и изворачиваться (правда, не мог пользоваться левой рукой, которая была совершенно бесполезна из-за боли в плече), и довольно быстро ему удалось освободиться из тисков. Немного передохнув, он взобрался на груду бревен, отыскал одну балку — достаточно длинную, достававшую до берега, и, превозмогая боль, добрался по ней до суши.

Доктор Фудзии был в одном нижнем белье, грязный и мокрый до нитки. Майка порвалась и пропиталась кровью из глубоких порезов на подбородке и спине. В таком неприглядном виде он вышел на мост Кио, рядом с которым располагалась его клиника. Мост уцелел. Без очков он видел плохо, но вполне достаточно, чтобы поразиться числу разрушенных домов вокруг. На мосту он встретил своего знакомого врача по имени Матии и потрясенно спросил: «Как думаете, что это было?»

Доктор Матии сказал: «Должно быть, Моротоффу-но ханакаго» («цветочными корзинами Молотова» японцы деликатно называли «хлебные корзины Молотова», или зажигательные кассетные бомбы [10]).

Поначалу доктор Фудзии увидел только два пожара: один на противоположном от его клиники берегу реки, а второй довольно далеко на юге. Но в то же время они с приятелем наблюдали картину, которая их немало озадачила и которую они как врачи принялись обсуждать: хоть огня почти не было, они видели бесконечную и жалкую вереницу раненых, у многих виднелись ужасные ожоги лица и рук. «С чего бы это?» — спросил доктор Фудзии. В тот день утешали даже гипотезы, и доктор Матии защищал свою версию. «Возможно, все дело в цветочных корзинах Молотова», — сказал он.

С утра, когда доктор Фудзии провожал на железнодорожную станцию своего друга, не было даже слабого ветерка, но теперь порывы ветра носились в разные стороны; здесь, на мосту, дул восточный ветер. Новые пожары возникали повсюду, огонь быстро распространялся, и очень скоро на мосту стало невозможно стоять из-за накатывающих волн горячего воздуха и дождя из пепла. Доктор Матии перебежал на дальний берег реки — и дальше, на улицу, еще не охваченную огнем. Доктор Фудзии спустился в воду и укрылся под мостом, где уже нашли убежище несколько десятков человек и среди них — его слуги, которым удалось выбраться из-под развалин дома. Из-под моста доктор Фудзии увидел двух своих медсестер: одна висела вниз головой на бревне, оставшемся от клиники, другой бревна больно сдавили грудь. Он позвал на помощь несколько человек и смог освободить обеих. На мгновение ему показалось, что он слышит голос племянницы, но найти ее не удалось; больше он ее никогда не видел. Четыре его медсестры и оба пациента тоже погибли. Доктор Фудзии вернулся в воду и стал ждать, пока огонь утихнет.

Все, что произошло с докторами Фудзии, Канда и Матии сразу после взрыва (а судьбы их были довольно типичны, примерно то же самое случилось с большинством гражданских и военных врачей Хиросимы), — кабинеты и клиники разрушены, оборудование уничтожено, да и их собственные тела тоже в той или иной степени покалечены, — все это объясняет, почему такое число пострадавших горожан не получили медицинской помощи и почему многие из тех, кто мог бы выжить, погиби. Из 150 врачей в городе 65 уже были мертвы, а большинство остальных — ранены. Из 1780 медсестер 1654 либо погибли, либо были в таком тяжелом состоянии, что не могли работать. В госпитале Красного Креста, самом большом в Хиросиме, только шесть врачей из тридцати были дееспособны — и только десять медсестер из двух сотен. В штате госпиталя Красного Креста был лишь один врач, который не получил травм, — доктор Сасаки. После взрыва он поспешил в подсобку за бинтами. В этой комнате, как и во всех других, которые он видел, пока бегал по больнице, царил хаос: пузырьки с лекарствами попадали с полок и разбились, мази были разбрызганы по стенам, повсюду валялись медицинские инструменты. Он схватил несколько упаковок бинтов, неразбитую бутылку меркурохрома [11], поспешил обратно к главному хирургу и перевязал его порезы. Затем он вышел в коридор и начал латать раненых пациентов, врачей и медсестер. Ему было тяжело без очков, он так часто ошибался, что в итоге взял пару у раненой медсестры; и хотя они не вполне подходили для его зрения, это было лучше, чем ничего. (Ему предстояло довольствоваться этими очками больше месяца.)

Доктор Сасаки работал без системы: он просто лечил тех, кто был ближе всего к нему, и очень скоро заметил, что людей в коридоре как будто становится больше и больше. Среди ссадин и рваных ран, которые получили те, кто был в госпитале, ему начали попадаться ужасные ожоги. Тогда он понял, что раненые хлынули с улицы. Их было так много, что он уже не обращал внимания на легкораненых; он решил надеяться на то, что хотя бы не даст людям умереть от потери крови. Вскоре больные лежали и сидели, скрючившись на полу палат, лабораторий и всех прочих комнат, на лестницах, и в вестибюле, и под навесом на крыльце, и на каменных ступенях при входе, и на подъездной дорожке, и во дворе, и просто снаружи: улицы были заполнены на много кварталов вокруг госпиталя. Раненые поддерживали покалеченных; изуродованные семьи жались друг к другу. Многих людей рвало. Огромное множество школьниц — из числа тех, кого сняли с занятий и отправили расчищать противопожарные полосы, — добралось до госпиталя. В городе с населением в 245 тысяч человек одним ударом почти сто тысяч были убиты или обречены на гибель; еще сто тысяч получили ранения. По меньшей мере десять тысяч раненых отправились в лучший госпиталь города, который оказался совершенно не приспособлен к такому нашествию: в нем было всего 600 коек, и все они заняты. Люди в душной толпе внутри больницы плакали и кричали, чтобы доктор Сасаки услышал: «Сэнсэй! Доктор!» — а те, кто пострадал не очень тяжело, подходили, тянули его за рукав и умоляли помочь тяжелораненым. Доктор Сасаки в одних носках метался из стороны в сторону, сбитый с толку числом людей, потрясенный видом огромного количества кровоточащей плоти, — он перестал быть хирургом, профессионалом, живым человеком, сочувствующим другим; он превратился в автомат, который механически протирал, наматывал, завязывал, протирал, наматывал, завязывал.

Некоторые раненые в Хиросиме были лишены сомнительной роскоши госпитализации. Там, где раньше был отдел кадров Восточноазиатского завода жестяных изделий, под гигантской грудой книг, штукатурки, дерева и кровельного железа лежала без сознания, согнувшись пополам, госпожа Сасаки. Она провела в забытьи (как ей удалось подсчитать позже) около трех часов. Первым чувством, которое она испытала, была пронизывающая боль в левой ноге. Под книгами и обломками здания было настолько темно, что грань между реальностью и небытием почти стерлась; судя по всему, она пересекала ее несколько раз, поскольку боль то уходила, то возвращалась. На пике боли ей казалось, что ногу отрезали где-то по колено. Позже она услышала, как сверху, по груде обломков, кто-то ходит, и вокруг нее стали раздаваться страдальческие голоса: «Помогите, пожалуйста! Вытащите нас отсюда!»

Отец Кляйнзорге как мог перевязал кровоточащий порез отца Шиффера бинтом, который доктор Фудзии дал священникам несколько дней назад. Когда он закончил, то снова побежал в дом миссии иезуитов и нашел там свою военную куртку и старые серые брюки. Надев их, он вышел на улицу. К нему подбежала соседка и закричала, что ее муж погребен под их домом, а дом — горит; отец Кляйнзорге должен помочь.

Отец Кляйнзорге, постепенно впадающий в безразличие и оцепенение от масштабов нарастающего бедствия, сказал:

— У нас мало времени.

Дома вокруг горели, ветер дул все сильнее.

— Вы точно знаете, в какой части дома он находится? — спросил он.

— Да, да, — сказала она. — Пойдемте скорее.

Они обошли яростно пылающие руины, но, когда добрались до места, выяснилось, что женщина понятия не имеет, где ее муж. Отец Кляйнзорге несколько раз прокричал: «Есть тут кто живой?» Ответа не последовало. Отец Кляйнзорге сказал женщине: «Нам нужно уйти подальше отсюда, иначе мы все умрем». Он вернулся на территорию католической миссии и рассказал отцу-настоятелю, что огонь приближается, поскольку ветер переменился и теперь дует с севера, — всем пора уходить.

В этот момент воспитательница детского сада указала священникам на господина Фукаи, секретаря епархии, который стоял у окна на втором этаже дома миссии, глядел в сторону взрыва и рыдал. Отец Цесьлик решил, что подниматься по внутренней лестнице опасно, и побежал за дом искать стремянку. Там он услышал крики о помощи — они доносились из-под обвалившейся неподалеку крыши. Он попробовал остановить кого-то из людей, бежавших по улице от места взрыва, но никто не обращал на него внимания, и ему пришлось оставить погребенных под крышей людей умирать. Отец Кляйнзорге ринулся в дом миссии, взбежал по лестнице — уже покосившейся, заваленной штукатуркой и досками — и окликнул господина Фукаи с порога его комнаты.

Господин Фукаи, невысокий мужчина лет 50, медленно повернулся. Выражение лица у него было странное.

— Оставьте меня здесь, — сказал он.

Отец Кляйнзорге вошел в комнату, взял господина Фукаи за воротник пиджака и сказал:

— Пойдемте со мной — или вы погибнете.

— Оставьте меня здесь умирать, — ответил господин Фукаи.

Отец Кляйнзорге начал пихать и выталкивать господина Фукаи из комнаты. Тут подоспел студент-теолог: он схватил господина Фукаи за ноги, отец Кляйнзорге — за плечи, и вместе они понесли его вниз, наружу.

— Я не могу идти! — закричал господин Фукаи. — Оставьте меня здесь!

Отец Кляйнзорге взял свой чемоданчик с деньгами, взгромоздил господина Фукаи себе на спину, и все вместе они двинулись к Восточному плацу, который служил «безопасным местом» эвакуации для их района. Когда они вышли за ворота миссии, господин Фукаи уже совсем по-детски похлопал отца Кляйнзорге по плечу и сказал:

— Я не уйду. Я не уйду.

Не обращая на него внимания, отец Кляйнзорге повернулся к отцу Ласаллю и сказал:

— Мы потеряли все наше имущество, но не чувство юмора.

Улица была загромождена обломками домов, поваленными телефонными столбами и проводами. Из каждого второго или третьего дома доносились голоса заживо погребенных и покинутых людей, все они кричали примерно одно и то же, соблюдая формальные правила вежливости: «Тасукэтэ курэ! Будьте так добры, помогите!» В нескольких руинах священники опознали дома своих знакомых, но из-за бушевавшего пожара уже ничем не могли им помочь. Всю дорогу господин Фукаи хныкал: «Позвольте мне остаться». Отряд повернул направо и вышел к целому кварталу разрушенных и пылающих зданий. У моста Сакаи, который должен был привести их к Восточному плацу, они увидели, что весь район на другой стороне реки объят пламенем; они не осмелились идти туда и вместо этого решили укрыться в парке Асано слева от них. Отец Кляйнзорге, который уже два дня страдал от тяжелого приступа диареи и очень ослаб, начал шататься под своей протестующей ношей; когда он попытался перелезть через обломки нескольких домов, преграждавших им путь в парк, то споткнулся, уронил господина Фукаи и кубарем скатился к берегу реки. Поднявшись, он увидел убегающего господина Фукаи. Отец Кляйнзорге крикнул дюжине солдат, стоявших у моста, чтобы они остановили его. Но когда он сам ринулся следом за господином Фукаи, отец Ласалль крикнул: «Поспешите! Не будем терять времени!» И тогда отец Кляйнзорге просто попросил солдат позаботиться о господине Фукаи. Они согласились, но маленький сломленный человек ускользнул от них, и последний раз, когда священники видели его, он бежал назад, к огню.

Господин Танимото очень испугался за свою семью и свою церковь и сначала бросился домой самым коротким путем — вдоль шоссе Кои. Он был единственным человеком, который пробирался в город; по дороге он встретил сотни и сотни людей, идущих в обратном направлении и, кажется, все без исключения пострадали. У одних были обожжены брови и кожа свисала клочьями с лица и рук. Другие испытывали такую острую боль, что им приходилось идти с поднятыми вверх руками, будто они что-то несли. Некоторых тошнило прямо на ходу. Многие были голыми или в лохмотьях. Под одеждой ожоги зачастую оставляли следы от лямок и подтяжек, а у некоторых женщин отпечатались цветы с узоров их кимоно (так получилось, поскольку белый цвет отталкивал тепловое излучение бомбы, а темная одежда его, наоборот, поглощала и притягивала к коже). Многие пострадавшие помогали идти своим родным, которым было еще хуже. Почти все эти люди шли, опустив головы, смотрели прямо перед собой, молчали и ни на что не реагировали.

Господин Танимото бежал всю дорогу, он пересек мосты Кои и Каннон и, приближаясь к центру города, увидел, что все дома тут разрушены, а многие — горят. Деревья здесь стояли голые, их стволы обуглились. Несколько раз он пытался пройти через завалы, но пламя всякий раз останавливало его. Из-под развалин многих домов раздавались крики, но никто не шел на помощь; как правило, выжившие в тот день помогали только родным и ближайшим соседям — понять масштабы бедствия и проявить сочувствие более широкому кругу людей они не могли. Раненые шли, прихрамывая, мимо стонущих — и господин Танимото тоже бежал мимо. Как христианин он был полон сострадания к тем, кто оказался под завалами; как японцу ему было стыдно, что он остался невредим; и он молился прямо на бегу: «Господи, помоги им и спаси их от огня».

Он думал, что ему удастся обогнуть пожары слева, поэтому вернулся обратно к мосту Каннон и некоторое время бежал по набережной, вдоль реки. Несколько раз он пытался свернуть на какую-нибудь улицу, но путь был закрыт, так что он взял еще левее и побежал в сторону станции Ёкогава на железной дороге, огибавшей город широким полукругом. Он бежал по рельсам, пока путь ему не преградил горящий поезд. Масштабы увиденных к этому моменту разрушений произвели на него такое сильное впечатление, что он решил повернуть к северу и побежал в пригород Гион, расположенный у подножья холмов. По пути он все время обгонял обожженных и покалеченных людей, и ему было так стыдно, что он постоянно поворачивался и говорил некоторым из них: «Простите, мне жаль, что судьба меня пощадила». Около Гиона ему начали попадаться сельские жители, которые шли в город, чтобы помочь пострадавшим, и, когда они видели его, иногда кричали: «Смотрите! Вот один невредимый». Достигнув Гиона, он спустился к правому берегу главной реки, Ота, и побежал вдоль нее, вниз по течению, пока снова не уперся в пожар. На другом берегу огня не было, так что он сбросил рубашку и ботинки и нырнул в воду. Посередине реки, где течение было довольно сильным, усталость и страх наконец взяли свое — ведь он пробежал больше десяти километров, — тело обмякло, и его подхватило течение. Он молился: «Господи, прошу, помоги пересечь эту реку. Будет очень глупо, если я утону, ведь я один не пострадал». Он смог сделать еще несколько гребков и оказался на отмели.

Господин Танимото выбрался на берег и побежал вдоль реки, пока около большого синтоистского храма снова не уперся в пожар. Он решил повернуть налево, чтобы обогнуть огонь, и тут случилась невероятная удача: он встретил супругу, которая несла на руках их крошечную дочь. Господин Танимото был так измотан, чувства его настолько притупились, что ничто не могло его удивить. Он не обнял жену, просто сказал ей: «О, с вами все в порядке». Она рассказала ему, что вернулась домой из Усиды ровно в тот момент, когда прогремел взрыв, и лежала под обломками пасторского дома с ребенком на руках. Она поведала, как сильно ее придавило и как ребенок плакал. А потом она увидела небольшой просвет, вытянула руку и стала по чуть-чуть пробивать проход. Примерно через полчаса она услышала треск горящего дерева. Наконец она смогла расширить отверстие настолько, что удалось протолкнуть в него ребенка, а потом и вылезти самой. Она сказала, что теперь возвращается в Усиду. Господин Танимото ответил, что хочет добраться до своей церкви и позаботиться о людях из соседской ассоциации, которую он возглавлял. Совершенно сбитые с толку, они расстались так же небрежно, как и встретились.

Господин Танимото пытался обогнуть пожары, поэтому его путь лежал через Восточный военный плац, зону эвакуации, которая теперь представляла ужасающее зрелище: бесконечные ряды обгоревших и истекающих кровью людей. Те, кто пострадал от ожогов, стонали: «Мидзу, Мидзу! Воды, воды!» На соседней улице господин Танимото нашел какой-то тазик и работающий водопроводный кран, торчавший из разрушенной стены дома, и начал носить воду пострадавшим незнакомцам. Напоив около 30 человек, он понял, что это отнимает слишком много времени. «Простите, — громко сказал он тем, кто стоял рядом, тянул к нему руки и плакал от жажды. — Мне нужно позаботиться о других людях». И он убежал. Господин Танимото снова пошел к реке, с тазиком в руках, и спрыгнул на песчаную отмель. Там он увидел сотни людей, которые были в таком тяжелом состоянии, что не могли подняться и уйти дальше от горящего города. Они увидели невредимого человека, который мог нормально ходить, и он снова услышал стоны: «Мидзу, Мидзу, Мидзу». Устоять перед ними господин Танимото не мог; он принес им воды из реки, но это было ошибкой — вода была приливной и солоноватой. Две-три небольшие лодки перевозили раненых с другого берега реки, из парка Асано, и когда одна из них причалила к отмели, господин Танимото снова произнес свою громкую речь — извинился и прыгнул в лодку. На ней он перебрался в парк. Там, в кустах, он нашел нескольких своих подопечных из соседской ассоциации, которые пришли туда, как он им велел прежде, а еще увидел много знакомых, среди которых был отец Кляйнзорге и другие католики. Но он так и не увидел Фукаи, своего близкого друга.

— А где Фукаи-сан? — спросил он.

— Он не захотел идти с нами, — ответил отец Кляйнзорге. — Он убежал назад.

Когда госпожа Сасаки услышала голоса людей, которые тоже оказались погребены под развалинами завода, она заговорила с ними. Ее ближайшей соседкой оказалась старшеклассница, которую отправили работать на завод и у которой, по ее словам, был сломан позвоночник. Госпожа Сасаки сказала: «Я тут лежу и не могу пошевелиться. У меня отрезана левая нога».

Некоторое время спустя она снова услышала, как кто-то прошел у нее над головой, а затем отошел немного в сторону и начал раскапывать завал. Спасатель освободил нескольких человек, в том числе соседку-школьницу, которая обнаружила, что позвоночник у нее цел, и смогла вылезти наружу. Госпожа Сасаки позвала спасателя, и он направился к ней. Он раскидал огромную груду книг и проделал небольшой туннель. Она увидела его вспотевшее лицо; он сказал ей:

— Девушка, вылезайте.

Она попыталась.

— Я не могу пошевелиться, — пожаловалась она.

Мужчина немного расширил туннель и сказал ей, чтобы она собрала все силы и попробовала выбраться. Но книги давили ей на бедра, и мужчина наконец увидел, что поверх книг лежит шкаф, а на него давит большая балка.

— Подождите, — сказал он. — Я принесу лом.

Мужчины не было довольно долго, а когда он вернулся, то был очень зол, будто она сама виновата в своем бедственном положении.

— У нас нет людей, чтобы вам помочь! — крикнул он в туннель. — Вам придется выбираться самой.

— Но это невозможно, — сказала она. — Моя левая нога…

Мужчина ушел.

Прошло довольно много времени, прежде чем несколько человек пришли и вытащили госпожу Сасаки. Ей не оторвало левую ногу, но она была сломана, вся в порезах и вывернута ниже колена. Госпожу Сасаки вывели во двор. Шел дождь. Она села на землю. Когда дождь превратился в ливень, кто-то велел всем раненым укрыться в заводских бомбоубежищах. «Пойдем, — сказала ей измученная женщина. — Ты можешь прыгать на одной ноге». Но госпожа Сасаки не могла сдвинуться с места, просто сидела под дождем и ждала. Потом какой-то человек принес большой лист кровельного железа, сделал из него подобие навеса, взял ее на руки и перенес в самодельное укрытие. Она была ему очень благодарна до тех пор, пока он не привел двух страшно раненных людей — женщину, которой оторвало грудь, и мужчину с полностью обожженным и кровоточащим лицом, — чтобы они укрылись вместе с ней. Больше никто не пришел. Дождь закончился, день был пасмурный и жаркий; еще до наступления темноты три изуродованных тела под перекошенным листом кровельного железа начали дурно пахнуть.

Соседскую ассоциацию Нобори-тё, в которую входили католические священники, раньше возглавлял энергичный человек по имени Ёсида. Когда он отвечал за противовоздушную оборону района, то хвастался, что огонь может спалить всю Хиросиму, но никогда не доберется до Нобори-тё. Бомба уничтожила его дом; с улицы, по которой спешили люди, и с территории иезуитской миссии было видно, что балка придавила ему ноги. Госпожа Накамура с детьми и отец Кляйнзорге с господином Фукаи на спине в общей суматохе едва заметили его, когда проходили мимо; он был лишь частью туманного пейзажа страданий, по которому они прокладывали свой путь. Они не ответили на его крики о помощи; выделить его голос среди множества других они не могли. Они шли мимо, как и другие люди. Нобори-тё опустел, и его охватил огонь. Господин Ёсида увидел, как дом иезуитской миссии — единственное целое здание в районе — вспыхнул, и страшный жар обдал лицо. Потом пламя перебралось на другую сторону улицы и охватило его дом. В припадке ужаса он собрал все оставшиеся силы, вырвался из завала и побежал по переулкам Нобори-тё, а вокруг пылал огонь, который, как он считал, никогда не доберется до его района. После этого он сразу же стал вести себя как старик; два месяца спустя он уже был совершенно седой.

Доктор Фудзии стоял по шею в реке, стараясь укрыться от разбушевавшегося огня, а ветер становился все сильнее, и вскоре, несмотря на то что в реке было неглубоко, поднялись такие волны, что люди под мостом едва могли удержаться на ногах. Доктор Фудзии перебрался к берегу, присел на корточки и ухватился здоровой рукой за большой камень. Через некоторое время стало возможно пройти по самой кромке воды вдоль реки, и доктор Фудзии с двумя своими медсестрами, которые остались в живых, продвинулся метров на двести вверх по течению, к отмели около парка Асано. На песке лежало много раненых. Был там и доктор Матии со своей семьей; у его дочери, которая находилась на улице, когда взорвалась бомба, были сильные ожоги на руках и ногах, но, к счастью, не на лице. Плечо доктора Фудзии ужасно разболелось, тем не менее он с интересом осмотрел ожоги девушки. Затем он лег. Несмотря на весь ужас вокруг он стыдился своего внешнего вида, а потом заметил доктора Матии, который выглядел как нищий: на нем не было ничего, кроме окровавленного и порванного нижнего белья. Ближе к вечеру, когда огонь начал утихать, он решил отправиться в дом своих родителей в пригород Нагацука. Он спросил доктора Матии, не хочет ли он присоединиться к нему, но тот ответил, что они с семьей собираются заночевать на отмели — из-за ожогов дочери. Доктор Фудзии вместе со своими медсестрами первым делом отправился в Усиду, где в полуразрушенном доме родственников он нашел припасенные им средства для оказания первой помощи. Медсестры перевязали его, а он — их. Они пошли дальше. По улицам теперь почти никто не ходил, но огромное множество людей сидели и лежали на мостовых: их рвало, они ждали смерти и умирали. По дороге в Нагацуку он видел столько трупов, что это поставило его в тупик. Он стал задаваться вопросом: могла ли сотворить такое «цветочная корзина Молотова»?

Доктор Фудзии добрался до дома семьи к вечеру. До центра города отсюда было километров восемь, но крыша здания обвалилась, а все стекла вылетели из окон. Весь день люди стекались в парк Асано. Это частное владение находилось достаточно далеко от взрыва, так что бамбук, сосны, лавры и клены здесь были еще живы, и зелень манила беженцев — отчасти потому, что они верили, что если американцы вернутся, то будут бомбить только здания; отчасти и потому, что листва казалась средоточием прохлады и жизни, а изящно выточенные сады камней с их тихими прудами и арочными мостиками выглядели очень японскими, нормальными, безопасными; а отчасти еще и потому, что многие из оказавшихся там (как они потом признавались) испытывали непреодолимое глубинное желание укрыться в листве. Госпожа Накамура и ее дети пришли сюда одними из первых и расположились в бамбуковой роще у реки. Их мучила страшная жажда, и они напились прямо из реки. После этого их сразу стало мутить, началась рвота, которая не отпускала весь день. Других тоже тошнило; все они думали, что это химическая атака американцев (вероятно, из-за сильной ионизации воздуха — «электрического запаха», который повис в результате взрыва атомной бомбы). Когда отец Кляйнзорге и другие священники вошли в парк, кивая знакомым, мимо которых они проходили, семейство Накамура чувствовало себя очень плохо — все они распростерлись на земле. Женщина по имени Ивасаки, жившая недалеко от миссии, сейчас сидела рядом с госпожой Накамурой; она встала и спросила священников, оставаться ли ей на месте или пойти с ними. «Я даже не знаю, где сейчас безопаснее всего», — сказал отец Кляйнзорге. Она осталась там, где сидела, и в тот же день умерла, хоть у нее и не было видимых ран или ожогов. Священники прошли чуть дальше вдоль реки и устроились под каким-то кустом. Отец Ласалль сразу же лег и уснул. Студент-теолог, проделавший весь путь в тапочках, принес с собой узел с одеждой, в который уложил две пары кожаных туфель. Когда он сел рядом с остальными, то обнаружил, что узел развязался и две правые туфли выпали, а он остался с двумя левыми. Он пошел обратно, след в след, и смог найти одну из правых туфель. Вернувшись к священникам, он сказал:

— Забавно, хотя все это уже не имеет никакого значения. Еще вчера туфли были самым ценным, что у меня было. А сегодня мне все равно. Одной пары вполне достаточно.

— Точно, — сказал отец Цесьлик. — Я начал было собирать с собой книги, но потом подумал: «Сейчас не время для книг».

Когда господин Танимото со своим тазиком в руках добрался до парка, там уже собралось очень много людей и отличить живых от мертвых было трудно, поскольку большинство лежали совершенно неподвижно, с открытыми глазами. Для отца Кляйнзорге, выходца с Запада, самым ужасным и невероятным в происходящем была эта тишина в роще у реки, где вместе страдали сотни тяжелораненых. Пострадавшие молчали; никто не плакал, а тем более не кричал от боли, никто не жаловался; те, кто умирал, — а таких было очень много — делали это тихо; даже дети не плакали; большинство людей не разговаривали. И когда отец Кляйнзорге стал раздавать воду раненым, у которых лица были практически стерты от ожогов, они отпивали немного, а потом приподнимались и кланялись ему в знак благодарности.

Господин Танимото поздоровался со священниками и стал оглядываться в поисках других знакомых. Он увидел госпожу Мацумото, жену директора Методистской школы, и спросил ее, не хочет ли она пить. Она хотела — так что он пошел к пруду в одном из садов камней парка Асано и набрал для нее воды в свой тазик. Затем он решил предпринять еще одну попытку добраться до своей церкви. Он пошел в Нобори-тё тем же путем, которым оттуда бежали священники, но далеко продвинуться ему не удалось: на улицах района так яростно бушевал огонь, что пришлось повернуть назад. Он пошел к реке и стал искать лодку, на которой можно было бы перевезти тяжелораненых из парка Асано, подальше от надвигающегося пламени. Вскоре он нашел на берегу большую прогулочную плоскодонку, но внутри и вокруг нее открывалась страшная картина: пять мертвецов, почти обнаженных, с жуткими ожогами. Очевидно, они погибли почти одновременно, по их позам можно было догадаться, что они все вместе пытались столкнуть лодку в реку. Господин Танимото поднял тела, оттащил их от лодки, а когда покончил с этим, его охватил такой ужас — он потревожил мертвых, помешал им опустить на воду свое судно, чтобы отправиться в призрачный мир, — что он сказал вслух: «Пожалуйста, простите меня за то, что я забираю эту лодку. Она нужна мне, чтобы помочь живым». Плоскодонка была тяжелой, но ему все-таки удалось спустить ее на воду. Весел не оказалось, и для того, чтобы сдвинуться с места, он использовал толстый бамбуковый шест: только его и удалось найти. Он поплыл вверх по течению, к самой людной части парка, и начал перевозить раненых на другой берег. За один раз он мог погрузить в лодку десять-двенадцать человек, но река посередине была слишком глубокой, шест не доставал до дна, приходилось им грести, и поэтому каждая переправа занимала очень много времени. Так он трудился несколько часов.

Вскоре после полудня огонь добрался до лесов Асано. Господин Танимото понял это, когда в очередной раз вернулся на своей лодке к парку и увидел, что множество людей устремились к берегу. Он причалил и пошел наверх, чтобы понять, что происходит, а когда увидел огонь, закричал: «Все молодые люди, кто не сильно пострадал, за мной!» Отец Кляйнзорге подвел отца Шиффера и отца Ласалля поближе к берегу и попросил переправить их, если огонь подойдет слишком близко, а затем присоединился к добровольцам Танимото. Господин Танимото послал одних искать ведра и тазы, а другим велел сбивать огонь с кустов своей одеждой; когда появились ведра, он выстроил цепочку от одного из прудов в саду камней — по ней стали передавать воду. Его команда боролась с огнем больше двух часов и в конце концов победила пламя. Пока добровольцы господина Танимото работали, испуганные люди в парке все ближе и ближе прижимались к реке, и в какой-то момент толпа стала вытеснять несчастных, оказавшихся у самого берега, в воду. Среди тех, кто был сброшен в реку и утонул, были госпожа Мацумото из методистской школы и ее дочь.

Когда отец Кляйнзорге вернулся с тушения пожара, он обнаружил, что отец Шиффер все еще истекает кровью и ужасно бледен. Несколько японцев стояли вокруг и смотрели на него, а отец Шиффер прошептал со слабой улыбкой:

— Как будто мы все уже умерли.

— Еще нет, — ответил отец Кляйнзорге.

Он захватил с собой аптечку доктора Фудзии, чуть раньше он заметил в толпе доктора Канду, а теперь разыскал его и попросил перевязать раны отца Шиффера. Доктор Канда видел бездыханные тела жены и дочери в развалинах своей больницы; теперь он сидел, обхватив голову руками. «Я ничего не могу сделать», — сказал он. Отец Кляйнзорге наложил еще одну повязку на голову отца Шиффера, перенес его на пригорок, уложил так, чтобы голова была высоко поднята, и вскоре кровотечение прекратилось.

