Дебби Харри

Сердце из стекла. Откровения солистки Blondie

Original title: Face it

Издано с разрешения HarperCollins Publishers и Andrew Nurnberg Associates International Ltd.

c/o Andrew Nurnberg Literary Agency

В сотрудничестве с Сильвией Симмонс и на основе недавних эксклюзивных интервью

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

© 2019 by Deborah Harry

Published by arrangement with Dey Street Books, an imprint of HarperCollins Publishers.

© Перевод на русский язык, издание на русском языке. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2020

⁂

ПОСВЯЩАЕТСЯ ДЕВУШКАМ АНДЕГРАУНДА

Вступление

От Криса Стейна

Не знаю, рассказывал ли я эту историю Дебби… или вообще кому-нибудь. В 1969 году я путешествовал и дважды исколесил всю страну вдоль и поперек, а потом поселился у матери в Бруклине. Год для меня был неспокойный. Психоделики и запоздалая реакция на смерть отца расшатали мою и без того надломленную психику.

На пике «обострения» мне приснился сон, который я до сих пор не могу забыть. Квартира матери была на Оушен-авеню – длиннющем городском проспекте. Во сне, в моменте, напомнившем мне фильм «Выпускник», я пытался догнать автобус, а тот медленно отъезжал от нашего большого старого здания. Я и бежал за автобусом – и одновременно был внутри него. Кроме меня, в салоне находилась девушка, блондинка. «Встретимся в городе», – сказала мне она. Автобус уехал, и я остался на улице один.

К 1977 году я и Дебби вовсю гастролировали с Blondie. Самой экзотической остановкой на маршруте точно был Бангкок. В то время город еще не зажали в тиски металл и бетон и выглядел он довольно пасторально: парки на каждом углу и даже грунтовые дороги неподалеку от нашего люксового отеля. Всюду пахло жасмином и гнилью.

Дебби быстро усвоила модель поведения типичной туристки. Как-то раз она осталась на ночь в отеле, а мы с парнями из группы пошли в гости к одному британскому мигранту, с которым познакомились в каком-то баре. Его пожилая служанка-тайка приготовила для нас банановый пирог, начинив его пятьюдесятью тайскими палочками – в семидесятые это был аналог современной сильнодействующей травки. Мы только что вернулись из долгого тура по Австралии, где наркотики в те времена были под жестким запретом. Так что в гостях мы оторвались и до гостиницы добрели кое-как, опираясь друг на друга.

Комната у нас была тоже экзотическая – с декором из ротанга и двумя отдельными кроватями, похожими на раскладушки, с жесткими цилиндрическими подушками в изголовье. Дебби беспокойно спала, и я наконец тоже погрузился в туманную мглу. Где-то ближе к утру мое расслабленное сонное сознание прояснилось и затеяло диалог. «Где мы?» – спросил этот внутренний голос, и Дебби, все еще дремавшая, громко ответила: «Мы же в постели, разве нет?» Я так и сел на своей койке, сон как рукой сняло.

Сказал ли я это вслух и получил от нее ответ, хотя мы оба были в полусне? По сей день, все эти годы, я уверен, что задал вопрос исключительно в мыслях.

А вторая история еще более неуловимая, странная, и говорить о ней еще труднее. Употребление наркотиков было просто частью молодежной музыкальной культуры, к которой мы принадлежали. В этом не было ничего необычного. Во всех клубах, почти без исключения, все напивались либо принимали наркотики. Я потратил кучу времени и сил на то, чтобы излечиться от зависимости. Так что как знать, возможно, я принимаю за движение психики наркотический бред. Вероятно, здесь та же история, что и с религией: ты веришь в то, во что хочешь верить. Ясно только, что сознание может простираться за пределы человека, его физического тела.

Так или иначе, мы с Дебби здорово «разогнались» на одной крайне пафосной вечеринке. Незначительные события и мысли казались предельно отчетливыми. Помню винтовую лестницу и вычурные люстры. Какой-то парень показывал нам свои часы «Сальвадор Дали» от Cartier – это мимолетное впечатление навсегда врезалось в память. Занятная вещица: стандартный для Cartier циферблат в форме слезы, но изогнутый – как «тающие» часы на картине «Постоянство памяти». Стекло разбилось, и владелец жаловался, что на замену придется потратить тысячи долларов. Хотя, по-моему, такая трещина была идеальным дадаистским комментарием к источнику. Мне очень понравилось.

На вечеринке – по какому бы поводу ее ни устроили – было очень людно. Помню, как стоял на балконе, когда к нам подошел мужчина в возрасте в крайне забавном костюме. Он говорил с легким акцентом, возможно креольским. Представился он как Тигр. Уже этого хватало, чтобы его запомнить, но мы с Дебби еще и ощутили странную связь с ним. Мы как будто знали его целую вечность – словно встречались в прошлых жизнях. Верю ли я во все это? Пожалуй. Не помню, сколько раз мы с Дебби обсуждали эту встречу потом, но в любом случае достаточно, чтобы сравнить воспоминания и обнаружить сходство наших ощущений.

Вскоре, году в 1975-м, Дебби нашла эту женщину – Этель Майерс, которая была ясновидящей, экстрасенсом. Скорее всего, нам кто-то о ней рассказал, хотя не исключаю, что мы просто вышли на нее через рекламу в Village Voice или Soho News. Этель принимала в восхитительной квартире – первый этаж дома на маленькой улочке в спальном районе, сразу за театром «Бикон». Интерьер был великолепен. Он, наверное, не менялся с начала века, когда построили здание. Приемная походила на теплицу, обставленную мебелью. Повсюду виднелись декоративные растения и травы. Пожелтевшие книги о таро и эманациях лежали на пыльных журнальных столиках. Это помещение видало виды и напомнило мне квартиру из фильма «Ребенок Розмари» – в тот момент, когда ее впервые показывают героям Мии Фэрроу и Джона Кассаветиса.

Мы втроем сели, и Этель сама предложила нам включить кассетник – мы взяли его с собой, чтобы записать сеанс. Она ничего о нас не знала, но начала с эффектного вступления. Она сказала Дебби, что видит ее на сцене, что Дебби осуществит свои замыслы и будет много путешествовать. В какой-то момент Этель сообщила, что кто-то – вероятно, мой отец, – наблюдает за нами и что он ехидно сказал обо мне: «Я бы к нему и на пушечный выстрел не приближался». Во многом чувство юмора я унаследовал от отца, а присказка про пушечный выстрел действительно была у него в ходу. Было ли дело в том, что экстрасенс знала словечки из пятидесятых, которыми сыпал мой старик, или это было нечто большее?

Та кассета по-прежнему где-то у Дебби. Помню, как мы слушали запись через много лет, – и голос Этель был таким тихим, выцветшим со временем, словно сама она превратилась в призрака.

Только что я позвонил Дебби и спросил, помнит ли она хоть что-нибудь из того, о чем я поведал. Она сказала: «Знаешь, Крис, в те времена мы жили по-другому, кислоты в воздухе было куда больше».

Между нами до сих пор существует какая-то связь.

КРИС СТЕЙН

Нью-Йорк, июнь 2018 года

1. Дитя любви

Полагаю, они познакомились году в 1930-м, в старшей школе. Влюбленные подростки. Она – девочка из среднего класса, ирландско-шотландского происхождения, он – деревенский мальчик, француз, живший где-то между Нептуном и Лейквудом в штате Нью-Джерси. Она была из семьи музыкантов. Дни напролет они с сестрами играли. Сестры пели, а она аккомпанировала на расстроенном старом пианино. Он также был из семьи творческой и музыкальной. Однако его мать лежала в психиатрической клинике – из-за депрессии или какого-то другого рецидивирующего нервного расстройства. Незримое, но существенное влияние. По-моему, звучит фальшиво, но именно так мне сказали в агентстве по усыновлению.

Ее мать упирала на то, что он ее дочери не пара. Она расстроила их отношения, и любви пришел конец. Чтобы пресечь дальнейшие контакты, ее загнали в музыкальную школу, и, судя по всему, после этого она стала колесить по концертным залам Европы и Северной Америки.

Проходит много лет. Теперь он женат, у него куча детей. Работает он в топливной компании, чинит масляные горелки. Однажды едет на вызов, и – та-дам! – там она. Стоит, облокотившись на дверной косяк, волосы закрывают лицо, смотрит на него тем самым взглядом. У нее сломался обогреватель. Та еще картина, не правда ли? Но я уверена, что они обрадовались встрече.

Возможно, все эти годы они продолжали любить друг друга. Так что наверняка это было чудесное воссоединение. Она беременеет. Он в итоге рассказывает ей, что женат и у него есть дети. Она, в растрепанных чувствах, с разбитым сердцем, разрывает отношения, но ребенка решает оставить. Носит его девять месяцев, и в воскресенье, 1 июля 1945 года, в роддоме округа Майами-Дейд маленькая Анджела Тримбл прокладывает себе путь в этот мир.

Вместе с ребенком она вернулась в Нью-Джерси, где ее мать умирала от рака груди. Она ухаживала за обеими. Но мать убедила ее отказаться от Анджелы. И – она это сделала. Отказалась от своей Анджелы. Через шесть месяцев ее мать умерла, а дочь попала в бездетную семью, тоже из Нью-Джерси. Ричард и Кэти Харри из города Патерсона встречались после окончания школы. Новые родители Анджелы, также известные как Кэгги и Дик, дали ей другое имя – Дебора.

Вот и вся история. Я дитя любви.

Говорят, что обычно люди не запоминают первые годы жизни, но у меня таких воспоминаний море. Первое из них датируется моим третьим месяцем. Это день, когда мама и папа забрали меня из агентства по усыновлению. Чтобы это отметить, они решили устроить небольшую вылазку на детский курорт, где был контактный зоопарк. Помню, как меня носили на руках; гигантские создания глядели на меня сверху вниз из загона – я ясно это вижу. Однажды я поделилась этим впечатлением с мамой, и она изумилась: «Боже мой, это было в тот день, когда мы тебя забрали, ты не можешь этого помнить». Там были только утки, гуси и козел, сказала она, – ну, может, еще пони. Но в три месяца мне не с кем было их сравнить. Зато я уже пожила с двумя разными мамами, в двух разных домах, под двумя разными именами. Сейчас я думаю, что тогда, вероятно, испытывала панику. Мир был небезопасен – приходилось смотреть в оба.

Первые пять лет моей жизни мы провели в маленьком доме на Седар-авеню в Хоторне, Нью-Джерси, рядом с парком Гофл-Брук, который растянулся на весь городишко. Когда власти расчистили под него землю, рядом поставили времянки для строителей-мигрантов – представьте себе маленькие тесные квартирки без всякого отопления, если не считать печки-буржуйки. Мы занимали дом прораба на краю большой лесной зоны – он к тому времени уже отапливался.

В те годы детей старались чем-то занять. Но мне говорили: «Иди на улицу и поиграй», и я шла. Товарищей по играм у меня было не то чтобы много, так что порой я играла в своем воображении. Я была этаким ребенком-мечтателем. Но при этом и пацанкой. Во дворе на большом клене папа повесил качели и турник – и я представляла себя в цирке. А еще я возилась с палочками, копала ими ямки, ворошила муравейник, делала из них что-то – ну, или каталась на роликах.

Оак-плейс

Больше всего на свете мне нравилось бродить по парку. Для меня это был самый настоящий волшебный, заколдованный лес. Родители всегда мне наказывали: «Не ходи в парк, ты не знаешь, кто тебе встретится и что может случиться», как обычно и говорят в сказках. А волшебные истории – все невероятные, вызывающие трепет сказки братьев Гримм – были важной частью моего взросления.

Стоит признать, что по кустам действительно слонялись всякие подозрительные личности – скорее всего, мигранты. Самые настоящие бродяги, которые катались на поездах и околачивались в парке. Наверное, им давали там какую-то работу – подстричь газон или что-то в этом роде, после чего они снова прыгали в вагон и ехали дальше. Еще там попадались лисы и еноты, иногда змеи и был небольшой ручей с лягушками и жабами.

Вдоль ручья, где никто не ходил, стояли разрушенные покинутые лачуги. Я часто лазала по этим шатким, старым, заросшим мхом и плесенью грудам старого кирпича, торчавшим из земли. Я могла сидеть там вечность и мечтать. Все это были страшноватые детские переживания, что наверняка случались и у вас. Устроившись под кустом, я представляла, как сбегу из дома с настоящим индейцем и буду есть ягоды сумаха. Папа часто грозил мне пальцем и говорил: «Никогда не трогай сумах, он ядовитый». И вот я буду жевать этот невероятно горький сумах и с надрывом думать: «Скоро я умру!» Здорово, что у меня были эти жуткие детские фантазии – насыщенная жизнь в мечтах. Благодаря им – а также телевизору и сексуальным маньякам – развилось мое творческое мышление.

У меня была собака по имени Пэл. Какой-то терьер, судя по всему; коричневато-рыжий, на редкость лохматый, с жесткой шерстью, висячими ушами, усами, бородой и отвратительнейшим телом. Хозяином пса был отец, но Пэл вел себя крайне независимо. Самый настоящий дикий пес, которого не кастрировали. Тот еще кобель. Он убегал из дому и приползал обратно после недельного загула, совершенно вымотанный амурными приключениями.

Парк наводняли полчища крыс. Город становился все менее сельским и более населенным, так что грызуны совершали набеги на дворы и рылись в мусорных кучах. Поэтому местные власти начали раскидывать в парке отраву. Провинциальный менталитет как он есть – в то время они травили всех и все, что только можно. В общем, Пэл эту отраву съел. Ему было так плохо, что папе пришлось его усыпить. Просто ужасно.

Однако на самом деле для ребенка место было чудесное: настоящий маленький американский городок. По счастью, тогда еще не появились торговые центры. В нашем распоряжении была только небольшая главная улочка и кинотеатр, где воскресный утренний сеанс стоил четверть доллара. Все дети туда ходили. Я тоже любила кино. А еще кругом были фермерские хозяйства: на холмах пасли скот, на полях и в садах выращивали овощи и фрукты, свежие и дешевые. Позже фермеров вытеснили разросшиеся новостройки.

Для города это была стадия «трансформации», но я была слишком мала, чтобы знать это слово, понимать его смысл или вообще интересоваться подобными вещами. Мы жили в спальном районе, потому что папа работал не в Хоторне – он ездил в Нью-Йорк. Не так уж далеко, но, боже, тогда казалось, что даль невероятная. Волшебная. Еще один зачарованный лес – кишащий людьми и с высокими зданиями вместо деревьев. Все такое другое.

Папа ездил туда работать, а я – развлекаться. Раз в год бабушка по маминой линии брала меня в Нью-Йорк, чтобы купить мне зимнее пальто в Best & Co. – знаменитом консервативном универмаге. После этого мы отправлялись в Schrafft’s на углу Пятьдесят третьей улицы и Пятой авеню. Этот обставленный в старомодном стиле ресторан напоминал английский клуб, где изящно одетые пожилые леди чинно сидели и потягивали чай из фарфоровых чашек. Очень пристойно – и вдали от городской суеты.

На Рождество мы всей семьей выбирались полюбоваться елкой в Рокфеллеровском центре. Смотрели на людей на катке, глазели на витрины магазинов. Мы были не утонченными горожанами, что ходят на бродвейские спектакли, а жителями пригорода. Если мы и смотрели шоу, то в мюзик-холле Radio City, ну и пару раз были на балете. Возможно, после этого я задумала стать балериной – правда, эта мечта надолго не задержалась. А вот волнение и восхищение после спектакля и само ощущение сцены – остались. Хотя я любила кино, моя реакция на живые выступления была именно физической, очень чувственной. Точно так же я реагирую на Нью-Йорк, на его запахи, виды и звуки.

В детстве мне еще очень нравилось ездить в Патерсон, где жили обе мои бабушки. Папа любил пробираться задворками, по извилистым узким трущобным улочкам. В то время, до благоустройства, Патерсон по большей части был старым и заброшенным, его наводняли рабочие, приехавшие поступить на фабрику или шелкоткацкий завод. Патерсон прозвали Шелковым городом. Река Пассаик, с ее водопадами, вращала турбины, а те запускали ткацкие станки. Все детство эти водопады стояли у меня перед глазами – спасибо местной газете The Morning Call. На первой странице, в самом верху, был рисунок тушью, изображавший бурлящую реку.

По Ривер-стрит папа всегда ехал очень медленно – уж очень она была оживленная. Мы видели цыган, живших в подвалах магазинов, и чернокожих, которые приезжали с юга. Они носили одежду кричащих цветов и повязывали на головы банданы. Для маленькой девочки из исключительно белого пригорода, где жили люди среднего достатка и пониже, это было восхитительное зрелище. Потрясающее. Я высовывалась из окна, ошалев от любопытства, а мама меня одергивала: «Вернись в машину! Тебе сейчас голову оторвет!» Она бы предпочла не ездить по Ривер-стрит, но папа был из тех, кому нравится, что у них есть собственный тайный путь. У меня был классный отец!

Для меня загадка, почему в моей семье так мало было известно о папиных родственниках. Никто о них не говорил: чем занимаются, как оказались в Патерсоне. Помню, что, став постарше, я пыталась выведать у отца, чем дедушка зарабатывал на жизнь. Папа ответил, что он то ли шил, то ли чинил обувь в Морристауне. Полагаю, что все в семье, включая папу, считали подобное ремесло слишком ничтожным, чтобы открыто о нем упоминать. По-моему, это довольно печально. Но папа тут же добавил, что зато дедушке повезло не потерять работу во времена Великой депрессии: он продавал ботинки на главной улице Патерсона. У них были деньги в то время, когда столько людей еле перебивались.

Мамина семья находилась в Шелковом городе в куда более привилегированном положении. У ее отца было место на фондовой бирже до того, как она обвалилась, и он владел банком в Риджвуде. Так что в определенный период жизни они стали довольно зажиточными. Когда мама была ребенком, они отправились в Европу и посетили все столицы во время большого тура, по их собственному выражению. Мама, ее сестры и братья получили высшее образование.

Бабушка была настоящей викторианской леди, элегантной, с претензией на роль светской дамы. Из всех ее детей моя мама самая младшая. Бабушка родила ее довольно поздно, что стало в кругу знакомых поводом выгнуть бровь и поперешептываться. Когда я с ней познакомилась, бабушка была уже старенькой. Длинные седые волосы доходили ей до талии. Каждый день Тилли, ее горничная-голландка, зашнуровывала на ней высокий розовый корсет. Тилли мне нравилась. Она работала на бабушку с тех самых пор, как переехала в Америку: сначала была няней моей мамы, потом – бабушкиной уборщицей и поварихой, а еще следила за садом. Она жила в доме на Кэрол-стрит, в чудной маленькой мансарде, окна которой смотрели прямо в небо. Через коридор, в чердачной кладовке, хранились пыльные сундуки, полные всяких интересных штуковин. Я проводила счастливые часы, роясь в них и перебирая изношенные сорочки, пожелтевшие газеты, порванные фотографии, пыльные книги, странные ложки, ветхое кружево, высушенные цветы, пустые бутылочки из-под духов и старых кукол с фарфоровыми головами. Мои грезы обычно прерывал взволнованный крик снизу. Я тихо закрывала дверь и выскальзывала с чердака. До следующего раза.

После окончания старшей школы мой отец начал работать в Wright Aeronautical – во время Второй мировой войны там производили авиатехнику. Потом он перешел в текстильную компанию Alkan Silk Woven Labels – ее завод размещался в Патерсоне. Когда я была маленькой девочкой, он иногда брал меня с собой на работу. Не раз я ходила на экскурсию по заводу, но никогда не слышала слов гида из-за яростного гула станков.

Станки и правда впечатляли. Размером они были с наш дом, и на них висели тысячи и тысячи цветных нитей, в то время как челноки внизу с жужжанием ездили вперед-назад. Когда все нити сливались, то появлялись и развертывались ярд за ярдом ленты фирменного шелка. Мой отец отвозил их в Нью-Йорк и, как его отец до него, играл маленькую роль на дальнем рубеже мира моды.

Что до меня, я любила моду сколько себя помню. В моем детстве денег у нас было мало, и в основном я носила подержанные вещи. В дождливые дни, когда нельзя было погулять, я открывала мамин большой деревянный сундук. Он был забит одеждой, которую маме отдали друзья, и той, которую она не носила. Я одевалась и расхаживала по дому в туфлях, сорочках и всем прочем, до чего добирались мои липкие маленькие ручонки.

Телевизор – о, телевизор. Светящийся, словно призрак, семидюймовый экран, круглый, как аквариум. Помещавшийся в массивном коробе, на фоне которого собачья будка выглядела бы недоростком. Сводящий с ума электронный шум. Гнутая антенна для приема сигнала. То хорошие дни, то пустые – когда сигнал трепыхался, пропадал, а изображение рябило и скакало.

Не то чтобы по этому телевизору много чего можно было увидеть, но я смотрела. В пять утра в субботу я уже сидела на полу, не отрывая глаз от испытательной таблицы, завороженная, в ожидании мультиков. Потом шла борьба, ее я смотрела тоже, стуча по полу и тяжело вздыхая; мое беспокойство все возрастало во время созерцания этой библейской битвы добра и зла. Мама ругалась и грозилась выбросить этот чертов ящик, если я его не выключу. Но разве смысл этого чертового ящика не в том, чтобы он работал?

Я была преданной почитательницей волшебной коробки. Я даже любила нажимать на кнопку выключения и смотреть, как картинка уменьшается до маленькой белой точки, а потом исчезает.

Когда начинался сезон бейсбола, мама выпинывала меня из дома. Забавно, что мама была лютой фанаткой этой игры, – я не шучу, говоря «лютой». Она восхищалась командой «Бруклин доджерс». Когда я была совсем маленькой, родители часто ходили на большой стадион в Бруклине и смотрели игры. Поэтому я всегда искренне расстраивалась, когда меня выгоняли на улицу во время трансляции матча. Подозреваю, что я просто была очень надоедливой, к тому же слишком громкой.

Еще мама любила оперу: ее она слушала по радио, когда по телевизору не шел бейсбол. Что касается музыки, мы не могли похвастаться большой коллекцией: несколько юмористических альбомов и Бинг Кросби, поющий рождественские гимны. Моим любимым был сборник «Мне нравится джаз!» с Билли Холидей, Фэтсом Уоллером и всякими другими исполнителями. Когда Джуди Гарленд начинала петь Swanee, я каждый раз рыдала в голос…

У меня тоже было радио, миленький коричневый приемничек Emerson, который нужно было включать в розетку, с лампочкой наверху, смешным старым круглым регулятором и цифрами золотистого цвета в стиле ар-деко вокруг него. Я прилипала ухом к крошечному динамику, слушая крунеров[1], певцов из биг-бендов и вообще всю музыку, которая тогда была в моде. Время блюза, джаза, рока еще не пришло…

Летними вечерами прямо за парком выстраивался и репетировал военный оркестр. Эти мужчины, настоящие кабальеро, собирались после работы. Они только начинали карьеру и не могли позволить себе форму, так что носили списанные широкие морские брюки клеш, белые рубашки и шляпы с широкими полями и короткой тульей в испанском стиле. Играть они умели только одну песню – «Валенсия». Весь вечер они маршировали туда-сюда и порой пританцовывали, а из-за деревьев доносилась музыка. Моя комната с маленькими слуховыми окнами была прямо под крышей, так что я распахивала рамы, садилась на пол и слушала. Мама часто говорила: «Еще раз услышу эту песню – заору!» Но лично мне все это нравилось – духовые, барабаны и громкий звук.

Пока я не пошла в школу, развлечений у меня, в общем-то, не было, поэтому оставалось столько времени на грезы. Я даже помню, что переживала в детстве мистические состояния. Я слышала, как голос из камина говорил со мной и пересказывал какие-то математические выкладки, но понятия не имела, что они означали. Фантазии у меня были самые разные. Я представляла, что меня схватили, связали, а потом меня спас… нет, я не хотела, чтобы меня спасал герой, – я хотела, чтобы меня связали и плохой парень влюбился в меня до безумия.

И я представляла, как стану звездой. Однажды в полдень я сидела на залитой солнечным светом кухне вместе с моей тетей Хелен, которая потягивала кофе. Теплый свет играл в моих волосах. Тетя поднесла чашку к губам и окинула меня оценивающим взглядом. «Милая, ты выглядишь как настоящая кинозвезда!» Я была в восторге. Кинозвезда! О да!

Когда мне было четыре года, мама и папа пришли ко мне в комнату и рассказали сказку на ночь. О семье, которая выбрала себе ребенка – точно так же, сказали папа и мама, как они выбрали меня.

Иногда я ловлю в зеркале свое отражение и думаю, что у меня точно такое же выражение лица, как у мамы или папы. Пусть внешне мы были совсем не похожи и генетика у нас абсолютно разная. Полагаю, близость и общий опыт, растянутый во времени, которого у меня никогда не было с моими родителями по крови, наложили свой отпечаток.

Я не знаю, как выглядели мои биологические родители. Через много лет, уже взрослой, я пыталась отыскать их следы. Кое-что удалось выяснить, но мы никогда не встречались.

История моего удочерения, которую поведали родители, звучала так, словно я была особенной. Но, думаю, то, что в возрасте трех месяцев я была разлучена с биологической матерью и оказалась в новом доме, на самом деле посеяло во мне безотчетный страх.

К счастью, мне удалось избежать многих неприятностей и бед – мне очень, очень повезло в жизни. Наверное, это была такая химическая реакция, которую теперь я могу проанализировать и понять с рационалистической позиции. Все вокруг хотели, чтобы мне было лучше, и всё для этого делали. Но не думаю, что когда-нибудь я чувствовала себя по-настоящему уютно. Все было иначе: я все время пыталась вписаться в окружающую обстановку.

И было время, когда я постоянно, постоянно боялась.

2. Pretty baby, you look so heavenly[2]

Однажды на приеме, когда я была еще ребенком, врач пристально на меня посмотрел. Потом повернулся, взмахнув полами белого халата, улыбнулся моим родителям и сказал: «Вы за ней приглядывайте, у малышки томный взгляд».

Мамины друзья постоянно убеждали ее отправить мои фото Gerber, компании по производству детского питания, потому что меня, с моим томным взглядом, точно захотят снять для рекламы. Мама наотрез отказалась, она не хотела подвергать свою девочку такому давлению. Думаю, она хотела меня защитить. Однако, даже будучи маленькой девочкой, я становилась объектом сексуального интереса.

Перенесемся в 1978 год, к выходу фильма «Прелестное дитя»[3] Луи Маля. Посмотрев его, я написала Pretty Baby для альбома Parallel lines. Звездой фильма стала двенадцатилетняя Брук Шилдс, сыгравшая ребенка, который живет в притоне. Фильм изобиловал эротическими сценами. В свое время он породил бурю протестов по поводу детской порнографии. В тот год я познакомилась с Брук. С одиннадцати месяцев она находилась под прицелом камер – тогда мать устроила ее в рекламу косметического бренда Ivory Soap. В десять лет, с разрешения мамы, она позировала в ванной обнаженной для журнала Playboy.

Однажды, когда мне было лет восемь, мне поручили присмотреть за Нэнси, девочкой лет четырех-пяти, с которой в тот день сидела моя мама по просьбе ее подруги Люсиль. Я должна была отвести Нэнси в городской бассейн, который находился совсем рядом с нашим домом, а моя мама собиралась присоединиться к нам на месте. Я повела Нэнси по оживленной улице, окаймлявшей окраину города, на всякий случай держа ее за ручку. День был по-настоящему жаркий, и мы кожей чувствовали, как беспощадные лучи солнца отражаются от асфальта. Мы завернули за угол и пошли мимо припаркованной у тротуара машины, пассажирское окно которой было полностью опущено. Изнутри раздался голос: «Эй, малютка, ты знаешь, как добраться туда-то и туда-то?» Старик, потрепанный с виду, волосы редкие и выцветшие – ничего необычного… На коленях у него лежала карта, а может, газета. Он так и сыпал вопросами, как ехать и куда идти, а его рука двигалась по кругу под газетой. Потом бумага съехала, и обнаружилось, что старикан мастурбировал. Я почувствовала себя мухой на краю паутины. Волна панического страха прошла по моему телу…

Сама не своя от ужаса, я бросилась к бассейну, таща за собой Нэнси, которая едва успевала перебирать крохотными ножками, пытаясь от меня не отстать. Я подбежала к своей учительнице, мисс Фахи, которая стояла у входа и проверяла у всех пропуска. Мне было очень плохо, но я просто не могла рассказать ей об этом уроде, показавшем мне свой пенис. Я выпалила: «Мисс Фахи, пожалуйста, присмотрите за Нэнси, мне нужно домой» – и кинулась назад. Мама вышла из себя. Она вызвала полицию. Патрульная машина, визжа, подъехала к нашему дому, мы уселись на заднее сиденье и стали кружить по городу, надеясь выследить извращенца. Я была такой маленькой, что со своего места ничего не видела в окне. Я просто сидела, пока мы колесили и колесили по улицам. Я вытягивала шею как могла, чтобы разглядеть хоть что-то снаружи, а сердце оглушительно стучало.

Такое вот пробуждение. Первый извращенец на моем пути – хотя мама говорила, что были и другие. Однажды в зоопарке нас преследовал человек в плаще, который постоянно распахивал полы. Подобные случаи повторялись регулярно, так что со временем я к ним почти привыкла.

Насколько я помню, у меня всегда были мальчики. Впервые меня поцеловал Билли Харт. Ну что за прелесть: впервые в жизни тебя целует мальчик с такой фамилией[4]. Я была ошарашена, встревожена, рассержена, довольна, взволнована и восхищена. Наверное, в тот момент я этого не понимала и вряд ли смогла бы описать свои чувства словами, но, как бы то ни было, я смутилась и запуталась. Я побежала домой и рассказала маме, что произошло. Она загадочно улыбнулась и пояснила: это случилось потому, что ты ему нравишься. Ну, до этого случая Билли мне тоже нравился, но теперь я чувствовала себя при нем скованно. Мы были очень маленькие, лет по пять-шесть.

Потом появился Блэр. Блэр жил на той же улице, что и мы. Наши мамы дружили, так что иногда мы вместе играли. В тот раз мы пошли ко мне в комнату и в итоге уселись на полу, скрестив ноги по-турецки, и принялись разглядывать «причиндалы» друг друга. Все это тоже было невинно. Мне было около семи, ему, может быть, восемь, и нам просто было любопытно. Я всегда была любопытной. В общем, мы с Блэром, должно быть, очень долго сидели тихо, потому что наши мамы зашли в комнату и нас застукали. Они, давние подруги, скорее растерялись, чем разозлились, но с тех пор нам с Блэром никогда не предлагали поиграть вместе.

Мои родители чтили традиционные семейные ценности. Они прожили в браке шестьдесят лет, прошли через все взлеты и падения, и в доме у них царила жесткая дисциплина. Каждое воскресенье мы ходили в епископальную церковь, и моя семья всегда участвовала в общественной религиозной жизни и мероприятиях. Возможно, поэтому я была в команде скаутов и уж определенно поэтому пела в церковном хоре. К счастью, петь мне очень нравилось, причем до такой степени, что в восемь лет я получила серебряный крестик за «идеальную посещаемость».

Думаю, что сомнения и вопросы по поводу религии начинают одолевать не раньше, чем в подростковом возрасте. Мне было, наверное, двенадцать, когда в церковь мы ходить перестали. Мой отец крупно поссорился с пастором или с кем-то еще из священников. В любом случае тогда я ходила в школу и мне уже не хватало свободного времени, чтобы по-прежнему петь в хоре.

Школу я ненавидела. Сама она тут была ни при чем. Это была обычная маленькая местная школа, по пятнадцать-двадцать детей в каждом классе. Да и учеба меня не беспокоила: алфавит я выучила еще до садика. Прежде всего, я почему-то ужасно боялась опоздать. Может быть, я слишком сильно хотела, чтобы меня похвалили. Однако еще хуже было ощущение покинутости, того, что родителей со мной не было. Я чувствовала себя брошенной. И это было больно. От тревоги я разваливалась на части. Ноги превращались в студень, и я с трудом поднималась по лестнице. Полагаю, что подсознательно я непрерывно проживала сценарий, в котором родители оставляют меня в незнакомом месте и потом никогда не возвращаются. По-настоящему это чувство так никуда и не ушло. Даже сейчас, когда в аэропорту группа разделяется и каждый едет своей дорогой, я ощущаю то же самое. Покинутость. Ненавижу расставаться с людьми и ненавижу прощаться.

Дома жизнь не стояла на месте. Когда мне было шесть с половиной, у меня появилась младшая сестренка. Марту не удочеряли: она появилась на свет после очень тяжелой беременности. За пять лет до того, как родители меня взяли, мама родила другую девочку, Каролину, – преждевременно, как я понимаю, и та умерла от пневмонии. Еще был мальчик – закончилось выкидышем. Потом появилось лекарство, которое маме помогло. Марта родилась раньше срока, но выжила. Папа говорил, что ее головка была меньше его ладони.

Вы, должно быть, подумали, что появление еще одной прелестной малышки в доме – тем более что мама родила ее сама – усугубило мой страх остаться брошенной и незащищенной. Ну, поначалу мне, наверное, было не очень приятно, что теперь внимание мамы не направлено исключительно на меня, но сестру я полюбила больше всего на свете. Я всегда защищала ее изо всех сил, потому что она была намного младше меня. Папа называл меня своей красавицей, а сестру – своей удачей, потому что, когда она родилась, фортуна повернулась к нему лицом.

Однажды утром я напугала родителей. Должно быть, был выходной, и они немного заспались. Марта проснулась и плакала – хотела есть. Так что я прокралась на кухню и подогрела бутылочку с молоком – я же столько раз видела, как это делает мама, – а потом поднялась наверх и дала ее сестре. Родители, увидев это, всполошились: они решили, что ребенок обожжется. Но Марта спокойно лежала и радостно причмокивала… Так у меня появилась новая обязанность, которая стала моим вкладом в насыщенную утреннюю жизнь в нашем доме в Хоторне.

В то время Хоторн был центром моей вселенной. Мы особо не выезжали. Я ничего не смыслила в финансах, что естественно для маленького ребенка, и не понимала, что у нас мало денег и что родители пытаются накопить на дом. Я знала только, что меня снедает непреодолимая жажда путешествий. Я всегда была крайне любопытной и беспокойной. Мне так нравилось, когда мы все садились в машину и ехали на пляж в отпуск, а это почти всегда означало, что мы навестим родственников.

Однажды – мне было лет одиннадцать-двенадцать – мы поехали на отдых на Кейп-Код[5]. Остановились в меблированных комнатах вместе с тетей Альмой и дядей Томом, папиным братом. Моя двоюродная сестра Джейн была на год старше, и мы много смеялись, шутили и играли вместе. Как-то раз мы сидели перед зеркалом и по обыкновению делали друг другу прически. Потом мы крикнули родителям, что идем гулять. Вот только отойдя на приличное расстояние, мы вытащили кучу украденных помад и теней и тщательно преобразили себя в, как нам казалось, горячих штучек. В тот момент мы, наверное, напоминали двух сексапильных дамочек из «Шоу ужасов Рокки Хоррора»[6]. В ларьке мы купили роллы с лобстерами, после чего пошли гулять, любуясь своими отражениями в витринах магазинов. Но не только мы восхищались своими новыми образами: к нам решили подкатить двое мужчин. Они были намного, намного старше нас. Как мы потом узнали, им было сильно за тридцать. Сделав вид, будто не замечают, что нам нет и четырнадцати, они пригласили нас погулять вечером и сказали, что заедут за нами. Разумеется, мы не собирались называть им адрес, но подыграли и пообещали, что вернемся и встретимся с ними где-нибудь в другом месте.

Вечером, уже с отмытыми дочиста лицами, мы сидели в кровати в своих детских пижамах и играли в карты, когда в дверь постучали. Было около одиннадцати. Мы и не заметили, что те двое мужчин проследили за нами до дома и решили зайти. Думаю, к тому времени наши родители уже пропустили по несколько коктейлей и сочли все это чрезвычайно забавным. Так что они распахнули дверь, а в комнате были мы, дети. Вышло так, что мы не попали в слишком большие неприятности. А еще оказалось, что один из наших «ухажеров» – очень известный барабанщик, Бадди Рич. Позже я узнала: помимо того, что он был близким другом Синатры, в то время Бадди уже был женат на танцовщице Мари Аллисон. Они прожили в браке до самой его смерти в 1987 году, он умер от опухоли мозга в возрасте шестидесяти девяти лет. Вскоре после его визита в нашем почтовом ящике оказался большой конверт. Внутри были глянцевые черно-белые фотографии восемь на десять с автографом моего приятеля[7], которого когда-то называли «величайшим барабанщиком, жившим на этой планете».

Сейчас, вновь оглядываясь на тот год, я понимаю, сколько всего произошло. Именно тогда я впервые вышла на сцену. Это был школьный спектакль «Свадьба Золушки». Роль Золушки мне не досталась, но я была солисткой и пела на ее с принцем свадьбе I Love You Truly – длинную балладу из фильма «Эта замечательная жизнь». Выйдя на сцену, я чуть не умерла от страха: все смотрят прямо на меня – дети, учителя, родители. Папа и мама с моей сестрой Мартой тоже были там. Но я взяла себя в руки. Так уж вышло, что я не прирожденная певица или сильная личность. То есть, думаю, внутренней силы мне на самом деле было не занимать, но внешне это не проявлялось, стеснялась я ужасно. Когда бы учителя ни подходили ко мне со словами «Ты так хорошо выступила!», мой горемычный мозг неслышно добавлял: «Да ладно? Вы с ума сошли, что ли?»

С балетом дела обстояли не намного лучше. Как и сотни других маленьких девочек, я мечтала стать балериной. Мама, с ее культурным детством, хотела, чтобы у меня тоже был подобный опыт, и постоянно рассказывала мне о знаменитых танцовщицах. Но на занятиях я всегда чувствовала себя очень скованно: я искренне считала себя слишком толстой, хотя это была абсолютная неправда. Просто у меня было сильное тело. И я не походила на нежную птичку, как другие девочки, которые выглядели такими милыми, совершенными и одинаковыми в своих маленьких пачках. У меня было ощущение, что я все проваливаю из-за того, что я такая пухлая и выделяюсь на их фоне.

И главное, что случилось в тот год: родители наконец-то купили небольшой дом, и мы переехали. Наш новый район не сильно отличался от старого и находился не так уж далеко. Но это был другой школьный округ, а значит, мне предстояло сменить школу.

Я и Марта

Непросто оказаться новенькой в шестом классе. Я никого там не знала, если не считать двух девочек, знакомых по скаутскому движению. Друзей у меня не было. Что еще страшнее, в школе Линкольна учились совсем по другой программе, более глубокой, чем в моей старой школе, так что мне приходилось много заниматься, чтобы не отставать от класса. Но я сказала себе, что и сквозь эту очень черную тучу пробивается луч света. Имя ему: больше никакого Роберта.

Роберт был новеньким в моей старой школе, и он очень отличался от всех: какой-то дикий, одетый в вещи, которые были ему велики. Они были очень неопрятными. Прическа тоже. Даже черты лица казались какими-то неопрятными. К тому же он страдал недержанием. При этом его сестра Джин обладала буквально идеальной внешностью: у нее были красивые вьющиеся волосы, она мило одевалась и хорошо училась, возможно даже лучше всех в классе. Роберт же получал такие ужасные оценки, что о них и говорить нечего. В классе он был изгоем. Как правило, его либо чурались, либо высмеивали.

Может быть, из-за того, что по сравнению с другими ребятами я была к нему не так жестока, Роберт на меня запал. Он начал провожать меня до дома. Иногда дарил мне маленькие подарки. Все это тянулось и тянулось. Когда мы переехали в новый дом и старая школа осталась позади, я думала, что на этом его преследования закончатся. Как бы не так. Помню, мы всего несколько дней прожили на новом месте, я стояла у двери. Моя сестра Марта что-то спросила у меня про Роберта, и я выложила ей все, что думаю о его навязчивом внимании. Я не знала, что в это время снаружи Роберт прятался за деревом. Он все слышал. Я никогда не забуду выражение шока и боли на его лице, когда он вышел из укрытия и кинулся прочь. Я чувствовала себя мерзко. Больше мы не виделись, но, по слухам, он так и остался в классе бельмом на глазу, а потом сдружился с другим изгоем. Они стали ходить на охоту. Через несколько лет, когда они баловались с ружьями в подвале дома Роберта, его друг застрелил его. Все это подали как несчастный случай: просто дети играли с оружием.

…Летние дни были отданы прогулкам на солнце, мысли наконец могли течь свободно. Было так жарко и влажно – будто тебя заворачивали в горячий компресс. Я плавала, занималась тем, чем обычно занимаются летом, и много читала – все, до чего могли дотянуться мои маленькие загребущие ручонки. Литература была для меня великим побегом, путешествием в иные миры. Я жаждала узнать все и обо всем, что находилось за пределами Хоторна. Еще мы всей семьей ездили в гости к бабушке с дедушкой и к тетям с дядями. Обычное детство обычного ребенка. Сейчас оно помнится смазанно, за исключением этого тягучего, засевшего глубоко в животе страха при мысли о возвращении в школу.

Хоторн-Хай была моей третьей школой. Не могу сказать, что она вызывала у меня больше теплых чувств, чем прежние. Здесь я тоже нервничала, однако мне действительно нравилось ощущение свободы и независимости, которое появилось с переходом в средние классы, где с тобой обращались немного как со взрослым. Родители ясно дали мне понять, что ждут высоких результатов. И если бы они не подталкивали меня в этом направлении, думаю, я просто сбежала бы в страну грез. Я по-прежнему пыталась разобраться, кто я, но уже тогда знала, что мне место в творческой среде.

Моя мама любила посмеяться над актерами. Отработанным жестом она расслабляла кисть и манерно восклицала: «Ах, ты у меня такая актриса». От этого я только сильнее психовала и злилась, а что может быть хуже доведенного до белого каления подростка? Нет-нет, моя жизнь вовсе не была ужасной – она была благословенной. Родители не жалели для меня любви. Но меня не покидало ощущение раздвоения личности, будто вторая личность была потеряна, погребена где-то, не выражена, недостижима и скрыта.

В средней школе я вела себя примерно и училась пусть не на отлично, но в целом хорошо. Вообще мне нравились занятия, где нам задавали читать книги, а еще легко давалась геометрия – похожая на пазл, который нужно собрать. Первым делом я отметила, насколько более по-взрослому здесь выглядят девочки, и особенно то, как они одеваются. Я сразу же стала чрезвычайно стесняться своей одежды, которая была либо слишком унылой, либо слишком тесной, либо все вместе. Мама одевала меня, как в прежние времена наряжали маленьких американок из приличных семей, из обуви у меня были грубые туфли. Я же хотела носить обтягивающие черные штаны и широкую свободную рубашку, или свитер задом наперед, как битники, или что-то брутальное и дерзкое. Или, на крайний случай, нечто яркое, цветастое и с бахромой. Но когда мы с мамой шли по магазинам, она сразу же направлялась к белым блузкам с круглым воротничком и темно-синим юбкам. Когда речь заходила о предпочтениях в одежде, мы с ней всегда оказывались на разных полюсах.

Когда я повзрослела, жизнь наладилась. Я начала сама шить одежду. Я дурачилась с вещами, некоторые из которых и так были подержанные: отрывала рукава от одной кофточки и приделывала к другой. Увидев один такой гибрид, моя, наверное, первая настоящая подруга Мелани прокомментировала: «Отстой».

Но дольше всего я не расставалась с платьем, которое досталось мне от дочери одной из маминых подруг. Я даже сейчас отлично его представляю: розовое хлопковое платье с широкой юбкой, которая шикарно развевалась. Позже папа взял меня к Тюдору Сквэру, одному из своих клиентов в швейной промышленности. И я помню, как получила два ярких очень классных твидовых прикида в клеточку, которые носила довольно долго.

К своим четырнадцати я уже красила волосы. Хотела быть платиновой блондинкой. И на экране нашего черно-белого телевизора, и в кинотеатре, где показывали фильмы в цвете, такой оттенок выглядел как-то особенно ярко и эффектно. В мое время Мэрилин Монро была самой известной платиновой блондинкой на экране: такая харизматичная, с мощнейшей аурой. Я проецировала ее образ на себя, хотя и не могу объяснить это точнее. Чем старше я становилась, тем сильнее выделялась внешне в семье и тем больше меня тянуло к людям, с которыми, как мне казалось, меня связывают некие значимые узы. В случае с Мэрилин я чувствовала уязвимость и особый тип женственности, который, по моим ощущениям, был у нас общим. Мэрилин поражала меня как человек, который сильно нуждался в любви. Это было задолго до того, как я узнала, что она выросла в приемной семье.

Моя мама красила волосы, так что у нас в ванной была перекись. В первый раз я не угадала с пропорциями и в итоге ходила ярко-рыжей. С тех пор я сменила по меньшей мере цветов десять. И с макияжем я экспериментировала. Например, прошла через этап обожания мушек: иногда я приходила в школу с лицом, напоминавшим картинку в детских журналах из серии «соедини точки». Со временем я набила руку, но эксперименты мне по-прежнему нравились.

В четырнадцать я была мажореткой[8]: носила сапожки на шнуровке, кивер и юбку, которая мало что прикрывала, маршировала и жонглировала жезлом. Художественная ходьба давалась мне куда лучше, чем жонглирование. Я вечно роняла жезл, и, естественно, приходилось нагибаться и подбирать его, что добавляло в программу выступления нечто незапланированное.

Я также присоединилась к женскому клубу – так было принято и дело того стоило. Эти школьные клубы и общества были весьма занятными – уверена, социологи или антропологи нашли бы там прелюбопытнейший материал. Каждая группа имела выраженную индивидуальность, а дух соперничества зашкаливал. Но и плюсов было множество. Если ты школьница в поиске идентичности, в клубе ты можешь почувствовать себя «своей». Девочки разного возраста, от выпускниц до недавно перешедших в среднюю школу, называли друг друга сестрами, и внутри сообщества царила атмосфера товарищества и дружбы. Новеньким только нужно было пережить испытания в ночь посвящения, которую устраивали «сестры».

Через некоторое время я оттуда ушла. Не помню в точности, как все случилось, но некоторые мои друзья не понравились «сестрам». Они начали говорить мне, с кем я могу общаться, а с кем – нет. Меня это оскорбило.

Для учителей я не была головной болью, но иногда меня оставляли после уроков – ничего криминального, обычные прогулы. Я просто уходила в местное кафе выпить рутбира[9] и не возвращалась. Хуже всего в этих наказаниях было то, что приходилось сидеть в школе и писать одно и то же бессмысленное предложение снова и снова, тысячи раз. Я заметила, что одна девочка, К., вверху каждой страницы писала «ИМИ». Когда я спросила ее, зачем она это делает, она слегка удивилась моему невежеству, но доступно объяснила, что сокращение расшифровывается как «Иисус, Мария и Иосиф».

К. исключили из католической школы. Когда меня наказывали, лучше всего было сидеть рядом с ней. Крупная, задиристая, с вечной жвачкой – это была ирландка со светло-рыжими волосами и обычными для всех подростков прыщами. За драки ее вечно оставляли после уроков. Заслуженно или нет, но ее называли местной шлюхой. В маленьких городах, таких как наш, было очень легко попасть в жестокие тиски общественного мнения. Быть заклейменной позором. Тем не менее мы с К. подружились. Меня всегда интересовали такие прямолинейные личности. Завораживала исходящая от них сила. Я тоже хотела стать опасной и по-прежнему стремилась себя защитить. Но я опасной не была – пока.

У меня была и другая подруга, чья мама работала медсестрой. Как-то раз она сказала, что собирается на каникулы во Флориду. «Ух ты, везучая!» – отреагировала я. Как же мне хотелось выбраться из этого городка! Идея отправиться во Флориду отдыхать представлялась очень экзотичной – тем более что я родилась во Флориде и с тех пор никогда там не была. На самом же деле она поехала в Пуэрто-Рико, чтобы сделать аборт. Когда она вернулась, я посмотрела на нее и выдала: «Надо же, ты совсем не загорела». Она только взглянула на меня. Я-то и не знала, что она залетела. Никто мне ничего не говорил.

У меня было множество мальчиков, но обычно я встречалась только с одним за раз, потому что так принято в таких маленьких, чопорных городках, где репутация создается и теряется за секунды. Я месяц-два встречалась с одним мальчиком, а потом находила другого. Секс я обожала. Думаю, у меня его было даже слишком много, но проблемы в этом я не видела, считая это абсолютно естественным. Однако в то время в моем городе сексуальная энергия подавлялась или, по крайней мере, скрывалась. Предполагалось, что девочка встречается с мальчиком, он делает ей предложение, она хранит девственность, потом выходит замуж и рожает детей. Мысль о том, чтобы попасть в кабалу подобной традиционной провинциальной жизни, внушала мне ужас.

Иногда по ночам я с какой-нибудь подружкой ездила в местечко Тотова, неподалеку от Патерсона, где жили бабушка с дедушкой. В те времена за Тотовой закрепилась дурная слава, главная улица и вовсе была известна как панель. Это был проспект, по которому шаталось множество ребят. Девочки демонстрировали свои самые откровенные и вульгарные наряды, а парни фланировали по улице в поисках подружек. Я выбирала себе понравившегося мальчика и гуляла с ним. Там еще устраивали зажигательные танцы. В моем городе были только белые ребята, а на этих сборищах толпа оказывалась смешанной. Музыку там играли просто невероятную – жаркую, негритянскую, и все отрывались по полной.

В какой-то момент я приохотилась ездить в Нью-Йорк – в то время билет стоил меньше доллара. Больше всего мне нравилось гулять по Гринвич-Виллидж, кварталу на западе Манхэттена. Я приходила часов в десять утра, когда цыгане и битники еще спали и все было закрыто. Просто бродила там, в поисках всего и сразу, а не чего-то конкретного, впитывая и запечатлевая в памяти все вокруг. Искусство, музыку, театр, поэзию – и ощущение, что все пути открыты, нужно только выбрать тот, который ближе всего. Я отчаянно хотела жить в Нью-Йорке и войти в мир искусства. Дождаться не могла, когда окончу школу.

И вот наконец я выпустилась – летом 1963 года. Церемонию вручения дипломов проводили на школьном футбольном поле. В тот день было невыносимо, невообразимо жарко, и я буквально плавилась в своей выпускной мантии и шапочке. Кажется, всю среднюю школу я чувствовала себя не в своей тарелке, и такой финал был вполне закономерен.

Семья. Рождество

И что – я собрала чемодан, помахала всем на прощание, села в автобус и поехала, глядя, как за окном проплывает Нью-Джерси и надвигаются небоскребы Нью-Йорка? Вовсе нет. Я пошла в колледж.

Колледж Сентенари в Хэкеттстауне был женским методистским учебным заведением, возглавляемым какими-то очень пожилыми леди с Юга. На самом деле это был последний этап подготовки к респектабельной семейной жизни. Когда-то я относилась к колледжу как к «исправительному заведению для благородных девиц», что он, по сути, собой и представлял. Вот только я не была благородной девицей и не хотела, чтобы меня перевоспитывали. Мое перевоспитание пройдет совсем, совсем иначе.

С самого начала предполагалось, что я продолжу образование. Я говорила родителям, что хочу в школу искусств – желательно в Род-Айлендскую школу дизайна. Но там учиться пришлось бы четыре года, а это было дорого – нам не по карману. Поэтому компромиссом стало двухлетнее обучение.

Я вовсе не была уверена, что мечтаю о колледже. Я хотела только вырваться в мир и творить. Думаю, маме идея колледжа нравилась, потому что она считала, что с моей застенчивостью я больше нигде не приживусь, а если заскучаю по родным, то смогу добраться до дома за полтора часа. Итак, осенью я отправилась в Хэкеттстаун.

В колледже было несколько хороших профессоров. Доктор Терри Смит преподавал американскую литературу, которую я обожала, больше всего – Марка Твена и Эмили Дикинсон. А еще мне нравились преподаватели искусствоведения, Николас Орсини и его жена Клаудия, и я немного занималась живописью, когда училась там.

Этот колледж не предполагал непомерной нагрузки. По желанию можно было выбрать самые легкие предметы и при этом ходить на все общественные мероприятия в другие колледжи, что заменяло клуб знакомств.

На второй год я познакомилась с парнем по имени Кенни Уинарик. Через некоторое время после того, как мы начали встречаться, Кенни привез меня к своей матери, в ее чудесную нью-йоркскую квартиру. И когда я стояла там и наслаждалась видом с балкона, мои мечты о жизни в мегаполисе обрели второе дыхание. Здесь все было как надо. Безупречно. Просторные комнаты не ломились от декора и при этом не выглядели чересчур строго. Образцовое пространство для идеальных людей. Людей, которым нравилось быть жителями Нью-Йорка. Эта довоенная постройка носила название «Эльдорадо».

В то время подобная мифологическая отсылка для меня почти ничего не значила, если не считать, что все это было изумительно, волнующе – точь-в-точь из моих самых смелых грез. Рано еще было проводить параллели между моими поисками себя и тем, как конкистадоры пытались найти легендарную золотую страну. Но, оглядываясь назад, я понимаю, что моя встреча с обаянием Нью-Йорка была сродни вступлению в драгоценные врата Эльдорадо. Я примкнула к новым конкистадорам, увлеченным охотой за небывалыми сокровищами в неизведанном, манящем перспективами городе.

Звучит довольно серьезно. В каком-то смысле так все и было. Собранная и целеустремленная, я одновременно плыла по беспокойному морю быстро сменяющихся эмоций. Не думаю, что я страдала биполярным расстройством, депрессией, шизофренией или чем-то в этом роде. Считаю, что была вполне нормальной, но в состоянии расширенного сознания мы смотрели на мир под новым, необычным углом.

Тогда и начались психоделические эксперименты. Глэдис, мама Кенни, работала психоаналитиком. Ее силой, любознательностью и жаждой жизни я восхищалась от всего сердца. У ее детей была здоровая самооценка, и относились они к себе с юмором, чем превосходили большинство людей в моем городе. Проще говоря, в этом было изящество. По долгу службы Глэдис участвовала в лекциях, конференциях и собраниях по своей специальности. Так она получила приглашение и на сеанс с Тимоти Лири[10]. Она не смогла на него пойти, поэтому отправились я и Кенни. Думаю, тогда Лири еще преподавал в Гарварде или его как раз собирались уволить. И Алан Уотс[11] тоже там был. Недавно вышел труд Лири «Психоделический опыт: руководство на основе “Тибетской книги мертвых”», и, полагаю, смысл всех этих сымитированных «опытов» был в том, чтобы и далее легитимизировать их страсть к ЛСД и его терапевтические возможности.

День нашего «путешествия» настал, и мы отправились в один из самых красивых домов, которые мне когда-либо приходилось видеть. Он находился в восточной части Манхэттена, между Мэдисон-авеню и Пятой авеню. Элегантное здание с резными дверями, коваными железными перилами и решеткой на входе. Нас провели в комнату на первом этаже, где несколько человек сидели в кругу на ковре. Лири рассказывал про чакры, стадии сеанса и советовал нам расслабиться и позволить себе быть в потоке. Никаких наркотиков, еды и напитков – только советы и наставления по поводу того, как может проходить ЛСД-терапия. Фактически она основывалась на ментальном путешествии по разным уровням сознания, известном под названием «бардо».

В те времена идеи Лири поражали новизной, и на него довольно серьезно давили из-за самого учения и употребления наркотиков. Мы уселись в кругу рядом с остальными и внимали сладкому пению Лири о стадиях расширения сознания, которых мы достигнем – если, конечно, решимся на этот опыт. И мне, и Кенни было интересно, оба мы хотели узнать нечто новое, поэтому слушали внимательно. Лекция длилась целую вечность, и я надеялась, что будет перерыв на еду, но не тут-то было. Мы сидели, часы шли, а профессор Лири и Алан Уотс все говорили об уровнях сознания. Наконец нас попросили познакомиться друг с другом.

В тот день на лекцию пришли самые разные люди, не просто хипстеры или студенты. Бизнесмены и бизнес-леди, доктора, наши и заграничные, несколько опрятно одетых персонажей из тех, что живут на респектабельной окраине, несколько местных творческих людей и, разумеется, психоаналитики. Один человек внушал мне беспокойство, потому что буквально излучал неприятие. Держался он особняком, будто пришел просто понаблюдать. Одет в обычную белую рубашку и темно-серые брюки. С залысинами, гладко выбритый. И конечно, когда настало «время познакомиться», меня посадили напротив него. К тому моменту я вся изнервничалась, страшно проголодалась и образец любезности собой не являла. Так что я с самого начала ополчилась на бедного мужчину и начала задавать ему неожиданные вопросы. Выяснилось, что он представитель то ли ЦРУ, то ли ФБР. Для Лири это было как гром среди ясного неба…

Отец у Кенни тоже был примечательный. Он владел компанией Dura-Gloss, производившей лак для ногтей, – моя мама им пользовалась. Мне нравилось, в каких маленьких флакончиках он продавался. Казалось, мне предопределено было встречаться с Кенни. Моя мама, видимо, тоже так считала, потому что она потихоньку обрабатывала парня на предмет серьезных отношений со мной. Я полагала, что он замечательный, но, прежде чем остепениться, мне хотелось исследовать мир и понять, кто я такая. По-моему, он хотел того же. В итоге Кенни продолжил учиться, чтобы получить магистерскую степень.

Что до меня, то я получила диплом кандидата в бакалавры гуманитарных наук. И нашла работу в Нью-Йорке, но жить там не могла: денег на аренду не хватало, приходилось ездить туда-сюда, и это было невыносимо. Я часами искала квартиру, но мне не удавалось найти ничего хотя бы отдаленно подходящего. Помнится, как-то раз я пожаловалась на это моей начальнице Марии Кефоре. Мария, очень красивая украинка, сказала: «О, не беспокойся. Приходи, посмотри мое жилье. Всего 70 долларов в месяц». «Боже мой, разве бывают такие цены? – подумала я. – Что же это за жилье такое?» Но вышло все отлично. Квартира была в Нижнем Ист-Сайде, где в тот момент жило много украинцев и итальянцев и арендная плата регулировалась государством.

С помощью Марии я нашла четырехкомнатную квартиру всего за 67 долларов на Сент-Маркс-Плейс. И в первый вечер в новом доме, лежа в кровати и прислушиваясь к уличным звукам, я чувствовала, что наконец-то, впервые за двадцать лет, оказалась там, где начнется моя новая жизнь.

Мне говорили, что у меня европейская внешность

3. Щелк-щелк

В детстве я ненавидела свою внешность и все-таки не могла перестать смотреться в зеркало. Возможно, были одна-две фотографии, которые мне нравились, но на этом все. Смотреть на себя со стороны было для меня ужасным испытанием. В итоге подсматривающая, как будто случайная, пикантная съемка примирила меня с фотографированием, но тогда слово «вуайеризм» еще не входило в мой словарный запас. Откуда мне было знать, что в том числе благодаря этому лицу Blondie станет легко узнаваемой рок-группой?

