Александр Казаков

Лис Севера. Большая стратегия Владимира Путина

Светлой памяти Первого Главы Донецкой Народной Республики Александра Захарченко, Героя Донбасса, Героя России, Героя Русского Мира посвящается…

Предисловие

Непосредственным мотивом к появлению этого сборника стало 20-летие нахождения Владимира Путина во главе России. Захотелось подвести некоторый промежуточный итог. Промежуточный — потому, что я уверен: основные свершения еще впереди, поскольку всех нас на внешнем контуре ждет новый передел мира, то есть установление нового мирового порядка, а на внутреннем — реализация национальных проектов и, как следствие, смена экономического курса и видимое улучшение благосостояния страны и ее граждан. Вот накануне юбилея мне захотелось обозреть прошедшие двадцать лет и оценить, как изменились Россия и ее место в мире.

Двадцать лет назад, когда Путин пришел к власти, ему досталась страна, лежащая в руинах: разрушенная и оккупированная экономика, разваленная и деморализованная армия, атомизированное и расколотое общество, массовая нищета и ползучая дезинтеграция страны. В международной политике, несмотря на фальшивые белозубые улыбки и лицемерные реверансы, Россия фактически потеряла субъектность. Идеологи и стратеги американской империи, по существу, предписывали России место «большого европейского национального государства», которое должно отказаться от влияния вовне, включая так называемое «ближнее зарубежье» с десятками миллионов соотечественников, и от своей исторической миссии. Эти предписания противоречили цивилизационному коду России, но как раз на это и был расчет — разорвать этот код и «переформатировать» Россию, разрушить религиозно-нравственную систему координат, «отключить» стремление к «горнему» и сделать для нашего народа доминирующим «земное», низовое и низменное, заразив его потребительским зудом. Все это для того, чтобы лишить нашу страну и наш народ воли к сопротивлению и к тому, чтобы оставаться самим собой без стыда перед потомками и без предательства предков.

На фоне таких исходных позиций к чему мы пришли двадцать лет спустя? Россия успела сосредоточиться и осталась верной самой себе, не пойдя предписанным ей Западом путем. По итогам холодной войны случилась крупнейшая геополитическая катастрофа XX века, и Россия потеряла свое место в ряду государств «первого эшелона», участвующих в принятии решений. А к 2020 году Россия вернулась в разряд великих мировых держав.

Накануне 20-летнего юбилея мне захотелось ответить на вопрос: как Путин это сделал? Какие навыки, какой инструментарий использовал, чтобы сыграть свою «Большую игру»? Как смог, несмотря на турбулентность на внешних «фронтах» и разруху «в тылу», обеспечить России время на то, чтобы «сосредоточиться», собраться с силами и провести реванш? Поскольку я предметно на протяжении всех этих двадцати лет занимался изучением не только политики России, как внешней, так и внутренней (особенно ее идеологической составляющей), но и личности и идеологии ее верховного правителя, то для начала я достал «старые папки». И с удивлением обнаружил несколько вещей: 1) многое из того, что сегодня формулирует Путин, я смог в свое время предсказать и правильно оценить, хотя и не исключаю, что Путин просто все эти годы не говорил о том, что на самом деле думал, — не время было; 2) многие проблемы, о которых я писал 10 и даже 15 лет назад, так и остались нерешенными, особенно в вопросах идеологического самоопределения; 3) как ни странно, большая часть опубликованных мной за эти 20 лет материалов сегодня недоступна, так как известные и влиятельные в свое время — даже прокремлевские — ресурсы сейчас закрыты (и их архивы тоже). Более того, весь напечатанный в 2008 году тираж моей книжки «Кадры для будущего» был (редкий случай в наше совсем не советское время) полностью уничтожен по неизвестным мне причинам.

У меня с темой «Путин» вообще особые отношения. И начались они 20 лет назад, за три дня до его прихода к власти, то есть 28 декабря 1999 года. Я тогда работал редактором международного отдела в еженедельной русской газете «Республика» в Риге (Латвия). Хорошо помню, что редакция уходила на новогодние каникулы и в этой связи был организован маленький фуршет. Так вот, произнося тост, я попросил коллег не пропустить новогоднее обращение Ельцина, так как ежедневный мониторинг и анализ ситуации подсказывали мне, что будет мегасенсация. Как вы понимаете, уже в новогоднюю ночь мне начали звонить и спрашивать, откуда я знал (вариант: кто мне сказал). А 30 декабря я прочитал в «Независимой газете» статью все еще премьер-министра Путина «Россия на рубеже тысячелетий», и мне стало ясно, что это не размышления, а тщательно продуманный план действий, обоснованный к тому же идеологически. Я понял, что я в команде Путина.

Что касается появившегося вскоре мема «Who is Mr. Putin?», то он с самого начала вызвал у меня недоумение: Путин же сам рассказал в статье. Которую, кстати, «общественность», в том числе мировая, сначала не заметила, а потом сразу забыла. Именно эту статью я положил в основу своих лекций «Идеология партии Путина», прочитанных летом 2009 года — 10 лет назад! Поэтому было приятно услышать, что Путин сам напомнил об этой статье на Валдайском форуме[1]. Кстати, и во вступительном очерке к этому сборнику «Между Римом и Византией», законченному до выступления Путина в Сочи 3 октября этого года, исходной стала та же статья от 29 декабря 1999 года.

Отмечу здесь и еще несколько важных «перекличек» между опубликованными мной от 10 до 15 лет назад материалами и программной речью Путина на Валдае в этом году. Я не раз говорил коллегам, что понимаю Путина — понимаю его логику, разделяю его эмоции, так что эти «переклички» мотивируют меня продолжать изучать Россию Путина и личность самого Верховного.

В статье, которая стоит первой и опубликована 9 января 2003-го по итогам внешнеполитического 2002 года[2], мне удалось обнаружить за внешней активностью России то, что впоследствии было названо сетевой дипломатией (только в 2008 году) и сетевыми альянсами (только в 2013 году). Включая тот параметр сетевых альянсов, который был сформулирован спустя 10 лет после публикации моей статьи и имеет кардинальное значение для будущих альянсов, а возможно, и для международной политики вообще: «Все международные акторы, которые входят в зоны интересов и влияния имперского центра, являются самостоятельными, суверенными членами коммуникационной системы, в повышении самостоятельного веса и качества которых заинтересован сам имперский центр… Только в том случае, если участники сети обладают самостоятельной ценностью, становится жизнеспособной вся имперская сеть и получает пространство для маневра имперский центр» (из статьи «Путин начал строительство империи нового типа…»). Именно суверенитет, самостоятельная ценность всех участников сетевого альянса делает его эффективным, в отличие от жестко администрируемых «блоков», в которых большинство участников должны жертвовать частью своего суверенитета. Что касается определения у меня места России как имперского центра, то, во-первых, Россия была и остается империей, а во-вторых, Путин об этом сказать не может по понятным причинам, чтобы не нарушить баланс сетевых альянсов, а я могу, так как хочу видеть Россию снова великой. Поэтому я мог написать уже в 2006 году в статье «Путин об империи: опыт дешифровки»: «Irredenta terra — неосвобожденная земля. Просто прислушайтесь к своему восприятию Крыма, и вы поймете, что это значит в рамках воображаемой географии».

И еще одну вещь хочу сказать в этом коротком вступительном слове. Меня не раз спрашивали, почему я на несколько лет выпал из публичного пространства: не печатал статьи, не выступал на круглых столах и конференциях. По очень простой причине — с 2014 года я был на войне. Увидев, что происходит в Донбассе, я понял, что это и моя война тоже и что я должен не только писать статьи и сидеть в соцсетях, но и внести свой реальный вклад в борьбу за Русский Мир и Россию против реинкарнации коричневой чумы — неонацизма. Поэтому с осени 2014-го и до 31 августа 2018-го — дня трагической гибели от рук террористов Первого Главы Донецкой Народной Республики Александра Владимировича Захарченко — я был его советником по политическим, информационным и многим другим вопросам. С одной стороны, в Донбассе было не до написания статей, а с другой — там мой опыт, как практический, так и теоретический, пригодился для работы «на земле». Особенно если учесть, что вопросы идеологии и стратегии (прежде всего идеологии и большой стратегии Владимира Путина, которого Александр Захарченко считал своим Верховным) живо интересовали Первого Главу ДНР. Он хотел построить в Донбассе новое общество и новую экономику, своего рода «социализм 2.0», с учетом ошибок прошлого, и надеялся, что его опыт строительства нового государства пригодится России.

Теперь несколько слов о принципе формирования этого сборника. Во-первых, должен признаться, что в процессе его подготовки поменялась не только структура, но и название. Изначально я готовил сборник под названием «Идеология Владимира Путина». Однако когда начал писать вступительные слова к самой ранней статье — «Путин начал строительство империи…», они переросли в большой очерк об истоках стратегического таланта Путина «Между Римом и Византией», который я посчитал более важным и своевременным, а потому общее название поменялось на «Большая стратегия Владимира Путина». Более своевременным в том числе потому, что идеология Путина по-прежнему требует усилий реконструктора, ведь сам Путин отказывается от прямого ее декларирования, а большая стратегия, по крайней мере те ее цели, которые были заявлены на рубеже тысячелетий, уже реализованы и требуют усилий исследователя и интерпретатора. Должен, конечно, предупредить, что в очерке «Между Римом и Византией» я ограничился конспективным изложением. С десяток высказанных в нем тезисов требуют самостоятельного развития. Надеюсь, что в будущем это будет сделано либо мной самим, либо кем-нибудь другим.

Итак, первая часть сборника состоит из очерка «Между Римом и Византией. Большая стратегия Владимира Путина» и статьи 2003 года, когда я впервые «опознал» эту стратегию. Хотелось бы сказать, что в 2002 году я работал редактором международного отдела крупнейшей европейской русской газеты «Вести сегодня» (Рига, Латвия, главный редактор Александр Блинов) и, соответственно, писал два-три материала в день по международной тематике. В том же 2002-м я делал еженедельные обзоры по внешней политике России для ведущего сетевого издания тех лет «Русского журнала» (главный редактор Глеб Павловский). Именно это ежедневное погружение, вплоть до мельчайших деталей протокола и политических жестов, в российскую внешнюю политику создало тот эффект «избыточности информации», о котором я пишу в сборнике и который позволил мне за пестрой картиной повседневной повестки увидеть логику замысла.

Во второй части — «Из старых папок» — собраны различные статьи, объединенные одной задачей — попыткой реконструировать идеологию Путина. Большая часть этих статей писалась по конкретному поводу — мероприятия, выступления. За единственным исключением статьи расположены в хронологическом порядке. Исключение — две реакции на выступления тогдашнего первого заместителя руководителя Администрации Президента В. Ю. Суркова, которого часто называли серым кардиналом Кремля и который на самом деле был создателем и идеологом той политической системы, демиургом которой был сам Владимир Путин. Во вступительных словах к статьям, написанных для данного сборника, я даю несколько характеристик этой политической системы «управляемой демократии», кризис которой мы наблюдаем сегодня.

К нескольким статьям этой части я посчитал нужным написать вступительные слова, другие подобных вступительных слов не требовали. В любом случае все эти статьи явились «подходом» к обобщающему материалу — лекциям по «Идеологии партии Путина», прочитанным мной несколько раз на разных площадках летом 2009 года. Осенью того же года подготовленные мной лекции собирался публиковать в своем журнале «Политический класс» Виталий Третьяков, однако журнал закрылся вместе с моими лекциями уже в верстке. Спустя год лекции были опубликованы на сайте «Сторонников “Единой России”» вместе с интервью со мной. Правда, впоследствии оказалось, что на этом сайте интервью осталось, а прилагаемые к нему лекции исчезли. Поэтому можно считать, что в этом сборнике они публикуются впервые. И хотя прошло 10 лет, мне кажется, что они не потеряли актуальности. С другой стороны, если бы мне довелось читать эти лекции сегодня, я бы предпочел говорить даже не об идеологии, а о политической философии Путина — это сейчас важнее.

В послесловии «Двадцать лет спустя» я попытался ответить на вопрос: что дальше? В отношении обеих тем сборника — большой стратегии и идеологии, — связанных друг с другом через понятие миссии России, о которой, в свою очередь, я пишу в разных материалах сборника. Кстати, я назвал послесловие так же, как роман Александра Дюма, неспроста. И не зря каждый раз оговариваю, что итоги, подводимые в книге, — промежуточные. Просто напомню, что Дюма потом написал еще один роман с теми же героями… и одним новым: «Виконт де Бражелон, или Десять лет спустя», где молодой виконт оказывается как бы общим духовным преемником всех четверых мушкетеров.

Заканчивая предисловие, хочу выразить благодарность издательству «Питер» и всем его сотрудникам, а особенно Татьяне Родионовой, настойчивость которой подвигла меня на то, чтобы довести разрозненные материалы до состояния отдельной книги и написать новые.

Между Римом и Византией

Большая стратегия Владимира Путина[3]

Этот сборник задумывался как книга об идеологии Владимира Путина, учитывая тот факт, что центральное место в нем занимают лекции «Идеология партии Путина», однако в процессе подготовки возникла необходимость написать несколько вводных слов к тексту, опубликованному в далеком 2003 году и сейчас фактически недоступному: «Путин начал строительство империи нового типа, организованной по сетевому принципу». И вот при написании этих вводных слов мне стало ясно, что идеология — это важнейшая часть большой стратегии Путина, которая реализуется во внешней политике нашей страны. Более того, поскольку предельной целью любой большой стратегии для России является исполнение миссии, идеология не только входит в большую стратегию как ее часть, но и «встречает» стратега в конце пути, чтобы продолжить движение.

Однако у привередливого читателя все равно может возникнуть вопрос, почему книга, посвященная в основном идеологии Путина, открывается статьей о внешней политике. Ведь мы привыкли к тому — точнее, нас все время убеждают в том, что идеология — это внутреннее дело любой страны, что она определяет (или не определяет) внутреннюю политику и социальный строй. Поскольку вопрос, как я уже сказал, резонный, сразу приведу аргумент, который на поверхности: а либерально-глобалистская идеология, доминирующая в западном мире и прежде всего в Соединенных Штатах, является для США внутренним делом или существенным элементом внешней политики? Можно расширить этот аргумент, добавив к нему историческую перспективу: объединенный Запад выиграл третью мировую или холодную войну против СССР с учетом того, что прямого военного столкновения так и не случилось, за счет каких инструментов давления? Только ли экономических? Или идеологических тоже? Мне лично ответ кажется очевидным. Идеологическая диверсия против Советского Союза была едва ли не главным оружием США, а это значит, что идеология — не только важнейший элемент внутренней политики, но и один из определяющих элементов их внешней политики.

Однако кроме указанных лежащих на поверхности аргументов в пользу того, что внешняя политика — это та область, где идеология не только присутствует и где ее легче распознать, есть и другие, более существенные основания. Тут я хочу привлечь в союзники нашего великого политического мыслителя конца XIX — первой половины ХХ века Петра Бернгардовича Струве[4] (1870–1944). Уже во времена революционных потрясений 1905–1907 годов Струве увидел пагубность той пропаганды, которую вели и «банальный радикализм», и «банальное реакционерство»: мол, подлинное содержание государственной жизни сосредоточено во внутренней политике, для которой внешняя политика и внешняя мощь государства являются «досадными осложнениями». Согласно позиции этих «банальных» радикалов и реакционеров, истинное существо государства состоит в его «внутреннем благополучии», которое выражается в сытости его граждан. Понятно, что здесь мы имеем дело с навязчивым пропагандистским приемом «банальных» либерал-радикалов: меняем пушки на масло[5]. Не будем далеко ходить. Вот выступление на «Эхе Москвы» депутата питерского Законодательного собрания от партии «Яблоко» с характерным названием «Пушки вместо масла — девиз четвертого срока»: «Заставьте, господа единороссы, своего президента уйти из Сирии, а заодно — из Украины, и будут деньги на жилье и не только на него»[6].

Но вернемся к Петру Струве, который обосновывает противоположный взгляд на природу государства и государственную политику. По мнению мыслителя, всякое «сложившееся» государство можно сравнить с личностью, «у которой есть свой верховный закон бытия». Вот как его определяет Струве: «Для государства этот верховный закон его бытия гласит: всякое здоровое и сильное, то есть не только юридически “самодержавное” или “суверенное”, но и фактически самим собой держащееся государство желает быть могущественным. А быть могущественным — значит обладать непременно “внешней” мощью»[7]. Для Струве этот закон обладал очевидностью аксиомы. Действительно, посреди динамично развивающегося и растущего в непрерывной борьбе мира любое государство стоит перед простым выбором: либо стать сильным, могущественным, а значит, включиться в борьбу, либо избрать игру вторым номером и встроиться в кильватер другого государства, обладающего могуществом. Как справедливо — и сто лет назад, и сегодня — говорит Струве: «Из стремления государств к могуществу неизбежно вытекает то, что всякое слабое государство, если оно не ограждено противоборством интересов государств сильных, является в возможности (потенциально) и в действительности (de facto) добычей для государства сильного»[8].

Именно такая дилемма стояла перед президентом Путиным в момент его прихода к власти накануне 2000 года. Следовало либо согласиться на то, чтобы стать сателлитом (добычей) более могущественного государства[9], либо начать борьбу за возвращение России подлинного суверенитета, или «самодержавности», и статуса мировой державы. Сегодня мы все понимаем, какой выбор сделал Владимир Путин, однако в 2000-м — да и в последующие годы вплоть до 2007-го — этот выбор совершенно не был очевидным для наблюдателей прежде всего противной стороны, но и для наших тоже. Отсюда многоголосый хор, который на протяжении нескольких лет исполнял одну ноту: Who is Mr. Putin?

Итак, заняв в конце 1999 года пост премьер-министра и зная, что с большой долей вероятности в обозримом будущем возглавит страну, Владимир Путин, во-первых, увидел себя посреди руин, а во-вторых — принял решение, что России нужен реванш и, соответственно, возвращение великодержавного, а для этого сначала «самодержавного», то есть суверенного статуса. Для того чтобы осуществить задуманное, требовалась стратегия реванша, или большая стратегия, рассчитанная на несколько десятилетий. Это как раз то, чему учили советских разведчиков: планировать с горизонтом в 20–30–50 лет. Так что образование и подготовка у нового президента были как раз подходящими для решения столь масштабных задач. Но что значит «большая стратегия»? Каковы ее основные параметры?

Если очень коротко, то у большой стратегии два основных параметра: 1) она имеет интегральный характер; 2) цели, которые достигаются благодаря ей, находятся в неопределенно далеком будущем. Сначала о втором параметре. «Неопределенно далекое будущее» — это не та линия горизонта, к которой надо все время стремиться, но которой принципиально невозможно достичь. Большая стратегия подразумевает вполне реалистичные и достижимые цели, но это большие цели, соответственно, для их достижения требуется «большое время». В пределе — время, выходящее за границы одного или даже нескольких поколений. Что касается категории «неопределенности», то она вполне естественна, так как реализация большой стратегии проходит в конкурентной и даже враждебной среде, где неизбежны «трения» (по Клаузевицу)[10]. Проще говоря, реализация большой стратегии, «театром военных действий» для которой является весь мир, неизбежно сталкивается с противодействием других игроков, у некоторых из них тоже есть своя большая стратегия; цели других больших игроков могут прямо противоречить нашим целям. Вот поэтому я говорю, во-первых, о далеком, а во-вторых — о неопределенно далеком будущем. Кстати, каждый локальный успех в реализации большой стратегии приближает достижение конечных целей, как и каждый провал (неуспех) конкурентов, и наоборот.

По поводу целей, достижение которых призвана обеспечить большая стратегия, следует сказать еще пару слов. Не вдаваясь в детали (они выяснятся по ходу разъяснения конкретных шагов Путина в рамках его большой стратегии), должен отметить, что цели не имеют отношения к самой большой стратегии и ставятся высшим политическим руководством исходя из линейной логики здравого смысла (в отличие от логики большой стратегии, которая, как логика конфликта, всегда нелинейна и парадоксальна), как правило, на основании традиции или демократического выбора. Собственно, в нашем случае цель большой стратегии Путина была определена как раз на основании традиции, как видно из его высказываний, а в 2014 году была подтверждена демократическим путем («крымский консенсус»). Цель — возвращение России статуса мировой державы и, соответственно, изменение глобального мирового порядка.

Что касается интегрального характера большой стратегии, то он представляется мне очевидным. Понятно, что для ее реализации необходимо не только задействовать все ресурсы, которые есть в наличии, но и изыскать (или создать) те, которых на текущий момент нет. Это значит, что в рамках большой стратегии реализуются все остальные — локальные по отношению к ней — стратегии: геополитическая, военная (безопасности), экономическая, социально-политическая, культурная, технологическая, информационная и др. И все эти локальные стратегии в предельно сложной системе взаимодействия (синхронного и диахронного) обеспечивают реализацию большой стратегии.

Не будем здесь описывать дискуссию между теми, кто считает большую стратегию исключительно военной, и теми, кто трактует ее расширительно, для кого большая стратегия имеет преимущественно политическое измерение. Просто приведу пару определений, с которыми согласен и которые, делая акцент на интегральном характере большой стратегии, помогут нам понять, или, точнее, расшифровать, большую стратегию президента Путина. Известный британо-американский историк Пол Кеннеди пишет: «Вся загадка и проблема большой стратегии заключается в политике (policy), то есть в способности высшего политического руководства консолидировать и применять все военные и невоенные элементы мощи государства в целях защиты и продвижения в условиях мира и войны долгосрочных государственных интересов»[11].

Схожим образом определяется большая стратегия на энциклопедическом сайте Оксфордского университета: «Большая стратегия — это высший уровень государственного управления, на котором определяется, каким образом государства или иные политические единицы (имеются в виду военно-политические союзы. — А. К.) распределяют приоритеты и мобилизуют военные, дипломатические, политические, экономические и иные источники власти для обеспечения того, что они воспринимают как свои интересы». Стоит добавить, что большие стратегии могут быть у всех государств. Просто у одних интересы связаны с выживанием, а у других — с формированием приемлемого для себя мирового порядка и со своим местом в нем. В этой связи традиционно понятие большой стратегии связывалось с такими державами, как Великобритания, Франция, Германия и Российская империя до Первой мировой войны; Германия, Великобритания, СССР и США до Второй мировой войны; США и СССР во время холодной войны; США, Евросоюз, а потом Китай и Россия после холодной войны.

Теперь самое время задаться вопросом: а не придумал ли я все эти расклады о «самодержавности», могуществе и большой стратегии за Владимира Путина? Есть ли у меня хотя бы косвенные доказательства того, что в начале своего правления Путин решил вопрос о выборе большой стратегии? Во-первых, могу сказать даже про вероятное его знакомство со взглядами Петра Струве. Мы знаем, что Путин много читает книг по истории, а история человечества — это история больших проектов и, следовательно, больших стратегий. Кроме того, мы достоверно знаем, что Путин хорошо знаком с творчеством (в том числе с государственным творчеством) Петра Столыпина (1862–1911) и с работами «белого философа» Ивана Ильина (1883–1954), а два этих имени, взятые в контексте, подразумевают третье — Петра Струве. Именно Струве теоретически и диалогически обосновал программу преобразования (большую стратегию) Столыпина «Великая Россия», и именно Струве был старшим идейным товарищем и собеседником Ивана Ильина в период эмиграции, когда они оба (вместе с Семеном Франком и др.) участвовали в разработке теоретических основ нового идейно-политического направления — либерального консерватизма, близкого самому Владимиру Путину, как я покажу ниже[12].

Во-вторых, что касается доказательств, хочу напомнить о статье самого Владимира Путина «Россия на рубеже тысячелетий», опубликованной буквально накануне того дня, когда Ельцин ушел в отставку и передал Путину бразды правления страной. Сразу скажу, что это одно из самых важных выступлений Путина за 20 лет и при этом одно из самых недооцененных и даже незамеченных. О значении этой статьи для понимания собственно идеологии Путина — далее в этом сборнике. А сейчас посмотрим, что говорит будущий президент накануне прихода к власти о могуществе и большой стратегии.

Для начала мы видим, что Путин вполне осознает не только тот факт, что Россия лежит в руинах, но и то, что любое внутреннее потрясение приведет страну к гибели и даже исчезновению: «Терпение и способность нации к выживанию, равно как и к созиданию, находятся на пределе истощения. Общество просто рухнет — экономически, политически, психологически и морально». И это внутреннее балансирование на грани краха имеет для Путина и внешнее измерение: «Пожалуй, впервые за последние 200–300 лет она (Россия. — А. К.) стоит перед лицом реальной опасности оказаться во втором, а то и в третьем эшелоне государств мира». Это для Путина — и для русского народа, о чем Путин точно знает, — неприемлемая перспектива. Причем если мы обратим внимание на эти даты — 200–300 лет, — то поймем, что отсчет Путин ведет от эпохи Петра Великого, когда Российская империя мощно вторглась в европейскую борьбу за гегемонию, похоронив по ходу своего шествия гегемонистские амбиции двух сильных на тот момент игроков — Швеции и Польши. А в периоде плюс-минус 200 лет Россия вывела на периферию европейской политики еще одного потенциального гегемона — Османскую империю — и довела свое собственное влияние до того уровня, когда «ни одна пушка в Европе не могла выстрелить без разрешения Петербурга». К этому же периоду — около 190 лет — относится поворотный момент, когда Россия впервые сначала остановила, а потом сокрушила совокупную военную и экономическую мощь Европы (Отечественная война 1812 года). Из этих исторических отсылок становится ясно, на какие исторические образцы ориентировался Путин.

Таким образом, можно констатировать, что еще накануне прихода к власти Владимир Путин осознавал ту дилемму, которую сформулировал за 90 лет до этого Петр Струве: если государство не обеспечивает себе «самодержавного» (суверенного) статуса и не стремится к могуществу[13], имеющему внешнее измерение (возвращение в первый эшелон государств мира), то оно станет «добычей» для других государств, обладающих могуществом.

Тут, правда, стоит напомнить, что у Струве был еще один вариант исхода для слабого государства: сохранить, пусть и частично, свое суверенное положение слабое государство может в том случае, если оно «ограждено противоборством интересов государств сильных». Образцы такого позиционирования по существу слабых государств мы можем в изобилии наблюдать не только в истории, но и в наши дни: Польша, «играющая» на противоборстве интересов США, Евросоюза и России; Украина (как и многие другие постсоветские государства), пытавшаяся играть такую роль после госпереворота 2014 года. Надо признать, что некоторые не очень дальновидные (или не очень добросовестные) исследователи, как западные, так и наши доморощенные, пытаются загнать Россию в прокрустово ложе слабого государства, ограниченный суверенитет которого огражден интересами могущественных США и КНР. Чего не учитывают эти исследователи и о чем достоверно знал Владимир Путин уже в 1999 году, так это то, что державность и участие в принятии решений в мировой политике заложены в цивилизационный код русского народа. Вот что в цитируемой статье пишет об этом сам Путин: «Россия была и будет оставаться великой страной. Это обусловлено неотъемлемыми характеристиками ее геополитического, экономического, культурного существования. Они определяли умонастроения россиян и политику государства на протяжении всей истории России. Не могут не определять и сейчас». Как говорится, все точки над «i» расставлены. Это значит, что условно третий путь — слабого государства, огражденного интересами сильных государств — для России неприемлем и равносилен тому, чтобы стать «добычей».

Из приведенных слов самого Владимира Путина, сказанных накануне его прихода к власти, можно сделать вывод, что мои (и Струве) рассуждения о могуществе и большой стратегии не приписаны ему механически и необоснованно. А если так, то давайте посмотрим, как без пяти минут верховный правитель России предлагал выйти из тяжелейшего кризиса, охватившего все стороны государства и грозившего отбросить Россию во второй, а то и в третий эшелон государств мира. То есть давайте посмотрим, что Путин тогда говорил о большой стратегии реванша.

В первую очередь на фоне очевидных уже тогда больших стратегий могущественных государств и союзов — США, КНР и Евросоюза, а также на фоне тяжелейшего системного кризиса в самой России Путин определяет свою исходную позицию: «Положение действительно сложное. Однако отпевать Россию как великую державу, мягко говоря, преждевременно». В чем со стратегической точки зрения Россия «просела» в 1990-е годы? «На протяжении всех этих лет, — пишет Путин, — мы двигались как бы ощупью, наугад, не имея четких представлений об общенациональных целях и рубежах, которые обеспечат России положение высокоразвитой, процветающей и великой страны мира». В противоположность предшественникам Путин с самого начала заявил, что собирается «предложить народу стратегию возрождения и расцвета России».

Тут надо сделать отступление и провести важное различение, без которого мы все время будем путаться в предмете нашего исследования и перескакивать с одного уровня на другой. Несмотря на то что в рассматриваемой статье Владимир Путин несколько раз говорит о «стратегии», эти слова по большей части никакого отношения не имеют к тому, что принято называть «большой стратегией». Путин в основном ведет речь о «долгосрочной общенациональной стратегии развития», которая имеет прежде всего социально-экономическое измерение, а «большая стратегия» реализуется на уровне взаимоотношений между государствами, борющимися за могущество, то есть представляет собой высший и окончательный уровень стратегии в целом. Воспользуюсь одной из формулировок известного исследователя стратегий Эдварда Люттвака: «Независимо от того, как мы видим большую стратегию — статически, как здание, или динамически, как нечто вроде очень сложно устроенного фонтана, — она представляет собой заключительный уровень, на котором все, что происходит на вертикальном и горизонтальном измерениях, наконец-то сходится воедино, чтобы определить итоги»[14].

В отношении большой стратегии Путин просто заявляет, что она будет. Слова о «возрождении и расцвете России», о возвращении ее в «первый эшелон» государств в статусе мировой державы — это обещание. А в остальном Путин говорит о «долгосрочной стратегии развития», которая должна обеспечить России ресурсы для реализации большой стратегии — стратегии реванша. Впрочем, еще несколько важных слов прозвучали уже тогда, и они дают нам направление для того, чтобы расшифровать основные параметры большой стратегии Путина.

На первый взгляд слова о поиске «своего пути» являются просто полемическим пассажем, направленным против идеологов 90-х годов. Путин даже уточняет, что «простой перенос на российскую почву абстрактных моделей и схем, почерпнутых из зарубежных учебников», а также «механическое копирование опыта других государств» неприемлемы, так как связаны с «чрезмерными издержками». Однако эти слова можно прочесть и по-другому. Не исключено, что уже тогда Путин понимал, что с чрезмерными издержками связан выбор большой стратегии в рамках вообще западного паттерна. Ниже я вернусь к этому предположению.

Итак, фактически пообещав России большую стратегию реванша, Путин возвращается на оперативный уровень и говорит о долгосрочной стратегии, задача которой — преодоление в короткие сроки затянувшегося кризиса и создание предпосылок для быстрого социально-экономического развития страны. Путин настаивает на скорости, так как времени у страны нет. Почему? Потому что большая стратегия, которую собирался реализовывать Путин, неизбежно должна была отразиться, проявить себя в тех изменениях, которые ждали страну, а значит, по этим косвенным признакам не только друзья, но и недруги с конкурентами должны были увидеть: Россия возвращается в «Большую игру» со своей большой стратегией. А это в свою очередь означало раньше времени спровоцировать недругов и конкурентов на контрмеры. Впрочем, это уже разговор о большой стратегии, а мы пока вернулись на оперативный уровень долгосрочной стратегии развития.

Путин пишет в статье, что разработка стратегии развития уже началась и что эта стратегия рассчитана на 15–20 и более лет. Замечу в скобках, что как раз накануне нового 2020 года исполнится 20 лет с того момента, как Путин объявил о разработке стратегии развития. В ее рамках краеугольным камнем является социально-экономическая стратегия роста, которую Путин рассматривает под всеми углами зрения. И делает важнейшую ремарку: «Убежден, что достижение необходимой динамики роста — проблема не только экономическая. Это проблема также политическая и, не побоюсь этого слова, в определенном смысле идеологическая. Точнее, идейная, духовная, нравственная. Причем последний аспект на современном этапе мне представляется особенно значимым с точки зрения консолидации российского общества». Это важнейшее признание. В нем сразу сосредоточено несколько смыслов. Для начала Путин признает, что идеология стране нужна, но с оговоркой, что не «государственная идеология», а идеология, построенная на базовых (традиционных) ценностях, и, опять же, не «государственная», а скорее доминирующая. Предложенная властью (об инициативной роли власти в этих вопросах Путин тоже не забыл упомянуть в статье) и свободно воспринятая большинством. И эта идеология является одним из ключевых условий реализации большой стратегии реванша, потому что только при наличии свободного союза большинства и верховной власти можно выйти на решение таких глобальных задач. Согласитесь, если верховная власть ставит своей задачей возвращение России статуса мировой державы, а большинство населения видит свое будущее в параметрах «маленькой европейской страны», то шансов быть реализованной у такой большой стратегии нет. Именно поэтому я заявляю, что идеология у Путина была с самого начала, с момента его прихода к власти. Просто он отказался от того, чтобы декларировать ее в рамках какого-то единого документа. Подобная декларация в условиях расколотого общества принесла бы больше вреда, чем пользы. Но, с другой стороны, Путин и без бумаги вполне убедительно показал России и всему миру, что идеология у него есть, и все это понимают. Впрочем, именно об этом другие материалы сборника.

Надо признать, что все сказанное о стратегии роста имеет к большой стратегии, призванной обеспечить внешнее могущество, лишь опосредованное отношение. Речь здесь идет о том, что для успешной реализации большой стратегии нужен крепкий тыл. То есть если еще раз ненадолго вернуться к идеям Петра Струве, «оселком и мерилом всей так называемой “внутренней” политики, как правительства, так и партий, должен служить ответ на вопрос: в какой мере эта политика содействует так называемому внешнему могуществу государства?»[15]. Разумеется, как напоминает Струве, внешним могуществом смысл существования государства не исчерпывается. Однако в нашем полном борьбы мире, где выбор стоит между тем, чтобы быть могущественным, и тем, чтобы стать добычей, «в этой внешней мощи заключается безошибочное мерило для оценки всех жизненных отправлений и сил государства, в том числе и его “внутренней” политики»[16].

Повторюсь еще раз: стратегия социально-экономического развития страны имеет к большой стратегии лишь опосредованное отношение, являясь для нее частью фундамента и ресурсом. И у этих стратегий есть принципиальное различие. Если социально-экономическая стратегия является открытой и публичной, поскольку призвана задавать общие правила игры всем участникам, то большая стратегия, напротив, скрыта от глаз не только врагов, но и друзей (которые завтра могут стать врагами в этом жестоком мире). Это в полной мере можно отнести к большой стратегии Владимира Путина. Она для всех является MAGNUM MYSTERIUM.

Можно сказать, что, например, большая стратегия США на виду, и спросить в этой связи, почему Путин хранит свою большую стратегию в тайне? Ответ, как ни странно, простой. Если Путин раскроет секрет своей большой стратегии или хотя бы ее ближние и дальние цели, то он… проиграет. Поскольку успех его большой стратегии зависит как раз от того, насколько она останется тайной для всех. Могу привести конкретный пример, чтобы это обстоятельство стало более понятным. Возьмем Украину и Донбасс. Кто может сказать, что знает планы и стратегию Путина в отношении них? Никто. А если, например, Путин публично заявит, что собирается в обозримом будущем присоединить к России Донбасс, а потом — после периода распада — по частям всю Украину, станет ли проще достигать этих стратегических целей? Конечно, нет, так как все враги, оппоненты и даже слишком осторожные друзья будут понимать, куда направить контрудары, чтобы сломать Путину его «Большую игру». Так что следует признать, что Путин был очень хорошим разведчиком, прошедшим отличную школу.

А теперь мы возвращаемся к Путину накануне 2000 года. Он уже принял решение вернуть Россию в «Большую игру» и, значит, начать реализацию своей большой стратегии. Как я уже говорил, цели для большой стратегии ставятся на основании традиции, а сама она является инструментом достижения цели. Но инструменты эти не заданы изначально для любой страны. Их надо вырабатывать и все время совершенствовать. Так вот, для создания такой большой стратегии нужны были образцы, и я уверен, что сначала Путин выбрал тот, который, условно говоря, был ближе всех. Это была, если обобщенно, «западная» стратегия — та, которая зародилась еще в Римской империи, потом стала фундаментом для европейской, а впоследствии — и сегодня — для американской большой стратегии.

Эдвард Люттвак, обсуждая византийский трактат IX века о военно-морском деле, описывает для контраста именно римскую стратегию: «Выследить основной флот врага и атаковать его всеми имеющимися в распоряжении кораблями, чтобы одержать решающую победу, — такова была единственно достойная цель военно-морского дела для Нельсона[17], как ее сухопутный эквивалент — для Наполеона и Клаузевица, а также для всех, кто следовал им вплоть до нынешнего дня. Эту основополагающую предпосылку разделяли и римляне, жившие в единой империи»[18]. Квинтэссенцией этой «западной» стратегической матрицы стали труды военного стратега Карла фон Клаузевица (1780–1831), которого я уже упоминал. В своем трактате «О войне» Клаузевиц писал: «Война есть не что иное, как расширенный поединок. Если мы захотим охватить мыслью как одно целое все бесчисленное множество отдельных поединков, из которых состоит война, то лучше всего вообразить себе схватку двух борцов. Каждый из них стремится при помощи физического насилия принудить другого выполнить свою волю; его прямая цель — сокрушить противника и тем самым сделать его не способным ко всякому дальнейшему сопротивлению. Итак, война — это акт насилия, имеющий целью заставить противника выполнить нашу волю».

Тут как бы все на своих местах и не требует дополнительных разъяснений. Найти, сокрушить, принудить, подчинить. Единственное, что требуется добавить, это то, что Клаузевиц придавал решающее значение генеральному сражению, которое есть «бой главной массы вооруженных сил с полным напряжением сил за полную победу». Более того, как был уверен Клаузевиц и все, кто следовал по его следам, только великие решительные победы ведут к великим решительным результатам, а «великое решение — только в великом сражении». То есть необходима предельная концентрация всех наличествующих ресурсов — человеческих, материальных и моральных — для того, чтобы одержать победу над врагом в решающем, генеральном сражении. Или, соответственно, потерпеть поражение.

Здесь вполне можно увидеть стратегию США в нынешних обстоятельствах. Концентрация огромных ресурсов — военных и невоенных — в той или иной точке мира, которую американцы присваивают как «зону стратегических интересов США», и нанесение решающего удара. На самом деле в международной политике США пользуются той же стратегией: концентрация ресурсов — политических, финансовых, информационных и т. д. — на одном направлении и «передавливание» ситуации в свою пользу.

Тот факт, что Путин отрицал возможность развития России по зарубежным (подразумевается — западным) моделям и схемам, не противоречит моему предположению о том, что в начале пути он выбрал именно западную стратегию как образец. Просто первоначальный отказ от механического переноса западных моделей на российскую почву подразумевал оперативный уровень и касался прежде всего экономики и внутренней политики. Переход на уровень большой стратегии делал разговор о механических заимствованиях излишним — на уровне большой стратегии совсем другие критерии. К тому же речь шла не о механическом переносе, а о концептуальном восприятии.

Чем подкрепляется мое предположение о первоначальном выборе Путина? Мы все помним, как начиналась «эпоха Путина» в мировой политике. На какое-то время, после небольшой паузы, сложилось впечатление, что у Путина с Западом «медовый месяц». Особенно важен был 2001 год, когда произошли знаковые и оставшиеся в памяти события. Первый «западный» визит в Москву Тони Блэра, выступление Путина в бундестаге на немецком языке и овации тамошних депутатов, летом две встречи подряд с новым американским президентом Джорджем Бушем-младшим. После встречи в Любляне Буш заявил, что заглянул в глаза Путину и увидел в них — как будто с удивлением — душу, а спустя короткое время в Генуе президенты договариваются возобновить диалог по всем векторам взаимодействия. В международных делах повеяло разрядкой и новой эпохой. Потом был страшный для Америки день — 11 сентября, атака террористов и гибель огромного количества людей — и звонок Путина, который стал поводом к беспрецедентному сотрудничеству между Россией и США в борьбе с международным терроризмом. Казалось, Москва и Вашингтон нашли-таки общего врага и отношения между странами пойдут в рост. В ноябре Путин летит с визитом в США, где они с Бушем делают нашумевшее совместное заявление о новых отношениях и о том, что между Россией и Штатами отсутствуют принципиальные идеологические и социально-экономические различия.

Но различия были, и как раз в области большой стратегии. Вашингтон не собирался отказываться от большой стратегии однополярного мира с единственным гегемоном — США, а Путин не только в статье, которую мы анализировали, но уже и в официальных документах (Концепция внешней политики РФ, 2000) зафиксировал цель своей собственной большой стратегии: Россия — великая мировая держава, участвующая в установлении нового мирового порядка. Таким образом, налицо было совпадение целей в стратегиях разных субъектов, а это всегда является основой для конфликта.

«Медовый месяц» с Соединенными Штатами закончился быстро — в декабре того же 2001 года, когда США в одностороннем порядке вышли из Договора по ПРО, который был краеугольным камнем стратегической стабильности. Путин говорил об этом с Бушем на встречах в Любляне и Генуе летом, во время визита в Штаты осенью, разъяснял последствия, пытался втолковать, что это решение разрушит ядерный баланс и похоронит концепцию взаимного сдерживания и что он — Путин — должен будет ответить. Президент России выражал сожаление, но США вышли из договора бесповоротно и без учета аргументов российской стороны.

Я уверен, что именно в том декабре Путин понял, что с Западом России не по пути, хотя «медовый месяц» с Европой длился чуть дольше — до 2003 года. Стало ясно, что Запад по собственной воле не пустит Россию в «клуб великих держав» и что за так раздражавшим Евгения Примакова «менторским» тоном Вашингтона по отношению к России стоит не личная позиция того или иного президента США, а их большая стратегия создания однополярного мира с США в качестве единственного гегемона, когда фактически весь мир объявлялся «зоной стратегических интересов США». И это стало для Путина поводом, чтобы снова задуматься о большой стратегии, притом что цель ее оставалась прежней: возвращение России признанного статуса великой державы и ее непосредственное участие в формировании нового — многополярного и более справедливого — мирового порядка. Однако понимание того, что Запад не видит Россию своей равноправной частью, еще не означало отказа от западной — то есть по происхождению римской — большой стратегии как образца. В смене образца сыграли роль другие факторы.

Что же заставило Путина отказаться от западного паттерна в формировании своей большой стратегии? Первоначальным импульсом, скорее всего, стало разочарование Западом, осознание того, что Запад эгоистичен и никогда не допустит Россию как равноправного партнера к формированию новой архитектуры международного порядка. Но это, хоть и принципиально важные, — эмоции. Что касается большой стратегии, то в рамках западного паттерна следовало начать подготовку к симметричному ответу. То есть в рамках западной — римской — стратегии надо было готовиться к тому, чтобы вернуться в число мировых держав вопреки желанию Запада — «продавить» Россию в первый эшелон государств. Тут невольно вспоминается опыт Петра Великого (в симпатиях к нему Путин неоднократно признавался), который не только «прорубил окно» (подчеркну: не открыл дверь, а «прорубил окно») в Европу, но и силой заставил тогдашний Запад считаться с интересами России. Однако тут же возникает вопрос: какой ценой? Во-первых, путем прямого военного столкновения, а во-вторых — ценой невероятного перенапряжения всех сил страны и фактически репрессий. В целом схожим путем шел к статусу мировой державы спустя двести с лишним лет Сталин — и тоже ценой страшного перенапряжения на грани гибели всей страны и репрессий.

Такой путь Путин считал неприемлемым. Сначала по умолчанию, а потом и открытым текстом президент России заявлял, что хочет модернизировать страну и вернуть ей статус мировой державы без репрессий и без перенапряжения сил, которого народ может просто не выдержать. Однако при этом Путин не мог не осознавать слабость России. Симметрично противостоять Западу в начале нулевых годов Россия была не в состоянии. Из того, с чем Запад не мог не считаться, оставалось только ядерное оружие. И оно было едва ли не единственным аргументом. Впрочем, уже предшественник Путина пытался разыграть эту карту, пусть и весьма безалаберно: в военной доктрине 1995 года упор делался как раз на стратегические ядерные силы и была впервые сформулирована возможность нанесения первыми ядерного удара в случае исчерпания других ресурсов для сохранения независимости и суверенитета России. Такого даже СССР себе не позволял.

В том состоянии, в котором Путин принял Россию — расколотость общества, оккупированная и разрушенная экономика, деморализованная и плохо вооруженная армия, — реализация большой стратегии в рамках западного паттерна означала столкновение с Западом «лоб в лоб», то есть начало «горячей» войны с высокой вероятностью (как раз учитывая слабость России) быстрого перехода в стадию ядерного конфликта. Не думаю, что Путин хоть на секунду рассматривал такой вариант как возможный, хотя бы потому, что он вообще человек не очень воинственный. С другой стороны, дела могли сложиться таким образом, что иного выхода и не оставалось бы. А мы помним отношение Путина к тому, что может случиться глобальная ядерная катастрофа, в которой погибнет весь мир: «Зачем нам мир, если в нем не будет России?»

Здесь я хочу сделать одно допущение, которое не смогу доказать, но которое поможет объяснить отказ Путина от западной стратегической модели и поиск им альтернативных образцов. Я понимаю, что Путин не мог в то время прочесть книгу Рене Жирара «Завершить Клаузевица», которая вышла только в 2007 году и стала для этого философа и богослова своего рода завещанием. Но я вполне могу предположить, что Путин увидел в трактате Клаузевица «О войне» — базовом для понимания большой стратегии Запада — то же, что увидел там Рене Жирар: «Возможный конец Европы, конец западного мира и мира в целом»[19]. Этот апокалиптический вывод Жирар сделал из того концепта «абсолютной войны», на который указал, но от которого ушел Клаузевиц. Для того чтобы увидеть «формулу апокалипсиса» в книге Клаузевица, достаточно прочесть ее из дня сегодняшнего как актуальный, а не исторический текст, не утешая себя просвещенческой верой в то, что «худшего можно еще избежать и что “сдерживание” будет неизменно торжествовать»[20]. Напомню, что писал Клаузевиц: «Война является актом насилия, и применению его нет предела; каждый из борющихся предписывает закон другому; происходит соревнование, которое теоретически должно было бы довести обоих противников до крайностей». То есть в условиях «чистой», «абсолютной» войны до полного взаимоуничтожения. «Дайте в руки воюющим ядерное оружие, — «завершает» Клаузевица Рене Жирар, — и не будет больше не только самой этой группы, но и целой планеты»[21].

Есть у Клаузевица в начале первой главы место, где он пытается доказать (сам испугавшись бездны, в которую заглянул), что в реальной жизни «абсолютная» война невозможна, но в XXI веке мы понимаем, что это не так. «Совершенно иная картина, — пишет этот великий стратег почти двести лет назад, — представляется в том случае, когда мы от абстракции перейдем к действительности. <…> Мы представляли себе одну сторону такой же, как и другая. Каждая из них не только стремилась к совершенству, но и достигла его. Но возможно ли это в действительности? Это могло бы иметь место лишь в том случае:

1) если бы война была совершенно изолированным актом, возникающим как бы по мановению волшебника и не связанным с предшествующей государственной жизнью;

2) если бы она состояла из одного решающего момента или из ряда одновременных столкновений;

3) если бы она сама в себе заключала окончательное решение, то есть заранее не подчинялась бы влиянию того политического положения, которое сложится после ее окончания».

Ну так нам в XXI веке нетрудно представить себе эти «условия апокалипсиса» выполненными. Если: 1) роль волшебника исполняет искусственный интеллект; 2) решающим моментом становится взаимный — то есть одновременный — ядерный удар; 3) после него никакой политики уже не будет, то есть это именно «окончательное решение». Для всей планеты.

Если предположить, что Путин именно в таком апокалиптическом свете воспринимал возможный ядерный конфликт между Россией и США и при этом понимал, что симметричный — в логике западного, римского паттерна — ответ Западу неизбежно приведет к этому конфликту, то он должен был искать альтернативу. А для этого в свою очередь нужно было выйти не только из западного паттерна, но и за границы западной ментальности — осознать новую идентичность. Возможно, евразийскую, но это будет позже.

О том, когда Путин разочаровался в Западе, спорят до сих пор и будут спорить. Кто-то говорит, что еще в 1990-х, кто-то — что в 2014–2015 годах. Мне кажется, что этот момент для Путина наступил в декабре 2001-го. Тогда, когда США, не реагируя (!) на аргументы Путина, вышли из договора по ПРО. Хотя не исключено, что и раньше, ведь Штаты не скрывали своего желания выйти из договора, нарушая тем самым баланс ядерных сил и в перспективе делая Россию не только слабой, но и уязвимой, а то и беззащитной. Так что я не знаю, что на самом деле увидел Буш-младший в глазах Путина (говорил, что душу), но догадываюсь, что сам Путин в глазах американского президента увидел войну. А не дружбу, сотрудничество и единство, которые были лишь на словах. И как только Путин понял, что война — «горячая», «холодная», экономическая, кибернетическая, информационная, гибридная или иная — это лишь вопрос времени, именно время стало для него главным ресурсом и главной задачей. Нужно было время для того, чтобы изменить баланс сил и достичь цели. Поэтому начало возвращения России на мировую арену в качестве ведущего игрока прошло под лозунгами князя А. В. Горчакова (1798–1883): «Россия сосредотачивается», и П. А. Столыпина (1862–1911): «Дайте Государству 20 лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России».

Дело было за малым. Надо было выбрать другую — вне рамок западного паттерна — большую стратегию, чтобы остановить гегемонистские устремления США и при этом вернуть Россию в клуб великих держав. Но начать надо было с другого — с самоопределения. Отказавшись от западного уклона, следовало восстановить равновесие внутри себя. И простой перенос активности на Восток (Китай, Индия), как предлагали многие авторитетные политики и эксперты, не решал эту проблему, так как менял один уклон на другой — западный на восточный. Для того чтобы маятниковая дипломатия принесла стратегический успех, нужно было сначала найти центр тяжести. И тут я сделаю еще одно предположение, которое необходимо для придания теме метафизического и даже отчасти религиозного измерения. Общеизвестен тот факт, что в самом начале своего пути верховного правителя России Путин посетил в известной всему православному миру Псково-Печерской лавре прозорливого старца отца Иоанна (Крестьянкина). Известно также, что Путин провел в келье отца Иоанна много времени. Менее известен тот факт, что после долгой беседы невероятно уставшим выглядел именно отец Иоанн, а не Владимир Путин. Это значит, что говорил в основном старец, а не президент. А раз так, то мы можем предположить, что среди прочего Путин мог спросить у отца Иоанна совета (а зачем еще православные люди ходят к старцам?) как раз насчет того, в какую сторону лучше вести Россию — на Запад или на Восток? Если Путин спросил об этом отца Иоанна, то из того, что известно о взглядах старца, можно предположить, что он посоветовал не водить Россию ни туда, ни туда. Божественный замысел о России и ее призвании заключается в ней самой. Так что надо прекратить качаться то на Запад, то на Восток и обрести духовное равновесие, став обеими ногами посреди России и сделав ее центром тяжести и, соответственно, точкой равновесия мира. А сделать это можно только опираясь на двухтысячелетнюю традицию православия, то есть на традиционные ценности.

О содержании той знаменательной первой беседы с отцом Иоанном Владимир Путин когда-нибудь расскажет сам. Или не расскажет. Но факт остается фактом: разочаровавшись в Западе, то есть будучи обманутым им, Путин не повел страну на Восток. Сохраняя традиционную для России многовекторную дипломатию, Путин решил «вернуться домой», в Россию, и оглядеть мир с этой оптикой. Именно утверждение России в центре Евразии (на языке классической геополитики — хартленда) придало ее положению устойчивость и сбалансированность. На самом деле Путин, уйдя от всяческих уклонов и «переделывания» страны, утвердил Россию в самом центре перекрестка между Западом и Востоком, Севером и Югом.

Интересно отметить, что утверждение Путиным России в ее евразийской самости (евразийском доме) не вызвало широкого отклика у российской интеллектуальной элиты (речь даже не о насквозь прозападной «интеллигенции»), за единичными исключениями. И это несмотря на то, что изменение геополитического позиционирования России было отмечено не только в риторике и повестке, но и в официальных документах.

Давайте посмотрим на то, как менялись формулировки внешнеполитических задач в «концепциях внешней политики Российской Федерации» на протяжении полутора десятков лет. Помня при этом, что Путин всегда лично принимает участие в подготовке таких стратегически важных документов и сам делает последнюю редакцию. В Концепции внешней политики, подписанной Путиным летом 2000 года, отражен как раз тот подход в рамках западного паттерна, а котором я писал выше. С одной стороны, «не оправдались некоторые расчеты, связанные с формулированием новых равноправных, взаимовыгодных, партнерских отношений России с окружающим миром, как это предполагалось <…> в 1993 году». Причем эта ситуация описывается в формате «новых вызовов и угроз национальным интересам России». А далее указывается конкретный «адрес» этой угрозы: «Усиливается тенденция к созданию однополярной структуры мира при экономическом и силовом доминировании США. При решении принципиальных вопросов международной безопасности ставка делается на западные институты и форумы ограниченного состава…».

Что же предполагается сделать, чтобы противостоять указанной угрозе в 2000 году? Ответить симметрично, то есть, несмотря на встречное движение (давление) Запада, ставится задача: «Обеспечение <…> прочных и авторитетных позиций в мировом сообществе, которые в наибольшей мере отвечают интересам Российской Федерации как великой державы». Приходится признать, что стремление вернуть Россию в разряд мировых держав на фоне движения США (и Запада в целом) к мировой гегемонии напоминает движение двух поездов навстречу друг другу по одним и тем же рельсам. Кстати, в Концепции внешней политики 2000 года еще указывается, что «Россия будет добиваться сохранения и соблюдения Договора от 1972 года об ограничении систем противоракетной обороны — краеугольного камня стратегической стабильности».

Однако в последующих редакциях Концепций внешней политики формулировки, по которым можно обнаружить скрытые параметры большой стратегии Путина, меняются. Во-первых, уже в 2013 году исчезает определение России как «мировой державы». И это, конечно, симптоматично. Разумеется, Путин — и это показывает вся история последних 20 лет — не отказался от своей цели, сформулированной еще 30 декабря 1999 года накануне прихода к власти. Просто большая стратегия начала меняться, но об этом ниже. А пока вернемся к текстам Концепции внешней политики. Отмечу, что поменялось формулирование геополитического положения России. Это к вопросу о возвращении в свой «евразийский дом», поиске центра тяжести и, соответственно, равновесия. Уже в Концепции внешней политики в редакции 2013 года появляются новые концептуальные формулировки: «Внешняя политика России… характеризуется последовательностью и преемственностью и отражает уникальную, сформировавшуюся за века роль нашей страны как уравновешивающего фактора в международных делах и в развитии мировой цивилизации». Следует признать, что два этих характерных изменения — исчезновение «мировой державы» как цели и подчеркивание уравновешивающей роли России в мире — говорят о том, что в указанный период Путин не только вышел за рамки западного паттерна и даже западной ментальности, но уже нашел новый исторический образец, на который можно было опереться для реализации своей большой стратегии.

Но сначала еще о двух моментах, которые отразились в Концепциях внешней политики в редакциях 2000, 2013 и 2016 годов. Во-первых, подтверждая сказанное выше, хочу отметить, что в Концепции внешней политики 2000 года речь при формулировании вопросов безопасности на нашем континенте идет о двух субрегионах — евроатлантическом и азиатско-тихоокеанском. И хотя Россия упоминается один раз как крупнейшая евразийская держава, получается (при такой дихотомической структуре континента), что она вынуждена сделать выбор и примкнуть либо к евроатлантическому Западу, либо к азиатско-тихоокеанскому Востоку. Об этом я писал в январе далекого 2003 года, подводя итоги внешнеполитического 2002 года[22]. Россия должна была отказаться от подобного ложного выбора и стать самостоятельным центром тяжести. Уже в Концепции внешней политики 2013 года кроме указания на историческую роль России как уравновешивающего фактора появляется свое собственное место нашей страны в геополитической структуре континента: речь идет о «евроатлантическом, евроазиатском и азиатско-тихоокеанском пространствах». Таким образом, утверждается срединное положение России в трехчленной структуре континента как центра равновесия.

Во-вторых, хочу отметить, что уже в 2003 году в той же статье, говоря о сетевой империи, я фактически описал принципы «сетевой дипломатии», а также устройство и преимущества того, что в Концепции внешней политики 2013 года было названо «сетевыми альянсами». А уже после подтверждения этих ключевых понятий в Концепции внешней политики 2016 года они стали предметом рассмотрения в научном сообществе[23]. В этой же статье я увязал сетевые инструменты внешней политики с укреплением суверенитета. Что важно, укрепление суверенитета не только для России, но и для всех ее партнеров (мы еще вернемся к этому положению) в сетевых альянсах: «География отходит на второй план (вспоминаем БРИКС с его разбросом по трем континентам. — А. К.). Основным становится политическое и экономическое взаимодействие. Что касается “силы”, то одним из принципов функционирования “сети” (в Концепции внешней политики 2013 и 2016 годов — сетевых альянсов. — А. К.) является взаимоусиление партнеров, своего рода взаимное делегирование силы. <…> Все международные акторы, которые входят в зоны интересов или влияния имперского центра, являются самодостаточными, суверенными членами коммуникационной системы, в повышении самодостаточного веса и качества которых заинтересован имперский центр. <…> Только в том случае, если участники сети обладают самостоятельной ценностью, становится жизнеспособной вся имперская сеть и получает пространство для маневра имперский центр…» Там же в полном соответствии с выводами данной работы я сформулировал, почему для России жизненно важным было это «пространство для маневра»: «Надо помнить, что включение в геополитические и геоэкономические “сети” не является самоцелью. Прежде всего это должно дать России время и ресурсы для восстановления себя как самостоятельного центра силы… Кроме того, включение в различные “сети” будет содействовать укреплению суверенитета России…»

Наконец, в-третьих, хотелось бы указать на одно существенное — возможно, историческое — последствие возвращения России в свой «евразийский дом». Трехчленная меридианная геополитическая архитектура континента[24] помогла России поменять оптику и увидеть Европу как «среднего размера полуостров на западной окраине Большой Евразии». Такая формулировка может вызвать улыбку, но лишь до поры до времени. Давайте взглянем на встречные стратегии Европы и России, которые стали видны буквально в последние десятилетия. Европа, подстрекаемая Соединенными Штатами, активно выстраивала между собой и Россией «санитарный кордон», то есть пояс буферных государств от Балтийского до Черного (на самом деле хотела до Средиземного) моря. Так сказать, отделить «цивилизацию» от «орды». Европоцентричное сознание европейцев создавало иллюзию, что они «отделили» Россию, а на самом деле — «отделили себя».

Россия на этот раз поступила симметрично. Контригра Путина заключалась, во-первых, в том, чтобы создать сетевые альянсы с ключевыми государствами Большой Евразии, особенно на восточном и южном направлениях. Во-вторых, Путин смог — в прямом смысле на контригре с США и их «арабской весной» — не просто вернуть Россию на Ближний Восток, но и получить там серьезное влияние, включая страны Персидского залива. Это уникальный и очень показательный с точки зрения большой стратегии эффект: на Ближнем и Среднем Востоке мы дружим и сотрудничаем со всеми, даже с теми, кто между собой «не дружит». Но главное в другом. Закрепившись в Сирии (и укрепив ее саму), создав особые отношения с Турцией (поддержка Эрдогана против госпереворота) и с Египтом (поддержка Ас-Сиси против последствий «арабской весны»), наладив тесные оперативные отношения с Израилем, Путин фактически создал предпосылки для альтернативного — зеркального — европейскому «санитарного кордона» от Черного моря (включая проливы) до Красного (включая Суэц), отделяющего Европу от Большой Евразии.

Судите сами: Россия приняла пожелавший вернуться домой «авианосец» Крым; на другом берегу Турция; потом Сирия с нашими базами; дальше на юг, не считая замкнутых у моря Ливана и Израиля, Египет. Кстати, не будем забывать, что именно через этот «кордон» мог бы проходить транзитный коридор от Тихого океана до Атлантического, который в противном случае будет проложен через территорию России по суше или Севморпути. Но геополитическая структура Евразии состоит теперь, напомню, не из двух (Евроатлантики и АТР), а из трех субрегионов, включая евразийский. Конечно, это задел на будущее, но Европе уже сейчас стоит вспомнить путинское предложение о едином пространстве от Лиссабона до Владивостока. В обозримой перспективе Европа окажется перед выбором: либо стать заморской колонией для США, либо вступить в стратегический союз с Большой Евразией. Вот так перевернулась шахматная доска. В самом начале XXI века Россия должна была выбирать между Западом и Востоком, а сейчас этот выбор стоит перед Европой, которая тогда нами воспринималась как Запад.

Теперь вернемся к основной теме. Итак, выйдя за границы западного (римского) паттерна как образца для своей большой стратегии, Путин нашел другой источник и тоже — для него лично — недалеко. Это восточная — точнее, по происхождению китайская — стратегия, которая насчитывает несколько тысяч лет и которая была знакома Путину в рамках его занятий — очень серьезных, как известно, в том числе философских — дзюдо (но к дзюдо еще вернемся).

Мое предположение о том, что Путин не понаслышке знаком с китайской военной стратегией, которая одновременно является стратегией власти, точнее — властвования, основывается не только на анализе большой стратегии, но и на конкретных известных эпизодах. Так, например, на ПМЭФ в 2019 году Путин цитировал древнюю китайскую пословицу: «Сидя на вершине горы, наблюдать за схваткой двух тигров»[25]. Эту пословицу мы находим в качестве иллюстрации к одной из стратагем (девятой) из знаменитого древнего трактата «Тридцать шесть стратагем». Важно отметить, что Путин привел эту пословицу в ответ на вопрос о торговой войне США и Китая, контекст которого полностью вписывается в эту девятую стратагему под названием «с противоположного берега наблюдать за пожаром»: «Пусть в стане врага назревает разлад и растет неотступно смута. Нужно держаться от этого вдалеке и ждать, когда наступит крах. Взаимные распри и взгляды, полные ненависти, верный знак того, что враг сам себя погубит»[26]. Еще более характерен смысл этой стратагемы по знаменитой и таинственной «Книге Перемен» («И цзин»): «Главным качеством мудрого и здесь предстают терпение и настойчивость. Иньские черты здесь обозначают деятельную пассивность мудрого, умеющего выждать “благоприятный момент для возведения князей” и не предпринимающего суетных действий…». Это толкование как нельзя лучше резонирует с тем образом Владимира Путина, который известен всему миру. И, конечно, как тут не вспомнить такую категорию современной политики, как стратегическое терпение (она, как кажется, напрямую пришла в современный политический язык из древнего китайского канона).

Раз уж я начал с конкретного примера, приведу еще одну из стратагем власти в Китае в изложении историка, философа, переводчика древних китайских текстов В. В. Малявина: «Власть в Китае проистекает из способности “сделать паузу”, принять ситуацию во всей ее неопределенности и посредством внешней уступчивости, своего отсутствия в деле выказать свою предельную жесткость и непреклонность. Поэтому власти в Китае всегда сопутствует тайна. Политика видимая — это всегда дымовая завеса; она формируется тем самым “церемониалом”, который призван прикрывать “внутренние интересы”»[27]. Здесь про Путина чуть ли не каждая фраза, особенно если воспринимать их в международном контексте. Сделать паузу? Это не из Сомерсета Моэма, который в романе «Театр» советует актеру: «Взял паузу — держи!» У Путина это действительно часть его стратегического арсенала. Я не помню другого политика, про которого все мировые СМИ давали бы такого рода заголовки: «О чем молчит Путин?» Это та черта, которую Путин, скорее всего, почерпнул из восточного (китайского) искусства стратегии через дзюдо: надо дать ситуации проявить себя, увидеть ее — пусть незначительные и малозаметные — изменения, чтобы понять/почувствовать ее динамику, а потом мгновенно реагировать. На самом деле чем позже — тем лучше: ситуация проявит себя, противники приоткроют свои намерения… Сама мягкая манера Путина говорить, его кошачья (для большинства все-таки как у леопарда, хотя леопард не перестает от этого оставаться кошкой) походка дзюдоиста создают тот образ уступчивости, за которым кроются жесткость и непреклонность. Я думаю, многие западные лидеры, которые все живут «вовне», обманутые внешней мягкостью российского президента, натыкались потом на «бетонную стену».

Главное, что Путин нашел в восточной (китайской) стратегии, — иную философию войны и иную философию победы. У меня нет задачи излагать здесь детально китайскую стратегию войны и власти, поэтому я отмечу только те ее параметры, которые, на мой взгляд, не могли не обратить на себя внимания со стороны Путина. Прежде всего повторю, что Владимир Путин не воинственный человек, то есть он не из тех «милитаристов bona fide из числа поклонников ницшеанской “воли к власти”, для которых сам по себе мир, то есть способность людей жить в согласии друг с другом, является “неразрешимой загадкой”»[28]. Путин сам неоднократно говорил о том, что у него — и у России — нет врагов. Есть друзья, есть партнеры и есть, конечно, конкуренты, но с ними желательно не воевать, а договариваться, то есть искать компромиссные, не конфронтационные решения. Важно, что эти слова Путин не раз связывал с философией дзюдо, в основе которой, даже судя по высказываниям основателя этого вида боевого искусства и безусловного авторитета для Путина японского мастера Дзигоро Кано, лежит китайская по происхождению, но также и японская наука (а в данном случае и искусство тоже) стратегии. «Будучи последователем самурайских традиций, доктор Кано в своих теоретических разработках отталкивался от идей дзенского патриарха 17-го века Такуана, изложенных в двух секретных трактатах, переданных основателю школы Кито-рю»[29]. О китайском происхождении джиу-джитсу, из которого выросло дзюдо, говорит и одна из версий появления этой борьбы в Японии: «Первая гласит, что родиной джиу-джитсу является Китай, а проникновение на острова связывается с прибытием в Страну цветущей сакуры монаха по имени Чэнь Юаньбин. Покинув Китай из-за террора со стороны династии Мин, он нашел пристанище в одном из монастырей Эдо. Жил скромно, избегал шума и суеты. Обучал детей знатных вельмож китайской каллиграфии и философии, переводил классиков китайской литературы. Изредка путешествовал, рисовал монотонные пейзажи, но главное — обучил нескольких самураев технике боя, что и послужило распространению джиу-джитсу в Японии»[30]. Обратим внимание на слова «обучал китайской философии и переводил китайских классиков», ведь именно китайские философы и особенно классики были основоположниками китайской науки стратегии.

Даже основные пять принципов дзюдо, применяемые в повседневной жизни, как будто выписаны из древних китайских — и тоже секретных, написанных для властителей и хранившихся в тайных обществах — трактатов по стратегии:

1. Внимательно наблюдай за собой и обстоятельствами собственной жизни; внимательно наблюдай за другими людьми; внимательно наблюдай за всем окружающим.

2. Владей инициативой в любом начинании.

3. Осмысливай полностью, действуй решительно.

4. Знай, когда надо остановиться.

5. Придерживайся среднего между радостью и подавленностью, истощением и ленью, безрассудной бравадой и трусостью.

На самом деле можно ограничиться в нашем очерке раскрытием этих пяти принципов в контексте китайского стратегического паттерна, поскольку Путин наверняка с ними знаком. Возьмем, к примеру, пятый принцип, который звучит для нашего уха наиболее непривычно. Тут речь не просто о том, чтобы избегать во всем крайностей. В конфуцианской традиции, оказавшей большое влияние на искусство стратегии, одним из определений нравственного идеала было «срединность и согласие». В начальных строках древнего китайского трактата «О человеческом существе» сказано: «Самое ценное в человеческой сущности — срединность и гармоничность»[31]. Как раз способность «идти срединным путем», то есть реализовать высшую гармонию и покой духа, была необходимым условием применения стратегии, то есть это одно из основных качеств настоящего мудрого стратега, которое позволяет ему «владеть ситуацией». Согласие, о котором говорят древние китайские философы, имеет и вполне практическое значение, даже в большой стратегии. Идеал согласия — как музыкальная гармония, которая превосходит логику тождества и различия и поэтому исключает конфронтацию. В музыкальной гармонии все звуки — разные, и в то же время все они — одно; нет «плохих» и «хороших» звуков. Более того, музыкальная гармония возможна, только если есть все эти разные звуки. Условием гармонии является разнообразие, следующее законам согласия и срединности. Благородный муж у Конфуция «находится в согласии, но никому не уподобляется». Это один из принципов конфуцианства, который имеет вполне конкретные последствия для сегодняшних больших стратегий России и Китая. Идеальный человек у Конфуция, находясь в согласии, свято ценит свою индивидуальность, идентичность, но при этом ценит и поддерживает разнообразие жизни. То есть это две стороны одной медали: стремление оставаться самим собой и признание такого же стремления других. Это едва ли не краеугольный камень подлинной, без политесов, большой стратегии Путина[32], и здесь Китай является его принципиальным союзником: декларирование права другого быть другим и, как следствие, невмешательство во внутренние дела друг друга, отказ от навязывания друг другу своих моделей существования и своих образов будущего.

