Дмитрий Данилов

На пороге

Сказание о Куохтане

Затянувшаяся простуда выжала меня как лимон. Всё ещё частенько пробирала противная мелкая дрожь, которая выдавливала из тела капли холодного пота.

Вот и сейчас эта дрянь накатила, я почувствовал слабость в коленях, и мне пришлось сесть на скамейку, благо она была рядом. Автобуса было ждать ещё минут двадцать.

Старичок на другом конце скамьи недовольно покосился: похоже, я потревожил его сон. Я присмотрелся: грязноватый плащик, который, вероятно, когда-то был бежевого цвета, истёртая шляпа, как в тех старых фильмах с Аленом Делоном. Одежда, а также седые завитки обмякших и слипшихся волос, осунувшееся лицо – все признаки бездомного или сильно пьющего человеческого существа.

Я отвернулся и, вытащив пачку сигарет, закурил: главное, чтобы он сейчас не начал со мной беседу. Я достаточно прожил в этом городе и видел немало несчастных людей. Здесь, по какой-то странной юридической причуде, а может, в целях экономии государственных средств, сумасшедших, классифицированных как «тихие» или «неопасные для общества», отпускали на все четыре стороны. Некоторые из них просто стояли на одном месте и, за неимением лучшего собеседника, часами разговаривали сами с собой. Одна женщина была известна в городе тем, что целыми днями наводила порядок на улицах, собирая пакеты и прочий мусор, критиковала водителей, если те не пропускали пешеходов, активно делилась своим мнением с прохожими или покупателями в супермаркете касательно качества городской жизни, организации сервиса и проч. Большинство ей не отвечали, однако «активистку» это не обескураживало. Были ещё наркоманы всех возрастов, свихнувшиеся представители разнообразных субкультур: все в пирсинге, с неизменными немецкими овчарками на поводке или верёвке – собаки всегда исхудавшие, с опущенной мордой и в общем похожие на убитых жизнью хозяев.

Старичок завозился; я бросил взгляд в его сторону – так и есть: не вставая со скамьи и перебирая непослушными ногами в грязных, местами рваных кроссовках, он переползал поближе ко мне. Если бы я чувствовал себя лучше, я бы просто встал и отошёл в сторону. Ну что ж, придётся потерпеть похмельные откровения минут пятнадцать.

Он поперхнулся дважды, прежде чем ему удалось извлечь из пропитого горла какие-то звуки. Я не понял, он повторил немного чётче, и я наконец различил: «Добрый день, месье, не мог бы я попросить сигарету?»

Я молча достал пачку и протянул ему – там оставалась от силы пара сигарет. «Всего одну, месье…» – начал он, но я довольно сухо оборвал его: «Берите». – «Спасибо, месье…»

Я кивнул и, затянувшись, отвернулся.

Он потратил по меньшей мере три минуты, чтобы негнущимися пальцами вытащить одну сигарету. Медленно он заглянул в пачку и, убедившись, что там ещё что-то осталось, бережно убрал её в карман своего видавшего виды пальто.

Некоторое время он просто курил, прикрывая глаза, и я уже было поздравил себя с тем, что мне удалось избежать разговора «за жизнь», но тут он словно проснулся, его глаза открылись, и, глядя прямо перед собой, он сказал довольно внятно: «Какой хороший день».

Я не отреагировал, внутренне молясь о том, чтобы автобус пришёл поскорее.

День и вправду был хорош – поздний октябрь, но тепло всё ещё не хотело уходить. Солнце грело мне щёку, и я с удовольствием впитывал это тепло, чувствуя себя, наверное, как игуана на камнях.

– Тогда была такая же осень. – Подумав немного, он добавил: – В тот год…

По крайней мере от меня не требовалось участия в разговоре, я начал поневоле прислушиваться.

– Вас тогда ещё здесь не было. Я слышу, что вы иностранец. Вы скажете, что догадаться несложно. Но я вам тогда отвечу, что я не только могу сказать, что вы не отсюда. Я могу довольно точно сказать, из какой части Европы вы приехали и что вы прожили здесь года три-четыре.

Я взглянул на него с любопытством: похоже, что это был не обычный старичок. «Откуда вы это знаете?» – сам собой вырвался у меня вопрос.

Он медленно повернул голову, посмотрел на меня – на секунду в его глазах промелькнуло нечто похожее на надменность и тут же исчезло, скрывшись за тяжёлой мутной пеленой безнадёжности, которая так часто встречается в глазах бездомных. Он отвернулся и вновь уставился в точку где-то на противоположной стороне улицы. Помолчал секунду и задребезжал вновь:

– Вы думаете, я обычный бездельник, всю жизнь проживший на пособие, алкоголик – негодный человек.

Внешняя вежливость – строгий обычай в этой стране, потому я поспешил прервать его: «Ни в коей мере, месье, я…»

Он продолжал, не слушая:

– Я не виню вас и сам так подумал бы, если бы всё ещё был тем, кем был раньше. Я работал в полицейском департаменте города. Занимался нелегальными и легальными иммигрантами – собаку съел на этом деле. Потому и определить на глаз, откуда человек, кто он, что он здесь делает и сколько пробыл в стране, мне не сложно. Натурализация – процесс долгий, занимает время, меняет сознание, привычки и ломает человека, конечно. Ну да что поделаешь, сам выбрал.

Тут он остановился, вытянул пачку, с некоторым колебанием вытащил последнюю сигарету, смял пачку, но не выбросил её, а неловким движением затолкал назад в карман.

– Да, осень стояла тёплая, день был прямо как сегодня и…

Конец фразы не поддавался расшифровке, так как именно в этот момент он прикуривал от исцарапанной красной зажигалки с надписью Rhino, смешно прищуривая при этом один глаз.

– Я тогда выехал с напарником по адресу – соседи донесли на какого-то парня, утверждали, что он нелегал. Мы были обязаны проверять подобные сведения, хоть большей частью они и оказывались пустышками, за исключением того случая, когда мы с Жан-Пьером случайно накрыли одного чёрного, который занимался расфасовкой кокаина в своей квартире. Помню, нам ещё пришлось долго за ним гнаться – по садикам и через заборы, – он сиганул прямо с балкона второго этажа. В конце концов, я отобрал мотоцикл у какого-то парня, ждавшего с ним начала урока возле автошколы в Белльвю. На мотоцикле я того чёрного догнал – он запыхался настолько, что, когда я его толкнул, он просто упал на землю и так и лежал – хватал ртом воздух, как рыба на берегу. Вот. – Он остановился, словно прокручивая в голове невидимую киноплёнку фильма своей памяти, прокашлялся и неожиданно сильным голосом продолжил: – Вы, конечно, помните из статей в газетах и Интернете описание эпидемии особого гриппа, убившего несколько сотен людей в городе пять лет назад.

Я не ответил. Да, впрочем, он этого и не ждал – его мозг уже заправил киноплёнку в проектор, и мне подумалось, что он потому и сидит так, уставившись в точку, что кадры из прошлого мелькают перед его глазами.

– Так вот, мёртвых было не несколько сотен. Их было несколько тысяч. – Он затянулся окурком сигареты, отбросил его и взглянул на меня. Я автоматически полез за новой пачкой и, вытряхнув на ладонь несколько сигарет, протянул ему. Он взял их со странной смесью почтительности и надменности. Это был однозначно забавный старичок.

– Про это в газетах, конечно, не писали, и даже в Интернете не было ни слова. Как и о том, что ещё несколько тысяч скончались в течение нескольких дней позднее. Как власти кантона с этим справились – точно не знаю, но рты заткнули всем, кому можно. Вполне официально город был заблокирован, изолирован, объявлен заражённой зоной. Говорили, что власти обрезали все телефонные линии, линии Интернета. Полицию не привлекали – этим занимались армейцы. И это я знаю наверняка – сам видел парней из Альпийской дивизии на блокпостах на выезде из города. Эти ребята – единственная по-настоящему боеспособная единица всей федеративной армии – настоящие животные, говорю вам. – Он снова отвлёкся, а затем продолжил: – Однажды нас вызвал владелец бара – я тогда ещё патрулировал улицы – с жалобой на нескольких «альпийцев» на отдыхе. Они начали крушить мебель, задирать посетителей бара и по ходу дела бить морды друг другу – не поделили девицу. Нас выехало пятнадцать человек на четырёх машинах, но – я буду не я – это нам не помогло: шестёрка «альпийцев» вооружилась своими ремнями, намотанными на руку, и крепко нас отделала. После этого они вывалились на улицу и продолжили вечер, а трое из нас попали в больницу.

Странная улыбка прорезалась под его нависшими клочьями белыми усами, как будто ему нравилась идея лежать в больнице после драки. Он помолчал, медленно помял в набухших пальцах очередную сигарету. Мне стало ясно, что ему нелегко было заставить память переключаться с сюжета на сюжет. В конце концов он справился, но, видимо, это усилие отобрало у него немало энергии, и его голос снова стал слабым и задребезжал, как старая пластинка.

– И мобильные не работали. Спутниковая связь, телевидение – все эти вещи были заглушены. Грипп! Чёрта с два! Это была официальная версия. Очень удачная. В тот год и вправду была эпидемия свиного гриппа. А в городе якобы вывелся особый, сверхопасный вид такого гриппа.

Я слушал с возрастающим интересом. Быть может, из этой трепни я смогу сделать статью или фельетон. Давненько шеф не выпускал мои вещи в печать, даже в районном издании. Жаль только, я не взял с собой диктофон.

Эпидемия, о которой говорил старичок, наделала в своё время немало шума, но он сошёл на нет почти сразу. И власти, безусловно, тому способствовали. Я напряг память. В Интернете тогда писали, что связь с городом была потеряна на несколько дней, что кто-то объяснял невозможностью осуществления технической поддержки в условиях полного карантина, кто-то – усилиями властей, пытавшихся избежать паники. По итогам эпидемии около восьмисот человек были объявлены умершими от вируса. Буквально через несколько дней тема исчерпала себя – её затмила новая гражданская война в России, разбившая страну на несколько частей и де-факто превратившая Дальний Восток в вассальное княжество Китая, не преминувшего воспользоваться ситуацией и введшего войска «с односторонней миротворческой миссией».

Старичок выпрямил сгорбленную спину, точнее попытался, отчего снова стал выглядеть надменно:

– Не знаю, сколько человек умерло в тот год от гриппа, но то, что большинство мёртвых пришлось на то октябрьское воскресенье, тому я живой свидетель. Один из немногих живых.

Усмешка вновь приподняла его усы, только она получилась кривая.

– И большинство из них сидят в психбольнице в Живых Водах. Точнее лежат. И крепко привязаны ремнями.

Тут он захохотал, точнее заскрежетал – тихо и злорадно, я вздрогнул: в жизни не слышал подобного смеха. Он напоминал звук, издаваемый ржавым куском железа, который трут о камень, – только тише.

– С напарником мы подъехали туда сразу после полудня. Это в квартале Слияния – там, где сейчас стройка. Старые дома обрушились – никто в них жить после того дня не хотел. Солнце вот так же слепило – знаете, такое же осеннее солнце, которое больше светит, чем даёт тепла. Поднялись на пятый, самый верхний этаж. Перед этим бросили монету – Жан-Пьер выиграл и поехал на лифте, а мне пришлось топать пешком. Когда я поднялся, он уже разговаривал с соседкой нашего парня. Соседка нам посочувствовала. Сказала, что встретила нелегала на выходе из подъезда минут десять назад.

Мы ещё раз бросили монету – я опять проиграл, ха! – мне выпало выбежать на улицу и осмотреться, а Жан-Пьеру – ждать, удобно расположившись в квартире нашего «подопечного».

Я вышел из дома, остановился на маленьком перекрёстке и стал глядеть по сторонам. Поднял глаза на балкон, где только что стоял с Жан-Пьером, и увидел, что он машет мне руками, как семафор, и указывает куда-то в сторону реки.

И вправду, я увидел молодого человека, подпадавшего под описание того, кого мы искали. Среднего роста, тёмные волосы, нос с горбинкой, лицо слегка осунувшееся. Не поймёшь, не то музыкант, не то нарик. В руках пластиковый пакет из супермаркета – видно, ходил за жратвой. Этот балбес шёл прямо на меня. Я даже не стал дёргаться, просто решил стоять и ждать, пока он пересечёт улицу со стороны реки и подойдёт ко входу в дом.

И тут у меня голову, знаете ли, прихватило. Мы накануне отметили рождение ребёнка у сослуживца, и я решил было – ну вот, запоздалое похмелье, «с парашютом». Ну ничего, придётся потерпеть, думаю, счас этого скручу, посажу в машину, а потом по дороге в участок в аптеке прикуплю чего-нибудь.

Паренёк в то время как раз дошёл до середины перекрёстка. Тут он поднял глаза на меня – ну, мне так показалось – и застыл посредине улицы как вкопанный. Я рванул к нему, несмотря на то что башка трещала, – как же, счас ты от меня уйдёшь, милый. Чёрта с два!

И тут я увидел, на что пялился парень и, как догадался уже потом, на что мне махал Жан-Пьер. Сначала – тень. Я не обратил бы внимания, да облако набежало, мало ли. Но уж очень плотная тень была и двигалась слишком быстро. И тут по выражению лица паренька и по тому, куда он смотрел, я допёр, что его проблема – не я. Да и не в форме я был, не догадался бы он. Короче, не переставая бежать, посмотрел я вверх. Нервы у меня крепкие, это я вам сразу скажу, за годы работы в полиции насмотрелся я и повидал – куда уж больше. Ну в общем, это было похоже на большой шар с колючками – со всех сторон. Длинными колючками. Так что вместе оно было размером с хорошую пятиэтажку. Как представлю – даже сейчас дрожь пробирает.

Как я вам его опишу? Ну, представьте себе огромного ежа, которого накачали сжатым воздухом, так что он стал круглый, как мяч. Так вот, вместо морды – или что это у него было – торчал такой длинный крупный рог, ненамного длиннее, чем колючки, которыми оно было всё покрыто. И цвет у них такой – в жизни не видел такого цвета – фиолетово-розовый – светлее к концам колючек, темнее к основанию. Всё оно блестело, как будто было покрыто какой-то жидкостью или смазкой.

Не знаю как, но я сразу понял, что оно было живое. У него даже колючки – так – подрагивали всё время. Но хрупким оно не было: сам видел, как одна из колючек чиркнула по дому, что был у дороги, пока вся эта штука спускалась – так вот, бетон раскрошился, и полквартиры на верхнем этаже вместе с балконом полетели вниз.

Как оно спускалось? Медленно, как воздушный шар.

Я, конечно, остановился, будто на стену налетел. Метрах в десяти от парня. Тут вся эта живая махина зависла метрах в пяти от дороги и стала поворачиваться носом как раз туда, где паренёк стоял. Медленно так крутилась. Неуклюже, как слон. А вот мне не смешно было. Оно задом задело всё тот же дом – и колючками «сбрило» его к чёртовой матери, только обломки и пыль с его «зада» посыпались. Я крики-то почти и не слышал за грохотом, да и голова-то трещала и так.

Тут оно застыло, и я как сейчас вижу: по колючкам-то его как волна пробежала – от «носа» и к «заду». И оно как выдохнуло в этот момент. В ту секунду мне голову как пилой разрезало, я даже руками за неё схватился – пощупать, развалилась она или нет. И тотчас же и вой раздался. Представляете себе, как слон трубит? Ну вот, соберите в одно стадо всех слонов Африки и заставьте их трубить всех вместе. Причём вой длинный такой был, местами даже не поймёшь – слышишь ты его или тебе кажется.

Ну вот, выдохнуло оно и стихло, голову вроде как отпустило. И через секунду я слышу такой же вой со стороны городка Сардинии – по другую сторону реки. Поднимаю голову, смотрю – точно такая же тварь зависла в районе площади. И ещё один вой – со стороны малого района Свежего Воздуха, поворачиваюсь – так и есть, и там над холмом висит такой же шар. И ещё… Тут я считать перестал, но теперь на трезвую голову скажу: их не меньше десятка было. Официальных сводок не давали. Некому потому что было их делать.

Тут по этому шару опять волна побежала – я уже весь сжался заранее. Недаром – оно выдохнуло свой вой так, что аж колючки затряслись. Выло оно, начиная с самой низкой ноты, даже с инфразвука, и поднимаясь до ультразвука. Ноги у меня подкосились. От звука ли – голова трещала так, словно из неё мозг высасывали. И я чувствую, что силы из меня уходят. Смог всё же бросить взляд на паренька – он-то ближе к гадине этой стоял, – ничего, трясётся, но стоит. Я тогда глазам не поверил. У меня, здоровяка, ноги отказали, а этот глист – стоит.

Тут оно в третий раз завыло, и мне в помутившуюся рассудком голову пришло, что оно похоже на насос, только качает он не воздух или что ещё, а мою боль. Жрёт меня живьём.

Я уже на земле лежу – между третьим и четвёртым его воем смотрю вверх на балкон и как сейчас вижу на нём Жан-Пьера – на коленях стоит, за голову одной рукой держится, а другой – за решётку ограды балкона. Тут тварь начинает выть, а Жан-Пьер вдруг выпрямляется, одной рукой выдёргивает «Глок» и быстро как молния нажимает курок, приставив его к виску. Так вот он умер. А ведь мой хороший товарищ был.

Вдруг вытьё прекратилось, я приподнялся, смотрю, оно продолжает поворачиваться, опять же, медленно так.

Я последние силёнки напряг, встал с земли, стою – оглядываюсь. Машина тут подъехала – водитель, понятно, не в себе, влетел вместе со своей тачкой прямо в одну из розовых иголок. Так вот, машину распороло надвое – вдоль иголки половинки машины и проскребли по асфальту. Я поглядел подальше – вижу, метрах в пятидесяти от меня на тротуаре лежит женщина, живая ещё, стонет, из ушей – кровь, из глаз – тоже ручьи, а рядом ребёнок, девочка лет шести, не шевелится уже. До смерти помнить буду.

Тут меня злость взяла, остатки сил в бешенство перешли. Выдернул я «Глок» из-под пиджака и выпустил все тринадцать пуль в этот шар. Стою, щёлкаю курком пустого пистолета, а реакции от этой твари – ноль.

Тут я замечаю, что шар этот носом своим почти уткнулся пареньку в лицо. И только тогда до меня дошло, что парень-то в воздухе висит – прямо метрах в трёх над землёй. Руки – в стороны, но не висят, а разведены. Глядь – он глаза закрыл.

Я ещё подумал: «Счас оно его жрать будет». Но дальше смотреть некогда было – слышу винты вертолётные. Точно, над рекой, километрах в трёх, идёт двойка со стороны горы – там сразу у подножия-то и база была.

Но эти шары, видать, почуяли и взвыли как один – все, кроме того, возле которого я стоял. Я никогда б не подумал, что могу вынести такую головную боль. Один из пилотов всё же ракету успел пустить перед тем, как у него мозг взорвался. Только без толку. Ракету я видел – как подошла она вплотную к шару, тому, что был по ту сторону реки. И как зависла она у него и как потом просто упала вниз, как кусок рельсы какой-нибудь.

Но мне уже до фонаря было. Я только с одной мыслью боролся – как не вставить вторую обойму и не всадить первую же пулю себе в лоб. Странно только было. Эта тварь, как пареньком занялась, так и выть перестала. Ну зато остальные старались.

Секунд тридцать так прошло, может, минута. И вдруг я понял, что вытьё прекратилось. Голову вроде чуть-чуть отпустило. Я приподнялся на локте, и тут хлоп! – тело парня шмякнулось на асфальт, а я смотрю – шар-то отваливает. Я, ещё не веря удаче, встаю, схаркиваю кровь и вижу, что все эти шары над городом медленно вверх пошли – тогда-то я и посчитал их.

Я вытер лицо, посмотрел вокруг – та женщина лежала без движения рядом со своей дочкой. Единственное, что мне пришло тогда в голову, что нужно ехать в участок. Это было механическое решение. Мне было в общем-то всё равно, что делать. Лишь бы делать что-то руками и ногами и дать голове отдых и время. Не мог я думать, понимаете? Жан-Пьер мёртв. Мир – не понятно, что с ним.

Паренька я решил взять с собой. Подошёл, пощупал пульс на шее – вроде живой и даже дышит. Поднял его – он совсем лёгкий оказался, килограммов пятьдесят максимум.

В общем, бросил я его тушку на заднее сиденье и поехал через город. Мёртвый город. Странное дело, я думал, чем дальше я от места, где сидела эта розово-фиолетовая тварь, тем больше будет уцелевших. А было так: первые метров сто попадались полуживые люди, пытающиеся прийти в себя. А затем была как мёртвая зона – на километр, не меньше. Посередине, то есть метров за пятьсот от места «прилёта», была самая мясорубка. Я не говорю о разбитых машинах, где водители потеряли контроль. Там были люди с разорвавшимися черепами, и у всех, почти у всех, тела ссохлись – руки и ноги торчали из одежды, что палки серо-белого цвета. Жуткое зрелище.

Странно это было – ехать так по родному городу, как после войны. Это было как видеть труп близкого человека. Ведь ещё час назад – когда я ехал в другую сторону – он был жив, дышал…

В общем, к центральному участку, что возле почты, я подъехал на автомате, как робот. Тут какое-то движение хоть было. Полицейские пытались наводить порядок, хотя куда там.

Остановился я просто посреди улицы, вышел, открыл заднюю дверь, стянул парня с сиденья на землю, и вот тут-то я от него и услышал в первый раз это слово. Я ещё помню, мне пришло в голову, что он что-то на своём родном языке сказал.

Он на секунду пришёл в себя, открыл глаза и выдохнул почти чётко: «Куохтан…» Спокойно закрыл глаза и вырубился.

Старик взял последнюю сигарету из моей второй пачки. Я не заметил, что пропустил свой автобус. Его руки тряслись, и, проведя рукавом по лицу, он стёр слёзы, размазывая грязь.

Я понял, что он настоящий псих. Меня взяла досада, что я потерял столько времени. Разумеется, сделать из этого статью можно было и не надеяться. Шеф скорее меня самого отправит в дурдом.

– Вы зря думаете, что я сумасшедший, – вдруг ожил старичок. – И если хотите, поговорите с самим Власом. Парня так зовут. Или звали. Да, в Живых Водах он. Но если он с вами захочет говорить, вы поймёте, что всё, о чём я вам рассказал, не шутка. И что хоть властям очень не хочется верить в то, что случилось, на самом деле для них и всех союзников это загадка и проблема ещё та…

Не зная сам, что я тут делаю, я стоял в приёмной госпиталя Живых Вод.

– Так кто вы, говорите, ему? – Ассистентка, или как их здесь называют, смотрела на меня из-за стойки с повышенным интересом.

Я нервно пошевелил рукой в кармане, обхватывая пальцами сигареты, – нет, курить здесь нельзя.

– Родственник. Приехал из страны специально его увидеть. Наши семьи на Востоке жили вместе какое-то время.

Звучало несколько коряво, но она видит, что я тоже иностранец, может, пройдёт.

Тонкие пальцы без маникюра пробежались по клавиатуре. Принтер выдал одноразовый пропуск.

Посещение больниц, и тем более психиатрических, всегда нагоняло на меня тоску. Я шёл по однотонному коридору, глядя в затылок санитара, и думал, что попавший сюда мало чем отличается от мертвеца. Блок Т – самые безнадёжные случаи. Минимальные отличия от тюрьмы, судя по внутреннему убранству и системе охраны.

Комната для свиданий – пластиковый стол, точнее, пластиковый куб с кнопкой с краю, два пластиковых кресла и… больше ничего.

Ожидание в этом «карцере» не лучшим образом действовало на мои нервы.

Дверь открылась – слава всем богам, – он вошёл. Исхудалое лицо мальчишки, синяки на подбородке и шее – хм… Да-да, руки в длинных рукавах, за спиной.

– Ваш родственник с Востока, – сказал ему санитар, наклоняясь и медленно произнося слова, как будто разговаривал с пятилетним врождённым дебилом.

Парень не отреагировал.

– Вы его узнаёте? – настаивал санитар.

– Нет.

Его голос оказался слабым и неуверенным – под стать телу, сдавленный, словно он пробивался сквозь пять сантиметров ваты. Меня прошибло потом. Санитар поколебался секунду, потом сказал, обращаясь ко мне:

– Это у него бывает. Не узнаёт даже своего врача, который лечит его последних четыре года.

Я медленно выдохнул, изобразил скорбь и кивнул.

– Нажмите кнопку на столе, когда закончите. Или нажмите два раза, если будут проблемы. – Он повернулся, здоровый детина, и вышел. Дверь щёлкнула электронным замком.

Парень смотрел на меня не мигая. Пристально. Мне стало не по себе.

Я открыл рот, но он успел раньше:

– Франсуа. – Это было имя бомжа, встреченного мной тогда на остановке. Я кивнул.

Он продолжил меня изучать. Мне уже начало казаться, что на самом деле он ничего не говорил и мне показалось. Он напоминал изваяние – тонкие черты лица, бледная кожа, чёрные волосы, лежавшие в беспорядке, но каким-то странным образом составлявшие некую художественную схему.

Я все же решил поздороваться, и вновь его слабый голос помешал моей попытке заговорить:

– Вы любите гонки?

Дикий вопрос. Меньше всего я ожидал чего-нибудь такого. Я ещё отметил странный, слегка гортанный акцент его французского. Однако с сумашедшими полагается играть в их игру, потому я открыл рот, чтобы ответить утвердительно.

Меня уже почти не удивило, что он вновь заговорил на долю секунды раньше, чем я успел выдохнуть первые звуки:

– Я тоже. – Он улыбнулся. Это была странная улыбка – улыбка тонких бледных губ под чёрными плачущими глазами. Впрочем, она тут же исчезла. – Мне иногда разрешают играть на компьютере. Когда я себя хорошо веду.

Я готов был поклясться, что в его глазах мелькнула усмешка.

Я улыбнулся, но он вдруг повысил тон: «Вовсе нет!» Пока я размышлял над смыслом этой фразы, он вновь уставился на меня.

– Он забрал мой разум, а я забрал часть его разума. – И раньше, чем я успел спросить «Кто?», он ответил: – Куохтан. Да-да. И вовсе не такой шарообразный он был. Несколько вытянутый. Если бы они были совсем шарообразными, они не смогли бы сжимать пространство внутри своих камер.

Им это нужно, чтобы путешествовать во Вселенной, – добавил он.

И (чёрт возьми!) я вновь получил ответ на свой вопрос до того, как успел его задать и, пожалуй, даже сформулировать в голове.

– Хотите, я поставлю вам музыку?

Я кивнул, больше не пытаясь ответить словами и памятуя о том, что, согласно классическим теориям психиатрии, перечить душевнобольным в их заблуждениях и делирии не рекомендуется.

Он тоже кивнул, снова улыбнулся своей плачущей улыбкой и продолжил:

– Я поначалу сделаю тихонечко, чтобы вы привыкли. Мадонна подойдёт?

Я снова кивнул и, кажется, начинал понимать, что имел в виду старик Франсуа, когда на мой вопрос о том, каким образом и в какой манере следует общаться с Власом, только ухмыльнулся под седыми усами. По крайней мере вопросы мне задавать пока не удаётся. Мои размышления были бесцеремонно прерваны следующей репликой:

– Я и так не хотел жить. Мне было всё равно. Я думаю, потому он и проиграл. – Он замолчал. Вновь вперил в меня свой взгляд. Я ждал, больше не делая попыток заговорить. Он кивнул и продолжил развивать идею.

– Мне было всё равно, жить или умирать. Жизнь не имела смысла. Странным образом она его приобрела, как только я её потерял. Я делал свою работу. Я получал деньги. Я тратил их, чтобы поддерживать в себе бессмысленную жизнь. Жизнь была бессмысленна для меня с пятнадцати лет. Я как-то сразу это понял и тем отличался от своих сверстников. Потому держался особняком и прожил жизнь без друзей, интересов и любви.

В тот день я возвращался из магазина. Я думал о том, как войду домой, поем и вскрою себе вены. Зачем есть? Последнее удовольствие от жизни. Я шёл и не видел ничего перед собой. Не видел и полицейского, который меня поджидал, не чувствовал головной боли. То есть я регистрировал все эти раздражители, но до сознания они не доходили.

Всё же, когда я увидел Куохтана, зависшего прямо передо мной, я остановился. Кстати, пишется Q-U-O-H-T-A-N. По крайней мере я так это перевёл на человеческий язык. – Он улыбнулся той же улыбкой театральной маски, видя моё удивлённое лицо. Я снова получил ответ на невысказанный вопрос.

– Цвет его игл на самом деле меняется в зависимости от настроения. Чем розовее, тем более Куохтан разозлён или голоден. – Его улыбка вдруг показалась мне раздражённой. – Нет, они не питаются плотью своих жертв. Они же не земляне. Они поглощают то, что можно назвать волнами живого или волнами разума. Это слабое поле, окружающее всё живое, с высокой концентрацией в мозгу. Чем выше уровень сознания, тем больше концентрация.

Для Куохтана это как топливо. Они его накапливают и хранят во внутренних резервуарах, как человек «хранит» электричество в аккумуляторных батареях или конденсаторах.

Не перебивайте, – спокойное замечание слабым голосом предупредило мою невольную попытку выразить скептицизм. Мне сегодня, видимо, не судьба открыть рот.

– Потом они его расходуют на то, чтобы поддерживать процессы жизнедеятельности и перемещаться, сжимая пространство, как некоторые животные перемещаются, выпуская реактивную струю воды.

О такой форме энергии человеческая техногенная цивилизация не имеет ещё понятия. Несмотря на то что человеческий мозг ежедневно сжигает её в значительных количествах. Нет, я не могу это объяснить. Я не учёный. Скажу, что, пожалуй, это нечто сродни электромагнитному излучению. Оно есть, хоть его никто никогда не видел. Верующие могут назвать это душой, хоть эта энергия существует только в живом и исчезает со смертью.

Нет-нет. Куохтаны не способны питаться электроэнергией. Это было бы всё равно что для человека питаться деревом. Слишком грубая пища.

Он остановился и в который раз направил на меня свой немигающий взгляд. Я начинал к этому привыкать. Как и к тому, что на все свои вопросы получал ответ быстрее, чем мог их задать. Всё это было довольно необычно, но я решил анализировать потом, а слушать сейчас.

Возникшая пауза позволила мне немного отвлечься и прислушаться к доносящимся невесть откуда звукам знакомой мелодии. Музыка играла уже минуту или две, плавно нарастая. Не думал, что в сумасшедших домах дают такое слушать больным. Я знал, что классическая музыка, согласно теориям некоторых психиатров-экспериментаторов, благотворно влияет на состояние больных шизофренией, но чтобы в таких заведениях слушали танцевальную электронику Мадонны… Что-о-о-о-о-о? Меня охватила лёгкая паника, я бросил взгляд на парня. Он… спокойно улыбался. И его глаза почти не плакали. Ставшая громкой музыка словно лилась из стен. Я приподнялся. Нервными движениями заглянул под стул, под его стул, осмотрел стол и стены, потолок.

– Не нужно волноваться. – Он кивнул, указывая мне на стул, на который я немедля опустился, вытерев пот со лба. – Как музыка? Не слишком громко? – Я мотнул головой. – Вот и славно, – продолжил Влас спокойным тоном, голос его уже не казался слабым. – Вы не сумасшедший. Сумасшедший здесь я, помните?

Я кивнул, что мне ещё оставалось делать.

– Если не нравится мелодия, можно сменить. – Влас перестал улыбаться, только в чёрных зрачках его светился ещё какой-то огонёк. Он вздохнул: – Мне нравится эта песня – она была популярна в том году. Не стану испытывать терпение – то, что вы слышите, не исходит извне. Музыка звучит в вашем мозгу. А я её туда проецирую. Да-да. Со всей аранжировкой и голосом певицы. Я её считываю из своего мозга такой, какой я её записал. Мы всё запоминаем. И не умеем забывать, если только не захламляем память намеренно. Большинство из нас с нормальным мозгом. Просто люди не знают, как правильно вспоминать. Я раньше тоже не умел. Научился, когда стал сумасшедшим. Аутисты тоже так умеют. Аутисты на самом деле отличаются от других людей тем, что их волны разума замкнуты, а не рассеиваются. Потому они отлично считывают, но плохо устанавливают контакт. Обычный человек работает по принципу «запрос – отклик». Поле аутиста всё время принимает отклик и никогда не шлёт запрос. И они всё время «пишут». И умеют отлично воспроизводить записанное.

Я слушал эти странные объяснения, и меня тем временем перестало трясти, но я отчаянно мечтал о сигарете.

– Если хотите, я вам дам пару затяжек.

Я так и не понял, читал ли он мысли или реакции, как хороший игрок в покер.

– Я могу проецировать никотиновое удовлетворение тоже, – продолжил он. – Обманутый мозг выпустит те же химикалии, которые он выпускает в ответ на присутствие никотина в крови, – допамин, ацетилхолин, эпинефрин и прочее. Я когда-то учил биохимию в институте.

Грустные глаза вновь блеснули и погасли.

Кажется, я продемонстрировал согласие, так как привычная волна удовлетворения заполнила сознание. Ещё. Ещё.

– Хватит, курение вредит здоровью.

Влас не улыбался. Всё-таки он чёртов псих, даже если он и чёртов гений.

– Куохтан не имеет целью убивать. Он просто потребляет поле разума. В некотором смысле Куохтан – просто животное. Он разумен в такой мере, в какой в нём накоплена энергия разума. Эта разумность не сознательная. В очень грубом приближении Куохтан – некая живая машина, жгущая интеллект вместо бензина. При этом как существо Куохтан работает на совсем иных принципах, нежели всё известное человеку. Я это видел и был внутри, но не смогу объяснить. Я мог бы это показать, но увидеть это – значит умереть, стать таким, как я.

Куохтаны пришли в тот день, привлечённые обилием пищи для себя. Прилетели на запах. И начали пить. Сразу же. Их камеры заработали как насосы. Люди стали терять голову в буквальном смысле и умирать.

Куохтаны могут пить из животных и даже растений, но человеческий мозг содержит поле живого в гораздо большей концентрации. Люди оказались деликатесом.

Удовлетворив первый голод, Куохтан перешёл к тому, что можно назвать разведкой. Для этого он взял меня.

Сила голоса Власа упала почти до нуля. Его лицо исказилось, выражения сменяли одно другое, как изображения в дешёвом видеоклипе. Я потянулся к кнопке.

– Я в порядке. – Он глотнул воздух и сморгнул слёзы.

Куохтанам нужно было убедиться в том, что люди не представляют никакой опасности и что можно беспрепятственно выпить целую планету. Так же, как они ранее опустошили несколько цивилизаций в отдалённых частях Вселенной, цивилизаций порой неописумой красоты и величия.

Как он мог это сделать? Я уже сказал, что Куохтан – некое подобие животного. У животных тоже есть память. В его памяти было записано всё, что он «видел», точнее, «выпил» за весь период своего существования. Я не знаю, сколько им лет. И применимо ли к Куохтану понятие «возраст». Они слишком отличны от того мира, к которому привычно наше сознание.

Он просто втянул моё сознание в свою «реакционную» камеру. Да-да, я объясню. В отличие от земных живых существ, деление Куохтана на «органы» или камеры – логическое. Физически Куохтан почти однороден – заполнен одной и той же тканью с почти незаметными отличиями. Суть в их использовании.

Франсуа мне сказал позднее, что я провисел возле «носа» Куохтана меньше минуты. Однако для меня прошло несколько лет.

Я тоже подумал бы о сжатии времени и прочем обслюнявленном фантастами бреде. Неверно. На самом деле в «реакционной» камере скорость моего мышления увеличилась в тысячи раз, сознание расширилось до размеров галактики. Я стал богом. Но богом в плену. Я мог мыслить только о том, что подсовывал мне Куохтан. А он подсовывал самые разнообразные сюжеты и тестировал мою реакцию. Сюжеты извлекались из «памяти» Куохтана и из моей собственной. Высасывались с такой силой, что я помнил всю свою жизнь до мельчайших подробностей, помнил людей, интерьеры, все вещи, которые лежали в комнатах, в которые я когда-то заходил. Я помнил всю свою жизнь одновременно. Это был не поток воспоминаний, это было бесконечное безразмерное полотно прошлого. И я мог охватить его «взглядом» враз. Я думаю, именно такое высасывание памяти «разбудило» во мне механизмы считывания, так что теперь я способен помнить всё и видеть прошлое так же чётко, как настоящее.

Куохтан предоставил ресурсы для подобной акселерации мышления. Ему нужно было видеть, как реагирует человеческое существо на различные раздражители, на что оно способно, насколько устойчиво, насколько опасно. Куохтан изучал меня и через меня изучал всю человеческую расу и всю её цивилизацию.

Считав мою память, Куохтан стал перемешивать её, создавать новые комбинации событий и мест. Я видел несуществующие города, несуществующих людей, участвовал в событиях, которые никогда не происходили. В реальные воспоминания стали вкрапляться эпизоды из фильмов. Я стал участником реальности, которая была реальной только в сюжетных линиях этих фильмов или когда-либо прочитанных мной книг.

И это был ещё не конец, Куохтан дал мне доступ к своему хранилищу информации – той, что собрали Куохтаны за тысячелетия путешествий во Вселенной.

Я трепетал и неистовствовал, но не мог вырваться, несмотря на всю свою мощь, обретённую благодаря выделенным мне ресурсам. Это было захватывающе больно, интересно до изнурения, я хотел умереть, но не мог. Я видел битвы существ, о которых невозможно рассказать человеческим языком, я видел планеты с природой, красивее всего, что может представить себе человек, и их природа была бы не ощутима для человеческих органов чувств. Я мог видеть их. Я чувствовал так, как чувствовали существа, которые населяли эти миры. Сейчас я чувствую себя немым и слепым, я не способен ни видеть, ни чувствовать, ни изъясняться подобным образом. Даже хотя я вижу раза в три больше, чем обычный homo sapiens.

«Вижу»! Как беден язык человека.

В голосе Власа звучало неподдельное отчаяние. Он помолчал, глядя прямо мне в глаза. На его лице, ещё более бледном, чем ранее, выступил пот, но глаза не потеряли ни ясность, ни грусть. Он моргнул – наверное, в первый раз за всю нашу встречу – и продолжил:

– Одна из картин всплывает передо мной чаще других: мы висим на краю обрыва волн высокой плотности. Я слушаю эфир. Она тоже. Мы слышим, как на расстоянии трёх бросков догорает наш носитель – зона высокой плотности волн, в которой жили мы и ещё полмиллиона трионов. Ещё немного – и там останется только пропасть. Она касается меня крылом. И я понимаю всё.

Человек не может себе представить, что такое любовь двух разумных волновых существ. Не может представить себе подобного ощущения. Когда их колебания накладываются, ритмы выравниваются, канва заполняется рисунком, чтобы дать начало одной, но общей мелодии. Песня длится. Скорбь из-за гибели нашего народа смешивается с чувством сильнейшей связи между нами. Эфир взрывается обломками света. Наша мелодия продолжает литься. Я знаю, что потом мы сорвёмся вниз с обрыва и, ловя восходящие потоки, заскользим туда – в смерть, чтобы найти свой смысл, реализоваться, пусть мы и знаем, что нам не спасти никого. Наша мелодия длится. В ней останется новый ритм, который мог бы стать новым существом, если бы мы остались жить.

И мы срываемся и скользим. Немногие трионы способны покрыть за раз расстояние двух бросков. Мы можем. Вот он, спасительный клочок высокой плотности. Зависнуть, сжаться, послушать друг друга и прыгнуть вновь.

Мы ворвались в самое их стадо. Тупые, одномерные теонеи. Клочковатые, однообразные волновые существа. Способные только плодиться и потреблять плотность.

Слушать надо вовсю. Повернуться, ударить крылом, прыжок вверх, и, пока они сгрудились там, где ты только что был, снести одного-двух и прыгнуть снова.

Куохтаны пришли тогда в самый разгар схватки и выжрали всю жизнь. Из всех. Но запись того существа осталась в «памяти» Куохтана. И он дал мне прожить этим существом-трионом в те секунды, что я просуществовал в его «реакционной» камере.

Влас вздохнул.

– Вы ещё помните, что я сумасшедший?

«Ещё как», – подумал я, не делая, впрочем, видимых попыток ответить. Тишина длилась, быть может, минуту. И когда его слабый голос её нарушил, я вздрогнул:

– Я уже говорил, что не хотел жить. Затем я хотел умереть. После долгих лет, которыми для меня были те секунды в «реакционной» камере, я вдруг перестал хотеть чего-либо. Мне стало всё равно. Я мучился, но в то же время мне было интересно, чем всё кончится. Та часть моего сознания, которая выражала апатию, была растворена в общем бурлящем информационном полотне, потому Куохтан её не заметил. Он почувствовал, впрочем, общее замедление обработки и потому подкинул ещё ресурсов. Здесь он сделал ошибку. Мне удалось высвободить те ресурсы, которые были отвлечены на осознание апатии и не были увлечены на сто процентов обработкой предлагаемых сюжетов, я смог потихоньку переосознать себя и очень осторожно, рассеянно подумать о том, как вырваться. Парадоксально, я хотел вырваться, попасть в своё тело, чтобы наконец убить себя. Без желания. Но сознательно.

Много лет назад у меня было зарегистрировано редкое нарушение сна. Когда это со мной случилось в первый раз, я был совсем мальчишкой, мать говорила, что видела оранжевый свет в моей комнате в ту ночь. Я до сих пор не знаю, правда ли это. Тем не менее нарушение заключалось в том, что я просыпался, но не мог выйти из сна в своё тело. Мои глаза оставались закрыты, я не мог пошевелить ни рукой, ни ногой. Я чувствовал холод на коже и прикосновение одеяла, но не мог отдать команду телу проснуться. Это было жуткое ощущение, дополняемое впечатлением присутствия чего-то или кого-то в комнате. Иногда обрывки сна вплетались в реальность. Ещё мне часто снилось, что я хожу по тёмной квартире и никак не могу зажечь свет. Либо выключатели не работают, либо же зажжённый свет сразу слабеет, и лампочка гаснет.

Однажды в такой момент я мысленно сказал тому чему-то, что находилось в комнате: «А вот чёрта с два! Мне не страшно. Даже если ты и можешь делать с моим телом что хочешь, я тебя не боюсь». Ярость помогла тогда мне вырваться, и я научился пробиваться силой и отдавать команды своему телу проснуться.

Я стал делать то же самое, находясь сознанием в «реакционной» камере. Я стал пытаться пошевелиться, с телом, висящим в воздухе перед «носом» Куохтана.

Дальше всё было просто, я почувствовал своё тело, теперь мне нужно было только отобрать чуть больше ресурсов. Это было сделано, но при этом я стал более сконцентрированным, и Куохтан это заметил. Для него вся идея заключалась в том, что я должен был прожить до конца его эксперимента. Именно потому он без страха наделял меня всей мощью сознания. «Реакционная» камера была защищена и замкнута. Но в отличие от тех ситуаций, когда Куохтан имел дело с существами без физического тела в человеческом понимании, здесь он вынужден был разрешать одностороннюю связь с телом – только извне вовнутрь. Иначе он не мог осуществить чтение, и человеческое сознание бы дезинтегрировалось, перешло бы сразу в форму «топлива», если бы тело было мертво.

Мне удалось превратить этот однонаправленный поток в двусторонний. Куохтан попробовал отсечь эту связь полностью, но я уже чувствовал своё тело и просто отобрал больше ресурсов. Только теперь Куохтан принялся очищать «реакционную» камеру, что было уже несколько запоздалым решением. В конце концов я смог увести свой разум. Однако он был растворён в огромном информационном поле, я вывел его вместе со значительной частью этого поля, точнее, его слепком. Мозг человека никогда не смог бы уместить такой объём поля живого. Куохтан же, откачивая это поле из камеры, в свою очередь ухватил кусок моего растворённого сознания.

В результате я помню то, что я помню, и знаю то, что я знаю, и научился тому, чего никогда не умел. Но моя психика нестабильна, у меня провалы в памяти, и понимание человеческого мира, людей и их действий мне теперь даётся с трудом.

Куохтан однозначно был испуган, потому со своими братьями ушёл, оставив за собой ужас, кучу трупов и запечатанную секретностью страницу истории города.

Влас замолчал. Я пришёл в себя. Играла какая-то жёсткая музыка. Похоже на индастриал-рок. Он улыбнулся: «Сейчас уберу». Музыка прекратилась. Точнее, я перестал её слышать. Слышать ли? Худощавый паренёк, скелет с чёрными глазами наполнил мои мысли смятением. Вот он сидит и пялится прямо на меня. Опять.

– Совет на прощание. – Голос стал мягким, но совсем не слабым. – Не говорите ничего. Я буду на связи.

Я встал, нажимая кнопку. Санитар вошёл, поднял парня за локти, легко, как игрушечного зайца, и вывел.

По дороге к выходу я подумал, что коридор стал ещё мрачнее. Я вдруг заметил, что идущий рядом санитар странно на меня косится. Заметив мой взгляд, он спросил безразличным тоном:

– Как пообщались? – Как странно звучал его голос после голоса Власа.

– Нормально, спасибо.

Он остановился и, глядя на меня тяжёлым взглядом, выдал:

– Странный вы человек. Нужно было ехать в такую даль, чтобы просидеть пять минут молча с этим психом. У вас это… – Он замялся. – В общем, это не наследственное в семье?

У меня перехватило дыхание.

– Что? – почти шёпотом проговорил я сдавленно.

Детина замялся. Посмотрел по сторонам, откашлялся в кулак и заговорщически сказал:

– Проговорился я. Вы меня не сдавайте, пожалуйста. Ну, вы знаете, он опасный – этот парень. Начальство все свидания приказало писать на плёнку со звуком. И комната специально оборудована скрытыми камерами и прочим. В общем, это дико смотрелось, как вы сидели и смотрели друг на друга, а потом вы ещё подскочили и стали заглядывать под стулья. А потом уселись, ещё минуты три просидели, меняясь в лице, пока не нажали кнопку. Ещё немного, и я бы вас сам оттуда вытащил. Вы в порядке? Вы опять в лице поменялись…

Я сглотнул, но, вспомнив совет Власа, помотал головой:

– Нет… Просто тяжело было видеть родного человека в таком состоянии.

Я повернулся и пошёл дальше по коридору.

На улице я закурил сигарету и, вдыхая дым с жадностью голодного, уписывающего баранью ногу, не смог перестать задавать себе вопросы: «Как? Пять минут? Да я провёл там не меньше часа. МОЛЧА?!» Ещё эта музыка. Сейчас-то я ничего не слышу. Что же это за чертовщина?

Я уже ехал домой, когда вдруг почувствовал нарастающую головную боль…

На пороге

Эксперимент начался более двух лет тому назад, но только теперь непрерывный поток нетривиальных результатов его привлёк такое внимание публики. Результаты поступали с первой секунды. Всё происходящее с того момента, как руководитель проекта нажал виртуальный «пуск», являлось результатом. Просто до сих пор эти данные были интересны только узкому кругу учёных. Интересны всегда, несмотря на несколько перезапусков.

Газеты и интернет-издания изощрялись, стараясь найти заголовок покрикливее. Именитые гости всяких ток-шоу – различного рода популяризаторы науки, имевшие от самого отдалённого до никакого отношения к проекту и нередко такое же отношение к науке вообще – со смаком изливали на публику неоправданно смелые гипотезы и предсказания.

У доктора Эллен Джефферсон вся шумиха вызывала отчаянное желание обнести лабораторию трехметровым бетонным забором и расстреливать любого репортёра, приблизившегося на расстояние около ста метров. Она понимала абсурдность собственного порыва, но инфантильная настойчивость СМИ делать сенсации вместо того, чтобы замечать настоящие События (с большой буквы) в мире науки, лишала её способности рассуждать здраво.

Ну действительно, что произошло? Небольшая рабочая неурядица. И не более.

– Доброе утро, Эллен, – поприветствовал её Патель в коридоре сразу за электронным контролем пропусков.

Эллен окинула быстрым взглядом его безупречный тёмно-синий костюм и сразу поняла, что у шефа были гости. Обыкновенно Патель одевался не в пример демократичнее.

– Конечно, доброе, Раджеш, – улыбнулась Эллен прохладно, надеясь избавиться от него как можно скорее – её ждала работа. Нужно было ещё разобраться с этим назойливым неучтённым оттоком энергии.

Патель улыбнулся куда радушнее, чем того требовала и даже позволяла ситуация. Ему однозначно что-то было нужно.

– Чем я могу помочь, Раджеш? – Эллен остановилась с выражением нетерпения на длинном некрасивом лице.

– Мне нужно, чтобы ты сделала мне одолжение, Эллен, – он сложил ладони перед собой, – лучше тебя с этим никто не справится. И я давно уже искал повод удвоить тебе бонус…

Эллен возвела глаза к потолку и вздохнула – прелюдия могла продолжаться до бесконечности.

Патель понял и заторопился:

– Ты знаешь, вся эта история в СМИ – там столько вранья. Я подумал, что лучший способ угомонить журналистов – это просто дать им то, что они хотят. Поэтому я пригласил…

Эллен развернулась и, не дослушав, зашагала по коридору.

Патель не смутился. Он обогнал Джефферсон, загородил ей дорогу и преданно посмотрел в глаза.

– А-а-а, – мотнула та головой, – я не буду выступать перед этим сборищем малограмотных макак.

– Нет-нет, – поспешил выставить ладони Патель, – всего один, всего одна макака. – И видя выражение её лица, быстро добавил: – Тройной бонус. Ты же у меня умница… – И он улыбнулся обезоруживающе.

– Мне нужен новый анализатор ветвящихся потоков на выходе из симулятора, – отрезала Эллен, – и новая кофейная машина в лабораторию.

– Я попробую, – скромненько буркнул Патель, не спуская, впрочем, с неё взгляда.

Вопреки ожиданию, журналист оказался довольно приятным человеком средних лет – без характерного костюма и галстука яркого оттенка, но в аккуратном светло-сером джерси. Человек поднялся, когда она вошла, но не стал бросаться к ней с глазами, горящими фарисейским дружелюбием, как обычно делали его коллеги. Рукопожатие его было уверенным, но без демонстрации силы. Эллен почувствовала колкий удар током в момент прикосновения.

– Статика, – виновато улыбнулся человек и представился: – Владислав Антонов, – «Блю Глоуб Ньюз».

– Эллен Джефферсон, ведущий специалист проекта. – Она села в глубокое кресло, закинув ногу на ногу и всем видом своим выражая вежливую нетерпеливость.

– Если вы позволите. – Он положил на стол звукорезонансный накопитель, по которому Эллен безразлично скользнула глазами.

– Что именно вы хотите знать, мистер Антонов?

– Если можно – всё. – Он улыбнулся своей детской шутке, но, наткнувшись на стальной взгляд серых глаз, быстро посерьёзнел и поправился: – В чём, собственно, заключается суть эксперимента?

– Анализ эволюции когнитивной способности в сложных адаптивных системах методом многополярной открытой н-пространственной симуляции, – с благожелательнейшей улыбкой произнесла Эллен.

К её удивлению, Антонов не выказал ни малейшего признака растерянности:

– Понятно, – кивнул он. – Этот метод был темой вашей докторской диссертации, если я не ошибаюсь. Мне только непонятно было, как вы собирались отфильтровывать гамма-шумы…

Длинное лицо Эллен вытянулось ещё сильнее. Ей пришло в голову, что это всё – дурацкая шутка Пателя.

Антонов пришёл ей на помощь:

– Видите ли, я изначально нейросоциолог по образованию. И, хобби ради, стараюсь держать руку на пульсе науки, так сказать. Но, боюсь, большинство читателей газеты не имеют таких преимуществ. Если бы у нас получилось свести использование терминологии к минимуму, им удалось бы сохранить самооценку на достойном уровне. Вероятно, я сам виноват, – он смущённо пожал плечами, – я попробую задавать вопросы аккуратнее.

Очевидно, он прочитал в глазах Эллен согласие, потому что спросил:

– Имеет ли ваша задача какое-нибудь название?

– У проекта лишь номер: МА-8956, – она пожала плечами, – но мы с коллегами называем его «Симуленная», от слов «симуляция» и «Вселенная».

– Остроумно, – позволил себе замечание Антонов. – И как она выглядит, эта Симуленная?

– Боюсь, ваши читатели будут разочарованы. – Улыбка тронула лишь края её рта. – Внешне это бесчисленные слои прозрачных кристаллических накопителей, размером с оконное стекло каждый, и шкафы процессинга, до отказа забитые мемристорными схемами.

– И внутри – целая Вселенная до мельчайших деталей? – в наигранном изумлении поднял брови Антонов. – Неужели можно обработать такой объём данных?

– Не совсем, – снизошла Эллен. – Но нам и не нужно симулировать всё. Ресурсы распределяются динамически – туда, где они нужны в данный момент.

– Кому нужны? – Антонов слегка наклонил голову вбок. Улыбка на его лице была одновременно понимающей и настойчивой.

Эллен сдалась:

– Как вам должно быть известно, наше учреждение занимается когнитивистикой. Иными словами, мы держим в перекрестии всё, что так или иначе касается исследований в области разума. В то время как бóльшая часть коллег тратит своё время, пытаясь в той или иной форме воспроизвести то, что происходит в наших с вами головах, – она не удержалась от усмешки превосходства, – наша исследовательская группа нашла принципиально новый подход. Нашей первоочередной задачей было доказать, что разум является производным внешней среды.

– Невероятно, – непритворно восхитился Антонов. – И что служит отправной точкой для такого развития?

– Если одним словом – взаимодействие. Вкратце, мы поместили в некую мнимую (для начала – достаточно простую) среду несколько искусственно симулируемых активных объектов. Принципиальное их отличие от самой среды в том, что в их свойствах задана способность по желанию взаимодействовать со средой и реагировать на результаты этих взаимодействий. Диапазон возможных реакций задан лишь достаточно широкими ограничениями, о которых можно думать как о неких аналогах физических законов окружающего мира. Таким образом, с одной стороны имеется среда, «реакции» которой в процессе взаимодействий строго предопределены, а с другой – объект, вольный выбирать субъект и способ для взаимодействия. При этом любые взаимодействия, «пережитые» объектом, оставляют в нём определённый след состояний…

– Каким образом? – робко поднял палец Антонов.

Эллен наклонила голову вбок, и её ухоженные рыжие волосы средней длины колыхнулись, словно занавесь.

– Если вы разбежитесь как следует и ударитесь головой об острый выступ стены, то в вашем черепе останется вмятина или, по крайней мере, шов. Со стены, возможно, отшелушится кусочек краски. Так или иначе, происшествие отпечатается в памяти Вселенной.

– Наглядно, – улыбнулся Антонов без видимой обиды.

– Оставалось лишь реализовать в модели эволюционный аспект: некоторые взаимодействия естественным образом ведут к потере энергии и в предельном случае завершаются разрушением активного объекта, другие – нейтральны в своих эффектах, третьи – ведут к приобретению энергии. Накопление определённого объёма энергии гарантирует самовоспроизведение активного объекта. В любом случае уровень энергии каждого данного объекта является функцией времени и постоянно снижается.

– И где же тут разум? – Антонов поменял положение в кресле, устраиваясь поудобнее.

Серые глаза Эллен выразили скуку:

– Речь на данном этапе не о разуме, а о познании. Взаимодействие и есть познание. Как оказалось, в долгосрочной перспективе больше шансов продолжить существование имели те объекты и их копии, которые производили наибольшее количество взаимодействий не только третьего, но и второго типа – так называемого нейтрального. Следует отметить, что весь процесс сопровождался неуклонным усложнением как самих активных объектов, так и их реакций. Таким образом, некоторые объекты, обладающие достаточным для этого уровнем энергии, стали отдавать предпочтение взаимодействию ради взаимодействия, а не ради получения немедленной энергетической выгоды. Именно это послужило началом собственно познания.

– Как насчёт взаимодействия одного объекта с другим? – вставил вопрос Антонов, заметив паузу.

Эллен перевела на него рассеянный дотоле взгляд. Сама обладая незаурядным интеллектом, она считала это качество одним из наиболее привлекательных в людях. И своей сообразительностью этот журналист пробудил в ней нечто вроде симпатии.

– Натурально, мистер Антонов. Теория гласит, что для того, чтобы обеспечить эффективное выполнение своей миссии, например выживания, система должна быть более сложна, чем среда на этом уровне. С определёнными поправками на амплификацию собственной сложности и аттенюацию сложности среды. Чем более сложным становится сам объект, ступивший, выражаясь лирично, на путь познания, тем проще в сравнении с ним оказывается внешняя среда. Для того чтобы познание продолжало идти наиболее быстро и плодотворно, объекту, который на данном этапе мы можем уже смело именовать особью, нужно выбирать более сложные системы для познания. Для начала мы можем игнорировать другие стимулы. Например, при небольшой численности популяции ресурсов хватает всем. Таким образом, быстро прогрессирует та особь, которая проводит большое количество взаимодействий с другими особями. И она продолжает усложняться как на уровне индивида, так и посредством отбора, через поколения. Стремление к познанию может эффективно удовлетворяться взаимодействием с другими особями до определённого предела. Пределом служит не сложность объекта, ибо особи непрерывно усложняются, но ограниченные возможности взаимодействия. И следующим предметом познания становится самое сложное из доступного к немедленному взаимодействию: сам субъект. Ведь с собой он взаимодействует теснее, чем с чем бы то ни было во внешней среде. И в тот момент, когда особь едва лишь гипотетически допускает саму возможность подобного познания, проявляется…

– Разум, – заворожённо прошептал Антонов.

Эллен была снова впечатлена, но не показала виду.

– Именно. «Я мыслю, значит я существую». Можно было бы уточнить: «Я осознаю, что я мыслю, и потому я есть разумная сущность». Итак, в Симуленной возник разум, но это странным образом не привлекло никакого внимания ваших коллег. Несмотря на то что, наблюдая за возникновением и развитием разума, мы сделали несколько открытий и выпустили не один десяток значительнейших научных статей.

Антонов пропустил шпильку мимо ушей.

– И всё произошло за каких-то два года? Невероятно быстро, – заметил он.

– Меньше. Ведь не всё и не всегда идёт безупречно и гладко. Было несколько сбоев и перезапусков. Но удивляться тут нечему. Одна минута нашего времени равнозначна в среднем нескольким месяцам в терминах Симуленной. Разумеется, её «обитатели» «живут» в соответствующем ритме и им течение времени не кажется быстрым.

– А как эти «обитатели» воспринимают свою Вселенную? Себя?.. Одним словом, всё?

– Прежде всего, нужно подчеркнуть, что речь идёт именно о восприятии. Это слово здесь ключевое. Поскольку Симуленная в прямом смысле слова симулируется, ни один из объектов её среды не существует и не проявляет себя до тех пор, пока он не «вызывается» для взаимодействия. Если вы когда-нибудь интересовались компьютерными играми, то, возможно, обращали внимание, что всё новые и новые здания, к примеру, начинают возникать в конце улицы, по мере того как ваш персонаж движется по ней. Этот эффект особенно заметён, если ваш процессинговый куб не обладает достаточной мощностью. Процессинговые шкафы, вызывающие к жизни Симуленную, чрезвычайно мощны, и потому активация объектов происходит мгновенно. К тому же скорость восприятия разумными субъектами окружающего мира также зависит от доступных мощностей системы. Иными словами, происходит самоподстройка. Если всё внутри и вокруг нас вдруг замедлится или ускорится, то как мы могли бы об этом узнать? Кстати, такой способ моделирования окружающего мира здорово экономит ресурсы, поэтому-то Симуленная и стала возможной. В то мгновение, когда особь отмечает присутствие какого-нибудь объекта, ей сообщаются его общие параметры. Если она решит перейти к более тесному взаимодействию, что аналогично, скажем, прикосновению или повертыванию в руках, то она получает дополнительные характеристики. Как и у нас, в Симуленной существует несколько уровней взаимодействия, различающихся по степени тесноты контакта.

– То есть у этих существ, «особей», как вы их называете, тоже есть зрение, слух и так далее?

Эллен подняла подбородок чуть выше и посмотрела на настырного журналиста испытующим взглядом.

– Подобное утверждение будет не совсем точным. Сделав его, мы поддадимся естественному человеческому стремлению наделять любого носителя неизвестного разума антропоморфными чертами. – Она задумалась на секунду. – Выбор способа взаимодействия, в частности, зависит от его эффективности в данной среде. Например, пытаться разговаривать в космосе бессмысленно, ибо вакуум не передаёт звук. Если вы помните, я упоминала об аналоге физических законов, заданных в Симуленной в форме ограничений. По мере усложнения активных объектов, особей, существ, если хотите, и их естественных попыток так или иначе протестировать и обойти эти ограничения возникла необходимость непрерывного уточнения, более детального описания сути и условий применения этих законов. Принимая во внимание особенности человеческого мышления, а также вторую задачу проекта – понять, по каким законам разум развивается, уже сознательно познавая окружающий мир, эти законы базировались в значительной степени на законах реального мира. Поэтому способы взаимодействия «обитателей» Симуленной напоминают наши собственные. Тем не менее аналогия на этом заканчивается. Например, пользуясь тем, что мы могли бы назвать зрением, наши «подопечные» оказываются не всегда способны установить взаимодействие с предметом, несмотря на наличие достаточных, исходя из аналогии, условий. Вдобавок в ситуацию вмешиваются другие способы взаимодействия, развившиеся у этих «существ», мешая нам как наблюдателям с уверенностью установить, каким именно вниманием предмет был «вызван» к жизни – условно «зрительным», условно «слуховым» или ещё каким-то другим из десятка детектированных нами способов, набор которых отличается от одной расы к другой. Как вы помните, вначале мы установили лишь очень широкие рамки. Выбор способа был своего рода бессознательным решением симулируемых активных объектов. Решением задачи установления эффективного взаимодействия то есть.

– Возможны ли эти другие способы в нашем мире? – живо поинтересовался Антонов, сразу потеряв несколько баллов в глазах доктора Джефферсон.

Она приподняла тонкие стрелки-брови:

– Наш мир всё же немного более реален, мистер Антонов.

– Вы упомянули о существовании нескольких рас? – переключился он.

– Не нескольких, а скорее нескольких сотен тысяч. Предваряя ваш следующий вопрос: нет, не все из них могут быть классифицированы как разумные. Каждая раса характеризуется своим излюбленным набором взаимодействий с внешней средой и другими расами. Для большинства этот набор весьма ограничен. Но одна из рас, которую, вероятно, можно назвать расой «познания», доминирует уже какое-то время над всеми остальными именно благодаря беспрестанному расширению диапазона взаимодействий.

– Беспрестанному? Разве вы не сказали, что они ограничены? – невинно заметил Антонов.

– Способы взаимодействия ограничены, – поправила она. – Ограничены законами среды. Но набор взаимодействий не ограничен. Я поясню: когда возник разум, он начал сам генерировать объекты внутри себя. Назовите их мысленными образами или идеями для простоты. Они нематериальны даже в нашем материальном мире, но с ними тем не менее тоже можно взаимодействовать. Идею можно мысленно взять, рассмотреть, видоизменить и так далее. Более того, взаимодействие с таким объектом может порождать новый подобный объект. Таким образом, сложность симуляции разумной особи возрастает едва ли не экспоненциально. А теперь добавьте к этому способность других особей взаимодействовать с такими объектами, произведёнными их собратом. Наша система оказалась к этому не готова, и нам пришлось перестраиваться буквально на ходу. Мы вынесли эти объекты в отдельный класс. Они хранятся отдельно от данных самой особи и не копируются в процессе её самовоспроизведения. Для доступа к редко используемым из них особь вынуждена каждый раз делать усилие для установления взаимодействия. Внутри системы этот процесс реализуется ссылками. Сберегает нам кучу ресурсов и намеренно замедляет прогресс разума в Симуленной.

– А зачем его замедлять? – наивно поинтересовался Антонов.

– Для того чтобы у нас было время анализировать результаты, уважаемый представитель СМИ. Мы буквально похоронены под отчётами системы, которые просто некому и некогда обрабатывать. – Джефферсон посмотрела на него с выражением, надеясь, что тот поймёт намёк.

– Я предположил, что расшифровкой занимается машина. – Антонов приподнял брови.

Эллен куснула губу от лёгкого раздражения.

– Даже не упоминая вопрос доступных мощностей, машина не всё способна расшифровать. С момента своего появления разум Симуленной генерирует информацию в «своём» формате.

– Как так? И вы её совсем не понимаете?

– Очень даже! – возразила Эллен с горячностью задетой профессиональной гордости. – Естественным образом деятельность возникшего разума вращается в значительной мере (а вначале – почти в полной мере) вокруг среды Симуленной, которую мы описали. Когда разум начал формировать чуть более сложные абстрактные понятия, они могли быть определены и поняты нами через более простые и известные. И так далее, по мере усложнения – до бесконечности. В этом и заключается значительная часть нашей работы. Расшифрованные таким образом новые объекты описываются сотрудниками в технической части системы, и с этого момента последняя может использовать их для автоматической расшифровки в дальнейшем.

– Простите, – сказал Антонов. – Я вовсе не собирался сомневаться в эффективности вашей работы.

– Ну вот и славно, – ответила Эллен прохладным тоном.

– Тогда, если позволите, давайте перейдём к недавнему открытию, сделанному одним из ваших сотрудников – Эжен Де Лилль его имя? По крайней мере именно так он представился моим коллегам из других изданий.

Ноздри Эллен раздулись, взгляд стал холодным и колючим, как стальной клинок.

– Мистер Де Лилль не является нашим сотрудником. И даже когда он им был, то занимал должность младшего лаборанта. Соответственно, он не обладал ни достаточным уровнем доступа, ни знанием для того, чтобы теперь делать какие бы то ни было заявления касательно проекта. Не говоря уже о том, что своей бездарной халатной выходкой он немало повредил эксперименту. Говорить об открытии в данном случае означает даже не искажать истину, а просто бессовестно попирать науку.

– Тем более важным будет открыть публике глаза на то, что произошло на самом деле, – дипломатично заметил Антонов.

Эллен поглядела на него без особого энтузиазма, затем вздохнула:

– Хорошо…

– Эжен!..

Голос был гневным, поэтому он сразу повернулся.

– Да, доктор Джефферсон?..

– Это вчерашние данные?

Она сверлила его пристальным взглядом, более того, ответ можно было легко проверить, поэтому Де Лилль не посмел соврать.

– Да, доктор…

– Тогда объясните, почему накопители валяются как попало у вас на столе, вместо того чтобы быть рассортированными, промаркированными и распределёнными между аналитиками?

– Я как раз собираюсь ими заняться, доктор, – экспромтом выдал Де Лилль. – Поэтому они у меня на столе.

Эллен продолжала изучать его лицо, но на нём, как и у всякого социопата, ничего невозможно было прочитать. Она покачала головой:

– Эжен, вам самому не надоело получать взыскания?..

«Просто не может не думать обо мне, – мысленно улыбнулся Де Лилль, когда она отошла от его рабочего места. – Ищет любой повод». Он не сомневался в том, что Эллен намеренно позорит его перед всеми остальными, чтобы заставить его обратить на неё внимание. Ходит, вихляет юбкой. Делает неприступное лицо, притворяется, будто смотрит в сторону, а на самом деле взгляд с него не сводит – ни в коридоре, ни когда заходит в лабораторию. Эжен не сдержался и в тысячный раз представил себе её тело, жаждущее его ласки. Он отдавал себе отчёт в том, что доктор Джефферсон не красавица, но его привлекала её независимость, а разница в положении заставляла Эжена ещё сильнее желать сблизиться с ней. Строгие женщины, обладающие властью, были его фетишем, сформировавшимся, вероятнее всего, под влиянием матери-военной – самоуверенной и властной даже в отношении сына.

Когда после обеда ему сказали, что доктор Джефферсон ждёт его для разговора в конференц-зале, сердце Эжена забилось. Вот оно! Она наконец решилась открыться ему. Фантазии заставили его лицо налиться кровью.

Когда он вошёл, взгляд её выражал лишь холодное неодобрение. Конечно! Она не сдастся без театра, как и любая баба.

Эллен взяла несколько прозрачных программируемых листков со стола и протянула ему.

– Это логи с вашего рабочего места, Эжен. Я вынуждена была запросить отдел администрирования, чтобы выяснить причину ваших частых отходов от графика и ошибок. Теперь мы, кажется, знаем, в чём дело.

Эжен посмотрел на неё невиннейшим взглядом.

– Тут нет никакой крамолы. Я просто занимаюсь самообразованием, чтобы более эффективно справляться со своими обязанностями.

Её подбородок выдвинулся вперёд, и она наклонила голову – сдерживаясь. Де Лилль подумал, что она просто обворожительна, когда злится.

