Анна Малышева

Железный лес

Глава 1

– Приходил какой-то мужчина в пятом часу. Спрашивал вас, – едва открыв дверь, сообщила Александре квартирная хозяйка. – И телефон ваш спрашивал. Я не дала. Спросила, как его зовут, а он будто не слышал и сказал, что попозже зайдет. Не понравился мне. Да входите же, нечего на лестнице стоять, и денег я через порог не возьму ни за что. Входите!

Александра переступила порог, и хозяйка тут же закрыла за ее спиной высокую створку старинной двустворчатой двери. Тщательно заперла оба замка, задвинула тугой засов. На ночь этот бастион из мореного дуба укреплялся также железными штырями, которые загонялись в отверстия под дверью, в паркет.

– Хотите кофе? – уже из кухни спрашивала хозяйка. – У меня как раз все готово…

– Юлия Петровна, я что-то устала, может быть, в другой раз… – Александра спустила с плеча ремень тяжелой сумки, поставила ее на пол и достала из кармана конверт. – Я принесла деньги за август.

– Ну и чудесно, – Юлия Петровна показалась из кухни, в одной руке она несла дымящуюся джезву, в другой – мобильный телефон, с которым никогда не расставалась. – Помогите-ка мне, откройте дверь… Выпейте чашечку кофе и отдохните минутку.

Александра больше не пыталась отказаться от приглашения, хотя по опыту она уже знала, что эти «минутки» означают как минимум час, потерянный в пустых разговорах. Она вошла в комнату хозяйки и присела к круглому столу, на котором всегда валялись разбросанные карты для пасьянса, рекламные проспекты гипермаркетов, истрепанные книги, переложенные закладками и покрытые слоем пыли. Придвинув к себе налитую чашку и поблагодарив, она обвела взглядом уже знакомую обстановку.

Проведя большую часть жизни в среде художников, антикваров и коллекционеров, людей, чуждых условностям, часто равнодушных к быту, а иногда и полусумасшедших, Александра давно привыкла к необычным жилищам. Ей случалось бывать в сырых подвалах, где с низких потолков сочились крупные капли теплой воды, словно в бане, а на заросших плесенью стенах можно было увидеть погибающие картины баснословной стоимости. Художница могла припомнить дорогие квартиры в центре Москвы, обставленные старинной мебелью, давно заложенные банку, чьи хозяева, уже накануне выселения, никак не могли расстаться с коллекциями и уходили в никуда вместе со своими сокровищами. Блеск и нищета, безумие и мелочный расчет – все, что удивительным образом сочетает в себе мир коллекционеров, где так мало бесспорных ценностей, где одна и та же картина или вещь, переходя из рук в руки, стремительно дорожает и дешевеет – все это перестало ее удивлять. И потому, когда три месяца назад, подыскивая новую мастерскую, Александра впервые вошла в комнату Юлии Петровны, сдававшей подходящее помещение, она вовсе не была удивлена.

Эта огромная комната с двумя окнами, выходившими в переулок, служила хозяйке спальней, столовой и гостиной одновременно. Между окнами темнел огромный буфет красного дерева, через стеклянные помутневшие дверцы которого можно было разглядеть разнокалиберный хрусталь и фарфор. Буфет, вне всякого сомнения, попал в квартиру по частям, так как его габариты превосходили даже внушительные дверные проемы, и в очень давние времена, когда водились грузчики-исполины, способные перетаскивать подобные вещи. Неизбежный круглый стол с полинявшим матерчатым абажуром над ним, разрозненные стулья, шкафы, книжные и платяные, чемоданы и коробки, громоздящиеся по углам, большое продавленное кресло, накрытое пледом, двуспальная кровать, на просторах которой тщедушная хозяйка коротала свои одинокие ночи, старинное трюмо до потолка, с зеленоватым пятнистым зеркалом, в котором Александра едва себя узнавала… И еще здесь были картины покойного мужа Юлии Петровны, некогда получившего эту квартиру от Союза художников под жилье и мастерскую. Картин Александра насчитала более сорока. Точное число было ей неизвестно, да оно ее и не интересовало – покойный художник был совершенно справедливо всеми забыт. Даже вдова, против обыкновения, не считала покойного мужа гением.

… Александра подула на кофе и сделала глоток. Юлия Петровна, присев к столу, открыла конверт и медленно, благоговейно пересчитала деньги, рассматривая каждую купюру.

– Значит, это будет за август, – хозяйка принялась шарить по столу, переворачивая книги и брезгливо отряхивая испачканные в пыли пальцы. – Ни клочка бумаги, что за притча?.. Я ведь должна написать вам расписку…

– Да это ни к чему, – воспротивилась Александра. – Следующий платеж я вношу до десятого сентября, верно?

– Верно, – вздохнула Юлия Петровна, пряча деньги в карман стеганого атласного халата. Она зябко повела щуплыми плечами. День был жаркий, август выдался раскаленный, необыкновенно засушливый, но в комнате вдовы художника стояла приятная суховатая прохлада. – Ну, как вы, довольны мастерской? Я вас отлично устроила, сознайтесь?

Александра с готовностью «созналась». В самом деле, ей повезло. Еще в начале мая художнице казалось, что она неизбежно окажется на улице вместе со всем своим имуществом – книгами, холстами, мольбертами, подрамниками, ящиками с красками и чемоданами, набитыми бумагами. Девать все это было некуда, и некуда было деваться самой Александре, так и не нажившей собственной квартиры. Пятнадцать лет она жила в мансарде старинного особняка рядом с Солянкой, занимая бывшую мастерскую своего покойного мужа. Официально у нее никаких прав на эту мансарду не было, так как мастерская была получена Иваном Корзухиным от Союза художников еще в незапамятные времена. Особняк, весь отданный под мастерские, давно уже был назначен под реконструкцию, которая откладывалась по разным причинам год за годом. Дом ветшал, никто его не чинил, естественным образом исчезали удобства, сменяясь неудобствами, его обитатели съезжали один за другим, находя себе другие пристанища. Предпоследним уехал старинный приятель Александры, скульптор Стас. С ним же исчезла его прислуга, модель и нянька Марья Семеновна, грозная старуха с железными зубами и несгибаемым характером, последний гвоздь, на котором держались остатки порядка в доме, куда не осмеливались сунуться посторонние, несмотря на то, что дверь в подъезде не запиралась. Александра осталась одна, с извещением о начале строительно-ремонтных работ на руках. Она искала мастерскую, сперва поблизости, потом, устрашенная ценами, на окраинах Москвы, затем в области. Но деньги у нее никогда не задерживались: если случалось заработать достаточную для съема сумму, она тут же таяла, расходясь на уплату старых долгов и покрытие необходимых нужд. Художница была готова впасть в отчаяние. Внезапно отыскался отличный вариант – вдова прочно забытого еще при жизни художника сдавала его мастерскую. Это была невероятная удача – просторное помещение со всеми удобствами для жизни и работы, с отдельным входом, на втором этаже старинного особняка, совсем рядом, через два переулка от того дома, где жила Александра. Прежний хозяин устроил себе эту мастерскую, разделив перегородкой квартиру, где жил с женой. В старинной квартире было два входа – парадный и «черный», а также два туалета и две ванные комнаты в разных концах коридора. После того, как коридор наглухо перекрыли пополам перегородкой из гипсокартона, образовались практически две отдельные квартиры. В одной, куда попадали через парадное, существовала Юлия Петровна. Другую, с выходом на «черную» лестницу, занял художник. После его кончины вдова решила сдавать лишнюю жилплощадь. На первом этаже особняка располагались офисы двух загадочных фирм, занимавшихся неизвестно чем. Две высокие двери никогда не открывались, и Юлия Петровна уверяла, что никакого беспокойства от таких соседей нет. На площадке второго этажа, напротив Юлии Петровны, находилась дверь в другую жилую квартиру, но и она никогда не открывалась. По рассказам хозяйки, сразу за дверью была кирпичная кладка. Новый владелец квартиры отчего-то решил пользоваться только одним входом, со двора. Впрочем, купив квартиру, он в ней не жил, Юлия Петровна никогда его не видела. Дверь в парадное осталась для декорации и для инспекторов БТИ. Дом был тихий, мастерская удобная, хозяйка казалась не очень навязчивой. В мае Александре удалось получить в качестве гонорара за посредничество на аукционе значительную сумму. Юлия Петровна, имевшая горький опыт общения с художниками, требовала предоплату за три месяца вперед. Каким-то чудом Александре удалось внести деньги, и она переехала.

Помогал при переезде Стас, примчавшийся из Пушкино, где он снял мастерскую, и его неизменная спутница и муза, Марья Семеновна. Стас, обладавший брутальной внешностью потрепанного фавна, мигом очаровал хрупкую Юлию Петровну. Марья же Семеновна квартирной хозяйке страшно не понравилась. Впрочем, эта суровая старуха, круглый год щеголявшая в зимних сапогах, бархатной юбке до пят, мужском пальто и мушкетерской шляпе с перьями, ни в ком не вызывала теплых чувств, и, вероятно, даже оскорбилась бы, если бы кто-то выказал к ней привязанность. Казалось, ей чуждо все человеческое, кроме лютой ревности, которой она отравляла жизнь своего подопечного. Великовозрастный скульптор, поклонявшийся женской красоте уже в силу своего призвания, был вынужден скитаться по мастерским друзей, чтобы встретиться с очередной пассией. Если Марья Семеновна его выслеживала и уличала, расправа была ужасной. Злые языки уверяли, что эта иссохшая в житейских невзгодах Галатея даже избивала своего жизнелюбивого Пигмалиона, особенно если он бывал не в форме после загула.

– Не забывай нас, если что, звони! – сказала Марья Семеновна Александре на прощание. – Все-таки не чужие. Столько лет вместе жили и мучились.

… Все вещи были уже перевезены из переулка в переулок на садовой тачке, добытой вездесущей нянькой скульптора неизвестно где. Марья Семеновна могла раздобыть решительно все, не покидая границ того квартала, где прожила долгие годы, где ее фантастическая фигура примелькалась настолько, что на нее больше не оборачивались. Уже зажглись фонари на растяжках между домами, пролив апельсиновый масляный свет на старинные лепные фасады, синее небо отодвинулось ввысь, сделалось строже и темнее, в ногах у редких прохожих путались их длинные черные тени. Квартирная хозяйка Александры ушла к себе, пожелав доброй ночи и бросив последний неприязненный взгляд на Марью Семеновну. Стас украдкой ускользнул за угол с виноватым видом, присущим котам, которые собираются что-то украсть, и пьяницам, которые норовят тайком приобрести бутылку. Александра заметила его маневр, но не выдала приятеля даже движением глаз. Марья Семеновна, несомненно, все чувствовала даже затылком, но не повернула головы и она.

– Звони, – повторила она с сухой, деревянной настойчивостью, в которой было невозможно заподозрить и тени сердечности. – Неспокойна я за тебя. Вечно куда-нибудь ввяжешься.

– Я буду осторожна, – пообещала Александра. Из-за плеча Марьи Семеновны она видела Стаса, торопливой рысцой появившегося из-за угла. Как всегда, он совершил необходимые покупки молниеносно: в окрестных магазинах все знали и его, и его суровую няньку и потому обслуживали скульптора вне очереди. Если кто-то из покупателей у кассы пробовал возмутиться, Стас неизменно говорил: «Пардон, мне в аптеку!» И эта бессмысленная фраза действовала безотказно.

– Поехали, нам часа два тащиться, – с наигранной бодростью обратился к старухе Стас. – Александра, не унывай. Мысленно мы с тобой!

Художница провожала взглядом эти две знакомые фигуры, пока они не скрылись за углом. Стас, огромный, широкоплечий, шагал широко и размеренно, его буйные длинные кудри развевались на майском ветру. Марья Семеновна, угловатая и прямая, как арматурный остов для скульптуры, шла с ним в ногу, заложив руки чуть не по локоть в глубокие карманы потрепанного мужского пальто. Широкополая шляпа была лихо заломлена набок, облезшие петушиные перья торчали из нее, угрожая выколоть глаза прохожим. На углу Стас обернулся и помахал Александре. Марья Семеновна не обернулась.

Закончился май, потянулось долгое лето – мертвый сезон для антикваров, время, когда люди охотнее тратятся на отдых, чем на картины и редкости. Аукционов почти не было, галереи и салоны пустовали. Александра перебивалась случайными мелкими заказами. Ее спасала огромная клиентская база, наработанная за годы, и прекрасная репутация. На жизнь хватало, но близился август – время внесения очередной квартирной платы. Нужно было приготовить деньги не позднее десятого числа.

Александра еще не составила мнения, повезло ей с квартирной хозяйкой или нет. Юлия Петровна существовала за своей перегородкой из гипсокартона почти бесшумно. Если им случалось увидеться, держалась с Александрой мило и любезно, как добрая соседка, зазывала к себе на чашечку кофе, даже предлагала разложить для нее карты Таро, от чего Александра всякий раз вежливо отказывалась. Художница, со своей стороны, тоже вполне ее устраивала. Она не шумела, не устраивала банкетов по ночам, да и днем ее навещали только заказчики или знакомые. «Повезло мне или нет, мы узнаем, если я не смогу внести аренду десятого августа!» – с горькой иронией думала иной раз Александра.

К счастью, как раз в начале августа ей принесли на реставрацию несколько миниатюр с батальными сценами Крымской кампании. Работа была срочная, владелец надеялся успеть отослать миниатюры на крупный аукцион и потому платил двойную цену. Александра выполнила заказ в срок и сразу отложила деньги для хозяйки – те самые деньги, которые сейчас покоились в кармане атласного халата Юлии Петровны.

* * *

– Не понравился он мне, – повторила Юлия Петровна, поднося чашку к тонким, слегка подкрашенным лиловой помадой губам. Она вообще предпочитала лилово-фиолетовую часть цветового спектра, как отметила Александра. Ее завитые волосы были совершенно неестественного цвета – раздавленной черники с молоком. Тени на увядших веках – две жирные, блестящие сиреневые полоски. Была ли это осознанная экстравагантность или механическое копирование давно ушедшей моды, но Юлия Петровна даже во дворе у мусорного контейнера появлялась при полном фиолетовом параде.

– Еще кофе? – не дожидаясь согласия Александры, хозяйка наполнила ее полупустую чашку почти до краев. – Я вижу, вижу, что вам на месте на сидится. Ну, поскучайте со мной немного!

Последние слова она произнесла жеманно, нараспев. Александра украдкой бросила взгляд на старинные напольные часы в углу у окна. Бронзовые стрелки показывали четверть восьмого. За день переулок раскалился, и сейчас, ближе к вечеру, когда жара спадала, все отдавало жар, съедая остатки свежего воздуха: каменная кладка особняков, тесно прижавшихся друг к другу, тротуары, мостовые, крыши машин. Складки тюлевых занавесок, закрывавшие проемы распахнутых окон, не шевелились. Ветра не было.

Двухэтажный особняк, в котором художница сняла мастерскую, был выстроен в середине девятнадцатого века. Первый этаж был выложен из кирпичей, а второй, где располагалась квартира Юлии Петровны, из массивного бруса. Снаружи особняк был оштукатурен и выкрашен в блекло-розовый цвет. Вдова художника не раз сообщала Александре, что раньше особняк был зеленого цвета.

– Они совершенно исказили облик переулка… – вздыхала Юлия Петровна. – Еще разрешили выстроить козырек над входом в ресторан, на углу… Там никогда не было козырька и ресторана тоже не было. Там был замечательный писчебумажный магазин. А на фасаде дома напротив была такая чудесная лепнина! Модерн… Ее должны были отреставрировать и восстановить. Но то, что получилось в результате… Весь этот крашеный пластик… Мещанство… Ужас.

Она безнадежно махнула худой рукой, мелькнувшей из складок халата, и внезапно, по своему обыкновению, сменила тему:

– В общем, я тому мужчине просто рассказала, как вас найти. Объяснила, что вход через подворотню, первый подъезд слева со двора. Надеюсь, он найдет, на втором этаже всего одна дверь, ваша. Вы не в претензии на меня?

– Ничуть, – заверила ее Александра. – Наверное, ко мне направили заказчика, или он сам меня нашел. Я перед выездом наклеила на двери старой мастерской объявление с новым адресом. А вот свой телефон для справок написать не догадалась… Боюсь, все будут беспокоить вас, ведь официально квартира три – это ваша дверь…

– Дорогая, да и не стоит писать свой телефон где попало, мало ли кто может его узнать! – воскликнула Юлия Петровна. – Сейчас столько телефонных мошенников, я только что про это читала. Если вас будут искать заказчики, я их сориентирую. Мне совсем не сложно… Кстати, как у вас дела идут? Сейчас все жалуются на кризис…

Юлия Петровна внезапно сменила покровительственный тон на вкрадчивый. Александра, прекрасно понимавшая, что хозяйка обеспокоена ее платежеспособностью, деланно улыбнулась:

– Кризис в моей сфере деятельности никак не закончится вот уже с десяток лет. В антиквариат и картины вкладываются немногие, повальное увлечение прошло. Все еще неплохо идет старинная мебель, фарфор, серебро… Был бы товар хороший. В общем, я привыкла справляться понемногу…

Хозяйка внимательно выслушала ее и удовлетворенно кивнула.

– Мужчины все одинаковые, – резко, без всякой связи с предметом разговора, заявила она, словно ставя точку в затянувшемся споре. – Им бы только сразу получить то, что они хотят. Ваш гость мог бы хоть имя свое назвать из вежливости. Все-таки я дама и вопрос задала ясно. А он просто повернулся и ушел. Хам!

Александра тоже была бы рада просто уйти, но ей пришлось допить кофе и выслушать несколько эпизодов из супружеской жизни Юлии Петровны. Наконец, с трудом закруглив разговор, Александра собралась уходить. Уже в дверях художница обернулась:

– А как выглядел человек, который меня искал?

– Интересный! – моментально ответила Юлия Петровна. – Лет сорока пяти, светлый шатен, высокий, плотного сложения. Вот такая модная борода!

Она провела ладонями по краям лица, показывая, какая именно борода у незнакомца.

– Одет прилично. Часы дорогие. Вы с ним знакомы?

Александра завела глаза к потолку передней, испещренному тонкими трещинами в штукатурке, и покачала головой:

– Что-то ничего на ум не приходит. Будем надеяться, это выгодный клиент!

Хозяйка заговорщицки подняла выщипанную бровь:

– Или поклонник!

Александра шутливо отмахнулась.

* * *

Она вышла в переулок, свернула в подворотню, пересекла маленький внутренний двор причудливой трапециевидной формы, образованный задними стенами четырех особняков, выходящих фасадами сразу в три переулка. В центре двора стояли контейнеры для мусора, вокруг которых вечно толклись голуби. Когда Александра проходила мимо, птицы разом вспорхнули, оглушительно захлопав крыльями, поднимая в жарком неподвижном воздухе удушливую волну запахов, среди которых остро выделялись ноты гниющих фруктов и бензина.

На черной лестнице было прохладно. Александра поднялась к себе на второй этаж, отперла дверь старым массивным ключом. Отсюда она попала прямо в кухню – просторное помещение с двумя узкими окнами, с примыкающими к ней ванной и туалетом. Стены здесь были выкрашены синей краской, изрядно облупившейся. Окна кухни выходили во двор, Александра никогда их не открывала из-за специфических ароматов, доносящихся снаружи.

Художница заперла дверь на черную лестницу, прошла в ванную. Засучила рукава джинсовой рубашки и тщательно вымыла руки с мылом до локтя, как хирург. С наслаждением ополоснула холодной водой разгоревшееся лицо. Поставила на плиту кастрюльку с водой. Ужин обещал быть непритязательным – обычно она варила пару яиц всмятку или сосиски, подсушивала на сковороде ломоть хлеба. Взяв из миски на столе яблоко, Александра вонзила зубы в теплую медовую мякоть, неожиданно пахнущую дыней. Сбросив мокасины, босиком прошла в жилую комнату, служившую ей и мастерской, и спальней.

Эта комната была точным близнецом комнаты Юлии Петровны – два окна, выходящие в тот же переулок, серые от пыли лепные карнизы и розетки на потолке, истоптанный дубовый паркет. Правда, мебели здесь почти не было – большую часть обстановки убрали по просьбе Александры, когда она заселялась. Юлия Петровна недоумевала, отчего жиличка отказывается от зеркального платяного шкафа, огромного трюмо и массивного обеденного стола на шести львиных лапах с вызолоченными когтями. Всю эту роскошь некуда было деть, и мебель была при посредничестве Александры продана перекупщикам. Здесь появился большой рабочий стол, испачканный красками и исписанный автографами друзей художницы, оставлявшими здесь свои телефоны. В углу за ширмой устроилась кушетка, на которой спала Александра. Несколько стеллажей, которые удалось починить и укрепить с помощью железных уголков, также последовали за хозяйкой из старой мастерской. Повсюду теснились коробки и узлы, бесчисленные, набитые нужными и бесполезными мелочами и просто хламом, случайно упакованным в последний момент. Александра каждый день собиралась взяться за сортировку вещей, но падала духом, взглянув на первую же коробку. Всегда находилась какая-то срочная работа, заказ, который нужно было выполнить, чтобы залатать дыру в бюджете.

Вот и сегодня Александра вернулась домой не с пустыми руками. В сумке лежал небольшой натюрморт, упакованный в несколько слоев пузырчатой пленки. Она придвинула к столу плетеное кресло, вытащила картину и освободила ее от упаковки. Уселась, включила лампу на кронштейне, наклонила металлический абажур так, что свет падал на полотно. Некоторое время Александра рассматривала красочный слой, оценивая потери, рассчитывая, сколько времени уйдет на реставрацию.

– Два-три дня, – со вздохом произнесла она. Ее голос странно прозвучал в закупоренной тишине комнаты, показался чужим, незнакомым. Александра выключила лампу, встала, подошла к окну, отворила его настежь. Ей в лицо дохнуло жаром. В этот вечерний час в переулке было на удивление тихо и безлюдно. Рядом, через две-три улицы, шумели бульвары, машины стояли на светофорах в вечерних пробках, по тротуарам двигалась толпа – люди спешили с работы, спешили развлекаться, спешили просто так, потому что торопились все вокруг. Но здесь было так тихо, что Александра слышала, как на кровельном железе крыши топчутся голуби.

«Два-три дня работы, а потом опять бегать по всей Москве в поисках случайного заказа…» Александра вернулась на кухню, заглянула в кастрюльку, осторожно всыпала туда две столовые ложки молотого кофе, размешала и выключила газ. Открыла пожелтевший от старости хозяйский холодильник и тут же захлопнула дверцу. Она так устала, что не хотелось даже думать о еде. Тем более, этим вечером художница была приглашена на небольшую закрытую выставку, где планировался фуршет. Устроители просили прибыть к девяти.

«Там и перехвачу что-нибудь… А работать я сегодня все равно не смогу…» Александра зашла в ванную комнату, сбросила одежду, встала под душ. Под самым потолком ванной было прорезано небольшое окошко, с наглухо вделанным стеклом, замазанным белой краской. В тех местах, где краска облезла, виднелись фрагменты бледного вечернего неба.

Когда она вышла из ванной, кофе успел настояться. Александра нацедила большую кружку через ситечко и вернулась к рабочему столу, на котором лежал натюрморт. Ей все меньше хотелось куда-то идти, снова одеваться, ехать в метро, произносить любезные слова, улыбаться людям, имен которых она даже не помнила. Она бы с радостью осталась дома, но на выставке собирался появиться крупный коллекционер, встречи с которым Александра давно добивалась. Собственно, из-за него она и приняла приглашение.

За стеной, в той половине квартиры, где обитала Юлия Петровна, раздался мелодичный перезвон – это отбивали время огромные напольные часы. Александра сосчитала удары: «Восемь. Пора собираться!»

Она замешкалась, отвечая на телефонный звонок. Звонила ее новая приятельница, с которой художница познакомилась несколько месяцев назад на аукционе, который ей пришлось курировать. Женщины встретились тогда как противники, но вскоре стали союзницами, а затем и подружились. Марина Алешина считалась крупнейшим авторитетом в среде коллекционеров, собирающих органические материалы[1] – янтарь, жемчуг, кораллы. И она была практически единственным крупным специалистом, способным провести безошибочную оценку редких пластиков – бакелита, люцита, фенолформальдегидных смол, давно снятых с производства. Профессиональный химик-органик и коллекционер с холодной головой, который покупает, чтобы выгодно перепродать, Алешина процветала. Успешная, финансово обеспеченная, абсолютно уверенная в себе – в каком-то смысле она являлась полной противоположностью Александры. Художница часто подшучивала над этим.

– Если бы у меня был комплекс неполноценности, – говорила она, встречая новую подругу, – ты бы меня доконала! Подумать только, мы ровесницы, обе начинали примерно в одно и то же время, обе с нуля… И вот ты – королева янтаря и пластиков, штучный эксперт, а я… Я одна из многих охотников за натюрмортами. Поневоле подумаешь, что однажды свернула не туда…

– Зато у тебя слава самого честного продавца и эксперта! – отвечала Марина Алешина, и в углах ее подкрашенного рта появлялись ироничные ямочки. – Да и натюрморты ничем не плохи. Были бы клиенты. Сейчас и у меня с ними туго.

* * *

Этим вечером Алешина позвонила, чтобы уточнить, придет ли Александра на выставку.

– Маневич будет точно, – сообщила Алешина заговорщицким тоном. – Он не хотел ехать, но я его уломала. Давно ему о тебе твержу. Так что познакомитесь наконец.

– Спасибо тебе… – художница бегло взглянула в зеркало, прижимая к уху трубку. Взяла щетку, причесала волосы, еще влажные после душа. Взъерошила их. – Я очень рассчитываю на Маневича.

– Хладнокровнее, дорогая! – посоветовала Алешина. – Он не так просто расстается с деньгами. Но и пустых обещаний не дает. С ним можно иметь дело! И кстати, Маневич очень интересный мужчина!

Художница расхохоталась и, встретившись взглядом со своим отражением, вновь провела пальцами по растрепавшейся челке:

– Ну, тогда он в большой опасности!

* * *

Александра опоздала, как и следовало ожидать: пришлось ехать в метро с двумя пересадками, а час пик только заканчивался. Такси было брать бессмысленно – центр превратился в сплошную пробку. Александра кусала губы, поглядывая на часы, пока переполненный эскалатор поднимался к выходу со станции. «А если Маневич уже ушел? Такие звезды обычно не задерживаются надолго, мелькнут – и нет их!»

Но коллекционер приехал незадолго до ее появления, также с опозданием. Марина Алешина бросилась навстречу вошедшей подруге и горячо зашептала, оглядываясь по сторонам и не забывая рассылать любезные улыбки:

– Я ему уже много рассказывала о тебе, он как-то обмолвился, что очень нужен посредник. С тех пор его и обрабатываю. Теперь все зависит от тебя, постарайся понравиться. Мне удалось вытянуть из него только, что он хочет инкогнито продать часть своего собрания. Причина неизвестна. Эта информация пока только у меня.

Александра обвела взглядом выставочный зал:

– Где он? Когда ты нас представишь?

– Да прямо сейчас, – шептала Алешина. – Вон Маневич, вон тот! Высокий, интересный, седой, разговаривает с маленьким, рыжим…

– Маленький рыжий – это Эмиль, – невольно улыбнулась Александра. – Сто лет его не видела.

Эмиль (фамилии его никто не знал) имел редкую специализацию. Он торговал старинными тканями, кусками и в отрезах. У него закупались модельеры и театры. Эмиль имел репутацию чудака – в его шоу-руме, устроенном прямо на квартире, всегда толклось около двадцати кошек. Он подбирал их на улице, отмывал, платил за лечение и стерилизацию и пытался пристроить. Но так как кошек брали редко, большинство животных оставалось у своего спасителя. Кошки чувствовали себя вольготно. Они дремали на свертках, на полках, на стопках старинных бархатных ковров. У всех были подстрижены когти, так что ущерба товару не было, а так как все были стерильны, то не было и запаха. И хотя квартира Эмиля, расположенная на Сретенском бульваре, была большой, все кошки почему-то пытались проникнуть именно в ту комнату, где хранился и демонстрировался товар. Возможно, животных привлекали запахи старых тканей. Выманить оттуда кошек было невозможно.

Александра не могла сказать, что они с Эмилем дружат, но во всяком случае, она симпатизировала этому человеку, а он тепло относился к ней. Как-то, во время большого кризиса, он даже занял Александре крупную сумму, необходимую для закупки материала для работы. Деньги предложил он сам. Вернуть долг удалось не скоро. В ответ на извинения художницы маленький чудак только отмахивался.

– Всегда к твоим услугам, – сказал он на прощанье. Не виделись они после этого года четыре, хотя жили неподалеку друг от друга.

… Алешина цепко обвела взглядом Эмиля. Судя по ее пренебрежительной усмешке, он не произвел выгодного впечатления. Александра тем временем рассматривала знаменитого Маневича.

Иван Алексеевич Маневич по праву считался легендой московского круга коллекционеров. Начало своей знаменитой коллекции он положил еще в восьмидесятых, во время первых финансовых бурь, когда люди в панике продавали за бесценок фамильные сокровища. Как все крупные собиратели картин и антиквариата, он был совершенно беспринципен. «Маневич великолепно лжет», – услышала как-то о нем Александра. По слухам, он умел так очаровать и заговорить растерявшуюся старушку, что та готова была отдать ему картину даром. Им восхищались, его ненавидели, а он не обращал внимания ни на что, кроме своей цели – коллекции. Маневич с легкостью перешагивал через амбиции конкурентов, дружил с представителями закона, платил налоги. Он следил за своим здоровьем, играл в большой теннис, считался примерным семьянином, всю жизнь состоял в одном браке, у него было трое детей. За ним не числилось ни единого скандала.

Александра видела эту знаменитость впервые и должна была признать, что Маневич выглядит очень достойно, под стать своей репутации. Подтянутый, спокойный, он держался свободно и непринужденно, словно зашел на выставку не по делу, а развеяться. Одет он был в спортивном стиле – тонкий джемпер, брюки «карго» с карманами на бедрах, мокасины. Маневич улыбался углами рта, выслушивая Эмиля, который что-то ему втолковывал, размеренно помахивая перед лицом коротенькими руками, будто отгоняя комаров. Сильно полысевший лоб маленького торговца тканями блестел от испарины.

– Эмиль твой, похоже, болтун, – не выдержала, наконец, Алешина. – Так мы час прождем. Пойдем, я тебя представлю Ивану Алексеевичу.

Александра волновалась, и когда ее представили знаменитому коллекционеру, протянутую сухую крепкую ладонь пожала едва-едва, стараясь улыбаться как можно естественнее.

– Очень рад, – сказал Маневич. – Марина мне о вас рассказывала настоящие чудеса.

Эмиль, увидев старую знакомую, неподдельно обрадовался и заворковал своим мягким грудным голосом:

– Саша, ты?! А я почему-то думал, что ты в Нидерланды уехала!

– Почему?! – рассмеялась Александра.

– А кто-то мне говорил. Не уехала? И прекрасно! Что поделываешь?

– Да все то же, – отвечала Александра, – реставрирую… Перепродаю…

– И у меня по-старому, – кивнул Эмиль. – Лучшие новости – отсутствие новостей. В наше время особенно. Ну, я вам мешать не буду, побежал!

И действительно, побежал, смешной семенящей рысцой, на другой конец выставочного зала. Собственно, зал представлял собой большой чердак в старинном особняке. Еще в девяностых его выкупили, отремонтировали и с тех пор сдавали для самых разных целей, от обучающих курсов до торговых выставок. В последние годы это помещение на постоянной основе арендовал хозяин арт-салона, проводивший здесь вернисажи, аукционы и благотворительные вечера. Именно к нему и направлялся Эмиль.

Маневич тем временем негромко расспрашивал о чем-то Алешину. Александра делала вид, что не слушает, но до нее долетали обрывки фраз. Речь шла о каком-то общем знакомом, который купил картину в кредит и пропал с горизонта. Алешина улыбалась, словно речь шла о чем-то очень приятном. Внезапно она обратилась к заскучавшей Александре:

– Ну, я вас оставлю, дела постороннего глаза не любят. Надеюсь, вы придете к согласию.

И, обняв ошеломленную Александру за плечи, весело сообщила Маневичу:

– Это самый честный посредник во всей Москве, ручаюсь! Ну, вы и сами слышали, наверное! Лучше я для вас никого не найду, даже искать не стану!

Окончательно смутив художницу, Алешина пропала в толпе гостей, которая становилась все гуще и пестрее. Народу собралось явно больше, чем предполагал хозяин галереи. Открытые настежь чердачные маленькие окна не спасали от духоты. По залу прошел охранник, закрыл все окна, включил кондиционеры. Над головами собравшихся медленно потекли прохладные струи воздуха. Маневич обратился к Александре:

– Я и правда, о вас уже слышал, и не только от Марины. Вот встречать не доводилось. Вы постоянно живете в Москве?

Получив утвердительный ответ, он неторопливо проговорил:

– Я тоже редко выезжаю. Не люблю перемен. Если бы вы знали, сколько прекрасных возможностей я упустил из-за этого! Ну, что же, к делу. Марина в общих чертах рассказала, что мне требуется?

– В самых общих чертах, – осторожно ответила Александра. – Можно сказать, я ничего и не знаю.

Маневич удовлетворенно кивнул:

– Иначе и быть не могло, Марина сама не в курсе дела. Знаете… – он обвел взглядом переполненный зал, брезгливо дернул углом рта. – Здесь неудобно, становится шумно. Да и смотреть нечего, выставка ничтожная. Рекламу хозяева делать умеют, ничего не скажешь. Я предлагаю уйти и все обсудить в спокойной обстановке.

– С радостью! – Александра сглотнула комок, застрявший в горле от волнения.

– И прекрасно, – Маневич оттянул вверх рукав джемпера и посмотрел на часы: очень скромные, старомодные, на потертом кожаном ремешке. Похожие часы носил отец Александры – ему еще в советское время подарили их на юбилей в НИИ, где он всю жизнь проработал инженером. Часы все еще исправно служили. – Где вы живете?

– В районе Чистых Прудов, – ответила Александра.

– Если не возражаете, поедем к вам.

Встретив удивленный взгляд художницы, Маневич улыбнулся – в своей манере, лишь уголками губ.

– В ресторане мы еще найдем случай посидеть, надеюсь. А сейчас мне не хотелось бы разговаривать в публичном месте, – пояснил он. – Ко мне ехать неудобно, младшие дети рано ложатся, да и собака будет лаять. Марина говорила, что вы живете одна. Так и есть? Мы никого не побеспокоим?

Александра кивнула и подтвердила:

– Решительно никого.

– Надеюсь, я вас не очень шокирую тем, что набиваюсь в гости? – осведомился мужчина шутливым тоном.

И тут, встретив взгляд его черных миндалевидных глаз, непроницаемо черных, как у египетской раскрашенной статуи, Александра больше почувствовала, чем поняла, что Маневич боится. Кого или чего, она даже предположить не могла, но из этих глаз на нее глянула ночь, наполненная страхом. Это длилось один миг. Маневич сморгнул, словно опустил жалюзи, а когда вновь поднял веки, вновь стал светским, спокойным, уверенным в себе человеком.

– Ничуть, – ответила Александра. Ей начинало казаться, что это впечатление было иллюзией. Такой человек, как Маневич, не мог и не должен был ничего бояться. – Я буду очень рада. Правда, ничего, кроме чашки кофе, предложить не смогу, быт у меня…

Она развела руками, безмолвно заканчивая фразу. Маневич сделал отрицательный жест:

– Я после шести ничего не ем. Я удобный гость!

Он засмеялся, показывая великолепные, в меру отбеленные зубы. Его черные неподвижные глаза не смеялись. Этот безупречный человек, выверенный, как надежные часы, начинал казаться Александре странным. А она любила странных людей.

– Так едем, – решительно сказал Маневич. – Только давайте так. Я уйду сейчас, а вы – минут через двадцать. Не хочу, чтобы говорили, что мы ушли вместе. Подойдите к фуршету, хозяин сегодня постарался. Сами знаете, качество выставки всегда пытаются компенсировать угощением.

– Как правило, – согласилась художница. – Я выйду через двадцать минут.

– Машина стоит метрах в двадцати от дома.

И Маневич отвернулся от нее с таким видом, словно окончил светский, ни к чему не обязывающий разговор. Он направился к хозяину галереи, суетливому лысому господину в дорогом блестящем костюме. Тот беспрестанно вытирал носовым платком щеки и шею. Говорили, что его галерея на грани разорения.

– Выставка ужасная.

Александра вздрогнула, услышав за спиной голос подруги. Марина Алешина подошла неслышно, несмотря на свои неизменные высокие каблуки. Она безупречно владела этим редкостным искусством.

– Вот что бывает, когда торговец морожеными курами решает стать галеристом, – безжалостно продолжала Алешина, следя взглядом за лысым господином. – Ты ведь слышала? У него была куриная ферма в Подмосковье, магазины по всей области, зарабатывал бешеные деньги. И вот, пожалуйста, решил стать новым Медичи. Меценатством занялся. И привет. Я точно знаю, что за аренду помещения не плачено уже три месяца. А на столе хамон, тартинки с икрой и шампанское, триста евро бутылка. Идем, насладимся. Это какой-то последний день Помеи!

Маневич, коротко переговорив с хозяином галереи, ушел, больше ни с кем не попрощавшись. И хотя в зале было много народу, сразу сделалось как-то пусто – во всяком случае, такое ощущение появилось у Александры. Алешина проводила знаменитого коллекционера взглядом до самой двери, а затем вонзила острые крупные зубы в тартинку с икрой.

– Ешь, не стесняйся, пользуйся, – настойчиво угощала она подругу. – Сюда все за этим и пришли – перекусить. Интересно, сколько он еще протянет?

Она задумчиво смотрела на хозяина галереи. Тот сохранял оживленный радушный вид, но пускал в дело носовой платок все чаще и чаще. Его лысина жирно блестела, отражая белый свет лампионов.

– Если будет выставлять подобные картины и закатывать такие фуршеты, то недолго, думаю, – в тон ей ответила Александра, выбирая себе бутерброд.

– Да я не про него! – отмахнулась половинкой тартинки Алешина. – Я про Маневича.

Александра подняла брови:

– Маневич разоряется?

– Информации – ноль. Ты ведь знаешь, он все эти годы умудрялся обходиться без скандалов. Чист, как первый снег. И все же есть у меня предчувствие… А я в таких делах не ошибаюсь! Эта его внезапная тайная распродажа… Зачем ему так срочно понадобились деньги?

Александра молчала, и Алешина понимающе кивнула:

– Да, ты теперь будешь на него работать и ни слова мне не скажешь. И правильно. Главное, учти: он, по всей вероятности, сейчас в сложном положении. Я ничего не знаю, но чувствую. Это значит, что ты можешь крупно заработать на этом деле. Не упускай шанс.

Александра взглянула на часы с сапфировым циферблатом, красовавшиеся на тонком запястье Алешиной.

– Я пойду, пожалуй, – сказала она, кладя бутерброд обратно на тарелку. Аппетит у нее пропал. – Не хочу возвращаться поздно.

– Ну, пока… – протянула Алешина. – Не забывай, что я тебе сказала. Это уникальный случай по нынешним временам. Сейчас нигде денег нет. Если поладите, не пожалеешь.

– Надеюсь, что и он не пожалеет, – Александра передернула плечами, кондиционеры работали уже в полную мощь, в зале становилось холодно. – Спасибо тебе! Мне пора.

Уже на выходе ее перехватил Эмиль, он выглядел огорченным:

– Как, уже уходишь? Опять сто лет тебя не увижу!

– Ну почему сто лет? – улыбнулась Александра. – Приходи запросто в гости, на кофе. Я переехала, запиши новый адрес.

Эмиль похлопал себя по карманам пиджака, не нашел ни клочка бумаги и записал адрес Александры на салфетке, взятой со стола.

– Телефон у тебя прежний? Я звякну и загляну, если буду ехать мимо. Все дела в последнее время, дела… Вздохнуть некогда, не то, что в гости… Замучился!

– Дела – это прекрасно, – Александра переступила порог и помахала Эмилю уже с лестничной площадки. – Не сглазить бы… Дела – это, по нынешним временам, настоящая редкость!

Глава 2

Она почти бегом слетела с лестницы, выбежала на тротуар, разом окунувшись в духоту наступающей августовской ночи. Раскаленный за день асфальт остывал, безветрие остро пахло выхлопными газами и бензином. Переулок был забит припаркованным машинами. Одна из них несколько раз помигала фарами и медленно принялась выезжать на середину мостовой. Александра сошла с тротуара, чуть выступив из ряда машин, чтобы ее было видно.

Черный внедорожник остановился рядом с ней. Стекло со стороны водительского кресла опустилось, и Александра, к своему удивлению, увидела за рулем молодую, коротко остриженную блондинку в красной футболке. Девушка сделала пригласительный жест, указывая на заднюю дверцу:

– Садитесь! Сюда, садитесь!

Александра открыла заднюю дверцу и различила на соседнем сиденье Маневича. Свет уличного фонаря четко обрисовывал его резкий сухой профиль. В машине было темно, светилась только приборная доска.

– Садитесь же, – негромко повторил Маневич, и Александра послушно села в машину.

– Скажите точный адрес! – обернулась к ней блондинка.

Александра сказала, и девушка тихонько присвистнула:

– Одни пробки… Весь центр стоит. Час, не меньше, ехать. Пешком быстрее.

– Поезжай уже! – не без раздражения прервал ее Маневич.

До первого светофора ехали молча. Александра не могла отделаться от ощущения, что все это происходит во сне: знакомство со знаменитым коллекционером, таинственность, которой он окружил их вполне прозаическое деловое сотрудничество, машина, медленно пробиравшаяся через пробки, юная девушка за рулем… Она повторяла про себя слова Марины Алешиной: «Не упускай шанс!»

– Ксения, моя старшая дочь, – внезапно представил девушку Маневич. Машина стояла на перекрестке, пропуская плотный поток машин. Стемнело, и казалось, что по бульвару движется ало-золотая огненная лава.

– Очень приятно, – откликнулась Александра.

Девушка обернулась и вынула из уха наушник:

– Взаимно. Представляете, папа не умеет водить машину! Я сегодня вместо шофера. Наш Эдик отпросился на вечер.

– Следи за дорогой! – нервно перебил ее отец.

Ксения спокойно отвернулась, желтый свет сменился зеленым, машина тронулась с места. Маневич сидел рядом с Александрой неподвижно, скрестив руки на груди, его светлый джемпер становился то оранжевым, то зеленым, в зависимости от уличного освещения. Молчание его, по всей видимости, не тяготило, и он не считал себя обязанным развлекать спутницу разговорами. Александра также предпочитала молчать. Она рассматривала улицы за окном, огни, тени прохожих, сверкающие витрины. Шел одиннадцатый час, но всюду кипела жизнь, кафе и рестораны были заполнены. Художница любила это время суток, и если ей случалось возвращаться домой поздно, она останавливалась возле освещенных витрин и окон. Все они представлялись ей огромными картинами, сияющими в темноте, картинами живыми, загадочными, непредсказуемыми.

– Вы сейчас свободны?

Странно поставленный вопрос Маневича застал художницу врасплох. Она не сразу сообразила, что он имеет в виду, и запоздало подтвердила, что совершенно свободна, не считая мелких заказов на реставрацию.

– Это хорошо, – сказал Маневич. Он умудрялся говорить одновременно раздраженным и равнодушным тоном. – Я вам собираюсь задать много работы.

– Я люблю работу! – Александра рискнула улыбнуться. Маневич не ответил на ее улыбку и продолжал:

– Марина сказала мне, что вы хорошо умеете продавать и у вас большая клиентская база. И главное, вы не болтливы. Это важно для меня.

– Марина все сказала верно, – борясь с волнением, кивнула Александра. – Если что-то не продается в России, я сразу предложу за рубеж. А некоторые вещи лучше сразу на вывоз. Смотря что…

– До этого еще дойдем, – Маневич взглянул на часы, поморщился и обратился к дочери:

– Слушай, мы так до часу ночи будем ехать! Может, как-то переулками попробуешь?

– Я еду единственной дорогой, которая едет, – хладнокровно ответила девушка.

Маневич откинулся на спинку кресла и закрыл глаза. Александра, косясь на его профиль, вновь подумала, что этот человек сильно волнуется, хотя умело это скрывает. «Значит, кризис накрыл и этого титана… – ей вспомнились сомнения Марины Алешиной по поводу нынешнего благополучия Маневича. – Продажа части коллекции… Невозможно даже вообразить, что может представлять из себя эта часть!» От волнения она часто облизывала губы. Сухой кондиционированный холод остужал горевшие щеки и странным образом убаюкивал. Эта смесь нервного возбуждения и сонливости придавала поездке еще больше фантастичности. Александра чувствовала ломоту в висках. Ей казалось, что поднимается легкий жар. «Только не заболеть, – твердила она про себя. – Только не сейчас!»

– Пап, впереди две аварии и все стоит, – внезапно произнесла Ксения. Они уже с минуту не двигались, прижатые к тротуару застывшим потоком машин. – По навигатору вам до места шесть минут пешком, если пойдете напрямик через дворы. А ехать придется вокруг всего квартала, в переулок я соваться не могу, там одностороннее движение.

– Пойдем пешком! – решительно сказал Маневич.

Александра взглянула в окно, увидела знакомые дома на бульваре и воскликнула:

– Конечно, отсюда даже за три минуты можно дойти! Дворами. Я все тут знаю.

Маневич открыл дверь со своей стороны, вышел на тротуар, Александра выбралась следом за ним. Коллекционер наклонился и крикнул в салон:

– Приезжай и стой там, жди меня. Никуда не вздумай уходить!

– Ладно! – глухо донеслось из машины.

Когда Александра со своим молчаливым спутником сворачивала в переулок, она оглянулась и нашла взглядом машину на прежнем месте. Внедорожник не продвинулся и на метр. Ей показалось, что Ксения машет им с водительского места, и Александра на всякий случай махнула в ответ. Маневич не оборачивался.

Здесь, в знакомых, насквозь изученных переулках, Александра чувствовала себя увереннее. Она быстро шагала, сворачивая в подворотни, пересекая сквозные дворы, набирая известные ей коды на решетчатых калитках, перекрывающих проходы. Маневич покорно следовал за ней, не задавая вопросов, подстроившись под темп ее ходьбы. Только раз, когда они нырнули в длинную темную подворотню, пропахшую плесенью и кошками, он негромко произнес:

– Как Данте за Вергилием.

– Что? – оглянулась Александра. В темноте невозможно было различить лица идущего следом мужчины.

– Иду за вами, как Данте за Вергилием в «Божественной комедии», – пояснил Маневич, выходя вслед за художницей на свет. Во дворе, куда они попали, горел фонарь.

– Ну, я веду вас вовсе не по кругам ада, – улыбнулась Александра. Коллекционер оставался серьезным.

Они дворами вышли в переулок, где жила Александра, прямо к дому Юлии Петровны. Маневич ошеломленно оглядывался, словно безуспешно пытался узнать место.

– Еще раз во двор, и мы у меня, – сообщила Александра.

– А отлично вы устроились, – признал коллекционер, следуя за ней в подворотню. – Этот район мне всегда нравился. Случайных людей немного… Здесь по ночам тихо, наверное?

– Очень тихо! – подтвердила художница. – Если кошка бежит по улице, слышно, как топочет.

– Чудесно… Чудесно… – бормотал ей в спину коллекционер. – Я не переношу шума…

Они поднялись по черной лестнице, и Александра отперла дверь. Маневич восхитился, переступая порог:

– Как, вы во всем подъезде, на всей лестнице одна?!

– Совершенно одна, – Александра включила свет и заперла дверь. – Одна дверь на оба этажа. Мне это очень нравится. Все равно что собственный особняк в центре.

– Но это гениально придумано… – Остановившись посреди обширной запущенной кухни, Маневич оглядывался с восхищением, словно попал во дворец. Казалось, он не замечал ни облупившихся стен, ни трухлявых оконных рам, ни старой мебели.

– Могу угостить вас кофе, если желаете, – предложила Александра.

– Очень желаю, – Маневич присел к столу, наблюдая за тем, как она хлопочет, открывая шкафчик, зажигая газ, отыскивая чашки. – На этих фуршетах ничего в рот не лезет, еда вредная. Сплошные консерванты и соль. Вы следите за своим здоровьем?

Удивленная вопросом, Александра искренне рассмеялась:

– Боюсь, нет! Но на здоровье не жалуюсь…

– Это пока вы молоды, – возразил Маневич. – Подождите, однажды над этим придется задуматься. Я вот после инфаркта разом от всего отказался – от алкоголя, от вредной пищи… Вот кофе никак отменить не могу. Это моя слабость.

Александра поставила перед ним чашку, предложила сахар, молоко. Маневич отрицательно качал головой, глядя в пространство. Казалось, он вдруг перестал замечать художницу. Его взгляд принял отсутствующее выражение, как у глубоко задумавшегося человека. Художница уселась чуть поодаль от стола, поставив свою чашку на полку старого буфета с резными дверцами. Буфет из грушевого дерева волне сгодился бы на продажу, если бы не огромная трещина, змеившаяся по всему фасаду. Юлия Петровна уже несколько раз рассказывала историю, как к ее покойному мужу забрел друг, также художник, только что вышедший из психиатрической больницы. После чашки чая (в самом деле, пили чай, ничего крепче), гость спокойно встал, сходил в чулан, нашел там среди хлама топор, о наличии которого сам хозяин не подозревал… Вернулся на кухню и одним ударом расколол буфет чуть не пополам. Отнес топор в чулан и молча ушел. Муж Юлии Петровны считал, что в тот день он чудом избежал гибели.

– Все, о чем мы будем говорить с этой минуты, должно оставаться между нами, – произнес Маневич с прежним отсутствующим видом, не прикасаясь к кофе. – Марина уверяла меня в вашей скромности, но я повторяю еще раз – никакой огласки.

– Вы можете не сомневаться… – начала Александра, но мужчина продолжал, словно не слыша ее:

– Я хочу ликвидировать свою коллекцию. Все собрание.

Маневич произнес эти слова как бы между прочим, бесстрастно. О его внутреннем напряжении свидетельствовал только застывший взгляд, из которого коллекционер усилием воли изгнал все живые эмоции. Александра молча ждала продолжения. От волнения у нее слегка кружилась голова и шумело в ушах.

– Вы, вероятно, слышали кое-что о моих картинах? – спросил Маневич. Он говорил устало, невыразительным голосом. Белый, сильный свет единственной лампочки падал сверху на его загорелое лицо, придавая ему серый болезненный оттенок. Сейчас он не казался бесстрастным, благополучным обитателем Олимпа, как на выставке. Даже дорогой джемпер теперь смотрелся на нем подозрительно, как рыночная подделка. Из Маневича словно выдернули стержень, на котором держалась его самоуверенность, и он рассыпался на глазах.

– Слышала, и очень много… – осторожно призналась Александра. – И всегда мечтала познакомиться с вашим собранием. О нем рассказывают чудеса.

– Ну, особенных чудес не ждите, – мотнул головой Маневич. – Это просто приличное собрание. Довольно обширное и совершенно бессистемное. Там есть все. Передвижники, импрессионисты, фовисты, академическая живопись, новая вещественность, голландский Золотой век.

У Александры пересохло в горле. Она машинально поднесла к губам чашку и сделала глоток. Кофе привел ее в себя и разогнал звенящий туман, повисший было перед глазами, когда она представила все это богатство. Маневич монотонно продолжал:

– Скульптура ко мне попадала случайно, да я никогда и не интересовался ею. Есть несколько интересных прикладных вещей Мира искусства. Немного посуды, опять же, случайно. Это я покупал наобум, я в этом не силен. Словом, работа вам предстоит большая.

Неожиданно закончив речь, он наклонился вперед, перегнувшись через стол, и резко осведомился:

– Беретесь?

– Конечно… Это большая удача для меня… – Александра с трудом подбирала слова. – Вы оказываете мне такое доверие…

– Доверие здесь ни при чем, я вас не знаю и доверять не могу! – отмахнулся Маневич. – Но я знаю Марину, она зря никого хвалить не будет. А вас рекомендовала, и рекомендовала горячо. Даже озадачила меня немного. Никогда от нее ни в чей адрес таких лестных слов не слышал.

– Иван Алексеевич, я постараюсь оправдать эту рекомендацию… – Александра слегка задохнулась, не находя слов.

Коллекционер не ответил. Внезапно он склонил голову набок и повернулся в сторону входной двери.

– На лестнице шаги, – шепотом произнес он. – Вы ждете кого-то?

– Нет, – Александра тоже машинально перешла на шепот.

– Не открывайте.

Она не успела ничего сказать. Шаги, которые теперь различала за массивной дубовой дверью и она сама, замерли. Кто-то остановился на лестничной клетке. Затем в дверь громко постучали. Александра перевела взгляд с двери на Маневича и содрогнулась. На коллекционере лица не было. Его черные глаза расширились, нос заострился, губы сжались в нитку. На лбу и висках блестела испарина.

Стук повторился. Маневич тяжело, размеренно дышал, его тонкие ноздри раздувались и опадали. Александра неслышно поднялась со стула, коллекционер остановил ее резким жестом, подняв руку. За дверью послышалось глухое бормотание. Кто-то топтался на площадке, не собираясь, по всей видимости, уходить. «Со двора видно, что в кухне горит свет, – лихорадочно соображала Александра. – Ну и что, может, забыли выключить лампу». Ее взгляд упал на замочную скважину, старую, сквозную, через которую можно было бы отлично подглядывать за тем, что происходит на кухне… Если бы Александра не оставляла ключ в замке, запирая дверь изнутри.

«Ключ! В замке изнутри торчит ключ, это же видно, значит, я дома!» Она проследила за направлением взгляда Маневича. Он тоже смотрел на ключ в замке, и Александра могла поручиться – его терзала та же мысль, что ее.

Но нежданный гость, кем бы он ни был, оказался не очень назойлив. Он откашлялся, неразборчиво что-то произнес, чем-то пошуршал, словно потерся плечом о дверь. Затем послышались удаляющиеся шаги. Александра перевела дух. Сама она совершенно не боялась ничьих случайных визитов, ее закалило многолетнее существование в мансарде полузаброшенного особняка. А уж здесь, в обитаемом ухоженном доме, с квартирной хозяйкой за стеной, с офисами на первом этаже, где были установлены охранные системы, она и вовсе не опасалась ничего. Она испугалась, потому что испугался Маневич. На лице коллекционера застыла маска ужаса.

– Ушел, – зачем-то сказала Александра, и собственное замечание тотчас показалось ей глупым, а страх – бессмысленным.

– Извините, – Маневич провел ладонью по лицу. Когда он убрал руку, в ярком свете лампочки четко обозначились темные круги под глазами. – В последнее время нервы шалят. Надо больше спать и спортом заниматься, но все дела. Так вот. Я хотел бы сейчас же с вами договориться. Какой вы берете процент?

– Смотря по вещи, – осторожно ответила Александра. – Чем дороже вещь, тем меньше процент… Вы обозначили такой высокий уровень, что…

– Хотелось бы больше конкретики! – в голосе коллекционера зазвучали прежние, раздражительно властные ноты. – Два? Пять? Десять?

– От двух до десяти, – выдохнула Александра. – Глядя по вещи. Плюс накладные расходы, если придется ехать куда-то на показ. Билеты, отель плюс страхование вещи – это в мой гонорар не входит.

Маневич смотрел на нее в упор пристальным неприятным взглядом. Она уже сожалела о своих словах. «Сейчас он откажется, и я опять останусь с натюрмортами, – с дрожью думала она. – От пяти до десяти я брала в начале нулевых, когда моя карьера только начиналась. Тогда швырялись деньгами, сейчас все экономят. Надо было сказать – от двух до пяти!»

– Скажем, пять, – помолчав минуту, произнес Маневич.