Тут же можно вспомнить альтернативу благородному мужу у Конфуция — «низкого человека»… и наши 90-е: «Низкий человек любит уподобляться другим и не умеет быть в согласии». Тем самым низкий человек «становится виновником людской разобщенности и, следовательно, всех противостояний и усобиц в обществе»[33].

И еще несколько слов о принципе «срединности» — принципе дзюдо, принципе древнекитайского искусства стратегии и… большой стратегии Путина. Для китайской стратегии принципиально важно не только определение соотношения сил и обстоятельств, но и контроль над этим соотношением, то есть за «обстановкой» или «ситуацией». Для обозначения этого контроля применяется термин цюань, который трактуется как «достижение пути срединности в переменах мира». Вспомним, опять же, пятый принцип дзюдо. Однако этот же термин цюань в древних источниках имел отношение к «уравновешиванию», и тут мы вспоминаем эволюцию позиционирования России в мире при Путине: от «великой державы» (собственно реванш) в 2000 году к «уравновешивающему фактору» в международной политике в 2013-м и далее. Замыкая круг, скажу, что в термине цюань «уравновешивание» ситуации через, соответственно, контроль над ней равнозначно обладанию властью или господству[34]. Это и есть один из базовых принципов китайской стратегии — отойти (обойти), отступить (уступить), чтобы победить. И тут напомню о главном принципе дзюдо, которое есть «гибкий путь», и о словах самого Путина: «Практика схватки допускает и компромисс, и уступки, но возможны они только в том случае, если это путь к победе»[35].

Теперь посмотрим на первый принцип Дзигоро Кано — внимательно наблюдай. Тут речь идет о знании «ситуации», соотношения сил или положения вещей, то есть, собственно, о предмете стратегии: «Предмет стратегии — непрерывно меняющаяся конфигурация сил, которую невозможно свести к формулам и правилам. Познание соотношения сил, или того, что в Китае называли условием властвования (цюань), требует превзойти одномерность формального анализа и перейти к системной оценке действительности. Стратегия — это не просто действие, а действие “с двойным дном”, включающее в себя свою противоположность, как бы “противотечение”»[36].

В продолжение толкования первого принципа Дзигоро Кано. Разработка стратегии начинается со сбора информации об обстановке. Этот тезис кажется банальным, но в Китае все банальное зачастую оказывается предельно глубоким. Китайские стратеги идут не тем путем, что европейцы, и именно эти отличия мы видим в принципах работы Путина. В военном каноне Сунь-цзы стратегическое знание начинается с получения конкретной информации, которая как раз и складывается из знания себя и наблюдения за людьми и окружающим миром, из донесений лазутчиков (разведка) и разных специальных сведений. Все эти данные мудрый стратег должен знать досконально. Однако тут же возникает вопрос: есть ли предел этой «тщательности», то есть конкретизации и детализации обследования ситуации? Сунь-цзы говорит, что сам секрет победы начинается со все более тонкого, углубленного изучения обстановки и обстоятельств действия вплоть до мельчайших нюансов. Напомню, что не только интерпретаторы деятельности Путина, но и его соработники всегда отмечали, я бы это назвал, стратегический интерес президента к мельчайшим деталям в исследовании любой ситуации. А ведь Сунь-цзы считал, что из двух противников побеждает тот, кто способен «рассчитать больше» и в итоге составить более тщательный план.

Однако несмотря на то, что от способности «рассчитать больше» зависит едва ли не победа, стратегическое зрение включается позже. Погружение в детали на определенной ступени перерождается, детали уходят на периферию сознания, мудрый стратег достигает максимального бодрствования духа, которое — то же, что «пустота». Вот как в книге Путина и его товарищей Василия Шестакова и Алексея Левицкого описывается это состояние со слов японского дзенского патриарха XVII века Такуана: «внутренняя “пустота”, рассеянное сознание, не сконцентрированное ни на чем, непоколебимое спокойствие, предельное самообладание — качества, обеспечивающие адепту боевого искусства успех»[37]. Скажу только, что мастер боевых искусств перед боем — это тот же стратег перед битвой. Собственно, сам Путин не раз говорил, что в основе успеха мастера дзюдо лежат знания о себе и о противнике, которые позволяют «знать заранее, действовать на опережение».

Результатом накопления информации о ситуации становится переход на следующий уровень, на котором «решающее значение имеет способность вырабатывать синтетически всеобъемлющее видение, или, как сказано в книге «И цзин» («Книге Перемен»), «великое видение», которое превосходит и включает в себя все частные перспективы созерцания. Достижение этого идеала предполагает умение сводить воедино различные виды информации, сопоставлять отдельные факторы и выводить из этого общее и притом уникальное качество ситуации, ее, так сказать, символический тип»[38]. Исследователи китайского искусства стратегии не раз указывали на то, что в древних трактатах авторы ничего не говорят о том, каким образом конкретизация и детализация переходят в целостное постижение действительности и создают пространство для стратегического действия. От себя хочу добавить, что для этого перехода нужны два условия: на выходе с первого уровня и на входе на второй — от стратегического знания к стратегическому видению.

Первое условие, связанное с вопросом о пределе «тщательности», можно обозначить понятием «избыточность». Нужно не просто владеть всей необходимой информацией об остановке и противнике — ее должно быть больше, чем, как нам кажется, необходимо. Информация об обстановке должна быть избыточной и включать такие «мелочи» и детали знаний о событиях и людях, которые заведомо кажутся излишними. Именно такое «избыточное» знание позволяет стратегу начать «чувствовать» ситуацию и противника и, соответственно, просчитывать вектор ее возможного изменения в свою пользу после совсем, казалось бы, небольшого, точечного воздействия на нее внешних факторов.

Второе условие, определяющее возможность и качество входа на уровень стратегического видения, связано со способностью стратега к видению «целостности». Как пишет В. Малявин: «Знание китайского стратега предстает в своем роде парадоксальным сочетанием предельной сосредоточенности на “текущем моменте”, безупречного “соответствия обстановке” и полной открытости миру и даже, точнее, открытости сокровенному зиянию Пустоты. Безупречная точность каждого действия обеспечивается наиболее “далеко идущим“ планом, неким предельным замыслом, превосходящим все мыслимые понятия»[39]. Эта полная открытость миру возможна только у того стратега, ментальные карты которого соразмерны ситуации, а если твой «предельный план» — новая архитектура мирового устройства, то ментальные карты у тебя должны быть соразмерны земному шару. Только тогда стратег способен не только видеть целиком «театр военных действий», но и то, что находится за его пределами и воздействует на него как бы извне и даже как бы «случайно». Более того, все находящиеся на таком — в пределе равном земному шару — «театре военных действий» акторы должны быть для мудрого стратега персонализированными, то есть должны быть субъектны. В противном случае, когда правитель путает страны и континенты (как в одной известной стране, мнящей себя империей), уподобляясь древним римлянам, для которых все неримляне были одинаково безликими и безголосыми варварами, никакого шанса достичь успеха в реализации своей большой стратегии, даже если она исчерпывается «жандармскими» параметрами, у него нет. Хотя бы потому, что каждый из этих субъектов на «театре военных действий» и вне его является потенциальным противником, и даже самый на первый взгляд маленький и незаметный из них может стать участником противной коалиции, и именно его, казалось бы, ничтожный вес может склонить чашу весов на ту или другую сторону. Как мышка в сказке про репку[40].

Здесь я бы хотел подчеркнуть особую «китайскость», или, если хотите, «восточность» (потому что и «японскость» тоже) приведенных выше параметров стратегического знания и «великого видения». Дело в том, что традиционные восточные стратегии изначально отвергают так называемый принцип «бритвы Оккама», который лежит в основании западного, римского по происхождению, стратегического подхода. Напомню, «бритва Оккама», в простейшем изложении выглядит так: если некое явление может быть объяснено двумя способами:

• через привлечение сущностей (факторов, фактов) A, B и C;

• через сущности A, B, C и D,

и при этом оба способа дают одинаковый результат, то следует предпочесть первое объяснение, так как сущность D в этом примере лишняя, избыточная. «Не следует множить сущее без необходимости», — говорил монах-философ Уильям Оккам, развивая западный паттерн, идущий уже от Платона и Аристотеля, с его принципом достаточного основания. Таким образом, принцип «бритвы Оккама» отражает базовый вектор западного паттерна на упрощение[41]. В восточном паттерне принцип другой: действие может быть простым, а знание, на котором оно основано, должно быть сложным. Даже в приведенном описании принципа бритвы Оккама воспитанный в восточной традиции мудрый стратег не только не отвергнет сущность (фактор, факт) D, но и добавит E и F, что, как часто случается, позволит по-иному увидеть A, B и C и в результате получить стратегическую инициативу. Западная наука только во второй половине XX века пришла к новой «науке о сложности», которая приближается к синтетическому нелинейному знанию[42].

Есть еще пара параметров китайской стратегии, отраженных в принципах дзюдо, хорошо известных Владимиру Путину. Наблюдение за собой, наблюдение за другими (противниками) и за окружающей обстановкой, помноженное на тщательное обдумывание, позволяет получить инициативу. В трактате Сунь-цзы используется понятие ши (из древнейшего даосского канона «Дао дэ цзин») — «сила, которая дает завершение вещам». У Сунь-цзы это понятие обозначает «некий исподволь наращиваемый искусным полководцем или, можно сказать, вызревающий благодаря его действиям стратегический потенциал обстановки, непостижимую для ограниченного субъективного ума “силу обстоятельств”»[43]. Мудрый стратег умеет создать стратегическое преимущество из быстро меняющегося соотношения различных факторов и из поведения всех участников противостояния и в результате, воспользовавшись «потенциалом обстановки», одерживает победу как бы без видимых усилий, «в силу обстоятельств». Этот «потенциал обстановки», согласно Сунь-цзы, разряжается в одном ударе, который «наносится накоротке», то есть стремительно и неотразимо, без возможности для противника провести уклоняющий маневр. Для того чтобы лишить противника возможности уклониться, надо использовать его собственный замысел и его собственную энергию и инерцию. Это один из базовых, даже центральных принципов китайской стратегии… и дзюдо. Вот как сам Путин говорит о нем: «Это происходит не сразу: понимание того, что можно использовать силу соперника в своих интересах, для достижения своей <…> цели. Это приходит с ростом мастерства. Дзюдоисты понимают, как важно использовать знание о сопернике. <…> Знать заранее, работать на опережение, имея в виду, что можно использовать инерцию его веса, инерцию его собственных действий»[44].

Мудрый стратег не мнит себя демиургом реальности, не поддается соблазну считать себя тем, кто своими действиями определяет «начала и концы», мысли и поступки людей, будь то союзники или противники. Он не управляет внешними событиями и не ограничивается реакцией на них, а следует за ними. «Знающий полководец, — говорит Сунь-цзы, — побеждает как раз благодаря действиям противника, что бы тот ни предпринимал». Но здесь надо помнить, что это «следование» не имеет ничего общего ни с пассивностью, ни с простым реагированием. «Как раз наоборот, — пишет Малявин, — следование у Сунь-цзы сопряжено с владением инициативой и даже способностью опережать, упреждать его действия»[45].

Ну а теперь самое время привести пример того, как арсенал китайской стратегии проявляется в действиях Путина. В сентябре 2013 года весь мир знал, что в Вашингтоне уже принято решение о проведении военной операции в Сирии по ливийскому сценарию. Владимир Путин и многие другие лидеры государств мира были против силового сценария американцев, но, как казалось, остановить набравшую агрессивную инерцию военную машину США невозможно. И тут внезапно ситуация перевернулась. Перевернул ее Путин, но, что важно, источником изменений стали сами США. Так, 8 сентября во время пресс-конференции в Лондоне госсекретаря Джона Керри американская (!) журналистка задала «дежурный» вопрос: «Что еще может сделать правительство Башара Асада, чтобы избежать военного удара?» Госсекретарь саркастически заявил: «Асад мог бы передать международному сообществу абсолютно все имеющиеся в Сирии химические вооружения в течение следующей недели, однако он, разумеется, этого не сделает». Вот он, второй шаг противника с попыткой захвата, во время которого, используя его собственную энергию, противника можно вывести из равновесия и… бросок. Так Дзигоро Кано, только нащупывая способы победить более мощного соперника, нашел и апробировал на Кенхикего Фукусиме главный принцип дзюдо. И эта аналогия не осталась незамеченной, в том числе умными американскими аналитиками. Известный «специалист по Путину» Фиона Хилл[46] тогда написала: «Если взять в качестве метафоры любимый вид спорта Путина — дзюдо, то можно сказать, что российский лидер провел против Барака Обамы удачный бросок».

А дальше Путин показал, что значит владение «потенциалом обстановки» и стремительный удар «накоротке», не дающий противнику возможности уклониться. В тот же (!) день министр иностранных дел Сергей Лавров заявляет: «Если установление международного контроля над сирийским химическим оружием позволит избежать военных ударов, Россия немедленно включается в работу». Предложение было тут же передано министру иностранных дел Сирии, который находился в Москве (!), и уже на следующий день он заявил, что правительство Асада готово на реализацию российского плана. Учитывая, что Вашингтон сам (!) увязал готовящийся военный удар против правительства Асада с возможностью реального применения последним химического оружия против собственного населения, Обаме ничего не оставалось, кроме как поприветствовать инициативу Москвы и свернуть подготовку военной операции. Вот что значит владение «потенциалом обстановки» и предварительное внимательное, избыточное изучение обстановки. Некоторые наблюдатели сказали тогда, что Путин с американцами «играл с двух рук», но так мы далеко зайдем. Хотя, впрочем, сегодня многие в США заходят еще дальше, и я вполне могу себе представить такое заявление, например, нынешних представителей Демократической партии США: Путин все подстроил! Он лично шантажировал американского президента, запугал Джона Керри, КГБ подкупил американскую журналистку и т. д. Именно поэтому сирийский министр иностранных дел «ждал» в Москве, а Асад в Дамаске «сидел на проводе» вместе со своим правительством. Да и Китай уже заранее отправил в поход морские суда, которые вместе с российскими должны были принять на борт сирийское химоружие. Это сейчас западные СМИ создали из Путина образ (китайский, кстати) «дракона, сокрытого в облаках». А тогда видный американский конгрессмен, глава комитета по разведке Майк Роджерс просто признал: «Путин играет в шахматы, а мы — в крестики-нолики». Но и этого признания недостаточно. Только позже американцы поймут (если поймут), с кем на самом деле они «играют». Этот очерк как раз призван отчасти открыть им глаза.

Понимая, что для раскрытия темы «Большая стратегия Путина и китайские стратагемы» потребуется написать целую книгу, и покидая в этом очерке стратегические традиции Поднебесной, хочу еще раз привести главные принципы этой древней китайской науки или искусства. Итак, побеждать надо без (или до) войны, а если приходится воевать, надо уклоняться от генерального сражения, делая упор на маневры, чтобы ослабить и утомить противника. Для того чтобы побеждать без войны, надо использовать дипломатов и шпионов. Дипломатия и разведка нужны, чтобы, во-первых, получить избыточную информацию о противнике и обстановке, а во-вторых — ослабить противника изнутри. Принцип Сунь-цзы: «Самая лучшая война — разбить замыслы противника; на следующем месте — разбить его союзы; на следующем месте — разбить его войска». И тут — на этом принципе Сунь-цзы — стоит сделать «последнюю остановку» в Китае, потому что здесь мы можем увидеть еще один важный параметр большой стратегии Путина. Итак, «лучшая война — разбить замыслы противника». В качестве примера следования этому принципу можно рассматривать приведенную выше историю с химоружием в Сирии и, как следствие, разрушением замысла США провести военную операцию против Дамаска и занять ключевое и доминирующее положение в регионе Ближнего Востока. Для раскрытия второй части принципа Сунь-цзы — «разбить его союзы» — хочу привести две стратегии из древнего трактата «Тридцать шесть стратагем». Девятнадцатая стратагема называется «Вытаскивать хворост из-под очага» и звучит так:

«Не противодействуй открыто силе врага,

Но ослабляй постепенно его основу.

Толкование: вода закипает под действием силы, и эта сила — сила огня. Огонь — это сила ян, заключенная в силе инь, и она так велика, что до огня нельзя дотронуться.

Хворост — это опора огня, от которой огонь берет свою силу. Он дает жар, но сам по себе не горяч, и его можно без труда взять в руки.

Так можно понять: даже если сила столь велика, что не подпускает к себе, возможно устранить ее опору»[47].

Империя США базируется на финансово-экономической и военной мощи — это огонь. Бороться с ним в начале XXI века Россия не могла. Другое дело — «хворост», то есть ресурсы, которые питают финансово-экономическую и военную мощь Штатов. Ресурсы можно попытаться «вытащить из-под очага», не обжегшись. Здесь главное было понять, что именно является ресурсом империи, причем во времени, а именно: какие ресурсы нужны, чтобы построить империю, и какие — чтобы ее сохранить. Когда Путин осознал, что одним из основных ресурсов для сохранения гегемонии США является их престиж и авторитет, стратегия стала очевидной. Стало понятно, какой хворост можно и нужно было вытащить из-под очага, не обжигаясь, то есть не выходя на прямую конфронтацию с противником и не доводя дело до генерального сражения. Тут как раз нужны дипломатия, разведка и спецоперации, чтобы подорвать престиж чужой империи и при этом не вызвать прямого ответного удара.

Давайте посмотрим, как эта стратагема трактуется в древней и таинственной «Книге Перемен» («И Цзин»): «Образ Озера внизу и Неба наверху». Речь идет о гексаграмме № 10 Ли (Наступление или Поступь). Смысл гексаграммы раскрывается в следующем афоризме: «Наступи на хвост тигра; он не укусит — свершение. <…> Идея наступления выражена в доминировании Неба как апогея активной янской силы над Озером. <…> Небо соответствует тигру — царю зверей — и притом символизирует противника. Последний обладает в этой ситуации явным преимуществом. Между тем ключевое положение в гексаграмме занимает третья, единственная иньская черта. Эта черта воплощает “покой в центре” (опять вспоминаем “срединность”. — А. К.) и противостоит избыточной активности Неба. В динамической структуре гексаграммы она представляет тенденцию к равновесию и гармонии и поэтому способна создать ситуацию, когда “мягкое наступает на жесткое”. Можно предположить, что именно ей соответствует тот, кто “наступает на хвост тигра”, а сам “хвост тигра” представлен четвертой десяткой»[48]. Образ озера (воды, противостоящей Небу — огню) здесь особенно характерен. Сыграть роль «младшего партнера» и уступать, не сдаваясь, силе — это стратегия, которая дает время на сосредоточение и подготовку к противостоянию. А это уже про большую стратегию Путина.

Невольно вспоминается образ воды у даосского мудреца Лао-цзы: будучи субстанцией мягкой и податливой, вода совершенно не поддается сжатию. Из «Дао дэ цзин»: «Искривленное сохранит себя в целости, согнутое станет прямым, ущербное станет полным, обветшавшее станет новым». Такой лозунг мог бы использоваться в России в начале 2000-х годов как обещание и надежда. То есть способность склониться перед внешней силой, кажущийся отход на самом деле подготавливает победу. Как тут не вспомнить само определение дзюдо как «гибкого, мягкого пути» и притчу, которую рассказал в свое время — более ста лет назад — сам Дзигоро Кано: «Зимой врач Акаяма Широбеи прогуливался по саду и любовался заснеженными вишнями. Как-то Акаяма заметил, что толстая ветка не выдержала тяжести снега и сломалась. Зато маленькая, гибкая веточка все гнулась, гнулась к земле, но не сломалась. Снег соскользнул с нее, и она, целехонькая, выпрямилась вновь. Увидев это, Акаяма воскликнул: “Сначала поддаться, чтобы потом победить!” Его слова относились к приемам борьбы, над созданием которой он трудился»[49].

При этом, «наступая на хвост тигра», самому надо вести себя как «змея с горы Чаншань» у Сунь-цзы, о которой говорили: «Если ее ударить по голове, она бьет хвостом; если ее ударить по хвосту, она бьет головой. А если ударить ее посередине, она бьет одновременно головой и хвостом». Как показывает этот пример, накопленный «потенциал обстановки» позволяет ответить на любой удар противника — и притом всегда асимметрично. США в 2014 году совершили против России фактически акт прямой агрессии на Украине (госпереворот в Киеве) и получили молниеносный и асимметричный «удар головой» в Крыму. В ответ на санкционную войну Путин — опять же асимметрично — ввел ответные санкции, которые нанесли удар по главному союзнику США в Евроатлантике — Евросоюзу, спровоцировав тем самым появление еще одной трещины в монолитной, казалось бы, позиции Запада.

И опять вспоминаем о «вытаскивании хвороста из-под очага» и о престиже империи как о ресурсе для ее сохранения. В дополнение к этой стратагеме приводятся слова из книги «Воинское искусство Вэй Ляо» (III в. до н. э.):

«Мои люди не могут бояться двух вещей одновременно.

Иногда они боятся меня и смеются над неприятелем.

Иногда они боятся неприятеля и смеются надо мной.

Тот, над кем смеются, потерпит поражение.

Тот, кого боятся, одержит победу…»

Так давайте ответим на вопрос: кого боялись и над кем смеялись в конце 90-х годов? Над США или над Россией (Ельциным)? А кого боятся и над кем смеются сейчас?..

Планомерный подрыв престижа империи США на протяжении всех двадцати лет (а в последние годы и прямая дискредитация мифа об их всемогуществе (Сирия, Венесуэла)) происходит, как учили древние китайские стратеги, сам собой, без прямого участия России. Путин только помогал осознать то, что и так представлялось очевидным.

Самый яркий пример — ситуация накануне начала агрессии США против Ирака. Прекрасно понимая, что решение о вторжении Вашингтоном уже принято и предотвратить войну не удастся, Путин все-таки отправляется в большое европейское турне. И в результате на пресс-конференции в Париже вместе с ним будущее вторжение осуждают лидеры Евросоюза — главного союзника Штатов, в том числе по блоку НАТО — Германия (Герхард Шредер; замечу, что Меркель, в то время председатель Христианско-демократического союза, уже тогда выступала на американской стороне) и Франция (Жак Ширак). Войну это не остановило, но, во-первых, оставило «рубец» в памяти и европейцев, и американцев, а во-вторых — существенным образом снизило легитимность агрессии США в глазах именно западного (!) сообщества. И не будем забывать, что именно тогда Жак Ширак высказался про «младоевропейцев», которые с энергией, достойной лучшего применения, поддержали США: «Они упустили шанс промолчать». И тем самым была сделана еще одна трещина во взаимоотношениях «старой» и «новой» Европы.

Ключевую роль в подрыве престижа и авторитета США сыграла, конечно, Мюнхенская речь Путина. Не являясь поклонником нумерологии, не могу тем не менее не отметить, что пришел к власти и объявил стратегию реванша Путин в 2000 году. В Мюнхене буквально «взорвал» сознание западного истеблишмента в 2007 году. Крым воссоединился с Россией в ответ на американскую агрессию на Украине в 2014 году. То есть каждые семь лет Путин поднимает Россию на следующую ступень к ее законному месту в числе мировых держав-лидеров. Ждем 2021 года? Новой «Ялты» и нового «Бреттон-Вуда»? Вот что значит настоящий план. Вот что значит «оседлать время», как говорили про мудрых стратегов в Китае в древности.

Итак, Мюнхенская речь — это то, о чем впоследствии напишут не только в российских учебниках, но и в европейских, китайских, японских, ближневосточных и даже американских. В последних напишут, что с этого путинского «иду на вы!» начался закат американской империи. Путин произнес вслух и на весь мир то, о чем уже говорили, но шепотом тысячи политиков, публицистов, историков и экспертов по всему миру, даже изредка в США. Говорили о своем недовольстве имперским давлением со стороны Соединенных Штатов — наглым и бесцеремонным. Говорили об упрощенчестве и прямолинейности в политике, свойственных этой молодой нации, на которую с нескрываемым недоумением и даже с некоторой снисходительностью смотрели народы, насчитывающие многие сотни, а то и тысячи лет своей истории. А ведь по отношению к этим народам спесивые «новые римляне» вели себя как менторы. Все эти недовольные голоса сливались в гул, уже довольно громкий, но еще не артикулированный на мировых площадках — никто не хотел выходить на авансцену.

Недовольство народов создавало тот «потенциал ситуации», о котором писали в древности китайские стратеги, и этот потенциал разрядился в импульсе Мюнхенской речи Путина. Конечно, импульс был радикально усилен тем, что говорил это лидер ядерной державы, способной уничтожить Штаты. Эта правда, изменившая мир, прозвучала в нужном месте (тот же Мюнхен, где западные лидеры развязали руки Гитлеру, теперь стал местом, где Путин предложил связать руки новому претенденту на мировое господство — США) и в нужном формате: главное послание в речи — отказ Штатам в праве быть мировым жандармом — был перенесен с периферии политической жизни в самый ее эпицентр и поэтому прозвучал как удар грома. Все присутствующие в зале понимали, что Путин говорит правду (даже Меркель). Они и сами об этом говорили, только шепотом и «под одеялом». А потом, после Мюнхенской речи, Путин стал для мировой политики настоящим «драконом, сокрытым в облаках» — тем, кто единственный способен противостоять давлению США и глобалистской «элиты». Началась поистине демонизация Путина. «Дракон» на секунду показался из облаков, нанес молниеносный удар, обнаружив себя, и снова скрылся. Но после этого все, что происходило «плохого» с США, Европой и вообще с Западом, приписывалось уже Путину, разгоняя его образ до планетарного масштаба. И тем самым — эффект обратной петли — подрывая свой собственный авторитет и престиж своего глобализационного проекта.

А Путин следовал за реальностью, накапливая «потенциал обстановки» и ждал, когда можно будет нанести США и Западу следующий удар — ход, завершающий эту «партию» и начинающий новую. Ждать пришлось более 10 лет. Этот удар был нанесен 1 марта 2018 года, когда Путин объявил о создании Россией гиперзвукового оружия. В результате этого «удара» была обнулена попытка США получить стратегическое преимущество над Россией путем создания глобальной ПРО. Американцы сами — впервые (!) в своей истории почувствовали себя уязвимыми, и без шанса предотвратить угрозу.

Тем временем мы наблюдали, как рассыпался казавшийся монолитным западный блок. Напомню пунктиром: разлад в Евросоюзе: Испания — Каталония; Великобритания — Шотландия — брексит; конфликт между Центральной/Северной Европой и Южной — Греция; конфликты ЕС со странами, отказывающимися принимать мигрантов, — Италия/Венгрия/ Польша и др.; тлеющие конфликты между Германией и Польшей, Польшей и ЕС, Великобританией и ЕС, Венгрией и ЕС; кризис политики мультикультурализма; кризис с мигрантами. Путин ориентируется на двусторонние связи с европейскими странами через личные отношения с лидерами (Шредер, Ширак, Берлускони, потом более молодые Вучич, Курц, Макрон и др.), поддерживает оппозиционных глобалистскому мейнстриму евроскептиков (Франция, Германия, Италия, Австрия и др.). Разлад между США и Европой: от «желтых жилетов» до торговых войн, а до этого — скандалы с прослушкой (спасибо Сноудену, который в Москве, а «с Дона выдачи нет»). Разлад в США: Трамп, межэлитные войны и начало «перестройки»; «имперский» кризис, антивильсонизм и т. д.

А в это время «дракон, сокрытый в небесах» читает «Тридцать шесть стратагем», включая девятнадцатую: «Вытаскивать хворост из-под очага». Или четвертую: «Спокойно ждать, пока враг утомится». Или девятую: «С противоположного берега наблюдать за пожаром». А когда скучно, то тринадцатую: «Бить по траве, чтобы вспугнуть змею».

И тут мы переходим к самому интересному. Несмотря на то что Путин блестяще освоил весь арсенал китайской стратегии и изучил основанную на последней философию дзюдо, он все-таки не китаец. Путин родом из другой традиции, и это очевидно для всех. Я говорю, разумеется, о православной цивилизации, а значит, русской по факту и византийской по происхождению. Для того чтобы проиллюстрировать различие, приведу две истории. Первая — из биографии основателя дзюдо Дзигоро Кано. Вторая — из жизненного опыта самого Владимира Путина.

Как-то шел Дзигоро Кано домой по мосту и на него напали двое бандитов: «Отдавай все, что у тебя есть!» Кано снял кимоно. Они увидели, что оно старое, и вернули, не понравилось. Спрашивают: «А в сумке у тебя что?» Кано достает три пирожка и говорит: «Этот тебе, этот ему, а этот мне!» — и разошлись они с миром. А ведь Дзигоро Кано был таким мастером, что без усилий мог обоих бандитов скинуть с моста. Это еще раз подтверждает слова Кано: «Предотвращенная схватка — это выигранная схватка». В этом вся философия дзюдо. Но двух пирожков из трех мастер Кано лишился. А если бы они предназначались его маленьким детям?

В 2015 году Владимир Путин, разъясняя суть военной операции против террористического ИГИЛ[50] в Сирии, сказал: «Угроза террористических ударов в России… была и есть, к сожалению. Вот мы не предпринимали никаких действий в Сирии. Что заставило террористов нанести удар в Волгограде на железнодорожном вокзале? Просто их человеконенавистническая ментальность, борьба с Россией как таковой». И вывод: «Еще 50 лет назад ленинградская улица меня научила одному правилу: если драка неизбежна, бить надо первым». Как говорится, вот вам и дзюдо, но помноженное на ленинградскую улицу. Своя культурная традиция расставляет иные акценты даже в том случае, если человек погружен в чужую, сколь бы она ни была привлекательна, традицию.

Поэтому пройдя — через дзюдо — школу восточной стратегической мудрости, Путин все равно остался русским человеком, воспитанным в русской культурной традиции. В результате поиски стратегического образца, модели, продолжились, благо было где искать. Что могло стать мотивом для поиска другого образца? И почему, на мой взгляд, в итоге Путин вернулся к истокам православной цивилизации — Византийской империи? Для этого надо ответить на простой вопрос: чем отличаются большие стратегии в Китайской и Византийской империях? Ответ на этот простой вопрос, конечно, очень сложен, но я хочу предложить свою версию: в отличие от Китая, у Византии была миссия, причем не только для самой Византии, но и для всего мира. Эта миссия — спасение. Именно в этом, в осознании своего миссионерского призвания Россия считает себя преемницей Византии; самоопределялась как Третий Рим, потом как центр тяжести и равновесия в мире во времена Священного Союза («концерт великих держав»). Но и в XX веке, после падения православной Российской империи, Россия не отказалась от своего миссионерского призвания — таков был идейно мотивированный Третий Интернационал. На самом деле и сегодня Россия предлагает миру идею спасения, уже в качестве «Третьей империи» и в совершенно новых обстоятельствах. Однако для того, чтобы иметь возможность исполнить миссию, Россия должна была вернуть себе ту роль и то значение, которые вообще делают возможным разговор о миссии. Именно на достижение этой цели и одновременно условия была направлена большая стратегия Владимира Путина.

Обнаружить византийскую стратегию как образец для Путина не составило труда. Во-первых, при известном интересе Путина к истории, спускаясь по столетиям к истокам нашей цивилизации, он неизбежно должен был прийти в Константинополь просто потому, что это единственный путь. И восточные (Золотая Орда), и западные (Европа) влияния были поздними наложениями. При складывании Российского государства именно Византийская империя на протяжении нескольких веков оказывала решающее воздействие на материальном, институциональном и, главное, духовном уровне[51]. Кроме самостоятельных исторических разысканий на византийскую стратегию мог навести Владимира Путина его постоянный собеседник Владыка Тихон (Шевкунов), который сам занимался изучением византийских государственных практик и даже выпустил нашумевший фильм «Падение Империи. Византийский урок», который многие наблюдатели восприняли именно как указание на источник стратегических знаний, причем без ссылок на тысячелетнюю разницу во времени[52]. Можно с уверенностью говорить о том, что Владимир Путин фильм видел и обсуждал, так что византийские стратегии тоже оказались для него рядом.

Тут можно сказать, что когда Путин обратился к византийскому стратегическому наследию, то его ждал большой сюрприз. Я приведу несколько базовых положений византийского стратегического арсенала, и вы сами увидите, в чем сюрприз:

• всеми средствами избегай войны, но всегда будь к ней готов;

• делай особый упор на разведку, чтобы разрушить замысел противника;

• избегай генерального сражения;

• заменяй крупномасштабную битву маневрами для получения стратегического преимущества;

• разрушай союзы противника, чтобы изменить соотношение сил;

• старайся переманить союзников противника на свою сторону путем подкупа: самые дорогие «подарки» дешевле, чем война[53];

• чтобы избежать потерь, подтачивай моральную и материальную силу противника;

• проявляй терпение и настойчивость («Спешить некуда: если покончено с одним врагом, другой наверняка займет его место, ибо все постоянно меняется… Одна лишь империя вечна»[54]).

Очевидно, что основные параметры стратегий Китая и Византии не просто похожи, но даже в высокой степени совпадают! И это тем более поразительно, ведь, насколько известно историкам, между Китайской и Византийской империями практически не было культурных обменов, они носили единичный и случайный характер. Ученые монахи, а тем более образованные военные из одной страны в другую не ездили, византийских книг в Китае и китайских — в византийских собраниях обнаружено не было. Более того, геополитическое, как мы сказали бы сегодня, положение Древнего Китая и Византии было абсолютно разным. Если Китай был геополитически закрытым, даже изолированным (основной военный опыт был приобретен в эпоху Борющихся царств, то есть во время междоусобных войн), то Византия была открыта всем ветрам, находилась на перекрестке цивилизаций и тысячу лет воевала с внешними врагами. Причины такого совпадения — предмет особого рассмотрения. Нас же интересует здесь тот факт, что, обнаружив предельно близкий с цивилизационной, культурной и даже религиозной точки зрения образец, Путин смог без труда совместить на его основе восточный и западный стратегический арсенал со всем их своеобразием.

При таком совпадении основных параметров стратегий Китая и Византии нам нет необходимости описывать их повторно на византийском материале. Но зато есть большой смысл в том, чтобы рассказать о некоторых особых сторонах большой стратегии Византийской империи, ее отличиях от римской, которые оказали значительное влияние на большую стратегию Путина. Во-первых, надо отметить, что своим происхождением отличная от римской византийская стратегия была обязана геостратегическому положению империи: Византия почти всегда воевала на нескольких фронтах. Более того, Восточная римская империя была гораздо уязвимее, чем Западная. На протяжении восьми веков Византия постоянно подвергалась нашествиям из евразийских степей, с Иранского плато — родины империй, со Средиземноморского побережья и из Месопотамии, попавшей под владычество ислама, и, наконец, из стран Запада, который вероломно напал на своих единоверцев, захватил и разграбил Константинополь в 1204 году. Для сдерживания завоевателей военной силы было недостаточно, так как на место одного врага приходил новый, а византийское войско в каждой битве несло потери, которые было все труднее компенсировать. Если мы вспомним аналогию Клаузевица, который уподобил войну поединку борцов, то в случае с Византией эта аналогия выглядит так: византийский борец в результате долгого и трудного поединка одерживает верх над противником и тот покидает ринг, но на его место тут же выходит следующий борец со свежими силами и новой тактикой; византийский борец справляется и с этим противником, но на его место выходит третий, опять же со свежими силами и, возможно, еще более сильный и опасный и т. д. Понятно, что поражение византийского борца в таких условиях — вопрос времени. Но Византийская империя просуществовала в таком режиме почти тысячу лет и значительный период считалась первостепенной державой ойкумены. В основании этой выносливости лежит как раз большая стратегия, выработанная в Византии не от хорошей жизни.

Отражение новых врагов чисто военными средствами становилось невозможным, так как восточной части империи не хватало ресурсов. Окончательно «количественный» подход был исчерпан уже при нашествии гуннов Атиллы. В сравнении с единой Римской империей прошлого Византия полагалась не столько на военную силу, сколько на всевозможные способы убеждения — от создания союзов и запугивания врагов до разрушения коалиций противника. Кроме тех, в основном связанных непосредственно с войной стратагем, которые я уже привел выше, византийская большая стратегия опиралась на некоторые невоенные и даже нематериальные основания. Это религиозное и культурное самоотождествление, престиж, авторитет, дипломатия и т. п. Рассмотрим те из них, которые важны для характеристики большой стратегии Путина и работают по сей день.

В отличие от Рима, Константинополь — Новый Рим — считал себя центром христианского мира и наследником античной культуры. И такое самоотождествление было для Византийской империи стратегическим преимуществом не только потому, что создавало империи историческую глубину преемственности, но и потому, что задавало определенный вектор развития. Византия имела осознанное призвание, и это призвание было позитивным — содействие христианизации и просвещению известного мира во имя спасения. Такое самоотождествление помимо материальных дивидендов позволяло византийцам чувствовать свою высшую правоту в противостоянии с любым противником и создавало для империи — особенно для правящего класса — запас прочности и стабильности. Стабильность — одно из ключевых определений тысячелетней Византийской империи. Во многих отношениях. Как и сегодняшняя Россия в представлении Путина, Византия следовала срединному пути и была уравновешивающим фактором тогдашней ойкумены. Хочу напомнить девятнадцатую стратагему из древнего китайского трактата, а точнее — ее толкование в «И Цзин» («Книге Перемен»): «Расположение триграмм — Озеро внизу, Небо наверху… Идея наступления выражена в доминировании Неба как апогея активной янской силы над Озером… Между тем ключевое положение в гексаграмме занимает третья, единственная иньская черта. Эта черта воплощает “покой в центре” и противостоит избыточной активности Неба»[55]. Я вновь привел это толкование, потому что оно очень важно. «Покой в центре», инь внутри ян — это покой посреди бури и хаоса. Византия ощущала себя такой точкой покоя в центре окружающего ее хаоса и постоянных войн. Вот о какой стабильности идет тут речь. Разница с китайской стратегией в том, что там покой в центре хаоса — это пустота (но, конечно, не абсолютный ноль, а специфическая китайская «пустота», которая на самом деле «полнота»). Для византийца «покой в центре» — это абсолютная полнота, определяемая прежде всего религиозно, то есть это полнота присутствия Бога. В этом смысле Византия — Константинополь — ощущала себя метафизическим центром мира: центром тяжести и центром равновесия. Это почти то же, что я писал о начале «утверждения» Путина в центре Евразии как точки самостоянья.

Хотя с точки зрения самоотождествления как стратегического преимущества Путину, конечно, труднее, так как Российская империя создавалась (!) не только как многонациональная, но и как многоконфессиональная[56] (на сегодняшний день в России представлены все мировые религии, и они все для России — коренные). Поэтому объединительный принцип Путин предложил другой — традиционные ценности, которые, как он сам все время повторяет, у этих религий по большей части совпадают. Опора на традиционные ценности как элемент самоотождествления укрепляет образ России в мире как острова стабильности в хаосе постмодернистской распущенности и нравственного релятивизма, превращаясь тем самым в стратегическое преимущество.

Что касается престижа, который все современные авторы отмечают как важный параметр стратегии, то в Византии ему придавали огромное значение, особенно с учетом того, что «в отличие от войска или золота престиж не расходуется при использовании»[57]. Столица империи поражала воображение даже тех послов, купцов и паломников, которые приезжали не из степных юрт, а из больших городов того времени вроде Рима, Дамаска или Иерусалима. В Константинополь как в культурную и религиозную столицу ехали люди со всех концов известной ойкумены (а еще в надежде на карьеру, титулы или золото), а потом разъезжались по городам и весям и «рекламировали» столицу христианской империи. Двор императора манил к себе всех, кто надеялся «приобщиться» к власти. «Тот, кто хоть раз увидел и испытал жизнь при дворе, не отказывался от нее добровольно», — пишет Эдвард Люттвак (книга «Большая стратегия Византийской империи», глава «Использование имперского престижа»). И продолжает: «Но прежде всего там было постоянное присутствие власти, магнетизм которой в той или иной степени чувствуют все, а презирают лишь те, кто лишен всякого доступа к ней»[58]. Тут Люттвак, который сам поработал в высоких кабинетах имперской Америки[59], пишет как представитель именно этой новоявленной «империи». Более того, автор проводит прямую аналогию с современными США: «В современном Вашингтоне даже способные люди соглашаются занимать низкооплачиваемые должности в Исполнительном управлении президента ради непосредственной близости к средоточию власти, даже если им едва ли удастся увидеть президента живьем в течение целого года. Удостоверение сотрудников Белого дома часто, как бы по забывчивости, носят с собой вне службы, то и дело размахивая им у всех на виду»[60]. Однако тут я с Люттваком поспорю. На самом деле, не умаляя вопроса о дизайне власти[61], дело было не в пирах, подарках и представлениях, царивших при дворе императора Византии, и не в мелком тщеславии. Здесь целесообразнее говорить о близости к центру принятия решений, которые касались всей обозримой ойкумены — уже не только многонациональной, но и полирелигиозной. И неважно, что решения, принятые при дворе или самим императором, не были обязательными для всех, особенно за пределами империи. Статус и престиж Нового Рима это не умаляло. Важно то, что все сильные мира того в разных частях ойкумены, принимающие решения, которые могут иметь последствия не только для них самих, но и для соседей — близких и дальних, были вынуждены учитывать мнение Константинополя. Будь то Рим или Багдад. Особенно это касалось вопросов войны и мира, а также межгосударственных торговых договоров, которые сами зачастую становились причиной войны или мира. Таким образом, имперский престиж работал на статус Византии как мировой державы того времени и в тех пределах.

Собственно, сегодня Путин тоже активно использует престиж как часть стратегического арсенала. Даже в том, что касается трансляции образов. Кремль, который производит неизгладимое впечатление на гостей как центр власти; Москва как мировая столица; Петербург как европейская столица России; Казанский Кремль как образ империи; мечеть в Грозном как символ государственного единства и религиозной терпимости и равноправия; Владивосток как ворота России в Тихоокеанский регион и т. д. Отдельной строкой здесь стоят возрожденные Путиным или при Путине монастыри и храмы — в первую очередь Валаамский и Новоиерусалимский монастыри. Особая история в этом образном ряду — Сочи и Крымский мост. Но главное, конечно, не в дизайне власти и не в продвижении образов, а в создании таких ситуаций, когда именно в России принимаются решения, которые сущностно важны — без преувеличения — для всего мира.

И наконец, о самом главном параметре большой стратегии Византийской империи, которым воспользовался Путин при реализации своей большой стратегии, — о дипломатии. Сошлюсь еще раз на Э. Люттвака, писавшего об «изобретении новой византийской стратегии, в которой прямое использование военной силы для разгрома врага стало уже не первым инструментом государственной политики, а последним»[62]. По большому счету ставка на дипломатию была вынужденной мерой. Византийской империи не хватало ресурсов для того, чтобы воевать раз за разом и на всех фронтах. Именно поэтому византийцы научились создавать непропорционально высокую мощь из малых сил, помноженных на силу убеждения (дипломатию) и собирание обширных сведений о близких и дальних «партнерах» (разведку). Такая стратегия стала возможной в результате изменения глобального позиционирования Византии — Восточной римской империи — в окружающем мире. В отличие от единой Римской империи, которая считала себя не только центром цивилизованного мира, но и всем этим цивилизованным миром, за пределами которого жили «варвары» — люди без имен, без лиц, без истории и тем более без права на собственное мнение. Так вот, Византийская империя считала себя одним из центров полицентричной ойкумены, в которой свое место занимали другие империи, национальные государства и народы. В этом смысле Рим монологичен, линеен и прост, в то время как Византия полифонична, нелинейна и обладает сложностью как особым сущностным признаком: сложность в сложном мире. В этом отношении Россия Путина — прямой потомок Византийской империи. Разумеется, Византия тоже считала себя единственной в своем роде, но эта уникальность скрывалась внутри и не приводила к спесивому высокомерию по отношению к другим.

В целом развитие византийской дипломатии стало свидетельством признания Другого и уважения к нему. Это проявилось даже в византийских трактатах, например у Константина Багрянородного в его собрании «О церемониях византийского двора», в котором по отношению к каждому послу — от язычника-славянина до мусульманина из Халифата — были выработаны не просто вежливые, но учитывающие их национальную и вероисповедную самобытность формулы. Вообще через дипломатов и разведку византийцы впервые проявили искренний интерес к тем, кто жил рядом с ними и не очень. Именно этот интерес и уважение к Другому позволили Византии состояться, во-первых, как многонациональной империи, а во-вторых — создавать такие союзы и коалиции, которые помогли продержаться под натиском врагов тысячу лет и которые мы сегодня назвали бы сетевыми альянсами.

Известный английский историк русского происхождения Дмитрий Оболенский ввел даже в свое время термин «византийское содружество наций», под которым понимал содружество прежде всего православных народов Восточной Европы, Балкан, евразийских степей и Северного Причерноморья, включая Древнюю Русь. «Эта общность, — пишет Оболенский, — воспринималась жителями Восточной Европы главным образом как некий единый православный мир, признанной главой и административным центром которого была Константинопольская Церковь. Политические, юридические и даже культурные черты этой общности различались менее ясно. Хотя правители сознавали, что византийский император обладал большой властью над Церковью, к которой они принадлежали, что он был конечным источником закона и что его авторитет выходил за политические границы империи, они были озабочены тем, чтобы отстоять свои претензии на национальный суверенитет, и потому, вероятно, не считали необходимым или хотя бы желательным устанавливать свои отношения к нему с какой-либо определенностью»[63]. Не менее симптоматично отношение к этому «содружеству» и в Константинополе, по версии Оболенского: «Византийцы, со своей стороны, полагая, что политическая организация этого мира является частью божественного порядка, видимо, не чувствовали необходимости глубоко размышлять о подлинном механизме международного сообщества»[64]. Можно сказать из дня сегодняшнего, что Византия, с одной стороны, создавала ситуативные коалиции для обеспечения безопасности империи, а с другой — свободные объединения народов и государств, построенные по сетевому принципу на основе общих ценностей: тысячу лет назад — это православие, язык и культура; сегодня — традиционные (консервативные, направленные на сохранение стабильности, устойчивости и равновесия) ценности, которые у каждого народа разные, но в своем ядре у всех почти одинаковые.

В этой связи приходится признать, что Византийская империя создала такие модели организации своего собственного и окружающего ее пространства и такую стратегию этого строительства, которые более чем востребованы в сегодняшнем мире, особенно для России. Трудно тут не согласиться с Владыкой Тихоном (Шевкуновым), автором фильма «Падение Империи. Византийский урок», где главное слово — урок. Собственно, этот очерк о том, что Владимир Путин — верховный правитель России — это понимает.

Отдавая себе отчет в том, что темы, поднятые в этом очерке, требуют каждая отдельного и обстоятельного рассмотрения, подведем краткий итог разговора о византийских истоках стратегического арсенала Путина. Уязвимое геостратегическое положение и дефицит ресурсов для ведения постоянных войн на всех фронтах подвигли Византийскую империю к расширению стратегического арсенала за счет дипломатии, а также к включению в пространство стратегического действия всей обозримой ойкумены — от Северной Африки до Скандинавии, от Пиренейского полуострова до Прикаспийских степей. Это существенно расширяло для империи набор сценариев в каждый текущий момент реализации большой стратегии. Именно поэтому, а также потому, что в основании византийской стратегии находилась православная вера и, соответственно, формулировалась миссия, Византия стала образцом и источником вдохновения для большой стратегии Путина.

Стратегический талант Путина, использование им максимально широкого арсенала стратагем из разных культур в такой же мере радует нас, в какой приводит в замешательство его западных «партнеров». У Путина мы видим в основе своей византийскую стратегию, которая потом получает западную (линейную, рассудочно-логичную) интерпретацию, — и этот завершающий стратегический ход (несоответствие действия и языка описания) вводит западных «партнеров» в ступор, а иногда наводит на них мистический ужас перед «драконом, сокрытым в облаках». Американцы и европейцы думают, что с ними ведет большую игру «европеец» Путин («немец в Кремле»), а на самом деле большую игру ведет «Лис Севера», как назвал Наполеон Кутузова, и истинно византийский стратег, прошедший факультативно китайскую и западную школу. Немудрено, что западные политики регулярно удивляются тому, что Путин раз за разом выигрывает партии, притом что у него на руках до недавнего времени всегда были более слабые карты.

* * *

В заключение этого очерка необходимо отметить еще два принципиальных момента. Первое: как и обещал, я попытался расшифровать большую стратегию Владимира Путина, определить ее параметры и основные источники стратегического знания, прояснить большие цели. И вот как раз в отношении последнего есть одна недосказанность. Дело в том, что цель, которую поставил себе Путин с приходом к власти (как я уже писал в статье «Россия на рубеже тысячелетий», опубликованной 30 декабря 1999 года), достигнута. Путин смог обеспечить стране те почти 20 лет на сосредоточение, которые просил в свое время и не получил Петр Столыпин. И Путин использовал это время предельно эффективно, за очень короткий (с исторической точки зрения) срок восстановив для России статус великой державы и вернув ее в первый эшелон государств мира, превратив в один из важнейших центров принятия решений. Более того, во время исторического выступления 1 марта 2018 года Путин показал, что у России есть еще время, так как на обозримый срок она обеспечила себе стратегическую безопасность. Но тогда возникает вопрос: а что теперь?

Я вспоминаю реакцию писателя Захара Прилепина на последнюю прямую линию Путина. Прилепин тогда сказал, что все было хорошо и правильно, но чего-то явно не хватало: большой идеи. Так что с этой большой идеей? Ее больше нет? И тут мы оказываемся на развилке. С одной стороны, есть полное ощущение, что еще ничего не закончено и что большая стратегия Путина, как в китайских стратагемах, определена не только далекоидущим планом, но и неким предельным замыслом, превосходящим все наличные понятия. Что это может быть? Переустройство мира, «новая Ялта» и «новый Бреттон-Вуд»? Укрепление Большой Евразии и создание мегарегиона от Северного Ледовитого океана до Индийского и от Атлантического до Тихого с Россией в центре? Гадать сейчас не буду, пусть это станет темой для следующего очерка, быть может, футурологического. Однако скажу, что сейчас, после достижения поставленной самому себе и России цели, Путин, скорее всего, обратится к «тылу», нарастающие процессы в котором могут сорвать любые следующие цели и достижения России в мире.

Накануне того дня, когда я должен был сдавать материалы этого сборника в издательство, Владимир Путин выступил на заседании Валдайского дискуссионного клуба. Меня очень порадовало, что многое из того, что я написал и сегодня, и десять, и даже более пятнадцати лет назад, созвучно убеждениям Путина. Значит, мои многолетние исследования личности и взглядов нашего президента не прошли даром. Приведу здесь одну цитату из выступления Путина, которая прямо попадает в резонанс с тем, что я здесь написал о Византийской империи и отличии ее от Римской: «Поэтому без системности мирового порядка не обойтись. Но нужна, безусловно, и гибкость и, добавлю, нелинейность, которая означала бы не отказ от системы, а умение организовать сложный процесс исходя из реалий, что предполагает способность учитывать разные культурно-ценностные системы, необходимость действовать сообща, переступая через стереотипы и геополитические шаблоны. Только так можно эффективно разрешать задачи на глобальном и региональном, да и национальном уровне».

Второй момент касается миссии, о которой я уже несколько раз высказался и которой в этом сборнике посвящены несколько материалов, изданных мною более десяти лет назад. Вот что сказал на Валдайском форуме Владимир Путин, подтверждая то, о чем я писал ранее (лекции «Идеология партии Путина» в этом сборнике) и даже раньше (критика идеологии «Единой России» в этом сборнике): «Россия с самого начала, кстати говоря, ее создания, формирования — это многонациональная, многоконфессиональная страна. В известном смысле это страна-цивилизация, которая органично впитала многие традиции и культуры, сберегла их своеобразие, уникальность и при этом сохранила единство, что очень важно, — единство живущих в ней народов. Мы этой гармонией самобытности и общности судьбы народов Российской Федерации очень гордимся и очень этим дорожим. Для нас очевидно, что многообразие внутри государства — это норма. А она учит и терпению, и терпимости в подлинном смысле этих слов — как способность понять и принять разные точки зрения, традиции, уклад, а не навязывать свою модель в качестве аксиомы. Думаем, что этот наш опыт может быть полезен многим нашим партнерам»[65]. Это ровно то, что я писал о миссии в лекциях «Идеология партии Путина», ссылаясь на «Пушкинскую речь» Ф. М. Достоевского: «Способность к устроению мирного рядомжительства разных народов и разных религий, не раз продемонстрированная Россией за ее тысячелетнюю историю, есть не только вклад России в мировую культуру, но и миссия. Русская цивилизация может продемонстрировать миру такой образ будущего, в котором народы — оставаясь самими собой, сохраняя свое национальное своеобразие и традиции — живут в мире и согласии (вопреки процессу глобализации, который “ведет” западная цивилизация, в отличие от русской)».

Поразительно, но даже про «концерт народов» я писал десять лет назад в своих лекциях. А сегодня о «концерте культур, традиций и государств» говорит Путин: «В свое время говорили в XIX веке о “концерте великих держав”. Сегодня пришло время поговорить о глобальном “концерте” моделей развития, интересов, культур и традиций, где звучание каждого инструмента важно, незаменимо и ценно. И чтобы “музыка” исполнялась без фальши, без какофонии, а, наоборот, звучала гармонично, важно учитывать мнение и интересы всех участников международной жизни. Повторю: именно между самостоятельными, суверенными государствами могут выстраиваться по-настоящему взаимоуважительные, прагматичные, а значит — предсказуемые и прочные отношения».

Значит, пока будем обустраивать наш «тыл» и прежде всего «тыловую экономику», а объявление новых еще более амбициозных целей, я думаю, не заставит себя ждать. А если заставит, мы снова с Божьей помощью возьмемся за «расшифровку».

Путин начал строительство империи нового типа, организованной по сетевому принципу

ПРЕАМБУЛА-2019

В публикуемом ниже материале я подводил итоги внешнеполитического 2002 года для «кремлевского» сетевого ресурса «Кремль. Org». И в этой статье мне удалось уже тогда, как кажется, выявить некоторые фрагменты большой стратегии Путина:

начало перелома во внешней политике России;

принцип «география отходит на второй план»;

ставка на сетевые альянсы (термин, который станет официальным только спустя 10 лет — в Концепции внешней политики России 2013 года);

принцип делегирования силы в сетях — политических, экономических, военных, правовых, культурных и пр.;

упор на спецоперации, а не на фронтальную внешнюю политику;

удачное сокрытие своих целей под маской «младшего партнера».

Отдельно хочу напомнить, что именно в этой статье почти 16 лет назад я сказал о том, что «опутывание» евразийского пространства «трубами, рельсами и проводами» (создание транспортных коридоров во всех средах по осям Север — Юг и Дальний Восток — Западная Европа) позволит России восстановиться как самостоятельному центру силы. Кроме того, я указал тогда на важнейший принцип функционирования сетей (сетевых альянсов) — взаимоусиление суверенитета участников, повышение веса и качества друг друга. Именно об этом говорил Владимир Путин на Валдайском форуме 3 октября с. г.: «В качестве примера приведу транспортную взаимозависимость… Необходимо вместе подумать, как нам ускорить формирование такого евразийского транспортного каркаса, настоящей сети широтных и меридианных торговых маршрутов… На наш взгляд, трансграничные, транснациональные транспортные артерии служат ключом, стимулом к выстраиванию отношений, основанных не только на естественной конкуренции, но и, что очень важно, на солидарности. Потому что если не будет политической и экономической стабильности в одной из стран, через которую проходит маршрут, не заработает и вся цепочка. И поэтому соседи естественным образом должны стремиться к процветанию друг друга»[66].

Что касается термина «империя», который я использовал в материале: Россия всегда была, есть и будет (если будет успешно сопротивляться усилиям Запада по ее дезинтеграции) империей, то есть многонациональным и многоконфессиональным государственным образованием, возникшим еще в XVI веке в результате инкорпорации в свой состав других государств. О других признаках современных империй я рассказываю в некоторых материалах раздела «Из старых папок». Здесь важен именно сетевой признак, который означает, во-первых, что в современных обществах «география не имеет значения», а во-вторых, что эта империя строится поверх границ и, возможно, без изменения границ. Сетевая империя строится на мягкой силе и жестком экономическом прагматизме. Но от этого она не перестает быть империей.

Кремль. Org, 9 января 2003 года

Александр Казаков, участник политической экспертной сети «Кремль. Org», международный обозреватель «Русского журнала», обращает внимание на то, что «с 2002 года Россия вошла в новую эпоху, окончательно порвав с традиционными внешнеполитическими технологиями как российской, так и советской империи».

В прошедшем внешнеполитическом году многие темы достойны отдельного упоминания, но по итогам хотелось бы сделать некоторые обобщения, поскольку, на мой взгляд, именно прошлый год стал переломным во внешней политике России. Переломным по самому большому счету. Некоторые политологи заговорили даже о «русской дипломатической революции», подразумевая под этим, правда, всего лишь «драматический по своему масштабу и потенциальным последствиям прозападный внешнеполитический разворот» (А. Мельвиль). Однако мне кажется, что все гораздо серьезнее.

СЕТЕВОЙ ИМПЕРИАЛИЗМ

Можно сказать, что с 2002 года Россия вошла в новую эпоху, окончательно порвав с традиционными внешнеполитическими технологиями как российской, так и советской империи. Похоже, речь идет о создании империи (а Россия не может не быть империей, так как это одна из базовых составляющих ее цивилизационного кода) нового типа — сетевой. Точнее, о создании империи нового типа в условиях сетевой геополитики. Вполне в духе времени и адекватно новым вызовам (например, международному терроризму, который построен по сетевому принципу и на генетическом уровне связан с сепаратизмом — главным врагом империй во все времена). В какой-то степени при построении сетевой империи используются принципы построения Всемирной паутины. Все международные акторы, которые входят в зоны интересов и влияния имперского центра, являются самостоятельными, суверенными членами коммуникационной системы, в повышении самостоятельного веса и качества которых заинтересован имперский центр (так, в прошедшем году ВВП предложил передать Кучме председательствование в СНГ; опять же, по предложению ВВП было продлено председательствование Назарбаева в ЕврАзЭС). Только в том случае, если участники сети обладают самостоятельной ценностью, становится жизнеспособной вся имперская сеть и получает пространство для маневра имперский центр — «узел».

Вообще сетевой принцип в построении империи нового типа провозглашен (и неоднократно) президентом Путиным. Можно вспомнить, что президент постоянно говорит об укреплении двусторонних связей как с отдельными странами, так и с интеграционными объединениями (стремящимися стать самостоятельными игроками на международной сцене) по всему периметру границ и далее по всему миру. При этом интенсификация двусторонних отношений (которая способствует укреплению суверенитета обоих участников), как это ни парадоксально, происходит параллельно с интеграционным строительством на евразийском пространстве и, более того, одно не мешает другому, а, наоборот, стимулирует.

Пример: на фоне нарастающего взаимодействия с Евросоюзом Москва укрепляет связи с его ведущими игроками — Францией, Германией, Италией и др. Так, российско-французский Совет безопасности (Министерство иностранных дел и Минобороны) обещает стать одним из базовых элементов евроатлантической безопасности и в будущем сможет оказывать существенное влияние в том числе на Брюссели — евросоюзный и натовский. То есть Россия через этот Совбез получает рычаг давления на ЕС (который без давления способен принимать только подарки, а не взаимовыгодные компромиссные решения), а Франция повышает свой военно-политический вес у себя в европейском доме.

Может показаться странным, что для демонстрации принципов построения сетевой империи я привожу связку России с далекой и сильной Францией. Но в этом и заключается в данном случае сетевой принцип. География отходит на второй план. Основным становится политическое и экономическое взаимодействие. Что касается «силы», то одним из принципов функционирования сети является взаимоусиление партнеров, своего рода взаимное делегирование силы. И в этом случае Россия, тесно взаимодействуя со своими сильными партнерами (США, Евросоюз и отдельные его члены, Китай), получает от них дополнительный политический вес, который усиливает ее во взаимодействии со своими более слабыми партнерами (например, по СНГ). А совокупный вес более слабых, но и более тесно привязанных к России партнеров увеличивает ее вес в диалоге с более сильными.

Кстати, аналогичные примеры, когда укрепление двустороннего сотрудничества ведет, с одной стороны, к ускорению интеграционных процессов, а с другой — к усилению позиции имперского «узла», можно привести из практики СНГ (например, Россия — Киргизия).

Реальному укреплению имперского «узла» способствует то, что он становится единственным или одним из центров множества сетей — политических, экономических, военных, правовых, культурных и прочих. При этом Россия, «завязываясь» с Западом, Востоком и Югом, становится не только необходимым участником в решении тех или иных вопросов международной жизни (Ирак, Северная Корея, Ближний Восток и т. д.), но и одним из условий существования международной политики вообще.

Принципиально важным является то, что все эти «завязки» получают материальное наполнение. Россия продолжает опутывать — и тем самым намертво включать себя в евразийские просторы — своими трубами, рельсами и проводами, прокладывает транспортные коридоры во всех средах (Север — Юг, Дальний Восток — Западная Европа и др.). Последние «завязки» — меморандум о строительстве нефтеналивного терминала под Мурманском, который позволит наладить регулярные поставки нефти в США (и тем самым приведет к новым атакам на Россию арабских террористов, незаинтересованных в диверсификации нефтяных источников для Запада) и открытие «Голубого потока» в Турцию.

При этом надо помнить, что включение в геополитические и геоэкономические сети не является самоцелью. Прежде всего это должно дать России время и ресурсы для восстановления себя как самостоятельного центра силы, что в свою очередь принесет (и уже приносит) реальные экономические дивиденды. Кроме того, включение в различные сети будет содействовать укреплению суверенитета России и поубавит желание развалить ее со стороны тех международных игроков, которые ставят себе такую цель. Ведь вместе с Россией рухнут все с таким трудом налаженные и столь выгодные для всех участников союзы.

Начало строительства сетевой империи высветило некоторые проблемы и перспективы во внешнеполитической деятельности России. В первую очередь вопрос о реформировании МИДа — одного из самых консервативных ведомств, доставшихся в наследство от СССР, — стал не просто актуальным, а горячим. Громоздкий забюрократизированный МИД с его фронтальным принципом деятельности явно устаревает. Сейчас внешняя политика вынуждена работать в условиях военного времени — и речь идет о «войне XXI века», то есть о войне нового типа, когда обремененные тыловыми службами армии и фронты оказываются в изначально проигрышном положении. Во внешней политике настало время точечных ударов (спецопераций), когда мобильные и наделенные полномочиями спецпредставители, согласовав предварительно свои базовые представления о путях решения той или иной проблемы с центром принятия решений (в нашем случае непосредственно с президентом), отправляются в более или менее автономный рейд по тылам партнера/ противника, поддерживая связь с центром. При проведении такой внешнеполитической спецоперации полномочный представитель может по ходу дела менять силу и направление ударов, тем самым выигрывая качество у «противника» и, как минимум, демонстрирует внутреннему и внешнему наблюдателю готовность своей страны к творческому поиску решения (одновременно показывая косность и упертость противной стороны).

Примером такой внешнеполитической спецоперации в прошлом году стала миссия Рогозина по урегулированию «проблемы Калининграда». Со стороны ВВП это было вполне современное решение. И надо признать, что, несмотря на некоторую неудовлетворенность результатом (впрочем, тема ведь не закрыта, и в этом году с европейскими южанами — греками и итальянцами, которые не так близко к сердцу принимают дела Северной Европы, можно значительно скорректировать брюссельские договоренности в пользу России), удалось добиться того, во что мало кто верил — сдвинуть Брюссель с мертвой точки и заставить его с уважением относиться к российскому суверенитету. Кроме того, во время «спецоперации “Калининград”» были продемонстрированы — в том числе самим европейцам — косность и замшелость евросоюзной бюрократической машины. Решительность и хорошая агрессивность Москвы в калининградском вопросе стала еще одним стимулом для европейцев задуматься о реформировании принятых в ЕС процедур и механизмов принятия решений. Если Евросоюз как самостоятельный международный игрок станет более мобильным, гибким и оперативным, Россия только выиграет, поскольку обречена на совместное житие с объединенной Европой и, следовательно, на обустраивание общего жизненного пространства.

Для сетевой империи с особой остротой встает вопрос об укреплении суверенитета, причем не только своего, но и всех участников всех сетей, завязанных на имперский центр — «узел». При этом, казалось бы, на нынешнем этапе инкорпорирования России в международную систему возникает противоречие. С одной стороны, двусторонние отношения ведут к взаимному укреплению суверенитета партнеров, а с другой — интеграционные процессы размывают суверенитеты. Однако это противоречие хотя и реальное, но временное. Просто все ныне существующие и строящиеся блоки, союзы и договоры (за исключением реального объединения, как в случае с Россией и Белоруссией), во-первых, являются вчерашним днем международной политики, а во-вторых, действенными оказываются только ситуативные коалиции с постоянно меняющимся набором участников. Так что игры в интеграцию, в которые продолжила или начала вновь играть Россия в прошедшем году, приобретают скорее инструментальный характер. Просто в одном случае легче решать оперативные задачи в рамках ШОС или ОДКБ, а в другом (и другие задачи) — в рамках Совета Россия — НАТО или ООН.

В нынешний период, когда вся международная среда революционизирована и контуры будущего мироустройства только-только намечаются, внешняя политика России по необходимости является реактивной. И это правильно. Претензии, которые регулярно предъявляются Кремлю в связи с отсутствием у него «геополитического позиционирования» и вообще «внятной внешней политики», безосновательны, поскольку внешняя политика России в условиях международной анархии, наступившей с окончанием холодной войны, и должна быть реактивной, многоуровневой, разновекторной, дискретной и точечной.

Поэтому одним из важных позитивных итогов прошедшего года стало то, чего Россия НЕ сделала. А именно — она не поддалась искушению сделать выбор между Западом и Востоком, к которому ее подталкивают различные силы как извне, так и изнутри.

Однако, несмотря на отсутствие пресловутой «внятности», место России в международных раскладах проясняется — и ее образ становится все более отчетливым. Если говорить об этом предельно обобщенно, то в глазах всего мира Россия в рамках условного, но оперативно значимого глобального разделения на «запад» и «восток» воспринимается, безусловно, как часть западного мира, хотя и со своим собственным цивилизационным кодом. В рамках другой глобальной дихотомии Россия, несмотря на политический и экономический коллапс 90-х, воспринимается как страна «севера» (правда, характеристика «богатый» к ней не очень-то применима пока), что было подтверждено преобразованием «большой семерки» в «большую восьмерку» в канадском Кананаскисе в прошедшем году. Хотя очевидно, что Россия также обременена фрагментами «юга». А все эти оговорки, указывающие на некоторую невписываемость России в стандартные геополитические схемы, проистекают из ее своеобразной пограничности. Причем эта пограничность — что в полной мере проявилось во внешнеполитических усилиях страны в прошедшем году — является особо ценным ресурсом.

В силу этой пограничности Россия может себе позволить быть «знакомым Западом» для Востока и «знакомым Востоком» для Запада. Результатом — и очень успешным — такого положения стала маятниковая дипломатия Москвы. Так, после весеннего «броска на Запад» (встречи Россия — США, Россия — ЕС, Россия — НАТО, на которых ВВП однозначно заявил — и его услышали — о стремлении Москвы к достижению более высокого уровня взаимодействия с западными сообществами по всем направлениям вплоть до военно-технического), «его человек» Сергей Иванов отправился в Пекин, чтобы успокоить восточных партнеров и восстановить, так сказать, равновесие между нашим Западом и нашим Востоком. Всего через месяц после римской встречи Россия — НАТО в Петербурге подписывается хартия ШОС, которая очень быстро приобретает военное измерение (контртеррористический центр в Бишкеке). То же самое повторяется в конце года, когда после приема Буша в Петербурге ВВП уезжает в большое азиатское турне (Пекин — Дели — Бишкек). Причем наблюдатели, много шумевшие о попытке ВВП реанимировать примаковскую идею «стратегического треугольника» Москва — Пекин — Дели, так и не вспомнили, что еще за три месяца до путинского азиатского турне в рамках 57-й Генассамблеи ООН в Нью-Йорке — одном из центров западного мира — состоялась первая совместная трехсторонняя встреча министров иностранных дел России, Китая и Индии, на которой (за закрытыми дверями) согласовывался общий подход к основным региональным и мировым проблемам. Тогда надо было бить тревогу. Если надо, конечно.