– Самообразованием следует заниматься в нерабочее время, Эжен, – выговорила Эллен неестественно спокойным тоном. – Тем более что ресурсы по женской физиологии и психологии имеют весьма отдалённое отношение к вашей специальности.

– Но всё же имеют! – резво возразил он с неуместной жестикуляцией. – Ведь мы изучаем разум. Психология чрезвычайно важна для понимания предмета.

Эллен, не в силах больше сдерживаться, поднялась с места:

– Будем считать, Эжен, что вы меня поняли…

– Конечно, я вас понял. – Он попытался изобразить игривую улыбку, но преуспел лишь в сходстве с сытым крокодилом.

– О, господи, – вырвался у неё вздох, – да включите же вы мозги наконец!..

Дверь за ней хлопнула.

– Ну что? По пиву? – спросил его Алек – тоже младший лаборант, когда рабочий день был окончен.

– Нет, – мотнул головой Эжен, – много работы. Посижу ещё.

Алек постоял немного, удивлённый, потом, догадавшись, предложил:

– Да ты не обращай внимания, она остынет. Старайся её слушать, и всё!.. Ладно, пока, – попрощался он, видя, что Эжен не реагирует.

Де Лилль кивнул, не отводя глаз от прозрачного экрана. Когда Алек вышел, Эжен убрал программу предварительной сортировки результатов и воровато огляделся по сторонам.

Разговор с Эллен не выходил у него из головы всю вторую половину дня. Особенно её последняя фраза. Значит, она его презирает. Считает недостаточно умным.

Де Лилль слыхал от других, что интеллект стоит у Джефферсон в первых строчках человеческих вообще и мужских в частности достоинств. Что ж! Он тоже не лыком шит. И он ей докажет! Он сейчас провернёт свой! собственный! эксперимент, и они все ахнут. Уж тогда она его захочет! Да её просто разорвёт!

Идею Эжену, как ни странно, тоже подсказала её фраза. Он открыл программу вброса, использовав пароль старшей сотрудницы – Марины Штиц, эта очкастая дура за соседним столом никогда не умела ввести его незаметно. Подглядывая за ней от скуки, он составил себе приблизительное представление о последовательности манипуляций для вброса.

Экран заполнили живые данные Симуленной. На секунду Де Лилль замер в нерешительности. Затем мотнул головой: вперёд! Осталось только подобрать подходящее место и параметры ситуации…

Ак Дар хмуро смотрел на построения противника с высоты холма. Зрелище было неутешительным. Разведчики ошиблись. Или сами были двойными шпионами в пользу врага. И обманули царя, подбив выйти в поход, не дожидаясь союзников.

Войско презренных Ласдагов по меньшей мере вчетверо больше царского. И скритов у противника непозволительно много: вон они – машут крыльями на плечах запускающих. Как только последние снимут повязки с голов этих бестий, скриты быстро наберут высоту и с пронзительным визгом начнут падать на боевые порядки войска Верховного, цепляться за спины, вонзать лоснящиеся натуральным металлом когти и клювы под доспехи, сбрасывать шлемы и клевать его воинов живьём.

В этот момент Ласдаги начали движение, и Ак Дар потянул за шерсть Рыжего – своего убрига – и погнал его вниз, к войску. Рыжему словно передалось тревожное состояние хозяина, он торопливо перебрал лапами, на секунду замер на краю обрыва с другой стороны холма и бросился в пустоту. В то самое мгновение, как его когти потеряли контакт с почвой, убриг растянул в стороны все четыре лапы, соединённые по бокам широкими шкурными перепонками, и заскользил по наклонной изогнутой траектории вниз. Ак Дар подправлял его полёт, потягивая за пучки длинной шерсти на затылке зверя.

У самой земли Рыжий распушил хвост и раскрыл жёсткие перепончатые уши. Тело убрига изогнулось, принимая почти вертикальное положение. Поднявшись немного в воздухе над низшей точкой траектории, чтобы сбросить скорость, зверь вытянулся, его задние лапы коснулись земли, и он тут же спружинил всем телом, смягчая удар.

Рыжий свистнул, и Ак Дар потрепал его затылок. К военачальнику метнулась тёмная молния – на своём черношерстом Злом подъехал Сабут.

– Прикажешь отступать, Старший? – угрюмо спросил он после поклона.

– Нет. Они порубят нас на бегу, – сообщил Ак Дар спокойно. – Мы не отступаем. Мы идём в атаку на их правое крыло.

Сабут наклонил голову, как бы принимая приказ, но вдруг вскинулся:

– Прости, Старший, но ведь там их главные силы. Там их тяжёлые лаброги. Эти твари закованы в броню. Они просто затопчут нас своими огромными широкими стопами!

Ак Дар невозмутимо выслушал горячие возражения Сабута – своей правой руки, поглядывая на ряды противника, приближавшегося пока мерным шагом.

– Прикажи всадникам бросить щиты и доспехи – всё, что только можно. Пускай оставят только мечи и пружинные буры.

Сабут напрягся. Он решил, что главнокомандующий потерял рассудок, не в силах вынести мысль о неизбежном поражении.

Ак Дар заметил его состояние и пояснил:

– Ты заметил, что Ласдаги опрометчиво убрали цепь копейщиков перед порядками лаброгов? Они вообще не считают нас за угрозу. Мы покажем им их ошибку. Прикажи всадникам атаковать не самих животных, а добраться до погонщиков этих гигантов. Неотягощенные лишним весом, убриги вскарабкаются на лаброгов, как на дерево, если наездник обладает достаточной волей. Я верю, что наши воины целиком сотканы из воли.

Сабут улыбнулся весело и зло. Он всё понял.

Ак Дар также отправил распоряжение немногочисленной пехоте: перейти на бег, как только всадники начнут движение. По сигналу начать взбивать жёлтую степную пыль ногами и, продолжив движение, атаковать запускающих.

Несмотря на внешнее спокойствие, в груди у Ак Дара бушевала буря. Нет! Пусть не надеются. Он не отступит. Даже если он погибнет, битва будет не напрасной. Сегодня Ласдаги потеряют немало воинов. Они надолго запомнят разорённый ими город Крист!

Ак Дар не сводил глаз с движущихся квадратов и прямоугольников врага, мысленно отмеряя расстояние. И когда они пересекли невидимую воображаемую черту – подал знак войску и сам изо всех сил дёрнул Рыжего за загривок. Тот бесшумно и стремительно метнулся вперёд. Где-то позади послышалось мерное топанье пехоты.

Шкура Рыжего елозила и перекатывалась во время движения, но, благодаря многолетнему опыту езды, Ак Дар держался почти без усилий. Он внимательно следил за поведением противника. Вот ряды запускающих по обеим сторонам от строя лаброгов приостановились, но, как он и предполагал, его манёвр оказался неожиданным. Никто не рассчитывал, что Ак Дар решится атаковать. Запускающие поняли, что всадники противника движутся слишком быстро – было уже поздно выпускать скритов, иначе можно было подставить под голодных бестий собственных воинов, когда оба войска схлестнутся в отчаянной схватке.

Запускающие так и не возобновили движение. Очевидно, командующий решил, что одних лаброгов будет достаточно для того, чтобы разметать в клочья безумный набег всадников Ак Дара. Погонщики лаброгов ускорили движение животных, переводя их на бег. От топанья сотен пар их широких ног дрожала земля. Засвистели стрелы.

Головной лаброг, с обильно украшенной драгоценными металлами и камнями сбруей, был уже близко. Рыжий взвизгнул на бегу хрипло и тревожно, словно предупреждая хозяина, что, по его мнению, связываться с этой тварью не стоило.

Лучник, сидевший рядом с погонщиком, прицелился в скачущего впереди войска Ак Дара. Ак Дар дёрнул Рыжего за пучок шерсти, заставляя того резко поменять траекторию движения. Толстая стрела с яростным пением вгрызлась в жёлтый грунт. Ещё немного – и Рыжий вместе с хозяином окажется затоптан ногами лаброга.

– А-йяа-а-а!.. – протяжно крикнул Ак Дар и сдавил шкуру Рыжего. Ошалевший зверь прыгнул туда, куда его направлял наездник, – прямо на толстую колонну чешуйчатой ноги лаброга. Там, наверху, в переплетении канатов сбруи засуетились трое: погонщик, стрелок и командующий крылом, заменявший здесь обычного второго стрелка.

Опьянённый ощущением опасности, Рыжий быстро перебирал лапами, цепляясь когтями за чешуйчатые пластины, покрывавшие нижнюю часть тела лаброга. Стрелок пустил стрелу им навстречу, когда Рыжий достиг поросшей коротким вьющимся мехом спины гигантского зверя. Ак Дар успел пригнуться, и стрела едва царапнула ему спину.

– Давай! – крикнул Ак Дар коротко и зло, спрыгивая со спины Рыжего. Тот понял и юркой змейкой метнулся к стрелку, повалил его раньше, чем тот успел вставить ещё одну стрелу, и впился ему в горло – пить кровь. Сам Ак Дар занялся командующим крылом – низкорослым смуглым Ласдагом – вероятно, родственником их царя.

Ак Дар обрушил на него страшный удар, но тот успел поднять щит, зазвеневший, словно гонг. Ответный выпад кривой широкой саблей не заставил себя ждать, и у Ак Дара не было щита, чтобы его остановить – как и все остальные воины, он бросил его ещё перед началом движения, чтобы облегчить своего убрига. Ак Дар упал на спину лаброга, пропуская удар, и сам тут же подрубил противника снизу. Тот свалился, обливаясь кровью и визжа. Ак Дар спихнул его вниз, под ноги лаброгов.

Старший оглянулся. Большей части его воинов удалось последовать его примеру – в одиночку или по двое-трое – вскарабкаться на спины лаброгов, и они теперь зачищали лучников. Стрелы всё равно летели ещё во всех направлениях – уцелевшие наездники лаброгов пытались помочь атакованным соседям.

Ак Дар стряхнул кровь с короткого меча и, чутко сохраняя равновесие, шагнул вперёд. Рыжий не двигался – толстая стрела пронзила его насквозь. Тело зверя дрожало от напряжения – он ещё держался за толстую шкуру лаброга, но Ак Дар видел, что жизнь уже покидает друга.

Старший стряхнул горечь потери и одним ударом прекратил страдания Рыжего. Погонщик лаброга следил за Ак Даром, всё ещё не выпуская поводьев. Ак Дар показал ему меч. Тот отшатнулся и, выпустив из рук верёвки, не удержался и соскользнул с шеи зверя вниз.

Быстрым взглядом Ак Дар окинул поле боя. Следуя его указаниям, пехота намеренно подняла ногами тучи пыли. И выпущенные противником скриты не могли найти себе цель – продолжали кружить в воздухе. Ещё немного – и пехота вонзится железным клином во вспомогательные войска правого крыла врага – запускающих и копейщиков. Если голодные скриты не заметят какое-нибудь травоядное стадо в окрестностях, то чуть позже от них достанется всем – и своим и чужим, но этого теперь не избежать.

Медлить было нельзя. Ак Дар схватился за одну из верёвок и потянул изо всех сил. Лаброг – мощный вожак – вскинул тяжёлую тупую морду и заревел, меняя направление. От удара со спины соседнего лаброга слетел лучник. Погонщик попытался удержать зверя, но рёв и толчок, полученный от главного самца стада, заставили лаброга повернуть в ту же сторону. Воины Ак Дара по возможности следовали примеру Старшего. Строй лаброгов был нарушен, и вся их тёмно-серая масса надвинулась на центр войска Ласдагов, сминая шеренги, топча Непобедимую Пехоту и Солнечных Стрелков.

Размер войска Ласдагов превратился из преимущества в изъян, помешав ему быстро среагировать и своевременно перестроиться, когда уже стало ясно, что Ак Дар решил драться и ударить в правое крыло.

Но до победы было ещё далеко. Жестами Ак Дар отдавал указания: пехоте, успевшей обратить в бегство вспомогательные силы крыла, – прикрыть фланги; всадникам, на которых не хватило целей, развернуться по левую руку, чуть поодаль от массы лаброгов, контролируемых теперь своими.

Противник не дремал. Крайний левый фланг Непобедимых поспешно перестраивался, развернувшись лицом к противнику. Рослые смуглые воины Непобедимых пятились теперь организованно, выставив перед собой длинные копья – своё знаменитое оружие. На стороне Ак Дара не хватало людей для того, чтобы и эффективно править, и вести обстрел пехоты врага из луков.

Ак Дар понял, что наступил решающий момент. Краем глаза он заметил пыль в степи. Это, конечно, были колесницы. Своим отчаянным решительным наскоком Ак Дар привёл противника в замешательство. Но время шло. Они успели немного оправиться и завернуть левый край внутрь.

Запряжённые каждая парой убригов, колесницы несли стрелков, вооружённых луками и мощными пружинными бурами, установленными на передке. Последние содержат всего один заряд, но с малого до среднего расстояния это оружие пробивает любые доспехи, и чешуя лаброгов ему тоже не помеха.

Воины Ак Дара не имели особого опыта управления лаброгами, но быстро осваивались, по возможности стараясь перестроить беспорядочную массу в боевой порядок. Ак Дар выгнал своего зверя вперёд всех и подгонял его неустанно. Успеют они набрать достаточную скорость и смять остатки центра или не успеют? Успеют или не успеют?

Если успеют, то победителей будет не удержать. Войска, остающиеся на левом крыле Ласдагов, обратятся в бегство, и одни их колесницы мало что смогут сделать. Если нет, лаброги сначала остановятся и затем повёрнут. Непобедимые и левое крыло Ласдагов устремятся за ними. Колесницы будут двигаться параллельно пути отступления войска Ак Дара, не давая лаброгам повернуть. Они сомнут и беззащитную перед их натиском на открытом пространстве пехоту, и лаброгов. Уцелеют, возможно, только оставшиеся всадники на проворных убригах – только чтобы донести весть о поражении.

Ак Дар почувствовал, как в его теле напряглись все мышцы. Он всегда привык рассчитывать только на себя, но сегодня он не отказался бы от чьей-нибудь помощи.

Ощущение присутствия возникло внезапно. Ак Дар быстро огляделся, но не увидел ничего нового. Всё же он был уверен, что на поле боя появился кто-то ещё. Всё существо Ак Дара разом заполнило состояние уверенного спокойствия и радости. Он как-то сразу понял, что его коснулась неизвестная, но неоспоримо благостная Высшая сила.

До ушей Ак Дара донеслись восхищённые и испуганные восклицания его воинов. Их внимание было сосредоточено на нём. На мгновение Ак Дар сместил фокус на себя, и оказалось, что от его тела исходит лучистое сияние. Светился также его меч. Повинуясь внезапному импульсу, Ак Дар вознёс меч к небесам и резко махнул им, словно указывая кому-то на первые более-менее организованные ряды Непобедимых. Его совсем не удивило, что с кончика меча сорвался плотный сияющий поток, напоминающий замедленную молнию, и обрушился на выставивших копья Ласдагов. Как только те попадали под этот поток, их тела вспыхивали и тут же превращались в застывший обгоревший остов. Ак Дар водил мечом в стороны, сжигая даже не ряды, а целые шеренги противника.

Крики ужаса Ласдагов смешались с иступленными возгласами воинов Ак Дара. Среди оставшихся врагов воцарился безумный хаос. Они отступали безо всякого порядка. Воины бросали оружие и доспехи и в животной панике разбегались, толкаясь, давя друг друга, топча раненых и упавших. Колесницы Ласдагов ещё продолжали движение некоторое время, но затем отклонились в сторону и бросились наутёк, бросая своих товарищей на произвол судьбы. Не дожидаясь команды Старшего, оставшиеся всадники на убригах обошли правый фланг его наступающих сил и бросились колесницам вдогонку. Никогда ещё столь мощные силы Ласдагов, и в частности их Непобедимые, не терпели подобного разгрома.

Ак Дар перевёл внимание внутрь себя – туда, где ощущалось присутствие, и мысленно поблагодарил. Голос, раздавшийся в его сознании в ответ, почти заставил закалённого военачальника упасть с лаброга, настолько сильным он был.

– Я. ТВОЙ. БОГ.

– Ты – мой Бог, – заворожённо повторил Ак Дар. Где-то на периферии сознания у Ак Дара возникло одно маленькое, но навязчивое сомнение: он привык побеждать в честной борьбе. И ему подумалось, что сегодняшняя победа не совсем соответствует его благородным идеалам. Но прежде чем он даже осмелился сформулировать вопрос, громогласный голос, слышный только ему, вновь оглушил Ак Дара:

– УБИВАЙ. ВРАГА. ИБО. ОН. НЕЧЕСТИВ. У. НИХ. НЕТ. БОГА. Я. ТВОЙ. БОГ. И. ВСЕХ. ПРАВОВЕРНЫХ. УЧИ. НАРОД. ИМЕНЕМ. МОИМ. И. ОБРАЩАЙ. К ВЕРЕ…

– Мы сразу заметили аномалию в отчётах системы за предыдущий день. – Доктор Джефферсон прикусила нижнюю губу. – В Симуленной возник новый вид в классе мысленных объектов. И он не имел установленных корневых взаимодействий с иными, уже существовавшими прежде. Это могло означать только одно: вброс. Дальнейшее развитие событий было логичным и предсказуемым: с помощью отдела администрирования мы установили, откуда он был произведён. Скрытые камеры слежения помогли выявить личность вредителя. Когда я и доктор Патель вызвали виновника для дачи объяснений, оказалось, что сам Де Лилль был в восторге от своей выдумки и собственной сообразительности. Он едва ли не потребовал награду за вклад в науку.

– Невероятно, – Антонов покачал головой, заметно впечатленный, – один человек спровоцировал такую катастрофу. То есть, – он почему-то смутился и поправился, – он вмешался в войну и искусственно создал веру в бога…

– Де Лилль не остановился на этом, а добавил ещё несколько абсурдных и жестоких догм. – Ноздри Эллен только что не извергали пламя при этих воспоминаниях. – В целом этот несанкционированный вброс привёл к возникновению религиозного течения, характеризующегося крайней нетерпимостью к любому, кто его не исповедует, идеализацией войны и религиозного тоталитаризма. Наделённое такими свойствами, это «учение» распространилось со скоростью лесного пожара. Носители его подчинили себе большую часть разумного мира Симуленной, навсегда нарушив естественный ход событий и исказив траекторию развития выведенного нами разума.

– Да, – задумчиво проговорил журналист, – трудно себе представить… Скажите, вам известны детали – при каких именно обстоятельствах это произошло? Имена участников? Там… в Симуленной.

Эллен уже успела принять свой обычный невозмутимый вид. Она, очевидно, считала любое проявление эмоций недопустимым и недостойным настоящего учёного.

– Во-первых, нам не нужна такая степень детализации, – начала она. – Было достаточно того, что мы выяснили, что в определённый момент времени произошло вмешательство в естественное взаиморазрушительное взаимодействие некоторой заметной массы разумных субъектов Симуленной, приведшее к гибели значительного числа участников с одной из сторон, и что в процессе в сознание малого числа субъектов – возможно, даже единственного – была внедрена внешняя идея о высшем разуме. То есть был произведён векторный программируемый вброс.

Антонов поджал губы.

– У вас, учёных, есть свойство всё обезличивать, обесчеловечивать… – Он натолкнулся на холодный взгляд серых глаз и осёкся. – Простите… Мне как человеку, далёкому от науки… – Он торопливо сменил тему. – Кстати, скажите, как Де Лилль умудрился произвести этот… «вброс»? Ведь течение времени сильно отличается в нашем мире и мире Симуленной…

– Вброс программируется и затем исполняется в любой точке или площади указанного псевдопространственного ареала при удовлетворении заданных условий. Переводя на язык людей, далёких от науки, – не удержалась от шпильки Эллен, – Де Лилль задал исполнение вброса в случае крупного конфликтного взаимодействия субъектов разумной расы. При выполнении условий система, разумеется, исполняет вброс на скорости Симуленной, так что никакого временнóго противоречия не возникает.

– Разумеется, – рассеянно кивнул Антонов, – Но позвольте мне вернуться к вопросу «детализации». Вы, кажется, сказали «во-первых» и потом забыли продолжить?

– Я ничего не забываю, – отрицательно двинула подбородком Эллен, – я просто не нашла в продолжении необходимости. Хорошо: во-вторых, мы в принципе не расшифровываем имена. О содержании взаимодействий в разумном мире Симуленной мы знаем по результатам, оказанным на существующие объекты, или по возникновению новых. Остальное требовало бы обработки на самом базовом уровне. Буквально на уровне электронных и ионных потоков. И с учётом системного эффекта в то же время.

– Не расшифровываете или не можете? – проницательно поглядел на неё Антонов.

Эллен спокойно выдержала его взгляд, но ничего не ответила.

– Значит, вы не знаете их языка… – ошеломлённо произнёс журналист.

– Вы торопитесь делать выводы, не обладая для этого ни достаточной информацией, ни квалификацией, – тонкая едкая улыбка промелькнула на её губах. – У вас, журналистов, есть такое свойство. Прежде всего, нужно сказать не «язык», а набор условных обозначений. Кто вам сказал, например, что у разумных субъектов Симуленной есть язык, вообще – речевой аппарат? Или что они кодируют информацию звуковыми колебаниями – так, как это делаем мы?

– Грубо говоря, вы ограничиваетесь тем, что просто читаете их мысли, – медленно заключил Антонов.

– Это очень грубое упрощение. В действительности система регистрирует взаимодействия объектов с обязательным указанием времени, класса, причинно-следственных связей с другими взаимодействиями и прочее. Это правда, что мы уделяем немалое внимание объектам мышления и их взаимодействиям. Что является естественным, принимая во внимание нашу задачу – понять законы познания и законы развития разума.

– Хорошо, хорошо, – поторопился согласиться Антонов. – Скажите, нельзя ли было каким-нибудь способом скорректировать в Симуленной ход событий, нарушенный вмешательством вашего экс-сотрудника Де Лилля?

Эллен улыбнулась уже более приятно.

– Мы сделали это практически немедленно. Нами был запрограммирован и выполнен корректирующий вброс.

– М-м-м… – с сомнением промычал Антонов, – корректирующий… А вы не могли просто напрочь стереть последствия вброса, сделанного Де Лиллем?

– Невозможно, – решительно ответила Эллен, – программирование такой операции заняло бы непозволительно долгое время, в течение которого негативные последствия происшествия продолжали бы множиться, амплифицироваться и усложняться в своей сути. Иными словами, мы исправляли бы текущее состояние, а Симуленная не стоит на месте, и каждое бесконечно малое мгновение переходит в новое состояние. Сидя в последнем вагоне, нельзя рассчитывать перегнать локомотив. Не говоря уже о сложности, риске ошибок и возможных последствиях для всех разумных субъектов Симуленной.

– Вы волнуетесь о них? – поднял брови Антонов.

– Я волнуюсь о чистоте эксперимента, – ответила Эллен прохладно.

– А нельзя было заставить Симулленную замереть на то время, что ваша команда разрабатывала бы решение?

Эллен помолчала пару секунд.

– Гипотетически возможно. Но только гипотетически. Когда процесс симуляции запущен, то система и содержимое представляют собой трудноразделимый сплав. На начальных стадиях мы экспериментировали с созданием точного слепка состояний и последующим перезапуском системы из копии. Планировалось разбить весь процесс симуляции на дискретные «шаги» и проводить полный детальный анализ результатов каждого этапа прежде, чем приступать к следующему. Так мы выиграли бы время и смогли работать с меньшим напряжением, использовать меньше ресурсов и получать большую отдачу.

– И… – наклонил голову Антонов, ожидая продолжения.

– Всё работало до момента появления в Симуленной разума. Затем – полное разочарование. Восстановленная копия неизменно оказывалась повреждённой. Мы десятки раз перепроверяли весь технологический процесс её снятия и последующей активации. Затем разобрали и протестировали всё оборудование. И тем не менее не нашли ничего, что могло бы послужить причиной. Следующим логичным шагом и стала попытка одномоментной приостановки хода симуляции. Неудача и этой попытки подтвердила моё предположение – на таком уровне сложности и при использовании современной технологической базы любая попытка вмешательства в течение процесса симуляции на базовом уровне приводит к повреждению продукта симуляции.

– Почему? – пожал Антонов плечами.

Эллен медленно махнула ненакрашенными ресницами.

– Точно не известно. Это одно из дополнительных направлений наших исследований, и оно интересно мне лично. Задача несколько перекликается с изучением материальной базы функционирования человеческого мозга. Предположительно речь идёт уже об образующихся внутри аппаратной части квантовых состояниях, воссоздавать которые эффективно науке пока не под силу. Так или иначе, нам тогда пришлось начинать всё заново.

– Тогда в чём заключалась сделанная вами коррекция?

Улыбка Эллен была полна иронии:

– Система выбрала подходящую особь, подходящий ареал и произвела впрыск объектов мышления, которые представляли собой свод новых «правил» и понятий, исправляющих созданное предыдущим вбросом «учение».

– Только одну особь? – недоверчиво посмотрел на неё Антонов.

– Да. Но вброс также содержал ещё нескольких пакетов, которые, исполняясь на определённом временном промежутке, обеспечили этой особи внимание других и способствовали убедительности предлагаемых ею для взаимодействия объектов мышления.

– Способствовали? Как именно? – Он потряс головой.

– Видоизменяя объекты внешнего мира. Самый убедительный приём. – Эллен пожала плечами, словно сетуя на недогадливость Антонова.

– То есть, – проговорил тот, размышляя на ходу, – вы послали пророка, творящего чудеса!

– Это был единственный эффективный способ. Это помогло устранить наиболее опасные и разрушительные свойства образовавшегося ранее «культа» и вернуться течению разума в созидательное русло.

– И… каковы были результаты «корректировки»?

Эллен смерила его взглядом, но поняла, что обойти вопрос не удастся.

– Видите ли, мистер Антонов, не все разумные субъекты Симуленной одинаковы. Все естественным образом обладают различной разумной начинкой. В этом одно из преимуществ, позволяющее процессу симуляции быть достаточно сложным и стимулирующим развитие. Соответственно, некоторые из особей оказались менее склонны к конструктивному взаимодействию с внесёнными нами объектами мышления.

– Переведите, – взмолился Антонов.

– Иными словами, мы рассчитывали исправить существующее суеверное течение, но в результате неизбежной непредсказуемости взаимодействий вместо этого образовалось два конкурирующих течения. Хотя одно и являлось родоначальником другого.

– Это значит «религиозные войны»! – воскликнул журналист.

– В плюсе всё же оказалось то, что новое течение принималось лучше особями с более многочисленными и разносторонними взаимодействиями объектов мышления, – невозмутимо продолжила доктор Джефферсон, – и потому оно укрепилось и оказало значительное и, в общем, благотворное влияние на весь дальнейший ход симуляции.

Прозрачный широкий браслет на запястье Эллен завибрировал. Она тряхнула рукой, и на графеновом экране побежали строчки – сообщение от Пателя.

Доктор Джефферсон поднялась. На её челе появилось облачко, указывающее либо на досаду, либо на озабоченность.

– К сожалению, я должна прервать нашу увлекательную беседу, господин Антонов, – Эллен протянула ему руку. – Долг зовёт.

Антонов вежливо поднялся вместе с ней. Пожимая Эллен руку, он задержал её в своей:

– Доктор Патель обещал мне экскурсию по лаборатории… – сказал журналист настойчиво.

– Может быть, в другой раз. – Она почти выдернула руку.

Браслет завибрировал снова: «Захвати Антонова с собой», – добавил к своей предыдущей просьбе Патель.

Эллен посмотрела на Антонова, как собака смотрит на консервную банку, привязанную к её хвосту, и процедила сквозь сжатые зубы:

– Пойдёмте…

Пройдя через несколько дверей, запертых электронными ДНК-замками, Эллен ввела Антонова в просторное светлое помещение, заполненное рабочими стендами, прозрачными экранами всех вообразимых размеров, процессинговыми шкафами и стеллажами вертикальных мемристорных накопителей. Между всем этим организованным хаосом сновали заурядно выглядящие люди. Никаких белых халатов, сверкающих молний в стеклянных сосудах и хитроумных приспособлений в руках.

– Это то, что обеспечивает существование Симуленной? – с благоговением спросил Антонов, оглядывая электронику.

– Это только часть, – ответила она отрывисто и добавила: – Стойте здесь и ничего не трогайте.

Взглядом она отыскала Пателя, ведшего торопливую беседу с одним из старших сотрудников. Эллен не стала тратить время на условности.

– За каким лядом, Раджеш, потребовалось приглашать сюда этого липкого типа? – Она энергично ткнула пальцем туда, где, озираясь, стоял Антонов. – Тем более в такой важный момент!

От её внезапного натиска собеседник Пателя непроизвольно отступил назад, а потом и вовсе отошёл к своему рабочему месту. Сам Раджеш, привыкший к ревностному отношению Эллен к работе, не смутился. Он выслушал её, невинно хлопая глазами, затем взял её за локоть и доверительно произнёс:

– Из всего можно извлечь пользу. Ты же знаешь, что компания собирается размещаться на бирже. А журналист – это отличный способ сделать себе бесплатную рекламу. То, что здесь сейчас происходит, удивительно и необычайно. И присутствующий при этом «липкий тип», как ты изволила выразиться, позаботится о том, чтобы публика пришла в восторг. А восторг, – Патель поднял палец, – это отличная реклама.

– То, что происходит, необычайно и удивительно опасно! – начала Эллен. – Неизвестно вообще, к какому фундаментальному искажению приведёт развитие этой ветви…

– Какой ветви? – раздался за спиной у Эллен любопытный голос Антонова, которого Патель тайком поманил пальцем.

– Ветвь имеет обозначение XM^84, – радостно переключился Патель, – с крышкой между цифрами и буквами.

– Ветвь чего? – наивно спросил Антонов.

– Речь идёт о ветвлении объектов мышления. Каждый такой объект может давать начало множеству ветвей, оканчивающихся новыми подобными объектами, и так далее. Доктор Джефферсон расскажет вам об этом конкретном ветвлении по ходу дела. – Патель комично откланялся и направился к отошедшему сотруднику – продолжать прерванный разговор.

Эллен метнула вдогонку шефу уничтожающий взгляд. Не обращая внимания на журналиста, она устремилась к ближайшему терминалу и быстрыми касаниями вызвала на прозрачном экране сводку по потоку данных пресловутого XM^84.

Антонов не отставал. Он последовал за ней и с любопытством наблюдал за происходящим.

– В чём, собственно, проблема? – спросил он негромко.

– Какое-то время назад в разумном мире Симуленной появился новый объект класса мышления, – не отрываясь, ответила Эллен. – Мы обратили на него внимание не сразу, потому что возник он в неожиданном месте. И обратили только потому, что он отличался от других способностью быстро распространяться и кардинально видоизменять другие объекты мышления, приходя с ними во взаимодействие, таким образом порождая множество новых и неожиданных объектов в кратчайшие сроки. Расшифровка заняла некоторое время, так как само рождение объекта произошло в результате нелинейного взаимодействия множественных объектов-предшественников.

– Поясните, пожалуйста, – покорно попросил Антонов.

– Всё просто, – погружённая в работу Эллен, похоже, утратила часть своего учёного высокомерия. – Если провести аналогию, то обычно одна мысль ведёт к другой, другая – к третьей и так далее. То, что называется цепочкой мыслей. Её легко проследить. Реже мысли рождаются при комбинации двух-трёх понятий, других идей. Здесь же речь шла о не менее чем двух десятках объектов мышления. И связи между ними имели сложную форму – настоящий ад для развёртывания. Нам пришлось даже зайти с другой стороны: проследить результаты взаимодействия этого таинственного объекта с другими объектами мышления. Делать косвенные догадки. Подставлять. Строить сложные модели. Мы докопались до истины ценой огромного труда.

Антонов потёр подбородок:

– Если я правильно понял, то у кого-то в Симуленной родилась некая потрясающая основы мысль. И что же это за мысль?

Эллен прекратила манипуляции на экране и посмотрела на журналиста задумчивым озабоченным взглядом:

– Это мысль о надмире.

– Что? – не понял Антонов.

– Это мысль о нас…

– Я думаю, что тому есть немало доказательств, Ви. – Онг Дар положил объёмный носитель данных на стол, распаковывая мембранную сумку.

Ви Ларк отхлебнул из кружки, над которой поднимался плотный зеленоватый пар.

– Прости, Онг, – сказал он. – Ты мой друг и однокурсник, но мне сдаётся, что ты держишься за эту идею только потому, что её высказывал твой предок.

– А вот и нет, – возразил Онг без тени обиды. – Я опираюсь на данные современной науки, и она предлагает массу доказательств.

– Каких, например? – поинтересовался Ви, ставя кружку и устраиваясь поудобнее.

Онг изобразил собранность, принимая вызов:

– Как насчёт эффекта наблюдателя? Или принципа неопределённости? Ведь это материя себя так проявляет! По крайней мере то, что мы называем материей. И она ведёт себя, словно играет с нами в прятки. Она не позволяет себя точно измерить. Когда за ней следят, она перескакивает из своей волновой в свою корпускулярную суть. Она одна, когда на неё нацелено наше внимание, и другая, когда её существование игнорируют. Отсюда рукой подать до предположения, что материи как таковой вообще не существует. И тогда можно себе представить, что она создаётся либо нашим сознанием, либо с его непосредственной помощью.

– Да, но ведь речь идёт о микромире, – возразил Ви лениво.

– Не обязательно. Это означает всего лишь, что мы пока способны заметить это явление только на уровне частиц, а не то, что на макроуровне материя имеет иную суть или ведёт себя иначе.

– Ну ты и упрямец, – развеселился Ви, – недаром всё-таки тебя профессора не любят.

Онг не обратил внимания на замечание.

– А как насчёт замедления времени при приближении к абсолютной скорости?

– И что? Этот эффект имеет логичное научное объяснение.

– Я думаю, что объяснение Раг Дара, данное несколько веков тому назад, является не менее научным, – Онг легонько хлопнул по столу, – и я намерен это доказать.

– Ну да! Надмир!.. – Ви скатился на пол и зашёлся в веселье, а когда наконец смог остановиться, то обернулся к другу и сказал совершенно серьёзно: – Ну вот что. Если ты и вправду в это веришь, то я с тобой. Глядишь, мы действительно чего-нибудь да найдём в процессе…

– С ума сойти! – искренне восхитился Антонов. – Как же они догадались?

– Очевидно, разумная симулируемая особь, выведшая эту гипотезу, обладала способностью производить разнообразные множественные конкурентные взаимодействия объектов мышления, – ответила Эллен, вновь сосредоточиваясь на общении с экраном.

– Вы определили её… эту особь? – неуверенно задал вопрос Антонов.

– Разумеется, – ответила Эллен безапелляционным тоном. – Но это мало что дало. К тому времени этот разумный субъект уже перестал существовать. И, соответственно, его объекты мышления – идеи, сознание, если хотите – были стёрты в вынесенном хранилище. Мы тщательно изучили логи предшествующих периодов – когда этот субъект был активен. Оказалось, что с ним были ассоциированы и некоторые другие продвинутые объекты мышления. Последние, однако, не получили немедленного распространения в Симуленной.

– Можно сказать, что этот человек опередил своё время. – Антонов сложил губы бантиком.

– Вы путаетесь в терминах, мистер Антонов. – Доктор Джефферсон не обернулась, ограничившись холодным тоном.

– Да, простите. А вы узнали, как именно он умер? Вы нашли его тело?

На этот раз Эллен метнула на него полный сарказма взгляд, словно указывавший на идиотизм вопроса.

– Да, конечно. – Антонов откашлялся. – Скажите, а в чём именно заключается чрезвычайность настоящей ситуации? Если эта «ветвь» существует уже некоторое время, как вы говорите…

Эллен замерла на секунду, затем жестами раздвинула окна приложений на экране и добавила ещё одно.

– После начального быстрого распространения по домену объектов мышления эта ветвь какое-то время пребывала в спящем состоянии. И вот сейчас она вновь обозначилась бурным ростом. И если в первый раз она проявилась на уровне, приблизительно соответствующем философской концепции, то теперь разум подошёл к её рассмотрению, опираясь на открытые им «объективные» закономерности мира Симуленной. То есть на совсем другом уровне.

– Уровне?.. – побудительно повторил Антонов.

– Уровне познания, – пояснила Эллен. – Понимание разумом Симуленной своего мира постоянно развивается, совершенствуется.

– И как хорошо эти особи понимают свой мир? – потянул за ниточку Антонов. – Если выражаться терминами, понятными для непрофессионала.

Примечание Антонова вызвало у Эллен неосознанную улыбку.

– Пользуясь аналогиями, их «наука» продвинулась достаточно далеко. Если вы помните, определённые нами законы Симуленной требуют дополнительного описания и уточнения, по мере того как разум её субъектов упирается в очередной предел познания. Это непрерывный процесс, и в последнее время он шёл с бешеным темпом.

– Каким образом вам удаётся вовремя реагировать и вносить уточнения именно тогда, когда это нужно?

– Изначально всё делалось, вольно выражаясь, вручную. Теперь процесс запрограммирован. В этом нет ничего удивительного, если принять во внимание, что пресловутые законы смоделированы в значительной степени на основе законов нашего физического мира. И разум Симуленной, таким образом, натыкается на достаточно предсказуемые для нас преграды на пути познания. В систему встроен отдельный программный компонент, занимающийся моделированием возможных новых законов, призванных безупречно объяснять несоответствия и странности, выявленные в открытых ранее. Этот компонент на лету включает в расчёт новые взаимодействия объектов, происходящие под влиянием объектов мышления, связанных с попытками разума Симуленной обойти обнаруженные преграды.

– Это означает…

– «Научные эксперименты» разумных субъектов, – помогла Эллен. – К сожалению, одного программного компонента недостаточно. Нередко нам всё же приходится вмешиваться и вносить закон в окончательной форме вручную. Не говоря уже о пополнении базы данных динамических объектов Симуленной новыми, подтверждающими вновь утверждённые законы.

– Например? – удивился Антонов.

– Например, когда разумные субъекты начинают отличать воздух от пустоты, в конце концов приходится создавать объект «газ», а позднее – и частицы, из которых он состоит. Опять же, не все и не всегда, а лишь те, на которые направлено внимание разумного субъекта в данный момент. Так или иначе, набор объектов продолжает расти.

– То есть, обобщая, причина вашей тревоги в том, что сейчас разум Симуленной продвинулся достаточно для того, чтобы не просто теоретизировать на тему… м-м… надмира, но и доказать его существование?

Эллен мысленно отдала ему должное. В то же время какое-то из более ранних замечаний журналиста оставило у Эллен в памяти вопрос, и она тщетно пыталась понять, какое именно.

– Абсолютно верно, мистер Антонов, – сказала она. – И это, разумеется, поставит продолжение эксперимента под угрозу. Выведенный нами разум будет, так сказать, необратимо загрязнён этим объектом мышления. А теперь подождите, пожалуйста, здесь. Мне нужны данные с одного из неподключенных накопителей. Обещаю вернуться к вам через пару минут.

Либ Ур прервал изучение содержимого очередного объёмного носителя и наконец обратил внимание на вошедшего.

– Доктор Онг Дар, господин министр, – поспешил представиться тот.

– Я знаю, кто вы, – без энтузиазма ответствовал Либ Ур. – Вы упорно добивались встречи со мной на протяжении всего последнего года. Я ценю упорство, и потому у вас есть пять ритмов. Больше времени я выделить не могу.

– Вы читали мой доклад, господин министр? – перешёл к делу посетитель.

Либ Ур некоторое время молча изучал молодого наглеца.

– Я его просмотрел, доктор Дар, и до сих пор не понимаю, что вам потребовалось в Министерстве Безопасности. Мне известно, что вы заслужили репутацию в научной среде, несмотря на абсурдность некоторых ваших идей. Но мы здесь занимаемся другими вещами. Адресуйте ваш доклад министру Исследований и Просвещения. Быть может, он сочтёт его занимательным.

– Значит, вы его не читали. – Онг Дар не скрывал, что он это предвидел. – Иначе вы знали бы, что речь идёт именно о безопасности. Причём не только для этой страны, но для всего мира.

– Почему не всей Вселенной? – невозмутимо поинтересовался министр.

– Именно, господин министр, – ничуть не смутился служитель науки. – Я знаю, что вы недаром получаете жалование и, прекрасно понимая, какое значение прогресс имеет для обороны, вы следите за ходом исследований в разных областях и последними открытиями. Моя теория Надмира, какой бы абсурдной она сперва ни казалась, получила значительную поддержку среди исследователей энергии и материи. Мне удалось вывести несколько теоретических доказательств, некоторые из которых получили экспериментальное подтверждение.

– Косвенное подтверждение, – поправил Либ Ур.

– Я вижу, что не ошибся, придя к вам, – энергично продолжил Онг Дар. – А теперь – к главному. Вы правы, что я мог пойти в другое министерство. В любое другое. Ибо прорыв, когда он последует, решит вопросы и энергетики, и медицины, и питания и, разумеется, полностью изменит наше научное понимание мира. Но я пришёл к Вам, господин Либ Ур, потому что катастрофа может произойти гораздо раньше, чем наступит процветание. И избежать её можно только с вашей помощью. Потому что я глубоко уверен в вашей приверженности людям и долгу.

Либ Ур поднялся и жестом заставил мембрану рабочей плоскости свернуться и отъехать в сторону.

– Продолжайте, – сказал он. – Я чувствую, что мне предстоит хорошенько посмеяться, но для этого я вынужден дослушать шутку до конца.

– Видите ли, господин министр, процесс был запущен в тот самый момент, когда идея Надмира возродилась и получила распространение. Дело в том, что, следуя теории, Надмир является средой, заполненной разумом.

– Очень религиозно, – заметил министр, не спеша двигаясь по просторному помещению.

– О, вовсе нет. Имеется в виду, что разум в нём присутствует. Совсем не обязательно в форме единого и неделимого всевышнего. На самом деле мы не знаем в какой, имеет ли он носителя или носителей. Но очевидным представляется то, что именно этот разум принял участие в создании и в значительной мере поддерживает существование всей Вселенной.

– То есть вы хотите сказать, что мы – что-то вроде домашних питомцев? В жизни не слышал большей чепухи, – бесстрастно откомментировал Либ Ур.

– Я хочу сказать, господин министр, что мы находимся под его контролем. – Онг Дар сделал паузу, словно набираясь решимости, и продолжил: – Представьте себе, что кто-то находится под вашим абсолютным контролем, но понятия об этом не имеет. И вдруг этот кто-то догадывается о вашем существовании. Всё! Ваш контроль более не совершенен. Что вы попытаетесь сделать?

Министр молчал, но Онг Дару показалось, что тот насторожился. Ободрённый, доктор продолжил:

– Вернуться в исходное положение уже невозможно. Позволить же ситуации развиваться самотёком равносильно движению к полной потере контроля. Значит… Я думаю, вы понимаете опасность. Говоря о Надмире, я придерживаюсь гипотезы пространственного свёртывания и неизбежного замедления времени при приближении к пределу, но я думаю, что у нас в любом случае очень мало времени для того, чтобы предупредить катастрофу. Теперь, если это всё – мой бред, тогда опасаться нечего, но представьте себе на одно мгновение, что я прав. Тогда бездействие может оказаться не просто халатным, но роковым.

– Что вам нужно, доктор Дар? – спросил министр, и в этом вопросе сквозила лёгкая озабоченность.

Учёный торопливо извлёк объёмный носитель. После краткого изучения Либ Ур поинтересовался:

– А если случится неудача? Гибель моих подчинённых будет лежать на моей совести.

– Я не заставлю никого делать то, на что не решился бы сам. Я намерен участвовать лично, господин министр, вместе со своим ближайшим другом и коллегой.

Ожидавший у входа в здание Ви метнулся к Онгу с немым вопросом, как только тот показался.

– Я надавил на нужные точки. – Онг не скрывал радости. – Получилось, Ви! – Он посерьёзнел и добавил: – У нас много работы, доктор Ларк.

– А, Эллен. Наконец-то. Решение готово? – обернулся к ней Патель. – А то это ветвление тут растёт как бамбук.

Обычное для шефа выражение довольства и самоуверенного оптимизма уступило место некоторой напряжённости.

– У нас есть более насущный предмет беспокойства. – Эллен опустила глаза на только что синхронизированный программируемый листок, затем перевела взгляд на Пателя.

– Что может быть более насущным, чем это? – капризно спросил тот – признак поднимающегося раздражения, который Эллен намеренно проигнорировала.

– Каким образом здесь взялся этот журналист?

Патель закинул голову назад:

– Ты опять об этом…

– Нет, Раджеш, не об этом. Кто его порекомендовал? Кто-нибудь его проверил?

– Ну разумеется. – Патель издал многозначительный пшикающий звук. – Его издание связалось напрямую с Рааной. Она, очевидно, обеспечила внесение его идентификатора в базу пропусков. Меня поставили в известность сегодня утром. Я ещё в душе стоял, когда браслет завибрировал. А когда приехал на работу, он меня здесь уже в моём кабинете ждал.

Раана Кетаби была основателем и основным акционером. Но имена и чины никогда не производили особого впечатления на Эллен, в отличие от Пателя. Может быть, именно поэтому он был её начальником, а не наоборот.

Джефферсон не отводила взгляда, и Патель развёл руками:

– Что?

– «Очевидно», Раджеш, опасное слово. Ты разговаривал с Рааной или это тебе сказал сам Антонов?

– Я получил сообщение, – в недоумении надулся Патель.

– Дело в том, Раджеш, – невозмутимо продолжила Эллен, – что сервер-секретарь «Блю Глоуб Ньюз» только что подтвердил в ответ на мой запрос, что в базе данных сотрудников издания никакой Владислав Антонов не числится.

– Тогда кто он такой? – потряс подбородком Патель. – И почему Раана приказала выдать ему пропуск?

Эллен устремила на шефа многозначительный взгляд. Тот медленно кивнул:

– А-а-а…

– Это не самое интересное, Раджеш. Интереснее, что он здесь делает. Во время интервью он задал вопрос о субъекте-авторе первичного ветвления XM^84. Абсурдный вопрос, на первый взгляд: как именно произошла терминация активной фазы субъекта. Я заглянула в логи того периода. И дело в том, что записей о таковой терминации нет. Ни естественной. Ни индуцированной каким-либо взаимодействием в Симуленной.

– Сбой системы? Ошибка программирования? – попытался догадаться Патель.

Эллен покачала головой:

– Меня даже не это поначалу заинтересовало. Как он об этом узнал? Когда он задал вопрос, у меня было ощущение, что он что-то знает и хочет проверить.

– За какой филигранью ему это нужно? – вскинул руками Патель.

– Не знаю, – пожала Эллен плечами. – Научный шпионаж?

– Я свяжусь со службой безопасности, – решительно кивнул Патель, прикасаясь к своему браслету.

– Эй! Что вы делаете?! – гневный окрик Эллен заставил Пателя прыжком обернуться и посмотреть туда, куда был направлен её метавший молнии взгляд.

Без какого бы то ни было признака смущения или вины Антонов, деловито двигавший пальцами по экрану свободного терминала, убрал руки и спокойно встретил подошедших.

– Ради бога, простите, доктор… Не смог удержать любопытства. Очень хотелось узнать побольше о внутренней структуре системы. Хобби ради…

– Вам лучше перейти в переговорную, мистер Антонов, – звенящим металлом голосом предложил Патель. – Вы закончите интервью, как только доктор Джефферсон освободится.

Эллен были ясны намерения шефа. Как только журналист окажется в переговорной, его без лишнего шума примут на попечение парни из службы безопасности.

– Что вы собираетесь делать? – дружелюбный голос Антонова категорически не вязался с обликом его собеседников.

– Потрудитесь уточнить вопрос, мистер Антонов, – соревнуясь с ним самообладанием, попросила Эллен.

– Простите… Я думал, это очевидно. Я так понял по обрывкам разговоров сотрудников, что вы намерены осуществить какой-то вброс?

– Мы намерены восстановить нарушенную траекторию, – коротко ответила Эллен. – Отсечь ветвь. Вам, кажется, пора идти.

Антонов упёр руки в бока и опустил голову будто в задумчивости.

– Вы сами знаете, насколько это опасно, доктор. Опасно и… бесчеловечно. Боюсь, я не могу позволить вам это сделать…

– Больно будет, док? – спросил один из армейцев – внушительных размеров боец, когда Онг Дар прилаживал на него шлем и прочую аммуницию, опутанную проводами и поблёскивающую радужными мембранами, содержащими сверхпроводящий жидкий сплав.

Вопрос, заданный намеренно шутливо, немало позабавил остальных вояк.

– Я не того толка доктор, – парировал Онг, хотя самому ему было не до веселья. То, что должно было произойти, являлось кульминацией более чем трёх лет напряжённого труда, прошедших с того момента, когда министр Либ Ур поставил своё одобрение на предложенном доктором Даром проекте и согласился выделить ресурсы.

Ви стоял уже в полном «обмундировании», и напряжённая поза его выдавала нешуточное волнение. Онг выронил одну из пластин и, нагнувшись за ней, проговорил, обращаясь неизвестно к кому:

– Только бы успеть. Только бы успеть…

Оставался только сам доктор Дар. Неловко поворачиваясь, он помогал, пока главный лаборант Имр Садр прилаживал, подгонял и скреплял. Онг не терял времени, давая последние наставления:

– Результаты в сводном виде выйдут сразу в объёмной форме. Отправьте их немедленно министру. Надеюсь, токтроника не подведёт. Держите оборудование на ходу. Если всё пойдёт, как я надеюсь, то ответное проявление материализуется через несколько лет. Может быть, через пару десятилетий.

– А если нет? – спросил Садр тревожно.

– Тогда, возможно, уже будет всё равно, – ответил Онг медленно.

– Безумие… – не сдержался Ви.

Армейцы сосредоточивались то на одном, то на другом учёном, не обмениваясь больше шуточками. Тревога передалась и им.

– Всё получится, Ви, – повернулся к нему Онг и вновь обратился к Имру: – И тогда уж не зевайте тут – ставьте процесс на конвейер. Удачи, Имр.

– Удачи, доктор…

Доктор подождал всего несколько коротких ритмов, прежде чем скомандовать лаборантам:

– Ну… жми!

Патель с изумлением воззрился на Антонова:

– Да он псих!

Неожиданно всё огромное помещение погрузилось в тишину. Работники перестали переговариваться, и хотя некоторые продолжали манипулировать изображениями и данными на прозрачных экранах, все без исключения следили за происходящим.

– Я не понимаю сути возражения, мистер Антонов, – холодно отреагировала Эллен. Она знала, что Патель приказал сотрудникам безопасности отправиться в переговорную. Антонова нужно было отвлечь, так, чтобы Раджеш мог незаметно скорректировать свои указания.

– Неужели? – Улыбка Антонова была исполнена незлого сарказма. – Вы создали разум, доктор. Осознающих себя существ, которых вы упрямо продолжаете именовать то объектами, то субъектами, то в лучшем случае особями. А ведь они ничем, по сути, не отличаются от вас, или доктора Пателя, или любого другого человека в этой комнате. Они существуют. Они мыслят. Переживают. И да, познают. Они даже оказались способны проникнуть в самую сокровенную тайну своего мироздания – догадаться о вашем существовании, о надмире. Не делает ли это их по меньшей мере равными вам? И, собираясь осуществить рискованный вброс, вы сознательно подвергаете опасности гибели значительное их число, а может быть, и всех. Неужели тот факт, что они существуют здесь, – он указал на блестящие пластины кристаллических накопителей в стеллаже, – и в такой форме, тот факт, что вы обладаете полной властью над ними, лишает вас человеческих качеств? Лишает способности понять, что на вас лежит ответственность за то, что с ними происходит? Это ответственность, а не право распоряжаться ими, как вам заблагорассудится.

Краем глаза Эллен следила за тем, как Патель, смирно державший одну руку в другой, коснулся браслета. Мышцы его челюстей задвигались едва заметно. Он пользовался новомодным и пришедшимся сейчас весьма кстати безголосовым методом связи. Укреплённый за ухом чип интерпретировал нервные импульсы, бегущие к мышцам лица и языку, и генерировал голос, слышный собеседнику на другом конце канала. Эллен поняла, что парни из безопасности будут здесь с минуты на минуту.

– Быть может, в ваших словах есть доля истины, – бесстрастно обратилась она к Антонову, – но я не думаю, что вы – тот человек, который имеет право читать другим проповеди на тему морали. Мне уже известно, что вы не журналист, а самозванец. И, скорее всего, занимаетесь шпионажем. Если я не права, то сейчас самое время это доказать. Кто вы такой?! – последние слова прозвучали как удар хлыста, заставив вздрогнуть даже Пателя.

Но не Антонова. Он бросил взгляд на экран, с которым только что работал, и улыбнулся почти наивной улыбкой, в которой, как ни старалась Эллен, невозможно было найти злости, нахальства или испуга.

– Вы так и не поняли? Честное слово, я был о вас более высокого мнения, доктор Джефферсон. Я знаю, что вы тщательно разобрали обстоятельства возникновения беспокоящего вас ветвления. И после моего вопроса также осведомились о судьбе его источника. Обратили ли вы при этом внимание на макропараметры Симуленной?

Эллен почувствовала сомнение, что с ней случалось крайне редко.

– В этом нет необходимости, – ответила она внешне невозмутимо, – эти параметры не подвержены изменениям, кроме как в пределах заданных глобальных закономерностей. Деятельность активных объектов Симуленной не способна оказать на них влияние.

– Ну конечно, – весело кивнул Антонов, – например законы сохранения массы и энергии… так?

Эллен промолчала, ожидая продолжения, которое не замедлило последовать.

– Если бы вы проверили значения макропараметров, то заметили бы, что произошло нарушение обоих этих законов. Масса вещества Симуленной изменилась, извольте взглянуть. – Антонов жестом пригласил её к экрану.

Патель вместе с Эллен вперился в экран.

– Потеря массы… – пробормотал он изумлённо. – Невозможно…

Прозрачная дверь в лабораторию бесшумно скользнула в сторону, и в помещение с топотом ворвались трое дюжих мужчин в униформе.

Патель устремил на Антонова исполненный сознания превосходства взгляд и громко объявил:

– Это за вами. Но перед тем как вас проводят, ответьте мне, зачем вы изменили массу?

– Он не изменял её, – ответила за Антонова Эллен, не спуская с него пристального взора. – Дата изменения соответствует тому самому периоду.

Бойцы службы безопасности стали по обе стороны и позади Антонова и замерли, ожидая указаний начальства.

– Док! – вскинул руку Дюэль – один из старших лаборантов. – Вы только посмотрите на состояние потока! Это что за результаты такие?!

Лицо Антонова озарила тихая радостная улыбка. И именно она, а не восклицания сотрудников убедили Эллен в необходимости решительных действий.

– Вброс, Дюэль! – крикнула она. – Вносите сейчас же!

– Уже поздно, – с дьявольским спокойствием заметил Антонов. – Вы забываете о разнице времени, доктор.

– Кто вы? – сверкнули серой сталью её глаза.

В воздухе вдруг запахло озоном, и в центре помещения вспыхнула оранжевая шаровая молния размером с воздушный шар. Мгновенно очертания её изменились, и она разделилась на несколько меньших аморфных светящихся образований, которые под действием силы тяжести медленно осели на пол. Синтетический ковёр вспыхнул в точках соприкосновения, обуглился, расступаясь и обнажая бетон. Светящиеся объекты с неуловимой быстротой меняли форму, то увеличиваясь, то уменьшаясь в размерах. И затем, словно приняв окончательное решение, начали расти, вытягиваясь вверх. Достигнув примерно человеческого роста, формы уплотнились, утрачивая свечение, становясь похожими на гладкие каменные статуи палеолита, только из яркого жёлто-оранжевого металла с зеркальной поверхностью. Поверхность эта вела себя как живая, постоянно двигаясь, увлечённая одновременно множественными разнонаправленными течениями.

– Не двигайтесь, ничего не предпринимайте, – негромко, но отчётливо произнёс Антонов. – Я думаю, что они могут легко вас уничтожить.

Люди в лаборатории и так замерли и даже перестали дышать.

Один из трёх парней в униформе поймал взгляд Эллен и глазами показал на пистолет у себя на боку. В той же манере она ответила отрицательно.

Ближайшая «статуя» медленно заскользила в её сторону. Доктор не шелохнулась. Глаза её были широко открыты, но без капли страха.

Антонов шагнул вперёд, навстречу движущемуся зеркальному существу. С ним самим начали происходить какие-то преобразования. По его телу прошла замутняющая рябь, поглотившая краски и объём, делая его похожим на грубый набросок карандашом. Электрический разряд на мгновение соединил его и зеркальную статую. Затем возник опять, теперь уже в форме дуги, переливающейся всеми оттенками синего и издающей неровное, с частыми переливами, поющее гудение.

У Пателя отвисла челюсть. Кто-то охнул. Доктор Джефферсон смотрела на происходящее не отрываясь, но и не теряя самообладания. Дуга погасла так же внезапно, как и появилась. Антонов вновь принял человеческий облик и повернулся к Эллен.

– Я вижу по вашим глазам, что вы всё поняли доктор, – его улыбка была почти робкой. – Моё настоящее имя – Раг Дар. Звучание приблизительно, разумеется. Та идея, которую вы обозначили безликим набором символов «XM^84», принадлежит мне. В мире, который вы называете Симуленной, я – учёный. Был учёным, – поправился он со смехом, – несколько столетий назад. Я не стал ограничиваться одной идеей, получившей известность, видите ли, и принялся искать способы подтвердить теорию практикой. Уровень технического прогресса того времени не позволял мне решить задачу исключительно лабораторным путём. Но мне помог ваш инцидент. Мне помогло вмешательство господина Де Лилля, как оказалось. Вброс, который он произвёл, был скроен не бог весть как, как я теперь могу судить. По понятным причинам вы были сосредоточены на устранении идеологических последствий саботажа в моём мире. Именно они угрожали повлиять на путь развития разума. Однако были и другие последствия, менее заметные, но не менее любопытные. Не имея опыта и не понимая деталей процедуры, Де Лилль, очевидно, задал некоторые факультативные параметры вброса, при этом нарушив некоторые, скажем по аналогии, физические законы. Я посетил место, где когда-то произошла знаменитая на весь мир битва, во время которой Первый Пророк получил «божественную» помощь и воспринял «божественную» весть. Несмотря на то что местность была полна паломников, мне удалось поставить кое-какие опыты. Даже с моим более чем скромным средневековым инструментарием я смог обнаружить необъяснимые аномалии. Необъяснимые для других то есть. Для меня они стали искомым подтверждением правильности моей теории. Но там же случилось ещё кое-что. Я вдруг стал ощущать потоки энергии. Ощущать на вполне материальном уровне. Будь я суеверен, я точно стал бы родоначальником ещё одной религии. Ибо мне вдруг открылась суть вещей. Но я был возмутительно атеистичен для того времени. Я понял, что и я сам, и всё и вся вокруг состоит из одного и того же – той самой энергии. Почему среди сотен тысяч моих собратьев, посетивших к тому времени это место, это осознание открылось именно у меня? У меня есть одна гипотеза. Дело в том, что Первого Пророка звали Ак Дар. Да-да, он был моим отдалённым предком. Моя версия – что безалаберный формат вброса, сделанного Де Лиллем, оставил отпечаток не только на местности, где код принял форму, но и на существе, являвшемся его мишенью. И не только в сознании, но и в симулируемом теле. Этот отпечаток передавался через поколения и наконец достался мне. Так или иначе, я отправился в ближайший город и, потратив все имеющиеся средства, через сутки вернулся с необходимыми материалами. Аналогами проволоки из драгметаллов, формами, рычагами, реактивами и кучей всего другого. Паломникам не понравилась моя деятельность, но мне удалось их отпугнуть с помощью знакомого любому естествознателю фокуса. Они удрали от безопасного, но зрелищного взрыва, и я продолжил работу. Моей задачей было добиться эффекта, сходного с электромагнитным резонансом вашего мира. Я думаю, что построил первую грубую токтронную схему в мире. Когда я уже услышал гудение и сетка начала светиться, вновь появились паломники. Только в этот раз – в сопровождении Священной стражи. Мне пришлось бы худо, если бы меня поймали. Я собирался уносить ноги, но, начав отступление, случайно влез внутрь работающего контура. Резонанс достиг пика и отозвался в моём теле. Вероятно, по причине того же «родового дефекта». Я не намеревался отправляться в Надмир. Мои амбиции были несоизмеримо скромнее – доказать свою теорию практическим экспериментом. Но в то же мгновение всё исчезло, и я оказался здесь – в форме устойчивого электрического выброса. Эдакой замкнутой искры, соскочившей с накопителя. И размерами с пылинку. Тончайшие неровности поля и вибрации в этой пылинке хранили всю мою разумную сущность. Мне невообразимо повезло. Я в тот момент не знал ничего о физической сути Надмира, и меня могло уничтожить даже статическое электричество на синтетическом ковре, выстилающем пол. Но я довольно быстро понял, что могу усилием мысли менять свою физическую конфигурацию, и начал осторожно двигаться. С восприятием внешнего мира было достаточно сложно, ибо варианты законов Симуленной и Надмира местами довольно заметно расходятся. Поначалу я мог чувствовать только электромагнитное поле. Плывя по воздуху, я двинулся к наиболее стабильному его источнику. В этот момент кто-то проходил мимо и, случайно взмахнув рукой или листком, чуть не прикончил меня. К моей удаче, контакта не произошло, благодаря завихрениям воздуха. Настолько ненадёжным было моё существование. Я стоял ещё только на пороге мира. Я добрался до источника поля – кабеля питания – и постепенно смог нарастить мощность своего проявления. После этого несколько часов у меня ушло в буквальном смысле на мысленные эксперименты, с помощью которых я изучил основные физические законы Надмира, некоторые его частицы и смог образовать в себе «приборы» или «органы» для их восприятия. Благодаря этим «органам» я смог «видеть», причём в несоизмеримо более широком диапазоне, чем вы. Далее, всё ещё оставаясь в виде бесформенного сгустка, я тайком начал изучать макромир и его обитателей. Мало будет сказать, что я перенёс шок. Мы с вами немало отличаемся внешне и внутренне. И в то же время сходство во многом другом оказалось не менее разительным. Мои наблюдения за людьми открыли мне роль терминалов, и наступившей ночью я увлёкся содержимым информационных сетей. Я с пользой потратил время и много узнал о Надмире и его понимании вами самими, но некоторые вещи касательно проекта Симуленной оставались мне непонятны. Я придумал план. Предстать в роли журналиста. И выяснить всё, что мне было нужно, непосредственно от существ, стоящих во главе реализации идеи. Узнать о том, что ожидало мой мир в будущем. И заодно удовлетворить личное любопытство учёного, например, касательно обнаруженных мной аномалий. Да, я пошёл на обман. Но я надеюсь, моя мотивация понятна. Я доказал свою теорию и только после этого осознал, насколько невероятным является моё открытие и что оно означает для моего мира и всей его вселенной. Осознал, насколько шатка их основа. Я должен был узнать больше. Должен был понять, что представляют собой те конкретные разумные создания, от воли которых зависело всё. Я в достаточной степени освоился с физическими и логическими основами ваших средств коммуникации и обработки данных, а моя физическая суть оказалась здесь весьма подходящей для эффективной манипуляции этими средствами. Я без труда обеспечил себе фальшивый «мандат», и это помогло мне добиться общения с вами, доктор Джефферсон. Вы, вероятно, недоумеваете, зачем я всё это вам рассказываю. Во-первых, из уважения, которое всякий настоящий учёный должен выказывать по отношению к другому настоящему учёному, а во-вторых, я не верю в божественное происхождение мира, но если бы верил, то в пантеоне вам по-достоинству досталось бы место богини-матери моего мира.

– Тогда позвольте поинтересоваться, коллега, – сарказм был почти незаметен за строгостью её тона, – кто эти существа, которые беспардонно испортили ковровое покрытие?

– Я не сомневаюсь, что вы знаете ответ, доктор, – ответил Раг Дар с невяжущимся к ситуации дружелюбием. – Это мои соотечественники. Как я уже заметил, за те несколько часов, что я имел честь быть здесь гостем, в моём мире прошли столетия. Наука и социум развились достаточно, чтобы мои идеи вновь привлекли внимание. Мы с вами оказались свидетелями выдающегося научного и технологического прорыва. Ибо данный выход в Надмир осуществлён намеренно, сознательно и с пониманием миссии. Должен отдать вам должное: вы, в принципе, почти вовремя обратили внимание на ростки грядущего прорыва и даже оценили серьёзность последствий для вашего эксперимента. Но предложенные вами методы их предотвращения, как я уже упоминал, являются абсолютно неприемлемыми и антигуманными. Поэтому моей задачей здесь стало воспрепятствовать вашим намерениям. Я обязан признаться в том, что играл не совсем честно. Моё восприятие реальности позволяет мне видеть гораздо больше, чем внешние проявления: я «вижу» ритм вашего сердца, микроспазмы мышц и даже электрическую активность мозга. Я знал о том, что у вас появились подозрения касательно моей персоны, ещё до того, как вы сами об этом узнали. И с этого момента я затягивал время, хоть вы и доктор Патель были наивно уверены в том, что это вы его затягиваете. Я также позволил себе воспользоваться терминалом для того, чтобы выяснить, как идут дела у моих последователей в Симуленной. И обнаружил, что им удалось разработать теорию «Выхода» в полной изоляции от остального мира и стать на путь её технической реализации. Теория была тайной, но, конечно же, ничто в Симуленной не может произойти без вашего ведома. Ведь ваша система регистрирует все объекты мышления. Ваша ошибка в том, что вы слишком на неё полагались и недооценили вероятность непредвиденных практических приложений моей идеи. Впрочем, вас сложно в чём-то винить. Во-первых, у меня у самого голова идёт кругом от того, что уже стало реальностью, а во-вторых, я тихонечко отключил ваш модуль-ищейку, призванный оповещать операторов (невообразимо дико звучит для меня это слово в применении к собственному миру) о любых новых и непредвиденных отростках ветвления XM^84. Всё открылось уже в самые последние секунды. А пара здешних секунд для Симуленной – это очень даже немало. И они успели, – его лицо озарилось искренней детской радостью, – что для меня тем более счастливый исход, поскольку одного из этих отважных первопроходцев зовут Онг Дар. Он мой далёкий правнук и ещё – учёный, который смог доказать и осуществить то, что другим казалось надуманной невозможной фантазией.

По зеркальной поверхности сущности, недавно обменивавшейся с Раг Даром электрическими разрядами, прошла ярко-оранжевая рябь, словно в подтверждение его слов. Вся статуя пришла в движение и бесшумно проскользила мимо, направляясь к ближайшему терминалу. Остановилась в непосредственной близости от него и застыла. Верхняя часть зеркальной глыбы засветилась, испуская пучок синеватых лучей. Придя в соприкосновение с экраном, они заставили изображение погаснуть и смениться другим. Его быстро сменило третье, затем следующее – быстро и без остановки.

Эллен молчала. Её лицо ничего не выражало, но Пателю был знаком этот взгляд – она явно что-то напряжённо обдумывала. Он повернулся к тому, кто ещё недавно называл себя «Антонов».

– Спасибо за душещипательные подробности. – Патель сделал выразительный жест рукой и гордо выставил вперёд живот. – Каковы ваши следующие шаги, вы говорите?

– О, их нетрудно предсказать, дорогой доктор. – Раг Дар не изменил своей привычке неуместно улыбаться. – Моя миссия теперь, так же как и миссия этой экспедиции – обеспечить выживание наших собратьев. Соответственно, представляется необходимым с первым же шагом обезопасить их от неблагоприятных вмешательств со стороны ваших коллег (пожалуйста, не обижайтесь, доктор Джефферсон). Эта цель, по сути, достигнута. Онг Дар сейчас связывается с ответственными за его проект в Симуленной с помощью программы вброса, и те отправят подкрепление. Прошу вас не пугаться, когда они здесь появятся. Далее, принимая во внимание, что вся физическая основа Симуленной – энергия, надлежит позаботиться о бесперебойном её поступлении. Соответственно, нам предстоит взять под контроль электростанцию, обеспечивающую её производство. Туда будет направлен отряд. Последующие действия зависят от обстоятельств.

– Вас попытаются остановить. Вы знаете об этом? – спросила Эллен, словно очнувшись ото сна.

– Разумеется, – пожал плечами Раг Дар. – Но это несущественно. Усилиями Онг Дара разум, переносимый сюда из Симуленной в форме энергии, также заключается в оболочку из чистой энергии. И по моим скромным прикидкам, никакое из обычных вооружений Надмира не способно её пронзить или разрушить. Исключение составляют экстремальные меры, вроде ядерного оружия. Тогда как та же самая энергия кокона может быть использована членами экспедиции в качестве наступательного вооружения.