В первый миг Александра его не поняла. Потом к ее щекам прихлынула кровь. Маневич соглашался на исключительно высокий процент, учитывая качество его легендарной коллекции. Так как она молчала, не решаясь сразу ответить, Маневич продолжал:

– Накладные расходы за мой счет. Хотя я знаю комиссионеров, которые все включают в свой гонорар. Да, и у меня есть условие. Мы с вами заключим договор, в простой письменной форме. К нему приложим список продаваемых картин и вещей. Я выплачу вам ваши пять процентов полностью только тогда, когда весь список будет закрыт. А до этого вы будете получать один процент с каждой проданной вещи. Наличными, из моих рук. Вещи должны продаваться не ниже установленной мною цены. То, что свыше – меня не волнует, это отходит вам, если сумеете продать. Все.

Воодушевление начинало оставлять Александру. Она, смутно предчувствуя некую ловушку, нахмурилась:

– Но может быть, процесс займет не один месяц… Может быть, год…

– Видите ли, – доверительно пояснил Маневич. – Вещи дорогие. Проценты внушительные. Я не хотел бы, чтобы вы бросили меня на половине дороги, получив за первую партию крупную сумму. Я хотел бы стимулировать вас таким образом, чтобы вы оставались со мной до конца.

И, едва заметно усмехнувшись, добавил:

– Кстати же, вы будете торопиться. А мне важно ликвидировать коллекцию как можно быстрее.

Александра, забывшись, покусывала нижнюю губу, выдавая свое волнение. Опомнившись, она взяла себя в руки и заметила:

– Вы – заказчик, ваши требования для меня – закон. Все зависит от объема работы… И от ваших цен. Продать много, быстро и дорого – это одно. Немного, быстро, и по умеренным ценам – иное. Мне тоже нужна конкретика.

Она позволила себе улыбнуться. Маневич оставался серьезен.

– В общих чертах мы договорились, – бросил он. – Остальное завтра. Кстати, я могу осмотреть вашу квартиру?

Это желание показалось художнице странным, но она согласилась. Маневич заглянул во все углы. Особенно его заинтересовал вид из окон комнаты. Он вглядывался в переулок, чуть ли не прижавшись носом к стеклу.

– Как тут безлюдно, – с одобрением произнес, наконец, коллекционер. – Настоящее жилье отшельника!

– О, не совсем! – покачала головой Александра. – Вот прежняя моя мастерская была действительно, хижиной отшельника. Со всеми достоинствами и недостатками.

– Где же вы раньше жили? – обернулся гость. – Марина обмолвилась, что это была необыкновенная мастерская!

– Через два переулка, ближе к Солянке. Тот дом, к сожалению, пошел под реконструкцию, – вздохнула Александра. – Я прожила там больше пятнадцати лет. Это была мастерская от Союза художников, ее получил мой покойный муж, а я унаследовала… Кто бы мог подумать, что я уеду оттуда самой последней!

Маневич слушал внимательно, и, по всей видимости, о чем-то попутно размышлял.

– И что же, теперь тот дом реконструируют? – поинтересовался он.

– Насколько я вижу, когда прохожу мимо, нет, – терпеливо ответила Александра. Про себя художница удивлялась такому пристальному интересу Маневича к деталям ее быта. – Могла бы еще на лето там остаться, как минимум. Хотя, жить было уже невозможно, да и к чему тянуть с переездом? Чтобы проснуться однажды от того, что на постель обрушилась потолочная балка?

– Вы официально сдали мастерскую Союзу художников?

Вопрос поставил Александру в тупик. Она с легкой улыбкой покачала головой:

– Я официально и не владела ею никогда… Мое имя не значилось в списках. Просто этим чердаком никто не интересовался, так я и жила там, год за годом.

– У вас остался ключ?

На секунду Александра запнулась. Теперь у нее исчезли сомнения – Маневича отчего-то очень интересовала ее прежняя мастерская. «Да и здесь все осмотрел насквозь!»

– Да, – ответила она, наконец. – Я заперла дверь, когда вывезли мои вещи. Ее можно было и открытой оставить, все равно будут ломать. Но мне не хотелось, чтобы там поселились какие-нибудь маргиналы… И потом, пусть это покажется сентиментальностью… Я бы все время чувствовала, что эта дверь открыта.

– Прекрасно, – бросил коллекционер. – Очень дальновидно.

И внезапно замолчав, Маневич склонил голову набок – эту манеру Александра уже успела у него подметить, когда он прислушивался к шагам на лестнице. Достал из набедренного кармана брюк телефон, взглянул на экран.

– Ну, не буду отнимать у вас время, – произнес он, не поднимая глаз от телефона и быстро дотрагиваясь до экрана. – Расстаемся до завтра. Договор, осмотр коллекции, последние детали – все у меня в офисе на Пятницкой. За вами утром заедет Ксения. Вы рано встаете?

– Обычно – да, – без особенного энтузиазма ответила Александра. Условия, на которых Маневич предложил сотрудничество, радужными не казались. «В коллекции могут оказаться мертвые позиции, непродаваемые вещи, кошмар посредника… Из-за пары таких позиций я могу вообще не получить полностью деньги за все остальные!» Все же, художница решила отложить споры до завтра. Интуиция подсказывала ей, что Маневич пойдет на некоторые уступки, если действительно находится в сложном положении. «Кроме того, он уже слишком мне открылся и не захочет искать кого-то еще! Вся коллекция! Все собрание! Да это пошатнет не только московский рынок…»

– Ксения заедет за вами пораньше, часов в семь, – Маневич спрятал телефон в карман. – Будьте готовы к этому времени. Ваш номер мне дала Марина, Ксения позвонит. Мне пора ехать, машина ждет. Не провожайте, не трудитесь!

Он направился на кухню и сам повернул ключ в замке, не дожидаясь, когда к двери подоспеет Александра. Не простившись, не махнув на прощанье рукой, ни разу не обернувшись, мужчина спустился по узкой лестнице, слабо освещенной горевшей на площадке второго этажа лампочкой. Внизу хлопнула тяжелая дверь, пискнула тугая пружина. Александра прошла в мастерскую, выглянула в окно и тут же увидела в переулке Маневича. Он вышел из подворотни и направлялся к своей машине, припаркованной у противоположного дома. Через несколько секунд внедорожник, мягко тронувшись с места, выехал из переулка.

Александра еще несколько минут стояла у открытого окна, слушая удивительную тишину, которую только подчеркивал отдаленный шум машин на бульваре. Квартал опустел. Ночная жизнь протекала на других улицах, словно в ином мире. Обитатели переулка, куда переехала художница, вели неспешный, размеренный образ жизни, столичная суета их не касалась. Даже ресторан на углу не создавал неудобств и шума. У Александры складывалось впечатление, что посетители туда заглядывают нечасто. Было уже за полночь. В домах по соседству светилось всего несколько окон.

«Завтра придется встать в шесть…» Александра задернула занавеску, оставив окно открытым. Включила ночник под розовым шелковым абажуром. Веселенький хозяйский абажур с цветочками и бахромой смешил художницу, привыкшую к спартанской обстановке. Умываясь, раздеваясь, разбирая постель, Александра двигалась медленно, как в полусне. Минувший день казался ей тягостно бесконечным. Она не могла сказать, что довольна переговорами с Маневичем.

«А я так рассчитывала на него… – Александра легла и выключила свет. – Завтра надо обязательно договориться о поэтапной оплате. Иначе я всех денег не увижу никогда. Пусть даже будет не пять процентов, а два-три, но сразу по продаже каждой вещи. Что это за кабала, в самом деле?»

В новой мастерской Александры никогда не бывало совершенно темно – напротив окна по ночам горел яркий фонарь, висевший на проводах, натянутых между стенами домов. Ажурные шелковые занавески винного оттенка пропускали его свет, погружая комнату в багровый сетчатый сумрак. При этом фантастическом освещении, поглощавшем все остальные краски, хорошо мечталось и засыпалось. Но сейчас, несмотря на тяжелую усталость, художница никак не могла уснуть. Она мысленно спорила с Маневичем, репетируя предстоявшие завтра утром переговоры, приводила доводы, обосновывала свои условия… И понимала, что вряд ли решится высказать знаменитому коллекционеру хотя бы часть требований. «Но ведь не может быть, что он так нагло хочет меня обмануть… Маневич известен, как добросовестный партнер. Это, по сути, единственный коллекционер, о котором никто не говорит ничего плохого. Ничего конкретного – так вернее. Одни общие слова. Ему завидуют, как не позавидовать? Надо бы посоветоваться, но с кем? Если Маневич узнает, что я проговорилась о деталях контракта, он меня больше видеть не захочет. Разве что, не называя имен…»

Внезапно перед ней возник Эмиль – добродушный, улыбающийся, с толстой полосатой кошкой на руках. Эмиль что-то настойчиво втолковывал Александре, она прислушивалась к его невнятным словам сквозь пелену подступающего сонного тумана. Потом багровая темнота сгустилась и поглотила последние мысли и образы. Александра спала.

* * *

Ее разбудил жужжащий на прикроватной тумбочке телефон – еще на выставке Александра поставила его на беззвучный режим и не переключила обратно. Спросонья, впотьмах, она схватила трубку и прижала к уху.

– Саша? – осведомился мужской голос.

– Да, это я, – хрипло ответила Александра. Торопливо взглянув на экран, она убедилась, что этого абонента в телефонной книге нет. – Слушаю.

Она села, включила ночник. Ее взгляд упал на часы – огромный старый будильник, имущество хозяйки. «Половина пятого?!»

– Саша, извини, что звоню в такое время, – продолжал мужчина. Особой вины, впрочем, в его голосе не ощущалось. – Просто сейчас я в аэропорту, сажусь в самолет, отключаю телефон. С трудом твой номер достал, в последнюю минуту. Я ведь всех о тебе спрашивал как о Мордвиновой. А ты давно уже Корзухина, оказывается. Это Игнат. Игнат Темрюков.

– Игнат… Темрюков… – пробормотала Александра, пытаясь спросонья нащупать в памяти нечто ускользающее, смутное. – Извините, не припоминаю.

– Еще и на «вы» перешла, – с упреком заметил собеседник. – Игнат, ну? Мы вместе в Питере учились, в Репинке. Игнат с архитектурного.

Она вспомнила немедленно, не успел собеседник закончить фразу. Игнат Темрюков словно материализовался перед ней в полумраке комнаты, такой, каким он был в те далекие годы – высокий худой парень, смуглый, скуластый, с вьющимися черными волосами до плеч, с вечно смеющимся лягушачьим ртом и веселыми голубыми глазами. Девчонки влюблялись в него, даже больше за легкий характер, чем за яркую внешность. Игнат уверял, что он потомок древнего княжеского рода, что его предки, выходцы с Кавказа, служили русским царям еще до Петра Великого, и, может быть, парень даже не врал. Он умудрялся крутить по два-три романа одновременно, ничего ни от кого не скрывать и ни с кем не ссориться. Более того – его пассии дружили. Александра была одной из тех немногих студенток, кто не поддался на его мимолетные ухаживания. Игнат после ее отказа расстроился не больше, чем расстроился бы в подобных обстоятельствах мотылек, порхающий по летнему лугу, где полно других, более отзывчивых мотыльков.

– Игнат! – воскликнула она, окончательно проснувшись. – Сколько же лет прошло…

– Очень много, Саша, но речь не об этом. У меня к тебе деловое предложение, по твоей специальности. Я, когда вник в суть дела, сразу о тебе вспомнил. Можно неплохо заработать. Интересно?

– Очень интересно, – искренне ответила Александра. – Говори!

– Да некогда говорить, вот беда, – теперь в его голосе звучало искреннее огорчение. – Я уже по «рукаву» в самолет иду. Давай перезвоню через несколько часов, из Вильнюса. Есть у тебя электронная почта, надеюсь? Быстренько скинь мне на этот номер.

В трубке то и дело возникали посторонние шумы: громкие голоса, стук. Александра досадливо морщилась.

– Ты из Москвы никуда в ближайшее время не уезжаешь? – внезапно ясно и отчетливо спросил Игнат. Помехи разом исчезли.

– Никуда. Ты-то когда вернешься? – торопливо спросила она. – Ты не в Москве живешь?

– В Питере и в Вильнюсе, пополам-напополам, у вас я проездом, на днях опять буду в Москве, – Игнат слегка задыхался. – Слушай, я чемодан тащу, неудобно говорить… Давай сяду, и перезвоню.

Он отключился. Александра ждала несколько минут, но телефон молчал. Она встала с измятой постели, выпила воды – графин всегда стоял на рабочем столе. Александра сохранила номер Игната в записной книжке, поколебалась – не попробовать ли перезвонить? Решила, что звонок может быть некстати. Отправила сообщение с адресом своей электронной почты. Ответа не было. Стрелки на будильнике приближались к пяти. «Нелепая ситуация, спать хочется, и сна уже нет!»

У нее было ощущение, что вчерашний день продолжается без всякого перерыва на сон – все тело пронизала томительная усталость, в висках бился пульс. Ей вспомнились нравоучения Маневича по поводу здоровья. «Конечно, когда у человека денег куры не клюют, он боится за свое здоровье… И вообще, всего боится. Это нищим бояться нечего…» Ее неприятно поразил вчерашний ужас в глазах Маневича при стуке в дверь, его побелевшее лицо. «Он живет в страхе. Как это не попросил меня до машины его проводить, не понимаю. Вдруг осмелел… Никто меня не убедит в том, что его дела хороши. Ликвидация коллекции… Атмосфера полной тайны. Возможно, Маневич собирается превратить все в деньги и уехать. Тогда сомнительно, что он расплатится со мной в конце концов…»

Александра с досадой взглянула на будильник, погасила ночник, улеглась в постель. Близился рассвет. Фонарь в переулке погас ровно в пять утра, малиновые шторы, лишившись внешней подсветки, разом потемнели. С улицы в комнату не проникало ни звука – даже бульвары еще спали. Пытаясь погрузиться в дрему, художница пыталась припомнить лица своих сокурсников по Академии художеств. Они проплывали под ее закрытыми веками, смутные, полустертые, словно монеты, долго бывшие в обращении. Яснее всего она видела Игната Темрюкова. «Он казался вечным мальчишкой, такие и с возрастом не меняются… Какой он сейчас?» Александра не слишком рассчитывала на то, что он действительно предложит ей выгодную работу. Голословные заманчивые обещания она слышала слишком часто. Стоило подумать о работе, как перед ней, решительно оттесняя сокурсников, появлялся Маневич, и Александра, пытаясь выгадать себе еще час сна, гнала этот образ прочь. Она пыталась думать об Игнате. «Какая-то некрасивая история была с ним связана, какой-то скандал, который замяли… Что-то с дипломом…» Воспоминания хаотично роились, как пылинки в солнечном луче. «Кажется, он так и не закончил Репу, взял академический год. Говорили, что вовсе не по состоянию здоровья, а чтобы замять скандал. А, точно! Игнат представил чужой дипломный проект вместо своего!»

Александра даже открыла глаза, так ярко сверкнуло в ее памяти солнце того апрельского дня, когда она в последний раз видела Игната. Они тогда столкнулись случайно, на лестнице, ведущей во внутренний двор Академии. Здесь обычно курили студенты.

… Игнат стоял, картинно облокотившись на желтоватый мраморный подоконник, изъеденный временем. Солнце освещало его сзади, оставляя черты лица в легкой полутени. Он был живописен, как всегда – Александра оценивала его внешность не женским взглядом, а взглядом художника, и не раз говорила Игнату, что он очень напоминает ей портрет князя Феликса Юсупова работы Серова. Приветствуя хорошую знакомую с отделения живописи, архитектор салютовал ей:

– Вот кого рад видеть, так это тебя! Все остальные осточертели.

– Что случилось? – осведомилась Александра, бросая на подоконник потрепанную огромную сумку, набитую, как всегда, книгами. Она только что вышла из библиотеки. Приближались госэкзамены.

– Да ничего особенного, – Игнат брезгливо сомкнул губы, выпуская тонкую струйку дыма, лиловую в солнечном потоке, щедро лившемся в незашторенное высокое окно. – Глупая история. Беру академку.

– Как?! – изумилась Александра. – Ты ведь уже сдал мастеру диплом?! Все одобрено? У тебя защита через неделю!

– Да этот диплом… Не такой, какой надо, – неохотно бросил Игнат. – Лучше в следующем году сдам. Если будет желание.

Он перевел разговор на другую тему, они расстались через несколько минут, и больше Александра его не встречала. До нее дошли слухи, что Игнат представил мастеру чужой диплом, который защищался в Академии несколько лет назад. Сперва работа ни в ком не вызвала подозрений, но, на беду, диплом попался на глаза одному из профессоров, бывших на той, давней защите. Разразился страшный скандал. Игнат даже не отпирался и признал, что выдал чужую работу за свою. Естественным образом встал вопрос о его отчислении, но дело кончилось тем, что за даровитого, но безалаберного студента заступились и отправили его в академический отпуск. Это было неслыханно мягкое наказание за подобный проступок. Игнату все всегда сходило с рук – и академическая неуспеваемость, и невероятная путаница в личной жизни. Парень обладал драгоценным талантом вызывать к себе симпатию и умел пользоваться этим даром, не становясь при этом ни циничным, ни жестоким. Его любили все, а может быть, никто. У Игната была странная особенность – стоило ему скрыться с глаз, о нем тотчас все забывали, как забыла о нем Александра.

Вспоминая давние времена, Александра лежала с открытыми глазами, следя за тем, как высветляется сумрак мастерской. По улице проезжали первые машины одна за другой. Штора надулась и опала – это был единственный порыв ветра за всю долгую душную ночь.

Александра встала, досадуя на звонок Игната, на свою бессонницу, сама не зная, на кого и на что еще. Чтобы не терять времени, она решила поработать над натюрмортом. Отправилась на кухню и сварила кофе. Приготовила все необходимое на рабочем столе: банки с растворителем, ватные тампоны для снятия лака, перчатки. Включила сильную лампу, установила картину в станке, сдвинула планки, плотно прижавшие подрамник со всех сторон. Поискала взглядом футляр с очками. С некоторых пор Александра стала пользоваться ими для тонкой работы или чтения. Безупречное зрение, которым она всегда гордилась, начинало ее подводить.

«Не было ни гроша, да вдруг алтын, – думала Александра, берясь за работу. – Теперь у меня целых три предложения. Маневич, Игнат и еще какой-то мужчина с модной бородой, который вчера меня искал. И при этом не факт, что получится хоть где-нибудь заработать…»

Постепенно она погрузилась в процесс, привычный и монотонный. Расчищая картину от слоев старого пожелтевшего лака, Александра забыла о времени. Наконец, она откинулась на спинку стула и потянулась, широко разведя затекшие руки в перчатках. Сорвала перчатки, бросила их в корзину, туда же смела испачканные старым лаком ватные комки, завязала пакет. Подошла к окну и отдернула штору. Совсем рассвело. Переулок уже зажил своей неспешной жизнью, вдоль тротуаров рядами выстроились машины, появились прохожие. В распахнутом окне дома напротив, на уровне окна Александры, сидел откормленный полосатый кот. Он начал было намывать себе шерсть на животе, но вдруг застыл, словно пораженный видом Александры, и не сводил с нее глаз.

На столе зазвонил телефон. Александра поспешно схватила его. Номер был незнакомый.

– Я буду у вас под окнами через пять минут, – сказал молодой женский голос. – Подниматься не хочу, сразу поедем, везде пробки. Это Ксения.

– Да, конечно, я готова, – Александра бросила взгляд на часы. Было без десяти семь. – Сейчас спущусь.

* * *

… Едва она уселась в машину – на этот раз Ксения предложила Александре место рядом с собой, девушка протянула ей горячий бумажный стаканчик с кофе и хрустящий коричневый пакет. От пакета исходил пьянящий аромат ванили и теплой сдобы.

– Это плюшка, – сообщила Ксения. – Только что в круглосуточной кондитерской купила, на Мясницкой. Ешьте, она вкусная! Я уже две съела.

Свежее розовое лицо девушки, чуть тронутое загаром, сияло добродушием и безмятежностью. Черные глаза, очень похожие на глаза Маневича, смеялись. На девушке были короткие джинсовые шорты, кеды на босу ногу и простая белая майка без рукавов. Это была здоровая, уверенная в своих силах юность. «Я такой в ее годы не была, – подумала Александра. – В свои восемнадцать лет я во всем сомневалась, прежде всего, в себе самой. И поводов улыбаться у меня было маловато…»

– У Эдика опять отгул, – сообщила Ксения, разворачиваясь и переулками выезжая на бульвар. – А у меня все равно каникулы, почему бы не подработать?

Александра бросила на нее вопросительный взгляд, и девушка пояснила:

– Да, папа мне платит, когда я его вожу. За просто так карманные деньги нам не полагаются. Папа считает, что деньги – зло. Представляете?! Да вы ешьте плюшку, остынет!

Александра еще раз поблагодарила, осторожно отпила кофе через отверстие в крышке, с помощью салфетки извлекла из пакета теплую плюшку, посыпанную сахарной пудрой. Это проявление заботы оказалось очень кстати – художница не успела позавтракать. Машина ехала в сторону Садового кольца.

– Вы не были у папы на Пятницкой? – спросила Ксения, подождав, когда Александра закончит есть и скомкает пустой пакет. – Влажные салфетки в бардачке, возьмите. Нет, не были? У него там целая галерея на втором этаже. Он туда никого не пускает. Даже меня пустил всего один раз!

Ксения рассмеялась, словно предлагая оценить комичность ситуации:

– Папе нравится просто иметь все эти картины, понимаете? Как Плюшкину нравилось просто что-то иметь. «Мертвые души» – моя любимая книга. А ваша?

– Я так сразу не сумею сказать, – невольно улыбнулась Александра. – Но наверняка не «Мертвые души».

Рядом с Ксенией она чувствовала себя легко и свободно, несмотря на то, что совсем не знала эту девушку. Та подкупала своей открытостью и простотой в обращении.

– Знаете, я рада, что папа решил продать коллекцию, – после долгой паузы продолжала Ксения. – Это же мертвый капитал. И потом, папа совсем не разбирается в искусстве. В ценах – да, а в живописи – нет. Вы сами убедитесь. Для него это даже не хобби. Лучше бы он ценные бумаги коллекционировал…

Они ехали по Садовому кольцу. Пробок на внутренней стороне не было. Мелькнула Яуза, вскоре за ней – Москва-река, блеснула на солнце крупная серая чешуя водной ряби. В искрящемся утреннем свете, еще не дававшем теней, дома вдоль улиц и набережных рисовались мягко, словно сквозь сетчатую шелковую бумагу. Цвета фасадов и контуры разностильных строений всех эпох сливались в единую гармонию, непостижимую, явную не для каждого глаза, свойственную лишь Москве. Александра слушала откровения Ксении с жадным вниманием, для нее было ясно, что девушка довольно хорошо посвящена в дела отца. Она не решалась задавать вопросы, опасаясь, что это будет воспринято, как неуместное любопытство. Ксению, впрочем, и не требовалось расспрашивать, она сама говорила много и охотно, словно знала Александру давным-давно.

– Вы с ним торгуйтесь, слышите? – она весело косилась на спутницу черным блестящим глазом, ловко перестраиваясь на боковой съезд. – Не соглашайтесь на первые его условия. Раз он с вами связался, значит, вы ему нужны. Ну, так и выдвигайте свои требования, он вас выслушает. Не бойтесь его, это главное. Будете бояться – он сразу это почувствует и начнет на вас жать, пока не сломает. Держитесь спокойно, как будто он уже на все согласился, и все у вас получится, как вы хотите.

– Спасибо, я все это учту, – Александра чувствовала даже некоторую неловкость – так откровенно говорила девушка. – Можно спросить? Вы не на психолога учитесь?

– Не-ет, – протянула Ксения. – Прикладная математика. Планирую специализироваться на анализе фондовых рынков и финансовых рисков. Мы почти на месте.

Машина свернула на Пятницкую и, миновав первый перекресток, углубилась в переулок. Ксения притормозила возле двухэтажного кремового особняка, щедро украшенного лепниной и похожего на свадебный торт. Перед ними поднялся шлагбаум, преграждавший въезд в небольшой двор. Во дворе располагалась частная стоянка на несколько мест. На ней стояло две машины. Ксения бегло на них взглянула, припарковываясь рядом.

– Это охрана, машины ночной смены, – сказала она, хотя Александра никаких объяснений не просила. – Папа хотел приехать на такси. Наверное, он уже наверху.

И, доставая ключ из замка зажигания, сделавшись вдруг очень серьезной, девушка прямо взглянула в глаза Александре. Ее взгляд стал пристальным, цепким, невозможно было представить, что эти черные миндалевидные глаза только что искрились от смеха. Сейчас она была очень похожа на отца.

– Так вы не забывайте, что я вам сказала. Торгуйтесь! Отцу срочно нужны деньги, ему нужно продать коллекцию. Значит и вы ему нужны.

– Скажите, а почему вы так за меня переживаете? – не выдержала Александра. – Мы ведь даже не знакомы толком!

Оставаясь очень серьезной – ее лицо при этом странным образом приобрело совершенно детское выражение – Ксения без запинки произнесла:

– Я считаю, что каждый труд надо должным образом оплачивать. Иначе это неизбежно приведет к катастрофе. С несправедливой оплаты труда начинаются все революции.

Кивнув, словно поставив точку, Ксения открыла дверцу и вышла из машины. Александра последовала ее примеру. Девушка подошла к коричневой бронированной двери и приложила к замку магнитный ключ. Раздался сигнал, дверь отворилась. Ксения, стоя на пороге, поманила за собой Александру, и та поспешила войти.

Глава 3

Бронированную дверь на площадке второго этажа отпер охранник в черной форме. Увидев Ксению, он не стал задавать вопросов. Переступив порог, девушка коротко осведомилась:

– Папа у себя?

– Иван Алексеевич только что приехал, – почтительно ответил охранник.

Ксения пересекла приемную – стандартную приемную, обставленную офисной мебелью. Здесь был уголок для отдыха, кофемашина, пустующий стол секретаря, застекленный шкаф с папками. Ксения подошла к единственной двери – массивной, из красного дерева, – и резко постучала. Вскоре раздался щелчок отпираемого изнутри замка, ручка повернулась, дверь приотворилась. Они вошли в кабинет.

Маневич, впустив их, тут же снова запер дверь. Когда коллекционер повернулся, Александра отметила, что выглядит он неважно. Казалось, Маневич провел ночь без сна. Он был бледен, черные миндалевидные глаза слезились и казались меньше из-за припухших красноватых век. Одежда на нем была та же, что вчера, из чего Александра сделала вывод: либо он равнодушен к таким мелочам, либо провел ночь не дома.

– Вы пришли, это хорошо, – проговорил Маневич, морщась и проводя ладонями по вискам, словно пытаясь унять головную боль. – Давайте к делу.

– Папа, сделать кофе? – спросила Ксения.

– Меня уже тошнит от кофе, – резко ответил ей отец. – Выйди и подожди снаружи.

Ксения, слегка пожав загорелыми плечами, вышла, прикрыв за собой дверь. Маневич тут же повернул ключ в замке. Несколько мгновений мужчина стоял посреди кабинета молча, будто забыв, зачем вызвал Александру. Та, не двигаясь с места, ждала, украдкой осматриваясь.

Кабинет у знаменитого коллекционера оказался неожиданно маленьким и больше напоминал чулан. В нем едва помещались письменный стол, большое кресло и приземистый шкаф, по форме больше напоминавший сейф. Потолок показался Александре намного ниже, чем в приемной. В комнате не было окна – это сразу бросалось в глаза. Окно с успехом заменяла большая картина, изображавшая море с рыбацкими лодками. От нее словно исходил солнечный свет.

– Мой Писсарро, – Маневич сделал небрежный жест в сторону картины, заметив, что Александра рассматривает полотно. – Занятная с ним вышла история. Когда я покупал его, были сомнения в подлинности, сделали экспертизу. Определили как подделку, довольно старую. Я разозлился, конечно, что меня провели, но оставил картину себе, уж не знаю, зачем. Сперва хотел растоптать и выбросить на помойку. А несколько лет назад провели повторную экспертизу и на этот раз точно установили, что это настоящий Писсарро.

– Такое случается, – негромко ответила Александра, когда Маневич замолк. – Методы экспертной оценки не стоят на месте. Каждый год появляются новые технологии. Результаты становятся все более точными.

– Да, случается, – эхом отозвался коллекционер. Пошарив в ящике стола, он вынул файл с бумагами и протянул его Александре. – Я тут нашел что-то вроде каталога. Ознакомьтесь, мы приложим копию к договору. А само собрание – здесь!

Он указал на вторую дверь, напротив входной.

– Вход в галерею только через мой кабинет, – продолжал рассказывать он, открывая шкаф. За массивной деревянной дверью, в самом деле, обнаружилась дверь сейфа. – Другого хода нет. С точки зрения пожарной безопасности, это неправильно, конечно. Зато я спокоен, этот единственный вход постоянно охраняется. Внизу охрана и видеонаблюдение круглые сутки. Это удобно.

Маневич достал из замка сейфа ключ, висевший на кольце с золотистым брелком в виде вытянутой восьмерки. На том же кольце висели два других ключа. Отпирая дверь в галерею, коллекционер произнес:

– Собрание бессистемное, я уже предупреждал. Возможно, всех этих амуров и зефиров придется распродавать поодиночке… Но вы сами сказали, что работы не боитесь.

И весьма галантно отворил перед Александрой тяжелую, укрепленную дверь. В лицо художнице пахнуло нежилым, застоявшимся воздухом. Затаив дыхание, она переступила порог.

Спустя час с небольшим они вернулись в кабинет. Маневич придвинул к столу единственный стул, Александра уселась, жадно выпила предложенный стакан воды. Маневич расположился в кресле за столом. Он пытливо разглядывал художницу, словно пытался угадать, какое впечатление она вынесла из галереи. Его непроницаемые черные глаза не отрывались от лица Александры. Она не торопилась говорить.

– Мне хотелось бы что-то услышать, – не выдержал, наконец, Маневич. – Вы молчали там, теперь тоже молчите… Вы разочарованы?

– Что вы… Совсем напротив… В последнее время я не работала с картинами подобного уровня… – с трудом выговорила Александра. – Я пытаюсь понять, куда их можно предложить.

– Ну и прекрасно, то есть вы уже начали работать, – оборвал ее коллекционер. – Беретесь?

– Разумеется.

– Уговор вы помните – один процент сразу после продажи, остальные четыре – после закрытия всего листа, – Маневич открыл ноутбук. – Вчера после визита к вам я подготовил шаблон договора, сейчас распечатаю в двух экземплярах. Приложим список. Дайте-ка ваш паспорт, мне нужны данные.

Александра послушно открыла сумку, отыскала паспорт. Ее твердое намерение торговаться исчезло в первые же минуты, проведенные в галерее. «Один процент от таких продаж… Там одни малые голландцы чего стоят!» Ее вчерашний страх остаться ни с чем в результате сомнительного контракта исчез. Теперь она боялась другого. «Если я начну торговаться, Маневич возьмет и откажется… Он-то знает цену этим картинам. Любой посредник ухватится за этот один процент. Я знаю таких, которые и на меньшее согласятся. По нынешним временам…»

Она очнулась от своих лихорадочных размышлений, когда перед ней на стол легли свежеотпечатанные экземпляры договора. Александра бегло прочитала их и размашисто подписала все листы. Маневич также подписался и передал ей один экземпляр, к которому приложил список картин.

– Ну вот, – странным, бесцветным голосом, в котором не слышалось никакого удовлетворения, произнес он. – Можете действовать.

– Да-да, – Александра спрятала договор в сумку. – Я уже думаю, кому что предложить. А как мы будем поступать, если покупатель захочет посмотреть картину? Вести его сюда?

– Ни в коем случае, – отрезал Маневич. – Здесь будет проходной двор, а при таких ценностях сами знаете, чем это кончается. Будем возить картины на смотрины. Да собственно, это не проблема. Охрана и страховка – все это, в конце концов, отобьется при продаже.

– Хорошо, но могу я хотя бы показывать фотографии? Это очень ускоряет процесс.

– Почему бы нет? – проговорил Маневич после минутного замешательства. – Давно пора было сделать фотокаталог.

– То есть сейчас снимков нет? – изумленно уточнила Александра.

– Я избегаю публичности, – Маневич отчего-то взглянул на Писсарро. – И ни разу не пожалел об этом. Других грабят, меня – ни разу. Некоторых коллекционеров, как вам известно, должно быть, даже убивают. Иногда.

Он сделал внушительную паузу. Александра молча ждала продолжения, но Маневич внезапно сменил тему.

– Не желаете получить небольшой аванс в счет предстоящих расходов? – осведомился он.

– Если возможно… Это будет очень кстати! – смешавшись, ответила художница.

Маневич обошел стол и вынул из сейфа небольшой конверт, явно заготовленный заранее. Протянул его Александре, которая тоже поднялась со стула:

– Эту сумму я не вносил в договор, она не входит в ваш процент. Будем это считать небольшим подарком в честь начала сотрудничества. Можете пересчитать – пятьдесят тысяч рублей. Сумма абстрактная, но и расходы у вас пока тоже абстрактные, согласитесь. Или вы уже с чем-то определились?

– Почти… Большое спасибо, – принимая конверт, Александра отчего-то смутилась. Хотя дело двигалось, и как будто благополучно, художница волновалась больше и больше. – У меня уже есть кое-какие соображения. Как я буду с вами связываться?

Маневич достал из ящика стола черную глянцевую визитку с оттиснутым золотым текстом:

– Вот, звоните в любое время. Держите меня в курсе всех перемен. Я постараюсь побыстрее найти фотографа и отснять коллекцию. Да собственно…

Он склонил голову набок, словно прислушивался к собственным мыслям, и закончил:

– Ксения может все отснять, она хорошо снимает.

– Все-таки предпочтительнее были бы профессиональные снимки, – рискнула возразить Александра.

Коллекционер пожал плечами:

– Продажи будут частные, для того, чтобы составить представление, достаточно любого снимка приемлемого качества. Разумеется, перед покупкой ваши клиенты могут заказать любую экспертизу за свой счет. Я, со своей стороны, гарантирую, что предлагаю подлинники. Сам обжигался сколько раз, все проверено.

Александра молча сдалась. Когда она укладывала в карман сумки сложенный пополам конверт и визитку, Маневич предупредил:

– Мой телефон не для передачи третьим лицам, прошу вас запомнить. Этот номер я даю немногим. По нему можно звонить даже ночью. Все остальные дозваниваются ко мне через секретаря. Галина Вячеславовна приходит на работу в девять. Если ее еще нет в приемной, возьмите визитку с номером на ее рабочем столе. На этом все, я полагаю.

Александра, все еще ошеломленная осмотром галереи, кивнула.

– Ну, так до свидания, – Маневич смотрел на нее с некоторым удивлением. – Или вы что-то хотите спросить?

– Нет, пока ничего… – опомнилась художница. – Если возникнут вопросы, я позвоню.

Она попрощалась и уже повернулась было к двери, как вдруг Маневич остановил ее:

– Да, кстати. Пока не забыл! Вы вчера рассказывали о своей прежней мастерской, и меня это помещение очень заинтересовало. Какой там точный адрес?

Выслушав подробный ответ, коллекционер удовлетворенно кивнул:

– Лучше и желать нельзя. Можно посмотреть эту мансарду?

– Но дом идет на реконструкцию, – удивленно напомнила Александра. – Вот-вот начнут, у меня даже извещение где-то лежит…

Маневич с досадой отмахнулся:

– Нет такой реконструкции, которая начиналась бы в срок! Сами, наверное, убедились. А мне это помещение может пригодиться для временных нужд. Претендентов на него, как я понял, нет?

Александра отрицательно качнула головой.

– Вы говорили, что сохранили ключ от мастерской, – продолжал Маневич. – Вы не могли бы мне его предоставить?

Видя замешательство художницы, он добавил:

– Надеюсь, вы не подозреваете меня в том, что я хочу устроить там притон?

Тон у коллекционера был шутливый, но его черные глаза по-прежнему не смеялись. Александра порылась в сумке и отыскала ключ. Протягивая его Маневичу, она также шутливо проговорила:

– Будьте осторожны, там деревянный пол начинает проседать. Особенно в центре комнаты. Можно в один прекрасный момент провалиться этажом ниже, а ключа от той мастерской у меня нет!

Маневич положил ключ в ящик стола и машинально отряхнул ладони, словно прикоснулся к чему-то грязному.

– Вы очень любезны, – неожиданно сухо ответил он. – Я вас больше не задерживаю.

Он отпер кабинет и выпустил Александру. Дверь за ее спиной немедленно закрылась, и она услышала щелканье ключа в замке.

За время, проведенное Александрой в кабинете и в галерее, в приемной появилось новое лицо. За столом секретаря обосновалась смуглая худощавая женщина лет пятидесяти – точнее угадать было невозможно – с жестким волевым лицом, словно вырезанным из куска темного дерева. Высокие скулы придавали ее внешности нечто индейское. Яркие, чуть раскосые голубые глаза глядели пристально и спокойно. Черные волосы с сильной проседью были зачесаны за уши и скреплены золотыми гладкими заколками. Белая блузка делала кожу еще смуглее. Женщина пила кофе из огромной чашки с выведенным на боку именем «Галина». Рядом у ее стола примостилась Ксения. Девушка водила пальцем по экрану своего телефона, перед ней тоже стояла чашка кофе. Увидев Александру, Ксения обрадовалась:

– Ура, я думала, вы надолго! Мне же вас везти обратно, я могу опоздать в бассейн!

– Что вы, я могу и сама отлично добраться куда угодно, – поспешила заверить Александра. Она вопросительно взглянула на женщину за столом, та приветливо указала ей на свободный стул:

– Присоединяйтесь, у нас тут полный кофейник. Я секретарь Ивана Алексеевича, меня зовут Галя.

– Александра, – представилась художница, присаживаясь к столу. – Саша.

Получив из рук Галины чашку с дымящимся черным кофе, отвергнув сливки и сахар, Александра попросила визитку с телефоном. Галина придвинула ей одну из карточек, веером лежавших с краю стола:

– Пожалуйста. Я отвечаю на звонки с девяти утра до шести вечера.

– А я отвечаю круглосуточно, – весело вмешалась Ксения. – Мне тоже можете звонить! Но у меня нет визиток, пока. Вы сохранили мой номер?

– Обязательно сохраню, – пообещала Александра.

Пока она пила кофе, размышляя над планом своих будущих действий, Галина и Ксения негромко разговаривали, как старые добрые подруги. Разница в возрасте явно не являлась для них барьером. Краем уха Александра ловила отрывки их беседы.

– Куда ваш Эдик делся? – спрашивала Галина. – Ты же не можешь за него работать.

– Ты только отцу не говори, – Ксения почти шептала, оглядываясь на дверь отцовского кабинета. – Он… У него снова… Ну, сама знаешь.

– Да ты что?! – Галина тоже перешла на выразительный шепот. – И теперь на месяц выключился, не меньше!

Она откинулась на спинку кресла и покрутилась из стороны в сторону, явно очень встревожившись. Затем, подавшись вперед, снова зашептала:

– Все-таки надо сказать Ивану Алексеевичу, куда это годится? Эдика давно пора заменить.

– У него семья, – возразила Ксения.

– У всех семья! – парировала секретарь. – А если он в таком виде сядет за руль?! Нет-нет. Ты не хочешь говорить, тогда я скажу. Я не такая жалостливая.

Ксения, словно вдруг осознав, что при разговоре присутствует третье лицо, осеклась, посмотрев на Александру.

– Я пойду, мне пора, – ответила та, испытывая некоторую неловкость. Она начинала ощущать себя лишней.

Ксения тут же вскочила:

– Я отвезу, куда вам нужно!

Александра пробовала отказаться, но девушка уже собиралась – подбежав к кулеру и залпом выпив стакан воды, она набросила на плечо ремень сумки:

– Едем!

– Вы от нее не отделаетесь, – рассмеялась Галина. – Я эту красавицу знаю десять лет. Та еще заноза! Сказала, отвезет – значит отвезет. Счастливо, звоните мне, если что.

* * *

… Повернув ключ в замке зажигания, Ксения осведомилась, куда доставить Александру.

– Да мне, собственно, к ближайшей станции метро, – ответила художница. – Там я еще подумаю.

– К «Третьяковской» или к «Новокузнецкой»? – уточнила Ксения.

– Не имеет значения, – Александра взглянула на электронные часы на приборной доске. – Нет, в самом деле, я отлично дошла бы пешком, тут рядом…

Но Ксения стояла на своем: она во что бы то ни стало хотела отвезти Александру к метро.

– Вы договорились с папой? – спросила девушка, едва машина тронулась с места.

– Да. В общих чертах, – осторожно ответила Александра.

– О деталях я не спрашиваю, – Ксения улыбалась, не поворачивая головы. – Ну, я рада. Папа не самый сговорчивый человек на свете. И вообще, он своеобразный.

– Что вы имеете в виду? – не удержалась от вопроса Александра.

– Ну, его многое раздражает, – пояснила девушка. – Например, вы обратили внимание, какой у него кабинет? Окна нет, он его заложил. На фасаде теперь фальшивое окно. А потолок заметили, какой низкий? Он двойной. И стены тоже двойные, как в термосе. Полная шумоизоляция. Он не может работать, если слышит хоть малейший шум.

– Да, в центре вашему отцу, должно быть, тяжело, – заметила Александра. – Ему удобнее было бы жить за городом.

– Папу страшно раздражает природа, – рассмеялась Ксения. – Он ее воспринимает только в нарисованном виде. Березы Левитана, например, ему очень нравятся. А к настоящим березам он близко не подойдет, там же могут быть энцефалитные клещи! У нас прекрасная старая дача, но он туда никогда не ездит. Зато я там очень люблю бывать.

И внезапно, сменив тон с шутливого на деловитый, девушка заявила:

– Все, приехали. К сожалению! Хотелось с вами еще поболтать!

Машина остановилась рядом с метро. Александра, поблагодарив, собралась выходить, как вдруг почувствовала прикосновение к своему локтю. Удивленно обернулась.

– Если будет происходить что-то важное, срочное, и вообще, что-то будет происходить – не звоните Галине, – быстро, изменившимся голосом проговорила Ксения. – Она не на вашей стороне. Отец не для того ее держит, чтобы она кому-то помогала, ее функция – шпионить и стучать. Звоните сразу мне. Хорошо?

Александра, не найдясь с ответом, кивнула. Ксению это полностью удовлетворило. Она выпустила руку художницы и помахала ей на прощанье:

– Договорились!

Сзади им уже сигналили. Александра захлопнула дверцу, и машина медленно поехала вверх по улице.

У художницы голова шла кругом – столько впечатлений принесло ей это утро. Пройдя в сквер, она опустилась на скамейку и достала из сумки каталог, приложенный к договору.

Собственно, настоящим каталогом это назвать было нельзя. Маневич составил список принадлежавших ему картин так же бессистемно, как и разместил их на стенах своей тайной галереи. Александра повидала немало домашних методов развески, очень далеких от музейных стандартов. Владельцы коллекций редко привлекали специалистов для того, чтобы разместить принадлежавшие им шедевры. Как правило, картины размещались кучно по принципу «самые дорогие», «самые большие», «самые редкие»… Иногда соблюдались даже границы эпох и направлений в живописи. Маневич не соблюдал ничего.

«Ксения была права, когда говорила, что ее отец не разбирается в картинах, ему просто нравится их иметь, – Александра медленно перелистывала страницы каталога. – Все в кучу. Но сам выбор картин говорит об обратном – Маневич ни разу не купил ничего проходного, случайного. Только шедевры. Либо у него был хороший советчик, либо не такой уж он невежа, как считает дочь… И все это стоит огромных денег, даже если половина – подделки!»

Положив каталог на колени, Александра невидящим взглядом смотрела на фонтан. Зыбкая лиственная тень уже начинала отступать от скамьи, на которую присела художница. Солнце, еще мягкое, утреннее, украдкой касалось колен Александры. Небо, ослепительное, ясное, развевалось над Москвой, как огромный лазурный флаг. Рядом на скамейку присели две девушки, громко заговорили. Художница, очнувшись от размышлений, положила каталог в сумку, застегнула замок, встала. Она решила, не мешкая, навестить знакомого коллекционера, жившего неподалеку от Третьяковской галереи. Не пришлось бы даже ехать на метро.

«Несколько позиций его точно заинтересуют! А там уж посмотрим…»

Александра нашла его номер. Он ответил сразу и был дома, чему художница не удивлялась – этот человек давно уже стал пленником собственной квартиры, по которой передвигался с большим трудом. Он страдал водянкой, ревматизмом, сердечной недостаточностью, астмой и тьмой других болезней. На улице он не показывался уже несколько лет.

– Сергей Леонтьевич? Это Саша, – остановившись у самого бортика фонтана, Александра следила за тем, как в пересекающихся струйках воды рождаются крошечные радуги. – Рада вас слышать, очень. У меня есть интересное предложение, я сразу вспомнила о вас… Я тут недалеко.

– Заходи, дорогая, – раздался в трубке глухой, словно пропущенный через шерстяной шарф голос. – С твоей стороны нехорошо… Забыла меня, давно не заходила… Могла бы и не по делу зайти иногда.

– Сергей Леонтьевич, я… – Александра в замешательстве искала слова для оправдания, но не находила их.

– Да не слушай меня, я ворчу. Все время ворчу… – глухо ответила трубка. – Адрес помнишь, заходи. Натэлла дома, она откроет. А я сегодня лежу.

* * *

…Это был огромный серый дом сталинской постройки, в семь этажей, с двором-колодцем. Казалось, он давит своей массой окрестные двухэтажные особняки конца девятнадцатого века. Дом был знаменит тем, что некогда его населяли сплошь писатели и художники, имена которых знала вся страна. Затем на сцену являлись наследники, квартиры меняли хозяев, знаменитые имена забывались. Сергей Леонтьевич Макаров был одним из тех наследников, которые сохранили элитную жилплощадь за собой. Его отец был крупным архитектором. Сын также окончил архитектурный, но звездного статуса не достиг. Связи и доходы отца позволяли ему жить широко, ни к чему особенно не стремясь. Лет в сорок он женился на дочери известного грузинского художника и тогда же, с ее подачи, увлекся коллекционированием картин. Детей у пары не было, и увлечение переросло в настоящую страсть, предаваться которой коллекционеру ничто не мешало. К своим шестидесяти пяти годам Сергей Леонтьевич вовсе перестал выходить из дома и вырастил вокруг себя собственный мир-музей, в котором чувствовал себя комфортно и безопасно. Он вел существование моллюска, защищенного раковиной и крепко прилепившегося к скале, не желающего знать ничего, кроме крошечного каменного участка и клочка мха, растущего на нем.

Дверь открыла его супруга Натэлла, высокая стройная женщина с царственной осанкой, в артистически ярком бесформенном балахоне, сползавшем с обнаженного загорелого плеча. В зубах она сжимала неизбежную сигарету. Несмотря на астму мужа, Натэлла постоянно курила. Красивая, деятельная, избалованная, она была лет на двадцать младше супруга и относилась к мужу, скорее, как к отцу.

– Папочка! – крикнула она, впуская Александру. – К тебе пришли! Саша пришла!

Из кабинета Макарова раздался слабый отклик. Натэлла тщательно заперла дверь на все замки и доверительно сообщила Александре, с которой была давно знакома:

– Неделю назад соседскую квартиру выхлопали, начисто! Даже мебель частично вывезли! И как все обставили – во двор въехал грузовик с рекламой перевозок на борту, грузчики в белой форме все грузили, не торопясь, все славяне… Я из окна следила, ничего не заподозрила. Лезть задавать вопросы было неловко, там новые жильцы, меньше двух лет живут, мы не общаемся. В общем, кто-то все просчитал. А хозяева сейчас в Испании.

И, вывалив на гостью все новости, вновь возвысила голос:

– Папочка! Ты одет?

Из кабинета вновь послышался слабый, глухой голос, заглушенный кашлем. Натэлла снисходительно махнула рукой:

– Ну, тебя шокировать трудно, иди. Он последние дни все шатается по дому в своей ночнушке… Я тебе кофе сварю. Хочешь вина? Вчера из дома прислали.

Александра отказалась от вина и прошла в кабинет, служивший Макарову также и спальней. Коллекционер, сидевший в постели, приветствовал ее римским салютом, приподнявшись на огромной подушке, засунутой за спину:

– Аве, Саша! Бесконечно рад видеть. Давай выпьем!

– Сергей Леонтьевич, – Александра, привыкшая к гостеприимству Макаровых, с улыбкой присела в кресло рядом с постелью. – Вам же нельзя алкоголь, с вашими лекарствами.

– Милая моя, мне ничего нельзя, если послушать врачей, – коллекционер глухо закашлялся и прижал к серым губам махровое полотенце, висевшее у него на шее. – Жить тоже нельзя. А я все живу. Позови Натэллу!

Хозяйка дома появилась без зова, неся на подносе три бокала, пузатый керамический кувшин и три крошечные чашки кофе. На блюдце лежали очищенные грецкие орехи. Ставя поднос на столик рядом с постелью, она небрежно отодвинула коробки с лекарствами:

– Попробуй, Саша, это прошлогоднее вино, последняя бутылка. Нового еще нет. Год был не очень удачный, может быть, получится кислятина. А это хорошее, из бабушкиной деревни. И орехи оттуда.

Она разлила вино. Коллекционер поднял свой бокал:

– Твое здоровье, Саша! И за встречу!

Выпив, он приободрился, тусклые глаза, утонувшие под набухшими веками, заблестели. Тучный, седой, с величественным профилем, облаченный в широкую ночную рубашку больничного образца, Сергей Леонтьевич был похож на расхворавшегося патриция. Он начал шутить, Натэлла, пуская клубы дыма, смеялась и настойчиво угощала гостью. Александра тоже улыбалась, обводя взглядом стены кабинета, сплошь увешанные картинами. В редких просветах между рамами едва виднелись поблекшие обои. С тех пор, как она здесь не бывала, некоторые полотна исчезли, сменившись новыми. Плотные коричневые шторы были задернуты почти наглухо, и на письменном столе, заваленном книгами, горела большая лампа с витражным абажуром. Сияющее августовское утро осталось словно в другом мире. Здесь были вечные сумерки, остановленная минута перед самым закатом.

Попадая в этот дом, поставленный на широкую ногу, но запущенный, словно в нем жили лишь время от времени, она испытывала нечто вроде чувства невесомости. Макаров был болен всеми возможными болезнями, но как будто их презирал. Не имея прямых наследников, он продолжал страстно собирать коллекцию, не заботясь о том, кому она достанется. Натэлла ухаживала за мужем с полной самоотверженностью, но совершенно не настаивала на соблюдении режима и диеты, что могло окончиться трагически. Слов «смерть» и «будущее» как будто вовсе не было в лексиконе этой пары. Супруги могли бы показаться беспечными, даже инфантильными, но у Натэллы был большой и успешный бизнес, связанный с торговлей продуктами, а Сергей Леонтьевич часто и умело перепродавал купленные картины, отлично при этом зарабатывая. У Натэллы имелась недвижимость в Калифорнии и вид на жительство. Жена коллекционера проводила в Америке несколько месяцев в году, отдыхая на побережье и по очереди гостя у многочисленных родственников во всех концах страны. В это время о Макарове заботилась домработница, и сам коллекционер признавал, что только «при Ире» он правильно питается и вовремя принимает все лекарства.

Как выяснилось в разговоре, Натэлла на днях снова собиралась уезжать.

– Нет, папочка, больше не дам, – она отняла у мужа бокал, который тот просительно ей протягивал. – Нет-нет. Потом всю ночь будешь мучиться, а мне послезавтра улетать. Пей кофе. Саша, ты по делу? Тогда я вас оставлю.

– Да разве Саша зайдет к нам без дела? – вздохнул Макаров. – С нами скучно…

Александра запротестовала, но коллекционер ее оборвал:

– Ничего, ничего, мне самому с собой скучно… Да и некогда тебе. Выкладывай, с чем пришла? Натка, что на обед? Саша, ты обедаешь с нами!

Натэлла немедленно вскочила и отправилась на кухню. Она готовила много и охотно, вкладывая в этот процесс всю душу, и очень огорчалась, что мужу были запрещены почти все блюда, которыми она славилась среди друзей. Единственной отдушиной для Натэллы были гости. Александра ни разу не ушла от Макаровых, не пообедав или не поужинав.

Когда за Натэллой закрылась дверь, коллекционер подался вперед и осведомился изменившимся, вовсе не шутливым тоном:

– В самом деле, есть что-то интересное?

– Есть, – Александра потянулась было к сумке, но тут же убрала руку. Ей не хотелось показывать весь каталог. – Я сразу пошла к вам, как только узнала… Вспомнила ваших передвижников.

– Так, – без всякого выражения произнес коллекционер. Его глаза вновь потускнели. Могло показаться, что он разом потерял интерес к теме разговора, но Александра знала, что этот равнодушный тон означает обратное.

– Маковский, Ярошенко… – осторожно выговорила Александра. Сделав паузу, закончила: – И Репин.

– Это все надо хорошенько смотреть, – также не сразу ответил Макаров. Его глаза окончательно спрятались в складках век. – Где картины?

– Владелец согласен устроить смотрины, – поспешила сообщить Александра. – А фотографии будут в самом скором времени.

– Как? Нет даже снимков?

– Владелец был против того, чтобы делать фотокаталог.

– Где-то он прав, – задумчиво проговорил Макаров. – Сколько раз я фотографировал свое добро, столько и раскаивался. Слышала от Натэллы уже? Соседей ограбили. А там были и видеонаблюдение, и сигнализация. Да, я его понимаю, твоего клиента.

Через неплотно прикрытую дверь потянулся запах жареного мяса. Натэлла гремела посудой на кухне, слышался шум воды, бегущей из крана.

– Кто владелец не скажешь, конечно? – осведомился Макаров, по-прежнему сохраняя равнодушный тон. – Большой секрет?

– Я скажу только с его разрешения, – улыбнулась художница. – Думаю, вы знакомы.

– Наш, московский? – Макаров поднял редкие брови. – А кроме передвижников, он ничего не предлагает?

– Московский, – подтвердила Александра. – Есть и другие предложения, но с передвижниками я сразу побежала к вам.

– Спасибо, дорогая, – Макаров рассматривал противоположную стену, сплошь увешанную картинами. – Буду ждать тебя с фотографиями. Меняться он не желает, не знаешь? Я бы поменялся охотно.

– Думаю, обмен нежелателен. Он только продает.

– Кто же это такой? – пробормотал Макаров, обращаясь больше к себе, чем к гостье. От нее он ответа не ожидал. – А цена?

Александра, собираясь к Макарову, выучила все данные, касающиеся картин, которые собиралась ему предложить, включая установленные Маневичем цены. Повышать сумму в свою пользу, как предлагал ей сам клиент, она не стала. Подобные комбинации представлялись ей сомнительными. Макаров выслушал цифры и шумно вздохнул.

– Торг уместен?

– Я спрошу, но… Мы говорили о том, что это нижняя планка.

– Картины надо смотреть, тогда о чем-то можно говорить, – после краткого раздумья заявил Макаров. – Цены гуманными не назовешь. Договаривайся о смотринах. Пока я окончательно не слег. Боюсь, как бы в этот раз в больницу не загреметь. Сплю только сидя, а то грудь будто заливает… Не вздохнуть. Да и какой это сон, так, дремлю… Перебираю свою жизнь, по мелочам… И все мелочи вспоминаются, знаешь, одни мелочи, будто важного и не было ничего. А жизнь-то прошла.

Промокнув испарину на лбу и щеках полотенцем, Макаров хрипло попросил:

– Позови-ка Натэллу, мне пора лекарства принимать. И ты у нас обедаешь, запомни!

… Александра задержалась у Макаровых до часу пополудни, ее никак не хотели отпускать. В другое время она бы и сама не торопилась – эту пару художница давно знала и любила. Но сейчас ее жгло сознание того, что в сумке лежит каталог. Макаров сделал еще несколько хитрых попыток вызнать у нее имя продавца, но Александра с улыбкой обходила расставленные ловушки. Наконец, коллекционер сдался:

– Ладно, как хочешь, все равно узнаю! Неужели ты боишься, что мы договоримся без тебя?

– Вы бы никогда так со мной не поступили, Сергей Леонтьевич, – возразила Александра. – Но мой клиент не хочет публичности.