Подобная маятниковая дипломатия приводит к тому, что интеграция России как в западном, так и в восточном направлении идет по нарастающей. Каждый новый шаг по пути интеграции с западными сообществами бумерангом приводит к укреплению позиций России на Востоке. При этом каждый из партнеров как на Западе (США, Евросоюз), так и на Востоке (Китай) именно себя считает старшим в связке с Россией. И это хорошо. Россия все равно не готова пока тягаться со своими партнерами на Западе и на Востоке за первенство. Да это и не нужно при строительстве империи нового типа, основанной на сетевом принципе. Главное — повести внешнюю политику так, чтобы стать «узлом» в мировой сети координат. И наличие других «узлов», или центров силы (мировых или региональных), можно только приветствовать, так как это ведет к созданию реально полицентричного мироустройства.

Последнее, о чем хотелось бы сказать при подведении итогов внешнеполитического года, это о роли России в антитеррористической коалиции. Во-первых, по-прежнему актуальной остается предложенная ВВП идея о «дуге стабильности», которая должна стать оборонительным рубежом Севера от «пояса насилия». За время, прошедшее с момента объявления этой идеи, она наполнилась уже некоторым конкретным содержанием — и сейчас вырисовывается линия противостояния террористическому интернационалу от Парижа и Берлина через Москву к Пекину и Дели. Причем Москве в этой «Курской дуге»[67] отводится центральная роль, так как европейским лидерам и лидерам Востока, между которыми имеется не только географический, но и ментальный разрыв (чтобы не слишком углубляться, достаточно упомянуть представления европейцев и китайцев о правах человека), нужен посредник. Таким образом Москва, которая как раз выступает этим посредником, становится «узлом» в еще одной сети — антитеррористической. Кстати, построение «дуги стабильности» на евразийском пространстве может привести со временем к тому, что США станут «партнером Евразии», а это автоматически уменьшит влияние (по крайней мере политическое) Вашингтона — как внешнего (!) участника — на евразийские дела.

Однако главной задачей России, которая была успешно сформулирована в прошлом году, является определение терроризма как такового. Здесь явно обозначилось расхождение между Вашингтоном и Москвой. Если Белый дом определяет терроризм как глобальное явление, не знающее границ и не привязанное к конкретным государствам (при этом проводя операцию против Афганистана и готовясь к операции против Ирака), то ВВП настаивает на том, что терроризм, будучи явлением глобальным, генетически связан с сепаратизмом, подрывающим суверенитет современных государств. Такое определение терроризма проистекает не только из того, что у России есть Чечня, но из более глубокого понимания природы современных деструктивных процессов в мире. Действительно, сепаратистские движения (особенно после того, как они проходят «кровавое причастие»), будучи изначально слабее «своего» государства, не могут не призвать себе в союзники террористический интернационал и международные преступные группировки, обещая в качестве их «доли» в предприятии неподконтрольную государству территорию. Эта территория становится торговой и транзитной базой для наркотрафика и торговли оружием. В этих сепаратистских анклавах расположены учебные центры террористов. И поддержку такому понимаю терроризма ВВП нашел именно на Востоке — в Китае с его Синьцзяном и в Индии с ее Кашмиром. Более того, по мнению некоторых китайских дипломатов, ВВП может взять на себя роль модератора понятия антитеррористической деятельности и содействовать сближению позиций своих восточных партнеров и США. И это шанс стать «узлом» в борьбе с одним из главных вызовов нового века — террористическим интернационалом.

В целом прошедший год во внешней политике, учитывая его переломный характер, можно оценить как успешный. В этом году надо наращивать усилия по всем существующим направлениям и быть готовыми к встрече с новыми вызовами. И для первого, и для второго требуется модернизировать и сделать соответствующим новым реалиям российский МИД. Главное же — нельзя бросать на полпути начатые «игры», будь то Калининград, Ирак, Северная Корея или Грузия.

«Из старых папок»

По ту сторону черной и красной сотни

ПРЕАМБУЛА-2019

После того как меня в 2004 году депортировали из Латвии за слишком активную и, вероятно, успешную борьбу против ликвидации русских школ и за права русской общины, Дмитрий Рогозин (за что я ему всегда был и остаюсь признателен) предложил мне поработать в его партии «Родина». Профессиональные навыки историка русской политической философии подтолкнули меня к тому, чтобы попытаться определить «идеологический контур» партии «Родина». Результатом стал публикуемый ниже материал. При этом в статье о «потенциальной» идеологии, как и спустя три года в лекциях о «потенциальной» идеологии «Партии Путина» (на тот момент «Единой России»), я вынужден был констатировать, что идеология по ту сторону «правого» и «левого» для «Родины» осталась только проектом, так и не реализованным.

Главным в этой статье было проведенное мною (вслед за русским философом С. Л. Франком) различие между умеренностью и радикализмом, которое важнее, чем различие между «правым» и «левым», либералом или консерватором, «гвельфом» или «гибеллином». Тут уже был у меня выход на идеологию Путина, для которого это различие между умеренностью и радикализмом — с выходом на идеологию положительного центризма как «полноты» и «примирения» — также является краеугольным. Попытка «лево-правого» манифеста

GlobalRus.ru, 25.01.2006

Редакция публикует статью А. Казакова. Лидер Штаба защиты русских школ в Латвии, известный общественный деятель и правозащитник-патриот, он был депортирован из Латвии, что сейчас является предметом его судебной тяжбы с латышскими властями.

Российской политической общественности автор известен как многолетний помощник Д. Рогозина. Год назад решением президиума партии «Родина» он также был назначен куратором молодежных проектов партии.

Несколько дней назад А. Казаков принял решение о выходе из партии «Родина», сложении с себя полномочий помощника Д. Рогозина и переходе на работу в молодежное движение «Местные».

А. Казаков, который является историком философии по образованию и специалистом по «веховскому» направлению в русской политической философии, прислал в редакцию свой последний текст, где обосновывает некоторые философские и идеологические идеи, которые показались нам существенными и интересными.

«…без идеалов никогда не может получиться никакой хорошей действительности. Даже можно сказать положительно, что ничего не будет, кроме еще пущей мерзости».

(Ф. М. Достоевский)

О том, что в современной России ни у одной партии нет не то чтобы стройной идеологии, но даже какой-то непротиворечивой совокупности идей, не говорит сегодня только ленивый. Я всегда задавался вопросом: так ли это? Может, проблема не в объекте исследования, а в самом исследователе, который пользуется негодным или устаревшим инструментарием? Мне кажется, что дело как раз в последнем. Не исключено, что пишущие о российской политике и ищущие в ней идейной стройности используют ложную систему координат.

Для того чтобы по-новому взглянуть на российский политический ландшафт и сделать первый шаг к тому, чтобы выстроить более-менее стройную картину «российских идеологий», я попытаюсь охарактеризовать не модель политического поведения, а некоторый основанный на внутрипартийной дискуссии внутренний настрой той партии, которая больше других ставит в тупик аналитиков, — партии «Родина». Мне кажется, что эта партия является идеальным объектом исследования для того, кто занят в современной России опознаванием идеологий. Именно «Родина», которую можно считать самой молодой в статусном клубе федеральных партий, может дать материал в процессе поиска новой системы координат для описания российской партийной политики в целом и ее идеологической составляющей в частности. Хотя бы потому, что ее идеология (протоидеология, если угодно) не поддается описанию при помощи хрестоматийного понятийного инструментария, но при этом имеет достаточный успех без админресурса и ссылок на авторитет президента.

И еще один вводный абзац. Когда-то, еще в университетские годы, я занялся изучением замысла русских политических философов о будущей — постбольшевистской (мы тогда принципиально говорили и писали «большевицкой» вслед за классиками русской контрреволюции) — России, которая в конце 80-х — начале 90-х неожиданно стала для нас реальностью. Тогда же, изучая работы П. Б. Струве, С. Л. Франка, И. А. Ильина, П. И. Новгородцева и других мыслителей вполне определенного толка, я понял, что они, пройдя через чистилище русской революции и Гражданской войны, еще в первой трети ХХ века поняли то, к чему сегодняшние исследователи только начинают подступаться. Они поняли, что сформировавшаяся в XIX веке карта европейской (и, следовательно, российской) политики и, главное, методы ее интерпретации сгорели в огне революций начала ХХ века. Выводами, к которым они пришли в результате анализа европейской и российской (в том числе советской) политики первой трети прошлого века, я собираюсь воспользоваться для описания сегодняшней карты российской политики. Мне кажется, что эта операция может дать вполне эвристический результат.

Для начала следует констатировать, что партия «Родина» не поддается описанию и классификации в привычной «право-левой» системе координат. Действительно, в 2003 году — и с этим вынужден будет согласиться всякий, кто занимается российской политикой, — две центральные, блокообразующие фигуры «Родины» представляли собой едва ли не противоположные края политического спектра, если рассматривать этот спектр в рамках пространственной системы координат с ее «правой» и «левой» осями. Дмитрий Рогозин в глазах как аналитиков, так и избирателей был прежде всего государственником, сторонником Великой России (в том смысле, в каком о ней говорил П. А. Столыпин и писал П. Б. Струве), верящим в ее исторический реванш. То есть вполне правым политиком, если следовать традиционной классификации. Что касается Сергея Глазьева, то он не только пришел «слева», со стороны КПРФ, но и придерживался всегда вполне левых взглядов в экономике. И до сих пор, кстати, придерживается. Казалось бы, совмещение несовместимого? Однако сегодня, несмотря на несколько тактических «разводов», эти два политика вновь — и уже не тактически, а вполне стратегически — выступают одной командой. Более того, после знаменательного декабрьского заседания высшего совета избирательного блока «Родина», от которого многие ждали очередного раскола, именно Глазьев заявил о необходимости консолидации всех народно-патриотических сил на основе политической партии «Родина», которую возглавляет все-таки Рогозин. И это принципиально важно! Несовместимое оказалось совместимым.

Более того, правые взгляды Рогозина и левые Глазьева не просто совместимы, но и являются абсолютно взаимосвязанными и даже взаимозависимыми в сегодняшнем политическом контексте России. Единство патриотического месседжа Рогозина и социально-экономического месседжа Глазьева продемонстрировано в так называемом пятом национальном проекте партии «Родина», без которого, по мысли авторов, нет смысла реализовывать четыре президентских национальных проекта. Напомню, что впервые основные положения пятого национального проекта были сформулированы в обращении лидеров «Родины» Дмитрия Рогозина и Александра Бабакова к членам партии после того, как список «Родины» сняли с выборов в Мосгордуму: «Мы готовы сотрудничать с властью, чтобы совместно реализовать масштабные национальные проекты. Для этого мы предлагаем реализовать пятый национальный проект — проект сбережения нации. Он включает в себя весь комплекс мер по решению социальных и демографических проблем страны: от стимулирования рождаемости и сокращения смертности населения, борьбы с бедностью и беспризорностью до мероприятий и законодательных инициатив по борьбе с нелегальной иммиграцией. На этих принципах будет основана дальнейшая политическая стратегия партии “Родина” и ее предвыборная программа на выборах в Государственную Думу в 2007 году». Из этого проектного задания со всей очевидностью вытекает, что патриотический замысел невыполним без решения социальных (социальных не значит социалистических) задач.

В политических и экспертных кругах давно говорили, что партия «Родина» испытывает идеологический дефицит. Так и было. Более того, чтобы обойти дефицит идеологии, в партии было не то чтобы принято, но циркулировало решение о том, что «Родина» — партия не идеологическая, а идейная (то есть партия некоторой «суммы идей», которые необязательно должны быть увязаны в стройный идеологический конструкт). Для оправдания такого положения партийные интеллектуалы рассказывали, что время идеологических партий ушло в прошлое и вообще идеологические партии имеют тенденцию становиться партиями тоталитарными. Однако все эти размышления вслух были, пожалуй, не от хорошей жизни.

Что касается очевидной разнородности фрагментов мозаичного полотна под названием «Родина», то партия с самого начала попала в «вилку», соединив скорее механически, чем органически (и в этом одна из главных причин дефицита идеологии) два трудносочетаемых идейных мотива. С одной стороны, это вполне «правый» консервативный патриотизм, а с другой — пусть скромный, но социализм. Не был учтен тот неоспоримый факт, что чуть-чуть социалистической нельзя быть так же, как чуть-чуть беременной. По крайней мере в сфере идеологии. Тут же встал вопрос с потенциальными союзниками. Назвавшись «лево-патриотической» оппозицией, «Родина» естественным образом в качестве союзников стала воспринимать таких же «левых» коммунистов, забыв о том, что партия, ставящая во главу угла патриотизм (то есть партия, для которой патриотический мотив носит не тактический, а системный характер), не может называть себя «левой». Да еще затаскивать на союзническое поле коммунистов. Ведь для коммунистов и социалистов всех мастей — это хрестоматийные истины! — на первом месте всегда стоят вопросы распределения и всемирного равенства, а не производства и патриотизма. Современные европейские политические словари по-прежнему констатируют: несмотря на то что «реальное содержание понятия “левый” существенно меняется в зависимости от места или времени, в результате чего носит расплывчатый характер, но, как правило, подразумевает неприятие националистической внешней или военной политики» (Оксфордский политический словарь). Так что всякий политик, который выступает за Великую Россию, за исторический реванш России, автоматически сам себя выводит с левого поля и отправляется на правое. На левом же остаются в меньшей степени коммунисты и в большей степени, как это ни парадоксально, Союз правых сил с «яблочным» оттенком.

Если мне возразят и скажут, что современные социалистические и тем более социал-демократические европейские партии не могут быть описаны при помощи хрестоматийных моделей, что они, будучи левыми, зачастую проводят правую политику и вообще смахивают время от времени на консерваторов, то я ведь соглашусь. Это лишний раз доказывает, что существующая система координат, в рамках которой описываются нынешние политические партии, давно устарела и не выполняет основную — систематизирующую — функцию. А если так, то зачем в эту устаревшую — «право-левую» — сетку координат впихивать российские партии?

Считая себя либеральным консерватором (скорее так, чем консервативным либералом) по взглядам и политической практике, я с самого начала видел идеологический потенциал «Родины», который мог привести (и еще может?) ее в поле по ту сторону «правого» и «левого». Основания у меня были. Как я и говорил, для описания/опознания новых российских партийных идеологий стоит обратиться не к современным западным учебникам, а к тому уникальному материалу, который был накоплен русскими политическими философами в первой половине ХХ века. Эти философы теоретизировали на основании осмысления уникального опыта русской революции и Гражданской войны, сквозь которые они прошли. И непосредственное отношение к предмету нашего разговора имеет статья С. Л. Франка «По ту сторону “правого” и “левого”»[68], написанная им еще в 1930 году по заказу П. Б. Струве. Это было время, когда Франк вслед за Струве и вместе с Ильиным и некоторыми другими философами формулировали основные положения, готовили каркас уникальной для того времени идеологии — либерального консерватизма.

О том, что понятия «правого» и «левого» были неприменимы к политической жизни Европы уже в те годы, Франк заявляет с самого начала. Отвечая на вопросы, что такое «правое» и «левое» и к какому из этих двух направлений надо причислять себя, Франк пишет: «Еще совсем недавно ответ на первый вопрос был ясен для всякого политически грамотного человека. Ответ на второй вопрос для нас, русских, тоже не возбуждал сомнений до 1917 и тем более до 1905 года. “Правое” — это реакция, угнетение народа, аракчеевщина, подавление свободы мысли и слова, произвол власти; “левое” — это освободительное движение, освященное именами декабристов, Белинского, Герцена, требования законности и уничтожения произвола, отмены цензуры и гонений на иноверцев, забота о нужде низших классов, сочувствие земству и суду присяжных, мечта о конституции. “Правое” есть жестокость, формализм, человеконенавистничество, высокомерие власти; “левое” — человеколюбие, сочувствие всем “униженным и оскорбленным”, чувство достоинства человеческой личности, своей и чужой. Колебаний быть не могло. “У всякого порядочного человека сердце бьется на левой стороне”, как сказал Гейне».

Характеристики «правого» и «левого», сделанные Франком, были абсолютно типичными для начала ХХ века. Под ними мог бы подписаться каждый русский интеллигент. А теперь попробуйте применить их к тем, кого сегодня называют «правыми» (например, СПС и «Яблоко») и «левыми» (например, КРПФ). Получается?

Детально проанализировав с философской точки зрения классические понятия «правый» и «левый», Франк пришел к выводу, что их недостаточно для описания реальной политики в современном мире. Даже если под этими категориями понимать «консерватизм» и «реформаторство» в общесоциологическом смысле: с одной стороны, склонность охранять, беречь уже существующее, старое, привычное, с другой — противоположное стремление к новизне, к общественным преобразованиям, к преодолению старого новым, то мы не найдем места для «центрального» направления (не «правого» и не «левого»). А ведь это центристское, сказали бы мы сейчас, направление не есть какое-то нелепое сочетание первых двух направлений. Оно «качественно отличается от них тем, что в противоположность им его пафос есть идея полноты, примирения».

Здесь Франк делает следующий шаг в поисках новой системы координат и утверждает, что «различие между «правым» и «левым» менее существенно, чем различие между умеренностью и радикализмом (все равно, правым или левым). Радикализмом — как правым, так и левым — является такое умонастроение, в рамках которого как сохранение старого, так и стремление все переделать по-новому идут «наперекор жизни». Оба не считаются «с органической непрерывностью развития, присущей всякой жизни, и поэтому вынуждены и хотят действовать принуждением, насильственно — все равно насильственной ли ломкой или насильственным “замораживанием”». «И всяческому такому, “правому” или “левому”, радикализму противостоит политическое умонастроение, которое знает, что насилие и принуждение может быть в политике только подсобным средством, но не может заменить собою естественного, органического, почвенного бытия». И я считаю, что политическое умонастроение, которое находится по ту сторону «правого» и «левого» и чуждо при этом политическому радикализму в том смысле, как он описан Франком, может стать той матрицей, из которой родится внятная идеология партии «Родина». Хотя пока что — по тактическим мотивам — политическое поведение «Родины» (это не то же самое, что идеология, но они связаны между собой) можно охарактеризовать скорее как радикальное, а в такой ситуации реализоваться в принципиально новом поле «по ту сторону “правого” и “левого”» практически невозможно.

* * *

Еще во время первой русской революции П. Б. Струве заметил некоторое духовное родство и стилистическую близость между крайне правыми и крайне левыми радикалами. Важнейшим шагом в понимании духовного облика «красной» и «черной» сотни, как позже наши авторы определили радикалов правого и левого толка, стал сборник «Вехи». Следующим этапом стало обсуждение «смысла войны» и важнейшая дискуссия о национализме, во время которых еще больше прояснились позиции сторон и начал вырисовываться новый путь. После второй — большевистской — революции о той же стилистической близости между «политически красным» и «политически черным» черносотенством писал Франк в статье De profundis, которая дала название эпохальному, хотя и потерянному для нескольких поколений сборнику «Из глубины». «Самый замечательный и трагический факт современной русской политической жизни, указующий на очень глубокую и общую черту нашей национальной души, — писал философ, — состоит во внутреннем сродстве нравственного облика типичного русского консерватора и революционера: одинаковое непонимание органических духовных основ общежития, одинаковая любовь к механическим мерам внешнего насилия и крутой расправы, то же сочетание ненависти к живым людям с романтической идеализацией отвлеченных политических форм и партий. Как благородно-мечтательный идеализм русского прогрессивного общественного мнения выпестовал изуверское насильничество революционизма и оказался бессильным перед ним, так и духовно еще более глубокий и цельный благородный идеализм истинного консерватизма породил лишь изуверское насильничество “черной сотни”. Черносотенный деспотизм высших классов и черносотенный анархизм низших классов есть одна и та же сила зла, последовательно выявившаяся в двух разных, но глубоко родственных формах и обессилившая в России и истинный духовный консерватизм, и неразрывно с ним связанный истинный либерализм».

Особенно неожиданно звучало в те годы и в том контексте словосочетание «политически красное черносотенство». Анализируя тенденцию перераспределения ролей «правых» и «левых» в изменившихся исторических условиях, когда «левые партии» стали господствующими в большинстве европейских стран, а «правые» стали оппозицией, Франк отмечает, что, находясь в оппозиции, именно «правые» начинают защищать начало свободы. Но для нас важнее перераспределение ролей в отношении другого признака — классового (социального, сказали бы мы сегодня). В традиционном раскладе, сложившемся в XIX веке, «правые» выступали защитниками и выразителями интересов высших, привилегированных, богатых классов (прежде всего аристократии, но также буржуазии), в то время как «левые» стремились стать представителями низших классов. К 30-м годам XX века изменились сами исторические обстоятельства. Прежние высшие классы либо исчезли вовсе, либо потеряли прежнее определяющее политическое влияние, и в результате прежние «правые» стали искать опоры в той части низших классов, которая еще жила в идее традиционализма. «“Правые” (или по крайней мере известная их группа), — пишет Франк, — становятся отныне вождями части народных масс, мечтают о народном восстании и в этом смысле занимают позицию “крайних левых”. Несмотря на ту острую ненависть к “левым” в других отношениях, они иногда солидаризируются с теми «крайними левыми», которые сами находятся в оппозиции и не удовлетворены господствующей в государстве левой властью, и эту связь выражают даже в своем имени (“национал-социалисты” в Германии)».

Диагностируя далее знаменательный раскол в «правом» лагере на либеральных консерваторов (интересы свободы и культуры, право образованного слоя на руководящую роль в государстве) и реакционеров (опора на вожделения и непросвещенные духом инстинкты толпы, подозрительное отношение к развитию свободы и культуры), Франк предлагает уже совершенно новую систему координат для опознания российских идеологий. К тому времени русская политическая терминология уже зафиксировала это различие в терминах «белого движения» и «черной сотни» (аналогичный раскол Франк видел и в «левом» лагере). Что может быть большей противоположностью? И далее философ приходит к мысли, что именно противостояние между «белой» и «черной» политикой станет центральной темой будущей (то есть сегодняшней) политической жизни в России: «На одной стороне будет истинный, духовно обоснованный традиционализм (это такой эвфемизм для патриотизма. — А. К.), неразрывно связанный со свободой и защитой интересов культуры (и религиозной веры. — А. К.), а на другой — упрощенно-грубый и извращенный традиционализм, сочетающийся с демагогией и культом насилия». Учитывая же «эстетическое и духовное сродство [лиц “черного” образа мысли] с “красным” стилем», Франк приходит к выводу, что линия фронта будет пролегать между «новыми белыми», с одной стороны, и «красно-черной» сотней — с другой.

Трудно отделаться от мысли, что в сегодняшней политике прекрасно чувствует себя и «черная», и «красная» сотня, только называются они по-иному и заседают зачастую в высоких думских и правительственных кабинетах.

* * *

Изначально у партии «Родина» были все возможности творчески развить и совместить заложенные в ней патриотические и социальные идейные мотивы и выйти на уровень либерально-консервативной (в понимании Струве — Франка — Ильина), «белой» политики в ее оппозиционном, более сложном варианте. Однако повестка дня зачастую диктует свои условия. Найдет ли «Родина» либерально-консервативный, «белый» путь в текущей политике? Вопрос времени или… появления другого игрока на этом поле. Я же считаю, что мой опыт — это не доказательство невозможности существования в России политики «по ту сторону “правого” и “левого”», а еще один довод в пользу того, что это пока не реальность, а проект. Белое — это патриотизм без ксенофобии и сострадание без иждивенчества. Белое — это приоритет производства над распределением. Белое — это инициативное добро и отказ от выбора из двух зол меньшего. Я убежден, что это возможно и что эта идеология найдет своих приверженцев.

Путин об империи: опыт дешифровки

ПРЕАМБУЛА-2019

Статья «Путин об Империи…» стала реакцией на его выступление на Валдайском форуме в сентябре 2006 года. В ней я снова возвращаюсь к имперской тематике, но (по сравнению со статьей 2003 года «Путин строит Империю…») уже в контексте «национального вопроса» — важнейшего для любой империи (если она империя). Актуализация полемики о природе российской многонациональности и «коренных народах» произошла после трагических событий в карельском городке Кондопога в конце августа — начале сентября. Начавшись с бытовой, а потом массовой драки между местными жителями и выходцами с Кавказа (из Чечни и Дагестана) и Средней Азии, история переросла в погромы и поджоги. В результате этих событий два человека были убиты, несколько десятков ранены. В провоцировании погромов непосредственное участие приняли члены радикальной ультранационалистической организации ДПНИ[69] (Движение против нелегальной миграции), на лидера которой — Александра Белова (Поткина) — по результатам расследования событий в Кондопоге было заведено уголовное дело. Об идеологии русских ультранаци — в следующих статьях сборника.

Актуализация темы межнациональных отношений дала возможность поразмышлять о решении этих вопросов в рамках «имперской» политики и, собственно, о России-империи. К этому вопросу я вернусь еще не раз.

«На полях» этой статьи хотелось бы отметить, что о русских как о «разделенном народе», причем в «крымском» контексте в том числе, Владимир Путин скажет только через девять лет. Правда, я тезис о разделенном русском народе напрямую связал с ирредентой, что, разумеется, Путин не мог себе позволить как статусный политик мирового уровня даже спустя девять лет. Это не говоря о том, что слова о «принципиальной безграничности» империи непредсказуемым образом отозвались в 2016 году в «шутке» Владимира Путина: «Граница России нигде не заканчивается».

Кремль. Org, 22 сентября 2006

Первая реакция, по крайней мере моя, на слова, сказанные В. В. Путиным на встрече с «валдайцами»: ну наконец-то! Без этих слов президента мы никогда бы не дождались начала формирования внятной позиции властей по тем вопросам, которые в полный рост встали перед страной после Кондопоги, то есть за 10 дней до встречи в Ново-Огарево (может, с этих слов начнется новый ново-огаревский процесс?). Правда, не факт, что и сейчас дождемся, но по крайней мере есть сигнал верховной власти и, следовательно, надежда.

Слова Путина (стенографический отчет на сайте www. kremlin.ru): «Мне бы очень хотелось, чтобы был такой объем прибывающих иммигрантов, при котором они могли бы ассимилироваться в России. Если этот объем больше, то возникают межэтнические и межрелигиозные противоречия.

Вместе с тем все-таки у нас это не такая острая проблема, как в европейских странах. Потому что как бы чего ни говорили: развал Советского Союза, независимые страны — все-таки ментально Россия более тысячи лет складывалась как многонациональное и многоконфессиональное государство. И все эти среднеазиатские республики, закавказские республики в сознании среднего российского гражданина, конечно, независимые, но это не чужие нам страны. Это люди нашей культуры, люди, которые в совершенстве либо очень хорошо владеют русским языком.

Хотя нужно, конечно, думать об интересах коренного населения. Если мы не будем думать, то и у нас, и у вас это будет только повод и путь к самораскрутке различных радикальных организаций».

Мне уже доводилось писать о том, что без правильных слов и адекватных действий со стороны власти события, произошедшие в Кондопоге, будут повторяться с риском перерасти в волну. С риском для Российского государства, так как в конце концов эскалация этнических национализмов разнесет страну в клочья. Мы уже имеем продолжения. И поэтому слова Путина, сказанные на встрече с «валдайцами», приобретают особую значимость. Высказался ВВП лапидарно, но очень содержательно. Теперь главное, чтобы те, кто должен услышать, правильно расслышали. И в этой связи у меня есть несколько комментариев в стиле расшифровки к словам Путина. Прежде всего меня заинтересовали два термина (хотя в данном случае лучше говорить «два слова»): «ассимиляция» и «коренное население». Но сначала два предположения и одно предварительное замечание.

1. Я уверен, что Путин на встрече высказал свою личную человеческую позицию без учета аналитических разработок консультантов. То есть ВВП говорил эти слова как человек и гражданин, а не как президент и верховный главнокомандующий. (Возможно, именно с этим связана некоторая задержка с инициативной трансляцией приведенных слов в большое информационное пространство?) Основанием для такого предположения является использование Путиным термина «ассимиляция». Дело в том, что ассимиляция — в жестком словарном значении термина — напрочь противоречит всему тому, что ранее Путин говорил по поводу межнациональных и межконфессиональных характеристик Государства Российского. Хотя бы потому, что ассимиляция предполагает убывание многонациональности. Остается надеяться, что это недоразумение будет разрешено в следующем выступлении президента на эту тему.

2. Термин «коренное население» Путин использовал на первый взгляд просто по инерции вслед за задавшей вопрос Элен Каррер д’Анкосс. Однако мне кажется, что ВВП говорил об интересах «коренного населения», чтобы не говорить в указанной аудитории об интересах русского народа (или попросту русских). Причины понятны. Заявление президента России о соблюдении интересов «русского народа» в рамках темы иммиграции вполне может одних западных наблюдателей шокировать, а других — обрадовать («А мы говорили?!» — заявят они). Националистами, как известно, имеют право быть президенты только западных стран — никак не России. Президент России, если он заговорит о специальных интересах русского народа, автоматически становится даже не националистом (спасибо Ленину за подсказку — западные политологи хорошо выучили ленинские уроки), а великорусским шовинистом со всеми вытекающими последствиями: имперские амбиции, угнетение малых народов, внешнеполитическая агрессия и прочее в том же духе.

За первое предположение говорит тот факт, что ВВП фактически воспроизвел «ментальную карту» среднего россиянина (случайно ли прозвучали слова о ментальной самооценке России?). Речь, понятное дело, идет о символической, воображаемой географии и ее значении для любого национального дискурса — и уж тем более для русского. На этой способности вообще основывается властная сила (харизма, если хотите) Путина как лидера страны. Я исхожу из того, что настоящий верховный правитель должен быть не только лидером, ставящим перед своим народом высокие цели и задачи, но еще и ретранслятором, отражающим то самое неуловимое никакими социологическими датчиками народное мнение, должен слышать глас народа, который с трудом поддается артикуляции, но который зачастую становится решающим фактором в жизни страны. Если голос верховного правителя резонирует с гласом народа, если отвечает на идущий из его национальных глубин вызов (например, реакция подавляющего большинства россиян на призыв «мочить в сортире», который привел страну к катарсису), то такой верховный правитель получает мандат доверия, который, конечно, не бессрочен и не безразмерен, но дает возможность призвать народ к свершениям, требующим нестандартных усилий.

Говоря о резонансе голоса верховного правителя и гласа народа, я имею в виду в особенности следующие слова Путина: «Как бы чего ни говорили: развал Советского Союза, независимые страны — все-таки ментально Россия более тысячи лет складывалась как многонациональное и многоконфессиональное государство. И все эти среднеазиатские республики, закавказские республики в сознании среднего российского гражданина, конечно, независимые, но это не чужие нам страны. Это люди нашей культуры, люди, которые в совершенстве либо очень хорошо владеют русским языком».

В этом высказывании сконцентрировано сразу несколько концептов, в том числе дискуссионных, поэтому особое значение приобретают детали, нюансы.

Деталь 1. В первой фразе так и звучит подтекст: «Ну и что с того, что Советский Союз развалился? Государству Российскому не впервой разваливаться, а потом собираться вновь». Путин вроде как подразумевает некий инвариантный контур («ментальную карту») России, который складывался почти тысячу лет и который многонационален и многоконфессионален. На самом деле первые почти пятьсот лет в истории России шло собирание и слияние великорусских племен, а также соседних, которые не были государственно оформлены. Об этом племенном котле нет смысла говорить как о многонациональном и уж тем более многоконфессиональном (все они были либо еще язычники, либо уже христиане, причем православные) государстве. Многонациональной и многоконфессиональной Россия стала в тот момент, когда Иван Грозный присоединил к Московскому царству другое (и в национальном, и в конфессиональном отношении) государство — Казанское ханство. И с этого же времени, по мнению большинства исследователей, Россия становится — по существу, а не по самоназванию — империей. Так что «ментальная карта», которая предносится внутреннему взору Путина и отражает такую же у среднего россиянина, является картой совсем не Российской Федерации, а именно Российской империи.

Деталь 2. ВВП говорит о среднеазиатских республиках и тем самым настраивает (или сам настраивается) на большое пространство. Действительно, территории «Туркестана» являются для нас именно Средней (!) Азией, когда входят в имперское пространство, и становятся Центральной (!) Азией, когда Казахстан, Киргизия, Узбекистан, Туркмения и Таджикистан позиционируются как новые независимые государства (ННГ). Или так: в какой мере указанные республики являются в воображении среднего российского гражданина частями империи, в той же мере они и остаются среднеазиатскими республиками. Так же как в имперском пространстве Латвия, Литва и Эстония были прибалтийскими республиками, а в качестве ННГ стали балтийскими.

Деталь 3. «В сознании среднего российского гражданина…» — говорит Путин. И здесь уместно по-иному взглянуть на разницу между русским и российским. Понятно, что ВВП не мог употребить термин «русский человек», так как наше государство — а речь о нем — многонациональное. В понятиях воображаемой географии национальная территория (или «идеальное отечество» — по предложению А. Миллера) никогда не совпадала с государственными границами будь то Российской империи или Советского Союза. Но в данном контексте «российский» в соотнесении в «русским» приобретает дополнительный смысл. Если «русский», то речь идет о национальном проекте, в рамках которого подразумевается-таки ассимиляция всех иных народов, живущих на территории «национального государства». А если нельзя ассимилировать, то лучше отказаться и выключить их из состава государства. Если «российский», то речь идет именно об имперском проекте, в рамках которого подразумевается естественная ассимиляция, но если те или иные народы по разным причинам ассимиляции не поддаются, то включается механизм аккультурации. Именно аккультурация является базовой практикой в империи, а не ассимиляция. П. Б. Струве в свое время писал о том, что термин «российский» является «имперским обозначением»: «Этот космополитизм очень “государственен”, ибо “инородцев” (в значении нацменьшинства. — А. К.) нельзя ни физически истребить, ни упразднить как таковых, то есть нельзя сделать “русскими”, а можно лишь восприять в единое “российское” лоно и в нем упокоить».

Деталь 4. «Независимые, но не чужие» — определил Путин среднеазиатские и закавказские республики. Здесь я опять должен вспомнить о воображаемой географии и «ментальных картах». Как уже было сказано, воображаемая национальная территория уже очень давно не совпадала у русского народа с государственной территорией (территория политического контроля). Так, представление о Сибири как о русской земле, то есть национальной территории, а не просто части империи, утвердилось только к началу ХХ века (аналогичные процессы ранее происходили с Крымом, Доном, Кубанью, Дальним Востоком, Поволжьем и Приуральем). В то же время Галиция входила в нее еще в конце XIX века, несмотря на то, что находилась на территории Австро-Венгрии. Но можно констатировать, что потеря империи в 1917 году и восстановление ее под названием СССР (плюс расселение русских по имперским пространствам и информационное освоение этого пространства) привели к тому, что у среднего россиянина появилась еще одна воображаемая территория — имперская, в которую входят и Средняя Азия, и Кавказ, и Прибалтика, и Молдавия, не говоря уже об Украине. Все эти территории стали для среднего россиянина с его имперским мировосприятием как бы своими. И сейчас, после очередного частичного развала империи, они и воспринимаются, по точному выражению ВВП, как «независимые, но не чужие».

Деталь 5. Эта деталь непосредственно связана с предыдущей. ВВП произносит сакраментальные слова: «Это люди нашей культуры, люди, которые в совершенстве либо очень хорошо владеют русским языком». Можно, конечно, воспринимать эту фразу на бытовом уровне просто как констатацию факта, что большинство взрослого населения среднеазиатских и закавказских республик (а также, добавлю, Украины, Молдавии, да и отчасти Прибалтики) знают русский язык и находятся в ареале русской культуры. Но эту фразу можно рассматривать как Blowup (имеются в виду и рассказ Хулио Кортасара «Слюни дьявола», и фильм Антониони «Фотоувеличение») — и тогда в ней проявляется иной, совсем не бытовой смысл. В Италии на рубеже XIX–XX веков язык и культура стали краеугольным камнем ирреденты. Итальянцы были объявлены разделенной нацией, а потом под лозунгом «Где итальянский язык и итальянская культура — там Италия» ирредентисты объединили Италию — и итальянское государство приобрело те очертания, которые носит и сегодня. Не «кровь и почва», а «язык и культура». По аналогии с воображаемой имперской территорией, которая у среднего российского гражданина присутствует наравне с национальной территорией, но легче идентифицируется, если мы поднимем знамя ирреденты, то речь будет идти не просто о разделенной нации, а о разделенной имперской нации. Поэтому и ирредента не национальная, а имперская. Отсюда один шаг до лозунга «Где русский язык — там Россия/ Российская империя», который вполне созвучен имперскому дискурсу и напрочь отвергает дискурс племенного (этнического) национализма.

К слову, Irredenta terra — неосвобожденная земля. Просто прислушайтесь к своему восприятию Крыма — и вы поймете, что это значит в рамках воображаемой географии.

Деталь 6. В словах из пункта 4 и 5 эксплицитно содержится еще один принципиально важный имперский мотив. «К числу базовых характеристик имперской государственности относится прежде всего ее безграничность (потенциальная в плане реальной политики, но вполне актуальная в рамках имперской ментальности)» (С. Каспэ, см. также А. Филиппов). Но ведь наше отношение к новым границам России позволяет говорить о том, что мы не воспринимаем их всерьез. С Латвией и Эстонией у нас границ де-юре нет вовсе. На Кавказе, в Средней Азии, с Украиной и тем более с Белоруссией граница является скорее символической (за исключением конфликтных зон, где границу обозначают передовые позиции российской армии) и во всяком случае не воспринимается как непреодолимый непрозрачный барьер между нашими территориями. Такое отношение к границам с бывшими советскими республиками обусловлено не в последнюю очередь нашей «памятью об империи» и воображаемой имперской территории. Есть в подобном отношении к границе глубокий смысл, так как безграничность империи «прямо связана не столько даже с реальной протяженностью ее пространств, сколько с универсализмом имперской идеи и “идеологии”, пространствами и мощью подкрепляемой». И еще одна цитата: «Закон, будь то “дух” или “буква”, становится действительностью только через осуществляющую его власть. Реальный пространственный предел этой власти — фактическая граница империи, а степень универсализма имперской идеи — ее индивидуальная граница. Сочетание потенциала экспансии с имперской идеей образует идеальную границу империи, ее orbis terrarum, круг земель» (А. Филиппов). Попробуйте соотнести этот концепт с алгоритмом взаимоотношений России с республиками Средней Азии и Кавказа.

И одно обещанное предварительное замечание. Если президент говорил о проблеме «чужих» (в значении «не наш», «не местный», «приезжий», «другой») — а он, скорее всего, именно о ней и говорил, учитывая, что и время, и суть высказывания напрямую соотносятся с кондопожскими событиями, — то надо иметь в виду принципиальное различие между «своими чужими» и «чужими чужими». (Можно было бы, учитывая оценку Путиным бывших советских республик, с некоторой долей иронии говорить о «своих чужих» и «чужих своих».) То есть мы должны всегда различать представителей наших национальных меньшинств (граждан Государства Российского) и представителей соседних — сколь угодно близких нам — государств. Проблемы внутренней миграции принципиально отличаются от проблем внешней иммиграции. И наше отношение к ним должно быть осознанно различным.

Мне кажется, что этих мозаичных фрагментов достаточно для того, чтобы предположить, что Путин в Ново-Огареве говорил о «проблеме Кондопоги» в контексте империи. Почему это так важно? Да потому, что в рамках имперского проекта «проблема Кондопоги» имеет пусть трудное и нескорое, но решение, а в рамках национального проекта не имеет вовсе. Чтобы не ходить далеко за доказательствами, могу сказать, что практически неразрешимой становится проблема внутренней миграции. Особенно в нынешние времена, когда Россия переживает «постчеченский синдром». Нет даже ответа на простой вопрос: кого называть коренным населением? Я в недавней дискуссии с подмосковной молодежью попытался сыграть с ними в игру и задал пять однотипных вопросов: «Кто является коренным населением Подмосковья?» — «Русские»; «Коренное население Чечни?» — «Чеченцы»; «Коренное население Башкирии?» — «Башкиры». — «А ничего, что они являются третьей по величине этнической группой в республике после русских и татар?» — «???»; «Коренное население Еврейской автономной республики?» — «???»; «Коренное население Кондопоги?»… На последний вопрос ребята сначала с облегчением ответили «русские», а потом с некоторым смущением — «карелы или финны». Ну и дополнительный вопрос: «Если Путин в словах, обращенных к зарубежным политологам, подразумевал “проблему Кондопоги”, то интересы какого коренного населения он собирается защищать? Карелов и финнов?»

Так вот, только в рамках имперского проекта мы в разговоре о национальностях уходим от этого милого федеративного пейзажа, похожего на гладильную доску. Пока ведь у нас союз «равноправных субъектов Российской Федерации» (ст. 5 Конституции), следовательно, каждый субъект вправе сам определять, какой народ на его территории является коренным, а какой — пришлым. И в этом случае на значительной части территории РФ русский народ является классическим «другим» (в значении «чужой») и более того — служит отрицательным фундаментом для строительства других наций. Достаточно ознакомиться с проектом башкирской нации в изложении Ивэра Нойманна. То есть, загоняя Россию в рамки стандартного национального государства, мы не сможем противостоять энтропийным процессам — и вопрос разрыва изнутри страны на части есть вопрос времени.

Что касается слова «ассимиляция», которое с самого начала привлекло мое внимание в высказывании ВВП, то, если я прав в своем предположении и президент имел в виду не ассимиляцию, а нечто другое, то этим другим будет аккультурация. В чем различие между этими процессами? Если не вдаваться в подробности, то аккультурация есть приспособление к новой среде обитания, связанное с усвоением новых (присущих коренному населению) культурных моделей, традиций, правил игры (modus vivendi). Это означает, что аккультурация не ведет к смене национальной идентичности. В то время как ассимиляция есть уподобление и предполагает именно отказ от собственной национальной идентичности, включение в новую общность, принятие нового мировоззрения (и религии, если у коренного населения есть своя традиционная религия или конфессия), традиций и даже эмоциональных привязанностей. Если провести условную границу между ассимиляцией и аккультурацией, то станет видно, что она пролегает между участниками той полемики, которая вот уже не первый год идет в рамках патриотического лагеря и сейчас разгорелась вновь. Речь о полемике между имперскими националистами и националистами племенными (великорусского племени).

И наконец, отвечу на вопрос, почему я так прицепился к этому имперскому подтексту путинского высказывания и вообще к имперскому дискурсу. Во-первых, в рамках имперского проекта Россия, являющаяся де-факто империей, а де-юре национальным государством, списанным во многом с французского образца, получает адекватный язык самоописания. При помощи имперского дискурса мы можем наконец уйти от двоящегося образа своей страны, в которой имперская эстетика сосуществует — и диссонирует! — с неимперской риторикой, риторикой западноевропейского национального государства.

Во-вторых, в рамках имперского проекта мы получаем непротиворечивый отправной пункт для перенастройки страны (или, учитывая анализ высказывания ВВП, для дона-стройки?). При этом не надо даже принимать — по крайней мере сразу — судьбоносные решения и собирать представительный Земский собор. Достаточно для начала вернуться к историческому образу Российской империи и еще раз, но по-новому описать страну, договорившись предварительно с местными элитами.

В-третьих, мы сможем без затруднений ответить на вопрос о коренном населении, находясь в любой точке России, так как в империи коренное население определяется по отношению собственно к империи, а не к земле, на которой тот или иной народ якобы «жил всегда». Ни один народ не жил на своей земле всегда — все мы на свою землю когда-то пришли. Просто одни народы строили и определяли государство и потом империю, а другие определялись по отношению к ней. Именно поэтому народ — строитель империи, ответственный за благополучие как самой империи, так и ее граждан, — являлся коренным во всех имперских пределах, более или менее удачно взаимодействуя с местным населением территорий.

Напомню, что еще в XIX веке, пока национальный проект не вошел в противоречие с имперским, в России был утвержденный в законодательных актах список некоренных народов, который с течением времени менялся. Некоторые народы, инкорпорировавшись в имперскую культуру и приняв общеимперский modus vivendi, перемещались из списка некоренных народов в общеимперский. И, заметьте, именно общеимперский modus vivendi являлся определяющим для настройки многонационального хора. Это к разговорам о том, что мигранты, приезжающие в другие регионы, должны уважать местный образ жизни и соблюдать принятые там правила игры.

И последнее — по месту, но не по значению. Имперский дискурс имеет еще и прикладное политическое значение. Мне уже приходилось говорить о том, что, учитывая сложившуюся в стране вследствие внутренней миграции и иммиграции картину, наши статусные политики проигрывают публичную дискуссию ультранационалистам (этническим националистам), если вообще на нее решаются. Писал и о том, почему это так. Потому что в рамках национального государства, в которые загнали Россию, апеллирующим к очевидности этническим националистам («Посмотрите вокруг!» — восклицают они и разводят руками вдоль палаток и рынков) политики могут противопоставить только те или иные симулякры. Что касается государства, у которого тоже нет адекватных слов и которое при этом не может себе позволить уйти от этой дискуссии, — оно, отмалчиваясь до последнего, может сорваться в конце концов на репрессивный путь. Но этнический (племенной) национализм — это проблема не полиции, а политики. Полиция, извините за трюизм, должна заниматься любым гражданином (или организацией) только тогда, когда он преступил закон, а не тогда, когда он пишет, например, статьи и книжки ультранационалистического свойства, которыми, кстати, завалены прилавки. Так вот, полемика с этническими националистами в рамках имперского проекта не только возможна, но и имеет вполне положительную перспективу.

P. S. Скоро у Владимира Путина будет возможность более открыто высказать свою (но уже отработанную экспертами) точку зрения на Россию, русский народ, многонациональную и многоконфессиональную Российскую империю, язык и культуру как не только основу империи, но и инструмент экспансии (геокультура в XXI веке, может быть, более актуальна, чем геополитика как таковая) и остальной ряд понятий и проблем из этого ряда. Осенью состоится очередной Всемирный конгресс российских соотечественников (заметьте, не русских, а российских, что очень правильно, так как мировая русская диаспора тоже многонациональна и многоконфессиональна и имеет скорее имперскую природу, чем национальную), и на нем говорить о «русском мире» не только можно, но и нужно.

Дпни против России и русского народа

ПРЕАМБУЛА-2019

В 2006–2007 годах национальный вопрос занял одно из доминирующих мест в политической повестке. Причиной стало появление ультранационалистических организаций (ДПНИ и пр.) и форматов («Русский марш» и др.), которые начали оказывать существенное влияние на информационное поле в стране, где уже всерьез показали себя социальные сети. Это стало камнем преткновения для развития страны, особенно с учетом того, что с «низовым» ультранационалистическим трендом начали заигрывать представители интеллектуального сообщества и некоторых элитных группировок, стремящихся повысить свои ставки. То есть теперь, зная украинский опыт 2014–2019 годов, можно сказать, что в России мог реализоваться подобный сценарий, который вывел бы нашу страну на такую же траекторию саморазрушения. Оценивая постфактум ультранационалистическую повестку тех лет, напрашивается вывод, что мы были свидетелями начала формирования в России протофашистских движений. Чтобы далеко не ходить, возьмем признаки фашистских движений у Майкла Манна — одного из самых авторитетных исследователей этого явления[70]: органический национализм, радикальный этатизм и парамилитаризм. Добавлю: органическому национализму, который я в статье называю старым термином «племенной», присуща особая концентрация на «врагах нации» («чужих»), он не терпит этнического и культурного разнообразия и одержим идеей «чистоты» нации в национальном государстве. К радикальному этатизму Майкла Манна надо добавить, что речь идет именно о «национальном государстве» как государстве одной нации; представители других наций (народов) в государстве либо подавляются (ассимилируются или изгоняются), либо переводятся в разряд «второсортных». Понятно, что для многонациональной страны (тем более для империи) такого рода националистический этатизм является разрушительным par excellence, ведет к межнациональному противостоянию, гражданской войне и распаду страны. В этом ключе понятен и третий признак профашистских движений — парамилитаризм. Русским ультранаци во второй половине нулевых также был присущ парамилитарный стиль: от одежды до формы массовых мероприятий (маршей). И все это было замешано на культе насилия как способа решения тех задач, которые ультранаци перед собой ставили.

Из приведенного описания видно, что Украина пошла именно по этому роковому пути, так что определение ее вчерашнего и все еще сегодняшнего политического состояния как неонацистского оправданно даже со строго научной точки зрения[71].

В России властью был сделан правильный вывод: из двух внесистемных движений — радикального «либерализма» (внешнего по отношению к народу) и радикального (ультра)национализма — наибольшую опасность представлял последний. В том числе потому, что, в отличие от ультралибералов, ультранаци апеллировали к темным, демоническим инстинктам толпы, разжигая ненависть и пропагандируя всероссийский погром. Именно поэтому ультранационалистическая внесистемная оппозиция была жестко разгромлена, а ультралиберальная просто выведена в маргинальную сферу, где и активничает до сих пор, не нанося особого вреда ни государству, ни народу.

Впрочем, в то время, в 2006 году, многие коллеги и представители власти говорили, что мои формулировки про «врагов России и русского народа» слишком радикальны и не соответствуют дизайну российской власти. Ответ на их сомнения дал Владимир Путин спустя шесть лет, в 2012 году, в статье «Россия — национальный вопрос»: «Глубоко убежден, попытки проповедовать идеи построения русского национального моноэтнического государства противоречат всей нашей тысячелетней истории. Более того, это кратчайший путь к уничтожению русского народа и русской государственности».

Более того, добавим мы, идея «русского национального моноэтнического государства» противоречит миссии нашего народа, о которой я уже не раз говорил: на основании своего опыта научить народы мира жить в мире и согласии, без взаимной ненависти и, главное, без войны.

Кремль. Org, 3 ноября 2006

На днях на пресс-конференции Движения молодых политических экологов Подмосковья «Местные» мне в связи с готовящимся «Русским маршем» довелось сказать слова, которые вызвали недоумение у журналистов: «Деятели из ДПНИ и родственных организаций называют себя русскими националистами и патриотами? Это неправда. ДПНИ — предатели русского народа. Они предают историю России, память о наших предках — строителях исторической России. Они хотят лишить русский народ того, что не ими построено, — государства, империи. Поэтому они — верные союзники Бжезинского и других записных русофобов». Вопросы журналистов убедили меня в том, что необходимо объясниться. Только хочу сразу сказать, что я не переоцениваю значение собственно ДПНИ. Эта структура является всего лишь выразителем (возможно, кратковременным) стихийного массового движения, которое, если с ним не работать альтернативно, станет реальной опасностью для Российского государства.

Для начала несколько слов о том, что такое ДПНИ. Это стихийное движение, начавшееся с частной инициативы по поиску и публикации адресов компактного пребывания иммигрантов. В определенный момент (около года назад) движение попало на глаза готовым к радикальному действию политикам, профессиональным технологам и идеологам. Последние три категории специалистов увидели в ДПНИ громадный потенциал и взялись за работу. Так что в ДПНИ просматриваются как бы три слоя. Первый (нижний) — мобилизационный, стихийный, энергетически заряженный и объединенный одной, но пламенной страстью: «“Черные” — вон из России!» Второй слой — технологи, которые (пользуясь специальными методиками или интуитивно) выстраивают из низовой массы сетевую структуру, замкнутую до поры до времени на информационные ресурсы. Но только до поры до времени.

Технологи мне особенно интересны, в том числе потому, что, глядя на действия ДПНИ, на их тактические ходы (отраженные, в частности, на сайте), я постоянно испытываю ощущение дежавю. Многие подобные ходы по выстраиванию сетевой структуры были впервые использованы мною и моими коллегами в Латвии при строительстве Штаба защиты русских школ (2003–2004), мобилизационный потенциал которого — по оценкам как нашим, так и полиции безопасности — составлял в апогее более 250 тысяч человек.

Это в стране, в которой проживает всего 2 300 тысяч, то есть почти десятая часть населения страны. Впрочем, описание методов строительства сетевой структуры займет слишком много места. Должен только сказать, что бороться с такими сетевыми структурами, как ДПНИ, чрезвычайно сложно. Для того чтобы ломать сетевые структуры, надо уметь их строить и, следовательно, понимать внутреннюю логику развития общественной сети. Что касается действий государства в отношении такого рода сетевых структур, то могу сказать, что через год после начала активной работы Штаба защиты русских школ в публичном пространстве, в полиции безопасности активистам задавали два вопроса: «Кто руководит штабом?» и «Как в штабе принимаются решения?» Это были принципиально важные вопросы, так как полиция пыталась найти в штабе признаки организации, чтобы его закрыть, но так и не смогла (в результате единственное средство, до которого додумались латыши, — репрессии против операторов сети, в соответствии с чем я и был депортирован из Латвии в 2004 году). Все это говорит о том, что сетевые структуры типа ДПНИ являются очень сложными противниками. А ведь с дэпэнишниками еще и идеологически может справиться не всякий профессионал.

Теперь об идеологах. У операторов ДПНИ идеологии нет. Есть некая сумма простых и эмоционально заряженных идей. Дополнительная же сложность для тех, кто вступает в полемику с дэпэнишниками, заключается в том, что последние апеллируют к очевидности, не утруждая себя особо умозаключениями. Они просто показывают пальцем на рынки, палатки у метро, стройки и констатируют факт: «Русских меньшинство!»

Что касается собственно идеологии, то ее пытаются привнести те, кто считает себя профессиональным идеологом. Это в основном молодое поколение идеологически подкованных политологов и журналистов, которые называют себя «правыми», «консерваторами» и т. п., добавляя, как правило, к этому, что они «настоящие», «подлинные» правые или консерваторы. Эти молодые люди являются зачастую выходцами из очень статусных политологических центров, поэтому могут осуществлять роль связных и одновременно агентов влияния в нынешнем статусном политологическом сообществе. Многие из них, кстати, постоянные участники сети «Кремль. Org». Между этими идеологами, разумеется, существуют, как им кажется, принципиальные разногласия, но все они испытывают одну и ту же нужду. Для полноценного мироощущения им нужно массовое движение, которое возьмет на вооружение именно их версию национальной идеологии. Такое отношение (поставщик — получатель) говорит о том, что практически все они находятся во внешней по отношению к собственно сетевой структуре среде. Они стремятся к тому, чтобы безмолвные, но очень брутальные массы заговорили их словами. Нормальное, кстати, желание для любого идеолога. Правда, в подобном отношении новых идеологов к стихийному движению просматривается корыстный — в метафорическом смысле, конечно, — мотив. И уж тем более корыстный интерес испытывают по отношению к стихийному движению, организованному по сетевому принципу, те политики, которые не попали в первый эшелон или из него выпали. Их расчет прост. ДПНИ и родственные организации провоцируют беспорядки, во время которых «крышующие» их политики демонстрируют, что власть (том случае, если она не готова на радикально агрессивные действия) не способна, а они способны справиться с толпой и навести порядок. При определенных обстоятельствах для получения всех возможных дивидендов этим политикам даже не надо провоцировать действие — достаточно обозначить угрозу действием. Нечто вроде «Кондопога — город-герой!» или «Завтра будет Кондопога по всей стране!»

Все это я говорю к тому, что ДПНИ и те организации, которые сменят ее в том случае, если властям удастся справиться с дэпэнишниками, является очень серьезным противником, к борьбе с которым надо серьезно готовиться (и, следовательно, изучать) и применять не только жесткие, но и нестандартные, творческие методы.

Ну а теперь по существу. Почему ДПНИ, на мой взгляд, является предателем русского народа и врагом Российского государства? Историческая Россия сложилась как империя. Сегодня, пожалуй, с этим никто спорить не будет. И строителем этой империи был и остается именно русский народ — народ имперский, народ-строитель и хранитель государства. При этом основным признаком империи является ее многонациональность. Россия стала империей, по сложившемуся мнению историков, тогда, когда Иван Грозный завоевал Казанское ханство — осколок Великой Орды. С тех пор русский народ распространялся на восток, запад, север и юг, неся с собой русскую культуру и имперскую идею. За многие столетия русский народ сжился, я бы даже сказал — сросся с имперской идеей, оборотной стороной которой является великодержавность. Если провести в нынешней России качественный соцопрос, то подавляющее большинство русских ответит, что желают видеть Россию великой державой. Это та же имперскость мироощущения, только выраженная другими словами.

Идеологи же ДПНИ уже говорят о том, что Россия должна стать национальным государством (противоположность и могильщик империй). Но всякий раз, когда Россия становилась на этот путь (начиная с Александра III), она скатывалась на край пропасти. По мнению — очень убедительному — некоторых историков, именно попытка переформатировать Российскую империю в национальное государство в конце XIX века стала одной из причин русской революции. Здесь не место развивать эти идеи, но смею утверждать, что Россия до тех пор останется тождественной самой себе, своей вере и своей многовековой культуре, пока она остается империей. И спор о том, быть или не быть России империей, который ведется сегодня, беспредметен. Россия остается империей по всем формальным и содержательным признакам. Другое дело, что государственные практики и риторика не всегда соответствуют имперской сути страны.

Для империи лозунг «Россия — для русских!» является разрушительным. Особенно в том виде, в каком этот лозунг подается дэпэнишниками и их союзниками. «Россия — для русских!» — это отказ от империи и, следовательно, отказ от того дела, которому наши предки посвятили сотни лет труда, в том числе ратного. Лозунг «Россия — для русских!» (если он звучит из уст реалиста, а не утописта) означает не изгнание «чужих» из России, а сокращение, сжатие России. Хотя бы потому, что для русского народа — в интерпретации ДПНИ и иже с ними — калмыки, буряты, башкиры, татары, чеченцы, черкесы, карелы, якуты и др. тоже являются «чужими». Я здесь исхожу хотя бы из факта их внешней непохожести, а ведь дэпэнишники предлагают не документы проверять, а на глазок отсеивать.

Здесь надо сказать два слова о национализме. Русские философы (Струве, в частности) убедительно показали, что национализмы бывают разные. Есть два вида национализма с диаметрально противоположным отношением к окружающей национальной среде, будь она враждебной или индифферентной. Один — национализм свободный, творческий, уверенный в себе и потому открытый и завоевательный в лучшем смысле этого слова. Другой — пассивный, испуганный (и агрессивный от страха), обособляющийся от окружающей среды, оборонительный. В российском пространстве национализм завоевательный является национализмом имперским, а национализм оборонительный — племенным. Струве, кстати, в качестве классического образца завоевательного имперского национализма приводил национализм британский, а классическим образцом оборонительного, замкнутого племенного национализма называл еврейский. И какой национализм проводил и должен проводить русский народ? «Первый национализм открыт для всех, не боится соперничества, сознательно задается прозелитизмом, потому что он верит в то, что не растворится в море чужеродных элементов, а претворит их в себя и во всяком случае рядом с ними окажется более крепким и стойким. Не может быть никакого сомнения: свободный, открытый, завоевательный национализм есть свидетельство силы и здоровья большой нации». Но в нашем случае он есть также условие и гарантия этих силы и здоровья. Свободное и честное состязание национальностей «есть требование национальной гигиены». «Отгораживаясь от других национальностей и охраняя себя от них государственным щитом, русская национальность не укрепляет, а ослабляет себя. Она не обогащается, а скудеет»[72].

И поэтому, пропагандируя племенной оборонительный национализм, дэпэнишники и их союзники, а также идеологи и политики изменяют исторической России, ведут ее если не к краху, то в тупик. Это, кстати, видно и из того набора идей, которые «заводят» сторонников ДПНИ. Посмотрите на их онлайновую и офлайновую продукцию. Найдете вы там призывы к русскому народу «плодитесь и размножайтесь»? «Работайте и зарабатывайте»? «Богатейте и делитесь с ближним»? Увы. На их сайтах вы встретите только «против» и «нет», но никак не «за». Так какой это национализм? Всех выгоним, отгородимся великой русской стеной с юга, востока, севера и запада и будем за ней сидеть и тащиться от того, какие мы чистокровные?

Есть еще одно последствие пропаганды племенного национализма, о котором дэпэнишники, возможно, не задумываются, поскольку им свойственно утопическое мышление, но от которого тем не менее не уйти. Племенной национализм — насильнический и агрессивный — творит и пестует другие племенные национализмы. Агрессивное отторжение и отгораживание от «чужих» увеличивает, а не уменьшает силы противников. Племенной национализм выращивает силы сопротивления самому себе. И не только за границей, но и внутри страны. И мы получим столь же агрессивные (и идеологически обоснованные) национализмы — башкирский, татарский, якутский, бурятский и др. Во что тогда превратится карта государства Российского? Она станет похожа на швейцарский сыр, как карта ЮАР с дырами Лесото и Свазиленда. Вот и сбудется мечта Бжезинского.

Даже этого, на мой взгляд, достаточно для того, чтобы говорить о ДПНИ и их союзниках как не просто об антигосударственной, а как об антироссийской силе. Но тогда и свой марш они должны были бы назвать не «Русский марш», а «Антирусский марш». Это было бы честно и соответствовало бы той роли, которую хотят сыграть эти племенные националисты в нашей истории. Надеюсь, правда, что у них не будет для этого сцены.

P. S. Хочу в конце еще по достоинству оценить альтернативный план ДПНИ, появившийся после известия о запрете «Русского марша» Юрием Лужковым (запрете, обоснованном наконец-то истинными причинами, а не тем, что дороги ремонтируются). Спору нет, идея собраться на перронах станции метро «Комсомольская» хороша. Но меня в данном случае заинтересовали аргументы, приводимые организаторами марша: «места, которые технически заблокировать для власти практически невозможно»; «вытеснить народ из помещений станций против их воли технически невозможно»; «действующие инструкции МВД запрещают применение в метрополитене спецсредств»; «если потребуется, то мы задействуем резервный вариант и проведем митинг непосредственно на платформе метрополитена» и так далее в том же роде. То есть организаторы открыто заявляют о проведении марша вопреки запрету, более того, выкладывают в открытую сеть почти весь план действий и рассчитывают свои действия так, чтобы городские власти не смогли или в любом случае сами не захотели противодействовать демонстрантам. Расчет на то, что противодействие со стороны властей должно превысить меру жесткости и сделает это противодействие невыгодным с точки зрения имиджа власти. Тем более на глазах тысяч журналистов из всех стран мира. Все это является качественным шантажом власти, в котором используются мотивы ее имиджа. Такой альтернативный творческий подход лишний раз напоминает о том, что ДПНИ — сетевая структура, поэтому бороться с ней чрезвычайно сложно.

Логика действия ДПНИ после запрета марша напоминает мне о том, как в 2003–2004 годах действовал в Риге Штаб защиты русских школ. Мы тоже действовали открыто и напористо, рассчитывая на то, что власти не осмелятся применить против мирных демонстрантов, выступающих за сохранение русских школ в Латвии, агрессивные методы воздействия (результат — более 200 несанкционированных акций за год). И мы не ошиблись. Репрессии были задуманы и применены лишь по отношению к отдельным персонажам (как известно, был бы человек, а статья найдется, а можно вообще без статьи), которые были опознаны властями как ключевые в сетевой структуре. То есть репрессиям подверглись операторы сети, причем до того, как сетевая структура перешла к систематическим и масштабным действиям. Меня, в частности, захватили прямо в здании Полиции безопасности и, «оформив» (вопреки как латвийскому, так и международному законодательству) в течение пары часов в таможенной зоне Рижского порта, уже к ночи под конвоем автоматчиков вывезли на российскую границу и отправили с одним паспортом в руках в Москву.

Роковые заблуждения Александра Белова

ПРЕАМБУЛА-2019

Во второй статье, посвященной критике формировавшегося в те годы ультранационалистического движения (так его лидеры пытались уклониться от обвинений в экстремизме и одновременно обозначали новый вектор атаки на государство), я попытался раскрыть их замысел и представить аргументы в пользу имперского модуса существования России. Попытка племенного национализма представить себя строителем империи — это contradictio in adjecto, противоречие в понятии. Племенной национализм — обороняющийся в худшем смысле этого слова, настроенный на исключение других прежде всего из своего национального государства, а имперский национализм — наступательный в лучшем смысле этого слова, настроенный на включение в свой имперский проект всех окружающих других, ближних и дальних, для общего блага.

Для того чтобы строить империю, нужны самосознание народом себя как имперского и имперские практики, основанные на этом самосознании. На некоторые такие практики я ссылаюсь в статье[73]. Что касается самосознания, то оно должно основываться на интеллектуальной рефлексии. Поэтому я приведу несколько взвешенных (без публицистического пафоса) определений империи и предлагаю оценить их применимость не только к исторической, но и к современной России.

И еще одно замечание. Понятно, что Путин, находясь под непрекращающимся огнем критики, прежде всего извне, на международной арене, не может применять термин «империя» для описания России и своей политики. Однако те формулировки, которыми он пользуется, вполне прозрачны, особенно на фоне научных определений российской имперской традиции: «Мы — многонациональное общество, но мы единый российский народ, единая и неделимая Россия»[74]. Вот это «единство разнообразия», тождество «одного» и «многого» является краеугольным камнем развития Российской империи со времен Ивана Грозного до времен Владимира Путина.

Хотя надо признать, что от операции именования напрямую зависит процесс самоопределения. Поэтому я использую термин «империя» как наиболее адекватный для описания прошлого, настоящего и будущего России.

Кремль. Org, 16 ноября 2006

На днях Александр Белов (раньше «лицо», а ныне уже лидер ДПНИ) опубликовал на сайте АПН статью с ярким названием «Имперский марш русского будущего». В данном случае я не буду комментировать сомнения насчет авторства Белова. Меня интересует та позиция, которая транслируется в статье, и та цель, которую ставил перед собой «Белов», кем бы он ни был. Сначала о цели. Она определена предельно четко: «Полная политическая победа патриотических сил в России». Понятно, что при непосредственном участии самого Белова. Однако одно из условий участия Белова и его ДПНИ (теперь уже его, раз лидер) хотя бы в борьбе за победу — реабилитация после провала РМ-2006, опошлившего и существенно откинувшего русский национализм назад. Для возвращения из маргинальной зоны «Беловым» выбрано, казалось бы, самое эффективное средство — он пытается объединить именно тех участников национального движения, катализатором разъединения которых и стало ДПНИ с его лозунгами и типом политического действия. Теперь о подаче. Как «Белов» предлагает объединиться «имперцам» и «националистам»? Объединительная платформа проста и сводится к следующей последовательности: 1) сегодняшняя Россия — не империя; 2) завтрашняя Россия неизбежно станет империей (судьба, однако); 3) это будет новая империя; 4) народом-учредителем новой империи (почему-то методом исключения) должен стать русский народ на благо всем остальным «коренным народам России». То есть сначала вы — имперцы — с нами, а потом мы — националисты — с вами. Сначала вы поможете нам захватить власть, а потом мы будем строить с вами все, что хотите, хоть империю (что там было про стулья и деньги?). И поскольку уже следующий марш «Белов» предлагает считать имперским, то, значит, национальное государство ДПНИ рассчитывает построить к 4 ноября 2007 года.

Кстати, о национальном государстве. К «Белову», похоже, вернулась свойственная ему раньше (и изменившая лишь 4 ноября, когда он, по мнению специалистов, в состоянии истерики наговорил-таки с кабины грузовика на статью) осторожность. Он только единожды — в третьем лице, мол, «националисты говорят» — упоминает национальное государство как нечто противоположное империи. Как бы не про себя. В дальнейшем термин «национальное государство» — камень преткновения с имперцами — исключен из изложения. Речь идет исключительно о национализме (хотя они, национализмы, как известно, бывают разные) и о национальном возрождении.