Примерно в это же время послышался рев приближающихся самолетов. Кто-то в толпе рядом с семьей Накамура крикнул: «Это „Грумманы“ [12], они заходят на атаку, сейчас будут стрелять!» Пекарь по имени Накасима встал и скомандовал: «Если у кого белая одежда — снимайте!» Госпожа Накамура стянула с детей кофты, раскрыла зонт и велела им залезть под него. Многие люди, даже сильно обожженные, забирались в кусты и оставались там до тех пор, пока гул самолетов — очевидно, разведывательных или метеорологических — не стих окончательно.

Пошел дождь. Госпожа Накамура сказала детям не вылезать из-под зонта. Капли становились все крупнее, кто-то крикнул: «Американцы сбрасывают бензин. Они собираются поджечь нас!» (Эту новую волну паники спровоцировала одна из теорий, передававшихся в парке из уст в уста, почему Хиросима была охвачена огнем: якобы один-единственный самолет распылил на город бензин, а затем, в один момент, поджег его со всех сторон.) Но с неба явно капала вода; по мере того как усиливался дождь, сильнее становился и ветер, и вдруг — вероятно, из-за мощной конвекции [13], порожденной пылающим городом, — по парку пронесся вихрь. Он ломал огромные деревья, а маленькие вырывал из земли с корнем и подбрасывал в воздух. А выше, в извивающейся воронке смерча, бешено вращались самые разные плоские предметы: листы железной кровли и обрывки циновок, куски бумаги и дверей. Отец Кляйнзорге прикрыл глаза отца Шиффера тканью, чтобы тот, совсем ослабший, не подумал, что сходит с ума. Смерч подхватил госпожу Мурату, экономку миссии иезуитов, сидевшую у реки, и протащил вниз по берегу до каменистой отмели, а когда она выбралась оттуда, ее ноги были в крови. Потом воронка ушла в сторону реки, всосала в себя столб воды и постепенно сошла на нет.

После бури господин Танимото снова начал перевозить людей на другой берег, и отец Кляйнзорге попросил студента-теолога перебраться через реку и отправиться в Дом иезуитской общины в Нагацуке примерно в пяти километрах от центра города и попросить тамошних священников прийти на помощь к отцу Шифферу и отцу Ласаллю. Студент сел в лодку господина Танимото и уплыл с ним. Отец Кляйнзорге спросил госпожу Накамуру, не хочет ли она отправиться в Нагацуку вместе. Она сказала, что у нее довольно много вещей, к тому же дети больны — время от времени их все еще тошнило, как, впрочем, и ее саму, — и поэтому она боялась, что не осилит такой путь. Он сказал, что, как ему кажется, отцы из дома иезуитской общины могли бы вернуться на следующий день с тележкой, чтобы забрать ее.

Ближе к вечеру, выйдя ненадолго к берегу, господин Танимото, от энергии и инициативы которого зависело теперь столько людей, услышал, как раненые просят еды. Он посоветовался с отцом Кляйнзорге, и они решили вернуться в город, чтобы раздобыть немного риса в бомбоубежищах соседской ассоциации господина Танимото и иезуитской миссии. Отец Цесьлик и еще несколько человек пошли с ними. Поначалу, пробираясь между рядами разрушенных зданий, они никак не могли понять, где находятся; оживленный город с населением в 245 тысяч человек за одно утро превратился в обгоревшие руины с неясными очертаниями — и эта перемена была столь же разительной, сколь и внезапной. Асфальт на улицах был еще таким мягким и горячим от огня, что идти по нему было очень неудобно. По пути они встретили всего одного человека, женщину, которая сказала им, когда они проходили мимо: «Мой муж лежит в этом пепле». Когда они добрались до территории миссии, где господин Танимото покинул соратников, отец Кляйнзорге с ужасом увидел, что главный дом разрушен. В огороде по дороге к бомбоубежищу он заметил тыкву, которая испеклась прямо на грядке. Они с отцом Цесьликом попробовали ее, она оказалась вкусной. Удивляясь тому, как сильно проголодались, они довольно плотно поели. Потом вытащили из бомбоубежища несколько мешков риса, прихватили несколько тыкв, накопали картошки, которая тоже хорошо пропеклась в земле, и отправились обратно. Господин Танимото присоединился к ним по дороге. Один из членов их группы прихватил с собой кухонную утварь. В парке господин Танимото собрал несколько легкораненых женщин из своего района и поручил им готовку. Отец Кляйнзорге предложил семье Накамура тыкву, они попробовали ее, но их снова стало тошнить. Риса же хватило, чтобы накормить почти сотню человек.

Незадолго до наступления темноты господин Танимото встретил двадцатилетнюю девушку, госпожу Камаи, которая жила в соседнем доме. Она сидела на земле и держала в руках тело маленькой дочери. Ребенок, очевидно, умер еще утром. Увидев господина Танимото, госпожа Камаи вскочила и сказала ему: «Прошу вас, попробуйте найти моего мужа».

Господин Танимото знал, что ее мужа буквально накануне призвали в армию; вчера днем он вместе с женой пытался развлечь госпожу Камаи, чтобы она немного отвлеклась. Камаи прибыл в расположение штаба армии Тюгоку — рядом со старым замком в центре города, — где дислоцировалось около четырех тысяч бойцов. В течение дня господин Танимото видел очень много искалеченных солдат, и он предположил, что казармы сильно пострадали от удара по Хиросиме — чем бы ни был этот удар. Он знал, у него нет ни малейшего шанса найти мужа госпожи Камаи, даже если он отправится на поиски, но он хотел подбодрить ее.

— Я попробую, — сказал он.

— Вы должны его найти, — сказала она. — Он так любил нашего ребенка. Я хочу, чтобы он увидел ее в последний раз.

3

Подробности устанавливаются

Ранним вечером того дня, когда взорвалась бомба, японский военный катер медленно двигался вверх и вниз по семи каналам реки Ота. Чтобы сделать объявление, он останавливался везде, где возможно: напротив песчаных отмелей, где лежали сотни раненых, у мостов, на которых толпились люди, и, наконец, уже в сумерках, напротив парка Асано. На катере стоял молодой офицер и кричал в мегафон: «Потерпите! Скоро прибудет госпитальное судно и позаботится о вас!» Вид корабля на фоне хаоса, царящего за рекой, спокойный молодой человек в опрятной униформе и обещание медицинской помощи — первое за двенадцать страшных часов упоминание о том, что помощь идет, — очень обрадовали людей в парке. Госпожа Накамура стала готовить семью ко сну, заверив, что скоро придет доктор и остановит рвоту. Господин Танимото продолжил переправлять раненых через реку. Отец Кляйнзорге лег, прочел про себя «Отче наш» и «Аве Мария» и тут же задремал; но не успел он заснуть, как госпожа Мурата, богобоязненная экономка, работавшая при миссии, встряхнула его: «Отец Кляйнзорге! Вы же повторили вечернюю молитву?» «Конечно», — ответил он сердито и попытался заснуть снова, но уже не смог. Очевидно, именно этого и добивалась госпожа Мурата. Она завела разговор с уставшим священником. Ее интересовало, когда один из послушников, к которому Кляйнзорге отправил посланника в середине дня, прибудет, чтобы эвакуировать отца-настоятеля Ласалля и отца Шиффера.

Посланником отец Кляйнзорге отправил студента-теолога, жившего при миссии. Он прибыл в дом иезуитской общины, расположенный на холмах в пяти километрах от миссии, в половину пятого. 16 тамошних священников занимались спасательными работами на окраинах. Они переживали за своих товарищей в городе, но не знали, как и где их искать. Священники поспешно соорудили пару носилок из жердей и досок, и шестеро из них отправились вслед за студентом в разрушенные районы. Они пробирались вдоль реки Ота, и дважды жар огня заставлял их спускаться в воду. На мосту Мисаса они столкнулись с длинным строем солдат, в безумной спешке двигавшихся прочь от штаба армии региона Тюгоку в центре города. Все они были сильно обожжены и опирались на палки или просто друг на друга. Раненые, обгоревшие лошади, опустив головы, стояли на мосту. Когда группа добралась до парка, уже стемнело; дальнейшее продвижение затрудняли деревья всех размеров, поваленные взрывной волной. Наконец — вскоре после того как госпожа Мурата задала свой вопрос — спасатели добрались до друзей и напоили их вином и крепким чаем.

Священники обсуждали, как доставить отца Шиффера и отца Ласалля в дом иезуитской общины. Они опасались, что такая дорога через парк и деревянные носилки могут травмировать раненых и те потеряют слишком много крови. Вспомнив о господине Танимото и его лодке, отец Кляйнзорге окликнул его. Добравшись до берега, господин Танимото сказал, что будет рад отвезти раненых священников и сопровождающих их вверх по течению — туда, где они смогут найти нормальную дорогу. Отца Шиффера положили на одни из носилок и опустили в лодку; туда же сели двое спасателей. Господин Танимото, у которого все еще не было весел, направил свою плоскодонку вверх по течению при помощи шеста.

Примерно через полчаса господин Танимото вернулся и взволнованно попросил оставшихся священников помочь ему спасти двух детей, которых он видел стоящими по плечи в реке. Небольшая группа выдвинулась туда и подобрала их — это оказались две девочки, потерявшие семью и сильно обгоревшие. Священники положили их на землю рядом с отцом Кляйнзорге, а затем погрузили отца Ласалля в лодку. Отец Цесьлик решил, что в силах добраться до дома иезуитской общины на ногах, поэтому поднялся на борт вместе с остальными. Отец Кляйнзорге был слишком слаб и решил подождать в парке до следующего дня. Он попросил остальных вернуться с тележкой, чтобы они могли отвезти госпожу Накамуру и больных детей в дом общины.

Господин Танимото снова отплыл. Когда лодка со священниками уже медленно двинулась вверх по течению, они услышали слабые крики о помощи. Среди прочих криков выделялся женский: «Здесь сейчас люди утонут! Помогите! Вода поднимается!» Эти крики доносились с одной из песчаных отмелей, и все, кто был в лодке, увидели в отблесках все еще пылающих пожаров нескольких раненых людей, лежавших на берегу; к ним подбиралась вода. Господин Танимото хотел помочь, но священники испугались, что отец Шиффер умрет, если они не поторопятся, поэтому попросили паромщика двигаться дальше. Он довез их туда, где высадил отца Шиффера, и в одиночку направился к песчаной отмели.

И без того жаркая ночь казалась вовсе невыносимой из-за пожаров, поднимавшихся в небо, однако младшая из двух девочек, которых спасли господин Танимото и священники, пожаловалась отцу Кляйнзорге, что ей холодно. Он накрыл ее своей курткой. Девочки провели несколько часов в соленой речной воде, прежде чем их спасли. На теле младшей были страшные ожоги, и соленая вода причиняла ей невыносимую боль. Она начала сильно дрожать и пожаловалась на холод. Отец Кляйнзорге взял у кого-то одеяло и укутал ее, но ее трясло все сильнее и сильнее, она повторяла «Мне так холодно», а потом вдруг перестала дрожать и умерла.

Тем временем господин Танимото обнаружил на песчаной отмели около 20 мужчин и женщин. Он причалил к берегу и стал уговаривать их плыть с ним, но люди не двигались. Господин Танимото понял, что у них нет сил подняться. Он наклонился и взял одну женщину за руки, но большие куски кожи соскользнули с них, как перчатки. Господину Танимото стало нехорошо, и он ненадолго присел. Затем спустился в воду и — хотя был щуплым — сумел поднять в лодку нескольких обнаженных мужчин и женщин. Грудь и спины у них были липкими, и он с тревогой вспомнил, как выглядели огромные ожоги, которые он уже видел днем: сначала желтые, они краснели и опухали, с них слезала кожа, и, наконец, вечером они начинали гноиться и пахнуть. Из-за прилива его бамбуковый шест едва доставал до дна, так что большую часть пути ему пришлось грести. На другом берегу он выгружал скользкие живые тела у высокой песчаной косы и нес их вверх по склону, подальше от прилива. Про себя он постоянно повторял: «Это живые люди». За три таких рейса он переправил через реку всех. Закончив, господин Танимото решил, что нужно отдохнуть, и вернулся в парк.

Сделав несколько шагов по темному берегу, он о кого-то споткнулся и услышал сердитое: «Осторожнее! Это моя рука». Не желая причинять боль раненым и стесняясь того, что может нормально ходить, господин Танимото вдруг вспомнил о госпитальном судне, которое не пришло (оно не пришло и потом), и на мгновение его охватила слепая, убийственная злость на команду корабля, а затем и на всех врачей. Почему они не пришли на помощь этим людям?

Доктор Фудзии пролежал всю ночь в ужасных муках на полу своего дома, теперь лишенного крыши, на окраине города. При свете фонаря он осмотрел себя и обнаружил: перелом левой ключицы, множественные ссадины и рваные раны на лице и теле, включая глубокие порезы на подбородке, спине и ногах, обширные ушибы на груди и туловище, возможно, несколько сломанных ребер. Если бы не его тяжелые травмы, вероятно, он бы сейчас находился в парке Асано и помогал раненым.

К ночи десять тысяч пострадавших от взрыва заполнили госпиталь Красного Креста. По зловонным коридорам с бинтами и бутылочками меркурохрома потерянно ходил измученный доктор Сасаки, перевязывая самые страшные порезы, которые мог увидеть; на нем все еще были очки, взятые у раненой медсестры. Другие врачи накладывали компрессы с физраствором на сильные ожоги. Ничего другого сделать они не могли. После наступления темноты им пришлось работать при свете пожаров и свечей, которые держали десять оставшихся медсестер. Доктор Сасаки весь день не выходил из больницы; то, что происходило в ее стенах, было настолько кошмарным и поглощающим все силы, что ему даже не пришло в голову поинтересоваться, что творится снаружи. Потолки и перегородки обвалились, повсюду была штукатурка, пыль, кровь и рвота. Пациенты умирали сотнями, но убрать трупы было некому. Кто-то из больничного персонала раздавал печенье и рисовые шарики, но запах мертвецкой был так силен, что мало кто испытывал чувство голода. К трем часам ночи, после 19 часов непрерывной работы, доктор Сасаки был не в состоянии перевязать больше ни одной раны. Он и еще несколько выживших сотрудников больницы взяли соломенные циновки и вышли во двор, где находились тысячи живых пациентов и сотни мертвых. Поспешно обогнув больницу, они нашли укромное место, чтобы хоть немного поспать. Но уже через час раненые нашли их и образовали плачущий круг: «Доктор! Помогите нам! Как вы можете спать?» Доктор Сасаки встал и вернулся к работе. Чуть позже, днем, он впервые подумал о матери, которая осталась в загородном доме в Мукаихаре, в 50 километрах от города. Обычно он приезжал к ней каждый вечер и сейчас боялся: мать решит, что он умер.

Рядом с тем местом, куда господин Танимото доставил священников, стоял большой ящик с рисовыми лепешками, которые спасательная команда, судя по всему, принесла для лежащих поблизости раненых, но не успела раздать. Прежде чем продолжить эвакуацию пострадавших, они передали лепешки по кругу и поели сами. Через несколько минут подошел отряд солдат — офицер, услышав, что священники говорят на иностранном языке, выхватил меч и стал истерически требовать объяснить, кто они такие. Один из священников успокоил его, сказав, что они немцы — союзники. Офицер извинился и сообщил, что ходят слухи о высадке американского десанта.

Священники решили, что сначала им следует вывезти отца Шиффера. Когда они собрались уходить, отец-настоятель Ласалль сказал, что ему ужасно холодно. Один из иезуитов отдал свой пиджак, другой — рубашку: оба были рады избавиться от части одежды в такую душную ночь. Взяв носилки, они выдвинулись в путь. Студент-теолог шел впереди, пытаясь предупреждать остальных о препятствиях, но один из священников запутался ногой в каком-то телефонном проводе, споткнулся и уронил свой угол носилок. Отец Шиффер упал на землю и потерял сознание, но потом пришел в себя, и его вырвало. Его вновь водрузили на носилки; отряд поплелся на окраину города, где было условлено встретиться с другими священниками; там они оставили отца Шиффера, а сами вернулись за отцом-настоятелем.

Деревянные носилки оказались тяжелым испытанием для отца Ласалля, в чьей спине застряли десятки крошечных осколков оконного стекла. На окраине города группе пришлось обходить сгоревший автомобиль, и, не видя дороги в темноте, носильщики свалились в глубокую канаву. Отец Ласалль упал, а носилки разломились. Один из священников пошел вперед, чтобы взять ручную тележку в доме иезуитов, но по пути нашел такую же возле пустого здания и прикатил ее обратно. Священники подняли отца Ласалля на тележку и весь оставшийся путь толкали ее по ухабистой дороге. Настоятель дома иезуитов, который до пострига был врачом, промыл двум священникам раны и уложил их на чистые простыни, и они возблагодарили Бога за такую заботу.

Тысячам людей никто не мог прийти на помощь. Среди них была госпожа Сасаки. Она беспомощно лежала под грубо сбитым навесом во дворе жестяной фабрики рядом с женщиной, которая лишилась груди, и мужчиной, в чьем обожженном лице уже нельзя было разглядеть черт. Всю ночь она страдала от боли в сломанной ноге. Она совсем не спала, но и не разговаривала с окружающими, которые тоже не могли уснуть.

В парке госпожа Мурата всю ночь пыталась разговорами не дать отцу Кляйнзорге заснуть. Никто из семьи Накамура тоже не мог спать, а дети несмотря на то, что чувствовали себя очень плохо, интересовались всем происходящим. Они пришли в восторг от взрыва одного из городских газгольдеров — его объяла огромная вспышка пламени. Мальчик по имени Тосио крикнул остальным, чтобы они смотрели на отражение в реке. Господин Танимото беспокойно задремал после многочасовой спасательной операции. Проснувшись рано на рассвете, он посмотрел на другой берег и понял, что недостаточно высоко оттащил обмякшие и гноящиеся тела вверх по песчаной отмели. Из-за прилива вода поднялась выше того места, где он оставил людей, но у них не было сил двигаться — очевидно, они утонули. Он заметил несколько тел, плавающих в реке.

Ранним утром того же дня, седьмого августа, японское радио впервые передало краткое сообщение, которое удалось услышать очень немногим выжившим в Хиросиме, заинтересованным в его содержании, — а может, вообще не удалось услышать никому: «Хиросима серьезно разрушена в результате атаки нескольких бомбардировщиков Б-29. Подробности устанавливаются». Маловероятно и то, что кто-либо из выживших случайно поймал коротковолновую ретрансляцию экстренного заявления президента Соединенных Штатов, который назвал новую бомбу атомной: «Эта бомба превосходит по мощности двадцать тысяч тонн тротила. Она обладает в две тысячи раз большей взрывной силой, чем британская Grand Slam [14], которая является самой большой бомбой, когда-либо использовавшейся в истории войн». Те жертвы, у которых вообще остались силы думать о произошедшем, обсуждали все в более примитивных, детских терминах: может быть, это бензин, разбрызганный из самолета, какой-то горючий газ, много зажигательных бомб или диверсия парашютистов. Но даже если бы они узнали правду, большинство из них были слишком заняты, слишком утомлены или слишком тяжело ранены, чтобы подумать о том, что они стали объектами первого великого эксперимента по использованию атомной энергии, который (как кричали голоса на коротких волнах) ни одна страна, кроме Соединенных Штатов с их развитой промышленностью и готовностью бросить два миллиарда долларов золотом в важную военную авантюру, не смогла бы повторить.

Господин Танимото все еще злился на врачей. Он решил, что лично приведет одного из них в парк Асано — притащит за шиворот, если понадобится. Он пересек реку, прошел мимо синтоистского храма, где накануне ненадолго встретился с женой, и направился к Восточному плацу. Поскольку это место уже давно было обозначено как зона эвакуации, он решил, что найдет там пункт первой помощи. В том, который ему попался, работали армейские медики. Он увидел, что врачи безнадежно перегружены, а на поле среди трупов лежали тысячи раненых. Тем не менее он подошел к одному из военных врачей и укоризненно спросил:

— Почему вы не пришли в парк Асано? Вы там очень нужны.

Не отрываясь от работы, доктор ответил усталым голосом:

— Мой пункт — здесь.

— Но там, на берегу реки, умирают люди.

— Моя первая обязанность, — сказал доктор, — позаботиться о легкораненых.

— Зачем, если на берегу много людей с тяжелыми ранениями?

Доктор перешел к другому пациенту.

— В чрезвычайной ситуации, — сказал он, словно читая инструкцию, — первая задача состоит в том, чтобы помочь как можно большему числу людей и спасти как можно больше жизней. Для тяжелораненых никакой надежды нет. Они умрут. Мы не можем с ними возиться.

— Может быть, с медицинской точки зрения это и правильно, — начал господин Танимото, но тут же перевел взгляд на поле, где мертвые лежали рядом с живыми, и, не закончив фразы, отвернулся, рассердившись на самого себя. Он не знал, что делать, ведь он обещал тем, кто умирал в парке, что пришлет медицинскую помощь. Они могут умереть с чувством, что их предали. Тут он увидел, что на краю поля раздают еду, попросил немного рисовых лепешек с печеньем и понес все это людям в парке — пищу вместо обещанных врачей.

Утро опять выдалось жарким. Отец Кляйнзорге одолжил у кого-то бутылку и чайник и пошел за водой для раненых. Он слышал, что за пределами парка Асано можно достать свежую водопроводную воду. В саду камней ему пришлось перелезать через стволы поваленных сосен, и он понял, что очень слаб. Вокруг было много мертвых. На красивом лунном мосту он прошел мимо обнаженной женщины; она была жива, но обгорела с головы до ног и вся покраснела. У входа в парк работал армейский врач, но единственным лекарством у него был йод, которым он мазал порезы, синяки, ожоги слизистых — вообще всё, и теперь всё это было покрыто гноем. За воротами парка отец Кляйнзорге нашел работающий кран — часть водопровода исчезнувшего дома, — наполнил емкости и отправился назад. Напоив раненых, он снова пошел за водой. Женщина у моста была мертва. Возвращаясь, он заблудился, огибая упавшее дерево, и, пока искал дорогу, услышал из кустов голос: «У тебя есть попить?» Мелькнула военная форма. Думая, что там только один солдат, он подошел. Но, пробравшись сквозь кусты, увидел около 20 человек — всех в одинаково чудовищном состоянии: лица полностью обожжены, глазницы пусты, жидкость из расплавившихся глаз стекала по щекам. (Вероятно, когда взорвалась бомба, их лица были обращены вверх, возможно, они были зенитчиками.) Их рты представляли собой распухшие, покрытые гноем раны, которыми они уже не могли пить даже из носика чайника. Тогда отец Кляйнзорге сделал из высокой травы соломинку и напоил всех водой. Один из них сказал: «Я ничего не вижу». Отец Кляйнзорге ответил как можно более ободряюще: «У входа в парк работает доктор. Сейчас он занят, но очень скоро придет и, я надеюсь, вылечит твои глаза».

С этих пор отцу Кляйнзорге стало неловко вспоминать, как его когда-то мутило при виде чужой боли и как чей-то порезанный палец мог вызвать у него обморок. А тогда, в парке, он был так ошеломлен увиденным, что сразу же после того, как покинул эту ужасную сцену, остановился на тропинке у одного из прудов и стал обсуждать с каким-то человеком, можно ли без вреда для себя съесть жирного полуметрового карпа, который плавал вверх брюхом на поверхности воды. После некоторого раздумья они решили, что делать этого все же не стоит.

Отец Кляйнзорге наполнил чайник и бутылку в третий раз и вернулся на берег реки. Там, среди мертвых и умирающих, он увидел молодую женщину с иголкой и ниткой — она чинила свое слегка порванное кимоно. Отец Кляйнзорге добродушно пошутил: «О, да вы настоящая модница!» Она рассмеялась.

Наконец, почувствовав усталость, отец Кляйнзорге лег. Он заговорил с двумя очаровательными детьми, с которыми познакомился накануне днем, и узнал, что их фамилия Катаока; девочке было 13, а мальчику — пять. Девочка как раз собиралась идти в парикмахерскую, когда упала бомба. Семья направилась в парк Асано, но мать решила вернуться домой — за едой и запасной одеждой; толпа бегущих людей разделила их, и больше мать они не видели. Иногда они резко прекращали веселые игры и начинали плакать по матери.

Детям в парке было трудно выдержать ощущение произошедшей трагедии. Тосио Накамура был очень взволнован, когда увидел друга Сэити Сато, плывущего в лодке вверх по реке вместе с семьей; он выбежал на берег, помахал рукой и закричал:

— Сато! Сато!

Тот повернул голову и крикнул:

— Кто это?

— Накамура.

— Привет, Тосиё!

— Вы в порядке?

— Да, а как вы?

— С нами все хорошо. Моих сестер рвет, но я в порядке.

Отца Кляйнзорге мучила жажда, и он уже не чувствовал сил, чтобы еще раз пойти за водой. Незадолго до полудня он увидел женщину, которая что-то раздавала. Вскоре она подошла к нему и сказала нежным голосом: «Это чайные листья. Пожуйте их, молодой человек, и жажда отступит». От ее кротости и спокойствия отец Кляйнзорге почти заплакал. В течение нескольких предшествующих недель он страдал от ненависти к иностранцам, которую японцы проявляли все чаще, и оттого чувствовал себя неловко, даже общаясь со своими японскими друзьями. Сейчас этот жест незнакомки практически вызвал у него истерику.

Около полудня из дома иезуитов пришли священники с тележкой. Они побывали на месте, где стояло здание городской миссии, и забрали несколько чемоданов, хранившихся в бомбоубежище, а на пепелище капеллы взяли остатки расплавленных священных сосудов. Они уложили в тележку сделанный из папье-маше чемодан отца Кляйнзорге и вещи, принадлежавшие госпоже Мурате и семье Накамура, посадили туда двух дочерей Накамуры и приготовились к отъезду. Затем один из иезуитов — с самым практичным складом ума — вспомнил, как какое-то время назад им говорили, что если они понесут материальный ущерб от рук врага, то могут обратиться с иском о возмещении ущерба в полицию префектуры. Священники обсудили этот вопрос в парке — в окружении раненых, которые были так же безмолвны, как лежащие рядом мертвые, — и решили, что отец Кляйнзорге как бывший обитатель разрушенной миссии должен подать заявление. Поэтому, когда священники с тележкой ушли, отец Кляйнзорге попрощался с детьми Катаока и побрел в полицейский участок. Здесь дежурили бодрые полицейские из другого города, одетые в чистые униформы, а вокруг толпились грязные и растерянные жители, спрашивая в основном о пропавших родственниках. Отец Кляйнзорге заполнил бланк заявления и направился через центр города в Нагацуку. Тогда он впервые осознал масштаб разрушений: священник шел квартал за кварталом мимо руин, и даже после увиденного в парке у него перехватывало дыхание. Когда он добрался до дома иезуитов, его мутило от усталости. Перед тем как рухнуть в постель, отец Кляйнзорге лишь успел попросить кого-то сходить за сиротами Катаока.

В общей сложности госпожа Сасаки пролежала два дня и две ночи под куском кровли с раздавленной ногой и двумя малоприятными компаньонами. Разнообразие вносило лишь то, что иногда в просвете своего укрытия она видела, как люди подходили к заводским бомбоубежищам и веревками вытаскивали из них трупы. Нога побелела, распухла и стала гноиться. Все это время у нее не было ни еды, ни воды. На третий день, восьмого августа, несколько друзей, решивших, что она мертва, пришли за телом и нашли ее. Они сказали, что ее мать, отец и младший брат, которые в момент взрыва находились в детской больнице Тамура, где ребенок проходил лечение, объявлены мертвыми, так как больница была полностью разрушена. Потом друзья оставили ее наедине с этой новостью. Позже какие-то люди отнесли ее, подхватив за руки и ноги, на довольно большое расстояние, где ждал грузовик. Затем этот грузовик час катил по ухабистой дороге, и госпожа Сасаки, до этого уверенная, что нечувствительна к боли, поняла, что это не так. Ее довезли до станции скорой помощи в районе Инокути, где повреждения осмотрели два армейских врача. Когда один из них коснулся раны, она потеряла сознание. Госпожа Сасаки очнулась как раз в тот момент, когда они обсуждали, ампутировать ей ногу или нет: один сказал, что у нее газовая гангрена, и заметил, что она умрет, если ногу не ампутировать, а другой посетовал, что у них недостает инструментов для проведения операции. Она снова потеряла сознание. Когда она пришла в себя, ее несли куда-то на носилках. Госпожу Сасаки посадили на катер, который доставил ее в военный госпиталь на остров Ниносима. Другой врач осмотрел ее и сказал, что газовой гангрены нет, однако присутствует весьма скверный открытый перелом. Он холодно сообщил, что больница сейчас делает только неотложные операции и он сожалеет, но, поскольку гангрены нет, ей придется сегодня же вернуться в Хиросиму. Потом доктор измерил ей температуру, и показания термометра заставили его изменить решение — он позволил Сасаки остаться.

В тот же день, восьмого августа, отец Цесьлик отправился в город на поиски господина Фукаи, секретаря епархии, который против своего желания покинул пылающий город на спине отца Кляйнзорге, а после в спешке вернулся обратно. Отец Цесьлик приступил к поискам в районе моста Сакаи, где иезуиты в последний раз видели господина Фукаи; потом он отправился на Восточный плац, в район для эвакуируемых, куда мог отправиться секретарь, — там Цесьлик искал его среди раненых и убитых; затем он пошел в полицию. Никаких следов секретаря найти не удалось. В тот же вечер в доме иезуитов студент-теолог, живший с господином Фукаи в миссионерском доме, рассказал, что за несколько дней до бомбардировки во время воздушной тревоги секретарь сказал ему: «Япония умирает. Если здесь, в Хиросиме, будет воздушный налет, я хочу умереть вместе со своей страной». Священники пришли к выводу, что господин Фукаи стремительно вернулся в город, чтобы принести себя в жертву огню. Больше они никогда его не видели.

В госпитале Красного Креста доктор Сасаки проработал три дня напролет, лишь однажды заснув на час. На второй день он начал накладывать швы на самые страшные порезы и всю следующую ночь и весь следующий день занимался только этим. У многих раны гноились. К счастью, кто-то нашел нетронутый запас нарукопона, японского седативного препарата, и он раздал его тем, кто испытывал боль. Среди персонала ходили слухи, что эта большая бомба содержала что-то необычное, потому что на второй день заместитель начальника госпиталя спустился в подвал, где хранились рентгеновские пластины, и обнаружил, что все они засвечены. В тот же день из города Ямагути прибыли новый врач и десять медсестер с запасом бинтов и антисептиков, а на третий день из Мацуэ прибыл еще один врач с десятком медсестер — но все равно на десять тысяч пациентов приходилось всего восемь врачей. На третьи сутки после полудня в голове доктора Сасаки, измученного постоянным накладыванием швов, окончательно поселилась мысль, что мать, вероятно, считает его мертвым. Ему разрешили поехать в Мукаихару. Он дошел до окраины, за которой все еще ходили пригородные поезда, и поздно вечером добрался до дома. Но мать сказала, что с самого начала знала, что с ним все в порядке: раненая медсестра зашла и рассказала ей об этом. Доктор Сасаки лег в постель и проспал 17 часов.