– По крайней мере, картины принадлежат ему? Ты уверена? – Натэлла пристально взглянула на гостью. Ее голубые, сильно подведенные глаза иногда принимали диковатое выражение, что очень ее молодило. – Не ворованные?

– Ну что вы! – воскликнула Александра. – Это очень известный человек!

Она тут же осеклась, чтобы не сказать лишнего, и стала прощаться. Оказавшись на улице, Александра тут же направилась к метро. Она наметила посещение еще одного крупного собирателя картин. Ему можно было предложить почти треть собрания Маневича, но Александра избегала таких оптовых сделок – при этом неизбежно удешевлялась стоимость каждого отдельного произведения. Мысленно она уже отобрала несколько картин. Прежде чем спуститься в метро, художница позвонила коллекционеру. Александре положительно везло – потенциальный покупатель был дома, но как раз этим вечером собирался уезжать на лечение в санаторий.

* * *

Если бы у Александры имелась склонность к философским умозаключениям, в этот день она могла бы всласть поразмышлять на тему бренности земных страстей. Оба коллекционера, с которых она решила начать, были бездетны, отличались слабым здоровьем и собирали картины ради самих картин, а не для того, чтобы завещать их детям. Это была чистая страсть к собирательству, жгучая эссенция эгоизма.

Лучшая подруга Александры, ныне покойная, также торговавшая картинами и антиквариатом, часто говорила, что если бы у коллекционеров был свой герб, на нем был бы изображен змей Уроборос. «Этот змей держит во рту собственный хвост, он есть собственное начало и конец одновременно, – невесело улыбалась Альбина. – Коллекционер тоже. Эта страсть рождается сама из себя и сама в себе умирает, этот процесс не имеет ни начала, ни конца. Некоторые люди сразу рождаются коллекционерами, вот что я думаю! И потом всю жизнь пытаются восстановить собрание, которое у них уже когда-то было, которое им все время мерещится, как нечто идеальное». Сегодня Александра снова вспомнила эти слова покойной подруги, завещавшей ей свой огромный архив со сведениями о московских коллекционерах. Макаров, одолеваемый болезнями, ежедневно ощущавший близость смерти, относился к своему состоянию вполне пренебрежительно. А Давид Балакян, коллекционер, к которому она ехала, напротив, был одержим состоянием своего здоровья. Он считал себя неизлечимо больным несколькими болезнями сразу и до того боялся смерти и всего, с нею связанного, что отослал жену, перенесшую второй инсульт, к родственникам, под тем предлогом, что сам стоит одной ногой в могиле и ничем не может ей помочь. Простой выход – нанять сиделку – Балакян отверг с ужасом и возмущением. Сиделка напоминала бы ему о собственных болезнях, настоящих и мнимых. К тому же, она бы заботилась не о нем, чего он подавно принять не мог.

Сейчас Балакян жил совсем один, в небольшой квартире на окраине Москвы. Картины он хранил в другом месте, где – не знал никто. Александре были лишь приблизительно известны его предпочтения, она уже пару раз продавала ему кое-что. Давид Балакян всегда платил наличными, и если вещь ему нравилась, не торговался. Говорили, что для него не проблема в короткое время достать значительную сумму, также ходили слухи, что он тайком ссужает деньги под проценты.

* * *

Коллекционер ждал ее на пороге квартиры, приоткрыв дверь. Когда Александра вышла из лифта, он пояснил:

– Лифт неисправен, сегодня уже два раза кого-то вызволяли, я боялся, что вы застрянете. Заходите скорее, тут кошками пахнет. Порядка в доме нет!

Александра поторопилась войти, и он запер дверь. Художница вдохнула аптечный кисловатый воздух, пропитанный запахами лекарств. В квартире было прохладно, несмотря на то, что за стенами дома начались самые жаркие послеполуденные часы. Окна всегда были закрыты, работал кондиционер, установленный на постоянную температуру – 20 градусов по Цельсию. Балакян считал, что это оптимальная температура для того, чтобы не размножались болезнетворные микробы.

– Чаю с мятой хотите? – осведомился коллекционер. – Выпейте чашечку, я вас ждал и только что заварил. Идемте в комнату. Туфли попрошу снять, вон тапочки.

Александра переобулась и прошла за ним в одну из двух комнат. В небольшой квартире были только гостиная и спальня, которую занимал теперь один Балакян. Когда гостья осведомилась о самочувствии его супруги, коллекционер помрачнел:

– Неважно. Доктора ничего не понимают. Хочу консилиум устроить, да вот в санаторий приходится ложиться. Сам еле скриплю.

Балакян мог поддерживать разговоры о здоровье и невежестве докторов часами. Александра поспешила вернуть беседу в нужное русло:

– Я не хотела говорить по телефону, вы понимаете… Мне предложили для продажи несколько картин, и я сразу подумала о вас.

– Сперва чаю, – Балакян с мягкой настойчивостью усадил гостью в кресло. – У меня режим, я должен выпить чашечку. Минуточку.

И удалился, кутаясь в длинную, до колен, растянутую вязаную кофту, пошаркивая по паркету мягкими войлочными туфлями, ссутуленный, щуплый. Глядя ему вслед, Александра вновь поразилась тому, как этот вовсе не старый мужчина умеет придать себе такой немощный вид. «Марина уверена, что он вообще ничем не болен, она его давно знает…»

Балакян вернулся из кухни через пару минут со стеклянным чайником, в котором на просвет виднелись листья свежей мяты. Другого чая Балакян не пил. Разлив напиток в приготовленные заранее чашки, он опустился в кресло напротив Александры.

– Слушаю вас.

– Я только что получила интересное предложение по нескольким картинам, и вот – сразу к вам, – вновь начала Александра заготовленную речь. – Вы как-то просили заходить, если будет «Мир искусства».

– А? – рассеянно откликнулся Балакян, опустив глаза в чашку. – Да, верно, я интересовался… Но смотря что… Сейчас такие времена, что продают и продают, а никто не покупает. Цены должны бы по этому поводу падать. А они растут.

Вздохнув, он загрустил, отпивая чай маленькими глотками. Отросшие до плеч седые волосы придавали ему сходство с грустной старушкой, вязаная кофта это сходство усугубляла.

– А что конкретно из «Мира искусства»? – все так же печально осведомился Балакян.

– Билибин и Остроумова, – ответила Александра. Первоначально она хотела предложить еще нескольких авторов, но, руководствуясь смутным чутьем, которому всегда доверяла, на ходу решила сократить список.

– Я даже и не знаю, – кисло ответил коллекционер. – Когда нет здоровья, то и настроения покупать нет. Но я бы взглянул. Картины при вас?

– Что вы! – с улыбкой воскликнула Александра. Она почувствовала, что наживка проглочена. – Они не такого размера, чтобы носить их в сумке. Я устрою для вас показ. Пока у меня нет даже фотографий. Могу назвать лишь приблизительные размеры и цену.

Она не ошиблась – Балакян, продолжая изображать грусть, с большим интересом выслушал все, что гостья могла сообщить о предлагаемых картинах. На прощанье он, уже вполне искренне сокрушаясь, заметил:

– Санаторное лечение я отменить не могу, мне в последнее время значительно хуже… Если бы вы знали, что мне приходится терпеть!

Его выцветшие голубые глаза приняли тревожное выражение, он испытующе смотрел на Александру:

– Я знаю, обо мне говорят всякое… Что я отослал умирающую жену к ее родне и не навещаю. Слышали такое?

Александра уклончиво пожала плечами, что можно было истолковать и как «да», и как «нет». Балакян усмехнулся:

– А я именно так и поступил, отослал ее. Знаете, почему? Однажды у меня был страшный приступ, я не мог пошевелиться, поднять руку, вызвать «скорую». Даже звать на помощь не мог. А Маша готовила обед. Я лежал в спальне на постели и ждал, когда она ко мне зайдет, позовет обедать. Старался не помереть до этого момента…

Балакян засмеялся, его бледное лицо покрылось сетью морщин, словно пенка на остывающем кипяченом молоке.

– И я дождался. Когда она вошла, я мог только глазами показать, как мне плохо. Она подошла к постели, все поняла… И знаешь, что она сделала? Просто села рядом на стул и читала какой-то журнал. Иногда смотрела на меня таким ужасным взглядом… Спокойным ужасным взглядом. Она проверяла, жив я еще или нет, и прикидывала, сколько мне осталось.

Александра, потрясенная, слушала эту исповедь, расширив глаза. Балакян говорил неторопливо, с насмешкой в голосе, словно эта история представлялась ему забавной:

– Потом я потерял сознание. Когда пришел в себя, была ночь. Маша спала рядом. Она просто легла спать рядом со мной. Мне было полегче. Я смог встать, дотащился до кухни, принял лекарства, вызвал «скорую». Мы с ней не обсуждали ничего. Молчали, будто ничего не было.

Коллекционер сощурился:

– И, когда с ней во второй раз случился удар, я отослал ее к родственникам. За нею там хорошо ухаживают. Я передаю деньги. Здесь я ее оставить не мог. Понимаете… Не люблю культивировать в себе дурные чувства. А я бы не удержался, подходил бы к постели и смотрел бы на нее… Так же, как она смотрела тогда на меня.

Видя изменившееся лицо Александры, Балакян рассмеялся:

– Вот зачем я вам все это рассказываю? Это совершенно ни к чему. Вы вызываете к себе доверие, замечали уже?

Александра также попыталась улыбнуться:

– Да, и не раз. Мне иногда рассказывают невероятные вещи. Значит, я постараюсь как можно скорее получить снимки, пришлю их вам, и мы договоримся о смотринах оригиналов.

– Вы очень любезны, что сразу обратились ко мне, – Балакян выбрался из кресла и пошел к дверям. Александра следовала за ним по пятам. – Вы ведь сразу пришли ко мне? Больше никому не предлагали ваших Билибина с Остроумовой?

– Не сомневайтесь, – заверила его художница. И шутливо добавила, уже переобуваясь: – Если бы эти картины и впрямь были моими, я была бы очень довольна.

Балакян смотрел на нее в упор, уголки его увядшего рта подрагивали, словно он сдерживал улыбку.

– В самом деле? – осведомился коллекционер, отпирая дверь. – А вот я о себе такого сказать не могу. В мои годы многое делаешь просто по инерции… А вы еще так молоды! Ну, до встречи, жду вестей.

* * *

До вечера Александра успела навестить еще двоих потенциальных покупателей и зайти в антикварный магазин, с которым часто и успешно сотрудничала. Этот небольшой салон-магазин, расположенный между Мясницкой и Милютинским переулком, принадлежал ее старому другу Федору Телятникову. Федор сам был неплохим пейзажистом, но еще на заре карьеры уяснил для себя, что намного выгоднее торговать чужими картинами, чем своими. Его салон открылся в начале девяностых, с тех пор Телятников переживал взлеты и падения, но всегда оставался на плаву и успешно платил аренду.

Александра зашла в магазин перед самым закрытием. За день она набегалась так, что ноги ее не держали. Хозяин, услышав звон колокольчика, подвешенного над дверью, поднял голову от витрины, в которой что-то менял местами. Его круглые очки в золотой оправе слепо блеснули, поймав свет лампы над прилавком.

– Саша?! – радостно воскликнул он и, заперев витрину, вышел из-за прилавка. Они дружески обнялись. Отстранившись, хозяин оглядел Александру:

– Отлично выглядишь.

– Я переехала, теперь живу в человеческих условиях, – рассмеялась она. – Даже сплю лучше. Да и ты свеж и бодр! Даже румянец появился!

Федор отмахнулся и растер ладонями пухлые щеки:

– Какой румянец, Саша, это у меня давление скачет от сидячего образа жизни! Переехала, значит, из своей голубятни? Очень рад за тебя! С чем пожаловала? Или просто мимо проходила? Да присядь!

Он придвинул к прилавку стул.

– Даже не знаю, Феденька, – Александра уселась. – Устала, голова кругом. Есть крупное предложение. Вот я и бегаю, предлагаю…

– А для меня кусочек от этого пирога найдется? – осведомился Федор. – Ну, ты в курсе, что у меня хорошо идет, нужны пейзажи, натюрморты, марины… Я бы сразу и заплатил.

Зайдя за прилавок, он взобрался на высокий барный стул. На этом насесте Телятников проводил целые дни в ожидании покупателей, уткнувшись в книгу, иногда бормоча под нос странную песенку, слова которой Александра знала наизусть. Однажды она спросила Федора, что это за песенка, он очень удивился, задумался и осознал, что бормотал эти куплеты машинально. «Это из какого-то романа Густава Майринка, – сказал он тогда. – Экспрессионизм, чего ты хочешь. Не ищи в этой песне смысла! Когда я ее бормочу, то спокойно думаю о чем-то другом…»

– Конечно, есть кое-что и для тебя, – кивнула Александра. – Надеюсь, останешься доволен.

Она протянула ему листок, вырванный из блокнота. Час назад, наспех перекусывая в кафе, Александра набросала список картин, которые можно было предложить Телятникову. Он азартно схватил листок и пробежал его взглядом, издавая восторженные возгласы.

– Да тут не кусок пирога, тут целый торт! – заключил он. – Могу я оставить список себе?

– Конечно, это для тебя, – Александра, откинувшись на спинку стула, улыбалась. С Федором она не ощущала такого внутреннего напряжения, как с остальными клиентами. Он был, что называется, свой. – Размеры самые для тебя подходящие, ты же не любишь громоздкие полотна.

– Да не в том дело, что не люблю, я бы с удовольствием взял, но для этого нужно другое помещение… – Телятников шумно вздохнул, обводя взглядом салон. – Лет пятнадцать назад я всерьез думал расширяться, а теперь и эту аренду с трудом тяну. Слушай, это все из одного источника картины?

Художница сдержанно кивнула. Телятников поправил очки и сощурился:

– Тайна, да? Ну, хоть почему продают такую роскошь, и сразу столько?

– Я не знаю, – Александра пожала плечами.

Телятников завел глаза к потолку, словно надеялся прочитать там ответ на свой вопрос, и быстро забормотал:

– Из крупных коллекционеров вроде никто в последнее время не помирал, так что вряд ли это их наследники. И я не слышал, чтобы кто-то обанкротился. Или чтобы кого-то ограбили, да ты и не связалась бы с краденым…

Художница приложила ладонь к груди и шутливо поклонилась:

– Большое тебе спасибо за добрые слова!

– Ты вот смеешься, а очень важно знать, почему продают, – обиженно заметил Телятников. – Может, это спорное имущество. Тогда я могу попасть на деньги, или вообще под суд.

– Это не спорное имущество, вот в чем я могу тебя заверить на сто процентов, – Александра бросила беглый взгляд на большие часы с бронзовыми амурами, красовавшиеся за спиной у Телятникова. Хозяин магазина тоже обернулся и взглянул на циферблат:

– Торопишься? Я сейчас закрываюсь, сегодня могу уйти пораньше. Все равно никого нет. Август… Раньше я в эту пору уходил в отпуск, а сейчас денег нет. Давай отвезу тебя домой?

Александра с удовольствием приняла это предложение. Она собиралась дойти до дома пешком, но бесконечный день, начавшийся так рано, вымотал ее. Телятников прибирался, возился возле кассы, стучал ящиками и вполголоса напевал себе под нос тусклым бесцветным голосом, какой бывает у людей, начисто лишенных слуха:

Я практикую с трех до четырех…

И возвращаюсь на свой шесток…

Как спецьялист, известен бысть

Профессор Фогельшток…[2]

– Ты просил говорить тебе, когда ты поешь, – напомнила ему Александра. – Вот, опять пел. Не знаю, может, в контексте романа оно и хорошо, но сама по себе песенка странная.

– Тьфу, привязалось! – в сердцах воскликнул Телятников. – Все, идем.

Он включил сигнализацию, запер магазин и повел Александру вглубь двора, на ходу доставая ключи от машины.

– О, да у тебя новое авто, – заметила художница, с удовольствием располагаясь рядом с водительским креслом.

– Взял месяц назад, но это новое – хорошо забытое старое, – отмахнулся Телятников. – Машине четыре года. Ну, теперь я с твоей помощью, может, разбогатею и куплю что-нибудь пафосное! А там и женюсь! Вот возьму и сделаю тебе предложение!

Федору Телятникову было уже сильно за пятьдесят, и женат он никогда не был. Александра даже представить его не могла рядом с некоей женой, в окружении детей, за семейным столом в выходной день. Стоило ей подумать о Федоре, как она видела его за прилавком, на высоком барном стуле, с очередной книгой в руках. Читал он бесконечно. Едва окончив одну книгу, тут же начинал новую – так заядлые курильщики зажигают одну сигарету о другую.

– Не-ет, если тебе приспичило жениться, то бери богатую! – засмеялась Александра, не принимавшая всерьез подобных рассуждений старого приятеля. – У тебя аренда, налоги, зачем ты мне нужен?! Мы же вдвоем пропадем совсем!

Они привычно перешучивались на тему грядущей женитьбы Телятникова, пока тот не спохватился:

– Да я же тебя на прежний адрес везу! А ты молчишь!

– Все нормально, поезжай через Солянку и дальше, как всегда, а там покажу, – успокоила его художница. – Новая мастерская рядом.

… Когда машина ехала по переулку, где прежде жила Александра, она с грустью взглянула на покинутый дом, забранный в стальные строительные леса. Казалось, вокруг особняка, как в сказке о Спящей Красавице, внезапно вырос заколдованный лес. Телятников тоже бросил взгляд на покинутый особняк. С водительского сиденья обзор был лучше, дом приходился по левую руку от него. Мужчина изумленно воскликнул:

– Смотри-ка, у тебя в мастерской свет! Вон, в мансарде!

– Да?! – всполошилась, было, Александра, наклоняясь к окну со стороны водительского сиденья и глядя наверх. Телятников не ошибся – все окна мансарды были мягко освещены изнутри. Она различила на подоконниках горящие свечи. Сердце Александры сделало несколько лишних ударов, но она тут же вспомнила про отданный Маневичу ключ и успокоилась. – А, все в порядке, ничего страшного.

– Ты же выселилась? – уточнил Телятников. – Дом пустой? Электричество отключено?

– Да, конечно. Это свечи. Один знакомый попросил ключ, я и отдала.

– Зря, – бросил Телятников.

– Ну что ты, это очень приличный человек, – возразила Александра. – Сейчас налево и до конца переулка.

– Он, может быть и приличный, но если дом от этих свечек сгорит, тебя могут привлечь.

– Федор, у тебя идея фикс насчет всяких там «привлечь», – вздохнула Александра. – А сейчас направо. Потом опять налево и прямо. Ты напрасно переживаешь, уверяю тебя. Все, приехали! Спасибо тебе огромное!

Она поцеловала Федора в щеку и, открыв дверцу со своей стороны, шутливо постучала кулаком по его плечу:

– Если все-таки надумаешь жениться, познакомь меня с невестой! Я сразу определю, подходит она тебе или нет!

– Значит, я никогда не женюсь! – без тени грусти в голосе ответил Телятников. – Хороший особнячок ты себе присмотрела! В этом подъезде живешь? Какая квартира?

– Нет, ко мне вход через подворотню, – указала Александра. – Потом налево, будет дверь черного хода, лестница на второй этаж. Дверь будет всего одна. Не ошибешься. Заходи, когда хочешь, только позвони сперва.

Она выбралась на тротуар, захлопнула дверцу и помахала вслед отъезжавшей машине. Устало ссутулившись, поправила на плече ремень тяжелой сумки, вошла в подворотню, пересекла двор, толкнула дверь черного хода, поднялась к себе на второй этаж, мечтая о горячем душе и чашке кофе с молоком. «Половина кофе, половина молока, как я люблю… Огромная чашка!»

…Все время, пока чашка с кофе остывала на рабочем столе рядом с натюрмортом, прикрытым куском полотна, Александра стояла под горячим душем, таким горячим, какой только можно было вытерпеть. Этому секрету – принимать почти обжигающий душ в жаркие дни – научил ее один знакомый археолог, спасавшийся этим на раскопках на Ближнем Востоке. После этого во всем теле возникало ощущение эйфории, и духота уже не ощущалась. Александра стояла под горячими струями воды, закрыв глаза, и под ее веками плавали огненные пятна, словно она вновь глядела на освещенные окна своей бывшей мастерской. Даже когда она засыпала, этот огненный фантом все маячил у нее перед глазами.

Глава 4

…Непрерывно звонивший телефон два раза выскользнул из ее пальцев, прежде чем она сжала трубку и поднесла ее к уху.

– Да, – все еще почти во сне, ответила Александра, не открывая глаз.

– Это Игнат, я в Москве! – раздался в ответ веселый возглас.

Александра широко открыла глаза. Рядом, на тумбочке у изголовья, шумно отмерял секунды огромный хозяйский будильник в потемневшем оцинкованном футляре. Стрелки на циферблате, украшенном изображением Медного Всадника, показывали пять часов пятнадцать минут. Фонарь за окном уже погас.

– Ты меня каждый день собираешься будить на рассвете? – хрипло осведомилась Александра.

– Я бы не отказался, – в трубке послышался смешок. – Но еще свежи воспоминания, как ты меня отшила. Знаешь, ты была единственная. Остальные…

– Ох, перестань! – Александра уселась в постели, взъерошила волосы надо лбом, провела ладонью по глазам, пытаясь прогнать сон. – Ты мне звонишь не для того, чтобы предаться ностальгии по Академии, надеюсь?

– Ну конечно, нет, – Игнат сменил тон и заговорил быстро, напористо: – Я звоню из аэропорта, вернулся раньше, чем думал. Наклюнулось отличное дело. И я хочу взять тебя в партнеры. Помнишь, я говорил? Ты согласна?

– Смотря что за дело? Ты говорил – по моей специальности? – оживилась художница. – Вообще, заказы у меня есть, но я рассмотрю любые предложения.

– Еще бы! – самодовольно бросил Игнат. – Мне сказали, ты вечно без копейки и за все берешься.

– Кто так сказал?! – Александра окончательно проснулась. Замечание ее возмутило.

– Я не помню, кто это сказал, – примирительным тоном произнес Игнат, мгновенно осознав свой промах. – Но до меня дошла такая инфа. Ерунда, не бери в голову. Тебе наверняка просто завидуют, как всегда.

– Завидовать нечему, – резко ответила женщина. Она встала, подошла к окну, отдернула штору. – Я действительно вечно сижу без денег. Беру картины на реставрацию, рада любому предложению. Но я не хватаюсь за все, что попало. Если бы я так поступала, у меня было бы больше денег. Что ты хотел предложить? Говори, или я кладу трубку и сплю дальше. У меня впереди сложный день.

– Остынь, прошу тебя, – Игнат заговорил мягко, почти умоляюще. – Мы ведь старые друзья… Я не выспался, мотался по самолетам целые сутки и не могу контролировать каждое слово. Прости, если чем обидел! Я могу приехать к тебе, поговорить?

– Сейчас?

– Прямо сейчас. Это не телефонный разговор. Я в такси, пробок нет, могу быть у тебя очень скоро. Скажешь адрес?

Александра оглядела пустынный спящий переулок. Из подворотни особняка напротив вышел мужчина с маленькой лохматой собачкой на поводке. Вид у обоих был взъерошенный, заспанный, они были до смешного похожи при всем несходстве.

– Хорошо, – холодно ответила она. – Приезжай. Записывай адрес и запоминай, как меня найти. Тут есть один нюанс. Будете подъезжать, позвони. Я еще посплю.

* * *

…Высвободившись из объятий старого знакомого, Александра еще раз с изумлением оглядела Игната:

– Я никогда бы тебя не узнала, если бы встретила на улице!

– Очень любезно с твоей стороны, – Игнат смущенно провел обеими ладонями по растрепанным волосам.

Александра была удивлена, увидев, как он постарел. Кожа на лице, когда-то свежем и смазливом, почти женственном, местами шелушилась, лоб пересекали морщины. В черных кудрях, как и прежде зачесанных за уши, тут и там мелькала сильная проседь. Прическу украшал тонкий серебристый ободок.

– Надо же, ты обзавелся нимбом, – иронично заметила Александра, запирая за гостем дверь. – Кто бы мог подумать…

– Увы, в мои годы полагается обзавестись чем-то еще, кроме нимба, – в том же ключе отшутился он. – Построить дом, например, дерево какое-то там еще посадить… Неизвестной породы.

Игнат стоял посреди кухни, глубоко заложив руки в карманы мятых брезентовых штанов, и оглядывал помещение. Одет он был в высшей степени небрежно – потрепанный хлопчатобумажный свитер горчичного цвета, из-под которого виднелась белая майка не первой свежести, слипоны на босу ногу. Из багажа у него была с собой одна спортивная сумка, так и оставшаяся стоять у порога. Александра подвинула сумку ногой, чтобы она не мешала, Игнат, увидев это, забеспокоился:

– Осторожно, там хрупкие вещи!

– Так береги сам свои хрупкие вещи и не ставь на дороге, – бросила женщина, подходя к плите. – Кофе хочешь? За той дверью – душ, можешь помыться.

– Хочу кофе, еще как, и душ хочу, спасибо… – Игнат продолжал осматривать кухню, медленно прохаживаясь от стены к стене. Его заинтересовал расколотый грушевый буфет. Внимательно осмотрев фасад, он осведомился: – А что тут случилось?

– Молния попала, – невозмутимо ответила Александра. – Представляешь, сидели люди, пили чай, и вдруг в окно молния – шарах! Буфет пополам, самовар вдребезги.

Игнат расширил голубые глаза, не поблекшие со временем, тут же сообразил, что приятельница шутит, и рассмеялся:

– Да, это было эффектно, я думаю! Отличная квартира! А место какое! Самый центр… Твоя или снимаешь?

– Если бы моя! – отмахнулась Александра. – Хозяйка живет за стеной. Стенка в коридоре из гипсокартона, так что там говори потише, если не хочешь, чтобы Юлия Петровна узнала твои тайны.

– Какие тайны, о чем ты… – Игнат выглянул в коридор с таким опасливым видом, словно его могла подкарауливать там квартирная хозяйка. – Там комната, да? Одна? Можно заглянуть?

– Конечно. Я кофе туда отнесу.

Через несколько минут они вместе завтракали, устроившись на противоположных концах обширного рабочего стола Александры. Трапеза была скромной, но у Игната все вызывало восхищение: кофе с кориандром, сухарики, джем, яйца всмятку, бутерброды с сыром. Наконец, художница, которую начали утомлять эти восторги, не выдержала:

– Слушай, или ты на самом дне, или я хорошая хозяйка. Из этого следует вывод, что ты на дне.

Игнат сделал отрицательный жест сухариком и макнул его в кофе:

– Вовсе нет. У меня неплохо идут дела в последнее время. Конечно, приходится побегать, но я не бедствую. И сейчас я начинаю просто золотое дело! Идея моя собственная, но один я не вытяну, мне нужен компаньон. Только один компаньон! – Игнат внушительно поднял к потолку указательный палец. – Ты, именно ты мне нужна, я сразу вспомнил о тебе. Я на тебя рассчитываю.

– Сейчас у меня есть крупный заказ, и он будет отнимать почти все время, – с сомнением ответила Александра. Она была искренне рада видеть старого приятеля, но ее очень задело замечание, брошенное им вскользь в телефонном разговоре. – Все-таки скажи, кто тебе сказал, что я хватаюсь за все, что подвернется?

– Не так! – запротестовал Игнат, поднося к губам кружку. – Не этими словами!

– Ну так припомни, какими словами меня охарактеризовали и главное, кто?

Игнат покачал головой:

– Саша, дорогая, не помню. Я спрашивал тысячу человек, всех подряд. Но спрашивал как о Мордвиновой. В последний момент мне прислали сообщение. Там был твой телефон. Написали, что ты теперь Корзухина, по мужу, и добавили пару слов. Что ты наверняка согласишься, потому что вечно без денег.

– Так кто прислал сообщение?

– Саша, клянусь, не помню… Я был в аэропорту, и уже не очень трезв. Я всегда немного выпиваю перед полетом, иначе не могу уснуть в салоне.

– Но сообщение-то осталось?!

– Я его удалил после того, как перенес твой телефон в записную книжку, – Игнат припал к кружке и не отрывался от нее до тех пор, пока не осушил последнюю каплю. – Я все постоянно удаляю. У меня телефон набит спамом. Да и написал кто-то неизвестный. Это неважно, все неважно! Главное, что я тебя нашел! И это прекрасно!

Он протянул руку и заискивающе коснулся пальцев Александры. Художница с сомнением пожала плечами:

– Прекрасно или нет, мы скоро узнаем. Предупреждаю, за копейки работать не стану! В моей жизни бывали трудные времена, это правда, но сейчас я на плаву, и востребована.

– Ну почему ты сердишься?! – в отчаянии воскликнул Игнат.

– Потому что мне надоели заказчики, которые пытаются купить тебя за копейки, да еще напускают на себя такой вид, будто делают тебе одолжение! – Александра так стукнула о столешницу пустой кружкой, что Игнат подскочил на стуле. – Ты понял?!

Мужчина молча развел руками, словно пытаясь показать свою непричастность к данной категории заказчиков. При виде его обескураженного лица Александра несколько остыла. Сменив тон, она проговорила:

– Извини, просто твой комментарий насчет моей сговорчивости… Это не то, что приятно о себе услышать.

– Я дурак, – после паузы ответил Игнат, не сводивший с нее глаз. – Дураком родился, дураком умру. Всегда говорю что-то лишнее, не то, что надо. Жена тоже меня за это ругала.

– Ты женат?

– Был женат. Все случилось быстро и очень глупо. Нелепо началось и нелепо закончилось. Мы остались друзьями. Детей у нас, к счастью, не было. Но это все так, эпизод…

Игнат снял ободок, сдерживавший волосы и положил его на стол.

– Ты что-то говорила про душ? Полотенца не найдется?

Александра выдала ему банное полотенце, уже раскаиваясь в своей вспышке. У Игната был вид побитой собаки. Хуже того – вид собаки, привыкшей к побоям. Пока в ванной комнате шумела вода, Александра сидела за столом и смотрела в окно, на стену особняка напротив. У нее появилось чувство, что прошлое, о котором она давно забыла, теперь совсем рядом – нашло ее, наконец, как адресованное ей письмо, когда-то ошибочно отправленное по неверному адресу. Даже эта вспышка гнева была из прошлого. «Тогда никто не мог бы меня убедить в том, что заказчик всегда прав. Никто и не смог. Это произошло само собой, со временем…»

Шум воды утих. Через несколько минут в комнату вернулся Игнат. Он был в прежней одежде, из чего Александра сделала вывод, что вещей на смену в его сумке нет. Мужчина растирал взлохмаченные волосы полотенцем:

– Спасибо! Эти вечные перелеты… Иногда просыпаюсь и не понимаю, в каком городе нахожусь.

– Где ты остановился? – осведомилась Александра. Встретив непонимающий взгляд Игната, она нахмурилась: – Не говори, что у меня!

– Нет, что ты. Даже не думал об этом! – Игнат повесил влажное полотенце на спинку стула, подошел к окну, зачем-то выглянул на улицу и задернул занавеску. Когда он повернулся к Александре, его лицо было очень серьезно: – Мне есть, где остановиться. И деньги есть, не суди по внешнему виду. Просто я стал равнодушен к условностям. Я вообще сильно изменился.

– Может быть, это и неплохо, – успокоившись, кивнула Александра. – Ты был страшным шалопаем. Вечные романы, по две-три девушки одновременно… А этот чужой диплом, который ты представил вместо своего! Скажи, зачем ты это сделал?! Ты ведь считался способным, для тебя диплом не был проблемой!

Игнат усмехнулся, вокруг рта обозначились глубокие морщины:

– Да мне просто лень было делать свой. Ведь это глупая формальность.

– Ну конечно, – Александра не сводила с гостя испытующего взгляда. – Но художником можно считаться и без диплома, а вот архитектором…

– Я не стал архитектором в итоге, – Игнат перестал расхаживать по комнате и вновь присел к столу. – И очень этому рад. Но давай поговорим о деле. Я хочу тебя подрядить для своего проекта. Нужен художник. Тщательный, быстрый профессионал. И главное, не болтливый.

– Та-ак… – протянула Александра. – Я, наверное, сразу скажу «нет». И даже не стану тебе объяснять, почему.

– Думаешь, я тебя заставлю картины подделывать? – Игнат взял со стола ободок и осторожно водрузил его на прежнее место, прижав к макушке еще влажные волосы. – Нет и нет. Что за глупость? В этой сфере работают такие мастера, что тебе до них, как до Луны. Уж извини! И если бы возникла нужда, я бы знал, к кому обратиться.

Александра с ироничной улыбкой ожидала продолжения. Игнат вновь вскочил со стула, казалось, он не может усидеть на одном месте.

– Погоди. Я кое-что тебе покажу! – крикнул он, направляясь к двери.

Через несколько секунд Игнат вернулся со своей дорожной сумкой. Поставив ее посреди комнаты, открыл молнию и осторожно достал огромную папку из коричневого картона. Даже на вид папка выглядела старой, многослойный картон разбух от времени, углы обмахрились. Игнат пристроил папку на краю стола и с благоговейным терпением развязывал матерчатые тесемки:

– Сейчас ты сама увидишь, это не имеет ничего общего с подделкой картин. Я горжусь собой! До этого надо было додуматься… Черт, что за узел!

Наконец, он справился с непослушными тесемками и поднял верхнюю крышку папки. Под ней обнаружился слой папиросной бумаги, сквозь которой просвечивала какая-то цветная картинка, наклеенная на лист картона.

– Перчатки у тебя найдутся? – спросил Игнат.

– Сколько угодно! – заинтригованная, Александра поднялась со стула и принялась убирать остатки завтрака, расчищая стол. – Хлопковые, латексные?

– Хлопковые лучше.

Вытерев стол, она положила перед Игнатом пару новых перчаток из тонкого хлопка – такими художница иногда пользовалась при реставрации.

– Сама тоже такие надень, не хочу, чтобы на листах остались следы пальцев, – Игнат говорил теперь совсем другим тоном. В его голосе звучала уверенность. – Вот, гляди. Сперва просто посмотри.

Александра смотрела, повинуясь его указаниям. Игнат поднимал один слой папиросной бумаги за другим, вынимал листы голубоватого картона с наклеенными на них рисунками, раскладывал их на столе. Вскоре весь стол был закрыт листами. Папка, казалось, ничуть не похудела. Игнат остановился:

– Этого достаточно, чтобы составить представление. Что скажешь?

Александра еще раз обвела взглядом стол, мгновенно превратившийся в некую импровизированную выставку. Казалось, перед ней внезапно расцвел диковинный волшебный сад, наполненный цветами, птицами, невиданными животными… В глазах рябило от золота, пурпура и серебра.

– Неожиданно, – произнесла она, наконец. – Что это такое?

– Материалы из одного архива середины девятнадцатого века. Гербы дворянских фамилий южной части Российской Империи. Кроме русских гербов, тут практически вся Польша, Силезия, Беларусь, Литва. Весь Городельский Привелей.

– Как ты сказал, извини? – переспросила Александра, натягивая нитяные перчатки. Она взяла один картон и поднесла к глазам, рассматривая поверхность рисунка. Осторожно втянула воздух, пытаясь уловить запахи краски и бумаги. Картон немного пах мышами и погребом и слегка покоробился по краям. На рисунке с краю виднелись слабые разводы – следы сырости. Игнат собирался что-то сказать, но Александра, увлекшись, продолжала:

– Да, это подлинники, судя по всему. Рисунок от руки, не печать. Цветная тушь, белила, золотая и серебряная краска. Надо бы для полной уверенности сделать рентген. Если белила свинцовые, у меня будет полная уверенность. Впрочем, китайцы сейчас специально выпускают свинцовые белила, идентичные тем, которые выпускали в Европе девятнадцатого века. Ты что-то говорил?

– Городельский Привелей – один из документов Городельской унии одна тысяча четыреста тринадцатого года, – Игнат говорил неторопливо, глядя на рисунки. Руки он скрестил на груди, взгляд у него стал задумчивым, почти мечтательным. – Бояре Великого княжества литовского, принявшие католицизм, получали права польской шляхты и польские гербы. В этой папке есть все сорок семь родов. От Абданка до Зарембы.

– Заремба? – Александра продолжала изучать рисунок. – Представляешь, у меня в классе была девочка по фамилии Заремба! Это такая знатная фамилия?

– Ничего невозможного, – откликнулся Игнат. – Может, произошло прямое наследование фамилии по отцовской линии, а может, они были Бонч-Зарембы, то есть те, кто служил Зарембам. Революционера Бонч-Бруевича помнишь? Так вот, приставка «Бонч» указывает, что его предки, мелкие шляхтичи, служили более знатным и богатым Бруевичам. Они имели право внести в свой герб элементы герба своих господ. Геральдика – это целая наука. В прежние времена любой дворянин был обязан ее изучать и мог читать гербы.

– Не знаю, был ли отец Ленки прямым потомком или имел приставку «Бонч», знаю только, что он был законченным алкоголиком, – Александра осторожно положила картон на место и взяла другой лист. – Из-за него Ленка ушла из дома в шестнадцать лет к какому-то парню. Слушай, а твой герб тут есть? Ты говорил, что Темрюковы – очень древний род?

– Моего нет, мой герб относится к группе гербов Северного Кавказа. Там своя особенная специфика. Тут – юг и запад Российской Империи.

– Откуда у тебя это? – Александра взглянула на картон с обратной стороны. Она бы вовсе не удивилась, обнаружив следы удаленного штампа какого-нибудь музейного запасника или книжного хранилища. Но картон был чист.

Игнат, моментально разгадав это движение, усмехнулся:

– Не ищи, ничего не найдешь. Государство к этому архиву доступа не имело. Я получил наследство.

– Вот оно как, – Александра, уже не стесняясь, продолжала осматривать листы, один за другим. Ее белоснежные перчатки постепенно становились сероватыми от пыли, впитавшейся в пористый картон за десятилетия. – Еще что-нибудь интересное получил?

– А… – Игнат пренебрежительно махнул рукой. – Побрякушки. Хочу продать, чтобы не болтались зря. В наше время единственное имущество, которым стоит обладать, это пачка наличных. Желательно – доллары или евро.

– Что ж, с тобой трудно спорить, – Александра приподняла крышку папки, лежавшей на краю стола. – И дальше в том же роде? Никаких печатей, регистрационных номеров из архива, все чисто?

– Ты до такой степени мне не доверяешь? – в голосе гостя не звучало и тени обиды, скорее, усмешка.

– Игнат, ты подделал диплом, – покачала головой художница. – Единожды солгав… Сам знаешь. И у тебя всегда была этакая легкость поступков, черта афериста. Ничего скверного тут нет, если не нарушается закон. При моей специальности я проблем с законом берегусь как огня. Стоит один раз нарваться на краденку, и все… Мало того, что будут проблемы уголовного плана, так еще и кредит доверия подорван. А у меня кредитная история незапятнанная.

Игнат сложил ладони в молитвенном жесте:

– Саша! Чем хочешь клянусь, это лично мой архив! Мне дедушка двоюродный, по маминой линии завещал! Причем, он умер-то давно, еще до распада СССР, и наследство все давно разделили. У него там по прямой нисходящей линии полно наследников было, и в завещании все указаны. Дед был тщательный старик. И мне кое-что оставил – какие-то побрякушки, малоценные, папка с картинками. Я подростком был, ничем этим не заинтересовался. Понял, конечно, что гербы, но меня это никак не зацепило. Дед, наверное, подумал, раз я черчу хорошо, рисовать люблю и в художественной школе учусь, так мне оно пригодится. Это все мама хранила до последнего времени у себя, в Вильнюсе. Я недавно обнаружил.

– Очень интересно, – Александра закрыла папку. На обложке косым четким почерком, фиолетовыми, слегка поплывшими чернилами было выведено латинскими буквами два слова. Под ними стояла дата: «05.12.1983».

– «Игнаций Ястржембло», – уловив направление ее взгляда, вслух прочитал Игнат. – Так звали деда. Бабушка меня в его честь назвала Игнатом. Маме имя не нравилось, но с бабушкой трудно было спорить. Бабушка ей вообще простить не могла, что она вышла замуж не за литовца. Мама говорит, бабушка на свадебном банкете в ресторане сидела с таким видом, что вино в бутылках скисло.

И расхохотался, по всей видимости, нимало не удрученный этим семейным преданием.

– Ну, вот мое богатство, полученное совершенно законным путем, – подытожил он, начиная бережно укладывать листы обратно в папку. Стянул тесемки, бережно завязал их бантиком. Снял перчатки и аккуратно положил на край стола. – Сможешь?

– Не поняла? – изумленно переспросила Александра. – Что именно?

– Ну, копировать эти гербы. Вот чтобы получились какие есть. Материалы я тебе достану. Старые отмытые холсты, деревянные доски. Этого добра у одного моего знакомого полно. А вот с красками я на тебя надеюсь. Я даже не слыхал про эти чертовы свинцовые белила… Можно ведь попасться. А ты в этом здорово понимаешь!

– Погоди! Ты что, предлагаешь мне изготавливать состаренные копии гербов?!

– Ну, якобы старые, – поморщился Игнат. – С полного моего дозволения. Я законный хозяин подлинников, не забывай.

– Зачем? – в упор спросила Александра.

Игнат, глазом не моргнув, ответил:

– На стенку повешу, буду смотреть.

– Большая, должно быть, у тебя квартира. Их вон сколько.

– Да не все подряд, я тебе укажу, какие именно. Мне в принципе важно твое согласие.

– Слушай, давай со мной начистоту, – покачала головой Александра. – Ты их собираешься продавать, эти копии? Выдавая за старинные оригиналы? Ты знаешь, как это называется?

– А вот и нет! – победоносно воскликнул Игнат. – Я их буду отдавать бесплатно! В подарок! А это ни разу не уголовно наказуемое деяние, а просто жест моей доброй воли. Хочу сделать приятное человеку. Или нескольким.

– Выкладывай все, если хочешь, чтобы я хотя бы начала обдумывать твое предложение, – твердо заявила художница. – Я должна воссоздавать эти оригиналы, используя старые холсты и доски, и краски, идентичные тем, которые использовались до… Скажем, до Первой Мировой войны, когда химическое производство красок, лаков и основ шло по другим технологиям. Чтобы никакой анализ не указал на то, что они сделаны в наши дни, никакой рентген – правильно?

– Совершенно верно! – глаза Игната сверкали, воодушевление омолодило его. Если бы не седина и помятая шея, торчавшая в вырезе свитера, он казался бы тем прежним беспечным студентом с архитектурного факультета, каким его некогда знала Александра.

– Удовольствие не из дешевых. Эти краски можно купить только на заказ. Аутентичная копия – это не то, на чем получится сэкономить.

– Да, аутентичная копия, будем называть это так! – воскликнул Игнат. – Мне это название нравится.

– Звучит благороднее, чем «подделка», – кивнула Александра. – В данном случае, немного утешает то, что копировать придется не авторские работы, а некий архивный иллюстративный материал. Подписи художника нигде нет.

– Да и быть не может, – бросил гость. – Тебе это совершенно ничем не грозит, уж ты мне поверь. И я хорошо заплачу!

– О цене потом, – остановила его художница. – Если ты, как говоришь, не собираешься продавать эти изделия, а будешь их дарить, то мне и вовсе не должно быть дела до деталей. Так далеко моя щепетильность не простирается. И все же! Я не буду участвовать в каком-то проекте, пока меня посвящают только в малую его часть. Уже обжигалась.

– Пожалуйста, – Игнат снисходительно улыбался, положив руку на папку. Он слегка перебирал пальцами, словно поглаживал уснувшего кота. – Какие тайны между компаньонами! Я действительно собираюсь дарить эти аутентичные копии. А продавать…

Его тон изменился, почти неуловимо. Он опустил веки, словно пытаясь скрыть лихорадочный блеск глаз.

– Продавать я буду кое-что совершенно иное. Есть такой вечный товар, в котором всегда имеется нужда.

Игнат выдержал эффектную паузу, явно рассчитывая на то, что слушательница задаст вопрос. Александра молчала, и он, чуть менее уверенным тоном, продолжал:

– Иллюзия, понимаешь? Самообман. То, что тешит тщеславие. Вот что продается «на ура» даже в самый лютый кризис.

– А конкретнее? – вымолвила она, без особого энтузиазма.

– Я буду продавать прошлое.

– Что?!

Игнат удовлетворенно кивнул, словно иной реакции, кроме непонимания, не предвидел:

– Все очень просто, – мужчина снисходительно улыбнулся. – Некоторые люди одержимы страстью казаться не тем, чем они являются.

– Некоторые? Ты хочешь сказать – все люди.

– Возможно. Но не все могут заплатить за новое прошлое, как не все могут оплатить себе новую внешность. Это что-то вроде пластической хирургии… Ты же понимаешь, мало кому эти операции под общим наркозом нужны на самом-то деле. Мы говорим не о наследственных уродствах или автокатастрофах, конечно. Речь о вполне себе нормально выглядящих людях, которые мечтают выглядеть иначе. Как в своей мечте. И платят за новый нос или рот огромные деньги.

– Продолжай, – Александра откинулась на спинку стула.

– Здесь, – Игнат вновь погладил папку, – отличное пышное прошлое на любой вкус. Гербы с тысячелетней историей. Есть еще архивы, но тебе они для работы не нужны. Их не надо копировать, я буду продавать клиентам оригиналы. Опять же – никаких нарушений закона. А ты будешь делать эти самые аутентичные копии. Оригиналы останутся у меня. Если заказчик изъявит желание, я их уничтожу. За отдельную плату.

– Это бессмысленно, – ответила Александра, когда он замолчал. – Ты можешь продавать кому угодно любые бумаги, но это не сделает твоего клиента членом той семьи, которая владеет гербом.

– Еще как сделает! – Игнат рассмеялся в голос, запрокинув голову, так что кадык на его тощей шее заходил вверх-вниз. – В этой папке только выморочные гербы!

– Какие?

– Гербы вымерших родов, гербы без хозяев. У них нет наследников. Дед оставил мне странное наследство!

– Вот оно как, – озадаченно проговорила Александра. – А как ты понял, что хозяев у гербов нет?

– К ним же прилагались родословные древа. Я сперва просто листал бумаги, потом стал задумываться, обращать внимание на даты. Последние представители этих родов скончались еще до Второй Мировой войны. Все абсолютно. Эти гербы – горькие сироты.

– Откуда они у твоего дедушки?

– Он работал в областном архиве, – кратко ответил Игнат.

– То есть он… Взял эту папку в архиве?

– Совершенно верно, взял никому не нужную в советское время папку в советском областном архиве. Где она хранилась, как ты могла убедиться, не в самых идеальных условиях. Там было сыро. Надо радоваться, что вся эта красота не сгнила, и ее не съели мыши.

– Да уж… Тогда бы ты не придумал этот гениальный бизнес, – иронично заметила Александра. – Ну, и что с того, что все эти гербы не имеют хозяев? Ты все равно не можешь пристегнуть к их фамильной истории посторонних людей. Нет связующих звеньев.

– Есть, – отрезал Игнат. – Всегда можно найти связующие звенья. Геральдика – точная наука. Дед был настоящим ее адептом и меня пытался приохотить. Тогда-то у него ничего не вышло, а вот сейчас мне его книги и записи очень пригодились. Вот например, слыхала ты о такой штуке, как западноевропейская система бризур?

Александра покачала головой:

– Я чувствую, ты меня решил задавить ученостью. Нет, не слыхала. Выражайся проще.

– Смотри! – Игнат принялся расхаживать по мастерской, все быстрее и быстрее, вряд ли осознавая, что движется. Его глаза сияли, он жестикулировал: – Все сыновья имеют право наследовать герб отца. Их гербы, такие же щиты, как у отца, включают определенные знаки, бризуры. По ним можно очень многое узнать о том, какое положение сын занимает в семье. Если отец, носитель герба, жив, его старший сын помещает в свой герб знак титл, в русской геральдике его зовут также турнирным воротником. Знак Т-образный по форме, но вниз обращен не один зубец, а три и более. Фигура с тремя зубцами изображалась при живом отце, с пятью – при живом деде, с семью – при живом прадеде. Вот!

Бросившись к столу, он схватил папку и, уже не вспоминая о перчатках, быстро перелистал едва не половину ее содержимого.

– Полюбуйся! – Игнат положил картон с наклеенным гербом перед Александрой. – Яркий пример. В золотом поле червлёный месяц, сопровождаемый по углам червлёными пятиконечными звездами, и лазуревая волнистая оконечность, обремененная серебряной рыбой.

Александра, расширив глаза, рассмотрела герб:

– Ну да, вижу, рыба в море, месяц и звезды. Как интересно ты говоришь…

– Я описываю герб, пользуясь терминологией блазона, это специальный геральдический язык. Понимаешь, в Средние века не всегда и не у всех была возможность присоединить к описанию герба его изображение. Это было дорого. И тогда была выработана единая для всей Европы терминология. С ее помощью любой герб можно описать устно или письменно, и на основе этого описания впоследствии можно сделать рисунок герба, – пояснил Игнат. – Ну… Вот так можно играть в шахматы по переписке, не видя доски. Повторюсь, геральдика – наука точная. Вот, гляди!

Он указывал на верхний левый участок раскрашенного листа, почти касаясь поверхности:

– Вот, например, титл. На декстере, справа, в первой части.

– Извини? – Александра подняла глаза. – Ты говоришь «справа», а указываешь налево.

Игнат сделал нетерпеливый жест:

– Это геральдически справа! Забыл тебя предупредить. Есть твердое правило – правая и левая стороны щита определяются не с точки зрения человека, смотрящего на щит, а с точки зрения человека, стоящего за щитом. Левая часть щита на рисунке является правой. И наоборот. Всегда, когда речь идет об ориентации на щите, имеется в виду геральдическая ориентация.

– Запутал! – перебила художница.

Игнат нетерпеливо схватил со стола два листа с гербами и выставил их перед собой.

– Смотри! – потребовал он. – С какой стороны синий щит? Относительно тебя?

– Слева…

– А красный справа, так? Но я стою за ними, и потому для меня синий – справа, а красный – слева.

– Я себя чувствую Алисой в Зазеркалье, – пробормотала Александра. – Право не справа, лево не слева. Рыцари… Драконы и грифоны…

– Когда ты научишься читать щиты, ты поймешь, что это и есть Зазеркалье, целый мир! Авантюрные романы с убийствами, кровосмесительными браками и крестовыми походами! – заверил ее Игнат. – Для начала запомни самое основное: декстер – это геральдически правая часть щита, синистер – геральдически левая.

– Я прямо ощущаю, что именно этих знаний мне всю жизнь и не хватало, – Александра вновь принялась разглядывать рисунок. – Как-то сразу все встало на свои места. Ну, и чей это герб?

– Да какая разница? – Игнат молниеносно уложил картон обратно в папку и, порывшись, вынул другой лист. – Они все давно умерли. Теперь все мое. Смотри сюда. Видишь, тут не щит, а ромб. Почему?

– Скажите сами, господин профессор, – фыркнула художница.

– Это герб вдовы. Видишь, ромб рассечен пополам вертикально? На декстере – половина герба мужа. На синистере – половина ее собственного девичьего герба. До замужества ее герб также представлял ромб, с ее собственным гербом. Иногда верхнее острие ромба венчал так называемый бант возлюбленной – довольно забавный бантик, он указывал на то, что перед нами герб девицы. Я тебе найду такой…

– Да не трудись, – отмахнулась Александра. – То, что ты описал, похоже на коробку с конфетами. Легко представить.

– Серьезно? – Игнат встретился с ней отсутствующим взглядом, взглядом фанатика, полностью поглощенного своей идеей. До него вряд ли доходило то, что свои замечания Александра щедро приправляла иронией. – Так вот, при жизни мужа герб женщины рисовался в форме щита, как мужской. Это бы все не представляло большого интереса, если бы не наличие так называемых геральдических наследниц. Вот тут для меня прямо раздолье. Поясню. Это женщина, имеющая право передавать родовой герб по наследству, если в роду нет наследников мужского пола. Тогда родовой герб помещается на щитке в центре щита. Если у старшей дочери, наследовавшей родовой герб отца, в браке также не было сыновей, ее старшая дочь наследует уже гербы отца и дедушки.

– А если и у этой старшей дочери родились одни дочки? – очень серьезно поинтересовалась Александра. – Тогда она наследует еще и герб прадедушки?

– Совершенно верно.

– Так никакого щита не хватит.

– Разделить щит можно на столько частей, сколько понадобится, как пирог, – отмахнулся Игнат и вновь взялся за папку. – Ну вот, а сейчас самое простое.

– Ты меня обнадежил, – фыркнула Александра. – Если не возражаешь, я сварю еще кофе. И давай поторопимся, у меня впереди очень сложный день.

… На кухне, стоя перед плитой и следя за уровнем воды в джезве, женщина старалась выбросить все мысли из головы. Так она поступала на перепутье, когда не знала, на что решиться. Правильное решение обычно появлялось из ниоткуда и выражалось не в словах и умозаключениях, а в смутной мелодии, которая как будто все приближалась и делалась яснее.

Когда Игнат только начал знакомить ее со своим наследством, у Александры было сильное искушение попросту выгнать его. То, о чем он говорил, было чистой воды авантюрой, да еще наверняка не такой уж безобидной, как он уверял. Но сейчас, во время краткой передышки, опуская молотый кофе, ложка за ложкой, в пузырящийся кипяток, Александра скорее чувствовала, чем понимала, что идея Игната ее задела. «Подделка документов карается законом, но я ведь буду копировать не документы, а рисунки гербов. То есть не буду, конечно. Даже не прикоснусь к кисти. Но если он продает клиенту подлинники документов, кто ему запретит? А если тот платит, то что тут такого? Покупает для коллекции. Просто так, для смеха. Предположим, какой-нибудь куриный король хочет повесить на стену в кабинете красивую картинку с гербом, чтобы указывать на нее гостям и небрежно говорить: «А, это герб моей бабушки, видите, у ее матери в браке не было наследников мужского пола, и бабушка унаследовала герб отца…» И как будто сразу меньше пахнет птицефабрикой. Да, это не так уж глупо… Но я в это не ввяжусь. У меня, к счастью, есть Маневич!»

Процедив кофе в керамический кувшинчик, она вернулась в комнату и вновь наполнила кружки. Игнат стоял у окна, отодвинув занавески, и смотрел на улицу. Бордовый шелк занавеси складками падал ему на плечо, придавая его породистому сухому профилю сходство с головой римского патриция.

– Я вот думаю, не бросить ли мне все это к чертям собачьим? – неожиданно произнес Игнат, не поворачивая головы. Казалось, его внимание прочно сосредоточено на том, что он видит в переулке, но когда Александра подошла к нему, то не обнаружила внизу, на мостовой и на тротуаре, ровно ничего примечательного. Рабочий день начался. Вдоль бордюров уже выстроились ряды машин, припаркованных так тесно, что между ними едва можно было протиснуться. Несколько пешеходов, которых она заметила в переулке, явно стремились как можно скорее его покинуть, торопясь по своим делам. Ей впервые пришла в голову мысль, что в этом переулке никогда ничего не происходит. «Он словно создан только для того, чтобы по нему проходили куда-то в другие места, где и начинается настоящая жизнь… А сюда никто не стремится, разве, чтобы сократить дорогу».

– Ну так брось эту затею, – она пожала плечами, подходя к столу, на котором уже были разложены новые рисунки. – Тебя не поймешь. То ты прямо полыхаешь от счастья, то вдруг такой упадок. Что ты хотел мне показать?

– Гербы незаконнорожденных, – вяло ответил Игнат, также подходя к столу. – Вот, три примера. Дети дворян и аристократов, рожденные вне брака, имели право наследовать герб отца. Но их гербы маркировались особыми знаками, чтобы отличаться от гербов законных сыновей. Никакого унизительного значения эта маркировка не имела – ее использовали в чисто практических целях, потому что…

– Потому что геральдика – точная наука, – кивнула Александра.

– Вот так называемый косой жезл, – указал Игнат. – Брусок, по диагонали пересекающий гербовой щит. Похож на перевязь. А вот еще два примера – по всей окружности герба волнистая кайма или наборная кайма из двух цветов.

– Очень симпатично, – признала Александра.