Итак, об объединительной платформе. На первый взгляд все логично. Однако только на первый взгляд. «Белов» начинает с утверждения: «Сегодня Российской империи не существует». Вспоминает при этом об империи, погибшей в феврале 1917-го, и об империи, погибшей в 1991-м. Однако при этом «Белов» ни слова не говорит о том, что такое, по его мнению, империя и находится ли понимание самого этого исторического феномена у него и у имперцев в одной плоскости. Я, например, словам «Белова» готов противопоставить свои: «Россия была и остается империей» (насчет того, будет ли в будущем, это уже наша общая зона ответственности). И это не рекламный слоган. Попробую привести некоторые аргументы, чтобы не быть столь же голословным, как «Белов». Империя — это государственное образование, которое имеет определенные признаки (не будем углубляться далеко в историю империй и останавливаться на том, что в Древнем Риме imperium являлся характеристикой скорее власти, чем государства). Мне в этой связи вспоминается нашумевшая летняя дискуссия об империи Глеба Павловского и Павла Святенкова. В той дискуссии меня удивил консенсус участников по части того, что определения империи не существует. Отчего же, хочется спросить? Их немало — есть даже из чего выбрать, чтобы удобнее было обосновать собственную позицию. Есть определения западных авторов: почти классическое Ш. Эйзенштадта, а также А. Шопар-Ле Бра, Ч. Тилли и др. Есть — отечественных: Г. С. Кнабе, С. И. Каспэ, Л. С. Гатаговой, А. Ф. Филиппова и др. Есть даже обоснованный отказ давать определение империи на современном этапе, принадлежащий известнейшему французскому политологу М. Дюверже (вступление к сборнику «Понятие империи», 1980). А ссылка на то, что нет общепринятого определения, вообще звучит странно. Не математика ведь, ей богу! Это важно помнить, так как в спорах о понятиях, наполненных, по словам Дж. Боаса, «метафизическим пафосом», надо обязательно достигать взаимопонимания прежде, чем переходить к каким-то оргшагам и тем более политическим действиям. В противном случае, оставляя на потом договоренности о словах, мы рискуем обнаружить непреодолимые противоречия в последний момент, накануне собственно политического действия.

Возьмем навскидку определение Шопар-Ле Бра: 1) территория империи должна быть существенно больше, чем средняя для той эпохи и региона; 2) империя этнически неоднородна. «По своей природе империя многонациональна, и культурные различия в ней усиливаются физическими расстояниями. Эта специфическая разнородность империи компенсируется ее относительным единством по другим параметрам», в том числе экономическим; 3) империя имеет относительно большую временную протяженность; 4) власть империи монолитна и находится в руках одного лица; 5) империи свойственно стремление к неограниченной гегемонии.

Признаки империи, выделяемые, например, Л. С. Гатаговой, не противоречат набору Шопар-Ле Бра а, скорее, дополняют и уточняют его. Так, Гатагова говорит о сакральном характере власти в империи, о том, что в империи центр и периферия (окраины, провинции) сосуществуют как оформленные (и осознанные) пространства, о том, что неизменной интенцией империи является экспансия, определяющая масштабы территории. Скажите на милость, какой из признаков не присущ сегодняшнему государству Российскому? Так что, если, по словам Павла Святенкова, нынешняя Россия — «недоимперия, у которой выкололи глазки и отрубили ручки, которая была полностью разрушена внутри себя еще в начале 90-х», то не потому, что она уже недоимперия и надо демонтировать ее окончательно, а потому что еще.

Если кого-то смущают размеры и потерянные территории, то посмотрите на карту Российской империи накануне царствования Екатерины II и сопоставьте с сегодняшней территорией России. И кто мне докажет, что Екатерина заняла престол Московского царства, а не Российской империи? Что касается провалов 1917 и 1991 годов, то теперь, в XXI веке, можно с уверенностью утверждать, что это были всего лишь кризисы империи, которые вполне преодолимы. Могу сослаться на очень убедительные исследования Ю. Пивоварова, который показал, что, например, созданный Н. М. Карамзиным портрет вечной русской власти, власти-константы, оставался неизменным и воспроизводился и в СССР, и в недавние 90-е. А конституционная константа, созданная примерно в то же время М. М. Сперанским, реализовалась в Конституциях как 1906, так и 1993 года. И еще крупнейший русский государствовед (евразиец в одной из своих ипостасей) Н. Н. Алексеев доказал, что «в самых общих формах при снятии монархического принципа из системы Сперанского и выходит то, что действует ныне в России в виде систем Советов» (1928). Так что «была и остается». И еще. Многие сегодняшние публицисты называют в качестве основного признака империи экспансию (В. Иванов, Е. Холмогоров и др.). Вот и «Белов» считает, что «русские обречены на экспансию». Однако так ли это?

Большинство современных авторов считают основным признаком империи именно ее многонациональность и многоукладность. Вспомним П. Б. Струве, идеи которого о государстве вообще и о Российском государстве в частности не потеряли эвристичности по сей день: «Самый яркий и законченный тип образования единого национального государства представляет в истории великих европейских народов создание французского государства. К этому типу приближается процесс образования Московского государства, поскольку оно держалось в пределах территорий, освоенных великорусским племенем, и состояло в присоединении к Москве двинских областей, Новгорода, Вятки, Пскова, Твери, Рязани. Тут чисто русские государства, и притом государства великорусские, объединились в некое единое политическое целое с единым национальным составом. Тут не было еще империи. На имперский путь Москва встала, когда стала присоединять татарские государства». А они, то есть татары, кстати, и сейчас никуда не делись. Как, впрочем, и все остальные нации и национальные группы, испокон веков жившие на территории государства Российского, даже в его нынешних границах.

Исходя из вышесказанного (пунктиром, вынужденно), позволю себе не согласиться с «Беловым» в том, что «РФ — это страна, которая уже рассталась со своим прошлым, но еще не определилась с будущим и даже настоящим». Подозреваю, что только сам «Белов» и те, кого он представляет в нашем публичном пространстве, «расстался со своим прошлым». Я лично к этому не готов и подозреваю, что таких неготовых большинство, причем подавляющее. Таким образом, первый член формулы «Белова» проседает. Наша задача — не «строить» и уж тем более не «созидать заново», а лишь восстановить разрушенное и поврежденное (исторический реванш и последующее геополитическое доминирование). Не хочу использовать слово «реставрация», которое напрашивается в этом контексте. Лучше употребить (вслед за тем же Струве) термин «инставрация». В отличие от реставрации, инставрация предполагает не механическое воспроизведение старого, а творческое восстановление/учреждение, то есть возрождение (но не то, о котором говорит «Белов»). Почему «Белов» настаивает на категории «новизны»? Да для того, чтобы ввести «первую стадию», на которой имперцы должны будут привести к власти националистов (в том понимании, которое в этот термин вкладывает «Белов»): «Настоящий русский империализм может опираться только на победу русского национализма как на первую, необходимую стадию настоящего имперского строительства». Возникает вопрос: а что мы, по «Белову», будем строить на первой стадии? Не национальное ли государство?

Вообще мне кажется, что в указанной статье с красивым, но немного корявым с точки зрения русского языка названием слово «возрождение» служит эвфемизмом слова «национальное государство». Судите сами: «Необходимой предпосылкой восстановления (тут почему-то вдруг восстановление, а не строительство. — А. К.) империи является русское национальное возрождение. И возможно это возрождение только на путях русского национализма». Замените слово «возрождение» на слово «государство». Особенно если учесть последующий спич «Белова» насчет того, что страна, в которой мы сейчас живем, «лишена четких государственных форм», а соседи (даже Лукашенко!) строят новые национальные государства на основе национализма, который только и легитимизирует эти новые национальные государства. И еще пара моментов, на которые хотелось бы обратить внимание. Во-первых, некоторая поверхностность статьи «Белова», на мой взгляд, является сознательным ходом. При таком импрессионистском подходе можно слишком многое оставить недоговоренным. А это в положении «Белова» необходимое условие. Ведь если бы он договаривал все до конца, то его не поняли бы сторонники. А так вся статья является чистой воды ловушкой для недостаточно образованных или по крайней мере для не очень внимательных имперцев. Вообще такого рода «обманки» — проверенное средство для ДПНИ, применяемое в том числе для невнимательных сторонников. Мне вспомнился сценарий митинга на станции метро «Комсомольская», который я сам же как профессионал оценил очень высоко. То, как излагался сценарий на сайте ДПНИ, было рассчитано на успокоение нервных сторонников, которые либо боялись, либо просто не хотели связываться с милицией. Авторы как будто дули в дудку перед коброй, успокаивая ее и усыпляя бдительность. Милиция ничего нам не сделает, потому что у нее инструкция. А кроме того, есть имидж власти, который ей дороже тактического поражения. Они ничего не смогут с нами сделать, даже если очень захотят. И так далее. Здесь все грамотно. «Обманка» скрывалась дальше. В том месте, где собравшиеся в количестве нескольких тысяч участники РМ получают информацию о месте проведения митинга и поднимаются на свет божий, где их и ожидают несколько сотен автозаков для препровождения в городские милицейские участки. Внимание инструктируемых концентрировалось на подземной части сценария, и о том, что будет, когда они начнут малыми группами (что очень удобно для милиции и ОМОНа) по эскалатору подниматься на поверхность, потенциальные участники уже не думали. Так же и в указанной статье. «Белов» концентрирует внимание имперцев на том, что он вроде как тоже имперец и готов строить империю вместе с остальными сторонниками имперской государственности, но только не сейчас. Сейчас главное — победить. Потом все будет. Как после подъема из метро на поверхность навстречу милиции и ОМОНу по версии ДПНИ.

И наконец, о том слове, которое «Белов» употребляет так, как будто его только что придумали и разногласий в связи с ним нет никаких. О национализме. Я как раз и являюсь тем самым «охранителем», который считает «стабильность» (точнее, миф о стабильности) не то чтобы ценностью, но важнейшим ресурсом власти для того, чтобы удержать страну, которую будут раскачивать к выборам слишком многие, в том числе «национал-оранжисты», чьей основной силой являются обманутые ДПНИ и им подобные этнонационалисты (их я предпочитаю называть старым термином «племенные националисты»). Кстати, ведь и сам «Белов», и его старшие товарищи считают «стабильность» ценным ресурсом, раз именно его разрушение ставят своей задачей в текущем году. Часть претензий я уже высказывал в материалах на сайте «Кремль. Org» (http://www.kreml.org/opinions/133049891). Здесь же хочу сказать, что националисты делятся как минимум на племенных (этнонационалисты) и «имперских». Разница между ними в том, что первые исповедуют национализм оборонительный, испуганный (и от страха агрессивный), нетворческий, отрицательный (в смысле «против»), а вторые — творческий, свободный, уверенный в себе и поэтому наступательный и даже завоевательный. Имперский национализм, по Струве, «открыт для всех, не боится соперничества, сознательно задается прозелитизмом, потому что он верит в то, что не растворится в море чужеродных элементов, а претворит их в себя и во всяком случае рядом с ними окажется более крепким и стойким. Не может быть никакого сомнения: свободный, открытый, завоевательный национализм есть свидетельство силы и здоровья большой нации». Так что у меня с «Беловым» разные национализмы, и честнее было бы с его стороны разъяснять такие важные для аудитории понятия.

Племенной национализм, который «Белову» не удалось спрятать в статье за общими словами и характеристиками бюрократов и олигархов, ведет нашу страну в глухой угол, из которого есть только один выход — саморазрушение (расчленение) России. Я имею в виду две базовые для ДПНИ идеи/лозунга: «Долой черных»/«Россия — для русских!» и «национальное государство» (это, правда, две стороны одной медали). Первый лозунг вредоносен тем, что направляет энергию русского народа на отрицательные цели и не отвечает на вопрос: «Что будет, когда всех “черных” выгоним? Молочные реки и кисельные берега сами собой образуются?» Второй лозунг лишает нас возможности развивать эффективные имперские практики в национальной политике (это отдельный разговор, но интересующиеся могут ознакомиться хотя бы с тем, как работал с татарским и башкирским национализмом в Поволжье выдающийся востоковед и бюрократ Н. И. Ильминский) и тем самым предупреждать старые и новые внутренние угрозы. Вывод: «Белов» заблуждается, если думает, что за поверхностным и, мягко говоря, некорректным изложением ему удалось спрятать уши племенного националиста. Ну а если это заблуждение искреннее, то он роковым образом обманывается, если думает, что можно примирить между собой — тем более в рамках ДПНИ — сознательных националистов имперских (националистов «за») и племенных (националистов «против»). У нас разные проекты России, и их нельзя совместить без того, чтобы отринуть базовые, несущие характеристики и идеи. Или «Белов» рассчитывает именно на националистов бессознательных, пребывающих на границе мира идей и занимающихся экстремальным политическим серфингом на эмоциональной волне? И здесь заблуждение. Мы еще сразимся на идейном ринге за тех, кто уже был и еще будет заморочен. Так что могу лишь повторить название своей статьи, написанной еще до РМ-2006: «ДПНИ против России и русского народа».

Заметки о «параграфах» В. Ю. Суркова

ПРЕАМБУЛА-2019

Первое, о чем надо напомнить в связи с моими комментариями на статьи В. Ю. Суркова, это то, кем был в те годы Сурков. Если предельно кратко и просто — он был строителем и идеологом той политической системы, демиургом которой был сам Владимир Путин и в которой мы живем до сих пор. Сначала два слова о демиурге. Роль Путина состояла в том, что он сам — персонально — являлся источником политической системы и он же определял границы политического пространства в России. Что касается источника, то тут все ясно, поскольку Путин олицетворяет верховную власть в стране. А вот насчет того, что касается границ политического пространства, гораздо интереснее.

Дело в том, что у нас собственно пространство политического действия состоит из двух частей, точнее — из двух концентрических кругов. Внутренний круг маркируется как пространство политики, а внешний — как маргинальный, находящийся больше в ведении полиции, чем политики. Граница между кругами не непроницаема, но если перемещение из круга/пространства политики в круг/пространство маргинальности явление достаточно обычное, то обратное движение персон и проектов — крайне редкое. Почему я это здесь рассказываю? Потому что граница определяется самим Путиным, точнее — его отношением. Те персоны и проекты, которые Путин видит или тем паче называет, находятся в круге политики, а те, которых он не видит (физически, то есть не замечает) и тем более никогда не называет, находятся вне собственно политического пространства — в маргинальной зоне. Кстати, такое определяющее влияние Путина на политическое пространство — это стихия политического жеста, а не только политического слова. Именно поэтому Путин никогда не называл по имени, например, Навального. Как демиург политического пространства, Путин, назвав Навального по имени, тем самым его «увидел бы» и сделал политическим субъектом, но необходимости в этом Путин не видит — и не раз объяснял почему.

Вернемся к Суркову и созданной им политической системе. Самое подходящее ее определение — управляемая демократия, хотя самому Суркову этот термин не нравится. Кстати, управляемая демократия — не отечественное изобретение. Во всех странах, в том числе в так называемых странах развитой демократии, политический процесс управляем — вопрос только в степени управляемости. У нас это значит, что «центр управления» политическими процессами находится в Администрации Президента, точнее — в Управлении внутренней политики, которым реально руководит профильный заместитель руководителя администрации. Многие годы этот пост занимал Владислав Сурков, потом его сменил Вячеслав Володин, а сейчас Сергей Кириенко. Тут надо понимать, что суть управляемой демократии не в том, что все участники политического процесса действуют или не действуют «по команде», — степень свободы политического действия для субъектов политики весьма высока. Суть в том, что управляемым является сам политический процесс, а не субъекты, принимающие в нем участие, это — вторично.

Управляемость политического процесса — это осознанная и обоснованная позиция. Управляемая демократия была призвана, во-первых, противостоять хаосу 90-х, когда корыстные интересы олигархов умножались на темные инстинкты толпы. В целом, думаю, Сурков правильно расслышал те предостережения философа Ивана Ильина, которые относились к будущему — для Ильина — посткоммунистическому периоду развития России. Кстати, я публиковал эти статьи-предостережения Ильина еще в конце 80-х годов прошлого века в русской периодике в Латвии, тогда еще почти советской (журнал «Родник»). Более того, думаю, что не только Сурков, но и сам Путин был хорошо знаком с размышлениями Ильина, учитывая тот факт, что он его цитировал в своих выступлениях. Чтобы сразу объяснить, в чем тут дело, приведу несколько цитат Ильина из того же сборника «Наши задачи», который неоднократно цитировали и Путин, и Сурков.

«Будущее скрыто от человеческого взора. Мы не знаем, как сложится государственная власть в России после большевиков. Но знаем, что если она будет антинациональной и противогосударственной, угодливой по отношению к иностранцам, расчленяющей страну и патриотически безыдейной[75], то революция не прекратится, а вступит в фазу новой гибели; и тогда все предлагаемое нами будет отсрочено. Но придет час, когда русская национальная власть вступит ради спасения России на указываемые нами пути.

Мы не знаем, когда это будет; но мы твердо знаем, чего следует желать для спасения России»[76].

«Прошло то время, когда люди — то ли по либеральной наивности, то ли по оптимизму, то ли по глупости — верили в “свободную игру” добрых и злых сил (как в личном человеке, так и в государстве)… За долгие годы всемирной революции мы могли окончательно убедиться в том, что “свободная игра” добрых и злых сил ведет к победе именно злых сил и что предоставление свободы злу есть или сентиментальная глупость, граничащая с предательством, или лукаво-умышленное злодеяние…

Обыкновенный человек, идя на выборы, несет в себе и нравственную личность, и обывателя; и патриота, и шкурника; и гражданина, и карьериста; и государственно мыслящего избирателя, и ненасытного классового требователя. “Сверху” ему не говорится ничего из уважения к его “свободе”, но со стороны и снизу ему открыто и настойчиво внушают — утвердить в себе классового требователя, обывателя, шкурника и карьериста и забыть все иное. В странах формальной демократии вокруг избирателя жужжат, как мухи, всевозможные искусители, политические торгаши из разных партий и даже стран, суля, зазывая, волнуя, пугая, колебля, забрасывая пропагандными листочками или предлагая прямую подачку (то «хлебом», то «зрелищами», то просто чеком). Они сулят шкурнику, запугивают обывателя, зазывают карьериста и натравливают классового требователя. В трудном, сложном и чрезвычайно ответственном деле голосования делается все, чтобы сбить человека с толку и захватить его голос, чтобы снизить политический уровень голосующего; и все это — во имя “свободы”»[77].

Согласитесь, как будто с натуры в 90-е годы писал Ильин, когда оставшиеся без своего государства люди голосовали то за обещание правой антикоммунистической диктатуры (Жириновский), то за обещание реставрации левой прокоммунистической диктатуры (Зюганов). Хотя статьи эти писаны Ильиным сразу после Второй мировой войны. Что было делать Путину — державнику, государственнику, патриоту? Вот что советовал Ильин несколько десятилетий назад, предвидя эту ситуацию: «Подобно тому, как в хозяйстве либералы постепенно научились тому, что творческое равновесие не дается множеству самочинно хозяйствующих людей, безвольно барахтающихся в собственной жадности; что нерегулированное хозяйство ведет к противосоциальным явлениям, к перевоплощению капиталов, к перепроизводству, к биржевым крахам, к затяжным кризисам и депрессиям; что частно-инициативное хозяйство надо не подавлять и не искоренять, а организовывать и приобщать к целесообразному регулированию, отнюдь не впадая в социализм; подобно этому наступает эпоха, когда такое творческое регулирование будет признано необходимым и в политике. Свободу человека, его верований, его убеждений и политических мнений не надо подавлять, но ее надо воспитывать, оформлять и духовно направлять»[78].

Вот откуда взялась идея управляемой демократии. Не отказываясь от формальных признаков демократии, Путин поставил своей команде задачу выработать модель управления, которая позволила бы, с одной стороны, не ограничивать свободу человека, а с другой — достичь той степени политической стабильности, которая помогла бы России развиваться постепенно, без революций и потрясений.

И завершая эту преамбулу, написанную в 2019 году, я должен сказать, что политическая система, созданная Сурковым по указанию Путина, выработала свой ресурс и требует коренного обновления вплоть до создания новой модели. Поведение российских избирателей на выборах, колебание уровня доверия властям говорят о том, что российский избиратель повзрослел и искусственно созданные «помочи» надо снимать. Политическая система капсулировалась и начала самовоспроизводиться без участия избирателя. В результате граждане России начинают осознавать, что как минимум представительная власть перестала представлять их интересы — налицо именно кризис представительства. Союз между Путиным и его большинством сохраняется, но это большинство не хочет больше быть «безмолвным». Сегодня необходимо от лица власти запустить осторожный процесс хаотизации. А на краю хаоса, как говорит нам «наука сложности», рождается новое политическое пространство (чтобы не оказаться в ситуации, когда этот процесс примет стихийные формы). То есть от модели управляемой демократии надо постепенно переходить к модели управляемого хаоса политического процесса. Стране нужны новые творческие силы накануне предстоящих испытаний.

Кремль. Org, 20 ноября 2006

Без сомнения, новый текст В. Суркова[79], как и его не столь давняя лекция активистам «Единой России» (7 февраля с. г.), породит дискуссию и придаст новый импульс формированию нашего общего замысла о будущем. Мне тоже захотелось написать пару (именно пару) заметок на полях текста замглавы Администрации президента. Мои причастные к тайному знанию коллеги расскажут о том, как скажется выступление на ходе «мегадискуссии» о суверенной демократии, в которой участвуют высшие сановники государства, преемники, лидеры партий власти и др. Меня же в выступлении В. Суркова интересуют вполне конкретные вещи, продолжение разговора о которых (и конкретные действия как следствие) может способствовать качественному прорыву России и российского народа (как, впрочем, и самой русской нации). Это две темы: гражданское общество и «русские как неутомимые вершители высокой судьбы».

Но сначала одно общее соображение. Меня и в прошлый раз, и сегодня радует тот факт, что представители высшего эшелона власти выходят со своими замыслами о будущем на публику. В этом видится желание успеть, с одной стороны, породить новые формы общественно-политического развития, а с другой — столь же ценное стремление сдержать развитие уродливых и потенциально смертоносных для России тенденций. Нет, пожалуй, в данном вопросе лучше обойтись без политесов и назвать вещи своими именами. В такого рода инициативных выступлениях власти мне видится воля к тому, чтобы принять участие в формировании нового политического пространства в России. Несмотря на все крики о диктатуре, авторитаризме и прочих «ночных кошмарах» истеричных либеральных дам (пускай и мужского пола). По большому счету полного и окончательного самоустранения власти от участия в политическом процессе хотят только разбойники и покойники (политические, разумеется) — как актуальные, так и потенциальные. Первые не хотят, чтобы власть дала им по рукам. Вторые либо вообще давно сдались и вернулись к себе на кухню «разговаривать о том, как все плохо», либо не способны конкурировать в политической борьбе и во всех своих ошибках и провалах обвиняют власть, которая все еще не спряталась за кремлевские стены и продолжает оказывать прямое и опосредованное влияние на политическую жизнь.

Мне же кажется, что подобное влияние — особенно при том авторитете, каким пользуется сегодня верховная власть, — просто необходимо. Помнится, в февральской лекции В. Сурков цитировал русского философа И. А. Ильина (статья «Основная задача грядущей России» из первого тома «Наших задач», если кто не опознал). Сейчас кажется, что его прах был перенесен на родную землю и перезахоронен в некрополе Донского монастыря неспроста[80]. На родину возвращаются его «заветы». О предстоящем в России после падения коммунистического режима хаосе, о том, что страна окажется перед лицом внутренних и внешних вызовов без ведущего слоя, Ильин писал еще полвека назад. Но он писал также о том, что выйти из хаоса и выработать новый национально мыслящий правящий слой Россия сможет только под руководством сильной и при этом ответственной и национально мыслящей власти (статья «О сильной власти»). Это потому, что Ильин — блистательный правовед — знал, что демократия — это процедура, механизм и что предпосылками творческой, то есть успешной демократии являются «разумение народом свободы», «уровень правосознания», «хозяйственная самостоятельность гражданина», «определенный уровень образования и осведомленности», «политический опыт». «При отсутствии этих предпосылок, — писал философ, — демократия перестает быть творческой государственной формой, а становится разлагающей». Так вот, на период приобретения политического опыта, возрастания правосознания и разумения свободы России необходима сильная власть, которая, прямо и опосредованно влияя на политический процесс, доведет неустойчивый корабль российского общества до творческой демократии с ее развитыми институтами гражданского общества, вертикальной мобильностью и ответственной властью на всех уровнях. Все это при достижении достаточно высокого уровня материального благосостояния всего общества.

Хотел бы отметить также несколько характерных изменений по сравнению с лекцией для единороссов. Первое: основные ценности утратили жесткую последовательность, которую многие воспринимали как позицию. Если в лекции было сказано весьма категорично (и повторено): «Начиная издалека, хочу сказать, что развитие европейской цивилизации, частью которой является цивилизация российская, показывает, что люди на протяжении всех наблюдаемых эпох стремились прежде всего к материальному благополучию, а кроме того, пытались добиться такого устройства собственной жизни, в котором они могли бы быть свободными и чтобы мир по отношению к ним был справедлив. Именно материальный успех, свобода и справедливость составляют основные ценности, которые мы с вами разделяем». Надо сказать, что на лекциях в молодежных аудиториях, в которых я пытался комментировать то выступление В. Суркова, я встречался с одинаковой реакцией: материальный успех молодые люди отказывались ставить во главу угла своей ценностной иерархии. Более того, их смущала эгоистическая подоплека указанной аксиологической триады.

Мне кажется, что такое отношение молодых людей (будь то студенты или учащиеся ПТУ, с которыми мне довелось общаться) продиктовано прежде всего тем, что нашей молодежи (как показывают и авторитетные социологические исследования, например, группы ЦИРКОН) близки скорее патриотические и даже великодержавные ценности. На вопрос: «Какие из этих слов (понятий) вызывают у вас скорее положительные чувства, какие — скорее отрицательные, а какие — нейтральные?» молодые респонденты ответили так (по убывающей, от 92/2/6 до 64/12/19): «Россия», «Родина», «порядок», «безопасность», «стабильность», «справедливость», «сильное государство», «традиция», «законность», «президент», «патриотизм», «мораль». «Бизнес» и «предприниматель» — во второй десятке, «рынок» и «доллар» — в третьей. Вывод, к которому пришли социологи ЦИРКОН: российская молодежь ориентирована скорее на «державно-консервативные» ценности. Кстати, на последнем месте оказались «взятка» (что понятно) и «революция» (что многим показалось странным), ведь опрос проводился среди молодых людей от 16 до 24 лет[81].

В новом публичном обращении В. Суркова набор ценностей остался прежним, но снята жесткая последовательность: материальное благополучие — свобода — справедливость. Более того, в самом начале Сурков пишет: «Люди стремятся жить свободно в составе сообществ, организованных на справедливых началах. Сообщества исторического масштаба, называемые нациями, состоятельны в той мере, в какой способны дать каждой личности ощущение частной свободы и справедливого порядка, общего для всех. Достоинство свободного человека требует, чтобы нация, к которой он относит себя, была также свободна в справедливо устроенном мире». Как видим, материальное благополучие хотя и не исчезло (и не должно исчезать!), но ушло на второй план и появилось в определении суверенной демократии. Наверное, на таком изменении сказалось то, что в последнем выступлении Сурков больше говорит о нации, а для патриотов и националистов материальное благополучие присутствует, конечно, в ряду важнейших ценностей (особенно для нации в целом), но явно не на первом месте. Вряд ли для российских патриотов в обозримом будущем станут органичными ценности «протестантской этики». Кроме того, на заднем плане «параграфов» В. Суркова постоянно маячит Америка, глобальное господство которой неизбежно приведет к «непоправимой несправедливости и несвободе», но совсем необязательно станет причиной нищеты и бедности, особенно для народа собственно США.

Еще одно изменение коснулось формулирования основных угроз российской суверенной демократии. За прошедшие десять месяцев была переоценена, по всей вероятности, опасность так называемой «оранжевой революции». В лекции «мягкое поглощение по современным “оранжевым” технологиям» стояло на третьем месте из четырех (притом что первые две угрозы — международный терроризм и прямое военное столкновение — воспринимаются большинством россиян как что-то внешнее по отношению к их личной и даже общественной жизни, как «почти неправда»). В «параграфах» после того, как сказано о тех странах, которые не ставят перед собой задачу обретения реального суверенитета и для которых «размножение развлекательных “революций” и управляемых (извне) демократий» кажется вполне естественным, для России такой сценарий представляется уже нереальным. «Что касается России, — пишет В. Сурков, — прочное иновластие здесь немыслимо. Маргинальные союзы бывших чиновников, действующих нацистов и беглых олигархов, взбадриваемые заезжими дипломатами и незатейливой мыслью о том, что заграница им поможет, могут пытаться разрушить, но никогда не смогут подчинить общество, для которого суверенитет — гражданская ценность». Очень хорошо, что мы перестанем тратить материальные и, главное, душевные ресурсы на противостояние мнимой угрозе. Вполне хватает реальных. Радует также то, что о бесперспективности «оранжевого» сценария для России писали многие эксперты, в том числе ваш покорный слуга, и я исходил именно из того, что россияне не примут иностранное вмешательство в свои дела.

Правда, на мой взгляд, на этот раз недооценена сравнительно новая угроза — националистической погромной волны, которая запросто (даже случайно и без чьего-то умысла) может быть спровоцирована и продлена уже при помощи специальных технологий. Эту опасность ни в коем случае нельзя сбрасывать со счетов. При этом стоит иметь в виду, что наказы президента и решения правительства до тех пор, пока засилье «чужих» представляется очевидным для обывателя, могут быть оценены как вполне «виртуальное» решение проблемы. Здесь нужно вводить в действие весьма радикальные и нетривиальные практики.

Характеристика двух главных реваншистских сценариев тоже претерпела некоторое изменение с февраля месяца. Так, если первый сценарий — «олигархический реванш» — сформулирован почти так же, как раньше, то второй — иначе. В лекции для единороссов речь шла об изоляционистах, к которым не хочется применять слово «патриот», чтобы не пачкать слово. «Это такие почти нацисты, люди, которые муссируют дешевый тезис, что Запад — это страшно, нам Запад угрожает, и китайцы на нас наступают, и мусульманский мир нас подпирает. Россия для русских, Татария, видимо, для татар, Якутия для якутов. О Кавказе не буду, потому что окажется, что там заодно с Басаевым». То есть в национал-изоляционистском сценарии упор был сделан явно на националистах, хотя и констатировалось: «Если национал-изоляционисты придут к власти в нашей стране, возникнет ухудшенная копия советского, недосоветского, бюрократического государства, причем даже без советского величия». Теперь национальная составляющая из второго реваншистского сценария фактически исчезла (то ли потому, что кампания партии «Родина» в Московской городской думе ушла в далекое прошлое, то ли потому, что в этот раз о нации и национализме В. Сурков говорит отдельно). Осталась только квазисоветкая модель почитателей советской старины (советской, заметьте, а не русской): «Реконструкция бюрократического государства, чаемая почитателями советской старины, уведет нас от конкурентной борьбы в тупик политической изоляции и экономического прозябания». Такое впечатление, что речь опять идет о КПРФ, но ведь это давно уже стало скучно. Появилась, правда, в качестве нового реваншистского субъекта «смесь дурно понятого традиционализма и либеральных суеверий», в которой явно проглядывают черты «национал-оранжизма» (правда, в данном случае о последних не стоит пачкать уже слово «традиционализм»).

Теперь о главном, на мой взгляд. Тема гражданского общества обосновалась в нашем публичном пространстве давно. О нем говорят все. Другое дело, что государство (а я уже говорил, что в переходный период все основные шаги, даже по ограничению власти государства, лежат на государстве) не предпринимает решительных и творческих шагов для того, чтобы, как пишет В. Сурков, властные иерархии были опутаны саморегулируемыми сетями, дабы создать и закрепить механизм воспроизводства «творческого сословия как ведущего слоя нации, возобновляемого в ходе свободного соревнования граждан, их политических, экономических и неправительственных объединений». Эта почти ильинская формулировка абсолютно точно отражает то, без чего Россию не восстановить во всем ее величии. Необходимо повсеместно — то есть по всей России и на всех уровнях — создавать гражданские институты. Что значит создавать? Это значит, что инициативам граждан и их объединений надо предоставлять организационные, материальные, юридические, информационные и прочие ресурсы. Речь идет об открытии во всех регионах (не только в областных, но и в районных центрах) бюро поддержки гражданских инициатив, возглавлять которые должны те самые инициативные граждане, ради которых бюро создаются. Чиновников на пушечный выстрел нельзя подпускать к этим бюро. А для того, чтобы предохранить бюро от коррупции, есть специальные методики, апробированные как в Западной Европе, так и в некоторых случаях у нас.

Только так, поддерживая (и не навязывая несвойственных им функций) становление конкретных самозарождающихся институтов гражданского общества, можно обнаружить тех творческих и национально мыслящих людей, которые будут подпирать застоявшуюся местную элиту. В результате мы получим ту самую вертикальную мобильность, которая поможет сдерживать коррупцию в стране через регулярную смену элит. А созыв в Москве раз в году статусной тусовки представителей закосневших НПО никакой пользы в плане становления творческого и национально мыслящего нового ведущего слоя — своего рода нового ополчения Минина и Пожарского — не принесет. Надо создавать систему обнаружения людей качества и систему привлечения их к государственному делу.

Что касается национальной темы, то прежде всего надо отметить ее четкое и довольно громкое появление в «параграфах» В. Суркова. Уверен, что эта подача будет воспринята реалистически настроенной и национально мыслящей частью русского общества. Надо отметить тот факт, что в «параграфах» сделан четкий выбор между этнонационалистами (я предпочитаю называть их старым термином «племенные националисты») и националистами «великодержавными» (в современной дискуссии их чаще называют имперскими националистами). Да, надо уже выбрать один раз между «нацией» и «народом» во избежание путаницы. Мне кажется, что логично говорить о российском народе как многонациональном суверене и русской нации как титульной и государствообразующей, несущей всем другим нациям «русский демократический проект». В этом смысле становится также понятным употребление терминов «русский» и «россиянин». Россиянами являются все граждане Российского государства, оставаясь при этом русскими, татарами, якутами или осетинами. В этой связи хотелось бы еще раз указать на фантасмагорический субъект, который прокрался в нашу Конституцию в качестве носителя суверенитета: многонациональный народ РФ. С этим субъектом без особых примет не может идентифицировать себя ни одна нация, исторически входящая в состав Российского государства, кроме разве что хоббитов, эльфов и джедаев, которые живут в нашей стране, если верить последней переписи. В соответствии с предложенной терминологией в Конституции сувереном должен быть объявлен «российский народ», и при этом неплохо было бы отметить культурно-историческую роль русской нации в строительстве Российского государства.

Так вот, недвусмысленно заявлено, что судьба русской нации «непрерывно решается как нелинейное уравнение разнородных интересов, обычаев, языков и религий». Это не что иное, как определение имперского проекта (империя — принципиально многонациональное и многоукладное государство). Об этом же и другие слова: «Величайшие русские политические проекты (такие, как Третий Рим и Третий Интернационал) были обращены к людям других народов и открыты для них». И этот проект признается жизненно необходимым для русской нации, для ее государственного бытия: «Русские, неутомимые вершители этой высокой судьбы, плотно сплетены с народами, вовлеченными в создание многогранного российского мира. Вне татарского, угорского, кавказского измерений русское политическое творчество неполно. Исход из России ее народов в 1991-м пережит крайне болезненно. Повторение чего-то подобного смертельно опасно».

Здесь надо отметить два момента. Первый: в 1991 году исход народов состоялся, по В. Суркову, из России, что лишний раз подтверждает восприятие истории Российского государства как истории империи разных изводов, прошедшей через череду кризисов. Второй: племенные националисты с их двойным лозунгом «Россия для русских»/«Долой черных» объявляются врагами России и, следовательно, русского народа. Более того, В. Сурков косвенно поддерживает концепцию «двух национализмов» П. Б. Струве, старшего товарища и во многом учителя И. А. Ильина. Струве, напомню, писал о том, что национализм бывает имперский, завоевательный, который открыт для всех, не боится соперничества, сознательно задается прозелитизмом, а бывает оборонительный, испуганный (и от страха агрессивный), нетворческий. Как раз второй готов всех нерусских признать «чужими», выгнать их (а в реальности самим «ужаться») и потом оградиться забором вокруг Москвы и гордиться чистотой крови.

Все мы являемся свидетелями русского национального возрождения. Можно сколько угодно спорить о его характеристиках, преимуществах и недостатках, творческом потенциале и проблемах, но то, что оно есть, не вызывает сомнения. И для этого национального возрождения чрезвычайно важным представляется тот факт, что в выступлении замглавы Администрации президента сказаны слова, которые могут помочь этому национальному возрождению определиться. Дело за малым: это русское национальное возрождение должно как можно скорее выработать генеральный месседж, а затем институционализироваться. Институционализация должна произойти как можно скорее — до того как думские выборы выйдут на финишную прямую. А для того, чтобы определиться, русские националисты должны между имперским православным и племенным национализмом выбрать третий — имперский (великодержавный) светский национализм. Он как раз и может стать тем «младорусским национализмом», о необходимости появления которого говорили национально мыслящие политологи после симптоматичного провала «Русского марша — 2006». В рамках этого светского имперского национализма агрессивному племенному национализму, основанному на непросветленных инстинктах, будет противопоставлен созидательный, просвещенный национализм, который будет способствовать объединению всех наций, входящих в российский мир, вокруг уникального «русского демократического проекта».

Инставрация смыслов: лекция Суркова и новый русский консерватизм

«Русский Журнал», Russ.Ru, 16 июня 2007

Во время выступления В. Ю. Суркова впечатления у меня чередовались: то возникал эффект узнавания, то с подачи докладчика включался процесс параллельного развертывания той и иной мысли, то внутренний голос говорил: «Ага! Наконец-то!» Конечно, после чтения доклада мысль сразу перешла в другое — аналитическое — измерение, а потому я решил просто по факту публикации восстановить те свои первоначальные впечатления «на слух», которые возникли в зале «Ротонда» Академии наук при выступлении В. Ю. Суркова.

Когда через пару-тройку минут стало ясно, на какую высоту поднял планку Сурков, я понял, что присутствую при начале чего-то совершенно нового в современной истории России. После нескольких своих выступлений разного формата Сурков предложил публике политико-философский доклад, в котором невооруженным взглядом опознается попытка сформулировать внятную, исторически обоснованную идеологию. Прямо во время выступления мне стало ясно, что в России обозначились две идеологические парадигмы, которые стоят по ту сторону и революции, и реакции. Основные положения первой сформулировал Сурков, и после этого — методом от противного — стало ясно, что существует другая — либеральная без радикализма, умеренно-либеральная идеологическая парадигма, представленная (конечно, условно) командой Евгения Ясина в ГУ ВШЭ. Обе эти идеологические парадигмы находятся, как уже отмечалось, по ту сторону революции и реакции, по ту сторону большевизма, как «красного», так и «черного». Обе могут быть конвертированы в политическую программу и стать отправной точкой для текущей реальной политики.

На обсуждении доклада Суркова в «Редакторском клубе» «Русского журнала» Алексей Чадаев, сопоставив впечатления от доклада и от питерского экономического форума, четко обозначил конец определенной эпохи в истории новой России — эпохи, которая началась с Егора Гайдара и, добавлю, Григория Явлинского и заканчивается Грефом — Кудриным. Это эпоха, когда осмысление прошлого, настоящего и будущего России шло в экономических категориях. Соглашаясь с Чадаевым, я бы добавил, что подошла к концу «эпоха экономизма». Наступает новая эпоха, которая, на мой взгляд, будет определяться в категориях политики и идеологии. Это эпоха «большого целеполагания», то есть собственно попытка сформулировать свое чаемое будущее и оценить из него наше настоящее. Это и есть тот взгляд из утопии, о котором говорил Сурков. И именно выступления Суркова обозначили переход к новой эпохе — эпохе идей и смыслов, несмотря на то, что та же либеральная доктрина в ее русском изводе сформулирована достаточно давно. Тут надо учитывать статус докладчика. Если идеологические концепты предлагает человек, который занимает одно из центральных мест в современной политике России, то мимо такой манифестации не может пройти никто. Можно соглашаться с позицией Суркова, можно ее отрицать, но нельзя ее не заметить. Именно поэтому Сурков задал систему координат, в которой опознаются в том числе его оппоненты, несмотря на то, что они «родились» гораздо раньше. Теперь настало время для общенациональной дискуссии по идеологическим вопросам, что неизбежно поставит на повестку дня вопросы «большого целеполагания» для России.

Пока я слушал выступление Суркова, у меня в голове все время вертелось одно слово, хотя я и понимал, что оно неадекватно описывает то предложение, которое сделал нам всем автор. Это слово — реставрация. Однако, учитывая все те негативные ассоциации, которыми обросло данное слово за последние 200 лет, лучше использовать другой термин, сконструированный Петром Струве, — инставрация. В «Дневнике политика» в 1930 году Струве писал: «Невозможна реставрация старого, ибо старое как общественная ткань, как политическая действительность потонуло в геологических сдвигах истории, ими поглощено. Возможно и необходимо не восстановление, не реставрация старого, а поставление, инставрация нового, непререкаемо ясного и ценного. Необходима не реставрация, а ренессанс, подлинное возрождение чего-то во всяком случае нужного и должного, при всех условиях достойного и ценного. <…> Идея национального государства: идея свободы лица и личной ответственности: Россия национальная и Россия свободная — вот боевой клич!..» Струве, обладавший блестящим языковым чутьем, использует английское слово инставрация (instauration; instaurator) в его устаревшем значении «установление, основание, учреждение; основатель» в противовес его современному значению «реставрация, обновление, восстановление; реставратор» и, кроме того, обыгрывает специфическое различие в русском языке приставок «ре-» и «ин-».

Сразу должен сказать, что речь идет не об инставрации властных институтов и общественных форм, а об инставра-ции исторического интеллектуального наследия. Речь об идеологии, а не о госполитике. Цитаты из Ильина, Бердяева и Трубецкого (мы поспорили об источнике этой цитаты с Леонидом Поляковым и пришли к выводу, что цитировался, скорее всего, Евгений Николаевич Трубецкой, а не Сергей Николаевич или Николай Сергеевич, евразиец), причем цитаты, предельно нагруженные с точки зрения русской интеллектуальной традиции (всеединство — цельное знание и т. д.), появились в тексте Суркова неслучайно. На мой взгляд, здесь следует говорить об инставрации прерванной интеллектуальной традиции, о восстановлении преемственности русской политической мысли, прерванной большевиками. Смело можно утверждать, что до революции 1917 года в России были сформулированы все возможные «русские идеологии». Мы сегодня сводим изучение того периода к двум идеологическим полюсам — идеологии победителей и идеологии проигравших. Однако в то же время в разных стадиях становления существовали другие «русские идеологии», которые не были реализованы в реальной политике и были сметены революцией. А ведь именно в этих идеологиях находилась та альтернатива, которая может оказаться полезной для нас сегодняшних. И именно эта традиция возрождается в идеологических выступлениях В. Суркова. Я говорю, если конкретно, о той линии в русской политической философии, которая была сформулирована сначала Б. Чичериным (либеральный консерватизм), а потом П. Струве в цикле статей о «Великой России» и И. Ильиным в его творчестве эмигрантского периода. Можно сказать, что это «веховская» линия развития русской политической мысли. И это именно тот контекст, в котором концепция Суркова получает, помимо логической стройности, историческую глубину и перспективу. И, собственно, о консерватизме. Я уже сказал, что речь в данном случае идет именно о либеральном консерватизме в версии Чичерина — Струве — Ильина. Но в либеральном консерватизме «от Суркова» намечается совершенно новый подход, который делает консерватизм возможным и непротиворечивым в современных условиях, когда не совсем понятно, что же нам сохранять. Новый либеральный консерватизм, по версии Суркова, это ориентация не на текущую политику, а на ту самую национальную матрицу, о которой он говорил в докладе. Стереотипы современной политики, по Суркову, воспроизводятся с уникальной матрицы национального образа жизни, характера, мировоззрения. То есть основные черты нашей культуры и государственности не только предопределены некоторыми фундаментальными категориями, матричными структурами нашего национального самосознания, истории и культуры, но и воспроизводятся после кризисов и падений, сохраняя единство при внешнем разнообразии. Уникальное сочетание некоторых качеств, как утверждает Сурков, неизменно и упорно воспроизводится во всех масштабах, на всех уровнях и во все времена как фрактальный объект. Например, русский историк Н. Н. Алексеев доказал, что советский строй воспроизводил ту матрицу государственного и общественного устройства, которую впервые описал еще М. Сперанский в начале XIX века. Эта матрица и сегодня постепенно воспроизводится в устройстве нашей жизни — как государственной, так и общественной.

То есть, повторю, новый либеральный консерватизм, по версии Суркова, опирается на национальную матрицу, сложившуюся на протяжении русской истории, и тем самым преодолевает то противоречивое положение любого консерватизма в революционную и постреволюционную эпоху, когда, казалось бы, нечего сохранять. Р. Гальцева в свое время написала: «В результате неоконсервативное сознание обнаружило себя в положении тягостного противоречия, которое можно суммировать вопросом: как быть консерватору в эпоху, когда ему нечего сохранять?» И продолжает: «Поэтому, как формулирует задачу американский консервативный публицист и теоретик, ревностный защитник индивидуальных свобод Фрэнк Майер (в 1963 году. — А. К.), необходимо изменить лозунг консерваторов с “сохранения порядка и свободы” на “реставрацию порядка и свободы”».

Сурков в непростой (и всегда эвристичной) борьбе с языком ищет способы адекватного описания нашей страны. И это одна из кардинальных задач нашего времени. У нас до сих пор нет общепризнанного языка описания страны и, следовательно, нет инструмента для ее настоящего познания. Взять хотя бы межнациональные проблемы. Для их описания каждый автор изобретает свой язык (или берет один из существовавших более или менее давно). То же с другими областями. Сурков признает, что русская политическая культура обладает достаточным потенциалом для того, чтобы выработать собственный политический язык, понятный для других, но рассчитанный прежде всего для передачи самим себе и внешнему миру образов и смыслов. Однако выработка этого языка описания страны — это задача, и решать ее надо по возможности скорее. И это требует от того, кто начинает первым, не только способностей, но и смелости.

Многие слушатели выступления Суркова удивились тому, что он говорил об отвлеченных, казалось бы, вещах именно сейчас, когда от него ждали размышлений о тактике политической борьбы накануне выборов. У нас ведь «год тактики». Однако я позволю себе напомнить, что одна из главных проблем как власти в целом, так и «партии власти» заключается в том, что они не предлагают обществу внятной идеологии. В то же время оппоненты власти как справа, так и слева критикуют ее именно с идеологических позиций. Так что подступ к выработке идеологической позиции будет более чем актуальным шагом. В «год тактики» размышления о стратегии являются тактическим ходом, причем очень сильным. Главное теперь, чтобы потребители этой идеологии — в том числе «партия власти» — смогли воспользоваться подачей и сделать новую идеологию своим оружием.

Возвращение к истокам: от Гааги к Мюнхену

ПРЕАМБУЛА-2019

Прошедшие после исторического выступления Владимира Путина в Мюнхене 12 лет показали, что мои оценки были верны. Действительно, на конференции по безопасности в 2007 году в выступлении Путина услышали угрозу, а на самом деле он говорил о мире. Путин пытался предотвратить новую холодную войну, поэтому это действительно был «анти-Фултон». Есть и еще один важный момент, который я тогда упустил, но который сегодня стал очевидным: Путин предупреждал США, что однополярный мир с одним гегемоном и одним сувереном разрушительно подействует на самого гегемона. И вот мы видим, как на наших глазах рушится Pax Americana. Империя надорвалась, потому что не смогла вовремя остановиться. История повторяется вновь и вновь. Именно поэтому с учетом опыта других империй и нашей собственной Путин строит империю нового типа — сетевую.

И, кстати, приняв эстафету от Николая Второго и от СССР 60–70-х годов, Путин снова делает краеугольным камнем внешней политики России борьбу за мир. Понимая, что иногда борьба за мир становится более эффективной и приносит больше дивидендов (как политических, так и вполне материальных), чем война. Просто для того, чтобы эффективно бороться за мир, надо быть сильным, уметь при необходимости «принуждать к миру» и при этом не поддаться соблазну самому занять место слабеющего «гегемона». России не нужна власть над миром — России нужен мир.

P. S. Кстати, о ракетах: Путин пообещал в 2007-м и сделал в 2018-м.

Кремль. Org, 12 февраля 2007

Смысл послания миру, которое президент Путин произнес в Мюнхене, как ни странно, неочевиден. Первая, непосредственная реакция — патриотический порыв. В языке одни победительные возгласы: «Вот так вам!», «Будете знать!» и т. д. Вторая реакция — осмысление места этого исторического заявления в мировом контексте. Я сравниваю речь Путина в Мюнхене с речью Черчилля в Фултоне, только с обратным знаком. Это не объявление «новой холодной войны» и «новой гонки вооружений» и уж тем более не демонстрация «нового железного занавеса». Это попытка предупредить новое появление и первого, и второго, и третьего. Я бы сказал, что речь Путина в Мюнхене — это скорее «анти-Фултон». Среди неочевидных смыслов заявления Путина — сигнал странам условно второго эшелона. Россия теперь готова не только проводить конференции с теми странами, которые выступают ЗА многополярный мир. Россия готова возглавить движение тех стран, которые выступают ПРОТИВ однополярного мира — «мира одного хозяина, одного суверена», мира, в котором один центр власти, один центр силы, один центр принятия решений. То есть мира, в котором безраздельно властвуют США, в котором национальное право США перешагнуло свои границы и распространяется (навязывается) другим государствам. Речь может идти о необъявленной коалиции, центром которой может стать БРИК, а лидером — Россия. Своего рода движение сопротивления.

Заявка на лидерство завуалированно присутствовала в словах ВВП, в которых он оценивает якобы оборонительный, а на самом деле скрыто наступательный характер американской ПРО. Суть пассажа Путина: ПРО — когда и если она будет эффективной — сделает США неуязвимыми для русских ракет, а это значит, что будет нарушена та конструкция сдерживания, которые составляют основу безопасности не только США и России, но и по большому счету всего мира. Так вот, ВВП сообщил, что у России есть и будут такие ракеты, которые легко преодолевают будущую ПРО: «Чтобы все поняли, что да, система противоракетной обороны есть, но она в отношении России бессмысленна». Но не будем лукавить. Это означает, что паритет будет нарушен не в пользу США, а в пользу России. Это значит, что есть США, есть весь мир, от которого США защищены своей противоракетной обороной, и есть Россия, от которой не защищен никто, включая США. Я думаю, что сидевшие в зале высокопоставленные политики вполне оценили «юмор» нашего президента. Не зря эти серьезные люди регулярно потупляли глаза и прикрывали их руками.

Здесь, кстати, стоит ответить тем скептикам, которые заявляют, что все это уже было написано в концепции внешней политики России в 2000 году. Во-первых, написанная концепция и речь, произнесенная на столь представительном форуме национальным лидером, — это две большие разницы. Международные наблюдатели знают, что такое протокол и насколько значимы незаметные для неподготовленного слушателя ходы, вплоть до жестов и выражения лица. Я уж не говорю о таких деталях, которые часто не попадают в опубликованный текст выступления. Например, ВВП так часто обращался к г-же Меркель за подтверждением своих слов, что она, кажется, не знала, куда деться. Уж не вступила ли Германия в сговор с Россией в противостоянии диктату США?

И наконец, третий момент, на который я хотел бы обратить внимание. Это уже третья реакция, после того как прошел эмоциональный подъем. Пожалуй, самые главные слова, которые сказал в Мюнхене Путин, следующие: «Однополярная модель является неработающей, так как в ее основе нет и не может быть морально-нравственной базы современной цивилизации». Одна строчка, но она дорогого стоит. Россия снова показывает, что она готова говорить не только об эффективности, не только о согласовании интересов, но и о нравственной основе международной политики. О таких вещах могут себе позволить говорить только сильные державы. И Россия снова заявила себя в силе. Россия возвращается в мировую политику не как региональная, а как мировая держава. Это не значит, что завтра тихоокеанский флот выдвинется к побережью Ирака или какой-то другой страны. Это значит, что Россия готова предпринимать усилия для того, чтобы восстановить свой статус. Это значит, по П. Струве, что Россия снова озабочена своим внешним могуществом, которое является необходимым условием, а не следствием внутреннего благополучия.

И мне заявление Путина напомнило всеми обычно забываемую инициативу императора Николая II, который в 1898 году обратился с нотой к европейским державам, а также к США, Китаю и Мексике с предложением остановить гонку вооружений, порочную для финансового благополучия отдельных стран и угрожающую мировому спокойствию. Даже негативно настроенные по отношению к Николаю II историки (например, М. Ферро) признают, что в том случае интересы России совпадали с личными идеалами государя, который не был милитаристом и искренне хотел мира и процветания для всех народов. Предложение Николая II не получило развития, но конференция в Гааге, инициированная российским государем, состоялась в 1899 году, на ней были приняты важнейшие решения (учрежден Гаагский международный суд, который сейчас под эгидой ООН, приняты декларации о законах и обычаях сухопутной войны, о ведении морской войны и т. д.). Европейские политики могли сколь угодно критически отнестись к инициативе российского императора, но все они признали позицию Николая II высоконравственной и достойной подражания.

Радует, что российская политика возвращается к своим традициям, достойным подражания. Радует и то, что помимо национального эгоизма наша политика вдохновляется высшими идеалами и целями.

Леонтьев vs Быков: комментарий охранителя

Кремль. Org, 19 февраля 2007

В полемике между Михаилом Леонтьевым и Дмитрием Быковым в программе «К барьеру» (15 февраля 2007-го) ведущий обратил внимание на важный момент: в лице этих двух представителей интеллектуальной элиты вели дискуссию два лагеря русской интеллигенции, которым на самом деле значительно больше ста лет. Для одного лагеря само слово «патриотизм», не говоря уже о «национализме», является чуть ли не ругательным. Представители этого радикально-либерального лагеря находятся в принципиальной оппозиции по отношению к любой исторической власти в России. Их призвание — критика, причем с самой удобной позиции идеальных, предельных понятий, по отношению к которым действительность всегда имеет недостатки и, можно сказать, ущербна. Иное дело, что со стороны другого — либерально-консервативного, патриотического — лагеря сама логика радикальных либералов считается ущербной, так как она парализующе действует на делателей, то есть на тех, кто готов работать и бороться за счастье для своих близких, своего народа и своей страны, несмотря на несовершенство мира, о котором им хорошо известно. Этот спор почти сто лет назад расколол русскую интеллигенцию по прочтении сборника статей Струве и его соратников «Вехи», но этот спор не был доведен до конца. Вернее, спор был продолжен и завершен не в аудиториях, а на полях сражений Гражданской войны и велся при помощи шашек и картечи, а не при помощи аргументов и силлогизмов.

В нашем случае речь всего о двух фразах (скорее даже об одной), которые произнесли участники дискуссии и которые были оставлены без внимания. Мне же эти две фразы показались не просто интересными, а принципиальными для понимания того раскола, который существует — то скрыто, то явно — в нашей интеллектуальной (и не только) элите. Вот они (по памяти):

Леонтьев: «В последние годы нам удалось удержать от развала страну, и это главное».

Быков (тихо, как бы между прочим): «Вопрос в том, какой ценой».

Вот и все. Но в этих словах — две философии, два взгляда на мир, две политические позиции, от выбора между которыми зависит, может быть, судьба России.

Слова Быкова, сказанные как бы между прочим, автоматически, интересны в том числе тем, что говорятся «на автомате», как общее. Но что они означают? То, что для Быкова и для тех, чьи взгляды он презентует, есть такие вещи, ради которых можно (или даже нужно?) отказаться от страны, а то и вообще «закрыть» (или дать закрыть другим?) ее. Можно предположить ситуацию, в которой на предложение отказаться (временно) от тех или иных формальных свобод ради сохранения целостности, свободы и самодержавности страны и народа представители радикально-либерального лагеря ответят: «Не нужна нам такая страна, ради сохранения которой надо отказаться, пусть и временно, от свободы слова или от свободы критиковать (вплоть до отрицания) государства и власти». В короткой фразе Быкова отразился вопрос о том, является ли государство Российское для нас самостоятельной ценностью и если да, то каково его место в ценностной иерархии. Сразу хочу оговориться, что речь идет в данном случае не о государстве вообще, а именно о государстве Российском, то есть об исторической России, о родине, ведь в диалоге Леонтьева и Быкова речь не о каких-нибудь «общих понятиях», не об «идеях-формах», а о сегодняшней России и ее отношениях с сегодняшней Америкой.

Так вот, для Быкова, который в приведенной реплике в концентрированной форме исповедует либеральную веру, ценностями, ради которых можно отказаться от собирания и «удержания» России, являются свобода слова, свобода собраний и другие свободы этого ряда. Именно о свободе слова постоянно твердил Быков во время передачи. Заметьте, что речь идет даже не о свободе самоопределения личности, которая, на мой взгляд, значительно «ценнее» тех формальных свобод, о которых твердят наши радикальные либералы (с которыми у Быкова, по его словам, «сложные отношения»). Быков прав: для постклассического либерала идеи государства и нации никогда не обладали особой ценностью. Постклассический либерал — убежденный индивидуалист, для которого коллективные ценности вторичны и инструментальны, а индивидуальная свобода безусловно приоритетна по отношению к коллективному благу и национальным интересам. Именно эта идеология внедрялась в сознание русской нации на протяжении 90-х годов. Это главное наследство либеральной власти в России — атомизация нации. Люди были поставлены на грань выживания и в буквальном смысле боролись за жизнь — свою и своих детей. Традиционные ценности русской цивилизации выжигались из народного сознания при помощи инстинкта самосохранения. Однако страна выжила — и постепенно по мере повышения жизненного уровня народа наступает время реванша русских традиций и традиционных русских ценностей, в том числе коллективистских. Служение интересам нации и осознание себя частью этой нации с ее великими традициями и ее исторической государственностью снова становится нормой для русского человека. Быть «ничьим» больше не модно. Так что можно сказать, что сегодняшнее русское национальное возрождение является в том числе реакцией на ту массированную индивидуалистскую пропаганду, которую вели захватившие в 90-е годы власть в России представители радикально-либеральных взглядов.

В отличие от радикальных либералов, для приверженцев охранительных (либерально-консервативных) взглядов ценового эквивалента для родины нет. Государство как форма существования родины и нации не просто представляет собой самостоятельную ценность, но и является ценностью высшего порядка по отношению к индивидуальным правам и свободам. Охранительная позиция, у которой в России много сторонников, начинается с осознания того очевидного факта, что нам есть что охранять. В этом смысле охранительная позиция шире и увереннее позиции консервативной, так как для охранителя уже решен вопрос о том, что надо охранять, — возможность нашего общего будущего. Консерватор новейшего времени, оказавшись перед лицом революционизированной действительности и, соответственно, перед кризисом идейной самоидентификации, в качестве выхода из ловушки готов вместо сохранения приступить к восстановлению порядка и свободы. Охранитель озабочен сохранением условий для этого восстановления, чтобы порядок и свобода стали возможны для нации. Для этого надо сохранить нашу страну, нашу Россию. И сохранить ее надо любой ценой.

«Всякая крупная нация стремится создать себе государственное тело» (П. Струве), а государство, в свою очередь, «является важным деятелем в образовании нации, поскольку оно есть культурная сила». Поэтому для ответственного и культурного охранителя ценность государства значительно выше, чем ценность формальных свобод, прописанных в Конституции: слова, собраний и пр. Есть только одна ценность, которая неизмеримо выше государства-родины. Это Бог. Но сама родина и государство как форма ее существования имеют для охранителя религиозное обоснование.

Все сказанное не значит, что свобода слова, собраний или тем паче свобода совести не имеют ценности для охранителя. Имеют, и очень большую, но не настолько, чтобы разменять на эти формальные свободы государство-родину. Ведь государство помимо прочего является гарантом обеспечения этих самых формальных свобод. Здесь надо сказать, что для сторонника охранительной позиции формальные свободы существуют на другом уровне — более низком, грубо говоря, по отношению к таким ценностям, как государство и родина. И для того, чтобы обеспечить благополучие и уж тем более существование государства и родины, охранители (полностью отдавая себе отчет в том, что эти меры носят временный характер) готовы на ограничение самих себя в части формальных свобод. В соответствии с мыслью Федора Ивановича Тютчева, выказанной после покушения Каракозова на императора Александра: «Словно вдруг гора зашевелится и пойдет. Эта гора — народ русский… И куда тогда деваются все наши теории и соображения?» Признав, что народ русский уже зашевелился и пошел, поэт ставил перед ним непереносимую, но неизбежную задачу — обречь себя «на умышленную неподвижность».

Это как раз разговор о цене вопроса. Дать развалиться (и прекратить историческое существование) государству ради того, чтобы журналисты могли говорить то, что хотят, это невозможная для охранителя постановка вопроса. Критика государства необходима и, более того, является обязанностью для всякого патриота, так как слепое почитание опасно для объекта почитания. Но право критиковать государство не может быть условием существования объекта критики, то есть государства как такового. Здесь либералы ставят ситуацию с ног на голову. Сначала надо обеспечить существование государства, а уж потом критиковать его, исправлять и улучшать.

Свобода слова не может быть абсолютной и должна быть ограничена как минимум внутренней ответственностью говорящего. Более того, свобода слова, как и другие формальные свободы, может быть ограничена формальным образом в чрезвычайных обстоятельствах. Хрестоматийным примером таких обстоятельств является состояние войны. В том числе и поэтому речь Путина в Мюнхене вызвала такую бурную отрицательную реакцию у либералов. Быков несколько раз заявлял, что Россия не находится в огненном кольце (это он сам придумал про «огненное кольцо», а не Путин). Это принципиально важно для либерала. Признание, что по отношению к твоей стране проявляется враждебность, актуальная или потенциальная угроза, ослабит позицию либералов, ставящих во главу угла формальные свободы. Поэтому задача либералов — доказать, что у России в мире есть только друзья и, соответственно, нет врагов и даже недругов. Те, кому наш президент приписал враждебные по отношению к России замыслы (ссылаясь на конкретные шаги), на самом деле, по мнению Быкова, других либералов и профессиональных правозащитников, думают только о том, чтобы в России воцарилась наконец демократия (как они ее понимают), чтобы соблюдались права человека и были обеспечены формальные свободы. Вывод либералов: Америка является для России самым главным союзником (в роли куратора), а реакция (и риторика) Путина на гегемонистские замашки Вашингтона неадекватна и призвана лишь обеспечить победу пропутинских сил на грядущих выборах.

Таким образом, из пары фраз становится ясно, что позиции Леонтьева и Быкова различаются как день и ночь. Надо только называть вещи своими именами. В том числе и по отношению к политическим партиям и их союзникам накануне выборов. Только тогда выбор избирателя будет осознанным. А предпочтения российского избирателя известны. У тех, кто готов разменять Родину на формальные свободы и сытый желудок, нет шансов, если сорвать с них словесный флер.

Национализм Ее Величества России

Кремль. Org, 15 марта 2007

Выступление на «Гражданских дебатах» на тему «Итоги мартовских выборов. Сколько и каких партий нужно России»

Для начала я хочу сказать, что разделяю опасения Сергея Шишкарева и не совсем понимаю оптимизм большинства экспертов по поводу прошедших региональных и будущих думских выборов. Помнится, еще в октябре прошлого года я писал: «Теперь уже ясно, что ЕР и СР будут бороться весной на региональных, а осенью на федеральных выборах не на жизнь, а на смерть. В ход пойдут все — в том числе самые черные — способы борьбы с оппонентом. Все это будет терроризировать общественное мнение страны и подрывать авторитет центральной власти, в том числе власти президента. Ведь и те и другие будут использовать имя Путина в своих кампаниях». Именно об этом говорил сегодня Шишкарев и предупреждал, цитируя В. Ю. Суркова, что если две партийные ноги начнут бороться друг с другом не на жизнь, а на смерть, вперед могут вырваться деструктивные силы. Шишкарев говорил об оранжевых проектах вроде «Другой России», а я уже тогда предупреждал об опасности национал-оранжистского сценария.

А что мы видим на дебатах? Формулировка самого вопроса звучит следующим образом: «Противостояние “Единой России” и “Справедливой России” как главная интрига выборов». Шишкарев сказал, что это напоминает 1999-й год, а я так думаю, что хорошо бы мы не стали вспоминать февраль 1917-го, когда борьба между либерально-демократическими и консервативными партиями привела к тому, что к власти пришли казавшиеся маргиналами большевики. И сейчас не исключено, что обе России будут обойдены с фланга агрессивными (ультранационалисты) или коллаборационистскими («Другая Россия», например) силами.

В то же время и «Единая Россия», и «Справедливая Россия» остаются для избирателя если не загадкой, то смутным образом. В головах самих представителей этих партий царит неразбериха (от слова «не разобрать»). Причем даже в позиционировании двух партий, претендующих на первое и второе места в предвыборной гонке, заложен жесткий конфликт. С одной стороны, «Единая Россия» позиционирует себя как «партия всех россиян». С другой стороны, «Справедливая Россия» позиционирует себя как «партия всех остальных россиян», то есть тех россиян, которые не с «Единой Россией», которая «партия всех россиян». Таким образом, электораты единороссов и справроссов не просто пересекаются, а совпадают. Обе партии борются за одного и того же избирателя. Добавим, что они борются также за одни и те же ресурсы, за одни и те же места. И как вы себе представляете мирный исход такого противостояния?

Что делать? Прежде всего обе партии должны определиться наконец идеологически. Уже не просто потому, что идеологической внятности требуют правила хорошего тона в политике, а потому, что на кону сохранение нынешнего курса развития страны (курса президента Путина) и, может быть, страны вообще. В смысле не как приз для победителя, а как непреходящая ценность для каждого из нас.

Как определиться? Я бы сказал, что единороссы и справ-россы должны провести разнонаправленные операции над самими собой. Задача «Справедливой России», которую Алексей Пушков удачно назвал «всклокоченной», — сшивание идеологических фрагментов (из которых она была склеена, а у каждой из трех партий были свои месседжи) в единый месседж. Необходим мозговой штурм и большая внутрипартийная дискуссия для того, чтобы создать идейное лицо с отчетливыми чертами. Такая же внутрипартийная дискуссия нужна и «Единой России», но с другой целью — расшивание единого и не очень внятного образа в понятную определенную идеологию. Причем это не должна быть идеология Путина, который таки является «президентом всех россиян», но у него и должность такая (помимо харизмы). «Единая Россия» должна во время большой внутрипартийной дискуссии определить, сформировать своего собственного избирателя. Я уверен, что этот избиратель так или иначе составит внушительное большинство, но это должен быть избиратель «Единой России», а не только Владимира Путина.

И еще хотел бы сказать несколько слов по поводу последнего вопроса: «Как будут представлены в партийной системе умеренные националисты?» Первое, что надо отметить, это то, что национализм у нас вытеснен в оппозицию. Причем сначала — в печальной памяти 90-е — он был вытеснен в маргинальную область, потом начал самовоспроизводиться именно на протестном, оппозиционном поле. Именно поэтому сегодня националистический месседж пытается монополизировать «Справедливая Россия». Это плохо, причем по двум причинам. Первая: национализм — это высокооктановый бензин в социальном процессе, и он очень взрывоопасен, а потому совмещение национализма с социальным протестом может стать гремучей смесью. Вторая причина: национализм дает стране невероятно мощный мобилизационный потенциал, который, находясь в глухой оппозиции, остается недоступным для задействования его в строительстве страны.

Я националист и хочу, чтобы национализм стал одной из составляющих государственной политики в России. Это, на мой взгляд, именно тот недостающий фрагмент идеологии, который позволит русскому народу мобилизоваться и совершить рывок вперед. Из разрушительного пике 90-х мы вышли, смогли стабилизировать страну, но этого мало. Нам нужен рывок вперед, а он невозможен без «включения» инстинктов солидарности, взаимопомощи и других традиционных черт «русского мира». Восстановлению этих традиций как раз и будет способствовать националистическая составляющая государственной политики (как внешней, так и внутренней). Нам нужно как можно скорее вывести националистический дискурс на государственный уровень, сделать его в чем-то «обыденным» (он должен перестать быть экзотикой и страшилкой одновременно), чтобы национальные инстинкты русских прорвались на поверхность и начали реализовываться в гражданских проектах и инициативах. Вот тогда, в союзе государства и общества, национальное возрождение в России станет основой для рывка вперед на всех направлениях: внешнеполитическом, внутриполитическом, экономическом.

То есть национализм из оппозиционного должен превратиться у нас в национализм Ее Величества, а Ее Величеством в данном случае является Россия. И это значит, в свою очередь, что необходимо создать на официальном политическом поле существенный националистический сектор (пример — «Русский проект» Ивана Демидова в рамках «Единой России»), который станет объединительным для трезвомыслящих (реалистов), творческих, просвещенных националистов.