Восьмого августа перед рассветом кто-то вошел в комнату дома иезуитов, где лежал отец Кляйнзорге, протянул руку к висящей лампочке и включил ее. Внезапный поток света, обрушившийся на полусонного отца Кляйнзорге, заставил его вскочить с постели в ожидании нового взрыва. Сообразив, что произошло, он смущенно рассмеялся и вернулся в постель, где и провел весь день.

Девятого августа отец Кляйнзорге все еще чувствовал усталость. Настоятель осмотрел его раны и сказал, что их даже не стоит перевязывать и, если отец Кляйнзорге будет держать их в чистоте, они заживут через три-четыре дня. Отцу Кляйнзорге было не по себе; он все еще не мог осознать, через что ему пришлось пройти; как будто ощущая вину за весь этот ужас, он решил вернуться туда, где стал свидетелем чудовищной трагедии. Священник встал с постели и пошел в город. Некоторое время он рылся в развалинах миссионерского дома, но ничего не нашел. Он заглянул и туда, где раньше стояли школы, расспрашивал о знакомых. Он искал в городе японцев-католиков, но находил только руины. В дом иезуитов он вернулся ошеломленным и так ничего и не понимающим.

В 11:02 девятого августа была сброшена вторая атомная бомба — уже на Нагасаки. Но прошло еще несколько дней, прежде чем выжившие в Хиросиме узнали, что у них есть товарищи по несчастью: японские радио и газеты были очень осторожны во всем, что касалось необыкновенного оружия.

Девятого августа господин Танимото все еще работал в парке. Он съездил в пригород Усида, где укрылась его жена с друзьями, и взял палатку, которую оставил там до бомбардировки. Он отнес ее в парк и устроил там убежище для раненых, которые не могли двигаться, и тех, кого нельзя было перемещать. Что бы господин Танимото ни делал в парке, он чувствовал, что за ним наблюдает госпожа Камаи — девушка 25 лет, его бывшая соседка, которую в день взрыва он видел с мертвой дочерью на руках. Она держала ее труп четыре дня, хотя уже на второй он начал дурно пахнуть. Однажды господин Танимото присел с ней на какое-то время, и она рассказала, что взрыв похоронил ее под завалами дома вместе с ребенком, привязанным к спине; освободившись, она обнаружила, что ребенок задыхается, а его рот полон грязи. Мизинцем она осторожно вытерла ребенку рот, и какое-то время тот дышал нормально и казался здоровым, а потом внезапно умер. Еще госпожа Камаи говорила, какой замечательный человек ее муж, и снова просила господина Танимото отправиться на его поиски. С тех пор как господин Танимото в первый же день объехал весь город и увидел повсюду чудовищно обгоревших солдат из штаба армии региона Тюгоку, где числился и ее супруг, он понимал, что найти его будет невозможно, даже если он жив, — но, конечно, не сказал ей об этом. Каждый раз при встрече госпожа Камаи спрашивала, нашел ли он ее мужа. Однажды он попытался осторожно намекнуть, что, возможно, пришло время кремировать тело ребенка, но госпожа Камаи только крепче прижала его к себе. Он стал держаться от нее подальше, но всякий раз, когда случайно смотрел на нее, она ловила его взгляд, и в ее глазах был тот же вопрос. Он пытался избегать этого взгляда, стараясь изо всех сил держаться к ней спиной.

Иезуиты разместили около 50 беженцев в изящной капелле при доме. Настоятель оказывал им посильную медицинскую помощь — в основном просто очищая раны от гноя. Каждый из семьи Накамура получил одеяло и москитную сетку. Госпожа Накамура и ее младшая дочь потеряли аппетит и ничего не ели; ее сын и другая дочь ели всю предложенную им пищу, хотя их тут же рвало. Десятого августа к ним пришла подруга, госпожа Осаки, и сказала, что ее сын Хидэо заживо сгорел на заводе. Этот Хидэо был своего рода героем для Тосио, который часто ходил на завод, чтобы посмотреть, как тот работает за станком. В ту ночь Тосио проснулся от собственного крика. Ему снилось, как госпожа Осаки выходит из отверстия в земле со своей семьей, а потом он увидел Хидэо у станка большой машины с ременным приводом, а сам он стоял рядом с Хидэо. Почему-то это сильно напугало его.

Десятого августа отец Кляйнзорге, узнав от кого-то, что доктор Фудзии ранен и сейчас уехал в летний дом своего друга по имени Окума в деревне Фукава, спросил отца Цесьлика, не хочет ли он отправиться и посмотреть, как устроился доктор. Отец Цесьлик добрался до станции Мисаса, расположенной неподалеку от Хиросимы, оттуда 20 минут ехал на поезде, а потом полтора часа шел пешком под жестоко палящим солнцем к дому господина Окумы, который стоял у подножия горы на берегу реки Ота. Доктор Фудзии в кимоно сидел в кресле, прикладывая компресс к сломанной ключице. Он рассказал отцу Цесьлику, что потерял очки и что его очень беспокоят глаза. Он показал священнику большие синие и зеленые синяки в тех местах, где его зажало балками. Он предложил гостю сначала сигарету, а следом и виски, хотя было всего одиннадцать утра. Отец Цесьлик подумал, что доктору Фудзии будет приятно, если он немного выпьет, поэтому согласился. Слуга принес виски Suntory, и все вместе — иезуит, доктор и хозяин дома — мило поболтали. Господин Окума жил на Гавайях и кое-что рассказывал об американцах. Доктор Фудзии немного порассуждал о взрыве. Он сказал, что господин Окума и медсестра побывали на развалинах его больницы и привезли оттуда небольшой сейф, который он перенес в свое бомбоубежище. Там лежали хирургические инструменты, и доктор Фудзии дал отцу Цесьлику несколько пар ножниц и пинцетов для настоятеля дома иезуитов. Отец Цесьлик немного опьянел, и его распирало изнутри одно знание, однако он подождал, пока разговор естественным образом не пойдет о тайне бомбы. Потом он заявил, что секрет ему известен и знает он его из самых надежных источников — от журналиста, который заглянул в дом иезуитов. Бомба была вовсе не бомбой, а чем-то вроде мелкого порошка магния, распыленного одним самолетом над всем городом, который взорвался от соприкосновения с оголенными электропроводами. «Это значит, — сказал доктор Фудзии, вполне удовлетворенный этим объяснением, раз уж информация получена от журналиста, — что такой взрыв можно устроить только в больших городах и только днем, когда трамвайные линии и тому подобное находятся под напряжением».

Одиннадцатого августа, после пяти дней помощи раненым в парке, господин Танимото вернулся к развалинам своего дома и начал разбирать руины. Он отыскал церковные книги, которые были лишь обуглены по краям, а также некоторые кухонные принадлежности и посуду. Пока он трудился, пришла госпожа Танака и сказала, что ее отец спрашивал о нем. У господина Танимото были причины ненавидеть ее отца — отставного чиновника судоходной компании, который, хоть и широко демонстрировал свою щедрость, был известен эгоистичностью и жестокостью, а всего за несколько дней до взрыва он заявил, что господин Танимото — американский шпион. Несколько раз он также высмеивал христианство, называя его антияпонским. В момент взрыва господин Танака шел по улице рядом со зданием городской радиостанции. Он получил серьезные ожоги от вспышки, но смог сам дойти до дома. Укрывшись в организованном сообществом соседей убежище, он настойчиво пытался получить медицинскую помощь. Он ожидал, что все врачи Хиросимы придут к нему, потому что он богат и знаменит тем, что раздавал свои деньги. Когда никто не пришел, он в гневе отправился искать врачей сам; опираясь на руку дочери, он ходил от одной частной больницы к другой, но все они лежали в руинах, поэтому он вернулся в убежище и просто лег там. Сейчас он был очень слаб и знал, что умрет. Он был готов принять утешение от представителя любой религии.

Господин Танимото отправился к нему на помощь. Он спустился в похожее на гробницу убежище и, когда глаза привыкли к темноте, увидел господина Танаку; его лицо и руки распухли, их покрывали гной и кровь, опухшие глаза были закрыты. От старика дурно пахло, и он постоянно стонал. Возможно, он узнал голос господина Танимото. Оставаясь на ведущей в убежище лестнице, чтобы был хоть какой-то свет, господин Танимото открыл карманную Библию на японском и начал громко читать: «Ибо пред очами Твоими тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи. Ты как наводнением уносишь их; они — как сон, как трава, которая утром вырастает, утром цветет и зеленеет, вечером подсекается и засыхает; ибо мы исчезаем от гнева Твоего и от ярости Твоей мы в смятении. Ты положил беззакония наши пред Тобою и тайное наше пред светом лица Твоего. Все дни наши прошли во гневе Твоем; мы теряем лета наши, как звук» [15].

Господин Танака умер, когда господин Танимото читал псалом.

Одиннадцатого августа в военный госпиталь на острове Ниносима поступило сообщение, что в этот день прибудет большое число раненых из штаба армии региона Тюгоку, и поэтому всех гражданских пациентов решили эвакуировать. Госпожу Сасаки, у которой все еще была пугающе высокая температура, поместили на большой корабль. Она лежала на палубе, подложив под ногу подушку. Над палубой были навесы, но корабль шел таким курсом, что она оказалась под палящими лучами. Она чувствовала себя так, словно ее держали на солнце под увеличительным стеклом. Из раны сочился гной, и вскоре им была покрыта вся подушка. Ее высадили на берег в Хацукаити, городке в нескольких километрах к юго-западу от Хиросимы, и поместили в здание начальной школы, носящей имя богини милосердия Каннон, которое было превращено в госпиталь. Там она пролежала несколько дней, пока из Кобе не приехал специалист по переломам. К тому времени ее нога покраснела и распухла до бедра. Доктор сказал, что он не может установить вид перелома. Он сделал надрез и вставил резиновую трубку, чтобы удалить гной.

В доме иезуитов дети Катаока были безутешны. Отец Цесьлик делал все возможное, чтобы их отвлечь. Он загадывал им загадки. Спросил, например: «Какое самое умное животное в мире?» Но после того, как тринадцатилетняя девочка сказала, что это обезьяна, слон и лошадь, он ответил: «Нет, это бегемот» — потому что по-японски «бегемот» это «каба» — противоположность слову «бака», то есть «глупый». Он рассказывал им библейские истории, начав, как и следует, с сотворения мира. Он показал им альбом с фотографиями Европы. Но несмотря ни на что они почти все время оплакивали свою мать.

Через несколько дней отец Цесьлик начал поиски семьи этих детей. Во-первых, через полицию он узнал, что их дядя был в участке в Курэ — городе неподалеку — и пытался навести справки о детях. Затем он выяснил, что старший брат пытался найти их через почтовое отделение в Удзине, пригороде Хиросимы. А потом — что их мать жива и находится на острове Гото, недалеко от Нагасаки. Наконец, еще раз зайдя на почту в Удзине, он связался с братом и вернул детей матери.

Примерно через неделю после бомбардировки до Хиросимы дошел смутный и малопонятный слух, что город был разрушен энергией, высвобождающейся в тот момент, когда атомы каким-то образом расщеплялись надвое. Название этого оружия, передаваемое из уст в уста, звучало как «генси бакудан», что можно было перевести как «оригинальная детская бомба». Никто не понимал этого и верил в это объяснение не больше, чем в порошкообразный магний и тому подобное. Из других городов доставляли газеты, но там все еще содержались самые общие формулировки — например, такие, как заявление Domei [16] от 12 августа: «Ничего не остается, как признать огромную мощь этой бесчеловечной бомбы». Но в городе уже работали японские физики с электроскопами Лауритсена и электрометрами Неера [17], и они слишком хорошо понимали, что происходит.

Двенадцатого августа семейство Накамура, все члены которого все еще чувствовали себя нехорошо, отправилось в соседний город Кабе и поселилось у свояченицы госпожи Накамуры. На следующий день госпожа Накамура, хотя она еще недостаточно окрепла, чтобы много ходить, вернулась в Хиросиму — на автомобиле добралась до окраины, а оттуда пошла пешком. Всю неделю, проведенную в доме иезуитов, она беспокоилась о матери, брате и старшей сестре, которые жили в части города, именуемой Фукуро; кроме того, она чувствовала, что что-то странное тянет ее в город — как было с отцом Кляйнзорге. Она обнаружила, что вся ее семья мертва. Тогда она вернулась в Кабе, но увиденное в городе настолько потрясло ее, что в тот вечер она не могла говорить.

В госпитале Красного Креста наконец установился относительный порядок. Доктор Сасаки, вернувшись с отдыха, принялся классифицировать своих пациентов, которые все еще лежали повсюду, даже на лестницах. Персонал постепенно убирал все обломки и мусор. Но самым большим успехом было то, что медсестры и санитары начали убирать трупы. Достойная кремация и погребение были для японцев большей моральной ответственностью, чем надлежащий уход за живыми пациентами. Родственники смогли опознать большинство из тех, кто погиб в день взрыва в больнице и вокруг нее. Начиная со следующего за взрывом дня всякий раз, когда пациент казался уже безнадежным, к его одежде прикрепляли листок с именем. Ликвидаторы трупов выносили тела за территорию, складывали погребальные костры из остатков разрушенных деревянных домов, сжигали их, клали часть пепла в конверты от рентгеновских пластин, помечали конверты именами погибших и с почтением складывали стопками в главном офисе. Через несколько дней конверты целиком заполнили одну из стен этой импровизированной усыпальницы.

Утром 15 августа десятилетний Тосио Накамура, находясь в Кабе, услышал над головой шум самолета. Он выбежал на улицу и профессиональным взглядом определил, что это Б-29.

— Господин Б летит! — крикнул он.

Один из его родственников одернул его:

— Не надоел тебе этот Господин Б?

В вопросе было что-то пророческое. В этот самый момент по радио впервые в истории прозвучал глухой и унылый голос императора Хирохито: «Глубоко поразмыслив над тем, что происходит сегодня в мире, и теми условиями, что сложились сегодня в нашей Империи, мы решили урегулировать сложившуюся ситуацию чрезвычайным способом…»

Госпожа Накамура снова отправилась в город, чтобы забрать немного риса, который она закопала в бомбоубежище, обустроенном соседями. Откопав его, она направилась обратно к Кабе. Совершенно случайно она столкнулась со своей младшей сестрой, которой не было в Хиросиме в день взрыва.

— Ты слышала новости? — спросила сестра.

— Какие?

— Война окончена.

— Не говори глупостей, сестра.

— Но я сама слышала это по радио, — сказала она и добавила шепотом: — Это был голос императора.

— Ох, — сказала госпожа Накамура (это было последней каплей, после которой она была вынуждена отказаться от мысли, что, несмотря на атомную бомбу, у Японии все еще есть шанс выиграть войну). — В таком случае…

Некоторое время спустя в письме к одному американцу господин Танимото так описал события того утра: «В послевоенное время произошло самое удивительное в нашей истории. Наш император при помощи радио говорил непосредственно с нами, простыми японцами. 15 августа нас предупредили, что прозвучит какая-то очень важная новость и все мы должны ее услышать. Поэтому я отправился на железнодорожный вокзал Хиросимы. На развалинах станции установили громкоговоритель. Множество горожан — все они были перевязанные, некоторые опирались на плечи дочерей, а некоторые на костыли из палок — слушали передачу и, когда поняли, что это был император, воскликнули со слезами на глазах: „Какое чудесное благословение, ведь император лично обратился к нам, и мы можем услышать его собственный голос. Мы полностью удовлетворены такой великой жертвой“. Когда они узнали, что война окончена — то есть Япония потерпела поражение, — они, конечно, были глубоко разочарованы, но спокойно последовали велению своего императора, жертвуя собой ради мира во всем мире; так Япония начала свой новый путь».

4

Репей и лебеда [18]

18 августа, через двенадцать дней после взрыва бомбы, отец Кляйнзорге с чемоданом из папье-маше в руках отправился пешком из дома иезуитов в Хиросиму. Он уже считал этот чемодан, в котором хранились все его ценные вещи, чем-то вроде талисмана, потому что после взрыва отец Кляйнзорге нашел его в комнате стоящим ручкой вверх, хотя письменный стол, под которым он лежал до этого, разлетелся в щепки. Теперь чемодан потребовался ему, чтобы отнести иены, принадлежащие Обществу Иисуса, в хиросимский филиал Yokohama Specie Bank [19], который вновь заработал в полуразрушенном здании. В целом отец Кляйнзорге в то утро чувствовал себя неплохо. Правда, небольшие раны не зажили за три-четыре дня, как обещал настоятель, но отец Кляйнзорге хорошо отдохнул за неделю и решил, что снова готов к тяжелой работе. К этому времени он уже привык к ужасным картинам, сопровождавшим его по дороге в город: большое рисовое поле рядом с домом иезуитов иссекли коричневые полосы; здания на окраине уцелели, но у них были выбиты окна и сорвана черепица; затем совершенно неожиданно начинался выжженный квадрат площадью в несколько километров, похожий на красно-коричневый шрам, — здесь почти все было разрушено и сожжено; далее рядами следовали разрушенные кварталы, кое-где можно было увидеть таблички, установленные на кучах золы и черепицы («Сестра, где ты?» или «Мы в порядке, живем в Тойосаке»); вокруг стояли голые деревья и покосившиеся телефонные столбы; немногочисленные уцелевшие здания выглядели выпотрошенными и лишь подчеркивали горизонтальность всего остального (купол Музея науки и промышленности, словно после вскрытия, ободран до стального каркаса; башня современного здания торговой палаты столь же холодная и неприступная, как и прежде; огромная замаскированная от авианалетов городская ратуша; ряд непрезентабельно выглядящих банков, карикатурно перекликающихся с осыпавшейся экономикой); улицы были заполнены жутким остановившимся потоком транспорта: сотни смятых велосипедов, остовы трамваев и автомобилей — все замерло на полпути. Всю дорогу отца Кляйнзорге терзала мысль, что все эти разрушения в одно мгновение принесла единственная бомба. К тому времени, как он добрался до центра города, стало очень жарко. Он зашел в нужный банк, где служащие работали на первом этаже за временной деревянной стойкой, положил деньги на счет, прошел мимо здания миссии, чтобы еще раз взглянуть на руины, а затем направился обратно в дом иезуитов. Примерно на полпути он начал испытывать странные ощущения. Пустой чемодан-талисман вдруг показался ужасно тяжелым. У отца Кляйнзорге подкосились ноги. Он чувствовал мучительную усталость. Собрав последние остатки душевных сил, он кое-как сумел добраться до дома иезуитов. Ему показалось, что нет смысла рассказывать об этом приступе. Но через пару дней во время мессы его вновь одолела слабость, и даже с третьей попытки не получилось довести службу до конца, а на следующее утро настоятель, который ежедневно осматривал легкие, но незаживающие раны отца Кляйнзорге, удивленно спросил: «Что вы с ними сделали?» Они вдруг стали шире, распухли и воспалились.

Утром 20 августа госпожа Накамура одевалась в доме свояченицы в Кабе, неподалеку от Нагацуки. У нее не было ни порезов, ни ожогов, но ее тошнило всю неделю, которую она с детьми провела с отцом Кляйнзорге и другими в доме иезуитов. Она принялась поправлять прическу и заметила, что после первого же движения на гребне остался целый клок волос; во второй раз произошло то же самое, и она сразу перестала причесываться. В течение следующих трех-четырех дней волосы продолжали выпадать сами по себе, пока она практически не облысела. Госпожа Накамура перестала выходить из дома, по сути, спрятавшись от людей. 26 августа они с младшей дочерью Миёко проснулись настолько слабыми, что не смогли встать. Сын и вторая дочь, делившиеся с матерью всеми ощущениями во время катастрофы и после нее, чувствовали себя нормально.

Примерно в то же время господин Танимото, который потерял счет дням, усердно обустраивая домашний алтарь в арендованном у друга полуразрушенном доме на окраине города, в Усиде, внезапно почувствовал общую слабость, усталость и жар и прилег на постель.

Эти четверо еще не осознавали, что у них странный своенравный недуг — позже его назовут лучевой болезнью.

Госпожа Сасаки испытывала ровную и постоянную боль, лежа в школе, носящей имя богини милосердия Каннон, города Хацукаити, в четырех остановках электрички от Хиросимы. Внутреннее заражение все еще не давало врачам нормально работать со сложным переломом левой ноги. Молодой человек из той же больницы, кажется, проявлял к ней симпатию — хоть она и была целиком поглощена страданиями, — а может, просто жалел ее. Он одолжил ей томик Мопассана на японском, и она попыталась читать, но не могла удерживать внимание дольше четырех-пяти минут.

В первые недели после взрыва больницы и травмпункты по всей Хиросиме были настолько переполнены, а их персонал работал так нестабильно (из-за подорванного здоровья и нерегулярности помощи извне), что пациентов приходилось постоянно перемещать с места на место. Госпожу Сасаки, которую уже перевозили три раза (два из них — на корабле), в конце августа доставили в инженерную школу в Хацукаити. Поскольку ее нога не заживала, а распухала все больше и больше, врачи наложили шины и девятого сентября отправили ее на машине в госпиталь Красного Креста в Хиросиме. Она впервые увидела руины города: до этого, когда ее несли по улицам, она была на грани обморока. И хотя ей уже описывали, как выглядит Хиросима, а сама она все еще испытывала страшную боль, зрелище ужаснуло и поразило ее, при этом одна вещь особенно испугала. Над всем — над обломками, в сточных канавах, вдоль берегов реки, среди битой черепицы и кровельного железа, — взбираясь на обугленные стволы деревьев, пробивалась свежая, яркая, сочная и радостная зелень; она росла даже на фундаментах разрушенных домов. Сорняки уже скрыли пепел, и на костях города цвели дикие цветы. Бомба не только пощадила корни растений, но и стимулировала их рост. Повсюду были васильки и алоэ, лебеда, вьюнки и лилейники, бобы с мохнатыми стручками, портулак, и репей, и кунжут, и мятлик, и пижма. В эпицентре взрыва особенно разрослась сенна, которая не только пробивалась через свои же старые обгоревшие стебли, но и тянулась вверх в местах, где ее и не было, — среди кирпичей и сквозь трещины в асфальте. Казалось, что вместе с бомбой на город сбросили тонны семян сенны.

В госпитале Красного Креста госпожу Сасаки передали на попечение доктору Сасаки. Теперь, спустя месяц после взрыва, в больнице восстановилось подобие порядка, то есть у пациентов, все еще лежавших в коридорах, по крайней мере появились циновки, на которых можно было спать, а запас медикаментов, использованных в первые дни, пополнился благодаря пожертвованиям из других городов — хоть и не в полном объеме. Доктор Сасаки, который на третью ночь после взрыва проспал дома 17 часов, с тех пор спал на циновке прямо в больнице — не больше шести часов в сутки; его и без того небольшое тело похудело на десять килограммов, и он все еще носил очки, которые одолжил у раненой медсестры.

Поскольку госпожа Сасаки чувствовала себя очень плохо и к тому же была женщиной (а еще, как он сам впоследствии признался, отчасти из-за совпадения фамилий), доктор Сасаки выделил ей место в особой палате, в которой в то время лежали всего восемь человек. Он опросил ее и записал в карточке на правильном тесно сбитом немецком языке, на котором делал все свои записи: «Mittelgrosse Patientin in gutem Ernährungszustand. Fraktur am linken Unterschenkelknochen mit Wunde; Anschwellung in der linken Unterschenkelgegend. Haut und sichtbare Schleimhäute mässig durchblutet und kein Oedema», отметив таким образом, что она была пациенткой среднего роста и что общее состояние ее здоровья было хорошим; что у нее открытый перелом левой большеберцовой кости и отек левой голени; что ее кожа и видимые слизистые оболочки покрыты петехиальной сыпью [20] — образованиями размером с рисинку, а иногда даже с соевый боб; что при этом ее голова, глаза, горло, легкие и сердце оставались здоровыми; и что у нее была лихорадка. Он хотел вправить ей перелом и наложить гипс, но гипс у него давно закончился, поэтому он просто уложил ее на циновку и прописал аспирин от лихорадки, глюкозу внутривенно и амилазу перорально от истощения (это, впрочем, он не записал в ее историю болезни, потому что от истощения страдали все). У нее обнаружился лишь один из странных симптомов, которые потом стали часто проявляться у его пациентов, — точечные кровоизлияния.

Доктору Фудзии по-прежнему не везло во всем, что связано с реками. Теперь он жил в летнем доме господина Окумы в Фукаве. Дом этот словно прилепился к крутому берегу реки Ота. Здесь его раны, казалось, быстро заживали, и он даже начал лечить беженцев, которые приходили к нему со всего района, и использовать медицинские принадлежности, добытые на складе в пригороде. У некоторых из пациентов он заметил странный набор симптомов, проявившихся на третьей и четвертой неделях, но не мог сделать ничего, кроме как просто обработать порезы и ожоги. В начале сентября зарядил сильный непрерывный дождь. Уровень реки вырос. 17 сентября налетела гроза, а затем тайфун; вода поднималась все выше и выше. В тревоге и волнении господин Окума и доктор Фудзии взобрались на гору к крестьянскому дому. (Внизу, в Хиросиме, наводнение уничтожало то, что пощадила бомба: снесло уцелевшие мосты, прокатилось по улицам, подмыло фундаменты все еще стоявших зданий, а в 15 километрах к западу, в армейском госпитале Оно, где группа экспертов из Императорского университета Киото изучала появление у пациентов отсроченных симптомов, вода неожиданно хлынула с красивого поросшего соснами склона в долину и погребла в своих потоках большинство исследователей и их пациентов с загадочным недугом.) После того как непогода отступила, доктор Фудзии и господин Окума спустились к реке и обнаружили, что дом Окумы полностью смыло водой.

Почти через месяц после того, как была сброшена атомная бомба, многие внезапно почувствовали себя плохо, из-за чего поползли разные слухи, в конце концов добравшиеся и до дома в Кабе, где лежала больная госпожа Накамура. К тому моменту она полностью потеряла волосы. Согласно молве, дело было в том, что с атомной бомбой на Хиросиму сбросили какой-то яд, который будет действовать еще семь лет, и все это время никому сюда нельзя приезжать. Это особенно огорчило госпожу Накамуру. Она вспомнила, что в панике тем утром, когда прогремел взрыв, в буквальном смысле слова утопила свое главное средство к существованию — швейную машинку Sankoku — в бетонном резервуаре для воды рядом с развалинами своего дома; теперь пойти и выудить ее было некому. До этого момента госпожа Накамура и ее родственники были весьма пассивны и безропотны, если речь заходила о моральном аспекте применения атомной бомбы, но этот слух внезапно пробудил в них негодование и ненависть к Америке — большую, чем они испытывали на протяжении всей войны.

Японские физики, знавшие о делении атомов довольно много (у одного из них был циклотрон [21]), беспокоились о затяжном воздействии радиации в Хиросиме, и в середине августа, через несколько дней после того, как президент Трумэн назвал тип сброшенной бомбы, они прибыли в город для исследования. Для начала они примерно определили эпицентр, анализируя, с какой стороны были обожжены телефонные столбы, затем разбили лагерь у ворот тории [22] при входе в святилище Гококу, прямо рядом с плацем Тюгокского регионального штаба армии. Оттуда они отправились на север и юг с электроскопами Лауритсена, чувствительными и к бета-частицам, и к гамма-лучам. Приборы зафиксировали самые высокие показатели радиоактивности — близ ворот тории они в 4,2 раза превышали средний естественный фон, характерный для этой местности. Ученые заметили, что взрыв придал бетону чуть красноватый оттенок, окалил поверхность гранита и выжег некоторые другие виды строительных материалов, а в некоторых местах оставил отпечатки теней, появившихся от яркой вспышки. Например, специалисты обнаружили такую тень рядом с прямоугольной башенкой на крыше здания торговой палаты (примерно в 200 метрах от предполагаемого эпицентра), несколько других — на смотровой площадке на крыше ипотечного банка (1900 метров); еще одну — на башне здания Электробытовой компании региона Тюгоку (730 метров); несколько — на гранитных надгробиях в святилище Гококу (30 метров), еще одна тень была отброшена ручкой газового насоса (2400 метров). Сделав тригонометрическую съемку этих и других подобных теней и образовавших их объектов, ученые определили, что точный эпицентр был в 135 метрах к югу от ворот тории и в нескольких метрах к юго-востоку от груды руин больницы Сима. (Еще они нашли несколько смутных человеческих силуэтов, что породило истории, быстро обросшие причудливыми, но точными деталями. В одной из них говорилось, как маляр, работавший у здания банка на стремянке, превратился в барельеф на каменном фасаде — запечатленный в момент, когда он погружал свою кисть в банку с краской; другая была о неком человеке, гнавшем повозку по мосту возле Музея науки и промышленности, почти в самом эпицентре взрыва, — тень от него отпечаталась так хорошо, что было видно, как он занес над лошадью кнут.) Продвигаясь затем на восток и запад от фактического эпицентра взрыва, в начале сентября ученые провели новые измерения — на этот раз самый высокий радиационный фон был в 3,9 раза выше естественного. Поскольку считалось, что серьезные последствия для здоровья человека может вызывать лишь превышение по меньшей мере в тысячу раз, ученые объявили, что люди могут вернуться в Хиросиму, никакой угрозы нет.

В тот момент, когда эти новости достигли дома, где госпожа Накамура укрылась от внешнего мира, — или, возможно, вскоре после того, как у нее постепенно начали отрастать волосы, — вся ее семья перестала ненавидеть Америку, и госпожа Накамура послала своего родственника на поиски швейной машинки. Все это время она так и пролежала в резервуаре с водой и, когда ее принесли домой, оказалась ржавой и совершенно бесполезной.

В конце первой недели сентября отец Кляйнзорге лежал в постели в Доме иезуитов с температурой 39, и, так как ему становилось хуже, было решено отправить его в Международный католический госпиталь в Токио. Отец Цесьлик и отец-настоятель довезли его до Кобе, а живший там иезуит проделал с ним весь оставшийся путь и привез матери-настоятельнице Международного госпиталя следующее послание от доктора из Кобе: «Хорошо подумайте, прежде чем делать этому человеку переливание крови: мы много наблюдали за пациентами, пережившими бомбардировку, и совсем не уверены, что, если вы введете ему иглу, ранка потом перестанет кровоточить».