– Три мои козыря я тебе показал, теперь главный и четвертый, – подавшись вперед, Игнат оперся о столешницу расставленными пальцами обеих рук. Плечи вздернулись, голова глубоко ушла между ними, в позе появилось нечто паучье. – Специфика российской геральдики.

– А есть специфика? – удивилась Александра.

– Еще бы. В Россию геральдика пришла с многовековым опозданием. Это заимствованное явление. Геральдический язык в российской геральдике так и не был выработан полностью. Русские блазоны многословны, невнятны, зачастую неточно описывают герб. В итоге появились гербы, которые вообще невозможно точно описать не только геральдическими терминами, но и простым русским языком. Без иллюстрации такой герб даже представить себе невозможно. Ошибочные описания рождали ошибочные иллюстрации, на основе которых, в свою очередь, делались описания ошибочные уже окончательно. Понимаешь меня?

– Кажется, – медленно произнесла Александра. – Это дает известный простор тому, кто захочет воспользоваться ошибками. Так?

– В совокупности – так, – Игнат оторвался от стола и взял кружку. – И наконец, козырь последний, самый сильный. Когда человек покупает картину из-под полы, он хочет знать о ней всю правду. Он смутно чувствует, что ему подсовывают подделку. Он переживает. Ему не хочется оказаться обманутым. Так?

Александра молча кивнула.

– Когда человек покупает себе славное прошлое и родовой герб, он прекрасно знает, что это подделка с хорошими документами. Но он не хочет знать этой правды! Он еще заплатит лишнее, чтобы этой правды никто никогда не узнал. Он сам хочет, чтобы его обманули. Он сам первый обманет себя.

Выдержав паузу, словно собираясь с мыслями, Игнат поднял глаза на Александру:

– Что скажешь? Ты со мной?

– Нет, – просто ответила она.

– Почему?! – казалось, гость никак не ожидал услышать отказ. Вид у него был обескураженный. – Это верное дело, я хорошо заплачу! У меня клиент уже есть, готов выложить деньги хоть сегодня! Ему срочно нужно, он жениться собрался. Невеста из старинной семьи, понимаешь? А у него только большие деньги и предки-крестьяне. Мне бы такое горе…

Александра рассмеялась:

– Так и у меня клиент уже есть, к счастью. Да если бы и не было, я бы сто раз подумала, прежде чем на такое соглашаться. И знаешь, давай закругляться. Тебе есть куда идти? Мне пора в город, на весь день.

– Понятно, – проговорил Игнат, начиная перебирать рисунки, разложенные на столе. – Ты меня выставляешь за порог.

– Ну, выражаясь попросту… Да.

Мужчина часто заморгал, словно ему в глаза бросили горсть песка. Александра невозмутимо собирала сумку. Она не испытывала никакой неловкости от того, что указывала на дверь старому знакомому, именно потому, что слишком хорошо успела его узнать когда-то. Игнат, при всем его природном добродушии и легкости характера, обладал повадками паразита и охотно предоставлял окружающим право решать его проблемы. Проблем, как правило, было много…

– Я очень на тебя рассчитывал, – произнес Игнат. Он так и не убрал в папку ни одного листка. – Посмотри, это же пустячная работа для тебя! Сделай только вот этот герб, и я сразу заплачу, деньги есть, смотри!

Он подскочил к сумке и извлек из внутреннего кармана потрепанную черную косметичку. Оттуда появился длинный белый конверт.

– Саша, что тебе стоит? – Игнат подходил к художнице, держа конверт в вытянутой руке так, как в криминальных драмах обычно держат оружие. – Сделай один щит! Доску я тебе через пару часов привезу. Аутентичные краски у тебя должны быть, ты же реставратор.

– Я реставратор, а не поддельщик, – отрезала Александра. – И материалы для работы у меня самые обычные. У меня нет нужды в аутентичных красках.

– Но ты можешь купить! – воскликнул Игнат и положил конверт на стол. – Здесь аванс, пока две тысячи долларов. Потом столько же. Саша, я клянусь, мне достанется куда меньше, но я сейчас не за деньгами гонюсь, мне хочется сделать это дело…

– Отцепись, а? – произнесла она так выразительно, что голубые глаза Игната словно подернулись пеплом. – Я сказала – нет.

Гость коротко выругался на языке, которого Александра не знала. Но интонацию она поняла.

– Не поможет, – ответила художница. – И деньги забери. Я тебе честно скажу – появись ты парой дней раньше, я бы думала дольше. Голод не тетка, и за квартиру платить надо. Но сейчас – нет.

Она задернула молнию на сумке:

– Я ухожу. Собирай вещи и…

Александра осеклась. Игнат не сводил с нее взгляда, выражения которого она не понимала. В нем были смешаны разочарование, надежда и… «Отчаяние. Да, очень похоже на отчаяние. С чего бы? Он говорит, что дела у него идут неплохо».

– И я подумаю, кто может рисовать для тебя гербы, – она закончила фразу совсем не так, как собиралась. – В конце концов, твое предприятие, и в самом деле, больше курьезное, чем противозаконное.

– Ладно, не старайся ради меня, сам найду кого-нибудь, – вздохнул Игнат. Он вынул ободок из волос и вновь его надел, проведя борозды по черным прядям, иссеченным сединой. – Это не так уж сложно. Но я хотел, чтобы это была ты.

Он принялся собирать листы картона в папку. На мгновение задержался, разглядывая последний лист и произнес, словно про себя:

– Вот только бы этот сделала для меня… Не за деньги, так, по старой дружбе. Странный герб. Ты же любишь все странное, я помню.

– Чем же он странный? – Александра, не удержавшись, вернулась к столу. – С виду такой, как все. Красивый.

– В червлёном поле три серебряных сухих дерева, – Игнат продолжал держать лист в вытянутой руке, любуясь рисунком на расстоянии. – Это то, что мы видим. А в описании сказано иначе: «В червлёном поле железный лес».

– Так это почти одно и то же.

– Совсем нет. В описании не указано число фигур. Это возможно лишь в том случае, если в гербе расположено более двенадцати фигур, причем некоторые из них выходят за края щита. В таком случае, щит называется усеянным. Например, лазуревое поле, усеянное золотыми лилиями. Три дерева – это не лес. Да и к тому же, металл указывается неправильно. В геральдике всего два металла: золото и серебро. И пять эмалей, то есть цветов: красный – червлёнь, голубой – лазурь, черный – чернь, зеленый – зелень и пурпурный – пурпур. А также два меха – горностаевый и беличий. Это все. Никакого железа нет.

– И о чем это говорит?

– Описание делал, скорее всего, с чужих слов и по памяти, человек, не имеющий никакого представления о блазоне. Какой-то аферист.

– Вроде тебя, – фыркнула Александра. – Ну, я готова. Собирай вещи, уходим.

– Можно я хоть посплю пару часов? – умоляюще спросил Игнат.

– Я поздно вернусь. Найди лучше гостиницу, деньги у тебя есть.

– Ну можно хоть сумку до вечера оставить?

– С твоими гербами?! Нет, конечно.

– Саша, не зверей, – Игнат изумленно смотрел на нее. – Ты человека с вещами на улицу выгоняешь. Вот оно, хваленое московское гостеприимство!

– Игнат, я просто давно и хорошо тебя знаю, – спокойно ответила художница. – Потом будет очень трудно выставить тебя на улицу. Ты как-то очень легко начинаешь считать чужое – своим.

– А ты изменилась… – протянул он, начиная паковать, наконец, сумку.

Александра пожала плечами:

– Ты Дюма почитай, «Двадцать лет спустя», там тоже все мушкетеры изменились. А мы с тобой больше двадцати лет не виделись. Ладно, сумку можешь оставить до вечера. Но если меня обкрадут, я за нее отвечать не буду.

Игнат просиял и задвинул сумку под стол, словно это могло обеспечить ее лучшую сохранность.

Глава 5

На улицу они вышли уже около одиннадцати – на три часа позже, чем планировала выйти Александра. В подворотне им встретилась Юлия Петровна. Увидев Александру с кавалером, она загадочно приподняла выщипанные в ниточку брови и тонко, с пониманием, улыбнулась. Александра поздоровалась.

– Какой день чудесный, – заметила Юлия Петровна. – Я слушала сводку погоды, завтра жара начнет спадать. Ну что, Сашенька, приходил к вам загадочный незнакомец?

Вновь оглядев потрепанную фигуру Игната, квартирная хозяйка уже явственно улыбнулась. Александра чувствовала неловкость и представила гостя:

– Это Игнат, мы когда-то вместе учились в Питере. Это… Юлия.

Игнат, явно томясь, заявил, что ему очень приятно.

– Вы торопитесь, я вижу? Сашенька, на минуточку…

Она поманила Александру в сторону и громким шепотом напомнила:

– У нас был уговор – только один жилец.

– Он не живет у меня, – возразила Александра. – Он не ночевал. Только утром прилетел и сейчас идет в гостиницу…

– Я вам верю, дорогая, – тем же театральным шепотом перебила Юлия Петровна. – Но только я видела вчера в окно, как вас привез домой один мужчина… А утром вы выходите с другим. А спрашивал о вас третий. Смотрите, будьте осторожны!

Александра, не выдержав, рассмеялась.

– Если бы вы видели, Юлия Петровна, в каких условиях я жила раньше, в разрушенном доме, совсем одна… Вы бы поняли, что я очень неосторожна.

Не желая больше тратить время, она вернулась к Игнату и, не останавливаясь, отрывисто бросила:

– Идем.

Они шли к метро молча. Игнат, чувствуя раздражение спутницы, разговоров не заводил и только нерешительно поглядывал в ее сторону. Поравнявшись со своим бывшим домом, забранным в строительные леса, Александра невольно вздохнула и приостановилась. Мансарда стала непригодной для жизни, и все же там художница была сама себе хозяйка. Ей было жаль той странной, неустроенной жизни.

– Саша, извини, – воспользовался остановкой Игнат. – У тебя неприятности из-за меня.

– Да забудь. Ей просто поговорить охота. Смотри, вот дом, где я жила. А вон там – мои окна, под крышей.

Игнат, задрав голову, рассматривал окна.

– Слушай, – внезапно решила Александра. – Давай поднимемся на минутку.

– Как скажешь, – покорно ответил Игнат.

Вслед за Александрой он вошел в подъезд и стал взбираться по мраморным ступеням, которые по центру были истерты до того, что образовались выемки. Художница испытывала необъяснимое волнение и все ускоряла шаг. Она жалела о том, что отдала ключ Маневичу – это было словно предательством перед ее старым приютом.

Наконец, мраморная лестница закончилась. В мансарду вели ажурные стальные ступени. Александра точно знала их количество.

– Двадцать восемь, – произнесла она вслух.

– Чего? – выдохнул ей в спину запыхавшийся Игнат.

– Двадцать восемь ступенек. А…

Объявление с ее новым адресом, которое она приклеила к двери скотчем, исчезло. Это покоробило художницу. «А я-то хотела дописать свой телефон, чтобы старые заказчики могли меня находить…»

Она хотела постучаться, на всякий случай, но тут же обратила внимание на то, что дверь, обитая ржавыми железными листами, чуть приоткрыта. Александра открыла ее и вошла. Игнат последовал за ней.

Ее сразу окатила удушливая жара, исходившая от близкой раскаленной крыши. Она взглянула на маленькие мансардные окна – все они были наглухо заперты. Подоконники были сплошь в свечных огарках. Их просто укрепили в расплавленном стеарине. Если бы свечи догорели до конца, пожар был бы неизбежен. Но кто-то задул их, когда до старых сухих досок оставалось несколько сантиметров.

Игнат, смотревший в другую сторону, увидел гораздо больше.

– Саша, – хрипло выдохнул он. – Там кто-то есть.

Она резко обернулась, посмотрела, куда он указывает, и тоже увидела в темном углу, под скошенным скатом крыши, лежавшего человека.

– Идем отсюда, – все так же хрипло попросил Игнат.

– Погоди.

Осторожно ступая (все скрипучие половицы были ей известны), она подошла ближе. Теперь Александра могла рассмотреть незнакомца.

Он лежал на спине и в таком положении казался необыкновенно высоким. Плотного сложения, круглое лицо обрамлено модной скандинавской бородой. Бежевый летний костюм, шелковая рубашка в полоску, светлые туфли. Из-под обшлага рукава виднелись массивные золотые часы. Из нагрудного кармана пиджака выглядывал угол черного носового платка. Незнакомец лежал, чуть отвернув голову к скату крыши, и Александре пришлось сделать еще один шаг, чтобы убедиться – в правой стороне лба зияет черное отверстие. Вокруг головы незнакомца, на досках, было нечто вроде черного нимба. На него то и дело садились мухи.

– Саша, – Игнат подкрался сзади и тихо простонал: – Уходим отсюда, ты разве не видишь… Меня сейчас стошнит. Ты запаха не чувствуешь? Тут такая жара…

Не договорив, он бросился к двери и, распахнув ее настежь, выскочил на площадку. Александра слышала, как он давится там, сдерживая рвотные позывы. Она была не в силах двинуться с места. Как всегда, в шоковые моменты, ею овладевало необычайное спокойствие. Время словно замедлялось, позволяя себя рассмотреть, как поезд, медленно проходящий вдоль перрона. Сама она в такие минуты вовсе не двигалась, только смотрела.

То, что именно этот человек искал ее у Юлии Петровны, она поняла сразу, как только увидела его. То, что он мертв – тоже. Но кто он и как сюда попал?

– Са-аша… – донеслось с площадки. – Ты с ума сошла… Убираемся отсюда!

– Погоди, – собственный голос, очень ровный, она услышала словно издалека. – Я должна понять, кто он.

– Зачем?!

– Его убили в моей мансарде.

– Она больше не твоя, ты сама сказала… Уходим, умоляю, или я сейчас один убегу…

Но Игнат не убежал, а остался снаружи, время от времени испуская нечто вроде дрожащего всхлипа. С ним была истерика. Александра смотрела, отмечая взглядом все новые детали. Незнакомец лежал, вытянув руки вдоль тела. Левая рука, почти касавшаяся ее мокасин, была обращена ладонью кверху, правая же была прижата ладонью к полу. Работая с натурой, Александра привыкла делить позы на естественные и неестественные. Позиция левой руки казалась ей странной. Кроме того, в ней что-то было.

Наклонившись, стараясь не дышать, она вгляделась. Полуразжатые пальцы скрывали некий предмет.

– Да неужели ты будешь его трогать?! – не выдержав, закричал Игнат, и тут же осекся, оглянувшись на лестницу.

Александра огляделась. После ее отъезда по углам осталось немало хлама. Порывшись, она достала сломанную вилку. Осторожно подцепив зубьями предмет, она извлекла его на свет.

Это были скромные советские часы с потертым кожаным ремешком. Точно такие же когда-то подарили ее отцу, и часы до сих пор шли. Но у этих часов стрелки остановились. Ремешок был оторван с одной стороны, сломалась перекладина, которая его удерживала на корпусе.

– Что ты делаешь?! – просипел Игнат. – Это против закона! Ты еще по карманам пройдись!

Не ответив, Александра рассматривала часы. Она их узнала. Склонившись над телом, преодолевая ужас, постепенно проступающий сквозь шок, она пристально рассматривала его, не решаясь прикоснуться. Ее взгляд зацепился за уголок черного носового платка, выглядывавший из нагрудного кармана пиджака. С помощью вилки – прикоснуться к телу она не решалась, Александра извлекла на свет то, что оказалось вовсе не платком. Это была черная лакированная визитная карточка, с вытисненными на ней золотыми буквами. Точно такая же лежала у нее в бумажнике.

Александра взяла визитку, пробежала взглядом по буквам и вместе с часами опустила ее в карман. Отступила от покойника на несколько шагов. Потом еще на несколько. Ей стало трудно дышать. У двери Игнат схватил ее за рукав и вытащил на площадку.

– Уходим!

Теперь он почти бежал вниз по лестнице, а художница еле шла – у нее начали подкашиваться ноги. Ей приходилось держаться за перила. Александра перестала ощущать жару, ее бил озноб.

На улице Игнат взял ее под руку.

– Идем отсюда, спокойно, не привлекаем внимания, – почти шептал он, глядя вперед. Особняк, забранный железными лесами, давно остался позади, а он все шептал, и Александра чувствовала, как одеревенела от страха его рука.

* * *

Они сидели в уличном кафе, забившись за самый дальний столик в углу. Александра молчала. Она словно забыла о том, что куда-то спешила. Зато Игнат непрерывно шептал, водя взглядом по сторонам.

– Они нас не тронут, не имеют права. Он давно умер, я уверен, что давно. Я летел в самолете, ехал в такси. Может, я даже еще был в Вильнюсе!

– А у меня алиби нет, – наконец, подала голос Александра. – Юлия Петровна видела, как меня привез какой-то мужчина. Это был мой старый друг. Когда мы проезжали по переулку, там, в мансарде, были видны зажженные свечи. Подумать только! Может, он уже тогда был мертв!

– Я чего-нибудь выпью, – решил Игнат и подозвал официанта. – Виски и льда побольше, лед в отдельной вазочке. Саша, будешь?

Она покачала головой и, дождавшись ухода официанта, снова наклонилась к собеседнику:

– Если он уже был мертв, то кто-то еще там был, потому что иначе свечи догорели бы до конца и начался бы пожар. А тот, кто его убил, уходя, задул все свечи.

– Аккуратный, черт, – заметил Игнат. Ему принесли виски и лед, он жадно схватил стакан, наполнил его кубиками почти доверху. На жаре лед таял быстро, слышалось легкое потрескивание. – И видно, не бедный. Золотые часы, говоришь. А он не снял.

– Он там свои часы оставил, – мрачно ответила Александра. – Наверное, дрались. Знаешь… Меня все какая-то мысль мучает, но я, наверное, не скоро научусь снова думать…

– Ты никогда не прекратишь думать, и в Академии была самая умная, – присосавшись к краю стакана, Игнат взглянул на нее исподлобья, наморщив лоб. – Среди художников, конечно.

Она отмахнулась от пристававшей мухи и сразу вспомнила мух, жадно ползающих по запекшейся на полу крови. Ее вновь пробил озноб.

– Ты все время терся в дверях, ты не заметил там ключа в замке, изнутри? – спросила она.

– Никакого ключа не было.

– Почему он оставил дверь открытой, когда уходил? – Александра размышляла вслух, и эти вопросы не были обращены к собеседнику. – Не забрал свои часы, визитку? Я все это заметила на теле почти сразу. Задул свечи и ушел.

– Ты так говоришь, будто знаешь, о ком идет речь, – поежился Игнат. В его стакане остались только комочки льда.

– К сожалению, знаю.

Игнат с минуту молча смотрел на нее.

– Вот зачем ты забрала часы и визитку, – проговорил он. – Покрываешь какого-то знакомого? Или он тебе больше, чем знакомый?

– Больше, – резко бросила Александра. – Но не в том смысле, который ты имеешь в виду. А теперь давай уйдем отсюда. Ты ищи себе жилье, а мне надо кое-кого повидать. Созвонимся!

* * *

Отменив еще одну встречу, на которую она не успевала, Александра добралась, наконец, до особняка Маневича. Руки у нее были ледяные, в остальном же ее смятения ничто не выдавало. Охранник пропустил ее как свою. Поднявшись на второй этаж и посмотревшись в зеркало в приемной, она решила, что у нее самое обыкновенное выражение лица.

Присев на кожаный диванчик в углу, она принялась ждать, когда появится хоть кто-нибудь. Звонить Маневичу Александра не хотела. Ей хотелось увидеть его глаза.

В ответ на ее вопрос, у себя ли Иван Алексеевич, охранник утвердительно кивнул. Но из-за двери красного дерева не доносилось ни звука. «Звукоизоляция», – вспомнила Александра. Она сидела неподвижно, будто окоченев, и видела не безликую приемную, а свою бывшую мансарду, нарядного незнакомца и мух.

Наконец, дверь красного дерева открылась. Появилась Галина. При виде Александры она воскликнула:

– Будете богаты, мы только что о вас говорили! Хотите чаю, кофе? У нас перерыв. Ксения с утра снимает картины, а мы помогаем.

– Спасибо, я только что пила кофе, – ответила Александра, поднимаясь с диванчика. – Мне бы поговорить с Иваном Алексеевичем.

– Сейчас он освободится, и… Послушайте, все в порядке? – голубые колючие глаза так и впились в ее лицо. – Знаете, у вас неважный вид.

– Все в порядке, просто пришлось побегать по жаре, – ответила Александра.

Дверь снова открылась. В приемную вышли Ксения и ее отец. Маневич взглянул на Александру так, словно не узнавал. Ксения обрадовалась:

– А мы вас сейчас вспоминали! Я все отсняла!

– Прекрасно, – ответила Александра, с трудом сдерживая внезапно охватившую ее дрожь. – Иван Алексеевич, можно с вами поговорить?

– Прошу, – он указал на дверь кабинета, по-прежнему глядя на Александру долгим неподвижным взглядом.

Она прошла вперед и заговорила только когда коллекционер запер дверь и уселся за стол. Видимо, всякий раз запираться было его привычкой. В замке торчал ключ, на нем качался брелок в виде большой цифры «8». Александра, как загипнотизированная, несколько мгновений не сводила взгляда с брелка. Маневич заговорил первым:

– Это не восьмерка. Это знак бесконечности. Ксения подарила на годовщину свадьбы, один мне, другой – жене. Вы зашли по какому-то вопросу, Александра?

Теперь она смотрела на руки Маневича, загорелые, ухоженные. На нем был тонкий шелковый джемпер, прикрывающий запястья.

– Знаете, у моего отца точно такие же часы, как у вас, – внезапно заговорила она. – Я еще на выставке обратила внимание.

– А это и есть часы моего отца, – Маневич слегка улыбнулся. – «Полёт».

Александра, судорожно сглотнув, кивнула.

– Да, «Полёт». Позволите еще раз взглянуть?

Маневич высоко поднял брови:

– Да, пожалуйста, но только в другой раз. Я сегодня их не надел. Не смог найти, представьте.

– Может быть, вы их вчера потеряли?

Вопрос прозвучал так странно, что коллекционер посмотрел на нее пристальнее.

– Почему вы так интересуетесь этими часами? – спросил он.

– Мне кажется, я их нашла.

Александра достала из кармана часы с оторванным ремешком и положила их на стол. Маневич склонился над ними с изумленным лицом. Если он играл, то талантливо.

– Интересно, – он приподнял часы за порванный ремешок и осторожно положил обратно на столешницу. – Это они. Видите гравировку? «Дорогому мужу Алексею от Вари». Это мать подарила отцу. Где вы их могли найти?! Я вчера вечером снял их перед тем, как принять душ, положил в спальне на столик. А утром не нашел.

Он говорил так удивленно, без тени страха или гнева, словно поражался необъяснимому явлению, фокусу, разгадки которого не знал. У Александры сильно заколотилось сердце. Она молча достала из кармана визитку и протянула ее Маневичу.

– Оставьте, это вам, – ответил он, продолжая скурпулезно исследовать часы. – Тут какая-то мистика. Я думал, что смахнул их ночью, и они под кровать закатились. Ползать утром времени не было.

– Эта визитка была рядом с часами, – Александра достала из сумки бумажник. – А вот моя. Иван Алексеевич, вы можете показать мне ключ от моей мансарды?

– Не понимаю, вы что, хотите меня разыграть? – Маневич выдвинул ящик стола и пошарил в нем. – Вот, пожалуйста.

Он протянул ей массивный ключ от старого замка. Александра даже не прикоснулась к нему.

– Это не мой, – ответила она. – Я свой ключ отлично знаю. Бородка совсем другая.

Маневич еще раз порылся в ящике. Александра заметила, что он теряет самообладание.

– Что происходит, наконец? – осведомился он неожиданно визгливо.

– Я тоже пришла сюда узнать, что происходит, – ответила Александра. – Часы и визитную карточку я нашла на трупе человека, который лежит в моей мансарде. Бывшей моей мансарде, – поправилась она. – Его застрелили. Вчера вечером там кто-то был. На подоконниках осталось много свечных огарков. Дверь была не заперта.

Маневич смотрел на нее страшным, уже знакомым ей взглядом. Александра несколько раз подмечала этот взгляд.

– Описать его? – спросила она. – Высокий, крупный, хорошо одет, даже с претензией. Модная русая борода, круглое лицо…

– Я все равно не узнаю по описанию, – хрипло ответил Маневич. – Но вы должны знать – меня преследовали. Мне угрожали. С такой наглостью, ненавистью… А я даже не знал, кто это и за что меня так наказывать. Письма приходили и сюда, и на домашний адрес. Бумажные письма, по мейлу он никогда не писал. Мне пришлось арендовать абонентский ящик в местном почтовом отделении, чтобы вся эта мерзость не просочилась в дом и не попала в руки жене. Галина велела охране допрашивать каждого подозрительного курьера. Я хотел нанять частного детектива. Но этот человек знал обо мне столько… Такие вещи, о которых я сам забыл.

Помедлив, Маневич признался:

– Он мог быть опасен для меня. Я боялся его разозлить… Тем более, что это была какая-то бессмысленная травля. Он не требовал денег. Он просто меня ненавидел.

Коллекционер продолжал разглядывать часы с таким горестным изумлением, что Александре стало его жаль.

– Самое страшное, – произнес Маневич, – что он, значит, мог входить в мою квартиру. Я был дома один. Жена с детьми гостила у матери. Домработница приходит по утрам. Я решил принять душ и лечь отдохнуть. А он украл часы и визитку!

– А камеры видеонаблюдения у вас в квартире есть?

– У входа в подъезд, в подъезде. Не в спальне же!

– Но все равно, кто-то на записи должен быть!

– А как он мог подменить ключ? – воскликнула Александра. – Так, что вы не заметили?

– Ключ был у меня в кармане брюк… Я положил их на кровать, когда раздевался.

Художница глубоко вздохнула, словно пытаясь очнуться от тягостного кошмара.

– Он, в самом деле, очень многое знает о вас, – проговорила она.

– Это и страшно, – подхватил Маневич. – Я все время чувствую, что он рядом.

Последовала тяжелая пауза. Тишина в кабинете была абсолютной, давящей.

– Я немногим людям делал добро, – коллекционер смотрел на картину Писсарро, заменявшую ему окно. – Чаще наоборот. Может быть, это расплата. Ладно, довольно. Надо снимать картины.

Александра поднялась со стула:

– Вы не будете звонить в полицию?

– Меня там не было! – отрезал Маневич, также вставая. – И вас там не было, запомните! Не наше дело – звонить в полицию. Вы были там одна?

– Да! – твердо ответила Александра, кожей чувствуя, что это правильный ответ.

– Идите работать. И никому ни слова.

Маневич сгреб со стола часы, ключ и визитку, сунул их в карман. Отпер дверь. Тут же заглянула Ксения:

– Папа, мы продолжаем?

– Конечно, – сухо бросил отец и повернулся к Александре. – Я позвоню вам ближе к вечеру. Надо будет встретиться.

Он стоял спиной к двери, и дочь не видела его взгляда, загнанного и тревожного. По этому взгляду Александра сразу догадалась, где будет назначена встреча, и у нее вновь задрожали ноги.

– Пишите мне на вацап, и я сразу буду высылать вам все картины, какие вы попросите! – через плечо отца обратилась к ней Ксения. – Лучше один раз увидеть… Это дешевле, чем возить картины на показы, и безопаснее, чем приглашать кого-то сюда. Погодите, я вас провожу.

Александра простилась с секретаршей, которая уже сидела за своим ноутбуком и стремительно печатала. Галина помахала ей рукой, не отрывая взгляда от экрана.

Ксения проводила художницу до шлагбаума, перекрывавшего въезд во двор.

– Что это с отцом, не знаете? – спросила она, пытливо вглядываясь в лицо Александры.

Та пожала плечами:

– Ровно ничего. Я думаю, ему жаль расставаться с картинами.

– Да-а? – недоверчиво протянула Ксения. – А я второй день замечаю – что-то случилось. Вчера вечером мы все допоздна были у бабушки. Я, мама и сестры. А когда вернулись, отец даже не вышел нам навстречу. Лежал в постели, укрылся с головой, и делает вид, что спит. Но он не спал.

– Откуда вы знаете?

– Мама утром мне сказала. Когда отец спит, он никогда не лежит так тихо. Он ворочается, кричит, разговаривает с кем-то, называет имена… Все время говорит, как радио. А прошлой ночью он не издал ни звука. Утром встал с кругами под глазами.

Александра промолчала. Не дождавшись ответа, девушка махнула ей на прощанье и, не торопясь, пошла к подъезду. Шлагбаум поднялся. Александра вышла в переулок. На углу белыми парусами надувались тенты летнего кафе. Играла музыка, слышался смех, пахло грилем. Поднимался ветер, и жара заметно начинала спадать.

* * *

Маневич не преувеличивал, когда говорил, что его дочь хорошо фотографирует. По первой просьбе Александры она выслала ей несколько вполне профессиональных фотографий, которые можно было бы разместить в любом каталоге.

Федор Телятников потирал руки, рассматривая снимки в телефоне Александры, и бубнил себе под нос свою песенку. Он был первым, к кому она отправилась.

– Отлично, – время от времени восклицал Телятников. – Чудненько. Мне нравится. Не задаром, конечно, но на это у меня найдется покупатель. Я их даже выставлять в магазине не буду. Можешь переслать мне снимки? Клиенту покажу.

– Федя, ты условия владельца знаешь, – пожала плечами Александра. – Сперва задаток, потом пересылай что хочешь кому угодно.

– Жаль, что он согласен только на наличные, – Телятников открыл кассу и покопался в ней. – У меня такой суммы нет. Придется ехать в банк, а там обычно ждать приходится… Ты можешь вечером подъехать еще раз? Часиков в семь?

– За деньгами-то? – улыбнулась Александра. – Всегда смогу!

– Ну да, – кивнул Телятников. – Такие нынче времена, за денежкой побегать приходится. Повезло тебе с клиентом!

– Как сказать… – помрачнела художница. – Ну, увидимся! Мне еще в одно место надо.

Телятников предложил ее подвезти, и она охотно согласилась. Пока он запирал магазин, Александра ждала во дворе. Ветер становился все сильнее, небо постепенно затягивалось тучами. Томительно жаркий день собирался разразиться дождем. От порывов ветра звенели колокольчики над входом в магазин восточных специй и благовоний, который соседствовал с антикварным салоном. Палочки благовоний, поставленные на крыльце магазина в курильнице, на ветру дымили сильнее, окутывая Александру облаками сандала.

На крыльцо магазина вышла девушка в сари, откинула с груди на спину толстую русую косу, закурила. Тем временем появился Федор и запер дверь в салон. Девушка в сари кивнула ему как старому знакомому:

– Обед?

– Если бы, – ответил тот. – Дела.

Он усадил Александру в машину и, услышав от нее адрес, понимающе улыбнулся:

– К Макарову, да?

– К нему, – подтвердила Александра.

– А ему что предлагаешь, если не секрет?

– Во-первых, Федя, секрет, – покачала головой Александра. – Во-вторых, для твоего салона это слишком…

– Ты меня недооцениваешь! – без всякой обиды заметил старый приятель.

Высадив Александру в указанном месте, Телятников напомнил:

– Смотри же, в семь! Если что-то в банке не сложится, очередь большая или деньги придется заказать, я тебе сразу позвоню. Только никому мои картины не предлагай! Я их все равно заберу.

– Федя… – укоризненно протянула художница.

– Да знаю, что ты не подведешь, но такой товар на земле не валяется. Переживаю! Макаровым привет. Как Сергей Леонтьевич?

– Болеет, как всегда.

– Он всех нас переживет, вот увидишь! – заявил Федор, и стекло в окне машины поползло вверх.

* * *

Дверь открыла домработница Макаровых Ирина. Александра была с ней знакома не первый год.

– Сергей Леонтьич, к вам! – возвысила голос Ирина, впуская Александру и запирая за ней дверь. И тут же зловеще осведомилась: – Слышали? Соседнюю квартиру обокрали!

– Уже слышала, – Александра взглянула на огромный чемодан, стоявший на пороге спальни Натэллы. – А что, Натэлла уже собирается?

– Ночью самолет, у нее тетка серьезно больна, придется лететь раньше, – негромко информировала ее Ирина. – Я не знаю… Сергей Леонтьевич тоже нехорош был этой ночью. Я бы своего мужа в таком состоянии не оставила.

Ирина была большой поклонницей хозяина, которого считала умнейшим и добрейшим человеком. И весьма критически относилась к хозяйке, считая, что та планомерно сводит мужа в могилу, обкуривая его табачным дымом, нарушая режим питания и приема лекарств. С последним Александра не могла поспорить, но, в отличие от Ирины, она не видела в такой беспечности никаких корыстных мотивов. Натэлла была состоятельна, независима в финансовом плане, и, наконец, искренне любила мужа.

В этот момент из спальни выглянула сама хозяйка.

– Сашенька! – обрадовалась она. – Как славно, что ты пришла! Сережа с утра только о тебе и твердит, ждет. Иди к нему, я тут закопалась… Ира, принеси к Сергею вина и кофе.

– Сейчас, – кратко ответила та и скрылась в кухне.

Коллекционер по-прежнему лежал в постели, плотные коричневые шторы были задернуты, на столе горела лампа – казалось, прошла всего минута с тех пор, как Александра попрощалась с ним в этой спальне, и ничто не успело измениться.

Изменился сам обитатель комнаты. Тяжелые серые веки набухли так, что он едва смог приоткрыть глаза, чтобы поприветствовать гостью.

– Сашенька, – просипел он и умолк, не в силах больше ничего произнести.

Александра обеспокоенно склонилась над постелью:

– Сергей Леонтьевич, может быть, лучше в больницу на этот раз?

– Нет, – ответил он, закрыл глаза и снова умолк. Был слышен только сиплый писк в его гортани.

Помедлив, Александра достала телефон. Она даже не пыталась понять, как человек в подобном состоянии может приобретать картины. Она просто знала, что такое происходит. Один ее клиент продолжал активно покупать после того, как врачи оставили ему несколько недель сроку. И каждый раз ее посещала мысль, что она зарабатывает на чужом безумии.

– Вот, есть снимки, – она присела на стул у изголовья и поднесла телефон к лицу больного.

Он снова открыл глаза, на этот раз шире. Александра медленно пролистала перед ним фотографии выбранных картин.

– Это Маневич, – внезапно заявил Сергей Леонтьевич.

Потрясенная, Александра опустила телефон.

– Как вы узнали?!

– Этого Репина он выменял у Дудникова, у покойного. Я у Ильи Дмитриевича этот этюд и видел. И обманул его еще, а обратного хода не дал.

Сергей Леонтьевич был так взбудоражен, что ему даже дышать стало легче. Он приподнялся на подушках.

– Так ты с ним связалась, Саша? Тогда тебя не с чем поздравлять. Этот родную мать задушит за копейку. Он тебе хоть какой-то аванс выплатил?

– Да… – Александра совсем растерялась.

– Ну, вот считай, что больше ты от него ничего не получишь. И держалась бы ты подальше от этой светлой личности! Хотя, не мое дело давать советы взрослому человеку, но я к тебе как к родной всегда относился.

Александра молчала. Она знала, что коллекционеры обычно ненавидят друг друга и обвиняют коллег по цеху в жульничестве, не обладая никакими фактами. Но Макаров, заточенный в своей квартире уже многие годы, ни с кем не общался, и его профессиональная зависть ничем извне не подпитывалась. Он ни о ком не говорил плохо, уже потому, что просто ни о ком не говорил. Внешний мир для него давно исчез. Это было настоящее затворничество в самом центре Москвы.

Появилась Ирина, катившая сервировочный столик. Две чашки, кофейник, молоко и печенье. Вина, как велела Натэлла, домработница и не думала подавать. Впрочем, хозяину было не до вина.

– Позови Наташу, – велел он.

Спустя минуту явилась Натэлла, в одном из своих ярких шелковых балахонов. Она обеспокоенно подошла к постели:

– Что такое, сердечко мое?

– Представь, чье добро продает Саша! – покрасневшие от бессонных ночей, давно потерявшие цвет глаза мужа светились от возбуждения. – Это Маневича картины!

– Ивана Алексеевича? – уточнила Натэлла. – А я не удивляюсь. Он же не дурак, делиться с женой своей картинной галереей. Сейчас все в деньги обратит, а деньги потеряет.

Последнее слово она произнесла с недоброй иронией. Александра горела, как в лихорадке. Был нарушен главный ее принцип – полной конфиденциальности. Такого оборота она не ожидала. Но то, что сказала Натэлла, заставило художницу забыть о своем провале.

– Почему Маневич должен делиться с женой? – спросила она. – Разве он разводится?

– Они накануне развода, – бросила Натэлла. – Маша уже больше года настаивает, а он все хвостом вертит.

И, обернувшись к Александре, кратко пояснила:

– Мы подруги.

– А говорят, у него такой идеальный брак… – изумленно протянула Александра.

– Если я слышу про идеальный брак, я сразу понимаю, что там где-то что-то сдохло, – отрезала Натэлла. – Нет идеальных браков и нет идеальных людей. И не должно их быть. У него любовница, он за ней бегает, как собачонка. А она сама, между прочим, замужем. И разводиться не собирается. Так что тут даже не любовный треугольник, а целый квадрат.

– Ну все, пошла писать губерния… – сипло выдохнул Сергей Леонтьевич. – Откуда все это известно, позволь узнать? Что у любовницы муж, что она разводиться не планирует? Что, твоя Маша с ней встречалась?

– Если так можно назвать эпизод в собственной спальне, – Натэлла ядовито дернула уголком рта. – Маша приехала домой раньше, чем думала, а эти Ромео и Джульетта воркуют в супружеской постели. На простынях, которые она покупала. И представь, у этой твари хватило наглости спокойно одеться при Маше и сказать, чтобы та не волновалась. Она, мол, замужем и разводиться не собирается.

– Саша, ну ты видишь, я тебе не зря сказал, держись от него подальше! – просипел Макаров. – Если он втайне от жены все распродаст, она вполне может на него в суд подать. Тогда и тебе отвечать придется.

У Александры все плыло перед глазами. Она снова видела свою мансарду, лежащего на полу мужчину в светлом костюме, и черный круг запекшейся крови вокруг его головы. Внезапно она схватилась за горло, ее мучили рвотные позывы.

– Ты что?! – испугалась Натэлла, обнимая ее за плечи. – Напугала я тебя? О боже, я не хотела! Да не бойся, никто на тебя в суд не подаст. Ну, разве что свидетелем вызовут.

– И аванс этому типу не возвращай, – внушительно просипел Макаров.

Александра с благодарностью выпила стакан воды, за которым сбегала Натэлла. Дышать стало легче, на лбу выступила испарина. Больше всего ей хотелось лечь в постель, накрыться простыней с головой и уснуть на сутки. Но впереди была встреча с Телятниковым. И с самим Маневичем. Где-то по городу бродил неприкаянный Игнат. А в ее комнате, под рабочим столом, стояла сумка, битком набитая краденым рыцарским прошлым…

– Да, мне снова повезло, – сказала она, пытаясь улыбнуться. – Как я понимаю, вам эти картины предлагать бессмысленно?

– Это ведь совместно нажитое имущество, – снова вмешалась Натэлла. – Брачного контракта у них нет. Если он продает без ведома Маши, то это незаконно.

– Я думаю, жена все знает… – задумчиво произнесла Александра. – Эти снимки в галерее делала старшая дочь Маневича, Ксения.

Натэлла покачала головой с таким видом, словно увещевала наивного ребенка:

– Ксения – самое печальное во всей этой истории. Дело в том, что она приняла сторону отца. Вряд ли она будет что-то говорить матери. Она с ней вообще почти не разговаривает.

И, взглянув на часы, ахнула:

– Ребята, я из-за вас опоздаю! Еще вещи не собраны. Так, я сейчас быстро звоню Маше и спрашиваю, знает ли она, что творит муж.

Она вышла из комнаты, и шелковый балахон бился за ее спиной, как яркие крылья бабочки. Макаров снова закрыл глаза. Александра опустила телефон в сумку.

– Не отвечает! – прокричала из соседней комнаты Натэлла. – Я потом еще ей позвоню и свяжусь с тобой, Саша.

Александра поднялась со стула.

– Сергей Леонтьевич, простите меня, вышло очень глупо.

– Да не за что совершенно, – ответил он, не открывая глаз. – Ты же ничего не знала. Не забывай нас, приходи просто так, не обязательно по делу.

Натэлла сердечно ее расцеловала на прощанье и тоже просила не забывать их дом.

– Сергей провел очень плохую ночь, – негромко призналась она уже у входной двери. – Мне бы совсем не надо уезжать, но тетя при смерти. Желает меня видеть. Хоть разорвись. Так что не бросай его, заглядывай.

Александра пообещала заходить.

* * *

Выйдя в переулок, она не сразу отправилась к метро, хотя уже пора было ехать в салон к Телятникову. Рядом с домом Макаровых был крошечный садик с двумя скамейками. Одна была свободна, и Александра уселась на нее, пытаясь привести мысли в порядок. Прежде всего следовало решить, предлагать ли другим клиентам картины из собрания Маневича.

«Если Натэлла говорит правду, а в этом нельзя сомневаться, то история неприятная. Моя роль в ней – тоже. Но может быть, он собирается разделить деньги с женой?» Она решила подождать звонка Натэллы. Балакян, к счастью, не звонил. Скорее всего, он был поглощен упоительной процедурой лечения. «Зато Федя уже снял деньги, наверняка!»

Она набрала номер Телятникова. Тот не отвечал. Взглянув на часы, Александра предположила, что ее старый приятель еще за рулем. К вечеру весь центр превратился в пробку: люди возвращались из отпусков, с дач, близился учебный год.

В метро тоже начался час пик. Когда Александра вышла на «Тургеневской» и устало побрела в сторону салона, она двигалась уже по инерции, оглушенная этим днем.

Машина Телятникова стояла во дворе, но в окнах магазина было темно. Александра потянула на себя дверь, вошла.

– Федя! – крикнула она. – Это я!

Ей никто не ответил. Она прошла к кассе и нажала на клавишу настольной лампы, при свете которой Федор непрерывно читал.

И сразу увидела хозяина салона, но не на барном стуле – стул был опрокинут. Федор лежал на полу за прилавком, спиной к ней, свернувшись улиткой, словно собирался уснуть. Круглая спина, обтянутая клетчатой рубашкой, выглядела беззащитной, как у ребенка.

Александра отшатнулась. Под ногой хрустнуло. Она взглянула и увидела растоптанные золотые очки Телятникова. Рядом блеснуло еще что-то, похожее на очки, золотое.

Она склонилась. Золотой брелок в виде восьмерки. Знак бесконечности. И на нем ключ, который она знала очень хорошо. Ключ от старой мастерской.

… Приближаясь издалека, в ее голове зазвучала знакомая песенка.

Я практикую с трех до четырех,

И возвращаюсь на свой шесток…

Потом милосердно исчезли звуки, погас свет.

Глава 6

… На медную подставку курильницы то и дело опадал легкий серый пепел. Дымилось сразу несколько палочек. Александра различала ладан, сандал и гвоздику. Остальных запахов она не знала да к тому же ее обоняние уже было оглушено какофонией ароматов, пропитавших крошечный магазин.

Едва придя в себя, убедившись, что Федор Телятников лежит за прилавком в той же позе, Александра выбралась во двор и стала звонить в полицию. Затем обратилась за помощью в соседний магазин восточных специй и благовоний. Светловолосая девушка в сари, видя, что Александра едва держится на ногах, пригласила ее дожидаться полиции у себя в магазине.

Полиция явилась через несколько минут. Потом приехали еще две машины. Александра то впадала в оцепенение, схожее с глубоким равнодушием, то начинала крупно дрожать всем телом, так что мужчина в форме, представившийся сотрудником следственно-оперативной группы, останавливался и давал ей время успокоиться, прежде чем снова задавал вопросы.

– Значит, это ваш знакомый, и он вас ждал?

– Да, мы давно знакомы. Я посредник, предложила ему несколько картин, и он поехал в банк за деньгами. Нужно было внести аванс. У него не было в кассе такой суммы. Мы договорились встретиться в семь часов.

Александра отвечала, запинаясь, глядя в одну точку на витрине магазина благовоний. Над дверью звякнул колокольчик, заглянул другой полицейский:

– Тут такие ароматы, что собака работать не может. Повезло. В кавычках.

– Какую сумму он должен был привезти? – продолжал расспрашивать оперативник.

– Триста тысяч рублей, – ответила Александра.

Мужчина посмотрел на нее внимательнее прежнего.

– Это нормально, рассчитываться наличными? – осведомился он. – Налоговая инспекция этот процесс как-то контролирует?

– Я только посредник, – повторила Александра.

– Ну, хорошо, – после паузы продолжил тот. – Он снял эти деньги в банке? И в каком банке у него был счет? Вы не в курсе?

– А при нем денег нет?

Мужчина словно не услышал вопроса. Он продолжал изучать Александру, а она смотрела на свое отражение в стекле витрины. Художница видела собственное бледное лицо с черными провалами глаз, затылок и спину сидевшего напротив человека… На улице уже стемнело. Ей подумалось, что Игнат давно ее дожидается и, наверное, звонит, не переставая. Телефон она отключила сразу, как вызвала полицию. Но тогда она думала не об Игнате, а о Маневиче. Ключ с брелком в виде золотого знака бесконечности лежал у нее в кармане сумки. Она подобрала его, как только пришла в себя, повинуясь первому побуждению. И только сейчас с ужасом начинала осознавать, что подставила себя саму. Теперь у нее был ключ от мансарды, где совершилось убийство! И вернуть его в салон Телятникова было уже невозможно. Там работала оперативная группа, присутствовали понятые.

– Вы сказали, что давно знали Телятникова, – продолжал оперативник. – Он не говорил, что у него были враги, проблемы?

– Нет, никогда.

– Его не пытались ограбить?

– Я ничего такого не слышала…

– А кто еще знал, что он привезет такую сумму наличными? В магазине, кроме вас, кто-нибудь был?

Александра оторвалась от созерцания своего отражения и посмотрела в глаза оперативнику. Глаза были обычные, серые, внимательные. «Совсем молодой, с виду тридцати не дашь…»

– Никого, – покачала головой она. – И не думаю, что он кому-то сказал. Но в банке знали, конечно.

– Ну, скоро выясним, какой у него был банк, – обращаясь к себе самому, бросил мужчина. Он поморщился, глядя на курильницу, где испускала дым последняя палочка. – Вы сами ничего не хотите рассказать? Ничего странного не замечали?

– Нет… Я не так часто у него бываю.

– А когда были последний раз?

– Сегодня днем. Тогда мы и договорились, что к семи он привезет аванс и я подъеду.

– И вы настаиваете на том, что ваш разговор никто не слышал? Ни покупатели, ни сотрудники?

– Он сам владелец и единственный сотрудник. И покупателей не было, повторяю.

Александра провела рукой по виску. Голова нещадно болела. Хозяйка магазина принесла ей графин воды и стакан, прежде чем уйти в салон в качестве понятой. Но теперь графин пуст. Александра с тоской посмотрела на большого золотого Будду, сидевшего на пузатом старинном комоде рядом с резными шкатулками из дерева и кости. Будда загадочно улыбался, чуть приподняв тяжелые веки, из-под которых виднелись зрачки.

Снова звякнул колокольчик, открылась дверь. На этот раз заглянул другой полицейский.

– Отработали, собираемся.

– Да и у меня все, – оперативник встал, Александра поднялась со стула вслед за ним. От долгого сидения ныла спина, в висок словно вонзилась раскаленная иголка. Она поставила на прилавок сумку, принялась рыться в поисках обезболивающих таблеток, но ничего не нашла. Открыла молнию на кармане, куда положила ключ, пальцы коснулись гладкой золотой восьмерки. Какой-то миг она пыталась заставить себя вытащить ключ и рассказать все как было, все, что с ним связано. Но она промолчала и закрыла сумку.

Оперативник стоял в шаге от нее и внимательно наблюдал за тем, как она что-то ищет.

– Ну, значит, вы поняли – вас вызовут для беседы со следователем, которому будет передано уголовное дело, – буднично произнес он. – Вы сказали, что адрес регистрации не совпадает с адресом проживания, все верно?

– Все верно. Я зарегистрирована у родителей. А живу отдельно, снимаю квартиру.

– Ну, вам в любом случае позвонят. Всего доброго.

– И вам, – тихо ответила она, но увидела только спину в голубом мундире. Звякнул колокольчик, за ним закрылась дверь.

И тут же снова отворилась. Вошла хозяйка магазина. Вид у нее был измученный. Ни слова не говоря, она подошла к прилавку, заглянула в графин и облизала губы.

– Хотите чаю? – спросила она у Александры. – У меня хороший чай. Я сейчас заварю. Бедный Федя… Вот несчастье… Такой был хороший сосед!

Не переставая говорить, она удалилась в подсобное помещение, оттуда послышался звон посуды. Потом девушка появилась снова и уставилась на Александру с таким видом, словно впервые обнаружила ее в магазине.

– Мы же не познакомились, – вспомнила она. – Людмила. Лучше Люда.

– Александра… Саша.

Людмила присела на тот самый стул, на котором сидел следователь. На щеках девушки горели розовые пятна, веки припухли. Было заметно, что она много плакала.

– Сейчас вода вскипит… Вы с тростниковым сахаром пьете? Есть еще пастила.

– Не утруждайте себя! – попросила Александра. – Вот если бы таблетку, что-нибудь от головы…

– Я тоже приму, пожалуй…

Она вскочила, вновь исчезла в подсобке, вернулась с полным графином воды и стаканом для себя. Вынула из ящика комода, на котором улыбался Будда, тубу с таблетками, растворила в воде, подала один стакан Александре. Та с благодарностью выпила.

– Извините, но я ни о чем не могу больше думать… – сказала художница, немного отдышавшись. Огненная игла, вонзившаяся в висок, еще ныла, но уже начинала остывать. – Я не решилась спросить у полицейского… Как это вышло?

– Точно не знаю, мне не говорили. Но они там искали пистолет.

– Федора застрелили?! – Александра приподнялась на сиденье. – Но я не видела крови!

– А я вообще ничего не видела, – поежилась Людмила. – Еще они искали какие-то деньги.

– Он должен был привезти мне деньги.

– Так это ограбление, наверное… – вздохнула девушка. – Много денег?

– Триста тысяч.

– Ничего себе. Убивают и за меньшее…

Людмила снова скрылась в подсобке и вскоре вернулась с подносом, расположила его на китайском чайном столе, покрытом черным лаком. Приподняла крышку чайника из красной глины, заглянула внутрь и принялась разливать чай в крошечные пиалки.

– А я люблю фруктовую пастилу, – без всякой связи с предыдущим разговором призналась она. – Берите, попробуйте.

Александра внезапно почувствовала голод. Чай оживил и пробудил все мысли, вернул ей чувство места и времени. Она обеспокоенно взглянула на часы.

– Начало двенадцатого!

Александра вскочила было, но снова села. Внезапно художница поняла, что попросту боится возвращаться в свою квартиру. И не потому, что пришлось бы пройти мимо особняка, окруженного лесами и забранного сеткой. Можно было найти и другой путь в этих переулках, спутанных, как клубок, с которым играл котенок. «Маневич не дозвонился, если звонил, и мог уже приехать ко мне. Что происходит вокруг него? Этот брелок я видела утром. На нем два ключа, один от галереи, второй от сейфа. Но он сказал, что есть еще один. Ксения подарила на годовщину свадьбы ему и его жене одинаковые брелки. Значит, у меня… Второй? Или Маневича снова обокрали?»

– Вы о чем-то плохом думаете, – голос девушки заставил ее прийти в себя. – Я чувствую.

– Да уж, сегодня у меня ни одной радостной мысли не было, – призналась художница.

– Этот день уже прошел, – Людмила снова наполнила крошечные пиалки. – Скоро начнется другой.

– Вот это меня и пугает, – вздохнула Александра.

Выпив чай, она поблагодарила и встала:

– Я пойду. Хочу пройтись перед сном, хотя какой тут сон…

Людмила тоже поднялась. В ее ясном взгляде появилось беспокойство, словно она не могла на что-то решиться.

– Знаете, я сейчас подумала, что зря кое-чего не сказала полицейскому… Он ведь и со мной говорил, спрашивал, что я слышала за стеной, что видела. А я ничего не слышала, тут же стены – пятьдесят сантиметров. Я товар убирала. Как машина Федора приехала около семи – слышала, но не обернулась к витрине, зачем это мне?.. Я его машину по звуку узнаю, там дверца хлопает смешно – будто крякает. Так что я даже не видела, один он приехал или с ним был кто-то. Это все я рассказала. Но вот… Когда вы приходили сюда днем, за вами кто-то шел. И я ничего об этом не рассказала. Может, надо было…

Александра смотрела на нее, не понимая.

– Кто шел? – спросила она и не узнала своего голоса, таким сорванным, жалким он был. – Вы рассмотрели?

– Мужчина или парень, – немедленно ответила Людмила. – Подворотня прямо напротив моей витрины. Я видела, как вы вошли во двор днем. Как раз возилась в витрине, переделывала выставку. Я думала, это ко мне покупательница, но вы пошли к Федору. А в подворотне кто-то остановился, не вошел во двор. Потом отошел к стене. Я решила, что прохожий ошибся или пьяному захотелось по малой нужде. Сплошь и рядом такое случается. Неприятно ужасно. Потом я вышла покурить, а вы с Федором собрались уезжать. Мы с ним еще перекинулись парой слов, помните? А когда машина уехала, я увидела: кто-то отошел от стены, остановился посередине подворотни. Постоял и ушел.

– Вы думаете, он шел за мной?

– Я не знаю… Но мне стало не по себе. Мало ли сброда всякого шатается в центре. Может, он хотел вас ограбить, а вы взяли и уехали на машине. Я даже подумала, не запереть ли мне дверь. Все равно сейчас торговли почти нет.

– Но какой он хотя бы? – настаивала Александра. – Высокий, маленький? Худой, полный? По силуэту кое-что можно понять.

– Среднего роста… Обычный…

– Да уж, приметы те еще… – пробормотала Александра, доставая и включая телефон. – Знаете, а вызову-ка я такси.

И Людмила горячо одобрила это решение.

* * *

Александра попросила таксиста провезти ее по переулку, где прежде жила – он хотел было ехать другой дорогой, которую ему проложил навигатор.

– Там круглосуточный магазин, – пояснила художница, хотя таксист не требовал никаких объяснений. Пожилой, молчаливый, нахохленный, он только пожал плечами.

Еще издали она стала выглядывать свой бывший дом. Ей представлялось, что возле него стоят полицейские машины. В ее мансарде мелькает свет фонариков. Там – какой-нибудь молодой оперативник в синей форме, понятые, кинолог с собакой.

Но ничего подобного она не увидела. Дом в лесах был темен и тих.

– Остановите вон там, у магазина, – попросила Александра.

Она часто бывала здесь до переезда и ни разу – после. Рядом казались магазины и лучше, и дешевле. Знакомая продавщица, увидев ее, заулыбалась.

– Какие люди! – протянула она. – Что-то вас не видно, с переезда. Ведь недалеко уехали! Забыли нас.

– Нет-нет, – Александра старалась сохранять спокойный шутливый тон. – Никогда не забывала и не забуду. Разве можно забыть, как Стас у вас в подсобке от Марьи Семеновны прятался с бутылкой?!

Продавщица густо захохотала. Александра поддержала ее искусственным смешком. «Ничего сегодня не было, – поняла она. – А то бы все уже знали. Ей бы сменщица дневная сказала».

– Ой, а я как тогда испугалась! – продавщица самодовольно огладила тугие бока, поправила крылышки синего синтетического передника. – Ворвался сюда, как бешеный, очередь разогнал, мне в аптеку, кричит, в аптеку! Дай, говорит, водки, и деньги бросает. А из вашего подъезда Марья Семеновна бежит и прямо сюда. Все, думаю. Сейчас она его бить будет, а может, и меня – зачем я ему продаю? А он шмыг ко мне под прилавок и на склад. И сидел там, пока всю бутылку не выпил. Закусывал капустой из бочки. Так чего тебе, Саша?