Крадет ли фотография душу? А что, если аборигены были правы? Что, если фотографии – вклад в некий нематериальный банк образов, своего рода визуальные хроники Акаши?[12] Вещественные доказательства, улики, которые позволяют изучить глубинные, темные тайники наших душ? Меня фотографировали тысячи раз. Это множество краж и множество улик. Иногда на этих фотографиях я вижу такое, чего никто больше не считывает. Например, едва заметный проблеск моей души, мимолетное отражение в линзе объектива… На моем месте к этому времени вы бы уже наверняка засомневались, осталась ли у вас еще душа. Есть у меня одна газоразрядная фотография, сделанная на каком-то фестивале нью-эйджа, – предположительно на ней моя аура. Да, похоже, какая-то часть души по-прежнему при мне.

Работала я в месте практически бездушном: на оптовом складе посуды, расположенном в доме № 225 на Пятой авеню. Огромное здание под завязку забили всем, что имело хотя бы отдаленное отношение к домашней утвари. В мои обязанности входило продавать свечки и кружки закупщикам из бутиков и торговых центров. На работу мечты это походило слабо. Я подумывала стать моделью, раз уж я хорошенькая, – в конце концов, в выпускном альбоме я значилась как «первая красавица». Познакомившись с фотографами Полом Уэллером и Стивом Шлезингером, которые снимали для каталогов и книжных обложек, я решила сделать себе портфолио. Среди снимков были мои портреты с разными прическами и кадры, где я в черном спортивном купальнике демонстрирую позы из йоги. О чем я думала? На какую работу я в принципе могла рассчитывать с такими несуразными фотографиями? Ответ: на разовую.

Потом в The New York Times я увидела объявление о том, что требуется секретарь, название компании не упоминалось. Заказчиком оказалась BBC. Это было всего лишь первое знакомство, которое потом вырастет в мою долгую нежную дружбу с Великобританией. Работой меня обеспечило вдохновенное письмо, которое мне помог сочинить дядя. Наняв меня, в BBC поняли, что я не очень хорошо справляюсь, но все-таки не уволили, и я прижилась. Научилась работать с телексом[13], а еще познакомилась с интересными людьми – Алистером Куком, Малкольмом Маггериджем, Сюзанной Йорк, – которые приходили в офис-студию, чтобы провести радиоинтервью.

Встретилась я и с Мухаммедом Али. Ну, не совсем встретилась. «Кассиус Клей[14] придет дать интервью для телевидения», – сказали мне, так что я спряталась за углом, и – ух ты! – этот мощный красивый мужчина зашел в студию и закрыл дверь. Студия была звукоизолирована, а наверху имелось маленькое окошко, и я решила, что с моей хорошей физической подготовкой я легко ухвачусь за подоконник, подтянусь и посмотрю, как идет запись. Однако, подтягиваясь, я громко пнула ногой стену. Али тут же резко обернулся и посмотрел прямо на меня. Его взгляд пригвоздил меня к месту, я буквально онемела. Его реакция была молниеносной, инстинктивной, характерной для абсолютного чемпиона его уровня… Я быстро спрыгнула на пол, вся дрожа от такого первобытного знакомства. У меня могли бы быть серьезные неприятности, особенно если бы они уже начали съемку, но, к счастью, больше никто в студии меня не видел.

Офисы BBC в Нью-Йорке располагались в Интернешнл-билдинг на территории Рокфеллеровского центра, прямо напротив величественного собора Святого Патрика. Насколько я помню, когда я там работала, на Пятой авеню было двустороннее движение и поток машин не иссякал. С южной стороны собор выходил на элитный торговый центр. Перед Интернешнл-билдинг стояла и до сих пор стоит огромная статуя Атланта, держащего земную сферу. За ним находится Рокфеллер-плаза, где на праздники устраивают каток и ставят большую елку. Летом на месте катка работает уличное кафе. Сразу за катком располагается здание NBC, а неподалеку – офисы компании Warner Bros.

Я любила гулять мимо витрин магазинов и среди небоскребов и всегда старалась дойти до одного из моих любимых персонажей, Мундога. Этот высокий бородатый мужчина в рогатом шлеме, как у викингов, представлял собой любопытное зрелище. Он стоял на углу Шестой авеню и Тридцать пятой улицы, в порыжевшем плаще, с шестом, похожим на копье, и продавал небольшие сборники своих стихотворений. Теперь о Мундоге написано в «Википедии», но в те времена очень немногие прохожие знали, что это за фрукт. Большинство просто держалось от него подальше или вообще не обращало внимания – всего лишь очередной полоумный чувак, которого лучше либо избегать, либо не замечать.

Некоторые полагали, что это просто эксцентричный слепой бездомный, но его личность этим не исчерпывалась. Мундог был еще и музыкантом. У него была квартира на окраине, но он строго отделял частную жизнь от того образа, в котором появлялся на публике. Он сам придумывал музыкальные инструменты и записывался в студии, и большинство ньюйоркцев вскоре начали им восхищаться. Практически местная достопримечательность, истинно нью-йоркский персонаж, он иногда зачитывал свои стихи спешащим по делам бизнесменам и туристам. Это был большой оригинал, и многие с нежностью называли его викингом – даже те, кто ничего не знал о его вкладе в искусство.

Появлялись и более зловещие персонажи: молчаливые люди в черном, продававшие небольшие газеты и буклеты. Они были серьезные, напряженные, немного пугающие, отчего, конечно, становились только интереснее. Они называли себя «последователями Процесса» – от Церкви процесса Последнего суда[15] – и в своем рвении выглядели жутковато, но вместе с тем интригующе. Всегда группами и никогда поодиночке, они стояли по углам центральных улиц, одетые в свою якобы военную черную форму.

В то время сайентология[16] еще не распространилась, но культы, коммуны и радикальные религиозные движения появляются и исчезают всегда. Я мало что знала о сайентологии и Церкви процесса, но с уважением относилась к преданности идее, во имя которой эти люди стояли и проповедовали на улицах «четким пацанам». Они бродили и по южной части Манхэттена, где в Вест- и Ист-Виллидж находили более благожелательных слушателей.

Это был бизнес, это была религия, это был культ; может быть, он до сих пор существует, хотя, по-моему, они больше не называют себя последователями Процесса.

Я приехала в Нью-Йорк, чтобы стать человеком искусства, но рисовала мало, если рисовала вообще. В значительной мере я оставалась туристом, который просто исследует места, ищет приключений и знакомится с новыми людьми. Я экспериментировала со всем, чем только можно, пытаясь выяснить, к какому типу творческих людей себя отнести – и вообще творческий ли я человек. Я вникала во все, что Нью-Йорк мог мне предложить, – во все андеграундное и запрещенное и во все светское – и с головой бросалась туда. Признаю, что не всегда вела себя разумно, но я многому училась, выявляла все новые грани и не сдавалась.

Меня все сильнее и сильнее влекла музыка, тем более что мне не нужно было далеко ходить, чтобы ее послушать. Клуб Balloon Farm, позднее переименованный в Electric Circus, находился на Сент-Маркс-Плейс, где я жила, между Второй и Третьей улицами.

Задаю ритм в Mudd Club

У старого здания, где устраивались шоу, была своя непростая история: от воровского штаба до украинского дома престарелых, от польского народного дома до ресторанного комплекса. Вся округа была итальянская, польская и украинская. Каждое утро по дороге на работу я видела женщин в платочках, с ведрами воды и метлами, они отмывали тротуары после всевозможных событий минувшей ночи. Ритуальный атавизм бывшей родины.

Однажды вечером, когда я проходила мимо Balloon Farm, играли The Velvet Underground, и я зашла внутрь, в ослепительный взрыв цвета и света. Все было таким бешеным и прекрасным! Интерьер придумал Энди Уорхол, который к тому же отвечал за свет. The Velvets были великолепны. Потрясающий Джон Кейл с гудящей и визжащей электронной скрипкой, Лу Рид, предшественник панка, с его невероятно крутым протяжным голосом и сексуальной ухмылкой, Джерард Маланга[17], кружащийся в вихре кожи и плетей, и Нико, с ее низким голосом, эта властная загадочная северная богиня…

А потом в театре Anderson я увидела Дженис Джоплин. Меня восхитили чувственность и страстность ее выступления: как пело все ее тело, как она хватала стоящую на рояле бутылку ликера, делала большой глоток и пела во всю мощь бесноватой техасской души. Я никогда не видела на сцене никого, подобного ей. У Нико был совершенно иной подход к выступлению: она просто стояла неподвижно, точно статуя, и пела свои торжественные песни. Совсем как известная джазовая певица Кили Смит – та же статичность, хотя и другой тип музыки.

Я ходила на мюзиклы и в андеграундный театр. Я покупала журнал Backstage, отмечала для себя все кастинги и пополняла бесконечные ряды дарований, которые вместе со мной никогда не проходили дальше первого этапа. В Нижнем Ист-Сайде также была сильная джазовая сцена со злачными местами вроде The Dom, знаменитого Five Spot Cafe и Slugs’. Что касается Slugs’, то именно здесь можно было услышать звезд вроде Sun Ra, Сонни Роллинза, Альберта Эйлера и Орнетта Коулмана – и оказаться за одним столиком с Сальвадором Дали. Я познакомилась с несколькими музыкантами. Помню, как заявлялась на некоторые свободные, импровизированные встречи вроде хеппенингов[18], где играли The Uni Trio и The Tri-Angels – расслабленная, абстрактная музыка. Там я немного пела и пробовала играть на ударных и других инструментах. То же самое мы делали в The First National Uniphrenic Church and Bank. Возглавлял эту группу некто Чарли Саймон из Нью-Джерси, который позднее придумал себе имя Чарли Ничто. Он делал скульптуры из автомобильной стали, которые называл «дингуляторами», – на них можно было играть, как на гитаре. Позже он написал книгу о приключениях некой Трейси, детективный роман со своеобразным юмором. Для него не существовало ограничений в музыке, изобразительном искусстве и литературе – свободный дух, скорее битник, чем хиппи. И он меня заинтересовал. Мне нравилось ощущение любопытства, потому что я любопытна по натуре. Если бы кто-то другой пришел ко мне и сыграл мелодию из тибетского храма на фоне хихиканья и рычания, мне все равно понравилось бы.

Шестидесятые были эпохой хеппенингов. А еще в те годы сцена стремительно развивалась в нью-йоркских лофтах, где проводилось множество отличных вечеринок и мероприятий. Лофты на Канал-стрит и в Сохо представляли собой старые производственные помещения, и жить там было незаконно. Но стоили они дешево – от 75 до 100 долларов в месяц, так что все люди искусства снимали эти огромные, в двести квадратных метров, помещения. И там мы исполняли нашу антимузыку. Чарли играл на саксофоне. Суджан Сури, забавный индиец с животиком, как у Будды, студент философского факультета, отбивал ритм на индийских барабанах табла. Фусаи, землячка Йоко Оно, делала вид, что поет очень высоким голосом. Я не помню, ударяла ли я палочками или пела скримингом – наверняка и то и другое. Наш барабанщик, Токс Дрохар, был в розыске – полагаю, что он скрывался, из-за чего сменил имя и исчез. А потом он ушел жить к своей девушке в какую-то лачугу в горах Смоки-Маунтинс в большой резервации чироки.

Мой начальник на BBC дал мне двухнедельный отпуск. Выбирать время самостоятельно я не могла – мне выделили две недели в августе. Это была самая жаркая и отвратительная летняя пора. Художник Фил Оренстейн тогда творил всякие штуки из пластика: делал надувные подушки, мебель и сумки, рисунок на которые наносился шелкографией. Ему нужен был помощник, чтобы крепить к сумкам ручки. И вот я, на его маленьком пластиковом заводе, завязывала узлы и отрезала концы горячим ножом. На такой жаре пластик бешено испарялся. Мушки так и плясали у меня перед глазами. Думаю, частичку рассудка на этой работе я точно оставила.

Но у меня было две недели отпуска, и мы с Чарли Ничто решили на мои заработанные 300 долларов навестить Токса и его глубоко беременную подругу, Дорис, в Чироки. Мы отправились туда, остались на неделю и умудрились потратить все мои деньги. На BBC я вернулась вся в комариных укусах, продолжали кружить и мушки перед глазами – от токсичных испарений и щедрых доз марихуаны. Но я ни о чем не жалею: Смоки-Маунтинс прекрасны, и я сама никогда не отправилась бы в Чироки и не посидела бы на шатких стульях вместе со старожилами индейцами, что жевали табак и сплевывали в банки из-под краски.

В 1967 году The First National Uniphrenic Church and Bank записали альбом The Psychedelic Saxophone of Charlie Nothing на студии Джона Фэи[19] Takoma. Но я к тому времени ушла из группы. С BBC я тоже уволилась, поняв, сколько времени отнимает эта работа. Я устроилась в хэдшоп[20] Джефа Глика и Бена Шавински на Восточной Девятой улице – он стал первым в своем роде в Нью-Йорке. Трубки, плакаты, бонги, футболки с яркими принтами, курево – все как обычно, но тогда это казалось чем-то из ряда вон. По соседству находилась необычная витрина с грязными окнами, обклеенными пожелтевшими от времени открытками. Старуха, хозяйка магазина, жила в задней части дома. В своей шали она походила на сказочного персонажа. Рядом располагалась круглосуточная забегаловка под названием «Веселка», что по-украински значит «радуга». Когда старуха наконец померла, ее лавочку присвоили, чтобы расширить кафе.

Хэдшоп находился буквально через улицу от моего дома на Сент-Маркс-Плейс, так что никакой долгой дороги. И там было весело. В магазинчик заходили люди из самых разных частей города, и работала я в удовольствие. Хэдшоп – идеальное место для знакомства с теми, кто не прочь нарушить правила.

Отец Бена был художником, а сам Бен – скульптором, дизайнером мебели и строителем, легким в общении и очень милым ловеласом. Мы начали встречаться, и друг с другом нам было очень интересно. В итоге мы познакомились с парнями из Калифорнии, которые жили коммуной – в Лагуне-Бич, если не путаю. У Бена были планы переехать и обосноваться там же, и он хотел, чтобы я поехала с ним. Он мне действительно нравился, но я не могла все оставить и слепо следовать за ним. Я по-прежнему занималась музыкой и по-настоящему расстроилась, когда он предложил мне бросить все и присоединиться к нему. Какое-то время я сомневалась, правильно ли поступила. В итоге через несколько лет он вернулся. У Бена был очень модный микроавтобус «Фольксваген», который он замечательно обставил, но, к несчастью, стоило ему добраться до Калифорнии, как его минивэн уничтожил оползень.

Однажды в мою обитель заглянули два симпатичных длинноволосых парня в коже – два бунтаря, бунтующих без всякой причины. Эти пирсингованные юнцы прижались к стойке, попросили сигаретную бумагу и принялись отчаянно флиртовать. Мне понравился тот, что постарше, – имени его я сейчас не вспомню, – потому что он был милый, застенчивый и общаться с ним было легко. Второй, дерганый, просто стоял, пялился на меня и иногда отпускал какую-нибудь остроту, пытаясь казаться смешным. Этого второго звали Джоуи Скэггс. Через несколько дней Джоуи вернулся в магазин уже без друга. Был День святого Валентина, и он пришел увидеть девушку с губами в форме сердца.

Он пригласил меня в свой экстравагантный лофт на Форсайт-стрит. Джоуи действительно был человек на все времена. У себя наверху он держал три байка: по-настоящему мощные мотоциклы, один из них – «Мото Гуцци», один британский. Как он затащил их по лестнице, понятия не имею. К тому же он не был чужд искусству перформанса. Одно из своих самых знаменитых шоу он проводил на Пасху на Сентрал-Парк-Шип-Медоу: нес на спине огромный крест. Во время демонстрации за мир Джоуи таскал его по парку. Длинноволосый, тощий, он чем-то напоминал Христа, хотя кожаные штаны и байкерские ботинки выбивались из образа. На большом валуне на краю поля он позировал корреспондентам под крестом, точно Христос на пути к Голгофе.

У Джоуи был друг, который снимал фильмы. Очень симпатичный, хотя его имени я тоже не помню. Однажды Джоуи пригласил меня к себе, и когда я пришла, он схватил меня, стал срывать с меня одежду, целовать, ласкать мою грудь и другие части тела. Потом швырнул меня на кровать. Раззадорил он меня так, что я уже готова была сдернуть с него штаны. Но он не позволил мне, отстранился, встал, и из тени вылез этот придурок с камерой. Я лежала там обнаженная, распластанная, возбужденная – и вдруг на меня уставилась эта штука, это всевидящее око с вуайеристом в придачу. Адреналин зашкаливал. Я растерялась, разозлилась, чувствовала себя преданной и униженной, но в то же время распалилась. Мне одновременно хотелось и выбить ему зубы, и заняться с ним сексом. Завизжать, расплакаться, одеться или продолжать? Я по глупости решила сыграть крутышку. В конце я залезла на небольшой постамент и изображала статую. Все это есть где-то на пленке. Не спрашивайте меня, что с ней стало. Полагаю, затерялась где-то в дебрях шестидесятых.

На самом деле это было очень типично для Джоуи, который всегда позиционировал себя как профессионального медийного пранкера. За годы нашего знакомства я не раз смеялась над его выходками: фальшивая реклама собачьего борделя, про который в итоге вышел новостной репортаж, получивший «Эмми»; его компания Hair Today, «представившая» новый способ вживления волос – с использованием скальпов, снятых с трупов; его фальшивая секс-машина SEXONIC, которую, по его словам, конфисковали на канадской границе; его часы с детектором лажи (мигавшие, мычавшие и гадившие). Много всего было.

Я все еще хорошо помню лофт Джоуи. Эту часть Нижнего Ист-Сайда за все шестидесятые ни разу не перестраивали. Алфабет-Сити как он есть – преступный, опасный. Поэтому в любое время, завернув за угол ярко освещенной Хаустон-стрит на узкую темную Форсайт, я мчалась по улице, вбегала в здание и неслась вверх по деревянной лестнице, самой мрачной и пугающей из всех возможных. К Джоуи я влетала, задыхаясь от бега и крутого подъема. Он-то, наверное, думал, что я с ума по нему схожу и не могу дождаться встречи. В общем-то, правильно думал.

Пол Кляйн, муж моей близкой школьной подруги Венди Вайнер, предложил мне присоединиться к его команде. Мы просто собирались, пели песни, и я чувствовала себя на своем месте. Все началось по-домашнему, а в итоге превратилось в группу The Wind in the Willows, названную в честь знаменитой детской книги Кеннета Грэма[21]. Я получила работу (если это можно так назвать) бэк-вокалистки. Венди и Пол участвовали в движении за права чернокожих и поехали в штат Миссисипи, чтобы составить список афроамериканцев-избирателей. Стокли Кармайкл, организатор студенческого комитета в защиту прав чернокожих, сказал им: «Если вы не женаты, даже не надейтесь снять в Миссисипи одну комнату на двоих и не угодить в полицию», так что они поженились. Вернувшись, эта парочка переехала в Нижний Ист-Сайд, и наша дружба возобновилась. Я знала, что хочу выступать – пока еще точно не понимала как, но уверенности мне было не занимать.

Картина Роберта Уильямса

Тайны, страхи и ужасающий опыт Дебби Харри

Исправленный заголовок: «Блондинка из Джерси среди слащавых нюансов»

Пол был бородатый, огромный, словно медведь, мужик, похожий на фолк-исполнителя. Он пел и немного играл на гитаре. Очередной симпатичный ловкач. В то время, в середине шестидесятых, все ловили свой звездный шанс, а звукозаписывающие компании вели крупную игру: сидя на деньгах, они выделяли группам средства на жизнь и запись. Своего рода патронаж. А если альбомы не продавались – не вопрос, компания получала повод списать средства.

Пол как следует потрудился над тем, чтобы в итоге в Willows собрались восемь-девять человек. Питер Бриттен тоже играл на гитаре и пел, а заодно был женат на другой моей близкой подруге детства. Контрабасист Уэйн Кирби родился в Патерсоне, где жили обе мои бабушки, и приехал в Нью-Йорк учиться в Джульярде[22]. Айда Эндрюс, тоже из Джульярдской школы, – та еще штучка – отвечала за гобой, флейту и фагот. Еще у нас были клавиши, виброфон и струнные инструменты. Можно сказать, маленький оркестр. Исполнял он своего рода барочную фолк-музыку, но со всякими перкуссионными фокусами. Я играла на цимбалах, тамбуре и бубне. Наш продюсер Арти Корнфилд – на бонго. Он стал известен, когда вместе с Майклом Лэнгом организовал фестиваль Вудсток. У нас было два барабанщика, Антон Кэрисфорт и Гил Филдс. Еще был очень милый и открытый человек, Фредди Равола, которого мы называли «духовным наставником» за его оптимистичный настрой. Он работал нашим администратором. Правда, выступали мы не то чтобы много.

Летом 1968-го группа выпустила дебютный альбом The Wind in the Willows. Впервые мой голос звучал на записи. Сама я исполнила одну песню – Djini Judy. Однако, не считая ее, роль у меня была чисто декоративная: нечто хорошенькое, стоявшее на втором плане в хипповской одежде, с длинными русыми волосами на прямой пробор и тянувшее «о-о-о-о-о». Продюсер Арти Корнфилд работал на Capitol Records как «вице-президент по року» и, казалось, располагал неограниченным бюджетом, чтобы нас спонсировать. Альбом шел не быстро, так что Capitol пришлось дать нам хорошего пинка. Из всех выступлений я припоминаю только, как мы отыграли большой концерт в Торонто – на разогреве кавер-бенда, исполнявшего хиты группы Platters (кажется, они назывались The Great Pretenders). Но я точно помню, как Пол активно поощрял всех участников группы «стать ближе друг к другу» с помощью кислоты и свободной любви. Ха! Хороший ход. Но я на такое не покупаюсь.

Я побывала на Вудстоке с подругой Мелани и ее мужем Питером – и это была одна сплошная грязевая яма. Сокрушительный дождь. Люди прыгали в речку, чтобы смыть грязь, облеплявшую их с ног до головы. Мы вычерпали воду и переставили палатку повыше. Все было прекрасно, пока в ночи нас не заставили ее передвинуть, чтобы освободить место для посадки вертолета.

Помню группу Hog Farm из Сан-Франциско. Они организовали походную кухню и кормили там абсолютно всех – не преувеличиваю. Сотни тысяч людей. Замечательно. Я просто бродила везде сама по себе, разглядывала людей, с некоторыми знакомилась, смотрела выступления групп и ждала выхода Джими Хендрикса.

Из The Wind in the Willows я в итоге ушла. Мне нравилось выступать, я даже написала кое-что для второго альбома под названием Buried Treasure. Он так никогда и не вышел, а записи наверняка потерялись. Искать их я даже не стану. Я ушла из-за слишком разных взглядов на музыку и еще более серьезных личных разногласий, а также потому, что группа почти не выступала. Быть на подхвате, оставаться не более чем декоративным элементом – я это переросла. К тому же я понимала, что хочу попробовать себя в чем-то более роковом.

После того как мы с The Wind in the Willows разошлись, я съехалась с нашим последним барабанщиком, Гилом Филдсом. Это был парень необычной внешности, с пышной афропрической и поразительными голубыми глазами. Абсолютно ненормальный, но как барабанщик невероятно талантливый. На ударных он играл с четырех лет. Я покинула свое жилье на Сент-Маркс-Плейс и решила избавиться от всего лишнего, оставив себе только чемодан вещей, тамбур и крошечный телевизор, подарок мамы. И переехала к Гилу на Восточную Первую улицу, 52. Мне нужна была работа, и Гил посоветовал попытать счастья в клубе Max’s Kansas City. Он сказал: «Это такое место, где все тусуются». Раньше я никогда не работала официанткой, разве что в кафе в Нью-Джерси, когда еще училась в школе. Но владелец клуба, Микки Раскин, взял меня на работу.

В первый раз я попробовала героин именно с Гилом. Он был дерганый, несдержанный, легко возбудимый – человек-катастрофа. Если кто и нуждался в героине, то Гил. Я помню, как он насыпал тоненькую полоску серого порошка. И мы ее вдыхали. В тех случаях, когда я хотела забыть какие-то моменты своей жизни или впадала в депрессию, казалось, не было ничего лучше героина. Ничего[23].

Max’s Kansas City – место, которое стоило посетить. Для Нью-Йорка наступил очередной период расцвета, безграничного творчества, удивительных персонажей, и в центре народ зависал в основном в «Максе». Моя смена была с четырех до полуночи или с семи тридцати до закрытия. Джеймс Рэдо и Джером Раньи каждый день сидели в задней комнате, сочиняя мюзикл «Волосы»[24]. День постепенно сменялся ночью, толпа становилась все более неуправляемой и фриковатой. Энди Уорхол всегда приходил со своей компанией и занимал заднюю комнату. Я видела Джерарда Малангу и Ультрафиолет, которая раньше была любовницей Дали, а теперь – суперзвездой Уорхола, Виву, еще одну уорхоловскую богиню, великолепную трансгендерную актрису Кэнди Дарлинг, эксцентричную Джеки Кёртис, Тейлора Мида, Эрика Эмерсона, Холли Вудлон и многих других. Чем бы ты ни занимался, нельзя было просто пройти мимо и не глазеть на Кэнди. Иногда заходили Эди Седжвик и Джейн Форт, другая муза с «Фабрики»[25] Уорхола.

Бывали здесь и голливудские актеры: Джеймс Кобурн, Джейн Фонда. А еще рок-звезды: Стив Уинвуд, Джими Хендрикс, Дженис Джоплин – она держалась очень мило и оставляла хорошие чаевые.

Их было так много. Я подавала ужин участникам группы Jefferson Airplane за два дня до того, как они уехали на Вудсток.

А еще – мистер Майлз Дэвис[26]. Он сидел на банкетке у стены на втором этаже, точно черный король. Конечно, он понятия не имел, что эта маленькая белая официантка тоже занимается музыкой, – возможно, в то время она и сама об этом не подозревала.

Майлз появлялся там со сногсшибательной белой женщиной – насколько я помню, блондинкой. Я подходила к их столику в короткой черной юбочке, черном фартуке и футболке, с длинными хипповскими волосами au naturel, хромая из-за сильно загноившейся раны на ноге. Из-за мозоли и раны пятка болела так сильно, что мне приходилось носить неуклюжие сандалии без заднего ремешка. На работе они смотрелись нелепо, но я была достаточно молода, чтобы на это не обращали внимания.

Хотите что-нибудь выпить? Она говорила, он молчал, неподвижный, точно безжизненная умиротворенная статуя, с кожей цвета эбенового дерева, чуть блестевшей в тусклом красном свете задней комнаты на втором этаже. От него исходил собственный свет, сияющий, поблескивающий, подпитываемый его мыслями. Что будете есть? Он молчал, пока она заказывала на двоих. Не знаю, съедал ли он свой ужин. Не могла же я пойти и посмотреть, как он жует. Но я видела, как он наклонялся – как будто чтобы отправить в рот кусок стейка.

К тому времени становилось оживленнее. Мне приходилось хромать туда-сюда – и я не могла позволить себе смотреть, как Майлз ужинает со своей пассией на втором этаже клуба.

Все эти люди, занимавшиеся тем, о чем я мечтала всю свою жизнь, и приходившие туда творить, – как же я их ждала. С одной стороны, я смущалась, с другой – это оказалось полезно, потому что тогда я была не уверена в себе, где-то даже слишком чувствительна к критике. Думаю, эта работа помогла мне закалиться. Физически было непросто, выдавались и совсем тяжелые дни, но так или иначе это был один из лучших периодов моей жизни. Очень яркий.

Однако работать в «Максе» значило не просто разносить еду и коктейли. От тебя требовалось изрядное кокетство, практически выступление на сцене. Все, кто туда приходил, знакомились друг с другом. Например, как я – с Эриком Эмерсоном однажды ночью на втором этаже у телефона. Мой звездный час с маэстро. Эрик, суперзвезда Уорхола, был великолепен: музыкант с мускулистым телом танцора. Увидев его в танце и как он одним махом перепрыгивал сцену в Electric Circus, Уорхол выбрал его для фильма «Девушки из “Челси”». Я была одной из многих, кто крутил интрижки с Эриком. Он был произведением искусства. Сгусток буйной энергии и бесстрашия. Своим детям он вряд ли успевал вести счет. К тому же он не брезговал наркотиками.

Наркотики принимали все, кто выступал на сцене. Тогда это было принято: как часть социальной жизни, часть творческого процесса, элемент шика, веселья – да и вообще просто потому что. О последствиях никто не задумывался. Не припомню, чтобы кто-то из нас даже был в курсе этих самых последствий. Странная неосведомленность на первый взгляд, но то время было наивнее нынешнего. Никто не проводил научных исследований и не открывал центров реабилитации: если ты хотел принимать наркотики, ты это делал, а если тебе становилось плохо, проблемы были исключительно твоими. Не последнюю роль играло и любопытство: наркотики – новый опыт, который хотелось получить.

Однажды ближе к вечеру в «Макс» зашел один человек – Джерри Дорф. Это был мужчина в возрасте, очень красивый, и вокруг него вились хорошенькие девушки. Он отчаянно со мной флиртовал. Мы разговорились, и, кажется, я пожаловалась на работу в «Максе», на что он предложил: «А почему бы тебе не поехать со мной в Калифорнию? Можешь остановиться в моем доме в Бель-Эйр». Ха! Еще один мужчина, который хочет, чтобы я все бросила и отправилась с ним в Калифорнию. «Ох, нет, – ответила я. – Не думаю, что что-то из этого выйдет». К тому времени я обзавелась ситаром[27] и немного занималась у своего учителя, доктора Сингха. Но с Джерри у нас что-то закрутилось. Денег у него было полно. Он покупал мне одежду от Gucci.

Я очень неожиданно уволилась из «Макса». За это Микки Раскин так меня и не простил. Разозлился он сильно, потому что к тому времени я стала одной из его лучших официанток. Но я уехала с Джерри. В его доме, однако, мне вскоре стало неуютно. Я не прожила у него и месяца, а казалось, что провела там вечность. Потом обо мне узнала его девушка. Она сбежала с рок-группой The Flying Burrito Brothers, жила с ними в пустыне, но теперь вернулась. Так что я переехала в отель Bel-Air. Там было хорошо, но одиноко. Сегодня у меня много знакомых в Лос-Анджелесе, а в то время я никого не знала. Поэтому я сказала Джерри: «Посади меня в самолет, я хочу домой». По возвращении я опять сошлась с Гилом и пришла к Микки проситься на работу. «Ни за что», – сказал он. Тогда-то я и стала официанткой клуба Playboy.

Давным-давно у мамы с папой был друг, мистер Уиппл, бизнесмен, очень красивый, который много путешествовал и потчевал нас историями о тех местах, где побывал. Он рассказал о клубах Playboy, нарисовав изумительный образ экзотического места, где официантки работают в костюмах с кроличьими ушками. Это звучало так по-светски. Его слова прочно засели у меня в голове. И вот я решила примерить на себя образ кролика. Это было не так-то просто. Сначала встречаешься с «матушкой-крольчихой» – в моем случае китаянкой по имени Дж. Д. Очень деловитая, она уже давно там работала. После разговора с ней нужно было пойти на собеседование к топ-менеджерам и еще на несколько встреч. Примерять костюм необходимости не было: они с одного взгляда понимали, подходишь ты или нет. Затем шла двухнедельная стажировка – и учиться приходилось многому. Надо было выучить все напитки, все коктейли, как держать поднос, как именно вести себя с клиентами.

Работа зайки Playboy вовсе не так легка, как на первый взгляд. Она оказалась труднее, чем в «Максе», а посетителями были в основном бизнесмены и всякие важные шишки. Члены клуба должны были вести себя подобающе – персонал всегда был готов разрешить любое недоразумение. Со мной обращались хорошо, но это просто была очередная работа, и веселья здесь было куда меньше, чем на прежнем месте. Мне удалось познакомиться всего с одной знаменитостью. Я работала внизу в коктейльном баре – и не поднималась наверх, где проходили шоу. Зашли двое мужчин и сели за столик в моей секции. Я смотрела на одного из них и думала: «Откуда я его знаю?» Наконец я сказала ему: «По-моему, ваше лицо мне знакомо». И он ответил: «О, я Великолепный Джордж». Рестлер! Как я уже упоминала, еще в детстве я обожала смотреть борьбу, и Великолепный Джордж был одним из моих любимцев. Я сказала ему, что я страшно рада его встретить и много-много раз видела его выступления по телевизору. На этом все – он вернулся к своей беседе.

В клубе Playboy я продержалась восемь-девять месяцев – примерно столько же, сколько в «Максе», – после чего сдала свой корсет, воротничок, ушки и хвостик. Оставлять костюм себе запрещается. Так все и закончилось.

Гил работал с южноамериканским музыкантом по имени Ларри Харлоу и с Джерри Вайсом, известным по Blood, Sweat and Tears. Вместе они создали группу под названием Ambergris. Paramount Records финансировала их и отправила в дом в местечке Флейшманнс, недалеко от Вудстока. Там они проводили целые месяцы, творили, репетировали и готовились записать первый альбом. У него была классная обложка с помпезной ярко-красной головой петуха. У меня иногда проскальзывала мысль: «Может быть, удастся спеть с ними». Тайком я принялась репетировать. Купила наушники и училась менять голос и интонацию. Но мои надежды не оправдались. Там были одни мужчины. За вокал отвечал Джимми Мэйлен, примечательный тем, что поработал ударником у всех, включая Мадонну, Джона Леннона, Дэвида Боуи, Элиса Купера, Мика Джаггера и Майкла Джексона.

К тому моменту я жила в Нью-Йорке уже пять лет, и у меня было ощущение, что я зашла в тупик. Или что-то зашло. Кажется, в то время многие испытывали подобные чувства. Примерно тогда я рассорилась со всеми, в том числе с собой, была в постоянном напряжении, теряла над собой контроль, плакала без причины. И очень устала от общения. Моя подружка Вирджиния Ласт теперь жила на севере штата. Она была беременна первым ребенком, и я четыре месяца гостила у нее, а потом вернулась в родительский дом в Нью-Джерси. Родители переезжали в Куперстаун. Неудивительно, что мама захотела жить рядом с Залом славы бейсбола, – я уже упоминала, что эту игру она обожала. Но меня это все равно смешило. В общем, я помогла им с переездом и осталась на пару месяцев, после чего вернулась в Нью-Джерси и сняла там комнату. Я устроилась в спортивный клуб и стала встречаться с парнем, который работал маляром. Нормальная жизнь.

Огни в зрительном зале

Фото Мика Рока, 1978 год

ПОСЛЕ ТОГО КАК РОБ РОТ ПРИСЛАЛ МНЕ ВСЕ СКАНЫ ИЗ МОЕЙ коллекции фан-арта, он уехал обратно в Нью-Йорк на своем небольшом белом грузовичке. Лучше он, чем я, – у меня накопилась усталость от вечных поездок в город и обратно. Мы думали, как лучше обработать и разместить все рисунки, которые я собрала за те годы, что была блондинкой или в Blondie. Веской причины хранить их не было, но выбросить все это я тоже не могла. На самом деле я оставила их, потому что они мне нравятся. Милые, проницательные рисунки, мозаики, куклы и разрисованные от руки футболки (из которых осталась только одна) путешествовали со мной по всему миру, прошли через задержки рейсов, плохую погоду и выжили вместе со мной, слегка потрепанные, но целехонькие.

За многие годы я переезжала десять или одиннадцать раз, и я до сих пор удивляюсь, что все это время мне удавалось сохранять коллекцию фан-арта. В какой-то момент мои вещи лежали в подвале студии Криса в Трайбеке. Там они сначала тонули из-за большого разлива Гудзона, а за ним последовала трагедия с башнями-близнецами, которые находились буквально в двух шагах. Теперь, когда я написала автобиографию – с самого детства, через все годы с Blondie и практически до нынешних дней, – я в еще большем изумлении.

Конечно, какие-то рисунки потерялись. Надеюсь, что они появятся, когда я перерою недавно найденные старые коробки, папки и все такое прочее. Часто я относилась к вещам как попало, и сейчас они всплывают в самых неожиданных местах, словно череда вечеринок-сюрпризов, – и это всегда повод улыбнуться. Много лет я не путешествовала с большими чемоданами, которые потом отлично подошли для хранения моих артефактов.

Иногда я сама задавалась вопросом, зачем делаю то, что делаю, помимо того, чтобы просто делать. Теперь, благодаря коллекции фан-арта, в названии книги – Face it[28] – появился дополнительный смысл…

(Продолжение следует.)

4. Спеть силуэту

Совпадения… Совпадения ворвались в мою жизнь в начале семидесятых. Обычно под этим словом подразумевают всего лишь беспорядочные, никак не связанные между собой события, которые каким-то образом сочетаются друг с другом. Но на самом деле совпадение – это нечто совершенно иное. То, что должно произойти. События, которые не могут не притянуться друг к другу, словно под действием некой внеземной магнетической силы. События, которые связываются, спрядаются, а потом выстреливают, чтобы создать немыслимые прежде комбинации. Маленькие перемены, которые перерастают в мощный поток, – так совпадения и хаос дают начало новому творению. Совпадение – «божественное вмешательство», которое подталкивает нас совершить то, чему свершиться предопределено…

Тысяча девятьсот семьдесят второй. Я по-прежнему жила в Нью-Джерси с маляром, мистером С., но при этом ездила в Нью-Йорк, чтобы развеяться. Я скучала по бурной городской жизни, из которой на какое-то время выпала.

Концерты – хороший способ заводить новые знакомства. Например, я очень любила ходить на New York Dolls. Смотреть на них было одно удовольствие. Настоящая рок-группа. На них повлияли Марк Болан, Эдди Кокран[29] и многие другие, и в них воплотился сам Нью-Йорк. Они были натуралы, но одевались экстравагантно. А в то время копы еще совершали налеты на гей-клубы. Расхаживая в порванной, небрежной одежде, в пачках, коже, с блеском на губах и на высоких каблуках, они выглядели раскрепощенными и гордыми.

Впервые я увидела их в Центре искусств Мерсера. Запутанное здание с кучей разных комнат – его возвели как пристройку к очень запущенному, старому и обветшалому отелю Broadway Central Hotel. Центр открылся где-то в 1971 году, а закрылся меньше чем через два года, когда отель рухнул и погреб его под собой. Но в течение этого короткого времени там была своя сцена – оживленная, крутая и влиятельная. Здесь часто играл Эрик Эмерсон с The Magic Tramps. Это была первая глэм-роковая группа в Нью-Йорке. Выступали они в шикарных нарядах. Администратором и иногда басистом у них был молодой парень из Бруклина, который одно время делил жилье с Эриком, – Крис Стейн. Мы еще не были знакомы.

Тогда мне снесло крышу от Дэвида Йохансена[30]. Я считала его просто фантастическим. Один раз у меня было с ним свидание. Он жил с Дайаной Подлевски, которая обычно после полуночи наведывалась в «Макс». Внешность у обоих была примечательная, и они всегда выделялись из толпы.

Не помню, как именно, но я подружилась с Dolls. Поскольку почти ни у кого из этой части Нью-Йорка не было машины, я часто их подвозила. Однажды они хотели встретиться с сотрудником Paramount, отвечавшим за набор новых исполнителей, – он жил на севере штата – и пожаловались мне, что добраться туда у них нет возможности. У моего отца был большой бирюзовый «бьюик», и я его одолжила. В машину набились участники группы и кое-кто из их подружек – все настолько тощие, что шесть таких могли уместиться на заднем сидении, а четыре – на переднем.

В общем, машина сломалась. Папа предупреждал, что кондиционер включать нельзя – регулятор генератора был сломан. Но в тот день стояла страшная жара. Я врубила кондиционер, и машина сдохла. Мы стояли, прибившись к обочине, – мобильных телефонов тогда не было – и тут подъехала полиция. Увидев нас, с нашими прическами, одеждой и макияжем, они просто промолчали. Машину пришлось тянуть на буксире и чинить. Я не знаю, как тогда расплатилась, потому что у меня не было при себе ни денег, ни кредитки. Но в итоге автомобиль подлатали, и я смогла доставить всю группу на встречу с Марти.

Как оказалось, поездка стоила свеч. Вскоре после этого Марти уволился из Paramount и стал администратором Dolls.

Мистеру С. совсем не нравилось, что я пропадаю в Нью-Йорке. В то время он был одним из многих, кто боялся туда наведываться. Таким людям город представлялся грязным и страшным местом со множеством опасных кварталов, где процветает преступность. Начался массовый отток белых в пригороды. На Таймс-сквер хозяйничали торговцы и проститутки, загаженный Центральный парк наводняли гопники и крысы. Город не мог содержать рабочих. Ни один человек с деньгами не сунулся бы дальше Четырнадцатой улицы. Плюсом всего этого были заброшенные здания, точно магнитом притягивавшие к себе художников, музыкантов и неформалов. Но я думаю, больше всего мистер С. бесился из-за моих отлучек в город потому, что не мог меня контролировать.

Не помню точно, как мы познакомились, – возможно, в спортивном клубе, где я работала. Я жила в комнатенке в небольшом доме, и он сказал, что готов помочь с поисками жилья в комплексе апартаментов недалеко от места, где он работал. У него был свой малярный бизнес и двое человек в подчинении. Он представил меня людям в офисе комплекса, и я сняла квартиру – милую, без изысков, но с тремя комнатами и большой ванной. Она располагалась на первом этаже, в ней были окна до самого пола, выходившие на небольшую парковку, окаймленную деревьями. Я обожаю французские окна. Так мы подружились, а потом начали встречаться. Иногда я оставалась у него, но вскоре наши отношения стали неприятно странными. Думаю, прежние девушки плохо с ним обходились и из-за этого он стал чрезвычайно мнительным и ревнивым.

Каждое воскресенье я ездила в Патерсон к моей бабушке по папиной линии. Теперь, когда оба ее сына, мои папа и дядя, так далеко разъехались, она жила одна. Мои другие дедушка и бабушка умерли, и я считала нужным ее навещать. В одно такое воскресенье мистер С. проследил за мной. Он не верил, что я действительно езжу к бабушке. Он вломился в дом, и моя восьмидесятидевятилетняя бабуля, очень благовоспитанная леди, сказала: «О, Дебби, тут, кажется, кое-кто к тебе». Он какое-то время посидел, потом сообщил, что ему пора, и ушел. Впоследствии он сказал мне: «Ты хорошая девочка, Дебби, ты хорошая девочка». Что этот придурок о себе возомнил? На этом все и закончилось. Я с ним порвала. Я пыталась сделать так, чтобы все прошло гладко, но ничего не получилось. Он названивал мне днем и ночью, в любое время, домой и на работу. Он заявлялся в парикмахерскую, где я теперь работала, поливал меня грязью и угрожал. Когда я уходила, шел за мной до дома. Это был жестокий, озлобленный человек с очень горячим темпераментом. К тому же у него имелось оружие. Я не могла спать, стала дерганой, нервы натянулись до предела. Поэтому я ездила в Нью-Йорк к Dolls – задорным и сексуальным. С ними было весело.

Сейчас я понимаю, что больше всего в их шоу меня привлекало то, что я сама хотела быть как они. Вернее, я даже хотела быть ими – просто не знала, как запустить процесс. Потому что в то время еще не было девушек, которые занимались бы тем, о чем я мечтала. Нет, конечно, девушки были: Руби Линн Рейнер, Черри Ванилла, Патти Смит (которая тогда еще только писала стихи). Но, по большому счету, они не возглавляли рок-группы.

Однажды я пошла посмотреть, как Dolls играют на втором этаже в «Максе», и за одним из столиков сидела, развалившись, та женщина. Ее звали Эльда Джентиле. У нее был сын от Эрика Эмерсона, а еще она какое-то время жила с Сильвеном Сильвеном из Dolls. На этой сцене все друг друга знали и были в отношениях. Эльда рассказала, что у нее есть коллектив – не «группа», она подчеркнула, а именно «коллектив» – под названием Pure Garbage, который она основала вместе с Холли Вудлон. Холли была очередной суперзвездой Уорхола, гламурная актриса-трансгендер из Пуэрто-Рико. Она снималась в фильме «Мусор» вместе с Дайаной Подлевски и Джо Далессандро и подменяла Кэнди Дарлинг в спектакле по пьесе Джеки Кёртис Vain Victory («Тщетная победа»). Холли, Джеки и Кэнди – все получили ведущие роли в песне Лу Рида Walk on the Wild Side.

Они являли собой живое искусство, что в то время было мощной идеей. Холли Вудлон, Джеки Кёртис и Кэнди Дарлинг, те, кого общество изначально отвергало, стали пробивать себе путь наверх, как и все представители гей- или транс-сцены. А ее ядром был Энди Уорхол, создававший все эти фантастические картины вместе с Полом Моррисси. Еще был Дивайн со своими внебродвейскими пьесами, андеграундный театр вроде The Theater of the Ridiculous («Театр нелепого»), труппа The Cockettes, сотрудничавшая c певцом Джеймсом Сильвестром и The Angels of Light, приехавшими из Сан-Франциско. Все эти проекты появились в одно и то же время – связанные друг с другом и порождавшие всевозможные творческие комбинации.

В общем, мне стало очень интересно познакомиться с коллективом Эльды, и я взяла у нее номер. Где-то через неделю я позвонила ей узнать, где они будут выступать. Она вздохнула: «Ох, коллектив распался». Я поняла, что это мой шанс, и сказала: «Ого. Так давай соберем новый», – и она ответила: «Хорошо, я с тобой свяжусь». Я выждала какое-то время, снова позвонила ей, и на этот раз она сказала: «Я знаю еще одну девушку, Розанну Росс. Возможно, она захочет присоединиться, и у нас будет трио». «Здорово», – ответила я.

Итак, начались репетиции, и The Stillettoes постепенно стали вырисовываться: три ведущих голоса, все девушки, а бэк-вокал – исключительно мужской. В музыкальном плане это была абсолютная мешанина: немного популярного фолка, немного от герлз-бенда, немного R&B, немного глэм-рока (все мы обожали Dolls). Людьми мы тоже были очень разными. Розанна, любительница блюза и R&B, американка итальянского происхождения из Квинса, лесбиянка и феминистка, выступала против несправедливого отношения к женщинам в обществе. Эльда, носительница кабаре-культуры, обладала ярким, громким, непредсказуемо взрывным характером. Мне больше нравились традиционные рок-композиции. На тот момент я еще понятия не имела, что собой представляю, но твердо намеревалась это выяснить. И в то самое время, когда мы запустили группу, я жила в кошмаре из-за моего преследователя и его бесконечных бомбардировок звонками.

Аманда, Эльда и я… The Stillettoes

Однажды вечером я пришла домой после смены в парикмахерской и заметила, что с чертовыми французскими окнами что-то не так. Все рычаги и замки были сломаны, так что створки не получилось бы ни захлопнуть, ни запереть. Я подумала, что ко мне забрались воры, но ничего не пропало. Каким-то образом мне все-таки удалось закрыть эти дурацкие окна – я жила на первом этаже, других вариантов не было. Потом я убедилась, что остальные окна тоже заперты. Издергалась я ужасно, но, немного успокоившись, отправилась в спальню смотреть телевизор.

В ту ночь мистер С. разбил в спальне окно и влетел в комнату так быстро, что у меня просто не было времени спрыгнуть с кровати или позвонить 911. Ярко-красное лицо и прыгающая, кривая улыбка – таким он ворвался в мой дом. Его лицо походило на маску японского демона с оскаленными клыками и выпученными глазами. И у него был пистолет… Мое сердце колотилось с тройной скоростью – а все остальное остановилось. Казалось, что комната повисла в густом бульоне, – время застыло. Он размахивал передо мной пистолетом и орал: «Где он, Дебби?! Где он?» Я сказала: «Здесь никого нет». Он с такой силой распахнул дверь шкафа, что одна из петель вылетела из паза. Потом он перевернул вверх дном остальные комнаты в поисках «другого мужчины». Не найдя никого, он вернулся в спальню. Он несколько раз ударил меня, напугав еще больше, потом еще час или около того скорчившись просидел на кровати, всячески мне угрожая. В какой-то момент он приставил пистолет к моему лицу и попытался взять меня силой. Его угрозы стали воплощаться в жизнь.

Уходя, он бормотал что-то насчет того, что завтра починит окна. Я понимала, что нужно выбираться, и быстро. К тому времени The Stillettoes репетировали уже около месяца, и Розанна упоминала, что над ее квартирой на Томпсон-стрит на Манхэттене есть свободное жилье. Я сняла его и на всех парах сбежала из Джерси, второй раз за свою жизнь.

Я по-прежнему работала в парикмахерской и каждый день ездила туда из города. Но мистер С. продолжал звонить в салон и висеть у них на телефоне, а то и заявлялся сам и так меня терроризировал, что мой босс, Рики, которого я знала со школы, не выдержал: «Слушай, если ты его не остановишь, тебе придется уйти».

Однажды мистер С. нашел мой телефонный счет со списком нью-йоркских номеров. Он принялся звонить Эльде, остальным участникам группы и всем моим друзьям, угрожал им, пытаясь дознаться, где я. Я пошла в полицию Нью-Джерси и заявила, что меня преследуют. Я сообщила им, что он украл мою корреспонденцию, что казалось мне федеральным преступлением. Мне ответили, что ничем помочь не могут и дело не заведут, пока он на меня не напал. Этому кошмару не было видно конца.

На Западной Двадцать восьмой улице, в секции оптового цветочного рынка на Манхэттене, находилось заведение Bobern Bar and Grill, названное так по именам владельцев, Боба и Берни. Днем по всей округе гудели машины, но после шести вечера это место превращалось в город-призрак, населенный лишь нелегалами: амбициозные художники, актеры и дизайнеры размещались в «коммерческих» лофтах над холодильными камерами, забитыми цветами. Что-то вроде творческого рассадника. Единственным недостатком этого района было то, что завоз начинался в четыре утра. В фурах не глушили двигатели, чтобы груз не завял. Как и мусоровозы, они раздражали своим гудением и изрыгали дизельные пары на все растения в округе.

Эльда жила вместе со своим сыном Бранчем и Холли Вудлон в одном из таких необставленных лофтов. Там мы репетировали, а иногда просто ругались – не так-то просто уживаться в коллективе. Розанна ушла, ей на смену явилась Аманда Джонс. Наша аккомпанирующая группа постоянно менялась в зависимости от того, кто был свободен: Томми и Джимми Уинбрандт из Майами, Янг Блад из The Magic Tramps, Марки Рамон и Тимоти Джексон, кудрявый блондин, который именовал себя Тотом и всегда делал макияж в египетском стиле с оком Гора.

Наконец мы достаточно притерлись, чтобы отыграть в Bobern. Фактически это была вечеринка с очень дешевыми входными билетами, потому что все гости были лично приглашены и друг друга знали. Мы играли в задней части бара, где стоял бильярдный стол. Холли Вудлон отвечала за освещение: забравшись на стойку, она держала прожектор с красным фильтром так высоко, как только могла. Не знаю, сколько человек набилось тогда в помещение – от тридцати до пятидесяти, наверное, но меня парализовало от страха сцены. Я не могла смотреть на публику. Однако был там один парень, чье лицо пряталось в тени – свет падал ему на затылок. Почему-то мне понравилось адресовать все свои песни этому человеку в полумраке. Я не видела его, но чувствовала его присутствие. Ощущала, как он на меня смотрит. Петь песни силуэту – дико, конечно. Но я не могла больше никуда смотреть; меня тянуло к нему, как магнитом, осязаемое психическое притяжение.

После концерта мы, три девушки, пошли вниз по лестнице в «гримерную», чтобы немного отдышаться, и там я познакомилась с Крисом. Эльда пригласила его, он пришел со своей девушкой Эльвирой, которая до этого встречалась с Билли Мурсией, первым ударником Dolls. У Криса были длинные волосы, глаза обведены карандашом – образ с оттенком потрепанного гламура, привет из блестящих, пахнущих пачулями времен, когда мужчины носили макияж и спандекс. Девушка, одетая в длинное платье, была ему под стать. В своем длинном пуловере в серебристых блестках с V-образным вырезом и белой юбке, с темно-русыми короткими волосами я, наверное, выглядела как с провинциального старомодного фуршета. Но в том подвальчике было довольно темно. По большей части я смотрела в его удивительные глаза.

Вскоре – Крис утверждает, что на следующий день, – пришлось заменить одного музыканта, и Крис пришел к нам басистом. И остался. Это послужило началом нашего музыкального творчества и нашей дружбы. Мне нравилось, как он играет, двигается и выглядит. Он вел себя расслабленно, мы смеялись над одним и тем же, и вместе нам было весело. Он не был ни мачо, ни ревнивцем. Но поначалу мы только дружили. Мы не спешили. После недавних отношений я твердо решила быть независимой. Как говаривал отец, пока я жила дома: «Да в тебе независимости на двоих». Такой я и была – и твердо намеревалась остаться.

Мистер С. не сдавался. Вел он себя очень агрессивно. Полагаю, что все преследователи агрессивны по природе, но мистер С. в этом особенно преуспел. Он не оставлял попыток и звонил всем моим знакомым. Я уже не столько боялась, сколько устала. И однажды вечером, когда я была дома у Криса, задребезжал телефон. Конечно, мистер С. Крис поднял трубку и жестко ответил – не помню, что именно, но, стоило С. услышать мужской голос, как он перестал меня донимать. В то время мы с Крисом не встречались, но сразу же после этого звонка наши отношения перешли на новый уровень. И не прекращались на протяжении тринадцати лет. Я и не думала, что это случится. А все оказалось так просто.

У The Stillettoes был режиссер, Тони Инграссиа. Обычно у групп нет театрального режиссера, а вот нам повезло. Тони работал и в андеграундных, и в обычных театрах, а еще сам играл на сцене и писал пьесы. Он поставил пьесу Pork («Свинина») Энди Уорхола и написал и срежиссировал пьесу Fame («Слава») на Бродвее. У него были связи в MainMan, менеджменте Дэвида Боуи, – они работали в самых разных жанрах, чем опережали свое время. Тони поставил свой вариант пьесы Джеки Кёртис Vain Victory, в которой мы с Эльдой получили роли. Эльда участвовала и в других проектах Тони. Розанна помогла мне снять квартиру в ее доме на Томпсон-стрит, и оказалось, что на верхнем этаже живет Тони.

Думаю, он заинтересовался группой, потому что они с Розанной дружили, и он мог сам себя пригласить на репетицию. И вот он уже наш музыкальный руководитель, стилист, хореограф и много кто еще. Тони требовал, чтобы мы посвящали сцене все наши внимание и энергию. Он работал с нами так, будто мы были нерадивыми маленькими девочками из католической школы. Настоящий надсмотрщик – кнут так и щелкал.

Тони верил в систему Станиславского и горячо ее поддерживал. Этот метод (его применяли мои любимые актеры, в числе которых Шелли Уинтерс, Марлон Брандо, Джеймс Дин, Джули Харрис, Роберт де Ниро, Мерил Стрип, Кейт Уинслет, Джонни Депп и Дэниел Дэй-Льюис) требовал от актера эмоциональной и умственной вовлеченности, а не только формальной декламации. Порой Тони не оставлял от нас мокрого места, заставляя снова и снова повторять одну и ту же песню. Это было не просто тяжело для связок, от нас еще требовалось привнести в текст чувства, наподобие такого, с каким Брандо кричал: «СТЕЛЛА!»[31] Вот чего Тони от нас добивался, и мы изо всех сил старались ему угодить.

Сейчас я убеждена, что музыкальные репетиции по методу Станиславского – лучшее, что со мной могло случиться, и они стоили всей боли в горле.

Когда поешь не свой текст, актерское мастерство дает преимущество над теми, чье выступление основано исключительно на выверенной вокальной технике. Как бы хороша ни была техника, только с ней новых горизонтов не откроешь. Актерское мастерство позволяет выйти за ее рамки. Тони, человек-скандал, бесконечно нас развлекал и передавал нам важные знания. Во всех смыслах экстраординарная личность, он умер от остановки сердца, когда ему был пятьдесят один год. Тони, где бы ты ни был, крепко тебя обнимаю.

Мы отыграли в местных барах серию небольших концертов, очень коротких. Денег мы этим не зарабатывали, зато веселились от души. Мы играли множество каверов, но было у нас и несколько своих песен, для которых Эльда писала китчевые тексты: Dracula, What Did You Do to My Mother? и Wednesday Panties. У нас было самое дряхлое оборудование и самые безбашенные зрители – частично благодаря влиянию Холли и всех знакомых Эрика Эмерсона, то есть всех причастных к сцене. Мы играли в «Клубе 82», знаменитом баре на Восточной Четвертой улице, между Второй авеню и Бауэри. Им заправляла лесбийская пара, Бутч и Томми, и от этого места исходил шарм тайного мира пятидесятых, когда, по слухам, баром владела мафия и туда ходили все знаменитости. Внутри было сплошное черное дерево, диванчики, зеркальные стены и подписанные черно-белые фотографии восемь на десять Эбботта и Костелло[32] и других прохвостов шоу-бизнеса. Я помню, как на одно из наших выступлений пришел Дэвид Боуи.

Джоан Джетт и я. Настоящие девушки андеграунда

Мы играли на разогреве у Television в клубе CBGB. Марти Тау, менеджер Dolls, был там однажды и сказал кому-то, что его очаровал мой образ, но что при этом на сцене я вела себя как-то тихо. Моя роль в группе заключалась в том, чтобы быть относительно разумным участником и все разруливать – видимо, на сцене это и выглядело «тихо». Со временем я переросла этот имидж. Но, как почти во всех группах, в какой-то момент разногласия достигли критической точки и мирно разрешить спор не получилось. Так что мы с Крисом ушли. Я по-прежнему хотела делать то же, что и Dolls, но без Криса я никогда не преуспела бы. Наш союз держался на уважении, психической совместимости и доверии, а также глубочайшем взаимопонимании. У нас были похожие вкусы, а там, где они не совпадали, мы обычно находили творческий способ их совместить.

Когда мы вышли из The Stillettoes, Фред Смит и Билли О’Коннор, басист и барабанщик, потянулись за нами. Через несколько недель мы устроили свое первое шоу и назвались Angel and the Snake («Ангел и Змея»). На это название нас вдохновила картинка, которую Крис увидел в журнале. На ней была девочка, которая, по его мнению, отдаленно напоминала меня, со змеей. Мы играли на разогреве у Ramones в CBGB. Тремя неделями позже мы снова выступали в CBGB с Ramones и нашим вторым шоу. Оказалось, что это был последний концерт Angel and the Snake. Потом мы стали Blondie and the Banzai Babies.

Я не помню, кто из нас придумал название Banzai Babies. И Крис, и я – мы оба увлекались японской поп-культурой. Blondie – ну, тут понятно: я снова обесцветила волосы. И когда я шла по улице, рабочие и водители грузовиков орали мне вслед: «Эй, Блонди!» В тридцатых годах это был популярный персонаж комиксов, девочка-модница, глупая блондинка, которая в итоге оказывалась умнее всех остальных. Отлично, я могла сыграть эту роль на сцене – хорошее начало. Но на самом деле за нашими проектами не стояло никакой великой идеи. Мы просто делали то, что нам нравилось, и все постепенно продвигалось.