«Великая Россия» Владимира Путина

Кремль. Org, 26 апреля 2007

Великая Россия Владимира Путина — это экономический суверенитет и политическая самодержавность. Суверенная экономика — это сохранение темпов вовлечения России в мировую экономику (но с акцентом на том, чтобы мировая экономика приходила к нам, то есть чтобы международные проекты реализовывались не только при участии России, но и на российской территории) и при этом самостоятельное развитие практически всех направлений современной экономики (ГОЭЛРО-2, нанотехнологии, судостроительная программа, авиастроительная программа, дороги, международные порты, аэропорты, пошлины на круглый лес и отказ в лицензировании добычи рыбы иностранным компаниям и т. д.). Оставаясь ведущим мировым экономическим игроком, Россия должна стать по возможности самодостаточной экономикой и тем самым обеспечить себе экономическую безопасность. Политическая самодержавность — это возвращенное Россией право самой, без многолетних консультаций и где-то даже без оглядки решать вопросы своей безопасности и реализовывать свои национальные интересы таким образом, как Россия сама решит, а не как ей позволят. Мораторий на исполнение ДОВСЕ — это подтверждение того, что Мюнхенская речь была только предисловием. Мы будем исполнять только те обязательства, которые в равной степени исполняются нашими партнерами.

Вывод: восьмилетний период сосредоточения России подходит к концу. Начинается новая эра в истории нашего Отечества.

Конечно, чрезвычайно важными были слова президента, посвященные национальной идее. Владимир Путин позволил себе исповедание политической веры. И в этом исповедании восстановил единство российской истории, перекинул мостик от дня нынешнего через лучшее, что было в советский период, в дореволюционной исторической России. Только в объединении творческого гения («генерируя новизну») и приверженности традиции («опираться на тысячелетнюю историю народа России») мы сможем сделать нашу страну великой и займем достойное нашего исторического величия место в мире. Это либерально-консервативное кредо, полностью вписывающееся в ту прерванную традицию, ту концепцию «Великой России», которую исполнял до революции Петр Столыпин и теоретически обосновывали Петр Струве и его единомышленники. Это концепция «Великой России» с ее внешней мощью и внутренней свободой. Напомню, что в основе либерально-консервативной концепции «Великой России» лежит синтез ценностей и идей экономического либерализма и духовно-культурного консерватизма. Базовые идеи: личная годность (слова ВВП), здоровый национализм плюс противодействие черносотенству и неонацизму, внешняя мощь государства, патриотизм, дисциплина труда, собственность, религия, культурная и правовая демократия, единство государства-нации, «право и права», реформаторство и преемственность. И все это под аристотелевским принципом «меры». И пусть кинет в меня камень тот, кто скажет, что эта идеология — идеология «Великой России» Столыпина — Струве на новом современном этапе — не является идеологией Владимира Путина. И вчера, кстати, ВВП очень легко произнес в эпитафии Ельцину эти многозначительные слова: «Великая Россия».

И две мысли напоследок. Первое: если история повторяется, то нам в кои-то веки повезло — мы проскочили «сталинщину». Если сравнивать Ельцина и его младореформаторов с большевиками, которые разрушали систему, то к строительству мы перешли без лагерей и кровавых чисток. Второе: и куда он собрался уходить?

Столетие «Великой России» Столыпина — Струве

Кремль. Org, 17 мая 2007

Сегодня у нас есть повод отметить более чем знаменательный юбилей, и знаменателен он своей своевременностью. Ровно сто лет назад, выступая перед депутатами Госдумы с программной речью по аграрному вопросу, премьер-министр Российской империи Петр Столыпин произнес сакраментальные слова, которые стали знаменем для одних и предметом ненависти для других. Столыпин сказал: «Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России, освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия» (Государственная Дума. Стенографический отчет. Сессия II, заседание 36, 10.V.1907 г.). Эти слова прозвучали в России как набат, и многие государственно мыслящие политики и политические мыслители не просто услышали их, а сделали исходной точкой для разработки идеологии новой России.

Главная заслуга в выработке этой идеологии для новой России принадлежит, без сомнения, Петру Струве — человеку, которого признавали наиболее выдающимся русским политическим мыслителем самые разные люди — от Николая Бердяева до Ивана Ильина, от его бывших коллег по кадетской партии до его далеко зашедших учеников: классика национал-большевизма Николая Устрялова и классика евразийства Петра Савицкого.

Как раз в это время Струве писал книгу размышлений о государстве и революции, и одна из глав была им названа «Великая Россия». Эту главу Струве писал, судя по всему, осенью того же 1907 года, то есть тоже сто лет назад, и опубликовал уже в первой книжке журнала «Русская мысль» в январе 1908-го. Так что мы с полным правом можем говорить о юбилее в этом году концепта «Великая Россия» Столыпина — Струве.

Здесь не место излагать концепцию Столыпина — Струве и тем более доказывать ее актуальность для дня сегодняшнего. Впрочем, можно продемонстрировать несколько образцов мысли нашего выдающегося политического мыслителя:

«Для государства верховный закон его бытия гласит: всякое здоровое и сильное, то есть не только юридически “самодержавное” или “суверенное”, но и фактически самим собой держащееся государство желает быть могущественным. А быть могущественным — значит обладать непременно “внешней” мощью. Ибо из стремления государств к могуществу неизбежно вытекает то, что всякое слабое государство, если оно не ограждено противоборством интересов государств сильных, является в возможности (потенциально) и в действительности (de facto) добычей для государства сильного».

Не кажется ли вам, что эта тирада Струве коррелирует с рассуждениями В. Ю. Суркова и вслед за ним ряда отечественных политологов-государственников о «суверенной демократии»?

«Русское общество вступает теперь в период, когда общественная мысль обязана вновь усиленно производить внутреннюю работу самоуглубления и самопроверки. Нет ничего более ошибочного, чем думать, что наши надежды и упования разбиты какой-то внешней силой. Между тем в некоторых кругах склонны именно так понимать все то, что произошло, и — в качестве лекарства против зла — выдвигать т. н. “объединение всех оппозиционных сил”. Такое поверхностное понимание и такая упрощенная рецептура свидетельствуют о том, что уроки истории скользнули по поверхности и не встревожили его глубин».

Не напоминают ли нынешние попытки «Другой России» объединить на отрицательных — по большому счету противогосударственных — началах все, что можно объединить и вывести на улицу?

Для контраста стоит добавить, что Струве — последовательный, просвещенный националист, стоящий на позициях либерального консерватизма, — постоянно озабочен критикой «вправо», чтобы дистанцироваться от ультранационалистов, то есть от тех, кто ради сохранения нации (а точнее того, что они за таковую принимают) готов похоронить государство: «Возможна и необходима критика официального национализма (в нынешнем варианте — ультранационализма, воспринимающего как программу действий лозунг «Россия для русских». — А. К.) с точки зрения им же самим выдвигаемой националистической задачи». Это вообще было принципиальным положением для Струве и других «веховцев». Они считали, что ошибка либералов состояла в том, что они не защищались «слева» и считали левых радикалов скорее неразумными союзниками, чем опасными оппонентами, а ошибка консерваторов заключалась, соответственно, в том, что они не видели опасности «справа», со стороны махровых радикальных реакционеров и ультранационалистов.

Почему я считаю юбилей концепции «Великой России» своевременным? Прежде всего потому, что в цикле статей «Великая Россия» Струве писал не о той России, какую видел, а о той, какой он хотел ее видеть. Струве ставил задачу: «Только если русский народ будет охвачен духом истинной государственности и будет отстаивать ее смело в борьбе со всеми ее противниками, где бы они ни укрывались, — только тогда, на основе живых традиций прошлого и драгоценных приобретений живущих и грядущих поколений, будет создана Великая Россия». Тогда не случилось. Россия сорвалась из мировой войны в революцию. Однако мне кажется, что та Россия, которую предвидел Струве, имеет шанс быть построенной сейчас. Я убежден, что сегодня концепция Великой России — причем именно в том виде, как она предносилась внутреннему взору Столыпина и Струве, — лежит в основе трудов президента Владимира Путина, так что можно сказать, что в отдельных эпизодах мы уже строим ту самую Великую Россию. Вот поэтому и «своевременный» юбилей.

О Великой России как о замысле Струве писал в том числе в связи с именем Столыпина: «Столыпин смотрел не назад, а вперед, и то, что он в будущем прозревал — Великая Россия как правовое государство, с сильной властью, творчески дерзающей и дерзновенно творческой, — является и теперь великим государственным замыслом русского возрождения… Если мы прибавим к этому, что Столыпин не только на словах, а всем существом своей сильной и в то же время страстной натуры был настоящий русский националист, то мы завершим общую характеристику этого крупного исторического деятеля как строителя той новой России, которая во всяком случае должна быть».

И еще одно важное замечание. С учетом сегодняшней полемики о «национальном лице» России, дискуссии между этническими и имперскими националистами следует быть внимательными в восприятии имени «Великая Россия» и не путать с именем «Великороссия». Рассуждая о проблемах русского могущества, Струве специально отмечает, что его концепцию следует соотносить не с Германией Бисмарка и Мольтке, а с английской традицией. В частности, Струве указывает на переведенную по его инициативе книгу кембриджского профессора Джона Роберта Сили «Расширение Англии». Кардинальным понятием книги Сили было Greater Britain, которое, замечу, отличается от Great Britain. В переводе на русский язык отличие было отмечено как «Великая Британия» и «Великобритания». Струве указывает, что само выражение «Великая Британия» было впервые употреблено довольно поздно — в 1869 году — Чарльзом Дильком, причем именно в значении империи, в отличие от «национальной территории» (в современном значении этого слова): «Если два маленьких острова были из вежливости окрещены “Великобританией”, то Америка, Австралия, Индия должны образовать “Великую Британию”».

Можно сказать, что имя «Великая Россия» относится именно к Российской империи в том или ином ее изводе (включая нынешний), и в этом смысле принципиально отличается от «Великороссии» как обозначения в националистическом дискурсе «русской национальной территории». У русских националистов территория государства, империи (политическое пространство) не совпадала — и не совпадает — с национальной территорией, поэтому концепт «Великая Россия» был связан у Струве (и остается связанным сейчас) с империализмом (у Струве — либеральный империализм) и коррелирует сегодня с таким рядом понятий, как «русская цивилизация», «русский мир». Именно поэтому Струве уже сто лет назад наряду с геополитической (и военной) экспансией России ставил геоэкономическую и геокультурную экспансию.

В ближайшее время Центр либерально-консервативной политики «Великая Россия» с партнерами готовит круглый стол «Великая Россия — идеология Путина». Надеюсь, что на этом юбилейные мероприятия не закончатся, поскольку задача перед всеми нами стоит та же, что и сто лет назад: «Государственная мощь невозможна вне осуществления национальной идеи» (П. Струве).

Путин и икона Божией Матери «Державная»

ПРЕАМБУЛА-2019

В этой статье 2007 года я ставил задачу посмотреть на «явление Путина» не с политической, геополитической или экономической стороны, а с историософской. Сегодня я бы добавил — с религиозной, православной. Надо сказать, что в наш постмодернистский век все разъедающей иронии такого рода взгляд на власть практически пропал. В то время как раньше — и до революции, и после, хотя и с разными знаками — церковное сообщество регулярно высказывалось по поводу текущих дел и состояния власти, пытаясь углядеть следы промысла Божьего. И в данном случае неважно, что в таких оценках нет «практичности», особенно в эпоху торжества секуляризма. Ведь и времена меняются! Религии — хотя бы как основания цивилизаций — мощно вторгаются в жизнь народов по всему миру, за исключением, к сожалению, Запада. Мы очевидным образом становимся свидетелями возвращения сакральности — священного начала в нашу жизнь. Именно поэтому нам надо возрождать опыт религиозно-метафизической «критики» текущей политики и действий власти. Собственно, такого рода опыт я и попробовал предпринять в 2007 году, достаточно робкий, но все же… Пусть другие напишут лучше, я буду только рад.

Что касается высказанных в статье ожиданий насчет того, что Путин свою неизменно декларируемую позицию о сшивании русской истории и признании всех ее периодов «своими» реализует в конкретных государственных деяниях, то эти ожидания сегодня, спустя 12 лет, не ослабли, а только усилились. Просто на «сосредоточение» России понадобилось больше времени. Но мы и сегодня понимаем, что государственное здание России не достроено. Более того, государственная форма России становится все более тесной для «содержания» исторического «тела», то есть российского народа и его власти. Уверен, что нас ждут великие перемены (не путать с великими потрясениями). Какие? Об этом отдельный разговор… Я попытался начать его в статье «4 ноября: попытка манифестации», которая посвящена возможному восстановлению исторической (государственно-правовой) преемственности государства Российского через созыв Земского собора.

«Русский Проект», 9 октября 2007

На написание этой статьи меня подвигла авторская передача Никиты Сергеевича Михалкова «55». Такой личностный взгляд на призвание Путина позволяет, по моему мнению, перейти наконец на иной уровень в осмыслении «феномена Путина» — историософский. Мне это сделать тем более легко, что с Путиным я не знаком и даже рядом с ним ни разу не стоял. Так что общеизвестная харизма Путина не должна внести искажение в мои взгляды.

Итак, начну с утверждения, которое многим покажется резким, но по здравому размышлению большинство со мной, думаю, согласится. Путин оказался во главе государства Российского случайно. Действительно, он был одним из других претендентов, и ничто, казалось бы, не говорило о его преимуществах. В те времена (былинные, я надеюсь) от преемника требовался некоторый набор внешних и внутренних характеристик, которых, как казалось, у Путина-то как раз и не было. Надо было обладать поддержкой одной из мощных ФПГ. Надо было получить добро «ельцинского клана», или, как его тогда называли, «семьи». Это из внешних характеристик. А из внутренних — надо было участвовать в той круговой поруке, которой был повязан тогдашний олигархический режим. Может, я недостаточно информирован, но ни одной из указанных характеристик Путин в 1999 году не обладал. У большинства граждан государства Российского было впечатление, что Путин — личный и необъяснимый выбор Ельцина, во многом случайный и, опять же, личностный.

То есть случайность?

Но с Россией, как показывает история, такие «случайности» не «случаются». А если случаются, то они не случайны. События на таком уровне в России не совершаются, а свершаются, причем свершаются по воле Божьей, а не людской. Люди, конечно, могут приписывать себе ту или иную роль в событиях, но и они являются лишь орудием в руках Божьих, когда речь идет о России — России как духовной сущности, как Доме Богородицы.

С чего я взял, что появление Путина во главе государства Российского было не случайностью? Ведь знаков и знамений не было. Напротив, были испытания, и испытания страшные — выше, чем обычный человек может вынести. Но в этом как раз и дело. Не было знамений, но было такое неостановимое, казалось, падение страны в бездну, которое сопоставимо разве только со Смутой начала XVII века. Именно с ней. Не с разрухой времен революции и Гражданской войны, так как в то страшное время были силы (как минимум большевики), которые имели волю к власти. А в 90-е этой воли не было. Власть валялась, выпав из неуверенных рук Ельцина, и даже разбойники с большой дороги пренебрегали ею и проходили мимо, лишь иногда поднимая ее из пыли, чтобы использовать в качестве кистеня или отмычки.

Неостановимое падение в бездну, сопоставимое со Смутой начала XVII века, было и остановлено так же, как тогда. Ратными и государственными подвигами избранных русских людей и прежде всего самого Путина. Ведь то, что до революции называлось «чудом спасения Москвы» (праздновалось освобождение Москвы от польских захватчиков земским ополчением под руководством Кузьмы Минина и князя Дмитрия Пожарского), было на самом деле чудом патриотического служения русских людей. Разумеется, это служение было вдохновлено православной верой и иконой Казанской Божией Матери, но ведь ценность того подвига была не только в нем самом, то есть не только в том, чтобы, собравшись с силами, совершить почти невозможное, а в том, чтобы совершать это почти невозможное каждый день на протяжении многих лет. Подвиг был в том, что служение было длительным и упорным и увенчалось Земским Собором, восстановившим в Государстве Российском преемственность и легитимность Верховной Власти, законность и порядок.

Теперь только становится ясно, что предназначением Путина было восстановление авторитета верховной власти и доверия между этой властью и народом не на силе (как у большевиков), а на взаимоуважении. Свою связь с народом Путин неоднократно демонстрировал за время своего правления. И сейчас, накануне выборов в Государственную Думу, возглавив список «Единой России», Путин снова задает вопрос народу — принимает ли он его власть и его курс, то есть его образ будущей России? Подтверждением того, что именно восстановление авторитета верховной власти и доверия между властью и народом является предназначением Путина, является то, что возрождено празднование «чуда спасения Москвы» 4 ноября как Дня народного единства. Это очевидный знак того, что Путин понимает высокий смысл своего служения России.

Стоит еще заметить, что сегодня — едва ли не впервые за 90 лет — православные могут искренне молиться за «богохранимую страну нашу, власти и воинство ее». Ведь в советские времена, стоя на молитве, верующие в глубине души понимали, что «Послание Соловецких епископов» было правильным. При Ельцине и окружающих его «подсвечниках» в молитве этой тоже было некоторое лукавство. Сейчас — нет. Во-первых, потому что Путин очевидно верующий человек, а во-вторых — потому что в его лице верховная власть стала достойна молитвы за нее.

Теперь зададимся вопросом: а что творилось с верховной властью в России после того, как в феврале 1917-го была прервана многовековая преемственность этой власти? С точки зрения исторической и строго юридической власть была захвачена узурпаторами (Временное правительство), а потом отнята у них разбойниками (большевиками). Так и жили мы весь XX век под властью, «ничем не ограниченной, никакими абсолютно законами не стесненной, непосредственно на насилие опирающейся» (по Ленину). После падения коммунистического режима при помощи всенародного голосования были избраны легитимные органы власти и управления, но сама верховная власть — как явление плана не конкретно-исторического только, но и духовного — пребывала в забвении. По той простой причине, что разорванная историческая ткань не срастается сама собой. Ошибки, совершенные предками, надо исправлять для того, чтобы вся русская история воспринималась нами как наша история, а не только с 1917 года. Но это другой разговор.

Я хочу напомнить, что едва ли не одновременно с отречением (вынужденным, но и неправомерным) от престола императора Всероссийского Николая II за себя и за наследника в селе Коломенском явилась общеизвестная теперь, а в советские времена находившаяся под спудом икона Божьей Матери «Державная». Эта икона не похожа ни на один другой образ Богоматери. На нем она изображена восседающей на царском престоле в красной порфире, с венцом на голове, со скипетром и державой в руках, то есть с атрибутами царской власти. Уже тогда и народ православный, и большевики, которые репрессировали всех, у кого находили список с «Державной» иконы, понимали, что в момент, когда прервалась многовековая преемственность власти в Доме Богородицы (как не без основания называют Россию), Царица Небесная приняла на себя тяжкое бремя верховной власти в России, в своем Доме.

И сегодня православные верующие считают, что верховную власть в России держит Божия Матерь до тех пор, пока не установятся в государстве Российском закон и порядок и не будет восстановлено историческое преемство, прерванное в 1917-м. А вот к этому есть и знамения, и знаки. Начать с того подвига, который один прославил бы имя Путина в истории России, — с воссоединения двух ветвей Русской православной церкви. Думаю, вряд ли кто сомневается в том, что именно он был локомотивом этого процесса. И это один знак к возрождению исторической российской государственности. Другой знак — поездка иконы Божией Матери «Державной» по странам русского рассеяния. Накануне очередного празднования Дня народного единства и выборов (которые, по справедливому утверждению многих политиков, станут плебисцитом Путина и выражением ему доверия в деле строительства будущей России) делегация Московского Патриархата объезжает с нашей иконой те страны, в которых живут части разделенного русского народа. Это ли не знак?

А вот и знамение. Едва ли не в то же время под Екатеринбургом обнаруживают останки тех членов царской семьи, которых не досчитались в предыдущем захоронении. В том числе останки наследника царевича Алексея, от имени которого его отец отрекся от престола, разорвав русскую историю на две части.

Мне кажется, что эти знамения и знаки должны быть увенчаны торжественным молебном перед иконой Божией Матери «Державная» в Казанском соборе на Красной площади. И участвовать в этом молебне должен верховный правитель России Владимир Путин. Этим будет закрыт период сосредоточения России и начнется новый период — возрождения былой мощи и славы. После этого молебна русский народ должен проникнуться особой ответственностью перед прошлым и перед будущим и — в единстве со своей властью — начать строить будущую Россию, согласную с собой внутри и преисполненную достоинства снаружи.

После этих символических шагов Владимир Путин, получив всенародную поддержку 2 декабря — а президент ее получит! — может выйти к народу с предложением изменить настоящий образ России. То есть сделать следующий шаг и инициировать исправление тех ошибок, которые в помрачении духовном совершили наши предки сто лет назад, и тех, которые понатворили мы сами в 90-е, наспех демонтируя страну. И в результате утвердить государство Российское на исторических основаниях и призвать общество к совместному строительству будущего.

Я думаю, что Путин — именно тот, кто, восстановив верховную власть в России, призван восстановить правопреемство государства Российского и тем самым совершить еще больший подвиг.

4 Ноября: попытка манифестации

«Русский Журнал», Russ.Ru, 10 октября 2007

В предвыборную осень День народного единства, который мы «как бы празднуем» 4 ноября, ожидается с особой тревогой. Почему «как бы празднуем»? Да потому, что государство при учреждении этого праздника допустило системную ошибку. Воодушевленная стремлением прекратить традицию празднования разбойного переворота в октябре 17-го, нынешняя власть, с ее оздоровляющим «консервативным курсом» и ориентацией на традиционные ценности, предложила русскому народу другой праздник, который до революции чествовался как «чудо спасения Москвы». Казалось бы, куда лучше? Однако системная ошибка заключалась в том, что, учредив праздник, государство не предложило народу ни по-настоящему понятного содержания, ни формы празднования. Дополнительную сумятицу внес Его Святейшество Алексий II, который (разумеется, из лучших побуждений, удрученный нравственной разрухой в стране) предложил праздновать День народного единства как «день добрых дел». А добрые дела — за исключением разве что субботников — являются предприятием приватным.

В результате два года назад А. Дугин со своими евразийцами и со своей двоящейся идеологией попробовал провести 4 ноября «Правый марш» — в полном соответствии, казалось бы, с «консервативным курсом» власти. Однако очередное детище Дугина ждала та же судьба, что и им созданную национал-большевистскую партию, — перехват. Как Лимонов перехватил у Дугина НБП и праздник «День русской нации», так и два года назад «Правый марш» начали евразийцы, а закончили ДПНИ, «Русский порядок», «Славянский союз» и прочие ультранаци, превратив идеологически правильный «Правый марш» в так называемый «Русский марш».

В прошлом году мы уже получили «Русский марш» по полной программе. Праздник прошел под звуки сирен на фоне омоновцев. Более того, ДПНИ впервые опробовало в тот день в столице как системную провокацию, так и шантаж власти с угрозой жертв (собрание на станции метро «Комсомольская»). Год назад вместо праздника прошел бенефис ДПНИ и тех политиков, которые уже тогда сделали ставку на внесистемную ультранационалистическую оппозицию. Предпродажная подготовка ДПНИ прошла более чем успешно, и сегодня, накануне очередного Дня народного единства, мы видим, что лидеры ДПНИ и их политические покровители (или уже заложники?) не только начали подготовку к 4 ноября и очередному «Русскому маршу», но и смело вписали его в предвыборный цикл. Чего, собственно, и следовало ожидать. А те политики, которые год назад сделали ставку на «уличных бойцов» и мобилизационный потенциал ДПНИ, сегодня готовятся шантажировать власть с прицелом на выборы.

Так что вопрос, что делать с праздником 4 ноября, вновь стоит перед нами в полный рост. Задумываются об этом и охранительные, лояльные по отношению к государству Российскому молодежные общественные организации. В частности, подмосковное молодежное движение «Местные», которое не только является принципиальным оппонентом ДПНИ и ему подобных, но и продемонстрировало способность проводить грандиозные мероприятия, такие как 50-тысячный марш через весь центр Москвы 12 июня прошлого года — в День рождения России.

Итак, как можно День народного единства сделать праздником, а не полицейской спецоперацией, вызванной предчувствием погромов? На мой взгляд, прежде всего, необходимо определить содержательную сторону праздника, а уж потом принимать решение о формах празднования. Для этого надо ответить на главный вопрос: что мы празднуем? На первый взгляд мы празднуем изгнание из Москвы вторым земским ополчением польских оккупантов. Однако такая концепция праздника представляется мне слишком узкой, неспособной затронуть глубинные чувства и воодушевить русский народ, без чего праздник останется формальным. Ближе к истине трактовка, в соответствии с которой мы празднуем конец Смуты, так как, говоря о Смуте начала XVII века, мы подразумеваем и Смуту недавних 90-х и радуемся тому, что при Путине эту последнюю по времени Смуту смогли остановить. Однако здесь возникает следующий вопрос: можно ли праздновать окончание Смуты? Вряд ли. По окончании Смуты, как правило, «считать мы начинаем раны, товарищей считать». Невеселый это праздник, так как Смута — не война с внешним врагом. Она — внутри народа, в его душе, и победителей здесь нет. Не бывает после Смуты дня победы. Тут скорее речь надо вести о покаянии.

Вот отсюда и надо делать следующий шаг. Если окончание Смуты праздновать неуместно, то более чем уместно праздновать то, что начинается после Смуты, — возрождение, восстановление страны. Вот тот факт, что после самых страшных поражений, будь то от внешнего врага или от внутренних нестроений, русский народ восстает из пепла и возрождает Великую Россию, — это повод для всенародного празднования с салютом. И ведь 300 лет назад, по окончании Смуты и после того, как враг был изгнан из Москвы, чем занялись земцы? Наведением порядка в Кремле, который разграбили и загадили засевшие там поляки, и рассуждением о том, как жить дальше. Ведь земля Русская была в запустении, единое управление фактически отсутствовало, по дорогам шлялись банды грабителей (торжествовало право силы, а не сила права), на границах — да и в самих пределах России — сидели иностранные стервятники (не только поляки, но и шведы), ждущие нашей слабости, чтобы наброситься на ослабевшую в Смуте Россию и поживиться на пепелище, поделив между собой благодатные земли.

И предводители земского ополчения — Кузьма Минин и князь Дмитрий Пожарский — для рассуждения о будущем и для восстановления на Русской земле закона и порядка созвали выборных от всех земель русских на Земский (от слова «земля», напомню) собор, предельно демократичный для тех времен, кстати, по любым европейским меркам. В чем было высшее предназначение этого великого Земского собора? В том, чтобы восстановить правопреемство верховной власти в России. Ведь в череде верховных правителей после Бориса Годунова со всеми этими Лжедмитриями и Василиями Шуйскими с семибоярщинами была разорвана единая ткань складывающегося веками национального правопорядка. Было разорвано правопреемство верховной власти и на ней базирующегося государственного единства. И земские люди того времени понимали, что всем миром, то есть собрав выборных от всей земли Русской, можно «сшить» эту ткань национального правопорядка и восстановить правопреемство верховной власти и вместе с ней государства. В начале XVII века лучшие русские люди поняли и оценили глубочайший смысл народоправства (собственно демократии), а именно то, что народ является высшим сувереном и может исправить, казалось бы, неисправимое.

В результате на Земском соборе, последовавшем за освобождением Москвы, было восстановлено царство, выбрана новая династия (Романовы) и, главное, был перекинут мостик к исторической России — к тем временам, когда национальный правопорядок складывался без разрывов. Россия «вернулась к себе», вернулась в свою собственную историческую колею и занялась строительством будущего. Вот что надо праздновать! Восстановление исторической преемственности и признание себя законным (de jure) наследником своих предков и их истории. Все вместе это называется возрождением России.

Это и есть — конспективно — концепция празднования Дня народного единства. Но это только первая часть, так как праздновать нам, конечно, можно, но и сделать для этого надо многое. Как минимум мы должны задаться вопросом, а имеем ли мы моральное право праздновать возрождение России, восстановление тогда, в XVII веке, исторической и правовой преемственности? Сами-то мы являемся правопреемниками своей истории и Минина с Пожарским в том числе? И тут уж никак нельзя обойти тот срыв, который случился в нашей стране в 17-м, но уж не веке, а году — 90 лет назад.

Не вдаваясь в подробности, можно сказать, что с точки зрения строго правовой в 1917 году становление русского национального правопорядка было остановлено. И остановлено оно было не в октябре, когда произошел просто-напросто государственный переворот и к власти пришла стоящая по ту сторону складывавшегося на протяжении тысячелетия национального правопорядка «ничем не ограниченная, никакими абсолютно законами не стесненная, непосредственно на насилие опирающаяся власть» большевиков (В. Ленин). Более того, уже Временное правительство было узурпатором. По той простой причине, что 2 марта 1917 года император Николай II не имел никакого права (в соответствии с Основными законами от 1906 года) отрекаться от престола даже за себя и уж никакого абсолютно права — отрекаться за сына и наследника царевича Алексея. Причем мне почему-то кажется, что император — человек сугубо образованный — знал, что делает, и понимал, что он обрушает правовую систему и разрывает связь времен. Возможно, он надеялся на то, что настанет время, народ русский образумится, придет в себя и восстановит историческую и правовую преемственность.

После трагического жеста императора Николая II все остальные действия на территории Российской империи совершались уже в квазиправовом пространстве. Брат Николая, Михаил, даже сам не имел права занимать престол, а уж тем более передавать верховную власть непонятно откуда взявшемуся Временному правительству и право решать судьбу империи непонятно на основании каких законов созванному Учредительному собранию. Про большевиков я уже все сказал, так что можно перейти ко дню сегодняшнему.

«Консервативный курс» Путина ассоциируется, помимо всего прочего, с декларациями о том, что ВСЯ история России является нашей историей и всю ее мы должны принять как свою, со всеми ее победами и трагедиями. Однако, исходя из вышесказанного, так ли это? Ведь нынешнее наше государство — Российская Федерация — объявило себя правопреемницей СССР, то есть именно того государства, которое по большому — государственно-правовому — счету и государством-то назвать нельзя. Ленина я уже цитировал, но самое печальное заключается в том, что в последней Конституции СССР (1977 год) черным по белому записано: «Великая Октябрьская социалистическая революция, совершенная рабочими и крестьянами России под руководством Коммунистической партии во главе с В. И. Лениным, свергла власть капиталистов и помещиков, разбила оковы угнетения, установила диктатуру пролетариата и создала Советское государство — государство нового типа». Стоит подчеркнуть — государство в октябре 17-го было создано заново, а не воссоздано или реформировано. Тем самым вся предыдущая история была признана другой историей. Но мы-то чем лучше? Признав себя правопреемниками этого «государства нового типа», мы признали тем самым, что наша история начинается в октябре 1917 года, а предыдущая история — вместе с Мининым и Пожарским, чей подвиг мы собираемся праздновать 4 ноября, и всеми остальными героями, гениями и злодеями — не наша. История наших предков — это да, но с правовой точки зрения — не наша.

Что делать? Посыпать голову пеплом? Отнюдь. Надо просто сделать то же, что сделали в свое время наши предки, возглавляемые Кузьмой Мининым и князем Дмитрием Пожарским: созвать Всероссийский Земский собор и решением выборных от всей земли Русской (вариант — от всего русского народа, в том числе в рассеянии) восстановить правопреемство верховной власти, национальный правопорядок и, в конце концов, связь времен. Для того чтобы начать подготовку этого Земского собора, у нас есть законным образом (всенародно) избранные власти, которые могут принять все необходимые законы и другие решения. О том, как это сделать, — отдельный разговор, но это именно та идея, которая может быть предложена нашему народу 4 ноября, в День народного единства, когда мы будем праздновать «чудо спасения Москвы».

И — немаловажная деталь! — для подготовки столь грандиозного деяния необходимы время и, главное, люди. Поэтому следовало бы собрать предсоборное совещание, в задачу которого вошли бы разработка выборного механизма и собственно подготовка Земского собора. И возглавить это предсоборное совещание должен самый авторитетный человек в России — Владимир Путин.

P. S. Не иначе как по воле Божией сейчас по всем местам на земле, где живут русские люди, едет вместе с делегацией Московского Патриархата «Державная» икона Божией Матери, которая явила себя русскому православному народу 2/17 марта 1917 года, в день отречения Николая II — последнего законного верховного правителя России. Недаром на этой иконе Богоматерь держит в руках скипетр и державу — знаки верховной власти. По преданию, до того как в России будет восстановлено правопреемство верховной власти и, следовательно, государства, эту власть взяла на себя Царица Небесная. К 4 ноября эта чудотворная икона вернется на свое место в Коломенском, объехав весь рассеянный по миру бурями XX века русский народ, и может стать одним из символов праздника.

P. P. S. К таким же «совпадениям» можно отнести тот факт, что именно сейчас обнаружены недостающие останки царской семьи, в том числе наследника царевича Алексея. Торжества в Петропавловском соборе при захоронении останков тоже могут стать символическими.

Настало время идеологий

PolitOnline.ru, 3 марта 2009

Прошедшие региональные и муниципальные выборы вызывают у меня чувство настороженности и тревоги. Для того чтобы их адекватно оценить, нужно смотреть не с позиции предыдущих выборов (здесь очевиден прогресс «Единой России»), а с позиции грядущих выборов. Как минимум осенних 2009 года. Смену точки отсчета нам диктует кризис, который, даже если не будет углубляться, тем не менее окажет нарастающее влияние на электоральные настроения просто в силу того, что недовольство существующим положением дел может перерасти в тенденцию.

Пока же действует другая — противоположная — тенденция, сложившаяся за несколько последних лет. Успех «Единой России» показал прочность созданной В. В. Путиным и продолженной Д. А. Медведевым общественно-политической системы. Это во-первых. Во-вторых, период относительного экономического процветания последних лет не сменился по-настоящему падением жизненного уровня избирателей. При этом надо помнить, что рейтинг доверия первых лиц страны сохраняется на очень высоком уровне. Все эти условия предопределили результаты прошедших выборов.

Однако уже осенью ситуация может кардинальным образом измениться. В условиях длящегося кризиса поменяется сама сущность российской демократии. Политтехнологии, замкнутые на большие деньги, перестанут быть палочкой-выручалочкой для богатых партий. Мне уже приходилось говорить о том, что эпоха технологизма в России подходит к концу. В период кризиса начнется новый этап — возрождения идеологий. Прежде всего будет формироваться левая идеология, причем новая левая идеология XXI века. И на этом фоне партия власти, позиционирующая себя как партия правая, консервативная, должна предложить стране свою идеологию. Не набор идей, основанных на смутном чувстве и желании сохранить статус-кво, а выраженную, развернутую идеологию, которая должна не только отвечать на текущие вопросы, но и, отвечая на вопросы вечные, задавать то настроение, которое потом конвертируется в электоральные предпочтения.

Борьба идеологий — вот что ожидает нас в ближайшем будущем. И «Единая Россия» — партия власти, возглавляемая национальным лидером, — не имеет права опоздать к началу этой борьбы.

Что касается муниципальных выборов, то они приобретают все более прагматический характер. Избиратели (наконец-то!) начинают понимать, что местная власть — это та власть, от которой зависят их быт и каждодневное существование.

Такое изменение отношения избирателей к муниципальным выборам показывает прогресс демократического строительства в России, так как именно на этом уровне «живет демократия». Похоже, что избиратель оценил значимость властей регионального и местного уровня. Если эта тенденция сохранится, то демократическая система в России станет более устойчивой.

И напоследок: что надо сделать партии «Единая Россия» для того, чтобы выиграть муниципальные выборы осенью 2009 года? Во-первых, как уже сказано, заняться идеологическим обоснованием своего существования и вообще сделать партию философски обоснованной. Во-вторых, прислушаться к совету В. Ю. Суркова и поменять представление о политике, сконцентрированное в формуле «проблема — деньги». Надо начать заниматься политикой без денег. А для того, чтобы это сделать, партия должна начать реальную каждодневную работу с институтами гражданского общества, которые — напомню — являются объединениями граждан. Работу с объединениями граждан нельзя заменить статусными тусовками в дорогих московских залах, куда собираются те представители общественности, которые давно уже занесены в «списки» и которые зачастую никого не представляют.

Кризис ведет нас всех к тому, что заканчивается период имитации политики. Общими усилиями мы должны начать заниматься реальной политикой, в которой граждане России и их объединения являются не зрителями, а соучастниками.

Контрреволюция как задача и метод

Кремль. Org, 16 марта 2009

Экономический кризис ставит на повестку дня забытые, казалось бы, вопросы. В числе прочих на повестку дня власти должен быть поставлен вопрос о революции, в которую может вылиться социальный протест, и, соответственно, о контрреволюции. Почему стоит вновь вернуться к вопросу о революционной ситуации? Потому что экономический кризис, хотим мы этого или нет, провоцирует социальную напряженность и делает многие наши застарелые проблемы (например, коррупцию, но не только) гораздо более взрывоопасными, чем раньше, во времена относительного экономического процветания. Повышение градуса социальной напряженности воспринимается новоявленными революционерами как шанс, и они не преминут им воспользоваться. И власть в этих условиях должна осознанно встать на путь контрреволюции.

При этом надо помнить, что контрреволюция — это не революция наоборот, не революционный ответ революционерам. Революции начинаются и заканчиваются в головах, а не на площадях или полях сражений. Поэтому контрреволюция — это изживание в общественном сознании революционных (разрушительных, основанных на захватническом инстинкте) идей и настроений, и потому она изначально связана с идеями права и правосознания. В этом смысле контрреволюция в России попробовала свои силы только однажды на протяжении последних более чем ста лет. Подлинно контрреволюционным было столыпинское правительство России после революции 1905 года, и тогда оно добилось успеха (нивелированного, к сожалению, Первой мировой войной). С тех пор мы беспрерывно существовали в революционном режиме. Революция 1917 года, разрушив историческую Россию, не прекращалась вплоть до 1990-х (притом что в позднесоветские времена мы делали вид, что живем нормальной жизнью), когда она перешла в новую революцию. Предел революционной инерции был положен уже в 2000-е, когда В. Путин — подлинный контрреволюционер — поставил задачу вывести Россию из революционного пике. И главным достижением на этом пути стала социальная стабильность. И именно она является главным «врагом» для новоявленных «революционеров».

Нынешнее положение — на фоне нарастающих негативных последствий кризиса — лишний раз нам напоминает, что революционизирование масс не всегда является следствием злого умысла антигосударственных элементов, но без их участия революционизированные массы остаются в зоне ведения государства, и эти революционные настроения вследствие умных и аккуратных действий власти могут быть сведены на нет. То есть состояние социальной стабильности может быть сохранено и при необходимости даже восстановлено. В данном случае главным ресурсом власти является время, и именно за этот ресурс ведут борьбу новоявленные «революционеры». Задача власти — успеть нейтрализовать революционные настроения и исправить положение дел. Задача «революционеров» — не дать власти времени для превентивной или созидательной работы и разорвать социальную ткань, вызвав на поверхность демонов революции и спровоцировав бунт.

Именно поэтому противодействие новоявленным революционерам необходимо оказывать на каждом фрагменте пространства (здесь — сугубая ответственность местных властей) и в каждом фрагменте времени (здесь — сугубая ответственность спецслужб). Задача власти — не дать появиться у «революционеров» чувству близкой победы. Они должны пребывать в постоянной депрессии, основанием для которой должны стать, с одной стороны, дерзновенное творчество власти и ее успехи в деле преодоления негативных обстоятельств, а с другой — неудачи «революционеров» на каждом шагу, которые должна обеспечить власть.

Само по себе социальное напряжение не является основанием для революционного взрыва. Таким основанием является зарождение (и последующее доминирование при попустительстве власти) захватнического инстинкта, когда нормы права попраны и правосознание окончательно разрушается. На этом фоне задача «революционеров» — не только вывести народ на улицы (тот и сам может выйти), но еще и вывести его — народ — за рамки закона, чтобы не было пути назад. Задача «революционеров», таким образом, заключается в том, чтобы заставить (путем провокации, как правило) обывателя в данном конкретном месте и в данный момент времени пройти точку невозврата.

В этом случае возрастает, между прочим, ответственность системных партий. Партии, действуя в своей собственной логике, могут стать по недомыслию катализатором социального взрыва. Стремясь получить голос избирателя и идя у него на поводу, эти партии (особенно левого толка) могут попасть в резонанс с народной протестной волной и тем самым выпустить джина революции из бутылки. Проблема в том, что вернуть этого джина в бутылку сами партии не смогут, и власть вынуждена будет идти на суровые меры для восстановления социальной стабильности. В некоторых случаях системные партии могут быть даже опаснее, чем революционные маргиналы, так как их катализирующая роль будет неожиданной.

Какой инструментарий необходим власти, чтобы не допустить развития ситуации в стране до революционного градуса? Во-первых, необходимо развернутое идеологическое обоснование режима. Во-вторых, необходимо в ежедневном режиме отслеживать и пресекать деятельность антигосударственных элементов. В-третьих, необходимо быть последовательным как в репрессиях, так и в созидании. Метания власти воспринимаются как ее слабость. И наконец, в-четвертых, необходимо творчески и дерзновенно работать не только (и даже не столько) над преодолением последствий кризиса, но и над строительством новой России и восстановлением ее старой мощи.

Революционным настроениям надо противопоставить патриотический призыв к общей — власти и общества — ответственности за будущее страны.

Идеология партии Путина

ПРЕАМБУЛА-2019, или Десять лет спустя

Россия Путина — загадка, тайна, лабиринт. Одна из основных ее характеристик — недоговоренность. Все на полутонах, на намеках. Это касается прежде всего политических целей и задач, как внешних, так и внутренних. Они не формулируются на вербальном (концептуальном) уровне, а скорее демонстрируются на уровне политических жестов или в лучшем случае образов. Речь, конечно, не о текущей повестке, а о сверхзадачах, сверхцелях. Поэтому любая попытка написать текст, будь то о стратегии Путина или его идеологии, неизбежно превращается — на страх и риск автора — в «опыт дешифровки» (как называется одна моя статья в этом сборнике) или опыт реконструкции. И при этом я готов утверждать, что эта недоговоренность — не недостаток или недоработка Путина и его соратников, а осознанная и обоснованная позиция.

Все мы понимаем, что у Путина есть какой-то образ будущего, который определяет как положение (миссию) России в мире, так и принципы (пере)устройства самой России. Но этот образ не определен доктринально, не прописан ни в одном документе и не зафиксирован ни в одной публичной речи Путина. На все вопросы о том, каким он видит место России в будущем мироустройстве, Путин либо отделывается общими словами, либо переходит на уровень сиюминутной конкретики, то есть текущей повестки, но не отвечает прямо на вопрос. Мы всего лишь «чувствуем» и даже «понимаем», что этот образ будущего у него есть. Более того, берусь утверждать, что именно этот, пусть и непредъявленный воочию образ будущего является основой для того невероятного союза Путина и молчаливого «путинского большинства» (заметьте, тоже молчаливого, то есть недоговаривающего), который в свою очередь является причиной его постоянно высокого рейтинга и который вызывает неизменное удивление и зависть у наших западных «партнеров».

Такой отказ от формулирования стратегических целей и самой стратегии понятен. Это позиция, продиктованная политическими обстоятельствами. Сегодня для всех ответственных и честных перед самими собой наблюдателей очевидно, что Россия — на войне. К счастью, это еще не «горячая» война, хотя, похоже, уже и не «прохладная», а самая что ни на есть «холодная». Так вот, в условиях войны открытое формулирование стратегии — прямой путь к поражению, так как в этом случае мы сами отдаем в руки противника не только оружие, но и инициативу, что в определенных обстоятельствах еще хуже. Как в ситуации с Украиной, а на самом деле и с Сирией и Ближним Востоком в целом. Об этом в моем очерке «Между Римом и Византией» в данном сборнике.

Хорошо, скажете вы, а идеология здесь причем? Почему ее нельзя открыто декларировать? Тут дело обстоит сложнее. Начнем с того, что в статье «Россия на рубеже тысячелетий», опубликованной 30 декабря 1999 года, на которую я уже неоднократно ссылался, Путин указывает на главную внутреннюю опасность для России. И это не экономическая разруха конца 90-х и даже не война с террористами, а расколотость нашего общества, идейная расколотость. В этом случае принятие артикулированной, доктринально оформленной в одном или нескольких документах идеологии, которая декларируется как официальная и подкрепляется всей мощью государственного аппарата, двадцать лет назад могло спровоцировать перетекание расколотости общества в гражданскую войну. И это на фоне того, что у старших поколений и так до сих пор идет латентная гражданская война между «красными» и «белыми», пусть и — слава Богу! — в головах.

Именно поэтому Путин всегда публично (и искренно) отказывался от «государственной идеологии». Но это не значит, что у него нет идеологии, которую, более того, разделяет с ним то самое «молчаливое большинство». Просто эта идеология не «государственная», а «доминирующая», которой придерживается подавляющее большинство граждан России и их лидер.

Собственно, об этой доминирующей идеологии я и рассказывал в лекциях летом 2009 года. В основном это были площадки, организованные «Молодой гвардией Единой России» (ее лидером тогда был Александр Борисов, в будущем сенатор, человек очень вдумчивый и интересующийся смыслами больше, чем отчетами). Вообще надо сказать, что в «Молодой гвардии» интересовались вопросами идеологии больше, чем в самой «Единой России» (Андрей Турчак, Иван Демидов, Роман Романов). Сейчас эта команда отцов-основателей МГЕР пришла к руководству самой «Единой Россией», и хочется надеяться, что работа по идеологическому самоопределению будет продолжена. Потому что по сравнению с тем периодом, когда я читал лекции и писал статьи об идеологии, ситуация практически не изменилась. Вот прошло три года — и Путин в 2012-м снова уговаривает партию быть идеологической: «“Единая Россия” должна быть центристской, консервативной силой в стране». Прошло еще четыре года — и «Единая Россия» сначала решает отказаться от «идеологических крыльев» (либерального, консервативного и социал-демократического), а потом принимает уникальное решение: мы эти платформы оставим, но собираться они не будут.

Можно сказать, что партия так и осталась «административной скрепой» с опорой на путинское молчаливое большинство. Но если «Единая Россия» претендует на то, что она является голосом путинского молчаливого большинства и выразителем его идеологии, то надо соответствовать. В противном случае, этим голосом может стать другая сила. И к этому есть все предпосылки, так как сегодня на фоне общемирового кризиса «либеральной диктатуры» из троичной формулы — социал-демократия, либерализм, консерватизм — может остаться только одна пара членов, уравновешивающих и восполняющих друг друга в ориентированном на срединный (центристский) паттерн системе. И тогда нас ждет уже не либерально-консервативный, а лево-консервативный синтез.

Так что у «партии Путина», как бы она ни называлась, еще все впереди. И мои тексты, даже десятилетней давности, продолжают, как мне кажется, оставаться актуальными, ведь они прежде всего об идеологии Владимира Путина, а не партии «Единая Россия».

Конспект лекций, прочитанных Александром Юрьевичем Казаковым на молодежных форумах летом-осенью 2009 года:

Байкал-2020 («Молодая гвардия “Единой России”»);

Селигер-2009 (Министерство спорта, туризма и молодежной политики);

Липецк-2009 («Молодая гвардия “Единой России”»);

Волгоград-2009 (Комитет Госдумы по делам молодежи);

Сахалин-2009 (Комитет Госдумы по делам молодежи).

Содержание

1. Отказ от теории

2. Необходимость самоопределения

3. Необходимость общественного идеала

4. Требование идеологии

5. Идеология — метатекст

6. Идеология «Единой России» — идеология Путина

7. Путин — идейный президент

8. Патриотизм

9. Державность

10. Государственничество

11. Президент-консерватор

12. Сумма идеологий

13. Реактивная природа идеологий

14. Разрушение политического пространства

15. Предпосылки гражданской войны

16. Политический центризм

17. Эволюция идеологии «Единой России»

18. Манифест «Путь национального успеха»

19. Экспроприация идейно-политического спектра

20. «Крылья»

21. Патернализм как реальность и проблема

22. Консерваторы либеральные

23. Консерваторы социальные

24. По ту сторону «правого» и «левого»

25. «Суверенная демократия»

26. Миссия

27. Либеральный консерватизм

28. Порядок и свобода

29. Традиции и инновации

30. Традиции и традиции

31. Контрреволюция

32. Преемственность

33. Послесловие. Инновационный прорыв

…без идеалов никогда не может получиться никакой хорошей действительности. Даже можно сказать положительно, что ничего не будет, кроме еще пущей мерзости.

Ф. М. Достоевский[82]

В стране, в такой мере отравленной социализмом, как Россия, отстаивать либерализм нужно именно в сочетании с консерватизмом.

П. Б. Струве[83]

Государство есть «организм», который во имя культуры подчиняет народную жизнь началу дисциплины, основному условию государственной мощи.

П. Б. Струве[84]

Название моей лекции многим до сих пор кажется странным[85]. По той простой причине, что в головах у нас засели постоянно звучащие обвинения в адрес партии «Единая Россия» в том, что у нее нет идеологии. И самое интересное заключается в том, что зачастую мы сами молчаливо соглашаемся с этим обвинением. Так вот, я готов утверждать, что это обвинение необоснованное, а согласие с ним сторонников «Единой России» в основе своей имеет либо нежелание формулировать идеологию, либо элементарную лень. Про лень, то есть про нежелание работать с текстами, как-то и говорить нечего — это поражение. Что касается нежелания признать «Единую Россию» партией с собственной идеологией, то единороссы, которые иногда соглашаются с тем, что у их партии нет идеологии, вынуждены при этом, понятное дело, оправдываться. Каким образом? Одни оправдываются тем, что, мол, «Единая Россия» — партия консервативная, а консерватизм всегда сопротивляется рефлексии и теоретической работе (пусть все идет так, как идет, надо дело делать, а не теории выдумывать и т. п.). Другие говорят, что партия «Единая Россия» — общенациональная. А если так, то четкое идеологическое самоопределение скорее повредит общенациональному делу, чем поможет, поскольку может стать инструментом разделения, а не объединения. Третьи вообще удовлетворяются тем, что «Единая Россия» является административной скрепой страны, и поэтому для них формулирование партийной идеологии не первостепенная задача.

На первый взгляд приведенные позиции единороссов обоснованы, но только на первый взгляд.

1. Отказ от теории

Следует сказать со всей определенностью, что нежелание теоретизировать и формулировать идеологию для консерватора — это прошлый век. С тех пор много воды утекло, и консерватизм стал такой же детально проработанной интегральной метаидеологией, как и упредивший его исторически либерализм. Причин тому несколько. Приведу мнение известного исследователя консервативной идеологии Р. А. Гальцевой, которая указывает, что в затушевывании мировоззренческой стороны консерватизма «играет роль его собственная, вытекающая из корреляции с жизнью “приземленность”, его неприязнь к теоретическим конструкциям; он, так сказать, “не удостаивает быть умным”». «Жизнь подскажет» — вот главный интеллектуальный ориентир консервативной стратегии, не требующий вроде бы никаких дополнительных обоснований. Поэтому партия, которую составляют консерваторы, естественнее чувствует себя в роли партии не протеста, а власти… «Что такое консерватизм? — риторически вопрошает один из его немецких приверженцев Голо Манн. — Этого знать нельзя и незачем». Он не просто предостерегает от «губительности» Totaltheorie, но и призывает вообще сторониться «ученых выдумок» и всяких «измов», предпочитая им совет Бисмарка-политика полагаться «на опыт и ничего, кроме опыта».

Другой современный консерватор и соотечественник Голо Манна в унисон ему утверждает: «То, что сегодня именуется консерватизмом, не может быть выведено из понятия <…> а решается злобой дня»[86]. Ничего не напоминает? Реальные дела, строительные инициативы, ответы на текущие вызовы исходя из прагматизма и здравого смысла и прочие определения из этого ряда. Например: «Наша идеология порождена не кабинетной игрой ума, а реальными потребностями страны и народа», «Наша идеология — плод практического опыта и здравого смысла».

Однако XX век с его революциями и торжеством прогрессистского паттерна («рационалистического утопизма» по И. Кристолу, или «ереси утопизма»[87] по С. Л. Франку — за полвека до Кристола) поставил консерваторов в новую для них ситуацию. «Консерватизм, — утверждает та же Гальцева, — не только вставал перед необходимостью все больше заниматься самосознанием, превращаясь, так сказать, из искусства в науку, но и менял — перед меняющимся ликом мира — свой собственный лик»[88]. Известный немецкий неоконсерватор Герд-Клаус Кальтенбруннер в 1975 году говорил об этом так: «Консерватору и теперь нужна, и в будущем понадобится обоснованная теория, иначе говоря — именно то, от чего он до сих пор часто и не без гордости уклонялся»[89]. Это как раз та ситуация, в которой оказались российский консерватизм и те политические партии («Единая Россия» прежде всего), которые позиционируют себя в политическом пространстве как консервативные. Нарастание революционных, радикальных и экстремистских тенденций вызвало серию ответных реакций охранительного порядка, и именно из этих реакций складывалась палитра европейского консерватизма в прошлом веке. В веке нынешнем к общему течению, при сохранении национального своеобразия, подключились российские консерваторы, перед которыми сегодня стоит задача формулирования своей политической философии. К тому же к указанным вызовам добавились более глубинные. Это вызовы нигилизма, нравственного релятивизма и т. д.

2. Необходимость самоопределения

Опровержение второго аргумента связано с опровержением первого. Общенациональный консенсус, основанный на необходимости сохранения страны, выработал свой ресурс, общенародный заказ на стабильность выполнен — и теперь во время кризиса (а кризис — время идеологий, причем именно борьбы идеологий) партия власти должна внятно сформулировать свой общественный идеал.

Я согласен с выводами Г. О. Павловского, который сказал недавно: «Путин как политическая личность обязан считаться с повесткой. Дело не только в том, что кризисная ситуация не осталась без последствий для всей правящей верхушки, включая тандем. Но и выход из кризиса имеет свои условия. Например, есть путинское большинство[90]. Но если путинское большинство заподозрит, что в 2012 году его ждет пролонгация status quo, оно взбунтуется и прекратит существовать в нынешнем качестве. Более того, если оно в 2010 году почувствует себя запертым надолго в нынешней все более опасной ситуации — оно тоже активизируется неизвестным образом… Его не может удовлетворять перспектива безопасности, непредсказуемо переходящей в опасность. То опасность новой войны на Кавказе, то мирового кризиса. До поры людей удовлетворяла сама стилистика постоянства, даже застоя. Я бы даже сказал, что застой шел не сверху, а снизу. Был спрос на застой, конечно, не вечный, а временный. Но сейчас, во-первых, нет никакого застоя, а во-вторых, ни стабильности, ни динамики тоже нет. Руки то спутаны, то распутаны неожиданным образом. Медведев прав, это тупик».

Кризис задал людям новую стилистику, и эта стилистика в свою очередь требует политического ответа. Кризис, как мне неоднократно приходилось уже говорить, это время идеологий или, точнее, время идеологической борьбы. И «Единая Россия» должна на этот вызов ответить и найти выход из тупика или проиграет. А это значит, что надо перестать считать весь российский народ своим электоратом. Необходимо идеологическое самоопределение, которое, конечно, приведет к некоторым потерям прежнего электората[91], но зато поможет сделать портрет своего избирателя более внятным, а идеологические послания — более адресными. Появятся вполне определенные общественные группы, которые смогут осознать «Единую Россию» как свою партию, как партию, защищающую их насущные интересы. В качестве побочного эффекта идеологическое самоопределение ЕР приведет к большей определенности остальных партий и тем самым сделает нашу многопартийность более артикулированной. Это и так произойдет, даже без участия «Единой России».

Давайте посмотрим, какой «заказ» российской партийной системе делает верховная власть. Вот в статье «Россия, вперед!» Медведев говорит: «Политическая система будет обновляться и совершенствоваться в ходе свободного соревнования открытых политических объединений. При сохранении межпартийного консенсуса по стратегическим вопросам внешней политики, социальной стабильности, национальной безопасности, основ конституционного строя, охраны суверенитета нации, прав и свобод граждан, защиты права собственности, неприятия экстремизма, поддержки структур гражданского общества, всех форм самоорганизации и самоуправления». Осознают ли лидеры «Единой России», какой ущерб партии нанесет такой межпартийный консенсус? Ведь до сих пор гарантом решения всех этих задач выступала ведомая Путиным «Единая Россия», и это стало ее мощнейшим электоральным ресурсом, так как эти цели разделялись и разделяются подавляющим большинством российских граждан. Но если ответственность за решение указанных стратегических вопросов примут на себя все большие политические партии, то встает вопрос: а в чем будет идеологическое и политическое своеобразие «Единой России»? Каково будет ее «лица необщее выраженье»? Если «Единая Россия» немедленно не приступит к работе по идеологическому самоопределению (которое одновременно станет работой по идеологическому отделению от других партий), то она рискует оказаться в арьергарде развития политической системы.

3. Необходимость общественного идеала

Чтобы не говорить много лишних слов в упрек тем, кто удовлетворен административной ролью «Единой России» как скрепы страны и не считает идеологию необходимой частью политической работы, приведу цитату великого Ф. М. Достоевского: «…без идеалов никогда не может получиться никакой хорошей действительности. Даже можно сказать положительно, что ничего не будет, кроме еще пущей мерзости»[92]. Кроме того, не могу не напомнить о том, что политические идеологии имеют ряд принципиально важных социальных функций. Назову лишь пару-тройку. Это легитимизирующая функция, которая именно для «Единой России» в действующей политической системе (включая тандем), да еще и в условиях кризиса представляется первостепенной. Другие традиционно признанные функции идеологии: нормативная, мобилизационная, интеграционная — являются принципиально важными для единороссов не только как для политической партии вообще, но именно как для партии власти во время кризиса. В этом качестве идеология «Единой России» не без оснований претендовала на то, чтобы стать определяющей для выработки общенациональной идеологии — той, о которой с самого начала говорил президент В. В. Путин[93]. Однако сегодня в рамках этой самой общенациональной идеологии необходимо занять свое идейно-политическое место, отличное от других и сохраняющее при этом доминирующее положение.

4. Требование идеологии

Надо признать, что необходимость выработки идеологии для «Единой России» высказывалась неоднократно, причем теми людьми, которые партию, собственно говоря, создавали. О необходимости идеологического самоопределения «Единой России» говорил, например, В. В. Путин на VIII съезде партии, второй этап которого прошел под звук победных фанфар 17 декабря 2007 года: «“Единая Россия”» должна сама стать генератором новых идей. А для этого — обладать всем набором кадровых, организационных, политических возможностей. Сама партия должна меняться. Становиться все более зрелой организацией. Должна в открытой дискуссии вырабатывать четкую идеологическую платформу и систему ценностей». Эта задача, поставленная Путиным, до сих пор не решена. На съезде Путину вторил Б. В. Грызлов: «Результат на выборах позволяет партии в полном объеме реализовать предвыборную программу, которая носит название “План Путина — достойное будущее великой страны”. Но и сама партия должна меняться и качественно расти, должна соответствовать масштабу стоящих задач. Для этого нужно расширять идеологическую работу».

Идеологические задачи ставил перед «Единой Россией» на заре ее существования и идеолог путинского курса В. Ю. Сурков. Не зря он изначально требовал от партии идеологического самоопределения: «Пропагандистский блок провален. Я даже не могу сказать, кто может стать менеджером и главным идеологом… Интеллектуальная жизнь в партии на нуле… Идеология у нас есть консерватизм, объединяющий людей, лояльных власти, но эта идеология не вербализована, мы не знаем, какие писатели нам наиболее близки, какие политические деятели являются нашими идеалами»[94]. К сожалению, последующие попытки идеологического самоопределения успешными не оказались, так что призывы «должна вырабатывать» или «нужно расширять» так и остались пока призывами. И тот факт, что в словах Путина и Грызлова в конце 2007 года по-прежнему используются категории долженствования, говорит о многом.

Критическая позиция Суркова становится особенно понятной на фоне того диагноза, который он ставит демократическому обществу: «Как ни парадоксально, демократическое общество, по моему мнению, сверхидеологизировано, куда более идеологизировано, чем тоталитарное, где страх заменяет идею. Поскольку там, где сила силы убывает, там возрастает сила слова»[95]. И это наше ближайшее будущее — свободная дискуссия идеологически определенных политических субъектов, которые, сохраняя консенсус по важнейшим стратегическим вопросам, спорят о путях достижения целей и оспаривают друг у друга образ будущей России.

5. Идеология — метатекст

В. Ю. Сурков как-то справедливо заметил, что политика — это текст, сообщение[96]. А что это значит? Это значит, что политика — это о словах. Действительно, реальные дела, что называется, «на земле», делать можно и нужно, но этого мало. Можно продолжать строить ФОКи и хоккейные коробки во дворах, но ведь их могут строить и городские власти, и кающиеся олигархи в качестве благотворительного вклада в оздоровление нации. Если же эти самые ФОКи строит политическая партия — «Единая Россия», как в нашем случае, — то она должна ответить на вопрос «зачем?», то есть должна произнести определенное количество слов, чтобы строительная инициатива была конвертирована в политическое действие. В этом смысле, если нет слов, то нет и политики, а есть добрые дела, что хорошо само по себе, но для партии — недостаточно. И если это так, если политика — это текст, то идеология — метатекст, или, если угодно, сверхтекст, так как идеология — это то, что формулируется до того, как производится политическое действие. «Идеологии неразрывно связаны с политическим процессом, ибо без идеи не бывает никаких политических действий» (Карл Фридрих).

Если в наши дни мы будем постфактум объяснять себе и людям, зачем мы понатворили все то, что натворили, то это будет не политика, а самооправдание. В этом, конечно, тоже есть свой резон, в самооправдании, но лучше все-таки совершать идеологически обоснованные политические действия.

6. Идеология «Единой России» — идеология Путина

Итак, вернемся к обвинениям партии «Единая Россия» в отсутствии идеологии. Одно из обвинений звучит так: вся идеология партии сводится к слову «Путин». Я бы на месте партии говорил в ответ: да, именно, но давайте разберемся с этим самым словом — «Путин». Внеположно ли слово «Путин» идеологическому контексту? Если мы вспомним, что это не просто слово, а конкретный человек и более того — человек, на протяжении восьми лет представлявший в России верховную власть, то мы должны будем сказать, что нет, это слово не только не внеположно идеологическому контексту, но находится в его эпицентре и зачастую даже задает сам контекст. Правильный полный ответ должен звучать так: да, идеология «Единой России» одним из важнейших источников имеет политическую философию Владимира Владимировича Путина. И тогда наша задача при формулировании идеологии партии «Единая Россия» заключается не в том, чтобы, прошерстив учебники и прислушавшись к «народному гулу», сформулировать из воздуха идеологическую конструкцию, а в том, чтобы эксплицировать ту идеологию, которая изначально была предложена стране Путиным, вместе с той эволюцией, которую она претерпела.

Вспомним тут же об одной из трех основополагающих характеристик русской политической культуры, которые дал интерпретатор путинского курса В. Ю. Сурков в своей лекции «Русская политическая культура. Взгляд из утопии». Это своеобразная персонификация российской политики. «Говорят, в нашей стране личность вытесняет институты. Мне кажется, — отмечает Сурков, — в нашей политической культуре личность и есть институт. Далеко не единственный, но важнейший. Холистическое мировосприятие эмоционально. Оно требует буквального воплощения образов. Доктрины и программы, конечно, имеют значение. Но выражаются прежде всего через образ харизматической личности. И только потом с помощью букв и силлогизмов. На практике: самые массовые политические партии едва различимы за персонами их лидеров. Мы говорим партия — подразумеваем имярек. Крупнейшая общественная организация в стране, “Единая Россия», считает своим лидером президента, а свою программу называет “План Путина”»[97].

7. Путин — идейный президент

А теперь, чтобы доказать, что у Путина есть идеология, вернемся ненадолго к истории. Почти десять лет назад, 31 декабря 1999 года, первый президент России Б. Н. Ельцин сделал нашей стране и нашему народу такой подарок, какой не делал до него ни один верховный правитель России, — ушел в отставку. И в соответствии с Конституцией назначил и. о. президента В. В. Путина, который уже с лета 1999-го был премьер-министром. Это было грандиозное событие, значимое не только для России, но и для всего мира, и оно породило такой информационный «девятый вал», который накрыл собой многие предшествующие события. Все они отошли на задний план на фоне главной сенсации — отставки Ельцина. И очень жаль, так как буквально накануне — 30 декабря 1999 года — в некоторых федеральных СМИ появилась статья под названием «Россия на рубеже тысячелетий»[98], автором которой был некто В. В. Путин, премьер-министр России[99]. Я помню, как читал эту статью именно 30 декабря в «Независимой газете» и какое сильное впечатление она произвела на меня и моих коллег. Эта статья была в лучшем смысле слова сенсационной, но последующие события перекрыли впечатление от нее — и статья как-то сразу забылась. Мы все были озабочены новым Путиным — Путиным-президентом, и поддались на провокацию западных СМИ, которые больше года повсюду талдычили «Who is Mr. Putin?». Мы должны были сказать: откройте глаза! А мы сами вместо того, чтобы обернуться назад и внимательно просмотреть высказывания Путина времен его премьерства, восприняли его как бы «с чистого листа» и тоже начали гадать: «Ху из, мистер Путин?».

Почему это произошло, понятно. Мы все были захвачены многолетним сериалом под названием «схватка в Кремле» с ее безыдейной борьбой за власть между различными группировками и как-то не ожидали, что Россию возглавит человек, у которого есть не просто свои взгляды, но своя идеология, своя политическая философия, свой образ будущей России[100]. Однако это было именно так. В статье «Россия на рубеже тысячелетий» Путин просто-напросто сказал, что он идет во власть со своей идеологией. И именно эта идеология стала основой союза Путина и будущего путинского большинства. Спустя полгода после прихода к власти Путин сказал (интервью «Известиям» от 14 июля 2000 года): «Наше общество уже сильно повзрослело. Меняются люди, их понимание жизни. И я убежден, что сейчас контуры новой общенациональной идеологии уже определяются». Стоит только добавить, что эти контуры определялись с подачи самого ВВП. В этом было предложение Путина по части нового «общественного договора», о котором президент говорил в первом своем послании Федеральному собранию[101]. Граждане России почувствовали, что их образ будущей России совпадает с образом будущей России у Путина. Этот образ стал основой для общенационального консенсуса, который в свою очередь позволил замирить страну и добиться пресловутой стабильности.

Теперь давайте посмотрим статью, а именно ту ее часть, которая называется «Российская идея». Согласитесь, что это название говорит о многом. Путин рассуждает о расколе в обществе и ставит задачу консолидации на основе «основополагающих идеологических ориентиров». И тут начинается самое интересное. Путин, не отрицая «общечеловеческих ценностей», говорит о том, что консолидация должна проходить на основе «исконных, традиционных российских ценностей». Отметим пока что слова «исконные» и «традиционные» и посмотрим, что это за ценности.

8. Патриотизм

Во главу угла своей идеологии Путин ставит патриотизм. Это было как взрыв идеологической бомбы. Напомню, что в 90-е годы слова «патриот», «патриотизм» (о чем напоминает и сам ВВП) были не просто ругательными. При помощи этих слов политики снимали с дистанции своих оппонентов. Определение «патриот» могло выбить политика в маргинальное поле, так как ассоциативный ряд был примерно такой: патриот — Макашов — Васильев — «Память» — антисемитизм — черносотенство — погромы. Путин же говорит, что для большинства граждан России это слово сохранило свое первоначальное, полностью позитивное значение. Тем самым Путин определяет свою задачу — возвращение слова «патриот» в легальный, публичный политический дискурс.

Для Путина патриотизм — «это стремление сделать свою страну краше, богаче, крепче, счастливее… источник мужества, стойкости, силы народа»[102]. Более того, «утратив патриотизм и связанные с ним национальную гордость и достоинство, мы потеряем себя как народ, способный на великие свершения»[103]. Впрочем, к патриотизму как краеугольному камню путинской политической философии мы еще вернемся, когда будем обсуждать особенности идеологического спектра.