– Вот эти огурцы и консервы, молоко… Хлеб, томатный сок. Все, спасибо, меня такси ждет!

– Минута ожидания – десять рублей, – меланхолично напомнил нахохленный таксист.

В другое время Александра попросила бы высадить ее в переулке, но сейчас ей очень не хотелось идти подворотней. Такси въехало во двор, заставленный машинами. Расплатившись, она остановилась у двери на черную лестницу. Прислушавшись, потянула дверь на себя и вошла.

Лестница освещалась слабенькой лампочкой, горевшей на площадке второго этажа, над дверью Александры. Здесь было тихо, слабо пахло сыростью, гниющим деревом, мышами – всем, чем пахнут старые деревенские дома. Этот запах всегда странным образом успокаивал Александру, напоминая ей поездки на дачу в детстве, бабушкину деревню. Но сейчас этот запах ее тревожил, в него вторглось что-то новое.

Несколько лет назад Александра бросила курить, и с тех пор ее обоняние очень обострилось. И вот теперь она отчетливо различала в привычном букете ароматов незнакомый парфюм. Цитрусовый, резкий.

– Игнат? – окликнула она площадку второго этажа, не выпуская дверной ручки, готовясь бежать.

Наверху послышался шорох, и затем напряженный женский голос:

– Извините, вы Александра Корзухина? Я вас уже давно жду.

– Это вы меня извините, – Александра не тронулась с места. – Но скоро полночь, я очень устала. Если вы по делу, то давайте встретимся завтра, прямо с утра.

– У меня муж пропал, – сказала женщина наверху. – Его нет уже сутки. И телефон отключен.

– Я не знаю, о ком вы говорите, – ответила Александра, внутренне холодея. – Вы там одна?

– Да, я одна. Пожалуйста, просто посмотрите на его фотографию и скажите, приходил он к вам или нет.

Александра отпустила дверную ручку и, подойдя к лестнице, взялась за перила. Отсюда невозможно было увидеть площадку второго этажа, но художница уже не сомневалась – женщина, пахнущая цитрусовыми духами, там одна. Поднявшись на один пролет, она могла убедиться в этом. Возле ее двери стояла высокая светловолосая женщина. В руке она держала телефон.

Александра приостановилась, разглядывая гостью. Та тоже смотрела на нее, но в слабом свете лампочки трудно было различить выражение глаз. Узкое загорелое лицо было неподвижно, как маска.

– А почему вы ищете своего супруга здесь? – осторожно спросила Александра. – Как его зовут?

– Илья… Ветошников Илья Владимирович, – светловолосая женщина ткнула пальцем в экран. – Вот его фотографии. Посмотрите, пожалуйста! Он должен был к вам заходить. Он вас искал.

И со странной сиповатой нотой в голосе закончила:

– Он вас нашел, я знаю.

Поднимаясь по ступенькам, Александра уже знала, чье лицо она сейчас увидит на экране смартфона. И не ошиблась. Гостья пролистала перед ней несколько снимков, и на всех был он – незнакомец из мансарды.

– Вчера вечером муж позвонил мне в последний раз, – продолжала женщина. – Сказал, что едет к вам. И больше не звонил. И телефон выключен.

– Здесь его не было, – твердо ответила Александра. – Я с ним никогда не говорила. Извините, у меня был очень тяжелый день.

Светловолосая женщина продолжала протягивать ей телефон, словно надеясь на какой-то другой ответ. Теперь Александра видела ее глаза – серые, покрасневшие от слез. В них плескались мольба и страх.

Александра ощущала себя загнанной в угол. Не совершив преступления, она все же становилась преступницей, скрывая правду, утаивая улики. «Надо было сразу, сразу звонить в полицию, когда мы с Игнатом нашли этого несчастного в мансарде!»

– Уже первый час ночи, – сказала она, взглянув на часы.

Женщина еще несколько мгновений стояла неподвижно, протягивая телефон. Потом опустила руку. Александра раскрыла сумку, достала из кармашка ключи. Рядом блеснула золотая восьмерка. «Завтра же пойду в полицию и скажу, что только что обнаружила тело! Но где Игнат?!»

– Послушайте, – обратилась она к женщине, немой и неподвижной, как статуя. – Зачем ваш муж меня искал?

– Он хотел вас отговорить… От участия в одном деле, – с запинкой выговорила гостья.

Александра отперла дверь и распахнула ее:

– Зайдите. Не на лестнице же объясняться.

* * *

Валерия – так представилась светловолосая женщина – отказалась от чая и кофе, попросила только стакан воды. Александра, несмотря на все переживания, была очень голодна. Она сделала бутерброд, налила сок, поставила чайник и присела к столу.

– Вы давно сюда пришли? – спросила художница.

– Часов в девять.

– Скажите, за это время никто не приходил? Не искал меня?

Валерия отрицательно покачала головой. Светлые волосы волной перелились с одного плеча на другое. Александра оценивала ее взглядом художника, как оценивала вообще всех людей, которых встречала впервые.

Это лицо нельзя было назвать классически красивым, но оно сразу останавливало внимание. Высокий выпуклый лоб, узкая переносица, тонкие трепещущие ноздри, чуть вдавленные. Серые, очень светлые глаза посажены к переносице чуть ближе, чем того требует классическая гармония. Четко очерченные губы – ни помады, ни следов работы пластического хирурга. Александра назвала бы такой рот волевым, но сейчас он беспомощно кривился.

– Что это за история? – спросила Александра. – От чего ваш муж хотел меня предостеречь? И почему он за меня беспокоился? Мы с ним не были знакомы.

Она поймала себя на том, что говорит о Ветошникове в прошедшем времени, и осеклась. Но гостья, казалось, ничего не заметила.

– Он беспокоился не за вас, он вас не знал, – Валерия прикрыла глаза рукой, длинные тонкие пальцы заметно подрагивали. – Он хотел обезопасить меня. Меня хотят втянуть в очень опасную историю… И уже втянули.

– А я каким образом во все это замешана?! – воскликнула Александра. Она отложила едва надкушенный бутерброд. У хлеба и сыра был одинаковый вкус размоченного картона. Есть уже не хотелось.

– Я узнала, что один человек… – Валерия убрала руку от лица и прямо посмотрела в глаза Александре. – Вы действительно не видели здесь моего мужа?

– Нет, но я знаю, что человек, похожий по описанию, искал меня у моей квартирной хозяйки, – Александра отвечала, выбирая каждое слово. – Здесь, за стеной. Он пришел по адресу, где значилось – квартира номер три. Мы с вами тоже находимся в квартире номер три, но в другой половине. Она разделена на две части, и у меня отдельный вход. Сюда ваш муж не приходил или приходил, но не застал меня.

– Да, он так и сказал, что вы переехали… – пробормотала Валерия. – И сказал, что нашел ваш новый адрес. Он надеялся, что сможет вас отговорить…

– Послушайте, вы должны рассказать мне все, – Александра смотрела на сидевшую напротив женщину со смешанным чувством страха и жалости.

– Да, должна, – Валерия снова прикрыла глаза рукой. – Пока никто не пострадал.

Александра внутренне содрогнулась.

– Вы должны знать все, иначе вы просто от меня отмахнетесь и будете правы. Есть один человек… Он богат, у него большая ценная коллекция картин, – начала Валерия. – Бизнес. Семья. Жена, трое детей. В общем, он очень благополучен во всех отношениях. А я – фотограф. Муж – мой ассистент, он делает грим, занимается прическами, костюмами. В начале нулевых я работала для глянцевых журналов, для рекламы, снимала звезд… Но глянец умер, вы знаете.

– Вряд ли я в курсе того, что стало с глянцевыми журналами, – Александра подалась вперед, облокотившись о столешницу. – Никогда их не покупала.

– Глянец умер, и в кризис я бралась за все подряд, – продолжала гостья. – Есть жанры, которые популярны всегда. Художественное детское фото. Семейные портреты. Люди всегда готовы за это платить. Однажды меня рекомендовали одной семье… Семье этого коллекционера. Отличный заказ, несколько съемочных дней. Фотосессии всех детей и семейный общий портрет. Сперва к нам в студию приезжала его жена, привозила детей. Мы их снимали по отдельности и всех вместе. Три сестры, как у Чехова… Получились очень красивые фотографии. Старшая девочка заинтересовалась рабочим процессом, захотела учиться снимать. Для меня это было большой удачей, ведь за нее должны были хорошо платить.

Валерия положила руки на стол перед собой и сжала пальцы в замок так, что костяшки побелели.

– На третий день съемок в студию приехал их отец, – последние слова она произнесла с ядовитой иронией. – Я, признаться, ничего хорошего не ждала. Сколько раз сталкивалась с тем, что жена – красавица, дети – ангелочки, а муж – уродливая жаба. А тут появился эффектный, ухоженный мужчина. Правильная речь, манеры, образование. В общем, передо мной была идеальная семья.

Александра вспомнила, что именно так характеризовала семью Маневича ее подруга, Марина Алешина.

– Снимок вышел отличный, хоть в «Форбс» размещай. Никакой этой пошлости, никаких смокингов и белых галстуков, вечерних платьев, бриллиантов, диадем… Вы не представляете, наверное, как иной раз выглядят эти фотографии! Принц Монако с супругой смотрятся куда скромнее. Даже на младенцев бриллиантовые короны надевают. Наше дело снимать, конечно… Но иногда с души воротит. А тут – другая история. Все одеты вполне по-человечески, даже немного небрежно… И, как я убедилась во время съемок, стиль в этой семье задавал именно муж. Редкий случай. Жена…

Валерия сделала паузу и опустила веки, словно пытаясь отгородиться от какого-то воспоминания.

– Жена показалась мне довольно инертной. Видно было, что она вся ушла в детей, особенно в младших. Красивая, но… Равнодушная ко всему, кроме детей. Старшая девочка явно пошла не в нее, в отца. Цепкая, сильная, умная.

Запнувшись, словно споткнувшись о невидимый порог, Валерия снова остановилась. Затем с вымученной улыбкой спросила:

– Не удивляетесь, что я столько успела узнать об этой семье за время съемок?

– Не удивляюсь, – ответила Александра. – Вы художник, как и я, и когда работаете с моделью, узнаете ее.

Валерия горько рассмеялась:

– Я – художник? Последней моей моделью был мармелад… Замучилась его снимать. Пришлось опрыскать лаком для волос, чтобы блестел как надо. Я не притворяюсь святой, моя цель – чтобы вы мне поверили. Мы с этим человеком… Увлеклись друг другом.

Валерия явно ждала какой-то реакции, но Александра сидела молча. Она думала о теле, которое сутки пролежало в невыносимой жаре мансарды.

– Осуждаете меня? – не выдержала гостья. – Мы завели роман на глазах у его жены и моего мужа. Нет, не сразу, конечно, но по его взгляду я все поняла уже во время съемок. Он попросил давать его старшей дочери мастер-классы и постоянно приезжал с ней. Он не умеет водить машину, кстати. Его возит шофер. Я думаю, шофер и рассказал жене, что происходит. Иногда мы встречались в гостинице, иногда у меня, иногда у него. Однажды жена нас застала. С занятиями по фотоделу было покончено. Я, честно говоря, устала от всей этой истории и хотела покончить разом и со связью.

Помедлив, Валерия с явной ненавистью произнесла:

– А он не хотел.

– Извините, что спрашиваю… – Александра нашла, что можно вмешаться. – Ваш супруг знал… Знает об этой связи?

– Нет! – быстро ответила Валерия. – Нет, конечно! Он бы этого не потерпел. Он знал, разумеется, что девочка у меня училась, это были наши основные деньги несколько месяцев подряд. Какое-то время совсем не попадалось работы, просто кошмар. Илья заметил, что отец девочки смотрит на меня по-особенному… Но муж даже гордится, когда на меня так смотрят. Он ничего не знал.

– А если бы вдруг узнал?

– Давайте не будем строить предположений, – Валерию явно коробило от такого поворота разговора. – Мне нужно донести до вас очень важную вещь, а мы ушли в сторону.

– Как скажете.

– Почему вы на меня так смотрите? – Гостья внезапно переменила тон на резкий, почти агрессивный. – Вы считаете, я сошлась с этим человеком из-за денег? Он платил мне за мою работу, а именно – за то, что я учу его дочь. Да, много платил. Несоразмерно много. Но просто так я у него денег не брала. И подарков не брала. Я ведь не смогла бы объяснить Илье, откуда они взялись.

Помолчав, Валерия продолжала уже более спокойным голосом, в котором слышалась горечь.

– Он часто жаловался мне на то, что его семейная жизнь – сплошная декорация. Чувства между ним и женой давно остыли. Остались общие дети, которым больше нужна мать, чем отец, которого они редко видят. Он постоянно заводил разговор на тему, как было бы прекрасно решиться на развод и начать новую жизнь. Со мной, представляете? Все это усугубилось после того, как его жена нас застала. В собственной спальне. По его словам, она начала активно требовать развода. Не собиралась его прощать. Он даже опасался, что она выступит инициатором, и он не успеет подготовиться, лишится большей части имущества. И вот тут мы подходим к главному.

Валерия вновь умолкла. Было так тихо, что на кухне слышалось тиканье будильника возле постели Александры. «Завтра утром я позвоню следователю, – думала она. Голова пылала, как в лихорадке. – Где Игнат?! Мы должны быть заодно, сказать, что нашли тело только что… Где его носит?!» Александра подняла с пола сумку, достала телефон и бегло просмотрела список последних вызовов. Ни Игнат, ни Маневич этим вечером ей не звонили.

– Я вижу, вас не очень интересует то, о чем я говорю, – раздраженно заметила Валерия, глядя на манипуляции с телефоном. – Разумеется, я понимаю, кому нужна личная жизнь незнакомого человека. Ничего, сейчас дойду и до вас.

– Я жду, – ответила художница, стараясь сохранять спокойствие. Она же успела обратить внимание, что Валерия легко принимала враждебный жесткий тон.

– Эту связь становилось все труднее разорвать, – продолжала Валерия, настороженно глядя на слушательницу. – Не буду скрывать, дело было и в деньгах тоже. За обучение дочери он мне больше не платил. Теперь я брала как бы взаймы. Понимая, что быстро не отдам. Разумеется, он тоже все понимал. И эти подачки приобрели элементы шантажа. Каждый раз, давая деньги, он требовал, чтобы я все рассказала Илье. Угрожал сам рассказать. Я обещала, но ничего не говорила, конечно. Я люблю мужа, понимаете?

– Понимаю, – спокойно ответила Александра. – А вы уверены, что они так и не встретились? Что ваш… друг ничего не рассказал мужу?

– Почему вы думаете…

– Ну, потому что ваш… приятель очень долго ждал этого разговора, судя по всему. Его брак оказался разрушен по вашей вине. Он занимается бизнесом и понимает, что ущерб возмещает тот, кто его нанес. А вы отказывались разводиться. Он мог поторопить события за вашей спиной.

– Вы думаете, они встретились наедине, и вот почему Илья не отвечает на звонки?! – Валерия приподнялась на стуле. – Этого не могло быть! Илья на моей стороне! И всегда принимал мою сторону!

– Это просто предположение, – Александра спрятала лицо в ладонях. Глаза невыносимо горели. – Знаете, ведь уже второй час ночи. Мне рано вставать.

– А может быть, вы передумаете рано вставать после того, что я вам скажу, – значительно произнесла Валерия. Она нравилась Александре все меньше. Больше всего раздражал ее начальственный тон. Она вела себя как человек, привыкший помыкать своим окружением.

– Так скажите! – раздраженно ответила Александра.

– Он… – Валерия каждый раз запиналась, явно боясь назвать героя своего романа по имени. – Стал готовиться к разводу. Сказал мне об этом. Уже все просчитал, представьте. Жене остаются квартира со всем барахлом и машина. Он все равно водить не умеет. Ему – бизнес. Дело в том, что когда-то, в девяностых, туда были вложены деньги жены. Но главным яблоком раздора стали бы картины, его большое собрание. Конечно, жена стала бы настаивать на разделе. И он решил предвосхитить события.

– Все продать, – Александра произнесла это без вопросительной интонации.

– Именно. Он стал искать посредника. Такого, чтобы справился побыстрее и не был болтлив. И не обокрал его. При мне звонил какой-то Марине, просил помочь. От меня у него тайн не было. Он настолько самоуверен, что считал, будто я ломаюсь из приличия, набиваю себе цену. В общем, эта Марина рекомендовала вас. Он повторил ваше имя, фамилию, сказал, что уже где-то слышал о вас. Спросил, где вы живете. Тут она начала хитрить. Явно боялась, что он сам вас найдет, и она потеряет процент за сводничество…

– За посредничество, – хладнокровно поправила Александра.

– Ну, я не знаю, как у вас это называется, – поджав губы так, что они почти исчезли, бросила Валерия. – Эта Марина сказала, что не знает адреса, что вы недавно сменили мастерскую, а дом, где была прежняя, пошел на реконструкцию и уже стоит в лесах. Назвала переулок, где находится этот дом. И пообещала познакомить вас на какой-то выставке.

– Не вижу здесь криминала, – заметила художница.

– Я не договорила. Когда он закончил разговор, я еще раз ему напомнила, что не собираюсь разводиться, и все эти хлопоты напрасны. Он спокойно ответил, что я передумаю. Я его поставила в такие обстоятельства, что он должен развестись. И он поставит меня в такие обстоятельства, что я соглашусь на развод.

– Что имелось в виду?

– Он сказал, что меня ждет сюрприз, о котором я буду вспоминать всю жизнь. В этот момент я начала его бояться. Я поняла, что он действительно… Может что-то подстроить, чтобы я попала к нему в вечную зависимость. Как вы думаете, какими путями он собрал свою коллекцию в девяностых? Он умеет ходить по головам.

Александра сидела, прижав к губам сжатый кулак. Минувшие сутки страшным пестрым вихрем неслись перед ее внутренним взором. «Не понимаю… Если этого несчастного Ветошникова, в самом деле, убил Маневич, то как он мог оставить столько улик против себя?! Свои часы, свою визитку! Только паспорта не хватило! Его даже искать не пришлось бы, на визитке все координаты. А бедный Федя? Этот проклятый брелок-восьмерка с моим ключом… Это тоже игра против себя, ведь я отдала Маневичу ключ. Только он и мог его потерять, да еще с таким брелком. Если он играет этой женщиной, то им тоже кто-то играет. Тот, кого он так смертельно боится. Тот, кто знает о нем очень много, может войти в спальню, пока Маневич принимает душ, похитить вещи, подменить ключи. Два убийства, и в обоих случаях его подставили. И в обоих случаях я его спасла, унесла улики».

– Вы слушаете меня? – голос Валерии вернул ее к действительности.

– Я слушаю, но не понимаю, от чего меня собирался предостеречь ваш супруг.

– Вас тоже ждет сюрприз. Он сказал, что эту сделку вы запомните навсегда. Вы – тоже часть его плана. Что он задумал, не знаю, но я не хочу входить ни в какие его планы! И вам не советую. Я попросила мужа отыскать вас, рассказала все, что услышала во время разговора. Он говорил с этой Мариной по громкой связи. Номера дома и квартиры мы не знали, но муж наудачу поехал туда, в тот переулок. Переулок оказался небольшим, и в строительных лесах стоял единственный дом. Речь шла о мастерской в мансарде. Илья туда поднялся. На двери висела бумажка с вашим новым адресом. Дальнейшее вы знаете от своей квартирной хозяйки.

– Ваш муж приходил сюда только раз? Или он возвращался попозже?

– В тот день, когда он приходил сюда впервые, у нас была съемка вечером. Илья никак не мог отлучиться. Мы решили, что он отправится ловить вас на другой день. Эта стерва с фиолетовыми волосами ни за что не хотела дать ваш телефон. Вчера днем Илья отдельно от меня работал на гриме. Он очень хороший специалист и находит халтуру, даже когда я сижу без дела.

«Ну, не совсем без дела», – подумала Александра.

– Последний раз мы созвонились вчера днем, часа в три. Илья обещал обязательно к вам съездить. Вечером я сама его набрала. А телефон до сих пор отключен. И никто ничего не знает об Илье.

Экран телефона, лежавшего рядом с локтем Александры, осветился, раздался тихий свист. Пришло сообщение от Натэллы Макаровой. Александра схватила телефон. «Дозвонилась. Маша Маневич не знала о том, что муж продает картины. Она в шоке. Сажусь в самолет. Будь осторожна! Если что, звони Сереже».

– Спасибо, что все мне рассказали, – Александра отложила телефон. – Теперь я должна это обдумать.

Художница встала, гостья поднялась тоже.

– Вызвать вам такси? – спросила Александра.

– Я на машине, – Валерия смотрела на нее пристально, словно пытаясь что-то прочесть по лицу. – Скажите, на вас уже вышли с этим предложением? Продавать большую коллекцию?

– В данный момент у меня несколько предложений, – ответила Александра. – Все, что вы мне сообщили, я буду иметь в виду.

– Вы не очень откровенны, – тонкие губы слегка скривились. – Я вот вывернула перед вами всю свою личную жизнь.

– Ну, у меня никогда не было такой интенсивной личной жизни, – не удержалась от иронии Александра. Она тут же упрекнула себя за эту фразу – перед ней стоял человек, которого в ближайшем будущем ожидал страшный удар. Но Александра не могла избавиться от неприязни, которую внушала ей ночная гостья. «Муж погиб из-за нее. И Федя тоже! Если бы она не связалась с Маневичем, не было бы этой проклятой распродажи!»

– Хорошо, не хотите говорить, не надо, – Валерия подошла к двери. – Выпустите меня.

Александра молча повернула ключ в замочной скважине. Гостья обернулась, ее глаза внезапно потемнели:

– Знаете, что странно? Я не могу дозвониться до Ильи уже сутки. Но и… – Она сглотнула имя. – Тот, другой, не звонит. Обычно он покоя мне не дает, три-четыре звонка в день, ему все нужно знать, контролировать. А тут – ничего, тишина. Сама я ему звонить, разумеется, не стану. Но я чувствую, что-то произошло. Если они, как вы предполагаете, встретились, тогда…

Она запнулась.

– Тогда? – повторила Александра.

– Тогда Илья его убьет.

Валерия отворила дверь и, не простившись, стала спускаться по лестнице. Александра стояла на пороге, сперва следя, как удаляется фигура гостьи, потом слушая, как замирают внизу на ступеньках ее легкие шаги. Взвыла пружина на подъездной двери. Александра заперла дверь, прошла в темную комнату, отодвинула занавеску и вскоре увидела, как Валерия, вынырнув из подворотни, переходит мостовую и садится в белую машину, припаркованную прямо напротив окон Александры. Через минуту машина выехала из переулка, и только свободное место в тесном ряду других спящих автомобилей указывало на то, что этот ночной визит не был дурным сном.

Александра опустила штору, подошла к столу, включила лампу. Повернулась и вскрикнула. В ее постели, лицом к стене, поджав ноги, лежал человек. В той самой позе, в которой она обнаружила тело Федора Телятникова.

От ее крика мужчина подскочил на постели. Александра схватилась за сердце:

– Игнат! Ты как… Как?!

– Черт, мать, как ты меня напугала, – пробормотал он, свешивая с кровати ноги и ероша растрепанные длинные волосы. – Я так славно уснул. Снилось что-то очень хорошее. Ты поесть принесла? У тебя пустой холодильник, а я с голоду помираю.

* * *

В третьем часу ночи они сидели на кухне и совещались. Продукты, купленные Александрой, исчезали молниеносно. Игнат ел за двоих.

– Эта твоя Юлия Петровна, – говорил он с набитым ртом, уписывая консервы с хлебом, – оказалась мировой теткой. Понимаешь, я весь день шатался по городу, как бродячая собака. Спать хотел страшно. Кофе напился до того, что в глазах стало двоиться. Приехал сюда часов в семь – нет тебя. Пошатался по району, пришел в восемь – тебя нет. Телефон разрядился еще днем. Ну, я поскребся к этой даме. Все объяснил, честно – что после ночного перелета, чуть живой, некуда пойти, что у тебя мои вещи, а ключа ты мне не дала. И она вошла в положение. Отвела меня сюда, впустила. Только сказала, что запрет дверь. Ну я и лег спать.

– Как это она сдалась, даже странно… – Александра, сдвинув брови, смотрела, как Игнат расправляется с банкой маринованных огурцов.

– Я ее очаровал, – спокойно объяснил Игнат. Наевшись, он обрел свое беспечное благодушие. – Пара комплиментов, взгляд потерявшейся собаки…

– Да, ты опытный соблазнитель, – признала художница. – Спать будешь здесь.

– На кухне?! – Игнат замер с половинкой огурца на вилке.

– Я тебе что-нибудь брошу на пол. Есть пара одеял и подушка.

– Послушай, но здесь же могут быть мыши… Тараканы… Вся эта публика будет в темноте по мне ходить!

– Тогда ложись в комнате на столе. Он длинный, поместишься.

Игнат хмуро на нее взглянул:

– Сколько лет прошло, но в этом ты не изменилась. Я тебе по-прежнему не нравлюсь.

– Ну уж если я тогда устояла перед первым красавцем с архитектурного, то сейчас… – Александра сделала неопределенный жест.

– Оскорблять не обязательно, – Игнат повел плечом и встал. – Лягу здесь, на полу. Так что ты решила, я не до конца понял? Утром звонить в полицию, типа, мы его только что нашли?

– А ты что предлагаешь? – Она тоже встала и пошла в комнату. Открыла платяной шкаф, принялась отбирать все, что годилось для устройства временной постели. Игнат последовал за ней как на привязи. – Оставить его там до тех пор, пока не придут строители?

– Первыми придут крысы, – Игнат поморщился. – Хорошо, ты права. Все равно его найдут, и к тебе будут вопросы. Он к тебе никакого отношения не имеет, так что и бояться нечего.

– Кое-какое отношение имеет, – Александра вытащила большое ватное одеяло и вручила его Игнату. – Это положишь на пол. Я же все тебе рассказала. Тот мужчина в мансарде – муж любовницы моего клиента.

– Да я понял, – Игнат прижал одеяло к груди. – А клиенту ты по его просьбе дала ключ. Значит, это его проблемы. Меня вот волнует другое. Твоего знакомого сегодня убили, и нашла его ты. А это уже плохо. Нашла два трупа за сутки… Грибы искать – и то удача нужна. Думаешь, полиция тобой не заинтересуется?

– Уже заинтересовалась.

– Ну вот. А нам это не нужно, – руки у него были заняты одеялом, и Игнат мог только кивнуть в сторону рабочего стола, под которым стояла сумка. – С нашим-то проектом.

– Я же не согласилась, – Александра вытащила еще одно одеяло и подушку. – Все, больше ничего нет. Иди, постели себе.

Но Игнат не двинулся с места.

– Неужели ты будешь с ним сотрудничать после всего, что случилось? После того, что тебе рассказала эта женщина? Да там везде были улики против него! А ты их прибрала и ни слова никому не сказала. Знаешь, Саша… Или ты с ума сошла, или ты к нему неравнодушна.

– Я хочу спать! – она почти насильно впихнула ему в руки второе одеяло, сверху втиснула подушку. Игнат прижал ее подбородком. – Иди на кухню. Я гашу свет.

Она выключила лампу, едва дверь за ним закрылась. Разделась Александра в темноте и вползла под одеяло, чувствуя, как отнимается все тело, измученное прошедшим днем, как выключается сознание. У иных людей стресс порождает бессонницу. Александра, напротив, во время сильных потрясений неудержимо хотела спать. И сейчас, стоило закрыть глаза, как она понеслась в черном колодце без единой искры света. Летела она вверх или падала, и какая сила ее влекла за собой – она не знала.

Глава 7

– Саша, ты ничего не слышишь? – жесткие пальцы сжимали ее плечо через простыню. – Саша, тебе звонят!

– Я… Сплю.

– Саша, скоро полдень! Тебе все время звонят какие-то люди! Одного зовут Давид Балакян.

С долгим стоном она оттолкнула руку будившего ее Игната, прижала к груди простыню, села. Шторы были раздвинуты, за ними брезжил серый дневной свет, пропущенный через облака. В открытую створку медленно вливался свежий ветер, несущий влагу, неожиданно пахнущий деревней – рекой, скошенной травой.

Игнат стоял рядом, держа в руке замолчавший телефон. Она оглядела его и возмутилась:

– Почему на тебе моя пижама?!

– Извини, но я ведь должен был переодеться после душа, – так же возмущенно возразил он.

– У тебя совсем нет личных вещей? – она выбралась из постели. Александра спала в трусах и футболке и теперь вынуждена была обмотаться простыней. Это напомнило ей девушку в сари. Вчерашний день вернулся разом весь, до малейших деталей.

– Дай сюда, – отобрав у Игната телефон, Александра подошла к окну, листая список неотвеченных вызовов. «Маневич! Восемь тридцать утра. Восемь тридцать пять. Девять часов двенадцать минут. Одиннадцать сорок три. Мне мерещилось что-то сквозь сон, но не было сил проснуться. Четыре звонка от Маневича. И в одиннадцать пятьдесят семь – звонок от Балакяна».

– Ты давно встал? – повернулась она к Игнату. Он выглядел так странно в ее клетчатой летней пижаме – короткие шорты и рубашка с кружевной оторочкой на шее, что художница невольно улыбнулась.

– Да я от первого звонка проснулся. Вижу, тебе по барабану, спишь, как медведь. Постирал майку. Наверное, скоро высохнет.

– Почему у тебя нет с собой сменных вещей?

– Я бездарен в плане быта, – развел руками Игнат. – Мне нужно, чтобы за мной ухаживали. Сделай яичницу, пожалуйста!

Они завтракали в молчании. Александру терзала необходимость вновь подниматься в мансарду. Теперь это место, некогда любимое и единственное, ее смертельно пугало. Игнат тоже посерьезнел. Даже ел он, похоже, без особого аппетита. Потом так же, не обменявшись ни словом, пили кофе. Опустошив кружку, Игнат не выдержал:

– У меня такое чувство, что я на поминках. Саша, я все утро думал над тем, что ты мне рассказала…

– Да что ты говоришь? – нервно отозвалась она. – И к каким выводам пришел?

– Маневич не убивал этого…

– Ветошникова, – подсказала Александра. – И я так считаю. Его кто-то пытается подставить.

– Ну да, все эти улики, часы, визитная карточка… А твой друг, этот Федор? Который хотел купить у Маневича картины. Откуда там его брелок с твоим ключом?

– Я тебе говорю, кто-то пытается подставить Маневича, – повторила Александра.

Игнат смотрел на нее загадочным неподвижным взглядом, подперев щеку кулаком.

– Давно замечено, – медленно проговорил он, – что человек видит только то, что хочет видеть.

– В смысле?

– Ты поняла, что кто-то пытается подставить Маневича. Убивает. Подкидывает улики. Но ты не видишь еще кое-чего. Тебя тоже подставляют. Труп Ветошникова в твоей мансарде. Федор – твой друг, его тело нашла ты. На брелке был твой ключ.

– Да кому я нужна?! – опешила Александра.

– Сама по себе, наверное, ты им не нужна. Но как средство завалить Маневича – очень даже. Тебя используют. И знаешь, что я думаю? Будет еще один труп.

Игнат замолчал, рассматривая кофейную гущу на дне кружки.

– И снова будут улики против Маневича, – после паузы добавил он.

– И снова будет какая-то связь со мной? – Александра пыталась говорить иронично, но, против ее воли, вопрос прозвучал серьезно.

– Самая прямая. Я уверен, что это будешь ты сама, – твердо ответил Игнат.

– Ты с ума сошел?! Почему я?!

– А почему твой Федор? – Игнат смотрел ей в глаза прямо и спокойно. – Он даже не знал, у кого хочет купить картины, правильно? За что его убили? За триста тысяч рублей? У него антикварный магазин. Его сто раз могли убить и ограбить. Почему именно сейчас? Откуда там этот брелок с твоим ключом? У тебя есть ответы на эти вопросы?

Она промолчала, и Игнат добавил:

– И кстати, когда они убьют тебя, ты не сможешь уничтожить улики против Маневича. И рассказать ничего не сможешь.

– Ты шутишь, наверное! – ее передернуло. Она поднялась из-за стола, поставила в раковину кружки и тарелки, открыла воду и тут же завернула кран. – Ты на самом деле думаешь, что меня хотят убить? И почему ты все время говоришь «они»?

– Потому что у такого типа, как твой Маневич, явно больше одного врага. А убить тебя или кого-нибудь другого – им безразлично, – Игнат говорил почти скучающим тоном. – Единственный выход – больше никаких контактов с Маневичем. Я ведь предложил тебе прекрасный способ заработать. Никакой торговли, работа по твоей специальности. Почему ты отказываешься от стопроцентного варианта и предпочитаешь эту страшную историю? Тебя же предупредили, что он не заплатит!

– В любом случае я должна с ним объясниться, – Александра взяла со стола телефон. – Даже если больше не буду на него работать.

* * *

Дозвониться до Маневича оказалось невозможно. Включался автоответчик, предлагавший оставить сообщение, но Александра не собиралась прибегать к его услугам. Игнат, наблюдавший за ее напрасными попытками, вновь подал голос:

– Да плюнь ты на него! Просто плюнь. Тебе же люди объяснили, что он продает картины тайком от жены, а это их совместно нажитое имущество. Он кругом неправ.

– У нас договор, как ты не понимаешь?! – Александра, выйдя из себя, вытряхнула содержимое сумки на рабочий стол и протянула Игнату бумаги: – На, почитай. Я, как всегда, сперва подписала, потом прочитала. Предусмотрена неустойка на случай моего отказа. Но я же не собиралась отказываться! Если бы ты видел это собрание! Это же мечта – работать с такими картинами! В последнее время я торговала одним мусором.

Игнат нацепил очки и принялся изучать договор.

– Здорово он тебя прищучил, – заметил он, не поднимая глаз от бумаг. – Ты ему будешь должна, если уйдешь. Надо, чтобы он сам от тебя отказался.

– И как это сделать?

– А не делай ничего, – Игнат небрежно бросил договор обратно на стол. – Поезжай туда, расскажи, что предлагаешь людям картины, но желающих пока нет. Никому ничего не предлагай, естественно. Он сперва полезет на стену, а потом сам отпадет, если ты ничего не будешь продавать. Самое главное – отделаться от него.

– Помолчи. Я пытаюсь дозвониться. Он все утро пытался меня найти.

Очередная попытка закончилась столкновением с автоответчиком. Александра извлекла из бумажника визитку секретаря. Галина ответила сразу.

– Да, Иван Алексеевич сказал, что не может до вас дозвониться, – подтвердила Галина. – Он беспокоится, что вы не выходите на связь.

– Могу я с ним поговорить?

– Сейчас у него люди, вряд ли. Когда Иван Алексеевич освободится, я ему передам, что вы звонили. У вас все в порядке?

Александра, на миг запнувшись, ответила, что у нее есть вопросы.

– Хотелось бы встретиться с Иваном Алексеевичем, желательно сегодня.

– Я сейчас посмотрю, что можно устроить… – голос Галины слегка отдалился и затем вернулся с прежней ясностью: – Думаю, если вы подъедете часам к шести, у Ивана Алексеевича найдется свободное время. Если что-то изменится, я вам перезвоню. Вы уверены, что ничего срочного нет?

– Я вполне могу подождать до шести, – ответила Александра.

Дав отбой, она сразу позвонила Балакяну. Тот ответил немедленно:

– Рад, что вы перезвонили, Саша. Как у вас дела? Можете прислать фотографии?

– Давид… – Александра замялась. – С фотографиями нужно будет немного подождать.

– Саша, будьте со мной честны, – надтреснутый голос в телефоне завибрировал. – Вы предлагаете эти картины кому-то еще?

– Вовсе нет. Я сейчас должна выяснить пару моментов, как раз насчет этой продажи.

– Есть сомнения в подлинности?

– Нет-нет. Просто кое-что уточню. Я немедленно вам позвоню, Давид.

Балакян был явно разочарован. Зная его мнительность, Александра не сомневалась – он решил, что она нашла более выгодного клиента.

– Завтра я возвращаюсь в Москву, – проскрипел он. – Мне тут не нравится. Самочувствие ухудшилось. Питание не подходит, мало процедур. И терапевт ничего не понимает. Назначил общий анализ крови и все. Как в пионерлагере. Так вы правда оставляете картины за мной?

– Или их получите вы, или никто не получит! – твердо заявила Александра.

Игнат, слушавший весь разговор, поднял вверх большой палец. Художница уже собиралась попрощаться, как вдруг Балакян остановил ее вопросом:

– Да, вы слышали, что вчера случилось? Федор Телятников, у него магазин был возле Мясницкой… Знаком вам?

– Я слышала, – с упавшим сердцем ответила она. – Я уже знаю.

– Какой ужас… Застрелили в собственном магазине. Говорят, это ограбление.

– А кто говорит?

– Да все уже знают. Я ночь не спал.

– Подождите… – Александра пыталась собраться с мыслями. – А когда вам сказали? И кто? Это случилось только вчера вечером.

– Да это неважно совершенно, кто и когда сказал, – проскрипел Балакян. – Важно то, что случилось. Мне по делу звонил этот, как его фамилия, все забываю… Рыжий, старинными тканями торгует. Вы его должны тоже знать. Эмиль.

– Эмиль?! Вам вчера вечером позвонил Эмиль и рассказал об этом?! Во сколько?

– Часов в девять, может, в начале десятого… Да почему это так важно?

Игнат делал размашистые крестообразные жесты, какими в приключенческих фильмах сажают вертолет.

– Оставь его в покое, – громко прошептал он. – Закругляйся!

Александра свернула разговор, пообещав перезвонить, как только появятся нужные сведения о картинах. Какое-то время она сидела с умолкшим телефоном в руке, глядя в пространство и хмурясь.

– Что ты вцепилась в старика? Ты вообще не должна больше иметь дела с картинами Маневича. Сказала бы, что больше ничего в продажу не поступает, и дело с концом.

– Я не уверена, что мои дела с Маневичем закончены.

– Да ты с ума сошла…

– Пойми, такого контракта у меня еще не было. Он действительно хочет все продать. И даже если он выплатит мне всего один процент, я буду держаться за этот договор до последнего. Может быть, все не так скверно, как мне представляется. Может быть, ему удастся договориться с женой. Я не могу просто так все бросить и уйти. Не только из-за неустойки.

Игнат упал в старое вольтеровское кресло, которое даже не скрипнуло под его худощавым телом. Снял с головы серебристый ободок, взъерошил волосы.

– С ума сошла, – уверенно повторил он. – Я предлагаю чистое, прекрасное дело, сразу даю деньги – ты не согласна. Этот черт Маневич уже по уши в крови, его жена в любой момент может в суд на него подать… Да он и без жены сядет, если у него такие доброжелатели. А ты за него держишься!

Александра покачала головой:

– Ты сам обратил мое внимание на то, что между нами есть некая связь. Все, что случается с ним, имеет отношение ко мне. К моей старой мастерской, точнее. И я хочу понять, в чем дело. Ты остроумно заметил, что следующей жертвой могу стать я сама. Как ты думаешь, мне стоит держать руку на пульсе?

– Разве что ради пульса… – пробурчал Игнат. – А все-таки, кто этот Эмиль? Почему ты так напряглась?

– Понимаешь, я нашла Федора в начале восьмого. В девять там работала следственно-оперативная группа. Они уехали в начале одиннадцатого. О том, что случилось, знала только я, владелица соседнего магазина и группа. Конечно, потом информация могла просочиться, хоть через ту же соседку. Да там еще кто-то из соседей в понятых был. Но как Эмиль мог узнать об убийстве в девять?!

– Ух ты, – негромко произнес Игнат, выслушав ее очень внимательно. – А что это за тип, этот Эмиль?

– Хороший человек, – уверенно ответила Александра. – Я мало о ком из коллег могу вот так сказать. Немного чудак. Очень добрый. Собирает бездомных кошек, лечит их, пытается раздавать. Но они по большей части так и живут у него. Торгует старинными тканями, коврами, гобеленами. Довольно редкая специализация. Кстати, подделать старинную ткань невозможно. Можно сделать аутентичный станок, изготовить пряжу по старинной технологии, обучить ткача… Но это все равно будет только имитация. Эмиль мне много об этом рассказывал. Я у него старые холсты покупала.

– Ага! – Игнат ткнул в ее сторону указательным пальцем. – А можно узнать, сударыня, для чего?

– Для реставрации.

– Знаю я эти реставрации на старых отмытых холстах. Со мной сотрудничать не желаешь, а сама…

Александра не выдержала и вспылила:

– Да что ты вцепился, как клещ?! Я не единственный художник в Москве!

– Ну да, конечно, сейчас я пойду искать другого и посвящать в свои планы, – скривил губы Игнат. – Я выбрал тебя потому, что ты не станешь болтать. И всего-то прошу сделать дружеское одолжение, нарисовать всего один герб! Не даром, за деньги. Нет, ей нужен этот маньяк Маневич.

Александра уже не слушала. Она листала список номеров в телефоне. Эмиль был предпоследним.

– Помолчи, – бросила она Игнату.

Эмиль даже не поздоровался, начал с места в карьер:

– Ты слышала уже про Федора Телятникова?

– Я слышала. А ты откуда узнал?

В трубке повисло молчание. Потом Эмиль виноватым голосом поинтересовался:

– Ты далеко от меня? Не можешь подъехать? Не хочу по телефону.

– Я сейчас дома. Через полчаса подойду к тебе на Сретенский бульвар. Напомни только домофон.

– Пятьдесят два. Не знаю, как тебя благодарить! – сердечно отозвался Эмиль. – Места себе не нахожу. Жду.

Она положила телефон в сумку и, взяв из шкафа чистое полотенце, отправилась в душ. Игнат следовал за ней по пятам:

– Я с тобой пойду!

– Не мыться, надеюсь?! – она захлопнула дверь ванной комнаты у него под носом, заперлась, сбросила простыню, белье, встала под душ. Пока горячие струи воды гнали с ее волос пену, Александра стояла с закрытыми глазами, и в красном сумраке под веками проплывала одна и та же картина. Выставка, мерно жужжащая толпа, бродящая под низкими сводами мансарды, превращенной в галерею. Шепот Марины Алешиной, острый, древесно-перечный аромат ее духов. Человек, на которого она указала, высокий, подтянутый, стильно и небрежно одетый. Яркая седина подчеркивала смоляную черноту его глаз. Маневич был похож больше на актера, чем на бизнесмена. И рядом – маленький рыжий Эмиль, возбужденно машущий руками. Снисходительная улыбка Маневича. «Они знакомы».

Пока она принимала душ, Игнат переоделся. На нем снова были брезентовые штаны неопределенного цвета, он натянул едва подсохшую выстиранную белую майку, свитер повязал на шею за рукава.

– Ты, в самом деле, собрался со мной? – Александра переодевалась в комнате, пока Игнат топтался в коридоре за закрытой дверью. – У тебя совершенно нет других дел? Может быть, тебе лучше поехать домой?

Одевшись, она открыла дверь и перебросила на плечо ремень сумки.

– Я пойду с тобой, я за тебя беспокоюсь, – Игнат посмотрелся в подслеповатое старинное зеркало, скорчил гримасу и, по всей видимости, остался собой доволен. – Вокруг тебя происходит что-то нехорошее.

– У меня такое ощущение, что я завела собаку, – Александра присела, зашнуровывая кеды. – Только говорящую. Я иду сейчас к человеку, который не способен причинить мне зла. Совсем не обязательно тащиться со мной. Боюсь, он зажмется при тебе, а ему явно есть что рассказать.

– Ну, я во дворе подожду, – вздохнул Игнат. – Раз я говорящая собака. Конечно, разве можно меня в квартиру впускать? Еще на ковре натопчу.

* * *

Александра вышла на Покровский бульвар и двинулась в сторону Чистопрудного. Она знала короткую дорогу к дому Эмиля, но тогда пришлось бы пройти мимо ее старой мастерской. Этот дом вызывал у нее панический страх. Игнат, которого она вчера так долго уговаривала позвонить утром в полицию, не напоминал ей об этом. И она была ему за это благодарна. Так в детстве, совершив какой-то проступок, она откладывала признание – на пять минут, еще на пять, на «после обеда», на «после мультика»… Сознаваться все-таки приходилось, и тогда она жалела, что не созналась сразу, ведь все было бы давно позади. «Чем так мучиться, – думала она, – лучше сразу позвонить в полицию. Но тогда, боюсь, пропадет весь день…»

Игнат шагал рядом, глубоко засунув руки в карманы, оглядываясь с таким беспечным видом, словно и впрямь не имел ни дел, ни забот. На пруду он остановился и некоторое время смотрел, как курсирует по зеленоватой воде стая уток. В пруду отражались облака, серые, неподвижные. День продолжался темный и душный, солнце не выглянуло ни разу.

– Будет гроза страшнейшая, – тоном оракула изрек Игнат.

Александра, обогнавшая его на несколько шагов, обернулась:

– Да, насчет грозы. Страшнейшую грозу я тебе обещаю, если ты еще раз попробуешь обратиться к Юлии Петровне с просьбой впустить тебя в квартиру. Как я теперь буду с ней объясняться? Я же ей обещала, что ты не будешь там проживать. Что ты творишь?! Она меня выгнать может.

– Брось, глупости, – Игнат нагнал ее и пошел рядом, вкрадчиво взяв под руку. – Такие дамы всегда нервничают, когда мужское внимание достается не им. Несколько комплиментов, и они ради тебя на кокосовую пальму залезут.

Они миновали Чистопрудный бульвар, перешли площадь и пошли по Сретенскому. Игнат достал телефон и посмотрел на экран.

– А где, ты говоришь, магазин твоего знакомого, Федора?

– Там, – Александра, не глядя, махнула рукой в сторону Мясницкой.

– Далеко отсюда?

– Пять минут, если переулками. Зачем тебе?

– Так, интересуюсь. Вы все очень близко друг от друга живете.

– Центр вообще небольшой, – Александра свернула с бульвара в переулок. – Мы пришли. То есть я пришла. Ты можешь по бульвару погулять, в кафе зайти. Я тебе позвоню, когда освобожусь.

– Зайду-ка я для начала в аптеку, – решил Игнат, оглядевшись. – У меня от твоего гостеприимства второй день голова трещит.

* * *

Эмиль ждал ее у лифта и сразу обнял:

– Тебя мне и надо! А я не знал, кому позвонить! Совсем с ума сошел. Проходи, проходи же!

Как только Александра переступила порог его квартиры, и за ней затворилась дверь, она оказалась в особенном, изолированном от действительности мире. Большая квартира, оставшаяся Эмилю от родителей, и была его миром, в котором он родился и вырос. Его отец был известным хирургом и работал в ожоговом отделении НИИ скорой помощи имени Склифосовского. Мать была известной переводчицей с арабского и хинди. По большей части она работала дома, и Эмиль никогда не ходил в детский сад. «Мама считала, что в садике я научусь только плохому!» – рассказывал Эмиль со своей обычной, глуповато-добродушной улыбкой. Сперва он играл на своем, Сретенском бульваре – у матери, работавшей в кабинете окнами на бульвар, было условие, чтобы сын оставался в поле ее зрения. Но мальчик умудрялся улизнуть. Он постепенно расширял географию своих прогулок. Его видели на Чистопрудном бульваре – он пускал кораблики, лежа животом в грязи возле пруда. Видели на Яузском – он вылезал из трамвая, прокатившись зайцем пару остановок. Он двигался в другую сторону – один раз соседка поймала его на Петровском бульваре, отвела домой, и мать некоторое время не пускала его гулять одного. Конец ее терпению пришел, когда милиция нашла Эмиля на Гоголевском бульваре. «Я совсем не понимал, где оказался, у меня было идиотское убеждение, что на Бульварном кольце никогда не заблудишься. Но я заблудился!» После этого вольная жизнь закончилась, и последние два месяца перед школой Эмиль просидел дома. За это время он научился читать и писать. «Я был самым настоящим городским дикарем, дикарем со Сретенского бульвара, – рассказывал он Александре, время от времени разражаясь беспричинным смехом. – И учился жадно, как дикарь. У меня был абсолютно девственный мозг!»

Родители Эмиля уже умерли, и теперь он жил в большой квартире один, со своими бесчисленными кошками. Комнату с окнами во двор, бывший кабинет отца, он превратил в склад тканей – заказал стеллажи, поставил несколько манекенов, на которых драпировал старинные палантины и платки. Бывший кабинет матери, окнами на бульвар, он занял сам. Остальные две комнаты были целиком отданы кошкам. В одной содержались здоровые, уже обжившиеся кошки, в другой – недавно подобранные, больные или требующие особенного ухода после операции. Хотя у каждой кошки была большая просторная клетка, они всегда разгуливали на свободе. Эмиль запирал только самых робких или самых драчливых, или тех, кого подбирал уже беременными.

И сейчас навстречу Александре вышла упитанная, серо-голубоватая короткошерстная кошка с круглой мордой и маленькими ушами – любимица Эмиля и глава стаи. Она подошла к гостье и несколько раз чиркнула по ее ноге кончиком хвоста. Александра взяла кошку на руки, и та немедленно заурчала.

– Негодяйка, – сказал Эмиль, запирая дверь. – Сегодня давал ей суспензию, так она меня укусила за палец. Пойдем ко мне. Я сам не свой.

В бывшем кабинете его матери все осталось почти так же, как было при ней. Большая угловая комната одним окном смотрела на бульвар, другим – в переулок. Между окнами стоял большой письменный стол. Несколько книжных шкафов по-прежнему хранили библиотеку матери – книги на арабском и на хинди. Книг Эмиля тут не было. По его собственному признанию, он почти ничего не читал.

– Присаживайся, – он быстро убрал с дивана разворошенную постель, затолкал ее в стенной шкаф. – Выпьешь чего-нибудь?

– Не стоит.

– А я выпью, – Эмиль подошел к письменному столу, опустился в потертое кожаное кресло и налил себе бокал красного вина. Полупустая бутылка стояла перед ним на столе, еще одну, пустую, Александра заметила под столом, рядом с ножкой. Она обратила внимание на то, что вид у ее старого знакомого необыкновенно возбужденный, щеки раскраснелись, глаза блестят.

– Твое здоровье, – он поднял наполненный бокал и медленно, маленькими глотками, осушил его. Бросил в рот половинку очищенного грецкого ореха. Орехи и курага всегда лежали в блюдечке на столе, Эмиль непрерывно их жевал, вряд ли осознавая, что делает.

– Как ты узнал? – задала Александра мучивший ее вопрос. – Как ты узнал это в девять часов?!

– А ты что знаешь об этом? – блестящий беспокойный взгляд останавливался на чем угодно, но не на ее лице. – И почему спрашиваешь?

– Потому что я нашла его! Я нашла его в семь часов с минутами, не помню точно, во сколько именно. Я в обморок упала. Потом вызвала полицию. И они там были до десяти часов с лишним. Я сама оттуда уехала в начале двенадцатого. Как ты мог знать о его смерти в девять?!

Эмиль вылил в бокал остатки вина и так же медленно, размеренными глотками, осушил его. Казалось, он изо всех сил старается опьянеть – и безуспешно.

– Это я нашел Федю, – сказал он так тихо, словно не желал быть услышанным. Но Александра услышала. Она поднялась с дивана, подошла к столу, положила руку на плечо Эмилю. Тот взглянул на нее покрасневшими, несчастными глазами.

– Я… нашел… – Он всхлипнул, но слезы не появились. Держа руку у него на плече, Александра чувствовала дрожь, волнами проходящую по его телу.

– Эмиль… Говори, дорогой, – Александра слегка сжала пальцы и тряхнула его за плечо: – Умоляю тебя! Во сколько ты там был?

– В шесть тридцать… Примерно…

– И Федор был в магазине?

– Да. И сказал, что мне повезло, он только что вернулся. Я к нему по делу зашел, попалось несколько гобеленов, если их обрамить, будет дивно… И он такие вещи отлично продает. Я зашел показать… А Федя сказал, что сегодня никак не может посмотреть гобелены, он очень занят и ждет кого-то.

– Меня, – упавшим голосом ответила художница.

Эмиль помотал головой:

– Нет-нет.

– Что значит – нет? Мы уговорились встретиться в семь.

Эмиль словно не слышал. Он продолжал:

– Я собирался еще в одно место, не хотелось таскать с собой гобелены. Ты же знаешь, я не вожу машину. Я ему предложил оставить их, пусть посмотрит на досуге. Не подойдет – я заберу. Он сказал отнести сверток в подсобку и положить там на стол.

Эмиль схватил пустую бутылку и, посмотрев ее на просвет, с резким стуком поставил обратно на стол.

– Федя нервничал, я видел это. Я видел, что пришел некстати, что мешаю ему. Я прошел в подсобку, стол был завален хламом, я принялся расчищать место для свертка… И услышал в магазине голоса. Кто-то пришел, и Федя с ним заговорил. Тот вроде отвечал, но так тихо, что я ничего не разобрал. Потом вдруг раздался такой резкий звук, хлопок, и стекло зазвенело. Я успел только подумать, что они там что-то разбили. Было тихо, я только услышал, как дверь открылась и закрылась. Тогда я решил выглянуть в магазин.

Эмиль вскочил и вышел из комнаты. Он вернулся с очередной бутылкой. Штопор обнаружился в верхнем ящике стола.

– Прошу тебя, остановись, – Александра с тревогой смотрела, как он срывает обертку с горлышка, яростно ввинчивает штопор в пробку. – Не пей, тебе не нужно.

– Я один знаю, что мне нужно! – с неожиданной резкостью оборвал ее Эмиль. – Раз ты его нашла, то знаешь, что я там видел.

Пробка крошилась, ее приходилось доставать по кускам, и это усиливало его неистовство. Наконец, Эмиль извлек последний кусок, нетерпеливо наклонил бутылку над бокалом, наполнил его и выпил залпом, не смущаясь тем, что на поверхности вина плавали крошки от пробки. Морщась и отплевываясь, он продолжал заплетающимся языком: – Федя лежал за прилавком… И больше в магазине не было никого. Я побежал к двери, увидел только красные габаритные огни в подворотне. Машину не рассмотрел. Мне показалось, что белая, но может быть, серебристая…

– И что ты сделал?! Что?!

– Я… Убежал.

Александра низко склонилась к его лицу, вгляделась в жалко, часто моргающие глаза. Маленькие серые глаза в обрамлении коротких рыжих ресниц.

– Ты убежал?

– Да, сразу побежал домой. Через несколько минут уже был здесь, и меня черт знает как выворачивало. Даже кошками не мог заниматься, они от голода орали. Часа через два в себя пришел. Выпил, стало полегче.

– И ты позвонил не в полицию, а этому мнимому больному, Балакяну.

– У нас дела… Я сам не знаю, как заговорил о Феде. Мне нужно было это сказать вслух, наверное. Я не подумал о тебе, я забыл, что вы дружите. Вообще, плохо соображал.

– Ты не позвонил в полицию, бросил его там…

Александра осеклась. Она увидела мужчину в светлом костюме, темное пятно вокруг его головы, армию мух. «Да ведь ты сама поступила точно так же», – заметил спокойный равнодушный голос, звучащий очень издалека. Голос шоковых минут.

– Я забыл там сверток, – тонким детским голосом откликнулся Эмиль. Он был уже совершенно пьян.

Александра подошла к окну, взглянула на бульвар.

– Дождь начался, – сказала она. Эмиль не ответил, но издал протяжный глухой звук. Она обернулась. Он плакал, уронив голову на руки, сложенные крест-накрест.

– Какой же я трус… Вшивый трус… Я испугался, что меня будут подозревать. Ведь я там был, когда его убили! А тот, другой, уехал…

– Тебе бы надо лечь и выспаться, – она чуть не насильно подняла Эмиля из кресла и подвела к дивану. Он слабо сопротивлялся, бормоча:

– Не могу ложиться, сейчас приедут кошку посмотреть, может, заберут…

– Сколько их сейчас у тебя?

– Вместе с котятами? Сорок три.

И, тяжело повалившись на диван, Эмиль пробормотал, закрывая глаза:

– Я убежал, потому что о них подумал… Если меня арестуют, что с ними будет? Они же никому не нужны. Подохнут тут в клетках… Вот увидишь, никто сегодня за кошкой не придет. Только обещают. Все только обещают…

Он отвернулся к стене и затих. Александра растерянно стояла рядом. Взяла с кресла подушку, подсунула Эмилю под голову. Он что-то проворчал, уже во сне.