Когда отца Кляйнзорге доставили в госпиталь, он был ужасно бледен и весь дрожал. Он жаловался, что после взрыва у него нарушилось пищеварение и заболел живот. Анализ лейкоцитов в крови показал 3 тысячи единиц (при норме в 5–7 тысяч), отец Кляйнзорге не стал выглядеть лучше, а его температура выросла до 40 градусов. Врач, который мало что понимал в этих странных симптомах, — отец Кляйнзорге был одним из немногих пострадавших, кого доставили в Токио, — встретил его с обнадеживающим выражением на лице. «Вы выпишетесь отсюда через две недели», — заверил он. Но, выйдя в коридор, врач сказал матери-настоятельнице: «Он умрет. Все эти люди, пережившие бомбу, — они умрут, вот увидите. Они могут протянуть пару недель, а потом умирают».

Доктор прописал отцу Кляйнзорге усиленное питание. Каждые три часа в него запихивали яйца или говяжий бульон и скармливали ему столько сахара, сколько он мог проглотить. От анемии ему давали витамины, железосодержащие препараты и мышьяк (по рецепту Фоулера [23]). Оба предсказания врача он опроверг: через две недели не умер, но и не встал на ноги. Несмотря на то что, следуя совету доктора из Кобе, ему не делали переливания крови — а это могло принести больше всего пользы, — лихорадка и проблемы с пищеварением довольно быстро прошли. На какое-то время анализы улучшились, но в начале октября количество лейкоцитов снова упало до 3600; а затем, через десять дней, внезапно поднялось выше нормы — до 8800; в конце концов оно стабилизировалось — на показателе 5800. Его странные порезы озадачивали всех. Несколько дней они могли срастаться, а потом, при движениях, снова открывались. Но когда наконец он почувствовал себя хорошо, то испытал огромное удовольствие. В Хиросиме он был одним из тысяч несчастных, зато в Токио — настоящей диковиной. Десятки молодых американских военврачей приходили его осматривать. Его опрашивали японские специалисты. Одна газета взяла у него интервью. А однажды пришел смущенный врач, покачал головой и сказал: «Сложный вы, атомные ребята, случай».

Госпожа Накамура лежала дома с Миёко. Обе все еще чувствовали себя плохо, и, хотя госпожа Накамура смутно догадывалась, что недомогание их связано с бомбой, у нее не было денег на врача, а значит, и шанса узнать, в чем дело. Без всякого лечения, соблюдая режим покоя, они постепенно начали чувствовать себя лучше. Часть волос Миёко выпала, а небольшой ожог на руке не заживал месяцами. Тосио, сын госпожи Накамуры, и старшая дочь Яэко казались вполне здоровыми, хотя у них тоже выпадали волосы и иногда сильно болела голова. Тосио все еще снились кошмары, в которых всегда был его герой — 19-летний механик Хидео Осаки, погибший при взрыве.

Лежа с температурой под 40, господин Танимото с тревогой думал обо всех похоронах, которые должен был проводить для прихожан своей церкви. Возможно, он просто переутомился от тяжелой работы после взрыва, но лихорадка не отступала несколько дней, и он послал за врачом. Тот был слишком занят, чтобы приехать в Усиду, но послал медсестру, которая распознала симптомы легкой лучевой болезни и потом время от времени возвращалась, чтобы сделать господину Танимото укол витамина В1. Однажды к нему зашел знакомый буддийский монах и сказал, что прижигание [24] может помочь; он показал пастору, как проводить эту древнюю японскую процедуру, поджигая скрученную моксу и прикладывая ее к запястью. Господин Танимото обнаружил, что каждый такой сеанс временно снижает его температуру на градус. Медсестра велела ему есть как можно больше, и каждые несколько дней свекровь приносила ему овощи и рыбу из Цудзу, расположенного в 50 километрах, где она жила. Он провел в постели месяц, а затем совершил десятичасовое путешествие поездом в дом своего отца на острове Сикоку. Там отдыхал еще месяц.

Доктор Сасаки и его коллеги из госпиталя Красного Креста наблюдали за симптомами и развитием беспрецедентной болезни и наконец сформулировали теорию о ее природе. Они выделили три стадии. Первая была пройдена еще до того, как врачи поняли, что имеют дело с новой болезнью, — это прямая реакция организма на взрыв и воздействие нейтронов, бета-частиц и гамма-лучей. Люди, которые внешне казались невредимыми и которые так загадочно умерли в первые несколько часов и дней, стали жертвами этой стадии. Она убила 95 % людей, находившихся в радиусе 800 метров от эпицентра, и тысячи тех, кто был дальше. Анализируя события, врачи пришли к выводу, что, хотя большинство погибших также пострадали от ожогов и взрывной волны, убила их именно поглощенная радиация. Лучи просто уничтожали клетки тела — вызывали дегенерацию ядер и разрушали стенки. Многие из тех, кто не погиб сразу, на протяжении нескольких дней мучились тошнотой, головной болью, диареей, недомоганием и лихорадкой. Врачи не были уверены в том, что вызвало часть этих симптомов — облучение или нервный шок. Вторая стадия началась через 10–15 дней после взрыва. Ее первым симптомом было выпадение волос. Затем следовали диарея и лихорадка, температура в некоторых случаях могла подниматься до 41 градуса. Через 25–30 дней после взрыва проявлялись нарушения кровообращения: десны кровоточили, количество лейкоцитов резко падало, на коже и слизистых оболочках появилась петехиальная сыпь. Чем меньше лейкоцитов было в крови у пациента, тем хуже он сопротивлялся инфекции, поэтому открытые раны заживали необычайно медленно, а у многих больных появлялись боли во рту и горле. Двумя ключевыми симптомами, на которых врачи основывали свой прогноз, были лихорадка и пониженное количество лейкоцитов. Если температура оставалась стабильной и высокой, шансы пациента на выживание были невелики. Число лейкоцитов почти всегда опускалось ниже четырех тысяч; у пациента, чьи показатели падали ниже тысячи, надежды выжить почти не было. К концу второй стадии, если пациент выживал, наступали анемия или падение количества эритроцитов. Третья стадия представляла попытку организма компенсировать понесенный ущерб — например, количество лейкоцитов не просто возвращалось к норме, но продолжало увеличиваться до гораздо более высокого уровня. На этой стадии многие пациенты умирали от осложнений — например, инфекции в грудной полости. Большинство ожогов затягивались толстыми слоями розовой эластичной ткани, известной как келоидные рубцы. Продолжительность болезни варьировалась в зависимости от телосложения пациента и дозы радиации, которую он получил. Некоторые жертвы выздоравливали за неделю, у других болезнь затягивалась на месяцы.

По мере проявления симптомов стало ясно, что многие из них напоминают последствия чрезмерного рентгеновского облучения, и врачи основывали лечение на этом сходстве. Они давали жертвам экстракт печени, переливали кровь и пичкали витаминами, особенно В1. Но лечение затрудняла нехватка препаратов и оборудования. Врачи из войск союзников, прибывшие после капитуляции, обнаружили, что очень эффективны плазма и пенициллин. Проблемы с кровью были, в конечном счете, преобладающей особенностью заболевания, и некоторые японские врачи высказали теорию относительно того, почему болезнь развивается так долго. Они полагали, что, возможно, гамма-лучи, воздействовавшие на тело во время взрыва, сделали фосфор в костях жертв радиоактивным и кости, в свою очередь, сами стали испускали бета-частицы, которые, хоть и не могли глубоко проникнуть сквозь ткани, добирались до костного мозга, вырабатывающего кровь, и постепенно разрушали его. Но каковы бы ни были причины болезни, она имела некоторые странные особенности. Основные симптомы проявлялись не у всех пациентов. Люди с ожогами чаще всего не страдали от лучевой болезни. Те, кто находился в состоянии покоя в течение нескольких дней или даже часов после взрыва, заболевали с меньшей вероятностью, чем те, кто был активен. Седые волосы редко выпадали. И, словно природа сама защищала человека от его изобретений, репродуктивные функции у многих людей на какое-то время были нарушены: мужчины стали бесплодными, у женщин случались выкидыши, менструации прекратились.

Десять дней после наводнения доктор Фудзии прожил в крестьянском доме на горе над рекой Ота. Затем он узнал о пустующей частной клинике в Кайтаити, пригороде к востоку от Хиросимы. Он сразу же купил ее, переехал туда и, отдавая дань завоевателям, вывесил табличку на английском языке:

М. ФУДЗИИ, ДОКТОР МЕДИЦИНЫ

ОБЩАЯ ПРАКТИКА И ВЕНЕРОЛОГИЯ

Оправившись от ран, он вскоре наладил постоянную работу клиники, а по вечерам с удовольствием принимал представителей оккупационных сил, с которыми распивал виски и практиковал английский.

23 октября, сделав госпоже Сасаки местную анестезию прокаином, доктор Сасаки произвел надрез на ее ноге, чтобы дренировать область заражения, которое не проходило даже спустя одиннадцать недель после перелома. В последующие дни гной продолжал образовываться в таком количестве, что доктору приходилось делать по две перевязки в день, утром и вечером. Через неделю она пожаловалась на сильную боль, и он сделал еще один разрез; третий разрез он сделал 9 ноября, а 26 числа увеличил его. Все это время госпожа Сасаки слабела и впадала в уныние. Однажды молодой человек, который когда-то одолжил ей в Хацукаити томик Мопассана, пришел навестить ее; он сказал, что уезжает на Кюсю, а когда вернется, был бы рад снова увидеться. Но ей было все равно. Ее нога все это время так сильно болела и так распухла, что доктор даже не пытался вправить переломы, и хотя рентген, сделанный в ноябре, показал, что кости срастаются, она видела, заглядывая под простыню, что ее левая нога была сантиметров на семь короче правой, а ступня свернута вбок. Она часто думала о человеке, с которым была помолвлена. Кто-то сказал ей, что он вернулся из-за границы. Она хотела понять, что он слышал о ее травме и что заставило его держаться от нее подальше.

Отца Кляйнзорге выписали из госпиталя в Токио 19 декабря, он уехал домой на поезде. Два дня спустя, в Ёкогаве, в одной остановке перед Хиросимой, в этот же поезд сел доктор Фудзии. Впервые после взрыва эти двое встретились. Они сели рядом. Доктор Фудзии сказал, что едет на ежегодное семейное собрание — годовщину смерти отца. Когда они начали делиться друг с другом своими злоключениями, доктор весьма увлекательно рассказал, как все места его проживания одно за другим смывала река. Затем он спросил отца Кляйнзорге о самочувствии, и тот рассказал, как лежал в больнице.

— Врачи велели мне быть осторожным, — добавил он. — Они требуют, чтобы днем я спал минимум два часа.

Доктор Фудзии ответил:

— В наши дни в Хиросиме трудно быть осторожным. Все чем-то заняты.

Новое городское правительство, созданное под руководством оккупационных властей, наконец приступило к работе в здании мэрии. Жители города, выздоровевшие от лучевой болезни разной степени тяжести, возвращались в Хиросиму тысячами — к первому ноября население, в основном сосредоточенное на окраинах, составляло уже 137 000 человек — более трети от пикового показателя времен войны, — и власти запустили различные проекты, чтобы привлечь людей к восстановлению города. Одних нанимали расчищать улицы, другие собирали металлолом, сортируя и складывая его в горы напротив мэрии. Некоторые строили себе лачуги и хижины, сажая рядом небольшими квадратами озимую пшеницу, а город также возвел четыреста временных бараков, каждый из которых был рассчитан на одну семью. Восстанавливалась инфраструктура: снова зажглись электрические фонари, заработали трамваи, ремонтники залатали 70 тысяч протечек в магистральных трубах и водопроводной системе вообще. На совещании по планированию, где в качестве консультанта выступил молодой и энергичный офицер военного правительства лейтенант Джон Д. Монтгомери из Каламазу [25], все с энтузиазмом обсуждали, какой должна стать новая Хиросима. До разрушения город процветал — и был привлекательной целью для противника, — главным образом потому, что являлся одним из самых важных военных и коммуникационных центров Японии; он мог бы стать императорской штаб-квартирой, если бы союзники высадились и захватили Токио. Но теперь здесь не было никаких крупных военных институций, которые помогли бы возрождению города. Участники совещания по планированию, не понимая, какое значение сегодня может иметь Хиросима, занялись довольно неопределенными культурными проектами и восстановлением дорог. Они рисовали карты с проспектами шириной в сотню метров и всерьез подумывали возвести группу зданий в качестве памятника трагедии и назвать это Институтом международной дружбы. Специалисты по статистике собрали всевозможные сведения о последствиях взрыва. По их данным, 78 150 человек были убиты, 13 983 — пропали без вести и 37 425 — получили ранения. Никто в городском правительстве не утверждал, что эти цифры точны (хотя американцы приняли их за официальные), но с течением времени все больше и больше мертвых тел доставали из-под руин, а число невостребованных урн с прахом в храме Дзэнкодзи в Кои выросло до нескольких тысяч — и статистики начали говорить, что в результате взрыва погибли по меньшей мере 100 тысяч человек. Многие люди умирали от комплекса разных причин, поэтому невозможно было точно понять, сколько жизней унесла каждая из них, но подсчеты все же были сделаны: около 25 % скончались непосредственно от ожогов, полученных во время взрыва, около 50 % — от других травм и около 20 % — в результате воздействия радиации. Статистические данные об ущербе городскому хозяйству были более надежными: полностью разрушены 62 тысячи из 90 тысяч зданий, еще шесть тысяч не подлежали восстановлению. В самом центре города обнаружилось всего пять домов современной постройки, которые можно было эксплуатировать без капитального ремонта. В столь малом количестве уцелевших построек нельзя винить хлипкость японской архитектуры. После землетрясения 1923 года строительные нормативы предписывали, чтобы крыша каждого большого здания могла выдерживать нагрузку в 300 килограммов на квадратный метр, в то время как американские правила предполагают почти в два раза меньшую нагрузку.

Город наводнили ученые. Некоторые из них пытались вычислить силу, необходимую для того, чтобы сдвинуть мраморные надгробия на кладбищах, опрокинуть 22 из 47 железнодорожных вагонов в депо Хиросимского вокзала, поднять и сдвинуть бетонное полотно на одном из мостов и совершить другие примечательные действия, — и ученые пришли к выводу, что давление в момент взрыва варьировалось от 5,3 до 8 тонн на квадратный метр. Другие обнаружили, что на гранитных надгробиях в 350 метрах от эпицентра взрыва расплавилась слюда, температура плавления которой составляет 900 °C; что в четырех километрах от эпицентра обуглились телефонные столбы, сделанные из японской криптомерии [26], а для этого температура должна была превышать 240 °C; и что серая глиняная черепица, которая плавится при 1300 °C, оплавилась в 500 метрах от эпицентра. Изучив золу и куски самых разных расплавившихся материалов, ученые пришли к выводу, что в самом эпицентре взрыва температура должна была составлять около 6000 °C. А дальнейшие замеры радиационного фона — помимо прочего исследователи соскабливали радиоактивные частицы с крыш и водосточных труб в пригороде Такасу, в трех километрах от эпицентра — позволили установить куда более важные факты о свойствах бомбы. Штаб генерала Макартура [27] систематически цензурировал все упоминания бомбы в японских научных статьях, но скоро результаты вычислений ученых стали широко известны среди местных физиков, врачей, химиков, журналистов, университетских преподавателей и, без сомнения, тех госслужащих и военных, что сохранили свои позиции. Задолго до того как это стало достоянием американской общественности, большинство ученых и множество других людей в Японии знали — в результате изысканий японских физиков, — что в Хиросиме взорвалась урановая бомба, а в Нагасаки — более мощная плутониевая. Они также знали, что в теории можно разработать устройство, которое будет в десять — или даже двадцать — раз мощнее. Японские ученые полагали, что им удалось вычислить точную высоту, на которой произошел взрыв, и примерный вес использованного урана. Они подсчитали: для того чтобы полностью защитить человека от лучевой болезни в случае падения даже такой примитивной бомбы, как та, которую сбросили на Хиросиму, потребуется бетонное укрытие с толщиной стен в 130 сантиметров. Ученые собрали эти и другие факты, которые в Соединенных Штатах все еще держались в тайне, напечатали их, размножили на ротаторе и переплели в небольшие брошюры. Американцы знали об их существовании, но не могли отследить каналы их распространения и убедиться в том, что они не попали туда, куда не должны были попасть, — такая задача сама по себе потребовала бы от оккупационной администрации развернуть огромную полицейскую сеть по всей Японии. В целом японских ученых даже забавляли попытки их завоевателей сохранить в тайне сведения о делении атома.

В конце февраля 1946 года подруга госпожи Сасаки позвонила отцу Кляйнзорге и попросила его навестить ее в больнице. Состояние госпожи Сасаки ухудшалось, и она становилась все более подавленной; казалось, ее не особо интересует жизнь. Отец Кляйнзорге несколько раз навещал ее. Во время первого визита он поддерживал общий, формальный, но в то же время сочувственный разговор и обходил тему религии. Госпожа Сасаки сама заговорила о ней, когда он пришел во второй раз. Очевидно, она уже беседовала с католиками прежде. Ее вопрос был прямолинейным:

— Если ваш Бог такой милосердный и добрый, почему он позволяет людям так страдать?

Она сделала жест рукой, указывая на свою ногу, на других пациентов в палате и на всю Хиросиму.

— Дитя мое, — сказал отец Кляйнзорге, — люди сейчас живут совсем не так, как задумывал Бог. Они лишились благодати из-за грехопадения.

И он стал объяснять ей, почему все так вышло.

Госпожа Накамура узнала, что плотник из Кабе строит в Хиросиме деревянные лачуги и сдает их за 50 иен в месяц — меньше 50 центов по фиксированному курсу обмена. Госпожа Накамура потеряла сертификаты облигаций и прочие сбережения военного времени, но, к счастью, всего за несколько дней до бомбежки она переписала все их номера и отнесла список в Кабе. Когда ее волосы отросли и приобрели приличный вид, она отправилась в свой банк в Хиросиме, и тамошний клерк сказал ей, что после сверки номеров ей выдадут деньги. Как только она их получила, то сразу же сняла одну из лачуг плотника. Лачуга стояла в Нобори-тё, недалеко от ее бывшего дома, и, хотя пол был земляным, а внутри темно, по крайней мере она жила в Хиросиме и больше не зависела от милосердия родственников. Весной она расчистила завалы вокруг дома и разбила огород. Она готовила и ела из посуды, которую нашла, разбирая завалы. Миёко пошла в детский сад, который вновь открыли иезуиты, а двое старших детей посещали начальную школу Нобори-тё: за неимением здания уроки проводились на открытом воздухе. Тосио хотел выучиться на механика, чтобы походить на своего героя — Хидэо Осаки. Цены были настолько высокими, что к середине лета сбережения госпожи Накамуры иссякли. Она продала кое-что из своей одежды, чтобы купить еды. Когда-то у нее было несколько дорогих кимоно, но во время войны одно из них украли, другое она отдала сестре, дом которой был разрушен во время бомбардировки Токуямы, еще два потерялись во время бомбардировки Хиросимы, а теперь она продала последнее. Это принесло ей всего 100 иен, которых хватило совсем ненадолго. В июне она обратилась к отцу Кляйнзорге за советом, как ей жить дальше, и в начале августа все еще обдумывала два варианта, которые он предлагал: наняться прислугой к какому-нибудь военному из союзных оккупационных войск или занять у родственников достаточно денег — около 500 иен, или чуть больше 30 долларов, — чтобы отремонтировать ржавую швейную машинку и опять стать швеей.

Когда господин Танимото вернулся с острова Сикоку, он попробовал починить крышу сильно поврежденного дома, который он снял в Усиде, и положил на нее свою палатку. Крыша все равно протекала, но он стал проводить службы в сырой гостиной. Господин Танимото задумывался о том, как бы собрать денег на восстановление своей церкви в городе. Он очень подружился с отцом Кляйнзорге и часто виделся с иезуитами. Он завидовал богатству их церкви; казалось, они могли делать все, что хотели. Сам же он располагал только собственной энергией, но и она была уже не та.

Общество Иисуса было первой институцией, построившей относительно постоянное жилье на развалинах Хиросимы. Случилось это, пока отец Кляйнзорге лежал в больнице. Вернувшись в город, он поселился в хижине и вместе с другим священником, отцом Ладерманом, присоединившимся к миссии, договорился купить три стандартных «барака», по семь тысяч иен за штуку. Два из них священники соединили, торец к торцу, и получилась симпатичная капелла; в третьем они обустроили трапезную. Когда появились стройматериалы, они заказали подрядчику построить трехэтажный дом, точь-в-точь такой же, как прежний, сгоревший. На территории миссии плотники обтесывали бревна, выбирали пазы, вырезали шипы, выстругивали десятки деревянных колышков и сверлили под них дыры, пока все необходимые материалы не были готовы и уложены аккуратными штабелями; потом, за три дня, они собрали из всего этого дом, словно восточный пазл, без единого гвоздя.

Как и предполагал доктор Фудзии, отцу Кляйнзорге было трудно соблюдать режим и спать днем. Каждый день он много ходил пешком: навещал японцев-католиков и людей, которых надеялся обратить в христианство. Шли месяцы, и он все больше уставал. В июне он прочитал статью в газете Hiroshima Chugoku, которая настоятельно рекомендовала пережившим атомную бомбардировку не переутомляться, но что он мог поделать? К июлю он совсем выбился из сил и в начале августа, почти что в годовщину бомбежки, снова лег в Международный католический госпиталь в Токио, чтобы отдохнуть месяц.

Ответы отца Кляйнзорге на вопросы госпожи Сасаки о жизни могли быть окончательной и абсолютной истиной — а могли и не быть; вне зависимости от этого она, кажется, черпала из них силу. Доктор Сасаки обратил на это внимание и поздравил отца Кляйнзорге с успехом. К 15 апреля ее температура и уровень лейкоцитов пришли в норму, да и инфекция в ране начала сходить на нет. 20 числа гноя уже совсем не было и она впервые прошлась по коридору на костылях. Еще через пять дней рана начала заживать, и в последний день месяца госпожу Сасаки выписали.

В начале лета она готовилась к обращению в католичество. Для нее это было время взлетов и падений. Иногда случались приступы глубокой депрессии. Она знала, что навсегда останется калекой. Ее жених так ни разу и не пришел навестить ее. Ей ничего не оставалось делать, кроме как читать и смотреть на развалины города, где погибли родители и брат, из окна своего дома на склоне холма в Кои. Она была очень нервной и при любом неожиданном звуке хваталась за горло. Нога все еще болела; она часто терла ее и поглаживала, как бы пытаясь утешить.

Госпиталю Красного Креста потребовалось шесть месяцев, а доктору Сасаки — и того больше, чтобы прийти в норму. Пока в городе не восстановили электричество, госпиталь был вынужден обходиться японским армейским генератором, который стоял на заднем дворе. Операционные столы, рентгеновские аппараты, зубоврачебные кресла — все важное и сложное медицинское оборудование тонкой благотворительной струйкой текло из других городов. В Японии даже для учреждения важно сохранять лицо, и задолго до того, как госпиталь Красного Креста был укомплектован всем необходимым, руководство решило отремонтировать фасад и отделать его желтым облицовочным кирпичом, так что теперь это было самое красивое здание в Хиросиме — по крайней мере, снаружи. Первые четыре месяца доктор Сасаки был единственным штатным хирургом на всю больницу и почти не покидал ее стен; но потом в нем вновь стал постепенно просыпаться интерес к собственной жизни. В марте он женился. Он набрал часть потерянного веса, но аппетит у него по-прежнему был так себе; до бомбежки он обычно съедал по четыре рисовых шарика за раз, а теперь мог осилить не больше двух. Он постоянно чувствовал усталость. «Оно и понятно, — говорил он. — Все в городе устали».

Через год после бомбардировки госпожа Сасаки была калекой; госпожа Накамура осталась без средств к существованию; отец Кляйнзорге снова лежал в больнице; доктор Сасаки не мог работать, как прежде; доктор Фудзии потерял клинику на тридцать палат, на создание которой у него ушло много лет, и перспектив восстановить ее у него не было; церковь господина Танимото лежала в руинах, и он растерял былые жизненные силы. Эти шестеро — одни из самых везучих людей в Хиросиме, но их жизнь уже никогда не будет прежней. Их мысли о пережитом и об использовании атомной бомбы были, конечно, очень разными. Но одно чувство они, похоже, разделяли: это очень интересная разновидность приподнятого коллективного духа; нечто похожее испытывали после блица [28] жители Лондона — гордость за то, что вместе с другими выжившими выдержали ужасное испытание. Незадолго до годовщины господин Танимото написал в письме одному американцу пассаж, который выражал это чувство: «Что за душераздирающая сцена была в первую ночь! Около полуночи я высадился на берег реки. На земле лежало так много раненых, что я был вынужден перешагивать прямо через них. Повторяя „Извините“, я шел вперед, в руках у меня был ушат воды, и я давал каждому из них по чашке. Они медленно приподнимались, с поклоном принимали чашку с водой, тихо пили, выливали остатки, с искренней благодарностью возвращали чашку и говорили: „Я не мог помочь моей сестре, погребенной под обломками нашего дома, потому что я должен был позаботиться о матери, у которой был сильно ранен глаз, а дом вскоре загорелся, и мы едва спаслись. Послушайте, я потерял свой дом, свою семью и, наконец, себя самого, я тяжело ранен. Но теперь я твердо решил, что должен завершить войну ради нашей страны». Все они клялись мне в этом, даже женщины и дети. Совершенно измученный, я лег на землю среди раненых, но заснуть не мог. На следующее утро я обнаружил, что многие мужчины и женщины, которых я поил накануне, мертвы. Но, к великому удивлению, я не слышал, чтобы в царившем хаосе кто-либо плакал, хотя они были в агонии и очень страдали. Они умерли молча, они не жаловались, они стиснули зубы, чтобы перенести все это. Все для страны!

Доктор Ё. Хираива, преподаватель Хиросимского университета литературы и науки, один из моих прихожан, в результате взрыва был погребен под обломками двухэтажного дома вместе с сыном, студентом Токийского университета. Оба они не могли пошевелиться под чудовищным давлением. А дом уже загорелся. Сын сказал: „Отец, мы ничего не можем сделать, остается одно — посвятить свою жизнь служению стране. Давай отдадим банзай нашему императору“. И отец сказал следом за сыном: „Тэнно хэйка, бандзай, бандзай, бандзай!“ [29] Доктор Хираива потом рассказывал: „В результате меня охватило такое спокойствие, сердце наполнилось ярким умиротворением, когда я прокричал бандзай нашему Тэнно“. А после его сын выбрался, раскопал завал и вытянул отца на свободу, и так они спаслись. Когда доктор Хираива вспоминал о пережитом, он все время повторял: „Какое же счастье, что мы — японцы! Первый раз в жизни я испытал этот прекрасный душевный подъем, когда решил умереть за нашего императора“.

Каёко Нобутоки, ученица средней школы для девочек „Хиросима Дзядзабуин“ и дочь моего прихожанина, села передохнуть со своими подругами у тяжелой ограды буддийского храма. В тот момент, когда упала атомная бомба, ограда обрушилась на них. Они не могли сдвинуться с места, а потом в малейшие просветы в завале стал проникать дым, не давая им дышать. Одна из девушек начала петь „Кими га ё“, национальный гимн, а другие подхватывали песню — и умирали. Тем временем одна из школьниц нашла зазор между кусками ограды, собралась с силами и выбралась. Когда ее доставили в госпиталь Красного Креста, она рассказала, как умерли ее друзья, и в памяти у нее запечатлелось, как они все вместе пели наш национальный гимн. Им было всего по 13 лет.

Да, жители Хиросимы мужественно погибли во время атомной бомбардировки, полагая, что жертвуют жизнью ради императора».

Удивительно, но многие жители Хиросимы относились более или менее равнодушно к этической стороне использования бомбы. Возможно, они были слишком напуганы, чтобы в принципе об этом думать. За редкими исключениями они даже не интересовались, как она устроена. Представления — и трепет — госпожи Накамуры были довольно типичны. «Атомная бомба, — говорила она, когда ее спрашивали об этом, — размером со спичечный коробок. Жар от нее был сильнее жара солнца в шесть тысяч раз. Она взорвалась в небе. В ней есть радий. Я не знаю, как именно она работает, но, если радий соединить, он взрывается». Если же речь заходила об использовании бомбы, она говорила: «Была война, нам следовало этого ожидать». И потом добавляла: «Сиката га най». Это выражение японцы употребляют так же часто — да и по смыслу оно довольно близко, — как русские говорят «ничего»: «Ничего не поделаешь. Бывает. Очень жаль». Доктор Фудзии как-то вечером сказал примерно то же самое про использование бомбы отцу Кляйнзорге, но по-немецки: «Da ist nichts zu machen. Ничего не поделаешь».

Однако многие жители Хиросимы продолжали испытывать к американцам ненависть, которую ничто не могло побороть. «Я вижу, — сказал однажды доктор Сасаки, — что в Токио сейчас судят военных преступников. Думаю, они должны судить людей, которые решили использовать бомбу, и их всех должны повесить».

Отец Кляйнзорге и другие немецкие священники-иезуиты, которые, будучи иностранцами, вроде бы должны занимать относительно отстраненную позицию, часто обсуждали этическую сторону использования бомбы. Один из них, отец Симэсу, который во время бомбардировки был в Нагацуке, писал в своем донесении Святому Престолу в Риме: «Некоторые из нас относят бомбу к той же категории, что и химическое оружие, и были противниками ее применения против гражданского населения. Другие считали, что в тотальной войне, которая велась в Японии, нет никакой разницы между гражданскими и солдатами и что бомба сама по себе достаточно эффективная сила, призванная положить конец кровопролитию и подтолкнуть Японию к капитуляции, чтобы избежать полного уничтожения. Логично предположить: тот, кто поддерживает тотальную войну в принципе, не может жаловаться на войну против гражданских лиц. Суть вопроса заключается в том, оправдана ли тотальная война в ее нынешней форме, даже если она служит благой цели. Разве она не порождает материальное и духовное зло, которое намного превосходит любое потенциальное благо? Когда же наши моралисты дадут ясный ответ на этот вопрос?»