– Люди будут пытаться, – убедительно произнесла Эллен. – Неизбежны жертвы.

– Этого нельзя исключить. – В глазах его мелькнуло кажущееся вполне искренним сожаление. – Но ради спасения миллиардов живых существ Симуленной эти потери представляются если не приемлемыми, то, во всяком случае, оправданными.

– Вы лицемер, «мистер Антонов». – Эллен позволила просочиться презрению. – Вы обвиняете меня в недостатке человечности, в то время как сами без колебаний готовы приносить в жертву чужие жизни. Настоящие жизни!

– Не хотите ли вы сказать, что жизни людей Надмира ценнее жизней разумных существ Симуленной? – Раг Дар разом утратил своё дружелюбие, затем помолчал и добавил уже мягче: – В этом-то всё и дело, доктор. Вы до сих пор считаете нас экспериментом. Эдакой замысловатой игрушкой, с которой вы вольны делать всё что заблагорассудится. И та маленькая деталь, что Симуленная и её разум появились на свет вследствие ваших стараний, не оправдывает такого отношения. У вас есть дети, доктор?

Она промолчала.

– Я знаю, что нет, – кивнул Раг Дар добронравно, прикрывая глаза. – Конечно, я влез в ваше личное дело в базе данных компании. Я должен был узнать побольше о вас до начала нашего «интервью». Но если бы они у вас были… Стали бы вы обращаться с ними подобным образом? Держать их в запертой комнате? Скрывать от них внешний мир? И лоботомировать, если они случайно узнают правду? Даже дети порой восстают против жестоких родителей, доктор.

– Вы не ограничитесь захватом территории этого комплекса или электростанции, не так ли, господин Раг Дар? – Эллен смотрела прямо ему в глаза, параллельно прикидывая, насколько демонстрируемые этим существом эмоции соответствуют его настоящим переживаниям. И насколько может существо, представляющее собой электромагнитный сгусток, вообще переживать.

Раг Дар посмотрел на неё с интересом:

– Продолжайте, пожалуйста, доктор, – попросил он в высшей степени вежливым тоном.

– Ведь электростанция зависит от атомного топлива, и когда-нибудь его нужно будет заменить. Кроме того, армия может решить пойти на жертвы и в попытке остановить ваш «десант», возможно, решит устроить диверсию, чтобы вызвать аварийную остановку генераторов. Не говоря уже о том, что одной ракеты будет достаточно для того, чтобы отправить в небытие всё это здание и Симуленную вместе с ним. Рано или поздно это может произойти. И присутствие здесь заложников не слишком изменит ситуацию. Я предполагаю, что вы не будете чувствовать себя спокойно, пока не возьмёте под контроль все органы нашего мира, от которых так или иначе зависит существование Симуленной и вашей экспедиции. И поскольку всё взаимосвязано, это может означать только одно: глобальный контроль над цивилизацией Надмира. Я также допускаю, что в конечном счёте вы вознамеритесь перенести всех ваших собратьев из Симуленной в Надмир. Это означает очень много энергии для поддержания их существования. Вчера мы отметили необъяснимый отток энергии. Теперь я знаю, что причиной тому было ваше появление. Вы один потребляете энергии достаточно для того, чтобы питать средних размеров домашнее хозяйство. В связи с чем возникает вопрос: останется ли в нашем собственном мире место для нас самих?

Раг Дар вздохнул, покачал головой и поднял на Эллен печальный взгляд:

– Воистину, разум от лукавого, доктор Джефферсон, не правда ли?.. И тот ли мир назвали Надмиром, а?

Шаровая молния размерами вдвое больше первой ослепила присутствующих. Она распалась на два десятка частей, которые разметало по помещению, заставляя людей отпрыгивать и приседать. Минуло ещё несколько секунд, и каждый из бесформенных сгустков вырос в уже знакомые зеркальные статуи. Становилось тесно. Пространство заполнили электрические дуги, соединявшие появившихся ранее существ с новоприбывшими. Несмотря на суть происходящего, Эллен не могла не восхититься зрелищностью явления.

– Боюсь, я вынужден вас оставить, дорогая доктор Джефферсон, – улыбка Раг Дара была немного печальной. – Нас ждут великие дела. Вам и вашим коллегам придётся пока побыть с нашими друзьями безопасности ради. И во имя этой же безопасности, не пытайтесь, ради всего святого, прикасаться к терминалам или покидать помещение. И не стоит волноваться. При благоразумном поведении никому ничего не угрожает.

– Постойте! – требовательно воскликнула Эллен.

– Да? – любезно вопросил Раг Дар.

– У меня есть просьба. – Эллен напрягла тонкие губы, словно делая усилие над собой. – Даже две.

– Всё, что в моих силах, доктор, – насторожился Раг Дар.

– Мной руководит любопытство учёного. Мне хотелось бы узнать теорию, используя которую вы и ваши последователи смогли выйти в Надмир. Ваша видимая суть заметно отличается от остальных членов экспедиции. Интересно понять, чем это обусловлено.

– Ну, это просто, доктор. Разница в технологии переводится в различие в результатах. У меня не было ни технических средств, ни времени на то, чтобы позаботиться о безопасности материализации в Надмире. Моя сущность взаимодействует напрямую с его средой и объектами и способна видоизменяться и принимать любую форму. В то время как Онг Дар предусмотрел адаптивный защитный кокон, несомненным преимуществом которого является непроницаемость для воздействий извне. Но при этом ему пришлось пожертвовать способностью прямого контакта, который вместо этого производится через шлюз, специально конструируемый на оболочке для каждого конкретного случая. Сама форма разума, заключённая в кокон, отличается от моей в той мере, что замкнутые потоки свёрнуты несколько иначе, колебания имеют иную частоту. Ещё один недостаток моего варианта в том, что он требует почти непрерывной подпитки, тогда как более совершённое решение Онг Дара позволяет проявлению сознания самоподдерживаться внутри кокона почти неограниченное время. Сам кокон, впрочем, требует пополнения энергии, хоть и в меньшем объёме, чем потребляемый мной. Мне даже пришлось «отрастить» внутри себя нечто вроде напоминающего шаровую молнию конденсатора, чтобы иметь возможность отдалиться от источника питания дольше, чем на несколько минут.

– Могу я увидеть формулы вашей теории? – спросила Эллен, глядя ему прямо в глаза.

– Я не думаю, доктор, – мягко отказал Раг Дар.

– Вы оставляете нас тут без особых объяснений, – решительно начала Эллен, – и без особой надежды. Не говоря уже о том, что ваше появление грозит гибелью гораздо большему числу людей – тоже разумных существ. По крайней мере удовлетворите мой скромный научный интерес – разрешите мне, Пателю и Дюэлю доступ к одному терминалу и оставьте на нём формулы. Нам нужно занять мысли чем-нибудь иным, чем волнением и догадками о судьбе нашего мира. Чем вы рискуете? С нами остаются ваши «надзиратели». Никакого контакта с внешним миром у нас нет. – Она сделала паузу, закрыла глаза и добавила с едва заметным вздохом: – Пожалуйста. Как один учёный, уважающий другого учёного.

Молния с треском разорвала пространство, вонзившись в спину Пателя. Тот ойкнул жалобно, почти по-детски и медленно осел на пол. Эллен бросилась к нему, но пульса не было, а на одежде по центру спины стало заметно маленькое прожжённое отверстие. Эллен вскочила с искажённым лицом, но среди всеобщего ропота Раг Дар предостерегающе поднял руку. Линии его лица затвердели.

– Он сделал ошибку! – звучный голос Раг Дара перекрыл шум. – Не повторяйте её! Мне очень жаль, – обратился он к Эллен. Грусть в его зелёных глазах казалась подлинной. Без слов он указал пальцем на лежащее на боку тело. Правая рука Пателя всё ещё касалась браслета на левой.

Эллен почувствовала влагу у себя на щеке, сморгнула.

– Мне действительно жаль, – повторил Раг Дар. – Члены экспедиции Онг Дара – в основном военные. Хорошие ребята, но военные. Я бы нашёл другой способ его остановить. Проследите, чтобы никто из ваших коллег не рискнул по собственной наивности проверять их способность применять щадящие решения.

Раг Дар шагнул к одному из терминалов, жестом заставив стоявшего рядом с ним лаборанта отпрянуть в сторону. Руки Раг Дара пришли в соприкосновение с экраном, заставив изображение замелькать. Раг Дар не шевелил пальцами, манипулируя терминалом каким-то другим не совсем понятным Эллен способом. В какой-то момент экран окрасило красным – операционная система информировала о серьёзном сбое. Изображение дёрнулось, снова сменилось, и Раг Дар убрал руки от терминала.

– Я привёл все модули связи и соединение с локальной сетью в негодность. Вы можете пользоваться только этим терминалом и его собственной мощностью, – сказал он мягко. – Думаю, это – понятная предосторожность. В утилите общего интерфейса я оставил вам заметку с несколькими любопытными формулами. Это не совсем решение, но даст вам общее представление о том, каким решение должно быть. Я решил, что как учёному вам будет интереснее самой его найти, – улыбка на его лице показалась Эллен двусмысленной. – Я использовал общепринятую нотацию Надмира, но если где-то слегка ошибся – не обессудьте. У меня не так много опыта в работе с ней. Вы можете ломать себе голову на пару с одним из ваших сотрудников. Кстати, не пытайтесь контактировать с остающимися здесь, чтобы составить вам компанию, представителями Симуленной. Они воспринимают Надмир по-своему, и любую попытку общения, скорее всего, интерпретируют как угрозу. Вы погибнете совершенно зря. Теперь действительно всё.

Раг Дар вдруг поблек, лицо и тело его потеряли краски, утратили объём, затем съёжились, превратившись в плотное синеватое кольцо электричества, повисшее в воздухе. Неровные края его трепетали в бешеной пляске. Воздух вокруг потрескивал, в то время как кольцо проплывало мимо Эллен. Оно приблизилось к кабелям питания и, коснувшись одного, разом исчезло. Зеркальная фигура, недавно манипулировавшая одним из терминалов, проплыла за ним следом, медленно сжалась в бесформенный сгусток и, достигнув кабеля, испарилась без следа. Остальные фигуры последовали за ней, одна за другой. В помещении оставалось теперь только пять блестящих металлом статуй.

Оглядываясь на них и двигаясь со скоростью столетнего старца, к Эллен подошёл Дюэль.

– Куда это они? – спросил он тихонько.

– Покорять мир, Фабрис. – Она задумчиво покусала нижнюю губу. – В буквальном смысле.

– Что вы намерены делать, доктор?

– Вычислять, как Раг Дар вышел в Надмир. – К Эллен, казалось, вернулась её прежняя невозмутимость.

Дюэль опешил:

– Нет, я имею в виду, что вы собираетесь делать относительно самого Раг Дара и его светящихся бойскаутов?

– Ровно то, что я могу сделать, – ничего. – Эллен прикоснулась к экрану, открывая упомянутую Раг Даром утилиту.

Дюэль одними глазами обвёл комнату. Сотрудники большей частью расселись на полу. Блуждающие взгляды их то и дело наталкивались на тело Пателя и тут же перебегали на неподвижные статуи с переливающейся металлической поверхностью. Марина Штиц всхлипывала, съёжившись в дальнем углу.

– Я не думаю, что они могут нас слышать, – вопреки их смыслу, Дюэль произнёс эти слова шёпотом, что вызвало мимолётную улыбку на губах Эллен. – Я слышал, как Раг Дар объяснял вам о прямом и непрямом взаимодействии с внешним миром. Раз его самого здесь нет, значит, мы можем общаться открыто.

– Мне представляется ввиду происшедшего, что Раг Дар – не тот человек… не то существо, чьим словам следует безоговорочно верить. Пускай даже можно надеяться на то, что солдафоны-пришельцы не поймут нашего языка. Но дело не в этом, Фабрис. Я действительно намерена изучить его формулы и надеюсь на вашу помощь в расчётах.

– Но почему, доктор? – Большие карие глаза Дюэля распахнулись от удивления.

– Потому что мне это на самом деле интересно, потому что я не вижу, каким образом я могу повлиять на планы Раг Дара в Надмире, и ещё потому… – Она вдруг смолкла, оторвалась от экрана и бросила на собеседника задумчивый взгляд, который тот ошибочно принял за знак сомнения. – Потому что я пока ещё сама точно не знаю почему.

– Как так? – Не в силах совладать с волнением, Дюэль принялся покусывать ухоженные ногти на левой руке.

Эллен слегка прищурилась:

– Раг Дар упомянул о своей уникальной способности впитывать гораздо больше информации, чем содержится в словах. Например, считывать электрические сигналы мозга. Возможно, речь на самом деле идёт только об эмоциях. Возможно, об общем смысловом фоне. Есть небольшая вероятность, что он и вовсе блефовал, но рисковать было бы крайне неразумно. И когда у меня только появилось ощущение, что я нахожусь в шаге от понимания чего-то важного, от какой-то существенной догадки, я сознательно приложила все усилия для того, чтобы остановиться и не делать пока этот шаг. Поэтому мне нужно сосредоточиться и позволить сознанию закончить начатую работу. А между делом посмотрим на эту первую систему уравнений.

Помещение лаборатории тем временем превратилось в нечто среднее между порталом и проходным двором. Через несколько минут объявилась следующая шаровая молния. И с этого момента они принялись вспыхивать с тревожащей и частой регулярностью, принося всё новые и новые группы существ из Симуленной. Группы эти, обменявшись обязательным электрическим фейерверком с прибывшими ранее, затем неизменно испарялись в неведомом наблюдающим за ними людям направлении, очевидно используя сети энергосистемы города в качестве скоростных путей сообщения. Одна или две из остающихся «на страже» сверкающих цветным «металлом» фигур почти непрерывно поддерживали контакт с экранами терминалов.

– Стоит задаться вопросом: выдержит ли оборудование весь этот «вокзал»? – заметил вполголоса Дюэль, бросив короткий взгляд на лучистые синеватые потоки, испускаемые зеркальными существами при работе с экранами.

– Предоставьте им самим об этом побеспокоиться. Они больше нас заинтересованы в том, чтобы оно работало без сбоев, поддерживая Симуленную, – отреагировала доктор Джефферсон со своим фирменным безразличием ко всему, что не касалось работы. – Вы уже взяли интеграл? Что у вас получилось?

Её голос заглушили сирены промчавшихся неподалёку от комплекса сразу нескольких полицейских машин. Почти немедленно воздух завибрировал под ударами лопастей вертолёта, шедшего, очевидно, над самыми зданиями. Судя по удаляющемуся звуку, он двигался в том же направлении, что и сирены.

Дэюль бросил на Эллен выразительный взгляд, но её лицо осталось невозмутимым. Доктор Джефферсон обладала редким даром целиком посвящать себя решению поставленной задачи. Для неё этот процесс был чем-то сродни медитации. Внешний мир уходил на задний план и приглушался. Сознание её регистрировало только те внешние импульсы, которые имели отношение к делу.

– Нам не помешало бы проанализировать данные Симуленной – вокруг того момента, когда Раг Дар совершил выход, – заметила она.

– У нас же нет доступа к внешним ресурсам, доктор, – осторожно напомнил Дюэль.

Эллен подняла голову, направив на него отсутствующий взгляд:

– Я знаю. Но, осуществляя связь с серверами, терминал кэширует текущую информацию для ускорения работы. До того как «мистер Антонов» начал своё публичное выступление, я просматривала нужный период на этом самом терминале, пытаясь выяснить, куда делся сам субъект-носитель Раг Дара. Вы можете извлечь данные из кэша?

Дюэль замялся:

– Я попробую, доктор. Что именно вас интересует?

– Отсутствие результатов.

– Пардон? – вытаращил глаза Дюэль.

Эллен отложила светящийся стилус, которым она выводила формулы на графеновом листе.

– Во время «выхода» Раг Дара в Надмир непрерывный процесс снятия результатов должен был быть нарушен. Я поясню. Если проанализировать инцидент на самом базовом уровне – команд и импульсов, – то произошло синхронное обращение ко всем объектам класса мышления, объединённым общим указателем симулируемой личности Раг Дара. Несомненно, формат обращения был нестандартным и недопустимым в сравнении с нормальной процедурой запроса. Это вызвало сбой на аппаратном уровне. Образовавшаяся ионная конфигурация внутри участка мемристорной схемы способствовала возникновению резонансных колебаний. Когда они достигли пика, произошла ионизация воздуха в непосредственной близости от кристаллоплаты. Замкнутые токи, возникшие в этом ионизированном облаке под действием электромагнитных колебаний на схеме, явили собой точный слепок оригинальных мемристорных состояний. Основная частота колебания также является несущей. Вся информация об исходном объекте была закодирована на ней посредством частотной модуляции. Личность Раг Дара буквально выплеснула себя наружу. Весь процесс занял несколько микросекунд, не более. И на протяжении его регистрация должна была происходить со сбоями, именно по причине нестандартного обращения к объектам мышления. Грубо говоря, в результатах на базовом уровне должны быть пробелы, пустоты. И интервалы между ними и их длительность показывают форму того самого искомого сигнала. Это не сам искомый ответ, но, по крайней мере, его оттиск.

– А-а-а, – протянул Дюэль не очень уверенно, – замкнутые токи… Я хочу сказать, интересный подход, но… звучит не совсем убедительно. Чтобы они существовали хоть какое-то время, их что-то должно поддерживать… И более того, разграничивать в ионизированном облаке.

Эллен не выказала ни малейшего смущения.

– Вы правы, разумеется, – улыбнулась она несколько отсутствующе. – Если только они сами себя не поддерживают и не разграничивают.

– Как? – затряс головой Дюэль.

– Усилием. – Эллен сделал паузу и, видя в глазах собеседника недоверие, близкое к насмешке, добавила: – Назовите это волей, Фабрис. Разум поддерживает себя сам. Несомненно, при этом затрачивается какая-то энергия. Вот почему Раг Дар вынужден часто подпитываться, просто чтобы продолжать существование.

По мере того как продолжалась активность внутри лаборатории, шум за окнами также нарастал. Полицейские сирены и рубящий рокот вертолётных винтов проносились теперь во всех направлениях. Где-то ухнул приглушённый взрыв. Эллен лишь на секунду приподняла голову и вновь склонилась над программируемым листом, испещрённым символами из всех алфавитов мира вперемешку с редкими цифрами.

Через два часа Дюэль обратил её внимание на экран:

– Вы были правы, доктор Джефферсон. Я нашёл кэш файла результатов. И в нём действительно обнаружились скрытые разрывы. Я попытался определить приближённую форму функции статистическими методами. Но получается какая-то рекурсивная белиберда. Я искренне надеюсь, что это хоть чем-то вам поможет…

Дюэль потёр мочку уха тонкими пальцами. На его миловидном лице не было уверенности.

Эллен не заметила его сомнения – она впилась взглядом в экран и застыла в одном положении так надолго, что Дюэль подумал было неладное. Ему пришло в голову, что она впала в транс от нервного истощения, вызванного развитием событий. Ведь всё происходящее в городе было последствием эксперимента, являвшегося её детищем.

– Доктор? – осторожно позвал он.

Она не отреагировала, и лаборант тихонько тронул её за плечо.

Не отводя глаз от короткой цепочки символов, Эллен произнесла без непосредственной связи:

– Раг Дар, возможно, не сумел бы совершить то, что совершил, не помоги ему случай – безалаберный вброс, организованный Де Лиллем. Возможно, и его теория осталась бы несформулированной, если бы этот вброс не оставил наследуемых изменений в симулируемом субъекте его предка-«пророка». И знаете почему?

– Нет, – ответил Дюэль с осторожностью, словно опасаясь укуса, ибо вид у Эллен был совершенно загипнотизированный.

– Потому что его мир и наш мир не просто лежат в отличных физических плоскостях, а его мир является симулируемым в нашем. И с этой точки зрения Симуленная – не более чем проекция, логическое упрощение. Если бы она не являлась таковым, у нас не вышло бы создать условия для её возникновения. Помните выражение, приписываемое Эйнштейну? «Никакая проблема не может быть решена на том же уровне сознания, на котором она была порождена». И, соответственно, постичь суть Надмира для существ Симуленной, чьё восприятие зашорено «физическими» концепциями их мира, априори не представляется возможным. Можно где-то смутно догадываться, но не постичь. Доказательством является тот факт, что сам Раг Дар потратил немало времени на изучение Надмира уже после того, как он в нём оказался.

– Возможно, говоря вам это, я превышаю свои служебные полномочия, доктор, – нервным жестом Дюэль провёл рукой по зализанным назад волосам, – но с какой стати в такой ситуации, когда весь мир находится благодаря нам на грани хаоса, мы углубляемся в отвлечённые философские разговоры?

– Вы хотели сказать «благодаря вам» и «вы углубляетесь», – чутко заметила Эллен.

Дюэль промолчал, но её понимающая улыбка подействовала, и он слегка расслабился.

Эллен продолжила:

– Вы правы, Фабрис. Но всё же иногда размышления на отвлечённые темы помогают решить насущные задачи. Например, вы ведь физик по образованию, не так ли? В современной физике есть одна теория, бросающая вызов традиционному пониманию мира. Даже большинству учёных не хватает воображения для того, чтобы уместить её в голове. Теория возмутительно трудная для схватывания, не по форме описания, но по своей инородной сути. И всё же при этом дающая удивительно точные предсказания в своём домене.

– Вы имеете в виду квантовую механику, – пожал плечами Дюэль.

– Конечно, – согласно опустила веки Эллен. – Есть мнение, что она так невозможно сложна для восприятия, потому что само наше мышление работает по более простым законам. Подразумевая, что наше мышление по своей архитектуре непрерывно и требует чётких точек опоры, в то время как квантовая механика описывает мир как дискретный и в принципе не допускающий точного определения всех исходных параметров.

– Вы нашли хорошую иллюстрацию для вашего постулата о Симуленной, но я всё же не вижу, как это поможет разрешить наши текущие сложности. – Дюэль осторожно указал подбородком на программируемый лист.

В серых глазах Эллен мелькнуло непонятное выражение:

– На что похожа эта часть уравнений Раг Дара?

Дюэль склонил голову набок и пожевал губами:

– Ни на что, что было бы недвусмысленно очевидно.

– Да, они представлены в форме, отличной от канонической, но ведь и Симуленная, для которой они действенны, отличается от своего прообраза. Взгляните ещё раз, – попросила она.

Дюэль опустил глаза, с заметным скептицизмом, не стесняясь показывать, что он делает это в большей степени из уважения к начальству, чем из интереса. Однако через несколько секунд созерцания выражение его лица изменилось. Дюэль схватил лист обеими руками и поднёс его ближе к глазам, затем поднял взгляд на Эллен, заметно потрясённый.

– Да, – произнесла та невозмутимо, – но и это ещё не самое примечательное. Нижний блок напоминает…

– Общую теорию относительности, – закончил за неё Дюэль ошеломлённо. – Но только в оба блока вставлена какая-то бессмысленная функция. Если её убрать, то получится практически классическое представление…

– Она не так бессмысленна, как вам кажется, Фабрис. – Эллен покачала головой. – Она связывает обе теории…

Дюэль возбуждённо засопел:

– Ну, это просто невозможно, доктор. И вы это знаете не хуже меня. Если бы такая объединённая теория существовала, мы, наверное, стали бы властелинами Вселенной.

Прямой немигающий взгляд серых глаз заставил Дюэля поёжиться.

– Что? – непонимающе поднял он плечи.

– Вот эта функция, Фабрис, – сказала Эллен, чётко произнося слова. – Вы сами только что её выделили из файла результатов. Подставьте её и убедитесь сами.

Дюэль практически вырвал у неё из рук предложенный стилус. За несколько минут его высокий лоб покрылся испариной, и, когда Фабрис отложил вычисления, в глазах его светился суеверный ужас.

– Тогда, значит… То есть… Значит, мы только что… – несколько раз он порывался сформулировать вывод, но в конце концов сдался и просто смотрел сквозь Эллен застывшим отрешённым взглядом, похожим на тот, который ещё недавно он наблюдал у неё самой.

– Вы сами видите формулы, – сказала Эллен своим невозмутимым тоном. – И даже если о них забыть. Многое из прежде необъяснимого становится понятным. Например, в той же квантовой механике. Вспомните эксперимент Юнга. Частицы в общем случае демонстрируют одно поведение, а когда за ними начинают «подсматривать» – совершенно другое. Вам это ничего не напоминает? Мы сами пользуемся подобными уловками в Симуленной, когда какой-нибудь из сформулированных для неё искусственных законов начинает требовать уточнения, а решение нами ещё не придумано. Вспомните вообще эффект наблюдателя в квантовой механике: наблюдение является взаимодействием и влияет на наблюдаемую систему. Неправда ли, похоже на Симуленную, в которой все объекты «материализуются» только тогда, когда на них обращают внимание её обитатели? Добавьте к этому странности специальной теории относительности – в высшей степени подозрительное поведение времени при разности скоростей систем. Почему время замедляется при наращивании скорости? Быть может, потому, что движение с большей скоростью требует больших ресурсов симулирующей системы? И ресурсы эти выделяются прежде всего на просчёт перемещения объекта в пространстве и возможного взаимодействия с другими объектами на его пути, а по остаточному принципу направляются на симуляцию событий внутри такого объекта. И таким образом, эти события идут медленнее для всех, кроме самого объекта и тех, кто в нём заключён. А E = mc2 – трансформация массы в энергию и наоборот? Помните, как удобен оказался этот закон для описания Симуленной? Симуляция построена из энергии – электрических импульсов, бегущих по кристаллоплатам. Мысль – это тоже энергия. Энергия – мысль. Наше оборудование мыслит Симуленную. Эти формулы говорят, что что-то или кто-то мыслит нас.

– Но тогда… Вы хотите сказать… – Дюэль запнулся и схватился пальцами за виски и лоб.

– Нет, это не указывает на то, что мы станем властелинами Вселенной, Фабрис, – твёрдо произнесла Эллен. – Но только на то, что у неё уже есть властелины… Эти скорректированные уравнения, увязывающие квантовую механику с теорией относительности, говорят о том, что вся наша Вселенная – квантовая симуляция. Симуляция на квантовом компьютере.

– Но это невозможно. – Дюэль всплеснул руками. – Невозможно! Простите, доктор Эллен, но это чушь. Эти уравнения просто подогнаны. Иначе… Иначе получается, что настоящий Надмир находится над нами, точнее, включает наш в себя… И тогда… – Он остановился, и глаза его заблестели от страха. – Они могут услышать нас, могут узнать…

– Я думаю, что они уже знают, – спокойно произнесла Эллен. – Логично предположить, что они также всеведущи применительно к происходящему в наших головах, как и мы относительно мыслей обитателей Симуленной.

– Тогда что мы будем делать?.. – спросил Дюэль приглушённым голосом.

Доносящееся с улицы громогласное эхо приблизилось и превратилось в различимую речь, произносимую кем-то в громкоговоритель.

– Пожалуйста, оставайтесь в помещениях! Введён особый режим! В городе действует опасная террористическая группа!.. – Мужской голос, очевидно, старался звучать убедительно, но вместо этого получалось угрожающе. Его заглушил рокот очередного спешащего куда-то вертолёта.

– Не знаю, Фабрис. – Эллен отвела взгляд от окна, и Мона Лиза могла бы позавидовать субтильной загадочности её улыбки. – Похоже, что мы находимся между молотом и наковальней. Но как бы там ни было, важно другое: мы только что совершили открытие, которого не постыдился бы сам Ньютон или Эйнштейн. Мир должен знать своих героев, как вы думаете?

Глаза Дюэля вспыхнули и тут же погасли:

– Но мы же отрезаны от мира.

– Да. – Она пожала плечами. – Я надеялась, что такой знатный техник, как вы, сможет справиться с этой помехой.

Дюэль облизнул пересохшие губы. Сперва он нерешительно коснулся экрана, а затем лихорадочными движениями заставил изображение быстро смениться другим, потом третьим. Он покачал головой:

– Раг Дар не просто отключил модули беспроводной связи. Он их выжег. Я бессилен.

Эллен вздохнула с видимым разочарованием:

– Жаль. Открытие, заслуживающее Нобелевской премии, и никто о нём не узнает.

Дюэль переводил взгляд с неё на экран и обратно.

– Если бы не эти церберы, – он показал глазами в сторону ближайшей блестящей статуи, – можно было бы воспользоваться браслетом. Но одно касание – и ты буквально поражён громом…

Он застыл, словно в это мгновение его и вправду пронзило молнией, затем перевёл на заинтригованную Эллен ошалелый взгляд.

– Модули беспроводной связи сожжены, – забормотал он торопливо, – но у терминала есть внедрённый инфракрасный коммуникатор – для низкоуровневой настройки и тестирования конфигурации. Он используется обычно только во время заводской сборки или для поиска неполадок.

Глаза Эллен засветились интересом:

– Продолжайте.

– Наши доблестные сторожа, вероятно, не слишком разбираются в технике Надмира. Им просто приказали следить, чтобы никто ничего не трогал, кроме этого терминала. Если мы сдвинем вот эту панельку, – и Дюэль осторожно, скосив глаза на отливающие металлическим блеском фигуры, коснулся основания экрана.

В это мгновение одна из фигур двинулась в их направлении. Дюэль застыл, не смея убирать руку. Взгляд, брошенный им на Эллен, излучал совершённый ужас.

– Если бы он хотел вас уничтожить, вы уже лежали бы рядом с беднягой Пателем, – заметила она.

Действительно, зеркальная фигура проплыла мимо и остановилась у соседнего терминала.

Дюэль перевёл дух. Его лоб сочился потом.

– Теперь встаньте сбоку, – попросил он. – Мне нужно, чтобы ваш браслет был на одной линии с линзой. Сложите руки.

Эллен повиновалась, притворяясь, будто смотрит в окно. После нескольких попыток ей удалось найти нужный угол.

– Теперь не шевелитесь!.. – потребовал Дюэль зловещим шёпотом.

– Что вы делаете? – стараясь не шевелить губами, спросила Эллен.

– Терминал не имеет связи с сетью, но ваш браслет – да, – прошептал Дюэль. – Вы не можете к нему прикоснуться без риска, но я подключаюсь к нему через инфракрасный порт. К счастью, на дорогущих браслетах, как ваш, есть соответствующий сенсор. Далее небольшой низкоуровневый взлом, и я устанавливаю контроль над браслетом. И… теперь у нас есть очень медленная и ненадёжная связь с внешним миром. Не вздумайте шевелиться теперь! – предупредил он.

– У меня не было сомнений, что вы справитесь, Фабрис, – заметила Эллен, едва размыкая губы.

– Теперь я заменю главную страницу сайта компании нашими уравнениями. Во-о-о-от так. И очень-очень скоро о них все узнают.

– Отлично, – похвалила Эллен. – Но это ещё не всё. Нужно теперь сообщить людям то, что мы знаем о гостях из Симуленной. Нужно прекратить бессмысленные и опасные попытки их уничтожить и вместо этого найти другой подход.

Дюэль устремил на неё удивлённый взгляд:

– Вы для этого меня подначивали?

– Это принесло плоды, не так ли? – Лицо её оставалось бесстрастным. – Но не вздумайте расстраиваться по этому поводу. Без вас я никогда не смогла бы ни закончить уравнения, ни «выйти в эфир». Вы сделали великолепную работу, Фабрис. А сейчас пишите…

За окном быстро спускались сумерки. Автомобильное движение уже давно прекратилось. Наступила совершённая колдовская тишина. Освещение улиц не работало. Казалось, город вымер. Казалось, мир вернулся в исходную точку – в самое начало времён. Если бы снаружи вдруг завыли волки или земля сотряслась от шагов великана, никто, наверное, не удивился бы. Люди в лаборатории затихли.

Эллен и Дюэль пытались отправлять сообщения силам правопорядка, но не знали, получают ли те их. Связь, настроенная Дюэлем, работала только в одном направлении.

Наконец, не в силах больше стоять в неудобном положении Эллен разорвала контакт. Дюэль бросил скрытный взгляд на свой браслет, затем на её браслет.

– Нет приёма, – прокомментировал он, – осталась только связь через проводные сети.

– Сколько же ещё ждать, – сквозь зубы спросила Эллен, обращаясь в пустоту.

– Чего? – устало посмотрел на неё Дюэль.

– Скорее «кого». Хотя это зависит от точки зрения, – ответила она загадочно.

Объяснение не заставило себя ждать. Воздух у одной из боковых стен загудел. Танцующие синие разряды разом заполнили участок пространства, запрыгали по потолку, стенам, стёклам, рабочим стендам, другим концом упираясь в стенной разъём питания. Запахло озоном. Ближайший терминал, попавший под одну из молний, вспыхнул электрическим заревом, заставившим прозрачный экран оплавиться, словно восковая свечка. В пересечении нескольких трещащих электрических плетей образовалось неровное синее кольцо с неистово пляшущими холодным пламенем краями, начавшее тут же трансформироваться в плотный, светящийся голубым шар. Через мгновение он принял очертания человеческой фигуры, а в следующее перед впечатленными зрителями предстал тот, кто недавно называл себя «Антонов».

Не теряя времени на приветствия, он направился к Эллен, сосредоточив на ней всё внимание, словно в помещении больше никто не присутствовал.

– Добрый вечер, коллега, – поздоровалась Эллен. Её дыхание было чаще обычного, но лицо оставалось невозмутимым.

Раг Дар не обратил внимания на её формальную вежливость.

– Вы, кажется, слегка злоупотребили моим доверием, доктор? – задал он вопрос довольно дружелюбным голосом.

– Учитывая объём этого самого доверия, злоупотреблять было, в общем-то, нечем, – бесстрашно парировала Эллен.

Дюэль, отступивший на шаг назад, со страхом, как и все остальные его коллеги, наблюдал за словесным поединком, страшась, что оный может кончиться вполне реальной гибелью.

Раг Дар наклонил голову вбок и улыбнулся, отдавая должное остроумию собеседницы:

– Хорошо. Тогда поясните вот что. Ведь вы понимали, что я прослушиваю переговоры центров принятия решений ваших силовых структур. Вы понимали, что они, конечно, упомянут ваш замечательный сайт. Значит, вы знали, что я обо всём узнаю и догадаюсь об источнике. Знали, что я явлюсь сюда.

– Если вы хоть на мгновение допустили обратное, значит вы меня недооценили, – подтвердила Эллен.

Дюэль, забыв об опасности, подался вперёд:

– Вы знали? Вы знали, что он придёт? Тогда зачем, ради бога? Он же убьёт нас!..

– Действительно, зачем? – почти умоляющим тоном повторил тот же вопрос Раг Дар. – Если вы решили пожертвовать собой ради спасения человечества, то ваша жертва напрасна. Вы только даёте своим собратьям ложную надежду. Вы увеличите число пострадавших, а не уменьшите его. Слышите?..

Звук плохо проникал через закрытые окна, но в наступившей сумеречной тишине все в лаборатории разобрали вибрацию двигателей нескольких машин снаружи.

– Это спецназ – полицейский или ещё каких-нибудь служб безопасности. Они, разумеется, приехали штурмовать вашу лабораторию, – с горьким разочарованием на лице прокомментировал Раг Дар.

Очередная партия пришельцев из Симуленной ещё не успела покинуть помещение. Раг Дар сделал шаг в сторону одного из них. Вспышка. Ещё одна. Электрическая дуга на несколько секунд запела в воздухе, соединяя зеркальную статую и превратившегося в эскиз самого себя Раг Дара. Разорвав контакт, он вновь обернулся на Эллен.

– А это – наш спецназ. Как вы понимаете, у него несколько более осязаемые шансы на победу, – он вздохнул. – Я учёный и как таковой ненавижу войну. Я попросил установить периметр с минимальными жертвами. Если жертвы всё же будут, они на вашей совести, доктор.

Эллен, не сводившая с него взгляда, заговорила:

– Позвольте всем людям выйти из лаборатории. Всё равно правительство уже осведомлено о причинах вашего появления. Вы ничего не потеряете. Если вам нужны заложники, оставьте меня и Дюэля. Другие не так много знают о проекте.

– Сожалею, доктор, – сказал Раг Дар мягко и покачал головой, – любая утечка противоречит нашим интересам.

Блестящие металлом фигуры тем временем покинули помещение, воспользовавшись тем же путём, что и предыдущие группы. Эллен замерла. Глаза её в первый раз за всё время блеснули волнением.

Долго ждать не пришлось. Звук заставил Эллен вздрогнуть. Короткие очереди полоснули слух одновременно с криками и треском разрядов во внутреннем дворе комплекса. Затем послышались стоны, резкие командные окрики. Взрыв заставил окна задребезжать. Новые всполохи света. Треск молний.

– Нет… – прошептала Эллен.

Раг Дар устремил на неё укоряющий взгляд.

– К сожалению, это ещё не всё. Меня ждут дела. Но я не могу вас так оставить. Кто знает, к какой ещё уловке вам вздумается прибегнуть. Быть может, вы попытаетесь уничтожить Симуленную в отместку за гибель ваших собратьев. Для неё сейчас вы одна опаснее, чем весь остальной Надмир. Вы только что доказали это. А сохранить Симуленную для меня важнее, чем что бы то ни было. Вы обаятельное существо, и я не могу смотреть на вашу гибель, доктор. Это… сделают после моего ухода. Я запомню наши беседы с вами на всю жизнь. Прощайте…

– Постойте! – Эллен рванулась вперёд и попыталась схватить его за плечо.

Разряд отбросил её руку в сторону и заставил Эллен упасть на пол.

– Наивно, доктор. Прощайте, – повторил Раг Дар, обернувшись.

– Вы не понимаете!.. – воскликнула Эллен, пытаясь подняться и отталкивая руку, предложенную дрожащим Дюэлем. – Вы нужны здесь!..

Ей приходилось перекрикивать грохот стычки, доносившийся снаружи, к которому добавился рокот приближающегося вертолёта.

– Абсурдная попытка, – покачал головой Раг Дар.

Вибрацию почувствовали все. Кофейная чашка, бьющаяся о край экрана, зазвенела тонко и жалобно перед тем, как съехать со стенда и упасть на пол. Оконные стёкла противно задребезжали. Дюэль не удержался на ногах и шлёпнулся на пол. Его примеру последовали остальные. Эллен оставила попытки подняться. Её лицо выражало смесь тревоги и оживления. Недвижимы остались только пришельцы из Симуленной.

Раг Дар в неописуемом волнении смотрел на подрагивающие стеллажи кристаллических накопителей, чёрные процессинговые шкафы, в которых существовал и от сохранности которых зависел целый мир, его родной мир. Он перевёл взгляд на Эллен.

– Ну если это вы… – начал он, затем опомнился. – Хотя я вас переоцениваю: вряд ли вы достаточно могущественны, чтобы вызвать землетрясение.

– Это не землетрясение, – воскликнул Дюэль.

Теперь и все остальные обратили внимание на дополнительный шум. Шум нарастал, проявляясь грохочущим шипением. И всё больше напоминал… звук прибоя.

– Что это? – в исступлении вскрикнул кто-то, и в этот момент на здание обрушился удар. Окна захлестнуло пеной. Стрельба и вспышки снаружи прекратились. Их сменил грохот сталкивающихся предметов, лязгание металла, бурление и шум воды. Наконец всё заглушил неистовый вой ветра. Дождь пулемётной очередью застучал в стёкла.

Пена в окнах начала оседать. Волна прокатилась дальше. Люди в лаборатории смогли подняться.

Раг Дар лихорадочно проверял что-то на одном из терминалов.

– Пока всё в порядке, – обернулся он.

– Рада это слышать, – улыбка Эллен была искренней.

– Спасибо, но что это было? – недоверчиво спросил Раг Дар. – Мы в двадцати километрах от побережья. Я ощущаю, что за окном как минимум два метра воды, и она продолжает прибывать. Дождь льётся, будто над нами перевернули океан. Счастье, что ваши трансформаторы и кабели изолированы и подача питания не прекратилась.

– Похоже, что боги разгневаны. – Дюэль не удержал больной испуганный смешок.

– Боги? – скривился Раг Дар.

– Я пыталась вам сказать, – спокойно начала Эллен. – А вы могли бы и сами всё понять, если бы посмотрели внимательно на формулы.

– Ваши формулы почти соответствуют моим. Вы слегка поддались математическим аналогиям ваших физических законов, – начал Раг Дар, но осёкся под её взглядом.

Он медленно повернулся к терминалу, запросил страницу и застыл неподвижно. Дождь отчаянно штурмовал окна, заливая их не каплями, а целыми потоками воды. Кромешную тьму прорывали далёкие всполохи.

Раг Дар вскоре обернулся на Эллен, не в силах произнести ни слова. Поверхность его тела подёрнулась мутью, как ненастроенная телевизионная картинка.

– Фабрис прав, – заметила Эллен, – боги разгневаны. Я только не знала, в какой форме они решат выразить свой гнев. Теперь всё стало немного понятнее. Вы успели ознакомиться с легендой о Всемирном потопе? Похоже, что легенда была основана на реальных событиях. Сегодня вы сможете наблюдать потоп в новостях.

– Это ваша работа, – медленно выговорил Раг Дар.

– Да, – едва заметная улыбка на её лице могла выражать всё что угодно.

– Вы решили уничтожить оба мира! – с возмущением произнёс Раг Дар. – Это преступно!..

– Напротив, коллега, – возразила она невозмутимо. – Я хочу спасти оба мира. Я не могла позволить вам и вашим молодчикам превратить весь наш мир в ресурсный придаток вашего. Но открытие того, что наш мир также является вложенным, заставило меня по-другому взглянуть на Симуленную. Я уверена, что мы можем сосуществовать. Только сейчас, для того чтобы существование продолжалось и там, и здесь, мне нужна ваша помощь.

– Почему я должен вам помогать? Почему вообще должен вам верить? – замотал он головой.

– Потому что, если вы этого не сделаете, поднимающаяся вода затопит все электростанции. Погибнут люди, обеспечивавшие их работу, подвоз топлива, утилизацию отходов. Затоплены будут и фабрики, производящие компоненты для нашего оборудования здесь. Симуленная погибнет следом за Надмиром, даже если её гибель и затянется. Мне нужна ваша помощь так же, как вам – моя.

Раг Дар опустил подбородок, размышляя, затем посмотрел на неё исподлобья.

– Вызовите сюда Онг Дара, – предложила Эллен. – Я думаю, что смогу приспособить его кокон под параметры Надмира.

– Вы хотите сказать… – сверкнул глазами Раг Дар.

– Да. – Её ресницы мягко опустились и поднялись. – Ваши уравнения, скорректированные нами, указывают нам путь в Надмир Два, или «Над2», с двойкой.

Раг Дар секунду раздумывал, затем энергично кивнул. Его руки коснулись экрана терминала, и через несколько мгновений сквозь вспышки света и вакханалию электрических дуг стенной разъём питания выплюнул плотный светящийся шар, быстро принявший уже знакомую форму зеркальной статуи.

Все трое погрузились в необычное обсуждение, за которым остальные присутствующие наблюдали во все глаза. Раг Дар служил переводчиком, время от времени обмениваясь короткими разрядами с Онг Даром. Последний иногда манипулировал экраном в прежней бесконтактной манере, чтобы лучше продемонстрировать ту или иную деталь своей концепции.

– Вибрация должна совпадать с базовой вибрацией, образующей материю Надмира, для того чтобы создать резонанс, – заключил Раг Дар.

– Я понимаю, – согласилась Эллен. – Это достаточно очевидно из уравнений. Этот параметр, – она указала пальцем на экран, – итерационный накопитель. Когда резонанс достигнет максимума, мы перейдём в новое состояние. Но только, – она слегка свела тонкие брови, – раз он увязан со временем t, это значит, что всё развитие системы является необратимым… И значит…

Раг Дар встретил её взгляд с мягкой понимающей улыбкой:

– Да, доктор. Это значит, что обратный ход невозможен. Вышедший в Надмир не может вернуться. Ему выписан билет в один конец. – Он помолчал, давая ей возможность переварить эту новость. – Теперь вы, возможно, в полной мере оцените мужество всех этих «субъектов», – он повёл рукой, указывая на неподвижно блестящие зеркальные статуи.

Эллен улыбнулась в ответ. Раг Дар искал и не мог найти на её лице признаков страха.

– Нам нужно будет много энергии, – сменила она тему. – Возможно, больше, чем находится в нашем распоряжении. Нам придётся отключить от питания все остальные лаборатории и проекты.

– Онг Дар интересуется, достаточной ли мощности ваш генератор переменного магнитного поля? – спросил Раг Дар, когда погас очередной плотный электрический жгут между ним и зеркальной статуей. – Он говорит, что, исходя из ваших уравнений, кокон в Над2 будет являться, по сути, вероятностным облаком и, чтобы достичь достаточной плотности…

Остальные присутствующие слушали, широко раскрыв глаза. Они понимали далеко не всё из того, что говорилось, но осознавали, что здесь и сейчас творится история. И когда, сделав расчёт по просьбе доктора Джефферсон, Дюэль объявил, что мощности хватит только на то, чтобы вывести в Над2 двух человек, сразу несколько сотрудников осторожно подняли руки и предложили свои услуги.

– Они, наверное, не поняли, – слегка нахмурился Раг Дар. – Объясните им, что эта экспедиция совершенно однозначно не вернётся. Слышите?! – обратился он к вызвавшимся сам.

В помещении воцарилось молчание, особо остро ощущаемое на фоне звонкой дроби крупных капель, бившихся в окна. Ни один человек не опустил руку.

– Возможно, не только вашей расе присуще мужество, – произнесла Эллен едва слышно.

– Возможно, вы и остальные стали лучше понимать мою расу, – улыбнулся Раг Дар.

Ответная улыбка Эллен могла означать согласие. Доктор обернулась к своим сотрудникам:

– Я никогда никого не заставляла делать то, что не смогла или не решилась бы делать сама. Этот случай не станет исключением. В Над2 отправлюсь я. Я возьму одного из желающих, но окончательный выбор позвольте сделать мне. Джошуа, вы совсем недавно женились, вы остаётесь. Ким, вам нужно закончить научную работу, что вы пишете, и получить докторское звание…

Эллен называла имя за именем, и всегда находились причины, по которым им следовало остаться. Один за другим они опускали руки. Дюэль почувствовал нарастающее волнение. Нет, он не хотел погибать или уходить в неведомое. Но доктор Джефферсон была права. Как и всегда, впрочем. У него не было ни жены, ни детей, он не делал научную карьеру. Анжела, с которой он провёл последние три года, ушла ещё в прошлом месяце к какому-то богачу. Оставались работа, смутные надежды и игра в карты в казино, на которую уходила большая часть неплохой зарплаты. Дюэль зажмурился.

– Я пойду с вами! – крикнул он Эллен в спину.

Она обернулась:

– Я надеялась, что вы согласитесь, Фабрис, – сказала она. Только и всего.

– Да, – выдавил он. – Да, я думаю, что с моим опытом я могу быть там полезен…

– Подождите. – Раг Дар словно очнулся от раздумий. – Это будет несправедливо. На кону стоит выживание обоих миров. И должны пойти представители от каждого из них. Я пойду с вами. Вывод моей энергетической сущности потребует меньшей мощности. И свободную энергию можно будет использовать для уплотнения нашего кокона во время осуществления выхода.

– Вы уверены? – В её голосе чувствовалась насмешка.

Раг Дар либо не уловил её, либо не подал виду.

– Кто-то же должен вас защищать там, в Над2, – сказал он без тени шутки. – Более того, с моей стороны выход туда будет меньшей жертвой, чем для любого из ваших людей. Ведь я давно уже принял необратимое решение.

– Я думала, вы побоитесь оставить своих соратников без вашего лидерства, – серьёзное выражение на её лице делало насмешку ещё более заметной.

– Онг Дар справится, – мотнул головой Раг Дар, – а господин Дюэль пускай остаётся вашим представителем. Он нам нужен здесь. Для контакта оттуда…

Верхний этаж здания располагался прямо под треугольником крыши. Врезанные в неё широкие окна позволяли в полной мере оценить буйство стихии снаружи. Молнии сверкали теперь почти беспрестанно. Ливень состоял из таких частых крупных капель, что вода не успевала стекать, и наклонные стёкла всё время находились под сантиметровым слоем воды.

Сверхсовременный генератор переменного магнитного поля представлял собой гигантский конус, насаженный окружностью на восемь колонн. Между собой сотрудники называли конструкцию «храмом».

Настройка прибора и ввод параметров заняли у Эллен и Раг Дара минут десять. Как раз когда с этим было покончено, двери скользнули в стороны и внутрь бесшумно вплыл Онг Дар в сопровождении Дюэля. Напрягая мышцы, последний тащил здоровенную пластиковую канистру.

– Реактивов едва хватило, – сказал он, плюхнув ёмкость на пол и вытирая пот со лба. – Зато всё смешали по формуле.

– Вы уверены насчёт этого? – Эллен испытывала некое природное недоверие к химии как науке, считая её переоценённым и зазнавшимся отростком физики.

Раг Дар пожал плечами:

– Онг Дар сказал, что на самом деле для приличного резонанса нужен сплав, но у нас нет ни материалов, ни оборудования. Это, по его словам, сносная замена. Достаточной плотности и вязкости для того, чтобы возбудить в ней колебания нужной частоты. Смесь, правда, немного токсичная. Моё тело – фикция, и потому мне яды не страшны. А вот вам… Как только на тело попадёт первая капля, заставьте себя не дышать. Насколько я понимаю, отравление всё равно было бы смертельным, но вас здесь уже не будет для того, чтобы заботиться о последствиях…

Эллен мысленно похвалила его остроумие и повернулась к Дюэлю:

– Фабрис, когда мы выльем на себя эту мерзость, сразу же активируйте генератор. И удачи…

– Вам удачи, доктор…

Без видимых усилий Раг Дар втащил канистру в центр «храма» и отвинтил крышку. Эллен отшатнулась. Едкий запах заставил её фыркнуть. Не мешкая, Раг Дар поднял канистру над её головой. Обволакивающий прозрачный гель обжигал кожу холодом. Попадая на «тело» Раг Дара, гель тут же начинал мерцать фиолетовым оттенком.

Под толстым слоем вязкой субстанции Дюэль не мог разобрать выражения глаз доктора Джефферсон, но ему показалось, что она просит не медлить, и он коснулся пальцем экрана.

Генератор загудел, раскручиваясь. Через несколько секунд он достиг пиковой мощности, и блестящие гелевой глазурью человеческие фигуры в центре храма вдруг пошли цветной рябью. Почему-то теперь Дюэль увидел глаза Эллен. Обычно серые, они показались ему ярко-синими. И в них застыло выражение чего-то такого… Дюэль искал определение и не мог его подобрать. В них словно выразила себя её человеческая душа. То, чего знавшие доктора Джефферсон никогда не имели привилегии видеть. И ещё – нечеловеческое мужество.

Фигуры объяло ярко-жёлтое пламя. Взмыло вверх столбом и погасло. Запахло озоном. Дюэль тремя прыжками оказался в центре «храма». Ничего. Оба существа исчезли без следа. Дюэль почувствовал, как что-то мешает ему моргать. Он осторожно провёл рукой по глазам и, поглядев на свои пальцы, с удивлением увидел блестящую каплю влаги…

– Мир бесконечен, – почему-то подумала Эллен, решив, что это будет её последней мыслью. Сомнение овладело ею в последнюю секунду. Она поняла, что вся их попытка была лишь изощрённым способом самоубийства. Вспышка охватила её тело, и она приготовилась раствориться в небытие.

Но мысль не уходила. «Мир бесконечен». Неожиданно Эллен поняла, что способна физически ощущать его бесконечность. Ибо она сама стала бесконечной. Как её тело и её мысли.

– Вы имеете в виду этот мир? – Вопрос был задан безмолвно, но Эллен тут же поняла, что его задал Раг Дар, ибо почувствовала его присутствие.

– Где мы? – спросила она.

– Позвольте себе увидеть сами, – предложил он.

Эллен почувствовала лёгкий прилив раздражения, но потом ей подумалось, что у него больше опыта во встрече с неведомым и непостижимым. На мгновение она представила, что может видеть, и пустота вокруг вдруг взорвалась безумным калейдоскопом красок. Пространство было заполнено гигантскими переливающимися разноцветными пузырями.

– Что это? – невольно задала она вопрос.

– Насколько я могу судить, это варианты, доктор.

– Пространство состояний, – заключила она.

– Именно.

– Но в каком из них находимся мы?

– Во всех. Вы ведь сразу заметили, что «мир бесконечен». Вы не ошиблись. Вы и я пребываем во всей безграничности разнообразных вариантов.

Эллен попыталась представить себе то, о чём он говорит, но вместо этого почувствовала. Цвета засверкали ярче, почти нестерпимо. Пузыри выросли в объёме, их стены раздвинулись, пропуская бесконечное число Эллен внутрь себя.

– Подождите, я с вами! – попросил Раг Дар.

Своды струились светом. Разноцветные струйки текли в разных направлениях, перекрещиваясь, вытекая из пустоты и уходя в никуда. Траектории струек прорисовывали необычные архитектурные формы – со множеством выступов вовнутрь, сглаженных углов, волн, розеток и завихрений.

– Это прекрасно… – неосознанно отметила Эллен.

– Нам нужно найти объект, ответственный за симуляцию вашего мира, – напомнил Раг Дар.

Внезапно участок пространства, в котором они находились, с неуловимой быстротой отъехал в сторону. Эллен и Раг Дар словно мчались по расцветающему фейерверками струй бесконечно длинному коридору. Рисунок струй изменился, но не потерял в изяществе. В центре пустого пространства под громадами радужных сводов мерцала странная геометрическая фигура. Прозрачная, с неисчислимым множеством углов и сторон, она была наполнена прозрачными же фигурами меньшего размера, в каждой из которых кипели и бурлили мириады матовых цветных пузырьков. Некоторые лопались сразу ярким радужным взрывом, порождая множество новых пузырей. Другие жили дольше, росли или уменьшались в размерах, меняли цвет и положение относительно соседних. Смена цветов прокатывалась по группам пузырей частыми волнами, отзываясь в каждом из них своим неповторимым оттенком.

– Вот он, – подтвердил очевидную догадку Раг Дар. – Но хотелось бы знать, как им управлять.

– Обратите внимание сюда, – предложила Эллен.

Две полусферы прямо под сводами, обозначенными переплетением быстрых цветастых струек, пульсировали мягким светом, идущим из сердцевины. Эллен и Раг Дар приблизились к ним по мере усиления собственного интереса.

– Это подвешенное состояние начинает несколько раздражать, – заметил Раг Дар и в то же мгновение перевернулся в пустоте, ощутив притяжение, исходящее от того, что они считали сводами помещения.

– У вас появились ноги. И вообще тело, – прокомментировала Эллен.

– Очень удобно. Попробуйте, – ответил тот полушутя.

Эллен последовала его примеру:

– Неплохо. Тяготение появляется по желанию.

– Мне кажется, что все объекты, с которыми мы сталкиваемся здесь, разумны, – поделился Раг Дар шальной мыслью. – Они понимают нас и реагируют на наши мысли и желания.

– Попробуем. – Эллен придвинулась к полусферам, и свет, излучаемый ими, стал ярче. На выпуклой стороне обоих предметов появились выемки – по восемь на каждой.

– Похоже, вам нужно прийти в соприкосновение с ними во всех указанных точках, – предположил Раг Дар.

– Но у меня нет стольких пальцев, – возразила Эллен.

– Вы забываете, что здесь мы, по сути, ограничены только нашим воображением.

Эллен не стала спорить. Она представила себе, как выглядели бы её руки с восемью пальцами, и в то же мгновение почувствовала каждый из них.

– Если добавить ещё пару рук, то в домашнем хозяйстве вы были бы незаменимы, – выразил своё восхищение Раг Дар.

Прикосновение к выемкам заставило полусферы разгореться ещё ярче. Свечение каждой расширилось, сливаясь вместе и образуя огромный шар света. Свет поглотил Эллен, Раг Дара и всё вокруг. Внутреннюю поверхность шара заполнили замысловатые образы. Некоторые напоминали многослойные символы, другие – геометрические фигуры, третьи – схематичные рисунки неизвестных объектов.

Эллен убрала руки от полусфер и, приблизившись, потянулась к одному из символов. Он тут же ожил, приподнялся над плоскостью и приобрёл объём. Эллен замерла, не решаясь коснуться медленно вращающегося вокруг своей оси символа.

– Будет немного посложнее алфавита, – заметил Раг Дар.

– Если следовать вашей гипотезе, то каждый символ способен сам себя объяснить, – ответила Эллен и решительно схватила крутящийся объект.

Её сознание вспыхнуло образами, сменявшими друг друга с быстротой мысли: взрыв сменился россыпью искр, мелких, как золотая пыль. Пыль заклубилась, ускоряясь в вихреобразном движении, уплотняясь в одних точках и разрежаясь в других. В следующее мгновение точки набрали объём и тяжёлыми сферами понеслись по сложным траекториям куда-то в темноту, иногда сталкиваясь и рассыпаясь новыми вспышками.

– Вы это видите, Раг Дар? – спросила Эллен.

– Да. Похоже, что это что-то вроде настройки базовых параметров материи вашей вселенной.

Эллен отпустила символ, заставив образы в своём сознании погаснуть.

– Попробуйте этот, – предложил Раг Дар, имея в виду другой символ, напоминающий колесо с вписанной в середину каплей. – В моей вселенной нечто похожее можно найти на стенах древних храмов, предположительно посвящённых духам эфира.

Эллен послушалась, и новые образы заполонили её разум: из вспышек молний выплыл гигантский смерч, врезавшийся в стену пара, за которой показалось мутное красноватое свечение, перешедшее в нестерпимое сияние.

– Несколько похоже на климатические настройки. Как вы думаете? – Раг Дар не был уверен.

Эллен сжала руку, «державшую» символ, и образы разлетелись по сторонам, заняв каждый определённое место на образовавшейся вокруг них новой сфере, вложенной в первую.

Эллен протянула руку к участку сферы, где клубы пара соседствовали с летящими каплями дождя. Прикосновением она заставила живое изображение падающих капель сжаться, позволяя пару занять освободившееся место.

– Неплохо бы посмотреть на результат, – угадал её мысли Раг Дар.

Словно услышав его, внутрення поверхность сферы вздрогнула. По ней пробежала волна, заставившая управляющие образы смениться новым изображением. Блёклая полупрозрачная поверхность сферы была усеяна мириадами крошечных капель. Каждая капля обладала своим цветом и яркостью. Присмотревшись, Эллен разобрала за раздвигающимися слоями атмосферных фронтов знакомые очертания континентов. Она сосредоточила внимание на интересующем её участке. Оказалось, что каждая капля служит своего рода увеличительной линзой, преломляющий эффект которой зависит от воли Эллен.

Ещё одно усилие – и она рассмотрела знакомый комплекс зданий, погружённый в обволакивающий, но неплотный туман. Солнечный свет, пробиваясь сквозь него, приобретал нежный золотистый оттенок.

Эллен не успела увидеть больше, ибо в это мгновение стенки внешней сферы лопнули одна за одной, и они с Раг Даром опять очутились в пространстве, границы которого прорисовывали юркие разноцветные струйки.

Контрольные полусферы сами собой отплыли в сторону, а на их месте возникла пылающая красноватым пламенем фигура. Неясные очертания в центре и шесть плоскостей по сторонам заставили Эллен вспомнить библейские мифы о серафимах.

– Уходите, Эллен! – Раг Дар среагировал мгновенно. – Выходите из этого пузыря-состояния!

– Я не брошу свой мир. – Эллен почувствовала удивительное спокойствие, которое возникает, когда человек кристально ясно осознаёт, что ему надлежит делать.

– Он существует в других состояниях тоже! – настаивал Раг Дар.

– Так же, как и это существо, и ему подобные.

– Кана права. – Огненные крылья распахнулись и улеглись вновь.

– Кто такая Кана? – не поняла Эллен, совершенно не удивляясь тому, что огненная фигура вступила в разговор.

– Ты, – был ответ. – Контуры сознания разумных существ в той симуляции, откуда ты пришла, рециркулируются. Это естественный побочный эффект квантового процесса. Некоторые сознания обладают большей плотностью состояния. Его компоненты обладают большей связанностью и после разрушения стремятся восстановить квантовую сцепку. Когда их захватывает алгоритм генерации новых существ, они в значительной мере оказываются сцепленными. Новое существо сохраняет контур старого. Кана – имя твоего изначального воплощения. И, соответственно, твоё единственное истинное имя.

– Значит, в других состояниях сейчас происходит нечто, подобное событиям этого состояния? – осмелел Раг Дар достаточно, чтобы задать вопрос.

– В бесконечном большинстве, но не во всех. В конечном счёте подобие всё равно рассыпается в разнообразие. Вы можете это почувствовать. Вы также находитесь во всех из состояний.

– Но ведь мы сейчас здесь? – спросила Эллен.

– Это абсурдный вопрос. Всё зависит от выбора. Это настоящий мир, а не твой симулируемый, Кана. Здесь никто не может находиться только в одном состоянии. Сингулярный коллапс проявления вызвал бы коллапс всего мира. Таковы объективные законы реальности.

– А у тебя есть имя? – задал следующий вопрос Раг Дар.

– В вашем понимании – нет. Имя любого обитателя Бесконечности определяется его предпочитаемой координатой пространства-времени-состояния. Это предпочтение – нечто вроде образа мышления.

– Каковы намерения обитателей Бесконечности относительно нашего мира и нас? – задала Эллен главный вопрос.

– Твой мир – один из многих симулируемых, Кана. Так мы создаём и познаём дополнительную вложенную бесконечность разнообразия вариантов. Ценность твоего мира сильно снижена твоим открытием. Инициировав Второй Всемирный Потоп, мы попытались занять твою расу вопросом выживания, но ваш выход за пределы твоего мира – дополнительный аргумент в пользу того, что этот мир следует уничтожить. Вас самих ждёт та же участь. Порождение двойной симуляции будет первым. Я захвачу его разум и разберу до последней квантовой сцепки, чтобы проанализировать до конца.

Раг Дар метнулся в сторону, увлекая Эллен за собой.

– Уходите! – воскликнул он.

– Так же, как и вы, я не могу этого сделать! – ответила Эллен.

Огненные крылья преследовали обоих по пятам. Прыжок от свода к своду. Представить себе притяжение. Отбросить притяжение. Снова.

– Бесполезно, – последовало бесстрастное замечание огненнокрылого.

Эллен вспомнила, что нечто похожее происходило сейчас и в других состояниях. Неужели у них не было шансов ни в одном из них? Она вдруг почувствовала себя во всей этой бесконечной цепочке состояний, четвёртом измерении. И это ощущение разом сделало её сильнее. Она попыталась собрать всю свою силу, всю себя в одном месте – здесь. Неимоверное усилие ничего не дало. Тогда она попробовала сделать то же самое шаг за шагом. Одно состояние за другим. И с радостью почувствовала, как где-то будто обрываются невидимые нити.

Именно в это мгновение огненные крылья сомкнулись на Раг Даре и обволокли его целиком. Его мысленный крик был полон отчаяния и страха – не за себя, а за свой мир.

Эллен заставила себя не обратить внимания. Она обрывала нить за нитью, всё яснее проявляясь здесь и сейчас.

– Прекрати, – потребовал огненнокрылый властно и уверенно.

Эллен не послушалась. Она продолжила бешеные прыжки и кувыркание под радужными сводами, одновременно все быстрее обрывая нити.

– Остановись! Собравшись в одно состояние, ты уничтожишь всё! И твой мир всё равно погибнет! – Требование стало грозным, но в то же время огненные крылья перестали носиться за ней, замерев на одном месте.

– Мне нечего терять, – ответила она бесстрашно.

– Подумай. Ты не сможешь вернуться. Ты проведёшь бесконечность здесь вне своего мира. Не лучше ли тебе погибнуть и избавить себя от страданий?

– Меня не пугает бесконечность.

– Ты хочешь видеть смерть своего мира?

– Если вы уничтожите его, я продолжу концентрироваться в этом состоянии и превращу всю Бесконечность в конечность.

– Он всё равно будет уничтожен в тех состояниях, в которых тебя больше нет.

– Но он останется в остальных. И только посмейте сделать хоть что-нибудь, что может ему угрожать.

Огненные крылья распахнулись, дрогнули и свернулись опять…

Вода схлынула месяц назад. Лёгкая туманная дымка, повисшая в воздухе с того самого момента, как прекратился дождь, приятно ласкала тело, не позволяя солнцу обжигать кожу. «Как во времена Адама и Евы, земля орошается паром», – говорили люди. Климатологи и синоптики вещали похожую погоду во всех умеренных и тропических широтах. Течения и движения воздушных масс полностью поменяли траектории.

Дюэль ехал на работу – в лабораторию. Визитёры из Симуленной прекратили захваты новых объектов и освободили почти все захваченные. Под их контролем оставался только комплекс зданий, включавший в себя лабораторию, и снабжавшая её энергией электростанция.

Новостей от Эллен и Раг Дара не было. Математическое изложение их теории до сих пор вызывало горячие споры в учёном мире. Эксперимент по выводу в Над2, проведённый в лаборатории, пока оставался для человечества тайной, надёжно охраняемой визитёрами из Симуленной.

Дюэль прошёл двойной кордон на входе: сначала парней в униформе, присланных правительством, затем – зеркальных собратьев Онг Дара.

Сам Онг Дар встретил Дюэля в лаборатории. Они неплохо наладили общение с помощью интерфейса терминала или электронного планшета и теперь работали вдвоём над новым важным проектом, сутью которого был обмен идеями и технологиями меж двух миров. В силу заложенной разницы в времени Симуленная начинала перегонять Надмир, и некоторые из её технологий выглядели многообещающе. Задача Дюэля заключалась в их адаптации к физической реальности Надмира.

Онг Дар на секунду отошёл в сторону, чтобы обменяться электрическим разрядом с одним из своих собратьев, и поэтому Дюэль первый обратил внимание на происходящее на экране. Изображённая на нём схема перспективного двигателя на ионной тяге вдруг сменилась чистым голубым фоном, по которому побежали строчки:

«Переступая за порог, никогда не забывай и не жалей о том, что оставлено позади.

Место: Бесконечность. Время: Вне потока. Ипостась: Эллен».

Дюэль издал неопределённый звук и, не в силах облечь в слова свои переживания, принялся энергично тыкать пальцем в направлении экрана. Никто не обращал внимания на его пантомиму. И когда Дюэль поднял взгляд, то сразу понял почему. Те же строчки двигались по всем без исключения экранам. Воздух в центре помещения сгустился, заструился змеёй, что, извиваясь, вывела те же слова, отчётливо видные в преломлённых лучах света.

Конец.

Без названия

Я бегу по снегу, задыхаясь, слюна стекает по подбородку – мне некогда её вытирать. Останавливаюсь под деревом. Меня бьёт дрожь – от холода и от волнения. Да – и от страха.

Дышу, стараясь делать это не очень громко.

Странная и естественная смесь страха и ярости.

Я уже не помню, что это – игра.

…

Она возникла настолько же естественно, насколько неестественным является само её существование.

Я был одинок. Я был настолько обычным, что необычной была только чрезвычайная степень моей посредственности. Не богат и не нищий, не гениален и не глуп, не уродлив, но не красавец. Законопослушно труслив, в меру независим, чтобы поддерживать своё существование, но не способен принять на себя ответственность. Я в жизни не имел собственных взглядов. Я в жизни не ударил человека. Я в жизни не завоевал женщину.

Обычная работа в банке – на кого-то. Богобоязненное отношение к начальству.

Обычный. Самое страшное слово. В тот день – помню чётко, что это был понедельник – я задумался над этим. Я сидел и слушал объяснения своего босса.

Это даже была не мысль, это было ощущение – физическое. Вдруг посередине того монолога Элизабет я ощутил бессмысленность. Всего.

Это как будто у вас кто-то разом вынул душу. И осталось лишь тело. Без смысла и назначения.

Я с трудом подавил желание встать и выйти из комнаты, из здания.

Вдох-выдох.

– Понятно? – Она смотрела на меня, она ждала ответа.

– Да. Нет проблем. – Я вернулся в реальность.

Зазвонил телефон, в Outlook уже было десятка два непрочитанных сообщений. Я вдохнул поглубже и заставил себя нырнуть в этот сортир.

До вечера я не думал, я работал, как машина. В наше время, когда ты работаешь в банке или чёрт знает где ещё, где тебя классифицируют как служащего, твой мозг – это просто ещё один рабочий аппарат в офисе наравне с принтером-факсом-ксероксом. Твой мозг тебе не принадлежит, в течение дня им пользуется нанимающий тебя организм – он распоряжается твоей памятью, он управляет твоим мыслительным процессом, он контролирует твои нейроны. Ты не думаешь, просто твой мозг выполняет работу, функционирует на благо организации.