Александра достала телефон и набрала номер Игната. Тот без всякого раздражения сообщил, что она заставляет его ждать уже сорок минут.

– Поднимись ко мне. Первый подъезд от угла, домофон пятьдесят два.

– Наконец-то меня в гости приглашают, – проворчал Игнат. – А то и я уже чувствую себя собакой, о которой плохо заботятся.

– Собакам сюда нельзя, – ответила Александра. – Да, пятый этаж.

* * *

Он несколько минут стоял возле дивана, наблюдая за спящим хозяином квартиры. Во сне лицо Эмиля стало детским и обиженным, оттопыренные губы смешно надувались от храпа. Игнат перевел взгляд на пустые бутылки.

– Какой молодец, с утра нарезался, – заметил он. – Завидую таким людям.

– Он видел убийцу, – оборвала его Александра. Она также стояла возле дивана, держа на руках серую кошку. – Эмиль был в салоне у Федора за полчаса до меня. Тогда все и случилось.

– Полиция знает?

– Представь, нет. Тут собрались сплошь герои, как видишь.

Игнат хмыкнул:

– А я в герои не набивался. Я просто хотел заработать с твоей помощью. А ты та еще женщина, с тобой свяжись… Этот, – он кивнул на Эмиля, – хотя бы живой. Собираешься его караулить?

– Он важный свидетель, – Александра, не выпуская кошку из рук, опустилась в кресло. – Он знает точное время убийства, обстоятельства, видел машину. Мельком, но видел. Надо подождать, чтобы он пришел в себя, и я позвоню в полицию. Если они сами мне к этому моменту не позвонят.

Эмиль перевернулся на спину, зачмокал губами и внезапно очень громко произнес:

– Накорми кошек.

– Пойдем, накормим, – Александра спустила на пол серую кошку, которая трусцой побежала к выходу и просочилась в приоткрытую дверь. – Столько кошек сразу ты никогда не видел, я уверена.

Игнат оказался плохим помощником. Войдя в первую комнату, где содержались здоровые кошки, он молча воздел руки к потолку, словно взывая к небесам, развернулся и вышел.

– Я этого не вынесу, – раздалось уже из коридора.

Александра справилась одна – раздала сухой корм, поменяла воду в поилках. С десяток кошек свободно разгуливали по комнате и заходили в клетки только по делам или за едой. Другие сидели запертые, и у всех у них был вид пассажиров на вокзале, ожидающих поезда, который сильно опаздывает, а может быть, не придет совсем. Кто-то забивался в угол, когда она ставила миску с кормом, кто-то, напротив, терся о ее руки, умоляя подарить лишнее мгновение ласки. На кормежку ушло около часа. За все это время Игнат не появился ни разу.

Забеспокоившись, она отправилась его искать и обнаружила в шоу-руме. Игнат перебирал вороха старинных тканей, рассматривал их на свет, набрасывал на манекены. Увидев Александру, он воскликнул, расправляя кусок старинной парчи:

– Это золотое дно!

– У тебя везде золотое дно, – Александра взглянула на часы. – Гербы – золотое дно, коврики – золотое дно… Ты просто генерируешь идеи, но что-то не выглядишь миллиардером.

– Миллиардеры сейчас выглядят именно так, как я, – бросил Игнат, поглаживая мерцающую ткань. – Ты отстала от жизни. Я экологически сознательный миллиардер с высокой социальной ответственностью. У меня даже машины нет.

– А лучше бы она у тебя была, – Александра подошла и, вытащив парчу у него из рук, вернула ее на безголовый манекен. – Я думаю, хватит ему спать. Надо, чтобы он дал показания в местном РОВД. Мне сказали сразу туда звонить, если что-то случится. Меня тоже должны вызвать, но еще не вызвали. Я хочу, чтобы Эмиль поскорее дал показания.

– Ну понятно, – Игнат поправил газовый шарф на плечах другого манекена, задержал взгляд на золотой вышивке. – Его показания полностью оправдают тебя, правильно?

– Оправдают?! А я не подозреваемая. Я свидетель.

– Все свидетели – подозреваемые, – повел бровью Игнат. Его губы чуть искривились. – Знаешь, у меня тут родилась одна идея… Я нашел целую кучу гобеленов, старых, вонючих, каких нужно! Без всяких там единорогов и девиц, просто цветочки…

– Мильфлёр, – раздалось за их спинами.

Эмиль стоял на пороге, приложив к виску сложенное полотенце. С полотенца капала вода, футболка на груди промокла.

– Мильфлёр, – Эмиль подошел ближе, потянул с полки один из гобеленов. – По французски – «тысяча цветов». Сюжеты гобеленов могли быть разными, но фон мильфлёр всегда создается по одному шаблону. Фон обычно красный, темно-синий, зеленый, реже – белый и желтый. По нему разбросаны цветы – срезанные или растущие. Цветы, даже стилизованные, можно узнать, так что это своеобразный средневековый гербарий. Вам интересно?

Он протянул руку Игнату, тот поспешил представиться.

– Извини, это я его пригласила, – Александра испытывала некоторую неловкость, хотя знала, что Эмиль сердиться не будет. – Мой старый знакомый, вместе учились в Питере, проездом в Москве… Негде остановиться, пока осел у меня.

– Что за вопрос? – Эмиль переложил полотенце к другому виску. – Можно жить и у меня. Правда, кошки…

– Спасибо, – совершенно искренне поблагодарил Игнат. – Теперь буду знать, куда податься, когда Саша меня прогонит. У меня к вам деловое предложение, только что родилось!

– Игнат! – одернула его Александра. – Потом деловые предложения. А лучше всего – вообще не надо.

И обернулась к Эмилю:

– Сейчас я позвоню в РОВД, все объясню, и мы туда съездим. Ничего твоим кошкам не угрожает. И тебе тоже. Я буду все время с тобой. Мы оба первые нашли Федора, мы самые важные свидетели.

Она встретила ироничный взгляд Игната и замолчала. «Скоро двое суток, как Ветошников лежит в мансарде. Я не смогу туда войти».

– Хорошо, – после секундной заминки выговорил Эмиль. – Я все расскажу. Я ведь ни в чем не виноват.

Игнат тихонько свистнул, закатив глаза к потолку.

* * *

Много времени заняли телефонные переговоры – звонок постоянно перекидывали то одному сотруднику, то другому, и каждый раз приходилось ждать. Затем Александра вызвала такси. Игнат не пожелал их сопровождать и вылез из машины, как только прибыли на место.

– Лучше погуляю, – заявил он. – К этому делу, к счастью, я непричастен.

Эмиля приняли быстро. Он исчез за желтой дверью с табличкой «Дежурный оперуполномоченный». Он пропадал там полчаса, потом вышел в сопровождении офицера, одарил Александру растерянной улыбкой и исчез за поворотом коридора. Она обеспокоенно встала, снова уселась.

Минут через десять Эмиль вернулся и подошел к ней, умиротворенный и розовый от возбуждения.

– Я все рассказал, и у меня взяли отпечатки пальцев, – сообщил он. – И сказали, что мои гобелены у них. Благодарили, что пришел.

– Идем, я могу опоздать, у меня в шесть встреча, – Александра направилась к выходу, Эмиль спешил за ней. Уже на крыльце, вдохнув теплый влажный воздух, она поняла, что все это время дышала вполсилы, словно что-то сдавливало легкие. Возле отделения стояли полицейские машины. Прошел кинолог с немецкой овчаркой. Овчарка внезапно повернула голову в сторону Эмиля. Он смущенно засмеялся:

– Кошки. Он их чувствует. Я весь пропах кошками.

– Пойдем отсюда, а то еще решат, что собака на наркотики реагирует, – Александра потянула его прочь. На другой стороне улицы она увидела Игната – он поднял руку и тут же ее опустил.

– Ну что? – На губах Игната блуждала странная улыбка, ироничная и тревожная одновременно. – Покаялись?

– Да, все прошло удачно, – Эмиль радовался так искренне, словно забыл о смерти Федора Телятникова. Сказали, что я им очень помог. Жалко, что машину не разглядел. Если бы я решился высунуться раньше…

– Он бы и тебя пристрелил, – отрезала Александра.

– А я не знаю, мужчина это был или женщина, – ошарашил ее Эмиль. – Мы сейчас говорили с оперуполномоченным, он задавал вопросы, и я понял, что не знаю пола убийцы.

– Ты же слышал голос? – напомнила художница.

– Голос Феди! Говорил он. А тот отвечал очень тихо. Да и разговора почти не было. Пара фраз…

– То есть тот, кто пришел, явился только затем, чтобы убить, – Александра медленно двинулась к стоянке такси, расположенной метрах в ста от отделения. – Не для разговора, не для выяснения отношений. И ссоры не было, ты не слышал ничего похожего. И все произошло за пару минут, так?

– Именно так, – подтвердил Эмиль, двигаясь вслед за ней. – Даже за минуту, наверное. Все было так быстро… Я даже понять не успел, что там происходит.

И добавил с задумчивым видом:

– До сих пор не могу поверить, что я был свидетелем настоящего убийства… Я ведь даже детективы не смотрю, это для меня слишком. Предпочитаю мелодрамы.

– А куда мы идем? – догнал их Игнат.

– Куда вы идете, не знаю, а мне надо ехать на встречу.

– Я с тобой поеду! – заявил Игнат.

– Тебя туда не приглашали, нет смысла ехать. Эмиль, – обернулась она, – если тебе не трудно, приюти у себя на несколько часов этого подкидыша. Я его вечером заберу.

Эмиль обрадовался:

– С удовольствием! Мне после всего, что случилось, страшно одному. Не могу же я все время напиваться до бесчувствия…

– Это не метод, – согласился Игнат. – Саша, ты ведь к Маневичу едешь? Помни, что я тебе говорил.

– К Ивану Алексеевичу? – обрадовался Эмиль. – Саша, я ведь сразу что-то заподозрил, когда вы на выставке разговорились. Он, знаешь, такой пуританин… Зря любезничать не станет. Редкий семьянин! Так у вас дела?

– Вроде того, – неопределенно ответила Александра. – Скажи, ты давно его знаешь?

– Да лет десять, наверное.

– И какого ты мнения о нем?

– Это… Незаурядный человек, – торжественно произнес Эмиль. – Я горжусь знакомством с ним. Да, горжусь!

– Вот как… – только и смогла ответить Александра.

– Знакомством с тобой я тоже горжусь, – поспешно добавил Эмиль. – Знаешь, а вы с ним чем-то похожи.

– Что ты такое говоришь?!

Удивленный ее бурной реакцией, Эмиль смешно заморгал:

– Я имел в виду… Просто я хотел сказать… Вы похожи, правда! Вы оба одиночки. Только ты так и живешь одна, а у него семья, но все равно он одиночка. Есть люди, которые сразу такими рождаются, и ничего тут не изменишь. Увидишь его – передавай от меня привет.

И Александра обещала передать. Она махнула рукой на прощанье и быстро пошла к стоянке, на которой оставалась всего одна машина. Близился час пик. «Я могу опоздать, на Садовом кольце наверняка пробки!» Она села в такси, назвала адрес. Водитель покачал головой, построив маршрут:

– Час назад я бы через центр поехал, сейчас не рискну. Будем тащиться по кольцу.

– Что же, будем тащиться, – Александра расположилась на заднем сиденье. – К шести успеем?

Таксист красноречиво воздел руки к потолку. Машина выехала со стоянки, развернулась и двинулась в сторону Садового кольца. Александра глядела в окно, высматривая среди прохожих на тротуаре Игната и Эмиля. Если они пошли к метро, то должны были попасться ей на глаза.

Но их нигде не было.

Глава 8

Галина стояла у окна и смотрела в зеркало пудреницы, поднесенной к самому лицу. Когда в приемную вошла Александра, секретарша, не обернувшись, приветствовала ее:

– Без пяти шесть, вы очень точны! Но Иван Алексеевич выехал в город по делу. Он будет примерно через полчаса.

– Я подожду, – Александра прошла в гостевой уголок, опустилась в объятья мягкого кожаного дивана.

– Ресница в глаз попала, – с досадой пояснила Галина, прикрыв один глаз бумажной салфеткой. – Невозможно больно. С утра мучаюсь. Да и вообще, день не задался! Хотите чаю, кофе?

– Кофе, если вас не затруднит. Вы сказали, день не задался. Что-то случилось?

Галина остановилась с открытой пачкой молотого кофе в руке. Аромат доходил даже до угла, где сидела Александра. Из-за опухшего покрасневшего глаза вид у секретарши был трагический.

– Бывают такие дни, когда случается все нехорошее сразу, – загадочно произнесла она. – К счастью, они проходят.

– Хотелось бы в это верить, – откликнулась Александра.

Галина внимательно взглянула на нее и склонилась над кофеваркой. Вскоре кофе был готов. Она принесла на чайный столик две чашки и уселась напротив Александры.

– Я помню, что вы пьете без сахара и без сливок, но если хотите, то…

– Нет-нет, огромное спасибо, – Александра смотрела на тонкий пар, блуждающий над иссиня-черной поверхностью кофе. – Удивительно, что вы помните такие мелкие подробности.

– О! – Галина рассмеялась, показав красивые, крепкие, чуть желтоватые зубы. – Это входит в список моих обязанностей. Хороший секретарь запоминает все: лица, имена, кто какой кофе любит, кому предложить зеленый чай, кому – черный, кому – термальную воду или колу. Как ни смешно, это очень важный аспект моей деятельности.

– Вы давно работаете у Ивана Алексеевича?

– Десять с лишним лет, – Галина откинулась на спинку дивана и опустила веки. – Когда закрываю глаза, ресница не так колет. Но она все равно там.

– Может быть, я попробую достать? – предложила Александра. – Дайте мне салфетку и пойдемте к свету.

Они остановились у окна, Александра вооружилась бумажной салфеткой, велела Галине открыть глаза и смотреть вверх. Под дрожащими веками появлялись и исчезали суженные от света зрачки, бессмысленные, словно слепые.

– Все, – через минуту сказала Александра, протягивая сложенную салфетку, на краю которой лежала длинная загнутая ресница.

– Да неужели?! – Галина, моргая и промокая салфеткой слезящийся глаз, рассматривала трофей. – Проклятая, такая маленькая, а весь день мне отравила. Спасибо вам огромное. Кстати, почему мы еще на «вы»? Давай уже на «ты», ты ведь часть клана.

– Давай, конечно… – Александра вернулась в уголок отдыха и снова опустилась на диван. Взяла чашку, сделала глоток. – Только вот не знаю, что выйдет из нашего сотрудничества.

– Какие-то неприятности? – осведомилась Галина. На этот раз, она присела на диван рядом с Александрой.

– Можно и так сказать.

Галина несколько раз значительно кивнула:

– Я тоже замечаю, что-то происходит. Иван Алексеевич сам не свой. Нервничает, на всех срывается. И сегодня, и вчера… Как заведется с утра, жизни никому нет. Я, конечно, понимаю, семейные обстоятельства, но раньше Иван Алексеевич лучше себя контролировал.

– Семейные обстоятельства? – Александра снова поднесла к губам чашку. Ее сердце сильно билось, и крепкий кофе был здесь ни при чем.

– Да, ты не знаешь, конечно, – Галина придвинулась и облизала губы, словно готовилась попробовать что-то очень вкусное. – Ты теперь свой человек, тебе можно рассказать. Посмотри!

Она указала на противоположную стену, сплошь увешанную фотографиями. В основном там были запечатлены какие-то деловые встречи. Дорогие костюмы, резиново улыбающиеся лица, рукопожатия «на камеру». Были также увековечены какие-то пикники на природе. Александра даже не разглядывала эти скучные снимки, но сейчас, взглянув на них внимательнее, она обратила внимание на то, что один из них носил явно семейный характер. Самый большой, расположенный в нижнем левом углу развески, снимок явно просился на центральное место композиции. Это был художественный портрет, запечатлевший целую семью.

– Это… – начала Александра, указывая на портрет, но Галина не дала ей договорить:

– Да, это семья Ивана Алексеевича. Его супруга, а по левую руку Ксения, ты ее знаешь. И двое младших дочерей, они погодки. Сейчас им восемь лет и девять.

– Красивый портрет. Я бы повесила его на видное место.

Галина покачала головой:

– Он и висел раньше на видном месте, и не здесь, а у них дома. Жена выкинула портрет на лестницу после того… Ну, словом, после большой ссоры. Иван Алексеевич привез его сюда. С тех пор у них все шло хуже и хуже. Мария Денисовна не умеет прощать, как выяснилось.

Секретарша взяла свою чашку, сделала глоток и поморщилась:

– Совсем остыл. Прощать трудно, я понимаю, но ради детей ей нужно было забыть свою обиду. Можно и не прощать, в конце концов, но сохранить хотя бы видимость человеческих отношений. Ради троих детей.

Александра промолчала. Она вспоминала рассказ Валерии. Тот ночной визит казался частью большого кошмара, в который за последние дни превратилась ее жизнь. «Как будто кто-то высыпал передо мной огромную головоломку, и я должна ее собрать. Но какие-то части не подходят друг к другу, каких-то просто нет… А то, что складывается в единую картину, меня пугает!»

– А там начались настоящие военные действия, – азартно продолжала Галина. Казалось, ей не нужна реакция слушательницы, достаточно было того, что ее просто слушают. – Она застала Ивана Алексеевича в собственной квартире, в спальне, с женщиной, которая сделала, кстати, вот этот семейный портрет!

Галина ткнула пальцем в стену.

– Цинизм невероятный. Снимать семью с детишками, а потом попытаться увести мужа. Ну, там с моральным обликом все ясно, удивляться нечему. Вокруг состоятельных мужчин все время копошатся паразиты. То, что Иван Алексеевич увлекся этой женщиной, тоже не удивительно. Случается… У него сейчас такой опасный возраст!

И Галина не очень уважительно фыркнула.

– Ведь я знаю всю их жизнь насквозь, он больше времени проводит на работе, чем дома. Для меня нет никаких тайн. Так вот, хотите верьте, хотите нет, но за десять лет, что я его знаю, это всего второй роман! А у него были десятки вариантов!

– То есть был и другой роман?

– О нем даже вспоминать смешно на фоне того, что сейчас творится, – отмахнулась секретарша. – Это было давно, длилось несколько дней и ничем не кончилось. А тут такие страсти… Ивану Алексеевичу тоже надо бы вести себя иначе. Повиниться перед женой, прогнать эту стерву. Ну, не знаю, взять семью и в кругосветное путешествие с ними поехать, чтобы все забылось. А он, представьте, решил, что встретил свою большую любовь.

– Если и муж, и жена хотят развестись, почему не разводятся?

Галина подняла руку и красноречиво потерла указательный и средний палец о большой:

– Вот почему. Деньги. Мария Денисовна выдвигает свои требования, а Иван Алексеевич не согласен. Из-за всего этого страдают дети. Особенно Ксения. Вот кого мне по-настоящему жалко!

– Если она страдает, то очень хорошо это скрывает, – заметила Александра.

– Ксения – умная и мужественная девочка, – горячо возразила Галина. – Она росла на моих глазах, и я ее знаю, как никто. Она умеет добиваться своего и умеет скрывать свою боль.

– В такой ситуации старшие дети обычно принимают сторону одного из родителей… – осторожно произнесла Александра. Она вспомнила то, что ей рассказала Натэлла Макарова. Галина пожала плечами:

– Обычно? Да, наверное. Но Ксению не назовешь обычной девушкой. Она уже взрослая. Иногда мне кажется, что она старше и опытнее меня. Обычно в этом возрасте гормоны бурлят, эмоции через край, да? Так вот, не в ее случае. Она все просчитывает. Иногда… – Секретарша помедлила. – Иногда меня это даже пугает. В девятнадцать лет красивой здоровой девушке полагается крутить романы. Пробовать запретные плоды, делать глупости… А Ксения на парней даже не смотрит. Учится, следит за своим здоровьем, занимается спортом.

– Ну, в этом нет ничего плохого! – Александра невольно улыбнулась. – Многие родители мечтали бы о такой дочери. Да все мечтали бы!

Галина посмотрела на нее с удивлением, словно поражаясь непониманию.

– Да нет, хорошего тут мало, – задумчиво произнесла она. – Мне иногда кажется, что Ксения совсем ничего не чувствует. И вот то, что она такая идеальная – целеустремленная, серьезная, спортивная, уравновешенная, – все это роль, на самом деле. Убедительная маска. Она пошла в отца. Там, внутри, могут быть одни обломки, но снаружи всегда все безупречно.

– Ты настоящий психолог.

– Хороший секретарь – всегда психолог, – Галина поднялась, оправляя юбку. – Позвоню-ка я ему. Может быть, поехал куда-нибудь ужинать. Вообще, Иван Алексеевич никого не заставляет ждать. Сегодня все наперекосяк!

* * *

Маневич явился через полчаса. Он прошел через приемную, едва удостоив Александру взглядом, и у нее мгновенно родилось скверное предчувствие. Галина побежала за ним в кабинет и через несколько минут вернулась.

– Иди, – шепотом сказала она. – Что-то опять случилось.

Александра вошла в кабинет. Маневич стоял спиной к ней, разглядывая Писсарро, заложив руки за спину, словно в самом деле глядел в окно.

– Что нового? – спросил он, не оборачиваясь.

– Вчера убили человека, которому я предложила купить несколько ваших картин, – с места в карьер начала Александра. – Сделка была готова, он привез из банка задаток. Но его застрелили и ограбили. В его собственном магазине. Когда я пришла на встречу, он был мертв.

Она ожидала любой реакции, кроме полного равнодушия, которое демонстрировала спина Маневича. Никаких оттенков не было и в ровном голосе, когда он произнес:

– Прискорбно, что такое случается.

– А вы не слышали об этом убийстве? – не выдержав, она заговорила громче. – Уже все, похоже, знают. Его звали Федор Телятников. Он уже много лет держал антикварный салон рядом с Мясницкой.

– Нет, впервые слышу, – ответил Маневич и, наконец, повернулся. Оглядев посетительницу, словно с трудом ее узнавая, он вспомнил об учтивости и указал на кресло: – Прошу. Вы ведь не только затем пришли, чтобы сообщить мне об этом происшествии?

– Не только, – Александра, переведя дух, села, приказывая себе сохранять спокойствие. – До меня дошли слухи… Что эта коллекция – не исключительно ваша собственность. И я хочу понять, насколько законна эта продажа при отсутствии согласия другого собственника.

Маневич смотрел на нее, слегка склонив голову набок. Он засунул руки в карманы брюк и покачивался с носка на пятку. «Похож на змею, которая готовится напасть», – мелькнуло в голове у Александры.

– Это вы сообщили моей жене, что я продаю картины? – осведомился Маневич, все так же бесстрастно.

– Нет, – чистосердечно ответила Александра. – Мы никогда не общались.

– Вчера вечером моей жене кто-то позвонил, – он словно не услышал ее ответа. – После этого она захотела узнать, почему я начал ликвидировать коллекцию. Значит, звонок был не от вас?

– Я даже не знаю ее номера.

– Хорошо. А от кого вы узнали, что эта коллекция – общая собственность супругов?

Александра развела руками:

– Нелепое совпадение… Никогда со мной такого не случалось. Я демонстрировала потенциальному покупателю фотографии картин. Те, которые мне прислала Ксения. И одна картина оказалась ему знакома. Он вспомнил, что это вы купили ее когда-то у его приятеля. Так он понял, чью коллекцию я продаю.

– Кто это? – отрывисто спросил Маневич.

– Я не могу сказать.

– Значит, я должен догадываться? – раздраженно уточнил коллекционер. – Так это он вам сказал, что я не имею права продавать картины без согласия жены?

– Не этими словами, – уклончиво ответила Александра. – Мне сказали, что если ваша жена не знает об этом предприятии, у меня могут быть проблемы.

– Никаких проблем не будет, – Маневич уселся за стол и без всякой нужды переложил папку с бумагами справа налево. Выдвинул и задвинул ящик. – Просто жена никогда не интересовалась картинами, и я не посчитал нужным что-то ей говорить заранее. Потом мы бы произвели раздел вырученных средств. Надеюсь, вы не принимаете меня за жулика?

– Конечно, нет. Но это важный момент.

– Теперь момент прояснен, – Маневич снова переложил папку. – Мы с супругой обо всем договорились вчера вечером. Это заняло несколько минут. Я хочу кое-что вам сказать.

Он схватил карандаш, с недоумением посмотрел на него и тут же снова положил.

– У меня нет друзей, – сообщил Маневич, подталкивая карандаш кончиками пальцев, так что тот покатился по блестящей поверхности стола. – Мне завидуют, меня ненавидят. Если вы станете слушать все, что говорят обо мне, то действительно не решитесь ничего продавать.

Александра пыталась поймать его взгляд, но черные блестящие глаза не отрывались от медленно катящегося карандаша.

– На месте преступления кое-что обнаружилось, – Александра открыла сумку и положила на стол ключ на брелке в виде золотой восьмерки. Карандаш остановился в сантиметре от ключа. Маневич поднял взгляд:

– Как это понимать?

– Я увидела это на полу рядом с телом. И забрала, потому что это мой ключ. От моей старой мансарды. Тот ключ, который я отдала вам, и который вам подменили. И он оказался на вашем брелке, как видите.

Маневич снова открыл ящик стола и положил перед Александрой три ключа на брелке в виде золотой восьмерки. Отличить один брелок от другого было невозможно.

– Вот мой брелок, – произнес он все так же спокойно.

– А второй у вашей жены, так?! – подалась вперед Александра. – Вы говорили, Ксения подарила вам одинаковые брелки на годовщину свадьбы.

– Совершенно верно.

– Третьего нет?

– Полагаю, нет. Ксения купила их где-то в Италии.

– Вы можете сейчас позвонить жене и спросить, где ее брелок?

Маневич несколько секунд смотрел на нее, затем отрицательно качнул головой:

– Я бы не стал этого делать сейчас. Жена еще немного сердится на меня из-за того, что я начал распродажу без ее согласия. Она все равно согласилась, конечно, но все-таки была обижена. Я спрошу вечером, когда буду дома.

– Вы так спокойны! – в отчаянии воскликнула Александра. – А тем временем могут убить кого-то еще! Вы же видите, эти два убийства связаны! И в том, и в другом случае рядом с трупом были ваши вещи!

– На этот раз не мои, – возразил Маневич, поднимая свои ключи и раскачивая в воздухе брелок, как золотой маятник. – Мои – вот. От кабинета, от сейфа и от галереи.

– Вашей жены, это все равно!

– Это очень не все равно, – Маневич взял второй брелок, поднес его к самым глазам. – Это совсем другое дело. Я поговорю с женой вечером и выясню, при каких обстоятельствах она могла его потерять. Могу я взять этот брелок?

– Да, – поколебавшись, ответила Александра. – Но ключ снимите и дайте мне. Могу я забрать и тот, другой? Который подкинули вместо моего?

– Конечно, – Маневич отпер сейф и достал прозрачный файл, внутри которого виднелись часы, визитная карточка и ключ. – Вот он.

– Положите их рядом, – попросила художница.

Ключи были очень похожи. Размер, форма, цвет металла, а также, вероятно, и время изготовления были идентичны. Отличались лишь бородки.

– Вы понимаете, что это значит? – Александра не сводила взгляда с ключей. – Тот, кто подменил ключ, при каких-то обстоятельствах увидел у вас мой. Иначе он бы не подобрал такой похожий экземпляр. Это не так просто, поверьте мне на слово. Таких замков все меньше. Я как-то хотела сделать дубликат, обегала пол-Москвы. Причем у него было совсем немного времени. Я отдала вам ключ позавчера утром, здесь, в этом кабинете. А уже вечером того же дня у вас оказалась подделка, а у кого-то – подлинник. Вы можете вспомнить, кто мог войти к вам в кабинет как минимум дважды и иметь такую возможность – увидеть ключ и подменить его?

Маневич тихо рассмеялся, и художнице впервые пришло в голову, что в его смехе звучит что-то искусственное. Это, собственно, был не смех, а его подделка – спонтанный выброс похожих на смех звуков. Коллекционер взял ключ от мансарды и отцепил от него брелок. Протянул оба ключа Александре.

– Ну, во-первых, я сам мог это сделать! – он уложил в файл брелок, запер сейф. – Я ведь главный подозреваемый, исходя из улик, не так ли?

– Я не думаю, что это вы, – твердо сказала Александра. – Если бы вы были убийцей, вы бы вели себя умнее и не оставляли столько следов. Вас же искать не надо – бери визитку и звони. Ваши часы с гравировкой, брелок вашей жены…

– Ваша мансарда, ваш ключ… – иронически продолжил коллекционер.

– Ключ я сама передала вам. Вы это не станете отрицать, думаю?

– Разумеется, не стану. Ну что ж, если это не я, то это кто-то из тех, кто сюда входил вплоть до вечера.

– Вы их можете вспомнить?

– Я – вряд ли, но Галина может восстановить тот день. Но вот я чего не понимаю, – Маневич опять выдвинул ящик стола и заглянул туда. Со стуком задвинул. – Я положил ключ сюда, если мне не изменяет память.

Александра подтвердила, что именно так все и было.

– Это был просто ключ. Каждый, кто увидел бы его, подумал бы, что это просто старый ключ от допотопного замка. Откуда им было знать, что это ключ от вашей мансарды? И что вы мне его отдали? И где находится ваша мансарда?

– Мы с вами были одни, – тихо добавила Александра.

– В том-то и дело.

– И вы никому не рассказывали, откуда этот ключ, кто вам его дал, где та дверь, которую он отпирает?

Маневич отрицательно покачал головой:

– Никому.

– Нас не могли подслушать?

– Дверь звуконепроницаемая. Как и все остальное.

Александра кусала губы, исподлобья поглядывая на собеседника. Наконец, она не выдержала:

– Извините, этого не может быть. Если нас никто не слышал, то вы кому-то рассказали. Если вы никому не говорили, то нас кто-то слышал. Этот ключ сам никаких сведений о себе сообщить не мог.

– Давайте оставим эту тему, – перебил ее Маневич. – Допустим, произошло что-то, чего мы не понимаем. Пока. Поговорим о делах. Вы все еще мой агент, не так ли? Вы читали наш договор?

– Там прописана неустойка, – сухо ответила Александра. – Я вполне понимаю, чем мне грозит отказ от сотрудничества.

– Значит, мы продолжаем.

Александра не услышала вопросительной интонации – Маневич утверждал непреложное. Даже сейчас, утратив свой идеальный ореол, он выглядел безупречно.

– Только вот не знаю, останетесь ли вы довольны результатами, – она встала. – Я сразу нашла трех клиентов. Но один уже мертв. Другой отказался иметь с вами дело. Остался третий, его нет в городе.

– Ну, так займитесь им, надо же с чего-то начать, – все так же невозмутимо заявил Маневич. – И, если не возражаете, я с вами прощусь, у меня еще много дел сегодня.

Александра сделала шаг и оказалась у самой двери – так мал был кабинет. Обернулась.

– Да, я хотела вас спросить… Тот человек, который терроризировал вас письмами – он так вам и пишет?

– Странно… – Маневич сощурился, его глаза превратились в две черные сверкающие щели. – Почему вы спросили? От него третий день ничего нет. Не могу сказать, что я скучаю по его излияниям.

– Имя Илья Ветошников вам о чем-то говорит?

Маневич медленно поднялся, не сводя с нее взгляда.

– В чем дело? – хрипло спросил он.

– Тот человек у меня в мансарде – Илья Ветошников. Муж Валерии Ветошниковой. Она вам знакома, кажется.

Маневич не торопился отвечать. Его худощавое лицо с тонкими чертами словно одеревенело. На нем жили только глаза, над которыми нервно трепетали веки.

– Валерия приходила ко мне, – Александра взялась за дверную ручку. – Она ищет мужа. Я все это вам рассказываю, чтобы вы были в курсе. Может быть, и вы станете со мной немного откровеннее. Вы ведь рассказали кому-то о моем ключе, иначе быть не могло.

– Рассказал, – голос коллекционера прозвучал чуть слышно. – Ей. Не вмешивайтесь, я все решу сам.

* * *

Эмиль, повязав клетчатый передник в оборках, возился у плиты, хлопал дверью холодильника, гремел посудой, что-то тихо бормотал себе под нос. Несмотря на протесты Александры, он решил приготовить «нечто особенное». Игнат, напротив, был очень доволен перспективой парадного ужина.

– Буду честен, мать, – ласково обратился он к Александре, которая сидела на кухонном диванчике, забравшись в самый угол. – Ты питаешься всякими несъедобными вещами. Такое ощущение, что я снова в нашей общаге в Питере. Помнишь тамошнюю кухню? Разбитые раковины, горы мусора, крысы…

– В трудные минуты я ее вспоминаю, – отозвалась Александра. – И мне сразу становится легче. Я понимаю, что многого добилась.

– Пожалуйста! – Эмиль повернулся к ним и приложил к груди большую ложку, вымазанную в томатном соусе. – Не говорите о всяких грызунах, я их не переношу.

– Поэтому у тебя столько кошек? – поинтересовался Игнат.

– Да нет, они как-то сами завелись… – Эмиль говорил почти виновато. – Сначала их было всего пять, потом кто-то выбросил на помойку коробку с котятами, в мороз… Я их выходил. Потом тут по соседству умерла моя знакомая старушка, она котов подбирала и держала у себя. Не стерилизовала, конечно, на какие средства? Они у нее плодились. Она котов и кошек держала в разных комнатах, но все равно коты иногда прорывались к кошкам. Когда наследники приняли квартиру, там было уже голов двадцать. Хотели усыпить. Я забрал. Ну а потом мне уже стали нести кошек со всего района, прошел слух, что я их подбираю. Людям ведь только дай сделать доброе дело. Себе брать не хотят. А меня чуть не блаженненьким считают…

– Никакой ты не блаженненький, всем бы до такого бизнеса додуматься! – отрезал Игнат.

За те два часа, пока ее не было, мужчины подружились, и теперь казалось, что они знакомы давным-давно. Игнат моментально сходился с людьми и сразу принимал тон старого друга. Эмиль был застенчив, но доверчив и явно радовался тому, что приобрел такого веселого приятеля.

– В общем, Саша, вот что мы тут сообща придумали, – Игнат присел на диванчик рядом с Александрой. – Я, знаешь, верю в высшие силы, мы все встретились неспроста.

– Уже страшно, – Александра взяла на руки кота, который давно уже бодал лбом ее ногу, вымогая ласку. Кот был черный, старый, одноглазый. – Опять какая-то комбинация с гербами?

– Да, родилась гениальная идея! – Игнат придвинулся еще ближе. – Я тут посмотрел гобелены, эти, с цветочками. Эмиль мне показал еще с животными. Это просто находка! У Эмиля есть мастер, он может сделать штандарт. А на его фоне уже будем размещать герб на деревянной доске. Будет грандиозно… Это уже само по себе – искусство.

– Будет очень красиво! – откликнулся Эмиль, на миг отрываясь от пыхтящей сковородки. Его румяное лицо было воплощением добродушия и довольства своей судьбой. – И мне это выгодно! Сейчас торговля идет не очень бойко. Как у всех, впрочем…

– Вот только Сашу осталось уговорить, – продолжал Игнат. – Никак не поддается.

Эмиль по пояс исчез в холодильнике и появился с радостным воркованием:

– Вот где я их нашел, из Италии привез год назад, одна милая старушка подарила. Я у нее вышивки и кружева покупал. Черные трюфели в оливковом масле! Все хотел попробовать, и вот – повод!

Он открыл банку, сквозь стенки которой виднелись черные бугристые комки, плавающие в желтом масле.

– Роскошно! – протянул Игнат. Он явно наслаждался жизнью, забыв обо всех неприятностях. Александра смотрела на него с удивлением и некоторой завистью.

– Эмиль, а он рассказал тебе, для чего нужно рисовать эти гербы? – осведомилась Александра через голову Игната. – Рассказал, чьи они и кому он собирается их впаривать?

– Да-да! – откликнулся Эмиль. – Я так смеялся!

Александра на миг оторопела, потом и сама рассмеялась:

– Если вдуматься, это в самом деле смешно! Но совершенно незаконно!

– С твоей щепетильностью, мать, тебе давно полагалось бы помереть с голоду, – Игнат блаженно откинулся на спинку дивана, скрестив руки за головой. – А ты все еще как-то шевелишься. Почему ты такая грустная? Маневич расстроил?

– Скорее, озадачил. И я впервые поймала его на откровенной лжи. Кто-то когда-то сказал о нем при мне: «Маневич великолепно лжет!» И действительно, это так. Это тип человека, которому веришь.

– Вы это о чем? – насторожился Эмиль. – Что случилось?

– Ничего, не обращай внимания, – опомнилась Александра. – Так, дела.

* * *

Ужинали здесь же, на кухне. Эмиль присаживался к столу и тут же вскакивал, проверяя пирог в духовке, доставая очередную позабытую баночку с приправами, откупоривая новую бутылку вина. Игнат пил, не пьянея, у Эмиля снова заблестели глаза, он был весел и с виду совершенно счастлив. Он оживленно болтал:

– Я обожаю готовить, но мне не для кого. Только для кошек, а там сами понимаете, какая кулинария… Сейчас поставлю вариться потроха, извините, будет специфический запах. Но я включу вытяжку!

Он снова вскочил из-за стола и вытащил из холодильника большую кастрюлю. Поставив ее на плиту и налив туда воды, включил газ.

– Для себя ведь не будешь стараться, правда? Мама работала дома, она ведь была известной переводчицей, вот Саша знает. И у нее было время готовить, она и меня научила. А когда мама умерла, я готовил ужин для себя и для отца. Мы каждый вечер сидели здесь, за этим столом. А потом я остался один и готовлю только для кошек.

Эмиль открыл духовку, надел силиконовые рукавицы и достал противень с пирогом. Игнат втянул воздух и простонал:

– Я остаюсь здесь жить!

– Смотри, Эмиль, он ведь останется, – предупредила Александра полушутя, полусерьезно. – Я понимаю, что ты собираешь бездомных животных, но этот для твоего зверинца великоват…

Они ели сырный пирог с зеленью и цветной капустой – Эмиль готовил по рецептам матери, а та любила индийскую кухню. Игнат много шутил, Эмиль искренне веселился. Александра оставалась скорее зрителем, чем участником застолья. У нее не шло из головы признание, вырвавшееся у Маневича напоследок.

«Он не знал о смерти Ветошникова и страшно испугался. Понятно, почему – убит муж его любовницы. Личность, которая известна и жене, и секретарше. И даже старшей дочери. И мало ли еще кому. Любовница разводиться не желала. На теле найдены вещи, принадлежащие Маневичу: часы с гравировкой и визитная карточка. Утром Маневич берет у меня для неизвестных целей ключ от мансарды. Вечером там кто-то есть. Утром я нахожу там труп Ветошникова. И я могу ручаться, что у Маневича нет алиби на тот вечер. Он, по его словам, пришел домой усталый, принял душ и лег спать. А жена с детьми были в гостях у его тещи. Все складывается в четкую картину. У него был мотив, была возможность. Против него есть улики. Но… Какова роль Валерии? По словам Маневича, ей было известно, что это за ключ. Ей одной. Если она провела вечер с ним, пока его жена с детьми были у матери… У нее была возможность украсть и подменить все, что угодно. Но тогда… Получается, это она отперла мансарду, пригласила туда мужа и… Возможно, застрелила его. И вроде бы, снова все складывается в четкую картину – избавиться от гримера, выйти замуж за состоятельного бизнесмена… Но! Она подкинула улики против любовника. Выходит, Валерия хотела избавиться от обоих?!»

– Мы с тобой разговариваем, а ты думаешь о чем-то мрачном, – Игнат похлопал ее по руке, и она вздрогнула, очнувшись. – Это не очень вежливо.

– Да, Саша, правда, ты все время сидишь с таким лицом, будто случилось что-то ужасное! – подтвердил Эмиль. Он уже был сильно навеселе. – Расскажи, может, я что-то смогу сделать?

– К сожалению, не сможешь, – улыбнулась ему Александра. – Я должна сделать один звонок. Сидите, ребята!

Она вышла в комнату Эмиля. Уже стемнело, на бульваре зажглась иллюминация. Александра остановилась у окна, достала из кармана телефон и нашла номер Ксении.

– Слушаю! – тут же откликнулся юный голос.

– Это Александра, вы узнали?

– Да, конечно! У меня сохранен ваш номер. Чем я могу помочь?

– Я хочу кое о чем вас спросить, – нерешительно проговорила художница. – Понимаю, вопрос может показаться странным, но… Позавчера вечером вы с мамой и сестрами были в гостях у бабушки, верно?

– Верно, – после секундной заминки подтвердила девушка. – Я же сама вам это сказала.

– Да, конечно. Вы не можете припомнить, когда вы уехали из дома и когда вернулись?

– Ну… – протянула Ксения. – Приблизительно с шести до десяти нас не было.

– И вы сказали, что когда вернулись, отец был дома и уже спал?

– Лежал в постели, так точнее, – поправила Ксения. – А теперь можно я тоже задам вопрос? Зачем вам все это?

– Я сама толком не понимаю, – скрепя сердце ответила Александра. – Но как только разберусь, сразу вам все расскажу.

– Когда я слышу подобную фразу, у меня появляется желание до всего докопаться самой. Что-то случилось тем вечером? Ведь так?

– Да, кое-что случилось.

– И каким боком в этом замешан мой отец?

– Ксения, я пока ничего не знаю.

– Но когда узнаете, сразу все мне расскажете, так? – в голосе девушки слышалась ядовитая ирония. – Что ж, не хотите говорить – не надо. И вот что… Я знаю, вы авторитетный эксперт, и я должна относиться к вам с уважением. Но все-таки я могу вам дать один хороший совет. Не углубляйтесь в наши семейные дела. Занимайтесь тем, за что отец платит вам деньги.

Ксения первая дала отбой. Александра положила на подоконник замолчавший телефон. Открыла створку окна. В лицо ей дохнула подкравшаяся августовская ночь, влажная и тихая. Фонари на бульваре были окружены сияющими радужными кольцами. Ей пора было возвращаться домой, но она медлила, пытаясь задержать мгновенье, в котором ей не надо было действовать и принимать решений.

* * *

Когда она заглянула на кухню, за столом никого не оказалось. Хозяин и гость переместились в шоу-рум, прихватив с собой последнюю бутылку вина и бокалы. Игнат был трезв, как стекло. Эмиль опьянел, как подросток, впервые попавший на вечеринку.

– Взгляни, какая красота! – Эмиль вытащил из стопки гобеленов большое полотно и развернул его перед Александрой. – Это отличный кусок. Правда, видишь, тут края утрачены, чего ты хочешь – время… Это я в Шампани отхватил, он там гнил в каком-то пивном ресторане, в углу, представляешь? В провинции вообще можно найти всякие чудеса, вот в больших городах ловить нечего. Красиво?

Гобелен, который демонстрировал Эмиль, казался старинным даже на расстоянии нескольких шагов. Это было изрядно поблекшее жесткое полотнище пыльно-бордового цвета, покрытое узором из желтых королевских лилий. Тут и там виднелись пятна, похожие на ржавчину.

– Червленое поле, усеянное золотыми лилиями, – задумчиво проговорил Игнат. – Мы видим здесь более двенадцати фигур, а мастера надо попросить, чтобы он срезал некоторые наполовину, когда будет делать кайму. Будет идеальный баннер.

– Баннер?! – поднял брови Эмиль, прижимая к груди гобелен. Его заметно пошатывало.

– Баннер – это средневековый флаг, несущий изображение герба владельца, – пояснил Игнат. – Никто ниже ранга рыцаря-баннерета не имел права на флаг. Сейчас этого титула нет. А прежде он давал привилегию во время сражений вести своих вассалов под собственным флагом. Титул баннерета следовал сразу после титула баронета.

– Обалдеть, сколько ты знаешь, – Эмиль закрыл глаза. Он побледнел, под ярким светом ламп его лоб блестел.

– По-моему, тебе надо лечь отдохнуть, – Александра забрала у него гобелен и положила полотно на полку. – А нам пора. Завтра продолжите общение. Я вижу, вам есть о чем поговорить.

– Оставайтесь ночевать! – жалобно попросил Эмиль.

– А что, Саша, давай останемся? – Игнат, сощурившись, цепко оглядывал полки. – Ну какой смысл тащиться по дождю полчаса…

– Двадцать минут, – отрезала она. – И дождь уже кончился. Эмиль, спасибо тебе огромное!

Она расцеловала окончательно размякшего приятеля.

– Игнат, идем.

– Я тебе завтра с утра позвоню, – он похлопал покачнувшегося хозяина по плечу. – У тебя шикарная коллекция!

– А я не коллекционер, – протянул он, провожая гостей до двери. – Я только продавец…

У его ног терлась серая кошка с круглой мордочкой и маленькими ушами. Она требовательно, протяжно мяукнула. Эмиль засмеялся:

– Напоминает, что пора выпускать остальных из клеток.

– Ты всех их выпускаешь?! – Игнат с опаской покосился на двери «кошачьих» комнат.

– Только здоровых. Чтобы размяли лапы. Ночь – это их время!

* * *

Они дошли по бульвару до Мясницких Ворот, и Александра предложила:

– Идем переулками. Так ближе.

С Чистопрудного бульвара они свернули в Архангельский переулок, затем в Кривоколенный.

– В Москве начинаешь понимать, насколько ничтожная наука – геометрия, – проговорил Игнат, шагая рядом. – Тут квадрат гипотенузы ни разу не равен сумме квадратов катетов. Мне кажется, этот путь дольше.

– Он короче, поверь мне, – Александра шла быстро, жадно вдыхая влажный ночной воздух. Игнат послушно следовал за ней, приноравливаясь к ее шагу.

– Завтра, – чуть задыхаясь, продолжала она, – мы с тобой сделаем то, что должны были сделать вчера утром. Позвоним в полицию. Это не может так продолжаться. Мне снятся кошмары. Я их не помню, к счастью, но они мне снятся из-за него.

– Из-за этого типа в мансарде?

– Да! – она остановилась так резко, что Игнат чуть на налетел на нее. – Эта мансарда была моим прошлым, понимаешь? Огромной частью моей жизни. Пусть это была не самая идеальная жизнь, не самая счастливая, но она была моя! Я работала, думала, училась, встречалась с друзьями. Я была там счастлива, по-своему, не каждому подошло бы такое счастье, как мое! А теперь… Он словно занял мое место. И вместо прошлого у меня теперь – черное пятно на полу. И мухи.

Александра пошла дальше, Игнат молча двинулся за ней. Она сворачивала из переулка в переулок автоматически, не глядя на названия. Ее спутник озирался, глядя в свой телефон, пытаясь определить маршрут.

– Мы сейчас не туда повернули, – подал он голос.

– Я хочу посмотреть на свой прежний дом.

– А я не хочу.

– Можешь зайти в магазин и купить чего-нибудь на завтрак. Ты же всегда голоден.

Но, дойдя до освещенной витрины круглосуточного магазина, оба как вкопанные остановились на тротуаре, глядя на особняк в лесах. На железных стойках напротив входа в подъезд были натянуты красно-белые полосатые ленты.

– Они начали реконструкцию? – проговорил Игнат после паузы.

– Давай зайдем в магазин, – Александра потянула на себя дверь.

* * *

– Полиция утром приезжала, когда я уже сменилась, – знакомая продавщица говорила это с явной досадой, словно ей пришлось пропустить интересный фильм. – Что там точно случилось – никто не знает, сменщицу опрашивали, меня завтра будут опрашивать. Вроде бы, там кого-то убили или наркоман умер. Я что-то такое предсказывала, когда ты уехала, Саша. Конечно, прошел слух, что подъезд стоит пустой, и сюда полезла всякая нечисть. Хоть бы входную дверь забили! Это же центр, тут шляются такие клоуны, что ах. И днем и ночью.

Игнат стоял в двух шагах от Александры, внимательно изучая витрину с колбасами. Продавщица окликнула его, завлекательно играя хрипловатым голосом:

– Чего-нибудь желаете, молодой человек?

– Я бы взял вина, – Игнат быстро взглянул на Александру. Продавщица перехватила его взгляд и заговорщицки заулыбалась:

– Вовремя надумали, через полчаса я бы вам ни за что не продала. Возьмите вот это, итальянское! Мне очень нравится!

Игнат, любезничая с продавщицей, сделал еще несколько покупок. Александра стояла спиной к ним, глядя сквозь витрину на огороженный лентами подъезд своего бывшего дома. Там же, в стекле витрины, она видела отражение Игната и продавщицы. Не оборачиваясь, Александра громко сказала:

– Купи заодно штопор. Я никак не найду свой после переезда.

* * *

Они шли по переулку медленно, словно примерная супружеская пара, которая прогуливается перед сном. Александра едва прислушивалась к тому, что говорил Игнат. А он говорил непрерывно.

– Мы естественно держались, правда? Его нашли утром. Тебе еще не звонили, значит, тебя с этим не связывают. Дверь открыта, бери, что хочешь.

– И объявления нет, – вяло ответила она.

– Чего?

– Я оставила на двери объявление со своим новым адресом. Чтобы старые клиенты могли меня найти, если у них нет телефона. Но объявление сорвали.

– И прекрасно, что сорвали! – горячо воскликнул Игнат. – Иначе полиция сразу поехала бы к нам.

– Ко мне, – поправила Александра. – Ты пока еще там не живешь на постоянных основаниях.

– Ты всегда была такой, – фыркнул Игнат. – Это – мое, это – твое. Может, это и неплохо. А я… Я, наверное, везучий неудачник. Бывает и такое. У меня во всем, что касается дел, золотой глаз. Слыхала такой термин?

– Впервые слышу, – Александра свернула в свой переулок. – Это что-то хорошее?

– Не очень. Это термин стрелков, из любого вида оружия, вплоть до лука. Такое бывает – великолепный стрелок, бьет по цели, не промахиваясь. Но! Если не целится. А на соревновании стрелок начинает целиться по мишени, и тут где-то в мозгу включается этот проклятый золотой глаз. И стрелок промахивается. Такие никогда не выигрывают соревнований.

– И ты такой? – она свернула в подворотню.

– Увы. Я легко придумываю отличные бизнес-идеи для других людей, но сделать что-то для себя, в одиночку – не могу. Все идет прахом. Какой-то голос говорит мне, что я промахнусь, проиграю. И я промахиваюсь. Начинаю делать глупости, вредить самому себе.

– Поэтому ты представил чужой диплом? – ее голос, отраженный низким сводом подворотни, прозвучал незнакомо.

– Я не смог доделать свой, понимаешь? Я мог бы сделать диплом за кого-нибудь, легко. Хоть два. Но для себя не мог.

– А ты попробуй в следующий раз представить, что делаешь что-то не для себя, а для другого, – полушутя посоветовала Александра, открывая дверь подъезда и поднимаясь по лестнице.

– А ты сама пробовала когда-нибудь обмануть свое подсознание? Или сама себя загипнотизировать? – отозвался ей в спину Игнат. И тут же добавил изменившимся голосом: – Там наверху кто-то есть.

Она увидела фигуру наверху еще прежде, чем осознала смысл его последних слов. Остановившись, Александра вгляделась.

– Я знаю, кто его убил, – сказала Валерия, обращаясь, казалось, к тусклой лампочке у нее над головой. Лампочка была облеплена сгоревшими мошками, и женщина не сводила с них глаз. – Знаю, кто.

Глава 9

Остановившись за спиной у Валерии с бутылкой в одной руке и штопором в другой, Игнат сделал большие глаза и вопросительно указал штопором на затылок сидевшей перед ним женщины. Александра опустила веки – это значило «да». Игнат неодобрительно воздел брови и покачал головой. Смысл немого диалога был ясен им обоим. Игнат интересовался, та ли эта женщина, что приходила накануне, когда он мирно спал в постели Александры.

Гостья сидела, глядя в стол, ни на что не обращая внимания. Она не пошевелилась, когда Игнат поставил перед ней бокал вина. Не притронулась и к стакану воды, предложенном Александрой. Игнат пожал плечами и присел к столу, не сводя с Валерии глаз. Только тогда она заговорила, вздрогнув, будто от толчка в спину.

– Утром в одиннадцать мне позвонили из полиции, – женщина приложила ладонь ко лбу, словно пытаясь сдержать разбегавшиеся мысли. – Да, сегодня утром. Мне почему-то кажется, что это было вчера. Они его нашли. Я не понимаю… Как я сама не догадалась пойти туда, в тот дом?

И тут же сама себе ответила с выражением детского изумления на лице:

– Но ведь Илья сказал, что там заперто, и на двери висит объявление с новым адресом. Зачем бы я туда пошла?

– Выпейте воды, – повторила просьбу Александра, придвигая к Валерии стакан.

Та посмотрела на воду и послушно выпила. Игнат немедленно подал ей бокал с вином. Валерия сделала глоток и вдруг закашлялась. Кашляла она долго, натужно, закрыв ладонями лицо. Когда приступ прошел, в ее покрасневших глазах стояли слезы. Слезы от кашля – она не плакала.

– У мужа были при себе документы, деньги, часы… Очень дорогие часы, я ему подарила… Но при нем не оказалось мобильника. Когда до меня дозвонились, я спала. Не знаю, как мне удалось уснуть, но я спала так крепко, что проснулась только от второго звонка. И полицейские приехали к нам домой. Несколько часов переворачивали все вверх дном. Я подписала, что согласна. Засыпали все порошком… Приводили собаку. Я отвечала на вопросы. А вот они мне ничего так и не рассказали. Только сказали, что его застрелили. И то… Будто одолжение сделали. Я спросила, когда это произошло… А они сказали, что надо дождаться результатов экспертизы.

Игнат тихонько встал, по-кошачьи бесшумно ступая, отыскал еще два бокала, налил один себе, другой – Александре. Художница сделала отрицательный жест. Валерия подняла на нее взгляд.

– Они спрашивали, как Илья мог оказаться в этом месте. Ведь из дома все были выселены, здание шло под реконструкцию. Я рассказала, что Илья разыскивал вас. Назвала ваше имя. И сказала, где вы теперь живете.

Игнат нервно фыркнул в бокал и отставил его в сторону.

– Я им все рассказала, что знала. Как Илья нашел объявление на двери старой мастерской, приходил к вашей квартирной хозяйке, по ошибке. Она все равно подтвердит. Сказала, что он и к вам ходил, но не застал. И собирался зайти на другой день…

Валерия умолкла, словно кто-то щелкнул невидимым тумблером, отключавшим речь. Игнат с досадой похлопал по набедренным карманам своих брезентовых штанов:

– В такие минуты я жалею, что бросил курить.

– А о своих отношениях с Маневичем вы им рассказали? – спросила Александра.

Гостья резко закинула голову, свет лампочки отразился в ее светлых глазах.

– Я вам не называла никаких имен, – произнесла она после короткой паузы.

– В этом нет нужды. Мы с Иваном Алексеевичем сотрудничаем.

– С ним?! Он убийца!

– Я в этом очень сомневаюсь, – Александра залпом выпила стакан воды. – Так что, рассказали вы о нем полиции?

– Вас это не касается, – Валерия встала.

– Он же убийца, как вы говорите. Ну, если вы не рассказали, я сама расскажу. Меня точно будут допрашивать по этому делу.

– Говорите, что хотите, – светловолосая женщина то одергивала рукава джемпера до запястий, то засучивала их до локтей. – Мне тоже есть что рассказать.

– Ну, если речь обо мне, то вы уже рассказали полиции все, что знали. А вот вам лучше бы иметь алиби на момент смерти вашего супруга. Я в этой истории – случайное лицо. А вот вы – заинтересованное.

– Вы сумасшедшая, – тонкие губы гостьи кривились. – Я же говорила вам, что не хотела развода!

– Говорить можно что угодно. Развода вы не хотели, а связи с этим человеком не разрывали, – Александра не обращала внимания на усиленную жестикуляцию Игната, призывавшего ее успокоиться. – Не надо придумывать отговорки. Вы с ним жили за деньги. Сотни и тысячи женщин устраиваются так же и спокойно об этом говорят. Но не вы. Вы не такая. Вы – особенная!