А сейчас зададимся вопросом: что делает Путин, возвращая слово «патриотизм» и, разумеется, все стоящие за ним смыслы в легальный политический дискурс? Путин выступает в полном смысле слова как идеологический боец, выходит на передовую линию идеологического фронта и отвоевывает, реабилитирует слово «патриотизм». Это яркий пример борьбы за слова, то есть (вспоминаем, что политика — текст, а идеология — метатекст) борьбы за собственно политику. Путин подает нам пример того, что отдавать слова — нужные нам, правильные слова — оппонентам мы не имеем права. За слова, лозунги, тексты, символы и имена надо бороться. Это и есть линия идеологического фронта. Если политика — это текст, то слова — это то, без чего она не станет самой собой.

В этой связи я вспоминаю эпизод идеологической войны, который произошел несколько лет назад. Выйдя 11 июня, накануне Дня России, в Москве на Большую Дмитровку, я увидел растяжку, где были написаны два слова, сочетание которых повергло меня поначалу в шок: «Слава России!». Я знал, и все люди, мало-мальски знакомые с российской политикой, тоже знали, что это лозунг РНЕ, «баркашовцев». Что он делает на Дмитровке, около Государственной Думы? И тут до меня дошло, что просто-напросто мы отобрали лозунг у «баркашовцев». Мы сделали его своим и тем самым заставили РНЕ работать и придумывать новый. Это пример того, что мы должны не выбрасывать за борт слова и лозунги, заляпанные грязными руками разного рода экстремистов и политических отморозков, а отбирать их, отвоевывать. Слово, которое, согласно библейскому тексту, было в начале, — это ценность сама по себе, но для русской политической культуры — культуры слова — это ценность особая, определяющая. Об этом неоднократно писали самые выдающиеся русские мыслители.

9. Державность

Второе слово, которое Путин положил в основание своей политической философии, — «державность». Для нашего слуха в этом слове слышится много разных смыслов. Если я предложу вам сейчас сосредоточиться на слове «державность» и записать все те смыслы, которые вы в нем слышите, то вы заполните на листе немало места. Ясно, что в первую очередь нам слышится «великодержавность», но десять лет назад премьер-министр России по тактическим соображениям не мог так вот напрямую произнести это слово, чтобы не вызвать волну раздражения на Западе, от которого мы тогда существеннейшим образом зависели, да и внутри страны. В первом Послании Федеральному собранию Путин прямо напомнил, что попытки укрепления России «подчас трактуются необъективно и односторонне, становятся поводом для разного рода спекуляций»[104]. Впрочем, Путин последовательно вел свою борьбу за слова и постепенно менял политический лексикон. Прошло всего полмесяца, и он на заседании Комиссии по подготовке празднования 300-летия Петербурга говорит более откровенно: «Трехсотлетие Санкт-Петербурга… лишний повод вспомнить о величии нашего государства, об истоках величия России». Здесь уже звучит словосочетание «величие России», от которого один шаг до «Великой России» (Столыпина — Струве) и, следовательно, до «великой державы». Но Путин не торопится, так как перед ним стоит труднейшая задача: постепенное и по возможности (до поры до времени) бесконфликтное возвращение России ее мощи и соответствующего этой мощи положения в мире.

Тут уместно было бы вспомнить о некоторых рецептах[105], которые разрабатывали для будущей — постбольшевистской — России ее верные сыновья, а именно те русские политические мыслители, которые и для Путина, и для Суркова, и для их единомышленников были не именами из учебников по истории, а реальным рабочим материалом для формулирования идеологии курса. Это не только И. А. Ильин, которого и Путин, и Сурков цитируют в своих текстах, но и старший товарищ Ильина по цеху — Петр Струве. Давайте послушаем, например, одно из программных положений Струве и сопоставим слова мыслителя и политика с теми ощущениями (как минимум), которые обуревали нас в начале правления Путина: «…какими бы путями ни пошло восстановление России — два лозунга, как нам кажется, должны стать руководящими для стремлений и действий русских патриотов в их отношении к прошлому и будущему Родины. И эти лозунги: новая жизнь и старая мощь. Нельзя гнаться за восстановлением того, что оказалось несостоятельным пред лицом самой жизни, и в этом смысле мы стремимся к новой жизни. Но в то же время можно и должно трепетно любить добытое кровью и жертвами многих поколений могущество Державы Российской. Мы никогда не считали Россию колоссом на глиняных ногах. Ибо если бы мы это считали, то как бы мы верили в восстановление России? А это значит, что мы верим в подлинность той мощи, которой обладала историческая Россия. И новую жизнь России поэтому мы не отделяем от ее старой мощи»[106].

Что касается текста от 30 декабря, то тогда (да и сегодня тоже) в слове «державность» имплицитно присутствуют и «сильное государство» (демонстрируя адекватность восприятия российского патриотизма, Путин в том же первом Послании говорит с некоторой иронией: «Если кому-то не нравится слово “сильное”, скажем — эффективное»), и «вертикаль власти», и «диктатура закона», и Мюнхенская речь. При этом Путин напоминает, что статус «великой страны», который был и будет присущ России, обусловлен «неотъемлемыми характеристиками[107] ее геополитического, экономического, культурного существования». Поскольку эти характеристики неотъемлемы и, значит, объективны («они определяли умонастроения россиян и политику государства на протяжении всей истории России»), то возвращение «державной мощи» — вопрос времени.

10. Государственничество

И наконец, третье слово, третий краеугольный камень политической философии Путина — «государственничество». Сразу замечу, что в такой форме это слово говорит больше именно об идеологии, чем о государстве как о системе институтов и процедур. Тут речь не о государстве, а об отношении к нему. Вот «Молодая гвардия “Единой России”», как и другие прокремлевские молодежные организации, — это организации с государственнической идеологией, то есть они признают самостоятельную и притом высокую ценность государства в истории, в настоящем и будущем российского народа. Более того, при позиционировании государственничества как одного из краеугольных камней своей идеологии, Путин практически высказывается по вопросу, который на протяжении веков стоял в центре внимания русской мысли[108], — о соотношении личности и государства.

Здесь же Путин произносит еще одно важное слово, которое пригодится нам для определения его политической философии: «порядок». А именно говорит: «Крепкое государство для россиянина не аномалия, не нечто такое, с чем следует бороться, а напротив — источник и гарант порядка, инициатор и главная движущая сила любых перемен». Кроме важного для нас слова «порядок», которое мы возьмем на заметку, Путин в приведенном отрывке констатирует тот факт, что именно государство, точнее, верховная власть была в истории России источником любых, в том числе вполне либеральных перемен. Можно наскоро вспомнить, с одной стороны, Петра Первого, Екатерину Великую, Александра Второго, Петра Столыпина, Сталина и Хрущева и, в конце концов, самого Путина.

11. Президент-консерватор

Путин напрямую противопоставляет отношение к государству в США и Англии, где либеральные ценности имеют глубокие исторические корни, и в России, где государство, его институты и структуры всегда играли исключительно важную роль. То есть от противного Путин говорит о том, что в России глубокие исторические корни имеют именно консервативные ценности.

Итак, мы видим, что Путин идет во власть с открытым забралом, то есть с вполне внятной и определенной политической философией. Более того, накануне (фактического) принятия на себя полномочий президента Путин публично декларирует свои взгляды. «Исконные, традиционные ценности», «патриотизм», «державность», «государственничество», «национальные интересы», «безопасность» и «порядок» — все это является существеннейшей частью линейки консервативных ценностей. Так что ответ на вопрос «Who is Mr. Putin?» был дан еще до того, как Путин стал исполнять обязанности президента.

12. Сумма идеологий

А теперь, обнаружив, что в 1999 году к власти пришел президент-консерватор, и прежде чем займемся определением ценностного поля и интеллектуальной преемственности путинской политической философии, мы должны сделать отступление и разобраться с таким понятием, как «идейно-политический (идеологический) спектр». Это необходимо, чтобы точнее разобраться с той идеологической платформой, на которой базируется курс Путина и, соответственно, «Единой России».

Идеологии традиционно систематизируются при помощи пространственной и ценностной (содержательной) систем координат. Пространственное распределение идеологий в основе своей имеет противопоставление «левые — правые», к которым добавляются, соответственно, «крайне левые» и «крайне правые». Кроме того, в пространственном спектре важно отметить те политические силы, которые себя определяют как центристские. Ценностный (содержательный) принцип распределения соотносится с пространственным и имеет в своей основе противопоставление между либералами (условно левыми) и консерваторами (условно правыми). При совмещении указанных систем координат (пространственной и ценностной) на крайне левом фланге находятся радикалы, а на крайне правом — реакционеры. В условном центре находятся (в соответствии с хрестоматийным подходом) умеренные. Однако в ценностной системе координат есть еще одна «большая» идеология, которая исторически располагается сразу слева от либерализма — социал-демократия. Подчеркну еще раз, что на левом и правом краях находится большое количество, как правило, комбинированных идеологий, которые объединяются в категорическом отрицании статус-кво. Это зоны маргинальных идеологий, в числе которых слева можно упомянуть исторический большевизм, а справа — исторический фашизм. Можно, конечно, анализировать в этой системе координат и нынешние радикалистские идеологии, но у нас разговор о другом — об идеологии «Единой России».

13. Реактивная природа идеологий

В нарисованной мной системе координат левая и правая части сознательно показаны как разнонаправленные векторы. Дело в том, что исторически те идеологии, которые сегодня получили название метаидеологий, формулировались в противостоянии либо существующему порядку, либо новому вызову. Более того, во времена модерна они формировались и формулировались, отталкиваясь друг от друга. Консерватизм в XIX веке возник как реакция на Французскую революцию, у истоков которой стояли либералы (они формулировали свои базовые теории, отталкиваясь и критикуя феодально-аристократическую структуру общества и присущие ему ценности, на которые, соответственно, ориентировались классики консервативной мысли). Реактивная природа классических метаидеологий, их взаимоотталкивание привело в реальной истории к двум следствиям, одинаково плачевным для тех государств, в которых разыгрывалась эта политическая драма.

Во-первых, отталкиваясь от оппонентов-консерваторов, либералы — следствие принципа реактивного движения — все больше смещались влево, а консерваторы соответственно все больше вправо. Таким образом, либералы становились по программным позициям полусоциалистами (которых определяли скорее в качестве неразумных союзников, чем в качестве едва ли не главных оппонентов), а по характеру политических действий — полубольшевиками[109]. Консерваторы, в свою очередь, все больше скатывались в реакцию. Либералы и консерваторы постепенно начинали воспринимать друг друга не как оппонентов в легальном публичном политическом пространстве, а как врагов, нацеленных на взаимоуничтожение.

14. Разрушение политического пространства

Другим следствием реактивного разновекторного движения либералов и консерваторов стало то, что, взаимоотталкиваясь друг от друга и скатываясь в маргинальное поле радикализма, они в идеологической борьбе постепенно теряют общий язык и в конце концов вообще разрушают то пространство, ту площадку, на которой возможны (и необходимы для существования государства!) диалог и национальный консенсус. В результате национальная элита разделяется на враждующие лагеря, которые буквально разрывают политический спектр, оставляя поле боя большевизанствующим политиканам, ультрарадикалам всех мастей. Такой разрыв политического поля, опасный в любые времена, при стечении иных (в том числе внешних) обстоятельств перерастает в революцию и в конце концов в гражданскую войну, которая, как известно, начинается и кончается не на полях сражений, а в головах и сердцах. Когда у либералов и консерваторов кончаются друг для друга слова, они берут в руки ружья и пулеметы[110].

О таком разрыве политического поля в России накануне революции 1917 года, приведшей-таки к гражданской войне, писали русские политические мыслители. И тут надо отметить, что схожая ситуация была вполне осознана при формировании «Единой России». Так, Б. Грызлов на II съезде партии говорил: «Энергия догматического противостояния “правых” и “левых” раскалывает общество, порождает социальные конфликты. Она должна быть преодолена энергией согласия»[111].

15. Предпосылки гражданской войны

С. Л. Франк в своей знаменитой статье, давшей название сборнику «Из глубины» (De Profundis, 1918), задается вопросом о том, почему перед лицом революции оказались бессильны все так называемые буржуазные, направленные на укрепление и сохранение государственного единства, общественного порядка и «морально-правовой дисциплины», партии? Таковых традиционно было две: либерально-прогрессивная и консервативная. Основная причина слабости либеральной партии заключалась в том, что у нее отсутствовало самостоятельное и положительное общественное миросозерцание. «Наши либералы и прогрессисты в своем преобладающем большинстве суть отчасти культурные и государственно-просвещенные социалисты… отчасти же — по-лусоциалисты, то есть люди, усматривающие идеал в половине отрицательной программы социализма, но несогласные на полное его осуществление». В результате защита начал государственности, права и культуры оказалась у них недостаточно философски обоснованной и имела скорее значение тактического и риторического приема, чем ясного принципа.

В целом, по мнению Франка, слабость русского либерализма есть слабость любого позитивизма и агностицизма перед лицом материализма или — что то же — слабость осторожного, в полном смысле «либерального» нигилизма перед нигилизмом большевистским, прямолинейным, «совершенно слепым и потому бесшабашным»[112]. То есть можно сказать, что не имеющие самостоятельного и положительного общественного миросозерцания либералы всегда проигрывают и сдаются на милость большевиков (вчерашних и сегодняшних), более прямолинейных и агрессивных, готовых к откровенному популизму и насилию.

С консерваторами, по Франку, произошло то же самое. «Русский консерватизм, — пишет философ, — опирался на ряд давних привычек чувства и веры, на традиционный уклад жизни, словом, на силы исторической инерции, но он уже давно потерял живые духовные и нравственные корни своего бытия»[113]. В России было немало нравственно и умственно глубоких, духовно одаренных консервативных мыслителей, как, например, славянофилы, но «господствующий консерватизм не хотел использовать их, чуждался их именно как носителей живых, будящих общественное сознание идей. Русский (официозный. — А. К.) консерватизм, который официально опирался и отвлеченно мечтал опираться на определенную религиозную веру и национально-политическую идеологию, обессилил и обесплодил себя своим фактическим неверием в живую силу духовного творчества и недоверием к ней»[114]. В результате консерватизм выродился в реакцию и пошел на поводу у черносотенцев — таких же, как большевики, то есть более прямолинейных и агрессивных, готовых к откровенному популизму и насилию.

На это стилевое единство крайне левых (большевиков) и крайне правых (черносотенцев) указал уже после революции 1905 года Петр Струве[115]. Об этом же с учетом нового трагического опыта пишет после революции 1917 года Семен Франк: «Самый замечательный и трагический факт современной русской политической жизни, указующий на очень глубокую и общую черту нашей национальной души, состоит во внутреннем сродстве нравственного облика типичного русского консерватора (читай: реакционера. — А. К.) и революционера: одинаковое непонимание органических духовных основ общежития, одинаковая любовь к механическим мерам внешнего насилия и крутой расправы, то же сочетание ненависти к живым людям с романтической идеализацией отвлеченных политических форм и партий. Как благородный мечтательный идеализм русского прогрессивного (читай: либерального. — А. К.) общественного мнения выпестовал изуверское насильничество революционизма и оказался бессильным перед ним, так и духовно еще более глубокий и цельный благородный идеализм истинного консерватизма породил лишь изуверское насильничество «черной сотни»[116]. Согласитесь, стилевое единство, периодически оформляемое организационно, существует и между нынешними внесистемными радикалистскими политическими силами. Неспроста и так называемые «несогласные» из «Другой России», и ДПНИ со своими приспешниками выбрали в качестве формы демонстрации своих протестных настроений одну и ту же форму — марши.

Что касается революционной ситуации начала XX века, то в результате либеральные и консервативные силы покинули (сначала духовно, а потом и физически) легальное публичное политическое пространство России — и в нем воцарились антигосударственные красно- и черносотенцы. Кстати, Струве впоследствии указывал на то, что многие русские люди с черносотенным образом мысли пошли на службу к большевикам.

16. Политический центризм

Я так много времени посвятил франковскому анализу революционной ситуации в России для того, чтобы вместе с вами задуматься о той принципиально важной для понимания России начала 2000-х годов части идейно-политического спектра, которая находится в пересечении системы координат, представленной на схеме, — о центризме. Однако сначала давайте зададимся вопросом: какая цифра находится в этом пересечении? Ноль, как известно. И это стало основой для еще одного обвинения «Единой России», которая изначально позиционировала себя как центристская партия. Вот это, мол, и есть ваша идеология, говорили оппоненты, ноль, дырка от бублика. Но так ли это?

В распространенной версии центризм — это либо простое отрицание правых и левых идеологий (что приравнивается к безыдейности и беспринципности), либо механическое смешение тех или иных ценностей, взятых слева и справа. Эдакий идеологический коктейль без очевидного рецепта (эклектика). Понятное дело, что такое восприятие политического центризма сформировалось под влиянием его оппонентов слева и справа. На самом деле центризм — это положительное политическое миросозерцание, которое во главу угла ставит такие понятия, как мера, умеренность, баланс, консенсус, соглашение и согласие. Тот же С. Франк, анализируя судьбу традиционных левых и правых идеологий в постреволюционную эпоху, готов согласиться на общесоциологическое значение понятий «правый» и «левый». Для этого приходится совместить пространственную и ценностную системы координат. Тогда «правые» становятся «консерваторами», а «левые» — «реформаторами» именно в общесоциологическом смысле: «С одной стороны — склонность охранять, беречь уже существующее, старое, привычное, и с другой — противоположное стремление к новизне, к общественным преобразованиям, к преодолению старого новым»[117]. Однако, не вдаваясь в подробности и в критику этих определений, Франк настаивает на том, что деление при таком понимании должно быть не двуличным, а трехличным. Наряду со «староверами» и «реформаторами» необходимо учитывать тех, кто пытается сочетать в себе обе указанные тенденции. Речь идет о тех, кто стремится к обновлению жизни, сохраняя драгоценные традиции. О тех, для кого развитие связано не с отрицанием прошедшего и уже существующего, а с творческим развитием, реформированием через приспособление к новым условиям и потребностям жизни. «Такое, — пишет Франк, — не “правое” и не “левое”, а как бы “центральное” направление совсем не есть, как часто у нас склонны думать, какое-то эклектическое сочетание обоих направлений; оно качественно отличается от них тем, что в противоположность им его пафос есть идея полноты, примирения»[118].

Тут можно сравнить с наработками Семена Франка позиционирование «Единой России» на период II съезда, возможно, самого идеологически насыщенного. Б. Грызлов, который на этом съезде был утвержден председателем Высшего совета, в своем докладе довольно много места уделил идеологической платформе ЕР. «Идеологической основой нашей партии, — говорил Грызлов, — является политический центризм. В нашем понимании центризм не среднее арифметическое между “левизной” и “правизной”, и тем более он не является механическим смешением левых и правых идей»[119]. Вначале все как по Франку. Однако сразу после приведенной декларации Грызлов уходит от идеологического контекста и направляет партию на «конкретные дела».

Тут приходится вспомнить о тех оценках, которые приводила в своей работе Рената Гальцева и которые я уже цитировал. Напоминаю: «Его (консерватизма) собственная, вытекающая из корреляции с жизнью “приземленность”, его неприязнь к теоретическим конструкциям. <…> “Жизнь подскажет” — вот главный интеллектуальный ориентир консервативной стратегии, не требующий вроде бы никаких дополнительных обоснований. <…> (Голо Манн) призывает сторониться “ученых выдумок” и всяких “измов”, предпочитая им совет Бисмарка-политика полагаться “на опыт и ничего, кроме опыта”. <…> “То, что сегодня именуется консерватизмом, не может быть выведено из понятия… а решается злобой дня”»[120].

Ровно в этом поле позиционируется Грызлов. «В основе центризма — стремление решать реальные дела, а не строить мифическое “светлое будущее” для далеких потомков…

Центризм ориентируется на актуальные вопросы и отвергает абстрактные схемы, оторванные от жизни… Центризм отталкивается от сложившейся практики… “Единая Россия” — организация, призванная объединить все созидательные силы общества, нацеленные на реальную работу, а не пустые разговоры…»[121]. Похоже, к «пустым разговорам» здесь отнесен и разговор об идеологии, в том числе самой партии «Единая Россия».

В результате, закрывая надолго процесс идеологического самоопределения партии, в принятом на съезде манифесте «Путь национального успеха» было четко зафиксировано: «Наш центризм состоит в готовности решать реальные, а не вымышленные проблемы, проблемы, волнующие всех и каждого, независимо от идеологических пристрастий. Это и будет политикой, объединяющей российских “правых” и “левых”». На самом деле это отказ от самоопределения и по большому счету отказ от политики. С такой декларацией мог бы выступить Путин — как стоящий над всеми партиями президент. Но политическая партия? Та самая, которая от слова «часть»? Что это? Претензия на монополию, при которой все партии, заявляющие о своей идеологической особости, выводились априори в неполитическое пространство? Если так, то само политическое пространство как пространство свободной дискуссии заменяется пространством управления, где вся политика концентрируется вокруг вертикали власти. Нельзя не согласиться, что с точки зрения эффективности и, более того, целесообразности такое решение может быть оправданно, но вот с точки зрения развития политической системы в целом и многопартийности в частности может быть признано разумным только как временное. Сегодня ситуация изменилась, и процесс идеологического самоопределения партии должен быть возобновлен, причем в самом что ни на есть интенсивном режиме.

Впрочем, и тогда, в 2003 году, все было не так просто. Речь шла не о монополии одной партии в политическом пространстве, а о судьбе партийности вообще.

17. Эволюция идеологии «Единой России»

Здесь я хочу буквально парой штрихов набросать идеологическую эволюцию как «Единой России», так и В. В. Путина, политическая философия которого, устойчивая и определенная, но корректируемая в связи с политической повесткой, лежит в основе идеологии «партии Путина». Это поможет нам понять, почему обвинение партии в отсутствии идеологии стало едва ли не общим местом.

На съезде партии «Единство и Отечество», который стал, собственно, учредительным для «Единой России», Путин отметил ту единственную цель, которую преследовало создание большой (объединенной) партии: «Вы доказали, что влиятельные политические силы страны практически, на деле поддерживают те объединительные процессы, которые уже идут в российском обществе». Эта тенденция отвечала на призыв, с которым Путин пришел во власть, — призыв к консолидации общества на основе традиционных ценностей. Однако на поверхности объединение изначально конкурировавших между собой «Единства», «Отечества» и «Всей России» в одну пропрезидентскую партию носило скорее технический характер и было продиктовано необходимостью получения в Государственной Думе пропрезидентского большинства для начала продуктивного законотворческого процесса, способного обеспечить курс на восстановление России.

Что касается идеологии, то о ней практически ничего не было сказано. В приветственном слове Путин лишь негативно отозвался о качестве политической конкуренции в стране («бесплодная борьба, которая ослабляет государственную систему и подрывает авторитет самого государства») и выразил надежду на то, что непримиримая политическая конфронтация уйдет в прошлое. Это было характерное пожелание, как мы увидим ниже. Однако идеологическая составляющая при создании «Единой России», конечно, была. Это была та политическая философия, с которой во власть пришел Путин и которая базировалась на вполне определенном образе будущей России: сохранение и последующее возрождение страны; консолидация общества на основе патриотизма, державности и государственничества; стабильность; уверенность в завтрашнем дне; моральность политики; ответственность власти и т. д. И пропутинская партия, естественно, брала на себя обязательства руководствоваться в своей деятельности идеологией, носителем которой был президент. Эту идеологическую подоснову чувствовали (как минимум) лидеры партии и «считывали» избиратели. Но этого было недостаточно. Нужны были слова, чтобы партия обрела собственное лицо. Именно об этом говорил через несколько месяцев после создания партии В. Сурков: «Идеология у нас есть… но эта идеология не вербализована».

Попытку облечь идеологическую платформу партии в слова единороссы сделали на II съезде в марте 2003 года. Правда, надо признать, что в позиционирование «Единой России» было изначально заложено существенное противоречие, которое на этом съезде и проявилось. С одной стороны, как я уже сказал раньше, идеологическую основу партии Б. Грызлов определил как политический центризм. С другой стороны, это не идеологическое определение. В том виде, в каком говорил о политическом центризме Грызлов, это просто политическое позиционирование, не больше. Грызлов определил центристские политические силы, отмежевавшись от «левизны» коммунистов и «правизны» ультралибералов, от их замыслов о будущем, которые были скорее предложением вернуться в прошлое. Тем самым «Единая Россия», партия президента, подтвердила, что возвращаться вспять Путин не будет. Ни в позавчерашний день, ни во вчерашний[122]. Но в этом еще не было идеологии.

Кстати, политический заказ на центризм явственно читался в то время в выступлениях Путина, на встречах с различными аудиториями, в интервью. О ценности для российской политической системы центристских политических сил Путин говорил неоднократно, но ровно до выборов 2004 года. Потом пошел совсем другой разговор.

18. Манифест «Путь национального успеха»

Итак, про выступление на съезде Б. Грызлова я уже много сказал, особенно про его идеологическую часть. Однако на этом съезде партийцы получили еще один — знаменательный — документ: манифест «Путь национального успеха». Этот документ, который, по сведениям В. В. Иванова, готовился совместно с Администрацией Президента и, следовательно, при участии В. Ю. Суркова[123] и который, без сомнения, займет достойное место в идейной истории России, с одной стороны, насквозь идеологичен, а с другой — закрывает вопрос об идеологической дискуссии и, соответственно, дальнейшем идеологическом самоопределении партии. Об этом я говорил чуть выше.

Чем знаменателен этот документ? Первое — и главное — заключается в том, что в манифесте предложен на первый взгляд консервативный, но на самом деле именно либерально-консервативный консенсус. Речь идет — в русле политической философии В. В. Путина — о необходимости консолидации российского народа, для чего нужны объединенная воля и «самое мощное в истории страны коллективное усилие». Причем это усилие должно опираться на «коренную Россию». Слово само по себе характерное, сродни «исконным ценностям» Путина. Есть в манифесте и про «дух нации», и про «возрождение Родины», и про единство власти и народа, и про «солидарность», и про «служение», и про «собирание и сосредоточение сил», и про «традиции», и про нравственность и человеческое достоинство[124].

В качестве итога говорится о стремлении «сохранить и утвердить традиционные российские нравственные ценности, сделав их главным мерилом любых принимаемых решений». Какие это ценности? Об этом неоднократно у Путина: «Непреходящие ценности христианства, сформулированные два тысячелетия назад, и в наши дни не утратили своего глубокого смысла. Сегодня, когда мы вступаем в третье тысячелетие, я твердо верю, что его идеалы позволят укрепить взаимопонимание и согласие в нашем обществе, послужат духовно-нравственному возрождению Отечества». Эти слова были сказаны Путиным 6 января 2000 года в поздравлении православных христиан с праздником Рождества Христова — через неделю после прихода к власти. И через пять дней на торжественном вечере, посвященном 2000-летию Рождества Христова, расшифровка: «…мы не вправе забывать: христианскими заповедями добра и милосердия, идеалами любви и сострадания к ближнему пронизана вся отечественная культура, труды величайших мыслителей и писателей России»[125]. А в манифесте еще более конкретно: «Эта идеология цементирована базовыми ценностями, в числе которых вера, нравственность, семья, собственность, государство, порядок, в их соединении с ответственностью и защитой человеческого достоинства».

С другой стороны, сказано про тех противников, которые «одержимы бесами раскола, насилия, террора, своекорыстия». Тут и «Бесы» Достоевского слышатся. И «революционное бесовство» Бердяева в его «Духах русской революции»[126]. Идеологическое противостояние с противниками приобретает даже религиозные черты, как часто происходило в истории России. Но, от противного, здесь слышатся и другие голоса. После большевистского переворота наши отечественные мыслители — даже те, кто раньше был в подобном не замечен, как П. И. Новгородцев — вспомнили про Смуту XVII века и заговорили о необходимости национального и религиозного возрождения России[127]. И в рамках такой модели контрреволюционного восстановления страны предшественники Путина и «Единой России» тоже говорили о консолидации и прекращении «бесплодной борьбы (между разновекторными радикалистскими идеологиями прежде всего. — А. К.), которая ослабляет государственную систему», и даже о прекращении партийного противостояния. Такого партийного противостояния, которое своей целью ставит уничтожение противника и неизбежно перетекает в гражданскую войну, открытую или подспудную.

19. Экспроприация идейно-политического спектра

И здесь мы выходим на самый интересный момент эволюции идеологии «Единой России», который можно квалифицировать как обоснованный отказ от идеологии. Но отказ — это только на первый взгляд. На более глубоком уровне это был процесс экспроприации всего нерадикального идейно-политического спектра. Так, у ультралибералов единороссы-консерваторы экспроприировали пафос «свободы», а у коммунистов — пафос «справедливости»[128]. В той схеме, которую я приводил выше, не зря центристское и соответствующее ему либерально-консервативное поле представлено расширительно, захватывая — расходясь концентрическими кругами — либеральное и консервативное поле. Манифест «Путь национального успеха» проводит идеологическую экспансию, захватывая пространство и либералов, и консерваторов, и даже потенциальных социалистов. Причем делается это вполне открыто. «Идеология успеха» в понимании авторов манифеста объединяет все (!) общество «и то, что выстрадано нашими гражданами». А именно свободу, справедливость, закон и согласие. Соединение этих ценностей, по определению манифеста, и становится «идеологией российского единства». В этом, как сказано ниже, заключается суть политического центризма: «В готовности решать реальные, а не вымышленные проблемы, проблемы, волнующие всех и каждого независимо от идеологических пристрастий» (подчеркнуто мной. — А. К.).

Тут, собственно, сказано главное: «Единая Россия» как партия Путина вбирает в себя все возможные нерадикальные политические идеологии. На поверхности это выглядит как объединение «правых» и «левых» и (в полном соответствии с идейными наработками Струве — Франка — Ильина) проведение разграничительной линии не между «левыми» и «правыми», а между умеренностью и радикализмом (все равно — «правым» или «левым»)[129]. То есть речь идет о либерально-консервативном консенсусе. На самом деле это был более сложный и более глубокий процесс, результаты которого даже сегодня проявились не до конца.

С одной стороны, в указанной идеологической экспансии был практический политический смысл, который, собственно, выражен в манифесте. Речь идет о достижении того самого согласия, о котором с момента своего прихода к власти говорил Путин как об условии возрождения России[130]. В статье «Россия на рубеже тысячелетий», уже не раз мной цитированной, Путин говорил: «Плодотворная созидательная работа, в которой так нуждается наше Отечество, невозможна в обществе, находящемся в состоянии раскола, внутренне разобщенном. В обществе, где основные социальные слои, политические силы придерживаются различных базовых ценностей и основополагающих идеологических ориентиров»[131]. Такое состояние Путин тут же следом определяет как революционное и вспоминает время после большевистского переворота в 1917 году, приведшего к гражданской войне, и революционные 90-е, которые тоже едва не сорвались в гражданскую войну.

Выход из такого положения был найден как раз с созданием «Единой России» как общенациональной партии с максимально широким набором на первый взгляд (и исторически) противоречивых и даже противоположных ценностей.

В этом замысле была реализована идея П. Струве, который в 20-е годы пытался именно на основе «духа соглашения и единения» объединить «правую» и «левую» русскую эмиграцию для возрождения России. Струве доказывал, что «в политике, так же как и в частной жизни, сила и твердость вовсе не в самодурстве и не в драчливости, а, наоборот, именно в способности уважать чужие мнения, чужую личность, чужое право и приходить с этим не моим мнением, не моим правом к какому-то разумному соглашению, какое всегда отыщется, как некая справедливость или правда»[132]. «Бывают случаи, — признает Струве, — когда невозможно достигнуть никакого соглашения, и тогда на чашку весов бросается меч в буквальном или фигуральном смысле слова. Но война и вражда не могут быть нормальным состоянием. Все “режимы” и все власти падают от неспособности к разумным и необходимым для них компромиссам, и никакие широкие политические движения не удаются, пока в них на той или иной основе не возобладает и не восторжествует дух соглашения»[133].

Дальше у Струве, если не знать, что это написано в 1926 году, прямо про наши 90-е: «Тот дух неуважения к чужому мнению, к чужому праву, то нежелание приходить к соглашению и достигать согласия, который так ярко обнаружился и так зловредно действует на крайних политических полюсах нашего Зарубежья, есть величайший враг нашего национального призвания и нашего национального дела»[134]. И затем, давая наказ своим потомкам в постбольшевистской России: «…мы можем быть сильны лишь в меру владеющего нами духа соглашения, приводящего к согласному действию. Сейчас этот дух соглашения должен действовать как бы концентрическими, расширяющимися кругами, захватывая в согласное делание все большее и большее число людей»[135]. Этим и занялась под руководством Путина «Единая Россия», вбирая в себя все большее число политиков и граждан России «независимо от идеологических пристрастий», как было сказано в манифесте. Более того, в этом эпохальном документе было прямо заявлено, что такие фундаментальные идеи, как свобода, равенство, справедливость или патриотизм, не могут быть ничьей «партийной собственностью».

И в этом смысле мы должны говорить уже не о судьбе «Единой России», а вообще о судьбе партийности в современной России. Фактически к 2003 году партийная политика в стране, как она понималась в 90-е годы, закончилась. Но это окончание политики тоже было обосновано как политической повесткой, так и идеологически. С точки зрения политической повестки необходимо было прекратить противостояние партий, каждая из которых декларировала образ будущего, несовместимый с политическим курсом верховной власти. Действительно, коммунисты обещали — явно или завуалированно — в случае прихода к власти вернуть старый социалистический строй, то есть обещали революцию. Ультралибералы обещали вернуть олигархический строй 90-х, помноженный на тотальную децентрализацию, ультранационалисты обещали устроить всероссийский погром и изгнать (в лучшем случае) из страны или поставить в подчиненное положение всех нерусских. Как тут не вспомнить И. А. Ильина с его пусть жестким, но не лишенным правды анализом партийности вообще: «[Партийный принцип] пренебрегает живым правосознанием, расщепляет государство и растит в народе дух гражданской войны»[136]. Кроме того, на память приходит дореволюционная Государственная Дума, в которой заседали социал-демократы, мечтающие о свержении существующего строя, черносотенцы, мечтающие «заморозить» страну при помощи демагогии и насилия, кадеты, готовые на любые инсинуации ради «ответственного министерства», свержения монархии и введения республиканского строя. В результате первая и вторая Думы оказались абсолютно неработоспособными, но только в качестве законодательного собрания. Зато «левые» депутаты, защищенные неприкосновенностью и узурпировавшие «мандат власти», разъезжали по стране с пропагандой революции. Для того чтобы сделать парламент работоспособным и остановить революционную инерцию, П. А. Столыпин вынужден был изменить избирательный закон, после чего была решена хотя бы одна задача: Дума с октябристским большинством начала принимать законы. Но вторая задача — остановка молоха революции — решена так и не была.

Перед Путиным после революционных 90-х стояли те же задачи, что и перед Столыпиным[137]. С одной стороны, прекратить революционизирование страны, а с другой — сделать Думу работоспособной. Для этого необходимо было существующим партиям, настроенным на радикальное, если не революционное изменение политического курса, противопоставить общественно-политическую силу, которая обладала бы лояльностью по отношению к верховной власти и проводимому ею курсу и при этом могла бы аккумулировать массовую поддержку избирателей. Такой силой и стала «Единая Россия». Но для того, чтобы исполнить свою стабилизирующую роль, «Единая Россия» должна была максимально расширить свою идеологическую базу, и либеральный консерватизм стал для нее самым подходящим инструментом.

Тут, правда, надо сказать, что экспроприация консервативной «Единой Россией» идейного багажа либералов и социалистов имела — и до сих пор имеет — еще одну историческую задачу. Фактически «Единая Россия» стала своеобразной идеологической матрицей будущей российской политики. Межпартийная полемика консерваторов, либералов и социалистов стала внутрипартийной полемикой. Со временем эта полемика получила институциональное оформление в лице партийных клубов: либерально-консервативного, социально-консервативного и государственно-патриотического. Причем характерно, что если их самоназвание вуалирует их различия и позволяет говорить о единстве на основе консервативных ценностей, то Б. В. Грызлов несколько раз отзывался о них, что называется, без масок: либеральный, социал-демократический и консервативный. И в этой откровенности есть своя сермяжная правда. Ведь экспроприировавшая весь нерадикальный идейно-политический спектр «Единая Россия» стала для граждан России школой демократии и, в частности, школой идеологической полемики, остающейся в рамках легального публичного политического поля и не приводящей к расколу этого поля. Это своего рода школа контрреволюции в смысле отрицания революционности как таковой. И школа публичной политики.

Такая интерпретация роли «Единой России» станет более обоснованной, если вспомнить о тех необходимых предпосылках творческой демократии, о которых писал в свое время И. А. Ильин, думая о будущей России. Философ перечислял: 1) народ должен разуметь свободу, то есть ценить ее, уметь ею пользоваться и бороться за нее; 2) нужен высокий уровень правосознания; 3) необходимы хозяйственная самостоятельность гражданина; 4) минимальный уровень образования и осведомленности; 5) необходим политический опыт. Последние два пункта требуют дополнительной расшифровки. Что касается уровня образования и осведомленности, то речь идет о понимании выборного процесса, об умной оценке кандидатов и предлагаемых программ, о верном видении политических, международных и военных вызовов, о разумении государственного и экономического строя страны и его нужд. Что касается политического опыта в посткоммунистической России, то понятно, что набраться его было неоткуда. И вывод Ильина звучит предупреждением: «Есть такая политическая неопытность, при которой “народное самоуправление” невозможно и при которой демократия может быть только фальсифицирована, как при позорной памяти “учредилке” 1917 года. На это-то, конечно, и возлагаются надежды»[138]. Так что фактическая монополизация «Единой Россией» идейно-политического спектра и перевод идейной полемики с внешнего — межпартийного — периметра на внутренний дали нам возможность заняться политическим просвещением российских граждан, о котором веховцы мечтали еще сто лет назад, после революции 1905 года, но которое так и не было закончено, прерываясь то революциями, то войнами, то тоталитарными чистками.

20. «Крылья»

Впрочем, добившись желаемого, то есть став общенациональной партией, «Единая Россия» не смогла избежать внутренних проблем. На фоне разговоров о необходимости создания более определенных с точки зрения идеологии пропрезидентских партий, правой и левой, неоднократно заходила речь о том, чтобы «разделить» «Единую Россию». «Эти идеи, — пишет В. В. Иванов, — опирались на ту очевидную данность, что в процессе своего интенсивного[139] развития в 2002–2003 годы партия вобрала в себя огромное количество людей с самыми разными политическими взглядами. Единственное, что их могло объединять и объединяло, это идея поддержки президента и его курса, то есть лоялизм[140]… Никакой другой объединяющей идеи, а тем более идеологии не было. Попытки сформулировать ее, предпринимавшиеся в программе “Единства” (2000), манифесте “Единой России” (2002), съездовских докладах Грызлова, основанные на довольно грамотных манипуляциях с понятиями консерватизма и центризма, по большому счету ничем не кончились. Никто особо не проникся»[141]. За исключением избирателей, добавлю от себя.

И здесь отсутствие осознанной, вербализированной идеологии сыграло с «Единой Россией» злую шутку. В. Ю. Сурков наверняка видел опасность последующего развития событий и именно поэтому требовал от партии разработки внятной идеологии, явленной самой партии и избирателю на вербальном, а не только на образном уровне. Вместо того чтобы начать, то есть стать инициатором общественной дискуссии по идеологическим вопросам, партия ограничилась манифестом, который, как я показал, был скорее сверхидеологическим документом и разрабатывал основы общенациональной идеологии (точнее — общенационального консенсуса по идеологическим, ценностным вопросам). Манифест должен был стать началом идеологической работы партии и стартовой площадкой для общественной дискуссии. Поскольку партия удовлетворилась той предельно широкой рамкой, которая была задана самим манифестом, и вместо идеологического самоопределения и работы на внешнем периметре с упоением занялась партстроительством и наращиванием влияния, дискуссия замкнулась на внутреннем периметре и разразилась в самой партии, грозя ей тяжелыми последствиями.

Присутствие в партии «огромного количества людей с разными политическими взглядами», помноженное на внутрипартийную конкуренцию и даже борьбу, не могло не привести к поляризации позиций. Что и произошло после выборного цикла 2003 года. К тому же в рамках общей задачи создания общенациональной партии, включающей в себя все основные идеологические мотивы, один из создателей и идеолог партии В. Ю. Сурков, как указывает В. Иванов, не был против выделения в рамках единой (!) партии фракции неформальных платформ — либеральной и левой (социальной). Однако презентация этих платформ в апреле 2005 года оказалась весьма жесткой. Во-первых, представители обеих групп предъявили претензию на всю партию, что не могло не вызвать резкой реакции противной стороны. Во-вторых, сработал «закон взаимоотталкивания и поляризации», о котором я писал выше. В результате «группа Плигина» (либералы) вместо утверждения либеральных ценностей свободы в их связи с традицией сбивается на критику текущей политики, причем в стиле внесистемной оппозиции. А «группа Исаева» (социал-консерваторы, больше похожие на социал-демократов) вместо утверждения новой роли государства как гаранта свободы личности сбивается на тот самый патернализм, который Владимир Путин готов был учитывать, но не считал ценностью и той традицией, которую следует сохранять. По крайней мере в том виде, в каком патерналистские настроения достались нам по наследству от советских времен и проявились по итогам 90-х годов.

21. Патернализм как реальность и проблема

О патернализме Путин высказался буквально накануне прихода к власти в статье «Россия на рубеже тысячелетий» (30 декабря 1999 года): «Факт и то, что в российском обществе глубоко укоренены патерналистские настроения. Улучшение своего положения большинство россиян привыкло связывать не столько с собственными усилиями, инициативой, предприимчивостью, сколько с помощью и поддержкой со стороны государства и общества. Эта привычка отмирает крайне медленно. Не будем пытаться давать ответ на вопрос, хорошо это или плохо. Важно то, что такие настроения имеют место. Более того, они пока преобладают. И потому не считаться с ними нельзя. Это следует учитывать в первую очередь в социальной политике»[142]. Однако уже в первом Послании Федеральному собранию (8 июля 2000 года) при разговоре о социальной политике отмечается: «Политика всеобщего государственного патернализма сегодня экономически невозможна и политически нецелесообразна. Отказ от нее диктуется как необходимостью наиболее эффективного использования финансовых ресурсов, так и стремлением включить стимулы развития, раскрепостить потенциал человека, сделать его ответственным за себя, за благополучие своих близких»[143]. В этом проявилась эволюция взглядов и политики Путина: от необходимости считаться с патерналистскими настроениями, продиктованной помимо социокультурных мотивов необходимостью выполнить те обязательства государства по отношению к гражданам, которые систематически не выполнялись, и тем самым поднять авторитет государства, к постепенному отказу от патерналистских настроений с обеих сторон. И не только по той причине, что патернализм экономически невозможен, но и потому, что политика, имеющая в том числе воспитательную функцию, должна, как сказано у Путина, раскрепостить в обществе творческие потенции.

Позиция по этому вопросу президента Д. А. Медведева в полном смысле преемственна по отношению к курсу В. В. Путина: к социальным недугам Медведев отнес «широко распространенные в обществе патерналистские настроения. Уверенность в том, что все проблемы должно решать государство. Либо кто-то еще, но только не каждый на своем месте. Желание “делать себя”, достигать шаг за шагом личных успехов не является нашей национальной привычкой. Отсюда безынициативность, дефицит новых идей, нерешенные вопросы, низкое качество общественной дискуссии, в том числе и критических выступлений» («Россия, вперед!», 10.09.2009). Сравните у В. Ю. Суркова: «Охранительные и патерналистские настроения, чрезмерно усиливаясь, подавляли активную общественную среду, приводя к дисфункции институтов развития»[144].

22. Консерваторы либеральные

Активисты либерального крыла (депутаты Государственной думы В. Плигин, К. Косачев, П. Крашенинников, М. Маргелов, А. Лебедев, А. Макаров, губернаторы (настоящие и будущие) М. Прусак, Д. Зеленин, А. Хлопонин, М. Мень, Г. Боос и др.) в своем «Обращении» довольно жестко ставят вопросы об идеологическом самоопределении партии. Для начала, констатируя досрочный старт следующих выборов, спровоцированный бурными событиями вблизи наших границ (читай: цветные революции в Грузии и на Украине): «В этих условиях мы не можем не задаваться вопросом: с какой идеологией выйдет “Единая Россия” к избирателям на новых выборах? Следует честно признать, что какой-либо внятной идеологической концепции у нас сегодня просто нет. Мы перестали генерировать идеи, высказывать свои позиции по ключевым политическим и экономическим вопросам и все чаще просто плывем в фарватере вносимых правительством в Госдуму законопроектов»[145]. В этом посыле много правдивых утверждений, как, впрочем, и в высказанном опасении: «Партия не может оставаться в стороне от политических процессов, происходящих в стране, — слишком велик риск оказаться на обочине истории современной России».

Однако далее следует перечень упреков как раз в стиле внесистемной оппозиции: наступление на либеральные ценности со стороны влиятельных политических сил, располагающих властными ресурсами; усиление административного давления на бизнес; призывы к пересмотру приватизации; отсутствие подлинно независимого суда; административное давление на СМИ; опасения за судьбу институтов гражданского общества. Дальше — больше: «Волна законопроектов, исходящих в том числе и от наших коллег по партии, направлена, по сути, на ограничение прав и свобод граждан… Спекулируя лозунгами укрепления государства и борьбы с терроризмом, бюрократия рвется к тотальному господству»[146]. Вывод: усиление авторитаризма. При этом, разумеется, речь идет не об авторитаризме Владимира Путина, а об авторитаризме безликой бюрократии, без указания «имен, паролей и явок».

Помимо претензий авторы «Обращения» все же выходят на идеологический разговор, но только опять подспудно и не договаривая нужные вещи до конца. «Говорят, — пишут авторы “Обращения”, — что усиление авторитаризма имеет мощную социальную и историческую основу. Это неправда. Российский народ сделал свой выбор. Он выбрал свободу». Далее перечисляются конституционные и общегуманитарные права и свободы гражданина. Что тут недоговорено? Да самое главное. Ведь по существу «группа Плигина» предложила полемику о государстве. Точнее, о взаимоотношении государства и свободной творческой личности. И пришла к выводу, что свободы — пусть формальные — важнее и государство не должно их ограничивать, даже защищаясь от внешних врагов. А внутренних врагов (политических) при таком подходе вроде как и не существует. Существуют лишь не очень разумные союзники, которые периодически плохо, то есть неполиткорректно, себя ведут. Как тут не вспомнить об отношении кадетов к левым революционным партиям.

23. Консерваторы социальные

Впрочем, социал-консервативная «группа Исаева» ведет себя столь же опрометчиво, во-первых, претендуя на общепартийную программу и, следовательно, вынуждая либерал-консерваторов либо «перековаться», либо защищаться, а во-вторых — от противного — делая явный перекос в сторону государства. «Хотим напомнить, — пишут социал-консерваторы в своем “Обращении”, — что “Единая Россия” получила поддержку населения не как либеральная партия. Значительная часть граждан, поддержавших нас на выборах, — это люди, которые нуждаются в защите или помощи государства и именно с ним связывают реализацию принципа справедливости»[147]. Более того, таким образом понятая социальная роль государства — «также базовая ценность, которая не может быть предметом ревизии и пересмотра». Своих оппонентов социал-консерваторы обвиняют в том, что они хотят свести государство к банальной роли «ночного сторожа» и тем самым возвращаются к тактике ультралибералов 90-х. Более того, видных единороссов, подписавшихся под «Обращением» либерал-консервативного крыла, социал-консерваторы обвиняют в любви к олигархам, что равносильно обвинению в антигосударственном курсе. «Нам жаль, — сказано в “Обращении” “группы Исаева”, — что наши коллеги выбрали в качестве основного объекта опеки и защиты олигархов и их адвокатов, не видя проблем и страданий миллионов наших простых граждан»[148]. Отсюда, кстати, следует — от противного, опять же, — что сами представители социал-консервативной группы выступают за опеку простых граждан.

Надо сказать, что в своем заявлении на круглом столе 21 апреля А. Исаев допустил одну терминологическую неточность, которая слишком характерна, чтобы не быть отмеченной. «Мы благодарны нашим коллегам, — делает реверанс в сторону оппонентов Исаев, — за то, что они вынесли на публику ту дискуссию, которая давно велась внутри партии. Мы поддерживаем их в здоровом стремлении дебюрократизировать общественную жизнь и укрепить гражданские свободы, но мы категорически не согласны с предложением сделать “Единую Россию” праволиберальной партией»[149]. Подчеркивая, что речь идет о гражданских свободах, Исаев косвенно намекает на то, что либерал-консерваторы указали в своем «Обращении» свободы в основном политические. Тут стоит вспомнить книгу известного русского историка политической мысли В. В. Леонтовича «История либерализма в России»[150], которая поделена на две части: «Развитие гражданской свободы» и «Развитие политической свободы». Солженицын в предисловии правильно указывает, что книга Леонтовича — это «предупреждение, что личная свобода не может осуществляться без имущественной»[151]. Он же указывает на позицию П. А. Столыпина, который считал, что сначала надо создать крепкий средний класс собственников, а потом только обеспечивать те политические свободы, которые были даны российскому гражданину манифестом 17 октября 1905 года. В 1907 году Столыпин говорил: «Правительство, наряду с подавлением революции, задалось задачей поднять население до возможности на деле, в действительности воспользоваться дарованными ему благами. Пока крестьянин беден (напомню, что крестьянство составляло подавляющее большинство населения Российской империи в начале XX века, так что речь идет практически о населении в целом. — А. К.), пока он не обладает личною земельною собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он останется рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы. Для того чтобы воспользоваться этими благами, ведь нужна известная, хотя бы самая малая, доля самостоятельности. Мне, господа, вспомнились слова нашего великого писателя Достоевского, что “деньги — это чеканная свобода”… Мелкий земельный собственник, несомненно, явится ядром будущей мелкой земской единицы (в нынешнем языке — местного самоуправления. — А. К.); он, трудолюбивый, обладающий чувством собственного достоинства, внесет в деревню и культуру, и просвещение, и достаток. Вот тогда, только тогда писаная свобода превратится и претворится в свободу настоящую, которая, конечно, слагается из гражданских вольностей и чувства государственности и патриотизма»[152].

Тут стоит еще напомнить, что, столкнувшись с косностью одних депутатов и революционным радикализмом других, Столыпин провел законы, касающиеся наделения крестьян собственностью на землю, в чрезвычайном порядке статьи 87 Основных законов Российской империи. Более того, Столыпин сознательно пошел на государственный переворот, изменив в порядке статьи 87 избирательный закон, чтобы прекратить революцию и начать строительство новой России — свободной и могущественной. Комментарием такого рода поведения премьера могут служить слова П. Струве: «Государство должно быть революционно, когда и поскольку этого требует его могущество. Государство не может быть революционно, когда и поскольку это подрывает его могущество. Это “закон”, который властвует одинаково и над династиями, и над демократиями. Он низвергает монархов и правительства; и он же убивает революции»[153].

Так что слова Исаева оказываются встроенными в давний идейный спор, который и сегодня актуален как никогда.

В. Ю. Сурков говорит об эпохе 90-х: «Если то, что я описал, есть демократия и если это есть свободное и справедливое общество, то что же такое Содом и что в таком случае Гоморра? Никакой свободы, конечно, не было и в помине. Сейчас многие говорят, что тогда была свобода. Ну разве был свободен нищий человек? Вообще что такое свобода? Помимо того, что это идея, это то, чем вообще-то надо бы пользоваться. Разве может обнищавший забитый человек пользоваться своей свободой?»[154] «Группа Исаева» почти за год до цитированного выступления В. Ю. Суркова перед слушателями Центра политической учебы «Единой России» говорит о том же: «Пятнадцать лет назад молодой российский либерализм провозгласил своим лозунгом свободу. На деле же непродуманные преобразования привели к произволу бюрократов и олигархов (у Суркова — “разбойничья воля” и просто “свинство”. — А. К.), а гражданам дали только одну свободу — свободу выживать»[155].

24. По ту сторону «правого» и «левого»

Таким образом, либералы и социал-консерваторы оказались на грани взаимного анафематствования. При этом и те и другие заверяли однопартийцев (и руководство) в том, что они — за единство партии и фракции в Государственной Думе и ни сном ни духом не помышляют не то что о расколе, но даже о конституировании. В. Плигин: «Мы говорим о единстве “Единой России”; речь не идет о формировании какого-то блока в “Единой России”». А. Исаев: «Мы работаем в рамках партии “Единая Россия” и категорически против раскола партии. При всех разногласиях, а они есть в партии, эти разногласия ничто по сравнению с той пропастью, которая разделяет нас с КПРФ и старыми либералами — СПС и “Яблоком”»[156].

Однако заверений со стороны идейных оппонентов было недостаточно. Слишком высока была цена единства партии. Поэтому было необходимо ввести начавшуюся и сразу набравшую центробежную силу дискуссию в рамки партийной дисциплины и привести оппонентов к согласию и компромиссу. Первую задачу должен был решить Б. Грызлов. В выступлении на заседании Генерального совета 23 апреля Грызлов сказал, что «дискуссия не должна идти в ущерб партийной дисциплине». И потом, высказываясь по существу, попытался вернуть идеологическую составляющую партии в предшествующее состояние: «Есть фундаментальные ценности, которые нас объединяют. Это демократия, гражданские свободы, суверенитет страны с упором на его экономическую составляющую, справедливость и законность. Нам необходимо развитие демократии, отвечающее интересам России… В отношении этих важнейших, основополагающих ценностей мы не можем делиться на “левых” и “правых”. Есть интересы страны, ее граждан, и в их отстаивании мы едины»[157]. Но ведь именно во взглядах на эти важнейшие ценности, в их интерпретации и в их иерархии и выстраиваются «левые» и «правые» взгляды, если использовать старый политический язык. Впрочем, Грызлов делает сильный ход и дезавуирует сами понятия «левого» и «правого»: «Понятия “левые” и “правые” в современном мире, а особенно в России, размываются»[158]. Как тут не вспомнить С. Л. Франка: «Нарастает чувство непонятности, неадекватности, смутности самих определений “правого” и “левого”[159]. А Грызлов продолжает, загоняя оппонентов в ловушку и лишая их риторической внятности: «“Правые” в политике и государственном строительстве могут быть “левыми” в экономике и вопросах социальной поддержки, и наоборот. Зачастую и мы неоднократно это наблюдали, “правые” и “левые” — самоназвания, за которыми ничего не стоит»[160].

И оргвывод: «Поэтому никаких организационно оформленных “платформ”, “крыльев” и “направлений” в “Единой России” не будет. У нас одна общая платформа: интересы большинства российских граждан — наших избирателей. Они голосовали не за “крылья”, а за единую, сильную Россию!»[161] Таким образом, Грызлов предложил вернуться к общенациональной идеологии, в рамках которой, действительно, могут непротиворечиво умещаться и либералы, и социалисты, и консерваторы. Впрочем, в том же выступлении Грызлов дал понять, что ему самому ближе та интерпретация единороссовской идеологии, которая предложена «группой Исаева» и которую авторы определили как «социал-консерватизм». Грызлов заявил, что социально-консервативная политика состоит в комбинации «социальных» и «рыночных» подходов, в осторожном проведении необходимых социально-экономических преобразований.

25. «Суверенная демократия»

Однако административных мер для предупреждения возможного раскола было явно недостаточно. Нужно было творческое усилие. Идеологические разногласия однопартийцев можно было преодолеть, только создав новую согласительную идеологическую концепцию, в рамках которой два вектора — либеральный и тот, который авторы называли социал-консервативным, — не противоречили, а взаимодополняли друг друга. Решение этой задачи взял на себя один из создателей и идеолог партии В. Ю. Сурков. С 2006 года Сурков несколько раз выступал с публичными текстами, которые наряду с текстами В. В. Путина, несколькими партийными документами и выступлениями на партийных съездах Б. В. Грызлова и стали базовыми для формирования внятной, своеобразной и обладающей несколькими эвристическими характеристиками идеологии «Единой России».

Главной заслугой В. Ю. Суркова было введение и обоснование — в том числе полемическое — концепта «суверенная демократия». О самом этом концепте написано и сказано достаточно много, чтобы в очередной раз излагать его содержание. Поэтому я отмечу только некоторые аспекты, которые не стали пока предметом специального анализа и при этом, как мне кажется, имеют большое значение.

В позднейшей лекции «Русская политическая культура. Взгляд из утопии» Сурков сам отмечает те признаки концепции суверенной демократии, которые соответствуют основам русской политической культуры и наиболее востребованы. Помимо таких признаков, как контрреволюционность[162], оправдание (скорее в смысле раскрытия, чем адвокатской защиты) централизации[163] и персонифицированность[164], автор указывает еще на один важнейший с точки зрения развития идеологии «Единой России» признак концепции суверенной демократии: «Она синтезирует, собирает, соединяет идеи и понятия, противопоставляемые в повседневных политических диспутах. Свобода и справедливость, права и обязанности, конкуренция и кооперация, индивидуальное и национальное, глобализация и суверенитет совместимы и достижимы без разделения»[165]. К сожалению, В. Ю. Сурков не раскрыл более детально это положение, но я попытаюсь сделать это чуть ниже, рассматривая некоторые пары на первый взгляд противоположностей, которые на самом деле являются взаимодополняющими началами.

Во всяком случае концепция суверенной демократии выполнила главную задачу — она смогла не только ввести в единое партийное поле дискуссию между либералами и социал-консерваторами, но и задать обоснованную (философски и политически) концептуальную рамку, в которой бывшие оппоненты стали вновь единомышленниками. То есть Сурков создал и обосновал такой концепт, который, непротиворечиво расположившись внутри «большой» идеологии «Единой России», «снял» те противоречия, которые могли привести к расколу в партии, и создал почву для примирения, согласия, компромисса (тех самых, о которых как о единственно спасительных для будущей России писали Струве, Франк, Ильин). В результате так называемые «крылья», имеющие тенденцию нести политический субъект под названием «Единая Россия» по разным векторам в направлении разрыва, смогли стать клубами в рамках единой партии. И существующую между клубами систему отношений можно охарактеризовать не как борьбу, а как сотрудничество и кооперацию, направленную на улучшение работы системы в целом.

И еще об одной стороне концепции «суверенной демократии» я хочу здесь сказать, так как этой стороной она, во-первых, связана исторически и идеологически с той традицией русской мысли, которая, как я пытаюсь показать в этой лекции, является предшественницей не только для идеологии В. В. Путина и его партии, но и для нынешней политической системы в целом, а во-вторых — придает указанной идеологии ту глубину и задает тот горизонт, который позволяет воодушевлять сторонников. Делает эту идеологию способной порождать «идеи-страсти», о которых неоднократно писал П. Струве[166]. Под идеями-страстями Струве понимает глубинные духовные факторы интеграции, то есть такие смыслы, которые признаются ценными всей нацией или по крайней мере ее большинством. В этих смыслах имманентно присутствует духовное наследие — та самая культурная традиция (матрица), которая определяет политические замыслы и политические действия. Уже после революции, в эмиграции, обращаясь к активной ее части, Струве пишет о том, что для возрождения России нужны не программы, а идеи, «и идеи такие, которые суть чувства, превратившиеся в мысли, и мысли, ставшие чувствами»[167]. Эти идеи-страсти как раз и смогут стать основой для достижения той степени «единомыслия и единочувствия», которые приведут к основной цели. «Что есть основная цель национально-патриотического объединения и сотрудничества? Действие и единство в действии»[168]. А для этого «России нужна сильная власть, которая как-то должна действовать в согласии с желаниями и чаяниями народа»[169]. Именно это и произошло с приходом к власти Путина. Как я уже писал, образ будущей России Путина совпал с образом будущей России большинства нации. И здесь в отношении самого этого образа мы возвращаемся к «суверенной демократии», которая, по словам автора, «интерпретирует курс президента Путина».

Я думаю, нет смысла доказывать, что концепция суверенной демократии имеет как внутреннюю, так и внешнюю направленность. Эта направленность заложена в самом термине. Причем векторы не просто сочетаемы, а являются взаимообусловленными. Понятно, что на внутреннем периметре «демократия» означает, помимо институциональной обустроенности, так или иначе понимаемую либерализацию, то есть как минимум соблюдение тех демократических стандартов, которые прописаны в Конституции. А как максимум демократия призвана обеспечить в России свободу как частного лица, так и самой российской нации. Что касается внешнего периметра, то тут все не так очевидно. Дело в том, что отстаивание суверенитета в глобализирующемся мире предполагает не пассивную, а вполне активную позицию[170]. Сурков писал о том, что России в этом ключе предстоит «испытать на себе и обратить в свою пользу мощь глобализации»[171]. Именно поэтому одной из самых ярких манифестаций концепции суверенной демократии я считаю Мюнхенскую речь Путина. А демонстрацией концепции в действии — «принуждение к миру» Грузии в августе 2008 года. Таким образом, суверенная демократия — это на первый взгляд опять-таки противоречивое сочетание твердости (вовне) и мягкости (внутри страны)[172], непримиримости и готовности к согласию.

Здесь концепция «суверенной демократии» совсем не странным образом, как я уже неоднократно показывал до этого, пересекается с теми разработками русских политических мыслителей, которые думали о будущем России в революционные и пореволюционные годы. Я уже приводил лозунг Петра Струве для будущей (нашей!) России: «Новая жизнь и старая мощь!» Однако за этим лозунгом, если рассматривать его в рамках концепции «суверенной демократии», стоят другие, более глубокие основания, которые, как мне кажется, могут существенно дополнить наше понимание указанной концепции и самого замысла Суркова как интерпретатора политического курса и политической философии Путина.

В программных статьях, посвященных разработке концепции «Великой России» (1908), П. Струве, который в свою очередь был интерпретатором политического курса и политической философии П. Столыпина[173], вплотную подошел к принципиально новому пониманию темы «Государство». Причем это понимание стало возможным, как признавал сам Струве, именно на фоне русской революции. И это важно само по себе, в том числе и сегодня, так как «для Петра Бернгардовича “государство” есть антитеза “революции”». В известном смысле «Государство и революция» Струве (неважно, что он так и не закончил книгу с таким названием, — по существу большинство его работ об этом) подобны «Войне и миру» Толстого. «Война» для Льва Николаевича — это отрицание «мира» и «мiра». В то же время она связана с ними неразрывно (по негативу). У Струве социальное состояние «государство» прямо противоположно социальному состоянию «революция». Напомню: «Государство есть “организм”, который во имя культуры подчиняет народную жизнь началу дисциплины». И еще: «Дух государственной дисциплины был чужд русской революции». Иными словами, государство является не просто состоянием прямо противоположным революции, но и путем, средством, способом ее обуздания и подчинения культуре и дисциплине»[174].

Но самое интересное в работах Струве из цикла «Великая Россия» — это понимание собственно государства. Меня здесь интересует всего пара моментов, которые помогут, как мне кажется, в понимании концепции «суверенной демократии». Среди тех идей, которые вызвали полное недоумение у научной общественности того времени, была идея о том, что государство покоится на двух китах — «империализме» и «либерализме». В статье «Отрывки о государстве» Струве пишет: «То, что в новейшее время называют империализмом, есть более или менее ясное постижение того, что государство желает быть и — поскольку государство ценно для личности — должно быть могущественно (речь идет именно о внешнем могуществе. — А. К.). Всякое живое государство всегда было и будет проникнуто империализмом в этом смысле… Если под империализмом разуметь заботу о внешней мощи государства, а под либерализмом заботу о справедливости в его внутренних отношениях, то XIX век и начало XX века характеризуются тем, что торжествуют везде те государства, в политике которых наиболее полно слились и воплотились обе эти идеи. А внутри отдельных государств над традиционным рациональным либерализмом торжествует весь проникнутый идеей мощи государства империализм. Беззащитный перед судом “разума” и основанной на нем нравственности, он торжествует потому, что за ним стоит властвующая над людьми мистическая природа государства. Таково историческое значение Бисмарка и философский смысл его деятельности»[175].

Мне кажется, что приведенные слова настолько явным образом коррелируют с концепцией суверенной демократии, что их не надо даже комментировать. Отмечу только, что под традиционным рациональным либерализмом имеется в виду тот формальный во многом либерализм, который за своими идолами (свобода, равенство, братство) не видит государства и его интересов вообще. Для этого рационального утопического либерализма государство — зло, и его присутствие в мире должно быть сведено к минимуму, к функции «ночного сторожа». А под либерализмом Струве неожиданно для многих нынешних политиков понимает «заботу о справедливости». Это, кстати, может стать переходом к пониманию того, что в традициях русской политической культуры справедливость для консерваторов была ценностью не меньшей (если не большей), чем для либералов, но это другая тема. Могу только процитировать высказывание Струве того же периода его творчества, когда создавалась концепция «Великой России»: «Я позволю себе назвать это… истинным либерализмом. Это тот либерализм, который, опираясь на идеи дисциплины, долга и ответственности, видит венец общественности в свободном осуществлении человеческой солидарности»[176].

Тут стоит еще отметить, что через двадцать лет идеи Струве об «империализме» и «либерализме» как базовых измерениях современного государства воспроизведет (в ином контексте и с другими коннотациями, разумеется) Карл Шмитт — политический философ, который тоже не посторонний для современного русского либерально-консервативного паттерна. В своей работе «Учение о конституции» Шмитт убедительно покажет, что государство обладает двумя измерениями: либерально-правовым и властно-политическим[177].

Собственно, в центральной статье цикла о «Великой России» Струве вводит еще несколько положений, которые не были оценены современниками, но зато получили развитие в будущем в трудах знаменитых политических философов, в том числе западных. Так, Петр Бернгардович пишет: «…психологически всякое сложившееся государство есть как бы некая личность, у которой есть свой верховный закон бытия». И дальше, будьте внимательны: «Для государства этот верховный закон его бытия гласит: всякое здоровое и сильное, то есть не только юридически “самодержавное” или “суверенное”, но и фактически самим собой держащееся государство желает быть могущественным. А быть могущественным — значит обладать непременно “внешней” мощью. Ибо из стремления государств к могуществу вытекает то, что всякое слабое государство, если оно не ограждено противоборством интересов государств сильных, является в возможности (потенциально) и в действительности (de facto) добычей для государства сильного»[178]. Вослед этому коренному положению Струве можно просто процитировать некоторые высказывания В. Ю. Суркова. Например: «Краткими определениями суверенной демократии способны служить почти буквальные переводы этого термина на старомодный (“самодержавие народа”) и современный (“правление свободных людей”) русский»[179]. Или базовое определение: «Допустимо определить суверенную демократию как образ политической жизни общества, при котором власти, их органы и действия выбираются, формируются и направляются исключительно российской нацией во всем ее многообразии и целостности ради достижения материального благосостояния, свободы и справедливости всеми гражданами, социальными группами и народами, ее образующими»[180].

Что касается рассуждения Струве о слабых — несуверенных — государствах, то тут, помимо современной дискуссии о судьбе стран-лимитрофов накануне Второй мировой войны, можно процитировать рассуждение В. Ю. Суркова о государствах, которые добровольно отказываются от суверенитета: «Конечно, политическое творчество далеко не всех наций увенчивается обретением реального суверенитета. Многие страны и не ставят перед собой такую задачу, традиционно существуя под покровительством иных народов и периодически меняя покровителей»[181]. Иное дело — Россия. «Россия, без сомнения, должна оставаться в числе держав, которые принимают решения по вопросам организации мирового порядка… Есть и самая романтическая из важных причин сохранения национального суверенитета: русские, россияне, уже 500 лет являются государствообразующим народом, мы нация, привыкшая к государственности… мы всегда были носителями государственной идеи… Я не представляю себе русских, которые думают: “Сейчас мы в ком-то растворимся, к кому-то убежим, и там нас обласкают, обогреют и будут нами руководить”. И винить нам некого, кроме самих себя, в том, что с нами случилось. И бежать нам некуда, кроме как к себе домой»[182]. «Еще раз: “культура — это судьба”. Нам Бог велел быть русскими, россиянами. Так и будем, будем»[183].