Вначале у нас были бэк-вокалистки, Джулия и Джеки, обе, как и я, блондинки, пока Джеки не перекрасилась в каштановый. Это выбивалось из образа, поэтому мы привлекли Тиш и Снуки Белломо, дуэт, выступление которого я увидела на сцене Amato Opera House напротив CBGB. Они играли в одном эксцентричном водевиле с дрэг-квин[33] и театральными маргиналами. Горилла Роуз и Томата дю Пленти из The Screamers как-то выступали перед нами на разогреве и представили нас девушкам. Я спросила, не хотят ли они прийти на репетицию и петь с нами. Потому что они были сестры, чертовски гармоничны, я влюбилась в их волосы и одежду и подумала, что нам стоит объединиться.

Тиш и Снуки держали магазинчик на Сент-Маркс-плейс, известный как Manic Panic. Они скупали старые платья сороковых и пятидесятых. Одежду доставляли связанной в огромные растрепанные тюки, сестры просто раскидывали ее на полу, а люди приходили и копались в ней. С деньгами у нас всех было туго, и мы могли покупать только подержанные вещи, самые сексуальные и экстравагантные из всех возможных. Помню, как один раз Тиш и Снуки пришли с тремя парами брюк галифе для верховой езды, которые они откопали в одном комиссионном магазине в Бронксе, – в них мы и выходили на сцену. А иногда мы одевались очень гламурно: длинные платья, туфли на шпильках и меховые боа. У нас были всевозможные виды костюмов и аксессуаров.

Мы выдавали шумный девичий рок на три голоса, как в песне Out in the Streets группы The Shangri-Las. Мы исполняли кавер на Fun Fun Fun группы Beach Boys в выпускных платьях, которые в конце номера разрывали – а под ними оказывались винтажные купальники. Мы творили свою музыку, рок, смешанный с песнями в стиле диско, вроде Lady Marmalade, которую исполняли Labelle. Мне хотелось вернуть в рок танцы. Для меня было важно двигаться под музыку, да и когда все только начиналось, рок-н-ролл был неотделим от танцев. В маленьком городке, где я выросла, устраивали зажигательные танцы, и я их обожала. Когда все слушали AM-радио, по нему передавали танцевальную музыку, но потом пришло FM, и танцевать под рок стало не круто, по крайней мере в Нью-Йорке. И в середине семидесятых почти никто не записывал ретро-композиции, которыми мы занимались. Мы запустили новую волну в южной части города, которая стала связующим звеном между блестящим гламуром и панком. Мы с Крисом написали несколько песен: Platinum Blonde, Rip Her to Shreds, Little Girl Lies, Giant Bats from Space. Позднее bats (летучие мыши) превратились в giant ants (гигантских муравьев).

Где мы только не играли: CBGB, Performance Studio, Max’s, White’s, где я работала официанткой. Многие благовоспитанные бизнесмены ходили в White’s пропустить стаканчик после работы. Однажды посреди песни мы запустили «паровозик», и никто из тех, кто пришел в деловых костюмах, в стороне не остался. На окраине мы играли в местечке под названием Brandi’s и попросили Ramones выступить у нас на разогреве. Но владельцы заведения их терпеть не могли. Когда те начали петь Now I Wanna Sniff Some Glue[34], им велели уйти и больше никогда не возвращаться. А нас они любили, потому что мы же были милыми девушками – безобидными. Ха!

Мы продолжали выступать и экспериментировать в том же духе и через некоторое время стали называться просто Blondie.

5. Рожденная быть панком

Память, что ты сделала с веселыми временами? Серьезно, первые семь лет Blondie кажутся безумными. Полное сумасшествие. Но я продолжаю считать, что были и хорошие моменты. Такое ощущение, что это мне приходит на ум только плохое. Хоть убей, не могу вспомнить ничего забавного. Я что, всегда была такой серьезной? Я помню, что, когда мы выходили тусоваться, много смеялись. Над чем мы смеялись? Что было веселого? Может, я просто псих и поэтому ужастики меня больше забавляют. У меня целый вагон страшных историй – и я их расскажу, – но приложу все усилия, чтобы откопать и что-нибудь смешное.

Ранняя Blondie была просто бурей взрывных эмоций, и мне трудно найти в этом хоть что-то веселое. Возможно, был прав Король комедии[35], когда говорил, что смешные сюжеты создаются нами из самых мрачных и отвратительных историй.

Я была счастлива, когда мы шатались по Нижнему Ист-Сайду, вполне невинно, просто в попытке развеяться. Чтобы играть в CBGB, до него еще нужно было добраться. В конце все музыканты упаковывали свои инструменты и уходили в сладостный город, где ночь медленно сменялась днем. Поднимался манхэттенский бриз, даря глоток свежего воздуха. Одной такой ночью мы с Крисом забежали в небольшой магазинчик за молоком и печеньем. Оттуда мы прошли пешком два квартала до съемной квартиры Криса.

Едва мы оказались у входной двери, у нас за спиной возник этот дятел – обычно я не использую это слово, но здесь оно как раз подходит – с ножом. Внешне он был очень похож на Джими Хендрикса, крутой и стильный, в длинном кожаном пальто. Его маленькие жесткие глаза смотрели очень сурово. Ему нужны были деньги, что же еще. Конечно, после покупки молока с печеньем у нас никаких денег не осталось. У Криса была гитара, Fender, корпус которой он вырезал в форме рогатой головы демона. Прелестная, цвета меда и изогнутая. Еще в квартире была гитара Фреда Смита, темная красно-черная Gibson, которую Крис у него одолжил. «Джими» требовал больше того, что у нас было, и пошел вместе с нами в квартиру. Он спросил про наркотики, Крис ответил, что в холодильнике есть кислота. Но «Джими» оказался не любителем кислоты и проигнорировал это заманчивое предложение. Уолтер, друг Криса, лежал в отключке на высокой кровати, и наш гость даже попытался что-то из него вытрясти, но у него ничего не вышло. Уолтер что-то пробормотал и перекатился на другой край.

«Джими» привязал Криса к кроватной опоре старыми колготками, а мне связал руки за спиной шарфом и сказал лечь на матрас. Храпящий Уолтер его не смущал… Потом он обшарил всю квартиру, пытаясь отыскать хоть что-нибудь ценное. Он собрал гитары и фотоаппарат Криса, а затем развязал мне руки и приказал снять штаны. Он изнасиловал меня. А потом бросил: «Иди умойся» – и вышел.

А ведь в тот вечер нам было так радостно после концерта. Приятное ощущение, смесь кокетства и удовлетворения. А потом – хрясь! Волна адреналина с ножом на конце. Не сказать, чтобы мне было сильно страшно. Я очень рада, что это случилось до волны СПИДа, иначе я бы с ума сошла. Пропажа гитары причинила мне больше боли, чем изнасилование. Мы остались без инструментов. Теперь у Криса была только крошечная электрогитара, которая ловила сигнал полицейской радиосвязи и белый шум. А потом еще другие группы принялись расхватывать наших музыкантов. Вспоминая это, я вообще не понимаю, как мы умудрились стать знаменитыми.

Сцена постепенно менялась. У Патти Смит и Ramones были контракты на альбомы, и не одна звукозаписывающая компания принюхивалась к Television. В узких кругах имя Blondie получило некоторую известность, но в музыкальном бизнесе нами никто не интересовался. Крис жил на пособие, я подавала напитки в бикини в Финансовом квартале, и мы иногда продавали марихуану, чтобы иметь хоть какие-то деньги. На этом этапе Blondie была в упадке, скатывалась на самое дно. Порой я думала: «Какой в этом смысл, все безнадежно». Но на какое-то время нас пригрел святой покровитель по имени Марк Пайнс, «центровой» человек – у него был лофт на Восточной Одиннадцатой улице, где наш барабанщик Билли О’Коннор снимал комнату. Майк разрешал нам играть у себя – там было несколько гитар и всякие другие инструменты. Это очень облегчило нам жизнь.

Билли О’Коннор стал нашим барабанщиком с тех пор, как Тот, барабанщик с макияжем в виде глаза Гора, покинул The Stillettoes. Билли был приятным парнем из Питсбурга, очень симпатичным и легким в общении, к тому же имел свою ударную установку. Родители мечтали, чтобы он выучился на врача. Но, как и многие подростки, он хотел ощутить вкус свободы, вырваться из рамок и пробивать себе дорогу к лучшей жизни. Естественно, на него сильно давили, чтобы он продолжил обучение. Он не мог разобраться в себе и подсел на алкоголь и колеса. Иногда он просто пребывал в полубессознательном состоянии. В итоге однажды он выключился за кулисами прямо перед концертом. В тот раз Джерри Нолан из Dolls заменил его и спас нас. После этого Билли ушел из группы и вернулся в колледж. Очень жаль, он был такой милый. Как и в моем случае, тут либо бросаешь наркотики, либо не бросаешь и сжигаешь свой последний мост. Спустя несколько лет мы воссоединились, а еще Билли приходил на каждое наше выступление в Питсбурге.

Но в тот момент нам срочно требовалось найти замену. Поэтому мы разместили объявление в Village Voice: «Рок-группе требуется безбашенный энергичный барабанщик». Мы получили откликов больше, чем ожидали, – от пятидесяти человек. Прослушивали их всех за одну субботу в репетиционном зале, который мы делили с Marbles – группой, с которой иногда выступали вместе. Как и во многих других частных зданиях, после рабочего дня здесь выключали отопление. Зал находился на пятнадцатом этаже промышленной постройки в Швейном квартале, в основном здесь работали меховщики и поставщики кожаных изделий. Все барабанщики сновали у лифта туда-сюда: настоящая мешанина музыкантов и самозванцев. Наконец явился барабанщик номер пятьдесят – Клем Берк. Без шуток, он был нашим последним претендентом и оказался тем, кого мы и искали. Он хорошо выглядел и умел играть. Наш любимый почтальон на полставки стал новым барабанщиком Blondie, а остальное все и так знают.

В тот день вдруг заявилась Патти Смит. Она вплыла в зал с одним из участников своей группы и тоже решила послушать Клема. Держалась она очень агрессивно. После того как Клем отыграл, она заявила, что он слишком непредсказуемый, слишком громкий, вообще «слишком-слишком», после чего удалилась. С какой стати вообще вот так вламываться на прослушивание! Думаю, ей просто очень хотелось знать, что мы затеваем. Конкуренция, сами понимаете. Не то чтобы в то время мы могли с ней соперничать – да и вообще в любое время, если на то пошло.

Однажды вечером, когда рабочий день закончился и нам можно было шуметь, мы вместе с Клемом пошли в наш зал на репетицию. Но лифт отказал. Застрял на девятом этаже. А нам нужно было на пятнадцатый. Мы орали в шахту, но ответа не было, так что в итоге нам пришлось карабкаться по ступеням.

В Нью-Йорке подниматься по лестнице – дело не одного этажа. Все годы, что я здесь жила, я постоянно поднималась по лестницам с шестью или семью пролетами в жилых домах и лофтах в центре. Старые, высохшие, скрипучие ступеньки, отшлифованные поколениями иммигрантов, таскавшихся туда-сюда в потогонные цеха. Вдыхавших вековую пыль и испарения в непроветриваемых, затхлых шахтах. Эта лестница была такая же душная, темная и до жути грязная, но мы продолжали тащиться. Клем – крупный парень, и энергии у него хватает, но он ненавидит любой физический труд, за исключением игры на барабанах. «Вот блин», – это было его обычное замечание, когда требовалось разместить его же ударную установку, перевезти инструменты в клуб или на репетицию. «Вот блин! Вот блин! Вот блин!» – гремело в замкнутом пространстве гигантской лестницы, этаж за этажом. Клем.

На восьмом или девятом этаже мы услышали голоса и заорали тем, кому они принадлежали, чтобы они закруглялись и освободили нам лифт. Ответа не было, и мы всё плелись, злые как черти. К этому времени снизу донеслись новые звуки, как будто там что-то двигали, и мы стали вопить и полоскать тех людей за то, что заняли лифт. Злой, жесткий мужской голос крикнул в ответ – что-то такое, что обычно орут в подобных случаях. Прозвучало это более чем серьезно. Испугавшись, мы продолжили восхождение, держась за перила, хотя легкие горели, а терпение было на исходе. А на следующий день мы узнали, что дело было серьезнее некуда. Профессиональные воры пришли за мехом и набивали лифт шубами и кожаными пальто. Так что они делали свою работу, в то время как мы пытались выполнить свою.

Кстати, оказавшись в безвоздушном вакууме временного туннеля, я вдруг вспомнила, что с Крисом я тоже познакомилась на пыльной лестнице. Первое выступление Клема в составе Blondie также стало нашим последним концертом с Фредом Смитом. Мы были в CBGB, играли вместе с Marbles. Том Верлен[36] и все остальные были в числе зрителей. А потом в перерыве Фред объявил, что уходит от нас к Television. Как обухом по голове. Тягостное ощущение.

Взлетаю в Гластонбери, 2014 год

Возможно, я бы все бросила, если бы не Клем. Он так горел идеей. Все время спрашивал, когда репетиция. Он не давал нам покоя и заставлял двигаться вперед. Однажды он привел на репетицию несколько своих друзей из Нью-Джерси. В их числе был поэт Ронни Тост, который получил эту кличку после того, как разозлился на отца и поджег его кабинет – в итоге сгорел весь дом. На какое-то время Ронни отправили в психушку. Еще Клем привел молодого, очень симпатичного паренька по имени Гэри Лахман. Есть люди, которые выглядят так, что кажется, они обязаны состоять в рок-группе, – Гэри был из их числа. Поэтому мы определили его басистом, хотя раньше он никогда на бас-гитаре не играл – только на обычной. Впервые он отработал с нами концерт в CBGB. Затем Лахман стал называть себя Валентайном.

CBGB на улице Бауэри, дом 315, стал легендой, но в те дни это был дешевый бар на первом этаже в одном из тех клоповников, что выстроились вдоль авеню. На Третьей улице размещался мотоклуб, поэтому вскоре заведение превратилось в байкерский бар. В 1973 году Хилли Кристал, его владелец, придумал название CBGB/OMFUG, что означало «кантри, блуграс, блюз и прочая музыка для подающих надежды гурманов». Хилли был такой здоровый хиппи с медленной речью. Вырос он на куриной ферме и считал, что кантри-музыка покорит мир. Он часто надевал рубашку в клетку, у него была густая борода и копна буйных волос. Потом Хилли решил дать шанс «уличным группам», как он сам их окрестил. Он говорил что-то вроде: «Этим ребятам есть что сказать, и нам следует послушать». CBGB по-прежнему оставался дырой, но теперь это была наша дыра.

Забавно ходить туда сейчас, потому что это совершенно иной мир. Клуб стал магазином одежды, а козырек CBGB достался Залу славы рок-н-ролла. Стиль первоначальной вывески сохранился, но теперь она скорее черная, нежели белая. Когда мы пришли в тот район в первый раз, там были самые что ни на есть запущенные забегаловки, клоповники и пиццерия на другой стороне улицы. Задней стороной клуб выходил на проулок, заваленный мусором, вонявшими мочой отбросами, осколками стекла и кишащий крысами. Внутри клуба стояла собственная эксклюзивная вонь: едкая смесь выдохшегося пива, сигаретного дыма, собачьего дерьма и пота. Джонатан, пес Хилли, мог свободно бегать по всему клубу и испражнялся где хотел. В углу, который мы в шутку называли «кухней», всегда булькал котел с чили, который тоже вносил свой вклад в одуряющее амбре бара. Туалет – ну, где-то я прочитала, что мы с Крисом обжимались в туалете… Может быть, и так, но не все время – по вполне понятной причине. Крису удалось запечатлеть все «обаяние» туалета CBGB на нескольких отличных фотографиях.

В клубе был бар, музыкальный автомат, бильярдный стол, телефонный автомат и большая полка, заставленная книгами, в основном поэзией битников, которой увлекался Хилли. Позади длинной барной стойки находилось несколько столов, стульев и маленькая низкая сцена. Ярусы сцены располагались таким образом, что вокалист стоял впереди и внизу, остальная группа – в середине, а барабанщик сидел на верхушке на крошечной платформе. Мы играли в CBGB каждую неделю семь месяцев подряд. Денег мы не получали – нам платили пивом. Хорошо, если за вход брали по два доллара. Но Хилли был добряк и частенько пускал людей бесплатно. Позднее, когда за входом начала следить Роберта Бэйли, организация стала чуть более профессиональной.

В числе слушателей были в основном наши друзья, другие группы, местные люди искусства и неформалы. Например, заглядывали Томата дю Пленти, Горилла Роуз, Файетт Хаузер. Позднее присоединился и Артуро Вега. Он всегда носил мексиканскую маску рестлера, и довольно долго никто не знал, кто это. Артуро был художником, его мастерская находилась за углом. Позднее он стал арт-директором Ramones, дизайнером их логотипа, продавцом футболок и осветителем. Ди Ди и Джоуи Рамон работали в его мастерской. Тогда это был более непосредственный, маленький, узкий, частный мирок. Это было время прочувствованного опыта – никаких спецэффектов, только сырая, грубая жизнь без прикрас. Никаких извращенных трафаретных селфи, выставленных напоказ в интернете. Никаких телефонозависимых, подменяющих бесконечными текстовыми сообщениями прямой, личный разговор. Никакой назойливой прессы, пытающейся заснять на фото и видео каждое твое движение или неверный шаг…

Одной из моих любимиц на той сцене была Аня Филипс. Это была потрясающая женщина, наполовину китаянка, наполовину англичанка, красивая и всегда вызывающе одетая. Разносторонняя и обладающая множеством талантов, Аня могла после строгого делового совещания пойти работать стриптизершей на Таймс-сквер. Однажды она взяла меня с собой и сказала: «Просто посиди вместе со зрителями», и я смотрела на ее танец. Аня была очень дерзкая, что вполне типично для властной женщины, и с огромным творческим потенциалом. Она начала встречаться с Джеймсом Ченсом – или Джеймсом Уайтом[37] – и была менеджером его группы The Contortions. Аня жила в одной квартире с Сильвией Моралес, которая одно время была замужем за Лу Ридом. Поскольку в то время на сцене было не так много девушек, мы все друг друга знали.

Игги Поп как-то раз назвал меня «Барбареллой на скорости». Барбарелла – это персонаж комикса, девушка из будущего, где люди больше не вступают в половые отношения, девственница, которая получает задание спасти планету и параллельно познает радости секса. Режиссер одноименного фильма, Роже Вадим, как и мы, был большим поклонником комиксов. В конце концов, название нашей группы тоже отсылало к мультяшному персонажу. И на сцене я входила в его роль. Но на самом деле предтечей моей героини была Мэрилин Монро. С первого же взгляда она показалась мне невероятной. На черно-белом экране ее кожа и платиновые волосы так и сияли. Мне нравился ее образ. В пятидесятые, в пору моего детства, Мэрилин была на пике популярности, но двойные стандарты никто не отменял. Ее амплуа сексапильной красотки вело к тому, что многие женщины среднего класса относились к ней с презрением и считали шлюхой. А когда машина маркетинга начала преподносить Мэрилин как секс-бомбу, ее не восприняли как комедийную актрису и не отдали должное ее таланту.

Разумеется, я никогда не воспринимала ее в таком упрощенном ключе. Я чувствовала, что Мэрилин просто играет этого персонажа, хрестоматийную тупую блондинку с голосом маленькой девочки и телом взрослой женщины, а за ее игрой скрывается незаурядный ум. Мой образ в Blondie в чем-то был визуальным посвящением Мэрилин, а еще намекал на старые добрые двойные стандарты.

Созданная мной блондинка была в своем роде андрогинной. Гораздо позже я пришла к выводу, что изображала некое трансгендерное создание. Даже когда я пела песни, написанные с позиции мужчины, – например, Maria, в которой ученик католической школы сохнет по недосягаемой девственнице, – мне приходилось быть до определенной степени гендерно нейтральной. Казалось, что это я хочу Марию. Многие дрэг-квин, с которыми я дружу, говорят: «О, ты точно была бы дрэг-квин». Им не составило труда меня раскусить. На самом деле в случае с Мэрилин все обстояло точно так же. Она играла женщину такой, какой ее представляют мужчины.

Рок в середине семидесятых, как я уже говорила, был мужской сферой. Патти одевалась в мужском стиле. Хотя в глубине души мне кажется, что мы исходили из одной предпосылки, у меня был свой подход. Можно сказать, что во многих отношениях он был изощреннее. Быть артистичной дерзкой женщиной, дрэг-девушкой, а не парнем, то есть действовать против правил. Я выбрала образ очень женственный – в окружении суровых мачо, заправлявших рок-сценой. В песнях я говорила о том, о чем в те времена женщины со сцены обычно петь не решались. Я не подчинялась, не умоляла его вернуться, я пинала его под зад, вышвыривала и заодно давала пинок и себе. Моим персонажем в Blondie была надувная кукла, но с темной, провокационной, агрессивной стороной. Я играла, да, но при этом для меня все было очень серьезно.

Не сказать, чтобы поначалу в CBGB царила жесткая конкуренция, но было несколько лагерей: «люди искусства / интеллекта» и «люди поп- / рок-культуры». Мы, конечно, были ближе к поп-направлению, в котором нам нравились мелодии и песни.

1996. Привет, Джоуи

В то же время темы наших песен были бунтарскими. Мы чувствовали себя бродягами и уличными актерами, авангардистами. Добавьте к этому ауру самодельного уличного рока, характерную для Нью-Йорка, и вы получите панк.

Тогда еще никто не называл себя панком. Никто в CBGB не носил футболки с надписью «панк». Но я была панком. Я и сейчас панк.

Потом появился журнал Punk, его начали выпускать в 1975 году Джон Холмстром и Легс Макнил. Они запустили отличную пиар-кампанию, придумав флаеры, на которых просто значилось: «Грядет панк». Они распространяли их везде где только можно. Все спрашивали: «Что это значит? Что такое панк и что грядет?» Они подняли шумиху, хотя тогда это понятие еще не было в ходу. А потом стал выходить журнал, который оказался просто великолепным: ехидный, непочтительный и мрачный. Мы его обожали. Они взяли слово, сделали из него бренд – и выпустили на андеграундную сцену. Еще довольно долго не существовало конкретного звучания, к которому можно было привязать определение «панк», – поначалу это было смешение множества стилей. Но, на мой взгляд, общей нитью, связывавшей все воедино, было подчеркивание противоречий лицемерного общества, слабостей человеческой природы и того, насколько все это забавно. Такая своеобразная большая дадаистская оплеуха. Почти все писали сатирические песни по разным поводам.

В Нью-Йорке у панк-сцены тоже не было какого-то конкретного имиджа. На заре Blondie все парни носили длинные волосы. У Криса они были очень длинными, темными, глаза он подводил черным. Клем, брюнет с волнистыми прядями, носил черную кожаную куртку, джинсы и высокие кроссовки. Когда мы сблизились, оказалось, что он фанат Grateful Dead. Рок был его страстью. В его доме в Бейонне все комнаты были завалены музыкальными журналами вроде NME, Crawdaddy, Creem, Teen Beat, Rave, Let It Rock, Rock Scene, Rolling Stone, Jamming, One Two Testing, Dark Star, Bucketfull of Brains. Чудо, что там не случилось пожара. Что касается моего образа панк-бомбы, то он родился под влиянием старых кинозвезд, но развился потому, что я покупала вещи в секонд-хендах или подбирала выброшенную одежду – а потом примеряла и придумывала сочетания. Знаменитое короткое платье в черно-белую полоску, в котором Крис меня заснял и отправил фотографию в журнал Creem? Я соорудила этот наряд из наволочки, которую наш хозяин Бентон нашел на помойке.

В начале семидесятых на барахолках еще попадались классные шмотки из дохипповских шестидесятых. Можно было наведаться туда и, почти ничего не потратив, выйти со стиляжным костюмом, платьем с блестками или прямыми штанами. Никакого клеша – достал.

Конечно, мы все следили за модой. И любили покупать шмотки. Думаю, первым из группы отрезал волосы Гэри, но потом подстриглись и остальные. Мы все держались одного стиля. Я на самом деле считаю, что нами руководила своего рода интуиция. Мы ни на что не опирались, кроме как на слаженное ощущение стиля и свои предпочтения. Сегодня люди, которые хотят работать в сфере рок-н-ролла, как-то сознательнее ко всему подходят. Мы же находились в непробиваемом пузыре нью-йоркской экономической депрессии, в котором было очень мощное творческое начало. И мы должны были быть мощными в художественном смысле. Долгосрочных планов мы не строили – думали только о том, чтобы выжить.

Летом 1975 года случилась мусорная забастовка. Нью-Йорк был на грани банкротства. Тонны мусора разлагались на солнце, и город смердел. Дети поджигали мусорные кучи, а потом включали колонки с водой, и остатки текли по улицам. Blondie выступали все лето, играя вместе с Television, The Miamis, The Marbles и Ramones. Ramones были отличной группой и очень забавными ребятами. В начале карьеры они иногда останавливались посреди песни (а композиции у них были короткими) и начинали о чем-то ожесточенно спорить. Карен, жена Хилли, часто проходила мимо сцены в CBGB, заткнув уши, когда они играли, и кричала им, чтобы они приглушили звук. С Ramones мы были близкими друзьями вплоть до ужасно печального конца.

Мы съехали с квартиры после того, как нас в третий раз ограбили. Тогда в Маленькой Италии[38] было и вправду полным-полно итальянцев – настоящие «злые улицы»[39]. И однажды я увидела, как эти громилы набросились на чернокожего мальчика, который просто шел по тротуару. Я так на них орала, что Крис всерьез испугался, не прикончат ли нас. Тогда и начались неприятности. Бентон Куинн предложил нам переехать в его лофт, что находился на Бауэри, 266, – на той же улице, что и CBGB. Лофт, кстати, по-прежнему там и все такой же обшарпанный. Бентон был очень колоритная личность, чем-то он напоминал андрогинного персонажа Тёрнера, которого сыграл Мик Джаггер в фильме «Представление». Изящный, неземной, потусторонний, он будто сошел с картин прерафаэлитов. Родом из Теннесси, Бентон и держался как аристократ с Юга.

Ранняя Blondie, CBGB

Мы поселились на первом этаже. Туалет и кухня были общими, Бентон жил на втором, а на верхнем этаже не было изоляции, и использовался он мало. Позднее туда въехал Стивен Спрауз, привезя с собой электрическую плитку. Стивен был дизайнером и вундеркиндом. Его открыл Норман Норелл, который создал имидж для Глории Свенсон, звезды немого кино. После того как Стивен выиграл конкурс дизайнеров, отцу пришлось привезти его в Нью-Йорк, потому что ему тогда было всего четырнадцать. Когда Стивен поселился на Бауэри, он уже работал на Халстона[40] и к нему относились как к подающему надежды специалисту. В то же время он создавал собственные образы. Он все время кроил одежду и сочетал разные вещи, и, если начистоту, со мной он начал работать только потому, что ему было тошно на меня смотреть! Он просто говорил: «Делай так, так и вот так», и все получалось удачно.

На первом этаже здания размещался алкогольный магазин – самый популярный магазин на улице, так что покупателей было много. Нашу дверь они держали за туалет, и в квартире стоял запах мочи. Однажды на тротуаре мы наткнулись на мертвого забулдыгу. Там всегда было что-то мертвое – то крысы, то алкоголики. Но с другой стороны, у нас было просторное незаставленное помещение, где мы могли играть, и это здорово.

Рядом с камином стояла статуя матери Кабрини[41] в человеческий рост, которую Крис купил на барахолке. У нее были стеклянные глаза, которые кто-то закрасил, а Крис отколупал краску, отчего статуя выглядела еще более зловеще. Ди Ди Рамон ее боялся. Пару раз он пырнул ее ножом, и остались дырки.

Раньше в этом здании была кукольная фабрика, на которой, скорее всего, использовался детский труд. Я хорошо чувствую энергетику и определенно ощущала там постороннее присутствие – да и всем нам было слегка не по себе. Там водился полтергейст. Трубы ломались, вещи падали, постоянно творилась какая-то чертовщина. Как-то вечером мы втроем – я, Крис и наш приятель Хоуи – пытались разжечь очаг. В нем было полно бумаги и дров, огонь должен был вспыхнуть сразу, но он просто не загорался. В итоге мы оставили попытки. Мы отступили, и в ту же секунду в камине вспыхнуло пламя. Мы просто онемели.

Один раз гостивший у нас Гэри чуть не сгорел. Правда, сам он говорил, что «почти» не считается, но я не согласна. Крис зашел в тот момент, когда Гэри сжимал лампу, как будто его накрыл спазм после удара током. Крис вышиб лампу у него из руки, и как раз вовремя. Спас его. А еще через неделю мы все чуть не умерли. В подсобке винного магазина была масляная горелка. Водяной насос сломался, и воду нужно было наливать вручную, иначе пламя вырвалось бы и котел стал бы закачивать в трубы дым и пары. В тот вечер служащий магазина забыл налить воды, и огонь вышел из-под контроля. Ядовитый дым и пары хлынули в нашу квартиру. Мы спали. Нас разбудили кошки, тыча лапами нам в лица. В ступоре мы кое-как поднялись, в нос забилась черная сажа. Нормально говорить не получалось, по горлу как будто прошлись наждачкой. Мы открыли окна, чтобы проветрить. Все задницы себе отморозили, но лучше так, чем умереть. Кошки спасли нам жизнь.

Тем летом у нас появилась первая демозапись. Стал выходить новый журнал, New York Rocker, – его выпускал Алан Бетрок, один из первых фанатов Blondie. Он написал про нас в своем издании и заявил, что хочет помочь нам пробиться. Каким-то образом мы оказались в Квинсе и сделали демо в подвале дома, где жили родители друга Алана. Бетрок пообещал отдать запись Элли Гринвич, с которой у него были какие-то дела. Элли Гринвич работала в Брилл-билдинг[42] и была известна как автор песен. Она писала хиты для The Ronettes, The Crystals и The Shangri-Las[43]. Я обожала их все, особенно The Shangri-Las. И не одна я – Ramones и Джонни Сандерс[44] тоже их любили. Они были самым настоящим ориентиром. На выступлениях мы всегда играли Out in the Streets – песню The Shangri-Las. А теперь мы записывали ее во влажном, прелом подвале на маленький магнитофон. Было так сыро, что мы не могли настроить гитары.

Мы записали и свои песни: Thin Line, Puerto Rico, The Disco Song (ранняя версия Heart of Glass) и Platinum Blonde – самую первую песню, сочиненную мной. Алан отнес демо в несколько компаний, вручал ее журналистам, но никакого отклика не последовало. Мы постоянно тормошили Алана расспросами, потому что он перестал что-либо делать с записью. И как только у нас появились деньги, мы решили ее выкупить. Однако Алан не хотел с ней расставаться и заявил, что не собирается пускать ее в дело. Четыре года спустя он все-таки выпустил ее на независимом лейбле, и мы были удивлены, что он отдал в релиз ранние версии песен, не сказав нам ни слова, но это было круто.

Осенью 1975 года у нас в группе появился новенький, Джимми Дестри. Мы подумывали о клавишнике, и наш друг, фотограф и музыкант Пол Зоун, представил нам Джимми, который в то время работал на станции скорой помощи в Медицинском центре Маймонида в Бруклине. Что важно, он нас знал, видел в деле и у него были собственные электроклавиши Farfisa. Он играл с группой Milk ’n’ Cookies, пока те не уехали в Англию записывать альбом и не бросили его. Как только Джимми присоединился к Blondie, мы в первую очередь поставили пьесу Джеки Кёртис Vain Victory. Режиссером выступил Тони Инграссиа. Впервые после The Stillettoes мы работали с Тони, так что это было воссоединение. Опыт получился очень веселым; пьеса шла несколько недель по выходным, и к нам приходили хорошие зрители. Я играла Джуси Люси, хористку на круизном лайнере, а остальная группа аккомпанировала. С этим спектаклем я почувствовала себя увереннее. И теперь, когда группа наконец сплотилась, я поняла, что больше всего мне нравится та роль, которую я играю в Blondie. Затем, мало-помалу, она стала обрастать личными чертами.

6. На волосок от смерти

Вождение – и моя машина – много для меня значили на первых порах в Нью-Йорке. Мама отдала мне синюю «камаро» с механической коробкой передач – сама она уже не могла водить из-за остеопороза. Мне нравилось, что у меня есть своя машина, но оставлять ее приходилось на улице, а это все равно что прокручивать нервы в мясорубке. Мы нашли стройплощадку на Гринвич-стрит – сейчас это квартал Трайбека, – где не было знака «Парковка запрещена». Какое-то время мы оставляли машину там. Так не могло продолжаться долго: в дни уборки улиц я с рассветом, когда приезжал мусоровоз, отправлялась туда, чтобы переставить машину в другое место. Но «камаро» была идеальным убежищем, домиком, где можно было от всех спрятаться – побыть в тишине и покое. Сидя одна в машине, я придумывала тексты, наблюдая за мусоровозом в боковое зеркало.

Эта машина повидала много людей и ремонтов, пока не умерла окончательно. Иногда мы набивались туда всей компанией и отправлялись на Кони-Айленд. Я любила это место. Когда я была ребенком и Кони-Айленд только начал приходить в упадок, там творилась магия. Проводились всякие потрясающие старые скачки с препятствиями, чудовищные постановочные лошадиные бега – или прыжок с высоты 292 метра с парашютом. Как искатель новых ощущений, псих, жаждущий адреналина, я обожала эти скачки и, вырасти я в другой среде, думаю, могла бы стать каскадером, космонавтом или пойти в гонщики. Я вожу быстро и хорошо, хотя в те дни мне иногда приходилось уговаривать себя не лихачить: «Что и кому ты пытаешься доказать? Успокойся, веди себя нормально».

Даже когда скачки отменили и Кони дышал на ладан, магия сохранилась. Возможно, место стало даже волшебнее – с остатками ипподрома, ярмарочными рабочими, фриками и уличными чудиками. К тому же здесь были хорошие секонд-хенды. На выгоревшем пустыре за колесом обозрения тянулась полоска гаражей, где всякие классные штуки продавались практически за бесценок. Весьма кстати, потому что у нас за душой не было ничего, кроме молодости, жажды жизни, любви и музыки.

Одна из тысячи черт, которые мне нравятся в Крисе, – и одно из моих любимых ярких воспоминаний – это то, как он сидел на переднем сидении, когда я была за рулем. По большей части он вел себя тихо. Он еще не водил – как и большинство коренных ньюйоркцев, которым не было нужды учиться, – поэтому погружался в нечто вроде транса, растворялся в своих мыслях и смотрел на пролетающие за окном пейзажи. Грезы автодзена.

Мы с Крисом довольно часто ездили в Бруклин навестить его маму, Стел. Она была из художников-битников и жила в огромной квартире на Оушен-авеню, с большими комнатами, где цвета и текстуры смешивались художественно, но уютно. Стел всегда готовила нам гамбургеры и кашу, щедро сдобренную чесноком. Мы сметали все, как прожорливые поросята. Это была лучшая, а иногда и единственная настоящая еда за неделю. Однажды с нами поехал Гэри Валентайн. Он жил в нашем лофте на Бауэри – из Джерси, где на него завели дело за секс с несовершеннолетней, он сбежал. После ужина, когда мы поехали обратно в город, зарядил дождь – сильный, проливной, целая стена воды.

Моя маленькая «камаро» была не в лучшей форме. Крышка на распределителе зажигания треснула и от влаги машина иногда отключалась, так что я сильно перенервничала из-за свалившегося нам на голову ливня. И когда мы оказались на съезде с шоссе Бруклин – Квинс, я, ослепленная грозой, въехала прямо в огромную лужу. Вода взметнулась над нами. Машина по инерции проехала метров пятнадцать, после чего заглохла намертво – к счастью, прямо под эстакадой. Было ясно, что мы влипли. Так что мы вылезли из машины и буквально вжались в стену в страхе, что нас может расплющить каким-нибудь потерявшим управление автомобилем. Потом я вспомнила про аварийные сигнальные огни. Однажды на семейном празднике в Денвиле Том, брат моего папы, настоятельно советовал мне их купить. Вреда от них никакого, а пользы при случае будет много. И вот их час настал.

Я схватила огни, установила их за машиной и принялась ждать: иногда достаточно было немного потерпеть, чтобы «камаро» просохла и снова завелась. Но ожидание затянулось. Странно, что ни одна машина не съехала с эстакады. Вообще ни одна. И тут сверху раздался громкий скрежет – наверняка авария. Когда прояснилось, мы увидели сложившуюся пополам фуру прямо на склоне, с которого мы съехали. Прицеп заклинило между дорожными ограждениями, а кабину согнуло буквой Г, и дорога была полностью перекрыта. Фура шла прямо за нами и могла нас прикончить, но вместо этого спасла нам жизнь. Мы встали под эстакадой, пережидая грозу и думая о том, как нам повезло. Повисло жуткое молчание.

Я невольно вспоминаю другие ситуации, когда мы оказывались на волосок от смерти… Не считая той, через которую проходим мы все, – рождение. Пф, рождение! Нас выдавливают в резкий слепящий свет, полузадушенных, увлекаемых вниз силой тяжести, а затем, оглушенных шумом, держат за лодыжки вниз головой, шлепают по попе, в то время как легкие нам обжигают первые прерывистые глотки кислорода… Чудовищное, опасное, а иногда и фатальное событие. С самого первого вдоха смерть напоминает о себе – видимо, чтобы мы не забывали, кто тут главный. После того как я прошла через смертельно опасное рождение и травму удочерения, каким бы оно ни было, моя жизнь в раннем детстве текла без особых происшествий. Ну да, из-за пневмонии я какое-то время пролежала в коме и один раз упала с турника прямо на голову, но больше никаких смертельных угроз. Поэтому, если не считать моего неадекватного вооруженного парня из Нью-Джерси, я была в безопасности, пока не переехала в готовый вот-вот обанкротиться Нью-Йорк в конце шестидесятых – начале семидесятых.

Конечно, я не держу наготове список подобных происшествий, но мне вспоминается одно из них, из тех времен, когда я работала в хэдшопе на Восточной Девятой улице. После смены я прошла полквартала до квартиры Бена. В голове у меня крутилась известная старая телевизионная реклама: «Десять вечера. Вы знаете, где сейчас ваши дети?» Наверное, примерно столько времени тогда и было.

Я всегда вела себя аккуратно и следила, не идет ли кто-нибудь за мной. В то время мы постоянно держались настороже.

Замок на двери у Бена был заковыристым. Иногда нужно было пошерудить внутри ключом, прежде чем он открывался, и я как раз думала об этом, подходя к двери. Ключ я держала наготове; в этот раз замок открылся так легко, что я с улыбкой скользнула внутрь, захлопнула дверь и заперла ее за собой. И в тот же миг услышала, как тяжело дышит за дверью какой-то человек, кипя от досады и злости. У меня чуть сердце из груди не выпрыгнуло. Он шел за мной, и ему не хватило буквально нескольких секунд, чтобы меня схватить.

Еще один случай: стычка с уличной шпаной на углу Сент-Маркс-плейс и авеню Эй. Я тогда работала на BBC, поэтому вечером обычно шла домой с остановки метро «Астор-плейс». В то время я мечтала о сумке из магазина кожгалантереи на Западной Четвертой улице, нежно любимого всеми хиппи, потому что там продавались замечательные, стильные сумки и обувь. В итоге я купила там себе сумку на длинном ремне – уменьшенную версию почтальонской, только с большими металлическими кольцами и сшитую из толстой воловьей кожи. В тот вечер, когда я, с обновкой на плече, подходила к последнему дому на Сент-Маркс-плейс, откуда-то выбежали двое юнцов, и в следующую секунду я уже рухнула на тротуар навзничь, а кто-то из них волочил меня за ремень. Я уцепилась за него что было сил. Думаю, им не удалось стащить сумку только потому, что она была очень хорошо сшита и не порвалась. И, к счастью, ни ножей, ни пистолетов у них не было – они просто хотели вырвать сумку и удрать. Кстати, она до сих пор со мной, хотя прошло почти пятьдесят лет.

Я съехала с Сент-Маркс после того, как разошлась с The Wind in the Willows и решила кардинально поменять всю свою жизнь. Вместе с Гилом я перебралась в квартиру на втором этаже в доме 52 на Восточной Первой улице. Она оказалась меньше старой, но не так уж плоха. Там была гостиная, выходившая окнами на угол улицы, кухня и крошечная спальня с окном как раз над головой, с видом на вентиляционную шахту. Что касается жильцов, то в доме обитали музыканты, байкеры и прочие персонажи, характерные для Нижнего Ист-Сайда. Сутками здесь гремела музыка, приправленная запахом марихуаны.

Однажды ночью что-то меня разбудило. Из вентиляционного окна шел сильный запах бензина. Я растолкала Гила, и мы пошли к двери, но он не торопился открывать, потому что из коридора доносились топот, крики и, судя по всему, даже пальба. Потом какой-то парень забарабанил в нашу дверь с криками: «Выходите! Дом горит!» Мы открыли и увидели, как огонь пляшет на задымленной лестнице. Люди выбегали из здания. На улице лежали шланги, теснились пожарные машины, полиция и кареты скорой помощи. На следующее утро мы узнали, в чем было дело: над нами жила банда байкеров. В ту ночь главаря связали, пытали, а потом подожгли. Post и Daily News вышли с фотографиями остатков сгоревшего стула на первых полосах.

Теперь нам негде было жить. Эл Смит, друг Гила, разрешил нам какое-то время перекантоваться в его студии на пересечении Первой улицы и авеню Эй. По-моему – здесь мое чувство времени дает сбой, – как раз тогда я уехала в Лос-Анджелес с миллионером, с которым познакомилась в «Максе», а потом из страха продать душу решила, что не могу жить в Лос-Анджелесе шестидесятых. Поэтому я вернулась в Нью-Йорк, стала зайкой Playboy и начала экспериментировать с наркотиками. Вот так. А еще я вновь сошлась с Гилом и нашла нам квартиру на углу Сто седьмой улицы и Манхэттен-авеню, тогда эта территория граничила с негритянским кварталом. Однако лишь раз на Сто седьмой мы были на волосок от смерти – когда Гил, думая, что хорошо бы иметь полезные связи под боком, пригласил нескольких очень крупных драгдилеров пожить у нас в свободной комнате. Дельцы со стажем, абсолютно неконтролируемые, с большими опухшими руками и вечно под кайфом. К счастью, мы не пострадали из-за их темных делишек.

Когда мир сошел с ума…

Пора перейти к самому мерзкому опасному случаю, который произошел со мной на заре семидесятых. Тогда я с ума сходила по New York Dolls и ходила на все их концерты. Однажды я узнала о ночной вечеринке с их участием на Вест-Хаустон-стрит, между Шестой авеню и Варик-стрит. Я была у своих друзей на авеню Си, они не захотели ко мне присоединиться, так что я одна вышла из их дома и на своих самых высоких каблуках отправилась через весь район. Было где-то два ночи и очень жарко. В таких туфлях я бы далеко не ушла, поэтому решила взять такси. Но в то время таксисты в Алфабет-сити[45] не совались – слишком опасно. В итоге я сняла свои высоченные разноцветные туфли и попробовала идти босиком. В таких суровых районах стеклянные предметы недолго остаются в целости и сохранности: осколки разбитых бутылок и автомобильных стекол покрывали каждый сантиметр тротуара и дороги. Идти по битому стеклу было так себе, и, хотя я старалась выбирать дорогу, на тротуаре просто не было пустого пространства.

Пока я пыталась высмотреть такси, вокруг сновала маленькая белая машина. Она уезжала на восток по Хаустон, а потом возвращалась. Раз за разом. Наконец она притормозила рядом со мной, и водитель спросил: «Вас подвезти?» Я никогда не ездила автостопом, ни разу в жизни, даже в пору расцвета хиппи, когда все так делали. Мысль сесть в машину к незнакомцу никогда мне не улыбалась. Я сказала: «Нет, спасибо» – и продолжила на цыпочках пробираться по Хаустон. Водитель не сдавался. Он намотал еще несколько кругов, каждый раз останавливаясь и спрашивая, не передумала ли я. В итоге я поняла, что сама никуда не доберусь, и на следующий заход приняла его приглашение и села в машину.

На первый взгляд, не так уж он был и плох. Короткие темные волосы, слегка вьющиеся, – вообще довольно красивые. На нем были темные штаны и белая офисная рубашка с расстегнутым воротом. Я поблагодарила его за услугу, и больше мы не разговаривали, он просто молча вел машину. Но вскоре моих ноздрей достигла исходящая от него вонь. Терпкий запах пота разъедал глаза. В машине было очень, очень жарко, а окна при этом едва открыты. Я потянулась к ручке, чтобы опустить стекло. Но никакой ручки не было. Как и рычага, чтобы открыть дверь изнутри. И тут я заметила, что приборная панель представляет собой просто металлическую рамку с углублениями для перчаток и радио и в машине вообще почти ничего нет. Как в сцене из триллера Тарантино «Доказательство смерти».

Меня пронзило ощущение, которое я никогда не забуду. Волосы на затылке буквально встали дыбом – как у животных, когда они встревожены или хотят напасть. Каждый нерв был на пределе. Каким-то образом мне удалось просунуть руку в оконную щель, подпрыгнуть на сидении и открыть дверь снаружи. Когда водитель увидел, что я делаю, он поддал газу, резко свернув налево, на Томпсон-стрит. Я вылетела из машины – и приземлилась прямо посреди дороги, плюхнувшись на задницу. Но я почти не пострадала, и, к счастью, он за мной не вернулся. Я поднялась и пробежала последние несколько домов до того места, где проходила вечеринка Dolls, но к тому времени все уже закончилось.

О той ночи я не вспоминала на протяжении, наверное, пятнадцати лет, пока однажды, в самолете до Лос-Анджелеса, не прочитала статью в Time или Newsweek. В ней рассказывалось о Теде Банди, серийном убийце. Его казнили во Флориде на электрическом стуле. В журнале была помещена его фотография. В интервью он описал корреспонденту свою машину и рассказал, как заманивал новых жертв: все в точности так же, как и со мной. Моему рассказу не поверили – считалось, что в то время Банди промышлял во Флориде, а не в Нью-Йорке. Но это точно был он. Когда я прочла статью, волосы у меня снова встали дыбом. Такое ощущение я испытывала в жизни всего дважды.

Возвращаясь к истории о лофте, где мы чуть не отравились насмерть угарным газом, могу сказать, что после этого жизнь потекла своим чередом. Мы привыкли к полтергейсту, а полтергейст – к нам. Как я узнала много позже, он всегда овладевает детьми или подростками. Я и Крис как-то были на ужине у писателя Уильяма Берроуза, который активно изучал все паранормальное. Берроуз спросил нас, есть ли в доме дети. Крис ответил, что нет. Я сказала, что на самом деле есть один – Гэри, наш юный басист. Гэри вечно попадал в истории. Он прятался у нас, потому что копы искали его по делу за секс с несовершеннолетней. Гэри и сам был подростком, почти одного возраста со своей девушкой. Но когда та забеременела, ее мать заявила на парня, а ему как раз исполнилось восемнадцать. Гэри был настоящим панк-рокером, с собственным взглядом на вещи. Он не признавал никаких авторитетов и никогда никого не слушал.

«Блонди-лофт», как его стали называть, был не просто жильем – мы там репетировали и даже выступали. Амос По снял в нашем лофте документальный фильм The Blank Generation («Пустое поколение») о панк-сцене Нью-Йорка. В то время он был андеграундным режиссером и делал кино в стиле, представлявшем собой нечто среднее между французской новой волной и нью-йоркским панком, очень классное и очень самобытное. Он дал мне роль в своем фильме 1976 года Unmade Beds («Незаправленные кровати»), где я в шелковом белье без музыкального сопровождения пела измученному герою джазовую композицию. А в следующем его фильме, The Foreigner («Иностранец»), я играла загадочную женщину, которая пела на французском и немецком.

Крис не раз снимал меня в самом лофте и окрестностях. Знаменитые «кукольные» фотографии, например, – своего рода «мусорное искусство» с реквизитом, который мы откопали на свалке, – были сделаны там. Шатаясь по улицам – а мы с Крисом постоянно этим занимались, – всегда можно было найти что-нибудь классное, от чего некто решил избавиться. Иногда содержимое целой квартиры, которую владелец расчистил после того, как жильцы съехали или не заплатили по счетам. Возможно, в то время центр Нью-Йорка был более подвижным. Однажды мы с Крисом набрели на груду сломанных кукол, они просто лежали на обочине, все покореженные и грустные, ожидающие мусоровоза, – разумеется, мы их забрали. Эти разбитые куклы висели у нас в лофте какое-то время и увековечены в кадре, напечатанном на развороте журнала Punk.

Мне нравилось фотографироваться для разворотов. Крис также снял меня для разворота Creem, рубрика называлась «Мечта Creem». Крис отправил в Punk несколько моих сексуальных снимков, но они хотели чего-то более отвязного. Так что пришлось задуматься над образом. Бентон, наш хозяин, одолжил мне свои кожаные купальные трусы, а изредка наведывавшийся к нам Хоуи отдал мне футболку с надписью Vultures[46], которую я храню до сих пор. Научно-фантастическую космическую перчатку мы нашли на барахолке. На юге Хаустон-стрит между Мотт и Бауэри были прекрасные барахолки – пока район не стал благополучным.

Мои знаменитые большие черные солнечные очки нашлись в одной из таких точек. Перед магазинами выставляли ящики, столы и стеллажи, заваленные всякой всячиной – очень, очень дешевой. Внутри с потолка свисала одинокая голая лампочка, бросавшая вокруг бледный тусклый свет. Стоило только зайти в помещение, как тебя окутывал запах плесени и гнили, тысяч слоев пыли, старого дерева, ржавчины и желтеющий бумаги, смешанный с долетавшими с улицы выхлопами. В теплые дни эти запахи – прохладные, древние – просачивались наружу, сплетались с выхлопными газами и растекались по улице. Даже магазины на Канал-стрит казались роскошными по сравнению с этими развалами.

Мы решили устроить фотосессию в передней части нашего этажа. Крис обстоятельно настраивал свет. Так же, не торопясь, он делал отличные фотографии. Он был не из тех, кто снимает быстро и тратит метры пленки просто потому, что хотя бы один кадр должен выйти хорошо. Но экономил он пленку не из-за нашего материального положения. Просто он хотел получить то, что планировал, – и обычно ему это удавалось. Он искусный фотограф. Я знала, что выгляжу хорошо, что у меня красивое лицо, но я всегда немного стеснялась своего тела. Крис помог мне выглядеть лучше. Он был склонен к вуайеризму, и, когда он неотрывно следил за мной при максимальном освещении, я позировала как можно более эротично, чтобы возбудить его. Но в этом ему не требовалась помощь, он и без того был возбужден. После съемок мы с Крисом всегда оказывались в постели.

Мы прожили в Блонди-лофте чуть больше года, после чего Бентон нас выставил. Не знаю, почему он так поступил. Наверное, мы из-за чего-то разругались, но на самом деле в те времена мы как будто и не жили на одном месте дольше года. Время он выбрал самое неподходящее. Это был август 1976-го, и мы только начали работу над дебютным альбомом Blondie. Спустя годы наш чокнутый бывший хозяин заявит, что он заключил сделку с дьяволом, благодаря которой Blondie ждал успех. Мы были упорными. Трудились не покладая рук. Мы не сдавались и не пропадали, как бы того ни хотелось некоторым. Мы стояли на своем, даже когда со всеми нашими коллегами по сцене, кроме нас, подписывали контракты. Мы закалились, и у нас появились поклонники. И вот, наконец, мы заключили контракт на запись. Но с ним все оказалось непросто.

Марти Тау, который работал с Dolls, сказал Крейгу Леону[47], что, по его мнению, у нас есть потенциал. Крейг работал с Сеймуром Стейном, одним из основателей Sire Records, где записывались Ramones. Марти и Крейг сотрудничали с Ричардом Готтерером, вторым основателем Sire Records, – в продюсерской компании под названием Instant Records. С ними Blondie и заключили контракт. Как видите, нью-йоркская музыкальная сцена была очень тесной, а музыкальный бизнес тем более.

В качестве пробного шара они решили сначала выпустить сингл. Мы записали Sex Offender – эту песню сочинили мы с Гэри. Он сыграл мелодию, и стоило мне ее услышать, как я сразу же придумала слова. Текст был частично о том, как смехотворно звучало обвинение Гэри в изнасиловании, частично о том, как нелепо криминализировать проституток. По сюжету коп и проститутка влюблялись друг в друга. В общем, вся песня была написана за пятнадцать минут, а такое случается нечасто. Крейг Леон спродюсировал сингл, его взяли в оборот и запустили на Private Stock Records, маленьком лейбле под началом Ларри Уттала – еще одного музыкального ветерана, который был вхож в этот круг. Они согласились выпустить Sex Offender, но название потребовали изменить. Это, конечно, нас разозлило, но потом мне пришла в голову идея: X Offender. Новый вариант не вызвал претензий.

X Offender вышел в 1976 году и хитом не стал. Но, думаю, он удивил многих людей, которые не знали, чего от нас ждать. Звучал он что надо. Однажды мы зашли в CBGB, и песня играла в музыкальном автомате. Для нас это был знаменательный момент. Мы подняли необходимый для альбома шум, но теперь требовалось одобрение Фрэнки Валли. Фрэнки Валли был то ли совладельцем Private Stock, то ли их крупнейшим акционером. Однажды вечером к CBGB подкатил лимузин, и из него вышел Фрэнки. Машина ждала его в квартале бомжей и алкоголиков, пока он нас слушал. Нам не удалось с ним познакомиться, так что я не знаю, что он о нас подумал. Однако Instant Records и Private Stock подписали с нами контракт.

Студия Plaza Sound, где мы записывали наш первый альбом, оказалась потрясающим местом. Огромная – не то что остальные, маленькие, размером со шкаф, – и очень пафосная. Она находилась в том же самом здании в стиле ар-деко, что и мюзик-холл Radio City, куда я в детстве ходила на пасхальные и рождественские концерты с участием The Rockettes. На самом деле The Rockettes вполне могли репетировать в соседнем зале, пока мы записывались. Студия, занимавшая весь верхний этаж, была построена специально для Симфонического оркестра NBC и дирижера Тосканини. Она висела на железных балках, как подвесной мост. Танцполы стояли на резиновых амортизаторах, чтобы изолировать звучание оркестра и шум танцев от остального пространства. В 1930-е, когда ее построили, это наверняка был настоящий инженерный прорыв.

С Линдой – женой Сеймура Стейна, Дэвидом Боуи и Дэнни Филдсом

Еще одно примечательное изобретение – массивный старый орган. Он звучал как синтезатор – только доэлектронного века, полностью механический. Целая комната позади него была битком набита всякими потрясающими маленькими механическими артефактами, которые создавали эффекты, использовавшиеся в шоу и немых фильмах: деревянные молоточки, дверные кольца и колокольчики, барабаны и свистки… Иногда мы спускались на лифте в театр и слонялись за экраном, в то время как на нем шло кино. А порой поднимались на крышу, где Крис делал новые отличные фотографии. Мы находились в студии каждый день с полудня до часу-двух ночи, и все здание было в нашем распоряжении. Сорок лет спустя, когда мы играли в память Дэвида Боуи, пробиться в здание было невозможно из-за безумной новой пропускной системы.

К тому времени мы знали наизусть все песни, которые записывали в студии, – так часто мы играли их на сцене. Однажды наш продюсер Ричард Готтерер привел к нам Элли Гринвич. Они были знакомы, так как оба работали в Брилл-билдинг. Все мы обожали Элли за песни, которые она написала для The Shangri-Las: Leader of the Pack и еще одну, которую всегда исполняла Blondie, – Out in the Streets. Ричард спросил, не споет ли Элли на бэк-вокале в паре композиций. Та согласилась и привела с собой еще двух женщин, которые выступали в ее трио. Я сидела в аппаратной и смотрела, как они работают. Они были безупречны. Их голоса звучали потрясающе слаженно. Одна из песен, для которой они записались, In the Flesh, стала нашим первым международным хитом. В Австралии она вышла на первое место после того, как прозвучала в самой популярной музыкальной телепрограмме – «Каунтдауне» Молли Мелдрама. Молли всегда утверждал, что, хи-хи, поставил ее случайно, – ну а что, мы только руками развели…

Чтобы раскрутить альбом в Штатах, Private Stock выпустила афишу, которую они расклеили по всей Таймс-сквер. Афишу не с Blondie, а со мной, только со мной, в прозрачной блузке, анфас.

Мы настоятельно попросили, чтобы на афише была вся группа. В звукозаписывающей компании покивали и ответили: «Нет проблем». Вышло так, что один очень крутой японский фотограф, Шиг Икеда, сделал несколько портретов каждого из нас – заодно с обычными групповыми фотографиями для обложки альбома и рекламы. Шиг и снял меня в той прозрачной блузке – и менеджеры поклялись, что в кадре останется только лицо, никакого тела. Позже Крис рассказал мне, что многие из тех, с кем он разговаривал, подумали, что это реклама интимных услуг.

Я пришла в ярость. Не из-за того, что мои маленькие соски были выставлены на всеобщее обозрение, – это меня не очень-то беспокоило. В Punk и Creem печатали и более откровенные мои фотографии. Но тогда это было весело и иронично, мы играли с идеей пинапа в андеграундном рок-журнале, а это сильно отличается от ситуации, когда какие-то работнички из звукозаписывающей компании эксплуатируют твою сексуальность. Секс продается – вот их вечная присказка. Я не тупая и знаю это, но только условия должна ставить я, а не какие-то там левые люди. Я ворвалась в Private Stock, предстала перед сотрудником – не буду называть его имя – и сказала: «А вам бы понравилось, если бы на афише красовалась ваша мошонка?» Он ответил: «Это было бы отвратительно!» «Ага, вот и двойные стандарты», – подумала я (интересно, что там такого ужасного с его мошонкой).

Теперь мы с Крисом устроились в квартире в роскошном доме на Семнадцатой улице, между Шестой и Седьмой авеню. Гэри с нами уже не было: обвинения с него сняли и ему не приходилось скрываться. Наше новое жилье было чем-то средним между чердаком и лофтом. Потолки проходили под наклоном и в задней части были ниже, чем в передней, где находилась гостиная, но мы редко ею пользовались.

Крис много раз фотографировал эту квартиру. Он оборудовал себе лабораторию с увеличителем, а проявив снимки, развешивал их в ряд под лампой на нашей большой кухне. Наверное, один из самых знаменитых снимков того времени – тот, где я держу горящую сковородку, в платье, которое Мэрилин Монро носила в фильме «Зуд седьмого года». Наша соседка снизу, Мария Дюваль, честолюбивая актриса, купила это платье на аукционе и одолжила мне. У этой фотографии есть своя история.

Где-то через год после переезда в новую квартиру мы отправились в тур. Тут-то нам и позвонила мама Криса. «Не паникуйте, – сказала Стел, – но ваш дом только что сгорел». Хотя мы так никогда и не узнали, из-за чего начался пожар, меня пронзило дурное предчувствие, от которого внутренности сворачивались. Перед тем как отправиться в путь, мы договорились с Донной Дестри, младшей сестрой нашего клавишника Джимми, что она поживет у нас и присмотрит за кошками. Чтобы ей было уютнее, я поставила рядом с кроватью ящик, а на него – маленький телевизор. И включила его в розетку на кухне, которой раньше никогда не пользовалась. У меня было кошмарное чувство, что это она закоротила, а от нее вспыхнул матрас. Хорошей новостью было только то, что Донна не пострадала. Кошки тоже выжили – спрятались в чулане.