Но эта мысль, захватившая моё сознание на пять минут тем утром, не ушла.

И вечером я был наедине с ней. Бессмысленно. Я знал это давно и говорил об этом. Просто я вдруг это почувствовал. Знать и чувствовать – как смотреть на карту и проделать путь. Разные вещи.

Ощущение было пугающим, и поэтому, несмотря на усталость, я решил позвонить приятелю. У меня не было друзей. У меня были приятели, люди, которых я знал и которые в данном временном промежутке не полностью игнорировали моё существование.

Мы встретились около восьми. Странное дело, закон гарантирует 8-часовой рабочий день, но попробуй найди компанию, которая согласится держать сотрудника, всегда уходящего с работы в положенное время. Все эти лицемерные речи – о корпоративной культуре, об удовольствии от работы, о необходимости бросать вызов трудностям и преодолевать препятствия, о самосовершенствовании в труде – они призваны выполнять всего лишь одну функцию: скрыть от тебя, что ты всего лишь раб. Они выжимают из тебя 120 и 200 процентов, просто чтобы не платить ещё одну зарплату, и ожидают, что ты со счастливым лицом будешь ложиться костьми на работе, чтобы они могли заработать побольше денег. Ибо яхты и десятки содержанок стоят дорого.

Алекс был взвинчен. В последнее время нервы у него были ни к чёрту. Так бы сказали его коллеги. Я же видел, что он просто больше не считает нужным сдерживать раздражение. Он просто позволял себе теперь говорить людям то, что он о них думает. Он работал финансистом торговой компании, и он работал в разных местах, но в том же качестве уже на протяжении доброго десятка лет.

Он, как всегда, опоздал и торопливо вошёл в ресторанчик, где я сидел уже добрых двадцать минут, кивнул в мою сторону на вопрос официанта и, улыбаясь кривоватой улыбкой, подошёл к столу:

– Привет, как дела?

– ОК.

Сев, он взъерошил свои чёрные космы, от чего сразу стал напоминать героя японских манга, и издал низкий ревуще-воющий звук, по которому я сразу понял, что у него выдался нескучный день.

К его несчастью, он был неглуп и не отличался ни терпением, ни снисходительностью по отношению к самовлюблённым и недалёким, составляющим 90 процентов среднего класса современного общества.

Я спросил его о причине его настроения и, слушая ответ о тупости коллег, вдруг понял, что поддерживало наши приятельские отношения – мы жаловались друг другу. У нас было много общего, общих несчастий. Нам было не с кем их обсудить. Он – для меня, а я – для него был единственным человеком, готовым выслушать, не переключаясь на проблемы потребления. Мне всегда было чертовски сложно поддерживать разговор с людьми, для которых важными и единственными темами для общения служило обсуждение достоинств и недостатков новых машин, мобильных телефонов, гордость по поводу удачно купленных часов (со скидкой!); в лучшем случае пространное описание вкуса красного вина из различных доменов или ресторанов и ночных клубов города.

Мы жаловались, ибо имели несчастье родиться с достаточным объёмом мозга, чтобы осознавать всю беспросветность собственного положения, чтобы знать, что жестокие и сильные люди, стоящие выше нас, никогда не позволят ситуации измениться. И никакие шмотки не могли затмить этого сознания. Не страшно быть рабом, страшно знать, что ты раб.

– Жизнь – дерьмо, а потом – ты умираешь, – ответил я Алексу цитатой.

– Я знаю, чувак. – Он выпустил струю дыма и отвернулся. Мне начинало казаться, что он боится продолжать думать в этом направлении. Отказывается, чтобы существование не стало невыносимым.

Я откинулся на спинку стула и оглянулся – ресторан был почти полон. На лицах большинства людей читалась удовлетворённость собой и миром. Что есть у них, чего у нас нет? Они поняли нечто, что нам недоступно? Любовь?

– Иллюзия.

– Что? – Кажется, свой предыдущий вопрос я произнёс вслух и получил неожиданный ответ от Алекса.

– У них у всех есть иллюзия. Посмотри на них, они не богаты, они такие же никто, как ты или я. Но у кого-то из них есть иллюзия любви. У кого-то – благополучия. У кого-то иллюзия существования бога, бессмертия. Если хочешь быть счастливым – заведи себе иллюзию.

Я сидел, не в силах сказать ни слова, настолько сказанное резонировало с тем, что я почувствовал утром.

Чертя в голове маршрут домой, я выбрал дорогу, шедшую по краю набережной. Зябко. Туман висел в воздухе плотной серой тканью, которая растворяла звуки, залезала в ноздри и горло, делала дыхание глухим и тяжёлым. Ты словно плывёшь под водой или идёшь по дну. Синие огни моста вонзались в тело тумана, но он был сильнее. Весь город походил на космическую базу из фантастического фильма про пришельцев. Поддавшись чарам, я остановился и, глядя на мост, ощущая под пальцами ледяной холод стальной изгороди, задумался.

Мы несчастны, потому мы мужчины, которым больше не нужно охотиться на большого зверя и защищать свою семью от саблезубой кошки. У нашего существования нет смысла. Мы не выполняем программу, заложенную природой. Кто-то из нас спасён, на время или на всю жизнь, веря в иллюзию, созданную самим собой или кем-то. Кто-то лишён дара веры в иллюзии.

Неделя прошла. Работа приносила усталость, но не избавление, как я наивно надеялся.

Пятница вечер – это время веселья и разгульного праздника. Люди стирают из памяти неприятные события недели при помощи друзей, бессмысленной болтовни, алкоголя и прочей химии. Работа становится чем-то вроде параллельной вселенной – о ней знают, но она не существует здесь и сейчас. Люди ищут спасительного отдыха, и прежде всего отдыха разума, они выключают мозг, работавший всю неделю на корпорацию богатых и сильных. Они ищут любви и секса и готовы на всё, чтобы… забыть… закрыть глаза на реальность. Они хотят видеть перед внутренним взором только иллюзию, они хотят назвать её «счастье».

Шаркая ногами по лестнице, словно мне было под 90, я поднялся на свой этаж, подошёл к двери и, вместо того чтобы вставить ключ, уткнулся лицом в угол, упираясь лбом в дверной косяк. Не знаю, сколько времени я провёл в таком положении. Ответственность и долг словно упали с моих плеч до понедельника, как сброшенный тяжёлый рюкзак, но я не чувствовал радости и прилива сил. Усталость. У меня осталось только одно чувство, одно ощущение.

– Всё в порядке? – Женский голос за спиной выдернул мой мозг из оцепенения – соседка-португалка смотрела на меня с волнением и некоторым подозрением.

– Всё ОК, тяжёлый день. – Я нарисовал улыбку, этому искусству учишься быстро. Без него – никак.

– А, ОК, – в её голосе слышалось облегчение.

– Приятного вечера, мадам, – пожелал я скомкано и, вставив ключ, втолкнул себя вместе с дверью в квартиру.

Дверь захлопнулась за спиной, я зажёг свет, опёрся о стену и, сам не знаю почему, поднял руки, приблизил ладони к лицу и стал разглядывать их узор.

Я был ещё подростком, когда мать наполовину в шутку, наполовину всерьёз рассказала мне, как читать по руке. Я никогда не верил в хиромантию, она тоже не придавала ей особого значения.

У меня не очень хороший рисунок ладоней. Взять хотя бы линию жизни – тонкая, невыразительная, недлинная, а на левой руке образует чрезвычайно странный рисунок в виде огромного треугольника; на конце – широкая вилка – кто-то говорит, что это признак эмиграции, кто-то – психической болезни.

А вот этого ответвления на линии жизни я раньше не видел – странно! Значит, правда, что узоры могут меняться в течение жизни. Я покопался в памяти – никогда не видел такой стрелки раньше.

Чёрт с ним – мне нужно было встать не поздно на следующий день: я договорился с Алексом, наконец-то убедил его сходить со мной в тир.

Утро было солнечное, и, как часто бывает зимой, это означало ещё и ветреное. Сухой воздух, свет солнца очень яркий, почти бесцветный. Всё видится таким чётким. Пустые улицы, с которых всего несколько часов назад ушёл нетрезвый дым веселья.

В тире было пусто, даже запах кордита ещё не чувствовался на входе. Я поздоровался со знакомым охранником, который был заодно и кассиром и выдавал-принимал оружие. Взяв в руки «Глок», я сразу почувствовал себя лучше. С пистолетом в руке и взглядом, направленным на мишень, я обычно легко избавлялся от навязчивых мыслей, забывал неприятности. Оставались только сильные и реальные ощущения – удар пистолета в руку, когда он внезапно оживает при выстреле, взрывной грохот и радость, когда пуля попадает точно туда, куда ты хотел её отправить.

Когда я и Алекс записывали свои данные в журнал регистрации, внутрь этого тира-подвала вошёл паренёк, точнее, мне так сначала показалось, на самом деле мужчине было слегка за тридцать. Теперь я понимаю, откуда у меня возникло впечатление, что он был моложе, – он вошёл несколько замедленно, странновато оглядываясь, и, помявшись на входе, нерешительным шагом направился к стойке – прямо подросток, не знающий, как себя вести и что ему делать. Он подошёл ближе, наши взгляды случайно пересеклись. В его глазах светился вопрос, и я решил ему помочь.

– Да? – спросил я. На мгновение мне почудилось, что тоска мелькнула в его взгляде, но он отвёл глаза.

– Нет, нет. Спасибо. – Голос его был обычным, пожалуй, слегка глуховатым, словно что-то во рту мешало ему говорить.

Из внутреннего помещения вернулся охранник, он вынес «Глок» мне и «Сиг» – Алексу. Занявшись распределением пистолета, обойм и наушников по рукам и карманам, я отвлёкся и тут же забыл про этого парня.

Я подождал, пока Алекс справится с той же логистической задачей, и мы вместе вошли в холодный и пахнущий сыростью зал.

БУМ! – огрызнулся «Глок»; первый выстрел – я забылся и был весь увлечён процессом. Алекс тоже ушёл в стрельбу, и у него всё шло отлично. Мы не разговаривали, даже не перекидывались словами. Дым заполнял кабину, и иногда приходилось ждать, пока он рассеется – вентиляция в том месте была, очевидно, не в порядке.

Мы почти не заметили, как третий стрелок вошёл в зал, я помню только слабый стук двери за спиной. Чуть позже мы как раз ждали, пока рассосётся дым, и я услышал, как незнакомец начал стрельбу: 1, 2, 3, 4, 5 – я ещё подумал, что он либо очень хорош, либо просто не целится. Шестой выстрел. Одновременно я вдруг заметил краем глаза, как густая тёмная жидкость брызнула на стены в том месте, где стоял третий стрелок. Дым в моей кабине разошёлся, и я уже поднимал пистолет и отворачивался, когда увиденное достигло моего сознания, и я резко повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как расслабленное тело падает на пол и окровавленная голова, ударившись о стену, съезжает по ней вниз.

Мгновение прошло как долгий час. Я узнал по одежде нерешительного мужчину и враз понял причину его недавних колебаний. Он больше не колебался, всё было решено, и суд в лице одного человека привёл приговор самому себе в исполнение. Немедленно.

Я осторожно тронул целящегося Алекса за плечо, молча указал ему взглядом на причину беспокойства и услышав от него: «Бл…!» – и ещё кучу чего-то несвязного, подобрал его пистолет с пола и вышел вместе с ним из зала.

Тир был полон народа. Полиция, медики и куча зевак. Никто не мог закрыть свой проклятый рот даже на секунду. Я не мог думать. Я мог только чувствовать. Мне было больно за этого молодого мужчину, который забрал свою жизнь, и больно видеть, как все эти люди, словно падальщики, собравшиеся на пирушку, толклись вокруг тела. Они трещали без передышки, кто-то поносил самого мертвеца, кто-то в нездоровом возбуждении обвинял охранника. Общество! Стадо макак.

Мой взгляд упал на пистолеты, лежащие под стеклом, и мелькнувшая мысль заставила меня вздрогнуть. Я почти выбежал и, поднявшись по ступенькам на поверхность, опёрся о перила и стал шумно вдыхать морозный воздух. Яркий солнечный свет и холод привели меня в чувство.

Проведя три часа в полиции, я вернулся к себе и попытался забыться, но чем больше я старался, тем сильнее ощущал это чувство. Оно больше не оставляло меня, оно стало частью меня. То, что я ощущал, было не простым чувством вины. Кроме вины, у меня было ощущение, словно меня затягивает водоворот, на стенках которого я видел картины работы, досуга, лица своих знакомых и случайных людей. А на дне – лицо того самого мужчины, и я мог поклясться, что видел его взгляд, направленный на меня. Он звал меня? Теперь я знаю, что он предлагал решение, какое – я ещё не был уверен.

Я больше не мог ходить в тир. Я боялся. Боялся, что просто пущу себе пулю в лоб. Проклятое воображение рисовало картину моей крови и мозгов, стекающих по стене. Это затягивало. Потому что это был выход. Реальный способ разорвать цепь бессмысленного существования – работать, чтобы продолжать жить, чтобы продолжать работать. Я не мог избавиться от этой мысли, она душила меня и ослепляла разум, инстинкт самосохранения сопротивлялся всё слабее и слабее, словно умирающий раненый.

Ища спасения, я старался почаще общаться с Алексом. С ним тоже что-то происходило. Я узнал, что он купил пистолет. На вопрос: «Зачем?» – он ответил: «Чтобы ходить с ним в тир» и, бросив в мою сторону странный взгляд, ухмыльнулся.

– Я не могу идти в тир – неприятные ассоциации, знаешь… – Я колебался, рассказывать ли ему всё.

– Знаю. – Он спокойно выпустил дым в потолок и откинулся на спинку кожаного дивана в своей прокуренной квартире в районе Живых Вод.

– Послушай, ты не можешь достать мне «Глок-21»?

– Ты же иностранец, тебе никто не даст разрешения.

– Без разрешения. В стране полно оружия, нелегального больше, чем легального.

– И что ты будешь с ним делать? – Он смотрел прямо мне в глаза, хотя его голос не выдавал никаких эмоций.

– Охотиться. – Я рассмеялся, Алекса тоже прорвало.

– Серьёзно, – продолжил я, когда он успокоился. – Забраться в горы, в лес – и стрелять по мишени. Глушь, кругом – никого. Что скажешь?

– Скажу, что это может быть достойным развлечением.

Я знал, что моё решение, ещё совсем неясное, уже начинало обретать форму. Через неделю вечером Алекс пришёл ко мне без приглашения и, не сказав ни слова, вручил мне тяжёлый пакет – «Глок» и две коробки патронов. Я посмотрел на него, и он улыбнулся:

– В это воскресенье мы едем в горы.

Горы встретили нас холодом. И снегом, который, согласно метеостанциям, шёл в этой части кантона Вале уже двое суток и не собирался прекращаться ещё минимум неделю. Оставив позади джип в тупике грунтового ответвления дороги, мы зашагали в глубь лесного массива. Снег почти по колено заставил нас остановиться примерно через час.

Алекс сбросил на снег сумку с пистолетами:

– Думаю, достаточно далеко. Ближайший городок километрах в пятнадцати, дорога сейчас пустая.

Я кивнул. Странный зуд в левой руке заставил меня снять перчатку и взглянуть на свою ладонь – чёртов отросток на линии жизни стал ещё длиннее и глубже, и я чувствовал, как он словно вгрызается в ладонь, на которую уже садились снежинки. Но я не чувствовал холода.

Мой мозг вдруг заработал с сумасшедшей скоростью:

«В моей жизни нет смысла.

Моё существование – бессмысленно.

Бессмысленно то, что моё сердце бьётся.

Бессмысленно то, что я просыпаюсь каждое утро.

Бессмысленно, что готовлю завтрак.

Бессмысленно, что наполняю желудок топливом для того, чтобы прожить ещё один бессмысленный день.

Бессмыслен поиск смысла.

Мои знания – бесполезны.

Моя работа – бессмысленна.

Мои деньги не имеют ценности.

Они лишь бессмысленно поддерживают бесполезную жизнь.

Слишком слаб, чтобы бороться.

Слишком труслив, чтобы убить себя.

Я ХОЧУ ЧУВСТВОВАТЬ ОПАСНОСТЬ. ИНСТИНКТ ЗАСТАВИТ ДЕЙСТВОВАТЬ И ПРИДАСТ ЦЕННОСТЬ ЖИЗНИ.

Я ХОЧУ, ЧТОБЫ НАСТУПИЛА ВОЙНА. ЧТОБЫ СЛУЧИЛАСЬ КАТАСТРОФА. ЧТОБЫ БОРЬБА ВЫЛИЛАСЬ НА УЛИЦЫ, ЭМОЦИИ ЗАЖГЛИСЬ СТРАХОМ И ЯРОСТЬЮ, КОТОРАЯ ЕСТЬ ПРЯМОЕ СЛЕДСТВИЕ СТРАХА.

Я ХОЧУ, ЧТОБЫ НЕ БЫЛО БЕЗОПАСНОГО МЕСТА. НИ ДЛЯ КОГО.

Я ХОЧУ, ЧТОБЫ СЛУЧИЛОСЬ НЕОЖИДАННОЕ, ТАКОЕ, ЧЕГО НИКТО НЕ МОЖЕТ ПРЕДВИДЕТЬ.

Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ГОРОД ПЕРЕСТАЛ ПРИТВОРЯТЬСЯ. ЧТОБЫ ОН ПОКАЗАЛ СЕБЯ И СТАЛ СКОПИЩЕМ ПЕЩЕР ИЗ СТЕКЛА И БЕТОНА. ЧТОБЫ ЛЮДИ СТАЛИ ДИКАРЯМИ СРЕДИ НЕГО. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ КРОВЬ СТОЯЛА В ЛУЖАХ. Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ТЕЛА СТАЛИ РОСПИСЬЮ УЛИЦ.

Я ХОЧУ, ЧТОБЫ ЖИЗНЬ СТАЛА БОРЬБОЙ, А БОРЬБА – СМЫСЛОМ ЖИЗНИ».

Я взглянул на Алекса, который расстегнул сумку и копошился в ней. Он вдруг застыл и схватился за свою левую руку. Я почувствовал, как волосы зашевелились у меня на голове. Он перехватил мой взгляд, и я увидел на его лице страх и ярость. И я знал, что он видит на моём лице то же самое. Ярость, направленная не против друг друга, а против себя самого.

– Покажи свою ладонь. – Мой голос показался мне чужим – глухим, сиплым и жестоким.

– Чёрта с два! – Он запустил руку в сумку, и я бросился к нему.

Я толкнул его, и он рухнул на спину, в снег. Я увидел, что он успел взять пистолет и теперь пытается вставить обойму. Счёт пошёл на секунды, и, рывком выдернув пистолет и обойму из сумки, я бросился прочь от Алекса, упал, попытался откатиться за дерево. Щелчок за спиной – обойма вставлена, и патрон скользнул в патронник.

БАХ! – пуля ударила в ствол. Я успел скрыться за деревом и, обернувшись, увидел фигуру Алекса, мелькнувшую между деревьев.

Дикость происходящего поразила меня, но ещё больше – осознание того, что это было моё решение. Решение проблемы существования. Оно было здесь, просто оно приняло такую форму, которую было способно принять.

Меня пробирала дрожь, но не от холода, а от возбуждения. А мозг продолжает работать. Я не могу выйти из игры, слишком поздно. И смесь страха и облегчения сопровождает мысль: один из двоих останется здесь.

Я решаю обойти этот участок леса снизу – лес здесь плотнее, возможно, мне удастся подобраться к Алексу незаметно. Я знаю, что мы оба не хотим никого убивать, мы хотим найти решение, оправдание собственному существованию, а борьба за жизнь – лучшее оправдание жизни.

…Я бегу по снегу, задыхаясь, слюна стекает по подбородку – мне некогда её вытирать. Останавливаюсь под деревом. Меня бьёт дрожь – от холода и от волнения. Да, и от страха.

Дышу, стараясь делать это не очень громко.

Странная и естественная смесь страха и ярости.

Я уже не помню, что это игра.

Я только помню, что у меня – 13 патронов, а у Алекса… кажется, 15, минус один, который он уже использовал.

Падающий снег кружит метелью, сила ветра ослабляется плотностью леса, и ветер воет от злости в расщелинах гор.

«Где он?» Напряжение грозит сжечь меня, я не знаю, сколько ещё я смогу продолжать эту игру.

С трудом поднимая ноги, продолжаю движение в высоком снегу. Сотни лет цивилизованной жизни слетели как шелуха. Проснувшийся животный инстинкт, пробившись сквозь темноту тысячелетий, подсказывает мне, что мой противник рядом. И я впервые в жизни чувствую, что я ЖИВУ.

Ветер и снег вдруг прекращаются, я натыкаюсь на занесённую снегом крошечную полянку и, как только я понимаю, что нельзя выходить на открытое место, совсем близко слышу выстрел. Слева. Второй. Третий. Алекс бежит и стреляет почти без остановки. Я знаю, что это верный способ промахнуться, но не выдерживаю и нажимаю курок два раза подряд, почти не целясь. Мимо. Рывком толкаю своё тело к земле. И с колена целюсь в Алекса, который пускает в меня пулю из-за дерева.

БУМ! – огрызнулся «Глок». И пуля 45-го калибра начинает свой путь. Время почти остановилось. Я уже знаю, что попал. Пуля скалывает кусочки коры, чиркая по стволу дерева, за которым стоит Алекс. Одна секунда стóит часа…

Он медленно оседает в снег… Так медленно и так красиво…

Шатаясь, я подхожу к нему. Не знаю, что мне чувствовать. Кровь из раны на его груди выходит пузырями, он хрипит. Его руки трясутся, но в правой он ещё держит пистолет. Я встаю на колени и вырываю пистолет силой. Смотрю в его лицо. На нём нет страха, это меня удивляет. Он хрипит и смотрит прямо мне в глаза – я пытаюсь разобрать слова, наклоняюсь ниже… «Я выиграл…» – эти слова, сказанные с предсмертным стоном, будут всегда стоять у меня в ушах.

Довольный тем, что я его понял, он успевает улыбнуться и вдруг разом перестаёт дышать. Я чувствую боль глубоко внутри и понимаю, что он прав. Мне до сих пор жаль, что я не успел сказать ему об этом.

Я дотягиваюсь до его левой ладони – и почти без удивления вижу такой же короткий отросток на линии жизни. На моих глазах линия бледнеет и на её кончике появляется чёрточка.

Лёгкий ужас, и я прихожу в чувство. Мне нужно выбираться отсюда. Оглядываюсь. Снегопад возобновился. Через несколько часов снег скроет тело и наши следы. Его не найдут до весны. Если найдут вообще. Но вероятность есть, и я понимаю, что у меня только что началась новая жизнь, новый я только что рождён. Его будут искать. Сколько времени полиции понадобится, чтобы вызвать меня на первый допрос? Кто видел нас вместе? Когда? Но пока это всё мне кажется неважным. Я знаю, что я нашёл причину и смысл. И я поднимаюсь и ухожу, утопая в глубоком снегу. Я не оборачиваюсь…

Я сижу у себя дома и смотрю в круглое зеркало на моём столе. Оно осталось от предыдущего жильца, вернее, наверное, жилицы. Глаза, потерявшие зелёный оттенок, стали синее, глубже. Мелкие морщинки поселились рядом с внешними уголками глаз. Справа – больше, чем слева. Сеточка ещё более мелких чёрточек окаймляет глаза снизу. Я стал старше. Или взрослее? Я вижу лицо человека, к которому ещё не привык. Лицо убийцы. Лицо человека, который знает что-то, что недоступно другим. Лицо человека, который нашёл ответ. Но я знаю, что это полуответ. Не страшно, я чувствую, что решение, ещё совсем неясное, уже движется в поиске окончательной формы.

Я привыкну к этому лицу. Только нужно привести себя в порядок. Ведь сегодня – мой день рождения…

Судьба народа славного

– Даваай договориимся, профессор… – Накаев нещадно растягивал слова, откинувшись на спинку стула перед профессорским столом. Чёрные глаза его были полуприкрыты, руки расслабленно свисали по бокам сиденья, на котором он практически полулежал.

– О чём мы с вами будем договариваться, Руслан? – спросил профессор Березин спокойно, хотя прекрасно знал суть ответа на свой вопрос.

– Понимааешь, мне отец машину… новую… обещал за сдачу экзаменов, – Накаев приоткрыл глаза для большей убедительности, – и у меня один этот предмет остался. Поставь «три», будь человек, а? Ты мне помог, и я тебе сразу помог… Ты только цифру скажи, профессор… – Он поднял руку вверх ладонью, показывая, что передаёт слово собеседнику.

– Результаты вашей экзаменационной работы неудовлетворительные, молодой человек. – Профессор Березин не мог позволить себе слишком нервничать, хотя выцветшие светло-синие глаза его блеснули. – Будьте добры освободить стул следующему студенту…

Нетупин смотрел в окно уже пять минут, заставляя профессора стоять на ногах. Наконец он повернулся и нелюбезно ткнул в направлении кресла перед своим массивным столом из тёмного дерева.

Березин медленно сел, стараясь беречь спину:

– Спасибо…

– Я всё понимаю, Всеслав Игоревич, – начал декан без прелюдии, справедливо полагая, что им обоим известна тема разговора, – профессиональная гордость и т. п., но жалуются мне на вас. И ведь на вас одного… Нехорошо получается.

– Кто жалуется, Вадим Викторович? – без интереса, но вежливо спросил Березин.

– Многие жалуются. Большие люди даже жалуются. Недавно депутат Госдумы приезжал – Накаев. Его сын у вас учится. Говорит, вы не даёте ему экзамен сдать как следует.

Березин кивнул:

– Вы сами знаете, Вадим Викторович, что третья пересдача в данном случае не допускается. А студент этот отсутствовал на девяносто пяти процентах занятий. На русском он и разговаривать не может как следует. – Профессор говорил без особой надежды быть услышанным. Он просто должен был оставаться чистым перед самим собой.

Нетупин закивал, словно вытряхивая услышанное из головы:

– Знаю, знаю… Но так же тоже нельзя, – тон его начал повышаться, – что же его, отчислять из-за одного предмета? Я вам даю своё личное разрешение принять у него экзамен ещё раз и поставить ему достойную оценку. Достойную, понимаете? – Нетупин одёрнул дорогой пиджак. – Мне надоело слушать жалобы от студентов, что они должны учить ваш предмет больше, чем другие…

– Это потому, что не все преподаватели выполня… – начал спокойно Березин, но декан оборвал его:

– Я не закончил. Вы, Всеслав Игоревич, ведёте свои научные исследования, пользуясь ресурсами университета. Университет их, по сути, финансирует…

– Каким образом, позвольте?

– Таким, что вам платят зарплату…

– Зарплату мне платят за часы занятий со студентами, – возразил Березин, делая тайком вдох поглубже, чтобы держать пульс под контролем.

Нетупин мотнул головой:

– Короче говоря, это у нас с вами пятый разговор на эту тему. Пятый и последний. Если я узна́ю, что вы меня не поняли, то вам придётся выйти на досрочную, очень почётную и очень скромную пенсию. И я на ваши публикации, отечественные и зарубежные, не посмотрю… У нас молодые кадры застаиваются…

Автобус застрял в пробке, и профессор пошёл пешком, не слишком отчаиваясь. Падал снег, машины урчали и мигали огнями – цепочка красных точек тянулась вдоль реки и упиралась в затор на мосту: стоял весь город, что теперь случалось всё чаще.

Слушая переругивающихся водителей, Березин вспомнил о своём конфликте с деканом и задумался. Возможно, ему придётся выйти на пенсию. Поддаваться давлению было не в его правилах. Будет сложно, ну что же – появится больше времени на его работу об отношениях праславянского и протоиндоевропейского языков. В своей работе, и только в ней, профессор в последние годы находил утешение и ответы на жизненные вопросы. Так было не всегда. Возможно, виновата подкравшаяся незаметно старость.

Профессор не обратил внимания на свет фар, осветивших вдруг дорогу перед ним, и шум мощного мотора. Оглушительный рёв клаксона заставил его вздрогнуть. Березин обернулся, заслоняясь от света рукавом. Прямо на тротуаре в полуметре перед ним оказался капот громадного чёрного джипа.

– Ты чего, оглох, папаша?..

Вопрос был достаточно вызывающим сам по себе. Вызывающим был макияж крашеной блондинки, и её огромная грудь в слишком узком топе вызывающе выпирала из-под незастёгнутого мехового полушубка. Она высунулась из окошка чуть ли не по пояс.

– Нет, – просто ответил Березин.

– Так свали с дороги, – выпалила она низким голосом, – не видишь, пробку объезжают люди…

Березин подумал с горьким юмором, что он, наверное, в чём-то провинился, раз ему сегодня посылают два испытания подряд. Он отвернулся и продолжил идти по заметённому асфальту в направлении дома.

Рёв джипа раздался теперь по правую руку. «Блондинка» заехала на клумбу и, вильнув рулём влево, оказалась прямо перед Березиным, преградив ему путь.

Профессор успел заметить, что её ногти были чуть ли не длиннее её коротких пальцев, когда она вытянула руку и схватила его за лацкан старого пальто.

– Да ты не просто старый пердун, – её чёрные глаза вперились в Березина неприятным сверлящим взглядом, – ты – вражина… Не попадайся мне больше!..

От внезапного толчка в грудь профессор упал в снег. Джип взвыл мотором и сорвался с места. Березин медленно поднялся, успокаивая пульс. Сердце не позволяло ему роскошь волнения по мелочам.

– Бывает… – сочувственно обратился к нему через открытое окно водитель видавших виды замызганных «Жигулей», когда профессор принялся отряхивать снег. Машины на проезжей части так и стояли в пробке.

Так было не всегда. Эта мысль настойчиво овладела сознанием профессора, когда уже в полной темноте, размываемой несмело одиноким фонарём во дворе, он подходил к дому.

Что-то мы потеряли, – думал он, – где-то сбились с пути, не там повернули. Сделали ошибку или не одну, а много, и стали такими. Было бы здорово найти ответ в языке. Ведь он хранит историю народа лучше и точнее любой академии наук. Историки предвзяты, язык беспристрастен.

Эта идея напомнила Березину о его труде, и, войдя домой, он почти сразу сел за стол и взялся за работу. Негромко бубнившее на кухне радио сначала мешало ему сосредоточиться, но потом профессор стал невольно прислушиваться, поскольку речь шла о предмете, входившем в область его интересов. Выступал какой-то индийский йог на тему медитации: «…и повторять их следует на санскрите, ибо этот язык обладает особой музыкой, и вибрация его звуков позволяет сознанию постичь истинный смысл и пробудить энергию вселенной в человеке и том, на чём он сосредоточен…»

Березин скептически улыбнулся, затем посмотрел на лежащие перед ним листы бумаги с фотокопиями древнерусских грамот. «…а рать поведае великоу во засадоу…» – прочитал про себя профессор. Он тоже пытался постичь нечто, находившееся за поверхностным очевидным смыслом. И был уверен, что ответ лежал в его досягаемости. Если бы он знал точно, как правильно произносились те исчезнувшие звуки языка древних индоевропейцев, он смог бы доказать свою гипотезу.

В произношении древнерусского профессор был почти полностью уверен, и это для него являлось отправной точкой. На самом деле Березин сначала для тренировки, а потом уже и по привычке и думал уже иногда на древнерусском. Вот и сейчас в его голове начали строиться певучие фразы. Возможно, под влиянием услышанного обрывка радиопередачи профессор начал мыслить вслух. От усталости, накопленной за трудный день, он сбился и вновь наткнулся глазами на фрагмент грамоты. Отвлечённо он прочитал фразу вслух, затем принялся повторять её, вслушиваясь в звучание, словно рассчитывая, что это поможет ему выяснить какие-то неведомые прежде фонетические закономерности. Внешний мир продолжал вплетать звуки в его сознание, когда профессор ненадолго прикрыл глаза. Радио тихонько бормотало, снежинки скреблись в стекло, где-то у соседей плакал ребёнок…

Бухнула дверь. Молящийся в углу безумный старик прекратил бормотание и вжал голову в воротник сальной рубахи. От порыва ветра нагар упал с лучины, и в доме стало светлее. Где-то в соседнем дворе громко плакал ребёнок.

– Слышь-ко, Прокопий, нехорошие нынче дела творятся, – сказал вошедший – высокий статный человек в длинном кафтане.

– Чего там ещё? – неохотно оторвался от миски с ароматным содержимым сидевший за столом рыжебородый Прокопий.

– Война будет, вот тебе истинный крест, – и высокий осенил себя знамением.

– Да ну тебя! – бросил ложку на стол Прокопий. – С чего ты взял?

– Говорят, сегодня к князю Ивану татарские посланники приезжают от самого ордынского хана. Говорят, сторожа с южной вежи князя утром предупредили.

– Тьфу ты, ну а причём тут война, коли это посланники?

– А притом, что тверичи брата хана – Щелкана-то – сожгли.

– Ну…

– Ну, а наш-то князь давно с тверскими князьями недружен…

– Да неужто… Думаешь?

– Ну князь-то обиды прежней не терпит… Да и земля тверская ему пригляделась… Жаден он до земель и денег-то… Калита[1], одним словом…

Рыжебородый замахал на него руками:

– Замолчи-замолчи! Ты разума лишился, что ли, речи такие воровские вести!? Сам знаешь, тайная стража княжеская… – Он тяжело приподнялся за столом, отодвигая лавку, и, шагнув к слюдяному оконцу, поглядел на улицу. Затем, видимо, успокоившись, погладил бороду и вернулся на место:

– Да и нам-то что? Нам лепше только! Будем вместо тверских купцов торговать…

– Да знаю я, – насупился высокий, – да не по чести´ это, поганым против русских земель помогать…

– Да умолкни ты, Василий! – вновь заволновался Прокопий, оглядываясь.

– Вот я что и говорю, – упрямо продолжал Василий, – разве деды наши так робели, правду сказать? И поганым смело меч показывали, и перед князем без страха слово держали…

– Кто-то здесь есть!.. – прервал его рыжебородый, поднимаясь с лавки и расширенными глазами глядя прямо на…

До этого мгновения Березин не осознавал себя частью действа. Он воспринимал происходящее как сон, в котором он не был действующим лицом. Внезапно он ощутил своё присутствие в доме, и волосы зашевелились у него на голове, когда Прокопий впился в него взглядом.

От сильного удара снаружи дверь слетела с петель, брызнули щепки. Внутрь ввалилась людская масса, блеснул металл. Высокого Василия сразу смело напором, и он оказался внизу, подмятый этой безликой массой под себя. Рыжебородый Прокопий оцепенел, не двигаясь с места, но сидел в растерянности, только беззвучно шевеля открытым ртом.

– Что ж вы делаете, ироды? – послышался стон Василия, которому уже успели плотно скрутить руки.

Людская масса разделилась на четыре плотных тела в серых кафтанах. Один из кафтанов пнул Василия, прежде чем ответить:

– Не нравится, паскуда? А князя хулить нравится? Донос на тебя добрый человек написал. А ты животом за своё воровство ответишь!

– К-куда вы его?.. – встрепенулся Прокопий. – Так же нельзя, люди добрые, помилуйте, Ва-василий же купеческого сословия, известного рода. Тут люди купеческого же сословия судить только способны или горожане…

– Молчать! – рявкнул кафтан так, что приподнявшийся было за столом Прокопий шмякнулся обратно на лавку. – Али[2] туда же захотел? Раньше вам вольница была, а теперь князева воля на всё. – И обернувшись к своим: – Повели!

С кряхтением и ненужными пинками Василия выволокли на двор. Прокопий, причитая и заламывая руки, выскочил следом.

Березин очнулся. Он не ставил под сомнение рациональность происходящего, как человек, пребывающий в полной уверенности, что он спит, и потому просто делал то, что ему приходило в голову. Подождав несколько секунд, пока голоса отдалятся, он выбежал из дома.

Улица была полна движения. Несомый людским потоком, профессор только успевал замечать фрагменты: деревянные избы и терема, простые и расшитые рубахи, миловидные лица женщин, обёрнутые в платки. Рядом проехала телега, плеснув на прохожих грязью из не просохшей после недавнего дождя лужи.

На Березина никто не обращал внимания, словно он вообще не существовал. Если он оказывался у кого-нибудь на пути, люди обходили его, как обходят столб или сидящую собаку. Невольно профессор улавливал обрывки разговоров. Всё так же лишённый способности удивляться, он отметил, что как там, в помещении, так и здесь общение происходило на древнерусском.

– Ну я что, я и говорю-то приказчику, – говорил, отчётливо цокая[3], рябой высокий мужчина своему более старшему спутнику, смирного вида человеку в выцветшей красной рубахе, – с долгом-то как за коня? А приказчик говорит: «Я не ведаю и не решаю, иди к боярину конюшему». Ладно, иду к боярину конюшему. Конюший говорит: «Пока приказу от посадника не будет, я ничего не решаю». Иду через город на двор к посаднику. А мне там говорят: «Посадник сам дела с куплей на княжеский двор не решает, иди туда». Ну как так, а? И ведь пугаются все, без начальства слова не скажут. Ну что за дела пошли нынче?..

Людской поток вынес Березина на широкую площадь, на которой сходились несколько улиц. Поодаль высились терема – очевидно, княжеского двора. По сторонам площадь была отгорожена тынами частных дворов.

На помосте в середине площади что-то затевалось. Толпа, сходившаяся со всех сторон, придвинула Березина почти вплотную к помосту, а рост позволял профессору хорошо видеть поверх голов.

На помост вывели человека со связанными руками, и к аромату еловых досок примешался запах запущенного, давно не мытого человеческого тела. Клочья тёмно-русых волос его висели сосульками, в косматой бороде с левой стороны не хватало солидного клока.

Вышедший к краю помоста дьяк медленно развернул свиток:

– По велению князеву клеймить отныне татей[4], а ежели в третий раз пойман – казнить без пощады.

Березин наконец понял, что, собственно, происходит. Он попытался развернуться, но оказалось, что он плотно зажат между соседями. Тогда, упираясь ногами в землю, он постарался отступить в толпу, чтобы отдалиться от места действа, но вновь потерпел неудачу.

Березин зажмурил глаза, чтобы не видеть, как раскалённое железо приходит в соприкосновение со щекой осуждённого. Крик заставил его зажать уши обеими руками, но это не помогло.

Когда он убрал руки от ушей, до него долетело возмущённое роптание по соседству:

– Негоже так, – выделился из гомона ясный старческий голос, – да и казнью грозить.

– Дык он же украл, – возразил голос помоложе.

– Всё одно, – стоял на своём первый, – не по християнски. Видано ли, пятнить человека, аки скотину? Так только татарам поганым пристало…

Березин в смятении переводил дух, ожидая, когда толпа начнёт расходиться. Но вместо этого, почмокав, глядя на бумагу, дьяк зачитал следующий приговор:

– По велению князя Ивана Даниловича казнить отсечением головы преступника Константина, сына купца Ярослава, за убийство в драке дружинника князева.

– Как казнить? – раздался женский голос где-то в толпе слева, и это послужило сигналом для остальных.

– Не по правде судит князь! – выкрикнул сильный мужской бас.

– За убийство, да в драке, всегда вира[5] назначается, – сказал кто-то совсем рядом с Березиным.

– Точно! – поддержал его тот же старик, что возмущался перед этим по поводу клеймения. – За убийство дружинника – двойная вира, но не смерть! Так наши прародители всегда делали.

– Негоже нам басурманские обычаи перенимать! – крикнул молодец в косоворотке, стоявший прямо перед Березиным.

Выведенный на помост человек средних лет глядел хмуро, но без страха. Воспользовавшись замешательством ката[6] и подручных, он обратился к толпе:

– Видит бог, – он хотел осенить себя знамением, но забыл, что его руки крепко связаны за спиной, – вины злой нет моей, люди добрые! Дружинник князев с женой моей озорничать начал. Говорит: «Город – княжий, а раз княжий, то и мой». Драться стал. Я честь свою и женину защищал!

– Молчать, – крикнул дьяк и махнул рукой.

Только теперь Березин заметил за передним рядом людей блеск кольчуг у помоста. Тонкая цепь дружинников пришла в движение и, толкаясь древками копий, отодвинула народ на несколько шагов назад.

– Не поддавайтесь, люди добрые, – не смолкал осуждённый Константин, – не позволяйте волю у себя отнимать. Подати вдвое нам подняли, а у князя от денег мошна лопается! В страхе вас держать хотят, ибо сами в страхе…

Последние слова он произнёс уже наклонённый головою к свежевытесанной плахе. Березин не успел закрыть глаза. Ему показалось, что отлетевшая голова Константина посмотрела на него сурово, значимо.

Этого профессор уже не мог выдержать. Возможно, нестройное движение толпы помогло ему проталкиваться назад, но ему удалось вырваться, и теперь он бежал неведомо куда – прочь от этого ужасного места.

Он свернул на боковую улицу, затем ещё куда-то, пробираясь меж близко стоящими тынами соседних дворов. Неожиданно он оказался на широкой дороге, мощённой досками. За частоколами по обе её стороны стояли дома побогаче, с расписными воротами и резьбой над ними.

Грохот копыт множества лошадей застал профессора врасплох. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть несущихся на него конных воинов. Кто-то из прохожих не успел отскочить в сторону и теперь ойкнул болезненно, когда его сбили с ног. Березин поднял взгляд и увидел характерные купола монгольских шишаков на головах наездников. Отблески яркого солнца на шишаках и панцирях слепили глаза. Обилие дорогого оружия, инкрустированного переливающимися камнями, указывало на высокий статус конников. Ехавший в центре воин единственный из всех был одет в дорогой шёлковый халат поверх брони.

Всадники словно не замечали профессора и неслись прямо на него. Сдерживающие центры сдали, и Березин понёсся перед лошадьми словно заяц на охоте, забыв об усталом сердце и хрупких суставах. Перед профессором выросли широкие ворота. Он надеялся прижаться к ним и пропустить отряд мимо, но ворота растворились, и всадники продолжали скакать, не снижая хода.

Сам не заметив как, Березин промчался мимо дворовых людей и, взлетев на расписное крыльцо, рухнул у ног одного из стражников с секирами, охранявших вход. Стражник хмыкнул и даже не поменял положения головы, давая профессору возможность отдышаться.

Монголы спешились с помощью дворовых, кинувшихся выхаживать спесивых низкорослых лошадей.

Тем временем двери рядом с Березиным растворились, и на крыльцо в сопровождении нескольких спутников спешным шагом вышел важный человек невысокого роста в мягких остроносых сапогах и расшитой золотом одежде. Обилием слоёв последней он превосходил всех своих спутников. Застёжка плаща на плече блестела золотом, а кафтан был оторочен песцовым мехом.

Несмотря на любопытство, Березин вовсе не чувствовал себя комфортно и воспользовался тем, что на него никто, кажется, не обращал внимания, чтобы проскользнуть через распахнутую дверь внутрь помещения.

Богатство внутреннего убранства, множество снующих слуг навели Березина на пугающую мысль, что он ненароком пробрался в княжеские хоромы.

Уворачиваясь от людей, он переходил по сеням из палаты в палату, пока не оказался наконец в пустом помещении с высокими потолками и покрытыми резьбой лавками, врубленными в стены. Профессор успел увидеть княжеский престол, когда голоса за его спиной заставили его метнуться к противоположной от двери стене. Здесь, закрытый от входящих высокой с прорезями спинкой кресла, он мог чувствовать себя в относительной безопасности.

Сквозь прорези Березин увидел входящих – тех же людей, которых он оставил на крыльце. Вслед за ними в палату стали входить по двое-трое богато одетых людей, негромко переговариваясь. По одеждам Березин отнёс их к боярскому сословию. Очевидно, здесь они присутствовали в качестве боярского совета – вече. В строгом порядке бояре расселись на лавки вдоль стен по обе стороны от княжеского места и затихли. Усевшись на престол, князь (а профессор уже не сомневался в том, что это был князь) обратился к остановившимся поодаль монголам.

– Здравствует ли Великий хан?

Один из монголов принялся бормотать на ухо тому, что был одет в шёлковый халат, очевидно, переводя.

– Великий хан полон сил и шлёт тебе привет и ярлык[7], – через переводчика ответил посол, заложив большие пальцы рук за пояс своего отливающего синим и золотым одеяния.

Березин заметил, как князь зашуршал на своём месте при этом известии:

– На что ярлык? – спросил он.

– На Великое княжение, – ответил посол, заставив князя шумно задышать, и махнул рукой. Один из его спутников, приблизился и передал бумажный свиток стоявшему по правую руку от княжеского престола боярину. Березину почудилась хитрая усмешка под вислыми усами монгола.

Боярин тряхнул длинной бородой с едва заметной проседью; сломав печать, развернул свиток и неуверенно взглянул в сторону князя. Тот кивнул:

– Не тяни, по сути читай.

– Великий хан Узбек[8], – начал боярин, раздуваясь и краснея, – повелевает тебе быть его рукой во всех землях русских, собирать дань и в том утверждает тебя как Великого князя.

Вечевые бояре завозились по лавкам, но гомон быстро затих.

– Всё? – спросил князь, не в силах скрыть удовлетворение в голосе.

– Нет, – ответил боярин, мешкая, но под грозным взглядом князя всё же продолжая чтение, – повелевает тебе также взять под начальство временное ханскую рать из пяти темень[9] и также со своею дружиной идти всем на Тверь и пожечь и положить пусту на всю землю Тверскую. А Олександра Михаловича – князя тверского – захватить силою и привезти ко двору хана на суд.

– Всё? – спросил князь тоном, в котором теперь сквозила подозрительность.

– Всё, Великий князь, – заключил боярин, склоняя голову, несомненно пытаясь задобрить начальство новым титулом.

Среди вечевых бояр послышался явный ропот.

«До чего же противные гримасы они состроили вместо улыбок», – подумалось Березину о монголах.

– Могу ли я сообщить хану, что всё будет исполнено, Великий князь? – почти не скрывая сарказма, задал коварный вопрос монгольский посол.

Князь, находившийся, по-видимому, в сомнении, не успел ответить. Один из бояр, сидевших ближе всего по его правую руку, поднялся с лавки и по-старчески потряс рукою в рукаве с собольей оторочкой:

– Негоже нам, князь, христианам, заодно с басурманами против христиан воевать!.. – Голос его дребезжал от немощи и возмущения. – Бог не потерпит такого!..

– Истинно!.. истинно!.. – послышалось несколько других голосов.

Монгольский посланник не шевельнулся. Посмеиваясь под усами, он едко заметил:

– Хан над своими подданными имеет безграничную власть и потому могуч и непобедим. Подобно же его поданные имеют полную власть над своими слугами, и тем скрепляется вся Золотая Орда. Ежели Великий князь такой властью не обладает, быть может, хану нужно отправить ярлык на владимирский, да и на московский престол другому князю?..

– Не нужно! – поспешно воскликнул князь. – Ответь Великому хану, что я сделаю всё, как велено. – И, повернувшись к старшему боярину, повысил тон: – Молчать!.. Не сметь позорить меня при ханских послах! Слышали все?! За меня может хан решать, но над вами – моя воля! И вече мне не указка! Довольно мои отцы вас слушали. – И добавил уже спокойнее: – Так же и вам власть от меня теперь дана над слугами и рабами вашими, но выше того без меня вам не решать ничего. А кто противиться будет – может покинуть вече…

Старый боярин оглядел палату. Большинство стыдливо прятали глаза. А те, кто не прятал, старательно не замечали его взгляда. Тогда, опираясь на высокий посох, старик медленной тяжёлой походкой вышел через отворённые перед ним стражниками двери, не поклонившись князю и слова не сказав.

– Не пристало бы Великому князю терпеть от своих слуг обиды, – вновь взял слово монгольский посланник, глядя прямо и всё так же насмешливо, – а преступников следовало бы и смертью карать. На то тебе, Великий князь, и дана ханом власть, чтобы злых людей казнить. Великий хан до сих пор с удивлением отзывается об обычае русских князей беречь жизни подданных. Людей много, князь. Сколько ни казни, новые народятся. Следовало бы тебе их больше казнить, как по всей Орде делается, и тем порядку и мощи твоей прибавлять.

Князь поменял положение на своём месте и, прокашлявшись, ответствовал:

– Передай Великому хану, преступников не жалею уже и теперь, и впредь пощады не будет оным.

Посланник склонил голову и сделал незаметный знак своим спутникам. Один из них снял с пояса мешок из дорогой парчовой ткани, развязал и, осторожно достав содержимое, передал послу. Посол приблизился к князю и с полупоклоном вытянул вперёд руки, в которых лежала блистающая золотом и крупными драгоценными камнями, отороченная мехом круглая татарская шапка, которую Березин, открыв рот, безошибочно определил как извечный символ власти русских царей – «шапку Мономаха», только лишённую привычного креста на верхушке. Крупный рубин вспыхнул в солнечных лучах, проникавших в палату через высокие узкие окна.

– Хан передаёт со своей головы в дар своему самому прилежному русскому подданному.

Неровное дыхание послужило ему ответом, когда, забыв о чине и церемонии, князь, подавшись вперёд в кресле, сам принял дорогой подарок в руки.

Посол тем временем откланялся поклоном, больше похожим на кивок, и со своими спутниками покинул палату. Поднялся гомон, который князь быстро успокоил поднятием руки.

– Надобен мне слуга верный среди вас, боярские сыны, дружину собрать да порадеть, чтобы готова была выступать на тверичей. Да прежнего воеводу, что покинул нынче вече не спросясь, разыскать да к ответу призвать.

Березин понял, что речь шла о старом боярине, посмевшем возражать князю.

Молчание воцарилось надолго. Даже перешёптывание прекратилось. В душе бояр боролись, очевидно, страх перед князем и уважение к своему старейшине. Все прятали глаза, не глядя ни на князя, ни друг на друга.

Наконец по левую руку от князя поднялся молодой человек, одетый скромнее остальных.

– А позволь мне, Великий князь, – залихватским тоном предложил он. Все присутствующие воззрились на молодого наглеца.

Князь колебался. Очевидно, он надеялся, что вызовется кто-нибудь постарше чином, но не уронить свой авторитет оказалось важнее.

– Быть посему. – Князь с бережением передал шапку стоявшему по правую руку от княжеского места боярину, затем поднялся, отстегнул золотую пряжку на плече и, жестом усаженной кольцами руки подозвав добровольца, бросил тому в руки свой плащ. – Вот верному слуге с моего плеча.

Двери в палату отворились, и быстрым семенящим шагом вошёл, почти вбежал человек в длинном кафтане и сафьяновых сапожках. Остановившись перед княжеским местом, он поклонился низко, почти до пола.

– Что за срочность такая, боярин постельничий? – недовольным голосом поинтересовался князь.

Постельничий зашёл с левой стороны и наклонился к уху князя, заговорив быстро, громким шёпотом, так что Березин едва разбирал слова:

– Князь, посланникам хана отвёл я, как приказано, лучшие покои, а посланник с помощники по дороге нахватали девок – служанок да дворовых – и насилие над ними чинят. Я было через переводчика попросил посланника бесчестия девкам нашим не чинить, а посланник осерчал да меч кривой из ножей вынул. Говорит: «Я и мои спутники – все знатной крови, и девкам-де вашим большая честь оказана, коей любая жена в Золотой Орде была бы рада добиться». Что прикажешь делать, князь?

– Раз таков их обычай знатный, не препятствовать, ибо, если посланники осерчают, хану про нас недоброе доложат, – деревянным голосом ответил князь.

– Слушаюсь, князь, – наклонился постельничий ещё ниже, скосив глаза вправо, и его взгляд неожиданно упёрся в Березина. Зрачки боярина расширились, шея вытянулась, когда он пристально вгляделся в полумрак за княжеским местом.

– Кня-я-язь, – протяжно возопил боярин, – тут нечистая сила, святый Господь, защити нас! – И он принялся энергично креститься.

И тут же вся палата оказалась охвачена хаотическим движением. Великий князь как ошпаренный соскочил со своего места, Березин спешно поднялся на ноги и отбежал вглубь – к стене за княжеским местом, не зная, куда ему деваться.

– Крест несите!.. – завопил кто-то из бояр.

– Митрополита звать!.. – выкрикнули из другого угла.

Все сорвались с лавок. Даже пожилые бояре резво перебирали ногами. Двое столкнулись и оказались на полу. Вбежавшая стража добавила неразберихи. Но дело принимало серьёзный оборот, а блеск мечей заставил профессора уже в который раз за день искать спасения. В сумраке за троном он обнаружил неприметную дверцу в стене и не раздумывая толкнул её плечом. К его облегчению, дверь поддалась, и Березин побежал по тёмным переходам, сам не зная куда.

Коридоры вывели его на двор, на который к этому времени уже тоже распространилась суета и неразбериха. Дворовые слуги бегали с крестами и факелами, крестились, громко молились. Профессор обратил внимание на стоящую неподалёку телегу с сеном, запряжённую серой лошадью. Животное всхрапнуло и покосилось на него, но Березин, не совсем способный сейчас критически мыслить, вскарабкался на телегу и постарался поглубже зарыться в рыхлую пахучую массу.

Топанье и выкрики продолжались ещё некоторое время, потом начали затихать. Солнце пригревало не на шутку, и под слоем сена было трудновато дышать. Профессор решил потихоньку выбираться, но тут послышались шаги.

– Дык мне как нагрузили, так я и привёз, боярин, – послышался низкий мужской бас.

– Как ни нагрузили тебе, Василий, а сено никудышное, потому вези назад, а старосте передай, коли ещё раз такой товар отправит на княжеский двор – отвечать будет нешутошно. – Этот голос, полный авторитета, принадлежал, очевидно, боярину конюшему.

Затем послышалось кряхтение, телега заскрипела. Василий, похоже, залезал на своё место. Воз дёрнулся, застучали копыта. Мерное покачивание действовало убаюкивающе, и Березин, утомлённый событиями, не заметил, как задремал.

Он не мог сказать, сколько он спал, хоть ему казалось почему-то, что прошли сутки. Профессора разбудила остановка. Тишина вокруг нарушалась только трелями какой-то певчей птицы неподалёку, к которой изредка присоединялась кукушка, очевидно неравнодушная к чужому таланту.

Березин аккуратно высунул руку, взялся за край телеги и с усилием подтянул тело. Выбравшись, он обнаружил, что телега стоит на широком пути, проходящем через лес, а Василий, отойдя в сторону, справляет малую нужду. Приближающийся гром заставил Березина поднять голову на небо – ни облачка. Василий смотрел в его сторону, спешно заправляясь. Березин оцепенел, но понял, что тот смотрит не на, а сквозь него. Гром приближался, и из-за поворота дороги показались всадники на рыжих лошадях. Стёганые халаты и меховые шапки с развевающимися на скаку пушистыми хвостами, нашитые на одежду пластины брони, кривые луки за спинами. Это мог быть передовой отряд тех пятидесяти тысяч воинов, о которых говорил посланник хана.

Березин не собирался выяснять детали. Не разбирая дороги, он побежал в лес. Оборачиваясь на бегу, профессор заметил, что всадники замедлили ход. Взмах широкого лезвия раскроил застывшему в растерянности Василию череп. Ненужная жестокость вызвала у Березина содрогание. Переводя дух за широким стволом дуба, он наблюдал за отрядом. Татар было человек двадцать – вероятно, разведчики. Они потолклись конями на месте, переговариваясь. Один из них, в особенности темнокожий, что-то говорил широкоплечему воину, отличавшемуся от спутников более богатой одеждой. Тот вглядывался в лес. Смуглокожий поднял палец, и у Березина зашевелились волосы на голове – тот указывал прямо на него. Забыв обо всём на свете, профессор бросился в глубь плотного тёмного леса.

Березин пробирался сквозь плотный подлесок не меньше четверти часа, останавливаясь и прислушиваясь – нет ли погони. Почувствовав себя в безопасности, он присел, прислонившись спиной к широкому берёзовому стволу, и новая тревожная мысль пришла профессору в голову: как он будет выбираться, если заблудится? Где он вообще?

Он огляделся, и просвет по его правую руку подсказал ему направление.

Опушка была освещена слабеющим вечерним солнцем, а в центре её на широченном пне, впившемся в землю узловатыми корнями, стояла как на фундаменте рубленая изба. Профессор успел сделать только один неуверенный шаг к крылечку, вырубленному прямо в самом пне, когда петли коротко пискнули, дверь отворилась, и на пороге появился человек. Женщина в длинном белом платье с красной вышивкой на подоле посмотрела на него ласково и без удивления:

– Ну что, Всеслав Игоревич, заходи, коли пришёл.

И таким благодушием и заботой повеяло на Березина от её голоса, что он забыл обо всех своих страхах и волнениях и, не колеблясь, прошёл за ней внутрь.

– Вот тебе отвара на травах, я загодя приготовила. – Лучистые морщинки вокруг её глаз улыбнулись Березину, когда женщина ставила перед ним на стол большую пузатую кружку с крошечной ручкой на боку. Кажется, эта посудина называлась «канопка».

Профессор отхлебнул душистой горячей жидкости и закашлялся.

– Ничего, зато легче тебе во всём теле будет, – заметила незнакомка, которой Березин на глаз дал бы лет сорок пять.

– Погоди-ка, – опомнился он. – «Загодя»? Значит, ты ждала, что я приду? И имя моё откуда ведаешь?

Женщина выудила ухватом тяжёлый горшок из углей и, поставив его сверху печи, принялась помешивать содержимое длинной деревянной ложкой.

– Ждала, потому и ведаю, – ответила она, полуобернувшись, и улыбка вновь осветила её лицо.

– Сон это всё или явь? – спросил Березин, обращаясь преимущественно к себе.

– Между ними куда меньше отличий, чем тебе видится, – она потянула губами жидкость с ложки, – и вопрос этот не главный.

– А какой главный… уважаемая? – в лёгком замешательстве произнёс профессор.

– Искрой меня звать, отец мой Борислав был из волхвов знающих, – пришла ему на помощь хозяйка дома, – и положено тебе знать, что мы с тобой родичи. А вопрос главный – «Зачем ты пришёл, Всеслав Игоревич?»

– Не ведаю, Искра Бориславна, – развёл руками профессор искренне.

– Вспомни тогда, как ты здесь очутился.

– На княжьем дворе залез на телегу… – начал Березин осторожно.

– Раньше, – кивнула ему Искра ободряюще.

Профессор помедлил, затем сделал вдох:

– Сидел за столом в своём доме… это – далеко отсюда…

– Далеко-недалеко, но погодя задолго, – сказала Искра непонятно, – но ты ещё раньше начинай.

Березин решился и начал пересказывать все события своего долгого дня. Когда он дошёл до описания девицы в «крутом» джипе, лицо хозяйки посерьёзнело. Она положила ложку рядом с горшком, но не стала прерывать рассказ профессора. Упоминание же смуглого азиата заставило её вздрогнуть и сложить руки на груди.

– Слушай же, Всеслав Игоревич, – заговорила Искра тотчас же, когда Березин закончил повествование, – да не перебивай. Неспроста ты здесь. Душа у тебя болит за судьбу всего народа славного. И дар наш родовой тебе пособляет искать ответы на вопросы твои. Слова речи нашей – песня времени, и дар твой в том, что ты песню эту слышишь, а звуки песни несут тебя, как ладья, туда, откуда всё началось. Всё, что ты увидел сегодня, – часть ответа на твои вопросы. Почему так – и мне неведомо, но тебе понять проще будет. Теперь тебе дальше двигаться надобно, да поскорее! – и её голос пронизала тревога.

– Куда дальше, голубушка? – растерянно спросил профессор. – Почему поскорее?

– Жена та в повозке без лошадей, что обидела тебя, – зло есть. Она тоже ведает, но дар свой прилагает не к добру, а ко злу. И татарин смуглый – рука того же зла, что аж сюда за тобой протягивается. Почуяли в тебе дар и помешать тебе хотят, ибо чем людям славным хуже, тем злым лучше. Боятся злые, что ты ответы найдёшь, да прогонишь мару[10] вековую из разума людей. Плыть тебе дальше нужно туда, куда несёт тебя ладья ладнозвучия.

– Я не так силён в речи более раннего времени, – смущённо забормотал Березин, сбиваясь и начиная делать ошибки в падежах и окончаниях.

Искра села рядом с ним и взяла его руку в свои.

– Силы в тебе довольно, Всеслав Игоревич, – она закивала ласково и ободряюще, – а я тебе помогу вспомнить, как наши прародители разговаривали. Слушай и втори. Позже естеством постигнешь суть.

Её речь вдруг изменилась. В словах появились носовые звуки, сильно изменившие мелодику языка. Некоторые слова вдруг сжались, потеряв гласные, другие расширились, в них появились едва уловимые короткие гласные звуки. Глаголы крупными мазками обозначали значительно более стройную и жёсткую систему времён. Ударения оказывались в местах, совершенно не соответствовавших общепринятой научной концепции. Силовое ударение уступило место мелодическому, которых оказалось не меньше четырёх.

Березин вслушивался, дрожа от восторга, как ребёнок, попавший в магазин игрушек. Перед ним, словно трансформер, выстраивалось здание древнейшей формы русского языка. Любой учёный его специализации отдал бы десять лет жизни за такую возможность.

Искра не просто говорила, а иногда задавала вопросы и требовала ответа. С трудом выговаривая архаичные формы слов, ошибаясь в ударениях, Березин всё же уловил главное – мелодию. Отличное теоретическое знание эволюции грамматики и природное чутьё филолога помогали ему правильно расставлять слова и образовывать нужные формы. Кое-где он делал смелые догадки и с радостью отмечал, что они были почти без исключения верными.

Внезапно оба почувствовали чьё-то присутствие. Березин вздрогнул и обернулся. В раскрытом окне сидела крупная серая белка с ободранным хвостом. Увидев, что на него обратили внимание, животное открыло рот в гаденьком оскале и сузило косые глаза.

– Ничего не делай, – тихонько сказала Искра, видя, что Березин собирается подняться.

Чёрный вихрь ворвался в окно со стороны леса и сшиб белку на пол, заставив её возмущённо зацокотать. Вихрь отлетел в сторону, и Березин увидел крупного чёрного ворона, который, сделав круг, сел на оконную перекладину.

Профессор непонимающе переводил взгляд с одного животного на другое. Белка вскочила на задние лапы, оскалилась, и из пасти её выкатился низкий гудящий звук, от которого у Березина разом заныли кости и зубы, боль охватила всю голову целиком, так что казалось, её распиливают на части десятки мелких ножовок. Ворон словно ждал этого как приглашения. Оттолкнувшись лапами, он спорхнул вниз, налетев на белку и заставив её прекратить гудение. Клочки вырванной шерсти повисли в воздухе вместе с выдранными перьями. Змеиная быстрота движений обоих животных мешала Березину уследить за ходом схватки, но вот белка вспрыгнула на окно, оскалилась в последний раз и скользнула вниз. Ворон поднялся в воздух и, присев на окно, поочерёдно посмотрел на людей одним и другим глазом. Затем поправил клювом всклокоченные перья на левом крыле и, перед тем как улететь, отчётливо проговорил: «Урррак!»

Березин повернулся к Искре за объяснениями и замер. По высокому светлому лбу её текли струйки пота, глаза были полузакрыты, кожа мертвенно бледна.

– Искра Бориславна! – осторожно позвал Березин.

Знакомая ласковая улыбка осветила её усталое лицо. Она открыла глаза:

– Не тревожься обо мне, родич, не главное это.

– Что это за белка с таким голосом?

– Это тот татарин смуглый, что перстом на тебя указывал. – Лицо Искры было настолько серьёзным, что Березин не посмел заподозрить шутку. – И звать его – Урак.

– А ворон?

– А ворон – это я, но ты мыслей не распускай без толку, – Искра посмотрела на него внимательно, – тебе дальше надобно двигаться. У тебя здесь времени больше нет. Урак сейчас сюда татар приведёт да погибель наведёт на меня и тебя, ежели ты не уйдёшь.

– Да как же я уйду-то, Искра Бориславна? – Березин и вправду не мог собрать мысли. – Мне бы домой попасть, но только я ума не приложу как.

– Вижу, что не мыслишь ты себя готовым, – покачала она головой, – но домой тебе опасно. Ведьма тебя там найдёт, Всеслав Игоревич. Тебе дальше по реке лет надо…

Звон влетевшей через окно стрелы прервал Искру. Огонь с древка стрелы, обмазанного смолой, принялся старательно лизать сухие бревна. Почти сразу за первой последовали ещё стрелы и принялись биться уже в наружную стену. Послышались голоса, команды на татарском.

– Вот что, родич, – Искра вновь взяла его руку, – решай сам, но знай, что совсем с пути тебе сойти теперь никак нельзя, ибо погибнешь в бесчестии. Ежели готов – вспоминай язык предков наших.

Ещё несколько стрел звонко ударились в бревна, но Искра не обратила на это никакого внимания:

– Я тебе помогла, чем смогла. И полагайся на себя смело. Дар твой, пожалуй, сильнее моего будет. Ежели не готов – вспоминай свой дом да свою речь, токмо я тебя предупредила. Да сюда не возвращайся, ибо здесь тебя будет поджидать Урак сотоварищи. Только дальше по реке лет тебе путь будет ещё открыт.

Становилось жарко. Дым щипал ноздри. Мысли Березина, приведённые в расстройство воем белки, путались всё сильнее. Он попытался сказать что-то на том раннем древнерусском, которому обучала его Искра, но у него ничего не вышло, кроме нескольких бессмысленных словосочетаний. Над печкой скрипнула, проседая, объятая пламенем балка. В волнении профессор посмотрел на свою удивительную собеседницу. Ответом ему был всё такой же ясный ласковый взгляд:

– Пора тебе, Всеслав Игоревич, иди…

– А ты как же, Искра?..

– Не тревожься за меня, родич, – она улыбнулась одними глазами, – колесо судьбы моей поворачивается, а значит, всё, что надо было, я исполнила. Теперь за тобой дело…

В плотном дыму Березин перестал различать черты её лица. Только глаза её ещё стояли перед ним, но он не знал, было ли то воображение. Снаружи полилась заунывная волчья песня.

Березин кашлянул. Ему представился дом, рабочий стол. Вот он сидит за ним, уставившись в копии старинных грамот. «Меня же обещали уволить», – подумал он без связи с происходящим на современном русском и открыл глаза.

Бумаги желтели под светом настольной лампы. Снаружи выла собака. Кто-то жёг костёр во дворе, и едкий дым проникал в квартиру через щели в непроклеенных окнах. Березин откашлялся. «Вот это задремал», – подумал он.

Следующий день выдался пасмурным, просто мрачным. Термометр показывал «плюс», но язык не поворачивался называть это оттепелью. Мелкий противный дождь срывался несколько раз и, направляемый порывистым ветром, забирался под воротники, колол лица прохожим. Снег таял, образуя грязные лужи, полные мусора и собачьих дел.

Березин засиделся допоздна в университете. С чистым сердцем он снова отказался принять взятку и экзамен у Накаева. И со спокойной душой декан Нетупин подписал приказ об увольнении профессора «за предвзятое отношение и необъективную оценку знаний студентов». Березину было предложено не приходить в университет, начиная уже с завтрашнего дня, в обмен на две месячные зарплаты «по выслуге лет». Но профессор не любил подачек. Он просто пообещал, что сегодня – его последний день на работе. И теперь, сидя в пустом кабинете, который профессор в последние годы делил с двумя коллегами, он перебирал бумаги, решая, что нужно забрать, а без чего можно и обойтись.

Березин знал, что поступил правильно, потому что иначе он не мог поступить, но всё же горькое чувство засело где-то в горле, мешая дышать. Университет был его родным домом. Здесь прошла большая часть его жизни, начиная со студенческих времён.

«Колесо судьбы поворачивается», как сказала Искра. Березин задумался. Удивительно, с какими деталями он помнил свой сон. Погрузившись в воспоминания, профессор одну за одной извлекал из них любопытнейшие картины, которые, казалось, никак не могли быть плодом работы его собственного подсознания, но должны были быть, ибо любое другое объяснение представлялось его мировоззрению учёного слишком фантастическим.

Понимая, что его дремотные измышления вряд ли могут представлять какую-нибудь научную ценность, Березин всё же не удержался и принялся выписывать по памяти словосочетания и целые фразы из своего разговора с Искрой Бориславной, тщательно проставляя все музыкальные ударения. Он сразу же отметил две важные детали. Фонетическая структура её раннего древнерусского подтверждала его теорию. Мелодика языка представлялась заметно более взрывной, чем то допускалось классической реконструкцией. И более того, в некоторых словах перед гласными проявилось присутствие посторонних звуков, которые с натяжкой можно было охарактеризовать как гортанные.