Мне кажется, что для того, чтобы хотя бы отчасти показать преемственность концепции суверенной демократии по отношению к политической философии Струве (которая, напомню, была интерпретацией политического курса и политической философии Столыпина), сказанного достаточно. Это, перефразируя Суркова, «политическая философия Путина. Взгляд из традиции». Иногда тексты, написанные с разницей в сто лет, поражают созвучием. Вот цитата Струве: «Весьма характерно, что руководитель нашей самой видной “националистической” газеты в новогоднем “маленьком письме”[184] утешается тем, что нас никто в предстоящем году не обидит войной, так как мы “будем вести себя смирно”. Трудно найти лозунг менее государственный и менее национальный, чем этот: “будем вести себя смирно”. Можно собирать и копить силы, но великий народ не может — под угрозой упадка и вырождения — сидеть смирно среди движущегося вперед, растущего в непрерывной борьбе мира»[185]. А вот слова Суркова: «Есть целое направление либеральной мысли, которое предлагает России уйти из глобальной политики. “Давайте сядем в свой дом и будем его обустраивать”, — говорят нам многие. Мы не против обустройства дома. Но, во-первых, дом так расположился, между трех океанов, что если даже мы захотим в нем тихо сидеть, к нам все равно придут и спать нам не дадут. Во-вторых, если Россия уйдет из глобальной политики, перестанет влиять на мировые решения, то, скорее всего, эти решения будут приниматься ей в ущерб… Мне кажется, что в такой ситуации нам будут оставлять на жизнь столько, сколько считают нужным они, а не столько, сколько бы хотели оставить у себя мы… Это не значит, что они враги. Нет, они конкуренты… Ничего личного. Просто разденут до последних ботинок, политкорректно, при всем уважении»[186].

И тут мы должны вернуться к манифесту «Путь национального успеха» и посмотреть на него через призму политической философии Петра Струве. Одним из «открытий» Струве в цикле статей о «Великой России» было введение закона о превалировании задач внешней политики (могущества) перед политикой внутренней. Струве показал, насколько «превратна та точка зрения… которая сводится к подчинению вопроса о внешней мощи государства вопросу о так или иначе понимаемом его “внутреннем благополучии”»[187]. Приведя несколько примеров (Русско-японская война, революция 1905 года), Струве обосновывает иную точку зрения: «Оселком и мерилом всей т. н. “внутренней” политики как правительства, так и партий должен служить ответ на вопрос: в какой мере эта политика содействует т. н. внешнему могуществу государства?»[188] Это не значит, продолжает Струве, что внешним могуществом исчерпывается весь смысл существования государства, и даже не следует, что это могущество является верховной ценностью с государственной точки зрения. Но это значит, добавим уже сегодня, что внешнее могущество является условием существования «здорового и самим собой держащегося» государства, то есть государства «самодержавного» или «суверенного». И, следовательно, «в этой внешней мощи заключается безошибочное мерило для оценки всех жизненных отправлений и сил государства, в том числе и его “внутренней политики”»[189].

Если в начале прошлого века утверждение о первичности внешней политики по отношению к внутренней казалось парадоксальным и едва ли не скандальным, то сегодня, после «мир-системных» исследований И. Валлерстайна, эта логика представляется едва ли не естественной. Разумеется, внутренняя политика любого государства — а особенно того, которое, как Россия, стремится к великим целям и при этом желает оставаться самим собой, — обусловлена законами и тенденциями внешней среды. Процитирую манифест «Путь национального успеха»: «В экономическом, технологическом, информационном отношении мир един — происходящее в одном его уголке немедленно отзывается во всех». А это значит, что внешнее могущество — это та цель, достижение которой является условием выполнения Россией своей миссии.

В манифесте прямо заявлено, что альтернатива для России проста и очевидна: либо «превращение ее в один из мировых центров политического и экономического влияния, культурного и нравственного притяжения», либо унизительное место на задворках мировой цивилизации. Поэтому для русского народа, который, напомню, всегда был носителем государственной идеи и вершителем своей судьбы, альтернативы по большому счету нет. Следуя этой логике, «Единая Россия» в манифесте «Путь национального успеха» разворачивает систему целей и задач, в том числе внутренних, исходя из того, как формулируется «успех России в XXI веке» — «превращение ее в один из мировых центров влияния», то есть в великую державу. В полном соответствии с той логикой, которую предложил в свое время Столыпину Петр Струве.

Для русского народа, для российской нации внешнее могущество может стать той «идеей-страстью», о которой писал Струве. Однако это могущество, как уже сказано, лишь условие для выполнения своей миссии. И тут возникает сакраментальный вопрос: в чем же эта миссия?

Вот, например, В. Ю. Сурков осторожно формулирует: «Сделать национальный суверенитет фактором справедливой глобализации и демократизации международных отношений. В таком деле есть и прагматизм, и романтика. Найдутся союзники и противники. И — может заключаться миссия»[190]. Быть на стороне свободных суверенных наций и народов в их противостоянии глобальным диктатурам и глобальным монополиям. Возможно, во главе этого процесса. Сохранить свою неповторимую национальную самобытность и дать возможность (или помочь) сохранить самобытность другим народам. В такой задаче для русской души есть необходимые условия для того, чтобы ощутить воодушевление, а без воодушевления мы не сможем предпринять «самое мощное в истории страны коллективное усилие», для которого «нужна объединенная воля всего российского народа» (манифест). Эти условия: независимость, воля самим решать свою судьбу, с одной стороны, а с другой — возможность оказать помощь ближнему, каковым в данном контексте являются целые народы и страны, желающие противостоять глобальным диктатурам и монополиям ради сохранения своей собственной идентичности. Чем не «идея-страсть»? Идея, которая суть страсть, превратившаяся в мысль, и мысль, ставшая страстью?

Однако остается вопрос: в чем, собственно, заключается миссия, для выполнения которой необходимо внешнее могущество?

26. Миссия

Надо признать, что разговор о миссии России и российской нации начинался очень осторожно. В своей ставшей знаменитой лекции «Русская политическая культура. Взгляд из утопии» В. Ю. Сурков говорил, что «миссия российской нации требует уточнения», и тем самым вновь открыл разговор о «миссии», если уж не о пресловутой «национальной идее». И далее: «Без утверждения роли России среди других стран, без понимания, кто мы и зачем мы здесь, национальная жизнь будет неполноценной»[191]. Это и есть главный вопрос, на который русские политические мыслители ищут ответ (и будут искать) уже много столетий: зачем мы здесь? В чем наша миссия на этой земле? Что можем и должны принести мы миру и, следовательно, другим народам?

Итак, если мы ведем речь о миссии России или российского народа, то формулировка вроде «успех российского народа (нации) как во всемирно-исторической перспективе, так и на данном этапе его развития»[192] как минимум противоречива. Успешность — категория, которая относится к бытию самого субъекта, а миссия направлена во вне. В этом смысле прав Сурков, когда говорит как о миссионерских проектах о «Москве — Третьем Риме» или о Третьем интернационале. Это были миссионерские проекты, которые Россия предлагала миру, и успешность (в том числе те ее параметры, которые перечислены в «Структуре идеологии “Единой России”: процветающая страна с устойчивым экономическим ростом и социальным положением, высоким качеством жизни людей и массовым средним классом) самой России является только условием выполнения миссии, а не ею самой.

Зачем мы здесь? Вот главный вопрос при определении миссии России. Все остальное: экономический рост и международный вес, наличие массового среднего класса и высокого качества жизни людей, это тот базис, без которого невозможно (хотя, как показывает история, все-таки иногда возможно, но слишком высока цена) реализовать миссию.

Для того чтобы ответить на вопрос о миссии России, надо оглянуться и посмотреть, как на этот вопрос отвечали наши предшественники. Я не буду здесь приводить версии от начала времен до мечтателей-коммунистов и утопистов-либералов последних десятилетий. Если принципиально отказаться от концептуальных утопий, то в истории наиболее убедительно прозвучал голос Ф. М. Достоевского. Мысли нашего великого писателя тем более важны, что они позволяют вести речь о днях сегодняшних, о текущей повестке и в ее рамках ставить конкретные задачи.

Не буду много цитировать пушкинскую речь Достоевского. Достаточно сказать, что миссией России и русского народа писатель считал способность «вместить в нее (в свою душу. — А. К.) с братскою любовью всех наших братьев, а в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой, общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону!» Эти слова Достоевского придают совсем другую перспективу словосочетанию «многонациональная страна». Именно в процессе строительства многонациональной (и многоконфессиональной!) империи русский народ как народ государствообразующий получил уникальный опыт устроения национального общежития, где каждый народ получал от русского народа не только гарантии самосохранения, но и ресурсы для творческого развития. Это уникальный «концерт народов», где русский народ является дирижером и есть тот прообраз общей гармонии, «братского согласия племен по евангельскому закону», о котором говорил Достоевский. То есть для того, чтобы сказать новое слово миру — и тем самым выполнить свою миссию, — Россия должна стать самой собой и познать себя.

«Величайшие русские политические проекты (такие, как Третий Рим и Третий Интернационал), — пишет Сурков, — были обращены к людям других народов и открыты для них. Критически анализируя прошлое, признавая ошибки и провалы, мы вправе и будем гордиться всем лучшим, что унаследовано от Империи и Союза. В том числе уникальным опытом взаимопонимания Православной Церкви с исламской общиной, иными конфессиями, всестороннего взаимодействия и взаимопомощи земель и городов… Нет никаких сомнений, что русский демократический проект открыт и должен быть привлекателен для всех российских народов»[193]. И не только для российских, добавлю от себя. Русский демократический проект должен быть открыт для тех народов, которые захотят принять в нем участие, и должен при этом стать примером для тех народов в мире, которые в условиях глобального мира стремятся сохранить свою идентичность, остаться самими собой, свободно взаимодействуя с другими.

Способность к устроению мирного рядомжительства разных народов и разных религий, не раз продемонстрированная Россией за ее тысячелетнюю историю, есть не только вклад России в мировую культуру, но и миссия. Русская цивилизация может продемонстрировать миру такой образ будущего, в котором народы — оставаясь самими собой, сохраняя свое национальное своеобразие и традиции — живут в мире и согласии (вопреки процессу глобализации, который «ведет» западная цивилизация, в отличие от русской).

Это ключевые слова! И надо понять их подлинный смысл. Русский человек, построивший великую многонациональную империю и сохранивший ее, несмотря на ошибки своих собственных правителей и внешние вызовы, обладает уникальным опытом создавать вокруг себя территорию национального творчества, причем для многих народов.

И в подтверждение моих выводов могу привести слова из программного заявления, принятого на VII съезде партии 3 декабря 2006 года: «Мы строим Россию, готовую к любым, самым неожиданным изломам исторического развития, способную не только надежно защитить свои национальные интересы, но и взять на себя ответственность за обеспечение глобальной стабильности, за судьбы мира в целом… Утверждение России среди стран — мировых лидеров неразрывно связано с ее исторической миссией: органически соединять различные полюса мировой цивилизации, стать ведущим интеллектуальным центром современного мира, который формулирует гуманистические ценности как мировоззренческую основу будущего мироустройства»[194].

27. Либеральный консерватизм

Теперь вернемся к определению идеологии «Единой России». В ценностной системе координат, как видно из приведенной в начале лекции схемы, центризму соответствует либеральный консерватизм. Этот термин едва ли не впервые был произнесен и обоснован именно в России. Судя по всему, впервые его употребил кн. Петр Вяземский по отношению к зрелому Пушкину («Записные книжки»), а впервые обосновал П. Б. Струве. Разработчиками концепции либерального консерватизма в его русской версии стали единомышленники Струве — С. Л. Франк и И. А. Ильин. Из самого названия видно, что либеральный консерватизм имеет в основе своей примирение базовых ценностей, с одной стороны — либерализма, а с другой — консерватизма. И задача либерального консерватизма — воссоединить, «сшить» разорванный в результате непримиримой борьбы между консерваторами и либералами политический спектр. То есть «сшить» политическое пространство и утвердить его на началах меры и мерности[195]. Либеральные консерваторы как бы стягивают на себя либералов и консерваторов, попавших в плен центробежной инерции, и в этом смысле либеральный консерватизм становится инструментом для прекращения той гражданской войны, которая в латентной форме шла у нас целое столетие, да и до сих пор не прекратилась до конца.

И вот здесь я могу дать определение идеологии партии «Единая Россия», которая, конечно же, требует дальнейшего изучения, но в качестве предварительного результата можно сказать так: «Единая Россия» — партия политического центризма, идеологической платформой которой является либеральный консерватизм.

Такое определение позволяет нам, кстати, объяснить кажущиеся противоречия в идеологической эволюции Путина и вместе с ним партии «Единая Россия». Для демонстрации этой кажущейся противоречивости можно взять Послания Путина Федеральному собранию. Так, например, в книге издательства «Европа» «План Президента Путина. Руководство для будущих президентов России» составитель (Г. О. Павловский) дал Посланиям заголовки, которые, на его взгляд, отражают основную мысль, основной вектор каждого текста. И надо сказать, что названия оказались очень удачными и адекватными. Так вот, если мы прочтем эти названия год за годом, то увидим это самое внешнее противоречие в идеологической эволюции Путина. 2000 год — Диктатура закона (понятно, что эмоциональный акцент для нас с вами стоит здесь в большей степени на слове «диктатура», чем на слове «закон»); 2001-й — Вертикаль власти; 2002-й — Эффективное государство (сам Путин говорит: «Если кому-то не нравится слово “сильное”, скажем — эффективное государство»); 2003-й — Удвоение ВВП за 10 лет. И вдруг в 2004 году — Общество свободных людей. Что это? Смена вех? Измена принципам? Оппортунизм? Если нет, то мы должны найти в этой эволюции от диктатуры закона, вертикали власти и сильного государства к обществу свободных людей логику. И она обнаруживается как раз в рамках либерального консерватизма.

Дело в том, что либеральный консерватизм, примиряющий ценности либералов и консерваторов, задает широкую рамку и предоставляет для политика оперативный простор. Примиряющая и приводящая все под знак меры сущность либерального консерватизма априори страхует его от догматизма и потому позволяет оперативно — и по-разному! — реагировать на текущие вызовы. Это дало возможность Путину и «Единой России» проводить в жизнь такие решения, которые в одном случае оценивались как жесткие и консервативные, а в другом — как либеральные.

Тут опять уместно вспомнить Струве, который, анализируя в свое время политическую эволюцию одного из самых видных русских либеральных консерваторов — Бориса Николаевича Чичерина, писал о том, что в зависимости от того, каков был идейно-политический вектор верховной власти, Чичерин менял акценты в своих взглядах.

Подчеркну, акценты во взглядах, а не взгляды! Во время великих освободительных реформ Александра II, когда общество и власть, подгоняя друг друга, набрали реформистскую инерцию, способную, по мнению Чичерина, привести к разрушению исторической преемственности в России и к потере ею самой себя, философ занимал позицию либерального консерватора и призывал власть быть ответственной и не принимать поспешных решений. Призывал просчитывать побочные следствия реформ, которые могли оказаться опасными для государства и тяжелыми для подданных.

А русскому обществу в разгар освободительных реформ Чичерин разъяснял, что такое «охранительные начала»: «В руках консерваторов-рутинистов существующий порядок обречен на падение… Насилие производит раздражение и равнодушие. Только мысль, созревшая в самом человеке, дает ту силу воли, то самообладание, которые необходимы для разумной деятельности. Поэтому в настоящее время (1862 год, разгар александровых реформ. — А. К.) в том положении, в котором находится Россия, дело первостепенной важности — возникновение в обществе независимых сил, которые бы поставили себе задачею охранение порядка и противодействие безрассудным требованиям и анархическому брожению умов. Только энергия разумного и либерального консерватизма может спасти русское общество от бесконечного шатания. Если эта энергия появится не только в правительстве, но и в самом народе, Россия может без опасения глядеть на свое будущее»[196].

Во время правления Александра III, который сначала притормозил реформы, а потом, опасаясь революции, начал их урезать, Чичерин выступает уже как консервативный либерал, который в интересах государства отстаивает либеральные начала. А Чичерин — это мыслитель, который, по словам того же Струве, «в своем духовно-общественном делании никогда не переставал неразрывно сочетать консерватизм и либерализм, являя в этом отношении самую законченную и яркую фигуру в истории духовного и политического развития России»[197] — знал цену свободы. «Свобода, — писал он, — лучший дар, данный в удел человеку; она возвышает его над остальными творениями; она делает из него существо разумное, она налагает на него нравственную печать»[198].

28. Порядок и свобода

Метод, при помощи которого либеральный консерватизм «сшивает» политическое пространство и примиряет ценностные линейки либералов и консерваторов, можно определить как простой здравый смысл[199]. Возьмем пару ценностей, которые на первый взгляд кажутся противоположными и взаимоисключающими, — порядок и свобода. При этом мы знаем, что свобода — краеугольный камень либерального мироощущения, а порядок — одна из базовых консервативных ценностей. Либеральный консерватор, вопреки правому и левому догматизму, задается вопросом: насколько противоположны эти две ценности? Как они соотносятся друг с другом? Исходя из здравого смысла, можно утверждать, что ничем не ограниченная свобода, свобода без порядка превращается в насилие. Если моя свобода ничем не ограничена, то она естественным образом стремится к экспансии, которая рано или поздно приведет к тому, что моя свобода ограничит и ущемит свободу другого. Тут впору вспомнить Канта с его «свобода одного человека ограничена свободой другого». Но если это так, то именно эта незримая разграничительная линия и является гарантией свободы. Граница между свободой моей и свободой ближнего является неотъемлемой частью самого понятия свободы (это вообще свойство границы). Только при наличии этой разграничительной линии моя свобода остается свободой и не превращается в насилие по отношению к другому. И именно эта граница между свободой моей и свободой другого является воплощением идеи порядка.

В этом высокая миссия органов правопорядка. Можно сказать, что именно в этом заключается миссия нашей милиции, особенно милиции общественной безопасности, например, при проведении массовых мероприятий и особенно всякого рода маршей, инициированных радикалами всех мастей («Русский марш», «Марш несогласных»). Милиция, ограничивая свободу радикально или, того хуже, экстремистски настроенных маршистов, является, с одной стороны, воплощением идеи консерватизма, так как охраняет порядок, а с другой — воплощением идеи либерализма, так как, сдерживая экспансию «свободы» экстремистов, которая легко может превратиться в насилие и погром, охраняет жизнь и свободу обывателей. За примером можно обратиться к опыту славного ганзейского города Гамбург, в котором с незавидной регулярностью повторяются столкновения неонацистов и антифа, между которыми становится полиция. Именно полиция несет во время этих столкновений наибольшие потери, но она выполняет священный долг — охраняет покой мирных граждан, обывателей в самом высоком смысле этого слова, от потенциального насилия со стороны экстремистов. Эта полиция есть воплощение порядка, без которого свобода превращается в анархию и насилие.

Что касается идеи порядка, то и он без свободы превращается в нечто совершенно иное. Либеральному консерватору порядок нужен прежде всего для того, чтобы охранять свободу, упорядочивать ее, умерять (от слова «мера», а не от слова «умереть») ее экспансию. Если порядок становится самодовлеющей ценностью, то он превращается в застой и приводит к омертвению социальной ткани. Порядок без свободы — это когда люди не только ходят строем, но и думают строем, и любят. Это то, о чем написаны знаменитые антиутопии Евгения Замятина («Мы») и Джорджа Оруэлла («1984»).

Тут надо отметить, что сказанное мною о взаимообусловленности начал порядка и свободы отнюдь не является чем-то внешним образом «приклеенным» к идеологии Путина и, соответственно, «Единой России». Возьмем, к примеру, одно из посланий президента Федеральному собранию. Путин говорит: «Ценой развития демократических процедур (читай: основных свобод граждан. — А. К.) не может быть ни правопорядок, ни столь трудно достигнутая стабильность»[200].

В то же время «мы должны стать свободным обществом свободных людей»[201], а для этого «сама власть также не должна злоупотреблять имеющимися у нее административными рычагами… она обязана открывать все новые возможности для укрепления в стране институтов реальной демократии». Тут же Путин цитирует — что само по себе характерно — И. А. Ильина. «Государственная власть, — писал великий русский философ, — имеет свои пределы, обозначаемые именно тем, что она есть власть, извне подходящая к человеку… И все творческие состояния души и духа, предполагающие любовь, свободу и добрую волю, не подлежат ведению государственной власти и не могут ею предписываться»[202].

В результате в рамках либерально-консервативного мировоззрения свобода и порядок являются не взаимоисключающими, а, напротив, взаимодополняющими и, более того, взаимообусловливающими ценностями, которые друг без друга перерождаются в насилие и погибель. Здесь либеральный консерватор производит характерную операцию, меняя между традиционно воспринимаемыми как противоположности ценностями разъединительный союз «или» на объединительный союз «и»[203]. То есть не «свобода или порядок», а «свобода и порядок». То же самое происходит и с другими известными парами противоположностей: традиция и новаторство; иерархия и равенство; солидарность и индивидуализм; государство и личность; право нации и права человека.

На то, чтобы проанализировать все эти и другие пары, по видимости, противоположных ценностей, примиряемых в либеральном консерватизме, уйдет много времени, так что мы ограничимся еще только одной парой: традиция и новаторство. На этой паре тем более важно остановиться, что верховной властью в России объявлен курс на инновации.

29. Традиции и инновации

Мы неоднократно слышали как от В. В. Путина, так и от партийных лидеров высказывания на тему «традиции — это наше все!». Вспомним слова Путина о «традиционных, исконных ценностях», приведенные мной в самом начале лекции. А вот высказывание Б. Грызлова: «Мы убеждены в необходимости сохранения и защиты наших традиций, российской культуры, русского языка, общественного согласия». Таких высказываний можно привести десятки, если не сотни, начиная с 2000 года (времени прихода к власти Путина) и вплоть до последнего времени. При этом задачи инновационного развития поставлены еще Путиным[204] и теперь, при Медведеве (лишний раз подтверждая преемственность курса), стали основным трендом развития России. Как соотносятся между собой эти на первый взгляд и на поверхности противоположные тенденции? И как быть с тем, что носителем традиции, как правило, является общество, а носителем творческой активности — отдельная личность с ее индивидуальной свободой? Сделать вывод о том, что страна становится на либеральные рельсы? Но тогда уж и не на либеральные. Надо брать круче. Давайте зададимся вопросом: что такое социальная инновация в чистом виде, без примесей? Ответ, как мне кажется, очевиден. Это революция. Но при этом как в свое время Путин, так и нынче Медведев заявляют категорически, что лимит на революции Россия исчерпала и теперь будет развиваться «без революций и потрясений». А как же пресловутые инновации, в том числе социальные? Противоречие? Если выйти за рамки либерального консерватизма и встать на точку зрения, без разницы, либерального или консервативного догматизма, то да — противоречие, и неразрешимое. Но давайте посмотрим, как эту пару противоположностей анализировали русские теоретики либерального консерватизма, которые, как, я надеюсь, уже ясно, стали одним из основных источников при формировании политической философии Путина и, следовательно, «Единой России».

Струве, который был идейным вдохновителем постреволюционного (или, точнее, контрреволюционного) либерального консерватизма, не занимался специально его теоретическим обоснованием. Зато это сделали его духовные и политические соратники — прежде всего С. Л. Франк и И. А. Ильин. Что касается соотношения традиции и новаторства, Струве неоднократно высказывался о том, что для будущей России (то есть для нас) единственно приемлемым будет «сочетание идей свободы и движения вперед с идеями порядка и чувствами любовного охранения традиций»[205]. Обоснование такому сочетанию, казалось бы, несочетаемого дал С. Франк в неоднократно мною цитированной книге «Духовные основы общества».

Я не буду здесь углубляться в религиозно-философскую аргументацию Франка, который показывает, что в последних глубинах духовной жизни — как индивидуальной, так и коллективной — в нераздельном единстве действуют как сверхвременность, так и временное течение жизни: «В глубине соборной исторической жизни человечества, как и в глубине индивидуального духа, неустанно и неустранимо совместно участвуют и традиции, сохраняющие силы прошлого в настоящем и передающие их будущему, и творческая энергия духовной активности, устремленная к будущему и рождающая новое»[206]. Однако во вне, в текущей повседневной общественно-политической жизни эти два момента выглядят противоречащими друг другу и часто вступают в противоборство. Они сотрудничают между собой, но в форме неустанной взаимной борьбы. Из этого следует «общее нормативное требование необходимости их постоянного примирения»[207]. В началах консерватизма и творческой инициативы мы имеем таких антагонистов, которые как бы прикованы друг к другу, питаются и живут каждый за счет другого и потому «призваны к мирному сотрудничеству и согласованию»[208].

Тут важно еще раз вспомнить, что несколько ранее и по более конкретным политическим поводам об этом же «духе соглашения и единения» говорил и писал П. Струве, пытавшийся примирить «правые» и «левые» силы зарубежья ради их общего национального призвания и национального дела — возрождения России. «В политике, — писал Струве, — так же как в частной жизни, сила и твердость вовсе не в самодурстве и не в драчливости, а, наоборот, именно в способности уважать чужие мнения, чужую личность, чужое право и приходить с этим не моим мнением, не моим правом к какому-то разумному соглашению, которое всегда отыщется как некая справедливость или правда»[209]. Учитывая обстоятельства в русском рассеянии, где не было государственной власти и всякое повиновение и дисциплина должны были быть совершенно добровольными, Струве констатирует: «Это обстоятельство, невозможность опереться на приказ и принуждение, невозможность, существующая и для тех, кто должен мыслиться приказывающим и принуждающим, и для тех, кто мыслится и мыслит себя повинующимся, с особой силой должно было бы внушать дух соглашения и практику согласия»[210]. Можно отметить, что указанная Струве ситуация очень напоминает сегодняшнюю, с той лишь разницей, что те, кто мыслится приказывающим и принуждающим, добровольно и ответственно отказываются от своего права на то, чтобы строить новую Россию путем приказа и принуждения, а выбирают «дух соглашения и единения». Этим духом проникнуты последние выступления президента Д. А. Медведева[211], об этом писал несколько лет назад В. Ю. Сурков[212]. И об этом неустанно говорил начиная с 2000 года В. В. Путин[213]. Собственно, слова о «духе соглашения и единения» можно было бы поставить эпиграфом к деятельности политической партии «Единая Россия».

Впрочем, вернемся к вопросу о традиции и новаторстве. Исходя из того, что «жизнь по самому существу своему есть неустанный поток становления, творческий порыв, прилив в эмпирию бытия новых творческих сил и содержаний, беспрестанно рождаемых в темных недрах свободного духа»[214], Франк предупреждает, что великое начало охранения, если оно направлено на формальное удержание наличного порядка вещей, может стать причиной окостенения социальной ткани и ее паралича. С другой стороны, принцип творческой инициативы, отрицающий ценность и силу давних традиций, порождает скорее видимость новизны и становится сам бессильным и непроизводительным. «Консерватизм, — пишет Франк, — ставший реакцией, стремлением сохранить не жизнь, а безжизненные окостеневшие формы, по самому существу своему разрушителен; радикализм, ставший бунтарством, революцией, по самому существу своему реакционен, ибо, разрушая, не ведет жизнь вперед, а через ее ослабление отталкивает назад, на низший уровень»[215].

Вывод, к которому приходит философ, состоит в том, что «охранение должно быть направлено не на старое как таковое, не на готовые, уже воплощенные формы и отношения, а на непрерывность и устойчивость самого творческого развития, самой жизненной активности». Что касается принципа творческой инициативы, то он формулируется так: «Подлинное рождение, которое есть не отрицание или истребление старого, а его преодоление через внутреннее его претворение и преображение»[216]. Или иначе: «Начало героической активности, созидания нового должно быть пропитано заботой о сохранении жизненности и прочности самой духовной непрерывности общественного бытия, должно быть раскрытием, развитием, усовершенствованием старого»[217].

Надо признать, что выводы русского политического философа, к которым он пришел, осмысляя опыт русской революции, еще в 30-е годы прошлого века, не только опередили западную политическую мысль лет эдак на 50, но и сегодня являются вполне актуальными. Например, один из самых интересных специалистов в области политической философии И. А. Василенко пишет, ссылаясь на труды Ш. Эйзенштадта, С. Хантингтона, Э. Гидденса и других авторов второй половины XX века, о том, что наиболее успешной может быть модернизация через реинтерпретацию традиции. «При всем разнообразии моделей неомодернизации, — пишет Василенко, — большинство из них сегодня направлено на поиски стабилизирующих факторов, которые способствуют сохранению цивилизационной идентичности, развитию и укреплению традиций. Идея реинтерпретации традиций в духе современности в процессе реформ является важной задачей политической элиты. Именно элита должна доказать народу, что его историческое наследие актуально и конструктивно — способно в условиях реформ послужить основой динамичного развития общества и тем самым дать необходимые мотивации для эффективных политических действий»[218].

Таким образом, мы можем сделать несколько выводов. Первое: установка на инновации, в том числе социальные, которую дает президент Д. А. Медведев, не противоречит почитанию традиций, а напротив — делает отношение к ним творческим и плодотворным. Второе: мы можем констатировать в вопросе о соотношении традиции и творчества/ инновации преемственность курса. Третье (и главное): в рамках либерального консерватизма, который является идеологией Путина и «Единой России», традиция и инновации не противостоят друг другу, а становятся условиями друг для друга. Более того, такое двуединство создает условия для поступательного развития и предохраняет, с одной стороны, от застоя, а с другой — от революционных потрясений. Лозунгом сегодняшнего и завтрашнего дня остается стабильное развитие (акцент — на развитие, но отношение к стабильности — как к самостоятельной ценности и тому тылу, который обеспечивает преемственность и постепенность развития).

30. Традиции и традиции

Не углубляясь далее в проблему соотношения традиции и творчества в социальной сфере, хочу указать на одну область, которая остается для нас — и для «Единой России», кстати, тоже — белым пятном на идеологической карте. Вот я несколько раз приводил слова Путина, Медведева, Суркова, лидеров «Единой России» о том, что мы возрождаем Россию на основе «традиционных ценностей». А теперь попробуем ответить: что это за традиционные ценности? На каких традиционных ценностях мы можем базироваться в эпоху разрушенных традиций, в эпоху всеобщего нигилизма и нравственного релятивизма, когда добро, истина и красота признаны относительными ценностями?

Попробуем обнаружить хотя бы списки этих ценностей в текстах Путина, Медведева или в базовых партийных документах. Вот Путин в самом начале своего правления перечисляет традиционные ценности: христианские заповеди добра и милосердия, идеалы любви и сострадания к ближнему. Вот в манифесте «Путь национального успеха»: вера, нравственность, семья, собственность, государство, порядок — в их соединении с ответственностью и защитой человеческого достоинства. Вот у Медведева: межнациональный и межконфессиональный мир, воинская доблесть, верность долгу, гостеприимство и доброта. А теперь подумаем, насколько эти ценности являются распространенными в нашей жизни? Если речь не об идеале, а о повседневности? Можно сказать только одно: увы! И здесь мы не находимся в исключительном положении. Вот, например, что пишет о европейской ситуации Р. Гальцева: «В процессе двойной эмансипации самодовлеющего индивида: духовной — от старых ценностей и норм, и социально-бытовой — от общины, семьи, корпорации, традиционных и местных связей, обычаев, церкви, он (индивид), как опасаются неоконсерваторы, оставшись один на один с голым механизмом власти, становится идеальным объектом для ее (власти) самоутверждения (и манипулирования. — А. К.). Так, в глазах консерватора неолиберализм оказывается проводником тех самых, казалось бы, противоположных “двух зол” (по Карлейлю) — гипертрофии индивидуализма и гипертрофии государства, противостояние которым путем балансирования консервативная стратегия истинно считает своей прерогативой»[219]. Таким образом умеренный консерватор оказывается во враждебном окружении и вынужден вести бой сразу на нескольких фронтах.

Но самое страшное даже не это. Консерватору не привыкать к идейному противостоянию. Страшнее другое. Даже перед западным консерватором встает вопрос, а уж перед нашими тем паче: что можно и нужно охранять в эпоху, когда все разрушено и сохранять, казалось бы, нечего? Как быть охранителю в эпоху, когда ему нечего сохранять? В этих условиях американский консервативный публицист, теоретик и одновременно ревностный защитник индивидуальных свобод Фрэнк Мейер предлагает изменить лозунг консерваторов с «сохранения порядка и свободы» на «реставрацию порядка и свободы». А цитированный уже немецкий консерватор Кальтенбруннер настаивает на философии революционной заботы о сохранности[220]. Это как раз к тем ценностям, которые приводят в своих списках Путин, Медведев и «Единая Россия». Это не те ценности, которые надо сохранять, а те, которые надо, по Ф. Мейеру, «реставрировать».

Вот только слово «реставрация» в наших условиях является не самым подходящим. Речь должна идти, конечно, не о реставрации, а скорее об инставрации — в том смысле, в котором этот термин ввел в свое время П. Струве, говоря о будущей постбольшевистской России[221]. Но об этом — о различии между реставрацией и инставрацией — чуть ниже, в разговоре о революции и контрреволюции.

Я несколько раз в молодежных аудиториях предлагал ответить на вопрос: какие традиционные ценности являются для нас базовыми? Но при этом надо не только назвать ценность, но и «прописать» ее в истории, раз мы говорим о традиции. У молодежи возникает прежде всего образ позднесоветской семьи и что-то еле уловимое и с трудом вербализируемое из дореволюционного прошлого: честь офицера, преданность в любви и дружбе, крепость данного слова и т. п. И большинство этих образов традиции сформированы кинематографом, отечественным, разумеется. Я хочу предложить вам вариант ответа, данный одним из самых авторитетных ученых-гуманитариев России, не так давно ушедшим из жизни, — Сергеем Сергеевичем Аверинцевым. Интересно, что он в большой степени совпадает с представлениями современной молодежи.

В своих поздних работах С. С. Аверинцев[222] говорит: «Под “традиционным” русским сознанием я понимаю те составляющие этого сознания, которые достаточно отчетливо присутствуют в представимых для нас аспектах последних допетровских столетий и в жизни наиболее консервативных кругов дореволюционного времени»[223]. Другим источником для формирования образа традиционных ценностей стала «усадебно-семейная атмосфера» XIX столетия, познаваемая нам из литературы («Детские годы Багрова-внука», трилогия раннего Льва Толстого и другие не менее знаменитые произведения) и из кинематографа.

Что касается «крепкой советской семьи», то Аверинцев призывает нас помнить о том, что сразу после прихода к власти большевиков «целый ряд бытовых навыков, впоследствии весьма энергично усвоенных советским официозом», подпадал под осуждение новой идеологии. По мнению Аверинцева, «у каждого тоталитаризма с ходом времени обнаруживаются два лица, точнее, две личины, в его отношении к ценностям семьи, и личины эти весьма разнятся между собой»[224]. Понятно, что в памяти последующих поколений остаются те личины, которые были употребительны под конец тоталитарной эпохи с ее искусственной имитацией культа семьи как ячейки общества. Но начиналось все с отмены традиционных моральных табу, с акций «долой стыд» и т. п. Это потом стала очевидной тактика тоталитаризма, стремившегося вытеснить все человеческие отношения и подменить их собой. Задачей была отмена «суверенитета семьи» как того института, который инстинктивно сопротивлялся тоталитарному режиму.

«Не надо забывать, — пишет Аверинцев, — то, что часто забывается, а младшим поколениям и вовсе неизвестно… Прежде чем легитимировать столь важное для семьи торжество вокруг елки на грани двух годов, прежде чем ввести новогоднюю — разумеется, не рождественскую! — елку даже в Кремле, “новый быт” прошел через осуждение елки вообще как “мещанства”. Этот символ суверенности семьи был в 20-е годы таким же подозрительным, как, скажем, Gaudeamus, символ университетской суверенности. Потом все это “возрождалось” сверху — так же искусственно, так же нарочито, как отменялось до того»[225]. И это был осознанный процесс отмены суверенитета семьи: «Елка перестает быть чем-то, что сохраняется в семье без оглядки на внешние семье инстанции: ее отбирают — и затем даруют сверху; без отобрания невозможно было бы дарование. Все, что просто так, само собой, не спрашивая идеологии, существует в жизни людей и специально в семье, оценивалось как “мещанство”»[226]. В результате суверенитету семьи был нанесен серьезнейший ущерб: «Семья, члены которой могут при случае жаловаться друг на друга в партком, — уже не совсем семья, это нечто иное»[227].

Однако позднесоветские десятилетия, когда взаимоотношения коммунистической власти с ее идеологическим официозом и общества были построены на лицемерии, стали временем возрождения семьи в прежнем, дореволюционном смысле, когда, в отличие от англичан, не «мой дом», а именно «моя семья» стала восприниматься как крепость.

Есть и еще один традиционный пласт ценностей, который нами во многом утрачен и о котором есть резон задуматься современному консерватору (мысли об этом пласте традиционного ценностного ряда могут внести коррективы даже в стратегии будущего для консерватора). Я говорю о крестьянском мире и его специфическом нравственном укладе, который не совпадает с теми, которые я уже назвал: усадебно-семейным в XIX веке и семейным в позднесоветском изводе («моя семья — моя крепость»). Традиционные крестьянские ценности вполне могли бы стать предметом рефлексии для нас сегодняшних: взаимопомощь, милосердие, честь и достоинство, репутация, трудолюбие, вера, побратимство, отношение к старшим[228]. Но это отдельный разговор.

Кстати, вспоминая абсолютно правильные слова Медведева о том, что традиции традициям рознь и хорошие надо беречь, а от дурных избавляться, могу сказать, что многие традиции укоренены в давнишнем прошлом, и их основания не могут быть названы однозначно негативными. Например, отношение к государственной собственности как к ничьей и связанное с таким отношением явление «несунов», несомненно, именно такие «традиции», от которых необходимо избавляться. Однако мне в этой связи вспомнилось традиционное отношение к собственности у русского народа, одна из сторон которого ярко охарактеризована в работах Этнографического бюро князя В. Н. Тенишева, в конце XIX века исследовавшего, в частности, крестьянское общество Владимирской губернии. Только один фрагмент: «Лесные порубки (нелегальные. — А. К.) вызывают самое снисходительное отношение, их даже не считают за воровство. “Не сам садил и поливал” — говорят о хозяине, чей лес оказался порубленным. И уж вовсе не грешно воровать в казенных лесах. Охота и рыбная ловля на чужих угодьях не считается за воровство, но при этом взять из (чужих) снастей уже пойманную рыбу — грех и воровство»[229]. Согласитесь, такие представления крестьян одной из центральных губерний наводят на размышления и могут стать основой для тех или иных социальных стратегий.

Здесь я хочу остановиться и сказать только одно. Разговор о том, что такое «традиционные ценности», нам еще предстоит. Это задача, которую «Единой России» предстоит решить. А до тех пор, пока такого рода разговор даже не начался и, тем более, пока по этому вопросу не достигнут внутрипартийный консенсус, говорить о консерватизме «Единой России» можно только условно и формально, или инструментально.

Дальнейшее исследование ценностного поля либерального консерватизма и, следовательно, идеологии «Единой России» — дело ближайшего будущего. Пока же надо в завершение обосновать еще несколько тезисов.

31. Контрреволюция

Все хрестоматийные идеологии имеют реактивную природу, то есть были реакцией на те или иные вызовы или тенденции. Так, либерализм стал реакцией на феодальные порядки и абсолютизм, консерватизм — на вызовы либерализма и Французской революции. То же — с социализмом, который «стал реакцией против роста промышленного капитализма»[230]. Не стала исключением идеология В. В. Путина и его партии. Идеология Путина стала реакцией на революцию 90-х годов и в этом смысле была контрреволюционной.

Констатируя во втором Послании Федеральному собранию частичное достижение политической стабильности, Путин предупреждает общественные ожидания радикальных перемен, в том числе кадровых. «Мы не боимся, — говорит Путин, — и не должны бояться перемен. Но любые перемены — политические и административные — должны быть оправданы обстоятельствами. Конечно, общественные ожидания и опасения появляются не на пустом месте. Они основаны на известной логике: за революцией обычно следует контрреволюция, за реформами — контрреформы, а потом и поиски виновных в революционных издержках и их наказание, тем более что собственный исторический опыт России богат такими примерами. Но пора твердо сказать: этот цикл закончен, не будет ни революций, ни контрреволюций. Прочная и экономически обоснованная государственная стабильность является благом для России и для ее людей, и давно пора научиться жить в этой нормальной человеческой логике, пора осознать, что предстоит длительная и трудная работа»[231]. На самом деле это вполне контрреволюционный подход, но не в том банальном и поверхностном смысле, что контрреволюция — это революция наоборот. Это более глубокий и целительный для России контрреволюционный подход как изживание революционности как таковой. В рамках такого подхода реставрация — столь же ошибочный выбор, как и революция. Тут стоит вспомнить о подходе Струве, который четко разделял «состояние государства» и «состояние революции» (см. выше).

В цикле «революция — контрреволюция», о котором говорит Путин, контрреволюция, по определению Струве, «мыслится неотвратимо заключенной в революционный процесс»[232]. В таком значении контрреволюция — это просто-напросто революция наоборот. Но этому единому революционному процессу Струве предлагал противопоставить «духовное отрицание революции». Так как, по формулировке Струве, «революция, каковы бы ни были идеи, ее вдохновляющие или вдохновлявшие, существенно была разрушением и деградацией всех сил народа, материальных и духовных»[233]. Русская революция была огромным, невиданным в истории падением и понижением культуры. «Россия, — пишет философ, — может выздороветь только коренным духовным преодолением революции»[234].

При этом России нужна не реставрация, а нечто гораздо более глубокое и духовное: целый ренессанс. «России нужна не политическая реставрация, а глубокое духовное возрождение, — пишет Струве. — Перед задачами такого возрождения исчезают все чисто политические проблемы, споры о которых могут получить смысл только тогда, когда русские люди вновь духовно вернутся в страну своих отцов»[235]. Это и есть возвращение к традиционным, исконным, коренным ценностям, о которых с самого начала своего правления говорил Путин и о котором говорится в базовых документах «Единой России».

Из сказанного должно быть ясно, что политическая философия Путина контрреволюционна не только по отношению к революции 90-х годов, но и по отношению к революциям начала XX века. Тот революционный цикл, об окончании которого говорил Путин, начался ведь еще до 1905 года. И тут стоит вспомнить о том, что контрреволюционность Путина имеет отношение и к той латентной гражданской войне, которая до последнего времени шла в нашей стране и в которой до последнего времени люди делились на красных и белых. Можно с полным основанием говорить о том, что белые победили, как и обещали. И признаки белой победы заключаются не только в воссоединении Русской православной церкви и в перезахоронении в некрополе Донского монастыря праха белых генералов (Деникин и Каппель), философов (Ильин) и писателей (Шмелев). Надо помнить, за что воевали на полях гражданской войны вдохновляемые Троцким и Лениным красные и вдохновляемые историческими образами белые. Красные воевали за интернационал, за мировую революцию, на алтарь которой они готовы были положить историческую Россию. В том мировом пожаре, который раздули большевики, России предназначено было положение дров для розжига. А белые воевали за Россию — со всей ее историей, со всеми ее традициями, с Русской православной церковью и ее святыми. Можно сказать проще: красные были интернационалистами, а белые — патриотами. И Путин спустя многие десятилетия тоже сделал свой выбор. Он тоже — за Россию. И потому — за белую Россию. Это не отменяет идеала национального примирения, чему свидетельством станет патриаршая служба 4 ноября, в День народного единства, в которой примут участие прямые потомки тех, кто воевал друг с другом на полях сражений Гражданской войны. Но образ будущей России — белый. Не зря ведь памятник генералу А. И. Деникину В. В. Путин заказал за свой счет и не зря сообщил об этом нам, гражданам России.

В подтверждение сказанного приведу несколько высказываний Ивана Ильина, посвященных духовному смыслу белой борьбы.

«Одна из самых подлинных и духовно значительных побед, осуществившихся в истории человечества, есть победа русской белой армии. Если из этой победы будет извлечено все, что в ней заложено, то Россия скоро возродится в силе и славе и явит небывалое еще величие. И это величие будет живым назиданием и живою опорою для возрождения других народов…

Русская белая армия победила — и мы утверждаем эту победу, несмотря на оставление ею национальной территории, на ее переход в гражданское состояние, на длящиеся в России злодеяния советского строя. Это есть победа, по внешности и для поверхностного ума облеченная в видимость стратегического поражения и политической неудачи…

Дело русской Добровольческой Армии, возникшей в 1917–1918 годах и связанной с именами Корнилова, Алексеева, Каледина, Дроздовского, Колчака и их сотрудников и преемников, — есть дело русской национальной чести, русского патриотического горения, русского народного характера, русской православной религиозности.

В этом глубоко бескорыстном, до безрассудства трудном и героическом сопротивлении — Россия утверждала свое волевое бытие, Россия свидетельствовала о здоровых корнях своего духа, Россия обороняла свое достоинство и честь, она обнаружила героические основы своего характера, она доказывала свою гражданственность, она сверкала своим прошлым и закладывала фундамент своего будущего…

Идея белой армии, которой армия всегда была и будет верна, — есть идея духовно чистая и государственно великая. И ее необходимо вскрыть и утвердить…

Это есть идея автономного патриотического правосознания, основанного на достоинстве и служении; правосознания, имеющего возродить русскую государственность»[236].

Эта позиция Ильина много говорит не только о политической философии В. В. Путина, но и о концепции суверенной демократии, так как именно суверенитет России был для белой армии безусловной ценностью в борьбе с интернационализмом большевиков.

32. Преемственность

Последней задачей, которая стоит перед исследователем той или иной идеологии, является поиск той духовной и интеллектуальной традиции, по отношению к которой исследуемую идеологию можно определить как преемственную. В нашем случае это сделать довольно легко, так как непосредственные предшественники политической философии В. В. Путина, В. Ю. Суркова и, соответственно, партии «Единая Россия» сами выстроили свою предысторию.

Петр Струве несколько раз приводил список предшественников того политико-философского направления, которое он определил как либеральный консерватизм. Вот самый известный: «Особое место Б. Н. Чичерина в истории русской культуры и общественности определяется тем, что он представлял в ней самое законченное, самое яркое выражение гармонического сочетания в одном лице идейных мотивов либерализма и консерватизма. Это сочетание не было и до Чичерина новостью в духовно-общественной истории России. На свой особый лад это идейное сочетание выступает перед нами в великой законодательнице XVIII века — Екатерине II. Своеобразное воплощение оно же нашло в величавой фигуре знаменитого деятеля четырех царствований адмирала Н. С. Мордвинова, и его же мы встречаем у двух великих деятелей нашей культуры и общественности, у зрелого Карамзина и созревшего Пушкина, и у того даровитого и блестящего писателя, который, будучи младшим другом-свойственником Карамзина и старшим другом-соратником Пушкина, пережил первого на 52, а второго на 41 год, у князя П. А. Вяземского. Вяземский едва ли не первый для России вычеканил формулу “либеральный консерватизм”, и притом именно в применении не к кому иному, как к самому Пушкину»[237].

В статье, посвященной памяти Н. И. Пирогова, Струве дополнил список: «Фигура знаменитого русского анатома, врача и педагога, как автора этих записей (имеется в виду “Дневник старого врача” Н. Пирогова. — А. К.), вдвигается в замечательный ряд тех больших русских людей, которые в истории русской политической мысли могут и должны быть объединяемы под наименованием либеральных консерваторов. В этом ряду стоит воспетый Пушкиным гр. Николай Семенович Мордвинов, сам Александр Сергеевич Пушкин и его друг и соратник кн. Петр Андреевич Вяземский, которому принадлежит и самое это обозначение, им приложенное именно к Пушкину, Николай Иванович Пирогов, Николай Христианович Бунге, Иван Сергеевич Тургенев, Александр Дмитриевич Градовский. Этот идейный ряд замыкается монументальной и действенной фигурой П. А. Столыпина»[238]. Я бы добавил к этому ряду М. М. Сперанского, да и не только его одного.

И наконец, преемниками этих либеральных консерваторов XVIII–XIX веков стали сам Струве и некоторые его единомышленники. Как я уже говорил, это прежде всего С. Л. Франк и И. А. Ильин, а также П. И. Новгородцев и некоторые другие. Именно заботами этих мыслителей в 20–30-е годы в эмиграции был прописан и обоснован тот образ будущей России, который был актуализирован в 2000-е годы, во время правления В. В. Путина.

33. Послесловие. Инновационный прорыв

В послесловии хочу объяснить, почему в первом варианте я назвал свою лекцию «Идеология Путина и “Единой России” — глобальный инновационный проект». Оснований для определения идеологии и политики Путина и его партии как инновационных у меня как минимум два.

Первое. На протяжении многих столетий верховным правителям России не удавалось хотя бы на некоторое время не только добиться мирными средствами стабильности в стране, но и проводить умеренную, срединную политику, не дающую повода для радикалистских взрывов. Так что попытка Путина и «Единой России» выйти из порочного замкнутого круга «революция — контрреволюция (понимаемая как механическая реставрация) — новая революция» может быть оценена именно как инновационная.

Второе — и главное. Впервые едва ли не за тысячу лет верховной ценностью российской политики признан человек, причем каждый конкретный человек. Сильное государство, сильная власть, народное единство и т. д. — все эти категории остаются принципиальными ценностями, но впервые делается попытка утверждения этих ценностей не за счет конкретного человека. Надо сказать, что инновационность такого подхода осознана самими создателями и идеологами партии. Так, например, В. Ю. Сурков писал по этому поводу: «В России есть вековая привычка сорить людьми. Многие наши прошлые периоды развития отличались пренебрежительным отношением к человеческой жизни и к человеческому достоинству. И я считаю, что главное, что мы можем сейчас сделать, это заложить основу такого общества, в котором человеческая жизнь и человеческое достоинство будут стоять на первом плане»[239].

Тут же можно привести слова из манифеста «Путь национального успеха», которые как раз демонстрируют этот баланс и эту меру: «Успех России в XXI веке — это превращение ее в один из мировых центров политического и экономического влияния, культурного и нравственного притяжения. Это прорыв к новым рубежам развития, утверждение нового качества жизни и безопасности.

Но одновременно успех России — это успех каждой российской семьи, каждого отдельного российского гражданина. Успех в самом обычном, житейском понимании этого слова: воспитывать детей без страха за их будущее, знать, что человека ждет достойная и обеспеченная старость, иметь возможность реализовать себя в любимом деле, быть уверенным в том, что каждый гражданин страны окружен ее заботой и вниманием».

Приложение

Консервативный выбор

Программа правящей партии в контексте текущей политики

Журнал «ВВП», № 52, 2010

На прошедшем съезде партия «Единая Россия» не только определилась со своей идеологической платформой, но и приняла Программный документ, который достоин того, чтобы поговорить о нем специально. Понятно, что рассматривать указанный документ можно как минимум с двух сторон. Во-первых, как очередной этап эволюции партии и ее идеологии, а во-вторых — в сегодняшнем политическом и, разумеется, идеологическом контексте.

ПРОМЕЖУТОЧНЫЙ ФИНИШ

К идеологическому самоопределению партия шла долго и непросто. Уже на второй съезд, на котором был принят программный манифест «Путь к национальному успеху», «Единая Россия» вышла с серьезной, хотя и неожиданной идеологической заявкой (см. предыдущий номер «ВВП»). По существу, партия экспроприировала весь нерадикальный идеологический спектр и тем самым сделала заявку на монопольное право формировать и формулировать общенациональную, а не только партийную идеологию. В этом своем предприятии партия опиралась на политическую философию Владимира Путина — ту самую, с которой он пришел к власти в последний день прошлого тысячелетия. В основе политической философии Путина лежат такие ценности, как государственничество, державность, свобода, солидарность, справедливость. Эти ценности объединены в едином поле патриотического миросозерцания. Таким образом, «Единая Россия» была призвана выполнить сверхсложную задачу — объединение общества вокруг фундаментальных ценностей, поскольку «невозможно удерживать административно то, что должно удерживаться образом будущего, идеалами, ценностями, верой» (Владислав Сурков).

Претендуя на формирование общенациональной идеологии, «Единая Россия», пусть и временно, приносила в жертву собственную политическую и идеологическую идентичность, так как она была вынуждена инкорпорировать, помимо своих собственных консервативных ценностей, либеральные и социал-демократические базовые ценности. Так, было заявлено, что ценности свободы, справедливости и равенства не могут быть ничьей «партийной собственностью» и, как следствие, партия «Единая Россия» становилась общенациональной партией, объединяющей и выступающей от имени всех граждан России «независимо от идеологических пристрастий». В результате «Единая Россия» стала доминирующей партией, а идеологическая дискуссия в обществе переместилась на периферию, что, разумеется, не способствовало развитию российской многопартийности, но позволило сохранить целостность страны.

Можно констатировать, что «Единая Россия» решила выпавшую на ее долю историческую задачу (возрождение солидарности и целостности российского общества после периода атомизации 90-х), и на повестку дня встал вопрос о собственной идентичности. Решению этого вопроса был посвящен 11-й съезд партии. На съезде был принят Программный документ «Россия: сохраним и приумножим», в котором было четко указано, что «Единая Россия» — консервативная партия. Более того, было признано, что рядом с собой «Единая Россия» вполне представляет как минимум еще одну серьезную партию — социал-демократическую. Насчет либерализма единороссы пока промолчали.

САМООГРАНИЧЕНИЕ КАК ПУТЬ К ПОБЕДЕ

Здесь важно понимать один момент. Определившись идеологически, партия на первый взгляд сознательно идет на сокращение своего электорального пространства. До нынешнего момента «Единая Россия» была партией всех патриотов и лоялистов, поддерживавших курс Владимира Путина, среди которых были люди в том числе более левых или более правых взглядов и убеждений, были либералы и социалисты, радикальные экологи и националисты. Теперь «Единая Россия» объявила себя партией людей, объединенных консервативными ценностями. Что это? Сознательное самоограничение, продиктованное стремлением возродить в российской политике многоголосие и конкуренцию? Отчасти так и есть. Но ожидает ли «Единую Россию» уменьшение электоральной базы? Уверен, что нет. Открытое исповедование консервативной идеологии, разумеется, освобождает те сектора политического поля, на которые раньше претендовала «Единая Россия» как общенациональная партия, — либеральный и социал-демократический. Но сами эти сектора весьма незначительны, чему есть несколько причин.

Что касается либерального сектора, то он надолго стал маргинальным после ультралиберальных экспериментов 90-х. И не родились еще те либералы, которые вместе с возрождением либеральной идеи принесут покаяние за результаты политики своих предшественников.

Но и социал-демократический дискурс тоже весьма ограничен. Дело в том, что, например, коммунисты эксплуатируют вовсе не социал-демократические идеи. Достаточно посмотреть их программу, которая отдает махровым анахронизмом и пытается эксплуатировать, с одной стороны, ностальгические, а с другой — корыстные чувства. Коммунисты верны себе в пафосе распределения: взять и поделить. Этот большевистский пафос распределения русские либеральные консерваторы (Петр Струве, Семен Франк, Николай Бердяев и др.) диагностировали еще сто лет назад и тогда же противопоставили ему пафос производства.

Чтобы повысить качество жизни всех граждан России, надо не делить поровну то, что уже есть, а производить настолько много, чтобы всем хватило и еще на продажу осталось. Эта разница сохранилась между нынешними коммунистами, как постбольшевиками, и единороссами, как консерваторами. Негативный, распределительный пафос у первых и позитивный, производительный — у вторых.

Однако ограниченность либерального и социал-демократического секторов продиктована не только историческими обстоятельствами, но и вполне конкретными социологическими параметрами нашего общества. Как показывают многочисленные соцопросы, большинство граждан России придерживаются скорее консервативных, чем либеральных или социал-демократических ценностей, таких как патриотизм, семья, вера и др. Другое дело, что эти консервативные чувства не конвертированы пока в консервативный политический выбор, но это уже задача партии — помочь нашим гражданам стать сознательными сторонниками консервативного выбора и начать голосовать не только сердцем, но и по уму.

Так что, определившись с идеологическим символом веры, партия «Единая Россия» не потеряет, а напротив — приобретет нового избирателя, причем избирателя качественного, который будет голосовать не только за Путина и стабильность, но и за тот общественный идеал и ту систему ценностей, которых придерживаются Путин и его партия.

КОНСЕРВАТИЗМ: MADE IN RUSSIA

Сам программный документ следует признать очень взвешенным и даже сдержанным. Собственно идеологические высказывания, касающиеся ценностей и идеалов, скупо рассредоточены по всему тексту. Однако образ консервативной партии тем не менее вполне очевиден. Можно даже попытаться применить к тексту непривычную процедуру «проверки на консервативность», используя хрестоматийные формулировки. Возьмем, например, фрагмент определения консерватизма из Британской энциклопедии: «Порядок, справедливость и свобода… — плоды чрезвычайно длительного и мучительного развития, органического роста, их нужно продолжать выращивать без механического вмешательства, сочетая предрасположенность к сохранению со способностью к постепенным реформам». Это высказывание можно без обработки вставлять в текст программного документа «Единой России», в котором читаем: «Стабильность и развитие, постоянное творческое обновление общества без застоев и революций… сохранение и модернизация России на основе собственной истории, культуры, духовности».

Впрочем, последние слова должны обозначить то самое естественное отличие консерватизма «Единой России» от западных образцов, которое обозначено в предикате «российский». Консерватизм всегда отличался от либерализма (и от социал-демократии тоже) тем, что национальный характер и следование национальным традициям являлись в нем осознанными и, более того, декларируемыми. Если партия готова воспринимать зарубежные образцы политического поведения, то только для интерпретации их в соответствии с традициями русской политической культуры (которая, правда, тоже требует всестороннего осмысления). Политические рецепты — в том числе выработанные столетиями развития европейского и американского консерватизма — тоже должны быть адаптированы к «фундаментальным категориям и матричным структурам нашей истории, национального самосознания, культуры» (Владислав Сурков). Только тогда они будут адекватны и эффективны.

Есть в программном документе и определенные маркеры, позволяющие оценить адекватность самоназвания и заявленной позиции. Например, через подчеркивание «традиционных семейных ценностей» (в «Структуре идеологии» годичной давности еще более определенно: «поддержка традиционной формы брака») проводится ясное различение с тем трендом, который характеризует современное западное общество с его акцентированной защитой прав и интересов различного рода меньшинств. То же можно сказать и об однозначной оценке роли традиционных религий в настоящем и будущем России. Отсюда один шаг (который избиратель может сделать сам) до оценки всякого рода сектантских и прочих суррогатных религиозных группировок. И то и другое — демонстрация поддержки ценностной системы большинства граждан России. И это тоже позволяет отличить консервативный подход «Единой России» от либерального (с его сугубым вниманием к проблемам и интересам всевозможных меньшинств) и от социал-демократического (который пытается навязать всему обществу интересы одной части).

В любом случае формулировку «российский консерватизм» следует воспринимать как задачу, а не как констатацию. Нам еще предстоит исследовать, в чем эта «российскость» консерватизма «Единой России». Кроме того, этого предиката недостаточно. Необходимо вести речь о «современном российском консерватизме». В противном случае по отношению к современным консерваторам будут по-прежнему применять определения из Большой советской энциклопедии или заставлять лидеров «Единой России» отвечать за Эдмунда Берка, Жозефа де Местра и других основоположников европейского консерватизма двухсотлетней давности.

«КОНСЕРВАТИВНАЯ МОДЕРНИЗАЦИЯ»

Одно из самых сложных и спорных мест в программном документе — совмещение традиционного и инновационного векторов, которое не до конца отражено в основном слогане: «Сохраним и приумножим». Все-таки преумножение необязательно связано с принципиальной новизной, которая отличает инновацию, так как приумножать можно уже существующее, то есть идти по количественному пути. Вообще, в самом программном документе очевидное — пусть и поверхностное — противоречие между творчеством и сохранением, между инновацией и традицией не разрешено. Этому были посвящены выступления видных единороссов накануне и на самом съезде, а после съезда была проведена широкая кампания по разъяснению своеобразного концепта «консервативной модернизации». Однако в большинстве своем разъяснения свелись к констатации непротиворечивости указанного концепта и к ссылкам на иностранный опыт (немецкий, японский и др.). Максимум, что можно выжать из проведенной широкой дискуссии, так это утверждение, что модернизация — это процесс, а консерватизм — идеология, а значит, они не могут противоречить друг другу по определению.

Попробуем зайти с другой стороны. Достаточно давно было принято различать цели, которые ставит перед собой политика, и средства, которыми она пользуется для их достижения, то есть задачи и инструменты. Известный консервативный философ Майкл Оукшотт справедливо утверждает, что консервативное отношение распространяется прежде всего на инструменты, в то время как цели могут ставиться самые что ни на есть смелые и модернизационные. Ведь очевидно, что никакая работа никогда не будет выполнена, никакой бизнес не будет налажен, если в общем и целом мы не будем консервативны в отношении используемых орудий. Хирург никогда не останавливается в разгар операции для того, чтобы переделать свои инструменты.

Здесь возникает вопрос: а какое отношение это имеет к политике? Такое, что если консервативное отношение распространяется на любые инструменты, то тем более это относится к наиболее универсальным инструментам, каковыми являются общие правила поведения, или «правила игры». Например, распорядок работы в офисе. Конечно, его тоже можно совершенствовать, но любой распорядок тем эффективнее, чем лучше он знаком всем и каждому. В политике консервативный подход проявляется в установлении наиболее общих «правил игры» и обеспечении их соблюдения. В этом ракурсе мы можем также говорить о политической системе.

Исходя из приведенного различения, мы можем еще раз взглянуть на концепт «консервативной модернизации». При постановке смелых и прорывных — модернизационных — целей партия «Единая Россия» призвана обеспечить консервативный подход к политическим инструментам модернизации, то есть сохранить наиболее общие правила поведения, которые сделают модернизационные усилия не только успешными, но и безопасными как для общества и государства, так и для каждого конкретного человека.

КОНСЕРВАТИВНАЯ МОДЕЛЬ ПОВЕДЕНИЯ

Последнее, о чем хотелось бы сказать, так это о том, что назваться консервативной партией, придерживающейся вектора «консервативной модернизации», недостаточно. Необходимо стать именно в этом качестве узнаваемой избирателями и прилагать для этого специальные усилия. Что для этого нужно?

Во-первых, необходимо наладить идеологическую экспертизу политической и экономической повестки дня и использовать результаты этой экспертизы при разъяснении избирателям тех решений, которые партия принимает по принципиальным вопросам. Во-вторых, необходимо участвовать в тех гуманитарных дискуссиях, которые спонтанно зарождаются в обществе. Причем высказывания партии должны основываться не на простом здравом смысле, а быть идеологически обоснованными.

О чем я говорю конкретно? Можно взять для примера вопрос, совсем недавно будораживший российское общество, — о нововведениях в русском языке, которые были поддержаны Министерством образования и науки. Это всем уже известные «кофе» среднего рода, «брачащиеся» вместо традиционных «брачующихся» и «договора́» вместо «догово́ры». Ведь это вопрос идеологический, так как в дискуссии проявились именно консервативная и либеральная позиции.

Либералы призывали менять языковые нормы так, чтобы было удобно, то есть следовать за языковой практикой, пусть и неправильной с точки зрения действующей языковой нормы. Консерваторы же считают языковую норму ценностью саму по себе и поэтому призывают как минимум к осторожности и широкой общественной дискуссии с незаданным результатом.

Причем для консерватора вопрос о языке и языковой норме носит фундаментальный характер, так как «языковой стандарт — это важнейшая социокультурная институция меритократического общества, наряду с другими культурными институциями позволяющая воспроизводить отношения социального доминирования» (Виктор Живов). Более того, степень владения языковым стандартом и преодоления в связи с этим определенных трудностей соотносится со статусом человека в социальной иерархии, так что владение языковым стандартом является, по мнению Пьера Бурдье, одной из важнейших составляющих «символического капитала»: «Француз, не умеющий правильно построить фразу или сохраняющий диалектные черты в своем произношении, практически лишен возможности подняться на верхи социальной лестницы, какую бы сферу деятельности он себе ни избрал — политику, бизнес, культуру». Все эти очевидные вещи говорят о том, что для консерватора вопрос языкового стандарта и его изменений — принципиально важный. И что? Слышали мы высказывание «Единой России» по этому вопросу в разгар дискуссии? Увы…

За всю партию опять высказался Путин, причем, как всегда, на редкость точно и со знанием дела. Напомню, что на вопрос об отношении к реформе русского языка и о том, употребляет ли он йогу́рт в пищу, Путин ответил: «Я ни йо́гурт не употребляю, ни йогу́рт, я кефир пью». Это не просто bon mot. Русский язык никогда не был замкнутой системой, но при этом определенное стремление к чистоте языка присутствовало, и это выражалось в стремлении избегать заимствованных слов при наличии полноценных русских аналогов. За этим стремлением стояло уважение русской языковой традиции и русского литературного языка как национального достояния.

Об этом же неоднократно говорили, кстати, видные единороссы. В этом смысле широкое употребление иностранной лексики (в 90-е годы так же, как и в большевистские времена) не может не восприниматься как дискредитация этой национальной традиции, особенно в тех случаях, когда заимствованное слово имеет русский эквивалент. Так что, как видите, Путин схватил самое существо проблемы, демонстрируя при этом стопроцентно консервативную позицию. С одной стороны, это дело специалистов (они, получив мандат от власти, являются блюстителями языкового стандарта), но с другой — «язык — это живой организм, находящийся в развитии… но относиться к этому нужно очень бережно. И фундаментальные, академические нормы русского языка мы должны соблюдать». Не знаю, знаком ли Путин с концепцией символического капитала Пьера Бурдье, но он точно знает, что языковой стандарт является одной из основных его составляющих. Сразу видно, что человек знает и чувствует, что такое власть.

А правящая консервативная партия промолчала. Притом что мировая практика показывает: образы партий складываются из позиций по вопросам, которые кажутся на первый взгляд периферийными. Например, не каждый американец знает, как республиканская партия обосновывает свои бюджетные решения, но каждый американец знает, что консерваторы против абортов и легализации гомосексуальных браков. А либералы, соответственно, за. Так что выработка консервативной модели политического поведения должна стать перманентной задачей правящей партии.

ИНСТРУМЕНТАЛИЗАЦИЯ ИДЕОЛОГИИ

Понятно, что признание себя консервативной партией является для «Единой России» только первым шагом. Теперь необходимо сделать ее инструментом удержания своего правящего положения. Для этого надо провести большую работу как на внутреннем, так и на внешнем периметре. На внешнем нужна широкая агитационная кампания, хотя надо отметить, что «Единая Россия» и так повела себя как предельно ответственная партия и постаралась сделать свои программу и идеологию не только максимально известными, но и предметом широкой дискуссии. Однако для продолжения этой кампании недостаточно тех деклараций, которые были сделаны на 11-м съезде. Нужна систематическая эшелонированная работа. С одной стороны, надо спровоцировать на обсуждение современного российского консерватизма академическую среду. С другой — первые лица партии должны выступать с идеологическими высказываниями. С третьей — между «академиками» и «политиками» необходимо создать серьезную лабораторию, которая должна заниматься адаптацией академических изысканий к политической повестке и конвертацией научных достижений в манифесты, программы и лозунги.

Так что очевидно, что серьезный и очень правильный шаг на пути возвращения российского народа к идеологически обоснованному будущему сделан, но самое интересное — впереди.

Общероссийский народный фронт: российский голлизм

Кремль. Org, 12 мая 2011

Не зря мне еще в начале «нулевых» казалось, что де Голль — один из самых авторитетных для Путина политиков XX века. Довелось и писать об этом, цитируя «Мемуары надежд» великого француза. Впрочем, Путин и сам не раз называл де Голля в числе тех исторических деятелей, которые ему близки. Да и памятник около отеля «Космос» появился не просто так. Что-то не вижу я в Москве других памятников европейским политикам XX века.

Почему я вспомнил о де Голле сейчас? Да фактически сразу после того, как прочел первые сообщения о создании Общероссийского народного фронта. Если созвучно это название народным фронтам конца 80-х в Прибалтике (а те народные фронты прошли у меня перед глазами в буквальном смысле слова — в Латвии, в частности), то содержательно ОНФ никакого отношения к тем фронтам не имеет. Те народные фронты создавались с единственной целью — выход из состава СССР, создание самостоятельного государства и уход под патронаж США, которые пытались подбирать все, что отваливалось от Советского Союза. России сейчас отделяться не от чего. Да, большие политические цели перед ОНФ на первый взгляд не стоят. Тактические, на выборный период, стоят, и они уже решены самим фактом создания путинского Народного фронта. А вот большие? Действительно ли нет таких целей? Об этом, собственно, и разговор.

Напомню, что в 1947 году Шарль де Голль, осознав тупиковость пути 4-й Республики, решает создать не политическую партию, а предельно массовое гражданское объединение, которое должно было носить надклассовый, надпартийный характер и включать в себя все компоненты французской нации. Так появилось Объединение французского народа.