Невозможно сказать, какие ужасы запечатлелись в памяти детей, переживших день бомбардировки Хиросимы. На первый взгляд их воспоминания спустя месяцы после катастрофы были полны волнующих приключений. Тосио Накамура, которому на момент взрыва было десять лет, вскоре мог свободно и даже весело рассказать о пережитом и за несколько недель до годовщины написал вот такое обыденное эссе по заданию своего учителя в начальной школе Нобори-тё: «За день до взрыва я пошел поплавать. Утром я ел арахис. Я увидел свет. Меня отбросило туда, где спала младшая сестра. Когда нас спасли, я видел не дальше трамвайной остановки. Мы с мамой начали собирать вещи. Соседи ходили обгоревшие, у них текла кровь. Хатая-сан велела мне бежать с ней. Я сказал, что хочу дождаться маму. Мы пошли в парк. Налетел вихрь. Ночью загорелся бак с бензином, и я увидел отражение огня в реке. Ночь мы провели в парке. На следующий день я отправился на мост Тайко и встретил своих подруг Кикуки и Мураками. Они искали своих мам. Но мама Кикуки была ранена, а мать Мураками, увы, мертва».

5

Последствия

Хацуё Накамура

Обессилевшая, в нужде, Хацуё Накамура на протяжении долгих лет отважно сражалась за выживание — свое и детей.

Она отдала в ремонт проржавевшую машинку Sankoku и занялась шитьем, а еще уборкой, стиркой и мытьем посуды для тех соседей, что жили хоть немного лучше. Но она так быстро уставала, что после каждых трех дней работы ей требовались два дня отдыха, а если вдруг ей приходилось по какой-то причине трудиться всю неделю, на восстановление уходили три-четыре дня. Вырученных средств едва хватало на еду.

В это трудное время она заболела. Ее живот стал раздуваться, начались диарея и такая сильная боль, что она уже и вовсе не могла работать. Живший поблизости врач осмотрел ее, заключил, что у нее круглый червь, и ошибочно постановил: «Если он прокусит ваш кишечник, вы умрете». В те дни в Японии наблюдалась нехватка химических удобрений, поэтому фермеры использовали человеческие испражнения, в результате чего у многих японцев завелись паразиты. Сами по себе не смертельные, они значительно истощали организм тех, кто страдал лучевой болезнью. Доктор лечил Накамура-сан (как он обычно обращался к ней) сантонином, весьма опасным лекарством из некоторых разновидностей полыни. Чтобы расплатиться с врачом, ей пришлось продать последнюю ценную вещь — швейную машинку мужа. Позднее она видела в этом поступке самый беспросветный и печальный момент в своей жизни.

В разговоре о тех, кто пережил бомбардировки Хиросимы и Нагасаки, японцы, как правило, избегали термина «выжившие», поскольку такой акцент на жизни мог быть понят как пренебрежение к священному статусу мертвых. Поэтому категория людей, к которой принадлежала Накамура-сан, стала называться более нейтрально — «хибакуся», что буквально означает «люди, подвергшиеся воздействию взрыва». На протяжении более чем десяти лет после бомбардировок хибакуся жили в экономической неопределенности, в первую очередь потому что японское правительство не желало обременять себя моральной ответственностью за чудовищные действия победоносных Соединенных Штатов. Хотя вскоре стало ясно, что многие хибакуся страдали от последствий воздействия бомб, отличных по своей природе и степени от того, чему были подвержены выжившие в ужасающих напалмовых бомбардировках Токио и других точек, правительство не принимало никаких специальных мер по оказанию помощи. Так продолжалось до тех пор, пока, по иронии судьбы, Японию не охватила волна гнева из-за того, что члены экипажа рыболовецкой шхуны «Счастливый дракон номер 5» вместе с грузом тунца были облучены в ходе американских испытаний водородной бомбы на атолле Бикини в 1954 году. Но даже и тогда потребовалось три года, чтобы парламент принял закон о мерах поддержки хибакуся.

Накамура-сан не представляла, что за мрачная пора ожидает ее. Помимо всего прочего, для бедняков вроде нее первые послевоенные годы в Хиросиме были особенно болезненным временем, отмеченным беспорядками, голодом, алчностью, воровством, процветанием черного рынка. Работодатели, не принадлежащие к хибакуся, стали относиться к выжившим с предубеждением, поскольку ходили слухи, будто те подвержены всевозможным недугам; и что даже те, кто, как Накамура-сан, не были жестоко искалечены и не отмечены никакими видимыми серьезными симптомами, являлись ненадежными работниками, поскольку большинство из них, как и она, испытывали таинственное, хотя и реальное недомогание, которое стало известно как один из видов длительной «болезни атомной бомбы [30]»: ноющая слабость и усталость, периодические головокружения, проблемы с пищеварением, усугубленные подавленностью и чувством безысходности; отмечалось, что зерна этого неизъяснимого заболевания могут дать скверные всходы в телах как самих жертв, так и их потомков.

Пока Накамура-сан изо дня в день старалась связать концы с концами, у нее не было времени сокрушаться насчет бомбы или чего-либо еще. Ее поддерживала, как ни странно, некая пассивность, обобщенная в выражении, которое она сама иногда употребляла, — «сиката га най», что в широком смысле означало «ничего не поделаешь». Она не была религиозной, но жила в культуре, испытывавшей давнее влияние буддийской веры в смирение как способ ясно видеть; как и других граждан, ее наполняло глубокое чувство бессилия перед лицом государственного аппарата, необычайно властного со времен реставрации Мэйдзи в 1868 году; а тот ад, свидетельницей которого она стала, и окружавшие ее ужасные последствия настолько выходили за пределы человеческого понимания, что невозможно было думать о них как о деле рук презренных людей, таких как пилот «Энолы Гэй» [31], или президент Трумэн, или ученые, создавшие бомбу, — или, чтобы далеко не ходить, японские милитаристы, поспособствовавшие развязыванию войны. Бомбежка казалась почти стихийным бедствием — а значит, ей просто не повезло, и такова ее судьба (с которой надлежит смириться) — страдать.

Избавившись от паразитов, она почувствовала себя лучше и договорилась доставлять хлеб для пекаря по имени Такахаси, чья пекарня находилась в Нобори-тё. В дни, когда у нее хватало сил, она принимала заказы на хлеб у магазинов в ее районе, а на следующее утро брала необходимое количество буханок и разносила их по магазинам в корзинах и коробках. Это была изнурительная работа, за которую она получала сумму, эквивалентную примерно 50 центам в день. Ей приходилось часто брать выходные.

Через некоторое время, немного окрепнув, она занялась разноской другого рода. Она вставала затемно и два часа катила одолженную двухколесную тележку через весь город в район Эба, расположенный в устье одной из рек, образующих дельту Оты. Там, с появлением солнца, рыбаки ловили сардину, забрасывая похожие на юбки сети со свинцовыми грузами, а она помогала им собирать улов. Потом она толкала тележку обратно к Нобори-тё и там, стуча в каждую дверь, продавала рыбу. Этих денег едва хватало на еду.

Через пару лет она нашла работу, больше отвечавшую ее потребности время от времени отдыхать, поскольку она могла сама устанавливать свои рабочие часы. Работа состояла в том, чтобы собирать деньги за доставку местной газеты Hiroshima Chugoku, которую читало большинство жителей города. Ей приходилось ходить по большой территории, часто ее клиенты отсутствовали дома или заверяли, что не могут заплатить прямо сейчас, поэтому адреса приходилось обходить снова и снова. Так она зарабатывала сумму, эквивалентную примерно 20 долларам в месяц. Казалось, что каждый день ее сила воли и изможденность напряженно сражаются между собой.

В 1951 году, после долгих лет тяжелой работы, Накамуре-сан наконец посчастливилось, и судьба (с которой надлежит смириться) позволила ей переехать в дом получше. Двумя годами ранее профессор дендрологии из Вашингтонского университета, квакер Флойд У. Шмо, движимый, по-видимому, глубоким стремлением к искуплению и примирению, приехал в Хиросиму, собрал команду плотников и вместе с ними принялся строить дома в японском стиле для жертв бомбы; в общей сложности его команда возвела 21 дом. В один из них и посчастливилось попасть Накамура-сан. Свое жилье японцы измеряют в цубо — величина, равная примерно трем с половиной квадратным метрам, отражает площадь пола, покрытого циновкой [32]; «дома доктора Сюмо», как их прозвали сами жители Хиросимы, имели две комнаты площадью шесть циновок каждая. Переезд был серьезным достижением для семьи Накамура. Новый дом благоухал свежим деревом и чистым настилом. Квартплата, выплачиваемая городскому правительству, была эквивалентна примерно доллару в месяц.

Несмотря на бедность, дети в семье, казалось, росли нормально. Дочери Яэко и Миёко болели малокровием, но все трое до сих пор избегали более серьезных осложнений, от которых страдало так много молодых хибакуся. Четырнадцатилетняя Яэко и одиннадцатилетняя Миёко учились в средней школе. Мальчику Тосио, готовящемуся к поступлению в старшие классы, предстояло зарабатывать деньги себе на учебу, поэтому он занялся доставкой газет по тем же адресам, что обходила мать. Путь от их «дома доктора Сюмо» был неблизким, поэтому обоим приходилось ездить на трамвае в неурочное время.

Прежняя хижина в Нобори-тё некоторое время пустовала, и поэтому, продолжая собирать деньги за газету, Накамура-сан оборудовала в ней маленький уличный магазин для детей, где продавала батат, который сама же жарила, и дагаси — маленькие конфеты и рисовые пирожные, а также дешевые игрушки, которые покупала у оптовика.

Все это время среди тех, у кого она собирала плату за газеты, была небольшая компания Suyama Chemical [33], производившая нафталиновые шарики от моли под маркой Paragen. Там работала ее подруга, которая однажды предложила Накамуре-сан устроиться к ним — помогать с упаковкой товара. Владелец, как узнала Накамура-сан, был сострадающим человеком и не разделял предубеждений многих работодателей против хибакуся; среди двадцати женщин-упаковщиц у него на производстве работали несколько хибакуся. Накамура-сан возразила, что не сможет работать больше нескольких дней подряд, однако подруга убедила ее, что господин Суяма поймет это.

Она вышла на работу. Одетые в форму компании женщины стояли, слегка согнувшись, по обе стороны конвейерных лент, стараясь как можно быстрее завернуть в целлофан два вида «парагена». От запаха кружило голову и с непривычки щипало в глазах. Само вещество представляло собой порошкообразный парадихлорбензол, спрессованный в ромбовидные комочки, призванные помогать от моли, или же в более крупные сферы размером с маленькие апельсины, которые вешались в традиционных японских туалетах, где их пахучий псевдомедицинский аромат компенсировал неприятные ощущения от отсутствия смыва.

Будучи новенькой, Накамура-cан получала 170 иен в день — меньше 50 центов по курсу того времени. Поначалу эта работа сбивала ее с толку, ужасно выматывала и вызывала дурноту. Начальника беспокоила ее бледность. Ей часто приходилось брать выходные. Но мало-помалу она привыкла к фабрике. Она завела друзей. Здесь царила семейная атмосфера. Она получала прибавки. Утром и днем, когда лента останавливалась на два десятиминутных перерыва, птичьим пением, к которому она присоединялась, разливались смех и пересуды. Оказалось, что все это время в глубине ее натуры таилась жизнерадостность, которая, должно быть, и подпитывала ее долгую борьбу с вызванным атомной бомбой слабосилием; что-то более теплое и живительное, чем простая покорность, чем фраза «сиката га най». Другие женщины привязались к ней; она постоянно кому-нибудь помогала. Они стали с нежностью звать ее Оба-сан, что можно примерно перевести как «тетушка».

Накамура-сан проработала в «Суяме» тринадцать лет. Хотя время от времени ее энергичность все еще уступала синдрому атомной бомбы, обжигающие воспоминания о том дне в 1945 году, казалось, постепенно уходили прочь из головы.

Инцидент со «Счастливым драконом номер 5» произошел в 1954 году, через год после того, как Накамура-сан вышла на работу в Suyama Chemical. Страну охватила лихорадка возмущения, и теперь уже предоставление адекватной медицинской помощи жертвам бомбардировок Хиросимы и Нагасаки стало вопросом политики. Почти каждый год начиная с 1946-го в день бомбардировки Хиросимы в парке, который градостроители во время реконструкции назначили центром памяти, проводился Мемориальный митинг мира [34], и 6 августа 1955 года делегаты со всего мира собрались там на первую Всемирную конференцию против атомной и водородной бомб. На второй день несколько хибакуся со слезами на глазах свидетельствовали о пренебрежении правительства к их бедственному положению. Японские политические партии взяли дело в свои руки, и в 1957 году парламент наконец принял закон «О медицинском обслуживании жертв атомной бомбы». Этот закон и последующие поправки определили четыре категории людей, имеющих право на получение поддержки: те, кто находился в черте города в день взрыва; те, кто очутился в пределах двух километров от эпицентра в первые четырнадцать дней после взрыва; те, кто вступил в физический контакт с жертвами взрыва, оказывая первую помощь или помогая выносить тела; и те, кто был плодом в утробе женщины любой из первых трех категорий. Эти хибакуся имели право на получение так называемых медицинских книжек, по которым им предоставлялось бесплатное лечение. Более поздние поправки к закону предусматривали ежемесячные пособия жертвам, страдавшим от различных последствий ядерного взрыва.

Как и многие хибакуся, Накамура-сан держалась в стороне от подобных треволнений, и так же, как и многие другие выжившие, в первые годы даже не удосужилась получить медицинскую книжку. Она оставалась слишком бедной, чтобы ходить к врачам, поэтому с любой хворью привыкла справляться как умела, в одиночку. Кроме того, она и некоторые другие выжившие подозревали в скрытых мотивах тех политически заряженных людей, что ходили на ежегодные церемонии и конференции.

Тосио, сын Накамуры-сан, сразу после окончания средней школы пошел работать в автобусное подразделение «Японских национальных железных дорог». Он занимал административные должности: сперва отвечал за расписания, затем заведовал бухгалтерией. Когда ему было около 25, Тосио устроили брак через родственника, знакомого с семьей невесты. Он снабдил пристройкой «дом доктора Сюмо», переехал туда и стал помогать матери. Он подарил ей новую швейную машинку.

Яэко, старшая дочь, сразу после окончания средних классов в 15 лет покинула Хиросиму, чтобы помогать больной тетке, управлявшей рёканом — гостиницей в традиционном японском стиле. Там, уже позднее, она влюбилась в мужчину, который обедал в ресторане гостиницы, и вышла замуж по любви.

Миёко, из троих детей наиболее восприимчивая к синдрому атомной бомбы, окончила старшие классы, стала опытной машинисткой и начала преподавать на курсах машинописи. Со временем и для нее был устроен брак.

Как и их мать, все трое избегали агитации в поддержку хибакуся и против атомной бомбы.

В 1966 году Накамура-сан, достигнув возраста 55 лет, ушла из Suyama Chemical. Под конец ей платили 30 тысяч иен — около 85 долларов в месяц. Дети больше не зависели от нее, и Тосио был готов взять на себя сыновью ответственность за стареющую мать. Теперь она примирилась со своим телом; отдыхала, когда требовалось, и не беспокоилась о стоимости медицинской помощи, поскольку наконец-то обзавелась медкнижкой № 1023993. Пришло время наслаждаться жизнью. Находя удовольствие в возможности дарить подарки, она занялась вышиванием и стала наряжать традиционных кукол кимэкоми [35], которые, как считается, приносят удачу. Надев яркое кимоно, она раз в неделю ходила танцевать в кружок японской народной музыки. Ее движения были отточены, жесты — выразительны; то и дело подбирая длинные складки рукавов кимоно, высоко подняв голову, будто паря в воздухе, она танцевала синхронно с тридцатью женщинами под праздничную песню, которую поют, когда входят в дом:

Пусть ваша семья процветает

На протяжении тысячи поколений,

На протяжении восьми тысяч поколений.

Примерно через год после того, как Накамура-сан вышла на пенсию, организация «Ассоциация семей погибших» пригласила ее вместе примерно с сотней других военных вдов посетить святилище Ясукуни в Токио. Открытое в 1869 году, оно было посвящено душам всех японцев, погибших в войнах против иностранных держав; с точки зрения символического значения для нации его можно сравнить с Арлингтонским национальным кладбищем — с той разницей, что здесь покоились души, а не тела. Многие японцы считали святилище средоточием все еще тлеющего японского милитаризма, но Накамура-сан, никогда не видевшая праха своего мужа и твердо верившая, что он когда-нибудь вернется к ней, не обращала на это внимания. Поездка озадачила ее. Кроме сотни хиросимских вдов на территории храма ей встречались огромные толпы женщин из других городов. Она никак не могла вызвать в себе чувство присутствия покойного мужа и вернулась домой в тревожном состоянии духа.

Япония процветала. Хотя положение семьи Накамура оставалось трудным и Тосио был вынужден помногу работать, прежние дни ожесточенной борьбы, казалось, остались далеко позади. В 1975 году был пересмотрен один из законов, обеспечивающих поддержку хибакуся, и Накамура-сан начала получать так называемое пособие по охране здоровья в размере шести тысяч иен, что соответствовало примерно 20 долларам в месяц; постепенно эта сумма будет увеличена более чем в два раза. Она также получала пенсию, которой способствовали взносы, сделанные в период работы в «Суяме», в размере 20 тысяч иен, или около 65 долларов в месяц; и в течение нескольких лет она получала пенсию военной вдовы — еще 20 тысяч иен в месяц. Вместе с экономическим подъемом, конечно же, резко выросли и цены (через несколько лет Токио станет самым дорогим городом в мире), но Тосио удалось купить небольшой автомобиль «Мицубиси», а еще он иногда вставал до рассвета и два часа проводил в поезде, чтобы поиграть в гольф с деловыми партнерами. Муж Яэко держал магазин по продаже и обслуживанию кондиционеров и обогревателей, а муж Миёко — газетный киоск и кондитерскую рядом с железнодорожным вокзалом.

Каждый год в мае, примерно в день рождения императора, когда деревья вдоль широкого бульвара Мира уже в пышном цвету и повсюду распустились высаженные азалии, Хиросима отмечала праздник цветов. Вдоль бульвара стояли кабинки с развлечениями, а по нему тянулись длинным парадом декорированные платформы на колесах, шли музыканты оркестров и тысячи участников. В год, когда с момента взрыва прошло 40 лет, Накамура-сан танцевала с женщинами Ассоциации народных танцев, по шесть танцовщиц в каждом из шестидесяти рядов. Они танцевали под «Oiwai-Ondo», праздничную песню, поднимая руки в знак радости и троекратно хлопая:

Зеленые сосны, журавли и черепахи…

Расскажите о своих трудных временах

И посмейтесь дважды.

Взрыв произошел четыре десятилетия назад. Каким далеким он казался!

В тот день ярко светило солнце. Ритмичные шаги и постоянное воздевание рук в течение нескольких часов подряд утомляли. В середине дня Накамура-сан вдруг почувствовала дурноту. В следующий миг ее подняли и, к ее великому смущению и несмотря на просьбы оставить ее в покое, отнесли в карету скорой помощи. В больнице она сказала, что с ней все в порядке и все, чего она хочет, — это вернуться домой. Ей разрешили уйти.

Теруфуми Сасаки

Доктора Теруфуми Сасаки все еще терзали воспоминания о чудовищных днях и ночах после взрыва — попытки оставить их позади станут делом его жизни. Помимо обязанностей хирурга-интерна в госпитале Красного Креста каждый четверг он вынужден был проводить в другом конце города в Университете Хиросимы, где понемногу завершал работу над докторской диссертацией по туберкулезному аппендициту. По заведенным в Японии правилам ему разрешили начать практику сразу после получения медицинского образования. Большинству молодых интернов требовалось еще пять лет обучения, чтобы получить докторскую степень; доктору Сасаки по разным причинам потребовалось десять.

Весь этот год он ездил на работу из маленького городка Мукаихары, где жила его мать; дорога занимала около часа. У его семьи были деньги — и, действительно, с годами он (как и многие другие японские врачи) выяснил, что самым действенным лекарством от любой болезни будут деньги или кредит, причем чем больше доза, тем лучше. Его дед был землевладельцем и приобрел обширные горные участки ценных лесов. Его покойный отец, тоже врач, хорошо зарабатывал в частной клинике. Когда после бомбежки наступило смутное время голода и преступности, воры проникли в два защищенных хранилища рядом с домом его матери и вынесли множество фамильных реликвий, в том числе лаковую шкатулку, подаренную деду доктора Сасаки самим императором, старинный футляр для кистей и брусков туши, а также классическое полотно с тигром — оно одно стоило десять миллионов иен, или более 25 тысяч долларов.

Его брак складывался хорошо. Он мог позволить себе быть разборчивым. В Мукаихаре было немного столь же достойных молодых людей, и многочисленные профессиональные сваты закидывали удочки. На некоторые он клюнул. Отец одной из предложенных невест принял его агента и ответил отказом. Возможно, это было связано с тем, что доктор Сасаки имел репутацию бабника — «мартовского кота», как говорили некоторые, — когда был моложе; кроме того, отец мог знать, что доктор нелегально лечил пациентов в Мукаихаре вечерами после смены в госпитале Красного Креста. А может, отец девушки просто чересчур осторожничал. О нем говорили, что он не только следовал японской поговорке «Проверяй ржавый мост прежде, чем на него ступишь», но и не наступал на него даже после проверки. Доктор Сасаки, никогда в жизни не испытывавший подобной неудачи, решил, что именно эта девушка ему и нужна, и с помощью двух настойчивых посредников в конце концов покорил настороженного родителя. Теперь, после всего лишь нескольких месяцев брака, он быстро стал понимать, что его жена куда мудрее и разумнее него самого.

В должности хирурга госпиталя Красного Креста доктор Сасаки следующие пять лет в основном занимался удалением келоидных рубцов — безобразных, уродливых, толстых, зудящих, упругих, медно-красных крабообразных наростов, которые часто образовывались поверх сильных ожогов, полученных хибакуся, в особенности теми, кто подвергся влиянию сильного температурного воздействия бомбы в радиусе двух километров. Имея дело с келоидами, доктор Сасаки и его коллеги словно блуждали в тумане, потому что у них на руках не было сколько-нибудь надежной литературы. Они обнаружили, что выпуклые рубцы часто возвращаются и после удаления. Иные, если оставить их без внимания, оказывались заражены инфекциями, а другие вызывали напряжение в нижележащих мышцах. В конце концов он и его коллеги неохотно пришли к выводу, что многие из этих келоидов им вообще не следовало оперировать. Нередко шрамы самопроизвольно усыхали со временем, и тогда их было легче удалить или оставить в покое.

В 1951 году доктор Сасаки решил бросить работу в больнице с ее ужасными воспоминаниями и устроить частную клинику в Мукаихаре, как это сделал его отец. Он был честолюбив. У него был старший брат, и, согласно обычаям семей врачей в Японии, тому завещалось дело отца — второму сыну предстояло самостоятельно проложить себе дорогу; и в 1939 году, побуждаемый пропагандой того времени — поиском счастья в обширных неосвоенных районах Китая, Теруфуми Сасаки отправился туда и поступил в Японский восточный медицинский университет в Циндао. Он окончил его и вернулся в Хиросиму незадолго до бомбардировки. Брат погиб на войне, так что путь оказался свободен — появилась возможность не только начать практику в городе своего отца, но и покинуть Хиросиму и, по сути, перестать быть хибакуся. В течение четырех десятилетий он ни с кем не говорил о первых часах и днях после взрыва.

Поскольку его дед размещал большие вклады в банке Хиросимы, доктор Сасаки отправился туда в полной уверенности, что получит большой заем и сможет начать свое дело. Но там заявили, что клиника в таком маленьком городке может легко обанкротиться, и ограничили его кредит 300 тысячами иен — в то время меньше тысячи долларов. Поэтому доктор Сасаки начал лечить пациентов в доме родителей жены. Он проводил простые операции — на аппендиксах, язвах желудка, открытых переломах, — а еще довольно смело практиковал все другие виды медицины кроме гинекологии и акушерства. Дела шли на удивление хорошо. Вскоре он стал принимать около сотни пациентов в день. Некоторые приезжали издалека. Банк заметил это и увеличил кредитный лимит до миллиона иен.

В 1954 году на земле, принадлежавшей семье жены, он возвел полноценную клинику — двухэтажное здание общей площадью в 280 татами с 19 койками для стационарных больных. Он финансировал строительство, взяв в банке заем на 300 тысяч иен и продав древесину с земель, унаследованных от деда. В новой клинике, с пятью медсестрами и тремя стажерами, работая без перерыва шесть дней в неделю с половины девятого утра до шести вечера, он продолжал процветать.

Задолго до этого врачи в Хиросиме стали замечать, что воздействие бомбы имеет последствия более серьезные, чем тяжелые раны и келоидные рубцы, столь заметные в первые дни. Свирепые симптомы первичной лучевой болезни у большинства пациентов со временем исчезли, но вскоре стало ясно, что хибакуся подвержены гораздо более глубоким и опасным последствиям огромных доз радиации, вызванных взрывом бомбы. Прежде всего, к 1950 году стало очевидно, что заболеваемость лейкемией у хибакуся значительно превышает норму; среди тех, кто подвергался воздействию излучения в радиусе одного километра от эпицентра, заболеваемость, как сообщалось, была в 10–50 раз выше нормы. С годами хибакуся стали бояться появления «пурпурных пятен» — крошечных поверхностных кровоизлияний, симптоматичных для лейкемии. А позднее помимо лейкемии стали появляться и другие формы рака, с более длительными периодами латентности и тоже с показателями заболеваемости выше нормы: карциномы щитовидной железы, легких, груди, слюнных желез, желудка, печени, мочевыводящих путей, мужских и женских половых органов.

У некоторых выживших — даже у детей — развилась так называемая атомная катаракта. Некоторые оставались низкорослыми, а одним из самых шокирующих открытий стало то, что некоторые младенцы, находившиеся в материнской утробе во время бомбардировки, родились с маленькими головами. Поскольку уже было известно, что радиация влияет на гены лабораторных животных, многие хибакуся боялись, что потомки выживших могут быть подвержены мутациям. (Только в конце шестидесятых анализы действительно показали некоторые хромосомные перестройки у выживших в Хиросиме и Нагасаки, и, конечно, потребовалось бы гораздо больше времени, чтобы сказать, какое воздействие они окажут на потомство.) Встречались и менее опасные по сравнению с раком заболевания, которые многие врачи — и большинство подверженных ими людей — приписывали воздействию бомбы: несколько видов анемии, нарушения функций печени и половой функции, эндокринные расстройства, ускоренное старение и не то чтобы заболевание, однако неоспоримое состояние истощения, на которое жаловались столь многие выжившие.

Доктор Сасаки, который испытывал на себе только последнее из упомянутого, не обратил особого внимания на эти открытия. Он не следил за ними пристально в медицинских картах. В своем городке на холмах он редко лечил хибакуся. Он жил сегодняшним днем.

В 1963 году, желая быть в курсе последних достижений в области анестезии, доктор Сасаки посетил госпиталь Красного Креста в Иокогаме, где планировал узнать обо всем у главного врача, доктора Тацутаро Хаттори. Тот ранее, еще в больнице Хиросимы, был его начальником и возглавлял отделение хирургии, а после бомбардировки слег с лучевой болезнью и перебрался в Иокогаму. Доктор Хаттори предложил доктору Сасаки заодно воспользоваться современным оборудованием больницы и пройти тщательный медицинской осмотр, и доктор Сасаки согласился. Томография его грудной клетки показала затемнение в левом легком. Доктор Сасаки курил. Не вдаваясь в подробности того, что было известно о распространенности рака легких у хибакуся, и, возможно, предполагая, что доктор Сасаки уже и сам знает все об этом, доктор Хаттори рекомендовал провести биопсию. Когда доктор Сасаки вышел из наркоза, он обнаружил, что ему полностью удалили левое легкое.

Через несколько часов после операции лигатурный шов одного из кровеносных сосудов в легочной каверне разошелся, и на протяжении недели доктор Сасаки страдал от сильного кровотечения. К концу этого времени, когда он все еще кашлял кровью и на глазах становился совсем немощным, вокруг него собрались люди — жена, доктор Хаттори, сестра-хозяйка, несколько медсестер, — и он истолковал это как наступление смертного часа. Он поблагодарил их, попрощался с женой и умер.

Или, скорее, он думал, что умер. Некоторое время спустя он пришел в себя и обнаружил, что идет на поправку.

В последующие годы доктор Сасаки стал считать этот опыт самым важным в жизни — даже более важным, чем взрыв бомбы. Обеспокоенный одиночеством, которое он испытал, думая, что находится при смерти, он теперь изо всех сил старался быть ближе к жене и детям — двум сыновьям и двум дочерям. Однажды тетя поразила его, сказав: «Тебе повезло, Теруфуми. В конце концов, и ва дзиндзюцу, медицина — это искусство сострадания». Он никогда не задумывался над смыслом этой поговорки, которую обязаны знать все молодые японцы, готовящиеся стать врачами. Он решил впредь быть спокойным и сдержанным и делать для пациентов все, что было в его силах. Он решил, что будет добрее к людям, которых не выносит. Он откажется от охоты и маджонга. Его жена сказала: «Ты достиг зрелости в свои 40 лет. Я повзрослела, когда мне было за двадцать».

Курить он не бросил.

В 1972 году жена доктора Сасаки умерла от рака груди — это был третий кризис в его жизни. Теперь он обрел еще один вид связанного со смертью одиночества, на этот раз глубокого и непреходящего. Он с еще большей неутомимостью погрузился в работу. Смерть жены и его собственная близость к смерти, а также осознание того, что он уже немолод, натолкнули его на мысли о пожилых людях, и он решил построить большую новую клинику, где мог бы практиковать гериатрию. Эта ветвь искусства сострадания привлекала самых талантливых японских врачей, а также становилась чрезвычайно прибыльной. Когда его друзья смеялись над ним и говорили, что он перегибает палку, он отвечал так: у всех после 60 что-нибудь да болит, всем в таком возрасте нужны массаж, теплолечение, иглоукалывание, мокса-терапия и утешение от дружелюбного врача — к нему будут валить толпой.

К 1977 году кредитная линия доктора Сасаки в банке Хиросимы выросла еще больше, и ему предоставили заем в 19 миллионов иен, что равнялось примерно 80 тысячам долларов. На эти деньги он возвел на окраине города внушительное четырехэтажное бетонное здание с 19 койками для стационарных больных и обширными возможностями для реабилитации, а заодно с роскошной квартирой для самого себя. Он принял в штат трех акупунктуристов, трех терапевтов, восемь медсестер, а также 15 фельдшеров и членов обслуживающего персонала. Два его сына, Ёсихиса и Рюдзи, теперь и сами врачи, приходили помочь в особенно загруженные периоды.