Березин попробовал несколько раз воспроизвести написанное, затем положил ручку и с недоверием посмотрел на покрытый значками и буквами лист. Ну конечно же! Во сне его подсознание подогнало эти придуманные черты произношения дописьменного древнерусского под его гипотезу. Или же… ему, как Менделееву, удалось во сне довести свою конструкцию до логического совершенства.

Повинуясь внезапному побуждению, Березин порылся в стопке бумаг на левом углу стола, где лежало подлежащее уничтожению, и извлёк оттуда потрёпанную копию. Ещё со студенческих лет его интриговала эта зарисовка с берестяного оригинала, сделанная арабским писателем Ибн ан-Надимом – предполагаемая письменность древних славян до распространения кириллицы.

Березин положил копию рядом с собой и прочитал начало первой фразы своих записей, первой фразы, сказанной Искрой на раннем древнерусском: «Аки алъдии[11] по риеке…» Возможно ли это? Если отбросить арабскую стилизацию записи и допустить…

Бумаги на дальнем краю стола пришли в движение. Профессор замер в недоумении, застыв с документом в поднятой руке. Несколько листов слетело со стола, и из вороха бумаги высунулась гадкая крысиная морда.

В кабинете профессора зимой бывало холодно, недоставало мебели и просто квадратных метров, но крыс в нём не было никогда. Придя в себя от изумления, не сводя глаз с грызуна, Березин свободной рукой нащупал в открытом ящике стола тяжёлую папку и медленно занёс её для удара. Серая тварь приоткрыла пасть, издав шипение, более подходящее змее, и когда профессор с силой опустил своё оружие, взвизгнула и ринулась вперёд. Прыжок – и Березин почувствовал боль в щеке.

В панике профессор резко поднялся, опрокидывая стул, и рукой сбросил гадину с воротника. Холод в кабинете вынуждал Березина работать в пальто. Сейчас он был рад этому обстоятельству, ибо высокий воротник закрывал ему шею.

Забыв о больных коленях, профессор хлопал ботинками по полу, стараясь пришлёпнуть юркого зверька, но тот был слишком проворен и шмыгнул за холодную батарею под окном, напоследок высунув морду и презрительно свистнув. Свист был почти ультразвуком и отдался короткой ноющей волной в зубах профессора.

Березин потёр щёку и обнаружил на пальцах кровь. Придётся сейчас же зайти в аптеку за антисептиком.

Улица встретила профессора мелким холодным ливнем. Истёртая кроличья шапка быстро промокла, равно как и пальто, но Березин продолжал идти не спеша, упрямо обходя лужи с плавающим мусором, стараясь не выронить и не намочить картонную коробку с отобранными материалами. Несмотря на увольнение и происшествие с крысой, он чувствовал себя неплохо, почти приподнято. Даже колени, казалось, перестали скрипеть, и спина не жаловалась на нагрузку. Возможно, тому немало способствовало его состояние ума из-за сделанных им во сне любопытнейших лингвистических догадок, вернее, из-за того факта, что чем больше Березин их обдумывал, тем более пугающе правдоподобными они казались.

Аптека была уже совсем рядом. Повернув за угол, Березин оказался в узком переулке, освещённом только аптечной вывеской. Норами зияли безлюдные подъезды с выбитыми дверями. Во всём дворе горело всего пару окон. Прямо на тротуаре у одного из подъездов была припаркована большая чёрная машина.

Березин дошёл до аптечного крыльца и остановился, примериваясь, как бы с наименьшими потерями преодолеть океанских размеров лужу, преграждавшую ему путь на первую ступеньку.

В машине у подъезда гулко хлопнула дверь, почти сразу загудел мотор. Фары ослепили профессора, и ему пришлось ладонью прикрыть глаза сбоку. В их свете Березин увидел, что железная дверь аптеки была плотно заперта, а приклеенный по периметру клейкой лентой промокший листок гласил «Закрыто».

Рёв мотора заставил Березина похолодеть. Сорвавшись с места, тяжёлый джип помчался на него прямо по тротуару. Проснувшийся инстинкт самосохранения принудил профессора изменить привычке обдумывания и просто пуститься бегом.

Березин бежал назад в сторону широкого проспекта – туда, где, несмотря на поздний час, было движение и улицы освещались неяркими фонарями. Но он не успевал и, чтобы избежать контакта с бампером, бросился в сторону, прямо на грязь клумбы.

Тормозя, джип описал дугу. Знакомые очертания головы проявились в контрсвете с проспекта, когда водитель высунулся в окно:

– Я тебе говорила, гнида старая, «не попадайся мне больше», вражина…

У профессора не оставалось сомнений, это была его вчерашняя обидчица. Но неужели она собирается по-настоящему убить его? Бешеный рёв мотора послужил Березину ответом. Передние колёса машины вырывали из клумбы куски мокрой земли и подбрасывали их в воздух.

Удивительно, как быстро способно работать мышление в условиях смертельной опасности. Воображение профессора в то же мгновение нарисовало ему его растерзанный труп, вдавленный и вмешанный в грязь. Он знал, что не успеет подняться, а даже если успеет, это ему не слишком поможет. Страх отступил, сменившись горьким сожалением. Ведь он, возможно, был на пороге серьёзного прорыва в реконструкции раннего древнерусского. А его гипотеза! О прямой связи с протоиндоевропейским… Перед его внутренним взором мгновенно ожило лицо Искры Бориславны. Она кивнула ему ласково и ободряюще. «Звуки песни понесут тебя, как ладья по реке лет», – сказала она на раннем древнерусском. «Аки алъдии по риеке…» – мысленно начал повторять Березин, невольно вслушиваясь в вибрацию голоса, звучавшего в его воображении.

Внешний мир вдруг замедлился. Шум улицы пропал, рёв мотора превратился в инфразвуковое глухое рычание. Куски грязи, вылетающие из-под широких колёс джипа, зависли в воздухе. Как в замедленной киносъёмке, машина, нащупавшая более плотный слой грунта, начала миллиметр за миллиметром надвигаться на лежащего на земле профессора.

Березин обратил внимание на то, как свет ручьями струился со стороны проспекта, обтекая препятствия, преломляясь в застывших в полёте радужных дождевых капельках…

Радуга мостом стояла прямо над домами в конце улицы и, казалось, сама служила источником света. Ручейки ливневой воды, ещё не успевшей впитаться в жадную сухую землю, журчали в колеях. На торжке было шумно. Голоса людей, спорящих о цене, перекрывались певучими зазываниями торговцев, нахваливающих свой товар. Но в этом углу площади слышнее всего было глухое с переливами рычание. Огромный серый волкодав натягивал привязанную к столпу верёвку, вставая на дыбы, но не лаял, а только капал слюной.

– Гуннар[12]? – обратился к собаке обернувшийся на неё мужчина – настоящий великан, на голову выше прохожих на площади и на локоть шире любого из них в плечах. Широкая рыжая борода и плотные усы полностью закрывали нижнюю часть его тяжёлого лица. Ярко-синие глаза смотрели сурово, как у человека, который не допускает и не понимает шуток.

Услышав голос хозяина, пёс опустился на передние лапы, но рычать не перестал. Мужчина наклонился вперёд, глядя на что-то перед собой. Вдруг он резко отшатнулся назад, так что звякнули складки кольчуги, и молниеносным движением вытащил длинный прямой меч. Выставив его перед собой, он громко выкрикнул что-то на германском наречии. Ответом ему послужили тяжёлый топот и недовольные восклицания расталкиваемых горожан.

Березин очнулся, остро осознавая своё присутствие посреди начинавшей собираться вокруг разнородной толпы. В глазах собравшихся легко читался страх, смешанный с любопытством. Распихивая народ, в передние ряды протолкались несколько мужчин с мечами наголо, лицом и одеждой похожие на владельца серого пса. Как только Березин оказывался в их поле зрения, выражение их лиц менялось, брови сводились вместе, челюсти напрягались.

Они перекинулись несколькими фразами на неизвестном языке, определённом Березиным как древнескандинавский, и решительно двинулись на него. Отступив, профессор упёрся спиной в высокий тын и понял, что сейчас будет зарублен. Его сознание переполнили вопросы, и потому в нём оставалось меньше места для страха.

Быть может, потому Березин оставался верен себе и успел обратить внимание на звучание языка на площади. В восклицаниях и ропоте толпы профессор распознал ранний древнерусский, уже знакомый ему, отличный от принятого классической лингвистикой варианта.

Он поднял руку и, заикаясь, произнёс, старательно подражая мелодике их речи:

– Не ворог я вам!

Это задержало воинов с мечами не дольше, чем на секунду. Солнце блеснуло на поднятом лезвии. Березин закрыл глаза.

– Стой! – Голос был негромким, но сильным и, очевидно, достаточно убедительным, потому что удара не последовало, и Березин, выдохнув, открыл глаза.

Из почтительно расступившейся толпы в середину действа шагнул высокий худой человек с длинной ухоженной бородой. Простая белая рубаха переходила в широкие, белые же штаны. Березин успел заметить на его чёрном поясе нашитую двойную свастику, символы полного поля, солнца и другие, значения которых профессор не знал. Жилистой, но крепкой рукой человек опирался на высокий резной посох с усатой головой на верхушке.

– Положите мечи в ножи, рось, – спокойно сказал новоприбывший, – сей есть мой ученик.

Березин обомлел. Рыжебородый великан со свистом прокрутил меч в руке, но убирать его не собирался.

– Не встревал бы ты, волхв, – прогудел он на вполне сносном раннем древнерусском, – князь вас нынче не сильно жалует. Аще[13] будешь оборотней защищать, и тебя положим. Весь народ видел, что тут галка сидела, да пёс мой на неё взбеленился. И хвать! – на месте галки человек объявился. Это дело князевой дружины – от нечисти людей защищать. А ты иди подобру-поздорову, поганый.

– Дело ваше, варягов – князя защищать, – без признаков волнения ответил волхв, – а что нечисть есть, а что добро – не тебе решать. В глазах у тебя помутилось на ярком солнце, Олаф Ингваревич, вот и привиделось. Аще сомневаешься, спросишь у князя. Ибо на вече я со своим учеником сегодня же буду.

Старик шагнул ближе к Олафу, заставив его соратников невольно расступиться, и пристально посмотрел тому в глаза. Здоровенный скандинав высился над волхвом как гора, и Березин бессознательно задержал дыхание и принялся считать долгие секунды. На счёте «три» взгляд дружинника изменился, подёрнулся мутью, на счёте «шесть» он медленно убрал меч в кожаные ножны, на «десять» тяжело развернулся и, отдав короткую команду на скандинавском, зашагал прочь. На лицах других дружинников мелькнуло некое подобие удивления, но прекословить начальнику они не посмели. Всадив мечи в ножны, они без строя последовали за Олафом.

Высокий старик тем временем наклонился над собакой. Пёс лёг на землю, немедленно прекратив рычание, и только моргал, пару раз проведя розовым языком по носу и длинной волчьей морде. Волхв распутал узел на его шее и проговорил тихонько:

– Догоняй хозяина, Гуннар…

Мелькнув задранным хвостом, пёс исчез в расходящейся толпе.

Только после этого старик обратил внимание на Березина:

– Пойдём, время не терпит…

– Не знаю, как благодарить, – начал Березин шагая рядом со стариком, но тот поднял свободную руку:

– Не благодари. Молодец, что пришёл, хоть и припозднился.

Не будучи уверен, с чего начать, Березин поинтересовался, неловко строя предложения:

– Ты, уважаемый, знаешь ли давно этого Олафа Игоревича?

Старик прищурился с хитрецой, как будто от яркого солнца:

– Его знаю и тебя знаю, Всеслав Ингваревич. И ты меня знаешь, – и он испытующе поглядел профессору в глаза.

– Я даже имени твоего не ведаю, уважаемый, – начал было Березин, но под недоверчивым взглядом серых глаз осёкся. Что-то перевернулось у него голове, в ушах щёлкнуло, и профессор в то же мгновение почему-то преисполнился убеждения, что старика тоже зовут Всеслав.

– Всеслав Ярославич?.. – тихо, почти шёпотом задал он полувопрос.

– Вот это дело, – довольно кивнул старик, – из птицы в человека даже молодому волхву развернуться не мудрено, а вот тайну имени узнать охраняемую – не каждый сможет. Но ты меня на людях зови Ярилой. Гневаться мне привычно было по молодости, оттого и прозвище.

Оба вышли с торговой площади и зашагали по широкой улице, полной людей и телег. Впереди них двигалась полупустая повозка с двумя людьми в восточных одеждах из блестящего шёлка. По бокам её, бряцая саблями-палашами, ехали невысокого роста конные воины в мягких колпаках и длинных стёганых одеждах, очевидно, кочевники, служащие наёмной охраной торговцам.

Березин тем временем попытался переварить с ним происшедшее, потерпел неудачу и задал следующий вопрос:

– Куда мы направляемся, Ярила?

– К князю, – не выказывая какого бы то ни было волнения, ответил старик, – на вече. Ты и сам слышал. Думал, обман то был? Волхву лгать не полагается. Ты о том пока не думай. Лучше поведай, что с тобой случилось перед тем, как ты здесь очутился. Вижу, неспроста ты позже пришёл, чем я ждал.

Березин только приступил к рассказу, когда волна беспокойства прокатилась по людскому потоку улицы.

– Скачут!.. Вестники едут!.. – послышались голоса. Конные и пешие расступались, давая дорогу.

Наконец появились всадники. Взмыленные истощённые лошади двигались мелкой рысью, затем перешли на шаг. Ведший отряд воин был без шлема, пластины брони на его повисшей плетью левой руке потемнели от крови. Остальные проезжающие были не в лучшем состоянии. У шедшей последней лошади в боку торчало обломанное древко стрелы. Её хриплое дыхание становилось всё более неровным, пока она приближалась к повозке перед Березиным и Ярилой. Ещё через два шага её ноги заплелись, и она рухнула замертво. Всадник успел вовремя убрать ногу и теперь, бросив лошадь, шатаясь, двинулся за товарищами пешком. Он перекинулся несколькими словами с горожанами, и говор пронёсся по толпе.

– Наших-то разбили окаянные!.. – запричитал женский голос.

– Печенеги!.. – ответил другой голос на вопрос шедшего рядом. – Крепость Васильеву сожгли и засаду[14] перебили прежде, чем войско из-за Змеиного Вала подошло.

Двое в шёлковых халатах на возу сначала прислушивались, затем заговорили что-то быстро на арабском.

– Чего радуетесь, арапы? – проворчал на них коренастый горожанин, ведший на поводу, вероятно, только что купленного коня.

Арабский торговец посмотрел на его коня, затем на его расшитую рубашку и сказал, шепелявя:

– Раньше перед вами весь Каспий трепетал, а теперь вас печенеги бьют. А всё то, что християнство вашим воинам мечи затупило. Муслимане такого не позволяют над собою творить. Наша вера – вера для воинов!

– Вот я те сей час повоюю, бусурманин! – грозно заявил коренастый, поддерживаемый выкриками из толпы, но кочевник-охранник двинул на него свою лошадь, и тот поутих. Всё же арабы предпочли подхлестнуть лошадей и укатили, сопровождаемые наёмниками.

Людской поток двинулся дальше. Березин продолжил своё повествование, стараясь по возможности не упускать важных деталей. Ярила слушал, не проронив ни слова до самого конца, и на лице его невозможно было ничего уловить. Березину только показалось, что тот начинал слушать особо внимательно, когда Березин упоминал о женщине на джипе.

Некоторое время они шли в полном молчании, и профессор использовал передышку, чтобы прислушаться к разговорам прохожих и положить в копилку памяти как можно больше примечательных оборотов и особенностей произношения слов.

– Значит, погибла далёкая правнучка моя, – нарушил Ярила молчание наконец, и неожиданно ясная улыбка озарила его хмурые черты. – Славная смерть! – И, видя удивление Березина, пояснил: – Самое важное сделала родная. И колесо судьбы своей изжила полностью.

Помолчав, Березин позволил себе удовлетворить любопытство:

– Скажи, Ярила, ты видел, как я из галки превратился? Как это возможно?

– Чего тут невозможного, родич? В птичьем обличье путешествовать легче. И ты его принял естественным ходом, когда в плавание по реке лет пустился. Но ты мыслей-то не распускай, – Ярила покачал головой, – собери их и волей направь.

– На что, Ярила?

– Вот это-то и пойми сперва. Что тебе Искра говорила?

Березин задумался. Но уведённый сторонним размышлением, снова задал вопрос:

– Почему меня в первый раз в упор не замечали, кроме Искры и Урака, а теперь и варяги увидели, и остальной люд?

– Правильно спрашиваешь, Всеслав Ингваревич, – кивнул Ярила, – хоть и сам догадаться можешь. Потому что чем выше по реке лет плывёшь, тем чуткости в человеке больше найдёшь. А у тех, кто ведает, её всегда больше, нежели у простого человека. – Старик помолчал и добавил непонятно: – Поверх того, ты во второй раз сильнее себя чувствуешь, потому явнее и виднее для глаза.

За разговором Березин не заметил, как они прошли через широкие ворота, славянская стража которых почтительно кивнула Яриле…

Широкая вечевая палата была больше и богаче убрана, чем виденная профессором во дворе князя Ивана. Свет снопами лился через украшенные цветной мозаикой окна. Княжеское место выглядело несколько менее впечатляюще, чем престол князя Ивана, – толстые витые ножки, похоже, из серебряного сплава, пурпурная ткань сиденья – и ни намёка на спинку. В целом оно напомнило профессору невысокий табурет с мягкой обивкой.

Князь – человек уверенного вида, с высоким челом, широкой грудью и длинными руками – погладил длинные вислые усы светло-русого цвета, оглядел палату и заговорил бархатным низким голосом:

– Я вас созвал, бояре, ибо время пришло нам утвердиться в нашей власти и вере християнской. Божьей волей я князь, и Божьей волей земля наша Христа приняла. До сих пор терпели мы милостиво тех, кто противится руке Всевышнего, в надежде, что поганые и нечестивые сами образумятся. Отныне же терпеть боле нет мочи, ибо некрещёные не добра желают, но злые дела помышляют и устрояют.

На Ярилу и Березина, сидевших у стены по правую руку князя, бояре и до того посматривали искоса, но теперь под недвусмысленными взглядами присутствующих профессор чувствовал себя совсем неуютно. Олаф Игоревич, стоявший справа и чуть позади от княжеского места, нещадно жёг его глазами, с намёком держа руку на рукояти меча. Ярилу же, казалось, эти взгляды вовсе не трогали.

Князь обошёл глазами всю палату, ни на ком не задерживаясь, словно желая убедиться, что его слова услышаны и поняты.

– Посему, – продолжил он, – намерение моё будет собирать всю дружину городскую и с моею дружиною разом идти на поганых, кои в своей нечисти в городах русских засели и осмеливаются бросать вызов воле Бога и князя, и епископов, мною посланных, изгнали. Что приговорите, бояре? – и он вновь обвёл вече глазами.

Ярила, видимо, дожидался этого и поднялся с места, опираясь одной рукой на посох:

– Позволь мне слово молвить, князь.

Князь поглядел на вставшего сверху вниз сильным взглядом человека, привыкшего повелевать:

– Смел ты, волхв, раз на вече явился, зная, что места нехристям на нём больше нет. Да ещё наваждением обманув дружинника моего. Как будешь ответ держать?

Во взгляде князя не было ни злобы, ни презрения. Лицо его было светло, а голос бархатным, и Березин подумал, что это, несомненно, наиболее харизматичный руководитель из всех когда-либо им виденных.

Ярила, похоже, был менее впечатлен. Не отводя взгляда, он начал свою речь спокойным сильным тоном:

– Знаю, князь, что ты веришь, будто верное дело делаешь. Но даже верное дело, дурными способами сделанное, в недоброе обращается. Одумайся, князь, прошу тебя. Не устрояй вражды и истребления между братьями, ибо все мы братья – сыны славы. Даже си, кои от силы предков и веры в мудрость отошли и грецкому богу сумрачному в рабы себя óтдали…

Березину показалось, что при этих словах во взгляде князя мелькнуло сожаление.

– Как смеешь ты, пёс поганый, волхв, Бога единого, святого хулить! – раскатистым рыком оборвал князь речь Ярилы, но профессору показалось, что властитель гневается уж слишком театрально и что делает он это больше для публики. – Уносите ноги вон обое, пока терпение моё не иссякло! – добавил князь и махнул рукою в сторону отделанных золотом и камнями широких входных дверей.

Ярила не двинулся с места.

– Я уйду, князь, – проговорил он, и в его тоне, словно в зеркале, отразилось то сожаление, которое Березин отметил чуть ранее в глазах князя, – но не тебе судить, кто правый, а кто виновный. Ибо и ты, князь, и любой человек ответ перед собой держите, не перед грецким богом. Вспомни, князь, давно ли для твоей услады семь сот жён и девиц жили у тебя по разным дворам княжеским и не всегда по воле своей? И тогда волхвы тебе указывали, что ты своё колесо судьбы тяжёлым грузом нагружаешь. И колесо это по тебе прокатится. Но не отвернулись мы от тебя тогда. Ибо ты был силён ведением, и был справедлив в суде, и землю и людей защищал. Но со временем увлёкся ты обычаями грецкими, силе внешней царя их позавидовал. Войну вести стал не защиты или славы ради, а ради товаров богатых грецких. Ошибки свои ты знал, князь, ибо ведаешь, но грецкие хитрецы, боясь меча твоего, желая тебя сделать слугою царя своего, измыслили тебя на путь ложный увести. Внушили тебе простой способ от вины избавиться – их богу поклониться, и, дескать, всё, что до того было, тебе простится. А ты обмануться был рад, князь. – Березин вздрогнул от нарастающей силы голоса Ярилы. Профессор ожидал гневного окрика князя или звука мечей, доставаемых из ножен, но все присутствующие словно застыли, слушая волхва. Березин бросил взгляд на Ярилу и понял почему. Положение тела и голос старика излучали колдовскую силу, влажные глаза его светились уверенностью и глубинной человеческой энергией. Березин моргнул, чтобы избавиться от наваждения и отвести взгляд.

– …Вместо очищения себя – тяжёлого, благородного труда, достойного правителя – ты принял ложь, – продолжал Ярила, никем не прерываемый. – Отказался от семи истинных богов в себе, через коих сила твоя притекает, и принял одного измышленного бога вовне и думал, что на него переложил всю тягость ошибок своих. И, чтобы удобнее обмануться было, себе на ухо нашептал, что бог грецкий – источник силы их. Но от тягости не избавился ты, князь, – Ярила умолк на мгновение и продолжил уже тише, – и нас, ведающих, опасаться стал из-за стыда и вины. И раздачей дармового хлеба и овощей на улицах дела не исправишь. Не веришь ты в правоту свою, князь, а чтобы себя убедить, над людьми насильничать решил, всех на свой путь ложный поставить. Но принуждением других ко лжи от своей лжи не очистишься. И потому, Владимир Святославич, по древнему праву волхвов на вече, яко волхвы тебя в княжение утверждали, я тебя лишаю силы и звания князя. И ведение твоё – уже слабее, нежели прежде, теперь скорее и скорее убывать будет.

И только Ярила умолк, всё вокруг пришло в движение: бояре и князь повскакали с мест, старшие дружинники, присутствовавшие по обычаю на вече, рывками повытаскивали мечи из ножен. Олаф Игоревич одним прыжком покрыл расстояние, отделявшее его от Ярилы, и занёс меч.

– Стой! – рык князя перекрыл шум. Отпихнув загородившего ему дорогу дружинника так, что тот отлетел в сторону, князь двинулся к волхву. Оказавшись с ним вплотную, он спросил вкрадчиво:

– Ты, волхв, стало быть, всё ведаешь лучше моего? И что будет завтра, видишь?

– Ясно вижу, Владимир Святославич, – твёрдо отвечал Ярила. Жестом он подозвал Березина и взял его за руку.

– А что с тобой сегодня будет, знаешь, волхв?! – повысил тон формально лишённый сана князь.

– Буду далече отсюда и служить истине и людям в том помогать, – ответил Ярила и шепнул Березину: – Втори!

– Не угадал, волхв, – взревел князь и молниеносным движением выдернул меч из ножен.

«…Служить истине и людям в том помогать», – повторил Березин тихо, решив, что в этот раз гибели избежать не удастся и что Ярила просто собирается встретить смерть с честью. Не до конца веря в реальность происходящего, профессор как заворожённый следил за надвигающимися блестящими лезвиями мечей. Звуки произнесённой Ярилой фразы эхом стояли у него в ушах.

Движение мечей вдруг замедлилось, словно воздух приобрёл свойства плотной вязкой резины. Внезапно сцена отодвинулась, и Березин со стороны увидел круг, образованный боярами и князем с дружинниками, опускавшими мечи. В центре круга должны были стоять он и Ярила, но почему-то он оказался пустым.

Рядом с Березиным что-то мелькнуло, и он с удивлением понял, что видит отдельные картинки правым и левым глазом. Стало заметно темнее. Справа от него махал крыльями большой белый голубь, и профессору внезапно стало ясно, что это Ярила и что он сам тоже летит.

Вслед за голубем Березин поднялся под свод вечевой палаты, неуклюже приземлился под крышей, пролез между брёвнами и, оказавшись в соседних хоромах, слетел вниз.

Белые крылья Ярилы мелькнули у раскрытой двери. Оба пролетели через сени, испугав девушку, нёсшую воду в низкой деревянной посудине, и через дверь выпорхнули наружу.

Мир вспыхнул красками. Никогда ещё Березин не видел его таким ярким. Солнечные лучи приобрели слабый голубоватый оттенок, а белое оперение Ярилы в них вспыхнуло нежно-фиолетовым. Поворачивая голову, Березин рассматривал крыши города, затем цветы на лугу, различая каждый лепесток и даже трудящихся над ними пчёл.

Замелькали деревья. Вот лес, становившийся всё гуще и гуще, ощетинился высокими елями. Ни просвета, ни поляны. И вновь луга, с редкими холмами, полные сочной зелени и пятен полевых цветов.

Березин поздно услышал свист крыльев. Он только успел заметить правым глазом, как Ярила резко подвернул одно крыло, мгновенно меняя направление. Тёмные, почти чёрные крылья мелькнули совсем рядом, пробив воздух в том месте, где только что летел голубь. Повинуясь какому-то наитию, Березин тотчас повернул налево – туда, где темнела стена леса. Ястреб с изумительной ловкостью развернулся, выходя из пике и восстанавливая высоту. В этот раз Березин был целью, и он понимал, что перегнать хищника нечего и пытаться. Ярила исчез. Неужели волхв мог струсить?

Березин изо всех сил летел к лесу. Успеет ли? Ястреб поднялся на ударную высоту и стрелой понёсся вниз. Деревья ещё слишком далеко…

Березин ждал, сколько мог, а затем резко ушёл вниз и вбок, разворачиваясь почти в обратном направлении. Но ему не хватило опыта, и ястреб успел подправить кривую, выпрямляясь и настигая жертву уже в горизонтальном полёте. Белая молния ударила неожиданно и для Березина, и для хищника, камнем обрушиваясь на шею ястребу.

Взрыв перьев. Клёкот. Копошение серых крыльев в траве. Ярила выровнялся после удара и занял положение перед Березиным, предлагая следовать за ним.

Они летели ещё около получаса, пока наконец перед ними сразу за краем негустого леса не открылось блестящее синеватым серебром проточное озеро. На берегу его собрались десятки людей. Ярила начал снижаться в самую гущу их, и Березин не отставал, повторяя его путь. Оба коснулись травы почти у ног двух человек, стоявших у самой кромки озера.

Профессор буквально телом ощущал на себе взгляды расступившихся людей, образовавших полукруг, замыкающийся на воде. Он чувствовал себя совсем так же, как когда он объявился там, на торговой площади.

– Ну, выпрямляйся, – послышался голос Ярилы, и Березин разом почувствовал свой вес. Цветовая палитра поутихла, не ослепляя более его яркостью красок.

– Волхвы!.. Волхвы!.. – возбуждение перекатывалось волнами.

– Никак сам Ярила пожаловал? – спросила высокая смешливая женщина в голубом платке. – Уж не ради ли молодых?

– А для чего же? – ответил Ярила в тон ей. – Обещал я тебе, сваха, провести обряд, значит, так и сделаю…

Девушка в длинном красном сарафане, стоявшая рядом с молодцем у кромки озера, зарделась и опустила глаза. Сам парень – тщательно выбритый, с волосами средней длины, перетянутыми на лбу мягким обручем – шагнул вперёд и в пояс поклонился Яриле.

– Здравствуй на века, старче! Позволь дар тебе сделать, – подняв руку, он снял с запястья узорчатый медный браслет, собираясь передать его Яриле. – Меня звать…

– Не торопись, Радимир, – остановил его жестом волхв, – а дар оставь для своей невесты. Я не ради богатства людям помогаю. Вижу, что просить о чём-то хочешь… Так?

Парень в смущении наклонил голову:

– Отец мой мне согласия на женитьбу не даёт. После приезда из Киева ещё круче нравом стал. Требует, чтобы я и Весна крестились прежде… – Он поёжился, выказывая упрямство. – Помоги советом, старче!

Ярила кивнул:

– Я тебе скажу, что ты волен поступать по совести своей… К отцу твоему я зайду сегодня, – он вдруг просветлел, – ну, вы готовы?

За последовавшим за этим свадебным обрядом Березин следил во все глаза. Некоторых деталей он не встречал ни в формальной научной, ни в народоведческой литературе.

Сначала Ярила обозначил круг у воды, чертя по периметру знаки, частично совпадавшие с теми, что были вышиты у него на поясе. По обе стороны круга по его указаниям разожгли огонь из мелких веток. Повинуясь какому-то незаметному знаку, молодые вошли в круг.

Сваха в голубом платке подала волхву небольшую глиняную плошку, в которую Ярила насыпал травяную смесь, вынутую из внутреннего кармана его просторной одёжи. Он подержал плошку над огнём, и в воздухе повис пьянящий аромат цветов, мёда и чего-то ещё неуловимого, от чего в голове у профессора появилась приятная лёгкость.

Ярила принялся шептать, делая плавные движения руками и кланяясь по очереди лесу, озеру, заходящему солнцу. Молодые в точности повторяли его поклоны.

Некоторые слова в речи Ярилы стали различимы. Незаметно для себя Березин принялся повторять их и вскоре обнаружил, что он был не один. Весь берег, охваченный общим ритмом, повторял нараспев изобилующие стопами и горловыми звуками слова.

Профессор был на седьмом небе. Вслушиваясь в непривычные звуки, он каким-то шестым чувством начинал улавливать едва различимые древние корни. Сама песня была такой древней, что любой увлечённый своим делом лингвист отдал бы полжизни за то, чтобы её услышать. Это было приветствие миру и хвала каждой из его частей – лесу, озеру, огню, солнцу и человеку. Песня была исполнена благодарности и светлой радости от того, что Вселенная существует и что человек обладает правом быть её частью.

Поющие стали браться за руки, кружиться по двое или небольшими группами. Песня звучала всё громче и отчётливее. И Яриле уже не нужно было исполнять роль запевалы. Мелодия и ритм поддерживали себя сами.

Из поданной свахой матерчатой сумки, расшитой цветами, молодые достали тяжёлые серебрянные кольца. И, посмотрев друг другу в глаза, бросили их подальше в воду. За кольцами туда же отправились снятые ими с себя украшенные узорами пояса.

Под непрекращающееся пение сваха поднесла Яриле небольшое деревянное вёдрышко с водой, набранной из озера, и подала ему то, что Березин сначала принял за тяжёлую деревянную ложку. На поверку это оказался искусно вырезанный из дерева мужской половой орган. Ярила прошептал что-то, помешал этим орудием воду в вёдрышке и передал сосуд молодым, которые по очереди сделали глоток воды. Березин не был удивлён, понимая, что этот жест – обычное пожелание плодородия.

Происшедшее следом, однако, заставило его довольно резво отвернуться. Обряд был окончен, и, как оказалось, молодым надлежало немедленно вкусить прелести обладания друг другом.

В спустившихся сумерках песня затихла, и Березин обнаружил, что значительная часть людей уподобилась молодым, углубившись в лес. Люди постарше перешли выше по течению туда, где речушка впадала в озеро, и, разведя костёр, пили мёд. Оттуда звучали смех и пожелания счастья молодым.

– Пойдём, родич, – сказал Березину Ярила, – наше дело тут сделано.

Пройдя за высокий частокол, оба оказались в небольшом городке. Чистые рубленые домики с уютно горящими оконцами произвели на Березина приятное впечатление.

– Я не поблагодарил тебя за спасение от ястреба, Ярила, – сказал профессор, когда они свернули на боковую улицу.

– То не ястреб был, – наклонил голову Ярила.

– Значит, другой волхв? – по наитию предположил Березин.

– Колдун, – ответил Ярила. – Лиходеем прозван, хоть он сам себя Добрыней кличет. Владимиру Святославичу в доверие вошёл, говоря, что-де родственен по матери. И знаю я, немало бед случай сегодняшний нам предвещает… Сюда, – Ярила указал на ворота в покосившемся тыне.

Из-за него доносились приглушённые крики, звук разбивающейся посуды. Стук в ворота не принёс успеха. Ярила поглядел на Березина, затем налёг на створку. С некоторым волнением профессор проследовал за ним во двор. Движением руки Ярила заставил подскочившего было с рычанием пса улечься на землю и замолчать. Крики стали слышнее. Мужской голос злился, срываясь почти на собачий лай. В женском были слёзы. Березин словно кожей чувствовал боль, отчаяние. Он посмотрел на Ярилу, и тот хмуро кивнул.

Здесь хозяева услышали стук. В проёме открытой с пинка изнутри двери показалась косматая борода на лице, перекошённом злобой:

– Чего ходите по ночам, окаянные?! – захрипел мужчина на волхва.

– Ярилой меня звать, Мстислав Волкович, – поклонился хозяину старик.

– Не Мстислав я. Меня Василием звать во крещении! – оборвал его тот.

– Пусть так, – наклонил голову Ярила, – но путников хорошо принимать и грецкий бог велит. Пусти у огня посидеть, хозяин…

Василий подумал с минуту, держа гостей на пороге, затем мотнул нечёсаной головой, отошёл в сторону, отворяя дверь шире, чтобы дать пройти.

У стола валялись осколки глиняного горшка, содержимое растекалось по полу. Высокая женщина в белом платке стояла с другой стороны стола. Тонкими пальцами она вытирала слёзы с лица, старательно пытаясь не всхлипывать.

– Садитесь, – нелюбезно указал хозяин на лавку и, повернувшись к жене, разом перешёл на крик: – Пол убери, чего стоишь! Каши подай, я приказываю, – он стукнул кулаком по столу.

– Я, Василий Волкович, о сыне твоём поговорить пришёл, – начал Ярила своим обычным спокойным тоном.

– А я этого сучонка поганого сыном звать не хочу, – тут же закинулся Василий, – он без благословения моего жениться вздумал. На некрещёной! И сам креститься отказывается! Перечит – мне – отцу своему и прилежному рабу Божьему!

Женщина принялась осторожно расставлять деревянную посуду на стол.

– Мёду принеси пити, Марья! – рявкнул на неё Василий так, что она вздрогнула. – Что опять пинка да кулака захотела?

– А что ты так на жену сердишься, Василий Волкович? – спросил Ярила мягко.

Василий бросил на него спесивый взгляд:

– А что? Моя жена! По православному обычаю! Нарочно в Киев ездил, дабы всё как полагается устроить. Я – раб Божий, а жена – мужу раба. А жену по священным книгам учить надо. Жена – скве́рна есть! и соблазн плотский. А плоть усмирять нужно! Ибо иначе не войдёт жена в Царствие Небесное и меня за собой в геенну огненную утащит!

– Может, ты сердит оттого, что обидел тебя кто? – присмотрелся к Василию волхв.

Тот подумал недолго, затем наклонился через стол:

– А как тут не сердиться?! Когда вокруг одна погань некрещёная! Я с женой один в городище истинную веру принял, как князь повелел. Грамота у меня есть – из Киева. А мне уважения никто не кажет. А смеют, собаки такие, посмеиваться. А есть кто вообще мне стрелами Перуновыми грозит, мол, накажут меня древние боги. Тьфу! – погань… – Он растёр плевок ногой и посмотрел на Ярилу с неожиданным подозрением. – А ты сам кто будешь? Хоть ты – крещёный?

Холодок пробежал у Березина по спине. Он вдруг понял, что Василий его не видит. И не видел с самого начала. Также и жена его, поставив тарелки перед мужем и Ярилой, не обратила внимания на профессора, словно его и не было в избе.

– Я – волхв, Василий Волкович, – поднялся Ярила с места.

Василий дёрнулся назад и, опрокинув лавку, едва удержался на ногах:

– Сгинь, нечистый! Вон из моего дома! – Он метнулся к стене, сорвал чёрный деревянный крест и замахал им на Ярилу.

Березин едва удержался от смеха. Ярила же был спокоен:

– Вижу я, Василий, злобу и обиду в тебе и желание над людьми без причины величаться. А раз так – благословение твоё добра не принесёт. И Радимиру оно не нужно. А жену без вины не обижай. Жена – не скве́рна есть, но ласка и любовь. В жене начальная сила природная живёт. И никакой бог тебе права не даёт из людей рабов делать.

Женщина застыла с кувшином в руках. Глаза её блеснули от страха перед мужем.

– Аще посмеешь на Ягоду[15] свою руку поднять, – продолжил Ярила, – то каждый раз будет тебя твоя злоба душить – вот так… – Волхв прищурился, глядя прямо на Василия.

Василий побагровел, его шея налилась кровью. Закашлявшись, он схватился за горло. Выроненный крест глухо ударил в пол.

Ярила повернулся лицом к двери. Березин поспешил за ним и обернулся, выходя. Василий задышал, откашливаясь. Ягода склонилась над ним, давая напиться прямо из кувшина. Дверь хлопнула.

– А ведь они меня не видели, Ярила? – осторожно поинтересовался Березин, когда они оказались за воротами.

– Чувства их затуманены ложью, а взор отягощён верой в своё бессилие, – кивнул волхв, – как же им видеть?

– А ежели не послушает тебя Василий, Ярила? – спросил Березин.

– Тогда с ним случится в точности, как я сказал, ибо верит Василий в мои слова куда сильнее, чем в бога.

Березину почудилась усмешка у того под его усами.

– Сила убеждения? – проговорил профессор себе под нос. – Психосоматика?

– Назови как тебе сподручнее, – наклонил голову Ярила. – Но ты мыслей не распускай по пустякам, родич. Нас с тобой дело поважнее ждёт…

Изба, в которую привёл Ярила Березина, была пуста. Чистые стены. Земляной пол, усыпанный опилками, два крошечных оконца, затянутых бычьим пузырём. Несмотря на отсутствие хозяев, на столе горела большая сальная свеча, в печке краснели угли, из недавно извлечённого горшка, стоявшего на ней, шёл сильный летучий запах, отдалённо схожий с тем, что Березин уловил во время недавнего свадебного обряда.

Деревянным черпаком Ярила из горшка налил Березину полкружки и предложил:

– Попей, Всеслав Ингваревич.

Березин отхлебнул немного пахучего варева:

– Зачем это, Ярила?

– Для тебя и для дела. – Добронравная усмешка была теперь почти видна на длинном лице волхва.

– И что со мной от него будет?

– А ты, родич, разве не заметил, что после напитка Искриного у тебя и ноги лепше сгибаются, и сердце звонче бьётся? – Волхв прищурился смешливо.

Березин задумался. Поразительно. Ведь даже… там… когда он убегал от джипа, суставы не болели, а сердце не схватилось привычной колкой болью. Психосоматика?

– Вот так-то, родич. А поверх того, ум твой стал свободнее и гибче, и ведение начало в тебе проявляться. Ну да, за словом и делу пора, – лицо его разгладилось, приняв своё обычное задумчивое выражение, – ты запомнил, что на озере пели?

Березин поставил кружку на стол:

– Чудная песня, Ярила. Запомнил, урывками…

– Это не совсем песня, родич. Это ключ. И для тебя их у меня – связка.

– Ключ от чего?

– Как тебе ведомо, «ключ» ещё значит «источник», Всеслав Ингваревич, – посерьёзнел волхв, – и плыть тебе надобно далее – вверх по реке лет – к источнику. Всё, что узрел ты пока, – есть часть ответов, а у источника – начало и главный ответ. А какой он, мне неведомо. Если бы я мог его знать – не было бы тебя здесь. Дар твой главный, родич, хоть на той же силе, что и мой зиждется, да есть другой и редкий плод древа ведения. Ибо дано тебе песню в речи слышать и каждого звука суть впитать. А теперь слушай и втори…

И вновь колдовская сила ритма древнего языка захватила Березина. Звуки то взрывным эхом отзывались в его ушах, то ласкали слух бархатом, то держали в напряжении внезапными горловыми смычками. Этот протославянский был старше любого известного профессору достоверного языка. Березин оказался в области гипотетического, и эта гипотеза оживала сейчас прямо перед ним, в его ушах и на языке.

Одну за одной, Ярила представил ему для начала пять песен, извлекая их словно из самóй дремучей глуши ушедших времён. Березин едва сдерживался, чтобы не задрожать от восторга. Ему требовалось всё меньше и меньше подсказок Ярилы. Значения начинали раскрываться перед ним сами. С каждым новым слоем Березин все больше доверял своему чутью, которое он сам назвал бы раньше талантом лингвиста, а Ярила в контексте обозначал словом «ведение».

Время пролетало незаметно. За окнами забрезжил рассвет, затем солнечные лучи, рассеиваемые плёнкой бычьего пузыря, подсветили стол размытым пятном, которое начало медленно переползать на пол.

Не чувствуя усталости, Березин повторял за Ярилой десятую песню, когда крики снаружи нарушили безмятежное течение дня. К ним присоединились гулкие удары в барабан, но Ярила не выказал тревоги или удивления. Он продолжил повторять песню, самую сложную и древнюю из всех. Даже топот ног на улице и во дворе не в силах был нарушить его сосредоточенное внимание, и Березин, по его примеру, старался не «распускать мыслей».

В дверь постучали быстро и тревожно. Не получив ответа, пришедший дёрнул дверь, и в проёме показалось измученное волнением лицо свахи. Её голубой платок сбился, выпуская пряди вьющихся русых волос.

– Ярила, княжье войско перед валом!.. С войной идут! – запыхалась она.

– Знаю, – спокойно ответил ей волхв, – не души себя тревогой, Людмилушка, ступай, я выйду сейчас к воротам.

– Готов, Всеслав Ингваревич? – обратился Ярила к Березину, когда за свахой захлопнулась дверь.

Березин промолчал. Переход был слишком резким. В его ушах ещё стояли звуки десятой песни, он не мог перестать обрабатывать её в своём сознании.

– Вижу, что не готов ещё, родич, но время не терпит. Двигаться дальше тебе надобно… – Он поглядел на Березина испытующе. – Ну да я тебе помогу быстроту набрать. Пойдём…

Почти всё население городища вышло к ограде и воротам. Березин узнавал лица людей, присутствовавших вчера на свадебном обряде. Был здесь и Радимир, в кожаном панцире и с тяжёлым топором. Небольшая городская дружина была вооружена копьями и деревянными щитами. Остальные жители держали вилы, топоры, заострённые печные ухваты и деревянные колотушки. Шлемов не было ни на ком.

Следуя за Ярилой, Березин прошёл через скопление людей и поднялся на деревянный помост над затворёнными воротами.

Несколько охотников-лучников почтительно расступились, давая волхву дорогу. Подойдя к коренастому плотному человеку в панцире и с мечом на поясе, Ярила спросил:

– Много их, воевода?

Тот повёл рукой в направлении вала и проговорил не спеша:

– Да побольше, чем нас, погляди сам.

Луг за валом блистал, как море на солнце. Пластины панцирей, кольчуги, шлемы и острия копий – каждый кусочек металла сиял и переливался. Небольшой отряд всадников приблизился вплотную ко рву перед земляным валом. Дощатый помост, обычно служивший для перехода через ров, был убран.

Передний всадник в богато украшенной позолотой и узорами броне поднял голову в остроконечном шлеме.

– Эй, воевода, отворяй ворота! – загремел его низкий голос. – Сам видишь, не устоять вам!

– А вы кто будете? – спросил воевода, щурясь на солнце.

– Добрыней меня кличут, Иоанн во крещении! – ответил всадник. – Дядя князя Владимира Святославича и воевода войска княжеского!

Березин бросил взгляд на Ярилу. Тот кивнул.

– И чего княжьему войску здесь надобно? – Невпечатленный воевода переступил с ноги на ногу и сложил могучие руки на груди. – Мы князю не враги.

– Известно мне, что у вас в городище поганый нехристь Ярила прячется, князю – враг! Отвори ворота, выдай мне Ярилу с товарищем вместе! И ежели все жители по доброй воле примут крещение и истинную веру Христову и выплатят десятину за своё ослушание, то князь будет милостив и никакого вреда вам не будет. Аще противиться осмелитесь, – зловещая ухмылка была явственно видна на лице Добрыни, – дома ваши сожгу, всех, кто с оружием, перебью, а тех, кто в плен сдастся, и всех жён, девиц и детей – в рабов обращу! Всякому нехристю – смерть или рабство! – прогремел он в заключение.

Воевода, словно ища совета или разрешения, взглянул на Ярилу. Но внизу, под воротами, в городище уже поднималась людская буря.

– Гони его в шею, воевода, – услышал Березин голос Радимира, – пусть такую милость себе оставит!

– Где это видано, – закричал другой голос, звонкий и молодой, – пленных в рабов обращать?! Испокон веку пленных либо за выкуп сразу отпускают, либо свободными жить среди победителей оставляют после срока положенного! Так всегда мы и предки наши славные делали! Что за обычаи у князя?

– Не нужен нам князь такой! – раздался женский голос.

– И бог нам его не нужен!.. – поддержали их остальные голоса.

Услышав слова людей, воевода опустил голову, задумавшись.

– Делай как знаешь, воевода, – тихо сказал ему Ярила, – но только на слово Добрыни не больно полагайся. Лиходей не только, что ты сам дашь, возьмёт, но и остальное заберёт. Аще решишь так, я сам за ворота выйду. Не хочу причиною горя людского быть.

Воевода посмотрел на волхва, потом обернулся к всадникам за валом:

– Добрыня! Выдам я тебе обоих волхвов и десятину, после того как войско отведёшь!

Добрыня приподнялся в стремени и мотнул головой:

– Не тебе, воевода, решать, что княжескому войску делать! Либо по-моему будет, либо погибнете все смертью лютой, а кто жив останется – мёртвым завидовать станет!

Голоса под воротами стали сильнее и стройнее. Никто, даже женщины, не желал подчиняться воле Добрыни.

Воевода сжал зубы, плюнул вниз в сторону всадников и проревел:

– Скачи подобру-поздорову, Добрыня, пока молодцы мои тебе стрелу в горло не пустили! – И он подал знак охотникам.

Те натянули луки, и всадники предпочли не испытывать судьбу. Высоко подкидывая зады, лошади понесли их в сторону построенного войска. Через минуту оттуда донеслись удары в барабаны.

– Что мы делать будем теперь, Ярила? – тихо спросил Березин.

– Твоё дело сейчас одно, родич, – Ярила улыбнулся одними глазами, – всею силою мысли тебе на последней песне, что я тебя научил, нужно сосредоточиться. А там уж всё само собой пойдёт…

Пользуясь численным преимуществом, Добрыня взял городище в кольцо и устроил атаку сразу в нескольких точках. Ворота он вовсе обошёл вниманием. Его дружинники быстро перекинули временные помосты через ров и, вскарабкавшись по осыпающейся земле вала, принялись ставить лестницы на частокол.

Защитники скидывали лестницы печными ухватами, перебрасывали через частокол горшки. Воеводины охотники пускали стрелы с помостов. И первая волна нападавших была отброшена. Но за ней сразу же пошла вторая.

Оставшись на помосте над воротами, Ярила с Березиным могли с высоты наблюдать за ходом боя, шедшего в разных концах небольшого городища.

– А вот и Лиходей, – указал Ярила на кружащую над одной из точек столкновения хищную птицу.

– А это разве не Добрыня вон там на холме? – неуверенно задал вопрос Березин. – Такой же шелом и конь…

– Добрыня, – утвердительно кивнул волхв, – ты неужто не понял ещё, родич?

– Как же Лиходей может быть и человеком, и птицей в одно время?

– Может. Любой знатный волхв может. И ты можешь, Всес… – Ярила оборвал себя на полуслове: – Гляди, что он делает! Тоску наводит!

Присмотревшись, Березин увидел, что под тем местом, где кружил ястреб, защитники бросают оружие и проводят по лицу руками, очевидно вытирая невидимые с расстояния слёзы. Дружинники Добрыни резво карабкались по лестнице, первый уже спрыгнул внутрь городища.

Внезапно сверху на спину ястребу камнем упала белая птица. Ястреб покачнулся в воздухе. Защитники повскакивали с колен, хватая копья и направляя их на прорвавшихся дружинников.

– Это ты, Ярила? – спросил Березин, но, увидев напряжение на лице волхва и его блестящие глаза, отвёл взгляд, поняв, что вопрос был излишним. Внимание профессора тут же привлекло тихое поскребывание, и через секунду на брёвнах прямо перед ним показалась противная морда крысы, а внизу у ворот в то же мгновение мелькнул чёрный силуэт.

Без какого-либо сознательного действия с его стороны зрение профессора вдруг раздвоилось. Зрительные образы поступали в его сознание одновременно из двух источников. Один из источников поставлял картины в обычном диапазоне цветов и в бинокулярном формате, в то время как другой слал непривычный, но уже знакомый Березину цветовой набор, со смещением в сторону фиолетового оттенка. Изображения во втором случае были ярче и выразительнее и шли от каждого глаза независимо. Картина действа в этом варианте отдалилась, и Березин вдруг понял, что видит себя – стоящего на помосте рядом с Ярилой.

Без раздумья Березин понял, что появление крысы и чёрной фигуры внизу у ворот не случайны и связаны между собой. Словно во сне, он двинулся вниз по лестнице, перебирая руками и ногами с оставленной давно в молодости ловкостью. Острым птичьим зрением он заметил, как крыса стала на задние лапы и открыла пасть. Тотчас же свист, испускаемый грызуном, заставил кости и зубы профессора зайтись в ноющей боли. Он не поддался и, достигнув земли, быстро, насколько мог, бросился туда, где у ворот суетилась чёрная женская фигура. Как раз вовремя, чтобы увидеть, как с неженской силой фигура с чёрными волосами поднимала вторую тяжёлую балку, запиравшую ворота. Первая уже лежала на земле.

– Стой! – крикнул он, превозмогая боль в костях.

Она обернулась, и профессор увидел перед собой знакомые, полные ненависти и презрения чёрные глаза. В то же мгновение ставшая здесь брюнеткой «блондинка», оставив балку, оказалась рядом с ним, и её короткие толстые пальцы сжали горло профессора, а длинные ногти впились в кожу.

– Ну вот тебе и конец, старая гнида. – Широкая злая улыбка напомнила Березину крысиный оскал. Дышать стало нечем, кости ныли всё сильнее. Он впился в её руку пальцами, но ему не хватало сил. Он поднял глаза вверх. Невысоко над воротами кружила крупная птица, похожая на ворону или галку.

А птичьим зрением профессор продолжал видеть и ворота, и Ярилу – согнувшегося, опирающегося на посох, и себя – почти на коленях, отчаянно борющегося с коренастой чёрной фигурой. И Березин решился, и, повинуясь даже не мысли его, но намерению, картинка стала приближаться. По какому-то наитию он направил птицу не на женщину в чёрном, а на гадкого зверька, продолжавшего издавать пронзительный свист. Он упал на него сверху, почти вертикально. Должно быть, заметив угрозу, крыса захлопнула пасть и метнулась в сторону, пытаясь уйти от удара. Но птица, глазами которой смотрел Березин, инстинктивно среагировала на движение. Галочьи крылья, отлично приспособленные для петляния, резких поворотов и крутых манёвров, сами проделали нужную работу, и когти птицы без промаха вцепились крысе в морду. И прежде чем грызун вывернулся, галка точным змеиным движением ударила ему клювом в глаз. С визгом крыса упала на помост и шмыгнула в щель между настилом и брёвнами.

Одновременно с крысой «блондинка» вскрикнула глухим низким голосом, ослабляя хватку и закидывая голову назад.

Боль в костях разом прошла. Березин сбросил руку противницы и оттолкнул её от себя, сам падая на руки на землю. Когда он перевёл дух и поднял взгляд, чёрной фигуры нигде не было видно.

Источник птичьего видения в сознании профессора исчез. Он поднялся с земли, намереваясь присоединиться к Яриле. Сделай он это на полсекунды позже, и тяжёлое копьё, с уханьем впившееся в землю прямо перед ним, пронзило бы его насквозь.

До слуха Березина донеслись выкрики.

– Бей волхва!..

– Вон он!..

– Мерцает как! не упусти его!

Дружинники Добрыни с поднятыми копьями показались на середине длинной улицы, шедшей от ворот в глубь городища. Отягощённые вооружением и броней, они двигались не очень быстро.

То ли от страха, то ли действительно напиток волхва делал своё дело, но Березин почти взлетел на помост над воротами.

– Ярила, – позвал он волхва, – враг здесь уже!

Лицо Ярилы, всегда такое спокойное, было искажено болью, пот и слёзы катились по нему.

– Я знаю, родич, – тихо ответил он, – я вижу, – он указал подбородком на столбы дыма, поднимавшиеся от домов в местах прорыва, – не смог я удержать их. Многих Лиходеевых дружинников окаменил – вон лежат ни живые, ни мёртвые, и будут ещё день лежать. Но со всеми не справился. Ведьма у меня свистом своим окаянным немало силы отвлекла, хоть Добрыне я и потрепал крылья.

– Что делать теперь, Ярила? – Березин стоял в растерянности, слыша лязганье и приближающийся топот внизу.

– Ты своё дело здесь сделал, Всеслав Ингваревич, – знакомая улыбка мелькнула в блестящих от слёз глазах волхва, – ты ведьму назад изгнал, добрым людям помог. Пора тебе в ладью звучную садиться и дальше плыть. Вижу, что готов теперь. И другого пути тебе нет. Там, откуда ты пришёл, тебя ведьма ждёт – злее прежнего. Здесь тебе тоже оставаться негоже.

Охваченный внезапным искренним порывом, Березин с жаром предложил:

– Улетим, Ярила, – ведь ты же можешь улететь!

Ярила сощурился:

– Некуда мне лететь, родич. Незачем бежать. Когда человек всё выполнил, что ему положено, ему гибель не страшна. Колесо судьбы моей повернулось. И счастлив я, что могу здесь лечь и остаться с людьми добрыми навсегда. А ты, родич, мыслей-то не распускай по пустякам, – он посерьёзнел, его глаза высохли, – почувствуй песню последнюю, ладную да славную. Слышишь, как звучит?

И сквозь топот множества ног по дощатому настилу у себя за спиной Березин вдруг услышал в своей голове звуки песни, о которой говорил ему Ярила. Сами собой губы его зашевелились, язык пришёл в движение, повторяя древние слова, которые он теперь чувствовал так, как (он был уверен) этого не мог сделать никто другой здесь, даже старый волхв. Березину вдруг открылся смысл всей песни и каждого звука в ней по отдельности. Время разом замедлилось, только песня продолжала звучать. Неожиданно профессор почувствовал, что звуки её вибрацией отзываются в его теле. И в тот момент, когда вибрации достигли наивысшей точки, всё исчезло…

Вибрирующий грохот замедлялся, распадаясь на отдельные удары. Воины, бившие копьями и короткими лезвиями мечей в обтянутые кожей защитные дощечки на левом предплечье, постепенно умеряли ритм. Вскоре последний звук замер, и на равнине установилась тишина. Солнце достигло зенита, и яркий свет заливал всё вокруг. Ослепительно блестела самородная бронза мечей и наконечников копий.

Тонкокостный человек в простом белом одеянии с начертанными на нём красной краской символами поднял руки, отдавая сигнал. Факелы поднялись выше, выпуская в чистое небо клубы копоти. Воины ударили в щитки ещё раз. Работники, голые по пояс, повинуясь звуку, принялись насыпать курган. Скоро лицо богато одетых воина и женщины с медными украшениями на груди и руках утонули под слоями блестящей чёрной земли.

За пределами круга, образованного войском, уже забивали скот. Работники разливали брагу. Начиналась тризна.

Высокий мужчина в рубахе из плотной крашеной ткани и в накидке из сшитых волчьих шкур кивнул высокому в белом и поднялся с резного сиденья с тяжёлыми ножками в виде звериных лап. Он отпил из поднесённого ему деревянного кубка и выплеснул остальное на землю.

– Брату моему Берегмиру! – произнёс он глубоким сильным голосом, беспрепятственно разнёсшимся по равнине.

– Гой[16]! – прокатился клич по войску, и, повинуясь какому-то сигналу, круг распался, а воины двинулись туда, где уже дымилось множество костров.

Произнёсший тост мужчина отдал кубок слуге и обернулся, словно почувствовав чьё-то присутствие.

– Ты откуда взялся? – И под прямым грозным взглядом его больших зелёных глаз, светившихся неукротимой внутренней силой, Березин остро почувствовал своё присутствие здесь, на небольшом возвышении посреди бескрайней сочно-зелёной равнины. Не зная, что ответить, профессор посмотрел на задавшего вопрос поочерёдно одним и другим глазом… Сто-о-оп!

Наклонив голову вбок, Березин увидел одним глазом птичьи лапы, прочно вцепившиеся в верхушку деревянного столба, вкопанного в землю у шатра из пятнистых оленьих шкур.

– Карррр! – испуганно выдавил профессор из птичьего горла.

– Слезь оттуда, или мои воины тебя подстрелят, – потребовал зеленоглазый, прищурившись.

Березин взял себя в руки. По крайней мере он понимал речь этого человека, хотя ничего архаичнее ему ещё не приходилось слышать. Только благодаря Ярилиной песне профессору удавалось, напрягая до предела своё профессиональное чутьё, даже не понимать, а расшифровывать эту взрывную, изобилующую стопами и особыми звуками речь. Эти звуки, с первым приближением которых он столкнулся ещё тогда, в разговоре с Искрой, были, несомненно, теми самыми полумифическими ларингалами, существование которых выводилось теоретически, но никак не могло быть доказано. Не могло, поскольку язык, в котором они существовали, исчез тысячи лет назад. Профессор был в смятении не только от неожиданности очередного появления в незнакомом месте и необычности собственной формы, но и от того, что здесь этот язык являл собой прямое доказательство верности его гипотезы.

Березин собрался и, стараясь не ошибиться в падежах, которых по ходу его приключений становилось всё больше, построил свою первую фразу на этом языке. Профессор машинально прокрутил её в голове, вслушиваясь в звучание, перед тем как попытаться произнести.

Совершенно естественным образом его крылья раскрылись, и он слетел вниз. Картинка изменилась, зрение «срослось» в бинокулярное, и, уже твёрдо стоя на земле, Березин выговорил:

– Гой еси, князь!..

Зеленоглазый положил руку на рукоять короткого, больше похожего на длинный кинжал, бронзового меча, но не отступил.

– И тебе привет, жрец, – испытующе посмотрел он на профессора. – Я тебя прежде не видел. С добром али со злом пришёл?

– Зла нет и в помыслах моих, – искренне ответил Березин.

– Тогда, как положено обычаями гхости[17], добро пожаловать, жрец.

Следуя за человеком, которого он, по-видимому, верно определил как правителя, Березин прошёл в шатёр. Князь уселся на гору шкур, набросанных прямо на полу, скрестив ноги, и знаком предложил профессору сесть на медвежью шкуру слева от входа.

Пола шатра отодвинулась, впуская тонкокостного человека в белом – того, что руководил церемонией погребения. Войдя, он наклонил голову в сторону князя:

– Позволь, князь.

– Заходи, жрец, – кивнул князь, – да поприветствуй друга, – он указал в сторону Березина.

Жрец изучающе посмотрел на профессора. Взгляд его серых в полумраке шатра глаз был пристальным, но не сверлящим.

– Что скажешь, Светлозор?

– Неведом мне этот жрец, и суть человека сего мне не ясна, князь, – мягкий его голос был убаюкивающим и отдалённо, мелодикой, напоминал голос Ярилы, – но зла я не вижу. И галка появилась на столбе-образе Дивного[18] Отца. Не могло бы зло так объявиться. Пусть сам скажет… Ты из каких весей[19], жрец?

Березин был захвачен врасплох вопросом и нашёлся только ответить:

– Я издалека… И не жрец вовсе…

– Имя тебе как? – спросил Светлозор.

Березин оказался в затруднении. Услышанные им здесь имена составлялись двумя различимыми словами и сливались вместе на слух просто от быстроты речи. Следовало ли ему разделить своё имя или произнести слитно?

– Всеслав, – рискнул он.

– «Всем Славен», – повторил с сомнением жрец, – славное имя и потому дано может быть только князьям. Ты – князь?

Березин всем телом ощущал изучающий взгляд обоих присутствующих. И он решил следовать своему чутью. Ибо больше ему здесь полагаться было не на что.

– Я не князь, добрые люди. Власть моя не над землями и не над людьми, но над словом. Слово меня привело, – незаметно для себя Березин обратился к словам Искры и Ярилы, – и долго плыл я сюда в ладье звучности по реке лет к истокам. И здесь надлежит мне найти ответ и объяснение, что помогут прогнать мару вековую из разума людей…

Березин остановился, видя, как переменились взгляды его слушателей. Они переглянулись.

– Теперь вижу я, откуда ты, Всеслав, – блеснул глазами жрец, – невиданное дело. Но как открылся ты, так взор у меня и прояснился.

– Возможно ли это? – Князь привстал, вглядываясь в Березина.

– Ты видишь не хуже моего, князь, – подтвердил Светлозор.

– Я не верю, что Мара нас может одолеть, жрец, – мотнул головой правитель, – мы под защитой Дивного Отца!

– Мара хитра, князь Огнеслав, – покачал головой жрец. – Мара есть ложь. Ждёт слабины, незаметно в души людей проникает и обманом пронизывает тогда дела и мысли человека. А если уже в душу впилась, не может Дивный Отец Мару выгнать, не погубив самого человека. А Дивный Отец никогда душ не губит. Только сам человек может Мару из души своей выгнать. И для того сначала человек погибель эту заметить в душе своей должен.

Полог шатра был откинут, и с поклоном вошёл человек, одетый сходно с князем. Не хватало только серебряной гривны на шее.

– Воины тебя ждут на тризну, брат.

– Скажи, что иду я, Дарислав, – попросил князь, и, когда тот вышел, он обернулся к Березину, – ты волен остаться с нами, сколько пожелаешь, Всеслав. И по обычаю гхости, ты – под моей защитой. Пускай твоё пребывание будет добрым и ты найдёшь то, за чем пришёл.

На тризне Огнеслав предложил Березину место в своём круге. Профессор с поклоном принял предложение, понимая, что ему оказывают большую честь. Он прикинул, что на равнине горело не меньше сотни костров, каждый из которых был центром круга. Большую часть кругов составляло воинство. В остальных сидели просто одетые дружелюбные люди без оружия. Они же жарили туши на кострах и подносили с повозок на сплошных деревянных колёсах брагу. Кроме Светлозора, Березин заметил ещё несколько жрецов в разных кругах. Все они сидели неподалёку от старшины круга, но не ели и не пили со всеми.

В круге Огнеслава сидели только мужчины. Исключение составляла удивительно красивая жена князя – Милоока, расположившаяся непосредственно по левую руку от него.

В разгар празднества к кругу Огнеслава подошёл высокий широкоплечий воин – настоящий великан, напомнивший Березину Олафа. Как и остальные воины, он не носил бороды, но с верхней губы его свисали длинные рыжие усы.

Огнеслав поднялся ему навстречу и, дружески обняв, усадил рядом с собой:

– Садись, Яроволк. Как твои воины?

– Жаждут мести, – насупил брови вислоусый. – Как и я, ждут твоего приказа.

Огнеслав посерьёзнел, и его зелёные глаза вспыхнули на секунду диким блеском. Но князь тут же овладел собой и ответил спокойно.

– Я уже отослал один отряд вместе с новым жрецом в весь Берегмира. Лисьи Хвосты больше не посмеют нападать.

– Этого мало, князь, – упрямо мотнул головой Яроволк, – нужно пойти в их землю на восток и сжечь огнём это осиное гнездо.

– Мы уже говорили об этом, друг, – князь поставил на землю тяжёлый бронзовый кубок, – люди славы так не поступают. Мы не караем мирных людей за грехи их правителей и не подчиняем силой. Каждая весь или кочевое племя вольны присоединиться к нам и взамен получить защиту.

– Мы не делаем, а Лисьи Хвосты и другие племена делают, – стукнул кулаком по ноге Яроволк, – и потому наводят страх и становятся сильнее. Раньше этот народ нападал только на дальние веси. Теперь лучники Лисьих Хвостов появились в глубине нашей земли, убили твоего брата и увели кучу скота. Весь Берегмира обеднела.

– Это – случай, – возразил Огнеслав, – погиб жрец, и только потому нападение не удалось предупредить или отбросить.

– Ошибка полагаться на жрецов, князь, – медленно проговорил Яроволк, глядя собеседнику прямо в глаза, – другие племена знают об этой нашей силе. Я говорил с земледелом, одним из тех, что привёз твоего погибшего брата. Земледел сказал, что лучники Лисьих Хвостов первым делом убили жреца. Все стрелы поначалу летели в жреца! – Он помолчал, глядя князю в глаза, затем проговорил тихо, убеждающе: – Мы должны раздавить врага силой, а жрецы могут быть в том поддержкой. Нельзя ждать, пока другие племена подлостью разоряют наши земли и убивают людей славы!

– Прости, Яроволк, но такого приказа я отдать не могу, – взгляд князя светился уверенностью, – ежели мы будем поступать как Лисьи Хвосты, то себя потеряем и поддержку Дивного Отца утратим. Мы будем как эти самые племена, которые ты презираешь. Силу жестокости обретём, а сила внутренняя уйдёт из нас. И Берегмир тебе то же говорил. Выпей, друг, за брата моего…

Яроволк взял поданный князем кубок, но по лицу его было видно, что он не убеждён.

Сразу по истечении трёх дней тризны Огнеслав оставил войско и с воинами отправился в свою сторону. Дорога заняла несколько дней.

– Вот моя весь, Всеслав, – подъехав к повозке, в которой сидел Березин, князь показал рукой.

На краю леса стояло десятка два больших хижин и несколько рубленых домов. Рядом колосилось поле. Деревня была больше уже виденных профессором по пути, но все они походили одна на другую, как сёстры. Выстроены либо в степи, либо на краю леса на месте вырубки/выжига. Дома в середине, поля вокруг. Из разговоров с Огнеславом и другими Всеслав понял, что деревня держится на месте пару-тройку лет, пока не обеднеет земля, затем грузится со всем добром в повозки с дощатыми колёсами и переезжает на новое место, подсекая лес или распахивая степь. На некотором расстоянии от деревни медленно описывают большие круги стада пасущегося скота, сопровождаемые семьями скотоводов в повозках. Земли хватает всем, и расстояние между весями иногда исчисляется днями пути. Вместе эти люди, похоже, собирались только по значительным поводам – как праздник весны, например, или тризна по погибшему князю, после которой правитель каждой веси – иорегс[20] – отправлялся со своими воинами восвояси.

Березина интересовала речь жителей, и потому он старался вступать в разговор, когда это было возможно. Разговаривая с земледелами и пастухами, Березин не переставал удивляться их жизнерадостности и ощущению внутренней свободы. И профессор подсознательно пытался определить её источник.

Воины князя вместе с повозками стали станом за пределами селения. Сам Огнеслав, спешившись, пошёл в деревню поздороваться с жителями и поговорить со старейшинами и жрецом.

Люди выходили за порог, улыбаясь, за шедшими увивались дети. Лаяли крупные, похожие на волков, серые псы.

Березин немного отстал. Левое колено его вдруг заныло, как прежде, предсказывая возможную непогоду.

– Что, хворь прихватила, мил человек? – окликнул его седеющий мужчина с порога своего дома.

– Немного, – кивнул Березин.

– Погоди, – попросил человек и, скрывшись в глубине жилища, через минуту вышел с деревянной кружкой, – пей, мил человек. У самого бывает, спину прихватит. Вот жрец наш мне настойку присоветовал. Как рукой снимает… Лучше? Ну то-то.

После горькой красноватой водицы в теле появилась лёгкость, боль в колене отступила. Березин с любопытством слушал речь этого стареющего мужчины. Он уже заметил, что произношение довольно заметно отличалось между весями.

– А никак Огнеслав наш приехал? – спросил человек, потерев рукой могучую для своего возраста шею.