Стоит заметить, что ОФН объединяло французов не только по региональному и местному признаку, но также по профессиональному и социальному. Так, с одной стороны, были созданы рабочее и крестьянское объединения. А с другой — в ОФН вошли или были созданы объединения ветеранов и участников войны, молодежные объединения, объединения интеллектуалов. Если бы это происходило сегодня, то в ОФН наверняка вошли бы объединения женщин. Ничего не напоминает? Для того чтобы ОФН имело действительно надпартийный характер, было принято решение о двойном членстве, то есть в ОФН могли вступать члены (и депутаты) политических партий. И этот процесс, кстати, стал настолько заметным, что некоторые партии приняли специальные решения, запрещающие двойное членство.

Однако главным принципом объединения была для ОФН поддержка идей и самой личности генерала Шарля де Голля. Так на французской (да и европейской в целом) политической сцене появился голлизм. Принципы голлизма во Франции были просты. Кстати, ОФН вообще пользовалось не развернутой программой, а опиралось на ударные идеи. Суверенитет Франции и восстановление ее международного веса и престижа, благосостояние французского народа, гражданский мир, открытость и нравственные критерии в политике, подлинная демократия, опирающаяся на национальные ценности, сохранение исторических традиций и стремление в будущее. Общие слова? С одной стороны, да, но с другой — суть голлизма в том, что это общие слова, за которые отвечает Шарль де Голль.

К чему еще стремилось Объединение французского народа? К тому, чтобы пробудить в народе творческий дух. Постоянный политический кризис, отделенность политической сферы от народа приводили к пассивности французов. Они переставали верить в то, что могут влиять на принятие решений, касающихся их самих. ОФН провоцировало французов на самоорганизацию, на формирование своих требований и создавало механизмы для того, чтобы эти требования были услышаны и выполнены. Кстати, жестко авторитарная структура ОФН, выстроенная вертикально под де Голля, была достроена до самого низа. В этом смысле ОФН было «заземлено», имело «якорь» в лице низовых «команд», которые действовали не только на малых территориях, но и на предприятиях, в тех или иных организациях и т. д.

Возвращаясь к творческому духу, который де Голль пытался пробудить во французах: на первом съезде ОФН один из его главных идеологов, ближайший соратник де Голля писатель Андре Мальро сказал: «Голлизм — это школа активности! И если у нас есть пропаганда, то она состоит в том, чтобы поддерживать дух и пристрастие, которые нас объединяют со времен “Свободной Франции”, и идеи, которые привели Францию к ее возрождению». Дух и пристрастие — это именно то, чего не хватает российской статусной политике. И это именно то, что может принести с собой Общероссийский национальный фронт.

Есть еще одна вещь, появившаяся во Франции вместе с Объединением французского народа. Голлизм получил институциональное выражение и тем самым шанс на то, что курс генерала де Голля останется для Франции ключевым до тех пор, пока он нужен стране. На смену Объединению французского народа пришел Союз за новую республику, который, вслед за де Голлем, возглавлял его преемник Жорж Помпиду. После Помпиду голлистское движение возродил Жак Ширак, создавший Объединение в поддержку республики и ставший впоследствии президентом Франции. И сегодня Николя Саркози позиционирует себя как голлиста.

Таким образом, создание общенационального движения позволило де Голлю утвердить свой курс во французской политике на многие десятилетия вперед. И в этом в большой степени был залог возрождения Франции и возвращения ее в «концерт мировых держав».

Принято считать, что в голлизме сосуществуют три основных элемента. Это личность самого де Голля, это голлизм как общественно-политическое движение и это идеология, выраженная в речах самого генерала. В нескольких словах — краеугольным камнем идеологии голлизма является идея сильной и ответственной исполнительной власти. Во внешнеполитической сфере эта идеология заключается в опоре на идею национального величия Франции. Во внутренней политике это идея государственного участия в экономике и реформа отношений между собственниками и трудящимися.

Если мы посмотрим на наши просторы, то можно с уверенностью сказать, что личность Путина как объединяющего центра нации у нас есть. Путинское общественно-политическое движение с созданием Общероссийского народного фронта может состояться. Что касается идеологии, то ее предчувствие есть — и не только у политиков, но и в народе. Граждане России интуитивно считывают идеологию Путина и поддерживают ее. Путина и граждан России объединяет, я бы сказал, один образ будущей России. Это и есть краеугольный камень идеологии Путина. Ну а облечение ее в слова — вопрос труда и времени.

Главное, чего хотелось бы дождаться от Общероссийского народного фронта, так это его «приземления». Если он будет провоцировать и потом институализировать гражданские инициативы, то сможет пробудить те самые «дух и пристрастие», без которых нас ожидают застой и торможение, а не творчество и прорыв.

Послесловие, или двадцать лет спустя

В канун 20-летнего рубежа эпохи Путина мы можем подвести некоторые итоги в отношении двух тем, которым посвящен данный сборник: большой стратегии Путина и его идеологии. Для начала следует сказать, что две эти темы тесно связаны друг с другом как минимум через понятие миссии. Связаны очевидным образом: миссия — в русской традиции — это альфа и омега любой идеологии, а условием исполнения миссии является реализация большой стратегии, которая, собственно, должна обеспечить возможностями (и ресурсами — материальными и нематериальными) исполнение предназначения. Чтобы не получилось как в русской пословице: на алтын — амбиция, да на грош — амуниция. Итак, подведем краткие и по необходимости промежуточные итоги.

Большая стратегия Путина имела своей ближней целью возвращение России в первый эшелон государств мира как самостоятельного центра силы, что означало участие России в принятии решений, будь то глобальных или региональных, с правом решающего голоса. Собственно, это и является расшифровкой понятия «мировая» или «великая» держава. Тут надо признать, что в решении этой задачи Путин добился феноменального успеха. Если учесть, с какого низкого уровня он начинал (а тогда, в конце 90-х годов, Россию фактически вычеркнули из списка игроков, с мнением которых надо считаться), то Путин реализовал свою стратегию в предельно короткие с исторической точки зрения сроки. Обычно столь резкое изменение статуса страны связано с катастрофическими причинами — такими, как большая война. Тем более удивительно, что Путин вернул России статус мировой державы без большой войны. А самое поразительное, что даже без гигантского экономического рывка, как Китай, например. Столь радикальное изменение статуса страны без войны и экономического прорыва говорит о том, что этот успех был обеспечен за счет правильно выбранной и блестяще реализованной большой стратегии, которую вел мудрый стратег — «дракон, сокрытый в облаках». В очерке «Между Римом и Византией» я попытался описать эту стратегию, ее основные параметры, интеллектуальные и духовные источники. Но тут возникает вопрос: где мы оказались в результате, то есть в текущий момент, и главное — что дальше?

Получив благодаря продуманным и системным стратегическим маневрам необходимое для сосредоточения и создания «зонтика безопасности» время, Путин в 2018 году объявил, что Россия не просто восстановила поколебленный Соединенными Штатами паритет, но и получила стратегическое преимущество. Однако у любой настоящей большой стратегии есть еще и предельный замысел (или общественный идеал), превосходящий все текущие обстоятельства. Значит, надо ответить на вопрос: каков этот общественный идеал, этот замысел у Путина? И исходя из этого — как Россия может распорядиться своим стратегическим преимуществом?

Начну излагать свой вариант ответа с неожиданной на первый взгляд стороны. Путин является сторонником христианской политики — вот так, без кавычек — в том смысле, как о ней писали русские религиозные и политические философы, в частности Семен Франк. Поэтому начиная с Мюнхенской речи Путин призывает «партнеров» умерить свой национальный эгоизм и «признать подчиненность международных отношений началам правды и права»[240]. Да что там речи — в официальной Концепции внешней политики России (2016) записано: «Подлинное объединение усилий международного сообщества требует формирования ценностной основы совместных действий, опоры на общий духовно-нравственный знаменатель, который всегда существовал у основных мировых религий, включая такие принципы и понятия, как стремление к миру и справедливости, достоинство, свобода и ответственность, честность, милосердия и трудолюбие». Как видите, Путин предлагает в международных отношениях, во-первых, руководствоваться нравственными принципами, а во-вторых — призывает объединиться на основе традиционных, в основе своей религиозных, ценностей. И нельзя сказать, что призыв Путина не услышан. Россия постепенно начинает представать консервативным, традиционалистским «центром сборки» для самых разных — временных и постоянных, ситуативных и полноформатных, «мягких» сетевых и «жестких» интеграционных — союзов, основой согласия в которых являются именно традиционные ценности. Может быть, именно поэтому Путину легче строить такие союзы с государствами Востока, Юга и даже Латинской Америки и Африки (БРИКС), чем с европейскими и североамериканскими государствами, элиты которых давно живут в состоянии постмодерна, постправды и даже постнравственности — по ту сторону добра и зла. В то время как Путин и большинство его союзников уверены, что ответ на вопрос «Что такое хорошо и что такое плохо?» по-прежнему актуален для международных отношений так же, как для воспитания молодежи.

Продвижение нравственных принципов в международной политике делает естественной целью для Путина достижение и сохранение мира, причем не только в России, но и на всем земном шаре. В третий раз в этом сборнике повторю, что Путин не воинственный человек, в этом смысле он настоящий сын своего народа. Просто напомню замечательную и в свое время знаменитую песню «Хотят ли русские войны? Спросите вы у тишины…» На протяжении всей своей истории — за редкими исключениями — Россия вела либо оборонительные войны, либо войны за справедливость. Однако достижение и сохранение мира во всем мире в нынешние времена представляется задачей как раз предельной, превосходящей все текущие обстоятельства. Напомню, что после Второй мировой войны условием, позволившим на несколько десятилетий избежать большой войны, был паритет между СССР и США. После крушения СССР Соединенные Штаты вместо того, чтобы попытаться создать единую международную систему равной безопасности для всех, решили, что они сами в качестве мирового жандарма лучше справятся с ролью регулировщика. Остается констатировать, что у них не получилось. Как часто бывало в истории, американская империя не сумела вовремя остановиться в своей экспансии и в результате, с одной стороны, надорвалась, а с другой — натолкнулась сначала на глухое, а потом и на открытое сопротивление со стороны большей части мира. Процесс саморазрушения Pax Americana мы наблюдаем прямо сейчас. И нынешний президент США Дональд Трамп с этим согласен и готов «вернуть Америку домой» и снять с нее обязательства мирового жандарма.

На смену единственному гегемону идет система многополярности, которая в России была провозглашена еще в конце 90-х годов при правительстве Евгения Примакова. Мы по определению считаем, что по сравнению с Pax Americana многополярность лучше. Однако давайте зададимся вопросом: сделает ли такая сложная, нелинейная саморегулирующаяся система с несколькими полюсами мир более безопасным? Сможет ли она остановить надвигающуюся анархию в международных делах, о которой в 2019 году пишут авторы доклада Валдайского клуба и с которыми полемизирует Путин? Я считаю, что это возможно только при условии, если эти новые и старые полюсы смогут заключить между собой (возможно, на платформе Совбеза ООН) такое обязывающее соглашение, которое либо исключит накладывающиеся, пересекающиеся интересы, служащие источниками конфликтов, либо заранее создадут механизм урегулирования таких конфликтных ситуаций. И все это в рамках сложной многополярной системы.

Попробуем представить себе список этих полюсов, если брать совокупный военно-политический потенциал? Россия, США, Китай, Индия, возможно Евросоюз. Это как минимум. Так вот, я не могу себе представить, чтобы эти большие игроки смогли все вместе прийти к длительному согласию — с учетом того, что на каждого будут давить внутренние императивы. Обязательно появятся конфликтные регионы, будь то в Африке или в Тихом океане, в Арктике или на Ближнем Востоке (такие потенциально конфликтные регионы можно перечислять и дальше). Не говоря уже о том, что по крайней мере на первых порах это будет не чистая многополярность, а многополярность «против», учитывая, что сама система создается на фоне противодействия США с их гегемонией. То есть в систему многополярности будет изначально заложен дисбаланс. Предложение «поделить мир», которое часто звучит в экспертных кругах, тоже не кажется мне убедительным по части гарантий сохранения мира. Раньше или позже один из участников «передела» решит, что его обделили. Потенциальных причин для возможного «передумывания» можно назвать много: разные темпы развития, смена элит, провокации и т. д.

Давайте представим себе мировую систему безопасности в образе весов — этого символа равновесия. Во времена холодной войны одна чаша весов — США с совокупным Западом — уравновешивалась другой чашей — СССР с союзниками. Весы, конечно, иногда колебались (и даже существенно), но равновесие все равно восстанавливалось. В результате мы получили как обратную сторону холодной войны — холодный мир на несколько десятилетий. Потом возникла — «ревизионистская» со стороны России и Китая, по мнению официального Вашингтона — концепция многополярности. Давайте наложим эту систему на образ весов. Получатся такие сверхсложные весы, у которых три, пять или больше чаш-полюсов, и все они должны как-то уравновешивать друг друга, сохраняя все-таки мир. Согласитесь, это трудно до невозможности.

Что касается Путина и предельного плана его большой стратегии, то на словах он поддерживает концепцию многополярности, хотя и не считает ее панацеей, справедливо указывая на то, что сама по себе многополярность не снимет противоречия и конфликты. Но тем не менее Путин против анархии (он всегда и во всех вопросах против анархии) и за сохранение мирового порядка, который, правда, должен трансформироваться: «Но нужна, безусловно, гибкость и, добавлю, нелинейность, которая означала бы не отказ от системы, а умение организовать сложный процесс»[241]. Исходя из этих неслучайных слов, мы можем предположить, что при построении многополярного мирового порядка у Путина есть какой-то свой замысел о будущем, о котором он пока не считает нужным говорить. А может, и никогда не скажет. Поэтому попробую предложить свою версию, воспользовавшись тем же образом весов.

Ратуя за построение сложной системы весов со многими чашами-полюсами, Путин хочет сделать Россию не одной из чаш, а… самими весами, то есть активным центром, который, обладая достаточной военной мощью и политической волей, способен уравновешивать другие центры силы — полюсы. А при необходимости — организовать все остальные полюсы для «принуждения к миру» какого-нибудь новоявленного агрессора. Возможно, неспроста вспомнил Владимир Путин на Валдае о европейском «концерте великих держав» в XIX веке, который как раз впервые осознанно поддерживал баланс сил на континенте. «Венская система» была первой попыткой установления мира в Европе при помощи коллективного договора. Но решали все «великие державы» — Россия, Австрия, Пруссия, Англия и Франция. Однако если обращаться к историческим корням, как я старался делать во всех материалах этого сборника, не будем забывать, что «венская система» была подкреплена актом о создании Священного союза (по инициативе российского императора Александра I), подписанным им самим, австрийским императором Францем I и прусским королем Фридрихом Вильгельмом III. Напомню только, что Священный союз, к которому впоследствии примкнули практически все государства Европы, строился на «общем духовно-нравственном знаменателе», то есть на принципах христианской политики.

Заканчивая разговор о России-Весах как о возможной предельной задаче большой стратегии Путина, процитирую еще раз Концепцию внешней политики 2016 года: внешняя политика России «отражает уникальную, сформировавшуюся за века роль нашей страны как уравновешивающего фактора в международных делах и в развитии мировой цивилизации»[242].

Попытаемся теперь перекинуть мостик в будущее в отношении второй главной темы этого сборника — идеологии. Перспектива, которая открывается перед Россией в рамках большой стратегии Путина, требует «долгого дыхания», рассчитана на годы и десятилетия. А это значит, что для ее реализации нужны две вещи, и обе они относятся к идеологии. Во-первых, к реализации большой стратегии должно быть готово российское общество, а это значит, что в обществе должно быть согласие по базовым, ключевым вопросам прошлого, настоящего и будущего, то есть идеологический консенсус. Во-вторых, учитывая горизонт реализации большой стратегии, необходимо уже сегодня думать о механизме преемственности, чтобы следующее поколение российских политиков продолжило поступательный ход к достижению определенных целей, а не свернуло в глухой тупичок или не занялось конвертацией стратегического преимущества страны в личную выгоду. Как этого добиться?

И первое и второе говорит о том, что время действительно настало. О том, что идеология Путина существует и, более того, известна российским гражданам, написано во всех материалах этого сборника. Однако, как я уже говорил, до последнего времени эта идеология была явлена на уровне политических жестов и образов, а не на уровне декларации. Так вот, на мой взгляд, настало время открытого публичного декларирования идеологии. И сделать это должен сам Владимир Путин, так как никому другому граждане России не поверят.

В свою очередь попытаюсь добавить еще несколько общих штрихов к идеологии, реконструкцией которой я занимался в сборнике. Придется повторить, что государственной идеологии у нас нет и быть не может, поскольку этот постулат прописан в Конституции, а сама Конституция — как явление, а не как текст — часть идеологии Путина. Однако при отсутствии государственной идеологии у нас есть, как я уже писал, идеология доминирующая, которая в свою очередь разделяется подавляющим большинством граждан России — тем самым путинским молчаливым большинством — и является основой союза большинства россиян со своим признанным лидером Владимиром Путиным.

У этой доминирующей идеологии (читай: идеологии Путина) есть один системный признак, который обязательно надо учитывать и который отличает ее от классических идеологий — либерализма, социализма, консерватизма, груз которых тащится за нами еще с XIX века. Подчеркну, что я говорю об этих классических идеологиях и их разновидностях именно как о теориях, поскольку ими обозначаются еще и такие вещи, как «политические настроения» или «политические характеры», которые больше связаны с личными историями, но играют роль, разумеется, и в политике. Так вот, системным признаком идеологии Путина является то, что это не система, то есть не теория. Теперь подробнее.

То, что я называю идеологией Путина, не является разработанной теорией, которая дает ответы на все вопросы. Это скорее сложная ценностная система, которая может служить навигационной картой для ориентации в современном мире, и ценностная система координат, которая позволяет различать, «что такое хорошо и что такое плохо» и, соответственно, делать осознанный выбор при принятии решений. Ценностная система координат для Путина, как явствует из его многочисленных высказываний, носит нравственный характер и укоренена в религиозной, христианской (православной) церковной традиции. В рамках этой традиции ключевыми понятиями в идеологии Путина, как и в предельном проекте его большой стратегии, являются согласие, гармония, мир (примирение), равновесие (уравновешивание). Именно поэтому из православной традиции Путин публично артикулирует прежде всего те ценности, которые одинаковы для всех мировых и вообще больших религий и могут служить примирению и согласию: свобода и справедливость, достоинство и честь, милосердие и трудолюбие, любовь к ближнему и любовь к Богу.

Очевидно, что Путин является сторонником христианского реализма — направления, разработанного в русской политико-философской традиции (И. А. Ильин, С. Л. Франк и др.), но и в американской тоже (Райнхольд Нибур). Христианский реализм Путина — тема для отдельного разговора. Укажу только на два принципиально важных момента. Во-первых, политический деятель «должен уметь сочетать абсолютные и относительные нравственные требования. Стремление к идеальной демократии <…> должно уравновешиваться сознанием греховности общества и необходимости бороться за добро теми способами, которые реально возможны»[243]. Не отказываясь от абсолютного христианского идеала, политик должен учитывать обстоятельства и состояние общества, чтобы избежать соблазна «насильно сделать всех счастливыми». «Общественные реформы, — пишет С. Франк, — только в том случае и в той мере плодотворны и ведут к добру, когда и поскольку они учитывают данный нравственный уровень людей, для которых предназначены»[244]. Здесь христианский реализм смыкается с принципами большой стратегии, но уже не только во внешней, но и во внутренней политике: все нужно делать вовремя.

Второй момент, на который хотелось бы указать как на наиболее актуальный, это отношение христианского реализма к «сопротивлению злу силой» и к концепции «справедливой войны». Что касается «сопротивления злу силой», то тут я могу отослать к одноименному фундаментальному труду И. А. Ильина, с которым наверняка хорошо знаком Владимир Путин и который обосновывает обязанность (!) для христианина пресекать проявление в мире зла, если нет других способов, то пусть и с молитвой, но мечом. А вот что писал по поводу христианского понимания войны С. Л. Франк в очерке «Христианское сознание и политика»[245] сразу после Второй мировой войны: «Несмотря на всю ее жестокость, война, если речь идет о сопротивлении политически организованной преступной воле, может быть прямо внушена любовью — более того, любовью не только к жертвам преступного нападения, но и к самому врагу… Но из того, что бывают трагические ситуации, когда мы морально обязаны причинять страдания и даже лишать жизни человеческие существа, никоим образом не следует, что есть ситуации, когда мы должны отказаться от заповеди любви и руководствоваться ненавистью…

Никакие бомбы, даже атомные, никакая из жестокостей войны не нарушают так сильно нормальных условий жизни и не являются причиной стольких разрушений и зла, как дух ненависти. Разрушенные дома сравнительно скоро будут отстроены, убитые похоронены… Но ненависть, придя в мир, имеет свойство продолжаться бесконечно. Перелетая, подобно искре, из одной души в другую, дух мщения рождает все новые вспышки ненависти… Разве мало людей, вообще милых и интеллигентных, горячо выступали за то, чтобы немецкий народ… был стерт с лица земли ради блага человечества? Именно таким путем дьявольская нацистская доктрина расовой ненависти, побежденная в открытом бою, торжествуя, берет реванш в сердцах людей…

Это ясно показывает, что христианская заповедь любви — любви ко всем людям, включая врагов, любви жертвенной, способной отказаться от собственной выгоды ради блага других, — не только отнюдь не “утопия”, несовместимая с “реальной политикой”, но, напротив, единственная возможная “реалистическая” политика. Принципиальные задачи “реальной политики” в наше страшное время можно выразить в нескольких словах: в этой войне, доселе неслыханной по масштабу и жестокости, истинным победителем станет тот, кто первым начнет прощать».

Вспоминаются слова первого Главы Донецкой Народной Республики Александра Захарченко, для которого Владимир Путин всегда оставался его Верховным: «В войне победит тот, кто сохранит верность нравственным принципам».

И тут христианская мысль Ильина и Франка парадоксальным образом смыкается с восточной (китайской) наукой стратегии: «Победа достается более достойному, более нравственному сопернику — вот один из самых примечательных уроков китайской стратегической науки. Это как нельзя более простой урок: побеждает тот, что может водворить “сердечное общение”, “сердечное понимание” между людьми. Настоящая победа приходит после боя. Значит, она может прийти и вместо боя»[246].

Как вы понимаете, с этого послесловия можно начинать писать следующую книгу, и не одну, так что закончу многоточием…

Примечания

1

http://kremlin.ru/events/president/news/61719

2

См. статью «Путин начал строительство империи нового типа, организованной по сетевому принципу» в этом сборнике.

3

Этот очерк является предисловием как ко всему сборнику, так и непосредственно к статье «Путин начал строительство империи нового типа, организованной по сетевому принципу», написанной и опубликованной мной на рубеже 2002 и 2003 годов.

4

Струве П. Б. — русский экономист, философ, публицист и общественно-политический деятель. Член II Государственной думы. Редактор-составитель журнала «Русская мысль».

5

Либерал-радикалы не случайно используют формулу, которая впервые появилась во второй половине 30-х годов в Третьем рейхе. Правда, из чувства самосохранения они сами не называют источник, когда обвиняют нынешние власти России в том, что те готовы — в версии либерал-радикалов — ради новых пушек отобрать у граждан России масло.

6

Борис Вишневский — https://echo.msk.ru/blog/boris_vis/2157394-echo/

7

Струве П. Б. Великая Россия. Из размышлений о проблеме русского могущества // Струве П. Б. Patriotica: Политика, культура, религия, социализм. М.: Республика, 1997. С. 51.

8

Там же.

9

На тот момент единственным гегемоном стали США, но и Евросоюз и Китай (один — еще, а второй — уже) могли выступить таким могущественным государством, сателлитом которого, по существу, рисковала стать Россия.

10

Клаузевиц так определяет «трение» на войне: «Все на войне очень просто, но эта простота представляет трудности. Последние, накопляясь, вызывают такое трение, о котором человек, не видавший войны, не может иметь правильного понятия… под влиянием бесчисленных мелких обстоятельств, которых письменно излагать не стоит, на войне все снижается, и человек далеко отстает от намеченной цели… Военная машина — армия и все, что к ней относится, — в основе своей чрезвычайно проста, и потому кажется, что ею легко управлять. Но вспомним, что ни одна из ее частей не сделана из целого куска; все решительно составлено из отдельных индивидов, каждый из которых испытывает трение по всем направлениям… Это ужасное трение, которое не может, как в механике, быть сосредоточено в немногих пунктах, всюду приходит в соприкосновение со случайностью и вызывает явления, которых заранее учесть невозможно, так как они по большей части случайны». Клаузевиц, Карл фон. Перевод: Рачинский А. Глава VII. Трение на войне.

11

Kennedy Paul. «Grand Strategies in War and Peace: Towards a Broader Definition» in Grand Strategies in War and Peace, ed. Paul Kennedy (Yale University Press, 1992). P. 5.

12

См. в этом сборнике лекции «Идеология партии Путина».

13

У Путина в цитируемой статье — «державная мощь».

14

Люттвак Эдвард Н. Стратегия: Логика войны и мира. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2019. С. 269.

15

Струве П. Б. Указ. соч. С. 52.

16

Несмотря на то что теоретические разработки Струве имеют столетнюю давность, не стоит воспринимать их как анахронизм. Для того времени — не только в России, но и в Европе — эти работы имели поистине новаторское значение. Стоит заметить, что подобные идеи лишь спустя почти 70 лет получили развитие в западной науке. Я имею в виду «мир-системный анализ» Иммануила Валлерстайна, который убедительно показал мир-системную перспективу, когда весь мир выступает как системное и структурное целое, законы которого — а не наоборот! — определяют траектории движения всех отдельных национальных обществ и государств (впервые указал на близость идей Струве и Валлерстайна академик Ю. С. Пивоваров).

17

Адмирал Нельсон.

18

Люттвак Эдвард Н. Стратегия Византийской империи. М.: Университет Дмитрия Пожарского, 2012. С. 365.

19

Жирар Р. Завершить Клаузевица. М.: ББИ, 2019. С. 1.

20

Там же. С. 8.

21

Там же. С. 33.

22

См. в этом сборнике статью «Путин строит империю…»

23

А. В. Кортунов, Н. А. Воронцова, О. В. Михайлова и др.

24

На самом деле четырехчленная, включающая широтное измерение, то есть Юг, Средний и Ближний Восток, но это отдельная тема.

25

Путин привел пословицу в такой версии: «Когда два тигра дерутся в долине, умная обезьяна сидит на горе и смотрит, чем это закончится».

26

Стратагемы власти. Наставления императору. Переводы и исследования В. Малявина. М., РИПОЛ классик, 2018. С. 252–253.

27

Стратагемы власти… С. 220.

28

Предисловие в кн.: «Китайская военная стратегия. Новые переводы В. В. Малявина». М., Астрель, 2002. С. 2.

29

Путин В. В., Шестаков В. Б., Левицкий А. Г. Учимся дзюдо с Владимиром Путиным. М., Абрис, 2018. С. 17.

30

Путин В. В., Шестаков В. Б., Левицкий А. Г. Учимся дзюдо с Владимиром Путиным. М., Абрис, 2018. С. 6.

31

«О человеческом существе». В кн.: Искусство властвовать. М., 2001.

32

См. следующую статью — о самоценности другого.

33

Малявин В. В. Китай управляемый. Старый добрый менеджмент. М., Европа, 2005. С. 180.

34

Тут можно перекинуть мостик к написанным мной в 2009 году и впервые публикуемым в этом сборнике лекциям «Идеология партии Путина», в которых категории «срединности» и «равновесия» являются ключевыми во внутренней политике России. Это и своеобразная «философия центризма», и противостояние центробежным силам при помощи «стягивания» политического спектра. Если воспринимать рассмотренные в лекциях внутриполитические приоритеты в контексте этого очерка, то становится понятно, что многие идеологемы Путина находятся в «коридоре» его большой стратегии и призваны обеспечить политическую стабильность «в тылу». Поэтому мы не должны удивляться тому, что «уравновешивание» в рамках китайской стратегии равнозначно господству и власти.

35

Фильм «Учимся дзюдо с Владимиром Путиным» // https://www. youtube.com/watch?v=o3ugkpoBhLQ

36

Стратагемы власти… С. 21.

37

Учимся дзюдо с Владимиром Путиным. С. 17.

38

Малявин В. В. Указ. соч. С. 195.

39

Малявин В. В. Указ. соч. С. 201.

40

Кстати, эти же два условия — избыточность информации и адекватные ментальные карты — являются важнейшими для настоящего аналитика, а не для того, кто занимается «политической арифметикой».

41

К тенденции на «упрощение» в Новое время прибавилась тенденция на «понижение». Это сочетание «упрощения и понижения» (Маркс, Фрейд) на примере индустриального общества исследовал русский философ Б. П. Вышеславцев.

42

У нобелевского лауреата Ильи Пригожина это наука «о диссипативных системах» (Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса), в США — «наука о сложности», в России и Германии — синергетика, наука о сложных самоорганизующихся системах.

43

Малявин. Указ. соч. С. 187.

44

Путин поведал о роли дзюдо в своей жизни. // Коммерсантъ, 30.05.2003. (https://www.kommersant.ru/doc/964004)

45

Малявин. Указ. соч. С. 204.

46

Соавтор книги «Путин: оперативник в Кремле». Уже в названии кроется ошибка. Путин не оперативник, а стратег. Такая же ошибка была буквально в первой книге о Путине на Западе — «Немец в Кремле» Александра Рара. Пусть Путин и говорил по-немецки (а потом и по-английски), но он тогда уже отказался от западного паттерна, так что в этом смысле точно не немец.

47

Стратагемы власти. С. 287.

48

Стратагемы власти. С. 287–289.

49

Учимся дзюдо с Владимиром Путиным. С. 6.

50

Запрещенная в России террористическая организация.

51

Византийская империя во всех ее проявлениях хорошо изучена нашей отечественной школой византинистики, а в последнее время и на Западе ее заметили и оценили по достоинству. Среди авторов, которые формировали мои знания о Византии, считаю нужным назвать С. Аверинцева, Д. Оболенского, о. Иоанна Мейендорфа, А. Каждана, Г. Литаврина. Из западных — Э. Люттвака, который написал отдельную монографию «Большая стратегия Византийской империи» (на русском языке издана в 2010 году).

52

Впрочем, чему тут удивляться. Китайским стратагемам несколько тысяч лет, и Китайская Народная Республика и сегодня во многом руководствуется ими. Люди меняются, стратегии — нет.

53

Если кого-то смущает этот стратегический принцип, то, во-первых, стратегия нужна для победы, а во-вторых, посмотрите под иным углом зрения на главный декларируемый принцип взаимоотношений современной России с другими странами — прагматизм. Это ведь тоже в каком-то смысле «подкуп» — мы ведь предлагаем «партнерам» вполне конкретную материальную выгоду от добрых отношений с нами. Тут можно и кредиты вспомнить, и строительство АЭС, и продажу дорогостоящих вооружений.

54

Люттвак. Стратегия Византийской империи. С. 586.

55

Стратагемы власти. С. 288.

56

Термин, традиционно употребляемый ошибочно. Правильно говорить о многорелигиозной империи, так как конфессии — это разные ветви одной религии, как в христианстве православие, католичество или протестантизм.

57

Люттвак. Стратегия Византийской империи. С. 187.

58

Там же. С. 192.

59

Эдвард Люттвак является специалистом в области военной стратегии, был советником по безопасности президента США Рональда Рейгана, а также консультантом Совета национальной безопасности и Госдепартамента США.

60

Люттвак. Стратегия Византийской империи. С. 192.

61

«Дизайн власти» — термин, который мало употребляется, но потенциал которого очень высок. Речь идет именно о дизайне власти в широком значении, который включает в себя не только эстетическую и церемониальную, но и идеологическую составляющую.

62

Люттвак. Стратегия Византийской империи. С. 102. Вспоминаем Сунь-цзы: «Самая лучшая война — разбить замыслы противника; на следующем месте — разбить его союзы; на следующем месте — разбить его войска».

63

Оболенский Д. Византийское Содружество Наций. Шесть византийских портретов. М.: Янус-К, 1998. С. 14.

64

Там же.

65

Выступление Владимира Путина на итоговой пленарной сессии XVI заседания Международного дискуссионного клуба «Валдай» 3 октября 2019 года (http://kremlin.ru/events/president/ news/61719).

66

http://kremlin.ru/events/president/news/61719

67

Казаков А. «Курская дуга» стабильности // Русский журнал (www.russ.ru). 30 апреля 2002 года.

68

Франк С. Л. По ту сторону «правого» и «левого». Статьи по социальной философии / Сост. и коммент. А. Ю. Казакова. // Новый мир, 1990, № 4.

69

Запрещенное в России националистическое объединение.

70

Манн М. Фашисты. Социология фашистских движений. М., 2019.

71

Кстати, во второй части своего исследования — «Темная сторона демократии» (М.: Фонд «Историческая память», 2016) — Майкл Манн специальный раздел в главе «Союзники и помощники Германии» посвятил «украинцам» (именно в кавычках, как имя нарицательное): «В некоторых городах, где утвердилась оуновская власть, прошла кровавая вакханалия резни». (С. 511–512.)

72

Струве П. Б. Patriotica: политика, культура, религия, социализм. М.: Республика, 1997. С. 169.

73

В XIX веке имперские бюрократы, в том числе те, которых преследовала «слава» ретроградов и мракобесов, проявляли невероятную взвешенность и мудрость в применении имперских практик. О трудах имперского бюрократа и востоковеда Н. И. Ильминского, направленных против татарского национализма в поддержку идентичностей малых народов Поволжья, причем под реально мудрым руководством известного государственного деятеля К. П. Победоносцева. См.: Миллер А. И. Империя Романовых и национализм: эссе по методологии исторического исследования. М.: Новое литературное обозрения, 2006. С. 168. В этой же связи хочу упомянуть о не менее известном, чем Победоносцев, графе А. Х. Бенкендорфе, который уделял большое внимание образованию молодых горцев из знатных семей — ногайцев, кабардинцев, чеченцев, лезгин, которые служили в лейбгвардии Кавказско-горском полуэскадроне Собственного Его Императорского Величества конвоя. Бенкендорф лично составил для них правила обучения, включая питание, возможность молиться и носить оружие, призванные соблюдать обычаи, в том числе религиозные, молодых горцев. В 1830 году по распоряжению Бенкендорфа в штат полуэскадрона был включен священнослужитель (эфенди). См.: Бибиков Г. Н. А. Х. Бенкендорф и политика императора Николая I. М.: Три квадрата, 2009. С. 304–305.

74

На конференции «Единой России» 27 ноября 2011 года.

75

Заметим, как точно описан режим 90-х годов за 50 лет до него.

76

Ильин И. А. Наши задачи. Статьи 1948–1954 гг. Париж: Русский обще-воинский союз, 1956. Т. 2. С. 362.

77

Там же. С. 364.

78

Ильин И. А. Наши задачи. (Выделено И. А. Ильиным. — А. К.)

79

«Национализация будущего. Параграфы PRO суверенную демократию». В кн.: В. Сурков. Тексты 97–07. М., «Европа», 2008.

80

3 октября 2005 года.

81

Исследовательская группа ЦИРКОН. Молодежь и власть: в поисках взаимной опоры (фрагменты аналитического отчета по результатам всероссийского опроса молодежи). См.: Полития. Журнал политической философии и социологии политики. № 4 (39). М., 2005–2006.

82

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 22. С. 75.

83

Струве П. Б. Дневник политика (1925–1935). Москва — Париж, 2004. С. 20.

84

Струве П. Б. Patriotica. С. 54.

85

У лекций был еще другой заголовок, перифраз из В. Ю. Суркова: «Идеология Путина и “Единой России”. Взгляд из традиции». Я исходил из того положения, что «каждому народу его культура предоставляет уникальный код доступа к будущему. Ответы на вопросы, как пройти в новый век и как там быть, нужно искать в собственном культурном пространстве» (Сурков В. Ю. Русская политическая культура. Взгляд из утопии // Сурков В. Ю. Тексты 97–07. М.: Европа, 2008. С. 21).

86

Гальцева Р. А. Парадоксы неоконсерватизма // Знаки эпохи. Философская полемика. М., СПб., 2008. С. 143–144.

87

Франк С. Л. Ересь утопизма // Франк С. Л. Русское мировоззрение. СПб., 1996. Первая публикация в России в журнале «Родник» (Рига, 1989) с комментариями и предисловием А. Казакова.

88

Гальцева Р. А. Указ. соч. С. 146.

89

Там же.

90

В этой связи см. принципиально важные выводы А. Чадаева о «среднем классе» как новом ядре электората «Единой России»: «Есть несколько штампов, сопровождающих политический образ ЕР и плавно перетекших из предыдущего избирательного цикла в нынешний. Главный штамп: ЕР — партия начальников и бюджетников. Бюджетники, пенсионеры, низкозарплатные категории граждан — короче говоря, все те, кто ждет от власти в первую очередь социальной помощи». То есть это именно тот слой, где преобладают патерналистские настроения, о которых неоднократно говорил Путин, а теперь и Медведев. Новое ядро состоит из других людей — взрослых, образованных, успешных, тех, кто относит себя как минимум к среднему классу. И это консервативная среда, так как «главная их ценность сегодня — это тот образ жизни, который им стал доступен в последние годы и к которому они уже успели привыкнуть… гарантом того, что так будет и дальше, они воспринимают именно правящие силы — Медведева, Путина, “Единую Россию”». И главное: «Что делать с этими людьми — “Единая Россия” по большому счету не знает. Ее идеологические наработки, механизмы пропаганды и акции рассчитаны на то ядро электората, которое было в 2005-м» // http://edinros.er.ru/er/text.shtml?9/2561,110051

91

Эти потери не станут слишком значительными и, скорее всего, будут компенсированы новыми группами поддержки, так как при правильной формулировке сообщения, адресуемого избирателю, идеологическая рамка «Единой России» будет достаточно широкой, о чем будет сказано ниже.

92

Достоевский Ф. М. Полное собрание сочинений. Т. 22. С. 75.

93

«Наше общество уже сильно повзрослело. Меняются люди, их понимание жизни. И я убежден, что сейчас контуры новой общенациональной идеологии уже определяются». (Интервью президента В. В. Путина «Известиям» от 14 июля 2000 года.)

94

Иванов В. В. Партия Путина. История «Единой России». М.: ОЛМА, 2008. С. 86.

95

Сурков В. Ю. Суверенитет — политический синоним конкурентоспособности // Сурков В. Ю. Тексты. С. 126.

96

Сурков В. Ю. Политика — это прежде всего текст // Сурков В. Ю. Тексты. С. 59. К сожалению, автор не стал раскрывать этот тезис более подробно.

97

Сурков В. Ю. Русская политическая культура. Взгляд из утопии // Сурков В. Ю. Тексты. С. 13.

98

Опубликована в книге «План президента Путина. Руководство для будущих президентов России» (М.: Европа, 2007. Далее — ППП).

99

С самого начала хочу отмести возражения завзятых скептиков, которые скажут, что Путин сам никаких текстов не писал, что за него статьи и речи пишут профессионалы. Это правда, но не вся. Поскольку я не могу сослаться на инсайдерскую информацию, воспользуюсь свидетельством журналистов: «Довольно часто Путин сам готовит свои выступления, как минимум всегда правит. Восклицательный знак не использует никогда» (Владимир Путин. Лучшие работы 33 фотографов. М.: Художественная литература, 2008. С. 30). И еще: «Обращения всегда писал сам. Итоговый текст перед эфиром еще раз сокращал» (там же. С. 56).

100

См. одну из лучших, несмотря на то что она первая, книгу о ВВП: Рар А. Г. Владимир Путин. «Немец» в Кремле / Пер. с нем. М.: Олма-Пресс, 2001. Кстати, последняя глава называется «Кто такой Путин?». И статья «Россия на рубеже тысячелетий» в книге даже не упоминается. Речь идет о стратегии «семьи» по приведению к власти преемника, борьбе олигархических кланов, закулисных интригах, но ни слова о том, с какой идеологией шел во власть Путин. Все свелось к определению, что он стремился угодить и правым, и левым…

101

ППП. С. 33–34.

102

ППП. С. 321.

103

Там же.

104

ППП. С. 36.

105

Лучше говорить об «образе будущей России». Образ этот, кстати, стыкуется с тем определением «утопии», которое использовал в своей лекции Сурков: «Уточню, понимаю под утопией не то, чего нет и не может быть, а то, чего нет, но что желательно и в принципе возможно… Чтобы сделать наши планы более интересными, амбициозными и реалистичными, нужен новый метод. Нужно, чтобы будущее влияло на актуальную политику сильнее, чем прошлое. Нужно диагностировать и корректировать существующее положение с позиции предстоящего. Назовем такой способ оценки и постановки задач “взгляд из утопии”, из желательного будущего» (Сурков В. Ю. Тексты. С. 22–23). Это о том, что в нашей классической политической философии называли «общественным идеалом», это о должном в противовес сущему. Одновременно это разговор о нормативности. Это то, чем занимались русские философы в эмиграции (Струве, Ильин и др.) — выстраиванием образа будущей, постбольшевистской России.

106

Струве П. Б. Избранные сочинения. М., РОССПЭН, 1999. С. 288.

107

Ср. у Суркова: «Новое здание российской демократии строится на историческом фундаменте национальной государственности… Как бы ни поменялся дизайн нашего дома, главные его пропорции и отличительные черты предопределены, как мне кажется, фундаментальными категориями и матричными структурами нашей истории, национального самосознания, культуры» (Сурков В. Ю. Тексты. С. 10).

108

Как формулирует Струве в связи со взглядами Б. Н. Чичерина: «Осмысливая культурное и государственное развитие России, мы видим в нем в своеобразном сочетании и переплетении две основные проблемы: свободы и власти… Перед русской общественной мыслью с первых времен ее зарождения стали: 1) проблема освобождения лица и 2) упорядочение государственного властвования, введение его в рамки правомерности и соответствия с потребностями и желаниями населения» (Струве П. Б. Patriotica. С. 454–455).

109

Сравните знаменитые слова Милюкова по поводу Манифеста 17 октября 1905 года, сказанные в тот же день: «Мы одержали победу, но по существу ничто не изменилось, наша борьба и наш политический курс остаются прежними». Тем самым Милюков призывал кадетскую партию к революции.

110

См.: Рормозер Г., Френкин А. А. Новый консерватизм: вызов для России. М., 1996.

111

Иванов В. В. Указ. соч. С. 99.

112

Франк С. Л. Указ. соч. С. 488–489.

113

Там же. С. 490.

114

Там же. С. 488–489.

115

Уже в статье 1906 года «Черносотенный социализм» Струве указывает на внутреннее духовное единство народнического социализма и черносотенства. Впоследствии в программной статье «Великая Россия» Струве развивает тему параллелизма между «банальным радикализмом» (революционизмом) и «банальным консерватизмом» («скорее реакционерством») (Струве П. Б. Patriotica. С. 20, 51).

116

Франк С. Л. Указ. соч. С. 491.

117

Франк С. Л. По ту стороны «правого» и «левого». Первоначально опубликовано в 1930–1931 годах. Цит. по: Франк С. Л. Непрочитанное. М., 2001. С. 232–233. В России впервые опубликовано (причем, в отличие от цитируемой книги, без опечаток) в журнале «Новый мир» в 1990 году с моими предисловием и комментариями.

118

Франк С. Л. По ту стороны «правого» и «левого». С. 233.

119

Иванов В. В. Указ. соч. С. 95.

120

Гальцева Р. А. Указ. соч. С. 143–144.

121

Иванов В. В. Указ. соч. С. 95–96.

122

Несколько позже В. Сурков определил этих оппонентов «Единой России» как реваншистов: «…есть и другие подходы к будущему России. Их очень много, но я бы выделил два основных течения, которые оппонируют нам и которые борются с нами… есть политическая сила, которая предлагает нам сделать шаг назад. Я бы назвал ее партией олигархического реванша… Второе направление политической реставрации, я бы сказал, это партия двух шагов назад. Назову их изоляционистами, потому что слово “патриот”, которое они сами к себе прилагают, я бы о них не пачкал» (Суверенитет как политический синоним конкурентоспособности // Сурков В. Ю. Тексты. С. 145–146).

123

Иванов В. В. Указ. соч. С. 97.

124

Когда читаешь эти строки манифеста, не покидает ощущение, что перед его авторами во время написания лежали книги П. Б. Струве, И. А. Ильина, С. Л. Франка, П. И. Новгородцева и других русских политических мыслителей, которые после революции именно в таких словах описывали будущее возрождение России. Ровно с таким пафосом — в лучшем смысле этого слова.

125

В качестве версии могу сказать, что уход Б. Н. Ельцина именно в последний день уходящего тысячелетия был обусловлен, помимо политико-технологических мотивов, мотивами возвышенными и даже религиозными. Необходимо было, чтобы с величайшим праздником — 2000-летием Рождества Христова — православных христиан поздравил новый верховный правитель России, не дискредитировавший себя неблаговидными поступками и проявивший себя как защитник Отечества. А Ельцин, который, надо отдать должное, попросил прощения у граждан России в день своей отставки, в то время был в Иерусалиме. Многие сочли тогда, что отправился он на Святую Землю на покаяние. Раньше, в дореволюционной России, бывало и на Соловки отправляли на покаяние, но на пороге XXI века…

126

Статья Н. А. Бердяева в сборнике «Из глубины» (М., 1918).

127

См., например, почти все статьи постреволюционного сборника веховцев «Из глубины», более поздние работы П. И. Новгородцева («Демократия на распутье», «Восстановление святынь»), С. Л. Франка («Крушение кумиров», «Смысл жизни», «Размышления о русской революции» и др.) и особенно П. Б. Струве и И. А. Ильина.

128

Там же, в манифесте, при описании контуров «большой коалиции», то есть «коалиции национального успеха», создание и сплочение которой есть историческая задача «Единой России»: «…эта самая активная часть российского общества отражает всю палитру его умонастроений и интересов, включающих в себя и либеральный пафос свободы, и социалистический импульс справедливости, и патриархальные ценности. Все эти идеи ценны, все они наделены внутренней правдой».

129

Франк С. Л. По ту стороны «правого» и «левого». С. 233. Особенно стоит обратить внимание в связи с последними выступлениями президента Д. А. Медведева на следующую характеристику Франка: «Сохранение наперекор жизни, во что бы то ни стало старого и стремление во что бы то ни стало (в том числе за счет каждого конкретного человека. — А. К.) переделать все заново сходны в том, что оба не считаются с органической непрерывностью развития, присущей всякой жизни, и потому вынуждены и хотят действовать принуждением, насильственно — все равно насильственной ли ломкой или насильственным “замораживанием”. И всяческому такому, “правому” или “левому” радикализму противостоит политическое умонастроение, которое знает, что насилие и принуждение может быть в политике только подсобным средством, но не может заменить собою естественного, органического, почвенного развития».

130

В Послании 2003 года: «Я убежден: без консолидации хотя бы вокруг базовых общенациональных ценностей и задач противостоять этим [внешним и внутренним] угрозам будет невозможно» (ППП. С. 134).

131

ППП. С. 319.

132

Струве П. Б. Дневник политика. С. 150.

133

Там же.

134

Там же.

135

Там же. С. 151.

136

Ильин И. А. Партийное строение государства // Ильин И. А. Наши задачи. С. 281.

137

Путин и сам осознавал эту преемственность по отношению к делу Столыпина. В первые месяцы правления, отвечая на вопросы журналистов о том, какие исторические деятели ему наиболее близки, Путин среди прочих неизменно называл П. А. Столыпина. Собственно, об этой исторической преемственности Путин говорил даже в первом Послании Федеральному собранию: «Нам пока не всегда удается совместить патриотическую ответственность за судьбу страны с тем, что Столыпин когда-то называл “гражданскими вольностями”» (ППП. С. 38).

138

Ильин И. А. Предпосылки творческой демократии // Ильин И. А. Наши задачи. С. 472.

139

Я бы сказал, что развитие «Единой России» в 2002–2003 годы носило скорее экстенсивный, а не интенсивный характер.

140

В самом этом лоялизме не было ничего плохого. Более того, именно он призван был стать главным стабилизирующим фактором в стране, так как касался не только партии власти, но и большинства институтов гражданского общества. Под этим лозунгом, например, были выстроены прокремлевские молодежные проекты. Напомню, что В. Ю. Сурков на заре строительства партии сказал: «Идеология у нас есть консерватизм, объединяющий людей, лояльных власти (и, соответственно, курсу власти. — А. К.)» (Иванов В. В. Партия Путина. С. 86).

141

Иванов В. В. Указ. соч. С. 194.

142

ППП. С. 322.

143

Там же. С. 47.

144

Сурков В. Ю. Тексты. С. 17.

145

http://www.polit.ru/dossie/2005/04/22/lib_print.html

146

Там же.

147

Цит. по: Иванов В. В. Указ. соч. С. 200.

148

Там же. с. 201.

149

Там же. С. 199. (Подчеркнуто мной. — А. К.)

150

Леонтович В. В. История либерализма в России. 1762–1914. М.: Русский путь, 1995.

151

Солженицын А. И. К русскому изданию книги В. В. Леонтовича // Леонтович В. В. История либерализма в России.

152

Речь П. А. Столыпина 16 ноября 1907 года в Государственной думе // Столыпин П. А. Программа реформ. М., РОССПЭН, 2003. Т. 1. С. 49–50.

153

Струве П. Б. Великая Россия. Из размышлений о проблеме русского могущества // Струве П. Б. Patriotica. С. 63.

154

Сурков В. Ю. Тексты. С. 131–132.

155

Цит. по: Иванов В. В. Указ. соч. С. 200.

156

Там же. С. 199, 201–202.

157

Там же. С. 202.

158

Там же. С. 203.

159

Франк С. Л. По ту сторону «правого» и «левого» // Франк С. Л. Непрочитанное. М., 2001. С. 231.

160

Цит. по: Иванов В. В. Указ. соч. С. 203.

161

Цит. по: Иванов В. В. Указ. соч. С. 203.

162

«Смягчение политической структуры позволит ей развиваться не рывками и скачками, как прежде, а путем, если так можно выразиться, топологических преобразований, то есть без рывков и потерь. Без ущерба для целостности российской нации» (Сурков В. Ю. Тексты. С. 21).

163

«Она оправдывает централизацию, концентрацию властных, интеллектуальных и материальных ресурсов нации в целях самосохранения и успешного развития каждого в России и России в мире» (там же).

164

«Текст о суверенной демократии персонифицирован, поскольку интерпретирует курс президента Путина» (там же).

165

Сурков В. Ю. Тексты. (Подчеркнуто мной. — А. К.) Сравните у Франка по поводу начал традиции и творчества: «В глубине соборной исторической жизни человечества, как и в глубине индивидуального духа, неустанно и неустранимо совместно соучаствуют и традиции, сохраняющие силы прошлого в настоящем и передающие их будущему, и творческая энергия духовной активности, устремленная к будущему и рождающая новое. Но в эмпирическом, наружном слое общественности эти два момента выступают обособленно и часто вступают в противоборство между собой» (Франк С. Л. Духовные основы общества. Нью-Йорк, 1988. С. 266). И далее: «Эти два начала всегда сотрудничают и совместно действуют в общественной жизни, так как проистекают, как указано, из первичного нераздельного единства сверхвременности и временного развития в духовной жизни; но в эмпирии исторической жизни они выступают раздельно, сотрудничают между собой именно в форме неустанной взаимной борьбы. В силу этого общественная жизнь всегда стоит перед задачей установления гармонического равновесия между ними, и учение о нормативных принципах общественного устройства (то есть о том, что называли тогда общественным идеалом. — А. К.) имеет здесь одну из самых существенных проблем, подлежащих его разрешению» (там же. С. 268). Берусь утверждать, что «суверенная демократия» Суркова — об этом, и концепция эта направлена на «установление гармонического равновесия» между такими началами, которые кажутся в «эмпирии общественной жизни» обособленными и противоборствующими.

166

«Конечно, судьбы народов движутся и решаются не рассуждениями. Они определяются стремлениями, в основе которых лежат чувства и страсти. Но всякие такие стремления выливаются в идеи, в них формулируются. Явиться могучей движущей и творческой силой исторического процесса страсть может, только заострившись до идеи, а идея должна, в свою очередь, воплотиться в страсть. Для того чтобы создать такую идею-страсть, которая призвана покорить себе наши чувства и волю, заразить нас до восторга и самозабвения, мы должны сперва измерить всю глубину того падения, в котором мы оказались… Это важная очистительная работа самопознания. Отрицательного самопознания, смешанного из раздумья, покаяния и негодования, недостаточно, однако, для возрождения нации. Необходимы ясные положительные идеи и превращение этих идей в могучие творческие страсти» (Струве П. Б. Исторический смысл русской революции и национальные задачи // Вехи. Из глубины. М., 1991. С. 459–460).

167

Струве П. Б. Дневник политика. С. 38.

168

Там же. С. 37.

169

Там же.

170

Характерно изложение концепции суверенной демократии в программном заявлении, сделанном на VII съезде партии «Единая Россия» 3 декабря 2006 года: 1) «право народа делать свой выбор, опираясь на собственные традиции и закон»; 2) «возможность эффективно участвовать в формировании справедливого мироустройства»; 3) «синоним нашей внешней и внутренней безопасности»; 4) «условие нашей исторической конкурентоспособности, то есть право публично формулировать и отстаивать свои национально-государственные интересы»; 5) «безоговорочное признание универсальных демократических ценностей при понимании многообразия национальных моделей их реализации» (цит. по: Иванов В. В. Указ. соч. С. 251). Как видим, в данном ракурсе концепт «суверенной демократии приводит к позиционированию нашей России вовне в несопоставимо большей степени, чем внутри.

171

Сурков В. Ю. Тексты. С. 44. Помнится, во время одной из лекций, отвечая на вопрос, возможно ли вообще бороться с глобализацией при ее-то мощи, я предложил следующую формулу: «Бороться с глобализацией невозможно, но необходимо». Во имя сохранения своей национальной идентичности как минимум.

172

«В связи с этим и социальная технология, и технология власти, и технология самоорганизации общества становятся все более сложными, все более, если угодно, мягкими и изощренными» (Сурков В. Ю. Тексты. С. 126).

173

Для понимания политического курса и политической философии Путина — Суркова важны вводные слова Струве в его программной статье «Великая Россия. Из размышлений о проблеме русского могущества»: «Одну из своих статей в Государственной Думе, а именно программную речь по аграрному вопросу, П. А. Столыпин закончил следующими словами: “Противникам государственности хотелось бы избрать путь радикализма, путь освобождения от исторического прошлого России и освобождения от культурных традиций. Им нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия”. Мы не знаем, оценивал ли г. Столыпин все то значение, которое заключено в этой формуле: “Великая Россия”. Для нас эта формула звучит не как призыв к старому, а, наоборот, как лозунг новой русской государственности, опирающейся на “историческое прошлое” нашей страны и на живые “культурные традиции”, и в то же время творческой и, как все творческое, в лучшем смысле революционной» (Струве П. Б. Patriotica. С. 50–51. Подчеркнуто мной. — А. К.).

174

Пивоваров Ю. С. Русская власть и исторические типы ее осмысления // Полная гибель всерьез: Избранные работы. М., РОССПЭН, 2004. С. 110. (Подчеркнуто мной. — А. К.) См. также мою статью «Контрреволюция как задача и метод» (в этом сборнике).

175

Струве П. Б. Отрывки о государстве // Струве П. Б. Patriotica. С. 66.

176

Струве П. Б. Памяти А. А. Бакунина и П. А. Корсакова // Струве П. Б. Patriotica. С. 50.

177

На созвучие идей Струве и Шмитта обратил внимание Ю. С. Пивоваров в указанной работе.

178

Струве П. Б. Великая Россия. С. 50.

179

Сурков В. Ю. Тексты. С. 44.

180

Там же. (Подчеркнуто мной — А. К.)

181

Там же. С. 49.

182

Сурков В. Ю. Тексты. С.137–138.

183

Там же. С. 18.

184

Речь идет об одном из первых идеологов русского этнического национализма М. О. Меньшикове.

185

Струве П. Б. Великая Россия. С. 52.

186

Сурков В. Ю. Тексты. С. 137, 138.

187

Струве П. Б. Великая Россия. С. 51.

188

Там же. С. 52.

189

Струве П. Б. Великая Россия. С. 51.

190

Сурков В. Ю. Тексты. С. 47.

191

Сурков В. Ю. Тексты. С. 13–14.

192

Цитата из «Структуры идеологии партии “Единая Россия”».

193

Сурков В. Ю. Тексты. С. 54–55.

194

Цит. по: Иванов В. В. Указ. соч. С. 252.

195

«Под знаком меры» — так называлась статья о Струве известного историка философии П. П. Гайденко. Сам Струве писал в статье о Пушкине: «П. знал, что всякая земная сила, всякая человеческая мощь сильна мерой и в меру собственного самоограничения и самообуздания. Ему чужда была нездоровая, расслабленная чувствительность, ему претила пьяная чрезмерность, тот прославленный в настоящее время “максимализм”, который родится в угаре и иссякает в похмелье… Вот почему П. первый и главный учитель для нашего времени, того времени, в котором одни сами еще больны угаром и чрезмерностью, а другие являются жертвами и попутчиками чужого пьянства и похмелья. Эпоха русского Возрождения, духовного, социального и государственного, должна начаться под знаком Силы и Ясности, Меры и Мерности, под знаком Петра Великого, просветленного художническим гением величайшего певца России и Петра, гением трезвости и ясной тишины, за которой высится и чуется таинственная правда Божья» (Струве П. Б. Дух и слово Пушкина // Пушкин в русской философской критике. М., 1990. С. 323–324).

196

Струве П. Б. Б. Н. Чичерин и его место в истории русской образованности и общественности // Струве П. Б. Patriotica. С. 459.

197

Там же.

198

Чичерин Б. Н. Различные виды либерализма // Революция против свободы. Дискуссия о реформах Александра II и судьбе государства. М.: Европа, 2007. С. 91. В этой же программной статье Чичерин дает определение трех видов либерализма: «уличного», «оппозиционного» и «охранительного». Ясно, что именно последний вид либерализма Чичерин считал наиболее приемлемым для духовного и политического развития России. История, увы, выдвинула на первый план как раз первые два. Что касается третьего — охранительного, или консервативного, либерализма, — то он начал формироваться только после первой русской революции и до наступления 1917 года так и не успел оформиться в реальную политическую силу, оставив эту задачу нам сегодняшним. В том числе «Единой России».

199

Понятно, что на политико-философском и религиозно-философском уровнях речь идет о совсем других принципах примирения либеральных и консервативных ценностей, но об этом отдельный разговор. В качестве первого приближения рекомендую ознакомиться с трудом С. Л. Франка «Духовные основы общества», а также с некоторыми работами П. И. Новгородцева («Восстановление святынь» и др.), И. А. Ильина («Путь духовного обновления» и др.).

200

ППП. Шестое Послание ФС (2005). С. 210–211.

201

Там же. С. 201.

202

Там же. С. 211. Здесь Путин цитирует статью И. А. Ильина «Основная задача грядущей России» из сборника «Наши задачи» (М., 2008. Т. 1. С. 297).

203

Основная мысль либерального консерватизма, как она была сформулирована еще Б. Н. Чичериным: «Сочетание порядка и свободы в применении к историческому развитию и современным потребностям». («Несколько современных вопросов». Цит. по: Струве П. Б. Б. Н. Чичерин и его место в истории… С. 458.)

204

Только одна цитата к вопросу о преемственности курса: «Нам в целом нужна сегодня такая инновационная среда, которая поставит производство новых знаний на поток. Для этого нужно создать и необходимую инфраструктуру: технико-внедренческие зоны, технопарки, венчурные фонды, инвестиционный фонд — все это уже делается, создается. Нужно сформировать благоприятные налоговые условия для финансирования инновационной деятельности» (В. В. Путин. Седьмое Послание Федеральному собранию. ППП. С. 236).

205

Струве П. Б. Дневник политика. С. 19.

206

Франк С. Л. Духовные основы общества. С. 266.

207

Там же. С. 268.

208

Там же.

209

Струве П. Б. Дневник политика. С. 150.

210

Там же.

211

В статье «Россия, вперед!»: «Сегодня впервые в нашей истории у нас есть шанс доказать самим себе и всему миру, что Россия может развиваться по демократическому пути. И что он будет осуществлен ненасильственными методами. Не принуждением, а убеждением». В выступлении на конференции в Ярославле: «Институты современной демократии должны строиться таким образом, чтобы цели общественного развития достигались преимущественно ненасильственным путем, не принуждением и подавлением, не запугиванием и противопоставлением друг другу. В основе этих методов регулирования должны лежать терпимость, спокойствие, культура диалога, раскрытие творческого потенциала любого человека, сближение интересов личности, общества и государства». И еще в статье «Россия, вперед!» собственно о партиях и духе согласия и единения: «Они будут иметь длительный опыт цивилизованной политической конкуренции. Ответственного и содержательного взаимодействия с избирателями, межпартийного сотрудничества и поиска компромиссных вариантов решений острейших социальных проблем. Соединят в политическое целое все части общества, граждан всех национальностей, разные группы людей и наделенные широкими полномочиями российские земли».

212

См., например: «…демократия в России — это всерьез и надолго, и общественная жизнь в России неизбежно будет усложняться по мере развития демократических институтов, и все большее значение в нашей политической работе придется уделять методам убеждения и разъяснения… Поскольку там, где убывает сила силы, там возрастает сила слова» (Сурков В. Ю. Тексты. С. 126).

213

Интересно отметить, что в качестве примера, подвигшего Струве к декларированию принципа соглашения и единения, был взят церковный спор между назначенным Святейшим Патриархом Тихоном управляющим зарубежными церковными делами митрополитом Евлогием и будущей РПЦЗ. Вспоминая роль В. В. Путина в восстановлении единства Русской православной церкви, стоит процитировать рекомендации Струве от 1926 года: «Сейчас, может быть, при участии, хотя бы неофициальном, мирян, иерархи должны вновь проникнуться этим духом согласия и прийти к прочному согласию и миру» (Дневник политика. С. 153).

214

Франк С. Л. Духовные основы общества. С. 269.

215

Там же. С. 270. Интересно сравнить этот диагноз Франка, особенно по части радикализма, с выводами В. Ю. Суркова. «Партии» радикалов он определяет как партии, ведущие нас назад, в прошлое. «Левые» радикалы предлагают сделать шаг назад, в олигархические 90-е. «Правые» радикалы (ультранационалисты, изоляционисты) предлагают сделать два шага назад, к ухудшенной копии «советского, недосоветского, бюрократического государства, причем даже без советского величия». (Суверенитет — политический синоним конкурентоспособности. С. 146.)

216

Франк С. Л. Духовные основы общества. (Подчеркнуто мной — А. К.).

217

Там же. С. 270–271.

218

Василенко И. А. Политическая философия. М., 2009. С. 223.

219

Гальцева Р. А. Парадоксы неоконсерватизма. С. 148.

220

Здесь стоит вспомнить один из «законов» для государства, сформулированных П. Струве в рамках концепции «Великой России»: «Государство должно быть революционно, когда и поскольку этого требует его могущество. Государство не может быть революционно, когда и поскольку это подрывает его могущество. Это “закон”, который властвует одинаково и над династиями, и над демократиями. Он низвергает монархов и правительства; и он же убивает революции» (Струве П. Б. Patriotica. С. 63).

221

См. мои комментарии на программные выступления В. Ю. Суркова: «Инставрация смысла и новый русский консерватизм» («Русский журнал»). Тут я должен поблагодарить Андрея Ашкерова, который услышал мой призыв (в прямом смысле, на одном из первых круглых столов, посвященных лекции Суркова о русской политической культуре) и в своей книге о справедливости дал развернутое обоснование инставрации как современного метода. См.: Ашкеров А. По справедливости. М., 2008.

222

«О некоторых константах традиционного русского сознания», «Солидарность поколений как фактор гражданской свободы» и др. // Аверинцев С. С. Собрание сочинений. Связь времен. Киев, 2005.

223

Там же. С. 372.

224

Там же. С. 421.

225

Аверинцев С. С. Собрание сочинений. Связь времен. Киев, 2005.С. 422.

226

Там же. С. 422.

227

Там же. С. 423.

228

Я привел здесь заголовки только из одного раздела, который называется «Совесть», уникальной в своем роде книги М. М. Громыко «Мир русской деревни» (М., 1991). Не менее интересны и полезны разделы «В семье и на миру», «Отечество», «Не скучно ли молодым?». Кстати, есть такие труды и по городской жизни до революции. Например: Кошман Л. В. Город и городская жизнь в России XIX столетия: социальные и культурные аспекты. М., РОССПЭН, 2008. Есть в книге и такой раздел: «Общественный и домашний уклад жизни. Нравственные и культурные ценности».

229

Быт великорусских крестьян-землепашцев. Описание материалов этнографического бюро князя В. Н. Тенишева. (На примере Владимирской губернии.) СПб., 1993. С. 290.

230

Хейвуд Э. Политология. М., 2005. С. 63.

231

ППП. С. 89.

232

Струве П. Б. Прошлое, настоящее, будущее. Мысли о национальном возрождении России // Струве П. Б. Избранные сочинения. С. 320.

233

Там же. С. 321.

234

Там же.

235

Там же. С. 325.

236

Ильин И. А. Государственный смысл Белой армии // Ильин И. А. Родина и мы. Смоленск, 1995. С. 188, 194, 195. Стоит отметить, что эта статья посвящена П. Б. Струве.

237

Струве П. Б. Б. Н. Чичерин и его место в истории… С. 453–454.

238

Струве П. Б. Ученый, деятель, мудрец Н. И. Пирогов // Струве П. Б. Patriotica: Россия. Родина. Чужбина. СПб., РХГИ, 2000. С. 229.

239

Сурков В. Ю. Тексты. С. 111.

240

Франк С. Л. Свет во тьме. Опыт христианской этики и социальной философии. Париж, 1949. С. 396.

241

Речь на Валдае 3 октября 2019 года.

242

Кстати, не исключено, что подобная роль России как фактора уравновешивания поможет США и Китаю избежать той «ловушки Фукидида», о которой пишет ставший модным Грэхам Аллисон в книге «Обречены воевать» (М.: АСТ, 2019).

243

Буббайер Ф. С. Л. Франк: жизнь и творчество русского философа. М., 2001. С. 234.

244

Франк С. Л. Свет во тьме. С. 380–381.

245

Цит. по: Буббайер Ф. Указ. соч.

246

Стратагемы власти. Наставления Императору. С. 25–26.

Content

Александр Казаков
Лис Севера. Большая стратегия Владимира Путина

Предисловие

Между Римом и Византией

Большая стратегия Владимира Путина

Путин начал строительство империи нового типа, организованной по сетевому принципу

«Из старых папок»

По ту сторону черной и красной сотни

Путин об империи: опыт дешифровки

Дпни против России и русского народа

Роковые заблуждения Александра Белова

Заметки о «параграфах» В. Ю. Суркова

Инставрация смыслов: лекция Суркова и новый русский консерватизм

Возвращение к истокам: от Гааги к Мюнхену

Леонтьев vs Быков: комментарий охранителя

Национализм Ее Величества России

«Великая Россия» Владимира Путина

Столетие «Великой России» Столыпина — Струве

Путин и икона Божией Матери «Державная»

4 Ноября: попытка манифестации

Настало время идеологий

Контрреволюция как задача и метод

Идеология партии Путина

1. Отказ от теории

2. Необходимость самоопределения

3. Необходимость общественного идеала

4. Требование идеологии

5. Идеология — метатекст

6. Идеология «Единой России» — идеология Путина

7. Путин — идейный президент

8. Патриотизм

9. Державность

10. Государственничество

11. Президент-консерватор

12. Сумма идеологий

13. Реактивная природа идеологий

14. Разрушение политического пространства

15. Предпосылки гражданской войны

16. Политический центризм

17. Эволюция идеологии «Единой России»

18. Манифест «Путь национального успеха»

19. Экспроприация идейно-политического спектра

20. «Крылья»

21. Патернализм как реальность и проблема

22. Консерваторы либеральные

23. Консерваторы социальные

24. По ту сторону «правого» и «левого»

25. «Суверенная демократия»

26. Миссия

27. Либеральный консерватизм

28. Порядок и свобода

29. Традиции и инновации

30. Традиции и традиции

31. Контрреволюция

32. Преемственность

33. Послесловие. Инновационный прорыв

Приложение

Консервативный выбор

Общероссийский народный фронт: российский голлизм

Послесловие, или двадцать лет спустя

Примечания