Он был прав насчет толп. Он вновь работал с восьми тридцати до шести вечера шесть дней в неделю и принимал в среднем 250 пациентов в день. Некоторые приходили к нему из таких отдаленных городов, как Курэ, Ондо и Акицу, расположенных на побережье, а другие — из деревень по всей префектуре. Пользуясь огромными налоговыми вычетами, на которые могли претендовать японские врачи, он откладывал большие суммы, и по мере возвращения денег по займам банк продолжал увеличивать лимит по его кредитной линии. Ему пришла в голову идея построить дом престарелых стоимостью в 200 миллионов иен. Необходимо было получить одобрение проекта от медицинской ассоциации округа Таката. Он представил свои планы. Ему отказали. Вскоре после этого один из ведущих членов ассоциации построил в городе Ёсида именно такой дом, который предложил доктор Сасаки.

Доктор Сасаки не пал духом; зная, что у его пожилых пациентов есть три основных удовольствия — семейные визиты, хорошая еда и расслабленное купание, — он воспользовался банковскими займами, чтобы построить на месте своей бывшей клиники роскошную баню. Формально она предназначалась для пациентов, но он открыл ее и для горожан, установив плату за вход большую, чем в обыкновенных общественных банях: в конце концов, ванны здесь были мраморные. На содержание бани он тратил полмиллиона иен в месяц (подпадающих под налоговый вычет).

Каждое утро доктор Сасаки встречался со всем персоналом клиники. У него была любимая лекция: не работайте в первую очередь ради денег — прежде выполняйте свой долг перед пациентами, и тогда деньги последуют; наша жизнь коротка, дважды мы не живем; вихрь подхватит листья и закружит их, но потом уронит, и они соберутся в горку.

Горка же доктора Сасаки все росла и росла. Его жизнь была застрахована на 100 миллионов иен; его профессиональная ответственность была застрахована на 300 миллионов иен. Он водил белый BMW. В его гостиной на сундуках стояли редкие вазы. Несмотря на огромные налоговые вычеты, разрешенные японским врачам, он стал плательщиком самого высокого подоходного налога в округе Таката (с населением в 37 тысяч человек) и седьмого по размеру — во всей префектуре Хиросима (12 центральных городов и 68 городов в 15 округах; население 2,7 миллиона человек).

У него появилась новая идея. Он решил пробурить скважину рядом с клиникой, чтобы наполнять ванны водой из термальных источников. Он нанял Токийскую инженерно-геологическую компанию для проведения изысканий, и она заверила его, что если он углубится на 800 метров, то будет получать от 60 до 100 литров воды в минуту с температурой от 26 до 30 °C. Он представлял себе водолечебницу с термальными источниками и рассчитывал, что сможет обеспечить горячей водой три гостиницы. Он начал копать в июне 1985 года.

Коллеги из Хиросимы с некоторых пор считали доктора Сасаки человеком немного странным. В отличие от них его не привлекало элитарное общество медицинских ассоциаций. Вместо этого он занимался другими вещами: например, спонсировал соревнования в Мукаихаре по гейтболу, упрощенному варианту крокета; он часто носил галстук — который обошелся ему в пять тысяч иен, примерно 20 долларов, — с вышитой на английском надписью «Gate Ball». Главным его удовольствием, помимо работы, было время от времени ездить в Хиросиму, чтобы отведать китайской еды в помещении цокольного этажа «Гранд-отеля», закуривая в конце обеда сигарету марки Mild Seven, на пачке которой, помимо названия на английском языке, было напечатано учтивое японское предостережение: «Давайте заботиться о себе и ради нашего здоровья не курить слишком много».

Он больше не отводил взгляда от Хиросимы, потому что из пепла разоренной пустыни 1945 года восстал яркий феникс — удивительно красивый город с более чем миллионным населением, где только каждый десятый был хибакуся, — с высокими современными зданиями на широких, обсаженных деревьями проспектах, переполненных японскими автомобилями, каждый из которых казался совершенно новым и был помечен английскими буквами; город амбиций и наслаждений, с 753 книжными магазинами и 2356 барами. Хотя в нем и пробуждались воспоминания о прошлом, доктор Сасаки научился жить с одним своим горьким сожалением: что в развалинах госпиталя Красного Креста в те первые дни после бомбардировки не было возможности установить личности всех, чьи трупы вывозили на массовую кремацию, а значит, годы спустя безымянные души все еще могли парить над городом, недовольные и оставленные без присмотра.

Отец Вильгельм Кляйнзорге

Отец Кляйнзорге оказался в токийском госпитале во второй раз: он был полностью изнеможен, его одолевали жар, диарея, незаживающие раны и скачущие показатели крови. Ему предстояло на всю жизнь остаться классическим примером пациента со смутной, пограничной формой лучевой болезни, при которой у человека развивается широкий круг симптомов — немногие из них можно объяснить воздействием радиации, но хибакуся так часто страдают от них в разных сочетаниях и степенях тяжести, что иные врачи и практически все пациенты винят бомбу.

Отец Кляйнзорге необычайно самоотверженно вынес эту полную несчастий жизнь. После выписки из больницы он вернулся в крошечную капеллу Ноборимати, построенную им, и продолжил полную самоотречения пасторскую службу.

В 1948 году его назначили настоятелем гораздо более величественной церкви Мисаса в другой части города. В Хиросиме было еще мало высоких строений, и жители района прозвали большой храм дворцом Мисаса. К нему пристроили монастырь ордена Помощников святых душ; и, помимо обязанностей клирика (проведение богослужений, прием исповеди и преподавание на курсах изучения Библии), отец Кляйнзорге устраивал восьмидневные посты для послушниц и монахинь: каждый день они получали причастие и наставления от него и все восемь дней должны были хранить молчание. Он по-прежнему навещал Сасаки-сан и других хибакуся, страдавших от увечий и болезней, и даже вызывался сидеть с детьми молодых матерей. Он часто бывал в санатории в Сайдзё, расположенном от города в часе езды на поезде, чтобы подбодрить больных туберкулезом.

Отец Кляйнзорге еще дважды ненадолго ложился в больницу в Токио. Его немецкие коллеги-иезуиты считали: что бы тот ни делал, он слишком много заботился о других и недостаточно — о себе. Он не только ревностно относился к служению, но и впитал японский дух энрё — самоотречения, исполнения в первую очередь чужих желаний. Коллеги думали, что отец Кляйнзорге может буквально убить себя добрым отношением к другим; они говорили, что он слишком rücksichtsvoll — слишком чуткий. Когда родственники из Германии присылали ему в подарок деликатесы, он их все раздавал. Когда врач из оккупационных войск выделил ему пенициллин, отец Кляйнзорге передал его прихожанам, которые были так же больны, как и он сам. (Среди множества недугов значился еще и сифилис, которым он, видимо, заразился в больнице при переливании крови; в конце концов его удалось вылечить.) Даже с высокой температурой он учил людей катехизису. Экономка, работавшая при церкви в Мисасе, не раз видела, как отец Кляйнзорге, вернувшись домой после долгого обхода прихожан, падал ниц прямо на ступеньки, совершенно подавленный. Но уже на следующий день его снова можно было заметить на улицах Хиросимы.

Понемногу, за годы неустанного труда, он собрал свой скромный урожай: около 400 крещений, около 40 бракосочетаний.

Отец Кляйнзорге любил японцев и их обычаи. Его коллега-немец, отец Берцикофер, как-то раз пошутил, что тот женился на Японии. Вскоре после перевода в церковь Мисаса отец Кляйнзорге прочитал, что парламент Японии принял новый закон о получении гражданства: нужно быть старше 20 лет, прожить в стране не менее пяти лет, быть добропорядочным, психически здоровым, готовым обеспечить себя и отказаться от других гражданств. Он поспешил представить доказательства того, что соответствует всем требованиям, и через несколько месяцев его заявление удовлетворили. Он стал гражданином Японии и с тех пор носил новое имя: отец Макото Такакура.

Весной и летом 1956 года, когда и без того слабое здоровье отца Такакуры ухудшилось еще больше, он перевелся на временную позицию в небольшом приходе в районе Ноборимати. За пять лет до этого протестантский священник Киёси Танимото, которого он хорошо знал, открыл курсы по изучению Библии для девушек, чьи лица были обезображены келоидными рубцами. Нареченные «хиросимскими девами», они позднее отправились в США, где им должны были сделать цикл пластических операций. Одна из них, Томоко Накабаяси, обращенная в веру и крещенная отцом Такакурой, умерла на операционном столе в больнице Маунт-Синай в Нью-Йорке. Вернувшиеся «девы» в 1956 году передали ее прах семье, и отцу Такакуре выпало провести похороны. Там он чуть не упал в обморок.

В Ноборимати он стал наставлять мать и двух дочерей из богатой и образованной семьи Наганиси. Невзирая на высокую температуру, он каждый вечер ходил к ним пешком. Иногда он приходил рано, расхаживал взад-вперед по улице и ровно в семь часов звонил в дверь. Он бросал взгляд на свое отражение в зеркало в прихожей, поправлял прическу и облачение, а затем входил в гостиную. Час он отводил учению, затем Наганиси подавали чай и сладости, и они болтали ровно до десяти часов. Там он чувствовал себя как дома. Младшая дочь, Хисако, очень привязалась к нему и, когда по прошествии полутора лет его состояние ухудшилось настолько, что ему пришлось лечь в больницу, попросила его крестить ее. Что он и сделал — за день до отправки в хиросимский госпиталь Красного Креста, где провел целый год.

Больше всего отца Такакуру беспокоила странная инфекция, поразившая пальцы — они раздулись от гноя и никак не заживали. Его мучили жар и симптомы, схожие с гриппом. У него был очень низкий уровень лейкоцитов, боль пронзала колени — особенно левое — и другие суставы. После операции пальцы постепенно зажили. Его лечили от лейкопении [36]. Перед выпиской офтальмолог обнаружил еще и начальную стадию катаракты, вызванной атомной бомбой.

Он вернулся к большому приходу Мисасы, но ему становилось все труднее и труднее нести эту тяжелую, но драгоценную для него ношу. У него заболела спина — вероятно из-за камня в почке, как говорили врачи; он справился с этим. Измученный постоянной болью и инфекциями, которые усугублялись нехваткой лейкоцитов, он из последних сил влачил существование.

Наконец в 1961 году епархия милостиво отправила его в крохотную церквушку в провинциальном городке Мукаихара, где процветала частная клиника доктора Сасаки.

В церковном комплексе Мукаихары, расположенном над городом, на гребне крутого холма, была небольшая капелла с дубовым столом вместо алтаря, в которой было достаточно места, чтобы 20 человек могли преклонить колени по-японски на расстеленных татами; а выше на холме стоял маленький прицерковный домик. Отец Такакура выбрал в качестве спальни голую, словно монашеская келья, комнату два на два метра; обедал он в такой же келье по соседству; тесные, темные и холодные кухня и ванная были не больше. По ту сторону узкого коридора, проходящего через все здание, располагались кабинет и спальня значительно большей площади — отец Такакура, верный своей натуре, приберегал ее для гостей.

Сразу по приезде отец Такакура решил проявить инициативу и, руководствуясь постулатом, что души лучше ловить незрелыми, велел строителям приделать к капелле две комнаты и открыл в них то, что он называл детским садом имени святой Марии. Так потянулись суровые дни четырех католиков: священника, двух монахинь-японок, обучавших детей, и кухарки, тоже японки. У церкви было мало прихожан — в основном десять человек из четырех прежде обращенных в веру семей. В иное воскресенье на мессу не приходил никто.

Первоначальный запал отца Такакуры быстро сошел на нет. Раз в неделю он садился на поезд до Хиросимы и отправлялся на обследование в госпиталь Красного Креста. На вокзале в Хиросиме он брал свое любимое дорожное чтиво — расписание поездов, курсирующих по всему острову Хонсю. Врачи вводили стероиды в его суставы, измученные болью, и лечили его от хронических симптомов гриппа. Однажды он пожаловался на следы крови на нижнем белье: врачи предположили, что в его почках образовались новые камни.

В городке Мукаихара отец Такакура старался как можно меньше привлекать внимания — как настоящий японец. Иногда он носил японскую одежду. Не желая показаться зажиточным, он никогда не покупал мяса на местном рынке, но иногда украдкой привозил его из города. Японский священник, отец Хасэгава, время от времени навещал отца Такакуру и восхищался его стараниями полностью ассимилироваться, но во многих отношениях считал его неисправимым немцем. Когда ему отказывали в каком-то начинании, он упрямо настаивал на своем, в то время как японец тактично бы искал обходной путь. Отец Хасэгава заметил, что когда отец Такакура лежал в больнице, то строго следил за соблюдением часов посещений, и если люди приходили к нему — даже издалека — в неустановленное время, он отказывался их принимать. Однажды, обедая с другом, отец Хасэгава отказался от предложенной хозяином миски риса; он сказал, что сыт. Но, когда на столе появились вкусные разносолы, заставившие японский рот взмолить о рисе, отец Хасэгава решил все-таки попросить добавки. Отец Такакура был возмущен (то есть, по мнению его гостя, повел себя как немец): как он мог есть рис вместе с соленьями, когда только что он был слишком сыт для одного только риса?

Отец Такакура стал одним из многих людей, у которых доктор Роберт Дж. Лифтон брал интервью для книги «Смерть в жизни: выжившие в Хиросиме» [37]. В одном из разговоров священник намекнул, что со временем понял: он обрел себя скорее как хибакуся, а не как японец:

Если кто-то говорит мне, что устал {даруй}, но говорящий — хибакуся, то это вызывает у меня другие чувства, чем если бы он был обычным человеком. Ему не нужно ничего мне объяснять… Он знает обо всех тревогах — и всех искушениях пасть духом и впасть в депрессию — и способен следом снова оценить, сможет ли он выполнить свою работу… Японец слышит в словах «Тэнно хэйка» {Его Величество Император} совсем не то же самое, что слышит западный человек, — в их сердцах отзываются совершенно разные чувства. Примерно то же самое происходит, когда про какого-нибудь хибакуся слышит человек, который был жертвой, и человек, который жертвой не был… Однажды я встретил мужчину… {который} сказал: «Я пережил атомную бомбу», — и с этой секунды разговор переменился. Мы понимали чувства друг друга. Ничего не нужно было говорить.

В 1966 году отцу Такакуре пришлось сменить кухарку. 35-летняя женщина по имени Сацуэ Ёсики, которая недавно вылечилась от туберкулеза и примерно в то же время стала католичкой, пришла на собеседование в церковь Мукаихары. Она знала, что у священника японское имя, и поразилась, увидев огромного гайдзина — иностранца, — одетого в традиционный стеганый халат. Его лицо, круглое и опухшее (несомненно, от лекарств), показалось ей совсем детским. И правда, между ними сразу же завязались теплые отношения, которые совсем скоро переросли в полное взаимное доверие, и ее роль была двоякой: она была для него одновременно и как дочь, и как мать. Его растущая беспомощность покорила ее — она нежно ухаживала за ним. Ее стряпня была примитивной, а он — капризен. Он говорил, что ест все, даже японскую лапшу, но в вопросах еды был с ней очень резок, как ни с кем другим прежде. Однажды он вспомнил про «картофельную запеканку», которую делала его мать. Она попыталась ее приготовить. Он сказал: «Совсем не похоже на мамину». Он обожал жареные креветки и всегда ел их, когда ездил в Хиросиму на медосмотр. Она попыталась приготовить и их. Он сказал: «Подгорели». Она постоянно стояла у него за спиной в крошечной столовой, вцепившись руками в дверной косяк так крепко, что со временем с него стерлась краска. И все же он чаще хвалил ее, вел с ней доверительные беседы, шутил и просил прощения всякий раз, когда выходил из себя. Она объясняла его вспыльчивость приступами боли и считала его мягким, чистым, терпеливым, милым, веселым и очень добрым человеком.

Как-то раз поздней весной, вскоре после того как Ёсики-сан устроилась к нему, он сидел у окна своего кабинета и увидел, что воробьи сели на дерево хурмы во дворе. Он хлопнул в ладоши, чтобы отогнать птиц, и вскоре на руках появились фиолетовые пятна, которых так боялись все хибакуся. Врачи в Хиросиме только качали головой. Кто знает, что это за пятна. Они похожи на подкожные гематомы, но анализы крови не выявили лейкемию. У него шло небольшое кровотечение из мочевыводящих путей. Как-то раз он спросил: «А если кровь попадет мне в мозг?» Все еще мучила боль в суставах. Функции печени были нарушены, давление — высокое, болели спина и грудь. Электрокардиограмма выявила аномалию в работе сердца. Ему прописали лекарства для профилактики инфаркта и понижения давления. Он пил стероиды, гормоны и средства от диабета. «Я не принимаю лекарства, я их ем», — сказал он как-то Ёсики-сан. В 1971 году его положили на операцию, чтобы проверить, нет ли у него рака печени; но опухоли не оказалось.

Состояние его здоровья ухудшалось, но все это время к нему тянулась бесконечная вереница посетителей — люди благодарили его за все, что он для них сделал.

Особенную преданность показала Хисако Наганиси, женщина, которую он крестил за день до того, как надолго лечь в больницу; она носила ему бутерброды на немецком ржаном хлебе, который он очень любил, а когда Ёсики-сан нужен был отпуск, приезжала и ухаживала за ним. Отец Берцикофер тоже навещал его, проводил с ним по несколько дней, они много беседовали и пили много джина, который полюбился отцу Такакуре.

Однажды зимним днем, в самом начале 1976 года, отец Такакура поскользнулся и упал на крутой обледенелой тропинке, ведущей в город. На следующее утро Ёсики-сан услышала, как он зовет ее по имени. Она обнаружила его в ванной: отец Такакура держался за раковину и не мог пошевелиться. Любовь придала ей силы, и она смогла дотащить его до спальни — а он весил 80 килограммов — и уложить в кровать. Целый месяц он пролежал без движения. Она устроила место для сна прямо у него дома и день и ночь ухаживала за ним. Наконец она одолжила в городе инвалидное кресло и отвезла его в клинику доктора Сасаки. Двое мужчин были очень давно знакомы, но теперь их сильно развела жизнь: один обитал в монашеской келье, а другой — в роскошной квартире, расположенной в его же четырехэтажной клинике. Доктор Сасаки сделал рентген, который ничего не показал, поставил диагноз — невралгия — и прописал лечебный массаж. Отец Такакура не мог допустить, чтобы массаж делала женщина; наняли мужчину. Во время процедуры отец Такакура держал Ёсико-сан за руку, он краснел. Боль была невыносимой. Ёсики-сан наняла машину и отвезла отца Такакуру в город, в госпиталь Красного Креста. Снимок на большом рентгеновском аппарате выявил трещины на одиннадцатом и двенадцатом позвонках грудного отдела. Ему сделали операцию, чтобы понизить давление на правый седалищный нерв, и надели корсет.

С этого момента он был прикован к постели. Ёсики-сан кормила его, обмывала, меняла подгузники, которые сама для него делала. Он читал Библию и расписания поездов — говорил Ёсики-сан, что только эти тексты никогда не врут. Он мог сказать, как добраться до любой точки Японии, сколько стоит еда в вагоне-ресторане, где сделать пересадку, чтобы сэкономить 300 иен. Однажды в страшном возбуждении он позвал Ёсики-сан. Он нашел в расписании ошибку. Только Библия никогда не врет!

Коллеги-иезуиты в конце концов убедили его поехать в больницу святого Луки в Кобе. Когда Ёсики-сан приехала навестить его, он вынул из книги копию своей истории болезни, в которой было написано: «Живой труп». Он сказал, что хочет поехать с ней домой, и она увезла его. «Вы помогли моей душе пройти через чистилище», — сказал он, когда оказался в постели.

Он очень ослаб, и коллеги перевезли его в двухкомнатный домик в лощине, рядом с домом иезуитской общины в Нагацуке. Ёсики-сан сказала, что хочет спать с ним в одной комнате. Нет, сказал он, это противоречит обетам, которые он принял. Она солгала ему, сказала, что такова воля отца-настоятеля. С огромным облегчением он согласился. После этого он уже почти не открывал глаза. Она кормила его только мороженым. Когда приходили гости, он мог сказать только: «Спасибо». Он впал в кому, и 19 ноября 1977 года, когда рядом были врач, священник и Ёсики-сан, этот человек, так сильно пострадавший от взрыва, сделал глубокий вдох и умер.

Его похоронили в тихой сосновой роще на вершине холма около дома иезуитской общины.

Отец Вильгельм М. Такакура, S. J. [38]

R.I.P.

Священники и послушники из дома иезуитской общины заметили, что годы идут, а на этой могиле почти всегда лежат свежие цветы.

Тосико Сасаки

В августе 1946-го Тосико Сасаки только начала оправляться от боли и подавленности, которые сопровождали ее целый год после бомбардировки. Ее младшему брату Ясуо и сестре Яэко удалось избежать увечий в день взрыва, поскольку они были в родительском доме в пригороде Кои. Теперь же, когда Сасаки жила там вместе с ними и только начала снова чувствовать себя живой, случилось новое потрясение.

Тремя годами ранее родители Тосико Сасаки стали обсуждать с другой семьей брак детей и Сасаки представили юноше. Они понравились друг другу и решили согласиться на свадьбу. Пара сняла дом, но жениха Тосико неожиданно призвали в Китай. Теперь, как она узнала, он вернулся, но долго не навещал ее. Когда он наконец появился, обеим сторонам стало ясно, что помолвка обречена. Каждый раз, когда жених приходил в гости, юный Ясуо, за которого Тосико чувствовала ответственность, в сердцах убегал на улицу. Были признаки того, что семья жениха передумала и не разрешит своему сыну жениться на хибакуся и калеке. Жених перестал появляться у них. Он присылал письма, полные символических, абстрактных образов — в первую очередь бабочек, — очевидно, пытаясь выразить трепетную неуверенность и, вероятно, чувство вины.

Единственным человеком, который по-настоящему утешал Тосико все это время, был отец Кляйнзорге. Прежде он навещал ее в больнице, а теперь продолжил делать это в Кои. Он явно намеревался обратить ее в свою веру. Железная логика его наставлений не слишком убедила ее, так как Тосико не могла смириться с мыслью, что Бог, забравший ее родителей и подвергший ее саму столь ужасным испытаниям, сделал это из любви и милосердия. Однако ее глубоко тронула преданность священника: было очевидно, что он тоже обессилел и страдает от боли, и все же он проделывал большой путь, чтобы повидать ее.

Дом Тосико стоял у обрыва, где росла бамбуковая роща. Однажды утром она вышла на улицу, и от солнечных лучей, которые блеснули на листьях бамбука, похожих на мелкую рыбешку, у нее перехватило дыхание. Она почувствовала удивительный прилив радости — первый на ее памяти за долгое время. Она услышала, как читает «Отче наш».

В сентябре ее крестили. Отец Кляйнзорге был в больнице в Токио, поэтому служил другой священник, отец Цесьлик.

У Сасаки-сан от родителей остались кое-какие скромные сбережения, к тому же она занялась шитьем, чтобы поддержать Ясуо и Яэко. Однако она беспокоилась о будущем. Тосико научилась ковылять без костылей. Однажды летом 1947 года она повела Ясуо и Яэко купаться на пляж в деревне Сугиноура неподалеку. Там она разговорилась с молодым человеком, католическим послушником из Кореи, который присматривал за группой учеников воскресной школы. В какой-то момент он сказал ей, что не понимает, как она, такая хрупкая, может брать на себя ответственность за брата и сестру. Он рассказал Тосико о хорошем сиротском приюте в Хиросиме под названием «Сад света». Тосико отдала детей в приют, а через некоторое время устроилась туда воспитательницей. Ее взяли, и она нашла утешение в том, что теперь была с Ясуо и Яэко.

Ей хорошо давалась эта работа. Казалось, она нашла свое призвание. На следующий год, убедившись, что о сестре с братом хорошо заботятся, Тосико согласилась на перевод в другой приют, «Общежитие белой хризантемы», неподалеку от города Беппу на острове Кюсю, где она могла бы получить соответствующее образование. Весной 1949 года Тосико поступила на курсы в Университет Оиты и теперь тратила по часу в день на дорогу туда и обратно. В сентябре она сдала экзамен и получила диплом воспитательницы детского сада. Она проработала в «Белой хризантеме» шесть лет.

Ее левая нога была сильно деформирована, колено не сгибалось, а мышцы на бедре атрофировались из-за глубоких надрезов, сделанных доктором Сасаки. Cестры, заведующие приютом, отправили Тосико на операцию в ортопедическое отделение Национальной больницы Беппы. Она пролежала там 14 месяцев и за это время перенесла три крупные операции: первую, не очень успешную, чтобы восстановить бедро; вторую — с целью вернуть подвижность колену; и третью — чтобы снова сломать ее большеберцовую и малоберцовую кости и вернуть их в подобие первоначального положения. После этого она отправилась на реабилитацию в ближайший лечебный центр с горячими источниками. Нога будет мучить ее всю оставшуюся жизнь, и колено никогда не будет сгибаться полностью, но теперь ее ноги были почти одинаковой длины и ходить она тоже могла почти нормально. Тосико вернулась к работе.

«Белая хризантема», рассчитанная на 40 сирот, располагалась рядом с американской военной базой: с одной стороны было тренировочное поле для солдат, а с другой — жилье офицеров. С начала Корейской войны база и приют были переполнены. Время от времени какая-нибудь женщина приносила ребенка, рожденного от американского солдата, никогда не говоря, что это она его родила, — обычно ссылались на знакомую, попросившую передать ребенка в приют. По ночам нервные молодые солдаты, то белые, то черные, ускользнув с базы в самоволку, приходили к ним и умоляли дать взглянуть на их детей. Они хотели посмотреть на лица младенцев. Некоторые потом найдут матерей и женятся на них, хотя, возможно, никогда больше не увидят детей.

Сасаки-сан сочувствовала как матерям (часть из них были проститутками), так и отцам. Она относилась к ним как к растерянным девятнадцати-двадцатилетним мальчикам: их по призыву отправили участвовать в войне, которую они не считали своей, и при этом как отцы они чувствовали элементарную ответственность — или, по крайней мере, вину. Эти мысли привели ее к необычной для хибакуся идее: слишком много внимания уделяется мощи атомной бомбы и недостаточно — злу войны. Для нее горькая правда состояла в том, что на атомной бомбе были сосредоточены наименее пострадавшие люди и жадные до власти политики. Но почти никто не говорил, что война делала жертвами всех без разбора: японцев, на которых сбрасывали атомные и зажигательные бомбы, китайское мирное население, среди которого устраивали бойни японцы, подневольных юных солдат из США и Японии, которых обрекали на увечья или смерть, — и, да, местных проституток и их детей смешанной крови. Она не понаслышке знала о жестокости атомной бомбы, но чувствовала, что следует уделять больше внимания причинам тотальный войны, а не ее орудиям.

Примерно раз в год в это время Сасаки-сан приезжала с Кюсю в Хиросиму, чтобы повидаться с братом и сестрой, и всегда навещала в церкви Мисаса отца Кляйнзорге, которого теперь звали Такакура. Однажды она увидела на улице своего бывшего жениха и была совершенно уверена, что он тоже увидел ее, но они не поговорили. Отец Такакура спрашивал: «Неужели ты хочешь провести всю жизнь в тяжких трудах? Разве тебе не стоит выйти замуж? Или, в противном случае, может, тебе стать монахиней?» Она долго размышляла над этим.

Однажды в «Белой хризантеме» она получила срочное сообщение — брат попал в автомобильную аварию, его жизнь в опасности. Она поспешила в Хиросиму. В автомобиль Ясуо врезался полицейский патруль; это была вина полицейского. Ясуо выжил, но ему сломало четыре ребра, обе ноги и нос, на лбу на всю жизнь осталась вмятина, вдобавок он потерял зрение на один глаз. Сасаки-сан думала, что отныне ей придется заботиться о нем и поддерживать. Она пошла на бухгалтерские курсы и через несколько недель получила квалификацию бухгалтера третьего класса. Но Ясуо пошел на поправку и, воспользовавшись выплаченной ему компенсацией за несчастный случай, поступил в музыкальную школу, чтобы изучать композицию. Сасаки-сан вернулась в приют.

В 1954 году Сасаки-сан навестила отца Такакуру и сказала, что теперь она знает, что никогда не выйдет замуж, и считает, что пришло время уйти в монастырь. Какой монастырь он посоветует? Он предложил французский орден Auxiliatrices du Purgatoire — орден Помощников святых душ, — чей монастырь находился рядом, в Мисасе. Сасаки-сан сказала, что не хочет вступать в общество, которое заставило бы ее говорить на иностранных языках. Он пообещал, что она сможет говорить по-японски.

Она ушла в монастырь и в первые же дни обнаружила, что отец Такакура солгал. Она должна была выучить латынь и французский. Ей сказали, что, когда утром раздастся стук побудки, она должна выкрикнуть: «Mon Jésus, miséricorde!» [39] В первую ночь она написала слова чернилами на ладони, чтобы прочитать их, когда услышит стук на следующее утро, но оказалось, что слишком темно.

Она стала бояться провала. Она без труда узнала историю Эжени Смет, известной как блаженная Мария Провидица, основательницы ордена, которая в 1856 году взяла попечительство над бедными и больными в Париже, а затем отправила в Китай двенадцать обученных ею монахинь. Но в свои 3 °Cасаки-сан чувствовала себя слишком старой в роли ученицы, изучающей латынь. Она была заточена в стенах монастыря, за исключением редких и болезненных для ее ноги прогулок по два часа в каждую сторону — до горы Митаки и трех ее прекрасных водопадов. Со временем она обнаружила, что обладает удивительной выносливостью и упорством — она считала, что обязана этими качествами всему, что узнала о себе за несколько часов и недель после взрыва. Когда однажды мать-настоятельница, Мария Сен-Жан де Кенти, спросила Сасаки-сан, что она будет делать, если ей скажут, что та потерпела неудачу и нужно покинуть монастырь, она ответила: «Я бы ухватилась за эту балку и держалась изо всех сил». И она держалась — а в 1957 году дала обет бедности, целомудрия и послушания и стала сестрой Доминик Сасаки.

К этому времени орден уже знал ее силу, и прямо из послушниц Сасаки перевели на должность директора богадельни для 70 стариков — Сада святого Иосифа близ Куросаки, на Кюсю. Ей было всего 33 года, и она стала первой японкой на таком посту, возглавив штат из 15 человек: треть из них были монахини из Франции и Бельгии. Она должна была немедленно вступить в переговоры с чиновниками разных уровней. Книг по уходу за престарелыми у нее не было. Ей досталось ветхое деревянное здание — бывший храм — и учреждение, с трудом кормившее своих ослабевших обитателей, часть которых приходилось отправлять на поиски дров. Большинство стариков были бывшими угольщиками из шахт Кисю, печально известных жестоким обращением с рабочими. Некоторые иностранные монахини были сварливы, и их манера говорить, в отличие от японской, — была грубой, резкой и оскорбительной для сестры Сасаки.