На съемочной площадке с Джоан в 2017 году

Мы были в туре, а это значило, что пройдет две или три недели, прежде чем мы вернемся домой. Когда мы наконец приехали, возвращение вышло не из веселых. Все вокруг было завалено обугленным мусором. А поскольку люди могли спокойно заходить в то, что осталось от нашей квартиры, и выносить оттуда вещи, они так и делали. Правда, из всего, что они украли, я по-настоящему жалела только о нескольких небольших украшениях, которые подарила мне мама. К счастью, Крис брал в тур свою гитару и фотоаппарат. Поэтому он смог организовать в сгоревшей кухне фотосессию. Стены почернели от сажи, а плита была завалена пеплом. Я надела платье Мэрилин, которое сильно пострадало при пожаре, и наш последний смертельно опасный случай стал произведением искусства.

Занавес поднимается

Фото Брайана Ариса, 1979 год

ФАН-АРТ В ЭТОЙ КНИГЕ НЕ ОГРАНИЧИВАЕТСЯ МОИМИ портретами. Некоторые работы поклонники просто сделали мне в подарок. Мне приятно думать, что, пока люди рисовали их, они слушали наши песни. Мой старый друг Стивен Спрауз, создавший многие мои знаменитые образы, всегда включал музыку, набрасывая свои эскизы. Музыка неизменно гремела, когда он работал, – так действуют многие художники, с которыми я знакома. И нет, я не выпячиваю свое раздутое эго, – они не всегда слушают именно мои песни.

Представление о влиянии любой музыки на живопись может казаться романтическим. И все же, разглядывая все версии себя, моего лица, моих ролей, сыгранных в течение многих лет, я понимаю, что эти портреты меня трогают. Многие из них срисованы с моих знаменитых фотографий авторства Криса Стейна, Мика Рока, Роберта Мэпплторпа, Брайана Ариса, Линн Голдсмит и Энни Лейбовиц – однако в каждой есть нечто самобытное. Нечто из области субъективного, как иногда говорят. Чувства всегда присутствуют и в картине опытного художника, и в работе менее искушенного и более молодого рисовальщика, и в этом для меня и заключается самый кайф.

Добавления Роба и обзор концепции фан-арта – исключительны, как и все, что он делает. А еще ему пришла в голову идея запустить сайт, где можно выкладывать любой фан-арт вроде этого. Интерактивная книжка… ОБОЖАЮ!

Недавно в Музее Гуггенхайма я встретила знакомого продюсера, Чарли Ниланда, который работал с моим сольным альбомом Necessary Evil. Мы пришли посмотреть картины Хильмы аф Клинт из Шведского музея искусств. Хильма начала рисовать еще маленькой девочкой и посвятила жизнь холсту, краскам и искусствоведению. Интересно, кто-нибудь из авторов фан-арта остался верен своему увлечению, реализовался в портретной живописи или других жанрах? Скорее всего, я никогда этого не узнаю. Но я наверняка обрадовалась бы, если бы так и было.

Каждый музыкант, актер, художник на моем пути утверждал: «Нас делают фанаты». Это цепная реакция, взаимодействие, и доказательство здесь, в моей книге. Для меня это способ сказать спасибо…

(Продолжение следует.)

7. Набираем высоту

Я не люблю барахтаться в прошлом. Ты что-то делаешь, если везет – извлекаешь из этого урок и двигаешься дальше. Чему я училась? Самовыражению, развитию в том, чем я занимаюсь, пониманию, где мое место, управлению собственной жизнью. Как лучше себя показать? Да, было такое. Как совершенствовать свое выступление и лучше позировать? Да, это тоже. Но вот момент с управлением… Не особенно. Не очень-то много контроля получаешь, когда расписываешься своей жизнью на множестве контрактных страниц и тебя привязывают к голове ракеты. Урок тот же, что и всегда: выживай и ищи способ творить, пока мчишься сквозь космос.

Были ли мы привязаны к готовой к запуску ракете – или же, как любил говорить Крис, гнались за морковкой?[48] Как бы то ни было, в тот момент мы взлетели. Именно взлетели. Это было буйное, не дающее передышки, сумасшедшее время, многое сейчас уже смешалось в памяти из-за скорости, с которой тогда разворачивались события. После релиза первого альбома мы отыграли несколько концертов в Нью-Йорке, а потом, в феврале 1977-го, собрались в дорогу, в первый раз. Учились жить в дороге. И жили… Сначала мы поехали в Лос-Анджелес, где нас поселили в Bel Air Sands. Наш менеджер договорился с владельцем: номера даром в обмен на несколько бесплатных концертов. Предполагалось, что они будут проходить на круизном корабле. Но когда дошло до дела, оказалось, что корабль объявлен непригодным к плаванию и разрешение на выступление отменили. А мы тем временем каждую ночь на нашем арендованном грузовичке ездили от Bel Air до клуба Whisky a Go Go на бульваре Сансет.

До начала концертов необходимо было подписать контракт. Питер Лидс, бывший менеджер The Wind in the Willows, вновь вошел в нашу жизнь, предложив работать с Blondie. Он не первым решил примерить на себя на эту должность. До него у нас были менеджеры-неофиты – милые маленькие наркоманы из Бронкса. О боже, они были такие восхитительные, смешные и так тащились от Blondie. Они пришли в CBGB, два низкорослых мальчика, одетые, как танцоры диско семидесятых, в рубашках c длинными отложными воротниками и брюках клеш. Но почему-то их внимание все равно нам льстило. Они заявили: «Мы хотим работать с вами». Бог знает почему. У нас не было никакого контракта, ничего в этом роде. Они просто начали выпускать всякие штуки: афиши, значки, футболки. Возможно, они даже пытались куда-то нас протолкнуть.

Более смелая стратегия Лидса заключалась в том, чтобы объявить нам, что он договорился о концертах в Лос-Анджелесе. К несчастью, она сработала.

К тому времени сцена Лос-Анджелеса была нараспашку. Whisky a Go Go стал знаменит в шестидесятых как площадка многих великих рок-групп, но при этом ему на пятки уже наступали новые, более броские клубы, которые открывались один за другим. Whisky искал свежую струю, которая помогла бы ему вернуть былую славу. Это было правильное место и правильное время, чтобы дать о себе знать, и мы очень хотели отыграть там концерт. Так хотели, что подписали с Лидсом контракт на пять лет.

В Лос-Анджелесе было все, на что мы уповали. Для Blondie это был абсолютно новый поворот. Родни Бингенхаймер, известный местный диджей с необычайным нюхом на новую музыку, который делал свою передачу на радио KROQ-FM, с ума по нам сходил и постоянно крутил наши песни, в том числе и в своей программе. Хотя KROQ считалась коммерческой станцией, она была достаточно либеральной, и Родни сам полностью составлял трек-лист. Он был известен тем, что ставил песни многообещающих новичков и тем самым помогал им пробиться. В Лос-Анджелесе образовался даже фан-клуб Blondie, возглавляемый Джеффри Ли Пирсом. Приятный парень – он потом создал отличную группу The Gun Club, которую в итоге продюсировал Крис. Джеффри красил волосы в светлый цвет, чтобы походить на меня.

Когда мы в первый раз играли в Лос-Анджелесе, многие все еще одевались как хиппи – а тут такие мы, кто в черном, кто в коротком стильном прикиде. Но публика оказалась очень восприимчивой. Когда мы в том же году снова приехали играть в Whisky, все зрители, похоже, совершили набег на блошиные рынки – и на девочках были миленькие мини-юбочки вместо цветастых балахонов в пол.

Том Петти[49] был у нас на разогреве в первую неделю. Во вторую мы играли с Ramones, и тогда атмосфера стала более безумной. На втором этаже Whisky было несколько крохотных гримерок, в которые должны были уместиться мы все. В эти тесные комнатушки набивались обе группы, девушки, гости и прочая свита. К нам часто приходила Джоан Джетт[50], заглядывал Рэй Манзарек из The Doors, а еще Малкольм Макларен[51] – он хотел привезти Sex Pistols в Штаты. Как-то раз Малкольм из-за чего-то повздорил с Джонни Рамоном, который погнался за ним, пытаясь огреть гитарой по голове. В другой раз наверх поднялся мужчина в черном с ног до головы, включая волосы, бороду и усы. На нем был плащ, очки-авиаторы, огромный крест на цепи и значок «Во плоти» на лацкане. Фил Спектор[52]. Его сопровождали Дэн и Дэвид Кессели, двое высоких, симпатичных, с иголочки одетых близнецов, которые в тот вечер выступали в качестве его свиты. Они выгнали из комнаты Ramones и вообще всех, кроме нас. Пока импозантные близнецы стояли у двери, не впуская никого внутрь – или не выпуская нас, – Фил держал речь. Его монолог затянулся до самого утра.

Где-то среди этого нескончаемого бреда прозвучало приглашение посетить его особняк. На самом деле я не хотела идти – и без того устала. Разумеется, меня всегда восхищала легендарная личность Фила Спектора, но из-за этого приглашения меня раздирали противоречия. Я много слышала о Филе, любила его музыку, его сумасбродство меня интересовало, но я пела каждый вечер по два раза, без выходных. Мне не хотелось заставлять себя общаться, я думала отдохнуть перед следующим концертом. Но Питер решил, что надо идти.

Окруженный стеной особняк Фила находился недалеко от бульвара Сансет. Внутри ощущался леденящий холод кондиционера. Все было очень по-филспекторски. Крис помнит, что Фил встретил нас с кольтом сорок пятого калибра в одной руке и бутылкой вина «Манишевиц» в другой.

В ту ночь несколько гостей, включая Родни Бингенхаймера и Лидса, могли надеяться, что мы запишем несколько песен с Филом. Все должны были сидеть: Фил не любил, чтобы кто-то слонялся по залу. Он решил развлечь всех своей пародией на Уильяма Филдса[53]. В какой-то момент Фил послал за пиццей. Потом сел за пианино и принялся играть. Он хотел, чтобы я сидела на стуле рядом и вместе с ним исполнила Be My Baby и еще несколько песен The Ronettes. Он не отпускал меня, заставлял петь снова и снова. У меня не было никакого желания, потому что концертов хватало с лихвой, но на территории Фила отказывать было нельзя. Потом, чуть позже, когда мы все сидели на диване, Фил достал пистолет, приставил его к голенищу моего высокого сапога и сказал: «Пиф-паф!»

Вечерние посиделки

Верхний ряд: Сьюзи Сью, Вив Альбертин, я

Нижний ряд: Полин Блэк, Поли Стайрин, Крисси Хайнд

Фил работал в то время с Леонардом Коэном и повел нас в свою музыкальную комнату, чтобы сыграть что-нибудь, но сделал это на такой высокой громкости, что звук получился просто отвратительным. Мне хотелось только одного: вернуться в отель и поспать. Во время тура никогда не удается нормально выспаться, и с двумя концертами за вечер стараешься подремать при любой возможности.

Я все равно считаю, что было бы здорово записать что-нибудь с Филом, и все могло бы сложиться. Но, по-моему, у Питера Лидса были какие-то нелады с ним, и это нас отпугнуло. В итоге он стал сотрудничать с Ramones. Судя по тому, что говорили Джоуи и Джонни, это было непросто. Он хотел контролировать все единолично. Он был гением с пистолетом и неукротимой паранойей – а такое сочетание часто приводит к печальным последствиям. Мне действительно жалко, что он в тюрьме, – но еще больше мне жалко ту несчастную женщину, которую он заманил в свой особняк, а потом застрелил. Это ужасно: безумие, что такой яркий ум, такой мощный талант, как Фил Спектор, – человек, создавший «стену звука»[54], которая стала поворотной вехой в истории рок-н-ролла, – сейчас сидит за решеткой с подорванным здоровьем, гниет в тюремной больнице.

После нашего последнего концерта в Whisky мы отправились в Сан-Франциско, где играли в Mabuhay Gardens. Это был маленький филиппинский клуб, который стал панковым. В рекламных целях его владельца и ведущего Дирка Дирксена стали называть «Папой Римским панка». Сан-Франциско был настоящим большим городом, как Нью-Йорк или Чикаго, с полным набором развлечений и разочарований. Девушки там жили хорошенькие и стильные, так что парни из группы, скорее всего, хорошо проводили время. Я тоже не скучала, когда приходилось отбиваться от очень агрессивно настроенных дамочек: одним нужна была я, другим – Крис. Парни вломились на одну вечеринку в галерее искусств – в буквальном смысле вломились: запустили во входную дверь то ли кирпичом, то ли камнем. Где уж тут скучать. Эти несколько недель энергия из нас била ключом; все хотели вписаться в историю рока, а нам нужно было создать себе репутацию.

Затем последовал первый настоящий тур Blondie. С Дэвидом Боуи и Игги Попом.

Дэвид вместе с Игги работал над своим новым альбомом The Idiot в Берлине. Игги готовился к туру по Северной Америке с Дэвидом в качестве клавишника в его группе. На самом деле они могли взять к себе на разогрев кого угодно, но выбрали нас, простую местную группу, которую мало кто знал. Конечно, мы воспарили на седьмое небо от счастья. Мы полетели домой, собрали вещи и отыграли два сольных концерта в «Максе». А после второго выступления, ранним утром, погрузились в арендованный фургончик и двинулись в Монреаль, где начинался тур. В задней части машины была одна большая кровать, и мы все впятером сбились на ней, безрезультатно пытаясь поспать. Первый концерт тура ждал нас в ту же ночь.

Приехав на место, мы завалились в нашу гримерную и отключились. А потом дверь открылась: зашли поздороваться Дэвид и Игги. Мы все так и ахнули, от восхищения лишившись дара речи, но они держались очень мило и дружелюбно.

С ними мы отработали более двадцати концертов. Каждый вечер мы смотрели на них из-за кулис и наблюдали за ними во время саундчека. Столько возможностей увидеть их и многому научиться! Они тоже к нам приглядывались. Крис вспоминал, как кто-то из них сказал мне: «Используй больше сцены, ходи вперед-назад». Поначалу я в основном стояла на одном месте, потому что не привыкла к такой большой площадке. Позднее я научилась прыгать и пританцовывать. Но никто не умел распоряжаться сценой лучше Игги – за исключением, может, Дэвида, который к тому времени уже был суперзвездой и тем не менее с удовольствием выступал в роли рядового музыканта. Игги залезал на колонки, пел и играл своим прекрасным мускулистым телом – девочки в зале снимали белье, швыряли его на сцену и оставались сидеть с раскинутыми ногами.

Вне сцены мы немного гуляли и общались на самые обычные темы. Ощущать себя единственной девушкой в их коллективе было непривычно. Я была с Крисом, мы встречались, но ничто не сравнится с тем, когда ты единственная женщина, которая путешествует в мужской компании. Однажды Дэвид и Игги искали, что бы такое принять. Их поставщик в Нью-Йорке внезапно исчез, и у них кончились запасы. Друг оставил мне кокаин, но я к нему почти не прикасалась. Этот порошок никогда мне особенно не нравился – от него я становилась нервной, беспокойной, болело горло. Так что я пошла наверх со своим гостинцем, и они всосали его буквально за раз. После чего Дэвид извлек на свет свой пенис – как будто я явилась для контрольной проверки или чего-то такого. Поскольку в этом туре меня окружали одни только мужчины, не исключено, что они действительно так решили. Дэвид был скандально известен своими параметрами и любил обнажаться и перед мужчинами, и перед женщинами. Это было так смешно, изумительно и сексуально. В следующую секунду в комнату зашел Крис, но шоу уже кончилось. Смотреть было не на что. В каком-то смысле оно и к лучшему. Наверное, ребята сказали: «Ой, Дэвид и Игги забрали Дебби наверх», и Крису в голову ударил тестостерон. Когда мы с Крисом выходили из комнаты, я невольно подумала: с чего это Игги поскромничал…

Пишу сет-лист, рабочий процесс

Все ребята отрывались на полную катушку. В Портленде Джимми выбил стеклянную дверь. Мог бы оказаться под арестом, если бы Дэвид не вмешался и не заплатил. А после концерта в Сиэтле местные панки пригласили нас сыграть у них в бункере, в бомбоубежище с цементными стенами. Вместо сцены там лежал матрас. В неизвестной глуши можно играть на полной громкости и джемить всю ночь – никаких соседей, жаловаться некому. Именно этим и занялись Крис, Клем и Джимми, они играли на чужом оборудовании, а Игги пел. Крис всегда говорил, что это было одно из его любимых мест во всех турах.

Тур закончился в Лос-Анджелесе, поэтому, попрощавшись, мы задержались, чтобы отыграть еще четыре концерта в Whisky, на этот раз с Джоан Джетт. Затем мы вернулись в Нью-Йорк, как раз чтобы выступать две ночи подряд на большом благотворительном шоу журнала Punk в CBGB вместе с кучей наших друзей: The Dictators, Ричардом Хеллом и Дэвидом Йохансеном. Потом снова настало время уезжать – на этот раз нас ждал первый тур по Великобритании. За день до отлета в Лондон моя «камаро» умерла. Она встала на заднем ходу – в этом не было ничего нового, сцепление закоротило. Иногда мне удавалось ехать на переднем ходу, а иногда нет, и тогда приходилось двигаться по улице на заднем. Но на этот раз оставалось только отогнать ее домой и там похоронить. Мы не могли тащить машину на буксире, но друг моего друга из Нью-Джерси сказал, что позаботится о ней. Позже он сообщил нам, что столкнул ее с утеса.

Мы приземлились в Хитроу в мае 1977 года, как раз когда Лондон готовился отпраздновать серебряный юбилей королевы, а Sex Pistols готовились выпустить песню God Save the Queen («Боже, храни королеву»). Наше первое выступление на разогреве у британской группы Squeeze в университете в тихом приморском городке Борнмуте стало настоящим озарением. Это был полноценный британский панк – который определенно отличался от американского, более первобытный и куда более телесный. Люди танцевали пого[55], прыгали, толкались, плевались, сходили с ума и только сильнее нас разжигали. Скинхеды особенно любили толкаться на полную катушку. Все эти парни без единого волоса на голове тряслись, пинались и плясали. Меня чуть не стащили со сцены. Мне не очень нравилось, когда меня оплевывали, – фокус, когда зрители набирают в рот побольше слюны и метят в тебя. По иронии, наш друг Игги утверждал, что был одним из первых, кто ввел моду на подобный знак одобрения. Ну что ж, Игги, спасибо. А вот пого – это очень забавно: все прыгают как ненормальные вверх-вниз, головы скачут, глаза закатываются. Именно этого мне всегда хотелось во времена Тhe Stillettoes: зажечь людей, чтобы они встали и начали танцевать. Я так устала от зрителей, которые просто сидят все такие крутые и ждут, когда их начнут развлекать. Нам нравилась бешеная, сумасбродная аудитория, заряженная позитивной энергией. Мы тогда только сильнее жгли.

А потом начался настоящий тур. Мы выступали на разогреве у Television.

Печально это признавать, но с ними было не так весело, как с Игги и Дэвидом. Возникали проблемы со звуком и оборудованием, да и атмосфера иногда была немного некомфортной. Нам не хватало опыта, чтобы понять, что делать в таких случаях, а спросить было не у кого. Television не относилась к тем группам, с которыми мы много играли в Нью-Йорке, и наши фанаты нечасто пересекались. Первые концерты прошли в Глазго, Ramones и Talking Heads тоже играли там за день до нас, так что было ощущение, будто CBGB переместился в Шотландию.

Все начало складываться, когда мы приехали в Лондон, чтобы отыграть два концерта в Hammersmith Odeon. Зрители хорошо нас приняли, и рок-пресса обратила на нас внимание. После наших десяти концертов в Великобритании, с ночными перелетами и без всяких выходных, мы отыграли с Television в Амстердаме, Брюсселе, Копенгагене и Париже. Прежде я не бывала ни в одном из этих городов, но времени на экскурсии не оставалось. Домой мы полетели с кипой отличных обзоров, новыми фанатами и сразу же приступили к работе над следующим альбомом – Plastic Letters.

Мы вновь оказались в большом зале Plaza Sound в мюзик-холле Radio City, и продюсировал нас по-прежнему Ричард Готтерер. Но была существенная разница: Гэри покинул группу. Во время тура стало ясно, что он хочет собрать свой коллектив, а мы его тормозим – вполне понятно, что он хотел собственной славы. Он поговаривал, что после второго альбома уйдет. И тогда наш менеджер просто вышвырнул его. Именно так – очень резко, грубо и громко, как какой-то громила (обычно он так себя и вел). Это было ужасно. Хуже всего пришлось Клему, который очень сдружился с Гэри.

В то же время мы все отчаянно хотели продолжать и развиваться, несмотря на то что это было чрезвычайно, чрезвычайно тяжело. В студии царило мрачное настроение. У всех сдавали нервы. Крису приходилось очень много играть и на басу, и на гитаре, и мы позвали на подмогу Фрэнка Инфанте. Наши злость и беспокойство точно отразились в альбоме.

Начав работу над Plastic Letters, мы все еще сотрудничали с Private Stock. К тому времени, когда мы его закончили, мы перешли на Chrysalis Records. Идея принадлежала нашему менеджеру. Это британская компания, а у нас уже были поклонники в Великобритании и Европе, и наш менеджер начал проворачивать свои делишки. Он договорился с Ларри Утталом, чтобы тот расторг наш контракт с Private Stock, за существенную сумму, и с этой новостью заявился к нам в студию. До того ни о чем не подозревавший Ричард Готтерер сразу же захотел, чтобы его тоже включили в сумму выкупа. В результате всех этих махинаций мы остались с долгом в миллион долларов.

Выхода альбома пришлось ждать целых шесть месяцев. Мы снова сыграли на Западном побережье, басистом взяли Фрэнки. Между нашими концертами прошло шоу панк-рок-моды с группой Devo в Hollywood Palladium. Потом последовала очередная порция концертов в Whisky. Там же оказались Джон Кассаветис и Сэм Шоу[56], чтобы снять несколько эпизодов для небольшого фильма, который спонсировал Терри Эллис, глава Chrysalis. Это было странное творение – про Blondie, но еще и про мои фантазии о том, каково было бы быть дочерью Мэрилин Монро.

Сэм поставил и снял ту самую знаменитую фотографию Мэрилин, где она в белом платье стоит на вентиляционном люке. Он сам придумал идею фильма, стал его режиссером и привел с собой друга и коллегу Кассаветиса. Когда съемки закончились, у нас состоялся большой концерт в Whisky. Было ощущение, что из звукозаписывающей компании пришли все до единого. После концерта эти люди поднялись наверх, где мы с Джоном позировали фотографам. Каждый раз, когда заходил кто-то из Chrysalis, Джон приветственно ему махал. «Входите, входите, будете на фотографии». Он так и продолжал ставить этих людей в кадр, и, когда снимок наконец сделали, Джон оказался в дальнем ряду и его совсем не было видно. Так комично – будто сцена из немого фильма. В этом был весь Кассаветис.

Я не знаю, что стало с тем фильмом. Может, он есть где-то в интернете. Зои Кассаветис призналась, что в архивах ее отца сохранилась копия.

За ту поездку в Лос-Анджелес мы приобрели кое-что хорошее – нашего нового басиста, Найджела Харрисона. Найджел родился в Англии, но жил в Лос-Анджелесе и играл в группе Рэя Манзарека Nite City. По-моему, это Сейбл Старр, девушка Джонни Сандерса, посоветовала нам его прослушать. Судя по всему, Найджел приходил на несколько наших концертов с диктофоном и записал песни, чтобы быть готовым к прослушиванию и точно получить эту работу. И он ее получил. Фрэнки перешел с бас-гитары на обычную – которая была ему ближе, – и у нас снова собрался полный состав.

Проблема заключалась в том, что у нас не было времени порепетировать и узнать друг друга получше. Приходилось играть как есть. Помню, как однажды я пошла к нашему менеджеру поговорить насчет сумасшедшего графика, который он для нас составил, на что тот ответил: «Видишь? Вот выходной». А я твердила ему: «Нет, это не выходной, в этот день мы в дороге». Наш менеджер был непробиваем.

На заре Blondie мы постоянно жили в напряжении. Весь этот стресс и давление в итоге имели печальные последствия. Я всегда особенно переживала за Криса. Глубокий, душевный, задумчивый – и вдруг на такого человека свалилась необходимость быстро принимать серьезные решения и выдерживать конкуренцию. Он очень мужественный, хотя никогда не строит из себя мачо, и всегда старался меня защитить. Он оберегал меня от нахлынувшего на нас потока нелепостей, а это только усугубило стресс. Он все время говорил, что хочет отдохнуть, но мы редко бывали дома.

Сет-лист – 2003

В дороге, где-то в Сан-Франциско, мы узнали, что наша квартира сгорела. Мы и сами во всех смыслах выгорели. Измотанные, без сна, мы держались только на адреналине. Вернувшись из тура, мы с Крисом какое-то время жили в старом отеле Gramercy Park, что оказалось мило и забавно. В основном его населяли пожилые леди, которые носили меха в разгар лета. Наш менеджер теперь решил, что я должна поехать в одиночку в рекламный тур, пообщаться с диджеями и режиссерами по всей стране. И я отправилась в тур с Билли Бассом, известным агентом из Chrysalis.

В ноябре мы опять пустились в путь: Великобритания, Европа, большой тур по Австралии. В Брисбене я свалилась с таким жестоким пищевым отравлением, что не могла даже стоять. Пришлось отменить концерт. На следующий день мы прочитали в газетах, что зрители бесновались и порвали сидения в первых двух рядах. Мы отыграли два концерта в Бангкоке, где на улицах просили милостыню больные проказой. Отель Ambassador, где мы выступали, установил гигантские цветочные декорации, складывавшиеся в слово BLONDIE – именно таким шрифтом, каким оно было написано на обложке нашего первого альбома. Очень экзотично. Мы отыграли шесть концертов в Японии, где фанаты оказались очень милыми и благодарными. Мы полетели в Лондон, играть на площадке Dingwalls, где встретили толпу знакомых из Нью-Йорка: Ли Блэка Чайлдерса, Ричарда Хелла и Нэнси Спанджен. На следующий день опять в Европу… и так далее, и так далее, и так далее.

Наш второй альбом, Plastic Letters, наконец вышел в феврале 1978 года. Мы поехали в Лондон на Top of the Pops – самое крупное музыкальное шоу Великобритании – и сыграли наш первый сингл, Denis. Я всегда любила эту песню. Мы с Крисом нашли ее в одном из сборников звукозаписывающей компании K-Tel. Ее исполняла группа из Квинса под названием Randy and the Rainbows, в шестидесятых это был их хит. Их версия называлась Denise. Я отбросила «e», чтобы героем стал мужчина, – и спела два куплета на французском. Трек поднялся в британских чартах на второе место, и с ним мы буквально ворвались в Европу. Наш второй сингл Presence Dear, песня Гэри Валентайна, также вошла в Британии в первую десятку. Это обеспечило успех нашему альбому.

Я сама сшила себе платье для фотосессии на обложку альбома: белую наволочку обернула красной тканевой клейкой лентой, как на рождественском карамельном леденце. Наша новая звукозаписывающая компания его забраковала: решили, что оно недостаточно «красиво» или что-то в этом роде. Казалось, чем дальше, тем больше кто-то устанавливает контроль над творчеством группы и стремится отобрать его у нас. Они хотели, чтобы я надела что-нибудь другое, поэтому я выбрала кое-что из того, что мы сшили вместе с Аней Филипс. Аня всегда делала из спандекса замечательные вещи для себя и бэк-вокалистов из группы Джеймса Ченса. Мы придумали дизайн моего платья, но я не проследила за тем, как она его кроила.

Аня не сшила детали: она проткнула в ткани дырки и зашнуровала их узкими полосками материала. Выглядело круто, но я беспокоилась, что платье развалится. На сцене мне пришлось бы двигаться намного интенсивнее, чем бэк-вокалистам, поэтому я его прошила. Аню это немного расстроило, но платье все равно отлично смотрелось со всей этой перекрестной шнуровкой спереди и сзади. В рекламе альбома наша рекорд-компания на этот раз не выставила на всеобщее обозрение мои соски, зато они озвучили очень великодушное предложение от моего имени: «Дебби Харри вас отделает».

Дэвид Боуи однажды сравнил музыкальный бизнес с психбольницей: тебя выпускают ненадолго, буквально чтобы сделать одну запись или что-то прорекламировать. Примерно так и есть. Летом 1978-го, через четыре месяца после выхода нашего второго альбома, нам наконец разрешили отдохнуть от тура – чтобы мы могли записать третий альбом. У нас с Крисом по-прежнему не было своего жилья. Кажется, как раз в то время мы переехали в ничем не примечательный апарт-отель прямо за Пенсильванским вокзалом, это жилье внушало мне чудовищное ощущение бесприютности и быстротечности.

Parallel Lines мы записывали в другой студии, Record Plant. Высокобюджетное место с высокобюджетным продюсером, Майком Чепменом. В первый раз мы чувствовали, что лейбл в нас верит и считает, что не зря тратит на нас деньги. Майк Чепмен был мастером хитов. В семидесятых он выпускал один хит глэм-рока за другим для проектов вроде Тhe Sweet и для Сьюзи Кватро. Так что перспектива работы с ним нас приятно взволновала. К тому же Майк держался крайне важно. В своих очках-авиаторах, с длинным белым мундштуком он выглядел очень по-голливудски, но в нем был дух рок-н-ролла. Он понимал, на что мы способны, и выжимал из нас максимум. Непрошибаемый перфекционист, он, с одной стороны, был суровым боссом, а с другой – вел себя с нами очень терпеливо. Он привык работать с музыкантами без образования и понимал, с какой стороны лучше всего к ним подступиться. Часто это значило, что нам приходилось играть один и тот же пассаж раз за разом, потому что запись была аналоговой, а не цифровой. Некоторые композиции мы должны были повторять, ну, не знаю, тысячи или миллионы раз. По крайней мере мне так казалось. Майк мог нас тиранить – он сам это признаёт, – но он был красавец и очень задорный. И альбом получился отличным.

Звукозаписывающая компания была недовольна. Когда Майк поставил им наши песни, они сказали, что не слышат ни одного хита. Да ладно? И что прикажете отвечать на такие заявления? Майк сказал: «Вот все, что у нас есть, мы ничего переделывать не будем». На том альбоме были некоторые из наших самых знаменитых песен. One Way or Another, на которую меня частично вдохновил мой преследователь из Нью-Джерси. Sunday Girl, которую написал Крис. Pretty Baby – ее мы с Крисом посвятили Брук Шилдс. Picture This, которую сочинили Крис, Джимми и я. Hanging on the Telephone – песня Тhe Nerves, группы из Лос-Анджелеса, Джеффри Ли Пирс прислал нам их кассету. Мы слушали ее в кузове машины в Токио, и водитель, ни слова не говоривший по-английски, стал отстукивать ритм по рулю. Мы с Крисом переглянулись и подумали: «Ага, этому парню понравилась песня, хотя он даже не понимает слов, он просто откликается на музыку». Мы восприняли это как знак и решили, что нам следует ее сыграть. Мы начали нашу версию со звукового эффекта, как в песне The Shangri-Las, – с телефонного гудка.

Что касается Heart of Glass, она появилась позже во время сессий, когда Майк спросил: «Ребята, у вас есть что-нибудь еще?» Это была наша старая песня, которая под названием The Disco Song вошла в ту демозапись, которую мы сделали в душном сыром подвале с Аланом Бетроком. В демоверсии был странноватый американский звук, а из-за жары и влажности было трудно нормально настроить инструменты. Новую версию сделали более электронной и в европейской манере. Крис начал дурачиться со своей драм-машиной – так и получился ритм: ток-тика-тика-ток. А потом он подключил эту маленькую черную коробочку к синтезатору, и основа композиции была готова. Все остальное в песне строилось на ней. Мне и Крису мелодия показалась похожей на стиль Kraftwerk, которых мы оба любили. Это было диско, но в то же время нет. Рок-критики терпеть его не могли, журнал Punk выпустил целую обличительную статью против диско и людей, которые такую музыку слушают. Эта песня многим критикам встала поперек горла, но, как любит говорить Крис-дадаист, это сделало нас панками вопреки панку.

Стивен Спрауз придумал платье, которое было на мне в клипе Heart of Glass. У него была целая серия рисунков с растровыми линиями – вроде строк изображения на экране телевизора, и он начал выпускать ткань с таким принтом. Для моего платья он заготовил два слоя шифона, чтобы линии перекрывали друг друга и создавался эффект вибрации. Также он сделал хлопок с растровым рисунком, и я сшила футболки для парней. Стив сделал роскошную фотографию для нашего альбома в том же стиле, но в итоге она не пошла в работу – чересчур художественно.

Parallel Lines вышел в сентябре 1978-го – наш второй альбом за тот год. Снова отправившись в Европу, мы пробились с ним на первые позиции чартов в нескольких европейских странах и в Австралии. Наш сингл Hanging on the Telephone вошел в топ-5 в британских чартах, но совершенно провалился в США, даже не вошел в первую сотню. Как бы мы ни были счастливы, что наш тяжкий труд окупается, все равно было обидно, что в родной стране нас не оценили. И вот в начале 1979 года, во время тура по Америке, мы увидели, что Heart of Glass пробилась в американские чарты и медленно, но верно поползла вверх.

В Милане, куда мы прилетели в середине гастролей, чтобы поучаствовать в телешоу, мы остановились в одном из традиционных старинных итальянских мест – сплошь черное дерево и бархат. И тут нам позвонил Чепмен. «Я в баре, – сказал он. – Спускайтесь». И когда мы пришли вниз, в роскошный лаундж-бар, недоумевая, что Майк забыл в Италии, он встретил нас с бутылкой шампанского. В тот день мы узнали, что Heart of Glass заняла первое место.

В интервью Rolling Stone Майк очень мило отозвался о Parallel Lines: «Хотите продвинуться в музыкальном бизнесе – записывайте хиты. Если не можете записывать хиты, валите и рубите где-нибудь мясо». В точку, Майк. Никакого нам мяса…

К концу тура Parallel Lines в Штатах попал в топ-10 и претендовал на платиновый статус. Не на что жаловаться, правда? Тяжкий труд в итоге себя окупил.

8. Мать кабрини и электрический взрыв

Раз уж мы были то в дороге, то в студии, вы могли бы подумать, что жилье нам не требовалось. Но, конечно, мы в нем нуждались. Я нашла одно на окраине: дом 200 на Западной Пятьдесят восьмой улице у Седьмой авеню. На самом деле обнаружил его Стивен Спрауз. Съехав с Бауэри, он отыскал квартиру с фиксированной оплатой в одном из довоенных зданий с высокими потолками.

Иногда я навещала Стивена, и мы обсуждали идеи моих новых образов. Это был чудесный, великодушный человек. Когда мы еще жили на Бауэри, он подарил мне пару высоких черных кожаных сапог от Исраэля Миллера, в которых я многократно снималась и которые тогда ни за что не смогла бы себе позволить. Стивен, наверное, получил их на показе, потому что в то время он еще работал на Халстона. Еще он одел меня в халстоновский черный шелк – матовое платье-футболку, которое я просто обожала. Я истерла его до дыр. Занашивала его до такого состояния, что со мной нельзя было находиться в одной комнате из-за кошмарного запаха. У меня по-прежнему лежит эта старая вонючая тряпочка, за несколько минут я ее отыщу – надо просто идти на запах…

Вскоре после этого Стивен подарил мне синтетическое платье-футляр. Желтое с вкраплениями красного. Разрезы по бокам. Вырез «лодочкой», рукава в три четверти и небольшой поясок с бусинами, который вышивала его мама, Джоанна. Позднее, когда наши туры стали чуть более организованными, он выдавал мне на дорожку эскизы: как можно сочетать разные элементы одежды. Их я тоже храню до сих пор.

С первого же дня, оказавшись в том доме в Вест-Сайде, я начала активно общаться с управляющим. Я стучалась к нему, болтала с ним, оставляла ему немного денег и говорила: «Я правда очень хочу здесь жить». Все это заняло какое-то время, но в итоге в октябре 1978 года он дал мне добро на одну особую квартиру, и мы въехали. Квартира располагалась на верхнем этаже и с трех сторон выходила на другие дома. Краска отслаивалась, крыша возле слухового окна протекала, всюду гуляли сквозняки. Мне сказали, что раньше здесь располагалась прачечная. Когда-то здесь жила Лиллиан Рот, звезда немого кино. Мне там нравилось. Мы продержались в этой квартире довольно долго, три или четыре года, – непривычно после ежегодных переездов. Даже когда мы оттуда съехали, все равно держались за это жилье, в итоге его заняла мама Криса, Стел.

Крис поставил свою статую матери Кабрини – которая, как порядочная святыня, пережила электрический пожар в нашей квартире – в угол кухни. У нас была большая гостиная с обычной мебелью и комната поменьше, со шкафами. Было так здорово, что наконец-то у нас есть шкафы и комната, которую можно использовать как кабинет. С задней стороны дома на террасе Крис посадил марихуану[57]. Он употреблял и бесконечно искал всепоглощающего кайфа. Едкие запахи пропитывали ткань наших жизней – а также обивку дивана и постельное белье. Какое-то время мы даже торговали марихуаной, чтобы платить за квартиру. Хорошо, что аренда обходилась дешево, потому что большая часть нашего долгожданного гонорара растаяла как дым.

В то время у нас была пара интересных знакомых. Например, джентльмен из Греции по имени, допустим, Улисс – думаю, он еще жив, и не хочу его подставлять. Это был мужчина средних лет, приятной внешности, который имел дело с крупными партиями наркотиков. Периодически мы покупали у него марихуану оптом и перепродавали маленькими порциями нашим близким друзьям. Улисс был колоритным персонажем, и мы часто его навещали. На Четырнадцатой улице у него имелся «лофт», который на деле находился в подвале. Полагаю, Улисс решил, что имеет право называть его лофтом, поскольку помещение занимало целый этаж. Там всегда вились стайки милых улыбчивых подростков. Наши бизнес-потуги были жалкими с точки зрения заработка, но способствовали нашей социализации.

Более интеллигентным источником травки был скульптор, живший на окраине китайского квартала. Он владел целым зданием и заявлял, что купил его у города за один доллар. Тот еще жулик, так что я ему верила. К тому же он был художником, который понимал, как из слоев пыли, щебня и камня формируется ткань нашего невероятного города. «Рэй» был очень щепетилен насчет своего товара, и его марихуана из Северной Калифорнии была очень сильной. Трава у него шла недешево, но стоила каждого пенса. Вы можете подумать, что я так подробно все это описываю потому, что была такой же наркоманкой, как Крис, но в таком случае вы ошибаетесь. Я вообще не могла ее курить. Я либо оказывалась вне тела в состоянии полнейшего ступора, либо меня накрывало паранойей. Я поражалась, как люди ухитрялись разговаривать после порции «знатной рэйской». Но парни ее обожали.

Однажды вечером, когда Крис и Гленн О’Брайен сидели у нас в квартире, смотрели кабельный канал C и по очереди затягивались гигантским косяком, им пришла в голову идея шоу TV Party («Телевечеринка»). Гленна мы знали по CBGB. У него была группа под названием Konelrad, и он был хорошо известен на «Фабрике» Уорхола. Когда Энди запустил журнал Interview, Гленн стал его первым редактором и вел постоянную колонку «Бит Гленна О’Брайена».

На общедоступном телевидении тогда творилось настоящее сумасшествие. Любой псих, шутник или агитатор мог туда попасть, если у него было какое-то послание или идея, которыми он горел желанием поделиться с обществом. Просто выложите 40–50 долларов – и получите час в студии. Гленн предложил выпускать еженедельное ток-шоу – бунтарскую, андеграундную пародию на классический американский вечерний тележанр, а они с Крисом будут соведущими. Что они, собственно, и сделали. TV Party появилось в 1978-м и четыре года шло на кабельном телевидении, на каналах D и J. В то время кабельное телевидение было доступно только с Двадцать третьей улицы и севернее, то есть в центре ловить было нечего. С другой стороны, в центре было куда больше шансов самому поучаствовать в шоу.

Ох уж эти вторники на Двадцать третьей улице. Сначала мы встречались в Blarney Stone, ирландском баре через улицу от Metro Access Studios, откуда транслировалось шоу. Все эти талантливые чудики собирались вместе, и Гленн с Крисом по ходу дела определялись с темой ближайшего выпуска: например, «вакханалия Феллини» или «ночная бабочка ближневосточного гарема». Подобно начинавшейся деконструкции моды, это была деконструкция телевидения. Как говорил Гленн, «мы успешно опустили телевидение. Произносили в эфире ругательства, торчали, оправдывали вандалов и сходили с ума по-тусовочному…»

Амос По, андеграундный кинорежиссер, выступал оператором-постановщиком. Заскучав, он нажимал кнопки как попало, отчего то экран дробился на пиксели, то кадр внезапно менялся и в объективе появлялись чьи-то ботинки. Эти хаотичные видеоряды соответствовали тому, что творилось на площадке. За камерой был Фэб Файв Фредди, художник и пионер хип-хопа. Жан Мишель Баския сидел там и развлекался с генератором символов, писал что попало на экране, как будто рисуя граффити. Он хотел расписать часть студии, но его остановили после надписи «Смейтесь над завистью к пенису[58]» на стене. Жан Мишель очень серьезно относился к своей роли уличного художника и граффити-философа. Энди Уорхол его любил. Как и все мы. Его граффити с подписью SAMO встречались на стенах повсюду.

Телевечеринка!

У TV Party, как у типичного ток-шоу, была студийная группа. Ее лидером был Уолтер «Док» Стединг, музыкант, художник, режиссер, актер и вообще человек без тормозов. Впервые мы его встретили, когда Уолтер в качестве коллектива из одного человека играл на скрипке с электронным аккомпанементом и работал на разогреве в CBGB. В каждой телепрограмме участвовали приглашенные гости: Клаус Номи, Дэвид Боуи, Найл Роджерс, Дэвид Бирн, Мик Джонс из The Clash, Kraftwerk, Джордж Клинтон и Brides of Funkenstein. В телефонной части ведущие принимали абсолютно любые звонки, чтобы ответить на вопросы или просто услышать дурацкие комментарии. Иногда это напоминало секс по телефону.

Крис всегда вел шоу, когда Blondie не была в туре, – а в дороге он мог отправлять Гленну всякие видео. Что касается меня, то я иногда, но не каждую неделю, участвовала как гостья. На одну программу я пришла сразу после нашего тура по Великобритании и показывала, как танцевать пого.

Гленн был великолепным ведущим – с каменным невозмутимым лицом и анархическим юмором. Крис тоже был хорош – с хитрой улыбочкой и забавными отступлениями от темы. Все, кто приходил на TV Party, играли в группах или снимались в фильмах, или это были художники, писатели, фотографы, модные дизайнеры, или все перечисленное разом, или просто праздно шатающиеся творческие люди. В то время никому не приходило в голову ограничивать себя одним направлением. Просто находишь нишу, объявляешь ее своей и пытаешься оставить в ней свой след, как художники граффити.

В 2005 году Дэнни Виник снял документальный фильм о TV Party. На премьере я сидела между Джерри Стиллером, актером-комиком, и Ронни Катроном, художником и одним из обитателей «Фабрики» Энди Уорхола. И всех нас заворожило творящееся на экране безумие. Столько старых друзей, многие из которых уже ушли из жизни. Оригинальные пленки были сшиты вместе в формате фильма, и когда смотришь это в один заход, на большом экране, спустя столько лет, все кажется невероятно реальным. Прошлое вышло за рамки моих личных воспоминаний. Я сидела там, погрузившись в эмоциональные и мыслительные переживания из прошлой жизни, которые теперь сошлись вместе в самый длинный в истории вечер вторника.

Несколькими неделями ранее я ходила на другой документальный фильм, о Париже двадцатых годов и великой эпохе американских авторов, которые изменили облик современной литературы. В таком городе, как Париж, они были свободны от ограничений и рвались вперед, к новым идеям. Было множество очевидных параллелей между этой плеядой писателей, художников, актеров и музыкантов двадцатых и панковской и вообще андеграундной сценой в Нью-Йорке семидесятых. В менее крупном масштабе мы трансформировали хеппенинги эпохи постхиппи в творческий шквал новых форм искусства, которые предвещали наступление компьютеризации и цифровых технологий. Это было непросто. Но в то же время в самом процессе была любопытная простота.

Вся эта история – про время. Время важнее всего. Время неумолимо привело меня – и всех нас – из андеграундного мира контркультуры в мейнстрим культуры сегодняшней. Совершенно иной мир. В 1978-м меня жестко раскритиковали за мелькнувшие красные трусики на сцене Palladium – сегодня все гораздо более откровенно, никто ничего не прячет. Ограничения растворились в зачастую унылой открытости. По-моему, плюс всего этого в том, что, по крайней мере, общественное понимание сексуальности изменилось в лучшую сторону: стало проще открыто говорить о своей гендерной идентичности и предпочтениях, уменьшился страх осуждения. Есть гипотеза о «зреющем» времени, но сейчас оно ускорилось – только созреет, как сразу начинает гнить. Сегодня главное – быть знаменитым. А раньше нужно было что-то совершить. И за это время мы действительно кое-что совершили.

ГЛЕНН РЕШИЛ СНЯТЬ ФИЛЬМ О НЬЮ-ЙОРКСКОЙ СЦЕНЕ. Режиссером стал Эдо Бертольо, швейцарский фотограф, входивший в команду TV Party, а еще он снимал для журнала Interview и итальянского Elle. Эдо и его жена, Мариполь, фотограф, стилист и дизайнер, нашли в Италии нескольких спонсоров, и в конце 1980-го началась работа над «Ритмом большого города». Это был краткий видеообзор состояния Нью-Йорка до того, как мэр Джулиани встал на колени с зубной пастой и бутылкой отбеливателя и вычистил его по полной. Но в этом был художественный образ, городская волшебная сказка, в которой Жан Мишель Баския снялся в образе нищего художника, слоняющегося по Нижнему Ист-Сайду в поисках готовой приютить его женщины и пытающегося продать свои картины. И эти его скитания – уже не вымысел, а абсолютная правда. Жану Мишелю всегда было негде жить.

Мы с Крисом купили первую картину, которую Жан Мишель решил продать, «Автопортрет с Сюзанной». Сюзанна была его девушкой. Жан Мишель что-то сказал Крису насчет того, что ему нужны деньги, и спросил, не хотим ли мы купить у него картину. Крис спросил: «Сколько?» Жан Мишель ответил: «Триста долларов». В общем, мы купили картину Жана Мишеля за триста долларов, за смехотворно маленькую сумму, но тот ушел со словами: «Вот это я их надул!» – и все были счастливы.

В «Ритме большого города» я сыграла нищенку, и там есть сцена, где я прошу Жана Мишеля меня поцеловать. Когда он это делает, я превращаюсь в фею-крестную и вручаю ему набитый деньгами чемодан. Больше всего со съемок мне запомнилось, как приятно было целовать Жана Мишеля. Он был очень тихий, немного застенчивый, сексуальный и обворожительный, и меня сильно к нему тянуло. Это был прекрасный поцелуй.

В этом фильме снялись буквально все: Blondie; Тиш и Снуки Белломо; Роберта Бэйли; Джеймс Ченс, он же Джеймс Уайт; Кид Креол; Тав Фалько; Винсент Галло; Амос По; Уолтер Стединг; Марти Тау; Фэб Файв Фредди и Ли Киньонес – еще один уличный художник из Fab 5. Команда граффити-художников с окраин Нью-Йорка Fab 5 разрисовывала вагоны метро, а потом их работы перешли из поездов в галереи искусства. Это были замечательные произведения, но пресса и руководство метрополитена на них ополчились. Некоторым людям трудно разглядеть разницу между подростками с обычной мазней и настоящими художниками, которые создают изощренные эмоциональные граффити, подлинные произведения искусства. Фредди, например, один раз изобразил банки с супом Campbell в честь Энди Уорхола. Эти поезда подъезжали к станции под искренние аплодисменты, и люди на платформе приветствовали их радостными выкриками.

Фредди был еще и рэпером. Я помню, как он появлялся в CBGB, когда мы играли там, и вроде бы просто стоял. Но его всегда замечали, потому что в клуб заходили лишь немногие темнокожие. Потом, в 1977 году, он позвал нас на первый в нашей жизни рэп-концерт. Это было мероприятие юношеской полицейской организации в Бронксе, просто местечковое шоу. Все ребята выходили и кричали о своей сексуальности, об ощущении собственной силы или протестовали против того, что их не устраивало. Очень по-дикарски. Звук был отвратительный, но само выступление – живое, свежее и панковское. Еще одна панк-сцена развивалась параллельно с нашей, и она нам нравилась.

Тем временем в работе над «Ритмом большого города» возникли финансовые трудности, и съемки застопорились. Фильм около двадцати лет пролежал где-то на полке, собирая пыль. В итоге Гленн и Мариполь его отыскали и оформили права, но к тому времени аудиозапись диалогов куда-то испарилась. Живая музыкальная съемка по-прежнему была у них, но диалоги нужно было озвучивать заново, и это усложнило дело. Нам приходилось читать по губам и пытаться говорить синхронно, тем более что, когда мы снимали фильм, сценария не было и никто теперь не знал, что именно произносить. Также пришлось нанять актера Сола Уильямса, чтобы тот озвучивал Жана Мишеля, потому что художник к тому времени умер.

Мы всегда поддерживали с Баскией связь. Когда у него начались серьезные проблемы с наркотиками, он пошел на программу реабилитации, но долго там не продержался. Жан Мишель умер от передозировки героином в 1988 году. Ему было двадцать семь лет.

Фильм, уже под другим названием – Downtown’81, – наконец вышел в 2000 году, вместе с одноименным альбомом саундтреков. А в 1981-м Blondie выпустила свою первую рэп-композицию – Rapture. Жан Мишель снялся у нас в клипе в роли диджея. На съемочной площадке он хотел разрисовать пустую стену, но владелец студии сказал нет – такой же ответ Баския получил и в студии, где снимали TV Party. Забавно, верно?

Я никогда не снимаю этот прикид

ВСЕВИДЯЩЕЕ ОКО. В ТЕ ДНИ ЭТО БЫЛО НЕОТВРАТИМО. Сейчас никто долго не раздумывает перед фотосъемкой – или, наоборот, некоторые размышляют слишком долго и не снимаются у профессионалов вообще, предпочитая селфи. Крис был зорким хроникером и наблюдателем, всегда с камерой наготове. Он снимал меня и остальных. Я привыкла видеть себя через призму его представления обо мне, отчего тоже становилась наблюдателем – ну, или наблюдателем второго ранга. Любопытный побочный эффект работы моделью – возможность посмотреть на себя глазами другого человека. В наш альбом 1979 года Eat to the Beat вошла песня, которую написал Джимми, под названием Living in the Real World. Там есть строчки:

Hey I’m living in a magazine…

Page to page in my teenage dream…

I’m not living in the real world[59].

В каком-то смысле так оно и было. В тот год группа Blondie красовалась на обложке Rolling Stone, а я попала на обложки журнала Us и других изданий по всему миру. Меня столько раз фотографировали столько разных людей: Крис Стейн, Роберт Мэпплторп, Ричард Аведон, Мик Рок, Роберта Бэйли, Брайан Арис, Чалки Дэвис, Боб Груэн, Кристофер Макос, Франческо Скавулло, Бобби Гроссман, Граф Личфилд и другие. За это время я научилась вглядываться в фотографа. В плане восприятия я определенно визуал. Когда ко мне приходят идеи, я обычно представляю их в виде картинок. Мои песни – картины в движении. Я смотрю и вижу, что на них происходит, корректирую персонажа или освещение, и в итоге иногда получается музыкальная композиция.

Сколько я себя помню, всегда любила фильмы и телепередачи. Происходящее на экране меня завораживало. Здесь корень моей вечной любви к переодеваниям и экспериментам. А также представлений о том, кем я хочу стать, и о том, кем могу.

На заре Blondie ощущение, что я играю роль, придавало мне уверенности. Мне всегда хотелось попробовать сняться в фильме, а у Криса были мысли писать музыку для кино. Когда Blondie стала популярнее и мое лицо появилось в стольких журналах, на нас отовсюду посыпались сценарии. По большей части это были сырые сценки, как будто их накропали на коленке во время обеденного перерыва: «прекрасная дива рок-н-ролла со своей группой поет в замызганных клубах и принимает наркотики». Ничего достойного внимания, пока не появился «Город единства»[60].

«Город единства» – артхаусный фильм. Режиссер Маркус Ричерт был также писателем и художником, его работы висели в нескольких небольших галереях. Действие фильма происходит в маленьком городке в Нью-Джерси пятидесятых; это история Лилианы, чей муж-параноик, Харлан (которого сыграл Деннис Липском), интересуется ею куда меньше, чем поимкой таинственной личности, которая, по его мнению, крадет молочные бутылки у них с крыльца. Лилиана безуспешно пытается его угомонить, но, когда он только сильнее сходит с ума, начинает развлекаться с комендантом дома.

На самом деле ее муж страдает посттравматическим синдромом после Второй мировой войны, хотя в фильме не сказано об этом напрямую. Тогда никто о таком не говорил, подобное состояние даже не называли синдромом. Если у тебя проблемы, улыбайся, живи с этим и будь мужиком, а если ты женщина – делай все то же самое, только ограничься одной из общественных ролей, которые тогда навязывались женщинам. Когда я росла, порядки были именно такие. Узкие рамки, в которые меня усердно пытались поместить – и от которых я сбежала. Лилиана была крайне одинока в своем собственном мирке, и во мне этот образ отозвался.

Я и раньше снималась в кино, но Лилиана стала моей первой настоящей главной ролью. Это была не эпизодическая роль, мне не нужно было изображать светскую львицу, и я не пела. Музыку к фильму написал Крис, а чуть позже я и Найджел сочинили песню под названием Union City Blue, но не о фильме. Так совпало, что в это время Heart of Glass появилась в чартах, но рекорд-компания по-прежнему опасалась, что Blondie не выполнит свои обязательства по контракту, а это значило, что мы не записывали новые композиции и не снабжали их соответствующим количеством альбомов согласно договору.

В фильме снимались не самые известные актеры, но все они составили великолепную палитру образов – и с ними было так здорово работать. Пэт Бенатар тоже в этом участвовала. Прелестная, сексуальная, она совсем не боялась камеры; она записывалась на том же лейбле, что и мы, и, по-моему, только что выпустила свой первый альбом. Парень, который играл ее мужа, Тони Азито, был в числе тех, кто пел и танцевал на Бродвее, он умер убийственно молодым. Тейлор Мид сыграл уморительного соседа-невротика, а Эверетт Макгилл – Ларри Лонгакра, коменданта, который по сценарию стал моим любовником. Си Си Эйч Паундер, снявшейся в одном из моих самых любимых фильмов «Кафе “Багдад”», досталась эпизодическая роль женщины с девятью детьми и мужем, которая ищет квартиру. Гример Ричард Дин оказался талантливым художником и прорисовал всех персонажей, их внешность и грим. Впоследствии Ричард много лет работал на NBC. По-моему, у меня до сих пор где-то лежат мои портреты, написанные им. Наш главный оператор, Эдвард Лахман, держался в тени. В то время он называл себя Эдвардом Люмьером.

Из-за небольшого бюджета съемки длились недолго – вероятно, всего несколько недель. В первый день на площадке я нервничала и боялась, что забуду слова. Все это было совсем не похоже на выступления с группой. Иной темп, иное ощущение времени, иной уровень контакта с другими участниками процесса. Не было зрителей, никто нас не подбадривал. Съемочная группа и режиссер с головой ушли в свою работу, так что оставалось только сосредоточиться на своей и надеяться, что делаешь ее хорошо.

Когда все закончилось, мы с Крисом вместе посмотрели фильм. Думаю, он нервничал даже больше, переживал за меня и хотел, чтобы все сложилось удачно. Похоже, он был приятно удивлен. Я отношусь к тому типу людей, которые всегда считают, что можно сделать лучше, – ну, вы понимаете. Но съемка и освещение были изумительные. Весь фильм получился великолепным с художественной точки зрения. Его режиссер Маркус теперь живет во Франции и позиционирует себя исключительно как художника. В какой-то момент он написал продолжение к фильму, но ему не удалось собрать на него деньги.

Тогда я думала: «Если тебе не понравится, ты не обязана и дальше сниматься в фильмах». Но мне понравилось играть. Мне было очень приятно перевоплощаться в персонажа и рассказывать визуальную историю, воплощать роль, делиться своим видением. Девушка по имени Блонди – это тоже персонаж, которого я создала, и, если подумать, это одна из наиболее стойких ролей на рок-сцене.

На съемочной площадке «Города единства» с режиссером Маркусом Ричертом

Роль в «Городе единства» была в меньшей степени коллективным продуктом, потому что Маркус внятно объяснял, что он хочет видеть, каков характер персонажа и что ему нужно конкретно от меня. Естественно, после этих съемок я захотела продолжить работу в кино.

Мы с Крисом планировали снять ремейк «Альфавиля» Жана Люка Годара, футуристического французского нуара 1965 года. Мы собирались спродюсировать фильм, режиссером выбрали Амоса По. Я должна была выступить в главной женской роли Наташи фон Браун – у Годара ее сыграла Анна Карина. Роберт Фрипп стал бы детективом-антигероем, Лемми Кошеном (Эдди Константин в годаровском фильме).

Роберт, незаурядный гитарист и композитор, один из основателей британской рок-группы King Crimson, стал нашим другом после того, как переехал в Нью-Йорк и начал сольную карьеру. Он выступал с нами на одном из концертов в CBGB в мае 1978 года и несколько раз появлялся в качестве приглашенного музыканта, в том числе он играл в Parallel Lines, в Fade Away and Radiate – эту песню Крис написал после того, как я заснула перед включенным телевизором. Мы с Робертом переоделись в героев и сняли несколько проб. Их все еще можно найти в интернете.

Мы с Крисом лично встретились с Годаром и сказали ему, что хотим приступить к съемкам. «Зачем? Вы с ума сошли», – ответил он, но все-таки продал нам права на фильм за тысячу долларов. Позже мы узнали, что права ему не принадлежали, однако фильм не вышел не по этой причине. Дело было в том, что мы ничего не знали о кинопроизводстве, к тому же наша звукозаписывающая компания не хотела, чтобы мы занимались фильмом. Такая же проблема возникла, когда Роберт Фрипп попросил меня записать песню вместе с ним, а компания мне не позволила. Позднее, когда мне прислали сценарий «Бегущего по лезвию», компания забраковала и его – а я очень хотела там сняться. Уверена, что выход фильма в любом случае поднял бы продажи наших альбомов. Однако складывалось ощущение, что чем выше наш рейтинг, тем больше от нас требуют, чтобы мы занимались исключительно Blondie. Особенно я. У Криса была отдушина. Он фотографировал: сделал обложку для нового альбома Роберта Фриппа. Он также занимался собственным лейблом Animal Records, на котором продюсировал такие альбомы, как Zombie Birdhouse Игги Попа и Miami группы The Gun Club. Еще он продюсировал Уолтера Стединга для лейбла Уорхола Earhole, альбом Жиля Риберолля и Эрика Вебера из французского рок-диско-дуэта Casino Music и саундтрек знакового для хип-хопа фильма «Дикий стиль». Плюс он вел уйму всяких других проектов.