– Какое право вы имеете… – задохнулась Валерия. – Так говорить?!

– Из-за ваших паскудных махинаций погиб мой старый друг, – сквозь зубы бросила Александра. – Игнат, дай мне сумку.

Тот молча повиновался. Александра дернула молнию, достала из внутреннего кармана ключ. Предъявила его Валерии:

– Маневич показывал вам этот ключ от моей мансарды? Он сказал, что показывал. Я дала ему ключ и даже не спросила, зачем это потребовалось. Так вот. Ключ был найден мною рядом с телом моего друга. Маневич вам его отдал или просто показал?

Валерия была белее мела. Она пошарила в воздухе рукой, наткнулась на спинку венского стула, сжала ее.

– Стойте, стойте… – проговорила она. – Я не трогала этого ключа, он показал его мне, это правда… Он сказал, что у него для меня сюрприз, и скоро я узнаю, какой… Я даже не стала спрашивать, так он мне надоел.

– Так это был сюрприз для вас? Тот самый, который вы не забудете до конца своих дней? – Александра ощутила на своих губах улыбку. Яростную, словно чужую. – А может, и для меня тоже? Мансарда-то была моя!

– Дамы, дамы… – безуспешно взывал Игнат. – Давайте все успокоимся. Я-то вообще человек посторонний. Мне тяжело вас слушать!

– Я никогда не была в той проклятой мансарде, слышите вы?! – Валерия приподняла стул за спинку с силой ударила им в кафельный пол. На Игната она не обращала никакого внимания. – Никогда в жизни!

– В понедельник вечером, примерно часов в девять… – Александра также не слушала миротворца. – Где вы были? Можете вспомнить?

– Почему в понедельник?

– Да потому что в моей мансарде в это время кто-то был. Я проезжала мимо в машине и видела в окнах свет. И это видела не только я. В понедельник утром я отдала ключ вашему благодетелю, а вечером там явно что-то происходило.

– В понедельник… – Валерия явно была сбита с толку. – Позавчера?

– Да. Во сколько ваш муж перестал отвечать на звонки?

– Я позвонила около семи… Можно посмотреть в телефоне. И потом я звонила ему по нескольку раз в час, он ни разу не ответил. Телефон был выключен.

– А я видела свет в окнах мансарды примерно в девять двадцать-девять тридцать вечера. Так вы можете вспомнить, где были тем вечером?

– Я не обязана вам отвечать, – Валерия открыла сумку, заглянула туда, и ничего не достав, тут же защелкнула замок. – Вы не следователь, чтобы меня допрашивать.

– То есть вы не помните.

– Я прекрасно все помню! – взвилась Валерия. – И есть человек, который может подтвердить, что в тот вечер я была с ним! Совсем в другом районе Москвы и как раз до половины десятого!

– Ну, прекрасно… – Александра также поднялась из-за стола. – А теперь извините меня, я бы хотела отдохнуть. Завтра меня наверняка вызовут к следователю. Если не по вашему делу, то по другому.

– Это не мое дело! Не мое! – обернувшись уже на пороге, бросила Валерия. – Моего мужа убили, и я знаю, кто!

– А я не знаю, кто это, – Александра взяла себя в руки, и ее голос прозвучал на удивление спокойно. – Но этот человек ненавидит Маневича. Какие чувства он испытывал к вашему покойному супругу, предполагать не могу. Может быть, совсем никаких.

Валерия секунду смотрела ей прямо в глаза. В ее взгляде, пристальном и жгучем, металось чувство, которое Александра не могла определить. Желание заговорить. Страх. Неуверенность. Злость.

Женщина захлопнула дверь, на лестнице послышались ее удаляющиеся шаги. Игнат поспешил повернуть ключ в замке и наложил щеколду.

– Какая неприятная особа, – он подошел к столу, залпом осушил бокал, предназначенный Александре, затем тот, который едва пригубила Валерия. Посмотрел бутылку на свет, остатки вина вылил в свой бокал и выпил его в два глотка.

– Ты вообще пьянеешь когда-нибудь? – спросила Александра, ставя чайник на огонь.

– От вина – никогда. От водки – сразу. Поэтому я пью водку в трудные минуты и один.

– Значит, ты алкоголик, – вздохнула Александра.

– Не больше, чем все остальные люди, – Игнат открыл дверь в душевую. – Сегодня я опять сплю на кухне?

– Оставался бы у Эмиля.

– Ты мне нужна больше, чем он. Не теряю надежды тебя уговорить, – Игнат стянул банное полотенце с веревки, протянутой под потолком. – В смысле, рисовать гербы. А знаешь, я тоже когда-то провел личное расследование. Мне было двенадцать лет, и у меня была собака. Мой большой друг. Летом мы жили на даче, и Ривер бегал без поводка. Он был очень добрый. А наш сосед ненавидел собак и требовал, чтобы его запирали в доме. Конечно, мы его не запирали. Однажды сосед прибежал, показал порванные штаны и укушенную ногу. Он кричал, что Ривер его укусил, требовал денег и настаивал, чтобы собаку усыпили. Угрожал его застрелить. Но Ривер его не кусал, я был уверен в этом. Максимум, на что этот пес был способен, – это тянуть меня сзади зубами за штаны, когда я куда-то шел. Он ехал за мной на пузе. Он так шутил.

– И чем же дело кончилось? – Александра ополоснула заварочный чайник кипятком и насыпала туда несколько ложек молочного улуна.

– Я попросил дать посмотреть на укус. И кое-что сразу заметил. Два самых глубоких следа – от клыков – были очень далеко друг от друга. У меня в кармане лежал транспортир, я взял его и измерил расстояние между следами. Сосед так обалдел, что даже орать перестал. Расстояние было шесть с половиной сантиметров. Я привел Ривера и при всех измерил расстояние между его клыками. Четыре сантиметра ровно. Так что сосед пошел домой. А мы с Ривером стали героями лета.

– Ну… Я сейчас начну тебя уважать, – протянула Александра. – Лучше поздно, чем никогда.

– Я всегда любил чертить, – скромно ответил Игнат.

Он принял душ первым и устроил себе лежбище в углу. Александра снова одолжила ему свою пижаму. Игнат забрался под одеяло и попросил погасить свет.

– Я чувствую, что выпил, только, когда ложусь. Вот теперь я зверски хочу спать, – признался он.

Александра еще несколько раз входила на кухню, принимала душ, наливала чай. Вчерашнее подавленное состояние сменилось возбуждением. Хотелось действовать, доказывать, куда-то идти… Шел первый час ночи, когда она вошла на кухню в последний раз и, пользуясь слабым светом, проникавшим через коридор из комнаты, принялась почти наощупь наливать себе чай.

– А я тоже не сплю, – внезапно громко сказал Игнат.

Александра выронила крышку от чайника. К счастью, та упала на стол.

– Я все думаю, они посадят твоего Маневича?

– Не знаю. В любом случае, я буду надеяться, что посадят виновного, – Александра налила чай в кружку. – Ну, и еще на то, что у него найдется алиби.

– Знаешь, я все думаю о том, что ты здорово помешала настоящему убийце, если он, конечно, не сам Маневич, – Игнат лежал на спине, заложив руки за голову. – Ты же прибрала все улики против Маневича, иначе полиция сегодня явилась бы не к вдове, а прямо к нему. То же и с бедным твоим Федором… Я его, конечно, не знал, но раз ты так по нему убиваешься, значит, человек был хороший.

– Ты бы хоть на ночь оставил эту тему, – вздохнула Александра, останавливаясь на пороге.

– Да трудно оставить. Если уж за Маневича взялись всерьез, то теперь они должны устроить такое убийство, чтобы никакие улики пропасть не могли. И как я ни кручу, опять прихожу к выводу, что они попытаются убить тебя. Ты им мешаешь. Уничтожаешь улики до прихода полиции. Обо всем извещаешь Маневича. Возможно, еще как-то нарушаешь их планы. Он сам тебя нашел, понимаешь? Ты появилась из ниоткуда, ты – его человек и действуешь ему во благо. Ты в этом раскладе – лишняя карта…

Александра еще несколько мгновений задержалась на пороге.

– Это вместо «спокойной ночи», надо понимать? – осведомилась она. – Я по уши во всем этом, ты прав. К сожалению, Ветошников не успел меня предупредить. А если бы и успел… Я слишком долго ждала знакомства с Маневичем, чтобы поверить первому встречному. Даже если у него модная борода и дорогие часы.

* * *

Звонок, которого она боялась и ждала, раздался в начале десятого утра. Александра поднялась рано. Последние дни все валилось у нее из рук, а между тем заказчик, отдавший ей на реставрацию натюрморты, все еще их не получил.

Игнат мирно спал на кухне, завернувшись в несколько одеял с головой, напоминая гигантскую куколку бабочки. Александра несколько раз прошла мимо него, а тряпичный сверток даже не шелохнулся, продолжая издавать тихий, печальный храп с присвистом.

Ответив на звонок, Александра вбежала на кухню, присела на корточки и принялась расталкивать гостя:

– Меня вызывают к следователю, вставай!

– О боже… – раздалось из недр кокона. Оттуда выпросталась тощая рука, затем показалась растрепанная голова. – Ну так иди, раз вызывают. Меня же не вызывают. Я еще посплю.

– Да ты что, издеваешься?! – Александра вскочила, дернула одно из одеял за край, Игнат перекатился на бок. Застонав, он встал на четвереньки, выпутываясь из одеял, затем поднялся.

– Мы вместе должны пойти! – продолжала художница. – Мы вместе его нашли!

– Погоди, постой, – Игнат взъерошил волосы, растер ладонями покрасневшее лицо. – Это все надо было делать сразу. Что мы скажем теперь? Что нашли труп и никому не сказали? Что ты собрала там улики и отдала их тому человеку, на которого они указывали? Ты вообще соображаешь, что у тебя могут быть огромные проблемы?! А благодаря тебе – и у меня! Кто издевается-то?!

– Хорошо, я пойду одна, – Александра прошла в ванную комнату и, встретив в зеркале свое отражение, отвернулась – она увидела страх в своих глазах.

– Но я расскажу о тебе, – художница снова взглянула в зеркало и увидела там отражение Игната, стоявшего на пороге. – Мы испугались и убежали. Вот и все. Это плохо, но это не преступление. А вот лжесвидетельство – да, преступление. Я должна быть там в одиннадцать тридцать.

* * *

Они с Игнатом взяли такси и приехали в следственное управление в начале двенадцатого. Игнат, угрюмый и настороженный, заявил, что ему надоели эти московские развлечения.

– Я в жизни не давал никаких показаний и не имел дел с полицией. Буду ждать тебя вон в той забегаловке.

– Надеюсь, увидимся!

Александра старалась ни о чем не думать, как перед прыжком в холодную воду. Она поднялась на крыльцо, отворила дверь, сказала дежурному, что ей заказан пропуск. Она старалась увидеть себя со стороны, как делала всегда, когда нужно было успокоиться. Невысокая, бледная, коротко остриженная – вечно растрепанные рыжевато-каштановые волосы делали ее похожей на мальчишку. Джинсы, клетчатая рубашка, мокасины, большая брезентовая сумка, тут и там испачканная масляными красками. Пожалуй, лишь сумка выделяла ее из толпы, ежедневно текущей по тротуарам Москвы, по эскалаторам метро, несущейся под землей в поездах. Большая тяжелая сумка, объездившая с ней половину мира, содержимое которой пришлось наполовину выложить для досмотра.

Следователь принял ее ровно в одиннадцать тридцать. Пришлось ждать в коридоре. Александра отчего-то надеялась увидеть того же оперативника, который снимал с нее показания в магазине благовоний, хотя он предупредил ее, что его функция – составление первоначального акта.

Этот следователь понравился ей меньше. Коренастый, почти квадратный, с невыразительным мясистым лицом, глаза внимательные, неопределенного цвета.

– Я хочу сделать заявление, – сказала Александра, едва присев к столу.

– Вот так сразу? – казалось, ее инициатива не слишком обрадовала хозяина кабинета. – Давайте все-таки пройдемся по тем вопросам, которые уже есть. Вы приглашены в качестве свидетеля по делу об убийстве. Мой помощник вам это озвучил по телефону?

– Да, он сказал.

– Где вы проживаете? – он перелистал паспорт Александры. – Адрес регистрации совпадает с фактическим?

– Нет, это адрес родителей. Я снимаю квартиру. Я художница, мне нужно отдельное помещение для мастерской.

– По какому адресу проживаете?

Александра назвала свой новый адрес. Затем, очень стараясь сохранять спокойствие, добавила:

– Но я там живу всего четвертый месяц. Раньше у меня была мастерская неподалеку, я много лет подряд там жила и работала. Но, к сожалению, дом пошел под реконструкцию.

На столе между следователем и Александрой стоял маленький диктофон. Она смотрела на крошечный зеленый огонек, а не на сидевшего напротив человека. Так ей было легче.

– Во время первого опроса на месте преступления вы показали, что во вторник, двенадцатого августа у вас с Федором Анатольевичем Телятниковым была назначена встреча в семь вечера. В его магазине.

– Да, но… – Александра запнулась и перевела взгляд с зеленого огонька на лицо следователя. – Я думала, меня вызвали по другому делу…

– В каком смысле? – следователь впервые посмотрел на нее с интересом. – Вы проходите еще по какому-то делу?

– Пока нет, наверное… Или… Я сама не знаю, но хочу сделать заявление, потому что это связано со смертью Федора Телятникова.

– Так, подождите! – он положил на мышку короткие толстые пальцы, которым куда больше подошла бы лопата. – Дайте-ка еще раз ваш паспорт. О чем вы хотите заявить?

– В моей бывшей мастерской… Я видела там труп.

Мужчина оторвался от экрана и молча уставился на нее. Александра облизала губы:

– И это тоже было во вторник, двенадцатого августа. Только утром. Точнее, ближе к одиннадцати.

– Адрес вашей бывшей мастерской можете назвать? – почти не разжимая губ, произнес мужчина.

Александра назвала адрес, он несколько раз щелкнул по клавиатуре и какое-то время молча смотрел на экран. Потом поднял телефонную трубку:

– Куницын не уехал еще? Пусть ко мне зайдет, тут к нему пришли.

Положив трубку, он обратился к Александре с неожиданной приветливостью:

– Вы меня извините, придется немного подождать, я веду другое дело. Сейчас подойдет следователь, у которого дело с трупом в вашей бывшей мастерской. У него все данные.

– Да-да, конечно, – Александра судорожно проглотила комок сухого кондиционированного воздуха.

– Чаю, кофе хотите? – мужчина поднялся из-за стола. Он, в самом деле, был почти квадратным, и ходил вразвалку, слегка морщась, словно движение причиняло ему дискомфорт.

Александра попросила стакан воды и жадно его осушила.

– Вы мне только одно скажите, пожалуйста, – следователь приготовил себе кофе и вернулся с кружкой за стол. – Не столько по этому делу, а так, вообще. По делу будете сейчас говорить с моим коллегой. Вот видите ли, как… Сегодня у нас четырнадцатое. Вы трое суток собирались с духом, чтобы заявить о трупе? Что, так нас боитесь? Или были причины?

– Скорее, были причины, – тихо ответила Александра. Она ожидала угроз, обвинений, но никак не этого участливо-ироничного тона. – Мне многое показалось странным, и я хотела сама разобраться, чтобы никому не навредить. Поэтому так поздно пришла.

– Чем больше времени проходит, тем труднее прийти, – нравоучительно заметил следователь. – Но к счастью, люди и спустя месяцы приходят, и спустя годы. А вот разбираться самостоятельно нельзя ни в коем случае. Вы понимаете, как это опасно?

Александра ответила, что понимает. Дверь отворилась, вошел сухощавый высокий мужчина в штатском, лет сорока, смуглый и черноглазый.

– Вот, Юра, по твою душу, знакомься, – следователь указал ручкой на Александру. – Это в бывшей мастерской Александры Петровны нашли твой труп. И нашла его она! Трое суток назад. Правильно я понял, Александра Петровна?

– Да! Но я видела свет в окнах еще накануне вечером, в начале десятого. Там кто-то был в это время.

Она торопливо порылась в сумке и положила на стол ключ:

– Вот ключ от этой мастерской. Я отдала его на время одному человеку. Как раз в этот период все и случилось.

– Расскажите нам все, – попросил Куницын, придвигая стул и присаживаясь так близко к Александре, что их колени почти соприкоснулись.

И она рассказала все. Александра то спешила, боясь что-то упустить, то останавливалась, припоминая детали. Ее не перебивали. Через несколько минут после того, как она заговорила, в кабинет вошел третий мужчина. Он присел в углу, и она лишь успела заметить, что это совсем молодой парень.

Рассказ занял около получаса. Завершив его описанием вчерашнего визита Валерии, Александра подвела итог:

– Я убеждена, что Маневич не совершал убийства.

– Убеждения должны основываться на доказательствах, – заметил следователь. – А у вас очень много гипотез и никаких доказательств. И очень жаль, что вы сразу же не позвонили в полицию, когда обнаружили труп.

– А где эти часы? – подал голос Куницын. – Где визитка? Так и остались у Маневича?

– Да, он их хранит в сейфе. Он никогда бы не оставил таких доказательств против себя! Это инсценировка! – Александра достала из бумажника черную визитку с золотым тиснением: – Вот, тут номер, по которому он всегда отвечает. Такая же визитка была на трупе, я вам сказала. Визитка не для всех. Ветошников не мог ее нигде взять.

Куницын внимательно осмотрел визитку и сунул ее себе во внутренний карман легкой куртки.

– Это вы ведете дело о смерти Ветошникова? – осмелев, обратилась к нему Александра.

– Об убийстве, – поправил ее Куницын.

– Да… Скажите, его жена, Валерия, упоминала о Маневиче, когда ее допрашивали?

– Опрашивали, – снова поправил ее Куницын. – Представьте, нет. Так что большое вам спасибо за то, что пришли. О вас она упоминала, и мы собирались с вами связаться.

– Я сейчас баллистику получил, – подал голос молодой человек в углу. – Только что от них. Вам обоим будет интересно.

Он подошел к столу и положил распечатанное заключение перед Кунициным.

– Это наше. По Ветошникову. А я вчера читал и твое, Василий, по хозяину магазина.

Трое мужчин, сгрудившись у стола, изучали заключение. У Александры появилось ощущение, что про нее забыли. Внезапно Куницын обернулся к ней:

– Скажите, а вы не заметили, когда общались с Маневичем, он не левша?

– Как, простите?! – озадачилась художница.

– Ну, вы ведь не один раз виделись, ничего не бросилось в глаза?

– Н-нет… Это важно? – она поняла. – Стрелял левша? Теперь я обращу на это внимание.

– Ни в коем случае, мы уж сами обратим, – отозвался «ее» следователь, квадратный Василий. – Да уж, баллистика пришла как от близнецов. Мы с тобой, Куницын, теперь молочные братья!

– Стреляли из одного пистолета? – снова решилась задать вопрос Александра.

Трое мужчин разом посмотрели на нее с одинаковым, красноречивым выражением. Казалось, они удивлялись, что свидетельница еще здесь. В сонном взгляде Василия появился азарт.

– Более того, в обоих случаях стрелял левша, – доброжелательно сообщил Василий. – Это я вам сообщаю постольку, поскольку вы и так уже больше нас осведомлены об этих делах. Точнее, теперь это уже одно дело. И я вас очень прошу, Александра Петровна, больше в это дело не мешаться. Никаких контактов с теми людьми, о которых вы нам рассказали. Ничего им не передавайте. Не пытайтесь никому помочь. Вы мало того, что навредите следствию, вы можете себе навредить. Давайте, подпишу пропуск! Когда будет нужно, я вам сам позвоню.

И уже, когда она открыла дверь, раздался голос Куницына:

– Я вам тоже буду звонить, так что не пугайтесь.

* * *

Игнат забился в угол маленькой закусочной на углу. Это было заведение без всяких претензий, с демократичными ценами и дизайном, смутно напоминающим советскую столовую для управленцев. Только вместо полированных деревянных панелей на стенах были убедительные подделки из прессованной стружки и ламината. Меню, написанное мелом на черной доске, было очень скромное – оно состояло из омлета, гамбургеров, картошки фри и пары салатов. Зато напитки были представлены широко – за спиной барменши до самого потолка высились ряды разноцветных бутылок, удвоенные в зеркале. Эта же барменша, эффектная жгучая брюнетка с сильно подведенными глазами, варила кофе.

Александра бросила сумку на соседний стул и уселась за столик Игната. Взяла стоявший перед ним бокал, понюхала тяжелую прозрачную жидкость и содрогнулась:

– Что это?

– Апельсиновый ликер, – язык у Игната слегка заплетался. – Тридцать восемь градусов.

– Ты рехнулся?! Ты уже пьяный!

– А я предупреждал. От крепких напитков я сразу косею.

– Ну и зачем ты это сделал? С утра?

– Я боялся, что тебя арестуют, – признался Игнат. – И что мне тоже достанется.

– О тебе вообще речи не было.

Игнат неожиданно обиделся:

– Я что, вообще ничего не значу?

– Ты видел то же, что и я, и так боишься полиции, что я решила тебя не впутывать.

– Ну спасибо, – пробормотал он. – Поползу-ка я, попрошу кофе. Тут такая прелесть, самообслуживание. Ты права, не надо было с утра заводиться.

– Возьми мне апельсиновый сок, – попросила художница.

Лавируя между тесно поставленными круглыми столиками, Игнат пробрался к бару, сделал заказ. Пока барменша варила кофе, он перекидывался с ней репликами, облокотившись о стойку. Почти все столики были заняты, кафе явно пользовалось популярностью. Когда Игнат вернулся с чашкой кофе и стаканом сока, он выглядел уже чуть трезвее.

– Какие планы? – спросил Игнат, с видимым отвращением пробуя кофе. – Нет, это невозможно пить. Разве что с большого горя. Чистая желчь.

– Планов больше нет, – Александра разглядывала прохожих в окне. Все они казались ей на одно лицо. – С Маневичем я прощаюсь. Мне сказали больше с ним не общаться. Может быть, они правы.

– Что ни делается, все к лучшему, – Игнат сделал еще один микроскопический глоток кофе. Теперь он казался абсолютно трезвым. – За исключением этого пойла. Ну так что же, теперь ты согласна принять мое предложение?

– За неимением другого… – начала Александра и осеклась. В сумке запел телефон. Достав его, она с досадой пробормотала: – Ну и что я ему скажу?

Звонил Давид Балакян. Александра приняла вызов.

– Саша, я в Москве, – сообщил надтреснутый слабый голос. – После этого санатория самочувствие только ухудшилось. Как там мои картины?

– Давид, мне очень жаль, но эта сделка не состоится. Продавец временно недоступен для общения.

– Как это понимать? – голос собеседника неожиданно окреп. – Что с ним? Он заболел?

– У него неприятности личного характера. Я не могу об этом распространяться. Но не исключено, что у нас все еще получится. Только не прямо сейчас.

– Вы меня разочаровали, – после паузы сказал Балакян.

– Я сама себя разочаровала, – ответила Александра. Но трубка уже молчала.

Игнат нетерпеливо побарабанил пальцами по столешнице из поддельного мрамора:

– Ну так что? Ты согласна? Я заплачу сразу. Деньги при мне.

– Ах, деньги! – воскликнула она, на миг прижав ладонь ко лбу. – Я ведь должна вернуть ему аванс!

– Да чего ради?! – возмутился Игнат. – Он втянул тебя черт знает во что, ты теперь виновата перед клиентами, и вообще, может быть, его посадят! И ты собираешься вернуть ему деньги? Тебе же запретили с ним общаться!

– Это будет последний наш контакт, – Александра снова взяла телефон. – И мне даже незачем с ним встречаться. Я могу оставить конверт с деньгами у секретаря.

* * *

Галина ответила сразу:

– Иван Алексеевич сегодня еще не приезжал, но скоро должен быть. Потом у него весь день расписан, но если ты приедешь быстро, я постараюсь устроить встречу.

– Я поеду на метро, буду у вас минут через двадцать.

– Давай поторопись, а то народ набежит. Сегодня он всем нужен.

Она положила телефон в сумку и поднялась из-за стола:

– Мне надо ехать.

– Ты туда не поедешь! – вскочил Игнат.

– Бояться нечего. Там полно народа, плюс охрана. И потом, я все рассказала в полиции. Больше с меня взять нечего. И нападать на меня нет никакого смысла. Никому.

Александра пошла к выходу, не оборачиваясь. Спиной она чувствовала, что Игнат остался на месте. Оказавшись на улице, женщина оглянулась и убедилась в своей правоте. Игнат за ней не пошел.

* * *

Когда Александра вошла в приемную, Галины на месте не оказалось. В углу на диване уютно устроилась Ксения. Поджав по-турецки ноги, она быстро печатала в телефоне. На голове у нее были большие красные наушники. Девушка слегка кивала головой в такт музыке, слышной ей одной. Она не замечала Александру, пока та не остановилась прямо перед ней.

Ксения подняла голову, сдвинула наушники:

– О, это вы! Добрый день! Вы к папе?

– Да, – Александра взглянула на дверь красного дерева, ведущую в кабинет. – Он уже приехал?

– Галина сказала, что он здесь, но я его еще не видела. Сама жду. Садитесь, будете за мной, – Ксения чуть подвинулась на диване, давая место.

Александра присела, поставила на пол тяжелую сумку. Перед ее глазами снова оказалась стена, сплошь увешанная скучными фотографиями в банально-респектабельных рамках – неизбежный ламинат с золотой фольгой. Лишь одна большая фотография, в углу, останавливала взгляд – семейный портрет Маневичей.

Ксения, собиравшаяся снова надеть наушники, тоже указала на фото большого формата:

– Меня узнаете?

– Конечно, – с усилием улыбнулась Александра. – Вам очень идет платье.

– Мама хотела, чтобы я выглядела как девушка! – Ксения поерзала, устраиваясь поудобнее. Ее взгляд снова устремился в телефон. – Обычно я ношу джинсы или что-то вроде. Специально ради этого снимка купили платье. Так что этот образ – чистой воды показуха!

И, взглянув на снимок еще раз, девушка добавила:

– Как и весь портрет.

– Что вы имеете в виду? – повернулась к ней Александра.

– Ну, это просто красивая картинка. Мама увидела у подруги такой портрет и тоже захотела. Попросила телефон фотографа. И знаете, что случилось? Отцу понравилась женщина, которая проводила съемку. Уже почти год продолжается эта история.

Александра промолчала в ответ, и девушка повторила:

– Просто красивая картинка… Вам, как художнику, это должно быть известно – люди очень любят красивые картинки. Куда больше, чем правду.

– Да. Мне это известно, – Александра взглянула на часы. – У вашего отца сейчас посетитель?

– Галина сказала, что он занят, когда я пришла. Вот, жду.

– А сама она где?

– Пошла в соседний офис искать парня, который ей компьютер налаживает, когда программа слетает. Хотите, позвоните Гале. Я-то могу и подождать, у меня все равно каникулы.

Звонить не пришлось – в приемную вошла Галина. Увидев Александру, она в сердцах развела руками:

– Все наперекосяк! Компьютер завис, а человек, который этим всегда занимается, ушел в отпуск. Как я буду работать?! Ни один файл не могу открыть.

– Я к Ивану Алексеевичу. Мне нужно только пять минут, – Александра встала.

– Мне, в общем, тоже… – подала голос Ксения. – Я за своими карманными деньгами. Ну ладно, я вас пропущу, – обратилась она к Александре.

– Сперва я решу свои вопросы, – Галина взяла со стола толстую пластиковую папку в форме портфеля, защелкнула кнопку. – Подождите немного.

Войдя в кабинет, она закрыла за собой дверь. Ксения снова надела наушники и углубилась в свой телефон. Александра настроилась на ожидание, но Галина тут же вернулась:

– Иван Алексеевич при вас не выходил?

– При мне – нет, – ответила Александра. Ксения сидела рядом, слегка раскачиваясь в такт неслышимой музыке. Художница тронула девушку за плечо, та удивленно повернулась, сняла наушники.

– Ксень, – обратилась к ней секретарша, – отец при тебе выходил из кабинета? Его там нет.

– Я не видела, – пожала плечами девушка. – Честно говоря, могла не заметить.

– Какой дурдом, – словно про себя проговорила Галина и взяла телефон. Набрав номер, раздраженно взмахнула рукой, словно разрубая ребром ладони воздух: – Не отвечает. Пойду спрошу, может, охранник видел.

Когда она ушла, Ксения опустила ноги на пол, встала, сладко потянулась, спрятала в карман джинсов телефон. Подошла к окну, расположенному прямо за секретарским столом, подняла жалюзи. В окно заглянуло синее далекое небо конца августа, небо, в котором разлит безмятежный покой и кроткая усталость.

– Жаль, что нельзя открыть окно, – задумчиво произнесла Ксения. – Сработает сигнализация. Сегодня такой хороший ветер. Пахнет осенью, правда? Вы заметили?

Александра не успела ответить – в этот миг вернулась Галина, замученная и недобро возбужденная.

– Этот идиот ничего не видел. Попросила его просмотреть все записи с камер. Поздравляю – первый этаж показывает, и, судя по всему, Иван Алексеевич из здания не выходил. А наш, второй – не показывает. Уже больше часа. Этот придурок только сейчас понял, что видит одни и те же картинки. Он же не на экран смотрит, а в свой смартфон. Я вызвала техника.

– Когда он еще приедет… – Ксения склонилась к монитору. – Ну, что тут? Вон видишь, он тебе пишет код ошибки. Надо просто перезагрузить, следуя инструкциям.

– Сделай, а? – взмолилась Галина. – Ты же знаешь, я абсолютный чайник во всем этом.

– Давай попробую, – Ксения уселась в секретарское кресло. Переложила коврик для мышки и саму мышку по другую сторону от клавиатуры. – Сейчас посмотрим… Придется немного подождать.

Александра, вскользь отметившая взглядом манипуляции с мышкой и ковриком, внезапно вздрогнула, словно ее укололи в позвоночник тонкой иглой. По всему телу рассыпались жгучие искры. Она смотрела на секретарский стол, на девушку, сидевшую за монитором. «Ксения переложила мышку направо, для правой руки. А на столе все находится слева – папки, ручки, телефон… Геральдически слева… Все приспособлено для левой руки того, кто сидит за столом…»

– Извини, ты левша? – спросила она Галину.

Та неожиданно резко ответила:

– Да, а каким образом это тебя касается?

– Я просто спросила.

– В наши дни, к твоему сведению, левшей больше не переучивают, – Галина собиралась добавить что-то еще, но остановилась, глубоко вздохнула и задержала воздух в легких, закрыв глаза. Выдохнула. – Ладно, не обращай внимания, у меня сегодня нервы на пределе.

Ксения, не сводя взгляда с экрана, быстро щелкала мышкой. Наконец она заявила:

– Все, сейчас перезагрузится. Должен работать.

– Спасибо, дорогая, – Галина подошла к двери кабинета, открыла ее, заглянула и обернулась: – Куда он мог деться?

– В туалете смотрела? – поинтересовалась Ксения.

– А как ты думаешь? Разумеется. Больше на втором этаже ничего нет. Охранник его не видел, из здания никто не выходил.

– Ты смотрела в галерее? – Ксения снова уставилась в экран. – Сейчас, сейчас… Нет, ты гляди, опять выдает ту же ошибку!

– И что это значит? – подошла к ней Галина.

– Нужен специалист. Я не по этой части, извини. Могу только самое простое. Так ты смотрела в галерее?

– Дверь заперта, – бросила Галина, склонившись над экраном. – Я даже в расписание войти не могу, а сегодня приедут люди…

– Папа мог запереться в галерее, – Ксения продолжала щелкать мышкой. – Придется еще раз перезагрузиться. А ты сходи, постучи там. Может, папа со своими картинами обо всем забыл.

Галина, неразборчиво что-то выговорив, снова отправилась в кабинет. Дверь она оставила открытой. Было слышно, как секретарша безуспешно стучится в дверь галереи. Александра подошла и остановилась на пороге кабинета. Оглядела незамысловатую обстановку – стол, кресло, стул для посетителя, сейф. Галина вновь постучала в дверь галереи и повернулась:

– Бесполезно. Там никого нет. Наверное, этот идиот из охраны все-таки его проморгал.

– Я не могу ждать вечно, – Александра вошла в кабинет и остановилась перед полотном Писсарро. От картины исходил солнечный свет, затмевающий мертвенное искусственное освещение крошечного кабинета. – Сделай одолжение, прошу тебя. Я принесла аванс, который мне заплатил Иван Алексеевич. Все деньги целы. Пожалуйста, передай ему конверт.

– Что это значит? – Галина смотрела на нее пристально, напряженно. Ее глаза покраснели, словно от недосыпа. – Ты хочешь его бросить?

– Я вынуждена.

В кабинет заглянула Ксения:

– К папе пришли.

Галина бросилась к двери, без всякой нужды поправляя прическу. Волосы у нее лежали идеально. На пороге она обернулась и бросила Александре:

– Деньги передашь сама. Я за такие поручения не берусь.

В приемной ждали мужчина и женщина. Неуловимо похожие – не лицами, а манерой держаться. Они вели себя как люди, которым очень некогда.

– Одну минуту, прошу прощения, – Галина то и дело поправляла очки, натянуто улыбаясь. – Иван Алексеевич слегка задерживается, прошу вас, присядьте. Кофе? Чаю?

Усадив гостей в уголке отдыха, она метнулась к кофемашине. Александра, чувствуя себя совершенно лишней, собралась уходить, но к ней подошла Ксения.

– Подождите, я уверена, что папа где-то рядом. Сейчас позвоню Эдику, он сегодня как раз вышел на работу. Его машина во дворе.

Девушка набрала номер и, дождавшись ответа, негромко проговорила:

– Эдик, ты внизу? Все время там был? Отец не выходил? Нет? Спасибо.

Она сунула телефон в карман и повернулась к Галине:

– Слышала? Эдик все время стоит у входа. Отец не выходил.

– Тогда где он? – громким шепотом осведомилась та, бросая опасливые взгляды на посетителей, которые с недовольным видом расположились в уголке отдыха.

– У тебя же есть дубликат ключа от галереи. У тебя все дубликаты! Открой!

Секретарша заметно изменилась в лице. Она застыла с чашкой в руке.

– Ты же знаешь, что эти ключи я могу использовать только в экстренных случаях, – тихо произнесла Галина. – Например, в случае пожара. Ивану Алексеевичу это не понравится.

– Слушай, когда я пришла, ты сказала, что папа в кабинете, – с нажимом проговорила Ксения. – И с тех пор я его жду. Может, он вышел, а я не заметила, все может быть. Я слушала музыку, сидела в телефоне. Но надо же что-то делать!

Галина молча наклонилась, несколько раз щелкнула ключом, отпирая нижний ящик стола. Выдвинула его и принялась возиться с каким-то невидимым замком. Александра поняла, что сейф находится прямо в столе.

– Одну минуту! – ласково пропела Галина, выпрямляясь и расставляя на подносе кофейные приборы. Наполнив чашки, отнесла поднос посетителям, обменялась с ними несколькими тихими репликами. К столу она возвращалась с озабоченным лицом, словно ей только что пришлось выслушать нечто очень неприятное.

– Идемте, – сквозь зубы бросила Галина и вошла в кабинет. Ксения устремилась за ней. Александра переступила порог последней и прикрыла за собой дверь.

– Запомни, это была твоя инициатива, – обратилась Галина к девушке.

В замке дважды щелкнул ключ. Секретарша нажала ручку, дверь приоткрылась.

– Иван Алексеевич?

Галина открыла дверь шире, но порога не переступила. Она стояла в проеме, заслоняя обзор, и Александра со своего места ничего не видела, кроме куска стены и угла позолоченной рамы. Но Ксения, выглянувшая из-за плеча секретарши, по всей вероятности, увидела больше. Девушка отпрянула, сделала два шага назад, наткнулась на письменный стол и села на него. И осталась сидеть, глядя в неподвижную спину Галины.

Александра оторвалась от дверного косяка, подошла к открытой двери в галерею. И тоже увидела тело – шагах в пяти от порога.

Маневич лежал навзничь, разбросав руки в стороны. Голова была обращена к двери, ноги – вглубь галереи. Лицо, залитое кровью, было повернуто влево. Казалось, Маневич разглядывает большое полотно – пожелтевший образец французского классицизма, изображающий битву Иакова с ангелом. С противоположной стороны в затылок коллекционеру с наивным удивлением глядела молодая крестьянка в синем сарафане и в головной повязке, вышитой мелким серым жемчугом. Влажные черные глаза женщины казались заплаканными и бесконечно печальными, но на румяных, еще не увядших губах цвела забытая улыбка.

На полпути между телом и порогом на полу лежал пистолет.

– Закрой дверь, – шепотом сказала Александра.

И Галина послушно выполнила ее приказание – прикрыла дверь так осторожно, словно боялась разбудить лежавшего в галерее человека.

Глава 10

Бесконечный засушливый август оборвался внезапно, словно кто-то вырвал последние страницы из романа. Начались дожди. Ночами вода тихо пела в водосточном желобе над окнами, и Александра быстро засыпала под этот мерный, бессвязный лепет.

Дни были заполнены обычной рутинной работой, вместе с осенью явились и заказы. Рынок понемногу оживлялся. Игнат переехал к Эмилю – временно, как уверял он. Он по-прежнему надеялся заработать на своей идее тиражирования гербов.

– Я уже почти присмотрел квартирку на съем, только далековато от центра, – сообщал он Александре каждый раз при встрече. – А мне хотелось бы устроиться поближе к вам, ребята.

Домой (если только у Игната был где-нибудь дом) он в ближайшее время возвращаться не собирался. Добряк Эмиль был только рад заполучить компаньона. С тех пор как торговец старинными тканями, по его собственному выражению, «оказался замешанным в убийстве», у него то и дело случались нервные срывы.

Художницу еще два раза вызывали для дачи показаний. Александра отвечала на все вопросы, на какие могла ответить, но ни о чем не спрашивала. Она знала, что Галина была заключена под стражу на десять суток, а затем переведена на экспертизу в психиатрическую больницу. Все подробности были ей неизвестны, но ничто не могло бы ее заставить позвонить Ксении, которая наверняка была полностью обо всем осведомлена.

Тот момент, когда Галина закрыла дверь галереи, стал для Александры переломным. История, терзавшая ее четвертые сутки, оборвалась. Она не думала о Маневиче, оставшемся лежать в галерее под перекрестными взглядами людей на картинах – взглядами людей, давно умерших или никогда не бывших вовсе, и все-таки бессмертных. Она видела в тот страшный миг Федора, его пухлые детские щеки, золотые очки, слышала его нелепую песенку. Ее душили жалость и чувство вины. Смерть Маневича никаких эмоций у нее не вызвала. Более того – увидев тело, она даже не удивилась. В этот миг Александра поняла, что ожидала такой развязки. «Я им была нужна, как средство. Целью был он».

Она по-прежнему думала о преступнике во множественном числе.

Договор с Маневичем и полученный от него аванс были приобщены к вещественным доказательствам. Реставрациями удавалось заработать немного. Близился срок очередного взноса квартирной платы. И как-то утром, в самом начале сентября, Александра, пересчитав отложенные деньги, позвонила Игнату.

– Сдаюсь, – сказала она, стараясь говорить с шутливой интонацией. Имитировать беззаботность получалось плохо, Александра сама не верила своему голосу. – Я нарисую твой железный лес в червлёном поле. Но краски за твой счет. Учти, аутентичные сурик и киноварь очень дорогие. И мне еще надо разобраться с серебром… Наверное, потребуется настоящая серебряная фольга?

– Никаких проблем с серебром! – радостно выкрикнул в трубку Игнат. – Серебро традиционно заменяется белым цветом. Как золото – желтым.

– Тогда достаточно свинцовых белил. И ты обещал сам достать старую доску. Вези аванс.

– Сию минуту! – голос собеседника звенел от воодушевления. – Скажи только, навскидку, когда ты управишься? Клиент переживает. Заметь, я ни с кем, кроме тебя, не договаривался! Я в тебя верил!

– Сама работа пустяковая. Все сроки будут зависеть от доставки материалов, – без энтузиазма ответила художница. – Ну и от технологии – учитывай, что доска должна будет схватиться и высохнуть. Напоследок пройдусь феном. Полагаю, твоему клиенту придутся по сердцу кракелюры… Налет старины. Кстати, если доска будет с трещинами и утратами, я это только приветствую.

– Обожаю тебя, – выдохнул Игнат. – Всегда обожал.

* * *

Александре посчастливилось закупить все необходимые материалы – грунт, основу, краски – в один день и в одном месте. Ее старый знакомый, державший в районе Кузнецкого Моста салон с весьма посредственными картинами, прирабатывал торговлей аутентичными материалами.

– Что-нибудь интересное намечается? – осведомился он, упаковывая покупки. – Давно тебя не видел.

– Да, реставрация одна.

Александра не заботилась о том, поверят ей или нет. Владелец салона не хуже ее знал, что аутентичные краски требуются для того, чтобы полотно проходило химический анализ и рентген. Старинное полотно, отреставрированное с помощью современных средств, куда более убедительно для эксперта, чем полотно в хорошем состоянии без следов современных материалов.

– Ничто так не похоже на подлинник, как абсолютная фальшивка, – проговорила Александра, следя за тем, как свертки исчезают в коричневом бумажном пакете.

– Что, Саша? – оживился хозяин магазина.

– Ничего, извини, просто думаю вслух.

– Задумаешься тут… – понимающе кивнул он. – Это ведь при тебе Маневича застрелили?

– Я этого не видела и даже не слышала, – сухо ответила Александра. – Он погиб в своей галерее.

– Говорят, там было что-то невероятное, – мужчина медлил, не торопясь отдавать ей пакет. – Полная звукоизоляция, поэтому выстрела никто не слышал. Камеры наблюдения отключены. Секретарша вошла к нему, застрелила, спокойно вышла и отправилась по делам. А в приемной все это время сидела его старшая дочь! Вот это я понимаю…

– Ты знаешь больше меня, – Александра не слишком церемонно выхватила пакет у него из рук. – Это я должна тебя расспрашивать.

Об убийстве Маневича говорили все, с кем приходилось общаться Александре. О смерти Федора также знали многие. Александра, как могла, избегала этих тем, сторонилась публичных сборищ, даже пропустила важную выставку, на которую была приглашена. У ее известности появился новый оттенок, который совсем ее не радовал.

Через час она встретилась в кафе с Мариной Алешиной. Инициатором встречи была Александра.

– Пройдет время, и все забудется, – утешала ее Марина. – Надеюсь, ты на меня не злишься за то, что я свела тебя с Маневичем?

– Ну что ты… Это было бы идиотизмом!

Откинувшись на спинку плетеного кресла, Александра провожала взглядом отражения облаков, струящихся в потоках рыжей дождевой воды, текущей вдоль тротуаров. Ручьи бурлили, исчезая в сливных решетках, и казалось, что облака просачиваются под землю. Только что прошел сильный ливень. Марина хотела сесть внутри кафе, но Александра настояла на том, чтобы устроиться снаружи, под тентом. Из посетителей здесь были только они.

– Поверить не могу, что он мертв, – Марина задумчиво зачерпывала ложечкой пышную сливочную пену и топила ее в кофе. – В нем было столько жизненной силы… И какое чудовищное преступление! Она, в самом деле, психически больна, эта секретарша. Я видела ее пару раз, имела такое счастье. Все-таки первое впечатление самое верное. Она мне очень не понравилась.

– Я не могу сказать, что Галина вызвала у меня антипатию, – Александра поежилась, и виноват в этом был не порыв ветра. – В ней было что-то необычное… Но не отталкивающее. И она совсем не похожа на сумасшедшую. Самое главное – зачем?! Вот чего я не понимаю… Убить трех человек, дерзко, жестоко, изворотливо все просчитать и… Сесть в тюрьму или в психушку?! Где тут для нее выгода? «Cui prodest», как выражались римляне. Чтобы натворить такое, нужно иметь в виду действительно огромную личную выгоду.[3]

– Или свихнуться, – с олимпийским спокойствием добавила Марина. Она слегка распахнула на пышной груди дорогой клетчатый плащ, сощурилась на небо, стремительно очищавшееся от облаков. – Тогда можно и без мотивации обойтись. Как ты думаешь, стоит ждать бабьего лета?

– Чтобы свихнуться, тоже нужна причина, – возразила художница.

– Так всей Москве известно, что секретарша когда-то была его любовницей, – Марина улыбалась со снисходительной иронией. В уголках ее свежего румяного рта обозначились лукавые ямки. – Только ты не знала. Я не думала, что тебе нужна такая информация…

– Все знали и жена тоже?

– Разумеется! – Марина негромко рассмеялась. – Жена Маневича… То есть теперь уже вдова. Умная женщина. Она ведь понимала, что куда безопаснее держать при муже бывшую любовницу, к которой он давным-давно охладел, преданную как собака, исполнительную… Наконец, осведомленную о многих его делишках. Это лучше, чем сажать на ее место новых и новых секретарш, моложе, свежее, красивее…

– Ты мне сама говорила, что Маневич – безупречный семьянин, – напомнила Александра.

– Каждый вкладывает в это понятие свой смысл, – Марина пожала плечами. – Безупречный семьянин далеко не всегда является верным мужем. Собственно говоря, требования к мужу и мужчине вообще разные…

Александра, преодолевая неловкость, подняла руки, показывая, что побеждена:

– Против твоей житейской мудрости мне не устоять! Но признай и мою правоту – Галина совершила безумный поступок. Возможно, она плохо сознавала, что натворила. У нее был странный вид в тот день, я все вспоминаю ее взгляд… И когда Ксения настаивала, чтобы мы заглянули в галерею, Галина очень не хотела отпирать. Она не испугалась, но как будто была в замешательстве… Может быть, она забыла, что мы должны там обнаружить. Такое у преступников бывает, я слышала.

– Доктора разберутся, – отрезала Марина и подалась вперед. – У меня от этих разговоров портится настроение и цвет лица. Давай поговорим о деле. Ты уже контактировала с вдовой?

– Зачем?!

– Ну, как зачем, она ведь наверняка не заинтересована в том, чтобы вечно охранять эту проклятую коллекцию. Тем более известно, что особняк на Пятницкой – не собственность Маневича, дом был арендован на какой-то баснословный срок, на девяносто девять лет, что ли. Одна из махинаций конца девяностых. Думаю, вдова захочет попрощаться с этой недвижимостью, ну а картины ей и вовсе не нужны. А ты у Маневичей уже практически свой человек, в курсе дела, даже первых клиентов нашла…

– Лучше бы не находила! – сцепив зубы, Александра усилием воли прогнала мысль о Федоре. – Я ведь тебе говорила, что деньги, которые Федя Телятников взял в банке, двести тысяч тысячными купюрами… Две запечатанные пачки, на каждой расписался кассир в банке… Они обнаружились у Галины в ее личном сейфе. А еще сто тысяч куда-то делись.

– Тварь, – процедила Марина. – Убить человека за триста тысяч!

– А Ветошников? Тот погиб вообще ни за копейку. Его даже не ограбили.

– Ну, тут я хотя бы по-женски ее могу понять, – Марина в несколько глотков осушила чашку. – Убить мужа любовницы своего бывшего любовника… Чтобы этого бывшего любовника подставить. Тонкая месть. Прямо шахматы. Главное, спустя столько лет! Этакий Макиавелли… И ведь ужас в том, что Маневич доверял ей абсолютно. Она знала все. Иван Алексеевич как-то мне сказал, что его секретарша – единственный человек, которому можно открыть все карты, и никакой утечки информации не будет. Сколько живу, столько учусь не доверять людям… Ну уж его смерть будет мне уроком!

– Подожди, подожди… – Александра с досадой замотала головой. – Во всем этом есть что-то глупое, точнее, самоубийственное… Страшная натяжка. Почему она сорвалась именно сейчас? Разозлилась, что Маневич ее много лет назад бросил, а теперь ради Валерии готов на развод? То есть к жене она все эти десять лет не ревновала?

– Ничего странного, – заметила Марина. – Однажды падает последняя капля. Тебе это может показаться невероятным, но у меня был знакомый художник… Сильно пьющий, правда. Так вот, он напал с ножом на жену за то, что она неудачно прибралась у него в мастерской. К счастью, его удалось связать. Подлечился, живут дальше. А ревновать к жене – глупо. Пойми, в ее системе ценностей жена – постоянная величина. Священная корова, имущество ее кумира. А вот любовница – это соперница. Ты ей спутала все карты, когда она пыталась подставить Маневича – сперва с Ветошниковым, потом с бедным Федей. Ты шла по ее пятам, опережая полицию, уничтожала улики. Наверное, в какой-то момент она решила не прибегать к полумерам и попросту избавиться от самого Маневича. И то сказать, она уже слишком далеко зашла…

Завидев мелькнувшую в дверях официантку в длинном черном переднике, Марина призывно подняла руку. Девушка подошла.

– Дайте карту вин, пожалуйста, – попросила Марина.

Александра удивленно приподняла брови:

– А что за повод?

Приятельница, не отвечая ей, заказала два бокала белого вина. Когда официантка ушла, Марина ободряюще похлопала Александру по руке:

– Хочу выпить с тобой за то, чтобы эта история кончилась лучше, чем началась. Есть хорошие перспективы.

– А я сомневаюсь.

– Поверь моему чутью, – Марина открыла красную лаковую сумку, достала телефон. – Ты заработаешь на вдове больше, чем на самом Маневиче. Он был тот еще жмот! Впрочем, земля ему пухом. Думаю, ваши переговоры не стоит откладывать. На твое место найдется много охотников! Сейчас вокруг вдовы начнут кружить падальщики.

Появилась официантка. Девушка поставила перед посетительницами два запотевших бокала с белым вином и тарелку с тартинками. Александра, глядя на подругу, покачала головой:

– Не думаю, что сейчас у вдовы есть настроение заниматься делами.

– Много ты понимаешь во вдовах, – Марина подняла бокал и легонько прикоснулась им к бокалу Александры. – У нее осталось трое детей, она должна о них думать. Давай просто выпьем за то, чтобы все плохое осталось позади.

Александра молча кивнула. Золотистое вино в запотевшем бокале было того же цвета, что и осеннее солнце, глядевшее на город через тонкую облачную пелену. Напротив кафе виднелся небольшой сквер. Раскисшие от многодневных дождей газоны источали теплый пар, деревья шумели медленно и тяжело, роняя на дорожки и скамьи матово светящиеся капли.

– Сейчас мне пора ехать, – Марина проверила сообщения в телефоне и допила вино. Встала, бросила в рот тартинку, поцеловала Александру в щеку холодными, чуть влажными губами: – Рада, что тебя увидела. Нет, не торопись, посиди, отдохни. Я сейчас все оплачу.

– Но это я тебя пригласила!

– Пригласишь, когда что-то заработаешь на вдове Маневича, – непреклонно заявила Марина. – Я же знаю, у тебя сейчас с деньгами туго. Или?..

– Туговато. У меня, в общем, других случаев и не отмечается, – улыбнулась художница, бросив взгляд на коричневый бумажный пакет, водруженный на соседний стул.

О предстоящем сотрудничестве с Игнатом она не рассказывала никому. Прежде всего, хранить тайну заказчика было ее правилом. Но кроме того, художница считала, что такой эпизод может бросить тень на ее профессиональную честь. Это была авантюра – совершенно в духе Игната, но не в ее собственном.

Марина Алешина ушла. Ветер разогнал облака, бледно улыбнулось солнце. Художница, закрыв глаза и запрокинув голову, подставила лицо осенним лучам, едва ощутимым, как вкрадчивая ласка. Был миг, когда она не думала ни о чем плохом.

В сумке зазвонил телефон. В последнее время звонки заставляли вздрагивать Александру. Ее тревога была бесформенной. Следствие не предъявляло художнице никаких обвинений. Никто ей не угрожал. Дела были не в худшем состоянии, чем обычно. И все же, она содрогалась и медлила взглянуть, кто звонит.

Звонок был с мобильного телефона Макарова. Но, ответив, Александра услышала хрипловатый голос Натэллы.

– Привет, дорогая! Ты совсем нас забыла. Как дела?

– Неплохо. А как Сергей Леонтьевич?

– Осенью ему всегда немного легче. Почему не звонишь? Ты ни на что не обиделась?

– На что же мне обижаться? – удивилась Александра. – Это у вас должны быть претензии… Я чуть не втянула вас в непроверенную сделку.

– А мы тебе ее сорвали, – в трубке послышался сипловатый смешок. – Знаешь, почему я звоню? Хочу отчасти загладить вину. Разговор не телефонный, подробности при встрече. Если коротко – Маша хочет тебя видеть.

– Маша – это…

– Мария Денисовна Маневич, если тебе угодно полностью ее титуловать, – Натэлла снова издала прокуренный смешок. – Я как раз собираюсь к ней. Могу захватить тебя. Ты дома?

– Нет, я в городе, и потом, это совсем неудобно…

– Если у тебя нет срочных дел, то очень удобно, – возразила Натэлла. – Скажи, где ты, и я подскочу. Ты в центре?

Александра растерянно назвала адрес кафе. Натэлла обрадовалась:

– Через десять минут буду там. Никуда не убегай.

Положив телефон в карман куртки, художница взяла бокал и сделала глоток. У вина был свежий, кислый вкус недозревшего яблока.

* * *

– Удивлена? Ожидала чего-то другого? – выйдя из машины, Натэлла хлопнула дверцей и, запрокинув голову, оглядела красную кирпичную башню от цоколя до последнего этажа. – Более пафосного?

– В общем, нет, – солгала Александра.

Она, в самом деле, была несколько обескуражена. Владелец бесценной коллекции обитал со своей семьей не в старинном особняке, под стать дому на Пятницкой, а в самом банальном кирпичном многоквартирном доме, постройки конца девяностых. Впечатляло только место – в переулках рядом с Пречистенкой. Сама одноподъездная девятиэтажка была совершенно безликой. Ее втиснули между двумя домами брежневской поры элитной серии и несколькими двухэтажными особняками конца девятнадцатого века. Ни двора, ни стоянки в проекте не было.

– Когда я познакомилась с Машей, они как раз купили здесь квартиру, – Натэлла направилась к подъезду. – В те годы таких кирпичных карандашей натыкали повсюду сотни. Маневичи могли позволить себе что-нибудь получше – выкупить огромную квартиру в старинном особняке, сделать ремонт… Но Маша боялась тратить слишком много денег. Она никогда не верила в таланты мужа… Хотя он преуспевал. Что ты встала?

Натэлла обернулась, на ветру разлетелись ее небрежно причесанные черные кудри и концы яркого шелкового шарфа. Александра все еще стояла возле машины.

– Мне все-таки кажется, что этот визит неуместен, – она нерешительно проводила пальцами по борту парусиновой куртки, словно пересчитывая металлические пуговицы. Одной пуговицы не хватало. – В такой момент.

– Вполне подходящий момент, – отрезала Натэлла, подходя к Александре вплотную и беря ее под руку. – Говорю тебе – она сама попросила о встрече. Я могу только предполагать, о чем пойдет речь.

Чистый безликий подъезд – код от двери Натэлла знала наизусть, два лифта – грузовой и пассажирский. На стенах – картины маслом, такие плохие, что Александра даже не испытала раздражения, взглянув на них. Казалось, Натэлла прочитала ее мысли. Еще раз надавив кнопку лифта, не спешившего спуститься, жена коллекционера с усмешкой заметила:

– Бывает такая степень убожества, что это даже впечатляет. У Сережи есть старый приятель… Впрочем, они все уже старые. Так вот, этот человек с безупречным вкусом пресытился шедеврами, они ему опротивели. И он стал собирать жуткий китч, самый, что называется, «арбат». И что ты думаешь? Отлично заработал, когда продал это собрание. Чтобы разбираться в сортах отбросов, нужен очень тонкий вкус. Человек с обычным восприятием просто зажмет нос и отвернется.

Лифт (картины были и там) доставил их на последний, девятый этаж. Квартира там оказалась только одна. За другой дверью с соответствующей табличкой располагалась лестница на технический этаж.