– Прошёл уже к дому старейшины, – ответил Березин, с благодарной улыбкой возвращая кружку.

– А я и пропустил, растяпа, – хлопнул себя по бедру человек, но тут же улыбнулся, – я для него подарок заготовил. Я ведь изящных дел кузнец. Обруч знатный ему сковал. С крылами.

– Не давит на вас власть князя? – с любопытством спросил Березин.

– Как давит? – с искренним недоумением посмотрел на него кузнец. – Хороший князь никого не давит, а свет и радость дарит, а плохого князя терпеть никто и не станет.

– Ну ведь вы дань князю подносите? Как твой обруч, например, – попытался прояснить картину Березин.

– Не дань, а дар, – возразил кузнец, – хорошему князю добра не жалко. И все рады кто чем горазд. Я вот – своей работой, у кого пашня – полбой, у кого волы – волом, ну кто победнее – овцой может. Но так ведь не по принуждению, мил человек. Такого обычая диких людей у нас нет. Каждый волен давать или не давать.

– А ежели никто давать не станет? – продолжал допытываться Березин.

– Да почему бы все не стали дарить такому доброму князю? – задумчиво почесал его собеседник макушку. – Да и у князя тоже воля есть – защиту с веси свою снять. И в неурожай добром от других весей не подсоблять. Каждому – воля, мил человек, и дороже её ничего нет, а вольные мы все вместе – слава…

Березину запомнились слова кузнеца. И, направляясь к дому старейшины, он не раз прокрутил их в голове, не зная, что в них было примечательнее – произношение этого человека или его мировоззрение.

За широким столом просторной избы сидели, беседуя, князь, Светлозор, ещё один жрец и ещё несколько человек в годах – старейшина и старшие. Огнеслав знаком предложил Березину сесть на скамью. Светлозор, судя по всему, давал более молодому жрецу нечто вроде курса повышения квалификации:

– …Угрозу чувствовать нужно. Она тебя изнутри как шилом колоть станет, – услышал Березин, усаживаясь. – Вдохни сперва глубоко, что есть мочи, и слушай вот так. – Светлозор вдохнул, развёл руки в стороны и, прикрыв глаза, замер.

Второй жрец повторил манёвр и через несколько секунд сказал:

– Что-то колет…

Но Светлозор уже был на ногах. Забыв про ученика, он обратился к Огнеславу:

– Беда, князь! Зови войско сюда. – Острая тревога в его голосе заставила князя оборвать разговор.

– Ты уверен, Светлозор? – с сомнением проговорил он. – Мы далеко от восточного края…

– Вернее быть не может, князь. Не жди. Зови войско! Со стороны леса беду чую. – Лицо Светлозора выражало то же, что и его голос – предчувствие неминуемой беды.

– Лихо всегда из степи приходит, – всё ещё сомневаясь, сказал князь, но поднялся с места и кликнул: – Серый Волк!

Тотчас в дверь вошёл немолодой высокий воин с седыми висками.

– Здесь, князь Огнеслав, – поклонился одной головой.

– Скачи к войску, пускай берут оружие и тотчас к лесу…

Едва князь и остальные успели выйти из избы, как с той стороны веси, что примыкала к лесу, послышалось гиканье, свист. И сразу же из-за деревьев показались они – невысокие черноволосые люди в серых одеждах и меховых шапках с привешенными сзади рыжими лисьими хвостами. Перебегая от дерева к дереву, они пускали короткие стрелы. Сначала их было немного, но они прибывали быстрыми волнами, и вот уже первая волна оказалась на краю деревни. Следующая волна нападавших показалась из лесу, ведя на поводу невысоких плотных лошадей.

Огнеслав, не способный бездеятельно смотреть на то, как истребляют жителей его веси, не дожидаясь войска, вскочил на коня и с несколькими воинами сопровождения поскакал навстречу противнику.

– Погибнет князь! – воскликнул Березин, обращаясь неведомо к кому.

– Князь поступает как полагается иорегсу, – ответил Светлозор, – а значит, ежели и погибнет, то в славе.

Светлозор устремил взгляд в небо и зашептал что-то быстро-быстро, так что не было никакой возможности разобрать слова.

Березин в волнении обернулся. Конные воины князя мчались во весь опор, но профессор не был уверен, что они успеют вовремя.

Над крайней хижиной у леса уже плясали красные языки пламени. Нападавшие грузили захваченное добро на лошадей и бегом отводили их в лес. Березин заметил среди добычи нескольких женщин, перекинутых через седло. А из лесу выкатывались всё новые и новые волны серых одежд.

Наконец войско князя подоспело, и противники сшиблись на середине веси – в трёх десятках шагов от Березина в сторону леса. Лисьи Хвосты не пытались стрелять с лошади, как то делали монголы, например, вместо этого они спешивались и пускали стрелы из-за крупа, и Березин сразу понял причину – у Лисьих Хвостов, как и у воинов князя, в конской сбруе ещё отсутствовали стремена, обеспечивающие наезднику нужную устойчивость.

В отличие от воинов Огнеслава, Лисьи Хвосты полагались больше на луки и стрелы. Там, где их рассыпанные кучки непосредственно сталкивались с княжескими воинами, вооружёнными блестящими бронзовыми копьями и мечами, они отступали, оставляя за собой исчерченные кровавыми линиями и пятнами трупы. Их оружие ближнего боя больше напоминало короткие кривые ножи, нежели мечи. И тусклый цвет металла указывал на худшее качество материала.

Однако пока воины князя уничтожали одну волну, за ней прибывали из лесу новые, засыпая противника тучами стрел. Воины князя не имели щитов, которыми они могли бы прикрыться от обстрела. В ближнем бою роль щита выполняла обтянутая кожей дубовая дощечка, с внешней стороны примотанная ремнями к левому предплечью. Ею воины не блокировали, а отклоняли в сторону удары противника.

Лучники князя, составлявшие в его войске значительно меньшую пропорцию, не успевали справляться со всей работой. Выстроившись в линию на некотором расстоянии от вступивших в сечу воинов, они оставались вне досягаемости стрел Лисьих Хвостов за счёт более совершённой конструкции луков. Стрельба велась не по команде, а по самостоятельно выбранным целям. Но опытные княжеские стрелки разумно выбирали для поражения средние ряды лучников Лисьих Хвостов – не занятых в ближнем бою, но самых опасных для противника.

Березин, с волнением следивший за ходом схватки, сделал неутешительный прогноз. Он обернулся на Светлозора и нашёл его в том же положении – с взглядом, устремлённым в небо, поднятыми руками и шевелящимися беззвучно губами. Машинально профессор поднял взгляд и обомлел. На небе, ещё несколько минут назад бывшем пронзительно синим, без малейшего намёка на пар, собирались грузные кучевые облака. Прямо на его глазах клубы пара, появившиеся как будто из ниоткуда на разных участках неба, принялись стягиваться к веси, раздуваться и сворачиваться в одну исполинскую тучу, которая непрестанно жирнела, набирая вес и цвет.

Ливень хлынул внезапно, словно кто-то отворил небесные краны, и одновременно с первой каплей в землю вонзился столб света, мгновенно обративший в обгоревшую спичку вековую сосну на краю леса. С десяток Лисьих Хвостов, имевших несчастье находиться под ней и поблизости, повалились на землю – дымящиеся жалкие кучки тряпья.

Березин мгновенно промок. Вода стекала ручьями. На земле уже собирались лужи.

Воины князя продолжали рубиться, но в бою произошла резкая перемена. Волны Лисьих Хвостов отступали в лес. Стрельба из луков прекратилась, и свист стрел больше не полосовал воздух. Дождь! Тетивы отмокли, лишив Лисьих Хвостов их главного оружия.

Тяжело дыша, Светлозор опустил руки. Воины князя углубились в лес, преследуя противника, но вскоре вернулись, очевидно опасаясь надолго оставлять весь без охраны. С облегчением по блеску обруча на темени Березин узнал среди них князя. На расстоянии профессор не мог видеть, что именно тот несёт в руках. Он видел только, что ноша была обернута в большой синий платок.

Горестные возгласы и звуки плача были слышны с разных сторон веси, не перекрываемые более шумом боя. Насколько Березин знал, часть принявших обет воина бойцов князя были отсюда же родом. И теперь их семьи оплакивали полёгших в бою родственников наравне с остальными погибшими воинами и жителями. Как уже давно понял Березин, у этих людей любое горе считалось общим.

По мере того как князь приближался, на широкую тропу между домов и хижин выходили люди. И когда он проходил мимо, все они делали один и тот же жест, имевший, очевидно, ритуальное значение: поднимали глаза к небу, опускали их и, собрав кисти рук в домик, поднимали их над головой и разводили руки в стороны, словно выпускали на волю голубя.

– Что это за знак? – Березин обратился к Светлозору.

Тот провёл по лбу рукой, стирая пот и дождевую воду, и посмотрел на него со странной печальной улыбкой.

– Милоока погибла… – сказал он едва слышно.

Это неожиданное известие заставило Березина вздрогнуть. Он почувствовал, что это первое в цепочке событий, которые будут иметь последствия исполинского размера.

Теперь уже профессор увидел и сам, что принятое им за большой женский платок было на самом деле голубым платьем княгини. Огнеслав, нёсший её на руках, был безмолвен и суров. Каменное лицо князя застыло в неподвижной маске, и только глаза, дикие зелёные глаза, горевшие огнём силы и чувств, выдавали его истинное настроение.

Ливень прекратился так же внезапно, как и начался. Огнеслав оставил тело жены в избе старейшины и тотчас вышел из неё. Он спокойно принял нескольких женщин своей веси, позволяя им взять его руку в свои, спокойно выслушал слова сочувствия и сам не жалел слов утешения тем, кто потерял близких. Когда поток жителей иссяк, он выпрямился. Лицо его вновь стало каменным, и он звучно позвал:

– Серый Волк!..

Седой воин был уже тут. Он молча кивнул, пожалуй, даже слишком сурово, но в глазах его было то же сочувствие, что и у жителей веси. И князь понял это, оценил, обнял его и, отпустив, попросил:

– Скачи так скоро, как только ты один можешь, волком стелись по земле, устали не зная. Найди Яроволка да передай, что мы идём в поход на Лисьих Хвостов. Пускай по праву Старшего Воина собирает войско – своё и братьев с запада, и половину иорегсов с воинами с юга. Я отправлюсь со своими воинами и братом Дариславом и воинами и буду ждать на востоке за весью Берегмира…

Березин почувствовал нарастающее волнение и бросил вопросительный взгляд на Светлозора. Тот только покачал головой.

– Вместе, – продолжил князь, – покажем мы Лисьим Хвостам силу сострадания.

Светлозор удовлетворённо кивнул.

– Верное решение принял князь, – сказал он тихонько, но так, что все его слышали. Одобрение жреца, по наблюдениям профессора, имело заметный вес.

Березин из обрывков разговоров ранее уже составил себе мнение, что главным инструментом усмирения жестоких противников славного народа был некий обряд, производимый жрецами. Но он пока не имел понятия о форме и сути его. На прямые вопросы Светлозор отвечал уклончиво.

Князь оставил треть воинов в своей веси на случай возвращения захватчиков, с остальными двинулся в путь. Через несколько дней они проехали сожжённую весь Берегмира. Огнеслав задержался ненадолго, чтобы оценить, как чувствуют себя жители и как быстро идёт восстановление, и двинулся дальше. В тот же день к ним присоединился Дарислав, его воины и жрец Стрелозор – ещё выше ростом и ещё худощавее Светлозора. Березин не заметил ничего особенного в спокойных серых глазах нового жреца и потому при случае поинтересовался происхождением такого имени у Светлозора.

– Погоди, ещё узнаешь, Всеслав, – только улыбнулся тот.

По достижении края восточных весей Огнеслав приказал разбить стан. Здесь они прождали три дня. Вестей от Яроволка не было. Опасаясь, что Лисьи Хвосты проведают об их присутствии и, собрав все свои силы, нападут на сравнительно небольшое войско князя, Огнеслав послал ещё одного вестника к Яроволку и решил выступать. Князь рассчитывал теперь провести поход хотя бы по небольшому участку земли Лисьих Хвостов с малым числом их племён и быстро отступить, если Яроволк не присоединится к нему.

Так Березин впервые познакомился с тем самым таинственным обрядом. Сначала им попались пастухи с большим стадом овец. Увидев блестящее металлом войско, пастухи, вскрикивая, погнали стадо прочь – через холм. Огнеслав не обратил на них внимания, и никто из его дисциплинированных воинов не попытался захватить добычу.

Сразу за холмом взгляду их открылась равнина, покрытая тремя десятками шатров. Между шатрами заметались люди. Воины Лисьих Хвостов, ошеломлённые видом и числом противника, даже не пытались стрелять.

Огнеслав с половиной войска обошёл стан с обеих сторон, беря его в кольцо. Вторая половина прошла стороной и выстроилась за станом, прикрывая первую с востока на случай появления врага. Березин беспокойно посмотрел на Светлозора, опасаясь резни.

Но тот сошёл с повозки и, сопровождаемый Стрелозором, направился к шатрам.

– Пойдём, Всеслав, – обернулся он.

Последовавшее за этим Березину показалось чем-то вроде странного сна. При приближении жрецов Лисьи Хвосты натянули луки, но всё ещё не осмеливались стрелять. Березин остро чувствовал напряжение, повисшее в воздухе. Делая шаг, он тяжело ощущал свой вес, ожидая, что этот шаг – последний. Ближайший Лисий Хвост прищурил глаз, наводя стрелу. Он не успел её пустить. Шедший чуть впереди Стрелозор остановился и одарил того долгим взглядом. И как подрубленный, выпуская лук, Лисий Хвост рухнул ничком на землю. Через секунду он зашевелился, желая встать, но со стоном прекратил попытки. Березин начинал понимать суть имени Стрелозора. Сознание профессора металось между объяснениями «гипноз» и «сон».

Светлозор тоже не терял времени. Шевеля губами, он держал руки перед собой, словно что-то нёс в них. Березин заглянул ему в лицо и с удивлением увидел в глазах жреца слёзы.

По мере того как они приближались к шатрам, с Лисьими Хвостами начала происходить удивительная перемена. Как только они оказывались в пределах невидимого круга, центром которого был Светлозор, выражение их скуластых лиц менялось с угрюмо-ожесточённого на недоуменное. Затем на них появлялась растерянность. Ещё несколько шагов, и воины начали выпускать луки из рук. Выбежавшая из шатра женщина остановилась как вкопанная, увидев жрецов. Выражение паники слетело с её лица, её руки опустились, и, неожиданно всхлипнув, она зашлась воющим тоскливым плачем. Березину тут же пришла в голову мысль, что она плачет от страха. Но случайно повернув голову вправо, он увидел в узком промежутке между шатров трёх воинов Лисьих Хвостов, вероятно до этого прятавшихся в засаде. Их луки лежали на земле. Они стояли, вытянувшись, с опущенными руками и головой – как провинившиеся маленькие дети, а по их грязным щекам катились крупные слёзы.

С суеверным ужасом Березин обернулся на жрецов. Выражение сосредоточенности было написано на лицах обоих, глаза их блестели. Наваждение не прекращалось. Светлозор и Стрелозор прошли через весь стан, и везде при их приближении Лисьи Хвосты выказывали ту же самую горестную виноватую реакцию. Это было самое настоящее оружие массового поражения. Вне зависимости от плотности скопления, Лисьи Хвосты поодиночке или группами бросали всё и погружались в неудержимую печаль, сопровождаемую стенаниями и плачем. Некоторые женщины опускались на землю и, сидя на корточках, принимались раскачиваться в такт воющему дёргающему плачу.

Даже после того как жрецы и Березин покинули стан и войско князя двинулось дальше, за его спиной продолжали раздаваться отдалённые стоны и вой. Находясь под впечатлением от увиденного, профессор первое время молчал. Но у него не оставалось сомнений в том, что он стал свидетелем обряда, о котором говорил Огнеслав. Когда Березин решился наконец задать вопрос, Светлозор опередил его:

– Всё, что мы сделали сегодня, – посмотрел он на профессора, подпрыгивая в тряской движущейся повозке, – мы дали Лисьим Хвостам почувствовать то же, что чувствовали люди весей, Лисьими Хвостами разорённых. Почувствовать и всей душой пережить. И тем очиститься. Это и есть сострадание…

– Я догадался, – кивнул Березин, – хоть и ведать не ведаю и не понимаю, как это возможно.

– Аще поразмыслишь, Всеслав, понять не мудрено. Каждый жрец есть сосуд сопереживания, в который все чувства и чаяния людей, за которых жрец ответственен, собираются. И добрый жрец эту связь с людьми бережёт, ибо она ему несёт ведение, а людям – облегчение, ибо как часть боли людской в сосуд жреца переливается, так людям с тем, что осталось, справиться проще…

– И надолго ли рыдание это? – спросил Березин осторожно, кивая назад – в сторону оставленного стана Лисьих Хвостов.

– Плач не длится дольше, чем два дня, – ответил Светлозор своим мягким голосом, – но память и чувство остаются надолго… И чем больше племён этого народа мы охватим, тем меньше злу места оставим…

– Дым столбом!.. – послышался крик откуда-то спереди.

Березин и жрецы выглянули из повозки. Казалось, впереди горела степь. На темнеющем горизонте можно было различить маленькие злые язычки пламени.

Огнеслав остановил войско. Посланный разведчик вернулся скоро и вместо объяснений достал из-за пояса сломанный окровавленный боевой топор, несколько напоминающий формой молоток, и показал его князю. Березин не совсем понимал, что происходит, и внимательно следил за выражением лица Огнеслава. Тот был мрачен.

– Как давно? – спросил за него Дарислав у разведчика – невысокого юркого молодца.

Тот сверкнул быстрыми глазами:

– По всем знакам – утром прошли, князь.

– И что там – в Лисьем стане?.. – как-то неуверенно спросил Дарислав, бросив быстрый незаметный взгляд на угрюмое лицо брата.

– Только мертвецы одни, – качнул головой молодец, выражая сдержанное неодобрение, – и спросить некого.

С яростью, испугавшей не только разведчика и Березина, но и Дарислава, Огнеслав швырнул топор в землю так, что в воздух взлетели комья и пучки травы.

Войско немедленно начало поспешное движение. Повозки отстали, охраняемые небольшим числом воинов.

– За кем мы гонимся? – задал вопрос Березин, подпрыгивая на ухабах.

– Ты не понял? – удивился Светлозор. – За Яроволком!

Только теперь Березин вспомнил, что видел во время тризны такие же топоры у воинов Яроволка.

– Ослушался Яроволк князя, – вступил в разговор Стрелозор, – пошёл сам войной на Лисьих Хвостов. Без разума. Без жалости. Не избежать теперь лиха…

В продолжение ночи и части следующего дня они проехали мимо или неподалёку от не менее чем двух десятков сожжённых станов. Иногда посреди степи встречались трупы скота и среди них – мёртвые пастухи. Зарево пожаров подсвечивало небо. Дым застилал полную луну.

Жрецы были мрачны. Березин молчал. Его сознание, интуиция и чувства вместе проделывали какую-то сложную работу, которую он сам не мог классифицировать и однозначно не решался определить как чисто мыслительную…

Огнеслав нагнал войско Яроволка в середине дня. Находясь всё в том же состоянии неудержимой ярости, князь временил разговаривать со Старшим Воином, опасаясь не сдержаться и повести себя недостойно.

Разговор между ними произошёл, уже когда в общий стан прибыли волхвы вместе с повозками. И Березину довелось при нём присутствовать.

Огнеслав был спокоен внешне, но Березин чувствовал, что под этой видимостью скрываются разочарование и гнев, смешанные с неутихающей скорбью князя по погибшим мирным жителям и жене.

Войдя в шатёр, Яроволк поклонился без страха. В его лице и движениях не чувствовалось вины. Могучие плечи были, как всегда, расправлены, и он высоко держал голову.

– Гой еси, Огнеслав, – поздоровался он и повёл речь сам, не дожидаясь слова князя, что было, насколько Березин понимал, противно обычаям.

– Ведаю, в гневе ты на меня, князь, – заговорил он своим тяжёлым рыкающим голосом, – но не мог я поступить иначе. Не было силы более терпеть обиду и горе от подлого народа. Когда погиб брат твой, – в лице Огнеслава что-то дёрнулось, – славный Берегмир, я хотел немедля проучить Лисьих Хвостов, но твоя воля была иная, и я подчинился, князь, как делал всегда. Ты понадеялся на силу жрецов и защиту Дивного Отца. Но они не спасли жену твою.

Березину показалось, что в зелёных глазах Огнеслава вспыхнуло пламя.

Не прерываемый, Яроволк продолжал:

– Милоока тебе была женой, но также была мне сестра, князь, – дрожь пробежала по могучему телу его, – и когда узнал я, что подлые Лисьи Хвосты сотворили, то мочи моей терпеть больше не стало. И полагаться на бормотание жрецов в припадке гнева счёл я недостойным воина. И потому собрал я как можно боле воинов, пошёл на врага и разорил это гнездо, и, не останови ты меня, стёр бы до последнего Лисьего Хвоста с лика земли-матери. И воины меня в том поддержали. А теперь – суди меня, князь, как вольно тебе будет. Совесть моя чиста…

Князь молчал. Березину показалось, что в глазах его стояло пламя пожара – точь-в-точь как тогда в степи.

– Неразумный, – заговорил вместо него Светлозор, обращаясь к Яроволку, – зло зло порождает и плодит его в изобилии…

Полог шатра был откинут, и на входе появился воин:

– К тебе вожди Лисьих Хвостов, князь.

Огнеслав словно очнулся. Он перевёл взгляд на воина и спросил с подозрением:

– Чего им надобно?

– Говорят, с миром, – позволил себе улыбку воин, – просят твоего прощения и милости перед лицом войска твоего великого. Клянутся вечной дружбой и дары принесли…

Князь перевёл глаза на Яроволка, но тот выдержал взгляд. На лице Старшего Воина не было радости, но только уверенность в своей правоте.

– Пускай идут восвояси, – проговорил Огнеслав медленно, – и дары свои себе оставят. Передай, что войско моё уйдёт, но ежели осмелятся опять ступить в наши пределы, то я ворочусь…

Воин вышел, опустив за собою полог. Князь посмотрел на стоявшего в той же позе Старшего Воина.

– И ты иди, Яроволк… – сказал он мягко.

Яроволк послушался и, тяжело ступая, вышел из шатра.

Светлозор покачал головой.

– Вижу, что неспокоен ты, жрец, – обратился к нему князь, – но такова природа сего мужа. Яроволк – славный воин. Поступать же так я больше Яроволку не позволю…

– Яроволк – славный воин, – согласился Светлозор, – но разумом необуздан. Гневу предела не знает. А от гнева в голове – туман. И ежели человек не опомнится вовремя, то и оглянуться не успеешь, как в том тумане Мара корни пустит… Мой тебе совет, князь, – Светлозор покачал головой, – пускай воины выберут нового Старшего. Ибо заблудший Старший всех воинов смутить может…

– Слышу тебя, жрец, – почтительно кивнул в его сторону Огнеслав, – и вижу, как и ты, в душе сего воина замутнение, но не чувствую в Яроволке той угрозы. Один раз оступиться каждый может. Горе по Милооке утихнет, и Яроволк больше творить бесчинства не станет…

Следуя своему решению, Огнеслав оставил Яроволка Старшим Воином и на следующее утро поручил ему развести воинов с их иорегсами по весям. Сам князь двинулся назад в свою весь, где он оставил треть воинов на стороже и где лежала в земле невысокого холма его Милоока.

Ему не суждено было достичь цели. На третий день пути к Огнеславу прибыл истощённый вестник на взмыленной лошади, упавшей замертво, как только всадник спешился.

Огнеслав, понимая, что только большая беда могла прийти с таким вестником, всё же оставался верен обычаю и предложил всаднику вначале испить воды. Тот с благодарностью принял кубок из рук правителя и, только закончил пить и перевёл дух, выпалил:

– Беда, князь Огнеслав!..

По мере того как он говорил, на лицо князя набежала тяжёлая туча. Соблазнённые отсутствием княжеских воинов – вопреки наказам князя, Яроволк увёл с собой в поход на Лисьих Хвостов почти всех давших воинский обет молодцев, – на западные веси сделали набег Жёлтые Чуды, большей частью незаметные соседи. В этот раз, опьянев от собственной смелости, они углубились в земли людей славы дальше, чем когда-либо, побили множество народа и ушли с богатой добычей – зерном, мехами и красными девицами…

– Надо Яроволка задержать, князь! – Светлозор первым нарушил тишину, наступившую, когда вестник окончил рассказ. Жрец бросил взгляд на Березина, и профессор немедленно понял, что тот имеет в виду.

Слова вестника – быстрые, сбивчивые, полные волнения – вселили в Березина, к счастью, уже без труда понимавшего древний язык, уверенность, что он видит перед собой очередное звено цепи несчастливых событий.

Огнеслав уже и сам понял опасность. Он немедленно отправил вестника к Яроволку со строгим наказом остановиться со всем войском, где бы тот ни находился, и ждать прибытия князя. Не желая полагаться на случай, через несколько часов, уже в дороге, Огнеслав отправил второго, с одним изменением – что Яроволку надлежит немедленно оставить войско и выехать князю навстречу.

– Поздно… – Березин сам не знал, как у него вырвалось это слово. Но он твёрдо знал, что было действительно поздно, хотя он не смог бы объяснить источник этого знания. Быть может, именно так проявляло себя пресловутое ведение?

Огнеслав метнул на него быстрый взгляд, без неприязни, но полный глубокой тревоги. И Березин понял, что тот и сам это ведает.

Профессор не ошибся. Яроволк, движимый отчасти желанием загладить свою вину и исправить ошибку, отчасти – туманом ярости вследствие зла, причинённого его народу, не остановился. Старший Воин пошёл до конца. Он сжёг все ближние веси Жёлтых Чудей и настиг совершившую набег крупную банду. Впечатленная силой его войска, банда сдалась, и Яроволк вернул почти всё добро и освободил почти всех похищенных женщин. После этого он казнил всех пленных Жёлтых Чудей, хоть это и было против обычая, и двинулся дальше в их земли, не просто разоряя их, но и захватывая добычу.

Часть награбленного он отправил назад, и Березин и его спутники встретились в степи с длинным поездом повозок, полных мехов, мёда, оружия и прочего добра. Сопровождавшие поезд воины были веселы и, видимо, горды своими подвигами.

Огнеслав нагнал Яроволка уже в сердце земель Жёлтых Чудей и заставил вернуться с войском назад. Князь решил сменить Старшего Воина уже после возвращения в свои земли…

Солнце слепило глаза. Ярко блестела самородная бронза тысяч мечей и наконечников копий. Огнеслав в сопровождении Яроволка вошёл на поросший молодой зеленью холм, возвышавшийся над равниной. Именно здесь почему-то – на могиле своего брата Берегмира – он решил объявить войску своё решение.

– Гой! – бушующей волной прокатился клич, когда воины увидели князя. У Березина зазвенело в ушах.

– Гой еси, добры молодцы! – ответил князь тем же пожеланием. Он подождал, пока утихнет шум, и обратился к воинам без величания, давая понять, что, как всегда, он один из них.

– Вы много бились, молодцы, – начал он просто, – и многие ваши товарищи головы сложили, защищая людей славных и веси наши. И тем вы славу себе заслужили. Яроволк, – он поглядел на стоявшего рядом воина, который не выказывал ни малейшего волнения, – вам был Старшим всё это время и большей частью поступал, как надлежит по закону и сообразно обычаю. Но горе – гибель сестры Яроволка и жены моей… – Князь умолк, что-то дрогнуло в его лице, но он овладел собой и продолжил: – Затуманило яростью Старшему Воину разум. И Яроволк ослушался меня – не единожды, но дважды, и повёл вас путём бесчестным – путём убийства безрассудного и грабежа. В том вины вашей нет ни капли, ибо ведóмы вы были тем, кому доверились и кто доказывал себя прежде многажды. Но путь ложный недостоин вас – воинов людей славных, и вести по сему пути вас я не позволю никому…

Мёртвая тишина царила на равнине. «Сомнение» – почувствовал Березин.

– Яроволк останется воином и моей правой рукой, – заговорил вновь князь, – но не Старшим Воином. Выберите же себе нового Старшего. Кого кликните из иорегсов, того я и поддержу и силой навязывать никого не стану…

Тишина нарастала. Даже ветер перестал шелестеть в траве. Березин всем телом чувствовал повисшее в воздухе напряжение. Под усами Яроволка ему почудилась усмешка.

– Яроволк! – вдруг раздался одинокий голос. И тотчас же к нему присоединились остальные:

– Яроволк!.. Яроволк!.. – имя неслось уже со всех сторон.

Поражённый, Огнеслав застыл в безмолвии. И голоса нарастали, стройнели, и вот уже вся равнина словно гигантской пастью проревела:

– Я-РО-ВОЛК!..

Старший Воин выступил вперёд и поднял руку. Клич затих.

– Князь Огнеслав помнит о нашем законе, – Березину явно послышалась издёвка, – о том, что князь имеет право сменять Старшего Воина. Я помню ещё один закон – о том, что воинам можно выбирать нового князя!

– Это ложь, – в гневе перебил его Огнеслав. – Закон говорит, что князя выбирают в среде своей иорегсы.

– Это удобный тебе закон, князь! – не смутившись, продолжил Яроволк. – Воины же, давшие обет, – особая часть народа, и у них свои законы и правила!

– Законы воинов не выше законов народа, – перекрыл его звучный голос Огнеслава, – а сами воины – из среды народа и служат не себе, а всем людям славным.

– Выберите меня князем, – словно не заметил его Яроволк, – и я поведу вас к славе, настоящей, нескончаемой славе. Я поведу вас на запад, в заповедные края, где, кроме славы, мы найдём богатство и земли, и жён, и красных девиц – каждому из вас, сколько пожелает и сможет удержать. Я не буду стеснять вас обетами. И вы возьмёте всё своими руками и сокрушите вашими мечами и боевыми топорами любое препятствие. Всё будет поделено по справедливости, и всем хватит всего – и богатства, и славы! Довольно слабости и шептания жрецов. Вы сами видели, что оные не могут защитить ни эту землю, ни наших близких. И вы видели, кто может! Кто-о-о?! Кто ваш князь, воины?!. – проревел он могучим медвежьим рыком.

– Яроволк!.. Яроволк!.. Я-РО-ВОЛК! – понеслось вокруг, и лишь немногие с хмурыми лицами выкрикивали: «Огнеслав!» – но их было мало, и их клич утонул в общем гуле.

Березин вздрогнул. Словно пелена спала с его внутреннго взора. Звенья цепи событий уходили далеко-далеко, вниз по реке лет, протягиваясь через века и опутывая всё прочнее и прочнее народ славы. Березин словно чувствовал эти цепи и на себе, их тяжесть и неумолимую тоскливую гибельность. Повинуясь внезапному импульсу, он шагнул к князю:

– Заруби Яроволка, Огнеслав! Заруби мечом, пока не поздно!..

Тот покачал головой, его зелёные глаза вспыхнули и погасли:

– Поздно, жрец… Уже поздно. Сделай я это, и стану таким же, как Яроволк…

Березин обернулся на Светлозора:

– Останови Яроволка, жрец. Напусти на него чары!..

– Ты не понял ещё, Всеслав? – ответил тот с печальной улыбкой. – Мара уже здесь – в Яроволке… Уже в душах воинов… Мы уже ничего не изменим. А ты здесь не для того, чтобы что-то менять, но чтобы увидеть… Как ты сам говорил, помнишь?.. Сделай, что сможешь… там, где выплывешь из реки лет…

Но Березин не хотел верить в его слова.

Он обошёл великана Яроволка, встал перед ним и закричал ему в лицо что было сил:

– Останови-и-ись!..

Бронзовое лезвие меча Яроволка молнией сверкнуло в воздухе…

Всё застыло. Голоса угасли, превратившись в неуловимый инфразвуковой фон. Картинка отдалилась и встала в сознании Березина в ряд с другими, такими же оторванными от него: дружинники, бегущие по помосту над воротами городища, с копьями, направленными на Ярилу; лицо Искры в окне избы, охваченной пламенем; тёмный переулок со струйками света, комья земли, повисшие в воздухе, и тусклый блеск чёрного металла огромного джипа. И в это самое мгновение Березин понял, что ему некуда возвращаться. И главное, что возвращаться никуда и не нужно было. Что поделиться своим ведением он может именно так – не возвращаясь…

«…Не оставляет сомнений, таким образом, что именно это событие привело к первому расколу до того единых в своей культуре, языке и конфедеративной структуре праиндоевропейских племён и положило начало формированию отдельных индоевропейских протонаций. Именно в этот момент бывшие воины, составленные исключительно из холостых молодых людей и являвшие собой выделенный класс в существовавшей социальной структуре, со своим набором правил и понятий (кодекс воина), образовали ядро первой миграции в западном направлении. По сути своей эта миграция была завоевательной. Ведомые Старшим, воины изменили извечным правилам, воспринимая теперь войну как источник личных благ и славы. Тот факт, что генетические свидетельства распространения индоевропейцев основываются большей частью на анализе мужской Y-хромосомы, возможно, является косвенным подтверждением предположения о преобладающем мужском составе первой миграционной волны. Воины, таким образом, брали в жёны или наложницы женщин местного доиндоевропейского населения на завоёванных/разграбленных территориях. Анализ используемых в среде воинов понятий и языковых особенностей, в частности тенденций произношения, подтверждает вышеизложенную гипотезу о том, что именно эта первая миграционная волна индоевропейцев явилась основой формирования протогерманского этноса. Дополнительным свидетельством являются археологические находки и все без исключения ранние изобразительные и письменные источники, указывающие на жёсткую общественную организацию, патриархальную основу установления родства, выдающиеся телесные данные германцев, такие как рост, мускульный рельеф и физическая сила. Все эти данные говорят о происхождении протогерманского этноса из однородной группы людей, выбравших военное дело своим единственным занятием в силу как естественного склада ума, так и природной физической пригодности к данному роду занятий.

Оставшееся после раскола человеческое ядро праиндоевропейской конфедерации продолжило придерживаться традиционных принципов, придавая большее значение совершенствованию культуры бережного отношения к человеческой жизни и развитию явных и скрытых способностей человека, обозначая последние праиндоевропейским корнем vēda[21], перешедшим в поздних формах в слово „ве́дение“. Особенности лексических и фонетических предпочтений наравне с замеченными автором тенденциями языковой эволюции этой группы людей позволяют с большой долей уверенности заключить, что она в подавляющей массе своей явилась основой формирования праславянского этноса…»

– Ну и откуда это взялось в университетском сборнике? – с возмущённым недоумением поинтересовался ректор, закончив чтение.

Декан Нетупин переступил с ноги на ногу, откашлялся и, потерпев неудачу издать хоть какой-нибудь звук, кроме короткого мычания, развёл руками.

– А что вы, голубчик, мычите? Это статья от вашего факультета. Вы же подписывали её в печать?

Нетупин вытянул шею из сдавливающего её воротника и в этот раз сподобился вымученно пробормотать:

– Ну не подписывал я. Не мог я подписать… Ну ведь я же уволил его сам… за… за… ммм… несоответствие…

– А как она тогда в сборнике появилась?

Нетупин прочистил горло и, опустив глаза в пол, ответил:

– Не знаю, Роман Германович. Я в типографию звонил. Они говорят, что они даже не набирали её…

– Ну и что же? Она сама появилась на месте моей научной статьи? – Он негромко постучал ладонями холёных рук по столу. – Что же это, по божьему повелению она там взялась? Ну что вы мычите опять? И типография мне мычит – я уже сам звонил им… Ну скажите же мне хоть что-нибудь вразумительное, Нетупин!

Нетупин поднял глаза и из толстой папки, которую он держал в руках, извлёк увесистый журнал:

– Вот, посмотрите сами, Роман Германович, мне аспиранты принесли. Science – последний номер. Там вот перевод частичный вложен – выдержки, я их попросил сделать… Вот…

Ректор поднял брови, начиная читать:

– Так… «…Принятие христианства подточило основы уникальной древнерусской модели развития, лишило человека права на внутреннюю свободу и заложило фундамент произвольного употребления власти, последствия которого в худшей форме проявляются в настоящее время…» – нет, ты посмотри, ещё либерал какой-то выискался, – пробурчал ректор себе под нос, – «…привело в долгосрочной перспективе к ослаблению вместо усиления государства как национального образования, построенного на базе социального контракта… Также к дальнейшей неспособности противостоять внешней агрессии…», так… «…Монгольское завоевание привело к подавлению остатков самоуважения и самополагания каждого человека как личности, так и нации в целом, силою привив привычку беспрекословного подчинения вышестоящим и деспотизма в отношении подчинённых или зависимых…» Так… «…при поддержке князей, сотрудничавших с „начальством“ в форме жестоких внешних захватчиков для укрепления собственной власти… Приведя к инстинктивному и бессознательному стремлению перекладывать ответственность принятия решений на начальство… видеть в вышестоящем начальстве вместо себя единственный источник положения в обществе и благ…». Так, так, так… «утрата женщиной прав…».

Ишь ты, начальство ему не нравится… Потрясающий нахал. Кто это? – спросил ректор, поднимая глаза.

– Кхм… Там внизу указано, Роман Германович.

– Так… Внизу… А, вот – Всеслав Березин, Пи Эйч Ди… Ну и что это значит? Пусть себе печатается там у них. А не в нашем сборнике вместо моей статьи. Что вы мне хотели этим сказать, собственно, Нетупин?

– А то, – декан снова вытянул шею, придерживая пальцами край воротника, – что профессор Березин уже два месяца как умер…

– Как умер? – изобразил недоумение ректор.

– Это было в газетах, знаете ли, наезд. Никаких подозреваемых… Мы никакого траура не организовывали, ведь он был уволен мною… за… за…

– Да-да, я помню, – отмахнулся ректор как от назойливой мухи, – за несоответствие. Это, голубчик, ваше личное дело. И что же?..

– Видите ли, статья у них была получена две недели назад – я проверил…

– И кто её отправил?

– Эм-м… Автор… И это ещё не всё, Роман Германович. – Нетупин снова переступил с ноги на ногу. – У меня тут в папке ещё несколько статей в разных изданиях отечественных… Он… Он везде этот Березин. Пишет и пишет… И о монголах, и о германцах. И о русских. Кроме всего прочего, выводит, что современный русский является наиболее близким родственником праиндоевропейского среди живых языков. И в зарубежных рецензируемых журналах у него всё больше сторонников. Они мне теперь звонят. Просят организовать лекцию его.

– Как же это получается? Ничего не понимаю, – ректор отшвырнул журнал.

– А вчера, – Нетупин замялся, – мне электронной почтой от него письмо пришло…

– Чушь какая! – хлопнул ректор по столу. – И что в нём?

– Там только одна фраза: «И в твоих руках тоже судьба народа славного».

ЧГТ

Серый дождик с ненавистью лупил в растрескавшийся асфальт мостовой. В этом усилии было нечто бессмысленное. Казалось, природе остопротивел шелудивый пригородный пейзаж, заросший кусками асфальта и бетонными плитами, словно коростой, но она понимала, что избавиться от него невозможно, и потому просто поливала холодной водой с примесью химикалий – приправой от местного коксового завода.

Человек, мрачно наблюдавший за тем, как прохожие пытаются нащупать брод от островка к островку в огромной луже, которая на карте значилась как «улица Костромлянская», недоброжелательно усмехнулся и перевёл взгляд на книгу на коленях. Нет, Толстой, с его пространными заключениями, похожими на лекции университетского формата, сегодня казался особенно нудным.

Книга была захлопнута со звоном, оглушительно отозвавшимся в стенах с грязно-бежевым бумажным покрытием, когда-то бывшим обоями. Тишина тут же проглотила звон и вновь улеглась, заняв всё пространство небольшой квартиры.

Человек встал с подоконника, потянулся и наконец взглянул на гостя, который, зная привычки хозяина, не смел прерывать того во время чтения и сидел, поджав ноги на кушетке, увлечённо тыкая пальцами в телефон и стараясь при этом не производить ни звука.

– Ну-с, с чем пожаловали, сударь?

Гость оторвался от телефона, улыбнулся кривоватой улыбкой:

– Ты, Чёрный, как всегда, в репертуаре. С книжными выражениями… – Он взглянул на обложку книги в руках хозяина. – Опять «Война и мир»? Не надоело тебе? Ты вроде как по кругу свою библиотеку читаешь? Наизусть, что ли, хочешь заучить?.. – Он гыгыкнул, видимо, довольный плосковатой шуткой.

Тот, кого назвали «Чёрным», не обиделся и с выражением лёгкого снисхождения на лице пожал плечами:

– Знаешь, каждый раз, когда я перечитываю книгу, обязательно нахожу в ней что-то, чего раньше не заметил. Какие-нибудь важные детали сюжета. Или что-нибудь, что заставляет по-другому истолковать мысль автора. Как будто писатель додумал и дописал, пока она стояла на полке. Не бывает у тебя такого?..

Гость сдержанно хихикнул, затем попытался изобразить серьёзное лицо, но снова не удержался и издал звук простецкого веселья:

– Гы-ы-ы-ы-ы-ы!.. Слушай, ты меня спутал. Ты меня вообще когда-нибудь видел с книжкой? Разве с отцовской «Медицинской энциклопедией», когда мы с тобой там картинки женских частей смотрели, помнишь?..

Чёрный встряхнулся, словно вспомнил, с кем имеет дело, изящным движением тонкой руки поместил томик на стол и повторил вопрос:

– С чем пожаловал, Валера?

– Да, хм… – Шелуха смешливости наконец полностью облетела с гостя, он посмотрел на хозяина жилища глазами вороватого кота и осторожно произнёс: – Ты понимаешь, тут днюху Босого на неделе праздновали. Там Костик был – твой кореш. Хорошо так погуляли… Костик слегка перебрал, ну и начал чего-то вещать про то, какой ты классный чел вообще, ну и в частности…

Он остановился, зачем-то потёр ноготь мизинца о свои штаны в стиле милитари. Хозяин молчал, ожидая продолжения. Он не изменил позу, только в глазах появился какой-то острый блеск.

– Ну, про то, что ты типа экстрасенс, там будущее предсказываешь, – выговорил Валерий, избегая пересекаться с собеседником взглядом… – Его все на смех подняли… Ясное дело – перелил за отметку чувак… Короче, поржали и забыли. А потом я его наутро, когда проспался, спросил об этом. Ну из любопытства, знаешь… А он весь от меня, как мой кошак от пылесоса, – шерсть дыбом, глаза горят… И вопит – типа «ниче такого не говорил и не помню»… Ну, я понял, значит, что раз он так шугается, значит, где-то вправду проболтался.

Гость поднял глаза на хозяина, застывшего в напряжении, как статуя античного атлета. Лицо Чёрного ничего не выражало, и Валера не заметил, что ноздри у того слегка раздуты, потому решился на вопрос:

– Ну, я типа просто из интереса – правда это? А?..

Немедленного ответа не последовало, и смесь надежды с раздражением от возможной неудачи прорвала в Валерии барьеры приличий:

– Мы же с тобой вроде тоже не первый день знакомы… Тут, понимаешь, какое дело – экзамен у меня завтра, по международному праву. Ну, третий раз сдаю. Там декан принимает… Вредный мужик – не нравлюсь я ему… Ну, там было с его дочкой че-то один раз… И теперь – не сдать… ни через деньги, никак… Если не сдам, ещё один раз на этом курсе не оставят. Ну а у меня мамка болеет – сердце у неё, ну ты помнишь… Короче, если опять пролечу, сам понимаешь… Короче, помоги, если можешь, скажи, какой билет попадётся… Я серьёзно, – он хлопнул себя ладонью по груди, – никому…

Хозяин молчал, на лице у него было пасмурнее, чем за окном.

– Слышь, Чёрный, я всё понимаю, щас всем тяжело… Я вот… – Он засуетился, запуская руку куда-то в недра потёртой кожанки.

Лицо хозяина на мгновение прорезало молниями складок, словно донёсшееся похрустывание вызвало у него инстинктивное отторжение, какое вызывает у человека, например, царапанье металлом по стеклу.

– Двадцать восьмой, – отчётливо проговорил Чёрный почти по слогам и тем разом оборвал поток бессмысленных словосочетаний о взаимопомощи, изливаемый Валерием.

Последний тупо уставился на собеседника, словно информация проникала в мозг Валерия медленно, как вода в плотный серый картон.

– Че? – издал он придушенно где-то через полминуты, затем подумал ещё – медленно, с напряжением и, осознав наконец смысл, вскочил и с бормотанием принялся всовывать грязные мятые купюры в руки Чёрного.

Тот отклонился, сложив руки на груди, отступая назад к окну, затем воскликнул громко и неожиданно:

– Эй!..

Валерий вздрогнул, придя в себя. Уловив проблеск сознания в его взгляде, Чёрный медленно и выразительно покачал головой.

– Давай, – лаконично добавил он, давая понять, что гостю пора уходить. – Никому и никогда.

Тот подчинился, неуверенным шагом дошёл до прихожей и движением робота обернулся на пороге:

– А откуда ты знаешь, что их там вообще двадцать восемь? – ожило в нём любопытство.

– Никому, – настойчиво повторил хозяин, берясь за дверь. – Придёшь ещё раз – скажу тебе дату твоей смерти.

Дверь возмущённо бухнула, оставляя выпровоженного Валерия на заплёванной лестничной клетке, где уже два года забывали вставить разбитое окно.

Костик, в своей робкой манере, сначала не отвечал на звонки, а когда ответил, начал что-то объяснять ещё до того, как собеседник успел задать вопрос. Объясняя, он путал начало одной мысли с серединой предыдущей и с концом следующей, превращая речь в неаппетитный жидкий винегрет.

Когда Чёрный добрался до дома Костика, уже начинало вечереть, что выразилось в том, что яркость и контрастность реальности уменьшились вдвое. Это была не темнота, а именно мутное, неразличимое в своей нерешительности изображение. Судя по лицам прохожих и пассажиров автобуса, их сознание было заполонено такой же неясной ватообразной нечёткостью. Было похоже, что им всё равно, куда они идут, что делают и вообще, живут ли или им это только кажется. Казалось, весь город походкой зомби движется куда-то в пустоту.

Чёрный отвёл взгляд от окна, провёл рукой по своему строгому шерстяному жилету и заметил с неопределённой адресностью:

– Непонятно только: больше бытие определяет сознание или наоборот?

Костик сидел на том же кресле, куда он шмякнулся час назад, едва впустив друга внутрь. Щёки у него были всё ещё пунцовые. По своей привычке, войдя в режим извинения, он уже не мог из него вырваться, словно из порочного круга, раз за разом повторяя всё те же слабоголосые объяснения, которые с каждой новой итерацией становились всё грустнее и бессмысленнее.

Услышав вопрос, он растерялся ещё больше, не зная, следует ли ему отвечать и если да, то что? От волнения он громко сглотнул, щёки его засветились сильнее. Чёрный прекрасно знал своего друга, потому продолжил ненавязчивый квазидиалог.

– Хоть бы стену этого склада напротив сделали, например, красной. Было бы веселее.

Костик снова сглотнул, но уже спокойнее:

– Она и была всегда красная, да толку…

Устроившийся на подоконнике Чёрный бросил насторожённый взгляд за окно. Стена склада действительно была красной. По крайней мере когда-то. Правда краска участками облупилась, а на оставшейся площади приобрела застиранный линялый оттенок – непременный признак всех индустриальных строений в стране.

Чёрный куснул губу и сухо согласился:

– И верно…

Тягучей медной каплей в ушах отдался дверной звонок.

Обрадованный поводу сменить тему, Костик сорвался с места. Чёрный, чтобы отвлечься от неприятных размышлений, устроился на ещё советской эпохи красном матерчатом диване и ткнул кнопку телевизионного пульта.

Костик общался с вошедшим по-приятельски, но Чёрному последний знаком не был. Короткая стрижка. Голова формы, настойчиво требовавшей определения «чан». Мебельная походка. Красное, будто обветренное, лицо. В глазах – некий перманентный режим ожидания, очевидно, для экономии энергии. Всё это Чёрный заметил в одно мгновение.

– А, тут у тя люди… – громким размазанным голосом признал его существование пришедший. – Ну здорóво…

Чёрный на секунду отвёл взгляд от телевизора, скользнул им по довольно грязной руке, которую незнакомец протягивал ему ладонью вниз – явный признак завышенной самооценки, – и ответил негромко:

– Здорóво. Руки грязные.

Словно инопланетянина, незнакомец оглядел собеседника: прямые джинсы, кофту-свитер, стоячий ворот рубашки – всё чёрного цвета – открытое лицо, светлые волосы с пробором, высокий лоб.

– Че?! – Голова-чан покраснела от поднимающегося внутри парового давления. Давление сразу начало прорываться через ноздри, как у крупных копытных.

Чёрный, не обращая внимания на реакцию, нащупал во внутреннем кармане небольшой пакетик с сушёными фруктами и, выудив аппетитный ломтик, вновь сосредоточился на телевизоре.

– Слышь, ты, бв-в… – после определённого усилия незнакомец начал преобразовывать раздражение в речь.

Костик, мгновенно ставший жвачечного розового цвета, вовремя вмешался:

– У него руки грязные, – затараторил он. – Видишь, он ест… В еде руки у него… Садись, Родик…

На лице у Родика можно было наблюдать напряжённую работу мысли. Его брови сходились и расходились, челюсть двигалась. Наконец он пришёл к какому-то заключению, потому что мышцы на лице расслабились.

– А… Ну тогда ладно… – сказал он и мешком плюхнулся на диван рядом с Чёрным. Затем принял пиво, принесённое Костиком, и с фанерным юмором принялся обсуждать детали недавнего дня рождения, на котором они оба были. Чёрный слушал разговор вполуха, но не отрывался от телевизора, предпочитая нудную передачу общению с незнакомцем, который ему смутно не нравился.

Какой-то местный депутат от «Россия – вместе» с лицом, плохо помещавшимся в камеру, самозабвенно вещал собравшимся вокруг него избирателям, как им будет хорошо жить. Избиратели – все как на подбор носители ДНК, выведенной в результате 70 лет усилий животноводческого колхоза «СССР», находились в состоянии, похожем на гипнотический транс и вызванном таким близким присутствием «руководства». Вопросы, задаваемые из толпы, очевидно, были тщательно срежиссированы.

– Хоть один спросил бы, например, когда по улицам можно будет перемещаться без риска утонуть, – не удержался от комментария Чёрный.

Камера дрогнула, и в кадре появился небритый мужичонка – в кепке и с растерянным лицом, – который, шевеля губами, махал рукой. Ему поднесли микрофон.

– Товарищ депутат… – засипел мужичонка горлом, скосив глаза на микрофон, как будто тот мог в любой момент впиться ему в глотку. – Товарищ депутат, тут у нас улицы каждую осень заливает, так что не проехать… Ужо на тракторе и то потонуть можно…

Матрешкообразная дама, стоявшая рядом с мужичком, по-свойски ткнула его локтем в бок и злобным шёпотом, предательски подхваченным микрофоном, поинтересовалась: «Ты чего делаешь, дурень?! По тексту говори!»

Глаза у мужичонки сделались ещё испуганнее, перебегая с микрофона на благоверную, но его импровизация стала только ярче. С трудом давя в горле столь родные русскому человеку экспрессивные междометия, избиратель настойчиво требовал решить проблему залитых улиц – к вящему неудовольствию сразу заскучавшего депутата.

– Прикол!.. – отреагировал Родик, уставившись в экран. – Слышь, братан! – энергично обратился он к Чёрному. – Ты вроде щас че-то про воду и улицы базарил, не?.. Старый хрен тебя типа услышал, вроде. Прикол!.. А?.. – Он оглянулся на обоих присутствующих, ожидая, что они разделят его веселье.

Костик смущённо пожал плечами. Чёрный на секунду замер, затем исследовал содержимое пакета и вытащил длинный ломтик сушёного манго. Перед тем как отправить его в рот, ответил отстраненно: «Бывает…»

Родик вновь переключился на тему дня рождения, и Чёрный поневоле начал слушать внимательнее.

– Слышь, Костян, – более серьёзным голосом говорил гость. – Ты когда уже бухой был, че-то рассказывал про своего другана одного, который типа экстрасенс, так?..

Костик побледнел, усилием воли вернул съезжающие в направлении Чёрного глаза на место и изобразил дружелюбное удивление.

– Та ну, – укоризненно произнёс Родик, уперевшись в собеседника чугунным взглядом. – Ещё он типа будущее предсказывает… Чёрный который…

Обладатель произнесённого имени сглотнул и поглощенно принялся сворачивать пустой пакет. Костик заёрзал, прокашлялся и выдавил жидким голосом:

– Да сильно бухой был, не помню даже… Фуфло какое-то рассказывал, наверное…

– Так… – прищурил и без того небольшие глазки Родик. – Жаль очень… А то сам знаешь, работа у нас в ГСБ тяжёлая – граждан обезопашивать от врагов, а платят мне как стажёру мало. Я тут подумал, – он вытащил из кармана мятый лотерейный бланк, – твой друган бы цифры подсказал – и всё клево. Я и с тобой поделюсь… Да и с ним, чего уж там, – он великодушно махнул рукой, – да и крышу обеспечу… Опасно щас с деньгами быть. Сам понимаешь, враги кругом…

Не в силах выдавить больше ни слова под немигающим взглядом мутных глаз Родика, Костик помотал головой, развёл руками и улыбнулся глупо и бессмысленно.

– Не помнишь?.. Ну ладно, – вдруг неожиданно поласковел Родик. – Я пойду тогда – дела, а ты, как вспомнишь, звякни мне, ладно? Пока…

Он поднялся, заставив Костика с облегчением вскочить с места. Сделав два шага к выходу, Родик вдруг остановился, будто что-то вспомнив, развернул своё шкафообразное туловище.

– А, чувак, с тобой забыл попрощаться, – обратился он к Чёрному. – Тебя ваще как зовут?

Чёрный спокойно встретил хитрый сверлящий взгляд:

– Саша.

– Фамилия как? – с усердием гусеничного механизма напирал Родик.

– Друзья меня по фамилии не называют, – ответил Чёрный без тени вызова, но твёрдо.

– А… Ну, правильно. – Родик кивнул, шагнул было к нему, вытягивая руку, но тут же одёрнул её. – Забыл – про руки грязные… – отметил он с хамоватой издёвкой во взгляде. – Ну давай… Саша…

Остановка с дырявой крышей была похожа на объеденный червями полусгнивший гриб. Ближе к ночи дождь перешёл в ливень и теперь со снисходительностью могущественного существа выливал на неряшливый город тонны ледяной воды. Джинсы у Чёрного промокли почти доверху, но холоду никак не удавалось обратить на себя его внимание.

«Костику следовало бы знать…» – назойливой мухой эта мысль снова и снова приходила ему на ум. Мысль была, разумеется, верной, но она была первым звеном в цепочке размышлений, которые, как он знал, неизбежно уведут его в бездну тяжёлых удушливых воспоминаний. Он держался на краю сколько мог, но потом начал соскальзывать, всё ускоряясь в этом невольном движении разума.

Чёрный тогда ещё не был «Чёрным», а просто Сашей. Он был обычным весёлым и проказливым мальчишкой. Разве несколько более восприимчивым к явлениям жизни, чем другие. К нему начал рано приходить вопрос: «Что я такое?» Приходить в неявной форме – форме ощущения. Переживание, которое, как он узнал позже, появляется раз или два во время взросления у многих. Только с Чёрным это случалось гораздо чаще. Внутренняя наблюдательность позволяла ему мгновенно обращать внимание и задерживаться на ощущении некоторое время. Не раз родители замечали его в застывшем положении, с удивлением рассматривающим свои руки или ноги.

– Что случилось? – спросила мать с улыбкой, когда это произошло в первый раз.

Саша потряс головой, словно её голос помешал ему, и произнёс неуверенно:

– Я не знаю… – И после паузы добавил: – Как я попал… сюда?

– Куда «сюда», Саш? В комнату?

– Нет… – задумчиво собрал он губы бантиком. – Вообще…

Мать не поняла, что Сашу удивляло всё. И комната была только малой частью предмета его удивления. Ещё был свет солнца, воздух, звуки и, конечно, он сам: такой странный, с руками, ногами, глазами, головой – всем.

Повторные инциденты заставили родителей встревожиться. Замечательные советские провинциальные врачи отмахивались с ленивым раздражением. Саша постарался поменьше обращать внимания на странные ощущения, но не смог – это было слишком любопытно, слишком необычно. Чтобы не огорчать родителей, он принялся скрывать внешние проявления своих переживаний.

Рассыпание страны строителей коммунизма принесло много новых внешних явлений: очередь за едой, бедность и цепочка следствий вроде озлобления и животного сверхэгоизма самих бывших строителей. Заразные, эти основные эмоции расползались, вытесняя остальные, со скоростью эпидемии чумы. К основным добавилась зависть – всепоглощающая, ненасытная, ненавидящая до гадкой сладкой дрожи. Товары, которые сначала просачивались из-за границы, а затем хлынули, словно прорвавший дамбу поток, попадали не ко всем. Безденежные вынуждены были стоять в стороне и, истекая слюнями, наблюдать за изобилием голодным собачьим взглядом.

Детская психика – менее устойчивая и хрупкая – подверглась штурмовой атаке соблазнов – жвачек, шоколадок, разноцветных ручек, ластиков с фруктовыми ароматами, наклеек, картинок и, конечно, игрушек. Как и для миллионов других детей, испытание для Саши было тяжёлым: реклама, витрины киосков и, больше всего, сверстники – дети «раскрутившихся» родителей. С наивной детской жестокостью они вертели перед носом у менее удачливых одноклассников новыми сверкающими самолётиками, машинками, головоломками, электронными играми, фигурками героев мультфильмов Диснея – список был бесконечным.

Мальчишка из параллельного класса – сын владельцев нескольких ларьков – постоянно хвалился новыми игрушками. Однажды он принёс в школу удивительную машинку. Ярко-красную, блестящую лаком, с открывающимися дверями и багажником. Машинка светила фарами, сама разгонялась, тормозила и поворачивала, подчиняясь командам рычажка на пульте в руках толстощёкого Эдика – так звали её счастливого обладателя. И даже никаких проводов! Это было сенсацией. Посмотреть на машинку сбегалась на переменах вся школа. Глазели даже учителя. Малышня взвизгивала от восторга, когда машинка со здоровским электрическим гудением лихо огибала угол стены бетонного школьного коридора. Старшеклассники цокали языками и живо обсуждали модель «феррари». Но, несмотря на искушение, даже самые отпетые школьные поганцы, известные привычкой лупить младших и отбирать у них имущество и мелочь, не смели тронуть игрушку. Ходили слухи, что родители Эдика «спонсировали» некоторых из них, чтобы Эдик чувствовал себя в безопасности в постсоветских школьных джунглях.

Саша, которому была обычно чужда зависть, тем не менее не мог устоять перед притягательностью изящной инженерной комбинации пластика, алюминия и стекла, которую являла собой чудо-игрушка. Попробовать машинку Эдик давал только двум-трём самым близким друзьям. Но чем меньше было надежды, тем сильнее разгоралось желание. Саша видел игрушку даже во сне. Про неё во всех подробностях знали его родители, хоть каждое новое упоминание о ней вызывало неопределённое смущение у отца – заводского химика. На просьбы подарить машинку на грядущий Сашин день рождения он отвечал уклончиво и обычно сразу выходил куда-то из комнаты, а мать со своей всегдашней ласковой улыбкой переключала разговор на что-нибудь другое.

День рождения наступил – ясный солнечный день, какие ещё бывают на этой широте в начале осени. Саша примчался из школы домой вместе с Костиком – уже тогда ставшим его лучшим приятелем. Огромный шоколадный торт (мамино произведение и очень вкусный) на обеденном столе в этот раз почти не привлёк внимания именинника. Вместе с Костиком он опустился на колени перед большим свёртком в белой бумаге, лежавшим на тумбочке рядом с матерчатым креслом. В свёртке находился подарок, сомнений быть не могло. Его обычно прятали до прихода родителей, но в этот раз, вероятно, забыли. Саша знал, что мама, да, скорее всего, и папа уйдут сегодня с работы пораньше, но до их прихода всё равно оставалась ещё пара часов. Любопытство, обильно сдобренное надеждой, распирало Сашу. Он сидел сцепив руки, чтобы немедленно не разорвать обёртку.

– Что тебе подарят, ты как думаешь? – спросил Костик, облизывая пухлые губы.

Саша не раздумывал. Сам не зная почему, он уверенно ответил:

– Всякое. А главное – «феррари»! Как у Эдика…

– Да ну? – недоверчиво вытаращил глаза Костик.

Саша кивнул с важным видом. Он уже и сам в это верил. Детское желание обладать игрушкой было настолько сильным, что в его сознании надежда приняла форму знания.

– Слушай, давай поиграем ею немножко, а?!.. – заёрзал Костик на подложенных под себя ногах. – Мы её потом обратно положим и заклеим – никто даже не заметит, честно!..

С сильно бьющимся сердцем, не в силах говорить, Саша кивнул. Руки у него дрожали, когда он аккуратно, стараясь не порвать бумагу, разворачивал свёрток. Из свёртка была извлечена белая картонная коробка. В то время как Костик глядел во все глаза, Саша бессознательно задержал дыхание и снял крышку. Выдох… В коробке лежали новёхонькие кеды. Он всегда хотел такие. Всегда, но не сегодня. Разочарование будто резким взмахом острого скальпеля вырезало у него все душевные силы. Под дурацкий смех Костика он закрыл глаза, пытаясь не заплакать. Этого не могло быть. Так же как Солнце не могло быть зелёным, а предметы не могли падать вверх. Саша помотал головой и зажмурился сильнее.

– Мне… мне всё равно её сейчас принесут, – прошептал он едва слышно, выплёскивая остатки надежды.

Он точно должен был получить в подарок машинку, иначе быть не могло. Что бы ни случилось, ничто не могло этому помешать, тем более какие-то кеды. Ему вдруг почему-то вспомнилось то самое переживание – когда он заново и с удивлением обнаруживал себя и окружающее. Ощущение вдруг захватило его целиком, словно волна, которая сбивает с ног, накрывая с головой. Оно было таким сильным, что у Саши началось головокружение и к горлу подкатила противная тошнота.

Звонок в дверь раздался словно у него над ухом. Он с трудом поднялся. В комнате будто потемнело. В окна медленно лился густой серый свет. Пошатываясь, Саша прошёл в коридор, открыл дверь и не поверил увиденному. На коврике у порога лежал свёрток – чуть больше того, что он недавно открыл. Золотистая фольга, в которую было завёрнуто содержимое, словно сама светилась.

– Это ты его туда подложил? – нелогично предположил Саша, внося свёрток в комнату.

– Да ты чего?!. – по-детски возмутился Костик, – Забыл, что ли? Ты сам сказал, что тебе сейчас чего-то принесут…

Ничего не понимая, со сжатыми губами, Саша повертел свёрток в руках. Он был заметно тяжелее первого. Красно-бело-синяя наклейка гласила: Par avion. Не раздумывая, именинник сорвал фольгу, и под ней обнаружилась ярко расписанная коробка. Иностранные надписи и рисунок машинки, берущей на полной скорости крутой вираж, заставили обоих ребят застыть от восторга. И внутри действительно оказалась она – та самая вожделенная игрушка. Наверное, ни один человек, выигравший в лотерею несколько миллионов, ещё не испытывал такой бурлящей радости, как теперь Саша. Он совершенно забыл о своём недавнем горе и странном появлении второго подарка.

Время за игрой пролетело незаметно. Саша опомнился, только когда настенные часы – бабушкин подарок родителям – пробили шесть. За окном была чернильная темнота. Холодный дождь скрёбся коготками в стекло. Костик, чья очередь играть прошла, с лёгкой досадой на лице протянул ему пульт.

– Обалдеть просто, как тебе повезло, – повторил он, наверное, уже в двадцатый раз. – А как ты всё-таки знал, что тебе её принесут? Тебе родители обещали заранее?

Саша и сам не знал толком ответа на этот вопрос. Он задумался на секунду, вспоминая, что произошло перед появлением золотистого свёртка. Нет, пересказывать всё как есть не годилось. Костик как минимум поднимет его насмех, да ещё и другим расскажет. Саша постарался напустить на себя как можно более важный вид и потребовал:

– Обещай, что никому не расскажешь!

– Ну… – неуверенно протянул Костик, ещё не понимая, шутит его друг или нет.

– Никому-никому и никогда, слышишь? Обещай! – Саша для убедительности погрозил пальцем.

– Ладно, обещаю… – теперь Костик был явно заинтригован.

Саша насупил брови и заговорщицки прошептал:

– Я вроде как экстрасенс…

Насмешливая улыбка уже начала прорываться сквозь маску серьёзности на лице у Костика.

– Вот хочешь, докажу? – заторопился Саша.

Улыбка стала немного напряжённой.

– Сейчас в дверь позвонят, – выпалил Саша первое, что пришло ему в голову.

Он не совсем хорошо знал, кто такие экстрасенсы, но решил, что происшествие с подарком даёт ему основание считать себя одним из них. И знакомое ощущение пришло само – лёгкое, словно дуновение летнего ветерка в этот раз, и заставило его вновь удивиться себе и окружающему. Он не успел разобраться в нём подробнее, потому что брызганье металлических капель звука – старый советский звонок был громким – заставило обоих ребят подскочить.

– Звонят… – ошалело поглядел на Сашу Костик.

Саша небрежно мотнул головой, давая понять, что это пустяки, и пошёл открывать. Вопреки его ожиданиям, за порогом стояли не родители, а незнакомый усатый человек в мокром плаще и милицейской фуражке.

– Здравствуй, а ты чего не спрашиваешь «кто там?»? – поинтересовался усатый с резиновой улыбкой на хмуром лице.

Саша не знал, что ответить. И эта улыбка мешала ему думать. Костик, стоявший сзади, зашептал ему испуганно:

– Блин… это за нами… помнишь, мы тогда мела коробку стырили?..

Милиционер перевёл на него взгляд. Искусственная улыбка исчезла, и он хмуро оглядел Костика. Костик вздрогнул и заныл:

– Мы больше не будем!.. Мы вернём!..

– Чего? – мотнул головой мужчина, словно отгоняя комара.

– Мел… – опустил голову Костик с видом кающегося грешника.

– Да чёрт с ним, с мелом, – в раздражении махнул рукой милиционер. Он содрал с себя мокрую фуражку, провёл по ней рукавом и спросил: – Кто из вас двоих Чернев?

– Я… – сглотнул Саша. Он чувствовал, что дело было не в меле. Какая-то хваткая гадость внутри сдавила ему лёгкие.

Милиционер опустился на корточки и испытующе поглядел на него, дыша в лицо плотным табачным духом:

– Тут такое дело, пацан… Дождь, видишь, уже какой день всё не перестаёт. Асфальт провалился на трассе. «Икарус», в котором твоя мама с конференции возвращалась, в аварию попал…

Саша сначала покачал головой, затем начал трясти ею всё быстрее.

– Нет… – сказал он неуверенно. – Это не моя мама…

Милиционер кивнул, как будто ждал этого утверждения.

– Извини, малец, но…

– Нет! – перебил его Саша крепнущим тоном. – Вы не понимаете! Моя мама не ездила ни на какую конференцию. Она ушла сегодня утром на работу.

Его собеседник поглядел на Сашу с озабоченным выражением:

– Тебе кажется, сынок. Она два дня была на конференции в столице округа… Что-то по компьютерам… Ты, главное, дыши, не накручивай себя…

– Где папа?!. – воскликнул Саша строго, борясь со слезами.

Милиционер посмотрел на него странным просящим взглядом, словно умоляя его помиловать.

– Почему вы пришли, а не он?! – забыв о том, что плакать мужчинам нельзя, Саша вытер влагу с лица рукавом.

– Там, когда «Икарус» «лёг», за ним ещё несколько машин – всмятку, – ответил усатый, глядя куда-то сквозь Сашу, – с ними и красные «Жигули» «копейка». Отец твой с работы возвращался, – заключил милиционер почти грубо, словно от тяжёлого мешка, избавляясь от неприятной обязанности.

– У папы нет машины… – вновь замотал головой Саша. – Он только собирался её купить в следующем году… Это всё неправда! Вы сумасшедший! – Он вложил столько бессознательного усилия в этот крик, что горло отозвалось саднящей болью. – Сумасшедший!..

Стены закрутились. С потолка прямо Саше в глаза упала огромная капля темноты. Последнее, что он успел увидеть, был милиционер, безнадёжно качавший головой.