Но ее упорство и трудолюбие принесли плоды, и она оставалась во главе Сада святого Иосифа в течение двадцати лет. Благодаря образованию бухгалтера она смогла внедрить рациональную систему учета. В конце концов ее орден при поддержке филиалов в Соединенных Штатах собрал деньги на новое здание, и сестра Сасаки руководила строительством бетонного сооружения, врезанного в высокий холм. Несколько лет спустя оно начало разрушаться из-за грунтовых вод, и сестра Сасаки позаботилась о том, чтобы заменить его современным зданием из железобетона с одноместными и двухместными палатами, оборудованными раковинами и туалетами в западном стиле.

Ее величайшим даром, как она обнаружила, была способность помогать людям уходить мирно. Она наблюдала так много смертей в разбомбленной Хиросиме, видела такие странные вещи, которые делали люди, загнанные в угол смертью, что теперь ничто не удивляло и не пугало ее. Когда она впервые оказалась у изголовья умирающего, одного из своих подопечных, ей живо вспомнилась ночь вскоре после взрыва, когда она лежала под открытым небом совершенно одна, мучаясь от ужасной боли, а рядом умирал молодой человек. Она проговорила со стариком всю ночь и очень остро чувствовала его страшное одиночество. На следующее утро Сасаки увидела, как он умер. Рядом с умирающими в приюте она всегда помнила об этом ужасном одиночестве. Она почти ничего не говорила, но держала человека за руку или касалась ее, просто подтверждая, что она здесь.

Однажды на смертном одре один старик рассказал ей — с такой живостью, что ей показалось, будто она увидела это своими глазами, — как он ударил другого человека ножом в спину и смотрел на него, пока тот не истек кровью и не испустил дух. Хотя убийца не был христианином, сестра Сасаки сказала ему, что Бог простил его, и он умер со спокойной душой. Другой старик, как и многие шахтеры Кюсю, был пьяницей. О нем ходила дурная слава, семья его бросила. В приюте он с жалким рвением старался угодить всем. Он вызвался таскать уголь и топить котел здания. У него был цирроз печени, и его предупредили, чтобы он не пил ежедневную норму в 140 граммов крепкого алкоголя, которую Сад святого Иосифа милостиво выдавал бывшим шахтерам. Но он продолжал пить. Однажды вечером, когда его рвало за ужином, у него лопнул сосуд. Его агония растянулась на три дня. Сестра Сасаки все это время оставалась рядом и держала его за руку, чтобы он мог умереть, зная, что своей жизнью он приносил ей удовольствие.

В 1970 году сестра Сасаки приняла участие в международной конференции монахинь-трудниц в Риме, а потом отправилась осматривать благотворительные учреждения в Италии, Швейцарии, Франции, Бельгии и Англии. Она ушла из Сада святого Иосифа в возрасте 55 лет, в 1978 году, и была удостоена поездки к Святому Престолу. Не в силах оставаться без дела, она поставила себе столик у собора Святого Петра, чтобы давать советы японским туристам; затем она сама в качестве туристки побывала во Флоренции, Падуе, Ассизи, Венеции, Милане и Париже.

По возвращении в Японию она два года работала волонтером в токийской штаб-квартире Auxiliatrices du Purgatoire, затем два года была настоятельницей монастыря Мисаса, где когда-то прошла обучение. После этого она вела спокойную жизнь заведующей женским общежитием при музыкальной школе, где учился ее брат; школа была передана церкви и теперь называлась Музыкальным колледжем Элизабет. После выпуска Ясуо получил квалификацию учителя, и теперь он преподавал музыку и математику в средней школе в Коти, на острове Сикоку. Яэко вышла замуж за доктора, владеющего собственной клиникой в Хиросиме, и сестра Сасаки могла обратиться к нему, если ей требовался врач. Помимо постоянных проблем с ногой она в течение нескольких лет страдала от ряда заболеваний, которые — как и у многих других хибакуся — могли быть связаны с бомбой, а могли и не быть: нарушение функции печени, ночная потливость и утренняя лихорадка, ишемическая болезнь сердца, выступающие пятна крови на ногах и ревматоидный фактор, выявляемый в анализах крови.

Одно из самых счастливых событий в ее жизни произошло в 1980 году, когда она находилась в штаб-квартире своего ордена в Токио: в ее честь дали торжественный обед, приуроченный к двадцатипятилетию ее пострига. По счастливой случайности вторым почетным гостем в тот вечер был глава Общества в Париже, мать-настоятельница Франс Делькур, которая, как оказалось, тоже достигла 25 лет в ордене. Мать Делькур подарила сестре Сасаки картину с изображением Девы Марии. А сестра Сасаки произнесла речь: «Я не стану жить прошлым. Когда я пережила взрыв атомной бомбы, мне как будто дали еще одну жизнь. Но я предпочитаю не оглядываться. Я буду продолжать двигаться вперед».

Доктор Фудзии

Компанейский мужчина 50 лет, доктор Фудзии любил общаться с иностранцами, и, покуда его служба в клинике Кайтаити спокойно шла своим чередом, ему доставляло удовольствие снабжать по вечерам офицеров оккупационных сил бесконечным, как казалось, запасом виски Suntory, который он каким-то образом прибрал к рукам. Он потратил много лет на изучение иностранных языков, в том числе английского. Отец Кляйнзорге был его давним другом и часто навещал его по вечерам, чтобы научить говорить по-немецки. Кроме того доктор занялся эсперанто. Во время войны японская тайная полиция вбила себе в голову, что русские используют этот язык для шпионских шифров, и доктора Фудзии не раз и с пристрастием допрашивали: а не получает ли он сообщения от Коминтерна? Теперь ему не терпелось подружиться с американцами.

В 1948 году доктор Фудзии построил новую клинику в Хиросиме на месте той, что разрушила бомба. Она представляла собой скромное деревянное здание, в котором было полдюжины палат для стационарных больных. Когда-то доктор Фудзии учился на хирурга-ортопеда, но после войны этот профиль стал дробиться на различные специализации. Прежде его особенно интересовала врожденная дисплазия тазобедренного сустава, но теперь он считал себя слишком старым, чтобы заниматься этой или любой другой специализацией; кроме того, ему не хватало сложного оборудования. Он оперировал келоиды, удалял аппендицит, лечил раны; принимал пациентов как терапевт (а иногда как венеролог). Через друзей из оккупационных войск он мог получать пенициллин. В день Фудзии принимал около 80 больных.

У него было пять взрослых детей, и, согласно японской традиции, они пошли по стопам отца. Старшая и младшая дочери, Миёко и Тиэко, вышли замуж за врачей. Старший сын, Масатоси, стал врачом и унаследовал клинику Кайтаити и ее практику; второй сын, Кэйдзи, не пошел в медицинский институт, но стал рентгенологом; а третий сын, юный Сигэюки, был врачом в штате больницы при медицинском университете Нихон в Токио. Кэйдзи жил с родителями в доме, который доктор Фудзии построил рядом с хиросимской клиникой.

Доктор Фудзии не страдал ни от одного из последствий радиационного облучения и, очевидно, считал, что лучшее лекарство от психологических травм, нанесенных ужасами бомбардировки, — это принцип удовольствия [40].

Следуя этому принципу, он рекомендовал хибакуся, у которых были симптомы лучевой болезни, регулярно выпивать. Сам он жил полной жизнью. Доктор Фудзии сострадал пациентам, но не считал, что работать нужно слишком много. В его доме была обустроена танцплощадка. Он купил бильярдный стол, любил фотографировать и построил себе лабораторию для проявки пленки. Он играл в маджонг. Ему нравилось принимать гостей из-за границы. Перед сном медсестры делали ему массаж, а иногда и лечебные инъекции.

Он увлекся гольфом, построил для игры песчаную ловушку и натянул в своем саду специальную сетку. В 1955 году он заплатил взнос в размере 150 тысяч иен, что тогда было чуть больше 400 долларов, чтобы вступить в эксклюзивный загородный гольф-клуб Хиросимы. Играл он мало, но, к великой радости своих детей, сохранил семейное членство в клубе. 30 лет спустя вступление в клуб обойдется в 15 миллионов иен, или 60 тысяч долларов [41].

Фудзии поддался и японской бейсбольной мании. Игроков Хиросимы сначала называли по-английски Carps («Карпы»), пока Фудзии не подметил во всеуслышание, что множественное число для этой рыбы, а значит, и для участников команды не имеет буквы «s». Он часто смотрел игры на новом огромном стадионе недалеко от «Атомного купола» — руин Выставочного центра торгово-промышленной палаты Хиросимы, сохраненных городом как единственное прямое материальное напоминание о случившемся. В первые сезоны у «Карпов» были тоскливые показатели, но их фанатам нельзя было отказать в преданности: они были кем-то вроде болельщиков «Бруклин Доджерс» или «Нью-Йорк Метс» в их неурожайные годы. Сам же доктор Фудзии довольно вызывающе болел за токийских «Ласточек»: на лацкане пиджака он носил значок с их эмблемой.

Хиросима, которая после бомбардировки совершенно переродилась, стала одним из самых ярких мест для досуга во всей Японии — это была префектура, где по ночам огромные разноцветные неоновые вывески подмигивали и манили потенциальных клиентов в бары, к гейшам, в кафе, танцевальные залы и лицензированные бордели. Однажды вечером доктор Фудзии, уже успевший приобрести репутацию пурайбоя — плейбоя — повел в город своего неопытного двадцатилетнего сына Сигэюки (он недавно вернулся домой после учебы в токийском медицинском университете), чтобы показать, как быть мужчиной. Они пришли на колоссальных размеров танцплощадку, снаружи которой, вдоль одной из стен, выстроились в ряд девушки. Сигэюки сказал отцу, что не знает, что делать; у него подкашивались ноги. Доктор Фудзии купил входной билет, выбрал одну особенно красивую девушку и велел Сигэюки поклониться ей, пройти вместе внутрь и станцевать с ней так, как он учил его дома. Ей он сказал, чтобы она была нежна с его сыном, и ушел.

В 1956 году на долю доктора Фудзии выпало приключение. За год до этого так называемых хиросимских дев отправили в Соединенные Штаты на пластические операции в сопровождении двух хирургов из пострадавшего города. Эти двое не могли оставаться за пределами Японии больше года, и доктор Фудзии был выбран на место одного из них. Доктор Фудзии покинул Японию в феврале, и в течение следующих десяти месяцев в Нью-Йорке и его окрестностях он играл роль доброго и заботливого отца для своих 25 изувеченных девочек. Он наблюдал за операциями в больнице Маунт-Синай и выступал переводчиком между американскими врачами и девушками, помогая последним понять, что с ними происходит. Ему было приятно говорить по-немецки с еврейскими женами некоторых докторов, и на одном приеме не кто иной, как губернатор штата Нью-Йорк, похвалил его за отличное знание английского.

Девочки жили в американских семьях, где почти не говорили по-японски, так что они часто чувствовали себя одинокими, и доктор Фудзии придумывал, как их подбодрить. Он был изобретателен и тактичен. Он устраивал пикники с японской едой, приглашая на них по две-три девушки за раз. Однажды американский врач и его жена устроили вечеринку всего через три дня после того, как одна из пациенток, Митико Ямаока, перенесла серьезную операцию. На ее лице была повязка, а руки были забинтованы и привязаны к телу. Доктор Фудзии не хотел, чтобы она пропустила вечеринку, и попросил одного из американских врачей организовать ей поездку через весь город в открытом красном лимузине, который сопровождался полицейский эскортом с сиреной. По дороге доктор Фудзии попросил их остановиться у аптеки, где он купил Митико игрушечную лошадку за десять центов; он попросил полицейского сфотографировать этот момент.

Порой он веселился в одиночку. Другой японский врач по имени Такахаси делил с Фудзии гостиничный номер. Доктор Такахаси пил чуток и чутко спал. Поздно ночью доктор Фудзии возвращался, задевая все вокруг, затем падал в кровать и разражался симфонией храпа. Он прекрасно проводил время.

Неужели в Хиросиме девять лет спустя он и вправду мог быть таким беззаботным? Муж его дочери Тиэко так не думал. Зятю казалось, что в докторе Фудзии все больше упрямства и жесткости, равно как и признаков развивающейся меланхолии. Чтобы облегчить его работу, третий сын Сигэюки оставил практику в Токио и стал его ассистентом, переехав в дом, который отец построил в квартале от клиники. Неприятным эпизодом для доктора Фудзии стал конфликт в возглавляемом им клубе Hiroshima Lions Club. Спор шел о том, следует ли клубу изменить политику приема новых членов и стать эксклюзивным для сливок общества, подобно некоторым японским ассоциациям врачей, или же остаться открытой для всех организацией, направленной на помощь людям. Когда стало ясно, что доктор Фудзии, придерживавшийся последнего мнения, может проиграть, он от разочарования резко ушел в отставку.

Его отношения с женой портились. Со времени своей поездки в Америку он мечтал о таком же доме, как видел у одного из врачей больницы Маунт-Синай, и теперь, к ее огорчению, спроектировал и построил рядом с деревянным домом, в котором жил Сигэюки, трехэтажное бетонное жилище для себя одного. На первом этаже располагались гостиная и кухня в американском стиле; на втором — его кабинет, уставленный брошюрами, которые, как узнал позднее Сигэюки, были точными копиями лекционных конспектов Ивамото, университетского однокашника отца, превосходящего его в интеллекте; а на верхнем этаже располагались японская спальня площадью в восемь циновок и ванная комната в американском стиле.

Ближе к концу 1963 года он поспешил завершить строительство, так что дом был готов к приему американской пары, которая некогда селила у себя нескольких хиросимских девушек и теперь собиралась навестить их после первого января. Он хотел поспать там несколько ночей, чтобы опробовать жизнь в новом доме. Его жена возражала против такой спешки, но он проявил упрямство и переехал в конце декабря.

Последний день 1963 года. Доктор Фудзии уютно устроился на татами в гостиной Сигэюки, положив ноги в котацу — нишу в полу с электрическим подогревом. Там же собрались Сигэюки с женой и еще одна пара, но супруги доктора Фудзии с ними не было. План состоял в том, чтобы выпить и посмотреть ежегодную новогоднюю телепередачу под названием Ko-haku Uta-Gassen [42]: соревнование между красной (женской) и белой (мужской) командами популярных исполнителей, которые были выбраны опросом слушателей; за судейство отвечали известные актрисы, писатели, игроки в гольф, бейсболисты. Программа будет идти с девяти до одиннадцати сорока пяти, а затем раздастся удар колокола, обозначающий начало нового года. Около одиннадцати Сигэюки заметил, что его отец, который почти не пил, клюет носом, и предложил ему отправиться ко сну. За несколько минут до конца передачи он так и сделал — на этот раз без помощи медсестры, которая почти каждый вечер массировала ему ноги и укладывала спать. Через некоторое время, все еще беспокоясь об отце, Сигэюки вышел из дома и направился к реке, где, подняв голову, увидел свет в окне спальни. Он счел, что все в порядке.

Семья договорилась встретиться на следующее утро в одиннадцать, чтобы выпить и отведать традиционный новогодний завтрак из одзони — супа и моти — рисовых пирожных. Тиэко, ее муж и еще несколько гостей пришли и приступили к выпивке. В половине двенадцатого доктор Фудзии не появился, и Сигэюки послал своего семилетнего сына Масацугу к дому дедушки, позвать его в окно. Мальчик, не получив ответа, попробовал открыть входную дверь. Она была заперта. Он позаимствовал лестницу у соседа и взобрался на нее, чтобы попробовать докричаться, но ответа по-прежнему не было. Когда он рассказал об этом родителям, они встревожились и поспешили к дому Фудзии. Они разбили окно рядом с запертой дверью, чтобы открыть ее, и, почуяв запах газа, бросились наверх. Там они нашли доктора Фудзии без сознания с газовым обогревателем в изголовье футона, включенным, но не горящим. Как ни странно, работал и вентилятор — поток свежего воздуха из него, вероятно, не дал доктору Фудзии умереть. Он лежал на спине и выглядел безмятежно.

В помещении были три врача — сын Фудзии, зять и их гость, — и, захватив из клиники баллон с кислородом и другое оборудование, они сделали все возможное, чтобы привести его в чувство. Они вызвали одного из лучших врачей, которого знали, профессора Мияниси из Университета Хиросимы. Его первый вопрос: «Это была попытка самоубийства?» Семья сочла, что нет. До четвертого января ничего нельзя было сделать: в Хиросиме все закрыто из-за новогодних каникул, даже работа больниц сведена к минимуму. Доктор Фудзии оставался без сознания, но его жизнь, казалось, не была под угрозой. На четвертый день приехала скорая помощь. Когда санитары несли доктора Фудзии вниз, он зашевелился. Плавая между реальностью и забытьем, он, очевидно, решил, что его спасают после атомной бомбардировки. «Кто вы такие? — спросил он санитаров. — Вы солдаты?»

В университетской больнице он пошел на поправку. 15 января, когда начались ежегодные соревнования по борьбе сумо, он попросил портативный телевизор, который купил в Америке, и сел в кровати, чтобы посмотреть состязания. Он мог есть самостоятельно, хотя и обращался с палочками довольно неуклюже. Он попросил бутылку саке.

Дальнейшие события застигли семью Фудзии врасплох. 25 января его стул внезапно стал водянистым и кровавым, он потерял много жидкости, а следом — и сознание.

Следующие девять лет он провел в состоянии овоща. Два с половиной года он лежал в больнице, где его кормили через трубку, а потом его отправили домой, где жена и верный слуга ухаживали за ним, все так же кормили через трубку, меняли ему подгузники, мыли, массировали и лечили от развивавшихся инфекций мочевой системы. Временами он, казалось, реагировал на голоса, а иногда, казалось, смутно выражал удовольствие или наоборот.

В десять часов вечера 11 января 1973 года Сигэюки привел к постели доктора Фудзии своего сына Масацугу, некогда мальчика — теперь восемнадцатилетнего юношу. Именно он в день несчастного случая поднялся по лестнице, чтобы позвать дедушку. Сигэюки хотел, чтобы мальчик посмотрел на дедушку глазами врача. Масацугу прислушался к дыханию и сердцебиению своего деда и измерил его давление; он оценил его состояние как стабильное, и Сигэюки согласился.

На следующее утро ему позвонила мать Сигэюки и сказала, что отец показался ей странным. Когда Сигэюки прибыл, доктор Фудзии был мертв.

Вдова доктора выступала против проведения вскрытия. Сигэюки был за и прибегнул к хитрости. Он приказал отвезти тело в крематорий, а затем в ту же ночь вывез его через черный ход и доставил в американскую Комиссию по изучению последствий атомных взрывов, расположенную на вершине холма к востоку от города. Когда вскрытие было закончено, Сигэюки пришел за результатами. Обнаружив отцовские органы, разложенные по разным контейнерам, он испытал очень странное чувство от этой последней встречи и сказал: «Вот ты где, Ото-тян» («Вот ты где, папа»). Ему показали, что мозг отца атрофировался, толстый кишечник увеличился, а в печени обнаружилась раковая опухоль размером с мячик для пинг-понга.

Останки были кремированы и захоронены на территории храма Ночного лотоса, принадлежащего буддийской школе Дзёдо-синсю, недалеко от дома его матери в Нагацуке.

Так печально кончилась история этого хибакуся. Его семья поссорилась из-за наследства, и мать подала в суд на сына.

Киёси Танимото

Через год после бомбардировки жители Хиросимы все еще разбирали груды развалин в местах, где прежде стояли их дома. Многие строили неказистые деревянные хибары и в качестве крыши использовали найденную посреди завалов черепицу. В их лачугах не было электричества, а значит, и света, и каждый вечер в сумерках, одинокие, растерянные и обескураженные, они собирались на пустыре возле железнодорожной станции Ёкогава, где торговали на черном рынке и утешали друг друга. Теперь сюда каждый вечер дружно приходили Киёси Танимото и еще четверо служителей протестантской церкви, а с ними трубач и барабанщик, громко дудящие и выстукивающие «Вперед, Христово воинство!». По очереди они вставали на ящик и читали проповеди. Развлечений все равно не было, поэтому вокруг них всегда собиралась толпа, в том числе девушки пан-пан — так называли проституток, обслуживающих американских солдат [43]. Гнев многих хибакуся, поначалу направленный на американцев за то, что они сбросили бомбу, теперь незаметно перешел на собственное правительство — за то, что вовлекло страну в необдуманную и обреченную войну. Проповедники говорили, что бесполезно обвинять власти, что надежда японского народа состоит в том, чтобы покаяться в греховном прошлом и положиться на Бога: «Ищите же прежде Царства и правды Его, и это все приложится вам. Итак, не заботьтесь о завтрашнем дне, ибо завтрашний день сам позаботится о себе: довольно для каждого дня беды его» [44].

Поскольку у Киёси Танимото больше не было церкви, в которую можно завлечь новообращенных, появись у него таковые, он вскоре бы понял тщетность подобных проповедей. Железобетонные стены его городской церкви с готическим шпилем отчасти уцелели, и теперь он сосредоточился на поисках путей восстановления здания. У него не было денег. Здание было застраховано на 150 тысяч иен, что составляло менее 500 долларов, однако завоеватели заморозили банковские средства. Узнав, что на различные виды реконструкции выделяются военные запасы, он получил от администрации префектуры бланки заявок на «материалы для перестройки» и начал охоту за вещами, которые мог бы использовать или продать. В этот период широко распространились воровство и недовольство японскими военными силами, и потому многие склады снабжения были разграблены.

Наконец он нашел на острове Камагари склад красок. Американский оккупационный персонал устроил здесь полный бардак. Не умея читать японские этикетки, они прокололи и перевернули много банок, очевидно, чтобы понять, что в них. Священник раздобыл лодку и перевез большой груз пустых банок на материк, где ему удалось выменять их у строительной компании Toda на черепичную крышу для своей церкви. Мало-помалу, в течение нескольких месяцев, он и несколько верных прихожан сами занимались плотницким делом, но имеющихся средств на многое не хватало.

1 июля 1946 года, перед первой годовщиной бомбардировки, Соединенные Штаты испытали атомную бомбу на атолле Бикини. 17 мая 1948 года американцы объявили об успешном завершении очередного испытания.

В переписке с сокурсником по Университету Эмори, преподобным Марвином Грином, пастором церкви Парк-чёрч в Уихокене, штат Нью-Джерси, Киёси Танимото рассказал о трудностях, с которыми столкнулся при восстановлении здания. Грин договорился с методистским Советом миссий о приглашении Танимото в Соединенные Штаты для сбора средств, и в октябре 1948-го он, оставив семью, отправился в Сан-Франциско на американском военном корабле «Гордон».

Во время морского путешествия в его голове зародилась амбициозная идея. Он посвятит свою жизнь сохранению мира. Он все больше убеждался, что коллективная память хибакуся послужит мощной силой для мира во всем мире и что в Хиросиме должен быть центр, где опыт бомбардировок помог бы в международных поисках средств, благодаря которым атомное оружие никогда больше не применялось бы на практике. Так что в Штатах, не подумав прежде посоветоваться ни с мэром Синдзо Хамаи, ни с кем-либо еще в Хиросиме, он составил меморандум, посвященный этой идее.

Он разместился в подвале прицерковного дома Марвина Грина в Уихокене. Преподобный Грин, заручившись поддержкой нескольких добровольцев, взял на себя вопросы организации и продвижения. На основе церковного справочника он составил список всех церквей страны, насчитывающих более 200 прихожан или имеющих бюджет свыше 20 тысяч долларов, и сотням из них разослал самодельные листовки с приглашениями на лекции Киёси Танимото. Он подготовил ряд маршрутов, и вскоре Танимото отправился в дорогу с подготовленной речью — «Вера, выросшая из пепла». В каждой церкви велся сбор средств.

В перерывах между выступлениями Танимото начал представлять свой меморандум о Центре мира людям, которые, как он надеялся, могли оказаться влиятельными. Во время одного из визитов в Нью-Йорк из Уихокена друг-японец познакомил его с Перл Бак [45] в офисе издательского дома ее мужа. Она прочитала текст меморандума, а он пояснял его. Она отметила, что высказанное в нем предложение произвело на нее впечатление, но она недостаточно молода и слишком занята, чтобы помочь. Однако она предположила, что знает как раз такого человека — Нормана Казинса [46], редактора Saturday Review. Господин Танимото должен послать свой текст мистеру Казинсу, и она поговорит с ним об этом.

Вскоре после этого, когда священник выступал с лекцией в сельской местности близ Атланты, ему позвонил Казинс, сказал, что глубоко тронут меморандумом, и спросил, не мог бы он поместить его в Saturday Review в качестве гостевой колонки.

5 марта 1949 года меморандум вышел в журнале с заголовком «Идея Хиросимы» — идея, которую, как отмечал Казинс в предисловии, «редакторы с энтузиазмом поддерживают и солидаризируются с ней»:

«Жители Хиросимы, пробудившиеся от оцепенения, последовавшего за атомной бомбардировкой их города 6 августа 1945 года, понимают, что стали частью лабораторного эксперимента, который доказал давний тезис миротворцев. Почти все они до единого приняли свою миссию как обязательную ответственность — помочь предотвратить в дальнейшем подобное разрушение в любой точке планеты…

Жители Хиросимы… искренне желают, чтобы их опыт всегда служил бы делу мира во всем мире. С этой целью мы предлагаем создать Центр мира, международный и внеконфессиональный, который послужит лабораторией для исследований и планирования образования в области мира во всем мире…»

На самом деле все до единого жители Хиросимы были совершенно не в курсе предложения Киёси Танимото (а теперь и Нормана Казинса). Тем не менее они остро осознавали ту особую роль, которую городу суждено будет сыграть в мировой памяти. Шестого августа, в четвертую годовщину бомбардировки, национальный парламент обнародовал закон, закрепляющий за Хиросимой статус мемориального города мира, и представил общественности окончательный проект мемориального парка, подготовленный великим японским архитектором Кэндзо Тангэ. В самом центре этого парка в память о погибших предполагалось установить величественный кенотаф в форме ханива — глиняной арки (их находили в доисторических японских курганах, и они предположительно служили домом для усопших). На ежегодную церемонию Мемориала мира собралась большая толпа. Танимото в это время был далеко — продолжал путешествие по американским церквям.

Через несколько дней после годовщины Норман Казинс посетил Хиросиму. Идею Киёси Танимото в голове Казинса к тому времени вытеснила новая, теперь уже собственная: подготовить международную петицию в поддержку Объединенных мировых федералистов [47] — группы, призывающей создать мировое правительство, — и представить ее президенту Трумэну, который приказал сбросить бомбу. В короткий срок в городе удалось собрать 107 854 подписи. После посещения детского дома у Казинса возникла другая идея, с которой он вернулся в Штаты, — идея морального усыновления сирот [48] Хиросимы американцами, которые взяли бы на себя материальную поддержку детей. Подписи под петицией мировых федералистов собирались также в Соединенных Штатах. И Казинс взбудоражил Танимото, который до того почти ничего не знал об этой организации, пригласив его войти в состав делегации — она представит петицию президенту Трумэну.

К сожалению, Гарри Трумэн отказался принять подателей и отклонил петицию.

23 сентября 1949 года «Московское радио» [49] объявило о том, что Советский Союз разработал атомную бомбу.

К концу года Киёси Танимото посетил 256 городов в 31 штате и собрал около десяти тысяч долларов для своей церкви. Перед его отъездом Марвин Грин невзначай упомянул, что собирается расстаться со своим старым зеленым «кадиллаком». Его подруга Тани попросила пожертвовать автомобиль церкви в Хиросиме, и он согласился. Через японского знакомого моряка Танимото договорился бесплатно перевезти автомобиль.

Вернувшись домой в начале 1950 года, Танимото обратился к мэру Хамаи и губернатору префектуры Цунэи Кусуносэ с просьбой официально поддержать его идею создания Центра мира. Ему отказали. Генерал Дуглас Макартур, верховный главнокомандующий оккупационными силами, с помощью цензуры и других мер строго запретил распространять любые сообщения о последствиях бомбардировок Хиросимы и Нагасаки — включая стремление к миру — и любую агитацию в связи с ними. Официальные лица разумно предположили, что Центр мира, о котором говорил Танимото, может доставить им неприятности. Танимото не сдавался и собрал влиятельных граждан, и после того как Норман Казинс открыл в Нью-Йорке фонд «Центр мира в Хиросиме» для сбора средств, они основали аналогичный фонд в Хиросиме, назначив штабом церковь Танимото. Поначалу он мало чем занимался. (Только годы спустя, когда в парке построили Мемориальный музей мира и Мемориальный зал мира, а в городе проходили оживленные — иногда и неспокойные — ежегодные международные конференции по вопросам мира, по крайней мере часть жителей Хиросимы признала роль Киёси Танимото, который так рано заронил семена этой идеи и мужественно игнорировал ограничения Макартура.)

«Кадиллак» прибыл, и ликующий священник решил прокатиться на прожорливой развалюхе. Во время поездки вверх по Хидзияме, к востоку от города, его остановил полицейский и арестовал за вождение без прав. Как раз недавно священник поступил на службу капелланом в полицейской академии, и, когда начальники участка увидели, кого к ним привели, они рассмеялись и отпустили его.

В середине лета 1950 года Норман Казинс пригласил Танимото вернуться в США для второй поездки и собрать средства для Всемирного движения федералистов, а также для «морального усыновления» и Центра мира. В конце августа Танимото снова уехал. Как и прежде, за организацию отвечал Марвин Грин. На этот раз за восемь месяцев Танимото посетил 201 город в 24 штатах. Кульминацией поездки (а возможно, и всей его жизни) стал организованный Казинсом визит в Вашингтон, где 5 февраля 1951 года после обеда с членами комитета Палаты представителей США по иностранным делам он произнес молитву перед открытием послеобеденного заседания сената:

«Отец наш небесный, слава Тебе за великую милость, дарованную Америке, которой Ты позволил за последние десять лет построить величайшую цивилизацию в истории человечества. Слава тебе, Боже, что Японии было позволено стать одним из счастливых получателей американской щедрости. Слава тебе за то, что наш народ получил дар свободы, позволивший ему восстать из пепла руин и возродиться вновь. Да благословит Господь всех членов этого сената».

Сенатор от штата Вирджиния А. Уиллис Робертсон встал и заявил, что «ошеломлен и в то же время вдохновлен» тем, что человек, которого «мы пытались убить атомной бомбой, пришел в сенат и, вознося хвалу общему для нас Богу, поблагодарил его за великое духовное наследие Америки, а затем попросил Его благословить всех членов сената».