Мне нравилось играть и экспериментировать, но все это бессмысленно, если заканчивается судебным процессом. Музыкальный бизнес – все равно бизнес, а искусство и коммерция плохо уживаются. Я не для того хотела заниматься искусством, чтобы другие люди говорили мне, что и как делать. Мы чувствовали, что нам как воздух нужна свобода творчества, и день за днем сотрясали решетки наших душевных тюремных камер.

Итак, звоночек прозвенел, и пришло время записывать новый альбом Blondie. Во время короткого перерыва в годовом туре по Штатам мы отправились в студию Record Plant, чтобы вместе с Майком Чепменом начать работу над Eat to the Beat. Радовало, что наш менеджер Питер Лидс больше не ошивался в студии, нагнетая обстановку и выводя нас из себя. Мы наконец-то обрубили все связи с ним, хотя ему все равно полагались двадцать процентов от наших будущих доходов. Но теперь надо было найти кого-то другого для продвижения, а это подразумевало бесконечные встречи с деловыми людьми, расписывающими нам, какие они распрекрасные и как хорошо нам будет вместе работать. Мы провели собеседования со всеми, от Шепа Гордона до Сида Бернстайна, от Билла Грэма до Джейка Ривьеры. В период, когда нужно пахать над альбомом в студии, нельзя вообразить что-либо более отвлекающее. В итоге мы отменили сессии.

Когда двумя месяцами позже мы вновь приступили к записи, процесс пошел на удивление быстро. Мы закончили альбом примерно за три недели. Может быть, дело в том, что во время тура мы многое успели записать вживую. Но лучше всего я помню, как сидела в студии, пытаясь написать текст, и ощущала колоссальное напряжение: мелодия уже готова, а я понятия не имею, что петь. Может быть, именно поэтому в некоторых треках текста – минимум. В Atomic, например. Эта песня появилась довольно спонтанно. Джимми представил композицию, которая по звучанию напоминала саундтреки из легендарных вестернов итальянца Серджо Леоне. Я просто принялась играть со словами. Не думала, что песня будет иметь успех, но в итоге людям она понравилась. На самом деле эта композиция оставалась резонансной на протяжении долгих лет – вплоть до совсем недавнего времени, когда вышел фильм «Взрывная блондинка»[61]. Главную героиню, которую сыграла Шарлиз Терон, загримировали под мой образ в Blondie.

На этом альбоме были только оригинальные песни – никаких каверов – и жанры мы собрали самые разные: фанк, регги, диско и даже колыбельную. Но одновременно это был наш самый роковый альбом и первый, который мы записывали, зная, что у нас есть слушатели и они ждут релиза. Нашим первым синглом был Dreaming. Иногда Крис подкидывал мне фразу, которая крутилась у него в голове во время работы над музыкой, – в данном случае Dreaming is free[62], – а я писала остальное, как будто сочиняла саундтрек для фильма. Сингл оказался на первых позициях в британских чартах – наш четвертый британский «номер один» за два года. Второй сингл, Union City Blue, в Штатах не выходил, но в Британии попал в топ-двадцать. Третий, Atomic, вернул нас на первое место.

Закончив альбом, Blondie вновь засобиралась в дорогу. Мы несколько дней отдохнули в Остине, чтобы сняться в эпизоде для фильма Roadie, режиссером которого выступил юный Алан Рудольф. Это был первый «концерт»[63], который нам организовал наш новый менеджер, Шеп Гордон. Шеп также работал с Элисом Купером, и мы договорились с ним без контракта, на честном слове. В Roadie снимался Мит Лоуф[64], человек во всех смыслах крупный. Если зайти с другого конца шкалы роста, то в фильме участвовали еще и несколько актеров-карликов. В сцене в кафе они дрались, и некоторым из нас сильно досталось, потому что эти маленькие люди оказались шустрыми и очень, очень сильными. Было весело и бесшабашно. Правда, слух у Криса так и не восстановился полностью после того, как в сцене драки он получил в ухо. Blondie также выпустила рок-версию песни Джонни Кэша Ring of Fire как саундтрек к фильму.

Еще один короткий перерыв мы устроили, чтобы записать видео на все песни альбома. Я помню, как мы рассуждали с режиссером Дэвидом Маллетом, что весь материал альбома требует кинематографического описания. Визуальная сторона Blondie всегда много значила для меня и Криса, а поскольку в то время клипы обходились дешево, Дэвиду удалось продать эту идею Chrysalis. По большей части видео были сняты в Нью-Йорке, кроме Union City, над которым мы работали в доках на Гудзоне со стороны Джерси.

В декабре 1979 года Dreaming обосновалась на вершине британских чартов, и мы полетели в Лондон – репетировать перед большим туром, который должен был начаться после Рождества. Вскоре после прибытия мы организовали встречу с поклонниками в музыкальном магазине на Кенсингтон-Хай-стрит. Сотни фанатов толпой хлынули в маленький магазинчик. Вся улица была перекрыта, движение встало. Приехала полиция, чтобы урегулировать ситуацию, – раньше из-за нас никогда не оцепляли улицу. Незабываемо смотреть из окна на вопящие толпы людей. Почти битломания. Нет, блондимания! Кстати, так совпало, что во время той поездки мы встретили Пола Маккартни. Он стоял перед нашим отелем, когда мы садились в автобус. Он слабо представлял себе, кто мы такие, держался очень непринужденно и дружелюбно, и, разумеется, Клем был на седьмом небе от счастья. Клем – воплощение битломании что тогда, что сейчас, а от Пола Маккартни он был просто без ума. Пол повел себя очень мило. Он немного с нами поболтал, пока не нарисовалась его жена, Линда, и не утащила его.

Команда из «20/20», еженедельного американского новостного телешоу на ABC, сопровождала нас во время этой лондонской поездки. Они записывали историю о новой волне на сцене и о взлете Blondie. Засняли толпы у музыкального магазина и пришли в Hammersmith Odeon, где теперь мы играли восемь раз как хедлайнеры и все билеты были раскуплены. Тони Инграссиа, который тогда жил в Берлине, прилетел, чтобы поставить нам шоу. Каждый вечер с нами играл Роберт Фрипп. В последний вечер на бис на сцену вышел Игги Поп. Он спел Funtime, и это действительно было время веселья, большая непрерывная вечеринка. Была там и Джоан Джетт: Тhe Runaways приехали в Лондон записать альбом, который так и не вышел. Мы увидели ее снаружи Hammersmith Odeon: она спорила с дежурным на входе, который говорил, что ее нет в списке.

На следующий день Джоан была в нашем номере в отеле, когда репортеры из «20/20» брали интервью у меня и Криса. Они спросили у него, каково это – жить с «секс-символом семидесятых», и тот ответил: «О большем нельзя и мечтать». Когда репортер попросил ответить более развернуто, Крис сказал: «Это так поднимает мужскую самооценку, просто невероятно». У меня голова шла кругом от этих вопросов. Еще раньше я жаловалась Джоан, что эти люди мне как заноза в заднице. Джоан тем временем опустошала мини-бар, и, по-моему, Крис представил ее репортеру. Джоан встала перед камерой и сказала: «ABC, идите на хрен!» – и показала им оба средних пальца.

К концу января 1980 года мы покинули Великобританию. Eat to the Beat был на первом месте в британских чартах и стал платиновым альбомом в Штатах.

9. Задний ход

Что там, в лесу? Каждое утро я выпускаю собак, чтобы они сделали свои дела. В последнее время одна из них бежит к соседнему участку, затем замирает. Она стоит у края стены (это то, что видно мне) и лает сериями по три раза, пока я ее не забираю. Это очень тревожный лай, чуть ли не истеричный, но голос она не срывает. Она может гавкать по полчаса и дольше, и я ни разу не слышала ни одной хриплой нотки. Эта маленькая леди знать не знает ни о каком песьем ларингите. Какая великолепная голосовая техника! Чему бы она могла меня научить? Особым секретным собачьим голосовым приемам… Как рок-певица я определенно была на грани, мучительно надрываясь над экзальтированной версией One Way or Another.

Вообще-то я села писать не об этих чертовых собаках, серьезно, хотя их забавные ужимки окупают вложенные деньги. Изначально я собиралась придумать название для своей книги, этой прогулки по лугу памяти. Вот сегодняшний претендент – «Закаленное стекло». Закаленное стекло прочнее, чем его братья и сестры, для этого оно подвергается сильному сжатию с внешней стороны и высокому напряжению изнутри. Его изготавливают так, чтобы оно рассыпалось на куски, а не разлеталось на зазубренные осколки под действием высокого давления. Такова и я. Закаленная, чтобы принимать удары и не разлетаться на опасные осколки. Мне нравится эта версия. И конечно, это отсылка к Heart of Glass. Другой вариант: «Материя – антиматерия», просто маленькая шестеренка, выступ на одной из многих других, что вращаются во Вселенной. А вот один из ранних заголовков – «Превосходный панк», потому что я панк до мозга костей и была им с самого первого вдоха.

Недавно ради интереса я посмотрела этимологию слова «панк» в старом словаре Уэбстера. К своему удивлению, я узнала, что один из возможных вариантов толкования восходит к унами, одному из алгонкинских языков, распространенных в прошлом на территории нынешнего Нью-Джерси. Определение – «дерево, настолько гнилое, что его можно использовать в качестве трута для костра; гнилушка». Мне нравится это значение. Оно классное. Я слышала несколько определений слова «панк»: от шекспировской «шлюхи» до «ребенка отребья» и «секс-игрушки в тюрьме». По крайней мере, в алгонкинском языке у «панка» более возвышенная миссия.

Я остановилась на Face it по трем причинам: 1) в честь всех фан-арт-портретов, которые я собрала за столько лет; 2) из-за всех моих фотографий; 3) наконец, потому, что я должна встать лицом к лицу со своей памятью, чтобы написать эти мемуары.

Но давайте дадим задний ход. Книга, помните? «Помните» – это и подсказка, и страшилка. Приходится не просто попытаться вспомнить, но и вновь пережить всю дрянь, случившуюся со мной, вместо того, чтобы день за днем идти дальше, вляпываясь в новую грязь. Просто пережить все это снова – уже более чем достаточно. Это и есть внутренний вызов – снова пережить. Когда я была маленьким избалованным ребенком, я угрожала родителям и тем, кто плохо со мной обращался: «Вот стану богатой и знаменитой – пожалеете!» «И кто на самом деле жалеет теперь?» – думаю я, сжимая свою славу в красиво наманикюренных пальчиках.

Поначалу слава воспринимается почти как плотское наслаждение. Ощущения как от секса, электрическая волна прокатывается до кончиков пальцев и вверх по ногам, иногда чувствуешь жар глубоко в гортани. Это восхитительное ощущение в то же время оставляло после себя странное разочарование. Может быть, потому, что не накрывало одной мощной взрывной волной. Слава строилась постепенно, только изредка перемежаясь мгновениями, которые поднимали тебя ввысь и заставляли думать: «Это работает, что бы “это” ни было». Но потом ты просто двигаешься дальше, точно мотылек, которого манит огонь, или лошадь, тянущаяся к вожделенной морковке, по излюбленному выражению Криса.

Было время, когда мы максимально приблизились к безумию рок-н-ролла: во время концерта в «Максе», который мы играли перед тем самым первым туром с Игги, в комнате было так душно, что кто-то – возможно, наш менеджер – вызвал пожарных. А я стояла на сцене и смотрела, как люди в касках и форме пытаются пробиться сквозь толпу. Нас дважды останавливали, но мы продолжали играть. Потом случилось столпотворение в музыкальном магазине в Лондоне, когда людей набежало столько, что полицейским пришлось оцепить улицу. Или в Германии, где фанаты цеплялись за наш автобус и бросались под него. Все так и было. В то время мы перелетали с места на место в состоянии полнейшего хаоса. Мы не успевали даже толком осмотреться. Однако с началом нового десятилетия наступил блаженный миг, когда машина остановилась. В конце января 1980 года мы вернулись в нашу квартиру на Западной Пятьдесят восьмой улице, и нам не нужно было опять паковать чемодан и мчаться на самолет, а Крис смог снова ухаживать за своей рассадой на балконе. Вдруг появилась возможность выдохнуть, отойти от головокружения после постоянных перемещений и подумать, чего мы достигли.

Полагаю, во многих отношениях я мыслила наивно. Я выходила на сцену, и в зале пять сотен человек дрожали от желания видеть меня. Это был физически ощутимый жар. Первобытная, животная телесность. Чувствовать, как они транслируют мощную сексуальность. Внимать ей, а потом стараться завести их еще сильнее. И дикий вихрь ответной реакции все нарастал и нарастал…

Однако, оглядываясь назад, я думаю, что мое эго просто впало в неистовство. На самом деле это был обычный бизнес. Я была всего лишь частью игры, винтиком в машине. Полагаю, продать можно абсолютно что угодно, если за этим стоит централизованная структура, которая ставит искусство на рельсы коммерции. Я выложила эту теорию одной из компаний, с которой сотрудничала, и они красноречиво промолчали. Для панка подобное противостояние было откровением.

Даже в пинап-образе я оставалась панком. Самый раскупаемый в Америке журнал носил название TV Guide; на последней странице они помещали рекламу компании, специализирующейся на афишах, с американскими пинап-моделями вроде Фэрры Фосетт, Сьюзан Сомерс – и Блонди, как они назвали постер с моим изображением. Мне нравилось, что фанаты украшают моими фотографиями стены в спальнях, что этим я их развлекаю.

Невозможно контролировать фантазии других людей или иллюзии, которые они покупают и продают. Вы можете сказать, что я торговала иллюзией себя. Но секс всегда продавался лучше всего. Все происходит благодаря ему. Из-за секса люди красиво одеваются, укладывают волосы, чистят зубы и принимают душ. В сфере развлечений сексуальная подача, внешность и талант – на первом месте.

Однако тут присутствуют свои риски. Много раз люди обсуждали мою внешность, а не то, как я пою. Я не для того создавала Blondie, чтобы для ее раскрутки работать исключительно лицом. Когда я только начинала, в рок-музыке считалось, что девушки могут выполнять только декоративную функцию: стоять на сцене, красиво выглядеть и тянуть «о-о-о» или «ла-ла-ла». Это не про меня. В The Wind in the Willows я примерила на себя эту роль и поняла наверняка, что это не мое.

Как и многим девушкам моего поколения, мне с детства внушали, что нужно искать сильного мужчину, который меня увезет и будет обо мне заботиться. Маленькой девочкой я до какой-то степени верила этим сказкам, но к двадцати пяти с ними попрощалась. Я хотела держать все под контролем, и, как вечно повторял папа, независимости во мне, на мое счастье, было на двоих. Я искала приключения и новые впечатления вместо того, чтобы остепениться. Мне нужно было все больше и больше учиться. Я чувствовала себя женщиной, которой достались мужские мозг, энтузиазм и сила, – а милая внешность не превращает тебя в идиотку. Еще я твердо выучила один урок: в этом сумасшедшем мире мне критически необходимо сохранять чувство юмора.

Когда мы завершили британский тур, наш альбом был на первом месте, и теперь, спустя всего несколько недель, мы собирались выпустить сингл, который впоследствии стал самым коммерчески успешным за всю историю группы. Все началось с телефонного звонка от Джорджо Мородера. Джорджо был крестным отцом диско, продюсером, поэтом и автором хитов, который стоял за великими синглами Донны Саммер. Он также писал электронную музыку для кино и работал над главной темой нового фильма Пола Шредера «Американский жиголо», где Ричард Гир играл роль альфонса. Джорджо хотел, чтобы мы исполнили песню. Он написал музыку. Что касается текста, упоминалось имя Стиви Никс, но в итоге Джорджо сочинил слова сам. Он дал нам кассету с демозаписью песни, которую назвал Man Machine.

Джорджо был настоящим дамским угодником с флером итальянского мачо, и вокруг него всегда вились прекрасные девушки и женщины. Я не могла петь текст Джорджо, написанный от лица мужчины с мощной сексуальной энергетикой. Поэтому я взялась за дело сама. Мы попросили, чтобы нам дали посмотреть фильм. Пол Шредер пригласил нас в свой номер в отеле Pierre, где показал нам сырую нарезку. Меня восхитила визуальная сторона. Такие нежные, выразительные тона, которые, как я позднее узнала, были взяты из палитры Джорджо Армани, и этот завораживающий кадр с великолепной машиной на прибрежном шоссе. Когда я возвращалась в нашу квартиру, образы и музыка были еще свежи у меня в сознании, и первые строчки появились немедленно. Очутившись дома, я сразу же их записала. Остальная часть песни, как обычно говорят, пришла сама собой. Она получила название Call Me[65], потому что именно эту фразу герой Ричарда Гира повторяет всем женщинам. Мы пошли с Джорджо в студию и записали песню всего за один день. Она вышла как сингл с альбома саундтреков и мгновенно взлетела на первые места в Штатах, Британии и Канаде и на вторую позицию в танцевальных чартах. В тот год это был лидер продаж в Америке.

Я выступала с этой песней на «Маппет-шоу»[66]. К моему удивлению, это был мой триумф. Я никогда особенно не любила эту программу – для меня она слишком благообразная. Но в одном выпуске я увидела Диззи Гиллеспи[67] и подумала: «Если он это сделал, то я тоже хочу». В итоге я полетела в Elstree Studios в Англию и великолепно провела там время. Джим Хенсон, создатель маппетов, оказался, на мой вкус, тем еще извращенцем в самом хорошем смысле слова. Он был остроумен и очень изящно давал характеристику своим персонажам. Он и Фрэнк Оз, который озвучивал Мисс Пигги, Животное и Медвежонка Фоззи, чем-то напоминали странных старых хиппи – милые, но пальца в рот не клади. Они одели меня Лягушкой-Скаутом, и я рассказывала другим скаутам, как получать значки, а еще учила их танцевать пого. Я спела One Way or Another – не уверена, что они поняли подоплеку песни, а еще исполнила Rainbow Connection»[68] дуэтом с Лягушонком Кермитом. Я пела с командой маппетов. Что может быть лучше?

Идем дальше… Я думала об Энди Уорхоле и о том влиянии, которое он оказал на мою жизнь. Энди мастерски умел стирать грань между искусством и коммерцией. Его искусство обыгрывало принципы торговли: маркетинг, массовое производство, бренды, поп-культура, реклама, знаменитости. Он также разрушал границы между серьезным и комическим. Он очень серьезно относился к работе, но подходил к своим проектам с чувством юмора. Работал он с невероятным прилежанием. Энди вставал рано утром, шел к себе в мастерскую и рисовал, потом делал перерыв на обед и трудился дальше весь день – зачастую часами сидя на телефоне. А вечером он всегда выходил в свет и общался – и появлялся повсюду.

Энди и компьютер Amiga 2000 в 1985 году

Впервые я встретила Энди и его ослепительную свиту в ту пору, когда работала официанткой в «Максе». Я так им восхищалась. Как и Энди, я испытывала на себе влияние Марселя Дюшана и ощущала связь с дадаизмом и поп-артом, которые легли в основу моего творчества.

К моему восторгу, мы стали общаться. Иногда Энди приглашал меня и Криса на ужин. Ел он мало; обычно он накрывал тарелку салфеткой и брал ее с собой либо оставлял на скамейке для какого-нибудь голодного бродяги. Позднее он приглашал нас на свои вечеринки на «Фабрику» на Юнион-сквер. Энди созывал самых разных людей из самых разных слоев общества, из пригорода и из центра, художников, тусовщиков, фриков – список можно продолжать бесконечно. В свою очередь, сам он был очень общительным и зависал везде и со всеми. Одним из лучших качеств Энди было то, что он умел очень, очень внимательно слушать. Он просто сидел и впитывал все вокруг. Его любопытство не знало границ. К тому же он от всей души поддерживал начинающих художников. Крис и я восхищались Энди – и были на седьмом небе от счастья, когда узнали, что он наш фанат.

Энди поместил мою фотографию на обложку журнала Interview и устроил вечеринку в нашу честь, когда Heart of Glass вышла в Америке на первое место. Теперь, когда мы не проводили все время в дороге, мы узнали Энди получше. Ему пришла в голову мысль нарисовать мой портрет; как-то раз он обмолвился, что если бы мог выбрать себе другое лицо, то взял бы мое.

Происходило это так: сначала Энди сделал несколько фотографий. Снимал он на уникальный полароид Big Shot, похожий на скворечник с линзой. Этот фотоаппарат рассчитан исключительно на портретную съемку – и качество снимков зачастую превосходило все ожидания. Идеально для Энди. Сделав несколько кадров, он показал нам фотографии и тихо спросил – он всегда говорил очень тихо: «Ну и какая вам нравится?» Мне приглянулась пара штук, но вслух я произнесла: «Решай сам». Он художник – ему и выбирать, как мне казалось.

Я уже давно живу с этим портретом Энди Уорхола и успела к нему привыкнуть, но в первый раз видеть все эти работы, сделанные художником, который является для тебя авторитетом, было поразительно.

За эти годы мы с Крисом не раз натыкались на фотоаппараты из ранних семидесятых и всегда покупали их для Энди. Мы находили их на барахолках, по двадцать пять центов за штуку. Энди всегда очень нас благодарил. А этот мой портрет зажил своей жизнью – бесчисленные репродукции выставлялись в разных галереях по всему миру.

Оригинал Уорхола по-прежнему у меня. Я не смогла бы с ним попрощаться. Хотя в следующем году я расстанусь с ним ненадолго: одолжу его Музею Уитни для ретроспективного показа работ Уорхола.

Потом Энди попросил меня позировать для портрета, который он создавал вживую в Линкольн-центре на презентации компьютера Commodore Amiga. Туда пригнали целый оркестр и собрали огромную компьютерную панель управления, приставив к ней кучу техников в белых халатах. Те задавали всю палитру цветов Уорхола, в то время как он сам продумывал и рисовал мой портрет. Я позировала на камеру. Поворачивалась к Энди, проводила рукой по волосам и, подражая Мэрилин, томно интересовалась: «Вы готовы меня рисовать?» Энди чрезвычайно забавно выглядел, когда в своей безэмоциональной манере ругался с компьютерной программой.

Думаю, было создано всего две копии этого сгенерированного компьютерного Уорхола, и одна хранится у меня. Компания Commodore также подарила мне один компьютер, который я отдала Крису – тот обожает всякую технику. Наша квартира начинала напоминать кабину самолета со всеми этими компьютерами, синтезаторами, электроникой и проводами. Одно время Крису очень хотелось иметь собственную круглосуточную студию. Так он мог бы основать собственную компанию и работать с другими группами. Но это обошлось бы в кругленькую сумму. И так случилось, что мне предложили солидный гонорар за помощь в раскрутке дизайнерских джинсов.

Ты только посмотри, какие мы тут милые, Фредди!

Глория Вандербилт, дизайнер, работала на компанию Murjani; раньше мы встречались с ней один раз, мельком, – буквально только поздоровались. Она меня заворожила. Глория вела невероятно эксцентричный образ жизни: светская львица и богатая наследница, которая стала художницей, актрисой, писательницей, моделью и модным дизайнером. В связи с этой рекламой больше всего меня интересовала именно она. И еще идея поп-арта. Я хотела создать рекламу, которая не только продавала бы джинсы, но и резонировала с моей собственной жизнью, что-то вроде художественного рок-клипа. Мы пригласили наших друзей: Lounge Lizards, Джеймса Ченса и Аню Филипс, чтобы они тоже поучаствовали. Но в этой маленькой авантюре на стыке искусства и коммерции мне больше всего запомнилось то, какими тесными оказались те розовые джинсы. До смешного тесными. Мне даже потребовалась помощь нескольких симпатичных представителей мужского пола, чтобы их снять.

Память субъективна. Многое зависит от того, под каким углом ты смотришь на события. Вести беседы о политике и деньгах – или о том, кто, когда и какие наркотики принимает, – все равно что пересматривать фильм «Расёмон»[69]. Всем приятно думать, что это именно они открыли нас, сделали меня звездой, приручили маленьких чокнутых маньяков, которые бесились в студии. Что касается последнего, то это, кажется, воспоминания Майка Чепмена, хотя лично я такого не помню. Как бы то ни было, мы любили Майка, и без него нам никогда бы не удалось сделать такие шикарные записи. Мы так его обожали, что согласились провести два месяца в Лос-Анджелесе и записать с ним новый альбом. Раньше его заставляли приезжать в Нью-Йорк, и ему это не нравилось. Так что единственным честным и справедливым выходом было самим заявиться в город машин, где попасть куда-либо можно только на автомобиле, и записать там альбом под названием Autoamerican.

Нас поселили в Oakwood Apartments; сначала мы не знали, что это по другую сторону холма, в Бербанке. Здесь было полным-полно бездомных и драгдилеров. Часто мы попадали в поток машин без опознавательных знаков, которые вдруг появлялись, окружали какой-нибудь автомобиль и арестовывали его пассажиров – совсем как в старые добрые времена в Нью-Йорке. Вот только это был не Нью-Йорк, а Бербанк. Мысль о том, чтобы провести там два месяца, каждый день просыпаться рано утром и мчаться в голливудские United Western Studios, к разряду приятных не относилась. А в один из дней мы услышали оглушительный рев полицейских вертолетов над головами, как будто оказались во Вьетнаме. На парковке кого-то застрелили. Так у нас появился предлог, чтобы убраться из этого места и на всех парах умчаться на другую сторону холма. Мы въехали в Chateau Marmont, в один из их типичных старых летних домиков, расположенных рядом с бассейном. Этот небольшой дом нам понравился куда больше.

Есть в доме парикмахер?

Autoamerican сильно отличался от Eat to the Beat. Мы очень хотели создать нечто, что вышло бы за пределы наркотического психодела, а также того, что уже было принято считать почерком Blondie. Пространство поп-музыки стало очень сегментированным. Разделение на определенные направления, в которые вливались новые исполнители, облегчало задачу индустрии, формировавшей потребительский рынок.

Мы же хотели создавать музыку, которая вышла бы за эти рамки и объединила людей. Главная тема Autoamerican – разнообразие: музыкальное, культурное, национальное. Мы использовали все музыкальные стили: рэп, регги, рок, поп, бродвейский мюзикл, диско, джаз.

В звукозаписывающей компании альбомом не впечатлились. Но к тому времени мы уже привыкли к их вопросам в стиле: «А где хиты?» У нас уже были хиты, и мы не обращали внимания на подобные претензии. Так же, как мы научились пропускать мимо ушей нападки критиков, которые напустились на Blondie из-за наших хитов и обвиняли нас в том, что мы продались. Ах эти маленькие диванные герои, сражающиеся в первых рядах за чистоту поп- и рок-музыки. Для них не может быть никаких компромиссов между искусством и коммерцией! В одном особенно идиотском обзоре Rolling Stone обвинил нас в том, что наш альбом является «предвестником смерти поп-культуры».

К началу восьмидесятых новая волна уже влилась в массовую культуру, как ранее панк и хиппи. Мы не могли следовать за глянцевыми передовыми группами новой волны. С нашей точки зрения, это было слишком благоразумно. Мы хотели делать нечто радикальное. Мы не относили себя к новой волне – вероятно, критики навесили на нас этот ярлык, – и мы делали то же, что и все нормальные панки, то есть сносили стены. Мне осточертело заниматься тем, чего от меня ожидали другие люди.

На Autoamerican мы выпустили провокационную диско-песню о сатане Do the Dark. Мы написали музыку к воображаемому фильму – трек Europa. Мы исполнили балладу из фильма-мюзикла «Камелот» – Follow Me, потому что сходили на показ и у Криса потом эта музыка не шла из головы. Подозреваю, остальные участники группы думали, что он сходит с ума. На T-Birds в качестве бэк-вокалистов выступили Марк Волман и Ховард Кейлан из Тhe Turtles.

Также мы записали The Tide Is High – песню Тhe Paragons в стиле рокстеди или регги, которую мы впервые услышали на сборнике в Лондоне. Мы с Крисом в нее просто влюбились. Даже спросили Тhe Specials, не сыграют ли они для записи, но они то ли не захотели, то ли не смогли – уже не помню, – поэтому мы позвали других музыкантов.

Прежде мы не задействовали столько приглашенных исполнителей в рамках одного альбома. В числе них было три ударника, джазовые трубачи, оркестр из тридцати человек и ансамбль мексиканской народной музыки. The Tide Is High – наша первая песня на этом «альбоме без хитов». Она вышла на первое место в Штатах, Великобритании и нескольких других странах.

Наш второй сингл, Rapture, был написан в стиле рэп, но с небольшим заходом в нью-йоркский рок. Нам нравился рэп. Песня получилась очень андеграундной, однако вышла на лидирующие позиции в чартах. Мне говорили, это первая рэп-песня, ставшая номером один, и впервые – с собственной оригинальной музыкой. На тот момент все рэп-композиции создавались из ритмических рисунков и фраз, взятых из уже готовых песен. Клип мы снимали в Нью-Йорке и попросили наших друзей, хип-хоперов и уличных художников, в нем сняться. Пришли Ли Киньонес, Жан Мишель Баския в качестве диджея и Фэб Файв Фредди, который водил меня и Криса на первый в нашей жизни рэп-концерт в Бронксе. В песне я упоминаю Фредди и Грандмастера Флэша, еще одного пионера хип-хопа. Мы звали и его в клип, но у него не получилось. Колдуна вуду в белом костюме и цилиндре сыграл брейк-танцор Уильям Барнс. Он помог нам найти еще нескольких классных танцоров и привел трех девушек-гаитянок. На съемках одна из них начала вести себя как настоящая одержимая и впала в транс. Пришлось приостановить съемку и ждать, пока Уильям приведет ее в чувство.

Клуб Studio 54

Клип Rapture впервые показали по телевизору в программе «Чистое золото». А еще это было первое рэп-видео на MTV. Когда в 1981 году я вела телешоу «Субботним вечером в прямом эфире», с собой я привела хип-хоп-группу – Funky 4 + 1. Я пыталась договориться с телевизионной командой, чтобы они поставили две вращающиеся платформы, тогда ребята смогли бы станцевать прямо в эфире. Но руководители оказались слишком нервными и разрешили им выступить только в самом конце программы. Увидев их номер, телевизионщики, думаю, пожалели, что не поставили парней в эфир, потому что выступление было отличное. Смешно, что в развлекательной индустрии так боялись хип-хопа. Мы с Крисом были от него в восторге. Крис так им загорелся, что даже рассказал кое-кому в музыкальном бизнесе об этих классных коллективах. Все ему ответили, что рэп – однодневка и скоро выйдет из моды.

Autoamerican поступил в продажу в ноябре 1980 года. Он попал в топ-10, но на первую позицию не забрался. Мы решили не поддерживать альбом туром. Или так решили только я и Крис. Он считал, что в дороге мы только время тратим. Крис чувствовал, что наиболее продуктивен в творческом процессе, а не в постоянных перемещениях и физической работе. В отличие от Клема он неуютно чувствовал себя в дороге. Крису, как интеллектуалу с невероятно высоким IQ, претило постоянно таскаться с места на место и переутомляться, в таком состоянии он не мог уделять время другим своим интересам.

Blondie была настоящий группой в традиционном понимании хиппи. Мы претендовали на демократичность, у каждого была своя доля и свое место, каждый мог говорить то, что думает, и ни одна точка зрения не отвергалась. Но нам потребовалось некоторое время, чтобы организовать разделение труда. Крису приходилось принимать множество решений как по творческим, так и по деловым вопросам. Я была лицом группы и ее же голосом, давала интервью и фотографировалась. Остальные ребята должны были вносить свой вклад в музыку и поддерживать устойчивый рок-н-ролльный образ. Как бы поздно они ни легли прошлой ночью, они все равно должны были подняться на сцену и играть как в последний раз. Я же вообще работала на износ. В одиночку моталась в рекламные туры три месяца подряд, пока все остальные сидели дома и удивлялись, почему мы никуда не едем играть.

2017 год, съемка клипа на песню Fun. Какой там текст?

Хорошо это или плохо, но я поняла, что с меня хватит. В те несколько месяцев дома мы ощутили вкус свободы. В то время как группа становилась ареной для битвы характеров – а мы всегда спорили, чтобы не закостенеть во взглядах, – перед нами так и мелькали разнообразные творческие возможности. И мы решили их исследовать. Я и Крис хотели создать альбом, на котором была бы представлена музыка и черных, и белых. Не просто кавер рок-группы на «черную» песню или композиция с отсылками к такой музыке, а настоящий союз «черного» и «белого» творчества. Мы были настроены вполне серьезно и считали, что это будет интересно как с социальной, так и с музыкальной точки зрения. Проблема расизма стояла в Штатах остро – так же, как и сейчас.

В первую очередь мы думали поработать с Бернардом Эдвардсом и Найлом Роджерсом. Мы были давними фанатами группы Chic и мельком виделись в студии, когда Blondie записывала Eat to the Beat, а они работали с Дайаной Росс. Впоследствии мы познакомились поближе.

У Chic было достаточно прибыльных хитов вроде Le Freak и Good Times, а у нас – свои коммерчески успешные композиции, такие как Heart of Glass, The Tide Is High и Rapture. Мы и они занимали разные ниши; иногда мы пытались подражать им, а они – нам. Интересно было посмотреть, что получится, если мы попробуем создать нечто на стыке. К счастью, мы были им любопытны в той же мере, что и они нам. Это было до того, как они стали работать с Дэвидом Боуи над альбомом Let’s Dance и с Мадонной над Like a Virgin, так что мы оказались первыми рок-музыкантами, с которыми они решили посотрудничать в таком ключе. Сборник впоследствии назвали KooKoo.

Это было полноценное сотрудничество. Найл и Бернард написали четыре песни, Крис и я – тоже четыре, и вчетвером мы сочинили еще две. Записываться было дико весело. Сессия начиналась с того, что они травили расистские анекдоты. У меня иногда челюсти болели от смеха. В Jump Jump на бэк-вокале у нас выступили Марк Мазерсбо и Джеральд Касале из Devo, причем в буклете их записали как Spud Devo и Pud Devo.

Мне понравился этот альбом. По-моему, мы были на пороге создания музыкального стиля, который полноправно существует сегодня, но тогда о нем никто и помыслить не мог. Думаю, мы на несколько лет опередили свое время.

10. Во всем виноват vogue

Если вы женщина и хотите быть на взводе, купите себе экземпляр журнала Vogue и полистайте его. Работает безотказно. В моем случае точно срабатывало. Конечно, речь не только о Vogue, а вообще о любых журналах о высокой моде: я не могла остановиться, читала и читала их в надежде, видимо, отыскать святой Грааль и все сильнее впадала в уныние. Но каждый раз некое сокровище внезапно сваливалось на меня оттуда и спасало ситуацию, как, например, статья о Frischzellentherapie – «терапии свежими клетками»[70], которую проводили в одной из клиник в Швейцарии. Я вступила в тот возраст, когда истерзанное мной же тело давало о себе знать и враг уже мялся на пороге. А реклама этого курса как раз обещала, что красота и здоровье восстановятся словно по волшебству. В статье рассказывалось, что мы рождаемся с триллионами клеток, которые постоянно гибнут и заменяются новыми. Однако со временем, особенно под воздействием стресса, или переутомления, или нехватки сна, или избытка вредной еды, или слишком большого количества алкоголя, или доз тяжелых наркотиков новые клетки не успевают формироваться, чтобы быстро устранить разрушение. И, как я поняла, когда тело не успевает вырабатывать новые клетки вместо умерших, процесс старения начинает набирать обороты. В течение последних семи лет мы с Крисом являли собой живой пример того, как можно ускорить разрушение клеток. Я взяла информацию на заметку.

Когда Blondie получила признание, давление со стороны музыкальной индустрии и бесконечные требования нового материала, новых туров, новых интервью перешли все границы. Добавьте непрерывные перепалки между участниками группы и отсутствие понимания со стороны нашего нового менеджера – и вы согласитесь, что мы были на пределе. Мы всегда пытались вдохнуть энергию в нашу группу и музыку, а теперь появилось нечто, обещавшее вдохнуть энергию в наши тела. Я вырезала ту статью из Vogue и довольно долго ее хранила.

Мы закончили работу над KooKoo. Настало время подумать над творческим оформлением альбома, и тогда Крис вспомнил о Хансе Гигере, великом мастере фантастического реализма. Крис был большим поклонником его творчества. Мы познакомились с этим художником в 1980 году, на вечеринке в галерее «Хансен», где выставлялись его работы. Когда мы приехали, Ханс стоял со статуэткой «Оскара» в руке и позировал для прессы. Он только что выиграл «Оскар» за свою работу над фильмом Ридли Скотта «Чужой», для которого он создал космический корабль, пейзаж и это невероятное существо, прекрасно-ужасный гибрид биоматериала и механизмов, – Чужого. Мне нравилось, как он жонглирует противоположностями. Видеть настолько качественное изобразительное искусство в научно-фантастическом фильме было непривычно. Это будоражило.

Столпотворения в галерее не было, и мы пошли поздороваться с Хансом и его женой, Мией, и пригласили их в гости. Ханс сказал, что он всего второй раз в Америке. Он жил в Швейцарии и очень не любил покидать Цюрих. Тем не менее он признался нам, что ни один город в мире не вдохновлял его так, как Нью-Йорк. По его словам, Нью-Йорк – это город черной магии. Горизонтальная плоскость метро и высокие узкие небоскребы все вместе образуют своего рода перевернутое распятие. Те картины, которые он впоследствии посвятил Нью-Йорку, вполне вероятно, появились благодаря этой поездке.

Поэтому, когда пришло время для нашей обложки, мы с Крисом спросили Ханса, не хочет ли он придумать концепцию, и тот сразу же согласился. За основу он взял мою фотографию, которую сделал британский фотограф Брайан Арис; на ней у меня каштановые волосы, стянутые сзади. Гигер поработал с ней, добавив четыре огромных шипа, которые пронзали мою голову насквозь. Он пояснил, что это гигантские акупунктурные иглы. Он как раз проходил курс иглоукалывания, «аку-аку», как он сам его называл. У Ханса был необычайно сильный швейцарско-немецкий акцент, по-английски он изъяснялся не свободно и говорил очень медленно и взвешенно. Это было так занятно, что я полюбила его еще больше. Его искусство, которое большинство подсознательно воспринимало как пугающее, радикальное и буквально невыносимое, и он сам, такой милый немецкий медвежонок, с трудом выговаривающий «аку», являли собой очаровательный контраст.

«Аку-аку» – это еще и название книги Тура Хейердала, где он писал об экспедиции на остров Пасхи в 1950-х. Было восхитительно наблюдать за тем, как работает разум Ханса, как художник сочетает элементы магии и загадочных каменных статуй острова и соотносит это с гигантскими акупунктурными иглами. И вышло так, что немецкое «аку-аку» Ханса трансформировалось в KooKoo.

Ханс утверждал, что четыре шипа в моей голове символизируют четыре стихии. Источником энергии была молния, и по этим стержням поток энергии поступал в мой мозг. Нисколечко не больно!

Мне нравилось, что он сделал с моим лицом. Я сказала Хансу, что хочу, чтобы этот альбом не имел ничего общего с Blondie – не только в отношении музыки, но и собственно моего образа. Ханс никогда особенно не слушал Blondie, он предпочитал джаз. И получилось идеально. По сравнению с моим образом в Blondie этот был слишком готичен – и просто идеален для сольного альбома. И раз уж мы пришли в такой восторг от обложки, то решили снять клипы с участием Ханса на два сингла из KooKoo: Now I Know You Know и Backfired. А это значило, что нам нужно отправиться в его мастерскую в Цюрихе. И вот мы летим в Швейцарию.

Ханс и Мия жили в Эрликоне, тихой сельской округе. Снаружи маленький дом Гигеров и студия выглядели очень чинно, если не считать сада, где кусты росли свободно, потому что Хансу нравилось, какие формы они принимают. Однако внутренняя обстановка явственно отражала тягу художника ко всему зловещему. Комнаты были темные, их украшали произведения искусства в готическом стиле, изображавшие рождение, секс и смерть. На одном столе лежал череп. Гигер сказал, что отец вручил ему этот артефакт, когда Хансу было шесть лет. Рядом со своей статуэткой «Оскара» Ханс поставил высушенную человеческую голову – идеальное memento mori[71].

Мы пробыли там две или три недели, снимая на шестнадцатимиллиметровую пленку, которую затем предстояло преобразовать в видео. Ханс изготовил для меня изящное боди с изображениями киборгов – гибридов людей и машин. Еще мне сделали маску на все лицо, обмазав его быстро затвердевающим веществом, которое используют для зубных протезов – фу! Совсем не приятно – и было страшно, что меня так замуровали. В итоге им пришлось снимать маску до того, как она окончательно затвердела. Хансу не понравилось, что теперь черты получились смазанными, но я нацепила длинный черный парик, и это его устроило. Ханс тоже присутствовал на видео, он был в медной, как будто трафаретной маске, собранной из частей часовых механизмов. Трафаретная маска из швейцарских часов – ну не чудесно ли!

Еще он детально проработал египетский саркофаг из пенопласта. И на этот раз Ханс воткнул огромные акупунктурные иглы в мое тело – как стержни, притягивающие силу молнии. KooKoo обрел жизнь, точно новоявленное создание Франкенштейна.

Саркофаг получился восхитительный, но слишком хрупкий, чтобы я могла в него улечься. Поэтому Гигер вырезал дверной проем в форме саркофага, чтобы я прошла сквозь него. Я появлялась как возрожденная биомеханическая женщина и танцевала в своем боди и украшениях из медных часов. Пока творилось все это колдовство, Крис стоял там со съемочной аппаратурой Hasselblad перед чародеем Хансом и мной – созданием, словно сошедшим с одного из полотен Ханса, которое он оживил с помощью своего искусства. Те снимки, на которых Крис тогда запечатлел меня, – одни из моих любимых.

Я не забыла о той статье в Vogue. Раз уж мы все равно оказались в Швейцарии, мы с Крисом решили оплатить визит в La Prairie, ту самую клинику, практиковавшую Frischzellentherapie. Она находилась на Женевском озере, рядом с городком Клараном во французской части Швейцарии.

Кларан стал известным благодаря дико популярному роману «Новая Элоиза» Жана Жака Руссо, действие которого разворачивается в этих краях. Стравинский написал здесь «Весну священную» и «Пульчинеллу», Чайковский – Концерт для скрипки с оркестром, а Набоков, автор «Лолиты», здесь умер. Ну а теперь здесь очутились и мы… Этот городок, со своими до мелочей продуманными садами и живописными тропами, давно уже привлекал множество туристов. Мы с Крисом арендовали лодки, посмотрели на чудесные Альпы и посетили соседний Монтрё, знаменитый своим джазовым фестивалем. А затем мы зарегистрировались в La Prairie.

С тех пор клиника успела сменить имидж, но, когда мы там были, она больше напоминала больницу. Доктора, медсестры, кабинеты для сдачи крови, рентген. Тогда они затеяли инъекции эмбриональных клеток черной овцы – почему нужна была именно черная овца, я так никогда и не узнала. Терапия с применением стволовых клеток была новым направлением в науке, и о ней не говорили так много, как сейчас. Одним из авторов этой методики и участником консультативного совета в La Prairie был Кристиан Барнард, хирург, впервые в мире сделавший пересадку сердца от человека к человеку. Это был прогрессивно мыслящий ученый, с самого начала внушивший мне уважение. Нас просвечивали рентгеном со всех сторон и делали болезненные инъекции. После процедур мы лежали в клинике, где нас обследовали. Крис явно почувствовал, что маленькая черная овечка зарядила его энергией, и я тоже ощутила положительный эффект.

Когда в звукозаписывающей компании послушали KooKoo, они столкнулись с моим потенциалом сольной певицы. И когда они взвесили все за и против, выяснилось, что идея им не по нутру. «Что нам с этим делать?» – спрашивали они. Они так и не приняли вызов. Они не ожидали такого поворота от милой маленькой горячей Блонди. Мои темные волосы их совсем не вдохновляли, они считали, что это смутит фанатов. Им нужна была Дебби Харри, а не Грязная Харри. Картину с моей пронзенной головой они тоже не оценили – и, если начистоту, не только они. Ряд американских музыкальных магазинов отказался ее распространять, а когда в Британии наш лейбл повесил афиши с обложкой альбома в Лондонском метро, их запретили – посчитали «излишне провокационными».

Рекорд-компания хотела от меня только одного – чтобы я продолжала записывать альбомы с Blondie. Они устроили рынок для группы, как сами считали, и именно там пролегала золотая жила. В то время для музыкантов было нехарактерно вот так менять направление. Например, когда мне предложили роль в фильме «Бегущий по лезвию», в котором я очень хотела сняться, компания заблокировала мое решение, что, с моей точки зрения, было просто смехотворно – я была уверена, что это только увеличило бы продажи. В те времена и в ту эпоху они пытались сложить все элементы и сделать так, чтобы альбом соответствовал картинке, но такой подход не работал уже тогда. Разумеется, если бы Шеп вник в происходящее и обсудил новые условия нашего контракта, что-то изменилось бы к лучшему. Но, насколько мне известно, он этого не сделал. Наш диалог с лейблом в принципе зашел в тупик. К тому же возникли проблемы внутри самой компании, в том числе конфликты с партнерами, хотя тогда мы об этом не знали.

KooKoo никогда не задумывался как отправная точка сольной карьеры. Просто у нас с Крисом возникла идея создать альбом, в равных пропорциях «черный» и «белый». Примечательно, что сразу после выхода KooKoo Пол Маккартни записал Ebony and Ivory[72] со Стиви Уандером, и, как перворазрядные артисты, они получили огромный отклик. Можно продать все что угодно при наличии достаточной реакции. Думаю, будь мы поумнее, мы назвали бы альбом Black and White, или Oreo, или как-то вроде этого… Но KooKoo тоже был не самый плохой вариант. Он вошел в топ-10 в британских чартах, став серебряным альбомом, а в Америке получил золото. Тем временем Chrysalis выпустила альбом наших старых хитов The Best of Blondie.

Я размышляла, что для меня было лучшим в истории Blondie, и пришла к выводу, что это ранние дни группы. Тогда мы только пытались пробиться наверх, до рассвета носились по Нижнему Ист-Сайду, просто чтобы как-то продвигаться, по темноте возвращались домой с репетиций и концертов, вдыхая пыльный, сладко-грязный запах города. Все выживали без денег. Никто не говорил о массовом успехе. Кто вообще хотел быть как все? То, что делали мы, было намного лучше. Мы ощущали себя первопроходцами. Мы прокладывали новые тропы вместо того, чтобы ходить торными дорогами. Лично я еще отчаянно пыталась понять, кто я такая, – и была одержима желанием приобщиться к искусству.

Для меня отчаяние и одержимость – благие состояния. Для меня это в первую очередь всеобъемлющее желание превратить всю свою жизнь в образный, внетелесный опыт. Я утоляла свою одержимость, когда записывала альбомы с такими музыкантами, как Найл Роджерс и Бернард Эдвардс, или когда работала с такими художниками, как Ханс Гигер.

После потопа… Blondie, 1981 год

Успех, когда он наконец нас настиг, принес с собой скорее разочарование по сравнению с головокружительными годами на пути к нему. За общественное признание, которое пришло вместе с успехом, пришлось заплатить высокую цену – нашу свободу. Ту самую свободу, которую я получила, карабкаясь вверх по лестнице. Успех оказался головоломкой с трудным решением. Когда твое лицо начинают узнавать, от этого приходится как-то убегать. От этого надо спрятаться, чтобы остаться живым. По крайней мере, мне периодически требовалась анонимность. Быть знаменитой и быть насильно упакованной в рамки коммерческого продукта – это сочетание приводит к самой настоящей шаблонности.

За тот год, что я была вне Blondie, я ни капельки не скучала по группе. Мы с Крисом были очень заняты, с головой окунувшись в самые разные новые мероприятия. Мы написали заглавную песню для фильма Джона Уотерса «Полиэстер». Мы вели один выпуск шоу «Субботним вечером в прямом эфире». Крис создавал собственную звукозаписывающую компанию Animal и продюсировал других музыкантов. Остальные ребята из Blondie тоже занимались своими делами. Клем продюсировал парочку нью-йоркских групп и временами работал в Англии. Джимми записал сольный альбом.

Вся система музыкальной индустрии была рассчитана на то, чтобы вы носились как белка в колесе: альбом – тур – альбом – тур – альбом – тур, гонялись за собственным хвостом, ни шага вперед и даже в сторону. По крайней мере, так это ощущалось. Нам удалось на какое-то время выйти из игры, но теперь от нас ждали, что мы выпустим новый альбом Blondie.

Шестой альбом Blondie получил название The Hunter. Я плохо помню, как мы его записывали. В основном в памяти осталось то, что мне просто было неуютно. Мне всегда нравилось записываться и составлять альбомы, но теперь я пребывала в странном умонастроении. Кажется, основной причиной стало возвращение в группу. Не потому, что перерыв получился таким веселым и творческим. Просто в группе ощущалось сильное напряжение.

В любой группе случаются разногласия. Разные люди с разными идеями и образом мыслей закипают под давлением, год за годом. Однако теперь все это воспринималось как масштабное столкновение личностей. Со своими демократическими идеалами, считая, что у всех равные права и всем есть что сказать, мы с Крисом решили во всем разобраться. Но то, что красиво звучало в теории, не прошло проверку практикой. Может быть, из этого вышел бы какой-то толк, будь у нас хоть один менеджер, умеющий договариваться с людьми или генерирующий идеи, которые устроили бы всех. Но теперь в работе группы появилась разобщающая тенденция, из-за которой мы все были на взводе и соревновались друг с другом вместо того, чтобы быть единой силой. Не лучшая среда для творчества. Я помню, как один из руководителей студии сказал Клему: «Мы надеемся, что это не будет еще один Autoamerican». Клем ответил: «То есть вы не хотите, чтобы на The Hunter вышло два крутых сингла и чтобы он стал платиновым в Штатах и Великобритании?» В общем, мы ругались и вне, и внутри группы.

Тем не менее в составе The Hunter все-таки вышло несколько хороших вещей. Мы выпустили The Hunter Gets Captured by the Game – ремейк песни Смоки Робинсона, которую Тhe Marvelettes записали в 1967 году. Лирика в духе Secretly I been tailing you like a fox that preys on a rabbit[73] не вызывала у меня отторжения, хотя мне доводилось примерять на себя костюм кролика. В The Beast мы говорили о славе, в ней была рэп-вставка о дьяволе, который вышел прогуляться в город. Также мы написали одну из песен в качестве заглавной темы к фильму о Джеймсе Бонде «Только для твоих глаз», но оказалось, что мы с Крисом неправильно поняли условия заказа. У них уже была своя песня – они только хотели, чтобы я ее исполнила. В итоге ее спела Шина Истон.

Island of Lost Souls была похожа на The Tide Is High, тоже с карибскими мотивами. Больше всего мне запомнилась съемка видео на эту песню на островах Силли. Такое чудное место. Сами острова на удивление тропические, хотя находятся к юго-западу от Британии и омываются Гольфстримом. Из-за неспокойного моря мы добирались туда на вертолете, а не паромом. Скользить, подниматься и нырять над бушующими внизу волнами – невероятный кайф.

В эфире…

Потом была English Boys – баллада, которую Крис посвятил The Beatles после того, как застрелили Джона Леннона. О боже, это был такой удар для нас. Незадолго до убийства наш знакомый фотограф Боб Груэн сказал, что Джон и Йоко хотят с нами увидеться. Мы отвезли копию альбома Autoamerican к ним в «Дакоту»[74], и нам сказали, что Джон ставил его все время. Шон, сын Джона и Йоко, говорил, что The Tide Is High была первой песней, которую он услышал в раннем детстве. Мы собирались встретиться с ними. А потом пришла ужасная новость, что Джона застрелили.

Охотник и жертва. Люди бывают безмерно навязчивыми. Фанаты приходили к дому моих родителей, стучались в дверь, и те мило с ними общались. Я наказывала родителям ни с кем не разговаривать. У меня началась паранойя. Один раз я увидела, как какой-то человек взял мешок с мусором у меня с крыльца и пошел прочь. Я последовала за ним, думая, что это одержимый фанат, который будет рыться в моем мусоре. Оказалось – просто бездомный, который искал еду, в итоге я сделала ему бутерброд. Думаю, когда я стала знаменитой, Крису приходилось даже тяжелее, потому что он всегда меня защищал.

The Hunter был выпущен в мае 1982 года. Обложка получилась отвратительной: мы хотели, чтобы гример сделал из нас полулюдей-полузверей, а получилось нечто странное и наштукатуренное. Но любая странность шла в ногу со всем, что творилось вокруг. Альбом попал в топ-десять в Британии и занял тридцать первое место в Штатах. Возможно, он поднялся бы выше, если бы звукозаписывающая компания сильнее его раскручивала, но там происходили большие перемены. The Hunter стал нашим последним альбомом, выпущенным с Chrysalis, хотя мы не планировали отказываться от сотрудничества. Мы снова собрались в дорогу. Эдди Мартинес заменил в туре Фрэнки…

Проклятый тур. Нам вообще не стоило ехать. Крис был болен. Очень. У меня есть фотографии, на которых он истощен и весит 50 килограммов. Я помню, как он еще до гастролей разговаривал с Гленном О’Брайеном и шутил, что это его дорожная диета. Но тот тур чуть не убил Криса.

Я не могу сказать точно, когда начались проблемы, и подозреваю, что Крису успешно удавалось о них не думать, но в итоге он не мог есть. Глотать для него стало настоящим мучением, поэтому он так похудел. Мы перебирали варианты: стрептококк, то, се – а ему становилось только хуже. Гленн предположил, что у Криса СПИД. Тот тоже думал, что у него СПИД или рак, что он умирает. Ни один врач не мог поставить диагноз. Во время того тура мы принимали наркотики: не было другого способа справиться со стрессом и накопить сил для выступления. Наш поставщик, «Берни», доставал для нас героин. Конечно, в дороге случались ситуации, когда мы не могли с ним связаться, и тогда приходилось тяжко. А Крису становилось все хуже и хуже…

Мы выступали в Штатах вместе с Duran Duran, после чего предполагался тур по Британии и Европе. Помню разговоры о том, чтобы отправиться в Японию. Наш японский организатор и американский агент спросили меня: «Вы хотите поехать?» – и я ответила: «Да, конечно хочу». Но я не знала, что сказать о состоянии Криса: он не хотел, чтобы о его болезни узнали. Японский организатор в итоге подал на нас в суд: он воспринял мой ответ как юридическое согласие и продал уйму билетов. Однако тогда это была самая незначительная из проблем. Крис угасал. Иногда он просто валился без сил. Нам удалось кое-как продержаться в последнюю ночь тура с Duran Duran, на стадионе Джона Кеннеди в Филадельфии. Это был август 1982-го. Ни о какой Европе речи идти не могло.

Вот и все. Все кончилось. Не только тур, но и Blondie. Группа официально распалась через несколько месяцев. Майк Чепмен, наш продюсер, сказал, что во время записи The Hunter заметил, как все изменилось. По его словам, он чувствовал, как что-то подходит к концу, – и был прав.

Мы поехали обратно в Нью-Йорк, в наш новый дом в Верхнем Ист-Сайде. Огромное пятиэтажное здание на Восточной Семьдесят второй улице. Символ нашего успеха. Когда наконец на нас посыпались деньги, наш бухгалтер предложил купить это жилье. Именно он и организовал сделку. Дом был такой большой, что в нем даже имелся лифт. На нижнем этаже располагалась собственная студия Криса, а на двух верхних была отдельная квартира, в которую мы никогда не заходили. Мы даже разрешили нескольким нашим знакомым там пожить: Патрику, поэту, который иногда баловался героином, и Мелани, которая координировала службу секса по телефону и девочек по вызову. Какие-то бандиты с доберманами выгнали их из их маленькой квартирки на Первой авеню, в центре. В начале восьмидесятых такое случалось сплошь и рядом. Собственники пытались выставить людей, чтобы потом повысить арендную плату. Перемены подступали отовсюду.

В то время Крис и я только и делали, что ходили от одного врача к другому. Все они проверяли Криса на СПИД, рак и прочее и говорили: «Мы не знаем, что с вами». Его положили в больницу, но Крис решил, что с него хватит, сам выписался и вернулся домой в четыре утра со словами: «Мне пришлось уйти, это невыносимо».

Я пыталась готовить что-нибудь, что он мог бы съесть. Брала целого цыпленка и изо всех сил мельчила его, чтобы получилось пюре, но даже это Крис не мог проглотить. Опытным путем мы убедились: единственным, что он мог глотать, было мороженое из тофу. Прохладное и мягкое, оно просто проскальзывало по его воспаленному горлу. Он жил на одном мороженом, но оно было совершенно не питательное, и Крис продолжал таять у меня на глазах. Мы были в отчаянии, чувствовали себя невыносимо одиноко, скрывая от мира его странную болезнь, и боялись худшего. Мы были ужасно напуганы.

«Любовь? Что это? Самое натуральное обезболивающее из всех существующих»

«Последние слова: дневники Уильяма Берроуза»

Однажды утром я проснулась и увидела, что Крис выглядит чудовищно: у него распухли ноги. «Хватит с меня, – сказал он. – Хватит!» Он позвонил нашему знакомому молодому врачу и попросил его приехать к нам домой, и тот великодушно согласился. Один взгляд на Криса – и врач сказал: «Все очень плохо, его нельзя оставлять дома в таком состоянии». Он повез нас в кабинет неотложной помощи в больницу Ленокс-Хилл, буквально в двух шагах от нашего дома. За дело взялся один из врачей клиники. Через пару недель доктор Хэмбрик смог точно поставить диагноз. Две недели Крис пролежал в изолированном боксе, попасть туда можно было только в маске и спецодежде. Медсестры думали, что у него СПИД, и многие из них вообще отказывались к нему заходить.

Оказалось, что у Криса пемфигус, или вульгарная пузырчатка, – редкое и сложное расстройство иммунной системы. До недавнего времени эта болезнь неумолимо убивала до девяноста процентов жертв. Характерный симптом – волдыри на коже и слизистых оболочках – сперва проявляется в горле. Потом, если не оказать помощь, поражение распространяется все дальше и дальше.

Сначала западная медицина полагала, что пузырчатку провоцируют стрессы и выгорание, но позднее выяснилось, что присутствует вирусный компонент. Когда стала ясна природа болезни, Криса посадили на стероиды. Ему прописали мазь от ожогов второй степени, потому что кожа у него была воспаленная, с открытыми язвами, как будто обгорела на самом деле. Я размазывала мазь по простыням. Благодаря ей Крису становилось легче, иначе он не мог лежать.

В больнице Ленокс-Хилл Крис провел три месяца. Большую часть времени я была с ним, иногда ночевала на раскладушке у него в палате. В прессе пытались представить меня в качестве второго воплощения матери Терезы, но это просто бред. Мы с Крисом были командой. Партнерами. Естественно, я ухаживала за ним, и он сделал бы то же самое для меня. Люди обсуждали, как тяжело мне приходилось, и мне действительно было нелегко, но на кону стояла жизнь Криса. Первый месяц он находился под действием тяжелых стероидов, во власти странных галлюцинаций, в некоторых из них присутствовала я. Иногда ему казалось, что я бегаю по рынку в Марракеше, а иногда он просыпался, будучи уверенным, что он в Гонконге. Я продолжала снабжать его героином. Крис был на нем все время, пока лежал в больнице. Думаю, доктора и медсестры знали, что он постоянно под кайфом, но закрывали на это глаза, потому что так частично снималась физическая боль и страшные мысли приходили реже.