– Отсюда с балкона открывается удивительный вид, – прокомментировала Натэлла, нажимая кнопку звонка. Она вела себя так, будто пришла к себе домой. – Второй плюс – с балкона не виден сам этот убогий дом. Как там Мопассан сказал про Эйфелеву башню?

– Что башня – единственное место, откуда не видно это чудовищное сооружение, – пробормотала Александра, прислушиваясь. За дверью было тихо. – Нас точно ждут?

Внезапно дверь распахнулась. Художница увидела миловидную светловолосую женщину в красном спортивном костюме. Подтянутая фигура, ухоженное лицо без следов косметики, ясные голубые глаза. Мария Маневич сердечно обняла Натэллу, нерешительно улыбнулась Александре:

– Как хорошо, что вы приехали! Да заходите же!

В глубине большой квартиры слышались приглушенные детские голоса. В гостиной, куда провела их хозяйка квартиры, были настежь открыты панорамные окна. Ветер, врывавшийся с близкой реки, раздувал невесомые белые занавески. Александра залюбовалась панорамой города, косо освещенного лучами солнца, проникавшими в облачные прорехи.

– Вам, как художнику, было бы интересно здесь рисовать?

Светловолосая женщина остановилась так близко, что Александра чувствовала яблочный аромат ее духов. Духи были свежие, простые, скорее, девичьи. Во вдове Маневича оставалось что-то от молодой девушки – легкое, безмятежное. Александра вспомнила, как отозвалась о ней Валерия. «Инертная? Вовсе нет. Напротив, в ней столько жизни, энергии… Может быть, Маневич понравился Валерии при первой встрече больше, чем она пыталась мне показать. Иначе она отозвалась бы о его жене лучше!»

– Да… – протянула Александра. – Необыкновенный вид.

– Мы осматривали этот дом еще на стадии строительства, можно было подняться сюда по лестнице, лифты не работали. Сперва эта башня мне совсем не понравилась. Она была какая-то чужая здесь, нахальная. Выскочка в хорошем обществе, понимаете? И квартиры здесь скупали, соответственно, выскочки, – Мария Маневич тихо засмеялась, словно воспоминания ее развеселили. – Но когда я увидела эту панораму… Стены между лоджией и комнатой еще не было и окон тоже… Казалось, можно взмахнуть руками и полететь! Как Наташа Ростова в лунную ночь.

Светловолосая женщина снова засмеялась и направилась к двери:

– Присаживайтесь, рулет уже готов. Александра, вы будете чай или кофе? Кофе? И по бокальчику, да?

– С удовольствием, – Натэлла, сбросив туфли на ковер, по-турецки уселась на мягком бархатном диване, похлопала рукой по подушкам, приглашая Александру присесть рядом. Та повиновалась. На кухне звенела посуда. Музыка в глубине квартиры стала громче.

– Я знаю, что вы подружитесь, – Натэлла откинула голову на спинку дивана. – Черт, я всегда засыпаю на этом месте. Здесь какая-то кошачья энергетика. Если ты понимаешь, что я хочу сказать.

– Она не очень грустит, – тихо, осторожно заметила Александра. – Или мне так кажется?

– Ну, ведь прошло время…

– Время?! – художница изумленно подняла брови. – Трех недель еще нет, как Маневич погиб.

– Этот брак давно уже держался на волоске, – хладнокровно ответила Натэлла. – Волосок оборвался. Правда, не так, как я думала. Теперь Маша одна. Чего она и добивалась.

Последние слова Натэлла произнесла так тихо, что Александра была не уверена, что правильно расслышала. Переспросить возможности не представилось – в гостиную вернулась хозяйка. Она катила перед собой сервировочный столик.

– Прошу, – она наполнила чашки, наклоняя пузатый фарфоровый кофейник, разрезала лопаткой рулет. Налила красное вино в три бокала. – Я очень хотела с вами познакомиться!

Мария обращалась только к Александре, ее же и угощала. Натэлла угощалась сама, без всякого стеснения. Она первая подняла бокал:

– Пусть все дурное останется в прошлом!

– Пусть! – без тени печали повторила Мария Маневич.

Александра молча к ним присоединилась, подняв бокал. Она все время молчала, но при этом чувствовала, что находится в центре внимания.

– Да ведь все уже и кончено, – продолжала вдова, раскладывая ломтики шоколадного рулета по тарелкам. – Утром я была у следователя. Дело передается в суд. Я знаю, горячая выпечка очень вредна, но не могу удержаться. Обожаю!

Она опустилась в кресло напротив Александры, непринужденно облизывая пальцы, испачканные сахарной пудрой. Натэлла, опустошив бокал, протянула его подруге, та немедленно наполнила его и поставила пустую бутылку на нижнюю полку сервировочного столика. Сделала движение, собираясь подняться:

– Принесу еще вина…

– Погоди, – остановила ее Натэлла. – Что сказал следователь? Эта мерзавка созналась?

– Созналась, но не в убийствах, – Мария Маневич снова откинулась на спинку кресла. Она говорила спокойно, но ее лицо словно осунулось, кончик носа заострился. Под глазами стали заметны серые тени. – Галина призналась, что преследовала Ваню, изводила его анонимными письмами. Я знала об этих письмах, хотя ни одного не читала. Ваня говорил, что стал объектом преследования какого-то странного шантажиста. Который не требует денег. Я предлагала ему пойти в полицию… Но он не хотел. Сказал, что раз никаких требований не выдвигается, то это не шантаж, а хулиганство. Все совпало – появление той… Женщины. И письма. Я-то думала, это делает Валерия или ее муженек, который якобы ничего не знал.

– Такие муженьки никогда не знают, что их женушки тянут деньги с богатых любовников, – брезгливо бросила Натэлла. – Только удивляются – ах, откуда этот золотой «роллекс» на день рождения?! Мы же сидим без работы. Как мило со стороны моей супруги!

И, залпом допив вино, заключила:

– Все он прекрасно знал. Должен был догадаться, если не полный идиот. Значит, Галина не признает, что убила его?

– Нет. Но она сказала, что связалась с ним по телефону и сообщила о связи Валерии с Ваней.

– Когда это было? – Александра впервые включилась в разговор. До сих пор она жадно ловила каждое слово. – Давно?

– Да в тот самый вечер, когда этого Ветошникова и убили, – ответила Мария Маневич. – Время смерти определили приблизительно, так мне сказали. Вечер понедельника – начало ночи с понедельника на вторник. Точнее не удалось – он там пролежал больше суток, в дикой жаре.

– Ф-фу, избавь от подробностей, – Натэлла заломила руки за голову и взбила пышные черные волосы. Ее породистой, диковатой внешности очень шли гнев и презрение. – То есть она призналась, что виделась с ним в тот вечер?

– Да, – кивнула Мария Маневич. – Подробностей мне не сообщили, но Галина признает, что виделась с ним. Но не в том доме, где его убили. Она говорит, что никогда там не бывала.

– Прекрасно, а как он там оказался? – саркастически осведомилась Натэлла. – Ключ от мансарды был у твоего мужа. Галина имела к нему доступ. Плюс – он же ей рассказывал все абсолютно.

– По-моему, он ее вообще не воспринимал как отдельную личность, – Мария Маневич смотрела в одну точку. Сейчас женщина не казалась ни свежей, ни умиротворенной. – Она была для Вани чем-то вроде живой записной книжки. Нельзя так относиться к людям.

– Да-да, пожалей ее еще! – Натэлла скривила яркие губы. – Выкрала ключ от мансарды, позвонила мужу Валерии, назначила встречу в заброшенном доме. Прихватила из служебного сейфа пистолет. И прикончила мужика, который был виноват лишь в том, что он либо дурак, который целый год ничего не замечал, либо скот, который приторговывал своей женой, чтобы пережить финансовый кризис. Вот как все было.

– Об этом пистолете мы все давно забыли, – Мария Маневич взяла пустую бутылку, поднялась. – Ваня купил его несколько лет назад. И стрелять научился, и разрешение получил. Но он боялся этого пистолета. Всегда боялся. Будто чувствовал…

Светловолосая женщина прикрыла глаза и мгновение стояла неподвижно. Потом тихо добавила:

– Я сейчас.

Когда она скрылась на кухне, Натэлла порывисто повернулась к Александре:

– Ты же знаешь, да? Всех троих убили из одного пистолета, из собственного оружия Маневича. Галина хранила его у себя в сейфе.

– И там же она прятала деньги, украденные у Федора… – проговорила, будто про себя, Александра.

– Бедный Телятников, – Натэлла сощурилась, так что ее густо накрашенные длинные ресницы сомкнулись в две черные линии. Открыла сумку, достала сигареты. – Пойдем на террасу, здесь я не курю, в доме дети.

На террасе стояли плетеные кресла и стеклянный столик с забытой на нем большой кофейной кружкой. На боку кружки виднелась надпись «Ксения». Рядом лежали красные наушники.

– Значит так, – быстро заговорила Натэлла, посматривая на раздвинутые стеклянные двери террасы. – Маша постепенно приходит в себя, жизнь никто не отменял, проблем стало только больше. Она хочет пригласить тебя для продажи коллекции. Сейчас как раз идет процесс вступления в права наследства. Я знаю, ты с Иваном заключила договор. Маша готова заключить новый.

– Не знаю, что и сказать.

– Сказать надо – «да»! – с нажимом произнесла Натэлла. – Это и в твоих интересах, и в наших с Сережей. Он спит и видит картины, которые ты ему пообещала. Галерею я еще не видела, там все опечатано. Жернова закона мелют медленно… Но думаю, ты сможешь предложить нам больше, чем в первый раз. – Натэлла тронула локоть Александры, облокотившейся о перила. – Саша, ты как будто недовольна?

– Я чувствую себя как в темном лесу, – ответила Александра, разглядывая великолепную панораму. Отсюда был виден Храм Христа Спасителя. Небо снова подернулось плотной облачной пеленой, золотые купола потускнели. – Невероятно. Пусть Галина была его любовницей, но ведь это было очень давно… Зачем же устраивать эту бойню спустя столько лет?! Немыслимо.

– Спустя десять лет, если быть точными, – бросила Натэлла, наблюдая за тем, как ветер тянет сизые дымные нити из огонька ее сигареты. – Десять лет назад Иван принял ее на работу. Он ею увлекся. Она в него влюбилась. И, наверное, у нее были какие-то фантазии на тему серьезных отношений. Она забеременела. Но тут выяснилось, что Маша тоже беременна. Ксении не было еще и десяти. Иван потребовал, чтобы Галина избавилась от ребенка. Она это сделала.

В одну затяжку докурив сигарету, Натэлла обернулась и, нагнувшись, раздавила окурок в кофейной чашке с надписью «Ксения». Сигарета с шипением погасла, впитав остатки кофе.

– У Маши родилась вторая дочка. А через год – третья. Галину Иван бросил почти сразу. Собственно, надо было ее уволить. Но он этого не сделал. Такие эгоцентристы, как он, приписывают свои чувства окружающим. Он к ней больше ничего не чувствовал. Вероятно, думал, что и она стала к нему равнодушна.

– Галина не замужем?

– Не замужем, и детей нет. Она вся погрузилась в идею служения своему патрону. Говорящая собака с отличными навыками секретаря. И вот, после всех жертв и унижений, появляется эта красотка с фотоаппаратом. И он ради нее готов на все. Готов разбить семью, ради которой она убила своего ребенка. Она начала терроризировать Ивана письмами. Потом перешла к более серьезным действиям. Он был полностью у нее в руках. Она знала каждый его шаг. Ей ничего не стоило найти мужа этой красотки. И она обставила его смерть так, чтобы подставить Ивана.

– Это бы я еще поняла… Но Федор?! Зачем она убила его?! Неужели из-за денег? И потом, как она его нашла? Я никому не называла имена и адреса своих клиентов! Она должна была выслеживать меня от офиса Маневича до магазина Федора. Я поехала к нему первому. Она должна была уйти сразу после меня!

– А она и ушла, как выяснилось, – невозмутимо ответила Натэлла. – В неизвестном направлении. То есть известном только с ее слов. Мало того, у нее нет алиби и на вечер понедельника, когда погиб этот…

– Илья Ветошников, – подсказала Александра.

– Да, именно. Галина в тот вечер должна была посетить бассейн, у нее абонемент. Они туда год назад записались вместе с Ксенией, на двоих была большая скидка. Они многое делали вместе, знаешь ли… Маша часто говорила, что ей кажется, будто секретарша мужа пытается вытеснить ее из сердца дочери. Да это все видели!

Натэлла покачала головой:

– Это просто бросалось в глаза. Галина стремилась быть лучшей подругой девочки, а ведь она совсем для этого не годилась. Маша вмешиваться не могла, она занималась младшими детьми. Да у Ксении и не тот характер, чтобы что-то ей запрещать… Так вот, вечером в понедельник Ксения и Галина договорились поехать в бассейн. Сперва Ксения отвезла мать и сестер к бабушке, затем поехала в бассейн. А Галина там так и не появилась. Обычно она не пропускала занятий. Эта стерва была помешана на спорте. Держала себя в форме.

Натэлла презрительно скривила губы.

– Ну а во вторник, когда ты была у Ивана в офисе, у Галины внезапно заболел зуб. И она пулей вылетела за тобой… Извини за это образное сравнение. Появилась на всех радарах только утром следующего дня.

– И что, ни один зубной врач не может подтвердить, что она была на приеме?

– А тебе бы этого хотелось? – фыркнула Натэлла. – Нет, она не поехала к врачу. Зуб якобы прошел. Внезапно. И Галина просто прогуляла полдня без уважительной причины. Ни с кем не встречалась. Никому не звонила. Ничего не может объяснить.

– За мной кто-то следил, когда я пришла к Федору во вторник днем, – оторвавшись от перил, Александра опустилась в кресло. – Продавщица из соседнего магазина видела кого-то. Он шел за мной, но так и не вышел из подворотни. Это был мужчина. Мужской силуэт.

– Серьезно? – Натэлла достала очередную сигарету из пачки. – Ты говорила следователю об этом?

– Естественно. Я слишком долго молчала, так что рассказала все.

Из дверей выглянула хозяйка квартиры:

– Я открыла вино. Решили перейти на террасу?

– Здесь лучше дышится, – Натэлла направилась к ней. – Давай помогу.

Мария поставила открытую бутылку на стеклянный столик, сдвинула к краю красные наушники.

– А мне стакан воды, если можно, – попросила Александра. – Ксении дома нет?

– Она занимается, – женщина взглянула на часы. – Будет поздно. Сейчас началась учеба, я редко ее вижу. После занятий она еще подрабатывает репетиторством, потом спортзал, пробежка перед сном… Извините, я взгляну, как там дети. Они сейчас с няней. Да, вы просили воду…

Мария Маневич исчезла в дверях, вернулась через минуту с графином и стаканом. Натэлла, любовавшаяся пейзажем, обернулась:

– Если дети с няней, мы втроем можем куда-нибудь поехать, посидеть. Чтобы ты не хлопотала.

– Ну, это ни к чему, – отмахнулась Мария Маневич. – Ты знаешь, я домоседка.

И снова скрылась в дверях. Натэлла проводила ее взглядом и негромко заметила:

– Вот такая она всегда. Дети, дети… И разговоры все о них. Я не удивилась, когда узнала, что Иван кого-то нашел.

– Эта Валерия приходила ко мне два раза, – призналась художница. – Она интересная.

– Что ей было нужно? – вскинулась Натэлла.

– Сперва хотела узнать что-то о муже. Он перестал звонить и не пришел ночевать. Потом она пришла сообщить, что его убил Маневич.

Произнеся последние слова, Александра опасливо взглянула на дверной проем. В гостиной было пусто.

– Ну, конечно, – издевательски бросила Натэлла. – Роковые страсти. Иван был сделан не из такого теста, чтобы кого-то убить. Обмануть мог, обсчитать при сделке, обвести вокруг пальца. Зубы заговорить. Этим он деньги и наживал. Но убить? Никогда. А вот секретарша оказалась на это способна. Никогда она мне не нравилась… Змеиная морда!

– Послушай, у меня не сходится все это в голове! – Александра прижала ладони к вискам. Налила стакан воды и в два глотка осушила его. – Когда был убит Ветошников, кто-то пытался подставить Маневича. Его часы, его визитка. Когда убили Федю, на месте преступления оставили мой ключ от мансарды и брелок в виде знака бесконечности – все это наводило на след Маневича. То есть его пытались выставить убийцей. И вдруг убили его самого! Как?! Почему? Почему они перестали выставлять Маневича убийцей и сделали его жертвой? Должна быть причина…

– Они? – переспросила Натэлла. – Она. Галина все это сделала одна.

– Причина была, – раздался голос Марии Маневич. Она незаметно появилась на террасе. Женщина прижимала к груди маленькую, дрожавшую всем телом собачку. – Мы со следователем тоже искали причину, и я ее нашла. Я подала на развод и раздел имущества. Поскольку у нас есть несовершеннолетние дети, мы могли бы развестись только через суд. На адрес офиса прислали заказное письмо с уведомлением о вручении и описью вложения. Я выступала истцом и послала все необходимые документы для ответчика перед подачей заявления в суд. К исковому заявлению нужно было приложить документы об отправке письма. Такова процедура. Я же не могла отправить заказное письмо по своему собственному адресу… Был бы скандал. И дети бы все узнали.

– А они не знают? – сощурилась Натэлла. – Ты им не сказала?

– Младшим нет десяти лет, их согласие не требуется. Они останутся со мной. А Ксения совершеннолетняя. Ее согласие тоже не требуется. И если есть шанс не трепать себе нервы лишний раз, ты знаешь: я его использую!

Мария Маневич опустилась в кресло. Собачка прижималась к ее груди, беспокойно оглядывая гостей выпуклыми агатовыми глазами.

– Заказное письмо приняла Галина, – спокойно продолжала Мария Маневич. – У нее была доверенность принимать заказную корреспонденцию и расписываться за Ваню. Так она узнала, что мы, наконец, разводимся. Это произошло тринадцатого августа. А четырнадцатого она его застрелила.

– Но почему?! – воскликнула Александра.

Светловолосая женщина грустно улыбнулась:

– Вы не знаете, конечно… Но Галина когда-то была близка с моим мужем. И даже ждала от него ребенка. Но ребенок не родился.

– Она все уже знает, я ей рассказала, – перебила ее Натэлла.

Улыбка словно застыла на губах Марии Маневич. Вдова продолжала:

– Не знаю, как это объяснить, но с тех пор Галина считала наш с Ваней брак своим личным делом. Очень личным. Может быть, ей нравилось думать, что та ужасная жертва, которую она принесла, не напрасна. И что она этим поступком спасла наш счастливый брак. И теперь мы кое-что ей должны… Должны быть счастливыми, например.

– Она все это вам говорила? – не выдержала Александра.

– Не мне, конечно. Ксении.

– Ей?!

Натэлла, подойдя к Марии, погладила собачку, обернулась:

– Чему ты удивляешься? Галина все рассказывала девочке. Они же были лучшими подругами.

Светловолосая женщина перестала улыбаться. Ее красивое лицо стало очень усталым.

– Знаю, я должна была давно пресечь эту дружбу, – сказала она, поднимаясь с кресла и сажая собачку на сиденье. – Но Ксению никогда не интересовали ровесницы. У нее совсем нет подруг. В общем, у меня могла быть единственная претензия к Галине – она слишком откровенничала с Ксенией. С другой стороны, Ксения всегда требовала, чтобы к ней относились как ко взрослой. Есть люди, которые сразу рождаются взрослыми. А Галина, кроме всего прочего, занималась с ней спортом, они вместе бегали по утрам и перед сном… У нее квартира тут недалеко. Галина живет… Жила с матерью. Та практически неподвижна после инсульта. Семьи Галина не создала, и детей у нее быть не могло.

– Сейчас опять начнется бабья жалость, – оборвала ее Натэлла. – Галина знала, что делала, и плевать ей было на парализованную мать. Три трупа! Три!

Она замотала головой, словно отметая возможные возражения:

– Девочки, милые, я настаиваю на своем предложении! Давайте где-нибудь посидим. Тут в двух шагах – сотня приличных мест.

– Лень переодеваться! – Мария, внезапно повеселев, улыбнулась и снова показалась беззаботной. – Но ладно, идемте, придумаем что-нибудь. Я вернусь через минуту. Допивайте вино.

Она ушла, прихватив безропотную дрожащую собачку и шутливо ее за что-то отчитывая на ходу. Натэлла проводила подругу взглядом.

– Маша неприлично мало скорбит о муже, правда? – спросила она. – Так всякий скажет. А мне это нравится. Она не ломает комедию, она такая, какая есть. Иван ее не заслуживал.

– Откуда нам знать, кто кого заслуживал, – проговорила Александра, снова отворачиваясь к перилам.

Ветер, весь день налетавший резкими порывами, утих. Облака над Москвой подтаивали, словно рыхлый серый лед в оттепель, промоины в них разрастались. Миг – и город, сколько его было видно с террасы, залило предвечернее янтарное солнце, и Хамовники замерли, поглощенные медовым светом, теплой тишиной, превратившись в старую фотографию. Брызнул дождь, невидимый, но ощутимый – он легко касался лица и рук Александры, и эта беглая ласка была словно приветствие друга, о котором не думаешь каждую минуту, но который всегда рядом. Над крышами домов в глубине квартала внезапно поднялась в воздух стая голубей. Против света птицы показались темными, но когда, повинуясь неслышному сигналу, вся стая резко развернулась и разом легла на крыло, белое оперение ослепительно сверкнуло на солнце, как вспышка магния.

– Двадцать лет назад их было больше, – проговорила неслышно подошедшая Мария Маневич. Она остановилась рядом с Александрой, провожая взглядом птиц, поднимавшихся все выше. – Многие держали голубятни во дворах. Теперь остались только эти. Едем? У меня есть идея, как провести вечер. Только я предлагаю не кафе. Не люблю чужих людей вокруг. Поехали к нам на дачу.

– Вот ничего другого я не ожидала, – шумно вздохнула Натэлла. Заломив руки, она взбила свои буйные кудри – это было у нее признаком возмущения. – Или дом, или дача. Что мы там будем делать без мужчин? Ты думаешь, если я грузинка, то умею управляться с мангалом?

– Я же тебя сто лет знаю, – улыбнулась ей Мария Маневич. – И ни на что не рассчитываю. Нет, мы сейчас спустимся в ресторан грузинской кухни в соседнем доме, там целый пикник завернут с собой в пять минут. И прямиком на дачу. Сейчас сентябрь, учебный год начался, будний день, пробок не должно быть. Я туда все лето собираюсь, но ни разу не попала. У девочек то один кружок, то другой… И они не любят там бывать, в отца пошли! Ваня терпеть не мог дачу. А вот Ксения очень любит туда ездить, даже газон сама косит триммером. Да!

Издав это восклицание, женщина взяла со стеклянного столика красные наушники.

– Вот как раз верну в магазин, пока нам еду будут собирать. Это тут рядом, возле метро. Ксения второй месяц просит. Представляете, купила на собственные деньги дорогие наушники, а они оказались бракованные, не работают. Надо вернуть, пока есть гарантия.

– Вернула бы сама, – проворчала Натэлла, направляясь к двери. – Она тобой помыкает совсем как отец.

– У нее нет времени. И, по ее мнению, я бездельничаю, вот она и дает мне поручения! – засмеялась Мария Маневич, оборачиваясь на пороге гостиной. – Ничего! Александра, идемте! Я только возьму коробку и чек.

– Так наушники не работают? – спросила художница, уже переступив порог гостиной. За то время, пока их не было, здесь появились две девочки. Они были так похожи, что могли сойти за двойняшек – смуглые, черноволосые, черноглазые. Девочки забрались на диван, притащив с собой собачку и большой планшет. Рядом с ними сидела женщина лет пятидесяти, в домашнем халате, с широким спокойным лицом.

– Катя, Варя, Елена Николаевна, – представила всех Мария Маневич. – Елена Николаевна, я вернусь около десяти. Может, Ксения вернется еще позже. Хотим посмотреть, как там дача.

– Пожалуйста-пожалуйста, – ответила няня. – Я сегодня совершенно свободна.

Проходя мимо девочек, Александра улыбнулась им. Сестры ответили дежурными улыбками воспитанных барышень и проводили ее одинаково непроницаемыми взглядами. Александра вышла из гостиной, чуть поеживаясь. Казалось, на нее только что вновь взглянул Маневич. Младшие дочери были удивительно на него похожи.

– Сейчас… – Мария Маневич вынула из обувницы кроссовки. – Наташа, возьми из шкафа, с верхней полки, коробку! Ты повыше меня. Там наушники нарисованы.

Натэлла исполнила ее просьбу. Мария Маневич завязала шнурки, уложила наушники в коробку, нашла и просмотрела чек.

– За такие деньги и такое барахло, – бросила она, засовывая коробку в пакет. Повернулась к Александре: – Вы о чем-то спросили, извините?

– Наушники были бракованные? Они не работали?

– Ни одной минуты. Надо было сразу вернуть в магазин, но то одно, то другое…

Мария Маневич открыла ключницу, висевшую возле входной двери. Сняла с верхнего крючка связку ключей. На кольце блеснул золотой брелок в виде восьмерки.

– Это ведь ваш брелок? – спросила Александра, не сводя глаз с ключницы.

– Конечно, мой, – обернулась Мария Маневич. – Ксения подарила. Она купила в Италии два брелка, подарила мне и Ване. В знак бесконечности нашей любви, наверное!

Светловолосая женщина тихо засмеялась.

– Но, как сейчас выяснилось, она купила тогда три брелка, – продолжала она. – Третий подарила лучшей подруге, Галине. У Галины хватило такта не носить этот брелок.

– Вы ведь знаете, что такой брелок был найден на месте убийства Федора Телятникова? – спросила Александра.

– Да, конечно. Мы со следователем об этом говорили. Это и был брелок Галины. Ее брелок и ключ от вашей мансарды.

Снова тихий смех, в котором не было ничего веселого.

– В этой мансарде Ваня назначил свидание Валерии. Романтический необычный вечер. Галина сама покупала свечи, он послал ее днем в магазин. Свечи и шампанское. Кольцо, правда, он купил сам.

– Мерзавец, – сквозь зубы процедила Натэлла. В луче солнца, падавшем из открытой двери кухни, ее лицо, обрамленное черными всклокоченными кудрями, казалось чеканным, как лик античной боевой маски.

– Почему мерзавец? – пожала плечами Мария. Она поставила ногу на край обувницы и заново перевязала шнурок. – Просто он окончательно решился на развод. Я тоже. Мы оба хотели расстаться. И, конечно, не так, как вышло в итоге. Мы же цивилизованные люди.

Выпрямляясь и отряхивая руки, она закончила:

– В тот вечер Валерия на свидание не явилась. Она так сказала следователю. Иван ждал напрасно. Потом погасил свечи и поехал домой. Он до утра не произнес ни слова и всю ночь пролежал без сна.

– А Галина заманила мужа Валерии в мансарду и прикончила его, – не выдержав, повысила голос Натэлла. – Хватит! Не желаю больше об этом говорить! Пошли!

Мария закрыла дверцу ключницы, отперла дверь и тут же обернулась:

– А ключ-то от дачи…

Она снова открыла ключницу, сняла ключ, висевший в самом нижнем углу и с извиняющейся улыбкой обернулась к Александре:

– У меня все-таки голова не на месте. Мы ведь могли не попасть в дом.

– Тоже мне – дом, – проворчала Натэлла, первой выходя на лестничную клетку. – Семьдесят пятого года постройки. Если бы не участок, там вообще делать нечего.

– Ну, можно дышать воздухом, – Мария вышла из квартиры последней и заперла дверь. Натэлла уже вызвала лифт. – А Ксения играла там в теннис. Когда ей было десять, Ваня всерьез рассчитывал, что она чего-то достигнет в большом теннисе. Он ведь сам играл. И половину участка отвел под корт. Летом Ксения там занималась с инструкторами. Потом мечта о спортивной карьере сошла на нет. Стало ясно, что Ксения успехов не добьется. Теперь этот корт зарос травой и поганками.

Подошел лифт, женщины вошли туда, Натэлла нажала кнопку.

– Странно, что она ничего не достигла в теннисе, – заметила Натэлла, внимательно рассматривая себя в зеркале, занимавшем половину стены. Она наклонилась к стеклу и кончиком ногтя поправила линию бровей. – Девочка такая упорная и спорт любит.

– Все так, – кивнула Мария Маневич. – Более того, у нее ведь было преимущество, которое сбивало с толку противника. Особенность физиологии. Но именно поэтому она ничего и не достигла. Выяснилось, что в большом теннисе такие вещи не приветствуются. Разве что, в боксе…

Лифт остановился. Александра, стоявшая ближе всех к дверям, первой вышла в пустынный холл, украшенный аляповатыми пейзажами в золотых рамах.

– Преимущество? – обернулась она. – Какое преимущество?

Эпилог

Первые заморозки превращали асфальт утренних переулков в голубоватый бархат. Через час поднявшееся выше солнце отогревало мостовые и тротуары, иней таял, оставляя влажные темные пятна – словно следы слез или поцелуев.

Слегка нахохлившись от холода, еще не совсем проснувшись, Александра быстро шла к метро, то и дело поправляя на плече ремень тяжелой брезентовой сумки, испачканной масляными красками. Обычно она шагала автоматически, не выбирая дороги, интуитивно выбирая самый короткий путь. Но в последнее время, выходя из дома, Александра старалась пройти переулком, где жила прежде, чтобы взглянуть на особняк, где раньше располагалась ее мастерская. В доме начались, наконец, строительные работы. Там слышался шум отбойных молотков, удары по железу, сухой угрожающий ропот осыпающейся старой штукатурки. Возле подъезда в двух контейнерах громоздились мешки со строительным мусором. Александра, проходя мимо, замедляла шаги, хотя каждое содрогание старого дома передавалось ее собственному телу. У нее не было никаких шансов вновь вернуться в этот особняк после реконструкции – ходили слухи, что Союз художников собирается использовать его частично как выставочную площадку, частично – сдавать в аренду. И все же, она приходила сюда. Так преследуют навеки утраченного, но все еще любимого человека, растравляя рану и надеясь взглянуть на него хотя бы издали.

Вот и сейчас Александра остановилась возле знакомого подъезда, задрав голову, глядя на окна своей мансарды. Работы начались именно оттуда. Кровля была снята целиком, обнажились массивные стропила. Черная строительная сетка уже была тут и там изодрана, и клочья траурно порхали на ветру. Дом, стиснутый железными лесами, казался обездвиженным пленником.

Александра вынула из внешнего кармана сумки термос с кофе, открутила крышку, сделала глоток. Заставила себя отвести взгляд от мансарды. Нужно было торопиться – встреча касалась работы. Она закрыла термос и быстро пошла вниз по переулку, к Солянке.

* * *

– У меня ощущение дежа вю, – Марина Алешина не переставала качать головой, пока Александра скидывала куртку и дула в озябшие ладони. – Ты снова на мели, я снова пытаюсь пристроить тебя к роскошному клиенту, от себя отрываю, можно сказать… Сама могла бы на нем заработать. И снова у меня предчувствие, что ты все испортишь. Ну вот откуда в тебе эта ненужная щепетильность?

– Что ты называешь щепетильностью? – Александра засунула руки подмышки. Она все еще не могла согреться. – Дело Маневичей на доследовании.

– Благодаря тебе, – пожала плечами Марина. – Проходи в кабинет, клиент сейчас приедет. И как тебе в голову пришло ворошить это осиное гнездо?

Александра вошла в большую комнату, напоминавшую библиотеку или лабораторию. Все стены были заставлены простыми железными стеллажами, на которых выстроились в ряд бесчисленные справочники, кипы истрепанных тетрадей, груды папок. Художественной литературы тут не было. В углу стоял огромный письменный стол, за которым обычно работала хозяйка квартиры. Накрытый чехлом большой микроскоп, пластиковый контейнер с реактивами, упаковка с перчатками, штатив, пакет с ватой… Рядом, в застекленном шкафу, виднелась сверкающая химическая посуда.

Александра присела в одно из низких, изрядно продавленных кресел. Марина, подойдя к окну, выглянула во двор.

– Так почему ты вдруг решила, что отца убила Ксения? Вся Москва об этом гудит, а я, твоя самая близкая подруга, ничего не знаю.

Александра покачала головой:

– Я ничего не решала. Но мне кое-что показалось странным. Понимаешь, наушники изначально были бракованные и не работали. Не смотри на меня как на сумасшедшую! Вдова Маневича сказала, что дочь два месяца назад купила наушники, и они не работали ни минуты. Их нужно было вернуть в магазин. А Ксения именно в этих наушниках сидела в приемной, когда за стеной, в галерее, кто-то застрелил ее отца. Она якобы слушала музыку и потому не слышала выстрела, ничего вокруг не замечала. Она даже пританцовывала типа в такт музыке! Понимаешь? А наушники не работали. Это была комедия. Когда я это поняла…

– И что это доказывает? – возразила Марина, слегка нахмурив ухоженные тонкие брови. – Это странно и только. Чтобы застрелить отца, ей нужно было иметь дубликат ключа от галереи. И, возможно, от кабинета. А дубликаты были только у секретарши.

– Они с Галиной были самыми близкими друзьями, – покачала головой Александра. – Для Ксении не составило бы никакого труда сделать дубликат чего угодно. Получить любую информацию, которая была у Галины. Любой телефон и адрес. Ксения была ее тенью, ее дубликатом, если можно так выразиться. И никто не принимал этого во внимание. Ее называли слишком взрослой для ее лет, но подсознательно все равно считали ребенком. А я, общаясь с ней, все время чувствовала, что рядом со мной не ребенок. Давно уже не ребенок.

– Она в чем-то сознается?

– Ни в чем. И, кроме косвенных улик, ничего против нее нет.

– Ну да, наушники, – скривила губы хозяйка кабинета. – Она могла ничего не слышать и с неработающими наушниками. Там же полная звукоизоляция, ты говорила. Маневич сам себе вырыл яму. Его пристрелили, а никто и не вздрогнул.

– Еще ключ, – тихо добавила Александра. Она столько спорила сама с собой в последнее время, что не стремилась ничего доказать и не рвалась в бой. – Ключ, который подкинули Маневичу вместо моего. Этот ключ я отдала следователю. А потом увидела точно такой же ключ в ключнице, в квартире Маневичей. Это был ключ от их дачи, от старого дома, где давно не делали ремонт. Старый ключ, таких уже не выпускают. Думаю, когда Ксения увидела у отца в столе ключ от моей мансарды, она моментально поняла, на что его можно заменить, в случае необходимости. У нее был свой ключ от дачи. Она ездила туда отдыхать. Одна.

– От чего ей отдыхать? – Марина уже не казалась скептически настроенной. Она внимательно слушала подругу.

– Может быть, от своей роли благополучной положительной девушки, – ответила Александра. – Подделка часто убедительнее правды, ты это и сама знаешь!

Художница кивнула на микроскоп, накрытый чехлом.

– А Ксения была слишком безупречна. Как картинка, обработанная фотошопом. У правды всегда имеются погрешности и недостатки. У подделки – практически никогда.

– Я тебе скажу больше – гении подделок подделывают недостатки, для большей правдоподобности, – заметила Марина. – Так, по-твоему, она узнала про твою мансарду, вызвонила этого несчастного Ветошникова, назначила ему встречу и убила, подбросив улики против отца? Но вроде, с ним связывалась Галина?

– Галина виделась с ним в тот вечер, но гораздо раньше и в другом месте. В мансарде они, согласно ее показаниям, не появлялись. В мансарде около девяти был Маневич. Он ждал там жену Ветошникова, но она не пришла. Потом он вернулся домой. И вот там-то, дома, у Ксении был отличный шанс, чтобы подменить ключ, забрать часы и взять отцовскую визитку «не для всех». Вечером, около одиннадцати, она отправилась на свою обычную пробежку вдоль набережной. Обычно она бегает около часа. Так было и в тот вечер. Алиби у нее нет. Период ее отсутствия совпадает с периодом наступления смерти Ветошникова.

– Хорошо, убить мужа любовницы отца… Чтобы навести подозрения на отца, который изменяет матери, отомстить… Это я могу понять, – задумчиво проговорила Марина. – Не люблю шекспировских страстей, но, в общем, на них основан весь уголовный кодекс. Но зачем она напала на этого несчастного Федора? И как она его нашла, если ты даже Маневичу не сообщала имен клиентов?

– Как нашла? Когда я поехала к Федору, Ксения выбежала меня провожать. Она что-то говорила об отце, о том, что вчера вечером он был сам не свой… Мне еще тогда показалось, что для постороннего человека, такого, как я, это явно лишняя информация. И странно, что такая умная девушка так легко посвящает чужого человека в дела семьи. А она спокойно могла проследить за мной до метро и еще дальше. Я ни на что не обращала внимания по дороге…

– Как обычно, – иронически заметила Марина. – Идешь и сшибаешь все фонарные столбы. Так она проследила тебя до магазина?

– Не вижу другого варианта. Ты понимаешь… Продавщица из магазина восточных благовоний, по соседству с Федей, заметила кого-то в подворотне, кого-то, кто шел за мной. Она сказала, что это мужчина. Но Ксения всегда носит джинсы, и коротко острижена, под мальчика. У нее крепкое спортивное сложение, широкие плечи. Она серьезно занимается спортом. Ее силуэт издали можно принять за силуэт парня.

– И потом она возвращается в магазин вечером, убивает Федора, забирает деньги… Это какая-то звериная смелость. Но ты не ответила на вопрос – зачем?

Александра не сводила взгляда с книжных стеллажей и, казалось, разговаривала именно с ними:

– Думаю, первоначально, когда Ксения отправилась за мной по пятам, у нее не было конкретного замысла. Она просто хотела знать, кто мои клиенты. Она знала, что отец тайком от матери распродает коллекцию. Разумеется, эти деньги навсегда ушли бы из семьи. Пока имущество не разделено, такие продажи нельзя контролировать. Ксения знала, что готовится развод, и хотела предотвратить его. Вмешаться в планы отца. О планах матери она еще ничего не знала. Мария Маневич предпочла скрыть от детей, что готовится к судебному процессу.

– Ты же говорила, что Ксения встала на сторону отца?

– Похоже, для вида. Чтобы быть к нему как можно ближе.

Александра прикрыла глаза. Перед ней снова возник магазин Федора Телятникова. Безымянные картины в потускневших рамах, прилавки, где теснились брошки, кольца, веера, бальные сумочки из накладного серебра… Растоптанные золотые очки на полу. Ключ на брелке в виде знака бесконечности.

– Мы с Федей уехали из магазина на его машине, и Ксения потеряла мой след, – продолжала Александра. – Но она видела, что это за магазин, и поняла, что Федя – мой клиент. И что он скоро вернется сюда. Нужно было только дождаться. Конечно, она не знала, во сколько он приедет. И стала ждать. И ждала до вечера. Не думаю, что Ксения провела это время в каком-то из окрестных кафе или пабов. Там бы ее могли запомнить. Но у ее матери была машина. Серебристо-серая машина. А Ксения считалась кем-то вроде домашнего водителя. У нее были все ключи от машин. Дом был неподалеку. Вскоре она вернулась на машине, припарковалась поблизости от подворотни и стала ждать, когда вернется машина Федора. Он вернулся раньше назначенного времени. Я назначила встречу на семь. Но около шести тридцати вечера к нему по делу зашел Эмиль.

– Этот… Рыжий?

– Да, рыжий. Он пришел показать гобелены, Федор попросил его отнести сверток в подсобку. Пока Эмиль был там, в магазин кто-то вошел. Зазвенел колокольчик. Потом послышались негромкие голоса, затем выстрел. Когда Эмиль решился выйти, он увидел тело Федора. И успел заметить какую-то светлую или серебристую машину, выезжавшую в подворотню. На месте преступление был оставлен ключ от моей мансарды с брелком в виде золотой восьмерки. Эмиль в шоке ни на какие детали внимания не обращал. А я обратила.

– Но почему?! Почему она убила именно его?

– Ей было все равно, кого убить, пойми. Ей нужно было, чтобы это убийство тоже связали с именем ее отца. Его пистолет. Ключ, который я ему отдала. Брелок. А на другой день Ксения кое-что узнает. И планы меняются. Она хотела выставить отца причастным к убийствам. Вместо этого она решает его убить.

– Что же случилось?

– На адрес офиса принесли заказное письмо с уведомлением о вручении и описью вложения. Письмо приняла Галина. При встрече она сказала мне, что бывают такие дни, когда все плохое случается сразу. Галина узнала об инициативе Марии Маневич насчет развода через суд. Узнала и Ксения. Также ей стало известно, что вчера во второй половине дня Галины в офисе не было, она отпросилась к зубному врачу. И что у врача она не была. Не забывай, Ксения была ее лучшей подругой. Она знала о ней все. И тут у нее появилась идея… Как избавиться от отца и подставить Галину, у которой не было алиби ни на момент смерти Ветошникова, ни на момент убийства Федора. На другой день Ксения отправилась в офис к отцу. Улучила минуту и через компьютер Галины изменила настройки камер слежения охраны. Они регулировались именно оттуда. Также она позаботилась о том, чтобы компьютер отказывался реагировать на команды. Ксения часто копалась в нем и знала его лучше, чем Галина. Галина ушла искать техника. Ксения вошла в кабинет к отцу. Под каким-то предлогом заманила его в галерею. Теперь она бывала там часто, потому что делала фотографии картин. В галерее она застрелила отца. Вытерла отпечатки с пистолета и оставила на полу, рядом с телом. Вышла, заперла дверь галереи. Покинула кабинет. Села на диван, надела наушники, которые уже два месяца не работали, и стала ждать. Просто ждать.

– Чудовищно, – после долгой паузы произнесла Марина.

– И еще… – Александра поднялась с кресла, прошлась вдоль стеллажей, выглянула в окно. – Я говорила тебе, что во всех трех случаях стрелял левша? Галина – левша. Так что и это указывало на нее.

– Но Ксения? Ксения ведь не левша?

– Нет, – стоя у окна, Александра глядела во двор, запруженный машинами. На площадке играли дети. Рыжая, побитая инеем трава газонов оттаивала под солнцем и влажно блестела. – Ксения не левша. В тот день, когда я познакомилась с Марией Маневич, та мне кое-что рассказала о дочери. В частности, о том, почему у нее не заладилась карьера в большом теннисе. Дело в том, что Ксения – амбидекстр.

– Что это?

– Это довольно редкое явление, врожденная способность одинаково владеть и правой, и левой рукой. Разумеется, с раннего детства ребенка учат все делать правой рукой. Так оно дальше и идет. Но амбидекстр может с тем же успехом применять левую руку. Так вот, Ксения использовала эту свою особенность в теннисе. Она держала ракетку то в левой руке, то в правой. Противника это сбивало с толку, и это ей нравилось. Но тренер запретил ей такие манипуляции. Он считал, что эти фокусы мешают мастерству. И Ксения бросила секцию.

Обернувшись к подруге, Александра спросила:

– Твой знакомый приедет или не стоит ждать?

– Я сейчас позвоню, – Марина взяла со стола телефон. Найдя номер в списке, она нажала кнопку. Ответа не было. Женщина недовольно взглянула на часы: – Вообще, я его знаю как человека точного. Может, опять заболел… Сейчас позвоню его жене.

На этот раз, ответили немедленно.

– Извините, что звоню по этому номеру, – быстро заговорила Марина. – Давид Александрович не отвечает… Что? Я не знала. В какой больнице?

Через минуту она положила замолчавший телефон на столешницу и поднялась, растерянно приглаживая волосы, уложенные в высокую царственную прическу.

– Что же нам так не везет-то… – пробормотала она.

– Случилось что-то?

– Да клиент, которого я для тебя берегла, попал в больницу. Что-то у него обострилось.

– Извини, а это не Давид Балакян?

Марина, тоже подойдя к окну, кивнула. Голубые блики света прошли по ее гладким черным волосам.

– Кто бы мог подумать, – вздохнула она. – Мне всегда казалось, что он симулянт. Ты его знала?

– Немного. И у меня тоже было такое впечатление.

– Сделка сорвалась, – Марина постучала кончиком ногтя по стеклу. – Знаешь, не заводи золотых рыбок, если что. Они у тебя обязательно сдохнут. Маневичи сами шли тебе в руки, и если бы ты не выстроила свою версию, то сейчас зарабатывала бы на вдове столько, сколько захотела бы.

– Да, – ответила Александра, не сводя взгляда с детской площадки.

– Тебе хотя бы есть, чем заплатить за квартиру?

– Я только что заплатила за месяц вперед. Мелкие заработки всегда находятся. Понемногу справляюсь…

– Мне очень жаль, но пока больше ничем не могу помочь, – Марина повернулась к ней. Она смотрела на подругу изучающим долгим взглядом, словно не узнавая ее. – Я тебя все-таки не понимаю. То есть понять могу. Но сама бы так не поступила. Тем более ты же понимаешь, что это все косвенные улики.

– Но следователь принял мои слова к сведению, – Александра подошла к креслу и подняла с пола сумку. – Пойду! Хотела заглянуть в один салон, давно там не бывала.

В прихожей она натянула куртку, застегнула молнию до подбородка, обнялась на прощанье с подругой. Марина, отстранившись, улыбнулась:

– Ну, на связи! Первый хороший заказ, который мне подвернется, будет твой.

– Скажи честно, ты считаешь, что я сделала ужасную глупость? – спросила Александра, поправляя на плече ремень сумки.

– Возможно, – улыбка исчезла. – А с другой стороны… Опыт показывает, что правда обычно выплывает наружу. Если посмотреть на дело так, то ты все сделала правильно. Но с другой стороны… Ты могла бы отлично заработать.

– Как видишь, не смогла, – Александра открыла входную дверь, вышла на площадку, нажала кнопку вызова лифта. В шахте что-то дрогнуло, послышался тугой гул поднимавшейся кабины. – Знаешь, когда я узнала, что Ксения амбидекстр, я заинтересовалась этим вопросом. Представляешь, левши есть не только среди людей, но и среди животных. Например, все белые медведи – левши. Удивительно, правда? И почти все кенгуру – левши. А вот с приматами сложнее.

Лифт подошел, двери кабины раздвинулись.

– Исследования показали, что на воле большинство приматов – левши. Но в неволе большинство из них становится правшами. Они самостоятельно переучиваются, подражая людям. Никому не хочется быть изгоем.

Двери кабины стали закрываться, и Александра снова нажала кнопку вызова.

– Я где-то их понимаю, – произнесла Марина. – В смысле – приматов. Звони, если будут новости. Да и просто так звони!

* * *

…Давно стемнело, и тень Александры, умножаемая апельсиновым светом фонарей, то бежала впереди нее, то кралась сбоку, прижимаясь к стенам. Художница возвращалась домой с пустыми руками – ей обещали небольшой заказ на реставрацию, но только через неделю. Александра уже привыкла называть домом съемную квартиру, где жила несколько месяцев. Многие коробки так и не были до сих пор разобраны после переезда. Александра все собиралась взяться за уборку, но каждый раз ее останавливало опасение, которое она боялась сформулировать: стоит ли разбирать вещи, если она не сможет внести плату за следующий месяц?

Юлия Петровна была неизменно приветлива и, когда в последний раз Александра задержала квартплату на несколько дней, ничего не сказала. Но художница надеялась, что в следующем месяце ей удастся выкрутиться. Когда она вручала Юлии Петровне конверт, та с тонкой улыбкой осведомилась:

– А ваш друг? Тот, который ночевал у вас в августе? Что-то его больше не видно.

– Его звали Игнат, – Александра дождалась, пока квартирная хозяйка пересчитает деньги. – Он уехал.

Игнат, для которого она все-таки выполнила заказ, уехал в октябре. Гонорар за «Железный лес в червлёном поле» пришелся очень кстати. Александра втайне рассчитывала, что за этим заказом последуют другие, такие же несложные в исполнении и хорошо оплачиваемые. Но Игнату не удалось поставить свой смелый проект на поток.

– Я же говорил тебе – у меня «золотой глаз»! Мне никогда не удастся разбогатеть! – без тени уныния напомнил он ей, когда Александра провожала его в Шереметьево. Легкая куртка, серебристый ободок в волосах, спортивная сумка, набитая папками со старинными гербами… Игнат остался таким же, каким прибыл в Москву в августе. Имущества он не нажил.

– Я начинаю думать, что у меня тоже этот самый «золотой глаз», – усмехнулась художница. – Ну что ж, хоть чем-то мы были друг другу полезны. Ты убедился, что на любой товар есть спрос. А я хоть за октябрь заплатила. А Эмиль получил деньги за гобелен, на фоне которого мы все это увековечили.

– Идея была мощная, – вздохнул Игнат. – Мы втроем могли бы создать настоящий синдикат по производству фальшивых аристократов. И все были бы счастливы.

…После его отъезда у Александры не раз возникало чувство, что ей не хватает рядом старого знакомого. Она завидовала легкости, с какой тот шел по жизни, ни к кому и ни к чему не привязываясь. Его не тяготили муки совести, не мучила проблема выбора. «И квартирная плата!» – поднявшись по лестнице, художница отперла дверь своей квартиры.

Зажглась сильная лампочка без абажура под потолком обширной запущенной кухни. Александра замерла, услышав в тишине странный звук, но тут же успокоилась – в старых чугунных батареях звонко булькала вода, на днях собирались включить отопление. Она поставила чайник на огонь.

– Неделя, – вслух произнесла художница, не переставая думать об обещанном ей заказе. Долгие годы жизни в одиночестве сформировали у нее привычку озвучивать свои мысли.

Закипающий чайник гневно свистнул. Александра выключила газ и заварила чай. В последнее время она с трудом засыпала и решила пить меньше кофе. Устроившись за столом с чашкой, слушая глубокую тишину, наполнявшую старинный особняк, Александра старалась думать об отвлеченных предметах. Она вспоминала старых знакомых, пытаясь восстановить в памяти их лица. Любимые музеи. Места, которые запомнились ей неизвестно почему.

Чай остывал. У него был сладковатый сливочный вкус – Александра покупала молочный улун. Она так и не научилась ценить более элитные и сложные композиции, которые рекомендовали ей Эмиль и ее новая знакомая Людмила, владелица магазина благовоний рядом с бывшим магазином Федора Телятникова. «Ты навсегда испортила себе вкусовые рецепторы кофе!» – заявлял Эмиль. Людмила, более тактичная, ничего не говорила, с улыбкой взвешивая для Александры пакетик чая.

В дверь постучали – размеренно, громко. Александра резко повернулась на стуле. Она не помнила, заперла ли дверь на ключ. Ключ торчал в замочной скважине. Она никого не ждала.

Стук повторился. Александра взглянула на черное незашторенное окно, в котором виднелось несколько световых пятен – окна двухэтажного дома напротив. Перед ней возникли черные смоляные глаза Маневича, внезапно наполнившиеся ужасом при таком же звуке. Во всей системе умозаключений, которую выстроила Александра, не нашлось места только для этого эпизода. Она по-прежнему не могла предположить, кто стучал в дверь тем вечером, когда у нее был в гостях Маневич.

Женщина подошла к двери.

– Кто там? – спросила она, берясь за ручку. Теперь художница видела в щели между дверью и косяком широкий железный язычок – замок был заперт.

– Извините, я ищу Александру Корзухину, – раздался мужской голос. – Она здесь живет? Мне дали этот адрес. У меня к ней дело.

– Да, это я, – слегка успокоилась Александра. – Секунду.

Отперев дверь, она увидела на площадке визитера. Это был парень лет двадцати пяти, высокий смуглый брюнет в джинсах, тяжелых ботинках и красно-зеленой спортивной куртке. По всей видимости, он немало внимания уделял своей внешности – подбритые виски, челка, высоко уложенная гелем, модная двухдневная небритость. От него чрезмерно пахло пряным сладким парфюмом. Рядом с ним, прислоненный к стене, стоял большой прямоугольный сверток в серой упаковочной бумаге.

Визитер улыбался, явно очень обрадовавшись, что ему отворили, но Александра не торопилась приглашать его в дом. Парень был не очень похож на ее клиента, хотя сверток выглядел убедительно.

– Вы искали меня? – переспросила она. – А кто вам дал мой адрес?

– Моя двоюродная бабушка, – бесхитростно ответил парень. – Вы для нее реставрировали одну картину этим летом. Я спросил ее, к кому могу обратиться в Москве по своему делу, и она вспомнила о вас.

Александра распахнула дверь настежь:

– Заходите!

Парень подхватил сверток и последовал приглашению. Он не переставая улыбался.

– У нее был и ваш телефон, но она его потеряла. Возраст, знаете… – Парень улыбнулся. – Ей скоро девяносто лет. Меня зовут Фил.

– Очень приятно, – кивнула Александра. – Я вспомнила вашу бабушку. У вас тоже реставрация?

– Да-да, – заторопился парень, пристраивая сверток на стуле. – Реставрация… И не только.

– Что вы имеете в виду? – насторожилась Александра.

– Мне… И моей семье, – поправился парень. – Нужна реставрация не только картины… Но еще некоторых событий. Может быть, вам нужно будет приехать в Израиль. Вы согласны? Все расходы за наш счет.

Только сейчас Александра заметила у гостя небольшой акцент, придававший его речи напевную протяжность. Фил запинался перед тем, как произнести некоторые слова, словно припоминая их.

– Картина здесь, – парень положил руку на верхнее ребро свертка. Засунул руку во внутренний карман куртки и достал конверт: – А это деньги, аванс. И там есть все телефоны, по которым можно позвонить. И телефон бабушки тоже. Хотя она почти ничего не помнит… Мне сейчас пора ехать в аэропорт, скоро регистрация на рейс. Спасибо! До свидания!

– Как, вы сразу уезжаете? – растерялась Александра. – Могут возникнуть вопросы!

– Там есть все телефоны! – парень не переставал улыбаться. – А я ничего не знаю. Меня только просили найти кого-нибудь в Москве, кто будет этим заниматься. Я ведь приходил к вам летом, но вы не открыли. Хотя дома кто-то был.

– Летом? – переспросила художница. – Когда именно?

– В августе. Я могу точнее посмотреть по датам билетов. Мне тогда тоже надо было ехать в аэропорт, – парень вытащил из кармана телефон, несколько раз провел пальцем по экрану. – Вот. Я вылетал из Москвы ночью одиннадцатого августа, значит, приезжал к вам десятого, вечером.

– Так это были вы! – воскликнула Александра с немалым облегчением.

– Я, – радостно подтвердил парень. – Мне пора в аэропорт, извините!

– Да, конечно… – она проводила его до двери, остановилась на пороге. – Я изучу полотно и позвоню по тем телефонам, которые вы оставили.

– Хорошо-хорошо! – Фил уже начал спускаться. Остановившись на миг, он помахал на прощанье и исчез за поворотом лестницы. Внизу хлопнула подъездная дверь. Александра вернулась в квартиру.

На столе лежал конверт с деньгами. «Как с неба свалился!» Александра невольно взглянула на ободранный потолок, покрытый ржавыми следами от протечек. На стуле, словно немой вопрос, замер большой прямоугольный сверток. Художница прикоснулась к нему, отдернула руку. Прошла в комнату, открыла окно.

Ночной воздух, в котором уже чувствовалось дыхание зимы, обжег ее лицо. Чернильное небо, где терялись редкие тусклые звезды, смотрело на опустевший спящий переулок. Одна из звезд двигалась. Это был самолет.

И уже не холод, вкрадчиво обнявший ее за плечи, был причиной того, что Александра содрогнулась. Это было удивительное, жгучее чувство – ощущение загадки, которую предстоит разгадать, начала новой истории. Чувство первой страницы романа, в котором она станет главной героиней.

Над переулком, в свете фонаря, что-то замелькало. Косо летящие с ясного неба искры превращались в снежинки. Александра вытянула руки в окно, повернула их ладонями вверх, и вскоре ощутила частые влажные прикосновения, казавшиеся неожиданно теплыми.

Она закрыла окно и, подойдя к рабочему столу, включила лампу.

Примечания

1

Анна Малышева «Клетка для сверчка».

2

Густав Майринк, «Зеленый лик». Перевод с немецкого В. Крюкова.

3

Кому выгодно (лат). – т. е. сделал тот, кому выгодно.

Content

Анна Малышева
Железный лес

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Эпилог

Примечания