За день до атомного взрыва власти Хиросимы, опасаясь бомбардировок зажигательными боеприпасами, отправили сотни школьниц помогать сносить дома и расчищать пожарные полосы. Они были на улице, когда взорвалась бомба. Выжили немногие. Из тех, кому это удалось, многие получили сильные ожоги, из которых позже развились уродливые келоидные рубцы на лице, руках и кистях. Танимото вернулся из второй поездки в Штаты и через месяц основал в Центре мира новую программу — курсы изучения Библии для примерно десяти жертв бомбардировки. Он называл их «Обществом келоидных девиц». Он купил три швейные машинки и дал девушкам возможность работать в мастерской на втором этаже еще одного своего детища — пансионата для военных вдов. Он попросил у городского правительства денег на пластические операции для «келоидных девиц». Ему отказали. Затем он обратился в Комиссию по изучению последствий атомных взрывов — её открыли для изучения того, что люди, принявшие решение о бомбардировке, оказались совершенно не в состоянии предвидеть. Комиссия напомнила ему, что занимается исследованиями, а не лечением. (По этой причине хибакуся были очень недовольны комиссией; они говорили, что американцы держат их за подопытных морских свинок или крыс.)

Женщина по имени Сидзуэ Масуги приехала в Хиросиму из Токио. Ее образ жизни был совершенно нетипичным для японки того времени. Журналистка, в молодости она вышла замуж и развелась, затем поочередно была любовницей двух знаменитых писателей, а еще позже снова вышла замуж. Прежде она писала рассказы о горькой любви и женском одиночестве, а теперь вела колонку для женщин с разбитым сердцем в большой токийской газете Yomiuri Shimbun [50]. Перед смертью она станет католичкой, но предпочтет быть похороненной на территории дзен-буддистского храма Токэйдзи. Его в 1285 году основал монах, который жалел женщин, страдающих от жестокости мужей, и постановил, что любая, принявшая убежище в его храме в качестве монахини, может считать себя разведенной. Во время поездки в Хиросиму Масуги спросила Киёси Танимото, что в первую очередь стоит сделать для женщин-хибакуся. Он предположил — пластическую операцию для «келоидных девиц». Масуги начала кампанию по сбору средств в Yomiuri Shimbun, и вскоре девять девушек попали в Токио на операцию. Позже еще двенадцать девушек привезли в Осаку. К их огорчению, газеты называли их «гэмбаку отомэ», что в переводе буквально значит «Девы атомной бомбы».

В октябре 1952 года Великобритания провела первое испытание атомной бомбы, а Соединенные Штаты — водородной бомбы. В августе 1953 года за США последовал Советский Союз.

Операции девушек в Токио и Осаке не были полностью успешными, и во время визита в Хиросиму друг Киёси Танимото Марвин Грин поинтересовался, нельзя ли отправить некоторых из них в Америку, где пластическая хирургия была более развита. В сентябре 1953 года Норман Казинс приехал в Хиросиму вместе со своей женой, чтобы передать средства на «моральное усыновление». Танимото познакомил их с несколькими девушками и рассказал об идее Марвина Грина. Им она понравилась.

После их отъезда в мэрии прошло неловкое совещание, на котором обсуждалось, как распределить средства между сиротами. Казинс принес полторы тысячи долларов, но оказалось, что 200 долларов из этой суммы были отложены на шестерых выбранных им детей, 65 долларов — выделены «хиросимским девам», а 119 долларов — потрачены Танимото в универмаге «Фукуя» на портфели, которые Казинс отправил в подарок директорам шести детских домов. Таким образом оставалось 1116 долларов, или всего около 2,7 долларов на каждого из 410 сирот. Городские чиновники, которые были убеждены, что именно они стоят у руля всего предприятия, пришли в ярость от расчетов Танимото. В отчете об этой встрече Хиросимская газета Hiroshima Chugoku сообщала: «Преподобный Танимото ответил: „Я следовал указаниям мистера Казинса, а не собственным желаниям“».

Понемногу Танимото стал привыкать к критике. Его долгие отлучки из церкви во время поездок в Америку принесли ему прозвище «Служитель атомной бомбы». Хиросимские врачи хотели знать, почему «дев» не оперировали в Хиросиме. И почему только девушки? Почему не юноши? Некоторым казалось, что имя Киёси Танимото слишком часто появляется в прессе. Да и громадный «кадиллак» ему тоже припоминали, хотя вскоре стало очевидно, что это просто груда металла, которую Танимото пришлось отправить на свалку.

1 марта 1954 года рыболовецкое судно «Счастливый дракон номер 5» попало под радиоактивные осадки, образованные в результате американских испытаний на атолле Бикини.

Норман Казинс уехал в Нью-Йорк прорабатывать план с операцией для девушек, и в конце 1954 года доктор Артур Барски, заведующей отделениями пластической хирургии в больнице Маунт-Синай Бет-Изрейель, и доктор Уильям Хитциг, терапевт из Маунт-Синай и личный врач Казинса, прибыли в Хиросиму, чтобы отобрать пациенток с наибольшими шансами на удачное преображение. Из множества обезображенных девушек в городе на осмотр явились только 43. Врачи отобрали 25.

5 мая 1955 года Киёси Танимото вылетел с девушками из аэропорта Ивакуни американским военным бортом. Пока их расселяли по домам в окрестностях Нью-Йорка, Танимото отправили в фандрайзинговое турне по Западному побережью. Среди прочих остановок его маршрут предусматривал визит вечером среды 11 мая в лос-анджелесскую студию NBC — Казинс дал ему понять, что телевизионное интервью не будет лишним для их начинания.

Танимото сидел, слегка обескураженный, перед камерами и софитами в студии, похожей на гостиную. Ральф Эдвардс, американский джентльмен, которого он видел первый раз в жизни, сверкнул улыбкой, развернулся к объективам и обратился к примерно сорокамиллионой американской аудитории: «Добрый вечер, дамы и господа, и добро пожаловать в This is your life [51]. Тиканье, которые вы слышите, — это обратный отсчет до восьми часов пятнадцати минут утра 6 августа 1945 года. А рядом со мной сидит джентльмен, чья жизнь изменилась с последним движением стрелки этих часов. Добрый вечер, сэр. Не могли бы вы назвать нам свое имя?»

— Киёси Танимото.

— А чем вы занимаетесь?

— Я священник.

— Откуда вы?

— Хиросима, Япония.

— А где вы были 6 августа 1945 года в восемь пятнадцать утра?

Танимото не успел ответить. Тиканье становилось все громче и громче, следом загрохотали литавры.

«Это — Хиросима, — сказал за кадром Эдвардс, пока на экранах зрителей вырастал ядерный гриб, — и в ту роковую секунду 6 августа 1945 года миру явилось новое представление о жизни и смерти. И главная тема сегодняшнего вечера — вы, преподобный Танимото! — который, ничего не подозревая, оказался внутри этого представления… Мы вернемся к тому, что происходило в вашей жизни в этот момент, преподобный Танимото, сразу после речи Боба Уоррена, нашего диктора, который хочет сказать что-то особенное нашим зрительницам».

Судьбоносный ход часов судного дня, теперь уже неслышный, отметил еще шестьдесят секунд, пока Боб Уоррен пытался снять лак марки Hazel Bishop с ногтей белокурой девушки — безуспешно, хотя он прибег к помощи металлического скребка, которым до этого счистил ржавчину со сковороды.

Киёси Танимото оказался совершенно не готов к такому. Он сидел в оцепенении, весь в поту и не в силах промолвить ни слова, пока его жизнь выводили быстрыми росчерками — как это было заведено в This is your life. В студии появилась мисс Берта Спарки, пожилая миссионерка-методистка, которая в юности рассказывала ему о Христе. Следом — его друг Марвин Грин, поделившийся анекдотом из жизни в семинарии. Затем Эдвардс указал среди зрителей, находившихся в студии, на нескольких прихожан Танимото, которые оказались под его попечением сразу после рукоположения — во время недолгого пастырства в японо-американской церкви Голливуд индепендент чёрч.

А потом произошло нечто шокирующее. Вошел высокий, тучный американец, которого Эдвардс представил как капитана Роберта Льюиса, второго пилота бомбардировщика «Энола Гэй», выполнявшего миссию в Хиросиме. Дрожащим голосом Льюис рассказал о полете. Танимото сидел с деревянным лицом. В какой-то момент Льюис замолчал, закрыл глаза и потер лоб, и 40 миллионов зрителей по всей стране, должно быть, подумали, что он плачет. (Но он не плакал. Он был пьян. Много лет спустя Марвин Грин рассказал молодому журналисту Родни Баркеру, который писал книгу о «хиросимских девах», что Льюис страшно напугал продюсеров, не явившись в тот день на репетицию, где должны были быть все участники телешоу, кроме Танимото. Судя по всему, он рассчитывал на хороший гонорар за участие в передаче, а когда узнал, что его не предполагается, то отправился в поход по барам. Грин сказал, что нашел его как раз вовремя, чтобы влить в него чашку кофе перед эфиром.)

Эдвардс: «Записали ли вы тогда что-нибудь в свой журнал?»

Льюис: «Я записал: „Боже мой, что мы наделали?“»

После этого жена Танимото, Тиса, поспешила на сцену мелкими шажками: она была в кимоно, хоть и не одевалась так в Японии. Ей дали два дня на то, чтобы собрать себя и четверых детей и добраться до Лос-Анджелеса. Там их всех заперли в гостинице, строго-настрого запретив связываться с Танимото. Впервые за эфир выражение его лица изменилось — на удивленное, — похоже, что радость стала чем-то чуждым для него. Затем две «хиросимские девы» — Тоёко Минова и Тадако Эмори — появились перед телезрителями в качестве силуэтов за полупрозрачным экраном, и Эдвардс призвал жертвовать деньги на операции. И, наконец, четверо детей Танимото — десятилетняя дочь Коко, которая во время бомбардировки была младенцем, семилетний сын Кен, четырехлетняя дочь Дзюн и двухлетний сын Син — выбежали и бросились на руки к отцу.

Входящая телеграмма: Не подлежит разглашению

Из: Токио

Кому: государственному секретарю

12 мая 1955 года

Посольство и ЮСИС [52] разделяют озабоченность Вашингтона возможным негативным публичным освещением проекта «Хиросимские девы».

На Танимото здесь смотрят как на своего рода охотника за общественным вниманием. Вполне может попытаться воспользоваться поездкой, чтобы собрать средства для Хиросимского мемориального центра мира, своего детища. Не верьте, будто он красный или симпатизирует им, однако он легко может стать источником пагубной огласки.

Дипломатической почтой: Секретно

Преподобный Танимото представляется человеком, настроенным антикоммунистически и, вероятно, искренним в своих попытках помочь девушкам. Однако желая повысить собственный престиж и значимость, он может — по незнанию, невинно или целенаправленно — поддаваться или последовать левацкой линии.

Ральф Джей Блейк,

генеральный консул США, Кобе

Вернувшись после шоу на Восточное побережье, Роберт Льюис, уволившийся из ВВС и работавший в отделе кадров кондитерской фабрики Henry Heide в Нью-Йорке, был вызван в Пентагон и получил серьезную взбучку от министерства обороны.

Вся семья Танимото оставалась в Соединенных Штатах до конца агитационного тура Киёси, в рамках которого он побывал в 195 городах в 26 штатах. Телевизионное шоу принесло около 50 тысяч долларов, и он собрал в турне еще десять тысяч. Тиса Танимото и дети провели чудесное лето в гостевом домике на ферме Перл Бак, в округе Бакс, штат Пенсильвания. Шестого августа, в десятую годовщину бомбардировки Хиросимы, Танимото возложил венок к Могиле неизвестного солдата на Арлингтонском национальном кладбище. В тот день в самой Хиросиме, далеко от него, стартовало настоящее японское движение за мир, оседлавшее гнев, вызванный инцидентом со «Счастливым драконом». Пять тысяч делегатов приняли участие в первой Всемирной конференции против атомной и водородной бомб.

В декабре Танимото вернулись в Японию.

Киёси Танимото оказался выброшен на обочину. Во время американских гастролей он демонстрировал удивительную для хибакуся энергию, выступая каждый вечер и без устали повторяя одно и то же. В действительности уже несколько лет его несло бурное течение, насыщаемое дикой энергией Нормана Казинса. Тот подарил ему головокружительные переживания, питавшие тщеславие священника, но теперь также лишил Танимото контроля над его собственными делами. Танимото начинал всю эту затею для «дев», но обнаружил, что, хотя деньги, собранные с помощью This is your life, покроют расходы на операции, всё, кроме одной из десяти тысяч, собранных во время турне, также будет контролироваться Нью-Йорком.

Казинс пренебрег проектом Центра мира в Хиросиме и предпочел иметь дело с городским правительством; Танимото умолял передать проект морального усыновления под крыло Центра, но его роль ограничилась закупкой портфелей. Последний удар был нанесен, когда прах девушки Томоко Накабаяси, умершей под наркозом в Маунт-Синай, вернули ее родителям в Хиросиму, а его даже не пригласили на похороны, которые проводил его старый друг, отец Кляйнзорге. А после того как все «девы» вернулись домой и, к своему удивлению, оказались в центре не только общественного любопытства, но и зависти со злобой, они воспротивились его попыткам объединить их в свой «клуб Сиона» и отдалились от него.

Ему не было места и в японском движении за мир, поскольку в критические моменты его становления он находился за пределами страны, и, кроме того, в силу своего христианского мировоззрения с подозрением относился к радикальным группам на переднем крае антиядерной деятельности. Пока он был в последней поездке, в Японии возникла национальная организация «Нихон Генсуйкё», японский совет по борьбе с атомными и водородными бомбами, и развила бурную деятельность, призванную принудить парламент обеспечить хибакуся медицинской помощью. Как и многих хибакуся, Танимото отталкивала всё большая политическая окраска этих деяний, и он держался подальше от массовых митингов в Парке мира в последующие годовщины.

15 мая 1957 года Великобритания провела свое первое испытание водородной бомбы на острове Рождества в Индийском океане.

Коко, дочь Танимото, в младенчестве пережившая бомбардировку, почти каждый год проходила медицинский осмотр при американской Комиссии по изучению последствий атомных взрывов. В целом со здоровьем у нее все было в порядке, хотя, как и у многих хибакуся, которые во время бомбежки были младенцами, она определенно медленнее росла. Теперь, будучи подростком в средней школе, она отправилась туда снова. Как обычно, она разделась в кабинке и надела белый больничный халат. Когда она прошла серию тестов, ее отвели в ярко освещенную комнату, где находился подиум, а позади него стена с ростомером. Ее поставили к стене, направив в глаза столь яркий свет, что она ничего перед собой не видела; она слышала голоса на японском и английском. Кто-то велел ей на японском снять платье. Она повиновалась и стояла так, казалось, целую вечность, а по ее лицу текли слезы.

Коко была так напугана и травмирована этим переживанием, что не могла никому рассказать о нем в течение 25 лет.

Однажды в конце августа 1959 года в корзине перед алтарем церкви Киёси Танимото оставили маленькую девочку. В записке, прикрепленной к пеленке, были указаны имя ребенка — Канаэ — и дата рождения, 28 апреля, и далее говорилось: «Боюсь, я не могу оставить ее себе в данный момент. Благослови ее Господь. Вы позаботитесь о ней вместо меня?»

Летом на ферме Перл Бак дети Танимото играли с дюжиной сирот, в основном с Востока, которых американская писательница взяла под опеку. На семью произвела впечатление щедрость миссис Бак, и теперь они решили оставить и вырастить вверенного им ребенка.

13 февраля 1960 года Франция испытала ядерное оружие в Сахаре. 16 октября 1964 года Китай провел свое первое ядерное испытание, а 17 июня 1967 года взорвал водородную бомбу.

В 1968 году Коко вместе с отцом уехала в Штаты, чтобы поступить в женский колледж Сентенари в Хакетстауне, Нью-Джерси [53]. Танимото до этого возвращался в Америку в 1964–1965 годах, когда посещал альма-матер, Университет Эмори (а затем отправился домой через Европу), и в 1966 году, когда получил почетную степень в колледже Льюиса и Кларка. В конце концов Коко перевелась в Американский университет в Вашингтоне [54]. Там она влюбилась в американца китайского происхождения и обручилась с ним, но отец ее жениха, врач, сказал, что из-за атомной бомбы она не сможет родить нормального ребенка, и не дал разрешения на свадьбу.

Вернувшись в Японию, Коко устроилась в Токио на работу в нефтедобывающую компанию Odeco. Она никому не говорила, что является хибакуся. Со временем она нашла того, кому могла довериться, — лучшего друга своего парня. В итоге он оказался тем человеком, за которого она вышла замуж. У нее случился выкидыш, который она и ее семья приписали взрыву бомбы. Они с мужем отправились в Комиссию по изучению последствий атомных взрывов на анализ хромосом, и, хотя тесты не выявили ничего аномального, пара решила больше не пытаться завести ребенка. Со временем они усыновили двоих детей.

В начале шестидесятых годов в японском антиядерном движении начался раскол. В совете «Генсуйкё» сначала доминировали Социалистическая партия Японии и Сохё, Генеральный совет профсоюзов Японии. В 1960 году он попытался помешать пересмотру американо-японского договора о безопасности [55] на том основании, что тот поощрял возобновление милитаризма в Японии, после чего некоторые более консервативные группы сформировали «Каккин Кайги», Национальный совет за мир и против ядерного оружия. В 1964 году произошел еще более глубокий раскол, когда проникновение коммунистов в «Генсуйкё» вынудило социалистов и торговые профсоюзы выйти и сформировать «Генсуйкин», Японский конгресс против атомной и водородной бомб. Для Танимото, как и для большинства хибакуся, эти споры достигли верха абсурда, когда «Генсуйкин» заявлял, что все страны должны прекратить испытания, в то время как «Генсуйкё» настаивал, что Соединенные Штаты проводят испытания, чтобы подготовиться к войне, а Советский Союз — чтобы обеспечить мир. Раскол так и сохранялся, поэтому год за годом 6 августа обе организации проводили отдельные конференции. Седьмого июня 1973 года Киёси Танимото написал «вечернюю колонку» в хиросимской газете Hiroshima Chugoku::

В последние несколько лет перед 6 августа слышны голоса, сетующие, что в этом году памятные мероприятия вновь будут проводиться расколотым движением за мир. Фраза, начертанная на мемориальном кенотафе, — «Покойтесь с миром, ибо ошибка не повторится» — воплощает страстную надежду человечества. Притягательность Хиросимы не имеет никакого отношения к политике. Когда иностранцы приезжают в Хиросиму, часто можно услышать, как они говорят: «Политики всего мира должны приехать в Хиросиму и размышлять о политических проблемах мира, стоя на коленях перед этим кенотафом».

18 мая 1974 года Индия провела свое первое ядерное испытание.

Когда приближалась сороковая годовщина бомбардировки, Центр мира в Хиросиме номинально все еще существовал — теперь в доме Танимото. Его основной задачей в семидесятые годы было организовать ряд усыновлений сирот и брошенных японских младенцев, не имевших никакого отношения к атомной бомбе. Приемные родители находились на Гавайях и материковой части Соединенных Штатов. Танимото совершил еще три поездки с лекциями: в материковые Штаты в 1976 и 1982 годах и на Гавайи в 1981 году. Он оставил кафедру проповедника в 1982-м.

Киёси Танимото было уже за 70. Средний возраст всех хибакуся составлял 62 года. Оставшиеся в живых хибакуся были опрошены газетой Hiroshima Chugoku в 1984 году, и 54,3 % из них заявили, что думают, что ядерное оружие будет использовано снова. Танимото читал в газетах, что Соединенные Штаты и Советский Союз неуклонно поднимаются по крутым ступеням сдерживания. Он и Тиса получали пособие на медицинское обслуживание как хибакуся, еще у него была скромная пенсия от Объединенной церкви Христа в Японии. Он жил в уютном маленьком домике с радио и двумя телевизорами, стиральной машиной, электрической духовкой и холодильником, и у него был компактный автомобиль «мазда», произведенный в Хиросиме. Он слишком много ел. Каждое утро он вставал в шесть и отправлялся на часовую прогулку со своей маленькой мохнатой собачкой Тико. Постепенно он становился медлительнее. В его памяти, как и в памяти всего мира, стали появляться белые пятна.

ОБ АВТОРЕ

Джон Херси родился 17 июня 1914 года в Тяньцзине, Китай, в семье американских миссионеров-протестантов. Первым выученным им языком был китайский — и до конца жизни он был очень привязан к этой культуре и стране. Когда Херси было десять лет, его семья вернулась в США. Там он поступил в школу в Нью-Йорке, а затем учился в Йеле и Кембридже. Еще студентом он мечтал стать иностранным корреспондентом журнала Time. В 1937 году Херси устроился личным секретарем и водителем к нобелевскому лауреату по литературе Синклеру Льюису, однако быстро возненавидел эту работу. В том же году его мечта сбылась: он устроился в Time освещать события на Дальнем Востоке — и уехал сначала в Китай, а затем в Японию. С началом Второй мировой Херси писал для Life и The New Yorker репортажи о боевых действиях американских войск на Сицилии, побывал на Соломоновых островах и в Москве. За время войны Херси пережил четыре авиакатастрофы: в одной он сломал ребра с обеих сторон, а из остальных ему удавалось выходить с меньшими потерями. В 1944 году он за три недели написал документальную книгу о событиях Второй мировой на Сицилии «Колокол Адано», за которую получил престижную Пулитцеровскую премию.

С наступлением мира Херси освободили от необходимости подавать свои тексты военным цензорам: он больше не был вынужден разделять официальную оценку событий Второй мировой. Весной 1946 года, когда Херси был на Дальнем Востоке и писал о послевоенном обустройстве региона, журнал The New Yorker заказал ему статью, из которой родилась «Хиросима». Всего на счету Херси 25 книг, преимущественно художественных, однако основанных на остром социальном материале: он описывал суды над «Черными пантерами», Варшавское восстание, бунт в Детройте, жизнь миссионеров в Китае и так далее. С 1965 по 1970 год он возглавлял Колледж Пирсона в Йеле, став первым в его истории директором не из академической среды. Руководство Йеля не всегда было довольно его ярковыраженной антимилитаристской позицией и осуждением войны во Вьетнаме, но Херси пользовался поддержкой у студентов. Вплоть до 1984 года он вел в Йеле два курса: художественной и документальной прозы.

Джон Херси умер в Ки-Уэсте, штат Флорида, 23 марта 1993 году в возрасте 78 лет.

Примечания

1

Дельту реки Ота формируют шесть рек: Ота, Тонэ, Мисаса, Кёбаси, Тэмма и Мотоясу. Они, в свою очередь, образуют семь каналов, или протоков, или рукавов. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Более традиционное название газеты — Asahi Shimbun («Асахи симбун», буквально — газета «Утреннее солнце»).

3

Stimmen dеr Zeit (пер. «Голос времени») — ежемесячный иезуитский журнал, подвергавшийся преследованию со стороны НСДАП. Редактор журнала Альфред Дельп, участник антинацистского сопротивления, был арестован по обвинению в подготовке заговора с целью убийства Адольфа Гитлера и повешен в феврале 1945 года.

4

«Суперкрепость» — это тот же Боинг Б-29, или Господин Б.

5

На русском языке читается как «Тоё Кисэн Кайся».

6

Сампан (с китайского языка переводится как «три доски») — собирательное название для дощатых плоскодонных лодок, которые плавают недалеко от берега.

7

Более традиционное название газеты — Chugoku Shimbun («Тюгоку симбун», то есть «Газета региона Тюкогу», самого западного на острове Хонсю).

8

Японская марка виски, выпускаемая с 1929 года.

9

Общепринятое название этого парка — Сюккэйэн («Сад миниатюрных пейзажей»). Он был разбит в начале XVII века как часть усадьбы самурайского чиновника Асано Нагаакиры и для публики был открыт лишь в 1910-е годы.

10

«Хлебными корзинами Молотова» во время Зимней войны 1939–1940 годов финны называли советские ротативно-рассеивающие авиабомбы, которые представляли ранний вариант кассетной бомбы. По мере падения такой снаряд раскручивался и разбрасывал в разные стороны суббоеприпасы, которыми был набит его корпус.

11

Препарат, который в первой половине XX века использовали как наружный антисептик.

12

Во время Второй мировой войны американская корпорация «Грумман» (англ. Grumman) больше всего прославилась своими палубными истребителями F4F Wildcat и F6F Hellcat.

13

Вид теплообмена, который, в частности, лежит в основе многих атмосферных явлений. Суть его состоит в том, что нижние слои вещества нагреваются, становятся легче и поднимаются наверх, а верхние слои остывают, становятся тяжелее и опускаются вниз.

14

Grand Slam (буквально «Большой хлопок») — сверхтяжелая бомба мощностью 6,5 тонны в тротиловом эквиваленте, применявшаяся британцами в конце Второй мировой войны против инфраструктурных объектов.

15

Неполный текст псалма 89.

16

Читается как «Домэй». Официальное новостное агентство Японской империи, прекратившее существование 31 октября 1945 года.

17

Приборы, разработанные соответственно учеными Чарльзом Лауритсеном и Виктором Неером, при помощи которых можно судить о наличии радиации.

18

Английское название главы — «Panic grass and fewerfew» — буквально означает «Просо и пижма», однако panic grass можно прочитать как «паническая трава», а слово fewerfew можно представить, как fever («лихорадка») и few («немногочисленные»). Фраза взята из перечисления растений, выросших на руинах Хиросимы. При переводе названия использованы два других растения, также присутствующие в тексте Херси, которые больше соответствуют замыслу автора.

19

Один из крупнейших банков Японской империи, прекративший существование в 1946 году.

20

Небольшие красно-фиолетовые пятна на коже, вызванные незначительным кровотечением из поврежденных капиллярных сосудов.

21

Установка для ускорения тяжелых заряженных микрочастиц (протонов, ионов).

22

Ритуальные врата, устанавливаемые перед святилищами японской религии синто. Традиционно они представляют собой выкрашенные в красный цвет ворота без створок, из двух столбов, соединенных поверху двумя перекладинам.

23

Томас Фоулер — живший в XVIII веке английский врач, применявший мышьяк в качестве лекарства.

24

Характерная для традиционной медицины Японии, Кореи и Китая процедура, при которой некоторые участки тела больного легко прижигаются подобием сигар из скрученной сухой полыни (по-японски — мокса).

25

Город в штате Мичиган.

26

Cryptomeria japonica — вечнозеленое дерево из семейства кипарисовых, национальное дерево Японии.

27

Генерал армии Дуглас Макартур был главнокомандующим оккупационными войсками союзников в Японии с 1945 по 1951 год.

28

«Блиц» — бомбардировка Великобритании нацистской Германией в 1940–1941 годах, которая началась с налетов на Лондон, длившихся 57 ночей подряд. К концу мая 1941 года от авианалетов погибли более 40 тысяч мирных жителей, половина из них — лондонцы.

29

Традиционная японская формула прославления императора, аналог русского «Да здравствует!» или «Многая лета!».

30

К началу 1950-х в Японии закрепился термин «генсибакудансё» (genshibakudansho), означавший «лучевую болезнь, вызванную атомной бомбой».

31

Американский бомбардировщик Б-29, сбросивший атомную бомбу на Хиросиму — название «Энола Гэй» дал ему пилот самолета Пол Тиббетс в честь своей матери.

32

Татами — традиционный вид настила в японских домах, который плетут из тростника и набивают рисовой соломой. Площадь двух циновок-татами составляет один цубо.

33

Читается как «Суяма Кемикл».

34

Речь идет о Мемориальном парке мира, где в 1955 году был учрежден Мемориальный музей мира.

35

Кимэкоми — техника вырезания бороздок в деревянной основе, куда затем заправляется одежда куклы. Сами куклы, созданные в этой технике, называются кимэкоми-нингё.

36

Снижение количества лейкоцитов в крови, сопровождающееся слабостью, повышением температуры, ознобом, головной болью и истощением.

37

Death in Life: Survivors of Hiroshima. Weidenfeld & Nicolson, 1968.

38

Аббревиатура S. J. (лат. Societas Jesu) используется для обозначения Общества Иисуса, ордена иезуитов.

39

С фр.: «Мой Иисус, [твоя] милость!».

40

Один из четырех принципов работы психического аппарата, согласно Зигмунду Фрейду.

41

Что сегодня бы составило около 150 тысяч долларов в пересчете на покупательную способность.

42

Читается как «Ко-хаку Ута-Гассэн».

43

Правительство послевоенной Японии пыталось легализовать проституцию в качестве меры защиты местных женщин от посягательств со стороны иностранных солдат. Однако в 1946 году инициативу отменили по требованию США, из-за чего улицы наводнили девушки «пан-пан», часто подросткового возраста. Их клиентами, как правило, становились американские солдаты.

44

Евангелие от Матфея, глава 6, стихи 33 и 34.

45

Перл Бак (1892–1973) — американская писательница, лауреатка Пулитцеровской (1932) и Нобелевской премий (1938). Дочь миссионера, Бак провела ранние годы в Китае, которому посвящены наиболее известные ее произведения.

46

Норман Казинс (1915–1990) — американский журналист, преподаватель и активист. Вскоре после известия о бомбардировке Хиросимы написал эссе о коллективной вине и значении войны для человечества. Текст вышел в Saturday Review, был перепечатан многими изданиями страны и позднее расширен до книги.

47

Организация, входящая во всемирное движение федералистов, возникла в 1947 году на волне создания различных международных организаций после окончания Второй мировой войны. Позднее несколько раз меняла название и цели.

48

Моральное усыновление (англ. Moral adoption) — усыновление (удочерение) человека старше 18 лет, о котором берутся заботиться люди, не имевшие возможности воспитывать его или ее до совершеннолетия.

49

Советская международная радиостанция, с 1929 по 1993 год осуществлявшая вещание на десятках языков мира.

50

Читается как «Ёмиури симбун».

51

This is your life («Это твоя жизнь») — передача, выходившая на телеканале NBC с 1952 по 1961 год (позднее ее несколько раз перезапускали), в которой герою выпуска демонстрировали на экране смонтированные ролики с фактами из его биографии, а в студию приглашались его коллеги, друзья и близкие.

52

Информационное агентство США (англ. United States Information Agency, а в 1955-м — United States Information Service) — орган международных связей и внешнеполитической пропаганды Соединенных Штатов.

53

Частный колледж, основанный в 1867 году при Объединенной методистской церкви и работающий по модели свободных искусств (англ. liberal arts).

54

Частный университет, основанный в 1893 году и аффилированный с Объединенной методистской церковью.

55

Договор 1951 года, согласно которому США получали право содержать в Японии свои вооруженные силы и задействовать их в дальневосточном регионе. Подписан в тот же день, что и Сан-Францисский мирный договор.

Content

Херси Джон Хиросима

Когда взорвалась бомба

1 Беззвучная вспышка

2 Огонь

3 Подробности устанавливаются

4 Репей и лебеда

5 Последствия

ОБ АВТОРЕ

Примечания