Отчаянные времена – отчаянные меры, это известный штамп. В ночи я выходила на улицу и сама доставала дозу. Не все уходило на Криса. Я тоже сидела на героине, чтобы как можно сильнее притупить эмоции и ощущения. Мне казалось, что иначе я вряд ли смогу все это выдержать.

Через некоторое время стероиды все-таки возымели эффект. Криса отпустили домой, ему нужно было только периодически приходить на обследования в больницу. Он восстанавливался, и это было замечательно, но он все еще был очень слаб, а его тело пыталось справиться с побочными эффектами лекарств. Из-за стероидов он прибавил в весе, что вначале только радовало. Еще из-за них случались чудовищные перепады настроения. Болезнь забрала у него львиную долю сил. У Криса сильный и изобретательный ум, но он не самый физически крепкий человек. Болезнь высосала из него все соки. Он даже не мог просто пройти вдоль дома. Он был на пределе, и ему потребовалось два или три года, чтобы полностью восстановиться.

Я твержу себе: «Это не твоя вина», и все равно продолжаю укорять себя в том, что усугубила его стресс. Он был лидером группы и из-за этого постоянно жил в чудовищном стрессе – а тут еще я, его девушка. Он всегда брал на себя роль моего защитника, телохранителя – действительно серьезное обязательство для человека настолько чувствительного. Теперь была моя очередь ухаживать за ним – стать для него щитом и опекать его, а тем временем мир вокруг нас начал рассыпаться на куски. Мы потеряли группу. Мы потеряли контракт со звукозаписывающей компанией. И вот-вот могли лишиться дома.

Мы оказались на мели. А разве могло быть иначе при том, что ты продал более сорока миллионов записей, ты на пике своей карьеры и работал в режиме нон-стоп на протяжении семи лет без выходных, если не считать нескольких дней с черными овцами в швейцарской клинике? Потому что это шоу-бизнес – или музыкальный бизнес, по крайней мере. В плане ведения бизнеса у музыкантов обычно плохая репутация: считается, что они совершенно непоследовательны и оставляют ворота открытыми для рыщущих поблизости волков. Так и есть: в сфере бизнеса и делопроизводства мы ошибались везде, где только могли. Мы заключали ужасные контракты. А люди, которым мы платили за то, чтобы они организовывали наши дела, были в первую очередь озабочены собственной выгодой. Нас развели по полной программе.

Наши связи с Шепом резко оборвались, когда он узнал, что я и Крис употребляем героин и кокаин. Он навестил нас и ушел – и на этом все. Ни звонков, ни сообщений, ничего. А еще выяснилось, что у нас большие проблемы с налогами. Мы даже не подозревали, что наш бухгалтер не платил налоги два года – за это время мы и заработали больше всего. Думаю, он просто тянул время, отыскивая лазейки и способы уклониться от уплаты. Так что идея с большим домом на Восточной Семьдесят второй улице, скорее всего, возникла не случайно. Меня полностью устраивала квартира под крышей, которую мы снимали на Западной Пятьдесят восьмой, но бухгалтер настоял, что дом – это выгодное вложение. Поэтому в наше прежнее жилье переехала мама Криса, а у нас впервые появилось что-то свое.

Когда мы переехали в новый дом, поначалу испытывали шок: было то страшно, то неимоверно весело. Район мне не нравился. Верхний Ист-Сайд в те дни был очень консервативным, здесь не было цветных людей и уличной жизни Нижнего Ист-Сайда, которую я любила. Но было здорово какое-то время пожить в таком просторе. Помню, как однажды ночью я залезла на крышу, чтобы посмотреть на звезды и луну в мощный телескоп. До этого я вообще никогда не смотрела в телескоп, поэтому навести фокус уже представлялось необычной задачей. Я думала, что буду просто там лежать, смотреть на небо и растворяться в мыслях, которые придут мне в голову, но, чтобы четко видеть луну или конкретную звезду, нужно было все время удерживать телескоп в определенном положении. Во время настройки я вдруг ощутила движение. Впервые я почувствовала вращение Земли и скорость, с которой наша планета летит в космосе. Это меня ошеломило. Ощущение было невероятное, я никогда не испытывала ничего подобного. Это был момент осознания размеров, силы и веса планеты, на которой я живу. Потрясающее чувство. Спускаясь по лестнице обратно в дом, в мое собственное крошечное пространство на этой планете, я думала: «Ух ты, я землянка!»

Были и другие случаи, когда я ощущала весь непомерный вес этого мира. Один из них напрямую связан с нашим домом на Восточной Семьдесят второй улице. Если пахло жареным, Питер Лидс, наш бывший менеджер, мог учуять это из любой точки – будьте уверены. И конечно, когда я подписывала бумаги, по которым отказывалась от всех своих прав на этот дом, он был тут как тут. Не ясно, как он обо всем узнал, но не успела я оглянуться, как он уже сидел за столом напротив меня. Казалось бы, он законно отстаивал свои интересы, но, по моим ощущениям, единственная причина, по которой он был здесь, – желание унизить меня и поглумиться над моими злоключениями. Он всегда оказывался рядом, когда мог стать свидетелем моих потерь, провалов или угроз моему благополучию. Разумеется, он заявился не для того, чтобы спасти нас от этого убогого бухгалтера, который вверг нас в налоговый ад.

Намного позже, когда ряд проблем с налогами решился и мы хотели снова собрать группу, некоторые бывшие участники Blondie потребовали, чтобы им заплатили, хотя не собирались работать с нами дальше. Они решили подать на нас в суд и заставить платить им проценты с возможного будущего дохода. Естественно, сразу же нарисовался и Лидс. Судья спросил: «Почему вы здесь?» Тот, насколько я помню, ответил: «Я решительно заинтересован в их капиталах, Ваша честь». Ха! Интересно, о каких именно «капиталах» он говорил? Он мог говорить о том, почему капиталов у нас не было, но в таком случае ему пришлось бы свидетельствовать против себя самого. Судья попросил Лидса убраться. Я почувствовала себя отомщенной. Суд Нью-Йорка провозгласил Лидса именно тем, чем он и был, – ничем.

Мы не просто лишились дома. Налоговое управление конфисковало все, до чего могло дотянуться. Они забрали мою машину. И даже мои пальто – что было странно. Я была в ярости: что они еще хотят заграбастать? Они продолжали выискивать ценные вещи, но у нас таковых было немного. Они не смогли наложить свои жадные лапы на моего Уорхола, потому что я успела отнести его ростовщику и права уже были у него.

Отвратительнее всего было то, что налоговое управление забрало нашу медицинскую страховку – Крис в это время лежал в больнице. Насколько мне известно, у них не было таких полномочий. Я пришла в ужас: вот Крис, в отдельной палате на длительном лечении, за которое нам нечем платить. Но нас спас великодушный врач Криса – доктор Хэмбрик. Он все устроил так, чтобы Крис смог остаться в своей палате. Поскольку нам было негде жить, я стала искать съемную квартиру. Нашла одну на Манхэттене, в районе Челси. Я также заняла немного денег. Наш банковский счет арестовали, и расплачиваться я могла только наличными через почтовый перевод. И я начала искать работу, где платили бы наличными.

Ку-ку

Фото Роберта Мэпплторпа, 1978 год

ДЕТИ ЛЮБЯТ ЭТУ ИГРУ, ВЕРНО? СНАЧАЛА ЗАКРЫВАЕШЬ ЛИЦО ладонями, потом быстро раскрываешь их и кричишь «ку-ку!» – и покатываешься со смеху. Эта короткая детская игра, должно быть, отмечает первое узнавание человеческого лица – еще один шаг на пути к сознанию и, возможно, даже самосознанию… А потом появляются зеркала и все те образы, которые таращатся с них на тебя, и это лицезрение собственного отражения неотвратимо вызывает в тебе перемены. Представьте себе изумление, а затем восхищение первобытных людей, впервые уловивших частичку себя в толще воды… Или вспомните Нарцисса, чье имя стало нарицательным, завороженного красотой собственного лица в озере… Сейчас мы вешаем зеркала в коридорах, спальнях, ванных, гостиных и столовых, чтобы не расставаться надолго со своими драгоценными отражениями.

Многое из того, что было написано обо мне, написано о моей внешности. В связи с этим я иногда задумывалась, сделала ли хоть что-нибудь помимо своего сценического образа. Впрочем, неважно. Мне нравится то, что я делаю, независимо от внешней оценки – на чужие вкусы в принципе нельзя полагаться. К счастью, лицо, с которым я родилась, оказалось ценным активом, и должна признать, мне нравится быть хорошенькой.

В школе у меня были уроки искусства и рисования, в том числе мы изучали портретную живопись. Тогда я заметила, что на моих рисунках проступает еле уловимый отпечаток моего собственного лица, даже если я изображаю кого-то другого. Тот же феномен я заметила в фан-арте.

Когда фанаты стали дарить мне свои рисунки и наброски, прежде всего это мне льстило. После того как у меня накопилось некоторое количество этих знаков внимания, я задумалась, почему храню эти хрупкие листы бумаги, на которых меня зачастую изображали в странной манере. Но я просто не могла их выбросить. Частично потому, что знала, как это тяжело – сидеть и рисовать чей-то портрет, а еще потому, что нужно быть очень храбрым, преданным или любопытным, чтобы вручить мне часть себя. Они хотели, чтобы я их узнала, хотя, возможно, и сами не подозревали, с какой стороны. Когда я смотрю на свою коллекцию фан-арта, я вижу проблески черт самого художника, запечатленных в попытках изобразить мое лицо, о чем он сам не догадывается…

(Продолжение следует.)

11. Борьба и дикие земли

После того как налоговое управление заграбастало наш благословенный дом и прочее ценное имущество, мы переехали обратно на Манхэттен. Наша очередная квартира находилась на Западной Двадцать первой улице в Челси. Примечательно, что я в итоге оказалась в районе, который случайно открыла в 1965-м. Здесь было так красиво, по одну сторону – большие раскидистые каштаны и богатые особняки, а по другую – семинария и церковь. Я всегда хотела жить в этом районе. Наше новое жилье представляло собой двухэтажную квартиру, этажом ниже жили актер Майкл О’Киф и актриса Мег Фостер – ох уж эти ее льдисто-голубые глаза.

Крис все еще восстанавливался после испытаний и регулярно ходил в больницу, и мы оба сражались с нашими наркотическими демонами. В то время мы очень много смотрели телевизор, в основном мыльные оперы и рестлинг, который обычно представляет собой театрализованное шоу с его вечной борьбой добра и зла. Это своего рода спортивное мыло. Нас с Крисом объединяло то, что рестлинг мы обожали смотреть с детства. Разница заключалась в том, что у себя в Джерси я прыгала на коврике перед телевизором, размахивала кулаками и пыталась побить противника, в то время как Крис в Бруклине расслабленно валялся в кровати, оставаясь беззаботным и невозмутимым.

Вместе мы очень часто смотрели рестлинг уже в семидесятых, когда жили на Западной Пятьдесят восьмой улице. Мы также познакомились с человеком по имени Шелли Финкель, который работал менеджером и у борцов, и у музыкантов. Странноватая профессиональная комбинация, но Шелли каким-то образом справлялся. Мистер Финкель проводил нас на несколько довольно крупных турниров в спортивном комплексе Garden, причем мы сидели на хороших местах. Правда, в итоге с Шелли мы не сблизились, но так случилось, что после переезда в Челси у нас появился новый друг.

Запомнив лица соседей по дому, некоторых я для себя выделила. Одной из них была прекрасная молодая женщина с роскошными черными волосами. Я столько лет красилась в блондинку, что стала очень хорошо понимать, как выглядят по-настоящему здоровые волосы. Она одевалась стильно и по-деловому, и по ее походке можно было судить о ее силе, уверенности и сексуальности. Мы стали кивать друг другу, когда встречались на улице. Через какое-то время она меня остановила и сказала, что видела нас с Крисом в Garden. Я спросила: «Ты увлекаешься рестлингом?» Выяснилось, что она занимается пиаром в этой сфере. Ее звали Нэнси Мун, и она пообещала достать нам бесплатные билеты на любое мероприятие – на какое только захотим. Стоит просто попросить. Что мы и сделали. Вот это везение.

Благодаря Нэнси Мун мы куда только ни ходили: на индивидуальные соревнования, бои в стальных клетках, командные чемпионаты. Нэнси даже представила нас Винсу Макмэну[75], который провел нас за кулисы, где мы познакомились со многими звездами борьбы: Великим Волшебником, Андре Гигантом, Бретом Хартом, Лу Альбано, Железным Шейхом, Сержантом Резней, Родди Пайпером, Рэнди Сэвиджем, Грегом Валентайном, Халком Хоганом и Джесси Вентурой, будущим губернатором Миннесоты. Я даже появилась на обложке Wrestling Magazine вместе с Андре Гигантом, чье прозвище полностью соответствовало реальности. Я невольно привстала на цыпочки, хотя смысла в этом не было.

В очередной раз отправившись в Garden, мы узнали, что Лидия Ланч из Teenage Jesus and the Jerks тоже фанатка рестлинга. Вернее, фанатка Брета «Хитмена» Харта. Этот рестлер был канадцем, но утверждал, что приехал из «неизведанных земель», чтобы создать образ то ли сбежавшего преступника, то ли дикаря из глухих мест. Лидия с ума сходила, когда Брет побеждал. Мы брали с собой в Garden ее и ее великолепного парня – Джима Фитеса из Scraping Foetus Off the Wheel. На выступлениях Лидии я никогда не обращала внимания, насколько у нее громкий голос, пока не услышала ее крик: «Дикие земли! Дикие земли!» Головы повернулись, взгляды устремились на нас. А учитывая, какой крик стоит на матчах, можете себе представить, насколько громоподобным был этот рык. Она была настоящей фанаткой. Однако Крис давал нам в этом сто очков вперед. Он постоянно пытался угадать, какие драматические повороты готовит ринг. Когда мы были заняты в студии или турах и не попадали на крупные шоу, Крис становился нервным и раздражительным из-за того, что их пропускает.

В Лондоне в Вест-Энде несколько лет шел мюзикл, где все действие происходило на ринге. Он назывался «Траффорд Танзи: Венерина мухоловка». Под мухоловкой имелся в виду coup de grâce[76], которым можно было сразить любого соперника и выиграть бой. Главной героиней этой «пьесы на десять раундов», как ее расписывали в афишах, была девушка, мечтавшая отомстить всем, кто портил ей жизнь: родителям, друзьям и мужу-женоненавистнику, которому она в итоге и наносит сокрушительный удар. Своеобразная история взросления с песнями и рестлингом. Было очень смешно наблюдать эту смесь женской силы и ажиотажа вокруг борьбы. Пьесу решили поставить в Нью-Йорке и прислали мне сценарий с вопросом, не хочу ли я сыграть Танзи. Вы можете догадаться, каков был мой ответ.

Шел 1983 год; у меня были рыжие волосы, и я набирала вес для роли – решила, что женщина-борец не может быть худой. За несколько недель до моего появления в театре остальные уже начали репетировать и швырять друг друга через сцену, так что мне пришлось нагонять. Я усердно тренировалась. У нас был тренер по борьбе, Брайан Максин, очень колоритный: торс мощный и мускулистый, шеи почти нет, нос сломан. Он несколько лет становился чемпионом Великобритании и к своей работе тренера относился очень серьезно. Неделями Брайан учил нас держать удар, правильно прыгать, падать и выполнять различные движения из борьбы, которые мы демонстрировали на сцене. Выкладываться приходилось на полную катушку. Поскольку это был мюзикл, мы должны были перемещаться по рингу и одновременно петь. В определенные моменты мы прерывались на монологи и диалоги, а потом начинались всякие борцовские штуки, и мою героиню опрокидывали, потому что она всегда была жертвой, – пока в ее жизни не произошел переворот и она не перестала ею быть раз и навсегда. Меня забавляло, как моя толстая задница бухается о сцену. Должно быть, так я и повредила себе спину. Оказалось, что профессиональный рестлинг – суровый спорт и не самое здоровое занятие для тела.

Нью-йоркская труппа представляла собой разношерстную команду актеров театра и кино. Наряду со мной главную роль исполняла Кейтлин Кларк – она работала на Бродвее, в кино и на телевидении. Выступления были слишком изнурительными, чтобы один человек мог участвовать и в вечерних, и в утренних представлениях. Судью играл гений комедийного жанра Энди Кауфман. Он снимался в комедийном телесериале «Такси» и регулярно появлялся в шоу «Субботним вечером в прямом эфире». Энди играл не буйно, а очень тонко. Это была своего рода комедия абсурда. Думаю, его пригласили в «Танзи» примерно в то же время, когда он сам слегка увлекся плохими парнями из борцовских клубов. В честь безумного театрального аспекта в спорте, который мы оба ценили, у Энди была сцена, где он боролся с женщинами. Он провозгласил себя мировым чемпионом по межполовой борьбе. Что касается его личности, меня поразил его тихий, задумчивый характер. Когда мы ставили «Танзи», он сидел на диете. Возможно, он уже знал, что у него рак, который убьет его через год.

Неприятности доставлял только британский режиссер Крис Бонд. Его жена, Клэр Лакхэм, автор пьесы, была очаровательна и легка в общении, а он оказался снобом и порой становился острой занозой в одном месте. С одной стороны, именно он создал уникальную и творческую театральную постановку, а с другой – не скрывал своего презрения к американцам и к американскому театру в особенности. Он не сомневался, что в сравнении с превосходным британским театром мы были просто шайкой безмозглых бабуинов с нечленораздельной речью. Понятно, что все терпеть его не могли. Как человек с опытом руководителя группы, я знала, что, если хочешь, чтобы люди выкладывались на полную катушку, нельзя их унижать. В итоге вест-эндский снобизм не помог ему достичь взаимопонимания с рабочими сцены, которые ушли с работы в день премьеры!

В американской адаптации спектакль получил название «Тинек Танзи», и в течение пяти-шести недель в центре, в лофте рядом с Юнион-сквер, шли предпоказы. Было здорово. Зрители полюбили историю, в которой маленькая Танзи вырастала у них на глазах: сначала она буквально ползала, потом жизнь сурово пинала ее так и эдак, а в итоге она уже уверенно стояла на ногах. Зрители вопили, подбадривали ее и вели себя так, будто действительно пришли на рестлинг. Жаль, что никто не кричал: «Дикие земли!» Я была счастлива как никогда и поразилась, когда на представление однажды пришла моя любимая актриса и певица Эрта Китт. После прогонов «Танзи» поставили на Бродвее, где премьерный спектакль стал последним.

Критики его уничтожили. Может, это были очередные снобы. Они ничего не понимали в рестлинге, и реакция аудитории привела их в ужас. Правда, один критик из The New York Times высказал свою точку зрения на некоторые моменты, с которой я согласна. Он писал, что находит феминистские идеи спектакля «анахроничными» – таково было и мое мнение. Я пыталась поговорить с режиссером и объяснить, что общественная ситуация в Штатах отличается от английской: у нас споры о правах женщин утихли лет пять назад, эта тема уже не была злободневной. У меня были свои предложения, но режиссер не хотел меня слушать. Не знаю наверняка, но подозреваю, что ему внушал неприязнь сам факт, что эта пьеса о превосходстве женщины над мужчиной.

Пока спектакль шел, было весело. Очень жаль, что мы не остались там, где ставили предпоказы. Я расстроилась, когда постановку закрыли. В эту роль я буквально вжилась. Я снова вспомнила, как работала официанткой в клубе Playboy и подавала напитки Великолепному Джорджу. Когда я пятилетняя смотрела на него по телевизору, я рвала коврик в клочки, а потом меня так же мочалили на ринге в спектакле.

В том же 1983-м вышел «Видеодром» Дэвида Кроненберга. На тот момент это была моя самая крупная роль в кино. Сценарий мне прислали за два года до этого, тогда моя жизнь еще была активной, творческой и не разваливалась на части. Фильмы Дэвида более чем уникальны: завораживающие, неоднозначные и глубокомысленные. Он обращался к глубинам подсознания зрителей. Я обожала его и смотрела некоторые из его ранних малобюджетных фильмов, например «Выводок», «Бешеную» и психосексуальную ленту «Судороги», кино в жанре боди-хоррора.

Дэвид был буквально помешан на стихийных телесных трансформациях и заражении. Практически в каждом фильме присутствовал сумасшедший ученый-медик, чьи биологические эксперименты провоцировали массовое заражение, мутации и масштабные разрушения.

В «Видеодроме» также присутствовали его фирменные вкрапления шокирующей телесности, но при этом он поднял на новый уровень галлюцинаторный мир техно-хоррора. Это очень эффектный с визуальной точки зрения фильм, и часто его называют одним из первых произведений в жанре «киберпанк». Он вывел знаменитое изречение соотечественника, теоретика медиа Маршалла Маклюэна о том, что «средство коммуникации является сообщением», на совершенно новый уровень утонченности и многослойности.

«Видеодром»

«Лак для волос»

«Моя жизнь без меня»

Дэвид предложил мне одну из главных ролей. Однако в сценарии, который я получила, мой персонаж был не до конца прописан и концовка еще отсутствовала. Они планировали все доработать по ходу дела. Это был вызов – и я с нетерпением ждала начала работы с Кроненбергом. Его талант и сила воображения не вызывали сомнений, и я была абсолютно, сверх всякой меры польщена, что он захотел поработать со мной.

Главный герой фильма – мужчина по имени Макс Ренн, у которого свой маленький телевизионный канал в Торонто, родном городе Дэвида Кроненберга, где мы и снимали фильм морозной зимой. Отыскивая дешевый и сенсационный материал для своего низкопробного канала, Макс натыкается на видеокассету с записью андеграундного секс-шоу под названием «Видеодром», в котором показывают жесткое порно, похожее на реальные пытки и убийства. Макс пытается отследить эту загадочную программу и в итоге знакомится с Никки Бранд, телепсихологом, которая разделяет его пристрастие к садо-мазо и от которой он вскоре теряет голову. Она соблазняет его, а затем исчезает. Сюжет становится очень запутанным, когда на первый план выходит взаимодействие человека и машины: что реально, кто реален, смотрим ли мы телевизор или мы и есть телевизор… И все это было до появления технологических терминов вроде «сенсорный экран», «виртуальный персонаж» или «интерактивное телевидение». Я должна была играть загадочную соблазнительницу Никки Бранд, а роль Макса исполнял Джеймс Вудс.

Джимми уже заработал себе актерское имя, снявшись в таких фильмах, как «Луковое поле» и «Холокост», и он мне очень помогал, давая множество советов, как отточить мою игру. Он понимал, что я еще учусь, пытаюсь прочувствовать свою героиню, которая стирала грань между реальным и виртуальным.

Думаю, моя актерская робость порой обескураживала Дэвида. Возможно, у него было свое видение Никки, которое ему не удавалось передать мне. Однажды Дэвид сказал, что я слишком часто «жестикулирую» бровями и это выглядит чересчур наигранно. Для меня это был полезный урок. Позже я прочитала, что, по мнению Дэвида, я хорошо держалась, учитывая осложнения в виде постоянно меняющегося сценария.

Джимми не только великодушно помогал мне, но и всегда умел поднять настроение. Он был такой сумасброд. В конце каждого эпизода, когда нас еще снимали, он всегда выдавал какую-нибудь остроту, какую-нибудь неприличную или нелепую шутку о сцене или об актерском составе и всегда меня смешил. Так я могла вынырнуть из давящей и грозной атмосферы фильма. Хотела бы я, чтобы больше людей узнали об этой стороне Джеймса Вудса.

В фильме было несколько напряженных постельных сцен, но съемочная группа обходилась с нами очень деликатно. По-моему, Джимми был более стеснительным, чем я, а может, это я выбивала у него почву из-под ног. Помню, как перед одной сценой стояла на площадке обнаженная, только в полотенце, за которое цеплялась как за спасительную соломинку, и думала: «Я не могу этого сделать». Но я это сделала. Вообще я никогда не считала визуальное изображение секса или насилия чем-то неуместным.

В то время люди начали говорить о «видеомерзостях» – под этим словом подразумевались фильмы со сценами секса или насилия, которые якобы должны были подтолкнуть зрителей к тому, чтобы они подскочили с дивана, выбежали на улицу и учинили разбой и непотребство. В ту неделю, когда я отправилась в Лондон в целях раскрутки фильма, в парламенте как раз обсуждалась идея установить возрастные ограничения на кино, в результате чего несколько интервью со мной отменили. Но «Видеодром» – более глубокое произведение. В этом фильме постоянно стирается грань между реальным и виртуальным сексом и насилием. Это скорее вынос мозга. Я горжусь тем, что снялась в этой картине, отзывы о ней были одобрительными. Один критик сказал, что я, возможно, стала первой иконой постмодерна. Приятно! Многие ждали, что этот фильм станет триумфом Кроненберга, но оказалось, они поспешили. Тем не менее «Видеодром» действительно стал большим шагом Дэвида на этом пути.

С «Видеодромом» связана еще одна история, о которой я вспомнила, только увидев интервью с Дэвидом. В фильме есть сцена, где у Макса в животе появляется большая щель, которая засасывает все вокруг. В какой-то момент она даже заглатывает его кулак. Проходив с ней целый день, Джимми набросился на нас. Он жаловался: «Я больше не актер. Я просто носитель щели», на что я ответила: «Теперь ты знаешь, каково это».

Меня звали и в другие фильмы, при этом большая часть из них находилась где-то между отметками «отстой» и «гнилье». Но один сценарий меня зацепил. Сэмюэл Аркофф, продюсер таких картин, как «Я был подростком-оборотнем», «Блакула» и «Ужас Амитивилля», хотел, чтобы я сыграла заключенную в сумасшедшем доме девушку, которую заставляют принимать наркотики, пока ее сексуальный инстинкт не вырвется наружу. На тот момент моим самым страшным кошмаром была мысль, что меня однажды запрут в психушке и я не смогу оттуда выйти. Так что этот фильм мог бы стать интересным экспериментом – посмотреть в лицо своим страхам и все такое, – однако, насколько мне известно, съемки так и не начались. Как бы то ни было, Сэмюэл Аркофф меня заинтриговал.

Мои мысли снова стали возвращаться к музыке, только музыкальной карьеры у меня больше не было. У меня не было контракта на запись. Однажды я поделилась своей проблемой с Эндрю Криспо. Эндрю был плутоватым арт-дилером, его хорошо знали в нью-йоркских гей-клубах. Также он имел какое-то отношение к странному, запутанному происшествию с участием его парня и подельника и включавшему в себя зверское садомазохистское убийство, как будто его выполняли точь-в-точь по текстам маркиза де Сада, но это уже другая история. Я поплакалась ему в жилетку. Эндрю выслушал меня и посоветовал сходить к его другу Стенли Аркину – предприимчивому адвокату, который специализировался на защите белых воротничков и обожал женщин. Выслушав меня, он решил попытать счастья в музыкальном бизнесе и стать моим менеджером. Оказалось, что Стенли хорошо знаком с Джоном Калоднером, который возглавлял работу с артистами в Geffen Records и тоже был известный дамский угодник, так что интересы у них совпадали. И я записала в этой компании свой второй сольный альбом – Rockbird. Он часть тонкостей и махинаций маленького, тесного мирка музыкального бизнеса.

Впервые я оказалась в студии для записи Rockbird в тот самый день, когда НАСА запустило космический шаттл «Челленджер». На борту находилась Криста Маколифф, школьная учительница, которая должна была стать первым обычным человеком в космосе. Космические исследования меня интересовали, а новость о запуске шаттла взволновала. Я не отрывала глаз от телевизора в холле студии. Во время взлета космический корабль охватило пламя. О нет! О нет! Господи! Мы все были в ужасном шоке. Вовсе не веселое начало альбома.

Когда в тот день я отправилась в студию, на меня давило острое чувство потери. После моего последнего сольного альбома минуло пять лет, и с тех пор много всего случилось. У меня больше не было группы, в которую я могла бы вернуться. И впервые за тринадцать лет нашей совместной жизни рядом не было Криса, хотя в Rockbird он присутствовал в качестве автора и идейной силы. Было так непривычно, что с ним нельзя поговорить, и я всем сердцем по нему скучала. Когда мы работали над альбомами раньше, Крис неизменно вставлял крайне саркастичные и забавные замечания. Мне нравилась эта его черта.

Итак, было множество вопросов, с которыми я пыталась разобраться. Я знала только, что в Geffen заплатили мне не за еще один экспериментальный альбом: им нужно было что-то, что можно продать.

Моим продюсером стал Сет Джастман, клавишник из группы Тhe J. Geils Band. Мне было важно, чтобы за выход альбома отвечал музыкант. Лучше всего рабочие отношения у меня складывались с людьми, которые на чем-либо играли. Еще он был писателем, поэтому работалось с ним легко. До начала записи я съездила к нему в Бостон, где мы вместе сочиняли песни и обсуждали, какого звучания хотим добиться. Звучания, которое продавалось бы, которое выражало бы мою личность и при этом коррелировало с музыкой восьмидесятых, с ее драм-машинами и блестящими синтезаторами. Мы хотели создать музыку, которая была бы «вольной, но сдержанной». Предполагалось, что в альбоме примут участие более двадцати человек: несколько видных музыкантов, в том числе шесть бэк-вокалистов и духовая секция. По большей части, насколько я понимаю, это были знакомые Сета, за исключением Джеймса Уайта, моего старого нью-йоркского друга, который играл на саксофоне. У Джеймса всегда был уникальный подход. Он мог становиться предельно абстрактным и освобождаться от всех условностей, а еще умел играть фанк. Он отлично вписался в концепцию «вольной, но сдержанной» музыки.

Крис и я вместе написали три песни для Rockbird: заглавный трек, Secret Life и In Love with Love, одну из моих любимых. Она чудесна и созвучна мне и в музыке, и в тексте. Я написала слова ко всем песням альбома, за исключением одной – French Kissin’ in the USA. Эту песню кто-то прислал в Geffen. Как только я ее услышала, я подумала: «Ух ты, какая отличная песня, почему ее до сих пор никто не исполняет?» Позднее я узнала, что женщина, которая изначально ее пела, предложила ее Geffen в надежде подписать с ними контракт. Ее версия была прекрасна, но исполнительница попала впросак, когда песню взяла я, потому что она мне понравилась и я не знала всей истории. Женщина из-за этого расстроилась. Ну, я на ее месте тоже не радовалась бы. Эта песня стала хитом Rockbird.

Альбом вышел в ноябре 1986 года. На обложке красовалась моя голова крупным планом, на этот раз со светлыми волосами. Был период, когда я меняла цвета, мои волосы были рыжими, каштановыми и еще нескольких промежуточных цветов, но теперь я вернулась к блонду. Я в камуфляжном наряде снялась на камуфляжном фоне. Мой друг Стивен Спрауз придумал идею обложки и доработал ее вместе с Энди Уорхолом. Энди нравилось работать с камуфляжным рисунком. На основе его паттерна Стив создал мой наряд. Во время фотосессии для обложки Линда Мейсон тщательно закрасила мне лицо камуфляжным узором. Я была на седьмом небе от счастья, когда в Geffen согласились напечатать название альбома в четырех разных цветах люминесцентной краской, чтобы каждый мог купить понравившееся ему сочетание. Такая честь, что Энди Уорхол и Стивен Спрауз оба работали над этой обложкой!

Когда вышли обзоры, почти все окрестили Rockbird «возвращением». На мой взгляд, этим словом злоупотребляют. В то время трехгодичный перерыв в карьере никого не удивлял. Я своим «возвращениям» потеряла счет. И к сожалению, это слово не гарантировало масштабных продаж. Масла в огонь подливало то, что я сражалась на двух фронтах. Все постоянно спрашивали: «Мы можем считать это Blondie?» или «Вы Blondie?»

На заре Blondie женщины в роке не были такими конкурентоспособными, как теперь. Мне приходилось пробиваться, чтобы заключить контракт и чтобы меня воспринимали всерьез. Но когда восьмидесятые вступили в свои права, многие из этих стереотипов и преград исчезли. Сложилась ситуация, благоприятная только на первый взгляд: там, где прежде невозможно было добиться внимания компаний и публики, теперь образовалась слишком тесная ниша… И воссоздать себя вне Blondie стало непростой задачей. Но, думаю, вы уже понимаете, что я люблю трудности.

Я не ездила в тур с Rockbird по нескольким причинам: не хотела отправляться в него без Криса, не хотела бросать его, когда он еще окончательно не поправился, и не хотела выступать на сцене с временной группой. К тому же я не чувствовала острой необходимости в том, чтобы пускаться в дорогу. Вместо этого я снова отправилась на съемки. Снялась в эпизоде «Сказок с темной стороны» Джорджа Ромеро, в серии «Мотылек», где мне досталась роль чародейки, которая умирает с убеждением, что ее душа воплотится в мотылька. Еще я сыграла в комедии «Безумие улиц», где стала загадочной женщиной, которую преследует полицейский, – в этой роли дебютировал Алек Болдуин.

Также я участвовала в шоу Энди Уорхола на MTV. «Пятнадцать минут Энди Уорхола» режиссера Дона Манро – одна из первых немузыкальных передач на этом телеканале. Шоу основывалось на известной цитате Уорхола о том, что слава приходит к каждому на пятнадцать минут, и стало продолжением журнала Interview: печатное издание перешло в видеоформат. Гости были самые разные: музыканты, художники, актеры, певцы, дрэг-квин, богатые, бедные, мегазвезды, малоизвестные живописцы – те самые люди, которым Энди покровительствовал вне камер. На этом шоу Уорхол точно был в своей стихии. Телевидение всегда оставалось одним из его многочисленных горячих увлечений, и здесь он выступал как настоящая звезда. Криса он попросил написать музыку, а мне досталась работа ведущей.

Я была на первом выпуске в 1985 году, куда пришли Стивен Спрауз, Рик Окасек из The Cars, актриса Салли Кёркленд, писательница Тама Яновиц, Брайан Адамс и несколько ярких дрэг-квин из клуба «Пирамида». Также я присутствовала на последнем шоу в 1987-м. Энди снимал новый выпуск, когда попал в больницу. Ему требовалась просто обычная операция на желчном пузыре. Но позднее оказалось, что он болен куда серьезнее, чем рассказывал. Энди так до конца и не оправился от пулевых ранений, которые получил, когда Валери Соланас стреляла в него в 1968 году[77]. Последний выпуск «Пятнадцати минут Энди Уорхола» завершился кадром с его надгробием.

Смерть Уорхола обернулась для меня тяжелым ударом. Страшным шоком. Его смерть оказалась колоссальной потерей, после которой моя жизнь стала иной, так же как искусство и общественная жизнь в Нью-Йорке. Энди всегда принимал участие во всем происходящем: он почти каждый вечер ходил на вернисажи, фильмы, концерты. Энди был очень любопытен, открыт всему и интересовался тем, что делали другие. Он очень поддерживал меня и Криса. После смерти Энди я погрузилась в траур. Я не сразу это осознала, но на самом деле я скорбела по нему в течение двух лет. Для меня боль утраты была столь сильна еще и по другой причине. Ранее, в тот же самый день, когда умер Энди, мы с Крисом расстались. В тот день я пришла домой, еще ничего не зная об Энди. Когда Крис рассказал мне все, у моих ног разверзлась бездна. После тринадцати лет душевного единения и совместного творчества наши отношения перешли в иное русло. И тут же внезапная смерть глубоко почитаемого кумира. Боль от таких потерь нельзя смыть слезами. Мне казалось, будто некая сила подхватила, закрутила меня и оставила в растерянном и жалком состоянии.

Я почти ничего не сообщала прессе о нашем разрыве. Некоторые журналисты выдвигали свои гипотезы. Не так давно, в 2017 году, во время тура Blondie по Великобритании я и Крис пошли на радиопередачу Джонни Уокера на BBC. Ведущий заговорил о болезни Криса и сказал: «И тогда вы ушли от него». Я была в полном шоке. Я посмотрела на Криса, он промолчал, и я тоже воздержалась от комментариев. А потом он сказал это снова, уже обращаясь к Крису: «Когда Дебби бросила вас». Я поверить не могла, что он такое несет, а он произнес это дважды. Не думаю, что он хотел устроить скандал. Полагаю, от него самого кто-то ушел. Так типично для мужчин: переносить проблемы с девушкой сразу на всех женщин. Я не раз такое проходила с нашими менеджерами и сотрудниками рекорд-компаний, так что мне не следовало так уж изумляться. Как вам хорошо известно, я никогда не переставала любить Криса, или работать с ним, или заботиться о нем – и не перестану.

Крис говорил, что ему нужны студия и лофт. Моя подруга Керри как-то упомянула, что у нее есть свой дом в Трайбеке, где пустуют два этажа. «О, я могла бы их снимать», – предложила я. Керри сказала, что они в исключительно плохом состоянии и что сначала нам стоит их посмотреть. На самом деле «в плохом» – это мягко сказано, помещения были кошмарно запущенными. Каким-то образом мы скопили денег, вычистили все, сделали ремонт на первых двух этажах, и Крис туда переселился. А я нашла себе квартиру рядом с домом, где мы раньше жили с Крисом, на Двадцать первой улице. Мы по-прежнему виделись каждый день.

12. Совершенный вкус

Как мы преобразуем нашу жизнь в интересную историю? В этом проблема с автобиографиями и мемуарами. Что открыть, что сохранить в тайне, что приукрасить, что приуменьшить, что опустить? Какой процент внутреннего и какой процент внешнего? Что будет выглядеть искусственно и что покажется скучным? Каким тоном, каким голосом, какими нотами, каким ритмом, какими красками писать, чтобы соединить разрозненные воспоминания в стройную последовательность, в которой будет таиться искорка волшебства?

Недавно я читала мемуары Габриэля Гарсиа Маркеса «Жить, чтобы рассказывать о жизни». Они показались мне такими мудреными: постоянно приходилось перечитывать страницу по несколько раз, чтобы не забыть имена всех людей в его огромной семье. Маркес расписывает свою жизнь с той же блестящей образностью и красивыми оборотами, которые он использует в своих романах. Жара, джунгли и неимоверная телесность. Становится даже страшно, когда он перемещает читателя в чужую среду и культуру. Я помню, как читала отзыв на «Жить, чтобы рассказывать о жизни», автор которого был, мягко говоря, не в восторге от книги. Смогу ли я написать хоть что-то достойное? Мои джунгли далеко не такие экзотические, как колумбийские банановые плантации 1930-х. Впрочем, некоторые могут сказать, что джунгли CBGB в 1970-х были не менее густыми. Но у меня нет и половины от того количества родственников, что у Маркеса. (Правда, когда я предприняла исследование в этом направлении, меня ждали сюрпризы.)

Однако еще более страшная мысль – это мысль о том, что другой человек будет участвовать в «редактировании» моих воспоминаний. Лишиться власти над моим собственным искусством, моим собственным голосом – это старый страх, возникший во время битвы за то, чтобы быть той, кем я хотела быть, и творить то, что я хотела творить.

Гленн О’Брайен был издателем, который лишил меня писательской невинности. Он собирался выпускать новый журнал под названием Bald Eagle, сборник рассказов и стихотворений, и попросил меня прислать что-нибудь для первого выпуска. Номер был посвящен трагедии 11 сентября, и я написала стихотворение об уходящих душах. От одной мысли о том, что кто-то будет лапать мое грустное маленькое стихотворение своими «липкими» руками, мне становилось не по себе. То есть, конечно, в школе мои работы исправляли, но это было так давно. Казалось, что мое личное пространство под угрозой. То, что кто-то будет менять мое стихотворение, пугало меня и немного смущало. Услышав меня по телефону, Гленн сразу понял, что я чувствую: «А, тебя в первый раз редактируют, да?» Так что да, благодаря Гленну О’Брайену я попрощалась с литературной девственностью… Не об этом я думала, когда иногда представляла себе секс с Гленном. Но мы уже добрались до двенадцатой главы без подсчета жертв, и назад дороги нет.

Написание своей истории все еще воспринимается как нечто неизведанное. Раз уж я слишком стара, слишком подвержена клаустрофобии и у меня слишком плохо с математикой, чтобы полететь в космос, мне приходится исследовать внутреннюю вселенную. Это даже страшнее. Оглядываясь на уже написанное, приятно осознавать, что в своей жизни я совершила больше, чем когда-либо от меня ожидали. В прошлом году в Лондоне журналист спросил меня, каким из своих свершений я горжусь больше всего. Мой ответ: «Сама попытка что-либо сделать – это был главный шаг. И придерживаться этого принципа несмотря ни на что, потому что, разумеется, были и взлеты, и падения».

В связи с этим я вспоминаю, как ходила в табачный магазин.

Видите ли, я курю. Пристрастилась, когда мне было уже за шестьдесят. У меня не было такого плана, но в определенный момент я стала вот такой, затягивающейся и пыхтящей дымом. Кто бы мог подумать. Еще подростком и в другие периоды моей жизни я безуспешно пыталась стать курильщицей. В основном это были сигареты. Марихуану я пробовала тоже, в шестидесятых, но я такая слабенькая, что пришлось бросить. Удивительно, как наркоманы умудряются курить травку каждый день, целыми днями, год за годом. Однако вернемся к моей вредной привычке, которую мне наконец-то удалось выработать.

Я признаю свой грех, нехватку силы воли, мою слабость, и я действительно стараюсь выкуривать всего несколько штук в день. А когда работаю, то точно выкуриваю только две-три. Затяжка, которой я всегда наслаждаюсь, – это ритуал после концерта, вместе с бокалом вина, спокойно, расслабленно, созерцательно.

Я покупаю сигареты либо в маленьких супермаркетах, где торгуют лотерейными билетами, либо в настоящих табачных магазинах. Есть один, который мне особенно нравится, с тоннами коробок сигарет всех форм, размеров и цен, с небольшим фойе у входа. Он никакой не элитный и не эксклюзивный, но, разумеется, у него есть свои завсегдатаи.

Кассир, который, возможно, является и владельцем, – дружелюбный мужчина, знающий меня и как покупательницу, и как певицу. Мы всегда немного болтаем, когда я беру свои стандартные две пачки, которых мне хватает на две недели, а может, и чуть на дольше. Так что я не очень часто там появляюсь, но этого достаточно, чтобы мы запомнили друг друга. Вокруг всегда сидят мужчины, помахивают и попыхивают сигарами, и по воздуху плывут облачка тяжелого синеватого дыма с характерным запахом. Говорят, пассивное курение ничуть не менее вредно, чем когда дымишь сам, так что, когда захожу в табачный магазин, я, можно сказать, сама выкуриваю одну из этих больших толстых сигар.

Когда недавно я, как обычно, отправилась за покупками, я взяла с собой свою маленькую собачку, которой всегда хочется прокатиться в машине. Мы заехали по кое-каким делам, а потом оказались в этом табачном магазине в маленьком торговом ряду напротив супермаркета. Как правило, на парковке перед ним нет мест и мне приходится проезжать дальше по улице, но на этот раз я увидела пустое место прямо перед входом. Собакен забрался на центральную панель и пристально смотрел, как я захожу в дымный мужской туман.

Я поздоровалась, подошла к кассиру, купила свои две пачки, перебросилась с ним парой фраз, попрощалась и вышла. Уже в дверях я посмотрела на машину и увидела, как маленький большеглазый меховой шарик таращится на меня из-за стекла. Я подумала, что, хотя моя собачка никогда не была в магазине, она наверняка чуяла запах, когда я возвращалась. Я решила, что это прекрасный случай показать ей новое место, поэтому взяла собаку на руки и зашла обратно в табачный магазин. Все мужчины изумились, когда я сказала, что собачка хочет сигару, были в совершенном восторге от этой пушистой белой милоты с большими карими глазами и немного посмеялись. Потом мы ушли и сели в машину.

Я как раз собиралась уезжать, когда один из этих мужчин – высокий и крупный – подошел к автомобилю и сказал кое-что настолько мудрое и доброе, что я не могла не записать. Он наклонился и произнес: «У каждого есть свой талант, но упорство и достигнутый успех отличают по-настоящему талантливого человека от болтуна. Я хочу, чтобы вы это знали». Он продолжил: «Вы сделали то, что удалось очень немногим. Вы не просто думали или мечтали об этом, вы выдержали и одолели тернистый путь к успеху». Глядя на него, сложно было ожидать таких слов. Я и подумать не могла, что он сделает мне такой комплимент. В неподдельном изумлении я смотрела, как он уходит. Вот что это было? Я не ожидала, что он скажет что-то настолько доброе и точное. Тот момент остался со мной – оставил свой отпечаток. И даже если я брошу курить, может быть, просто буду заходить в тот магазин поздороваться.

В Café Carlyle, 2015 год

Итак, продолжаем разговор… Вторая половина восьмидесятых оказалась просто отвратительной и подчас вообще адовой. Но потом Джон Уотерс спросил меня, не хочу ли я сняться в его новом фильме «Лак для волос». На самом деле «Видеодром» и «Лак для волос» – две картины, которыми я горжусь больше всего, наряду со съемкой в «Городе единства» Маркуса Ричерта и в фильмах «Элегия» и «Моя жизнь без меня» каталонского режиссера Изабель Койшет.

До того, как я встретила Джона Уотерса, я познакомилась с Дивайном – гениальным актером и дрэг-квин. (Кажется, «дрэг-квин» уже не политкорректный термин: в наши дни гендерная идентичность меняется так стремительно, но в те времена Дивайн во многих смыслах не подчинялся классификации.) Первой работой Харриса Милстеда (таково его настоящее имя), воспитанного в консервативной семье среднего класса в Балтиморе, стала должность женского парикмахера – к ужасу его родителей. Он специализировался на пышных прическах, постепенно вырабатывая свой дрэг-вкус. Когда-нибудь я хочу провести исследование и узнать, скольких женских парикмахеров родители отправляли к психотерапевту – как сделали родители Харриса. Джон Уотерс тоже уроженец Балтимора, и, естественно, они встретились. Джона тянуло к людям, которых другие считали не совсем нормальными. Именно Джон нарек Харриса именем Дивайн – вдохновившись персонажем книги Жана Жене «Богоматерь цветов». Дивайн присоединился к экспериментальной актерской труппе Джона и играл во всех его фильмах, включая скандальный «Розовые фламинго» – с той самой известной сценой, где он съел собачьи фекалии. В семидесятых он жил в Нью-Йорке и стал местной достопримечательностью. Когда мы с Крисом обитали на Западной Пятьдесят восьмой улице, мы жили поблизости и постоянно на него натыкались. Он ходил в пестрых цветастых кафтанах – таких же ярких, как и он сам. Увидеть Диви всегда было главным событием дня.

Нью-йоркская сцена была очень маленькой, и мы воспринимали как должное то, что все так или иначе друг друга знали, даже если не тусовались вместе. У нашего басиста Гэри Валентайна была девушка, Лиза Перски, которая участвовала в постановке 1976 года Women Behind Bars («Женщины за решеткой») – пародии на все эти популярные фильмы о женских тюрьмах. Дивайн играл там жестокую сучку-арестантку. Позднее актрисы из Women Behind Bars вышли с нами на сцену в одном концерте вместе с Talking Heads, Ричардом Хеллом, Джеки Кёртис и Холли Вудлон. Мы устроили его в поддержку Джейн (Уэйна) Каунти[78], которую арестовали за драку с Диком Манитобой из Тhe Dictators. Дик напился и начал орать всякие гомофобные оскорбления, а потом запрыгнул на сцену. Джейн ударила его микрофонной стойкой, за что ей предъявили обвинение. В итоге они помирились и впоследствии записывались вместе.

Через Дивайна я и познакомилась с Джоном Уотерсом. Он работал над своим новым фильмом «Полиэстер» и попросил меня и Криса написать заглавную песню. Когда все было сделано, мы пошли в студию посмотреть, как Тэб Хантер будет ее петь. Тэб, звезда Голливуда, был светловолосым кумиром подростков в пятидесятых и шестидесятых и все еще выглядел великолепно. Я и Крис пришли с Биллом Мюрреем. На NBC мы пересекались с Биллом, и выяснилось, что он обладатель мурлыкающего крунерского голоса. Кто бы мог подумать? Билл Мюррей – комедиант с голосом Тома Джонса и Фрэнка Синатры. Его певческий голос был прекрасен, но использовался практически только в комедийных сценках. К счастью, когда мы сказали ему, куда направляемся, он не медлил.

Джон написал «Лак для волос» как пародию на популярное музыкальное телешоу, которое всегда смотрел в Балтиморе. В 1962 году, когда происходит действие фильма, сегрегация все еще процветала. Балтимор находился на границе между Севером и Югом. Во время Гражданской войны он примкнул к Югу, и последствия все еще давали о себе знать. На этом шоу могли ставить «черную» музыку, но продюсеры не хотели, чтобы дети темнокожих танцевали с белыми, и уж точно не желали, чтобы они побеждали в конкурсах. Поэтому Джону было важно взяться за этот вопрос в своей странной, но искренней комедии. И он сделал это в очень невзыскательной, милой и невинной манере, но при этом раскрыл серьезную токсичную тему, благодаря чему фильм стал хитом. В «Лаке для волос» счастливая концовка, что редко случается в жизни.

Я играла Велму фон Тассл, замкнутую, властную, высокомерную мамашу-расистку. Ее дочь Эмбер (Коллин Фицпатрик) проходит в танцевальный конкурс благодаря отцу, торгующему подержанными автомобилями. Но у нее есть серьезная соперница – жизнерадостная пухленькая Трейси Тёрнблад, роль которой исполнила Рики Лейк. Дивайн играл маму Трейси, а Сонни Боно – моего мужа. Поначалу Джон никак не мог уговорить Сонни поработать с ним, и я пошутила: «Скажи, что с меня секс!» Сегодня так уже не пошутишь. Сонни согласился, без всяких обещаний с моей стороны. Это были строго рабочие отношения. Как оказалось, Сонни баллотировался в мэры Палм-Спрингс, когда Джон на него вышел. Однако он принял предложение Джона – и выиграл выборы.

С Сонни было очень легко работать. Честно, никаких претензий. Он становился немного колючим, только когда люди подходили к нему и спрашивали: «А где Шер?»[79] Когда после развода проходит десять лет, такие вещи начинают надоедать. На съемках с ним была его новая жена, очаровательная молодая женщина, и видно было, как он влюблен: он всегда был сверхвнимателен к ней. Сонни был ярким человеком, и очень умным, что мне нравилось. Умные люди лучше всех умеют смешить.

Дети в фильме собрались ВЕЛИКОЛЕПНЫЕ. Это на самом деле были просто дети – многие даже не собирались становиться актерами. Однако к съемкам они все относились очень серьезно. Некоторые из них продолжили карьеру в шоу-бизнесе, например Рики Лейк, Коллин Фицпатрик и парень, который выглядел как Элвис Пресли, – Майкл Сент-Джерард. Актерский состав был потрясающий. Джон уговорил Рут Браун, королеву ритм-н-блюза, сыграть диджея Мотормаус Мейбелл. Единственная в своем роде Рут Браун. Я была в восхищении. Невероятная женщина. Рвала и метала, когда Джон решил надеть на нее платиново-блондинистый парик. Потом она все-таки его взяла – и обнаружилось, что это очень иронично. Рик Окасек из Тhe Cars и Пиа Задора сыграли парочку битников. Пиа была дитя Бродвея, прелестная, милая и очень общительная. Впоследствии она приглашала нас в свою фешенебельную квартиру в Зекендорф-тауэрс (эти башни построил ее муж, магнат недвижимости), и мы там зависали.

Джон Уотерс, я люблю тебя

Джон хотел, чтобы я пела в фильме, но моя звукозаписывающая компания была против. Вот так. Заглавную песню исполнила Рэйчел Суит, а мне достались несколько строчек. Когда Рэйчел пела: Hey, girl, what you doing over there? – я отвечала: Can’t you see? I’m spraying my hair[80]. Парики, которые я носила в «Лаке для волос», заслуживают отдельного «Оскара». На 1962 год пришлась эпоха пышных высоких начесов. (У меня у самой на голове такая красота на фотографии из школьного альбома.) Парик, который я носила почти весь фильм, напоминал лежащий на боку вопросительный знак – прекрасное решение. Другой парик был просто столпом в два фута высотой: три или четыре парика, прикрепленных к проволочной сетке; внутри нее была бомба, которая взрывалась по ходу сюжета. Мне приходилось удерживать на голове огромную волосяную бомбу. Это было хорошее упражнение для осанки, я чувствовала себя танцовщицей из Вегаса.

Когда съемки закончились, никто из нас не хотел уезжать. У всех в жизни были проблемы. Мы все желали, чтобы съемки длились вечно. Как часто такое можно искренне сказать о работе? Только бы не ехать домой, а жить этим фильмом и дальше. Джон говорил, что эти съемки были одним из лучших эпизодов в его жизни, и я чувствовала то же самое. Каждую похвалу и каждую награду, которую он получил за «Лак для волос», он, безусловно, заслужил, потому что он снимал кино от сердца. Так что последняя вечеринка была окрашена сладостной горечью. Но я уехала с сувениром, который со мной по сей день. Вечеринка проходила на пирсе в гавани Балтимора, и меня искусали москиты. А балтиморские твари отличаются исключительной свирепостью. Меня и раньше неоднократно объедали эти насекомые, но после того раза у меня впервые остался шрам. Стоило набить на нем татуировку с надписью «Лак для волос».

У этой истории грустный эпилог. «Лак для волос» стал последним фильмом для Дивайна. Через две недели после выхода картины он умер во сне в сорок два года. Никто этого не ожидал. Джон был вне себя от горя. Врачи сказали, что причиной стало увеличенное сердце. Никто из нас никогда не забудет это горячее огромное балтиморское сердце, которое мы знали под именем Дивайн.

РЕБЕНКОМ Я ВСЕГДА ИСКАЛА СОВЕРШЕННЫЙ ВКУС. Я не могла описать его словами, но была уверена, что узнала бы, если бы попробовала. Иногда я ощущала его отголоски, когда ела арахисовое масло. Иногда – когда пила молоко. Это сводило меня с ума, потому что я должна была его найти, каким бы ни было это блюдо. Я никогда ничего не ела без мысли о том, удастся ли мне на этот раз ощутить совершенный вкус.

Взрослой я почти забыла о поисках этого неуловимого вкуса, вкуса полнейшего наслаждения. Но вот незадача: я никогда не чувствовала стопроцентного насыщения после еды, хотя могла есть, пока не лопну. Как и большинство женщин, я боялась, что потолстею, и на людях силилась соблюдать меру. А когда оставалась одна, могла просто есть и есть, пока не засыпала или у меня не начинала болеть голова. Тогда я шла спать. Иногда мои мысли возвращались обратно к поиску, и я с грустью вспоминала квест, который пыталась пройти в детстве. И вновь фраза «совершенный вкус» вошла в мою повседневную речь.

Люблю тебя, Стив

Сейчас у меня есть протеин и витаминный порошок, которые я смешиваю с кокосовой водой, и получается знакомый вкус. Мне нравится этот коктейль, и я стараюсь готовить его каждый день. Я знаю, что моя кровная мама три месяца держала меня у себя. Полагаю, что в это время она кормила меня грудью – это и был совершенный вкус. Моя кровная мама держала меня при себе и кормила столько, сколько могла, а потом она отправила меня в мир выборов. В мир разных вкусов. Наконец, благодаря моему взрослению, моим исследованиям и моему волшебному коктейлю я вновь получила способность ощущать голод и наслаждаться насыщением. Настоящая сытость. Кажется, что это так просто. Наверное, так же просто, как бесконечность и Вселенная.

Поиск совершенного вкуса спаян с вопросом, который преследовал меня всю жизнь: кто мои генетические родители и какие они? Я знаю, что не одинока. Мы все хотим знать, как мы появились здесь и какими могли быть наши предки. Мы хотим знать, есть ли кто-нибудь во внешнем мире, кто является частью «племени». В конце концов мы коллективные существа, стадные животные. Сегодня приемные дети могут узнать практически все. Но раньше законы США не позволяли приемному ребенку выяснить что-либо о своих настоящих родителях. Каждый раз, когда я пыталась что-то предпринять, я натыкалась на глухую стену. А что если я невольно была частью какой-нибудь программы по защите свидетелей?

Меня удочерили в конце Второй мировой войны, этого страшного всемирного переворота, который унес столько жизней и оставил без крова стольких взрослых и детей. После бездомицы Великой депрессии общественные институты старались вести более детальный учет населения. Но к этим документам, как правило, не было доступа. И, пока не появились компьютеры, с которыми стало легко исследовать свою генеалогию или восстанавливать контакты со старыми друзьями и родственниками, служащим и частным детективам приходилось отыскивать людей по телефонным книгам и спискам умерших или по другим публичным записям, а это процесс медленный и тяжелый.

Когда в четыре года я узнала, что меня удочерили, я стала чувствовать себя неуверенно. Меня снедал иррациональный, глубоко засевший страх остаться брошенной. Я сразу же заливалась слезами, если кто-то был со мной хотя бы чуть-чуть резок. Когда мне было шесть с половиной, родилась моя сестра, Марта, и было так здорово, что у нас есть этот чудесный маленький сверток. Мне нравилось заботиться о сестре. Я даже меняла ей подгузники, хотя не слишком-то любила эту процедуру. Но когда я стала более независимой, я постоянно думала о том, кем были мои кровные родители. За долгие годы мое любопытство то нарастало, то спадало, в зависимости от моей занятости. Да и пока были живы мои родители, я не хотела их расстраивать. Я чувствовала, что это может огорчить и ранить их.

Однако в конце семидесятых мое любопытство вновь активизировалось. Я решила попытаться разузнать все возможное, пока не стало слишком поздно. Наняла детектива и отправила его искать мою мать. И он ее нашел. Детектив узнал адрес и подъехал к ее дому. Он позвонил в звонок, и моя мать подошла к двери. Если верить его словам, моя мать сказала: «Пожалуйста, больше никогда меня не беспокойте». Она не хотела идти на контакт. К тому времени она была уже пожилой женщиной и, возможно, давно приняла решение не ворошить прошлое. Я также узнала, кто мой отец, и выяснила, что он умер в возрасте семидесяти четырех лет.

Недавно я звонила в агентство, через которое меня удочерили. Законы изменились, информация стала более доступной, и женщина, которая там работала, была очень услужлива и пообещала найти интересующие меня сведения. Так что в итоге мне удалось узнать кое-что, и я действительно стала намного лучше себя чувствовать, хотя в том, что она мне рассказала, не было ничего особенно примечательного или экстравагантного. Все прозаично. Судя по всему, со стороны отца у меня в роду сплошные водопроводчики, а со стороны матери – музыканты-любители. Я узнала, что у меня есть сводные братья и сестры и даже психически неуравновешенный племянник-заключенный. Женщина из агентства сказала, что попробует еще что-нибудь разузнать. В итоге она вышла на одного из моих сводных братьев. И, если ей верить, он только и сказал, что я разрушила его семью. Я была разлучницей, виновницей горя. Я, маленький невинный ребенок. Прекрасная картина. Потом я поняла, что просто всегда хотела узнать, как выглядят мои кровные родители.