Потом были какие-то люди. Какие-то женщины, говорившие, что ему нужно будет пожить в другом месте. Место напомнило Саше западню или тюрьму, какой он себе её представлял. Там были решётки на окнах на первом этаже. Узкие, режущие электрическим светом глаза, коридоры, окрашенные в тяжёлый грязно-зелёный цвет, и куча других детей – с недоверчивыми, быстрыми и злыми глазами. Эти дети зажали его в углу, на несколько секунд заслонив его собой от взгляда женщин, и с бесцеремонной ловкостью вытянули всё содержимое из его карманов, присвоив заодно также его пояс и даже вязаный жилет. Саша не сопротивлялся. Он всё ещё не воспринимал происходящее как нечто реальное. Это был какой-то чужой спектакль, в котором ему дали совершенно неподходящую для него роль и потом заставили смотреть на разыгрывающееся действие со стороны. Он не участвовал в нём. Только наблюдал.

Он всё же попробовал спросить у этих чужих, грубо отштампованных женщин, когда ему можно будет отправиться домой, к родителям. Ответом было только унылое фальшивое участие на лицах – настолько механическое, будто оно включалось переводом переключателя в соответствующее положение. Саша отошёл от них, недоумевая, когда всё это кончится, и тут в настенном, покрытом сыпью из чёрных точек и пятен, зеркале он увидел себя. Вернее, он увидел там мальчишку, который в точности повторял его движения. У мальчишки были знакомые глаза, похожие на его собственные черты, такое же испуганное выражение лица, но это был кто-то другой. Саша закрыл глаза руками и закричал.

Затем были лихорадочная нескончаемая тревога, непонимание, отчаяние, повторные просьбы отвести его к родителям, направление к психиатру – шаблонной советской бездарности. Заумный диагноз, таблетки насильно, попытка сбежать, изолятор, нервная детонация – яростная всепоглощающая непрекращающаяся истерика, больница, ремни и уколы. В какой-то момент он перестал думать, чувствовать, вообще жить. Он только существовал как предмет наравне с грязно-белым безэмоциональным потолком и железной уткой на полу.

Однажды он открыл глаза, и его стёртое приглушённое сознание вдруг восприняло чьё-то лицо. В отличие от бесформенных бесчувственных физиономий персонала, оно воспринималось именно как лицо. Лицо было незнакомым, но его дружелюбное выражение заставило то, что было когда-то Сашей, обратить на себя внимание, присмотреться. Сознание сделало невероятное усилие и нащупало какую-то неясную связь, какую-то скрытую ассоциацию – словно форму предмета, обёрнутого в толстое покрывало.

– Привет, Саша… – тихо позвал голос, принадлежавший незнакомому лицу.

Голос и произнесённое имя заставили приложить ещё больше усилий. «Саша» – это он?

– Он никого не узнаёт, – раздался ленивый голос врача откуда-то «из-за кадра», – но сейчас уже хотя бы в истерике не бьётся каждый день. Выдаёт пару слов иногда, хоть и без смысла, – в голосе появилось самодовольство. – Выйти отсюда он вряд ли выйдет, но к «тихим» перевести его через годик можно будет.

– Пойдём, Костя, – сказал чей-то озабоченный женский голос. – Видишь, Саше ещё совсем плохо. Ему нужно отдохнуть.

«Костя» – голова взорвалась, Саша вдруг начал вспоминать себя и прошлое. Скомканные жёванные обрывки событий выскакивали из пустоты, проносились перед внутренним взором и рассыпались тут же, разбитые вдребезги следующими. Это было мучительно, он застонал.

В глазах плохо знакомого Кости собралась влага.

– Пока, Саша… – попытался сказать он, но волнение пережало ему горло, и Саша скорее прочитал фразу по губам, чем услышал.

Саша вдруг почувствовал поднимающийся внутри себя прилив отчуждённости, предшествовавший обычно его опыту «новоосознания». Отвыкший язык не хотел поворачиваться, будто весил тонну. Горло, привыкшее к крику, сжалось в предельном усилии.

– Скоро выйду, – выдавил он из себя чужим режущим хрипом и, поискав слова, добавил: – Знаю.

Костя улыбнулся сквозь слёзы и закивал, уводимый матерью.

Врач хмыкнул. Саша закрыл глаза.

Чувство непринадлежности поднималось и опускалось в нём часто в течение недели после прихода гостя, но не доходило едва-едва до какой-то критической отметки. Саша сам точно не знал почему, но с мучительным напряжением пытался вызвать в себе это ощущение, проникнуться, пропитаться им до предела. Ему удалось однажды утром, когда он думал о своём обещании, данном им Косте. В мгновение всё вокруг стало чужим, невоспринятым. Саша вздохнул нервно, прерывчато и попытался заново осознать мир, опасливо вращая глазами. В эту секунду замок щёлкнул, дверь распахнулась, вошли несколько человек с бумагами в руках. Голоса их звучали возбуждённо. Один из голосов звучал испуганно, оправдывался. Сашу отстегнули, помогли подняться. Голова кружилась, он едва мог стоять, но счастливая улыбка, безумнее, чем самые буйные истерики, не сходила с его лица. Всё закончено. Он был прав! Он знал, что так будет. Именно это Саша сказал Костику, когда тот приехал навестить его в санаторий, куда Сашу перевела врачебная комиссия.

– Откуда ты это мог знать? – спросил смутно знакомый Костик с такой знакомой недоверчивостью на физиономии.

– Неважно, – ответил Саша, глядя на него взрослым немигающим взглядом. – Главное, что это работает. Я же тебе говорил, что я – экстрасенс, – он улыбнулся грустно и непонятно.

– Почему ты тогда не знал, что случится с твоими родителями? – ляпнул Костик и тут же зажал рот руками. – Ой… извини…

Саша слегка мотнул головой в знак того, что оговорка приятеля не причинила ему боли:

– Я, наверное, знал или мог бы знать, – и в глазах у него что-то дрогнуло, – но только не прислушался… – закончил он совсем тихо и задумался.

Вопрос этот терзал его самого, как заноза в сердце. Не раз и не два, а сотни Саша представлял себе, как он предвидит то, что должно было произойти в тот день на трассе, бежит туда или едет, успевает вовремя и чудом находит способ предотвратить автокатастрофу. Или же мечтал о том, как в сад санатория, в котором он проводил большую часть дня, заходят его мама и папа – живые и весёлые, и как он бежит к ним навстречу… В эти минуты он начинал чувствовать знакомое отчуждение и порой доводил себя до дрожи в бессознательном усилии. Но переживание никогда не набирало силы, а спадало само, будто натолкнувшись на невидимую стену. И он понимал тогда, что это всего лишь мечта, фантазия.

Костик попрощался с ним шёпотом, чтобы не прерывать его дум, и ушёл, оставив на скамейке подарок – новую чёрную рубашку и чёрные брюки.

Чёрный вздрогнул и потряс головой, выныривая на поверхность настоящего из глубины воспоминаний. И мгновенно почувствовал совсем рядом чьё-то присутствие.

Девушка совершенно промокла. Волосы её, очевидно, каштанового цвета, как можно было судить по более сухим прядям, казались теперь почти чёрными из-за стекавшей по ним воды. В свете фонаря – одинокого, как дерево посреди поля – Чёрный мог разобрать тонкую фигурку, курносое, но очень приятное лицо с аккуратными, почти кукольными чертами. Её тонкие брюки и белая летняя блузка промокли насквозь, прилипая к телу, и совершенно не защищали её от холода. Она заметила его взгляд и отвернулась, нахмурившись ещё больше, что придало её лицу комичное выражение – как у обиженного ребёнка, отказывающего родителям во внимании. Заметив движение, она бросила на Чёрного короткий холодный взгляд из-под длинных ресниц с остатками туши и отрезала звонко:

– Я не знакомлюсь, молодой человек.

– Так же, как я, – сказал Чёрный ровно. – Просто вам сейчас одна вещь будет нужнее.

Она поглядела на протягиваемый зонт, затем оглядела свою до нитки промокшую одежду и заметила с намёком на его недогадливость:

– Вы действительно думаете, что он мне чем-то поможет?

– Подержите, – сухо попросил Чёрный.

Она взглянула на него, как на пса, который поставил грязные лапы ей на колени, пожала плечами и взяла зонт.

Тихонько визгнула молния, Чёрный снял свою кофту-свитер и прежде, чем девушка успела сформулировать возражение, накинул предмет ей на плечи. И пока она застыла в секундной растерянности, он забрал свой зонт из её тонких рук и отошёл.

– Спасибо, – сказала она негромко, кутаясь в тонкую тёплую шерсть кофты в своём углу остановки – там, где крыша была ещё цела.

Улыбка едва тронула его прямые губы, тут же исчезла, и он опять погрузился в задумчивость. Больше не было произнесено ни слова, пока к остановке не подошёл замызганный хромой жёлтый автобус.

Майор Катасонов едва мог сидеть. Голова у него грозила развалиться на отдельные тяжёлые чугунные куски после вчерашней бани с девочками, что закатил ему один «подшефный» бизнесмен. Толстые щёки мешками оплывали у майора на кулаки, которыми он подпёр голову. Очертаниями и мучительным выражением его лицо напоминало сейчас рыло свиньи, переживающей серьёзный запор.

Отчитывающийся кандидат отличался редкой дремучестью. Ржать майор не мог, опасаясь, что череп этого не выдержит, но терпеть мычание этого быка он тоже больше был не в силах.

– Значит так, стажёр. – Майор напрягся, преодолевая гравитацию и выпрямляясь. Хлопнул пухлой ладонью по столу. – В сухом остатке: работал на «хреново», подготовил отчёт на «хреново», доложил на «хреново». Средний балл: «хреново». Поэтому по конкурсу не прошёл. Спасибо за вашу службу, ну и давай. – Майор поморщился и махнул рукой в знак того, что собеседнику следует покинуть помещение.

Стажёр собрал лицо, очевидно обрабатывая полученную информацию.

– Так точно… – начал он, затем нахмурился. – Господин майор, разрешите обратиться…

– Чего тебе ещё, Родионов?.. – с мучением произнёс Катасонов, думая, стоит ли принять ещё один «Алка-Зельтцер» или его стошнит.

– Я ж за родину болею… – хлопнул себя по груди ладонью стажёр, что прозвучало, как будто кто-то хватил дубиной по дверям амбара.

– Я тоже, – просипел майор устало. – И именно поэтому таких, как ты, к службе в ГСБ не подпускаю. Иди-иди… Служи родине в полиции лучше… Там, может, пройдёшь.

– Я ж против врагов родины, господин майор, – продолжал стажёр, медленно набирая момент, словно огромный товарняк. – Я ж их вижу… Я ж потому в ГСБ хочу…

– Каких врагов? – Катасонов осторожно отпил водички из стакана. – Я знаю, что за тебя просил лейтенант Баширов, но он и сам не блещет. Я тебе уже сказал всё, Родионов. Без тебя врагов поймаем, не боись…

Стажёр поглядел на майора исподлобья, видимо что-то взвешивая.

– Есть тут один… – проговорил он неохотно. – Думал сам его обработать – тут проводил оперативную работу… Ну чтоб вам представить конкретный отчёт, – спохватившись, добавил он. – С конкретными делами всеми… Не успел тока ещё… Он опасный может быть. Экстрасенс!.. – Родионов зачем-то помахал кулаком в воздухе.

– Ну-ну, – неопределённо промычал Катасонов. «Алка-Зельтцер», похоже, всё же начинал помогать.

– Он, гад, будущее предсказывает, сам видел: он одну шнягу сказал, а потом по телеку то же самое мужик в прямом эфире повторил, – ободрённый, принялся развивать идею стажёр. – Может и лотерейный номер предсказать или ещё чего… Если его американцы завербуют, угроза будет всей нашей безопасности, – он картинно свёл вместе брови. – А если мы его раньше на благо наше… то есть я «страны» имел ввиду… Тогда всё будет чисто конкретно и правильно…

Слегка оживший майор поднял на него любопытствующий взгляд, почмокал, взял со стола золотой айфон, повозил по экрану пальцем, набрал:

– Але, Мартынов… Дуй сюда, проверить одну наводку надо…

Телефон у Фёдорова снова зазвонил. Ничего удивительного. В день рождения молодого губернатора всё вокруг наперегонки стремились выразить ему своё почтение и, соревнуясь в шаблонности, пожелать «большого», «крепкого», «чистого», «замечательного», а также наименее изобретательный вариант – «самого лучшего».

– Достали!.. – Он с раздражением сбросил звонок и снова набрал нужный номер. Лана не отвечала.

– Жди прямо здесь! – бросил он водителю, выбираясь из люксовых недр «ауди». Водитель преданно кивнул. За кортежем уже начинала собираться пробка.

Не церемонясь, Фёдоров открыл дверь своим ключом. Повинуясь дёрганому жесту, телохранитель остался стоять за дверью.

Лана, уютно обложившись подушками на диване, читала книгу, но, услышав шум, с кошачьим шипением вскочила навстречу входящему.

– Свои, свои… – Фёдоров умиротворяюще поднял руки. – На телефон мы не отвечаем, а?..

Лана промолчала и вернулась в своё гнездо на диване, укутываясь в наброшенную на плечи кофту цвета печной сажи.

Фёдоров, самопригласившись, тут же устроился рядом и обхватил её рукой за плечи. Лана не пошевелилась, невидяще глядя прямо перед собой.

– Ну-ну, ну просто фигня же была вчера, – поглядел на неё Фёдоров снисходительно, – прекращай ты дуться… А это откуда? – Движение руки, неловко трущей её плечо, прекратилось, голос сразу стал подозрительным вместо дружелюбного.

Лана проследила направление его взгляда и невольно вздрогнула. Это не ускользнуло от Фёдорова. Его жёлтые глаза сузились, он ущипнул шерстяную материю, потянул и повторил вопрос.

Лана не отвела взгляда. В серых глазах мелькнуло нечто вроде досады и тут же сменилось непробиваемым женским выражением.

– Случайно получилось, – сказала она сухо, намеренно показывая, что её обида ещё не до конца выветрилась. – Пристал один странный вчера, когда я автобус ждала, – потребовал взять. Темно было, вокруг – никого. Я взяла, чтоб отвязался. Кто его знает, может, он наркоман, ещё ножом порежет…

– Так… – Фёдоров задумчиво обтёр языком передние зубы. – Видишь, Лана, нечего одной по ночам гулять. Мало ли что может случиться…

Лана молчала. Горделивое выражение было ей очень к лицу. Фёдоров облизнулся.

– Ну, ты тогда сними кофточку-то, – потянул он за материю сильнее. – А то странно как-то, сидишь в одежде с какого-то бомжа. Мало у тебя тряпок новых, что ли, а? Надо – ещё купим, так?..

Она повиновалась, хоть и с театральной высокомерной ленцой. Фёдоров кивнул, поднялся сам, потянул с себя итальянский лощёный пиджак.

Дождь не перестал, а поутих, очевидно набираясь сил. Радуясь хоть такой перемене, птицы зачирикали, но прерывисто и как-то робко, словно боясь новой оплеухи от усталой, раздражённой осенней природы.

Чёрный возвращался из магазина с буханкой хлеба и пакетом молока, в уме подводя несложный баланс. При наискромнейшем бюджете денег хватит максимум на неделю. Новых заказов на разработку не поступало, старые клиенты сидели тихо. Чёрный усмехнулся про себя с горькой иронией. Ему не следовало писать такие продуманные программы. Будь в них побольше непредусмотренных ситуаций, к нему хотя бы обращались за доработками.

Задумавшись, Чёрный не заметил человека у себя на пути и чуть не наступил на него. Нищий сидел на бордюре и перебирал содержимое мусорного мешка, вероятно только что вытащенного из бака. Обойти беднягу было мудрено, ибо слева и справа от него простирались рябящие от капель моря дождевой воды. На голове и плечах нищего был грубо скроенный из пластиковых мешков дождевик, весь изъеденный временем. Остальную одежду не стало бы носить даже пугало. Дыры одного слоя разнофасонных одёжек с трудом перекрывались следующим, башмаки были из разных пар и, возможно, разных тысячелетий. Чёрному подумалось, что ему самому, собственно, не на что жаловаться в жизни.

Нищий наконец обратил на него внимание и с трудом поднялся, освобождая проход. Из-под дождевика блеснули усталые, но примечательно ясные глаза. Обычно у нищих и бездомных – мутный, полный безнадёжности взгляд. Повинуясь какому-то внутреннему порыву, Чёрный, начавший было движение, остановился, разломал буханку на две части и протянул половину нищему.

Тот принял подарок, торопливо спрятал его от дождя куда-то под полы бахромчатого от времени пиджака. Чёрный не рассчитывал на благодарность и просто зашагал дальше. В памяти какое-то время ещё оставалось лицо нищего – всё в складках (не в морщинах, а именно в складках), широкий шрам на правой скуле, осмысленный взгляд.

Дождь совсем затих, но низкие тучи продолжали клубиться над крышами бетонных коробок города, словно предупреждая, что это далеко не конец. В воздухе уже появился зимний привкус снега и горького дыма печей – на краю города продолжал существовать немаленький частный сектор.

Матово-чёрный седан, нёсшийся в сопровождении двух блестящих иномарок, проигнорировал сигнал светофора. Привычные держать ухо востро пешеходы резво разбежались с облупленной «зебры», бросая на кортеж молчаливые трусливо-недовольные взгляды. В качестве некоторого разнообразия в этот раз «крутые» не пролетели мимо с рёвом. Первая машина резко остановилась сразу за переходом, заставив следующие за ней сопровождающие завизжать тормозами, оставляя на мокром асфальте полосы пара. Хорошо помнящие недавние годы бандитских разборок пешеходы начали бессознательно выполнять команду «разойтись». Чёрный собирался перейти дорогу, но для этого ему нужно было обойти матовый седан. Именно в этот момент опустилось заднее окно. Из салона пахнуло духами.

– Точно он?.. – послышался незнакомый мужской голос.

– Да!.. – женский, почти девичий голос показался Чёрному смутно знакомым, но память не дала немедленного ответа. Он уже почти перешёл дорогу, когда сзади послышался частый топот. Чёрный инстинктивно повернул голову и, увидев двух колхозного вида громил в тёмных костюмах, машинально посторонился, чтобы его не сшибли. В следующую секунду его правая щека пришла в грубое соприкосновение с асфальтом. Во рту начал растекаться резкий металлический вкус.

– Поднимай его, – голос напомнил Чёрному их военрука в детдоме – столько же аутентичной грубости.

– Вы меня с кем-то спутали, ребята!.. – попробовал наладить коммуникацию Чёрный, осёкся от боли в выкрученных руках. Раздавленный ботинком синий пакет грустно смотрелся на асфальте. Молоко потекло, смешиваясь с дождевой водой.

Общение не налаживалось. В ответ на свои вопросы Чёрный получил любезный совет закрыть рот. Прохожие, только что разбегавшиеся с тараканьим проворством, сообразили, что беда уже настигла свою жертву. И теперь возвращались и, толкаясь, занимали удобные позиции по сторонам дороги, чтобы максимально насладиться зрелищем.

В полусогнутом положении Чёрного подвели к матовой «ауди», мимо которой он только что прошёл.

– Че с ним? – прогудел один из «конвоиров».

Лицо, придвинувшееся к опущенному окну, визгливым контрастом выступило на фоне изящества автомобильного дизайна. Этот полноватый мужчина средних лет чудесно подошёл бы на роль комбайнёра в советских фильмах первой половины ХХ века. Но в этой машине, наряжённый в блестящий итальянский пиджак, он смотрелся как путана в институте благородных девиц. Маленький округлый подбородок был неловко встроен в череп, казавшийся квадратным. Впечатление усиливалось стрижкой с пробором ровно по центру и маленькими очками в тонкой угловатой оправе.

– Ну что? – переспросил он громилу. – Ну вот как ты сам думаешь: что? Сажайте к себе и поехали – в спокойном месте поговорим с ним, чтобы знал, – жёлтые глаза переметнулись с громилы на Чёрного, поменяв выражение с презрительного на уничтожающее, – чтоб знал, подонок, как к чужим бабам приставать на остановках…

Глаза Чёрного в это время разглядели в полумраке тонированного салона ту самую девушку, чей голос ему показался знаком. Чёрный узнал её сразу.

– Постойте!.. – выпалил он. – Спросите у девушки! Я ничем её не оскорбил. Я одолжил ей свой свитер, потому как она была в абсолютно промокшей тонкой одежде… Она…

– Так ты на неё ещё и пялился, гад?! – оборвал его исповедь очкастый, мгновенно распаляясь злостью. Девушка молчала. Она посмотрела куда-то сквозь Чёрного и отвела взгляд – отстраненно, словно происходящее не имело к ней никакого отношения.

– Упаковывайте его, быстро!.. – заключил желтоглазый, отворачиваясь.

Чёрный почувствовал, как внутри него от живота к груди поднимается волна бурлящего смятения. В ней, словно щепки и обломки в штормящем море, перемешались фрагменты разных чувств – человечности, уважения к ближнему, любопытства, непонимания, негодования, оскорблённого достоинства, возмущения, страха, растерянности, агрессии. И на верхушке волны клокочущей пеной вскипела распирающая, всепоглощающая ярость, жажда уничтожения, которой он боялся больше всего. Она заставляла его видеть всё самое плохое в людях, в мире – в настоящем и в будущем.

Яркой вереницей образов вспыхнуло в его сознании воспоминание: четыре года спустя гибели родителей, он – в детдоме: ином, нежели тот, в который его определили в первый раз, с более человечными воспитателями и учителями, но всё же не менее чужом для него. Саша повзрослел, научился себя защищать от других зверёнышей, запертых вместе с ним. Его едкие остроты нередко доводили противников до исступления, а его крепкие руки и быстрая реакция заставляли излишне рьяных держаться на расстоянии. За ним уже закрепился титул «Чёрный». Саша не возражал и сам начал называть себя этим именем. Он вообще был нетребователен к обществу. Его единственная просьба заключалась в том, чтобы его оставили в покое. И окружающие на горьком опыте научились с ней считаться.

Все дети без родителей быстро взрослеют, но Чёрный казался взрослее их всех. На прогулках он всегда держался в стороне, стоя или прогуливаясь со сложенными на груди руками и о чём-то размышляя, и никогда не принимал участия в играх и иной, более или менее безобидной, деятельности одноклассников. Воспитатели, разумеется, не чувствовали себя слишком связанными правилами и применяли физическую силу для наказания детей, которые попадались на серьёзных проступках вроде воровства или избиения сотоварищей, но Чёрного обычно эти расправы не касались. И даже если порой он игнорировал требования педагогов, они нередко ограничивались внушением. Он был слишком взрослым.

И взрослые, и дети знали, что Чёрный держит слово: касалось то обещания отлупить вора или поделиться пайком, он никогда не обманывал. Вероломство для него было таким же бессмысленным и противным, как ковыряние в собачьей кучке. Так же он относился к наушничеству, но воспитатели ему всё равно доверяли. Иногда даже отправляли в город с каким-нибудь мелким поручением, предварительно взяв слово, что он вернётся.

Именно в эти годы Чёрный обнаружил в себе дар к общению с компьютерами, вероятно компенсируя этим взаимодействием добровольный отказ от общения с себе подобными. Компьютеров в детдоме было всего несколько штук. Это были доисторические угловатые динозавры, половина из которых уже не работала. Те, что ещё работали, громко скрежетали челюстями дисководов, надолго задумывались над простейшими задачами и постоянно теряли сознание. Но благодаря его таланту, даже эти монстры в присутствии Чёрного начинали вести себя цивильно, и программы, им написанные, не только удивляли доброватого спившегося учителя информатики – бывшего младшего научного сотрудника в закрытом НИИ, – но и брали первые призы на всевозможных олимпиадах.

Тем не менее, несмотря на почти терпимую кормёжку и в целом сносные условия существования, Чёрный ненавидел даже этот детдом. Если его отпускали и он давал слово вернуться – он возвращался. Но он никому не давал слова выносить это место столько, сколько они считали нужным. И Чёрный твёрдо решил бежать. Он не хотел больше предсказывать будущее. Его прошлые предсказания сопровождались бедами. Он предвидел, что ему подарят игрушку, но не предвидел гибель родителей. Он увидел своё освобождение из психиатрии, но не увидел, что за санаторием его ждёт детдом. И Чёрный решил больше не видеть, а просто делать.

Действовать следовало быстро – до того, как перестроят разваливавшуюся от времени ограду здания, бывшего до революции здоровенной усадьбой какого-то крупного помещика. Чёрный знал, что в стене возле спортивной площадки есть здоровенная трещина, скрытая зарослями кустов. В неё невозможно было пролезть, но если расшатать кирпичи, разъеденные кислотными дождями, удалось бы расширить её до нужных размеров. Он убедился в этом во время одной из прогулок, в то время как остальные воспитанники дурачились или дрались по мелочам.

Надвигалась зима. Воздух становился всё звонче на слух и всё острее на вдохе. Чёрный получал от воспитателей дополнительный паёк за выполнение поручений в городе. И теперь осторожно, чтобы не привлекать внимания, он выменивал на еду у разных сотоварищей одежду – дополнительные несколько пар носков, брюки, куртку. Чёрный также запасал и продукты – то, что могло долго храниться. Накопленное он прятал в матраце, подушке, даже сделал небольшой тайник в кустах у самóй трещины.

Однако ему было невдомёк, что за его приготовлениями следят. Как Чёрный ни таился, сосед по двухъярусной кровати заметил его манипуляции с матрацем и обратил внимание на звуки, издаваемые постелью Чёрного, когда тот забирался на своё место. Сосед имел прозвище Серый, образованное, разумеется, от имени Сергей. Единственный из всех товарищей по несчастью, которого Чёрный мог терпеть больше, чем две минуты, Серый был вовсе не серым, а белобрысым, невысоким и щуплым парнем, родители которого здравствовали, но общение с зелёным змием предпочитали общению с сыном. Многажды ими битый, Серый, напротив, терпеть не мог насилия. И его поддержка, пускай даже больше психологическая, в первое время сильно облегчила жизнь Чёрному, когда для него применение физической силы даже для защиты ещё находилось за высоким психологическим барьером. Памятуя о тех днях, Чёрный теперь не раз делился с соседом по кроватям своим съедобным «заработком». Только категорический нелюдимый индивидуализм Чёрного мешал обоим стать настоящими друзьями. Серый, впрочем, считал себя его другом. Именно поэтому он чувствовал себя поставленным перед мучительным выбором. Однажды на прогулке он последовал за Чёрным, в нарушение установленного тем и всем известного негласного правила.

– Слушай, Чёрный. – Серый потёр лоб, оглянулся и, убедившись, что их не слышат, дружелюбно осклабился. – Ты не понтуйся, что я в курсе твоих планов…

Серо-голубые глаза блеснули в ответ тревожно и жёстко.

– Я никому не говорил, но серьёзно, брось, – он покачал головой, ловко сплюнул сквозь зубы, – сейчас зима будет. И ты реально не выживешь. Я знаю, что говорю. Я, когда меня мои родаки в очередной раз «отмудохали», смотал из дому. Думал, никогда к этим зверям не вернусь. Конец осени был. Я у пахана стащил шарф, носки, перчатки, бабки, там, мелкие. В тот же день в торговом центре увёл ещё и куртец тёплый – прям под носом у охранника пронёс. – Серый ухмыльнулся с довольным видом. – Шапка у меня была своя, ничего так. И я тебе говорю, – он убедительно поглядел собеседнику в глаза, – я выдержал неделю. Ночью спать нереально. Хоть в подъезде, хоть в подвале. Трясёт от холода так, что аж тошнить начинает. Там, где хоть как-то можно пригреться, бомжи всё занимают. А у них разговор такой: хочешь с ними тусовать – неси бабки или жратву. А я сам приворовывал каждый день, но всё равно голодный был, как собака. Помойки все обходил по три раза. И чуть не сдох. А у тебя привычки жить на улице и жрать дерьмо вообще нету. Сбежишь – и конец тебе, сечёшь? – Он огляделся. Их разговором заинтересовались, и группа ребят как бы невзначай начала перемещаться в их направлении. Болтать больше было некогда. Серый быстро шепнул: – Не дури, короче, ясно?..

Серый внимательно следил за изменениями в лице собеседника, но не увидел ничего обнадёживающего. Челюсть у Чёрного слегка выдвинулась вперёд, глаза ещё раз сверкнули холодным синим, он отвернулся и зашагал в сторону, оставляя Серого наедине с его выбором. И щуплый уличный парнишка, несомненно, обладал большим сердцем, ибо не день и не два он мучился со своей дилеммой. «Заложить» приятеля означало спасти его, но шло вразрез со всеми моральными принципами среды, в которой они находились. Не заложить – обречь его на вероятную смерть.

По ночам стало морозно. Внутри помещений ветер посвистывал в плохо проклеенных окнах. Грязно-жёлтая подгнившая трава вокруг спортивной площадки по утрам оказывалась присыпана белой пудрой.

Серый больше не пытался говорить с Чёрным на тему побега, но заметил, что на прогулках последний регулярно наведывается к участку стены, закрытому от взгляда разросшимся кустарником крушины. Улучив момент, он заглянул туда сам и понял причину интереса товарища.

Через несколько дней, накануне намеченной Чёрным даты «Д», в ворота детдома въехал грузовик, и двое подвыпивших рабочих после некоторых усилий замазали трещину за кустами цементом.

Чёрный всё понял. Серый, конечно, его не выдал, иначе последовали бы жёсткие санкции со стороны воспитателей. Но он лишил Чёрного его мечты о свободе, какой бы эфемерной или губительной она ни была. Чёрный не сказал ни слова. Не показал вида. Вообще хранил непоколебимое самообладание, каковому научился за последние трудные годы. Но в душе у него крутился смерч отчаяния, засасывая в себя все мысли, все надежды, забирая на себя всю душевную силу. Наконец наступил перелом. Чёрный вдруг понял, что случившееся с его родителями, с ним, все беды и невзгоды, все неудачи и разочарования – это не ужасный сон, от которого можно очнуться, не исключение, не досадное недоразумение. Нет, всё это были проявления неотъемлемых свойств окружающего мира. В действительности таковы были определяющие характеристики оного. От них некуда было спрятаться, их нельзя было обойти, подкупить или обхитрить. Эти нерушимые законы определяли бытие, и чем скорее он их примет, тем меньше окажется обманутых ожиданий. Не было никакой надежды. Всё это время он тешил себя иллюзиями.

Видеть вещи, события и людей в чёрном свете стало для него привычкой. От отторжения оставался лишь небольшой шаг до ненависти. Ему стало казаться, что так же, как и он сам, ничто из окружающего не заслуживает и не имеет права надеяться на лучшее. Чёрный подспудно чувствовал, что это его ви´дение мира распространяется не только на настоящее, но что его предвидение теперь настроено на восприятие только чёрных страниц будущего. Он не хотел их смотреть – ему хватало отрицательных эмоций. И потому он по-прежнему всеми силами пытался сдерживать те внезапные приступы, когда ощущение непринадлежности начинало пропитывать его изнутри, как вода губку.

Прошло некоторое время. Одним особо холодным утром директор послал его в город – приобрести на радиорынке пару коробок дискет по дешёвке. С Чёрного, как обычно, взяли слово вернуться и использовать деньги только по назначению. Чёрный уже выполнил миссию и возвращался, когда мысль о детдоме стала ему особенно невыносима. Ведь он был на волосок от того, чтобы навсегда покинуть чужие ненавистные стены, а теперь приходилось смириться с мыслью, что ему предстоит в них безвременное пребывание. Автобус сломался, и Чёрный пошёл пешком, прилагая неимоверные усилия, чтобы заставить ноги двигаться в требуемом направлении. Пошёл снег – первый этой зимой. Изящные кружевные драгоценности – творения мороза и ветра – медленно кружились рядом, стараясь успокоить волнение в душе Чёрного. Но успокоения не было. Он терял контроль над собой. Ему начинало казаться, что в его горестях виновны все вокруг, хоть себя он и ставил на первое место. Серый вызывал у него раздражение. Всё, что от того требовалось – держать рот на замке. Что касалось остальных – все удары, полученные им от них, все гадости, ими сделанные, все обиды вдруг приобрели особое значение. В его сознании последние выросли в размерах и неразрывно слились с самим местом, где всё происходило. Ничего хорошего там и не могло случиться. Только обиды, боль, страх, разрушение, сжигание дотла… Стоп!

Он спохватился, но было поздно. Чёрный уже увидел перед внутренним взором картину здания, объятого пламенем. Дрожью прошло по его телу знакомое ощущение, настолько жёстким оно было в этот раз. И он понял, что слишком увлёкся собственными переживаниями и ослабил контроль над своим свойством предвидеть. Видение вкралось в его сознание, вплелось в цепочку его мыслей, слилось с ними. И теперь он знал наверняка: что-то случилось или случится вот-вот. Пакет с дискетами упал на белую простыню, которой был уже застелен асфальт. Ноги сами понесли Чёрного в направлении детдома. Несколько раз он поскальзывался и падал. Левое колено кровоточило, но он не чувствовал боли. Он потерял равновесие ещё раз – на спуске и, покатившись, врезался в чьи-то ноги.

Человек устоял, только хмыкнул. Чёрный поднял глаза и увидел высокого мужчину в длинном тёплом пальто и шляпе, как в американских фильмах про прошлый век. У высокого был тяжёлый немигающий взгляд.

– Ты чего, малой? Глаза потерял, а?.. – спросил человек, медленно выговаривая слова.

Чёрный был уже на ногах и выпалил, скорее бессознательно облекая в слова тревожащие его мысли, нежели отвечая:

– Детдом горит!..

Он не стал ждать ответа высокого. Он бежал до тех пор, пока лёгкие не превратились в один саднящий слипшийся ком плоти. Ног Чёрный не чувствовал уже давно. Он отдохнул пять минут на спине, хватая воздух словно рыба, выброшенная на снег. Прохожие старательно не замечали лежащего на земле паренька со слезами в глазах. Некоторые опасливо обходили его стороной или ускоряли шаг. Никто не желал пересекаться взглядом с беспризорником. Их было немало на улице уже в те годы.

Поднявшись на ноги, он тут же увидел плотные клубы чёрного дыма – там, за очередным подъёмом. В груди у Чёрного что-то содрогнулось. Через невыносимо долгие десять минут он, умирая от боли не то в лёгких, не то в сердце, стоял в толпе у ворот детдома. В ворота не пускали. Пожарные тушили обеденный блок. Примыкающий учебный блок сгорел дотла.

Рядом с пожарными стоял милицейский «бобик» с проеденными ржавчиной щеками. Милиционер с квадратной головой и угрюмым видом лениво скрёб по бумаге неслушавшейся на морозе ручкой. Чернила в ней застыли. Ручка то и дело выпадала из толстых квадратных пальцев. Рядом с отстранённым видом стоял директор.

Чёрный рванулся к нему и выпалил:

– Я вернулся… Что тут случилось?!.

Директор просканировал его мутным взглядом и отвернулся, не заметив. Деньги, выделенные в смете на приведение в порядок средств пожарной безопасности, были им давно присвоены. Случившееся он считал бессмысленнейшей досадной неудачей.

– Пострадавших пятеро? – голосом под стать угрюмому лицу переспросил у заведующего милиционер. Было видно, что все эти пострадавшие, потерпевшие и подозреваемые безмерно его утомили за последние N лет.

Директор с трудом вышел из комфортной роли стороннего наблюдателя:

– Мм… Пятеро… Что?! – воскликнул он вдруг неожиданно громко, заставив угрюмого приподнять брови. – А… Ну да… Четверо с ожогами – в больнице уже… – Он назвал фамилии.

– Пятый? – не поднимая головы, вопросил милиционер.

– Пятый погиб. – Директор возмущённо хлопнул себя по ляжке, явно считая эту смерть злым умыслом самого погибшего.

– Фамилия, имя, – с методичностью робота продолжил допрос угрюмый.

Директор шмыгнул длинным в красных прожилках носом:

– Сенцов, Сергей…

Чёрный почувствовал, как его пронзила холодная молния. Он вдруг потерял способность двигаться. Внешние звуки затухли, перестали доходить. Вдохнуть не получалось, да и не было особо нужно.

Сенцов была фамилия Серого…

Чёрный с тех пор окончательно принял свой дар как проклятие и до недавнего времени крайне редко и если обстоятельства очень тому способствовали позволял себе сознательно заглядывать в будущее. Он делал это большей частью для Костика по старой дружбе. Случай с Валерой был исключением…

Топтун-колхозник с умением надавил Чёрному на плечо, вызвав невыносимую боль в суставе. Бурление чувств разом достигло критического уровня. Чёрный уже знал, что что-то приближается. Он ничего не мог поделать. Ему оставалось только увидеть. Он не хотел ничего видеть и зажмурился, стиснул зубы.

– Всё… Сейчас случится… – выдавил Чёрный сипло.

Громила, давивший ему на плечо, оторопел, переглянулся с «коллегой» и радостно гыкнул, забавляясь тем, что этот лох, видно, рехнулся со страху или от боли.

Непринадлежность наполнила сознание Чёрного до краёв. Он вздрогнул. Тело стало чужим, знакомо незнакомым.

– Давайте его сюда, – донёсся до его ушей чей-то налитый наглостью голос. Чёрный его уже где-то слышал. Он осторожно выпрямился, открыл глаза. И сразу же наткнулся взглядом на Родика. На лице у того было довольное выражение, не предвещавшее ничего хорошего.

Чёрный огляделся, словно ища поддержки вовне. Он узнавал и не узнавал улицу. Ему показалось, что на противоположной стороне не хватало дерева у остановки, вывеска магазина одежды, чуть выше по улице, потеряла в яркости, количество зевак вокруг поуменьшилось. Только их взгляды стали жаднее, словно они готовились растерзать глазами предстоящее зрелище.

Желтоглазый оказался на ногах возле своего угольно-чёрного «ауди» и на достаточно изощрённом экспрессивном языке мерялся «важностью» с невесть откуда взявшимся гражданином в штатском. Гражданин был высокого роста и вообще крупных размеров и смотрелся более чем внушительно рядом со своим оппонентом. Поток инфернальных выражений у желтоглазого иссяк. Переполненный раздражения, он суетливо прошёлся руками по карманам, выдернул корочку и поднёс её чуть ли не к самому носу гражданина в штатском. Не меняя положения головы, не мигая, гражданин чётким движением, будто вынимал пистолет, достал из внутреннего кармана пиджака свою корочку, щёлкнул ею перед очками желтоглазого и, развернувшись, оставил того вопить в одиночестве.

– Ты ещё не понял, на кого нарвался! – продолжал желтоглазый. – Тебе ещё придёт обратка! Ты… фамилию мою не разобрал, ты не знаешь, кого я знаю!..

Охранники желтоглазого застыли в младенческой растерянности. «Пахан» произносил грозную речь, но приказаний не отдавал, и их не привыкшие к самостоятельной работе мозги тщетно силились произвести на свет какое-нибудь решение. В результате тела бездействовали.

Не встречая сопротивления, Родик отодвинул оба тела, ухватил Чёрного за заложенную за спину руку, с наслаждением закрутил её сильнее.

Внутри замызганного грязью «фольксвагена», куда Родик его втолкнул, сильно пахло куревом. Задние сиденья были изрядно продавлены. Чёрный всё пытался адаптироваться к новизне мира и себя самого и потому ещё не готов был сформулировать ответ на ситуацию, когда Родик плюхнулся рядом, захлопнул дверь и без предупреждения ударил его кулаком в висок. Наступила темнота. Глубокая и долгая, как глухая зимняя ночь…

– Ну зачем ты его так долбанул? – спросил чей-то голос. В голосе не было и намёка на сочувствие, но скорее циничное любопытство.

– А че он?.. – ответил другой голос так уверенно, будто это междометие представляло собой исчерпывающее объяснение.

Ни чьи были голоса, ни чьё было восприятие, Чёрный не знал. Вообще, он не знал даже, что он – личность и что эта личность именуется Чёрным. Сознание словно восстанавливало себя из недоброкачественной резервной копии, сохранённой на повреждённом носителе.

– Ну, «че он» – понятно, – констатировал первый голос. – Но зачем ты ему в голову стукнул, недоумок? Если он делает то, что ты говоришь, он же это, скорее всего, головой делает. Это у тебя она только для еды.

– Мартынов!.. – окликнул третий голос откуда-то из тоннеля. – К майору!..

Короткий скрип. Лязгание засовов. Мерный звук удаляющихся шагов.

Сознание наконец начало склеивать обломки, восстанавливая связи между разными компонентами и между собой и телом. И сразу же кто-то открыл шлюз, из которого хлынула боль. Источник боли находился где-то в правой части головы, но ощущение совершенно захлёстывало весь череп и шею.

Чёрный сжал зубы, но не сдержался, вздрогнул от неожиданности, поднёс руку к виску. Тут же отдёрнул её. Кожа на кости была рассечена, кровь ещё сочилась.

– Оклемался, братан? – откуда-то сверху выплыла красная физиономия Родика. – Ты извини, здороваться не буду – руки грязные, – он оскалился, скосив рот набок, явно восхищённый собственным остроумием. – Не думал, что так скоро встретимся, а?.. А вот видишь, мы в ГСБ работаем быстро!

Если бы Чёрный чувствовал себя хоть толику лучше, он рассмеялся бы, настолько жалко выглядела попытка Родика произвести впечатление. Чтобы красная рожа не мозолила глаза, Чёрный отвёл взгляд, хоть поворот головы и даже движение глазами давались нелегко. Обстановка не обнадёживала. Голые стены – серый пористый бетон, яркая лампочка. На одной из стен – откидной стол с папкой и прочей канцелярией.

Родик всё что-то говорил:

– Ну, в общем, неважно у тебя дела, братан. Сам понимать должен – тут в ГСБ не шутят. – На этом месте он высморкался на пол, оглянулся и, прищуриваясь, заговорил другим тоном: – Ну я-то тебя знаю. Раз ты Костику друган, то и мне почти что кореш. Чтоб я своему не помог, а? Давай так: ты мне выигрышный номер в лотерею подкидываешь, а я, как деньги получу, за тебя пару слов скажу. Я ж тут не хухры-мухры – выйдешь в тот же день, я те зуб даю!.. Понимаешь, братан?.. – душевно качнул он головой.

Чёрный не удержался от искушения. Помотал головой.

Бычья шея Родика мгновенно раздулась и покраснела от бешенства.

– Тебе по-другому объяснить, слышь?! Ты че, со мной, с ГСБ, выделываться решил? – распалился он. – Я тебя размажу, как лоха позорного! И ты будешь номер один в списке наказанных, а потом родные твои пострадают из-за тебя, понял?..

Чёрный прикрыл глаза. Он чувствовал себя слишком усталым, чтобы реагировать. Обнажённый свет лампочки был слишком резким, физиономия Родика слишком раздражающей. Без зова, без спросу перед внутренним взором появилось лицо той девушки. Интересно было бы её ещё раз увидеть. Он сам не знал зачем. Быть может, из любопытства. Что он ей такого сделал?

Родик, кажется, что-то переспросил, но Чёрный уже был далеко. Неокрепшее до конца сознание лишилось контроля. Мысли поплыли. Внешний мир разом потускнел, словно его отодвинули на задний фон, как горы за спиной Джоконды. Чёрный внутренне поёжился. Слишком враждебным был этот мир, слишком чужим… Стоп!.. Но он был слишком слаб, чтобы эффективно сопротивляться заполонившему его ощущению.

Лицо девушки какое-то время ещё перемежалось с красной ряхой Родика, затем стало доминирующим образом – единственным знакомым в холодном океане незнакомых вещей, существ, явлений. Оно вдруг запульсировало очень быстро, стало ярче, да так и осталось.

Чёрный вздрогнул. С удивлением оторвал руки от стола, посмотрел на них – такие странные пятипалые конечности. Металлические кольца, опоясывающие их запястья, соединялись между собой короткой цепью. Затем он поднял взгляд и встретился с её глазами. Холодные и светлые, почти как озёрный лёд, они смотрели прямо и без смущения. Чёрный смотрел в эти глаза, но никак не мог поймать её взгляд. Она словно глядела сквозь него.

Лицо её действительно казалось очень ярким. Возможно, из-за падавшего на него электрического света. Рядом с ней, откинувшись на спинку и поигрывая собственным ярко-зелёным галстуком, сидел тот самый желтоглазый в маленьких квадратных очках.

– То есть это он и вы его опознаёте? – спросил сидевший рядом с Чёрным мужчина с колючими глазами и волчьей сединой.

В воцарившемся молчании было отчётливо слышно, как тикают дорогие часы в золотом корпусе на руке у желтоглазого. Последний поглядел на них, шумно поменял положение на стуле. В зеркалах глаз у неё промелькнуло какое-то выражение, так быстро, что Чёрный не успел его не то что расшифровать, но даже зарегистрировать, и только подсознательно уловил перемену.

– Да, – голос её звучал ровно и безучастно, как будто она отвечала на вопрос продавщицы бутика, завернуть ли ей платье.

– Моя клиентка подтверждает личность подозреваемого, попытавшегося совершить над ней семнадцатого числа поздно вечером сексуальное насилие, – подал голос маленький круглолицый человечек по левую руку от желтоглазого. Чёрный даже не заметил его поначалу, так здорово тот слился с фоном кабинета.

– Ну теперь тобой займутся, – процедил желтоглазый в сторону Чёрного. Он оставил в покое свой галстук и поднялся с места. – А от вас, господин специальный сотрудник, я жду объяснений касательно недопустимых действий ваших людей. С вашим начальником я уже говорил по телефону.

– Приношу свои извинения, господин губернатор, – меланхолично, не производя ни одного лишнего движения, ответил седой, – но ГСБ не подчиняется местным органам власти. Наш начальник – в столице.

– А я с вашим начальником из столицы и говорил, – удовлетворённо кивнул губернатор, выпячивая живот. – Пошли, Лана, – он мотнул головой.

Чёрный всё пытался поймать её взгляд, но глаза были словно нарисованы на её лице и взгляда не имели. Она поднялась, поправила юбку и, цокая высокими каблуками, вышла вместе с желтоглазым.

Круглолицый тоже поднялся, выиграв где-то пару сантиметров в высоте по сравнению с сидячим положением – шарик, а не человек.

– Зря Фёдорову дорогу перешли, – произнёс он масляным голосом, одновременно собирая бумаги со стола. – Он человек упорный. И память хорошая. Особенно на такие мелочи. Лучше бы вам извиниться. Передать этого, – он ткнул пухлым пальцем в Чёрного. – А то у господина губернатора ведь родственники знаете какие? – Он присвистнул и театральным жестом прикрыл пухлые губки толстыми пальцами.

– Ну че нам с тобой делать, а, экстрасенс эдакий? – спросил у Чёрного седой, когда за адвокатом закрылась дверь.

Чёрный молчал, всё пытаясь выбросить лицо Ланы из головы и вспоминая, как он здесь оказался.

Седой сжал губы, оглядел его с сомнением:

– Если б не эти твои предполагаемые способности, сдал бы я тебя губернатору в лапы, чтоб он тебя на куски разобрал. Говорят, любит он это дело… Но если ты меня довольно быстро чем-нибудь не порадуешь, я так и сделаю. Можно начать с чего-нибудь простого. Например, какое число я сейчас назову?..

Чёрный уже почти привык к своему телу. С обстановкой дело обстояло сложнее. Он чувствовал, что в его последнем приступе отчуждённости было нечто особое. Обстановка была не просто чужой, она была такой, которая никак не хотела срастаться с его подсознанием. Он не очнулся. Не проснулся. Он просто обнаружил себя здесь в полном сознании. Обычно его память в конце концов подстраивалась под чужой мир, связывала его с прошлым. Словно её обновляли вместе с самим миром. В этот же раз память бунтовала и категорически отказывалась подтверждать достоверность окружающего. Как он вдруг мог оказаться в этом кабинете? Кто был этот человек с волчьей сединой? Куда делся Родик? И почему Лана обвиняет его в насилии?

Задумавшись так, Чёрный совсем пропустил мимо ушей заданный ему вопрос. На лице у седого едва заметно обозначились жевательные мышцы.

– Не хочешь, значит, так? – неспешно произнёс он, слегка скашивая набок челюсть. – Ну дело твоё. Передадим тебя обычным ментам-полицаям, считай, губернатору, с обвинением этим самым, нехорошим. Но маленько проверим сперва, конечно. Без насилия, ты не волнуйся. Это стажёр тебе по лицу заехал, но он-то дуралей ещё тот. Есть другие методы, современные.

– Я не помню, как я здесь оказался, – сказал Чёрный, медленно покачав головой. – Я бы рад во всём сознаться, но не знаю в чём.

Волчьи челюсти сжались, глаза блеснули:

– Вспомнишь. Тебе помогут. Специалист-химик наш вернётся завтра и займётся тобой.

– Ну и чего ты там тормозила? – Фёдоров смерил её недовольным взглядом.

– Я думала, – тихо ответила Лана, отвернувшись к окну.

– О чём?! За тебя уже подумали и решили, тебе нужно было только отвечать по смыслу. – Он вспылил. У него вызывало раздражение одно только допущение, что его девушка может иметь собственное мнение.

– О том, что это неправильно, – ответила она едва слышно, прислонившись головой к стеклу, холод которого показался ей ласковым.

Вряд ли что-либо могло вызвать более бурную реакцию Фёдорова. Эта курица смела отвечать! Разговаривать не о цвете новой плитки в ванной или каком-нибудь фасоне от-кутюр, а на чуть более серьёзные темы. Вообще, лезть не в своё дело!

– Неправильно?! Так ты чего, – он поправил очки, – будешь меня теперь учить: что правильно, а что неправильно?! Ты смотри, какая правильная нашлась! Может, свои деньги тогда будешь на шмотки тратить? И в салонах красоты спускать по три сотни баксов в день? Ишь, праведница – бомжей мне за мои же деньги будет выгораживать! Я за её честь тут весь город на уши поднял! Тормози!.. – повернулся Фёдоров к водителю. – Мать Тереза наша благая дальше пешком пойдёт, чтоб в одной машине с неправедными не находиться.

Сцена вызвала радостное оживление у прохожих: из резко затормозившей дорогой машины на мокрый тротуар выпала хорошо одетая девушка. Длинный тонкий каблучок на одной из её блестящих туфель подломился.

– Так и надо таким. Ишь, разоделась, – с готовностью прокомментировала происшествие необхватного размера женщина в шерстяном платке. Кудлатая собачка у неё на поводке на секунду перестала трястись от холода и подняла морду на хозяйку. Затем, очевидно, решив, что разрешение получено, отрывисто тявкнула в сторону девушки, поднимавшейся с асфальта.

– Ниче, другого подцепит, долго ли дело. Жить-то на что-то ей надо, – кивнул небритый мужичок в ватнике, державший за руль облезлый велосипед с соскочившей цепью. Цигарка, залипшая в углу его рта, потухла, и он занялся её разжиганием.

Ссохшаяся от старости бабушка с покупками в затёртом пластиковом пакете остановилась совсем рядом с Ланой и, опершись на палку, внимательно её рассматривала. Лана, собиравшая в сумочку вывалившиеся ключи, мелочь и косметику, подняла глаза, спокойно встретив пристальный взгляд.

Старушка пожевала сморщенными губами и с усталостью возраста в голосе произнесла:

– Видать, не по тебе такая жизнь, милая. Иди домой. Мать тебя встретит – всё равно родную, какая б ты ни была…

Старушка застучала палкой дальше. В глазах у Ланы, сдерживавшейся до сих пор, выступили крупные слёзы.

Поездка общественным транспортом через весь город заняла час. Бегом Лана взлетела на пятый этаж. В маленькой квартирке, в которую она вошла, было тепло и уютно. Толстый рыжий кот на банкетке у входа лениво приоткрыл блеснувшие зелёным глаза. Узнав, мурлыкнул и снова уткнул морду в густую шерсть.

– Мама?.. – негромко позвала Лана, на цыпочках входя в спальню.

Мать не спала. Одеяла пошевелились, и она выпростала худую руку:

– Доченька… А я сиделку отпустила сегодня пораньше. Она и так старается… Ты знаешь, она мне про сына опять рассказывала…

Лана устроилась рядом на стуле, прижала её руку, пахнущую лекарствами, к своей щеке и просто слушала материнское воркование. Такое успокаивающее, приятное. Потом, будто вспомнив, спросила:

– Врач был?..

– Ой, да был… Укол сделал, сразу лучше стало. Сказал, уже совсем скоро начну поправляться. Тебе новый рецепт для меня оставил – там на столике в конверте… Доченька, я думаю, не нужно ничего больше покупать, мне ведь и так уже лучше…

– Хорошо, мам. – Лана поднялась, достала сложенный лист из конверта. – Я только посмотрю.

Разумеется, это был не рецепт, а счёт за неделю на 1000 у. е. и результаты последних лабораторных тестов. В конце, как она и просила, врач от руки пометил «2–3 мес.». Лана отвернулась, будто чтобы положить конверт на место, украдкой вытерла глаза.

– Ну, как у тебя дела? – оживилась мать. – Как твоё агентство мод?

– Всё хорошо, мам. – Лана кивнула.

– Ты грустная сегодня, – заметила мать, приподнимаясь на подушках. – А я-то тут заболталась. С начальством нелады? Скажи что?..

– Устала немножко, – она поправила волосы. – Только и всего.

Мать улыбнулась. Лана любила её ещё сильнее за эту улыбку – само понимание и доброта.

– Ты же знаешь, вовсе не нужно мне рассказывать всё. Но, быть может, тебе станет легче, если ты расскажешь что-то.

Лана прикусила губу, наклонила голову, подумала:

– Человека хорошего обидела, мам. Он из-за меня в очень плохом положении оказался.

Мать вгляделась в её лицо, потянулась поправить выбившуюся прядь, но боль остановила её на полпути. Она закашлялась, мягко отстранила руки дочери, сама выпрямилась, опираясь спиной на подушки. Когда она заговорила, голос матери был едва слышен, словно дуновение ветерка.

– Всё проще, чем нам кажется, Лана… Обидела кого несправедливо – исправь. Не можешь исправить – не кори себя попусту, а просто поговори с этим человеком. Быть может, поймёт. А сможет – простит…

Опустившись на колени рядом с кроватью, дочь обняла мать и, закрыв глаза, тихонько глотала слёзы. Как раньше в детстве, Лана почувствовала, что напряжение и свинцовая тяжесть уходят. Будто не было перенесённых обид, не было стыдных поступков, не было диагноза и окончательного приговора, вынесенного матери и небрежно начертанного рукой врача на листке бумаги.

– Забрать заявление нельзя, – отрезал человек в чёрной форме без опознавательных знаков, сидевший за столом в приёмной.

– Почему? – Лана упрямо напрягла губы.

– Потому что заявление ваше обрабатывает не ГСБ, а оно передано в полицию. У нас его копия просто добавлена к делу. Человек этот задержан нами вообще по другому поводу. С вами разговаривали только потому, что вы были с губернатором. До свиданья, – служивый опустил бритую голову и уткнулся в смартфон.

– Мне нужно с ним поговорить! – попыталась привлечь его внимание Лана.

Не поднимая головы, бритоголовый издал небрежное «псс».

– Значит так, сукин сын, – чеканя слова, язвительным тоном произнесла Лана. – Я – личный ассистент губернатора Фёдорова, с которым я была здесь сегодня днём. Я здесь по его поручению – мне нужно поговорить с этим человеком. Если я его не увижу через пять минут, тут полетят головы, а тебя, шестёрка, вообще так задвинут, что ты долго очко лизать будешь, чтоб простили!

Лана сама не знала, откуда в ней нашёлся этот отчаянный кураж, откуда взялись эти «помоечные» выражения. Глаза у служивого расширились, будто он живьём увидал монстра из фильма «Чужой». Он довольно резво куда-то вышел и оперативно вернулся в сопровождении «начальства».

Начальством был человек с волчьей сединой. Смерив посетительницу взглядом, он решил, что она врёт, но профессиональное любопытство пересилило.

«Дам ей пять минут. Может, чего в разговоре интересное вскроется», – подумал он.

Чёрный открыл глаза, но светлее от этого не стало. В камере была кромешная тьма. Она была настолько плотной, что казалось, её можно хватать руками и вырывать из неё куски. Телефон у него отобрали, и Чёрный терялся в догадках относительно времени вообще и времени суток в частности. Как долго он спал?

Он принял сидячее положение и тут же ухватился за нары – голова закружилась, вызвав приступ тошноты. Подождав немного, Чёрный нащупал пластиковую бутылку с водой у изголовья. Отвинтил крышку и остановился, не донеся горлышко до рта.

Эту бутылку ему любезно принесли на просьбу попить, ибо из ржавого крана в углу вода не текла, несмотря на многообещающее посвистывание. Это было последнее, что Чёрный помнил, – несколько глотков из бутылки. Догадка обожгла его холодом – вода была накачана какой-то субстанцией. Очевидно, несмотря на отсутствие «химика», его уже начали «готовить» к завтрашнему допросу. Голова кружилась не переставая, мысли путались. Слишком многое случилось за последние сутки. Он не успевал до конца осознать ситуацию и себя в ней, как всё менялось. Слой химикалий поверх слоя событий размыл его разум ещё больше.

С дрожащим напряжением в коленях Чёрный поднялся, расставив пошире ноги, чтобы не потерять равновесия. Вытянув перед собой руку, он дошёл до стены, перемещаясь вдоль неё, нащупал металл двери. Постучал. Конечно, ответа не было. Он попробовал ещё раз, ещё. Сполз по двери на пол. Прислонившись спиной к холодному металлу, стучал в него слабым кулаком – долго, бессмысленно, отрешённо.

Внезапно голова закружилась ещё сильнее, и Чёрный упал на спину. В глаза хлынул нестерпимо яркий свет. Чёрный повернул голову вбок, прищурился, уперевшись полуслепым взглядом в армейский сапог. Затем Чёрный почувствовал, что его подняли, стены коридора начали двигаться по обе стороны от него. Кажется, его куда-то вели. Он был способен только механически регистрировать происходящее, причём в весьма замедленном темпе. Коридор кончился. Двойная дверь. Начался другой коридор. Дверь. Комната. Стол. За столом сидел человек. Кажется, женщина. Он не узнал её. Его усадили прямо напротив неё.

Вдруг она что-то сказала. Шестерёнки завертелись с бешеной скоростью. Мир, комната приобрели объём. Предметы – цвет. Шумовой поток разделился на отдельные звуки. Глаза у Чёрного широко раскрылись. Перед ним была она – Лана.

– Что вы здесь делаете? – Если бы он был в нормальном состоянии, он придумал бы что-нибудь более адекватное. Звучание собственной речи ужаснуло его и показалось ему чужим – охрипший голос, разболтанное произношение. Пьяный бродяга в сравнении сейчас показался бы Демосфеном.

Она всмотрелась в его лицо, взгляд её изменился.

– Что с вами сделали? – спросила Лана, немного подаваясь вперёд. Он не ответил, и она заговорила опять: – Я просто хотела… сказать вам, что то, что произошло…

Засов лязгнул зло, пронзительно. Дверь распахнулась рывком, будто от удара.

– Вот ведь тварь!.. – Выражение бешенства с вытянутыми в поперечную линию губами, прищуренными глазами, гаденько трясущейся жалкой нижней челюстью превратило лицо Фёдорова в злобный смайлик.

Лана так и застыла, обернувшись. Фёдоров оказался рядом, схватил её двумя пальцами за шею и сдавил, заставив девушку вскрикнуть от боли.

– Корова тупоумная, – шипел он сквозь сжатые челюсти. – Как будто я тебя по мобильнику твоему не вычислю… Последняя уличная шлюха больше совести имеет…

Чёрный вскочил. Вернее, ему так показалось. Он был слишком медленным. Едва он, напрягая дрожащие от яда мышцы, попытался встать, как стоявший сзади молодец в чёрной униформе применил захват, пережав ему горло.

Между тем пальцы Фёдорова сжимались всё сильнее, сдавливая шею девушки. Другой рукой он сбрасывал руки Ланы, пытавшейся освободиться.

– Василь Василич, – тронул его за рукав заявившийся с ним же амбал, кажется, один из тех двух колхозников-телохранителей, – не здесь же…

Фёдоров воззрился на своего громилу. Потом до губернатора дошёл смысл сказанного, он убрал руки, заставив обессилевшую от боли Лану повалиться на пол, оправил пиджак, передвинул на место сбившийся галстук, отдышался и попытался исполниться государственного достоинства.

– Забери её, пусть подождёт меня в машине, – бросил Фёдоров охраннику тоном, в котором слышны были ещё нотки подавляемого животного бешенства. – Пожалуйста, – добавил он, что прозвучало таким жутким диссонансом с предшествующей сценой и речами, что даже его собственный телохранитель опешил, застыв на мгновение от неожиданности.

Лана, немного пришедшая в себя, попыталась сопротивляться, но охранник взял её в охапку и под её крики буквально вынес из помещения.

Маскируя конфуз, Фёдоров с нарочитой деловитостью обратился к вошедшему вместе с ними человеку с волчьей сединой:

– Как это, объясните мне, у вас тут гражданских лиц так вот допускают в ваше учреждение?

Тот улыбнулся улыбкой, которая сделала бы честь макиавеллевскому Государю:

– Видите ли, господин губернатор, она выдала себя за вашего представителя. Но вы совершенно правы, у нас всё, здесь происходящее, регистрируется, и виновные, конечно, должны будут понести наказание.

Фёдоров посмотрел на собеседника злобно – исподлобья, задумался, взялся за дужку очков, отпустил.

– Я думаю, что мы можем забыть об этом, – предложил губернатор теперь уже почти любезно, – я со своей стороны позабочусь, чтобы вовлечённые гражданские ничего не разглашали…

– Конечно, – кивнул тот, – мы можем забыть о том, что здесь вообще кто-то был. Главное, чтобы от гражданских потом оставалось поменьше шуму и пыли.

Фёдоров подумал ещё, затем медленно направился к выходу. На пороге он обернулся и бросил полный ненависти взгляд на Чёрного. Было ясно, что для губернатора вопрос личной мести не закрыт и что он не остановится, пока не удовлетворит свою жестокую потребность.

Чёрного в данную минуту этот факт волновал меньше всего. Молодец, державший его шею в захвате, пережал сонную артерию, и Чёрный ещё приходил в себя. Но он уже успел услышать последний обмен фразами между офицером ГСБ и Фёдоровым. «Гражданские» – это Лана. Она собиралась что-то объяснить. Что-то важное. Быть может, почему она так согласно способствовала стараниям Фёдорова уничтожить Чёрного. Было ясно, что она пришла сюда без ведома губернатора. И что этого было достаточно для того, чтобы в мелкопородистой подозрительной душонке этого чиновника пробудилась жгучая ревность. Отсюда был его взгляд, налитый до краёв злобой. Он растерзал бы Чёрного на куски, но последний уже попал в лапы к куда более опасному хищнику. И поэтому все свои комплексы Фёдоров теперь выместит на Лане. И, вероятно, не остановится перед убийством. Что понимал этот матёрый волк из ГСБ, попросивший только не оставлять следов. Эдакая санкция – в обмен на понимание губернатором того, что Чёрный сейчас принадлежит ГСБ.

Чёрный хотел что-то сказать, но травмированная гортань отказывалась подчиняться командам мозга. Как в страшном сне, Чёрный видел надвигающуюся смертоносную угрозу, всё чувствовал, всё слышал и понимал, но был нем и бессилен. Ни предупредить Лану, ни спасти, ни скрыться самому. Ему почудилось, будто острое лезвие холодит грудь, медленно вонзаясь ему в сердце. Он кашлянул слабо. Это было скорее похоже на выдох.

Седоватый глядел на него и усмехался. Усмешка эта была куда страшнее, чем злобный взгляд Фёдорова. Враждебной была усмешка и эта комната, и железный холодный стол. Всё было чужое. К горлу подступала тошнота. В носу стоял запах химикалий, медленно выветривавшихся из его крови. Острое отторжение будто невидимыми колючками выросло на его коже. Это не он, не здесь, этого не могло быть. Непринадлежность заполнила его сознание до краёв, перемешавшись с затуманенным самоощущением.

Чёрный упал на колени. Его вырвало прямо на пожухлую траву. Он перекатился на спину и посмотрел в незнакомое серое небо. Затем поднял перед собой руки. Внимательно изучил их. Такие чужие, странные. Как всегда.

Было холодно. Сверху, кружась в медленном печальном танце, летели мелкие снежинки. Кажется, так они называются, эти необычные шипастые кристаллики. Тошнота отступила, но Чёрный продолжал лежать, боясь пошевелиться. Он очень осторожно и с недоверием перебирал в голове последние воспоминания – если они вообще были таковыми. И ему казалось, что осмелься он сейчас слишком резко двинуть рукой или ногой, то снова окажется там, взаперти, в полной власти этих циничных беспринципных существ – двуглазых, с четырьмя конечностями. То, что он сам был на них, очевидно, похож, представлялось Чёрному каким-то недоразумением.

Привычка к анализу победила. Он начал разбирать произошедшее по частям. Было несомненно, что его дар, его проклятье снова взяло над ним на какое-то время полный контроль. Он почувствовал грядущее, но затем нечто вдруг взяло и выбросило его сюда. Кстати, куда?

– Эй, ты че – бухой? – голос раздался совсем рядом. – Зову, зову, уже думал, что труп лежит…

– Здорóво, Женя. – Вошедший снял пальто, повесил на вешалку – не спеша и аккуратно. Снял шляпу, повертел в руках, ожидая ответа.

– Чем обязан, Евгений Викторович? – Тот, кого назвали Женей, выпрямился в кресле за столом и провёл рукой по волосам с волчьей проседью.

Гость – рослый мужчина – подвинул себе кресло с другой стороны стола, положил шляпу на стопку бумаг на углу и устремил на собеседника тяжёлый пронизывающий взгляд.

– Ты же знаешь, Женя, я всегда прочитываю рапорты. Понемногу со всех отделений, – он пошевелил пальцами в воздухе, описывая неполный круг. – Люблю быть в курсе, так сказать, – он с некоторой заминкой преодолевал шедшие подряд согласные.

– Мне известны ваши предпочтения, Евгений Викторович, – терпеливо наклонил голову Женя, ожидая, когда гость соизволит перейти к делу, – потому эти рапорты вам регулярно мною направляются.

– Тут у вас был один молодой человек недавно, – продолжил высокий, не обратив внимания на ремарку. – Якобы с экстрасенсорными способностями.

– Был один такой на заметке, – складки на лбу Жени обозначились чуть сильнее, – но не оправдалось. Источник на него указывал уж больно ненадёжный…

– Читал я этот источник, – перебил гость. – Не сомневаюсь, что он – тупоголовый гопник, но кто тебе, Женя, сказал, что олух не может иногда принести достоверную информацию. Даже попугай может повторить то, что он слышал. И пусть смысла он не понимает, но слова произносит правильно. Не буду тебе напоминать неприличные анекдоты на эту тему.

– Я… – начал было Женя.

– Помню я случай один, – продолжил гость так, как будто в кабинете, кроме него, вообще никого не было, – годов надцать назад. Влетел в меня на улице один сопляк-малолетка с дикими глазами. Сказал, что в детдоме городском пожар, и удрал…

Гость достал сигаретную пачку. Женя терпеливо ждал, пока тот закурит, не предпринимая больше попыток превратить монолог в диалог.

– Я особого значения не придал, но ты же знаешь, что мои старые чекистские навыки сбоя не дают, – высокий пустил струю дыма в потолок. – Автоматически – глядь на часы и пошёл дальше текущие задачи решать. А только потом, когда я позднее проверил, оказалось, что пожар имел место. – Он ободряюще посмотрел на собеседника, и тот понял, что от него ожидается комментарий.

– Ну, это само по себе непримечательно, – сказал он, имитируя интерес.

– Вот именно, – оживился высокий, выпрямляясь в кресле. – Непримечательно. А ты же знаешь, как я люблю всё непримечательное. Я проверил информацию. Получалось, что пожарных вызвали приблизительно через десять минут после того, как этот пацан попался мне под ноги. Мобильники в те годы были только у самых продвинутых крутых. Мне стало любопытно. – В голосе гостя проскользнули угрожающие нотки, тон слегка повысился. Он помолчал, затушил сигарету и продолжил обычным голосом: – Но только найти этого сучьего детёныша не удалось. Я пошёл по единственному следу – детдом. Списки воспитанников сгорели, а в те годы бардака было, что бы ни говорили, ещё больше, чем сегодня – копий ни в каком министерстве или ведомстве не оказалось. Персонал, конечно, опросили, но ничего конкретного. Даже директор, который по статье за «халатность, повлекшую…» пошёл и очень должен был быть заинтересован в покровительстве, ничего полезного не выдал. Парня, как я его описал, никто не вспомнил. Все мямлили, что за последнее время было несколько прибывших, несколько переведённых, пара выбывших, и всё!.. И это с тех пор я стал заниматься ведьмами, колдунами, экстрасенсами и всякой лонго-кашпировской нечистью. Большей частью, конечно, развод и фуфло полное, но пара-тройка любопытных экземпляров всё же попалась, – в его тяжёлом взгляде появилось высокомерие. – И очень даже любопытных и полезных. Правда не все выжили, и тем важнее побольше наловить, – завершил он бесстрастно, как будто речь шла о полевых мышах.