Но вернемся к шоу-бизнесу… Прошло два года после Rockbird, моего первого альбома у Geffen, вернее моего единственного альбома у Geffen, который не был достаточно успешен, чтобы компания захотела дальше со мной сотрудничать. Стенли Аркин, который вывел меня на них, тоже недолго продержался в менеджерах. Он был невероятно умен, руководствовался добрыми намерениями и очень мне помог в то непростое время. Однако, как он сам признавался, о раскрутке альбомов он знал мало. Это было не его поле деятельности. Я помню, как сильно влюбилась в Гэри Герша из Geffen, – как ни печально, симпатия оказалась невзаимной.

В итоге мне повезло найти потрясающего нового менеджера, который всю жизнь работал в музыкальном бизнесе: Гэри Кёрфёста. У него был отличный музыкальный вкус, и с ним работали лучшие артисты: Talking Heads, Ramones, Big Audio Dynamite и Tom Tom Club. Гэри пошел к Сеймуру Стейну, и каким-то образом меня перевели в Sire Records, которую, как и Geffen, контролировала Warner Bros. Сеймур был мой хороший старый знакомый. Он основал Sire Records вместе с нашим прежним продюсером, Ричардом Готтерером. Мы мало общались, но хорошо ладили, и альбомы, которые я писала для его компании, получались превосходными.

Первым стал Def, Dumb and Blonde. Гэри подал идею, чтобы я поработала с Аланной Карри и Томом Бэйли из Thompson Twins. Мы друг друга совсем не знали, но Гэри немного поколдовал, и вот я еду в Лондон, чтобы остановиться у них. Я помню, что это было в июне, потому что я так ждала лето и жаркие солнечные дни, а когда прилетела в Лондон, там стоял жуткий холод. Я совсем не взяла подходящей одежды. И вот я сижу в их большом старом доме, в одежде, пригодной для знойного нью-йоркского лета, и мерзну как цуцик. Но в итоге все это было мне на руку, потому что у меня появился предлог пойти по магазинам с Аланной.

Дом был просто чудесный, я спала в миниатюрной готической башенке. Как и прочие типичные старые викторианские каменные здания, этот дом раньше был школой или приютом для девочек-сирот. Благодаря Аланне и Тому он стал теплым, гостеприимным и уютным. Из них получилась отличная текстовая команда: Том сосредоточенный и серьезный, а Аланна – вообще без тормозов, и не только в плане текстов песен. Она творческая и любознательная личность, и мы очень весело проводили время вместе.

Когда я приехала к ним в другой раз, Том и Аланна выделили мне спальню на втором этаже, а сами обитали в спальне внизу. Аланна хорошо помнит то время. Она только что стала матерью. Это был ее первый ребенок, и одновременно начался ее первый настоящий текстовый проект. Она до ужаса боялась, что ребенок заплачет и разбудит меня и я подумаю, что она недостаточно серьезно подходит к работе. Когда маленький Джексон на следующий день проснулся в пять утра и заплакал, чтобы его покормили, она забралась с ним в шкаф и сидела там среди пальто и платьев, чтобы они заглушили его хныканье. Она не знала, что я жаворонок. Я все слышала. На следующее утро, когда ребенок заплакал, я сбежала вниз, открыла шкаф и протянула ей чашку чая. Потом взяла Джексона и пошла играть с ним. Когда мы работали над песнями в маленькой студии, он спал в переносной детской кроватке, которую обычно ставили между дверью и косяком. Когда Джексон подрос, Аланна рассказала ему, что первой его работой была должность «дверной ограничитель Дебби Харри».

Дом находился на Уондсворт-Коммон, напротив тюрьмы. Мы с Аланной хотели немного похудеть, поэтому вечерами бегали по лужайке. Аланна брала с собой ножницы и на обратном пути забиралась в сады и срезала розы. Она с ума сходила по этим цветам. Домой она всегда приходила с полной охапкой. Иногда нас поджидали папарацци, пытавшиеся поймать меня на камеру в поту и без макияжа. Аланна злилась от моего имени, орала на них и била их крадеными розами.

Еще мы с Аланной катались на этих чудных красных двухэтажных лондонских автобусах. А также много ходили пешком, что я просто обожаю. Однажды, когда мы бродили по магазинам, она спросила меня, как так получается, что меня не узнают. Все просто, ответила я. Дэвид Боуи поделился со мной секретом. На мне была толстовка и мешковатые штаны; я откинула капюшон, расправила плечи, вскинула голову и улыбнулась. Люди стали меня узнавать и выкрикивать мое имя. Тогда я опустила капюшон, ссутулилась и снова стала незаметной. Приятно скрыться в тень, когда просто ходишь по магазинам с подругой.

У меня еще столько историй с Аланной. Я и по другим случаям оставалась у нее в Лондоне, в той же башенке, где мне снились странные сны. Ее сын, Джексон, к тому времени уже начал ходить и был сущим бесенком. Он бегал вокруг и срывал с себя одежду. Я привыкла, что где-то рядом всегда скачет его миленькая голая попка.

Аланна тоже приезжала ко мне в Нью-Йорк погостить. Однажды я представила ее своей подруге Вали Майерс. Это была роскошная, рыжая, дикая женщина, мечтательница, танцовщица и художница – к сожалению, она давно ушла из жизни. В то время она жила в отеле Chelsea. По всему полу валялись журналы и мины собачьего дерьма, так что мы с Аланной устраивались за кухонным столом и обсуждали с Вали ее картины.

Впервые я услышала о Вали в шестидесятых, когда переехала в Нью-Йорк. Я часто встречала на улицах женщину с дикой копной волос и татуированным лицом. Я не знала еще, кто она такая, но ее внешность меня поразила. Она намного, намного опережала свое время. Вали родилась в Мельбурне и одно время танцевала в местном балете. Но в 1949 году, в девятнадцать лет, она уехала из Австралии, чтобы продолжить карьеру танцовщицы в Париже. Среди ее друзей были Сальвадор Дали, Жан Кокто, Джанго Рейнхардт, Жан Жене и прочие светила искусства. Она сама была авантюристкой и самобытным художником. Вали рисовала тонкими линиями, карандашом и чернилами, создавая картины со множеством деталей и узоров, делала портреты и эскизы животных. У меня есть ее прекрасная картина: рыжая женщина с большой красной вагиной. Невероятная. Кстати, Крис назвал свою дочку Валентиной в честь Вали. Думаю, Вали очень нравился Крис. Разумеется – Крис милашка, так что ничего удивительного.

Но вернемся к Лондону и Def, Dumb and Blonde. Еще до нашей встречи Аланна и Том написали для меня песню I Want That Man[81]. Аланна сказала, что, когда сочиняла текст, представляла меня величественной дивой и хищной фам-фаталь. Еще она сказала, что вставила строчку I want to dance with Harry Dean[82], потому что ее давним увлечением был Гарри Дин Стэнтон. Она не знала, что он мне тоже нравился с тех пор, как я увидела его в чарующем фильме Вима Вендерса «Париж, Техас» и, конечно, в уморительном «Конфискаторе». Мне нравилось, как он на протяжении всей карьеры выбирает исключительно удачные роли. Он всегда играл самых интересных персонажей, иногда вовсе не из-за материальной выгоды, и у него отлично получалось. Он любил повторять: «Нет маленьких ролей. Есть маленькие актеры». Он был такой умный и талантливый, такой замечательный и харизматичный человек. А еще этот его образ грубоватого, потрепанного жизнью, но излучающего сексуальную уверенность мужчины… До того, как I Want That Man вышла, я не была лично с ним знакома. После релиза Гарри Дин был убежден, что песня про него и это его я так жажду. Когда я снова оказалась в Лондоне, мы с Аланной пошли смотреть, как он поет Across the Borderline вместе с Раем Кудером[83]. Мне нравится, как эту историю рассказывает Аланна, поэтому передаю слово ей.

«Когда он пел, мы пускали слюни, как школьницы, а потом, за кулисами, с ним познакомились. Он вежливо записал наши телефоны огрызком карандаша в маленькую записную книжку. И только я отвернулась, на секунду, как Дебби уже куда-то исчезла вместе с ним. Думаю, это было началом их романа, но я все еще жду подробностей! Так или иначе, он вел себя учтиво, и на следующий день на моем автоответчике появилось приглашение прийти к нему в отель “на чашечку чая, возможно с капелькой молока”. Ха-ха! У меня до сих пор хранится та запись. Так что Дебби забрала его себе, а я получила приглашение на чай. Вот что происходит, когда связываешься с Грязной Харри: ей достается мужчина, а тебе – чашка чая!»

С Гарри Дином у меня было несколько романтических моментов. Я уже говорила, что он был очарователен. Но он жил в Лос-Анджелесе, а я в Нью-Йорке. И все же я рада, что он думал, будто песня посвящена ему. I Want That Man стала первым синглом на Def, Dumb and Blonde и главным хитом альбома. Песня, которую мы написали в Лондоне с Аланной и Томом, – Kiss It Better – стала вторым синглом. Из пятнадцати песен в альбоме больше половины я написала вместе с Крисом. Мы больше не встречались, но он оставался моим самым близким другом, коллегой в музыке и самым дорогим человеком на свете. Одну из наших песен, Brite Side, я спела в «Умнике» – телесериале, где я играла стареющую рок-звезду. Ха! Иэн Эстбери из The Cult вместе со мной записал песню Криса Lovelight. Гэри Валентайн тоже присутствовал на записи как приглашенный вокалист. Аланна не пела со мной, но я засветилась на альбоме Thompson Twins 1989 года Big Trash, причем исполнила свою часть по телефону, из Нью-Йорка в Лондон.

Red Hot + Blue. Вместе с Дэвидом Бирном

Def, Dumb and Blonde вышел в том же году. На обложке значилось «Дебора Харри». Мне все сильнее хотелось разграничить Blondie и мои сольные проекты, и это был самый простой способ. К тому же я пришла к выводу, что «Дебора» звучит лучше, чем «Дебби». Альбом хорошо приняли в Британии, Европе и Австралии и совсем никак – в Штатах. Мне нравился этот альбом, и я собрала группу для тура. В первую очередь я позвала Криса. Потом пришли басист Ли Фокс, который играл с Йоко Оно и Игги Попом, и гитаристка Карла Олла. Вы можете подумать, что нам с Крисом было странно расходиться по разным комнатам в гостинице после концерта. Однако с момента нашего разрыва уже прошло некоторое время, и мы оба встречались с другими людьми.

Четыре года между Def, Dumb and Blonde и моим четвертым альбомом, Debravation, были очень деятельными. Я много снималась для кино и телевидения: «Нью-йоркские истории», «Сказки с темной стороны», «Мертвая жизнь», «Интимный незнакомец» – о бедной амбициозной рок-певице, которая зарабатывает на жизнь сексом по телефону, «Мешки для трупов», где я играла медсестру, и «Рок-сказки Матушки Гусыни», где я исполняла роль Старой женщины, живущей в туфле. Никто не назвал бы моих персонажей однотипными. Вместе с Диззи Гиллеспи я снялась в одной серии телесериала «Трибека». Я спела песню Кола Портера Well, Did You Evah с Игги Попом на Red Hot + Blue, альбоме в поддержку борьбы со СПИДом. В 1993 году я дебютировала на великолепном уличном дрэг-фестивале Вигсток и выступила со своим первым концертом в новом клубе моего друга Майкла Шмидта Squeezebox. Там всегда было шумно и полным-полно народу. Однажды мы устроили сумасшедший концерт, где хедлайнерами стали я и Джоан Джетт, а еще Toilet Boys, Lunachicks, Psychotica и несколько дрэг-артистов. А потом к нам на сцену поднялся Джоуи Рамон. В течение всего концерта шла прямая интернет-трансляция, что в те дни еще было редкостью.

2006-й, тур Starliners

С Майклом Шмидтом я познакомилась в семидесятых. Blondie давали концерт в Канзас-Сити, и мы уже хотели пойти в свои комнаты, когда появился этот великолепный паренек. Он был еще подростком, родители подарили ему билет на день рождения. Такой хорошенький и вежливый, с аурой загадочности, он произвел на меня впечатление. Спустя несколько лет я снова увидела его при очень странных обстоятельствах. На нем было мое камуфляжное платье и белый парик, и он позировал фотографам, замещая меня, когда они делали световые тесты для обложки альбома Rockbird. Позднее Майкл очень удивился, что я до сих пор помню нашу встречу в Канзас-Сити.

Майкл создавал украшения и одежду в своем лофте на Западной Четырнадцатой улице. В то время многих людей искусства выселяли из лофтов из-за программы благоустройства города, а хозяева тем временем поднимали арендную плату. От своего друга Гая, вокалиста Toilet Boys, я узнала, что Майкл остался без жилья. У меня была большая квартира в Челси, и одна спальня пустовала, так что я предложила Майклу переехать, и в начале девяностых он жил у меня.

Шмитти придумывал для меня интересную одежду. Самым знаменитым стало платье в пол, состоящее из тысяч двусторонних бритвенных лезвий. У Майкла на него ушло несколько месяцев. Он сам затупил их все, но все равно можно было порезаться: двойные лезвия рассчитаны на многократное бритье и снашиваются небыстро. Такое платье уж точно приходилось надевать осторожно. Но на теле оно было чувственным, как змеиная кожа. Грязная Харри превратилась в Резкую Харри. Это был дерзкий, дразнящий наряд. Его выставляли в музее искусства «Метрополитен». Не знаю, где оно сейчас, может быть, до сих пор там.

На своем четвертом альбоме, Debravation, я хотела попробовать нечто более авангардное и экспериментальное. Я не стремилась повторять хит, копируя его для новой песни. И мне всегда претило вновь обращаться к тому, что я делала раньше; из-за этого я часто попадала впросак в отношении звукозаписывающих компаний. В записи этого альбома участвовало около тридцати музыкантов и восемь продюсеров: Крис, разумеется, Энн Дадли из Art of Noise и R.E.M. (С этой группой я исполнила My Last Date with You.)

Мы сделали инструментальную композицию – интерпретацию саундтрека к фильму Феллини «8½» композитора Нино Роты: мне очень нравилась его музыка. Я спела La Dolce Vita на посвященном ему альбоме Хэла Уилнера. Еще мы выпустили свою версию «Black Dog» Led Zeppelin. Когда мы представили звукозаписывающей компании готовый альбом, они его забраковали. Мы кое-что поменяли, и в итоге в 1993 году они выпустили обновленную версию. Годом позже мы сами издали оригинальный вариант под названием Debravation: 8½: The Producer’s Cut на инди-лейбле. Это был конец моего сотрудничества с Sire. Я всегда чувствовала, что для этой компании значение имеет только Мадонна. Когда вышел альбом Debravation, Мадонна отправилась в свой тур Blonde Ambition. Джон Уотерс прокомментировал: «Дебби проморгала две минуты, пока ухаживала за Крисом, и Мадонна украла ее карьеру».

Милая… ты научила меня всему, что я знаю

Платье из обоюдоострых бритвенных лезвий

Debravation занял двадцать четвертое место в британских чартах, а первый трек с него, I Can See Clearly, хорошо прижился в клубах. Клип на второй сингл, Strike Me Pink, оказался неоднозначным[84]. Он был посвящен трюку Гудини с ящиком под водой, когда он должен был выбраться из пут, до того как утонет. Мы не закладывали в клип идею обреченности, но он остался недоработанным. Почему-то нам не разрешили закончить его так, как мы предполагали. Мне вообще не стоило выпускать этот клип, потому что он не имеет отношения к песне. Это не злая песня, она очень секси, с нотками блюза и позитивным текстом. Там нет ни слова о смерти.

Изначально предполагалось, что я выйду в фантазийном розовом платье, очень женственная и милая, после чего взмахну волшебной палочкой и герой спасется. В розовом цвете заключена некая сила. Это тянется с самой колыбели: розовый участвует в созданной системе разграничения мужской и женской сексуальности, и, как следствие, некоторые взрослые мужчины сразу же стараются быть очень «мужественными» с девушкой в розовом. Потому как та, что в розовом, обычно меньше, слабее и нуждается в защите, и у них включается тестостерон. Розовый был хитрым ходом певицы Pink[85]. Таким же или почти таким же хитрым, как Blondie. Я всегда считала, что нельзя устоять перед игрой контрастов между невинностью и похотливой сексуальностью, как между добром и злом.

Проблема была в том, что я не дождалась розового платья от женщины, которая должна была его предоставить. В последний момент я металась, пытаясь найти другое розовое платье, великолепное и необычное, но у меня ничего не вышло. И почему-то единственной одеждой на месте съемки оказался мужской костюм с галстуком – полная противоположность тому, что предполагалось. Не было никакой волшебной палочки, и герой утонул.

В то время я встречалась с иллюзионистом Пенном Джиллеттом. Может быть, поэтому мне пришла в голову идея с подводным трюком Гудини. Пенн – очень интересный человек, ростом под два метра – большой мужчина, большая личность, большой во всем. Его хорошо знали как фокусника – Пенна из «Пенн и Теллер», но у него была еще тайная рок-жизнь, и в эту тайну были посвящены немногие. Он играл на барабанах, бас-гитаре и кое-что записал под именем Капитан Хауди. Я была приглашенной вокалисткой на одном из его двух альбомов, Tattoo of Blood, в 1994 году.

Пенн умный, вежливый, обходительный и разумно сдержанный, так что я выдам только одну историю, потому что он и сам ее рассказывал. Мы были во Флориде, смотрели на запуск космического шаттла, а когда все закончилось, я пошла принимать гидромассажную ванну. Пенн говорил, что, когда я вернулась в наш гостиничный номер, я громко жаловалась на тех, кто проектировал джакузи и поставил насадки в таком неудобном месте. Пенн спросил, где же эти насадки должны быть. На сиденье, ответила я. «Поэтому, когда мне строили дом и устанавливали джакузи, – вспоминал Пенн, – я попросил их сделать так, чтобы струя била в клитор. Дизайнер уточнил: “То есть вы хотите, чтобы она чуть отклонялась и била прямо?” Я ответил: “Нет, я думаю, под углом сорок пять градусов”. Сработало! Я так надеялся, что его жена пришлет мне хотя бы цветы». Пенн запатентовал эту ванну и назвал ее Jill-Jet – по первому слогу его фамилии и слову, обозначающему женскую мастурбацию. В патенте ванна проходила как «гидротерапевтический стимулятор».

Я всегда любила секс-игрушки. А кто не любит… В последний раз, когда мы с Аланной виделись, мы пошли в аукционный дом Sotheby’s в Лондоне, где проходила эротическая выставка – всевозможные картины, скульптуры и мебель. Я была приятно удивлена, встретив там Памелу Андерсон. Я познакомилась с ней на фотосессии для серии косметики M.A.C. – Viva Glam. Косметическая компания проводила ежегодное мероприятие, на котором выбирала лицо линии и создавала новую помаду, а вся выручка с продаж шла на борьбу со СПИДом. Однажды я была лицом Viva Glam, и Памела тоже. На той выставке Sotheby’s она рассказывала о важности секса в отношениях. Аланна отошла посмотреть мебель, так как теперь она сама занималась мебельным производством и дизайном. У меня дома стоит пара ее кресел с подголовниками, они замечательные. На их создание ее вдохновили две проститутки викторианских времен. У кресел татуированные ножки, и они обиты слоями шелка, бархата и кожи.

Что касается меня и Пенна, мы встречались в течение нескольких лет в конце восьмидесятых – начале девяностых. Потом Пенн с концами переехал в Вегас. А я отправилась в тур с Blondie.

13. Рутина

Могут ли мои рутинные действия пролить дополнительный свет на мои жизненные ценности? В конце концов, для чего еще нужны мемуары, как не для того, чтобы приоткрыть занавес и посмотреть на леди, которая нажимает на кнопки? А когда провел на этой планете столько времени, сколько провела я, рутина оставляет свой след… Должны же быть какие-то предательские знаки, указывающие на мои пристрастия и предпочтения, верно? Установившийся порядок, конечно, существует абсолютно во всем, а поскольку я типичный представитель шоу-бизнеса, то сразу же перескакиваю к «песням и пляскам». Однако, думаю, многое можно накопать даже в наискучнейшем быту. И вообще, где находится грань, разделяющая рутинные процедуры и ритуалы?

Начать можно с чего угодно. Допустим, утренний кофе. Я хотела бы по утрам сначала пить кофе, а потом выпускать собак – но им нужно в туалет. Я очень хорошо знаю, как это для них важно, поэтому как можно быстрее собираюсь на улицу. Потом кофе: французская кофеварка, кофе французской обжарки и эспрессо, наполовину без кофеина, наполовину нормальный. Почему без кофеина? Я не люблю резких движений. Мне нужен адреналин – но постепенно, если позволите. День не должен начинаться нервно. Потом обратно в кровать – с кофе, собаками и книгой. Первый час своего дня я провожу, уткнувшись в книгу… Еще маленькой девочкой я полюбила читать. И роман с книгами длится по сей день. Этот первый час в высшей степени ценен для меня, он наполняет меня светом, и я делаю все возможное, чтобы сохранить его и проводить так, как люблю.

Что касается основной части дня, то хлопоты в это время зависят от расписания встреч и текущих задач. Во время концертов и туров время ускоряется, я стараюсь спать до половины одиннадцатого. Потом следую все той же схеме – кофе/туалет/чтение, за вычетом собак, если я в дороге, и с периодическими приступами тревоги, когда силюсь найти чашку нормального кофе в какой-нибудь глуши. В дороге, кстати, я очень скучаю по моим собачкам.

Во время туров после того самого первого часа мой быт становится куда менее уединенным. Я сверяюсь с графиком группы, который по своей четкости напоминает работу конвейера или передвижения войск. Куда бы мы ни приехали, концерт обычно начинается в девять вечера. Днем могут быть какие-то общественные мероприятия, интервью или визит на радио, а потом загрузка в автобус: багаж в три часа, сбор на выходе в три тридцать, отъезд в три сорок пять, саундчек в четыре; на саундчеке тоже есть свой порядок. Потом ужин в пять, перерыв с шести до семи тридцати, потом встреча с фанатами и победителями конкурса или деловое мероприятие с организаторами и прессой. После чего я переодеваюсь и накладываю макияж. Затем вокальный разогрев. Потом звонки за тридцать, десять и пять минут до начала концерта. В девять буквально гуськом выходим на сцену; гитары наготове, огни сияют, шоу начинается. Сцену покидаем примерно в одиннадцать и снова возвращаемся в гримерную, чтобы переодеться для последующей встречи с друзьями и гостями. Где-то в полночь садимся в автобус. В ночи едем в следующий по расписанию город. От того, сколько займет дорога, зависит, зарегистрируемся ли мы потом в отеле, где сможем еще немного поспать, или останемся в автобусе до следующего саундчека.

Раньше концерты и туры проходили в хаотичном режиме, с условной долей упорядоченности. У нас практически не было установившихся повседневных ритуалов. Сейчас это скорее хорошо смазанная машина, которая снижает уровень стресса, но также и уменьшает вероятность того, что случится что-нибудь неожиданное. Приехали-уехали, приехали-уехали… В этом смысле определенный режим – обоюдоострый меч. Хотя, конечно, сумасшествие кажется куда более приятным в воспоминаниях, чем когда происходит здесь и сейчас.

До того как мы пускаемся в дорогу, начинаются хлопоты с репетициями. Обычно мы стараемся забронировать студию. В таком случае мы спокойно можем отстроить звук и систему контроля на неделю или больше – в зависимости от того, сколько нам нужно выучить или как давно мы вместе играли последний раз. Мы стараемся начинать ближе к полудню, в десять тридцать или одиннадцать тридцать, и работаем до шести-семи вечера. Иногда играем дольше, но после пяти-шести часов интенсивной репетиции я выжата как лимон.

Репетиции – не самое любимое мое занятие. Вы можете сказать: «Ух ты, пятичасовой рабочий день, это же здорово». Но до того как мы собираемся на эти пять часов, нужно провести какое-то время в одиночестве за заучиванием и прослушиванием музыки, которая будет звучать на концерте. Я никогда не пыталась подсчитать, сколько времени это занимает. Я просто включаю музыку дома или в машине, чтобы она постоянно звучала у меня в голове.

С альбомом Debravation у меня был годовой тур. Потом я поехала в тур с Тhe Jazz Passengers – энергичной авангардной джазовой группой из Нью-Йорка. По словам Роя Натансона, лидера The Jazz Passengers, они были панками на нью-йоркской джазовой сцене. В их творчестве присутствовала та же ирония, что и у панков от рока, и начинали они с той же сцены, что и мы. Поэт и актер, Рой также состоял в театральной труппе Нижнего Ист-Сайда и выступал в нью-йоркском цирке Big Apple вместе с Кёртисом Фоулксом. Рой и Кёртис впервые встретились в группе The Lounge Lizards Джона Лури.

Работать с ними я начала благодаря Хэлу Уилнеру. У Хэла разносторонние музыкальные вкусы, и он очень нестандартный продюсер. Я познакомилась с ним, когда он работал на шоу «Субботним вечером в прямом эфире», а меня пригласили туда в качестве ведущей. После программы Хэл и другие ребята заходили к нам и смотрели с Крисом телевизор. Когда Хэл работал над альбомом в память о Нино Рота, он пригласил меня в студию, чтобы я спела La Dolce Vita. Потом он выпускал альбом The Jazz Passengers, который назывался Jazz Passengers in Love. Рой попросил его найти вокалистов, и Хэл привел Джимми Скотта, Мэвис Стэплс, Джеффа Бакли и меня. Он хотел, чтобы я исполнила милую остроумную песню Dog in Sand про старика и собаку. Рой сомневался. Он не был уверен, что я справлюсь. Он был плохо знаком с моей музыкой. Но я пришла и сделала все по высшему разряду, как сама считаю. После этого Рой попросил меня спеть с ними в клубе Knitting Factory, и к лету 1995 года я уже регулярно выступала с ними.

Потом Рой пригласил меня в свой тур. Это было уже серьезно. Это значило, что у меня будет много песен, причем некоторые из них очень туманные, со странным ритмом. В рок-группе я привыкла к ритму на четыре счета, а теперь нужно было привыкать к шести, а то и семи! Хотя я очень упорно работала, иногда все-таки заваливала песню, однако остальные в группе не показывали виду. Это черта джазовых музыкантов, которая не всегда есть у рокеров: они гордятся тем, что умеют сохранять самообладание. Например, в начале тура зрители часто просили спеть The Tide Is High. Тогда Тhe Passengers написали свою версию песни, со всеми переходами, которые были в оригинальной версии Тhe Paragons.

Мы отправились в Европу в длинный джазовый тур. Во время гастролей была своя рутина: сесть на поезд, приехать в тот или иной европейский город, притащить инструменты и чемоданы в крошечный джазовый клуб. Никаких администраторов, не слишком много оборудования: обычно мы пользовались местным, так меньше возни и стресса. Мне нравилась эта дополнительная свобода, а также ощущение приключения, спонтанность случайных встреч и уютная, камерная атмосфера концертов. Эта интимность напоминала мне о первых наших клубных выступлениях, в том числе в CBGB. К слову, о камерности: мне вспоминается концерт в Германии, где сцена была такая низкая, что кто-то из слушателей сбил меня с ног, поднявшись из-за стола. Я упала на маленький сопрано-саксофон Роя и погнула его. Однако, думаю, в целом я выступила хорошо, потому что в их следующем альбоме, Individually Twisted, я отметилась во всех песнях.

Тот тур был очень веселым – приятно чувствовать себя просто певицей. Это также был исключительный музыкальный опыт. Со временем я стала замечать, что у каждого музыканта есть свой любимый момент, когда он «заходится», как принято говорить, в некоем эмоциональном порыве, а затем снова возвращается в привычные рамки. В рок-н-ролле этому обычно уделяется меньше внимания, особенно в моем поколении – поколении панка, которое восстало против скучных, нелепых, жеманных, ужасных получасовых соло. В этом плане абсолютными чемпионами были Ramones, с их двухминутными песнями и строгим, упрощенным форматом. Даже в сегодняшней Blondie у нас мало соло-выступлений в традиционном понимании, хотя Клем всегда успевает ввернуть отсебятину в начале или конце песни.

В то время я продолжала сниматься в кино. Один из фильмов, Drop Dead Rock, вышел в том же году, что и Individually Twisted, – в 1996-м. На афише мы вместе с Адамом Энтом, но больше я ничего особенного не помню – честно. Обычная участь ролей, которые я тогда играла. В основном они были либо эпизодическими, либо стандартными. Ничего принципиально интересного, все снималось за пару дней. Однако влететь в картину на несколько эпизодов оказывается сложнее, чем можно подумать. Другие актеры уже пробыли в ней какое-то время. Они понимают друг друга, они чувствуют оператора, они на короткой ноге с режиссером. Поэтому, когда врываешься в этот упорядоченный процесс всего на день, чувствуешь себя неуютно. Но иногда все же случалось, что мне было хорошо на этих разовых съемках и я была собой – или что-то особенное происходило между мной и камерой, а это всегда очень вдохновляет.

Роли, которые я считаю выдающимися, я могу пересчитать по пальцам: «Высший пилотаж» Йонаса Окерлунда, «Лак для волос» Джона Уотерса, «Видеодром» Дэвида Кроненберга, два фильма Изабель Койшет – «Моя жизнь без меня» и «Элегия» – и фильм 1995 года Джеймса Мэнголда «Тяжелый». В нем снимались великие актрисы, такие как Шелли Уинтерс и Лив Тайлер, но при этом у него был очень небольшой бюджет. Моя роль пресыщенной распутной официантки, работающей в кафе в небольшом городе, представлялась мне серьезной. Это был интересный персонаж, которого я могла понять и развить.

Мы снимали фильм рядом с озером Мохок в Нью-Джерси. На этом же озере сорока годами ранее Шелли Уинтерс снималась в нашумевшем голливудском фильме «Место под солнцем»[86]. Тогда она играла фабричную работницу, которая забеременела от персонажа Монтгомери Клифта и потребовала, чтобы он на ней женился. Но тот влюбился в светскую львицу (Элизабет Тейлор) и утопил героиню Шелли в озере. И вот она снова на этом месте, только уже в инди-фильме, играет владелицу придорожного кафе. Моя официантка работала на нее в течение пятнадцати лет.

Шелли, с ее двумя «Оскарами» за лучшую женскую роль и еще двумя номинациями, оказалась силой, с которой следовало считаться. Она заставляла каждого выкладываться на полную катушку ради результата. Я понимала, что это ее стиль работы – заставлять всех ходить по струнке. Как только Шелли приехала, она позвала меня в свой автофургон и сказала: «Нам лучше немного узнать друг друга, потому что мы играем конфликтующих персонажей». Предполагалось, что у моей героини роман с ее мужем, и из-за этого между нами еле сдерживаемое напряжение. Так что я принялась слушать, она все говорила и говорила, а в конце беседы (то есть монолога), когда я уходила и уже одной ногой стояла на лестнице, она сказала: «Я уже работала с певцами, например с Фрэнком Синатрой. Никто из них не умел играть». Я отлично понимала, к чему она клонит. Она чтила систему Станиславского и поэтому пыталась демонстрировать ко мне неприязнь, как и ее героиня в фильме. Но мне нетрудно было сыграть официантку из маленького города. В конце шестидесятых, когда я зашла в тупик и на несколько месяцев уехала из Нью-Йорка к подруге на север штата, я работала в маленькой сетевой кофейне на главной улице. Бессменной владелицей была некая Ирэн, которой я отчитывалась дважды в неделю. Как правило, посетителями были курьеры, которые всегда спрашивали: «Где Ирэн?»

Через несколько лет после выхода «Тяжелого» я узнала, что Джеймс Мэнголд собирается снять новый фильм в Джерси, «Полицейские», и очень захотела в нем поучаствовать. Я умоляла его: «Пожалуйста, возьмите меня в ваш следующий фильм». Не думаю, что на него это очень подействовало, и все же он дал мне эпизодическую роль барменши, без диалогов и прочего. Я просто протирала барную стойку и наливала кому-то пиво. Однако в итоге, когда фильм вышел, я оказалась за бортом – в виде обрезков в монтажной студии.

«ТЫ С УМА СОШЕЛ». ВОТ ЧТО Я ОТВЕТИЛА, КОГДА КРИС позвонил и сказал: «Давай снова соберем Blondie». Я действительно подумала, что он не в себе. С Blondie у нас был феноменальный, огромный, всемирный успех, хит за хитом и тур за туром, а потом мы прошли через весь этот ужас с болезнью, наркотиками и финансовым крахом. Однако никто из нас не умер. Пока. Я была уверена, что в ближайшее время кто-то отправится на тот свет, тем более что столько людей из числа наших близких друзей уже ушли из жизни. В то утро, когда Крис позвонил мне, первый час я просидела, уткнувшись в книгу с названием Warhol’s World («Мир Уорхола»). Я видела множество знакомых мне лиц, и многих из этих людей уже не было в живых. Пережить весь этот хаос и думать о том, чтобы начать все заново? О боже, нет. Еще были свежи ужасные, ужасные воспоминания, которые остались у меня с тех времен, в связи не только с группой, но и с бизнесом. В работе с Тhe Jazz Passengers я находила и умиротворение, и почет, и обучение, так что о воссоединении Blondie думала в последнюю очередь. Но Крис, как всегда, меня уговорил.

У Криса был почти миллионный налоговый долг, спасибо нашему бывшему финансовому консультанту, Берту Паделлу. В Village Voice Крис увидел объявление коллекционера, который искал реликвии рок-н-ролла, позвонил ему и сказал, что готов продать несколько золотых и платиновых дисков. Эд Косински, человек, который поместил объявление, пришел к Крису и был приятно удивлен, что покупает диски у самого Криса Стейна. Они подружились. Эд был женат на Джеки Лефрак из знаменитой семьи нью-йоркских магнатов недвижимости. Эд пригласил нас с Крисом к себе на ужин. Мы узнали, что сестра Джеки Лефрак, Дениз, стала героиней песни Randy and the Rainbows «Denise», которую я переделала в Denis. Интересное совпадение. Эд сказал, что у него есть друг в музыкальном бизнесе, Гарри Сэндлер, который хочет с нами встретиться. Именно Гарри навел Криса на мысль вновь собрать Blondie. Он откровенно заявил Крису: «Если вы не сделаете это сейчас, это никогда не случится». На Криса эти слова сильно подействовали.

На тот момент Гарри сотрудничал с менеджером Алленом Ковачем, имевшим солидный опыт работы со старыми группами, которые распадались и затем собирались вновь. Мы согласились на встречу с ним. Аллен оказался умным малым и хорошим оратором. Его презентация проекта воссоединения Blondie была напористой и аргументированной. Он также собирался разобраться с болотом неудачных сделок и конфликтов внутри группы, из-за которых воссоединение представлялось мне каким-то кошмаром. Мы уже настрадались от разных менеджеров: одним на нас было глубоко наплевать, других наши неудачи только радовали, потому что в таком случае они оказывались в выгодном положении. Аллен очень четко расписал, что происходит с группой в такой ситуации: давление, разочарование и раскол. Аллен не относился к числу этих людей и отлично умел вести дела.

В результате Крис вознамерился связаться со всеми членами группы, которых мы не видели столько лет. Он позвонил Джимми Дестри – они всегда хорошо общались, – а затем по его просьбе Клем прилетел из Лос-Анджелеса. Тот потом вспоминал о нашей встрече: «Забавно, что у всех был странный вид, все были не в духе, потеряли зубы, прибавили в весе и не следили за собой. Слегка тревожно». Хм. Крис также позвонил Гэри Валентайну, который жил в Лондоне и работал в Guardian корреспондентом по вопросам искусства. По просьбе Криса Гэри прилетел в Нью-Йорк, Джимми его встретил и привел к Крису. Вот что говорит об этом Гэри: «Мавзолей Криса, его пещера в Трайбеке, был как берлога Тёрнера в фильме “Представление”, только хуже. Я прилетел в надежде сразу взяться за дело, но, несмотря на заверения Криса, еще ничего не было готово. Крис и сам плохо выглядел. В течение нескольких недель я пытался составить ему компанию, надеясь приободрить. Крис мне нравился. Однажды он даже спас мне жизнь, когда меня чуть не убило током в лофте на Бауэри. Я далеко не сразу понял, что Дебби не слишком-то обрадовалась моему приезду».

Что бы он там себе ни напридумывал, Гэри мне нравится – честно. Это тонко чувствующий, разносторонний человек, и благодаря его открытому, пытливому уму он очень цельная личность. Какое-то время Гэри жил у меня, мы вместе ходили выгуливать собаку. Говорили о писательстве и о том, что Корнелл Вулрич, писавший детективы и триллеры, жил в том же здании, что и я. Возможно, там он и создал «Окно во двор»[87]. Меня это не удивляло, потому что в этом доме действительно можно было заглядывать в окна к людям. В квартирах в центральной части здания была постоянная текучка – своеобразное подвижное гетто геев. Они как будто совсем не стеснялись заниматься сексом перед незашторенными окнами.

Пока Гэри был с нами, мы отыграли несколько концертов. Один из них прошел в память Уильяма Берроуза в канзасском Лоуренсе, где Билл провел свои последние годы. Для меня имело большое значение то, что в этом концерте участвовали Филипп Гласс, Лори Андерсон[88] и Патти Смит – люди, которыми я искренне восхищаюсь.

Мне и Крису довелось немного пообщаться с Уильямом. Однажды мы с ним пошли ужинать в Bunker, и я взяла с собой свою собаку Чи-Чи. Она была крошечной, но дралась, как демон, если думала, что ей угрожает опасность. Я дала ей имя Чи Чан, что значит «свирепая кровь», а на улице обычно звала ее Чи-Чи. Я подумала, что такому маленькому и хрупкому существу необходимо сильное имя. Билл взял мою собачку и крепко держал ее на протяжении всего ужина – и весь вечер Чи-Чи без остановки грызла костлявые руки Билла. Биллу нравилось с помощью «определенных веществ» доводить себя до нечувствительного состояния, или, может, он просто любил, когда его кусают, поэтому, думаю, ее беспрестанные укусы не очень-то ему мешали. Крис и Билл просто спелись. У них было много общих интересов, в том числе оружие, и они оба одинаково гениальны, так что, по-моему, они хорошо понимали друг друга. Хэл Уилнер работал над одним из уникальных проектов Берроуза – записывал, как тот читает «Отче наш». Крис наложил музыку, и этот трек вышел на альбоме Билла Dead City Radio.

Процесс воссоединения Blondie продвигался, но с переменным успехом. Мы хотели собрать лучших из прежних музыкантов и постоянно мониторили, не хочет ли кто-нибудь присоединиться. Крис поговорил с Гэри Валентайном: он готов был дать проекту шанс. Гэри показал себя востребованным писателем и опубликовал несколько книг, в основном о философии. Однако он не так уж много играл в то время, а наше видение новой Blondie несколько отличалось от прежнего. Я чувствовала, что в девяностые слушателям будет интересен более насыщенный звук, что с нашим первоначальным неформатным звучанием нам не пробиться. Очень жаль, что с Гэри в итоге не сложилось. У него отличная энергетика, эффектная внешность и собственный, самобытный образ.

Я с самого начала твердила Крису и Аллену, что ни под каким видом не буду петь одни старые хиты – на этом стояла твердо. Так что мы начали писать новые песни. Сначала мы работали с Майком Чепменом, но обстоятельства были не самые подходящие. Мы все чувствовали себя настороженно, разошлись так давно и не то чтобы по-хорошему. Нужно было навести мосты. Пока мы только присматривались друг другу, стараясь понять, сможем ли сработаться, – есть ли будущее у Blondie и во что все это может вылиться.

Майк пришел в хрупкую, разлаженную, неоднозначную и сложную обстановку. Он действительно любил Blondie, и я не могу не признать, что он нас выручил. Вряд ли ему комфортно было чувствовать себя пятым колесом в телеге, когда весь этот коллектив с темным прошлым пытался собраться вновь, но у Майка есть неповторимая внутренняя сила и способность везде развивать свое исключительное творческое начало. Во многом благодаря ему Blondie стала звучать на радио, и хотя, к несчастью, Майк не закончил продюсировать наш новый альбом, в этом скорее вина делопроизводства и звукозаписывающей компании.

Мы также пытались работать с Duran Duran. Аллен был их менеджером и думал, что мы хорошо скооперируемся, так что мы пошли в студию. Но в Duran Duran был этот на голову больной парень, который, казалось, вообще не соображал, что происходит. Мы пытались записать трек, когда он начинал срывать с себя одежду и жаловаться, что перегрелся. Этим он нас даже веселил. У него было красивое тело, и он это знал, но от него несло едким наркотическим потом, и он как будто совсем слетал с катушек. Очень отвлекало. В итоге мы все-таки записали с ними две-три песни, в том числе песню Гэри Amor Fati. Однако все по-прежнему шло негладко. А потом Клем предложил поработать с Крейгом Леоном. Крейг продюсировал первый альбом Blondie. Он всегда думал наперед, особенно когда в дело шли новые технологии. Крис с ума сходил по новой цифровой системе под названием Radar, на которой работал Крейг. Они часы напролет проводили у Криса, что в итоге вылилось в седьмой альбом Blondie – No Exit[89].

Заголовок придумал Клем, так что Клему и объяснять: «В пьесе Жана Поля Сартра “Нет выхода”[90] есть знаменитая строчка: “Ад – это другие”, что отлично соответствует стереотипным текстам рок-групп. Но также повсюду можно увидеть знак No Exit, а это значит, что скрыться от Blondie невозможно. Что бы ты ни делал, тебя всегда будут знать как “этого из Blondie”. И Дебби тоже всегда будет Blondie».

И правда: когда Гэри Кёрфёст работал со мной как с сольной певицей, он очень растерялся из-за того, что не может называть меня Blondie, несмотря на то, как устойчиво это имя ассоциировалось со мной. Однако в контракте группы было обозначено, что Blondie – это коллектив, и я не могла использовать это имя без остальных. Одним из них был Крис. Я бы никогда, ни за что не стала выпускать что-то под именем Blondie без Криса, потому как он наравне со мной стоял у истоков группы. Мы были партнерами и вместе построили все с нуля. В то же время некоторые из тех, кто когда-то играл в группе, считали, что имеют полное право на это имя.

После того как мы решили не приглашать Фрэнка Инфанте и Найджела Харрисона, они подали на нас в суд. Несмотря на то что они не собирались работать с группой, они потребовали, чтобы им тоже была назначена доля от нашего будущего дохода. Однако суд Нью-Йорка решил дело в нашу пользу. И обновленная Blondie вернулась к жизни вместе с Ли Фоксом и Полом Карбонара – а также со мной, Крисом, Клемом и Джимми.

Мы решили, что до выпуска альбома дадим несколько концертов в Британии и Европе. Все костюмы для тура придумал дизайнер Томми Хилфигер. Он отлично поработал. Парни выглядели очень эффектно, а у меня были великолепные кожаные юбки. Чтобы прощупать почву, мы поехали в Англию. С последнего альбома Blondie прошло семнадцать лет, и мы не знали, как нас примут. Но нас встретили волной признательности и одобрения. Это было замечательное чувство – видеть, что Blondie кое-что значит для людей. Думаю, наших фанатов радовало, что мы все еще живы и к тому же играем новую музыку, которая соотносится с нашим настоящим, а не только прошлым.

Рутина во время тура шла по привычной старой схеме, хотя на этот раз все ощущалось упорядоченнее. Разумеется, случались разногласия, но у нас наконец-то был хороший менеджер, который понимал человеческую природу, мог вмешаться и уладить любой спор. И мы стали старше. Может, мудрости у нас и не очень-то прибавилось, но, думаю, мы поняли, что у нас есть кое-что важное – наши собственные взаимоотношения и уникальный звук. Пора было перестать вести себя по-детски и начать работать на износ, чтобы стать лучшей версией нашей группы.

За месяц до выхода альбома мы выпустили первый сингл – Maria. Он сразу же взлетел на первое место в Британии и возглавил чарты еще в тринадцати странах. Это значило, что люди ждут нового альбома. No Exit вышел на независимом лейбле нашего менеджера, Beyond Records, в феврале 1999 года и занял третье место в Британии. Он даже попал в топ-20 в Штатах. Рейтинг в чартах еще не всё, но это было здорово!

Тур завершился свадьбой. Крис женился на своей подруге, актрисе Барбаре Сикуранза. Мы были в Лас-Вегасе, и они тайком сгоняли в церковь, где обвенчались. Думаю, они не хотели поднимать шумиху вокруг своей свадьбы. Они хотели, чтобы она стала их личным, тихим и романтичным праздником. Честно говоря, я очень расстроилась. Я думала, что пригласят хоть кого-нибудь из группы, меня в первую очередь. Но, возможно, Барбаре было бы неловко венчаться в присутствии вездесущей бывшей Криса. На ее месте я вполне могла бы поступить так же. Теперь их браку уже почти двадцать лет, но поначалу ей, наверное, было тяжело: она знала, как близки были мы с Крисом. Мы с ней никогда не садились и не обсуждали это в духе: «Он мой муж», «Он мой бывший». Думаю, мы повели себя куда более мило и естественно, ближе познакомившись и научившись по-человечески относиться друг к другу, несмотря на возможные страхи и беспокойства. Крис – любящий человек. Не думаю, что он мог бы сделать что-то, из-за чего мне или Барбаре стало бы некомфортно. Он нежный и великодушный. На самом деле мне никогда не хватает хороших слов, чтобы его описать.

Когда начался тур Blondie, меня снова закрутил водоворот рутинных интервью. Таковы правила игры. Я сбилась со счета, сколько раз меня спрашивали о моих отношениях с Крисом, но я всегда отвечала одинаково. Крис – один из самых значимых людей в моей жизни, если не самый значимый. Я искренне его люблю и всегда буду любить. И я крестная мама его дочек, Акиры и Валентины. Печально, что нам пришлось пройти через такие суровые испытания. Брак или союз может развалиться из-за одних только финансовых проблем, а у нас, помимо них, было много других. И мы еще не раз будем испытывать сомнения – когда нам покажется, что все рушится и так больше продолжаться не может.

ДЛЯ МЕНЯ НОВОЕ ТЫСЯЧЕЛЕТИЕ НАЧАЛОСЬ С ГЛУПОГО происшествия. Мы были в Лондоне, автобус мог отправиться в любую минуту, нам предстояла долгая дорога, поэтому я в последнюю секунду решила купить себе сэндвич. Мы находились на Кенсингтон-Хай-стрит, и там работал магазинчик – теперь он сгорел, – где раньше продавались неплохие сэндвичи. Так что я перебежала дорогу и бросилась к нему. Только на этот раз стеклянная дверь была закрыта, и я с размаху влетела в свое отражение. Хрясь! По всему магазину разнесся звук удара! Перед тем как отключиться, я мельком успела увидеть ошеломленные лица покупателей. В полубессознательном состоянии я лежала на тротуаре, а наш тур-менеджер Мэтью Мерфи наклонился надо мной и спрашивал, в порядке ли я. К собственному удивлению, я действительно была в порядке. Не помню, купила ли я в итоге сэндвич, но помню, как, сгорая от стыда, садилась в автобус с окровавленным носом и красной шишкой на лбу. Потом выскочили фингалы под глазами. Так я получила сотрясение мозга. Не думала, что можно его заработать, просто врезавшись в дверь.

Помните таких извивающихся сегментированных бамбуковых змеек? Ну знаете, дешевые маленькие игрушки, продававшиеся в китайском квартале? Эти змейки умели ползать горизонтально, но не умели вставать вертикально и издавали такие деревянные щелчки. В общем, после того как я влетела в стеклянную дверь, моя спина начала щелкать и скрипеть примерно как деревянная змейка. Я пробовала лечиться массажем и хиропрактикой. Что-то помогало, от чего-то было только больнее. Мне больше нравилась акупунктура, потому что где есть «пунк», там и до «панка» недалеко[91]. (Панковское мировоззрение – упрямо придерживаться андеграундного дзена – очень мне помогло.) Вместо того чтобы идти куда-нибудь, где мне вправят спину, я сажусь на корточки, как сельские женщины на рынке, а потом просто падаю на пол. С силой откидываясь назад, шлепаюсь на землю и во время этих движений слышу заветный щелчок в спине. Потом немного кувыркаюсь и тянусь. Приятное ощущение, когда ты удачно и самостоятельно выправляешь себе спину. Ха!

Тем временем в работе над новым альбомом Blondie все не так удачно выправлялось. Была одна проблема: я находилась в мужском коллективе. Я не специально так подстраивала. На нью-йоркской сцене было мало женщин – как и вообще во всей музыкальной индустрии семидесятых. Если девушка становилась ведущей вокалисткой в исключительно мужской рок-группе, случай считался нестандартным. Но я хотела творить музыку, и мне было глубоко наплевать, если для этого необходимо было собрать мужскую группу. Мои нежные отношения с Крисом определенно помогали мне существовать в этом облаке тестостерона. Крис – настоящий мужчина, но не тиран и не пытается вечно все контролировать. Он дипломатичный и умный. А вот у Джимми непростой характер, он настоящий бруклинский мачо и в отношении женщин, мягко говоря, не сдержан.

Наш менеджер Аллен пришел на репетицию, когда Джимми, по обыкновению, вел себя грубо, и был в ярости от подобного неуважения. Джимми часто, когда говорил со мной, не отрывал глаз от моей груди. Ау! Естественно, это бесит и унижает, хотя мой внутренний панк-извращенец иногда чувствовал себя польщенным. «Эй, я знаю, что ты делаешь, ты пялишься на мою грудь и не можешь смотреть мне в глаза». Может, это вышло из моды, но как женщине мне приятно осознавать, что я обладаю подобной притягательностью. Так что, как правило, мне удавалось направить это гендерное неуважение в нужное мне русло, чтобы оно работало на меня, а не против.

Игра полов редко бывает простой; это сложный, изменчивый танец. То мы первобытные, то цивилизованные, то где-то посередине. Иногда я расстраивалась, когда выносила в группе свои идеи на обсуждение и они отвергались. Сексизм? Иногда – конечно, но, я думаю, чаще это было следствие наших демократичных порядков. Все решает большинство. Поэтому иногда я выигрывала, иногда проигрывала, и мне приходилось с этим мириться. Вполне справедливо. А может быть – просто может быть, – некоторые мои идеи были ни о чем.

Это я придумала название для нашего нового альбома, The Curse of Blondie, чтобы с долей юмора воздать должное отличным старым черно-белым малобюджетным фильмам и иронично пройтись по тому, что мне пришлось пережить. Мы планировали выпустить его в 2001-м, но столкнулись со всеми возможными трудностями, и работа над ним заняла на два года больше. И да: 2001 год был паршивым. В апреле от рака умер Джоуи Рамон – ужасное потрясение. Джоуи я любила. Не в интимном смысле, а как певца и друга. Это был замечательнейший, добродушнейший человек. Я помню, как на заре своего существования журнал Punk выпустил комикс, в котором у меня с Джоуи была несчастливая любовь. Наши родители были против наших отношений, а потом Джоуи похитили инопланетяне или что-то вроде того. Роберта Бэйли, проверяльщица билетов и самопровозглашенный фотограф в CBGB, сделала нашу постановочную фотографию в постели. Было так весело.

А потом – 11 сентября. Я была в своей спальне, в Нью-Йорке, и мне позвонила моя подруга Керри. Она спросила: «Ты смотрела телевизор?» Нет. Я выглянула в окно: у меня из квартиры открывался отличный вид на башни-близнецы. От одного из зданий шел дым. Я включила телевизор и стала смотреть прямой репортаж.

Я видела происходящее сразу и по телевизору, и в окне, и от этой синхронности было жутко. Сюрреалистичное ощущение: не осознаёшь до конца, на что смотришь. Это постановка, прямой репортаж или реальность? После 11 сентября многие мои знакомые перепугались и хотели немедленно уехать из Нью-Йорка. Они обсуждали, как запасутся консервами и будут жить в подвале, потому что мы все под прицелом. Я так не думала и не испытывала подобного страха, но определенно была в шоковом состоянии. Я на самом деле скорбела. За две недели после атаки на башни-близнецы я прошла через весь спектр эмоций: шок, сильная печаль, сильная злость и сильная ностальгия по ушедшим дням. Вскоре после этого я написала стихотворение.

Когда я проходила через этот период скорби, я говорила себе: «Как жаль, что нельзя снова попасть в семидесятые». Я по-прежнему хотела вернуться в те ранние годы, каждый раз приходя к неизбежному заключению, что больше никогда не будет так, как раньше.

Крис и Барбара съехали с квартиры на Гринвич-стрит и поселились к северу от нее. Они жили всего в двенадцати домах от башен; спустя несколько месяцев в том районе все еще пахло гарью. Когда я узнала, что они подумывают о переезде, меня это ошеломило, хотя такое желание было вполне естественным. Барбара очень хотела уехать подальше от центра и растить детей в более тихой и мирной обстановке. Это было разумно – а Вудсток стал отличным вариантом.

2001-й. На вечеринке Click + Drag 2.0… Нью-Йорк вот-вот изменится бесповоротно

Когда они уехали, я была убита горем. Мысль о таком расстоянии между нами, о таком отдалении… Однако в каком-то смысле для меня это стало просветлением. Потому что их отъезд позволил мне заглянуть глубоко внутрь себя и увидеть то, чего я не замечала раньше. Я ехала на велосипеде вдоль Гудзона, когда меня захлестнула нестерпимая печаль. Но на этот раз вместе с грустью пришло озарение. Я «увидела» свою печаль, и она заговорила со мной: мое горе было горем брошенного ребенка. Покинутость – вот самая живучая боль, которая всегда грызет меня изнутри и ждет подходящего момента, чтобы поглотить. С этим озарением что-то во мне наконец изменилось. Я ощутила новую ясность, принятие, признание и своего рода освобождение. Этот миг со мной навечно.

Поток душ

Над Гудзоном нависло сланцевое небо,

Протянулось над широкими водами

И дальше. Серая угроза, затаившаяся над Нью-Джерси.

Посадочные огни предупреждающе вспыхнули на летном поле

В Ньюарке…

Все двоится в зеркальной скользящей воде.

Я жду, под грузом моих стремлений, моих желаний…

…о, что же мне делать?

Меня смущают тысячи разных голосов.

Не слышу своих мыслей,

Столько голосов, их так много.

Но потом наступают пронзительные моменты прояснения,

Так ясно очерченные,

Проливающие свет на все грядущее.

Мой взгляд простирается вдаль.

Чувства и инстинкты, давно забытые, но по-прежнему действенные,

Теперь с ревом рвутся наружу и облекаются в слова,

Мой голос ломается.

Я молю, кричу, чтобы остаться в живых. Бессильная, не владеющая

собой, скорбящая,

Пробужденная ото сна, что держал под контролем животные чувства,

Торопящаяся жить, чтобы сохранить жизнь. Обычные навыки,

что я оттачиваю каждый день,

Переходят

В новое качество.

Грош цена им в огрубевшем мире.

Ходить, слоняться, мерить шагами клетку было

временным успокоением.

Перепуганное сердце бьется в новом ритме…

…мое сердце, мое сердце, мое сердце.

Выбивает меня из сна в оцепенелое измерение

Между моей постелью, небом, комнатой, землей, между

тогда и сейчас,

В этом пространстве что-то порхает – но здесь нет птиц,

Оно оживает в свете крошечных мигающих огней – но здесь

нет ламп,

И в нем тесно от новых голосов,

Громких и тихих, далеких и близких.

Эти голоса звучат бурлением воды,

Тысячи их, потерянных, булькают и касаются меня.

Я чувствую дрожь, электрический зуд, он даже приятен,

И я знаю, что ощутила поток душ.

Свидетельство любви

Фото Криса Стейна, 1976 год

ПЕРЕСМАТРИВАЯ СВОЙ АРХИВ, Я НАТКНУЛАСЬ НА КАРТИНКУ с пчелой, подписанную «Джейн». Думаю, она появилась недавно – в связи с альбомом Pollinator[92] и нашей кампанией по спасению медоносных пчел. Но даже если она из других времен, все равно так в тему, настолько созвучна настоящему моменту. Меня привело в восторг то, какая она идеальная, и я поместила ее на новую футболку, которую выпускают под заказ, с надписью «Будь сознательным»[93].

Вот некоторые рисунки, с любовью хранимые с семидесятых, созданные специально для меня, видение моих фанатов. Сейчас вы уже понимаете, как я вас ценю и как меня восхищает ваше восприятие. При этом очень важен сам процесс творчества. Законченное произведение – это просто сувенир… и отражение красоты в глазах смотрящего.

Так что, хорошо это или плохо, но благодаря этим рисункам я сохранила лицо. Однако в моей коллекции фан-арта не только портреты. Есть и другие вещи, например фигурки: куклы и прочие поделки, в которых есть сходство со мной. Меня это очень трогало – и сейчас трогает, когда думаю, что другой человек потратил силы и время, чтобы создать произведение искусства и подарить его мне. Многие работы даже не подписаны, но они всегда являются свидетельством любви.

14. Наваждение / принуждение

На протяжении моего детства дома отапливались углем. Я любила наблюдать за доставкой угля: как громоздкий самосвал со скрипом останавливается у нашего дома, как запыленный водитель собирает вместе спусковые желоба, причем последний входит в подвальное окно; как блестят эти желоба – словно серебро, за столько лет начищенные шершавым углем, который скользил по их глоткам. А потом лучший миг, долгожданная кульминация: будоражащий звук, с каким тонна угля несется по желобу и приземляется в ящик в подвале. Папа бросал в очаг сверкающие черные камушки, когда уходил на работу и когда приходил домой. Эти кусочки углерода никогда не ждал славный конец в виде сверкающего бриллианта – они были приговорены к смерти в огне.

Я пробиралась в прохладный темный влажный подвал, чтобы поиграть в угольном ящике. Мое угольное наваждение никогда особенно не радовало маму: маленькая грязная Дебби постоянно заявлялась на ее сверкающую чистотой кухню. Ну и что? Эй, это же была просто угольная пыль, покрывавшая меня с ног до головы. Ее было очень легко стряхнуть щеткой на пол… Несомненно, та же самая пыль, которая разрушает легкие и убивает тысячи шахтеров по всему миру.

Позже, после переезда, мы перешли на масляный радиатор и систему принудительной вентиляции. А вот тут уже начинается история наваждения и принуждения, если вы готовы пойти со мной.

Доставка такого топлива, в отличие от разгрузки машины с углем, не вызывала визуального и слухового восторга, и запах стоял сильный и неприятный. Но кое-что меня захватывало – сам процесс. То, как это работало. Определенно это был инстинкт или, как я теперь знаю, некое генетическое чувство, может быть даже призвание к работе с трубами. Однако система принудительной вентиляции подвела меня к другому дару или, может, к другой генетической предрасположенности. К пению. И со временем, когда я во время вокальной практики научилась создавать ощущение сжатия в теле, я представляла себя двигателем внутреннего сгорания или кузнечными мехами. В первую очередь пение было для меня способом не оставаться в одиночестве и способом говорить без слов. Это было высвобождение воздуха, часто движимое чувствами. Разница между отоплением и пением – в степени влажности сжатого воздуха. Пение – горячее и влажное, как хотите, так и понимайте. Пение было для меня принуждением: меня неудержимо к нему влекло. Потребность творить стала наваждением, тем, что захватывало меня целиком и полностью.

Размышляю, есть ли во мне еще что-то компульсивное. Что касается моих маний, то наличие дополнительных пунктов в этом случае я точно могу признать. В какой-то момент жизни я до крайности тщательно собирала все свои обрезки ногтей и выбрасывала в унитаз – та же участь настигала все волосы, оставшиеся на расческе. Эти следы исчезали в канализациях многих городов и стран во время моих путешествий по миру. Стирались все свидетельства моего присутствия. Никаких улик, чтобы меня выследить… Если бы я могла, я бы всасывала пылесосом каждую омертвевшую клетку кожи и смывала бы тоже, но даже у моих маний есть пределы. (Хотя если бы вы видели, как я прочесываю ванну в отеле, отыскивая капельку слюны, случайно вылетевшую изо рта, вы бы поставили под сомнение это утверждение.) На самом деле я начинаю нервничать от одной мысли о том, что кто-то обнаружит следы моей тайной жизни.

Ах да, и стоит упомянуть мою кампанию против лобковых волос. Эти дьявольские закрученные неадекваты так и норовят предать меня в самых щекотливых ситуациях. Только через мой труп, мелкие твари! В конце концов, осторожность никогда не бывает лишней; один мой знакомый жулик, арт-дилер в Нью-Йорке, из-за лобковых волос был арестован по обвинению в убийстве… Эти гаденыши так отличаются друг от друга – и каждый крошечный завиток может уйму всего рассказать о своем владельце. Когда я нахожу их, я смываю их в унитаз. Но все равно мне страшно, что какие-то избежали уничтожения.

К слову, о наваждении в творчестве: No Exit оказался переломным альбомом для нас всех. Эта волна одобрения и признания очень сильно повлияла на Blondie. На меня тоже. Она подарила нам новую жизнь. Кто бы мог подумать, что после стольких лет нас не забыли? Как ни странно, этот долгий период затишья стал тем самым несчастьем, которое способствует счастью.

Когда мы воссоединились, нам пришлось серьезно подумать над тем, кто мы такие и в каком направлении нам двигаться. Я ни за что не хотела писать новые Heart of Glass или Hanging on the Telephone, и моим главным требованием к нашему воссоединению было творить новую музыку. В насквозь коммерческом мире поп-культуры артистов обычно подталкивают к тому, чтобы они поддерживали статус-кво. Те, кто не поддаются давлению и развиваются – как Дэвид Боуи или Лу Рид, – в долгосрочной перспективе обычно получают массовое одобрение, но цена этому – годы борьбы и попыток убедить денежных мешков, что новое направление актуально и стоит того.

Положительная реакция на новые песни подтолкнула нас к тому, чтобы писать дальше. The Curse of Blondie вышел в октябре 2003 года, и мы снова пустились в путь, прыгая туда-сюда по земному шару, как в старые добрые времена, если не считать того, что теперь все стало намного проще.

В 2006 году мы узнали, что Blondie официально войдет в Зал славы рок-н-ролла. Я поверить не могла. Было столько известных имен, которые, как я думала, будут удостоены этой чести раньше нас… Изначально в музыкальной индустрии никто не воспринимал Blondie так серьезно. Я тоже никогда не относилась серьезно к Залу славы рок-н-ролла, но, если честно, было очень приятно получить такое признание. Мы подняли флаг нью-йоркского рока и помогли нашей тогда андеграундной культуре стать массовой. Так что мы приехали в отель Waldorf Astoria, на большую торжественную церемонию. Ширли Мэнсон из Garbage произнесла прекрасную вступительную речь, и мы вышли на сцену взять наши статуэтки. У каждого из нас было полторы минуты, чтобы что-то сказать. Я передала сердечное спасибо всем девочкам, которые были с нами во время поездок: Тиш, Снуки, Джулии и Джеки. А потом на свет явилась другая половина Blondie, и разверзлась бездна.

На церемонию были приглашены Фрэнки, Найджел и Гэри. Они сидели в зале и решили тоже выйти на сцену. Фрэнки специально лез на рожон. Он схватил микрофон и поблагодарил Зал славы за то, что не вычеркнули его, Найджела и Гэри «из истории рок-н-ролла». Мы к тому времени уже приготовились играть песню, но Фрэнки еще не закончил: «Единственное, что может исправить положение, это если вы разрешите нам выступить с вами сегодня вечером. По какой-то причине некоторым из нас это запретили». Он обратился ко мне: «Дебби, можно нам? Нет? Ребята, мы хотим играть с вами! Я и Найджел. Не сегодня? Ну пожалуйста». С чего он взял, что это было мое решение, исключительно мое? В Blondie всегда опирались на мнение большинства.

«Ох, ребята, вы опоздали, и не надо умолять!» – Крис был в ярости. «Они подали на нас в суд, – заявил он, – и сами вычеркнули себя из истории группы. Нельзя принуждать кого-то играть с кем-то только потому, что в прошлом вы записали вместе пару альбомов. С Найджелом Харрисоном я проработал где-то четыре с половиной года. Наш басист Ли Фокс работает со мной и Дебби в течение двадцати лет».

Зал славы обещал нашему менеджеру, что они не позволят этим ребятам выйти и сорвать выступление. Но, возможно, кто-то считал, что мы не заслуживаем награды, и устроил нам маленькую месть. Здесь всегда замешана политика. Или же они просто решили, что скандал только поднимет им рейтинг на телевидении. Когда журнал Billboard опубликовал статью «Десять самых противоречивых моментов в Зале славы», Blondie оказалась в списке. Так же, как еще одна группа, которую наградили в один с нами год. Sex Pistols отвергли приглашение, и фронтмен Джонни Роттен написал Яну Веннеру, учредителю журнала Rolling Stone, письмо, в котором назвал Зал славы рок-н-ролла «пятном мочи».

Клем в своей речи в Зале славы поблагодарил CBGB и Хилли Кристала и сказал, что им тоже следует отвести здесь место. CBGB закрылся в октябре 2006-го. Постановление еще долго висело на стене. Срок аренды истек. Собственник, как и прочие арендодатели в Нью-Йорке, поднял цену, и у Хилли начались проблемы с деньгами. К тому же он в это время заболел. Проводились благотворительные концерты и прикладывались всевозможные усилия, чтобы собрать деньги на аренду и укрепить славу клуба как культурной достопримечательности, эпицентра и инкубатора андеграундной сцены, которая в итоге получила мировую известность, но пришло окончательное уведомление о конце аренды. CBGB попрощался со всеми последней неделей концертов.

Печально известное награждение в Зале славы

Патти Смит пела на субботнем концерте. Blondie и Тhe Dictators отыграли в последнее воскресенье. Здание громко скрипело и кряхтело, точно огромное дикое животное. CBGB вмещал где-то три сотни человек, но тогда нас набилось, наверное, человек пятьсот, самих не своих от накрывающих эмоций. Меня тоже захлестывали чувства… В конце концов, это был конец эпохи и прощание с еще одной важной частью моего прошлого. Как будто умирал кто-то из семьи. Мы были путешественниками во времени, которые передвинули рычаг и оказались там, где все начиналось. Здесь мы работали над нашим имиджем, развивали свой стиль и росли как группа. Столько воспоминаний всколыхнулось во мне: соперничество, романы, драки, дикие концерты, буйная энергия, эксперименты, ощущение, что все может случиться. Подлинный панк, насыщенность всего и вся… О да!

Через год после закрытия клуба Хилли умер от рака легких. Он думал о восстановлении CBGB в Лас-Вегасе. Мне было грустно, что он ушел. Я так благодарна, что нам повезло и у нас была эта гавань, когда у Нью-Йорка не было денег, когда у нас не было денег, а самобытная культура стала необходимостью, а не стилем, который копируют индустрии моды, музыки, дизайна, кино и изобразительного искусства. Теперь панк превратился в предмет потребления. А CBGB стал совсем другим объектом: сейчас это элитный магазин мужской одежды, и идти мимо дома 315 по Бауэри все равно что брести по другой планете.

В тот же год я отправилась в рекламный тур в Лас-Вегас и там увидела новое шоу Цирка дю солей – Love («Любовь»). Оно было основано на песнях The Beatles, и Пол и Ринго были там вместе с Йоко Оно. Все они как будто преодолели разногласия. Время на самом деле лечит или может вылечить, если ему позволить. Пусть Blondie не теряла никого навсегда – вы понимаете, я о смерти, – но потери происходили в нашем сознании.

Закрытие CBGB

Я встретила там Шейлу И., и она рассказала мне, что будет играть с Ринго в центре искусств Garden State. Я видела ее, когда она работала с Принсом, она великолепная перкуссионистка и певица, так что я купила билеты и вместе со своей сестрой Мартой пошла на Ringo Starr & His All-Starr Band.

Много разных музыкантов играли с Ринго, и особенно мне понравился Эдгар Винтер. Эксцентричный, но не лез из кожи вон ради имиджа, и музыкант отличный. В начале семидесятых я почти не обращала внимания на его музыку, потому что она звучала для меня слишком чинно и традиционно. Об Эдгаре я кое-что знала только потому, что была знакома с его бывшей женой Барбарой Винтер.

Когда я слушала Эдгара и остальных музыкантов, на ум приходили истории из прошлого. Те дни были насыщены такой телесностью, как будто в молекулярных структурах моего тела было больше пространства. Я перенеслась во времена, когда работала в «Максе» в конце шестидесятых и у меня было короткое свидание с Эриком Эмерсоном однажды ночью в телефонной будке на втором этаже.

Эрик какое-то время жил у Криса. У него было множество подружек и сколько-то детей, но в итоге он встретил Барбару Винтер, которую я помню очень сексуальной, с большой грудью и роскошными черными волосами, – настоящая рок-н-ролльная крошка. Как-то Эльда рассказала нам историю про Барбару: та стояла у окна в старой квартире Эрика на Парк-авеню, размахивая огромным черным фаллоимитатором. Было раннее утро, люди тащились на работу, а тут большегрудая Барбара сигналит этой штукой. Я даже слегка расстроилась, что меня там не было. Эта картинка сделала мой день – и не только.

Когда Эрик и Барбара переехали на новую квартиру в модный высотный дом на Гринвич-стрит, мы с Крисом заходили к ним в гости. Из их квартиры открывался великолепный вид на Гудзон, и гавань, и даже на висячий мост Веррацано-Нарроус. Потрясающе. На самом деле в Нью-Йорке стоит жить ради таких видов. Тогда в городе возводились первые ультрасовременные высотки новой волны. Целый район, долгое время занятый торговцами специй, кардинально преобразился, и крепкий, насыщенный аромат специй и кофе рассеивался. То был божественный запах. Если бы я могла, я превратила бы его в благовония или что-то подобное.

Однажды мы пошли к Эрику и Барбаре, и настроение у меня было самым что ни на есть поганым. Хуже некуда. «Вздорный» будет самым нейтральным описанием моего характера. Я вела себя отвратительно. Строительство комплекса еще не закончилось. Рядом пустовала парковка, кое-как огороженная забором из проволочной сетки, на ней располагался передвижной офис строительной компании вместе с техникой и рыскала сторожевая собака… В общем, она не собиралась мириться с моим отстойным настроем, оскалила клыки, бросилась вперед и укусила меня за задницу. Я сразу же успокоилась. Честно, я не понимаю, как Крис ухитрялся мириться с моими чудовищными эмоциональными перепадами, он всегда был таким милым и забавным, когда я буянила, и почти всегда мог меня рассмешить. А иногда он тоже кидался и кусал меня за задницу.

Вот такие картинки вспыхивали у меня в голове. Спасибо, Эдгар. Я и не думала, что мне настолько понравится твое выступление. И спасибо, что перенес меня обратно в то особое время с Крисом, когда у нас не было денег и мы бродили повсюду – и в палящий зной, и в адский мороз.

Когда группа вернулась из тура и у меня вдруг образовалось свободное время, я ощутила порыв написать несколько песен самостоятельно. Обычно, работая с материалом группы, я держала в голове, что в итоге текст может петь как мужчина, так и женщина. Мне всегда было важно, чтобы тексты Blondie были андрогинными. Но эти песни стали более личными. Моя работа с Тhe Jazz Passengers сильно на меня повлияла. Рой Натансон написал для меня чудесную песню о чудовищном теракте террориста-смертника, она называлась Paradise. Мы с Крисом вместе сочинили две песни, и я скооперировалась с Барбом Моррисоном и Чарльзом Ниландом, которые выступали под названием Super Buddha. Так появился мой первый за четырнадцать лет сольный альбом. Necessary Evil вышел в сентябре 2007-го, и я снова отправилась в путь.

В детстве у меня не было Барби. Тогда ее еще не выпускали. Думаю, она появилась спустя много лет, когда я уже перестала играть в куклы. Поэтому, когда представители компании захотели со мной встретиться, я была заинтригована и сказала: «Конечно». Больше всего на той встрече меня поразило, что о Барби никто не говорил как о кукле. У всех присутствовала непоколебимая, абсолютная уверенность, что это реальная личность. Например, они высказывались так: «О, Барби не такая» или «Барби никогда бы так не поступила!» В их сознании Барби была реальным существом, со своим характером и собственным чувством стиля. По-моему, это восхитительно. Они напомнили мне кукловодов, с которыми я познакомилась на «Маппет-шоу», в особенности Фрэнка Оза. Фрэнк предупредил меня, что Мисс Пигги ни за что не станет проводить шоу со мной, потому что не выдержит, если я стану флиртовать с Кермитом где-то рядом.

Когда меня спросили, что я думаю о Барби «Дебби Харри», первое, что пришло в голову, – с чего бы мне этого хотеть? Только в то время это был своего рода фетиш, а я хорошо относилась к фетишам. К тому же в честь людей, которых я уважала, сделали Барби: например, Шер или Мэрилин Монро. И успех Барби во многом может коснуться и того, кого компания выбрала в качестве модели. Так что я сказала: «Давайте выпустим ее». Теперь у меня есть персональная Барби. На самом деле даже несколько – они лежат где-то в шкафу, все в розовых платьях со шнуровкой, как я в семидесятых. Представителям компании понравилось то розовое платье. Думаю, я все-таки предпочла бы черно-белое, полосатое, как зебра, но, может, для Барби вообще не делают платья с таким принтом.

Когда в 2009 году мы начали работу над новым альбомом Blondie, многие крупные нью-йоркские студии семидесятых и восьмидесятых закрылись – пали под натиском перехода на «цифру». Те, что остались, задирали ценник от стоимости самолета и выше. Тогда мы стали искать более дешевые варианты и нашли отличное место рядом с Вудстоком, где жили Крис, Барбара и девочки. Крис придумал название альбома: Panic of Girls[94], собирательное понятие – как стая ворон. Он изобрел его для обозначения беснующихся девушек. Поскольку мы снова остались без рекорд-компании, девятый студийный альбом Blondie вышел на независимом лейбле. И оказался в топ-20 британских инди-чартов.

Моя любимая песня на этом альбоме – Mother[95]. Думаю, это один из моих лучших текстов. Многие считают, что она о моей маме или даже кровной матери, только я не думаю, что кому-то из них нравились лакированные кожаные ботфорты! На самом деле песня о клубе под названием Mother в районе Митпэкинг, куда я любила ходить в середине девяностых. Это было андеграундное заведение, и оно находилось буквально ниже уровня тротуара. Очень темное, очень озорное – там всегда было весело. Клуб играл существенную роль в моей социальной жизни. Там у меня были друзья. Каждую неделю по вторникам устраивали тематические вечеринки, и все приходили в разных дрэг-костюмах. Например, это могла быть ночь Пабло Пикассо, или ночь роботов, или ночь инопланетных женщин – все, на что хватало воображения. Я люблю переодеваться, обожаю с детства, и это одна из причин, по которым мне так нравилось туда ходить. Костюм раскрепощает. Поэтому люди любят Хеллоуин – в течение нескольких часов они играют роль. На одну из вечеринок я оделась, как персонаж с картины Эдварда Мунка. У меня имелась шляпа-котелок, которой я наконец-то нашла применение, а оделась я в раскрашенный рекламный щит. Костюм был нелепый, и лавировать в нем в переполненном клубе было совершенно невозможно, но лучший способ провести время вряд ли придумаешь.

Сначала Джонни Дайнелл и Чи Чи Валенти основали клуб Jackie 60, а потом на его месте появился Mother – и в обоих можно было отлично повеселиться. Мой друг Роб Рот, арт-директор многих наших проектов, был одним из местных художников; он снимал короткие закольцованные клипы, посвященные теме вечеринки, и всю ночь они крутились на многочисленных экранах внутри клуба.

Среди завсегдатаев были дрэг-квин – профессиональные стилисты, которые выбирали самые невероятные костюмы и образы. Точно произведения искусства. Серьезно – ходячие, говорящие шедевры. Я наблюдатель, я люблю смотреть. Можно было наслаждаться зрелищем или создавать зрелище самой, а можно было просто пить и танцевать всю ночь. Клуб так прочно вошел в мою жизнь, что, когда он закрылся, меня настигло бесконечное чувство потери. Думалось: что же я буду делать во вторник вечером без Mother?

Jackie 60: вторники никогда не будут прежними

После тура в честь Panic of Girls мы записали Ghosts of Download. На этом альбоме мы с головой ушли в программирование. Нас с Крисом всегда притягивали новые достижения науки и техники, нас интересовало все новое, что бы это ни было. Новое было загадочным, чарующим, и мы горели жаждой экспериментов. Как и Крис, я никогда не боялась перемен.

Для Ghosts вместе с Мисс Гаем из Toilet Boys я написала трек под названием Rave и спела дуэтом с Бет Дитто[96] песню на слова Мэтта Катца-Боэна[97] A Rose by Any Other Name: If you’re a boy or if you’re a girl I’ll love you just the same[98]. Мы были частью сообщества, которое ценило андрогинность и не грузилось из-за проявлений сексуальности. Однако вне этого мира требовалась недюжинная храбрость, чтобы быть трансгендером или иметь ориентацию, отличную от «нормальной»… Современная наука наконец признала, что в каждом из нас присутствует сложный, уникальный баланс мужского и женского и каждый человек является некой гендерной комбинацией, вне зависимости от того, признаёте вы это или нет. Со мной так было всегда. Наполовину мужчина, наполовину женщина. Не трансгендер, не кроссгендер, не бисексуал, не проявление потерянной или подавленной сексуальности. Просто оба пола. Двойная идентичность.

В итоге мы выпустили сдвоенный альбом – Blondie 4(0)Ever. На одном диске был Ghosts of Download, а на втором – новые записи лучших хитов Blondie. Нам потребовалось много сил и споров, чтобы вновь пустить в оборот наш старый материал. На случай истечения срока контракта в договоре с компанией обычно предусмотрен пункт, согласно которому твои права на материал возвращаются тебе по истечении некоторого количества лет. Лейблы дерутся за них, не жалея сил. Это сущий кошмар – отбить права обратно. Поэтому один из обходных путей – перезаписать оригиналы. К тому же нам хотелось, чтобы у нас был набор наших классических песен в современном исполнении, с новой группой. Это было важное время для нас – сороковой день рождения Blondie. Мы выпустили Blondie 4(0)Ever в мае 2014-го, на обложке разместили мой портрет авторства Энди Уорхола.

Крис отметил нашу дату своей книгой Negative: Me, Blondie, and the Advent of Punk («Негативы: я, Blondie и пришествие панка»). Это смесь текста и его фотографий, снимки меня и группы, а также художников, режиссеров, музыкантов и друзей. Ему удалось задокументировать особую эпоху Нью-Йорка, необузданную красоту обветшалого и грязного города семидесятых. Повсюду валялся мусор, но в нем можно было найти шикарные вещи, которые кто-то выбросил, а ты затем деконструировал их и конструировал заново при помощи воображения и клея иронии. Эстетика панка.

Крис фотографировал в клубах и студиях, в наших квартирах, на улице и – когда группа начала выезжать – в дороге, благодаря чему его работы приобретали новый масштаб. Помимо того материала, который раньше не был опубликован, в Negative попали некоторые знаменитые мои снимки, например тот, где я стою в обугленной кухне в платье Мэрилин Монро и держу горящую сковородку.

Я не вела дневник. Сейчас немного об этом жалею, потому что с ним эта книга получилась бы упорядоченнее и, может быть, лучше. Но Крис запечатлел те времена на камеру. Когда мы только познакомились, его мама рассказала мне, что Крис всегда был наблюдателем, даже в раннем детстве. Я так привыкла, что он за мной наблюдает, что стала чувствовать себя комфортно во время съемки, хотя раньше ненавидела этот процесс. Я убеждена, что именно так я обрела уверенность, необходимую, чтобы находиться под прицелами стольких камер. Однако я по-прежнему считаю, что мои фотографии, сделанные Крисом, – самые настоящие и самые искренние.

В платье Мэрилин

В МАРТЕ 2015 ГОДА МНЕ ПРЕДЛОЖИЛИ ВЫСТУПИТЬ с сольными концертами в Верхнем Ист-Сайде, в пафосном ночном кабаре-клубе Carlyle. Я не поп-певичка и жалостливые песенки не пою, так что была удивлена. Но мне понравилась идея выступить на закрытом мероприятии. Раньше я ничего подобного не делала, хотя во время работы с Тhe Jazz Passengers у меня был похожий опыт, но на этот раз в Carlyle не предполагалось участие группы – только один аккомпаниатор, Мэтт Катц-Боэн из Blondie. Мне также было интересно, каково это – разговаривать со слушателями, комментировать песни. Во время концертов Тhe Jazz Passengers говорил всегда только Рой Натансон, а в случае с Blondie аудитория всегда была слишком широкой, чтобы пытаться установить такой личный контакт. Я сама ходила на фестивали в качестве зрителя и знаю, как легко теряется речь без музыки, если в ней больше трех слов.

Подбирая материал, я стала открывать некоторые факты о песнях, которыми могла поделиться со слушателями. I Cover the Waterfront, например, – прекрасная, меланхоличная, выразительная песня, которая у меня всегда ассоциировалась с Нью-Йорком, но, погрузившись в нее, я поняла, что она о Сан-Диего, китайских рабочих и контрабанде. Песни, которые я выбрала, относились к разным регионам, так как на каждый вечер у меня были разные программы. Я пригласила тех, с кем я работала или писала тексты, включая Криса, Роя, Барба Моррисона, Томми Кесслера и Гая Фарроу, и все они выбирали песни, с которыми хотели выступить, что добавляло в картину новые краски. В этом была своя роскошь – выступать с такими песнями, как Imitation of a Kiss, Strike Me Pink и In Love with Love, которые я не пела с Blondie, но которые отлично звучали в исполнении только меня и Мэтта. А потом я могла переключиться на что-нибудь вроде Rainbow Connection из «Маппет-шоу».

Давать два концерта за вечер в течение десяти дней – это было тяжело. Я с самых первых дней на сцене не выступала в таком формате. Но это была возможность увязать разнородные части в упорядоченную, прочную структуру. Я столько раз говорила «да» в случаях, когда нужно было ответить «нет», – и это был особый случай, когда вслед за «да» последовал такой приятный результат.

Тем временем Крис основательно взялся за следующий альбом Blondie. Помимо того, что мы писали свои песни, мы обращались и к сторонним авторам, как правило к современным, которые присылали нам свои любимые композиции. Пришло около тридцати песен, и Крис, Джон Конглетон[99] и я скрепя сердце отсеивали то, что нам не подходило. Мы также никогда не стали бы работать над какой-либо песней без согласия всех участников группы. Мы получили песни таких авторов, как Чарли XCX, Дев Хайнс, Дейв Ситек, Джонни Марр и Сиа. Особенно мы просили последнюю прислать нам что-нибудь, потому что были ее давними фанатами. Так получилось, что Сиа как раз работала с Ником Валенси из Тhe Strokes, что было только к лучшему – добавляло нью-йоркской атмосферы.

Поскольку предыдущий альбом прочно держался на компьютерных технологиях, когда все исполняли свои части по отдельности, мы единогласно решили, что на этот раз запишем групповой альбом, чтобы все были в одном помещении и играли вместе, как в старые добрые времена. Мы хотели записываться в Нью-Йорке, поэтому забронировали Magic Shop на Кросби-стрит в Сохо. Это одна из старейших студий в городе – прямо-таки историческая. За серыми металлическими дверями, испещренными граффити, – стены, от пола до потолка оклеенные обложками альбомов артистов, которые здесь записывались, вроде Лу Рида и Ramones. Здесь даже был мой любимый альбом саундтреков – O Brother, Where Art Thou?[100] Он не имеет никакого отношения к року, но при этом просто чудесен. Именно в Magic Shop Дэвид Боуи записал последние два альбома, The Next Day и Blackstar.

Мы начали работу за несколько недель до Рождества 2015 года, а потом сделали перерыв на праздники. Тогда умер Дэвид. Январь 2016-го. Возвращаться в эту студию, только что потеряв Дэвида, – больнее некуда. Дэвид оказал на нас колоссальное влияние в наши первые годы, он дал нам стартовую площадку, открыл перед нами мир, когда попросил нас поехать в тур с ним и Игги в 1977 году. Мы любили Дэвида. Это был мечтатель, человек Ренессанса. Он был прекрасен и не знал страха. Он решил уйти с торного пути, выступив с таким мощным, смелым художественным постулатом, – редкий поступок поистине умного человека, но он всегда таким был. Мы все осознавали, что находимся в среде, где Дэвид с Blackstar сыграл финальный аккорд. Я верю, что частичка души Дэвида оставалась в той студии, когда мы писали альбом.

Стив Розенталь, владелец Magic Shop, сказал, что мы станем последней группой, которая здесь записывается. Из-за перепланировки города и взлетевших цен ему пришлось съезжать, и в марте студия должна была закрыться. Поэтому нас не покидало ощущение «конца эпохи», но это было так волнующе: писать альбом с великими музыкантами и творить новую незаурядную музыку. Джоан Джетт прилетела, чтобы поработать на бэк-вокале в песне, которую написали мы с Крисом, – Doom or Destiny, в этом альбоме она самая панк-роковая. С Джоан мы дружили с семидесятых, с того момента, когда мы впервые поехали в Лос-Анджелес, а она выступала там с Тhe Runaways. В Джоан есть настоящий дух рок-н-ролла, и я нежно ее люблю.

Наша давняя подруга Лори Андерсон приехала со своей скрипкой и создала все эти музыкальные слои в Tonight – как своеобразную дань уважения The Velvet Underground.

КОГДА Я РАЗДУМЫВАЛА НАД НАЗВАНИЕМ АЛЬБОМА, мне в голову пришло: Terminator. Потом я подумала: нет, Pollinator. Это слово так хорошо звучало. И несколько альбомов Blondie начинались с буквы P. Но более глубокий смысл заключался в ассоциации с перекрестным опылением, которое происходит, когда авторы текстов и музыканты делятся музыкой и передают ее все дальше. Итак, Pollinator. А потом прилетели пчелы. Мое имя, Дебора, на иврите значит «пчела». И я кое-что узнала об отчаянном положении, в котором оказались медоносные пчелы и другие насекомые-опылители в борьбе за выживание – из-за ядовитых удобрений они массово гибли. Знакомый, который с самого детства ухаживал за ульями, рассказал мне об этих трудностях, добавили информации и два отчаянных фаната Blondie – Барри и Мишель. А потом я обзавелась своими ульями. Один из них вымер, и мне пришлось бежать на поиски новой матки. Другой продержался целую зиму и сейчас вполне процветает. Не хочу, чтобы это звучало пафосно, но опыление крайне важно для здоровья нашей планеты.

За эти годы я много помогала организациям по защите окружающей среды, особенно Riverkeeper (они занимаются очисткой Гудзона), а также фондам по борьбе со СПИДом и раком. А еще – детским музыкальным школам. Я очень рада, что у меня есть такая возможность. Но когда актуальная проблема оказывается напрямую связана с нашей музыкой – это нечто потрясающее. Во время тура с альбомом Pollinator мы вели беседы о спасении пчел и собирали деньги для организаций, которые этим занимаются.

Я очень вдохновилась. У меня было несколько разных головных уборов в форме пчелы от дизайнеров Джоффри Мака и Майкла Шмидта. В начале концерта я выходила в плаще, на котором большими буквами было написано: «ХВАТИТ МУЧИТЬ ПЛАНЕТУ» – его сшили экодизайнеры Вин и Оми. Они создают одежду из ткани, сделанной из пластиковых пакетов, которые и правда губят планету. В Британии, в Корнуолле, мы отыграли концерт в рамках проекта «Эдем». Там я разговаривала с одним ученым-исследователем, и она рассказала, что они выводят новый вид черных пчел, которые будут более устойчивы к мелкому клещу варроа (стоит этому паразиту попасть в улей, как он высасывает из роя все соки и полностью его уничтожает).

На обложке альбома пчела сидит на цветке лотоса – это дизайн Шепарда Фейри, энергичного, целеустремленного, замечательного художника, который, не зная усталости, создает гигантские картины на стенах по всему миру. Многие из них затрагивают проблемы экологии. Шепард за экологию и против Трампа – и я тоже. Граффити Шепарда точно «Герника» Пикассо: они рассказывают историю политического и экологического геноцида. Они беззвучно на вас орут. Года два-три назад я купила несколько его работ, и мы подружились. Потом мы решили вместе выпустить линейку одежды. Это был краткосрочный проект, маленькая причуда. Я хотела выпустить простую, доступную одежду: худи, парки и легинсы с урбанистическим камуфляжным дизайном, основой для которого послужили бы различные городские поверхности, например железные конструкции, решетчатые люки, колючая проволока, рабица и стены с остатками плакатов, сорванных или истлевших. Шепард, со своей стороны, работал с людьми, которым интереснее было производить футболки с изображением Дебби Харри. Каким-то образом мы объединили эти идеи – что-то взяли у меня, что-то у него. Была одна футболка с надписью Obey Debbie[101]. Obey – это название компании Шепарда. Отличный слоган.

Когда в мае 2017 года вышел наш альбом Pollinator, он поднялся на четвертое место в общих британских чартах и на первое – в британских инди-рейтингах, а в независимых чартах Штатов занял четвертое место. Журнал Rolling Stone в своем ежегодном подведении итогов назвал его одним из десяти лучших поп-альбомов года.

ДУМАЮ, МЫ ДОБРАЛИСЬ ДО ТОЙ ЧАСТИ, ГДЕ ВЫ ВСЕ поднимаетесь с мест и аплодируете, а я кланяюсь и покидаю сцену, победоносно. Ха! Я все еще здесь. У меня была самая что ни на есть интересная жизнь, и я планирую продолжать в том же духе. Мы живем в одноразовом, неустойчивом мире, и обычно после пяти лет переходим к чему-то новому, а может и раньше, чем через пять лет. Я помню, как в семидесятых мы все восхищались блюзовыми и джазовыми музыкантами, этими старожилами, которые, если подумать, были не такими уж старыми. Нашему поколению твердили, что поп и рок – для детей. «Они долго не продержатся», – уверяли нас, а потом все выросли на этой музыке и решили, что хотят сохранить ее. Тогда-то она и стала уникальной формой искусства.

Стареть тяжело в том, что касается внешности. Как и у всех, у меня были хорошие дни, плохие дни и дни «черт, надеюсь, сегодня меня никто не видел», когда другие тебя воспринимают так же, как и всегда, но ты сам смотришь на себя другими глазами. Зачастую мы сами себе худшие враги – этот урок я усвоила. Я никогда не скрывала тот факт, что делала пластическую операцию. По-моему, это то же самое, что сделать стандартную прививку от гриппа, – еще один способ ухода за собой. Если благодаря пластике ты чувствуешь себя лучше, выглядишь лучше и лучше работаешь, то о чем разговор? Ты просто пользуешься новыми преимуществами, которые дает тебе жизнь. Думаю, я наконец-то нашла способ принимать себя. Иногда мне нравится, как я выгляжу, а иногда нет, и так было всегда. Но я не слепая и не глупая: я использую преимущества своей внешности.

Я только что навещала своего менеджера Аллена, и он сказал мне: «Надеюсь, ты расскажешь о том, как сломала систему и стала первой женщиной в музыкальном бизнесе, который раньше был исключительно мужской территорией, и насколько трудно было тебе как женщине делать то, что ты делала». Я не ожидала от него таких слов. Да, было трудно, но не уверена, было ли мне трудно именно потому, что я женщина. В смысле, умом я понимаю, что мой пол в этой сфере в то время, когда я начинала, не давал никаких преимуществ (скорее наоборот), но я никогда не считала это оправданием. Я знаю, что есть мизогиния, и я знаю, что есть предрассудки, но для меня важнее хорошо делать то, что я делаю. Это действительно территория мужчин, и, к сожалению, я не думаю, что в ближайшее время что-то кардинально изменится, хотя сейчас число женщин в музыкальном бизнесе просто колоссальное – по сравнению с семидесятыми. Только мне, с моей стратегией выживания, и в голову не пришло бы ныть из-за того, что я женщина. Я просто иду с этим по жизни. И, насколько это было возможно, я нашла способ делать то, что всегда хотела.

Иногда я думаю, что делала все в обратном порядке. По устойчивой традиции рок-н-ролла предполагается, что ты сходишь с ума и отрываешься после того, как присоединишься к группе, а у меня это произошло еще до знакомства с Крисом и создания группы. Я была так счастлива в отношениях с Крисом, так влюблена, что в каком-то смысле остепенилась в музыке. Другой пример: говорят, что люди счастливее всего в молодости, а я сейчас счастливее, чем раньше. Я знаю, кто я, – пусть уже и не так владею своим телом. И все же никогда не забуду те ранние дни в Нью-Йорке. Для рок-музыканта начать карьеру в Нью-Йорке – лучшее событие из всех, что могут случиться. Единственное место, которое я еще могу представить в качестве нашей стартовой площадки, – это Лондон, город с тем же эмоциональным фоном. Но я американка, и я девчонка с Восточного побережья, так что все просто: мой город – Нью-Йорк. Куда бы я ни отправилась, я всегда сравниваю это место с Нью-Йорком. Он уже не тот, каким был раньше (как и все мы), но он по-прежнему ярок и полон жизни. Мои друзья в Нью-Йорке, моя общественная жизнь в Нью-Йорке и все, к чему меня влекло, все это – в Нью-Йорке. Нью-Йорк – это мой пульс. Нью-Йорк – мое сердце. Я по-прежнему панк из Нью-Йорка.

15. Противопоставленные большие пальцы

Сначала я думаю об этой игре: нужно «поймать» большим пальцем большой палец соперника, в то время как цепко держишь его за остальные. Потом эта старая присказка «руки-крюки»: образ от нее остается вполне специфический, а вот для неуклюжести это слабое оправдание. На первый взгляд большой палец по сравнению с остальными может показаться уродливым сводным братиком, но на самом деле он главный. Что еще помогло нам стать властителями Вселенной или, по крайней мере, планеты Земля? Тут вы можете возразить, что на стольких картинках инопланетян изображают с какой-то раздвоенной кистью – с двумя большими отростками, напоминающими клешню лобстера, – однако они как будто освоили межзвездные космические полеты, а их ментальные и физические способности намного превосходят те, что человеку когда-либо удавалось развить. Ну да. Но я все равно люблю свои большие пальцы.

В 1960-х для вечных странников голосование большим пальцем было излюбленным средством для путешествий. На Дугласа Адамса однажды снизошло озарение, когда ночью он любовался звездным небом, и он претворил его в великолепную объемную метафору в своем произведении «Автостопом по галактике». А Том Роббинс превратил большой палец в универсальный тотем в своей комедии «Даже девушки-ковбои иногда грустят». Главная героиня Сисси Хэнкшоу – молодая женщина с двумя массивными большими пальцами, в которых таится странная сила. Особые пальцы, уникальные большие пальцы. Девушку всегда подвозят, когда она голосует. Она путешествует по стране в поисках своего места во вселенной и, возможно, истинной любви, и путь ей указывает именно большой палец.

Страницы истории тоже показывают нам, что мы всегда любили этих наших противопоставленных друзей. Бунтари по всякому поводу и без прикладывают руку к сердцу, пока не станут убийцами. «Большой палец вверх», «большой палец вниз», «большой палец к носу»[102] и «правило большого пальца» – устойчивые жесты и фразы, которые прошли испытание временем и используются по сей день, хотя, может, не так часто, как раньше, и в ином значении. Большой палец вверх изначально подразумевал: «да, убить этого проигравшего гладиатора». Палец вниз указывал: «опустите мечи и пощадите его». Так что поаккуратнее задирайте свои большие пальцы. Народные предания утверждают, что «правило большого пальца» помогало определить диаметр палки, которой муж имел право бить жену, но давайте не будем углубляться в эту тему… Моя мама, Кэтрин, которой больше нравилось, когда ее называют Кэгги, очень любила прикладывать большой палец к носу в тех случаях, когда хотела сказать «Чушь!», или «Ни за что!», или «Ха!». Возможно, она имела в виду нечто совершенно другое, но чаще всего этот жест у нее сопровождался неприличным звуком, который обожают персонажи мультфильма «Гриффины», и при этом она высовывала язык, что вне всяких сомнений означало «фу». По-моему, показывать кому-то нос с приставленным к нему большим пальцем – более игривый вариант, чем оттопыривать средний палец, но в современном мире этот жест как-то не прижился. Пусть мы обожаем наши средние пальцы и мало что может сравниться с тем удовольствием, которое люди испытывают, когда демонстрируют их окружающим, все-таки они не могут тягаться с восхитительными большими.

К слову, об истории: я не могу не упомянуть Тома Большого Пальца[103], который известен с прозвищами Великий и Крохотный где-то с начала 1500-х годов. В первом английском издании сказки Том оказывается при дворе короля Артура после того, как его несколько раз съедают и извергают корова, великан и рыба. Европейская аристократия обычно относилась к людям маленького роста с большой нежностью, и когда я в следующий раз буду в Британии, я обязательно съезжу в Линкольншир, чтобы посмотреть на захоронение Тома, где на могильном камне написано: «Т. Большой Палец, 101 год, умер в 1620». Это могила в 40 сантиметров длиной! Что за крохотный человечек он был…

Насколько мне известно, следующее упоминание о маленьком персонаже, имеющем отношение к большому пальцу, – это Дюймовочка[104] из сказки Ханса Кристиана Андерсена 1835 года. Иногда его истории клеймили как неправильные и аморальные. Бедная Дюймовочка – на которую спустили всех собак, как я понимаю, из-за беспорядочной половой жизни – тем не менее выдержала испытание временем и даже стала кем-то вроде кинозвезды. Сколько в этом мизогинии. Затем, наконец, знаменитый артист-карлик Генерал Том Большой Палец, который был талантливым певцом, актером, танцором и комиком, на чьей свадьбе с такой же маленькой женщиной присутствовало десять тысяч гостей и чьи похороны посетили двадцать тысяч человек. Иными словами, Генерал Том Большой Палец, чей рост от пяток до макушки составлял семьдесят пять сантиметров, сиял так же ярко, как рок-звезда.

Еще есть такой вид эскиза, на котором силуэт уменьшается почти до размеров ногтя на большом пальце. Теперь этот размер победил в интернете – в сжатых версиях картинок, видео и мемов.

А что же я? Я страшно скучала бы по моим большим пальцам, если бы они исчезли. Я ненасытный читатель, всегда им была и всегда буду. Не могу представить, как листать книгу без больших пальцев! Жуть. К тому же тогда накрылась бы моя подработка вязальщицей.

«Большой палец убийцы» определяется особой формой и размером. Верхний сустав скруглен и шире, чем обычно: считается, так удобнее бедную жертву душить. Я не знаю никакого другого пальца, который бы так мощно влиял на борьбу жизни и смерти… Указательный и средний пальцы тоже хороши с их прекрасными угрожающими жестами «я за тобой слежу» и «выколи себе глаз». Однако большие пальцы убийцы определенно составляют отдельную касту!

В связи со зловещими аспектами жизни и смерти я не могу не вспомнить средневековый способ выбить из человека предполагаемую правду – зажимной винт, тиски специально для больших пальцев. Как подло и неряшливо выглядели эти маленькие устройства, обычно отлитые из железа, выплавленного в глубине, под замком, за тюремными стенами… Я уверена, что я бы говорила, говорила и говорила, о чем бы они меня ни спросили, даже если бы ни малейшего понятия не имела о том, что они хотят услышать. Все эти бедные маленькие воришки с раздробленными большими пальцами… Но есть другие зажимные винты, которые не предназначены для пыток. Такой винт – самый обычный инструмент, который сегодня можно найти в различных магазинах по типу «Все для дома». У этих маленьких винтов есть верхняя часть, которую можно повернуть большим и указательным пальцами. Их теперь не делают из железа, и они не выглядят пугающе.

Недавно мой друг и клавишник группы Мэтт Катц-Боэн нашел еще одну отсылку к большому пальцу. Его предложение было неожиданным, и я ценю его вклад в эту тренировку для мозга: канцелярские кнопки. Кнопки, придуманные специально для того, чтобы вдавливать их большим пальцем. Есть ли еще какие-нибудь штуки, заточенные под большой палец, которые прошли проверку временем (несмотря на то что теперь их функцию чаще выполняет, например, степлер) и не исчезли окончательно с лица современного мира? Может быть, есть, но эту пищу для размышлений я оставляю вам. Свяжитесь со мной через издательство. Вдруг я вручу вам приз за самую оригинальную идею. Или нет.

Давным-давно, когда мы бездельничали или ждали, пока что-нибудь случится, наши большие пальцы не трудились так усердно, как сейчас. Теперь мы живем в век, когда люди неразлучны с гаджетами: мы ходим с ними в туалет и, не глядя перед собой, гуляем по улице, тыкая пальцами в экран. Что мы называем «неистовыми большими пальцами»? Набор текста с чудовищной скоростью одними большими пальцами на крошечном экране? Сейчас прыткий большой палец является показателем личной эффективности в мире электронных коммуникаций. Я еще со своих курсов машинописи помню, что скорость была ключевым фактором успеха. Поэтому предлагаю, чтобы результаты тестов на скорость больших пальцев стали одним из показателей профпригодности и включались в резюме. «Я печатаю 105 знаков в минуту. А вы, мой друг?»

Недавно я начала водить машину большими пальцами. На руле у меня стоит система круиз-контроля, что позволяет мне направлять автомобиль легкими касаниями. По правде говоря, это работает только на ровных шоссе, крупных магистралях и длинных участках дороги, где мало машин. Но все равно это завораживает и заставляет задуматься о тех временах, когда управлять автомобилем можно будет при помощи одной только силы мысли.

Я решила, что небольшая порция несерьезности – хороший способ закончить мои мрачноватые мемуары, вот к чему все эти рассуждения о больших пальцах. Я не хочу, чтобы вы завалили меня отзывами, в которых назовете меня хронической брюзгой. Крис и другие музыканты, с которыми мне довелось работать, много смеялись над отрывками из этой книги, хотя кое-где юмор вышел слишком мрачным для широкой публики. Однако, в конце концов, благодаря ему мы стали панками тогда и являемся ими до сих пор. Вначале мы были скорее философами, чем музыкантами. Даже когда мы только учились играть и выступать, мы все равно умудрялись развлекать тысячи людей и творить новую музыку. Как сказал Майк Чепмен после того, как впервые увидел нас в клубе Whisky в Лос-Анджелесе, он ни разу в жизни так не смеялся. В полном согласии с историей рока мы шли по стопам неофитов и разрушителей традиций, которые отвергли слащавость свинга и грусть блюза и вступили в резкую конфронтацию с фолк-исполнителями, этими старыми добрыми ребятами, а также обкуренными хиппи недавнего прошлого. И хотя у слова «панк» несколько разных значений, а звукозаписывающие компании стали называть наш жанр новой волной, мы-то точно знаем, что оно значит.

Я могу рассказать еще очень многое, но, будучи довольно закрытым человеком, наверное, не стану выкладывать все. Поначалу моему здравому смыслу вообще не импонировала идея писать мемуары или автобиографию, но потом появился внутренний запрос на то, чтобы пересмотреть свою жизнь и вспомнить прошлое. Мой темперамент вечного бойца зовет меня дальше, к новым приключениям и сказкам, которыми можно будет поделиться, – так встретимся же с ними лицом к лицу. За столько лет концертов я поняла, что лучше всего оставлять слушателей в ожидании нового…

Спасибо и спокойной ночи. Аргентина, 2018 год

Гавана, Куба, 2019 год

Благодарности за фотографии и арт

Особая благодарность за вклад в эту книгу фотографам:

Роберту Мэпплторпу (Deborah Harry, 1978 © Robert Mapplethorpe Foundation. Использовано с разрешения),

Мику Року,

Брайану Арису,

Крису Стейну.

Эти фотографы великодушно разрешили использовать свои снимки в данном издании:

Юнас Окерлунд; Брайан Арис; Амос Чан; Пола Эстер; Гай Фарроу; Бобби Гроссман; Боб Груэн; Вероника Ибарра; Джефф Кравиц / FilmMagic, Inc через Getty Images; Дэннис Макгвайр; Джордж Наполетано; Тина Пол; Аллан Танненбаум; Роб Рот; Крис Стейн; Ник Виснер.

Использованы:

детские и семейные фотографии из архива семьи Харри, фотографии из личной коллекции Дебби Харри, фотографии из личной коллекции Джона Уотерса, кадры из фильмов: «Видеодром» [1983], с разрешения Universal Pictures; «Лак для волос» [1988], с разрешения Warner Bros. Entertainment Inc.; «Моя жизнь без меня» [2003].

Вклад следующих художников в эту книгу бесценен:

Джоди Морлок,

Шон Прайор,

Роберт Уильямс.

И спасибо фанатам, которые все эти годы с любовью присылали автору свои рисунки. Некоторые из них вошли в книгу.

Благодарности

У меня очень много «спасибо», но начать свой список я просто обязана с моего друга и сообщника Криса Стейна – без него Blondie не существовала бы. Следом благодарю всех музыкантов, которые выступали и выступают с нами, включая Клема Берка, который прошел с нами огонь и воду. В сегодняшний состав группы входят также Томми Кесслер, Мэтт Катц-Боэн и Ли Фокс – спасибо вам троим.

Горстка музыкантов еще не группа – нужны менеджеры, агенты, организаторы концертов, звукозаписывающие компании, журналисты и рекламщики, такие как Кэти Клегхорн. Аллен Ковач, спасибо за то, что помог нам собраться вновь, благодаря чему Blondie вернулась на сцену в середине девяностых. А без Томми Манци, без его энергии и внимания к мелочам, дело, вероятно, так далеко не продвинулось бы.

Если говорить о прошлом, то я хотела бы упомянуть Шепа Гордона за наше короткое сотрудничество, а также Гэри Кёрфёста и Стенли Аркина за то, что помогли мне продержаться в конце восьмидесятых – начале девяностых. А также наших первых рекламных агентов, Кэрол Росс, Бетт Лэндсман и Гарриет Вайдал, которые бились за нас всех, как и представители Here Productions, Линда Карбон и Сара Ашер.

Кэрри Торнтон, Андреа Молитор, Рената де Оливейра, Плой Сирипант и все из издательств Dey Street Books и HarperCollins Publishers по всему миру – спасибо. Выражаю искреннюю признательность Сильвии Симмонс за ее глубокие и продуманные интервью… и Джону дю Кейну за поддержку и неослабевающий интерес. За вклад в замечательные иллюстрации спасибо Джоди Морлок и Шону Прайору. Особая признательность Робу Роту за уникальный творческий подход.

Спасибо всем фотографам, с которыми я работала все эти годы: вы поделились со мной своей симпатией и талантом, во многом благодаря вашему видению появилась эта книга.

Искренняя благодарность фанатам, подарившим мне драгоценное время.

В моей песне End of the Run есть строчка, в которой говорится о «семье выбранной, не случайной», но моя маленькая случайная семья заслуживает любящего «спасибо» за то, что воспитывала меня в безопасности и с наилучшими намерениями; спасибо моей милой маленькой сестре Марте, а также нескольким бродячим собакам, тетям, дядям, двоюродным братьям и сестрам и чудесным диким людям, которых я зову друзьями. Спасибо.

Сноски

1

Вокалисты, отличавшиеся особой вкрадчивой, как бы нашептывающей манерой исполнения (от англ. to croon – напевать вполголоса, мурлыкать). К крунерам часто относят, например, Фрэнка Синатру. Здесь и далее, если не указано иное, примечания переводчика и редактора.

2

Малышка, ты выглядишь так восхитительно (англ.). Строка из песни Blondie «Pretty Baby».

3

В оригинале фильм тоже называется Pretty Baby.

4

Возможно, речь о созвучии фамилии мальчика Hart с английским словом heart («сердце»).

5

Полуостров и одноименный залив на северо-восточном побережье США.

6

Фильм Джима Шармена 1975 года, основанный на одноименном популярном британском мюзикле.

7

Игра слов: Buddy – имя и buddy – приятель (англ.).

8

Мажоретки – девушки в военной форме, марширующие с барабанами и жезлами перед оркестром во время парада.

9

Газированный напиток из коры дерева сассафрас.

10

Тимоти Лири (1920–1996) – американский психолог, получивший скандальную известность за исследование влияния психоактивных веществ на сознание и нервную систему человека.

11

Алан Уотс (1915–1973) – британский философ, писатель, переводчик, популяризатор восточной философии на Западе.

12

С точки зрения мистиков, это совокупный опыт всех разумных существ, накопленный за время существования Вселенной, своеобразная нематериальная база данных, «подключиться» к которой можно, например, с помощью медитации.

13

Вид телеграфного аппарата.

14

Имя, данное боксеру при рождении.

15

Религиозная секта, последователи которой совмещали в своем учении элементы христианства и сатанизма.

16

Религиозное учение, разработанное писателем Л. Роном Хаббардом в пятидесятых годах в США.

17

Американский поэт, фотограф, куратор современного искусства Джерард Маланга не входил в The Velvet Underground, однако участвовал во многих проектах Энди Уорхола, в том числе в шоу с группой.

18

Театрализованные представления с вовлечением зрителей и без четкого сценария.

19

Джон Фэи (1939–2001) – американский гитарист-самоучка. Входит в список «Ста лучших гитаристов всех времен» журнала Rolling Stone.

20

Магазин, где продаются аксессуары для курения конопли и другие товары с соответствующей символикой.

21

В русском переводе «Ветер в ивах».

22

Одно из самых престижных высших учебных заведений в сфере искусства в США.

23

Героин внесен в список наркотических средств в РФ и запрещен законом к ввозу и продаже. Употребление наркотических и стимулирующих веществ опасно для жизни.

24

Скандальный рок-мюзикл, ставший своеобразной вехой движения хиппи.

25

Знаменитая арт-студия Энди Уорхола, в которой он создавал свои работы, снимались фильмы, а также собиралась нью-йоркская богема.

26

Майлз Дэвис (1926–1991) – американский трубач, композитор, оказавший огромное влияние на развитие джаза.

27

Индийский струнный щипковый инструмент.

28

Лицом к лицу (англ.).

29

Марк Болан (1947–1977) – британский певец и автор песен, лидер группы T. Rex. Эдди Кокран (1938–1960) – американский певец, композитор и гитарист, один из основоположников стиля рокабилли.

30

Вокалист и автор многих песен New York Dolls.

31

В сцене из фильма «Трамвай “Желание”» (1951).

32

Американский комедийный дуэт, популярный в сороковых и пятидесятых годах.

33

Мужчины, часто артисты, которые перевоплощаются в женщин с помощью одежды и макияжа, создавая яркие и утрированно женственные образы.

34

А теперь я хочу понюхать клей (англ.).

35

Вероятно, отсылка к одноименной черной комедии Мартина Скорсезе (1982).

36

Фронтмен группы Television.

37

Настоящее имя – Джеймс Зигфрид, американский саксофонист и композитор.

38

Квартал на Манхэттене, где селились выходцы из Италии.

39

Отсылка к одноименному фильму Мартина Скорсезе.

40

Рой Халстон (1932–1990) – известный американский дизайнер одежды.

41

Франциска Ксаверия Кабрини (1850–1917) – монахиня родом из Италии, помогавшая итальянским иммигрантам в Америке. Блаженная Римско-католической церкви.

42

Здание, знаменитое тем, что в нем располагались передовые музыкальные студии, а также названный в честь него поджанр поп-музыки.

43

Девичьи поп-группы, популярные в шестидесятые.

44

Джонни Сандерс (1952–1991) – гитарист New York Dolls и лидер панк-рок группы The Heartbreakers.

45

Район, расположеный в Нижнем Манхэттене и обязанный своим названием проходящим здесь авеню Эй, Би, Си и Ди.

46

Грифы (англ.).

47

Американский музыкальный продюсер, композитор и аранжировщик. Помог становлению таких групп, как Ramones, Suicide, Talking Heads и Blondie.

48

Это английское выражение (to chase the carrot) означает попытки угнаться за чем-то недостижимым. В прошлом погонщики, чтобы справиться с упрямой лошадью или ослом, привязывали к палке морковку таким образом, чтобы она все время висела перед животным и побуждала его двигаться вперед.

49

Том Петти (1950–2017) – американский рок-музыкант, солист и гитарист группы Tom Petty and The Heartbreakers.

50

Американская рок-певица и автор песен, известная участием в группах Joan Jett & the Blackhearts и The Runaways.

51

Британский музыкант и продюсер, прославившийся как менеджер группы Sex Pistols.

52

Американский продюсер, считающийся одним из самых влиятельных в истории популярной музыки. Работал с Тиной Тернер, Шер, The Crystals, The Beatles и многими другими. Включен в Зал славы рок-н-ролла. В 2009 году был осужден за убийство актрисы Ланы Кларксон.

53

Американский комик, актер и писатель.

54

Техника аранжировки, заключавшаяся в дублировании инструментальных партий, и их последующая многослойная запись, в результате которой звучание получалось объемным и мощным.

55

Танец панков, обычно представляющий собой прыжки на одном месте с прижатыми к туловищу руками и ногами.

56

Джон Кассаветис (1929–1989) – американский актер, сценарист, режиссер независимого кино. Сэм Шоу (1912–1999) – американский фотограф и кинопродюсер.

57

Каннабис (марихуана) внесен в список наркотических средств в РФ и запрещен законом к ввозу и продаже. Употребление наркотических и стимулирующих веществ опасно для жизни.

58

В теории Зигмунда Фрейда стадия психосексуального развития девочек, сопровождающаяся чувством собственной неполноценности. Эта теория многократно критиковалась другими учеными.

59

Эй, я живу в журнале…

Моей подростковой мечте, страница к странице…

Я не живу в реальном мире.

60

Оригинальное название – Union City.

61

В оригинале Atomic Blonde.

62

Мечты бесплатны (англ.).

63

В фильме Blondie исполняет песню на концерте.

64

Американский рок-певец и актер. Настоящее имя – Майкл Ли Эдей.

65

Позвони мне (англ.).

66

Телевизионная юмористическая программа, выходившая в 1976–1981 гг. Ее главными персонажами были куклы-маппеты, перекочевавшие из детской передачи «Улица Сезам». В каждом выпуске участвовали приглашенные знаменитости.

67

Джон Биркс Гиллеспи (1917–1993) – трубач-виртуоз и композитор, один из родоначальников современного джаза.

68

Песня из фильма о маппетах 1979 года.

69

Фильм Акиры Куросавы 1950 года. В нем представлены четыре точки зрения на одно событие.

70

Эта терапия заключается в введении пациенту клеток зародышей животных (обычно ягнят или телят), что должно способствовать не только борьбе с хроническими заболеваниями, но и омоложению организма. Однако эффективность метода научно не доказана, а риски, которые его сопровождают, привели к его запрету в ряде стран.

71

Помни о смерти (лат.).

72

Черное дерево и слоновая кость (англ.).

73

Тайно я преследую тебя, как лиса, что гонится за кроликом (англ.).

74

Фешенебельный дом в Нью-Йорке, в котором жил Джон Леннон и около которого он был убит.

75

Двукратный чемпион мира по рестлингу и обладатель других наград, возглавляет World Wrestling Entertainment, крупнейшую американскую компанию по промоушену рестлинга.

76

Решающий удар (фр.).

77

Это произошло после того, как Уорхол отказался ставить пьесу Соланас. После покушения она провела несколько лет в тюрьме и на принудительном психиатрическом лечении.

78

Американская певица, музыкант и актриса. Считается первой певицей-трансгендером в рок-музыке (имя, данное при рождении, – Уэйн Роджерс).

79

Сонни Боно (полное имя – Сальваторе Филлип Боно) выступал со своей женой Шер с 1964-го по 1977-й. Их дуэт был чрезвычайно популярным, но распался после развода исполнителей.

80

«Эй, что ты там делаешь?» – «Ты что, не видишь? Волосы укладываю» (англ.).

81

Я хочу того мужчину (англ.).

82

Я хочу танцевать с Гарри Дином (англ.).

83

Американский музыкант-мультиинструменталист, композитор и продюсер. Песня Across the Borderline была написана им для альбома Get Rhythm. На вокале выступил Гарри Дин Стэнтон.

84

В клипе Дебби наблюдает за тем, как мужчина тонет в стеклянном контейнере. Видео было запрещено к показу на нескольких музыкальных каналах.

85

Pink и есть «розовый» (англ.).

86

По другим данным, съемки картины, основанной на романе Теодора Драйзера «Американская трагедия», проходили на озерах Тахо и Кэскейд в Калифорнии и Неваде.

87

На рассказе Вулрича основан известный одноименный фильм Альфреда Хичкока. По сюжету главный герой, из-за перелома ноги вынужденный оставаться дома, от скуки начинает наблюдать в окно за соседями и приходит к выводу, что в одной из квартир произошло убийство.

88

Филип Гласс – видный американский композитор и пианист второй половины XX века. Лори Андерсон – американская авангардная художница, композитор, первопроходец в электронной музыке.

89

Выхода нет (англ.).

90

Huis clos в оригинале, наиболее известный перевод на русский – «За закрытыми дверями».

91

В оригинале игра слов – acupuncture.

92

Опылитель (англ.).

93

В оригинале игра слов: Bee conscious, где be – будь, bee – пчела, conscious – сознательный.

94

Здесь – ватага девочек (англ.).

95

«Мама» (англ.).

96

Американская певица и автор песен, бывшая солистка группы Gossip.

97

Нынешний клавишник, а также автор песен группы Blondie.

98

Мальчик ты или девочка, я буду любить тебя одинаково (англ.).

99

Известный американский музыкальный продюсер, обладатель премии «Грэмми».

100

Сборник саундтреков к одноименному фильму братьев Коэнов (в русском переводе – «О, где же ты, брат?»).

101

Покорись Дебби (англ.).

102

Грубый жест, демонстрирующий неуважение или презрение.

103

В России этого персонажа знают по сказке Шарля Перро как Мальчика-с-пальчика.

104

В английской версии сказки Дюймовочку зовут Thumbelina, от thumb – большой палец, то есть «девочка ростом с большой палец».

Content

Дебби Харри
Сердце из стекла. Откровения солистки Blondie

Вступление

1. Дитя любви

2. Pretty baby, you look so heavenly

3. Щелк-щелк

4. Спеть силуэту

5. Рожденная быть панком

6. На волосок от смерти

7. Набираем высоту

8. Мать кабрини и электрический взрыв

9. Задний ход

10. Во всем виноват vogue

11. Борьба и дикие земли

12. Совершенный вкус

13. Рутина

Поток душ

14. Наваждение / принуждение

15. Противопоставленные большие пальцы

Благодарности за фотографии и арт

Благодарности

Сноски