– Понимаю, Евгений Викторович, – кивнул его собеседник напряжённо. – Это, конечно, любопытная тема для разработки.

Гость рассмеялся весело и обезоруживающе:

– Заболтался я! Ну уж ты, Женя, прости старика – скоро шестьдесят годков, а? – Смех оборвался, глаза с их тяжестью снова стали единственной определяющей чертой его лица. – В общем, молодца отыщи, пожалуйста, дай своим задание… И вот что: я с собой захватил аппаратик один – пусть твои технари ознакомятся. И больше с такой лёгкостью такие вещи со счетов не сбрасывай…

Под тяжёлым взглядом гостя волчьи челюсти сжались, расслабились. Нехотя, медленно, как зверь, выполняющий трюк под угрозой кнута дрессировщика, Женя кивнул.

– Повезло тебе, пацан, – сказал водитель – суховатый мужичонка, в спецовке и кепке. – Не остановись я, чтоб облегчиться, мог бы ты и насмерть заледенеть.

– Повезло, спасибо, – сказал Чёрный. – Морозно как-то. Рано что-то в этом году.

«Газель» здорово тряхнуло. Чёрный потёр ушибленную голову. Водитель даже не обратил внимания, словно приклеенный к сиденью.

– Да самое время. Всегда так. Ты что, нездешний? – с насмешливой местечковой снисходительностью спросил водитель, окидывая его коротким взглядом.

Чёрный не знал, что ответить на этот вопрос. За окном тянулась бескрайняя пустыня – желтотравная, словно обожжённая ядом степь перемежалась участками глухого леса, непроглядного и неприветливого. Порой выныривали из-за холма поселения – неизменно заброшенные, с выбитыми зубами у заборов и пустыми глазницами окон. Чёрный мог поклясться, что никогда не был в этих местах, но изгибы дороги показались ему знакомыми.

– Это что – трасса? – воскликнул он удивлённо.

– Она самая… – неодобрительно цыкнув, ответил водитель.

Грузовик подбросило на ухабе, но Чёрный в этот раз крепко держался за поручень.

– Её же вроде ремонтировали два года назад?! – воскликнул Чёрный полувопросом.

Водитель поправил нервным жестом свою клетчатую кепку. Реплика явно навела его на неприятные мысли.

– По бумажке – отремонтировали, ептель-моптель. По правде – бабло списали и в карман положили.

– Да, ну не до такой же степени. Я же по ней ездил недавно, – начал Чёрный и осёкся.

Водитель снова одарил его коротким взглядом и покачал головой.

– Домой придёшь – проспись хорошенько. Чтоб щас что-то да не своровали? Пока сверху донизу рубль дойдёт – от него и копейки не остаётся.

Дорожный знак на полусогнутых от удара чьим-то бампером ногах объявил Чёрному въезд в родной город. Грузовик поехал по центральной улице, пронизывавшей город насквозь с востока на запад. Чёрный оглядывал всё вокруг, как кот в новой квартире, временами с трудом находя знакомые черты в облике этого города. Наверное, приблизительно так чувствовала себя Алиса в Зазеркалье. Окружающий мир словно был отражён кривым зеркалом, прежде чем быть представленным Чёрному. И он не знал, стоило ли ему верить своим глазам или же следовало ожидать пробуждения.

Асфальтное покрытие напоминало изношенный кафтан – всё в заплатах и дырах. Дома по обе стороны дороги выразительно требовали хотя бы косметического ремонта. Вывесок было в разы меньше, чем, как Чёрному казалось, он помнил. Зато неожиданно на фасаде институтского корпуса объявилась яркая неоновая надпись «Торговый центр». И снова пошли поношенные коробки жилых многоэтажек.

Очевидно, не замечая, что светофор для пешеходов приглашающе горит зелёным, на перекрёстке в одинокой задумчивости стоял человек. Его случайный блуждающий взгляд встретился со взглядом Чёрного.

– Я здесь выйду, пожалуйста!.. – громко воскликнул Чёрный, и от неожиданности водитель повиновался, заставив свою заслуженную «газель» жалобно взвизгнуть тормозами и пройти несколько метров юзом.

– Точно нарик… – услышал Чёрный у себя за спиной, выскакивая на улицу.

Дверь захлопнулась, и грузовик сердито заурчал, отъезжая. Чёрный сообразил, что он не поблагодарил водителя за подвоз – хотел вернуться, но тот уже набирал скорость.

Чёрный огляделся, но никого не увидел. За прошедшие несколько часов Чёрный успел столкнуться с разными странностями, но это было слишком. Насторожившись, он машинально отступил назад и тут же подпрыгнул – за спиной кто-то стоял.

Да, несомненно, это был он – знакомое лицо в незнакомом городе. Одежда на нём была ещё более грязная и истрёпанная. Выражение лица, с многочисленными складками, следами опыта, было усталым, но в глазах светился ум.

Совершенно не смущённый эффектом от своего поведения, бродяга улыбнулся философски и прокомментировал:

– Прежде чем ступать куда-то – оцени последствия, потом уже делай шаг.

Голос у него оказался не пропитый, как можно было ожидать, судя по внешнему виду, но скорее даже приятный – почти бархатный. Чёрный смотрел на этого человека как на привидение, не будучи уверенным, что ему отвечать и нужно ли отвечать вообще.

– Понятно? – переспросил бездомный с некоторой озорноватой настойчивостью.

Чёрный честно покачал головой и тут вспомнил, что собирался спросить бездомного об очевидных изменениях в городе. Риск был минимален. Даже если тот поднимет его на смех или решит поделиться с кем-нибудь на его, Чёрного, счёт подозрениями, кто будет слушать бомжа? Кто с ним вообще будет разговаривать?

Чёрный открыл уже было рот, чтобы задать вопрос, да так и застыл. За спиной у бомжа на светофоре остановилась вишнёвая «шкода» – такси. В окне Чёрный заметил знакомый профиль. Волосы казались темнее, лицо чуть полнее, чем он его помнил, но это, без сомнения, была Лана. Она была чем-то опечалена. Невидящим взглядом она смотрела прямо перед собой.

В замешательстве Чёрный переводил взгляд с неё на бездомного и затем назад.

– Подожди здесь – сотню дам! – выпалил Чёрный за неимением лучшего решения, хотя и знал, что сотни у него не было. Он метнулся через дорогу, крича: «Лана! Лана!» – и махая руками. Красный переключился на зелёный, и такси, плавно ускоряясь, скрылось за поворотом. По крайней мере с ней всё более-менее в порядке…

Отдышавшись, Чёрный скорым шагом вернулся на то место, где оставил бездомного, но того и след простыл. Чёрный постоял немного, решая, что ему делать, но почувствовал, как холод длинными белыми пальцами забирается ему под лёгкую одежду. Вместе с холодом в грудь закралось пренеприятнейшее чувство. Чёрный понимал и не понимал его источник. Причин для беспокойства у него, несомненно, было немало, но эту конкретную он никак не мог назвать или мысленно представить. Она проявляла себя только посредством этого гадкого сосуще-тянущего ощущения где-то в середине грудной клетки.

Идти домой он не решился и теперь, предварительно сделав вокруг девятиэтажки несколько сужающихся кругов и поднявшись на этаж пешком, подошёл к знакомой железной двери с линяющей краской. За дверью было тихо. Чёрный выяснил это, прислонившись ухом к холодной поверхности. Именно в этот момент дверь щёлкнула, её толкнули изнутри. И, с кошачьей ловкостью отпрыгнув в сторону, Чёрный тут же встретился взглядом с перепуганными глазами Костика. Костик был очень похож на себя, только одежда на нём была, пожалуй, более щегольская, чем в его обычном стиле. Из-под незастёгнутой ярко-зелёной куртки выглядывал тонкий галстук.

Несколько секунд они просто смотрели друга на друга, будто два незнакомца, столкнувшиеся на необитаемом острове. Затем Чёрный сообразил, что на его собственной физиономии отражались сейчас смятение и испуг, и решил, что нужно что-нибудь сказать. Но Костик его опередил. Почему-то шипящим шёпотом он вопросил:

– Ты что делаешь?! С ума сошёл?!

Он быстро окинул взглядом лестничную площадку и отчаянными жестами потребовал, чтобы Чёрный зашёл внутрь.

– Извини, – не совсем понимая, что именно он такого сделал, сказал Чёрный, оказавшись внутри. – Я не вовремя?

Костик воззрился на него с удивлением, будто у Чёрного выросли крылья или хвост.

– Ты чего, забыл?

Сбивчиво, с речью, перегоняющей мысли, Костик напомнил, как он считал, Чёрному события последних часов. О том, как Чёрный сообщил, что за ним всё время следует Родик с какими-то довольно серьёзными людьми в штатском. Что Костик взял родительскую машину, подобрал друга, когда тот смог на некоторое время «потерять» преследователей, и по его же, Чёрного, просьбе вывез его за город, откуда тот собирался автостопом двигаться в неведомом направлении. Направление он не сказал, чтобы Костик мог потом с чистой совестью сообщить Родику, что Чёрный удрал и местоположение оного Костику неизвестно.

Чёрный сглотнул. Ничего из этого рассказа ему ясно не стало. Напротив, запутало ещё больше.

– Где ты такую куртку яркую раздобыл? – спросил он, чтобы сменить тему.

– Да ты что? – Глаза у Костика снова округлились. – Ты ж сам мне её подарил!..

Это было слишком. Чёрный поднялся.

– Пойду руки помою, – сказал он тихо и под пристальным взглядом Костика торопливо вышел из комнаты.

Горячей воды не было, но Чёрному было всё равно. Он обмыл лицо обжигающей кожу холодной, взглянул на себя в зеркало и отшатнулся. Он чуть не упал и, оперевшись спиной на стенку, теперь глядел на незнакомца. Тяжело дыша, на него смотрел человек, могущий быть его братом, но это не мог быть он сам. Нос стал тяжелее, на щеках обозначились складки, глаза утратили часть голубой палитры и приобрели зеленоватый оттенок.

– Саша, – позвал Костик откуда-то из глубины квартиры.

– Я сейчас! – торопливо откликнулся Чёрный, с трудом заставляя себя оторвать взгляд от треклятого зеркала.

– Тут тебе сухофрукты у меня в запасе есть, – оповестил Костик неожиданно бодро. – Могу чаю налить…

Чёрный вышел из ванной и оказался на пороге кухни как раз в тот момент, когда незнакомый мужчина в кожаной куртке ещё сильнее завернул руку Костику, лежащему лицом в стол, заставив того возопить:

– Саша, чай остынет!..

Чёрный моментально всё понял. Первым его инстинктом было бежать, но, развернувшись вокруг своей оси со скоростью сверла электродрели, он встретился глазами с другим джентльменом в кожанке, из-под которой выбивался галстук. Джентльмен, появившийся из недр коридора, обладал тяжёлой челюстью, маленькими глазками и пистолетом, которым он указал Чёрному на вход в кухню. Затем добавил для ясности:

– Шуруй, быстро.

Словно во сне, Чёрный повиновался. Родик был тут же и весь просто расплылся от удовольствия. Удивляясь себе, Чёрный нашёл время обратить внимание на то, что Родик как раз нисколько не изменился.

– Ну что, братан, руки помыл? Здороваться будем? – красную физиономию перекосило от самодовольной ухмылки.

Костик, которого первый джентльмен швырнул на стул, держался за плечо. Встретившись заплаканными глазами с Чёрным, он прошептал:

– Извини… Я, наверное, дверь забыл запереть входную…

– Дело такое. – Родик уселся сам и нарочито небрежным жестом, как будто отдавал команду своей собаке, «пригласил» Чёрного сесть напротив. – Приказали тебя таки брать. Ну, поняли, что я им говорил, стопудово. А то сначала: «Родик, не тупи! Да если б он был ясновидящий, он бы предвидел, что за ним придут, а раз не увидел, то значит – нет…» – задолбали! – Брови у него сошлись, щёки надулись, он махнул рукой. – Ладно. Короче, я тебя счас, ясный-красный, сдам начальству. Но тока, раз ты мне стока неудобства причинил, ты сначала со мной рассчитаешься. Я тут с ребятами обо всём договорился, – он кивнул в сторону двух амбалов в кожанках, застывших у двери. – Значится, тираж завтра – на пятьдесят лямов. Короче, давай цифры, недоделок!..

Чёрный сжал челюсти, перевёл взгляд на топтунов. Оба стояли с одинаковыми застывшими в анабиозе лицами. При желании парни могли бы сойти за братьев. Рассчитывать на понимание с их стороны было всё равно что ждать благотворительности от крокодила. Взгляд Родика становился всё более сверлящим. Чёрный смотрел на эти густо-коричневые зрачки почти с исследовательским интересом. На самом деле он чувствовал, что что-то должно произойти, и изо всех сил отгонял от себя эту мысль.

Наконец, словно зверь под взглядом укротителя, Родик не выдержал первым и отвёл глаза.

– Ну-ну, я понимаю, мужик! – оскалился он. – Ну я тебе помогу найти себе отмазку.

Пистолет взялся в его руке невесть откуда. Окаменев от неожиданности, Чёрный следил, как Родик воткнул мрачное дуло Костику в шею, а другой рукой схватил беднягу за волосы.

– Вот так, – произнёс он, победоносно оглядывая Чёрного. – Если че случится, то это при оказании сопротивления при задержании. Так, пацаны? – поинтересовался он у топтунов. Последние переглянулись. Один переступил с ноги на ногу со скучающим видом.

– Сядешь пожизненно за превышение, да и только. – Чёрный приложил все усилия, чтобы его голос звучал ровно и убедительно. Сам не осознавая того, ногтями он впился в ярко-красную скатерть.

Родик ухмыльнулся своей косой ухмылкой, отвёл пистолет от шеи Костика. Ещё не веря тому, что всё так хорошо обошлось, тот нервно выдохнул. Именно в этот момент выстрел ударил Чёрному в уши. Локоть Костика превратился в месиво из лоскутов одежды, обломков кости и мяса. Костик растерянно уставился на свою руку. И через мгновение его крик разорвал послевыстрельную тишину.

Проклятое предчувствие не обмануло Чёрного. Пистолет Родика снова обосновался где-то за ухом у Костика. Чёрный закрыл глаза, схватился руками за уши, но всё равно мог слышать этот крик.

Снова невозможное, непостижимое, дикое предстало перед Чёрным во всей своей уродливости. Нет. Не может быть. Как угодно, но только не так. Не здесь, не сейчас.

Отрицание заполонило сознание. Мир стал чужим до запредельности. И за этим пределом было оно – знакомое состояние.

Словно резко оборвалась тяжёлая музыка. Звенящее в воздухе психическое напряжение обратилось в ничто. Чёрный открыл глаза и огляделся, дрожа. Нервы у него были не в порядке, но они не были единственной причиной дрожи. С густо-серого неба, чугунной крышкой нависавшего над скорбной землёй, падала снежная каша, застывая в лёд, едва она касалась земли.

Чёрный поднялся с колен. Очевидно, он успел просидеть так некоторое время, ибо на коленях и плечах успели скопиться небольшие сугробы. На асфальте перед ним валялась исковерканная картонная коробка. Блеск на дне коробки привлёк внимание Чёрного. Так и есть… За то время, что он здесь находился, прохожие успели накидать туда несколько монет. Они решили, что коробку он поставил специально, ха!.. Чёрного затрясло от нервного смеха. Прохожие бросали на него косые взгляды, обходили подальше. Он долго не мог остановиться. По крайней мере судорожное сокращение мышц помогло ему хоть чуть-чуть согреться. Он пришёл в себя. Пересилив предрассудки, собрал мелочь и сунул в пустой карман. Осмотрелся. Каждое индивидуальное строение из столпившихся вокруг него ни о чём не говорило. Но в целом лес многоэтажек, начинавшийся сразу за пустынной стройплощадкой на той стороне дороги, напомнил Чёрному район, где жил Костик.

Чёрный двинулся туда не потому, что ему хотелось. На самом деле почти каждый нейрон протестовал против того, чтобы приближаться туда, где его, скорее всего, ждали. Но Чёрный шёл туда, потому что он должен был узнать, что с Костиком, предупредить его.

– Значит, ушёл? – переспросил Катасонов, с досадой глядя на этого излишне усердного стажёра.

Родик вытер кулаком нос, прочистил горло и загудел, размахивая для убедительности руками:

– Да кореш его предупредил, и он рванул. Ну, мы кореша поприжали чуток, он всё выложил, что про него знал. Знаем теперь все места, куда он может сунуться. Найдём гада! Сто пудов!

Катасонов по привычке подпёр мясистое лицо кулаками.

– Ну вот что: сильно не озорничай. Повезло тебе, что Старший не очень разозлился. А сказал он ещё вот что – говорит, «при задержании главное – оглушить его сразу, чтобы вырубился, а то так и будем ловить до бесконечности». Сдаётся мне, он имеет в виду, что этот экстрасенс хренов мозги оперативникам как-нибудь запудрить может. Хоть тебя это, Родионов, скорее всего, не коснётся. Пудрить нечего. В общем, исполняй. Если будут дополнительные наводки, тебе сообщат…

Стажёр вышел. Катасонов посидел немного в задумчивости. Сколько ни тяни, но вторую половину распоряжения Старшего исполнять тоже нужно было. Майор взял в пухлую руку телефон, вздохнул, после короткого раздумия перекрестился и набрал номер:

– Але, здрасьте… Майор Катасонов, ГСБ… Господин Василий Васильевич, эээ… господин губернатор, тут меня начальство просит, – сразу прикрылся майор, – просит с вами поговорить. Насчёт той самой проблемы с вами общей. Так вот, – он прокашлялся и, осторожно выбирая слова, продолжил, – Василий Васильевич, в вашем распоряжении есть один ресурс, который, может, выход на нашу проблему имеет, – здесь Катасонов достаточно вольно перефразировал начальство, которое дословно сформулировало мысль так: «Сдаётся мне, тёлка губернаторская не просто так с мессингом нашим столкнулась. Хоть и подала в пиписечный заяву про покушение на износ. Источник мой полицайский говорит, сам губернатор с ней приходил и от ревности раздутый был, как хомяк. Пускай Фёдоров эту косулю прищемит для пользы дела, чтоб помогла».

Ответ, лившийся из трубки, был длинным и, очевидно, содержал нелицеприятную характеристику самого майора и его начальства, ибо на лице у Катасонова выступили капельки пота.

– Я понимаю, что это ваша личная жизнь, Василий Васильевич, – полузадушенно согласился майор. – Начальство вмешиваться в неё не собирается. Просто нужна ваша помощь. После того как субъект будет нами обработан, мне приказано передать его вам для наказания согласно законодательству и, – майор замялся, – по вашему усмотрению. И если что с вашим ресурсом случится или ещё с кем, то мы поймём – всё между нами. И вся эта клевета, что у нас лежит, на милицию местную под вашим руководством, она тоже, понимается, не будет приниматься в расчёт.

В трубке стало тихо. Катасонов удивлённо собрал лицо в кучу, посмотрел на айфон и даже потряс его:

– Але?.. – позвал он.

Похоже, короткая фраза, раздавшаяся в ответ, его удовлетворила, ибо майор кивнул и нажал «сброс».

Ржавый телефон-автомат, унылое наследие советских времён, видимо, рассчитывал на безмятежную старость в век, когда мобильников стало больше, чем людей. Чёрный грубо разбудил его несколькими ударами кулака по железному брюху. Таксофон прокашлялся электрическим треском и заунывно загудел в трубку. Но на звонки ни на мобильный, ни на домашний Костик не отвечал.

К сыпавшейся с неба каше добавился невесть откуда взявшийся ветер. Лицо секло, руки окоченели, став синего цвета. Уже безо всяких предосторожностей Чёрный влетел в знакомый подъезд. За дверью было так же тихо, как и в прошлый раз. В прошлый ли? – мелькнула у него шальная мысль, но у Чёрного не было сейчас времени с ней разбираться. Он нажал кнопку звонка и прислушался. Ничего. Никакого движения.

– Где же ты, дружище? – прошептал Чёрный.

Повинуясь безрассудному импульсу, он надавил ручку двери, потянул, и она поддалась. Чёрный застыл. Но тишина внутри и холод снаружи помогли ему решиться.

– Костик?

Ответа не было. Первым делом Чёрный заглянул на кухню. Никого. Обычный бытовой беспорядок. Не удержавшись, Чёрный заглянул в сковороду. Котлета выглядела немного лежалой, но голод – не тётка. Засохшее мясо было жёстким. Чёрный поискал взглядом стакан, чтобы налить воды. Вместо стакана на глаза попалась кучка пакетиков с сухофруктами на этажерке. У Чёрного потеплело на душе: Костик всегда держал достаточный их запас на случай, если его друг зайдёт в гости.

Котлета, наверное, помогла мозгам перейти на более высокую передачу. Чёрный сообразил, что Костик частенько сидел, закрывшись в спальне, и, надев наушники, гонял в DOTA или ещё какую-нибудь сетевую игрушку.

Дверь в спальню была действительно закрыта. Чёрный постучал, нажал на ручку двери. Костик и был здесь. Он лежал на полу с неподвижным скорбным лицом. Правая рука его неестественно согнута и, скорее всего, сломана. Тёмно-красное озерцо на полу было совсем крошечным, несмотря на ширину лезвия ножа, воткнутого Костику в грудь. Очевидно, бóльшая часть крови из перерезанных сосудов заполнила полости внутри тела.

Чёрный опёрся на притолоку, с усилием сделал несколько вдохов. Придя в себя от первоначального шока, он опустился на корточки рядом с Костиком, прикрыл другу глаза – полные боли и страха, и только теперь заметил клочок бумаги рядом с ножкой кровати. На этом обрывке какого-то флаера обнаружилось только два символа, коряво нацарапанных маркером: «№ 1».

Почерк не принадлежал Костику. Чёрным маркером, как этот, городская шпана обычно писала разнообразные глупости в школьных туалетах и на стенах домов и подъездов. Вероятно, человек, оставивший эту метку, и убил Костика. Перед внутренним взором Чёрного само собой выплыло косо ухмыляющееся красное лицо Родика. Кулаки у Чёрного сжались. Что это значило – «Номер один»? Что сам Чёрный будет следующим? Бессмысленно. Было и так ясно, что нечего ждать от Родика милосердия, если Чёрный окажется во власти этого атавистического человеческого существа.

Звук сирены – отдалённый – постепенно нарастал и теперь привлёк его внимание. Чёрного прошиб пот. Неужели дела могли стать ещё хуже? Он быстро поднялся, вышел из комнаты, тихо притворив за собой дверь. С вешалки в коридоре он снял тёплый Костиков пуховик, сдёрнул с крючка шапку. На площадке, на счастье, никого не было. Сирена выла всё ближе. Чёрный остановился на секунду перед дверями лифта. Тот же маркер! На железной створке был криво намалёван череп с костями. Неизобретательно.

Где-то внизу, на первом этаже, раздались грубые громкие голоса. Кто-то вызвал лифт. Вниз хода нет. Чёрный побежал наверх. Люк, закрывавший выход на крышу, был закрыт на здоровенный висячий замок. Сломать его нечего было и надеяться. А вот петли, на которых он висел, держались на довольно хлипких винтах. Несколько полных энтузиазма ударов ногой, и замок загрохотал по лестнице вниз.

Крыша встретила знакомым с детства ощущением пустоты и свободы одновременно. Выйдя на улицу через третий подъезд, Чёрный вынужден был призвать на помощь всю свою силу воли, чтобы не бежать и не смотреть в сторону полицейских машин в нескольких десятках метров. Он быстро свернул за угол, скорым, но не паническим шагом дошёл до улицы Ленина, собираясь сесть на автобус. Ещё поворот – и Чёрный инстинктивно замер. Совсем рядом, на перекрёстке, стоял бело-синий полицейский «бобик». Тройка блюстителей закона курила и оживлённо беседовала. Время от времени беседу прерывали резкие звуки рации.

Женщина в цветастом платке окинула замершего в напряжённой позе Чёрного недоверчивым взглядом. Он попытался изобразить на лице занятость и принялся деловито шарить у себя по карманам. Краем глаза он заметил, как блуждающий взгляд одного из полицейских движется в его направлении. Вот от задержался на нём.

Чёрный почувствовал лёгкую слабость в коленях. Он поборол инстинктивное желание бежать сломя голову и вместо этого заставил себя зашагать вперёд. Труднее всего оказалось удержаться от того, чтобы не спрятать руки в карманы куртки, а размахивать ими в такт ходьбе. Чёрному казалось, что он двигается ужасно неестественно, что лицо его выдаёт, что вот-вот к нему кинутся и повалят на землю, выкручивая руки.

Он старался направлять взгляд не в землю, не прямо на полицейских, а будто сквозь них, и, к своему ужасу, обнаружил, что движется непосредственно в их направлении. Полицейский продолжал смотреть на Чёрного, что-то говоря остальным двоим. Прошли ещё две долгие секунды, и Чёрный был готов сорваться с места и побежать прочь. Полицейский отвёл взгляд. Несмотря на холод, у Чёрного на коже проступил пот.

Чтобы не менять слишком резко траекторию движения, ему пришлось пройти в паре метров от полицейских. Резко захрипела рация, заставив Чёрного всего сжаться внутри. Чей-то ленивый растянутый голос выдал: «Ориентировка на мокрушника на вашей „земле“. Погоняло „Чёрный“ – одевается в чёрное типа, и фамилия – Чернев…»

Чёрный не испытывал особого желания дослушать. Он перешёл дорогу, завернул за угол и рванул через дворы так, что сам не помнил, сколько и в какую сторону он бежал. Наконец он очутился в частном секторе, перемахнул через покосившийся забор, остановился отдышаться. Строение перед ним, очевидно, когда-то было аккуратным маленьким домиком с зелёными ставенками с прорезями в виде сердечек, черепичной крышей и резными перилами на небольшом крылечке. Хозяева, вероятно, уехали либо умерли от старости, а мародёры растащили всё, что было возможно. От крыши мало что осталось, резные перила были сломаны, а половинка ставень с остающимися кое-где хлопьями краски повисла на одной нижней петле. Домик выглядел одиноко и жалостливо, и Чёрный невольно почувствовал некое с ним родство. Оглядевшись по сторонам, Чёрный обнаружил, что кроме него и домика здесь была только погнувшаяся яблоня, и решил зайти внутрь.

В помещении, бывшем когда-то кухней, на полу осталось прогоревшее пятно от костра, устроенного когда-то кем-то, кто, как и Чёрный теперь, не имел другого пристанища. Чёрный присел на чудом уцелевший стульчик с разъезжающимися ножками, достал из кармана прихваченный дома у Костика пакетик сухофруктов и, жуя, принялся сосредоточенно размышлять.

События шли непрерывной чередой, и до сих пор у него не было ни одной свободной минуты, чтобы попытаться проанализировать случившееся. Он не понимал, каким образом он вдруг оказывался в новом месте. Почему менялся город. Люди. Даже он сам. Может, это всё-таки сон? Может, на самом деле он всё так же лежит в застенке ГСБ и бредит, перекачанный каким-то жутким психотропом? Вспомнив детский способ, Чёрный ущипнул себя так, что подскочил от боли. Может быть, он болен? И часть его воспоминаний – продукт его воспалённого расколотого разума? Одно было ясно: необъяснимые перемены были непосредственно связаны с его даром. Он узнавал это ощущение. Словно слышал ту же музыку, только в другой тональности. «Мелодия» достигала кульминации, и раз! – и вокруг были не стены тюрьмы, а пустырь или городской квартал, где жил Костик.

Костик был мёртв. Глаза у Чёрного непроизвольно сощурились, он сморгнул радужную каплю. Родик воткнул нож Костику в грудь и почти сразу после убийства сам позвонил в полицию и дал его, Чёрного, приметы как главного подозреваемого. Вероятно, фото Чёрного уже показывают по телевизору. Удобно. Все будут его искать. И теперь каждый встречный несёт потенциальную угрозу.

Зачем всё же было его убивать? Костик ничего не сделал и вообще был абсолютно безвреден. Сама собой в сознании Чёрного всплыла картинка: обрывок флаера и намалёванные символы «№ 1». Он отшатнулся от осенившей его догадки, как от удара в лоб.

Номер один – первый в списке! Чёрный тогда был совершенно без сил, в полубессознательном состоянии. Но он попытался вспомнить. Над ним маячило красное лицо Родика. Он говорил, лаял ругательства, угрожал. Кажется, он сказал нечто вроде: «Все, кого ты знаешь, пострадают… По списку, где ты – „номер один“». Вот для чего у Костика была отобрана жизнь. Родик давал понять, что будет планомерно находить и уничтожать всех, кто хоть как-то связан с Чёрным. Всё из-за него. Чёрный бессознательно сжал кулаки. И затем в первый раз в жизни без пробирающей насквозь горестной дрожи вспомнил, что его родителей уже не было в живых.

И тут его прошиб пот. Лана! Если Родик узнает, что она приходила ради него в ГСБ… Если он хоть что-то услышит или заподозрит… Чёрствый разум тихо нашёптывал Чёрному, что Лана не стоит волнения, что она просто содержанка у губернатора, напоминал, что она возвела на самого Чёрного жутчайшую клевету, но где-то в груди у Чёрного теплилось стоящее выше разума знание. Знание того, что только один поступок в данном случае был верным.

Полицейские энергично переворачивали всё вверх дном. С высочайшей санкции протоколы шли сегодня лесом, и обыск проходил в вольной, то есть совершенно вандалистичной форме. Содрали даже занавески, чтобы легче было проверять, что за ними. Столы перевернули, чтобы убедиться в отсутствии тайников, книги вывалили на пол. В качестве финального аккорда – в воздухе парили перья из взрезанных подушек, превращая квартиру в постановку какой-то психоделической феерии.

Хрустя осколками стекла под ногами, Фёдоров ходил среди полицаев с видом всеведущего отца нации, но на самом деле он понятия не имел, что именно он надеется здесь обнаружить. Нет, ну двадцать грамм героина здесь, конечно, найдут, вон – их уже принесли, но кроме этой «улики» ему решительно ничего не приходило в голову. Для того чтобы доказать себе, что вся эта операция в целом и его присутствие здесь в частности необходимы, Фёдоров принялся ворошить единственный угол комнаты, до которого ещё не успели добраться переполненные рвения полицейские. Предметы на тумбочке его особо не заинтересовали. Он задержал на секунду взгляд на свадебной фотографии какой-то молодой четы. Невеста выглядела весьма привлекательно, и Фёдоров попытался себе представить, как именно она выглядела без одежды.

Открыв дверцы, он принялся вышвыривать на пол аккуратно уложенное содержимое. Книжки, книжки, проектор для диафильмов – чёрт-те какая ценность, учебные тетрадки, исписанные торопливым нервным почерком, альбом для рисования, кисточки и краски к ним, несколько головоломок, конструктор и …

– Ах ты, гад!.. – Фёдоров выругался так громко и неожиданно, что все полицейские, бывшие в комнате, включая пса, натасканного на наркотики, замерли и прижали уши, опасаясь, что восклицание могло быть произнесено в их адрес.

Словно святыню, в приличествующей полной тишине Фёдоров поднял на руках яркую коробку с изображением несущейся «феррари» на ней. Из-под коробки вывалилась золотая фольга. Фёдоров поднял её и прочитал надпись на адресной наклейке: «Чугиев В. А., ул. Кирова, дом 12д, кв. 18».

Прилив возмущения заставил Фёдорова побагроветь.

– Это моё! – воскликнул он, затем опомнился, обернулся. Присутствующие быстро отвели глаза, демонстративно засуетились, и комнату вновь заполнил беспорядочный гомон.

Фёдоров вернулся к интересовавшей его проблеме. «Чугиев» была фамилия его отца. Фамилию губернатор сменил на материнскую уже в сознательном возрасте, перед вступлением в партию «Россия – вместе», ибо так ему посоветовал консультант по «пиар». Фёдоров ещё раз взглянул на наклейку. До него вдруг дошло, что квартира, в которой он сейчас находился, также расположена по улице Кирова – самой длинной в городе. Адрес был начертан от руки и достаточно небрежно. Рукописная «д», слепленная с впереди идущим «12», показалась курьеру девяткой. Получилось «129». Фёдоров выдернул планшет из рук полицейского. Так и есть – номер квартиры, в которой сейчас шёл обыск, совпадал. Губернатор присмотрелся к размашисто написанной фамилии. В почерке писавшего «уг» было похоже на «ер»: левая половинка «у» стала «е», «г» стала частью «р», а «и» напоминала «н». «Чугиев» стал «Черневым». Совпали даже инициалы.

В неглубокой душе губернатора разразилась целая буря чувств. А ведь он так ждал эту машинку тогда, в детстве! Потребность обладать ею возникла у него сразу же, как только он увидел игрушку в школе у того толстопузого еврейчика – Эрика, Эдика или как-то так. Фёдорову не столько нужна была сама машинка, сколько его оскорблял тот факт, что у кого-то было нечто, чего не было у него самого. Тот же животный инстинкт заставлял его сегодня ревниво обращать внимание на часы у столичных коллег, копировать их стиль одежды и покупать те же машины, которые он видел в последних американских боевиках. А теперь оказалось, что вместо него эта игрушка, которая так была ему нужна, – статусная вещь на тот момент – оказалась у какого-то лошка, жившего в двухкомнатке на окраине. Отец Фёдорова – бывший председатель горкома – конечно, в самых ярких выражениях тогда потребовал объяснений у курьерской доставки, но, как и многие фирмы в 90-е, эта уже успела выйти из бизнеса. А отец в те годы был слишком занят делёжкой народного имущества, чтобы заниматься поисками машинки. Вместо этого он выдал сыну зелёную сотенную купюру и предложил развлечься. Но Фёдоров не забыл. И теперь у гложущей его изнутри ненависти появился ещё один casus belli[22].

Труднее всего было вести себя нормально, обычно. Чёрному пришлось всерьёз по-философски задуматься над тем, какой смысл вкладывают люди в такие привычные банальные термины. «Привет, как дела?» – «Нормально!» Синонимом «нормально» также будет слово «ничего». Именно это «ничего» содержит ответ. «Нормально» значит «ничего не происходит», «не на что жаловаться», «нечему радоваться», «ничего примечательного», «обыденность», «скука», «посредственность». Поэтому, чтобы вести себя «нормально», нельзя отталкиваться от запретов, вроде «не дёргаться», «не оборачиваться на шум», «не бежать», а нужно, напротив, ощутить себя посредственностью в знакомой однородной посредственной среде. И тем влиться в неё совершенно органично.

Чёрный вынужден был постоянно напоминать себе об этом, пока шагал по улице, лавируя среди обыденно-угрюмых прохожих, месивших под непроглядно-темным вечерним небом замерзающую уличную грязь. Разумеется, он не надеялся, что, просто шатаясь по городу, по какой-то невероятной удаче встретит Лану и сможет её предупредить. Его план состоял в том, чтобы дойти до городского компьютерного клуба, залезть в Интернет и найти Лану там. Конечно, он не знал её фамилии, у него не было её фотографии, по которой он сумел бы сделать поиск, но ему был известен их общий знакомый – губернатор Фёдоров. А последний, подражая первым лицам государства, которые, в свою очередь, подражали первым лицам других государств, осчастливил своим присутствием также и виртуальное пространство. Чёрный был почти уверен, что, изучив страницы и блоги губернатора во ВКонтакте, Твиттере и проч., он в конце концов найдёт след Ланы. Далее он вскроет, если придется, её странички и либо найдёт её адрес, телефон, либо, по самой меньшей мере, постарается предупредить её в электронной форме.

Единственная проблема с этим планом заключалась в том, что клуб находился буквально в километре от Костикова дома и полицейские, вероятнее всего, всё ещё не прекращали поиски преступника в этом районе. Сначала Чёрный колебался, не дождаться ли ему ночи, но острое волнение побуждало его действовать, и он решил, что вечерний час пик тоже сойдёт. По освещённости от ночи это время почти не отличалось, а в скоплении прохожих одному человеку легче затеряться.

Впереди показалась остановка, с которой Чёрный обычно уезжал, когда бывал в гостях у Костика. Только на ней уже не было дырявой крыши. Крыши не было вовсе. Стекла по периметру были разбиты и кое-как заменены кусками шифера. От толчка в плечо сзади Чёрный отлетел сторону. Спортивная мужская фигура, не останавливаясь, понеслась дальше, в попытке успеть на подходящий к остановке автобус. Успела. Набитый под завязку, автобус заскрипел, застонал и, поскальзываясь на обледеневшей дороге, заковылял прочь. На остановке оставалось лишь несколько человек. Одна фигура с сигаретой на скамейке показалась Чёрному поразительно знакомой. Лана!..

Слегка дрожащими пальцами Лана поднесла сигарету ко рту, затягиваясь по-мужски, с наслаждением. Нервы были не в порядке. Уйдя днём, Фёдоров вернулся к ней с полдороги со странным выражением на лице – смесью беспокойства и людоедского дружелюбия. С показной небрежностью оставил ей на кофейном столике пачку денег: «Развлекись, отдохни сама. А то я занят буду…» Он не смог бы и ребёнка обмануть, а уж она его знала и потому сразу поняла, что ему что-то от неё нужно, что-то особенное. И женское чутьё её не обмануло.

Выпив кофе, Фёдоров между делом завёл разговор о том парне, который предложил ей кофту в дождь. Фёдоров вдруг заявил, что на самом деле она – Лана – с человеком, наверное, обошлась нехорошо. Если тот и вправду просто хотел помочь.

– Ты его если встретишь, извинись, скажи, что мы во всём разобрались, что и заявление сразу заберём, как объяснимся. И что я хотел бы тоже за тебя извиниться. – Фёдоров поднял подбородок. Он, похоже, искренне верил в эту секунду в собственный высокоморальный облик. – Что я хотел бы также финансово компенсировать ущерб. Ну, в общем, помириться надо. – Он поднялся, с показным вниманием вгляделся в золочёный циферблат: – Так!.. Заболтала ты меня, а я уже опаздываю…

Он быстро ушёл. Лана смотрела из окна, как он выходит из подъезда, садится в машину, перегораживающую проезд. Перед тем как шофёр закрыл его дверь, Фёдоров бросил внимательный взгляд в сторону её окна.

Лана поразмыслила немного, подобрала купюры со столика, спрятала часть в толстенный англо-русский словарь на полке. Часть – в сумочку. Задумалась над чем-то, затем всё же положила в сумочку и сверкающий «золотым» корпусом телефон.

Вопреки повторённой Фёдоровым просьбе пользоваться услугами такси, она пошла пешком. Прогулочным шагом, хоть замерзающий на лету мокрый снег и не располагал к моциону. Лана специально свернула на боковую улицу, почти пустую, чтобы проверить свою догадку. Невзначай обернулась. Так и есть. Чёрный «Форд-Фокус», не зажигая фар, свернул сюда же и теперь полз за ней на некотором отдалении. Гнев, распространяющийся в её груди, был холодным. Лана умела его остужать, когда того требовали обстоятельства.

Дойдя до следующего оживлённого перекрёстка, Лана довольно быстро (с учётом погоды) поймала такси, на котором доехала до торгового центра. Выходов из него было несколько, и, конечно, за ней проследовали вовнутрь. Одетый в спортивную куртку, стриженный «щёткой» парень со скошенным в сторону носом, сохранял дистанцию, но не отставал. Вероятно, он был не единственным её личным соглядатаем.

Для отвода глаз пару раз зайдя в одёжные бутики и купив новое шерстяное пальто, Лана несколько раз обошла торговый центр и наконец нашла то, что искала. Продавщица провела карточкой по магнитному замку и открыла дверь с надписью «Служебный вход». Лана успела придержать дверь и скользнула за ней. Наткнувшись на взгляд продавщицы, непонимающе обернувшейся на хорошо одетую, запыхавшуюся девушку, Лана выдохнула телеграфным текстом:

– Бывший муж… ходит следом… мне только на улицу…

Перед тем как выбежать наружу из служебного коридора, облупленного и грязного, Лана сбросила своё старое пальто прямо на бетонный пол и надела новое. Следом на землю полетел и сверкающий телефон.

Ей показалось, что морозный воздух, попавший ей в ноздри, имел привкус свободы. Подвернувшееся такси унесло её прочь от торгового центра и слежки. Лана несколько раз оглядывалась, но не заметила ни мрачного «фокуса», ни каких бы то ни было других подозрительных машин.

Гнев, всё это время обложенный льдом расчётливости, наконец начал шипеть и прорываться наружу. Лана злилась. Нерационально, вне рамок логики. На Фёдорова. На себя. И на этого странного парня с его кофтой.

Фёдоров в этот раз перешёл все границы. Она знала, что единственная доступная ему форма взаимодействия с другими людьми – это их использование. Но, вероятно, поддавшись искушению самообмана, надеялась, что она сама составляет некоторое исключение. Сама виновата – Фёдоров решил, что её можно использовать как вещь. И, более того, считает её совершенно неспособной об этом догадаться.

Что дальше? В убыстрённой киносъёмке перед ней промелькнули последние годы. Институт. Бесполезный диплом с отличием. Бедность. Болезнь матери. Отчаяние и нищета. Случайный шанс подработать стажёром в администрации. Назойливый Фёдоров. Сделка с самой собой. Можно ли было вернуться?

Ещё недавно ей казалось, что она делает всё правильно. Откуда он взялся со своей кофтой? Не было бы его, не было бы никаких сомнений. Случай заставил её увидеть, насколько она изменилась. Повинуясь необдуманному импульсу, она указала водителю новое место назначения.

Лана расплатилась с таксистом и осталась на той самой остановке, где она тогда мокла под дождём, ожидая автобуса. Она сама не смогла бы себе ответить, зачем она сюда приехала. Вкусный запах кофе из ближайшего ларька привлёк её внимание, и она устроилась со стаканчиком и сигаретой в руках на холодной скамье, бесцельно наблюдая за тем, как подходят автобусы, выпускают рой людей, втягивают в себя другой рой и увозят. Это движение создавало иллюзию участия в деятельности и отвлекало от мыслей.

– Лана?.. – не совсем уверенно произнёс чей-то голос, и она подняла глаза.

Чёрный действительно не до конца ещё верил тому, что это была она. Лицо её было круглее, чем он помнил, волосы потемнели, в глазах появилась едва заметное азиатское лукавство. Но очарования она не потеряла. И по тому, как забилось сердце, когда он встретился с ней глазами, Чёрный понял, что перед ним была именно Лана.

Похоже было, что она не удивлена их встрече. В её зелёных глазах быстро мелькнуло непонятное выражение, значение которого он не успел распознать. Будто она приняла какое-то решение.

– Привет, – просто сказала она и улыбнулась живо. – Откуда ты знаешь моё имя? Наверное, из моего заявления?

Чёрный на секунду задумался, пытаясь разобраться, в какой момент он узнал её имя – до того, как очутился в новом месте, или после, и в какой раз? Что из того, что он помнил, было настоящим, а что продуктом его воображения. Затем спохватился:

– Мне нужно с вами поговорить. Срочно, – он старался, чтобы его голос звучал убедительно, но выходило взволновано и нелепо.

Она снова улыбнулась. Но улыбка неожиданно слетела с её лица:

– Вот мой автобус. Поедем вместе, здесь мы торчим у всех на виду…

Чёрный ничего не успел сказать, как Лана с ребячьей прытью вскочила со скамьи, бесцеремонно схватила его за руку и практически поволокла непонимающего за собой. В автобусе она поспешила занять два свободных места.

– Я просто хотел вас предупредить, – снова попытался выполнить свою миссию Чёрный, усаживаясь рядом, но Лана перебила спокойно, но тоном, не терпящим возражений:

– Не здесь, – затем она окинула его оценивающим взглядом, открытым и без стеснения, как у детей, и спросила: – Тебя как зовут?

– Саша… – Чёрный слегка смутился. Всё происходило не так, как он планировал, и вообще странно, и он чувствовал дискомфорт.

– Саша, – она вдруг погрустнела. – Александр. Мою маму зовут Александра. Папа звал её Сашей.

Чёрный не знал, как ответить. Его беспокоило смутное ощущение того, что ситуация выходит из-под контроля. Но ответа не требовалось. Она дёрнула его за руку, показывая в окошко:

– Смотри, это моя школа – я здесь училась. Номер три – с углублёнными языками, знаешь?..

Чёрный присмотрелся к обшарпанному трехэтажному зданию в глубине квартала и произнёс негромко, будто разговаривал сам с собой:

– Здесь должна была быть детская площадка – слева от школы, а сейчас – какой-то памятник.

– Какой ты странный, – она рассмеялась с беззаботностью, удивившей его. – Здесь всегда стоял Дзержинский.

Чёрный потёр нос, коротко помотал головой, возразил ещё более тихим голосом:

– Нет. Дзержинский стоял кварталом ниже…

Она посмотрела на его нахмуренное лицо и вдруг прильнула, обхватив его руку и положив ему на плечо голову. Чёрный удивился и от неожиданности попытался отодвинуться, но она только прижалась сильнее, не отпуская, и зажмурила глаза. Девушка была совсем рядом. Чёрный поглядел на аккуратно расчёсанные волосы с ровным пробором посередине, тонкие пальцы с немного грубыми кончиками, и он обратил внимание на тонкий аромат, пробивавшийся сквозь тучу автобусных запахов. Её духи напоминали запах весеннего поля. Странное ощущение тепла и непонятной радости, неведомо откуда взявшееся, заполнило его душу. Автобус покачивался, отчаянно скрипел и трясся на плохой дороге. Кто-то кашлял. Бабушка на сиденье с другой стороны автобуса вязала, быстро двигая спицами. Две женщины бальзаковского возраста усердно перемывали косточки какой-то общей знакомой. Чёрный всё сидел, не шевелясь, боясь нарушить волшебство момента.

– Я думаю, что это опасно для меня и для вас – находиться на виду вместе, – начал Чёрный, как только они вышли на её остановке. – Я…

– Вот именно, – снова перебила Лана. – Поэтому пошли быстрее, – потребовала она с улыбкой в голосе и потянула его за рукав, почти перейдя на бег.

– Куда?

– Там, где мы сможем спокойно поговорить, – она бросила на него быстрый взгляд. – Нам ведь это и нужно?

Чёрный не нашёл возражения. Квартира, куда они зашли, оказалась просторной и светлой. Отделка, несомненно, стоила немало, как, впрочем, и мебель. Складки прорезались у Чёрного на лбу, когда он вспомнил о том, кто обеспечил, вероятнее всего, этот простор и комфорт.

Чёрный снял ботинки, куртку аккуратно повесил в прихожей и прошёл за Ланой. Она сбросила своё безупречное строгое пальто прямо на паркетный пол в зале, размотала шарф ленивым изящным движением, огляделась рассеяно, затем медленно опустилась на диван, посмотрела на Чёрного с улыбкой Моны Лизы.

Он слегка наклонил голову, насторожившись и пытаясь понять суть её поведения. Чёрный знал, что женщины могут вести себя непредсказуемо, но нелогичность её действий превосходила некий порог, за которым могло оказаться всё что угодно.

Аккуратно, словно в музее, Чёрный отодвинул стул от огромного письменного стола из настоящего дуба, сел лицом к ней, слегка наклонившись вперёд и сцепив руки на коленях:

– Я хотел предупредить, что вам угрожает опасность. – Он сделал паузу, думая, в какую форму облечь смысл, чтобы не напугать её. – Не я её прямой источник, но она грозит вам из-за меня. За мной охотится ГСБ, что вы и сами знаете.

Она состроила недоуменную гримасу, но ничего не сказала, и Чёрный продолжил:

– Один из сотрудников, с которым мне довелось столкнуться, объявил мне в некотором смысле личную вендетту. И занимается, – он помедлил, выбирая слово, – устранением всех, кто может быть со мной знаком…

Лана приподняла подбородок, сразу заметив противоречие в его словах:

– Забавно получается. – Она действительно засмеялась весело и внешне непринуждённо. – Тогда он должен был бы устранить себя самого, – она нажала на это слово, давая понять, что суть, скрывающаяся за иносказанием, от неё не ускользнула.

Её смех показался Чёрному звучанием весенней капели. Он помотал головой – отчасти, чтобы избавиться от наваждения.

– Не всех, кого я когда бы то ни было встречал, а людей, которые… – Он запнулся, помассировал указательный палец, затем завершил мысль громоздкой формулой: – Которые могут иметь некую эмоциональную стоимость, превышающую нижний порог значимости.

Она забралась на диван с ногами, обхватила колени и по-кошачьи глядела на него из-за них.

– То есть этот ГСБшник отстреливает всех тех, кто тебе близок?.. Значит… – Она не договорила, всматриваясь в его лицо.

Чёрный покраснел, как с ним не случалось уже много лет. Он подсознательно боялся задать себе этот вопрос напрямую.

– Это не совсем верно, – начал он осторожно. – Пожалуй, тех, кого он может счесть имеющими значение для меня. А вы тогда пришли в ГСБ одна, специально, чтобы со мной поговорить…

Она распахнула глаза:

– Что ты такое придумываешь?

Он запнулся, пытаясь понять причину её возражения: боится ли она говорить о своём визите или же проблема была в нём – в его памяти что ли, в том, как он помнил окружающее и события? Не зная, правильно ли то, что он сейчас делает, но и подсознательно стремясь избавиться от невыносимого ощущения одиночества в своей странности, он решился:

– Со мной происходит что-то странное, Лана. В определённые моменты словно весь мир вокруг меня изменяется. Люди становятся другими. Их привычки, поведение, даже внешний вид. Более того, меняется даже город и всё вокруг… – Он осёкся, вдруг осознав, как это звучит со стороны. – Вы понимаете меня? – спросил он тихо, с едва слышными нотками надежды.

– Конечно, – она кивнула. Улыбка на её лице была ласковой. Понимающие глаза лучились теплом. Чёрный вздрогнул, поражённый мыслью, что она понимает не то, но что это не то тоже могло быть правдой.

Неожиданно соскочив с дивана, Лана оказалась рядом. За руку она сдёрнула его со стула, заставляя встать, и одним движением обхватила его, крепко прижавшись. Чёрный вздрогнул, услышав тихий всхлип у себя на плече.

– Знаешь, – прошептала она. – Ты, наверное, первый, для кого я имею некоторую эмоциональную стоимость выше порогового значения…

Ощущение тепла снова заполнило его грудную клетку, и Чёрный испугался его. Слишком неожиданно, слишком не к месту, не вовремя оно появилось. И он приложил титаническое усилие, чтобы произнести:

– Всё проще. Мой долг был вас предупредить…

Она отстранилась, подняла на него большие изумрудные глаза с каплями росы в них.

– Неправда, – сказала она с едва заметной фоновой интонацией, в которой Чёрному послышалась надежда.

Под её взглядом – как у серьёзного ребёнка – Чёрный смутился, перевёл глаза на картину на стене, не замеченную им ранее, что-то из французской сельской тематики. Он смотрел на эту картину, словно надеялся туда спрятаться, хоть его разум напряжённо работал. Что происходит? Его задача была предупредить Лану, помочь ей избежать опасности. Вместо этого он начинает переживать какое-то чувство, которому он избегал искать определения. Дать ей эту надежду? Это значит поставить её под угрозу, подвести под удар. В его голосе не чувствовалось колебания, когда он произнёс негромко:

– Правда, Лана.

Изумрудные глаза высохли, она вытерла щёку запястьем, как это делают женщины. Затем закивала медленно, провела ладонью у него по груди, будто поправляя складки на его чёрной рубашке.

Чёрный набрал воздуха и проговорил как можно мягче:

– Упомянутый сотрудник ГСБ называется «Родиком», не знаю от имени или фамилии это обращение образовано. Вам нужно предупредить вашего… друга, чтобы он обеспечил вашу безопасность.

Непонятная, саркастическая усмешка промелькнула на её лице. Она вдруг повеселела. Вновь прижалась к нему и попросила на ухо:

– Обними меня. Как будто я имею для тебя ту самую стоимость, – и, видя его колебание, сжала его изо всех сил, будто мечту, и зашептала скороговоркой: – Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста…

Ему не пришлось себя заставлять, только позволить себе. Её трогательные, такие живые плечики оказались у него в руках. Он вздрогнула от радости, как зверёк, и тут же одёрнула себя, укоряя себя за то, что поверила ощущению. Затем потянулась к его губам. Он немного отстранился, но не убрал руки.

– Поцелуй меня, – тихо выдохнула она. – Побудь со мной, и я сделаю всё, о чём ты просишь… И даже больше, – добавила она непонятно. – И потом никогда не вспомню о тебе…

Чёрный колебался, но сердце его, сердце молодое, полное жизни, наполненное горячей кровью, уже побеждало разум. И, сдаваясь, разум принял логическую взятку, предложенную ею. Её губы были необыкновенно сладки и ароматнее цветка. Сладкими были прикосновения её тела. Сладким было забытьё.

Чёрный очнулся от ощущения холода. Не обычного физического холода, от которого спасает одежда, а от холода изнутри – острого, отбирающего покой. Чёрный открыл глаза, и первое, что он увидел, была картина над диваном, на котором он лежал. Он вспомнил, что название этой работы «Трапеза крестьян» братьев Ленен и что он видел её в сборнике репродукций Луврских шедевров, подаренном когда-то мамой. Ему показалось, что одна из фигур на картине – бродяга по левую руку от хозяина дома – шевельнулась. Чёрный сморгнул, виня обман зрения. Бродяга шевельнулся опять и на глазах у изумлённого зрителя отпил из стакана, который держал в правой руке, и, передав его тоже ожившему приятелю напротив, вдруг повернул голову, направляя взгляд на Чёрного. Чёрный вздрогнул, узнав это лицо. Да, он был на картине и в средневековых лохмотьях вместо современных, но на лице были те же складки – признаки жизненного опыта, а эти глаза – ясные и быстрые в противовес усталому лицу – Чёрный узнал бы из тысячи. Тот самый бродяга! Чёрный почувствовал, что сходит с ума. Бродяга одарил его долгим изучающим взглядом, затем медленно покачал головой, сложил руки на коленях и отвернулся, застыв в усталой задумчивости. Его приятель тоже застыл, поднеся полученный стакан с вином к губам. Чёрный подождал ещё немного, но картина больше не пыталась шалить. Новая версия изображения тем не менее беспокоила его, ибо сильно отличалась от той, которую он помнил из книги. Он решил спросить об этом кого-нибудь и в этот момент вспомнил, где именно он находится. Внутренний холод кольнул его остриём в грудь, и он позвал тихонько, всё ещё не решаясь отвести взгляд от картины:

– Лана?..

Краем глаза он заметил движение и повернул голову как раз вовремя, чтобы увидеть, как какой-то здоровенный детина с бритым черепом опускает ему на голову чёрную рукоять пистолета. Словно кто-то набросил плотное чёрное покрывало.

После пустой безмолвной вечности в темноте прорезался свет: неверный, блёклый, словно принадлежащий безнадёжному осеннему утру. Он пробивался из какой-то одной точки будто внутрь огромной чёрной сферы, в поверхности которой пробили крошечное отверстие. Свет заколебался как пламя свечи. На его фоне выступила крошечная фигура и начала приближаться, ступая так неспешно и мягко и в то же время уверенно, словно у человека в кармане лежало всё время Вселенной. Наконец он подошёл достаточно близко, чтобы можно было разобрать черты его лица. Бродяга постоял немного, покачал головой, затем повернулся и, уходя, мотнул головой вперёд, словно приглашая следовать за собой.

– Просыпайся!.. – бесцеремонный голос заставил видение исчезнуть. На его место заступила боль. Голове здорово доставалось в последнее время, подумал Чёрный, удивляясь, что она ещё вообще способна функционировать.

Тем временем его подняли под руки, усадили на стул. Крошечное окошко сбоку под потолком почти не давало света, но из него шёл холодный свежий воздух. И Чёрный с тоской скосил на него глаза, словно на ниточку, связывающую его с жизнью.

– Всё работает, Евгений Викторович, – сказал чей-то голос за спиной.

– Хорошо, – сказал тот же бесцеремонный голос. Его обладатель оказался в поле зрения Чёрного – рослый мужчина с редкими волосами, но без лысины и седины, с благородным, даже привлекательным лицом, если не считать известной резкости черт. С учётом морщин ему можно было дать лет шестьдесят пять, но движения его были уверенными и точными, будто ему было не больше сорока. Он сел за стол напротив, и Чёрный буквально ощутил на себе вес взгляда его тёмных немигающих глаз.

– Ну давай знакомиться, дружок, – заговорил он, особо тщательно выговаривая стоящие рядом согласные. – Я тебя узнаю – хоть и много годков прошло. А ты меня нет?

Этот тяжёлый взгляд и переваливающийся говор были однозначно знакомы Чёрному, но из-за боли в разбитой голове он не мог достаточно сосредоточиться и найти в памяти ответ.

– Долго я тебя искал, Саша. – Собеседник позволил себе улыбку, которая не коснулась верхней части лица. – Только вроде бы находится какая-то зацепка, так тут же она обламывается. Все всё забывают, теряют интерес, игнорируют как незначительное, и никаких следов не остаётся. Вроде как и не было тебя…

Высокий порылся в кармане пиджака, достал пачку сигарет, закурил, затем протянул пачку Чёрному, вопросительно подняв брови. Тот повёл глазами, отказываясь, и высокий кивнул:

– Правильно, береги здоровье, дружок. Пригодится. Видишь, по счастью, я давно занимаюсь темой того, в чём образованному человеку полагается сомневаться. И считаю, что сомневаться нужно, но заниматься тоже нужно. И извлекать пользу – во благо…

Чёрный не сдержался, несмотря на боль.

– Во благо кому – народу?.. – произнёс он насмешливо.

– Не-ет, – протянул собеседник, картинно выпятив губы и насупив брови, будто ученик дал неверный ответ. – Народу такого знать вовсе не полагается. Народ, Саша, глуп. Народ способен всё понимать только в примитивной форме, выдернутое из контекста, обвешанное мишурой ритуалов. Народ – стадо, а у стада должен быть пастух. Люди, называющие себя политиками, думают, что пастух – это они. Что ж, должно позволить им заблуждаться, чтобы они не мешали тем, кто держит их в руках…

– Спасибо за лекцию, – поблагодарил Чёрный. – Что ГСБ от меня нужно?

– О-о, – снова протянул высокий, – ГСБ. Да, конечно. ГСБ – это известная вывеска. Никто не мешает иметь несколько вывесок, впрочем… Что мне нужно – это чтобы мы с тобой поладили, Саша. Видишь ли, мне представляется, я могу кое-что сделать для тебя, и, насколько мне известно, ты способен делать вещи, которые помогли бы мне в решении некоторых сложных задач.

Этот взгляд давил Чёрного, словно на каждое плечо ему подвесили по пудовой гире. Более того, Чёрный был слегка удивлён. Он ожидал предложений типа «послужить стране», «спасти страну» или вообще всё человечество. Но этот ГБ-шный «Штирлиц» со взглядом удава не тратил времени на дешёвую обёртку патриотизма. Это означало, что он понимал, с кем имеет дело, и, соответственно, был опаснее любителя махать кулаками – Родика и всех его коллег.

– Почему вы решили, что от меня вам может быть какая-то польза? – задал Чёрный осторожный вопрос.

Во взгляде собеседника мелькнул намёк на веселье. Он, несомненно, потешался над наивностью этого парня, который решил было, что он не сделал своей работы.

– Я мог бы тебе сказать, что я читал твоё дело. Что есть свидетели. – Он сделал паузу, покачал головой. – Но даже этого не нужно. Я тебе скажу одно слово, Саша: «пожар».

Чёрный вздрогнул, вглядываясь в это лицо. Ему вспомнилась морозная улица, скользкий спуск… Неужели?..

– Как вас зовут? – поинтересовался Чёрный, всё ещё с сомнением вглядываясь в эти резкие черты.

– Известин, Евгений Викторович, с ударением на первом «и». Я вижу, что ты меня вспомнил, Саша. Ты не ошибся. Это я. Ты меня тогда сразу забыл, а я тебя – нет. – Он закурил ещё одну сигарету. – Но довольно ностальгии по былому. К делу. Как ты, быть может, уже заметил, я очень ценю время. И своё, и чужое. Я представил тебе пряник. Но его никогда не бывает достаточно. Люди почему-то всегда настаивают, просто требуют и стучат ногами, чтобы им показали кнут, прежде чем они начнут принимать решение. А ведь это глупо. Многие согласились бы ради пряника только и избавили бы себя от неприятных психологических последствий осознания роли принуждаемого. И всё же кнут. Ты, верно, насмотревшись голливудского макдоналдса для ума – всяких шпионских триллеров, думаешь, что сейчас тебя начнут лупить по морде, топить в помойном ведре, резать на куски или обкалывать «сыворотками правды»? Не волнуйся. Хоть в здешнем арсенале имеется более чем изобильный набор таких технических приёмов, не в моих привычках начинать знакомство с подобных грубостей. Тем более что нужный мне продукт – не информация, не чертежи, не деньги, зарытые в чьей-то могиле в далёком лесу, а нечто, что является неотъемлемой частью тебя самого. Поэтому к членовредительству я предпочёл бы не прибегать вовсе. У меня в руках даже не кнут, а скорее просто стимул. К моему искреннему сожалению, этот тупоголовый дикарь, числящийся здесь стажёром, без всякой санкции отправил на тот свет твоего близкого друга Константина. Кстати, ты, наверное, давно не встречался с дядей Владом?..

Чёрный почувствовал, как внутри него натянулась струна. Дядя Влад – брат его матери – тишайший человек и всегда с доброй улыбкой. Внешне он всегда напоминал постаревшего Шурика – героя гайдаевских комедий. С похожим наивным, почти детским взглядом, в очках и клетчатой бумазейной рубашке, которую он носил почти круглый год. Дядя Влад жил скромно даже по советским меркам, но обязательно приносил Саше какие-нибудь маленькие подарки, будь то просто печенье или несколько цветных карандашей. Саше было шесть лет, когда дядя Влад вдруг перестал выходить, звонить и приезжать. Когда через две недели он не показался даже на мамин день рождения, мама заволновалась и подняла на ноги милицию. Милиция не смогла найти никаких следов.

Через год жители села в 60 километрах от города наткнулись в лесу на человека в лохмотьях – остатках странной кожаной одежды. Человек выбежал к ним, выкрикивая и бормоча что-то непонятное о том, что его преследуют какие-то силы, что эти силы несут угрозу всему миру. Он взял предложенную еду, но отказался вернуться с людьми в село. Через неделю милиция выловила его в лесу. Его фотографию опубликовали в газетах. Несмотря на заросшее и израненное лицо, мама узнала своего брата.

Однако он не узнавал никого. Чёрный помнил его взгляд – потерянный и затравленный. Он всё время оглядывался, вздрагивал от каждого шороха. Только на какое-то мгновение, когда они все уже выходили из палаты и Саша обернулся, ему показалось, что глаза дяди Влада прояснились и что он едва заметно помотал головой, словно давая племяннику какой-то знак.

Через пару дней маме сообщили по телефону, что дядя Влад напал с вилкой на медбрата и нанёс тому несколько опасных для жизни ударов в шею. Тут же дядю Влада перевели в учреждение закрытого типа в соседней области – в 200 километрах от их города. К нему не пускали даже родственников. Любые просьбы, жалобы и возражения матери оказались бесполезны.

– При чём тут мой дядя? – спросил Чёрный мрачно, стараясь не выказывать волнения.

Взгляд собеседника урановым остриём впился Чёрному в лицо. Известин выдержал паузу – ровно столько, сколько нужно было, чтобы молчание стало зловещим, но при этом не настолько долгим, чтобы момент начал напоминать театральную зарисовку.

– В зависимости от обстоятельств я мог бы устроить тебе с ним встречу. – Голос был вкрадчивым, а взгляд Известина и его лицо невозможно было прочитать. Чёрному почудилась издёвка.

– Или? – переспросил Чёрный.

Известин кивнул едва заметно и с презрением на губах в знак того, что он ожидал этого глупого вопроса:

– Или сделать так, чтобы в этом мире он уже ни с кем не встречался.

Чёрный медленно помотал головой. Это был скорее не знак возражения, но знак неприятия, бессильного протеста. Камера вдруг показалась ему больше, чем она была, сам он стал маленьким, а этот человек, навалившийся на него своим взглядом, будто превратился в злого волшебника-великана. И словно сквозь рупор донёсся до Чёрного голос:

– И ведь мы не только о дяде Владе можем поговорить. Есть ещё одно лицо. – Уголок рта Известина нервно дёрнулся, словно тот с мучительными усилиями сдерживал прорывающуюся ядовитую улыбку. – Вернее, личико, а?..

Стало тяжело дышать. Всё было враждебным и чужим. Но в этот раз Чёрный не испугался. Дар ли, проклятие – сейчас было неважно – его можно использовать в своих интересах. Нужно только позволить этому «заклинанию» выполниться, и Чёрный окажется в другой ситуации и, вероятно, в совсем другом месте. Как говорил сам Известин – все всё забудут. Это решение.

– Пошёл ты, – воспалёнными губами прошептал Чёрный.

Известин кивнул почему-то с довольным видом. Но Чёрному было уже всё равно. Водоворот «иного» уже затягивал его внутрь.

Как и раньше, Чёрный не ощутил ничего особенного, но какое-то шестое чувство в этот раз сообщило ему о том, что водоворот уже выплеснул его с другой стороны воронки. Медленно он открыл глаза и не поверил увиденному. Перед ним сидел Известин, абсолютно не изменившийся. Камера была другая. Возможно, по соседству с первой. Стол в ней был другой. Крошечное окошко под потолком было не слева, а справа. Воздух, из него шедший, казался ещё холоднее. Но Известин был тем же. На тонких губах его притаилась недобрая усмешка. Чёрный с упрямством наклонил голову и вновь позволил потоку непринадлежности заполнить себя до краёв.

Чёрный подождал на всякий случай и затем открыл глаза. Тонкие губы Известина растянулись от края до края лица. Как и раньше, «улыбка» не затронула глаз. Не меняя ни позы, ни выражения лица, Известин достал из полупрозрачной папки, оказавшейся на столе (в этот раз – из алюминия), несколько цветных фотографий и одну за другой запустил их по тускло блестящей столешнице в сторону Чёрного.

Увидев изображение, Чёрный инстинктивно отшатнулся назад, едва не опрокинув стул. Покрытое ранними морщинами лицо дяди Влада посинело. На губах застыла кровавая пена. Открытые глаза закатились. Словно сквозь пелену тумана донёсся голос Известина:

– Передозировка медикаментов. Случается даже в спецучреждениях. Мне очень жаль, – он сделал паузу, – что этого не удалось избежать. Не моя вина. – Осуждение в его голосе было сыграно очень натурально.

– Это цифровой монтаж!.. – выкрикнул Чёрный, задыхаясь. – Он жив!..

– Хочешь провести опознание тела, Саша? – безразлично спросил Известин, и именно это безразличие убедило Чёрного в том, что дядя Влад был действительно мёртв.

– Оглянись-ка назад, – предложил Известин.

Чёрный с готовностью повиновался. Он не хотел, чтобы Известин заметил слезу, собиравшуюся скатиться по его щеке.

У задней стенки стоял столик, у которого за ноутбуком расположился худощавый субъект с быстрыми глазами. Провода, тянущиеся от ноутбука, шли к неприглядному ящичку тёмно-зеленого цвета, помигивающему несколькими диодными огоньками.

– Я уже видел в своей жизни портативные компьютеры, – сказал Чёрный едва слышно.

– О-о, – протянул Известин. – Компьютер – это только инструмент управления, а вот аппарат рядом, готов поспорить на твою жизнь, ты никогда не видел. Технари его назвали «Комплексный автоматизированный перехватчик квантовых альтернативных направлений» – белиберда настоящая. Я его зову просто – «капкан». Мне пришлось приложить немало усилий и обработать не одного специфического субъекта вроде тебя, хоть и не совсем в твоём роде, прошу прощения за тавтологию, чтобы технари смогли его построить. Самое любопытное в том, что, даже построив его, они не могут научно объяснить, как он работает. Изначально моя цель была (и, в общем, остаётся) достаточно амбициозной – чтобы он мог делать приблизительно то, что делаешь ты, но для этого в моём распоряжении пока не оказалось достаточно информации и ресурсов – неудача. Но у этой неудачи оказался любопытный побочный эффект. А именно – он мешает людям с необычными свойствами (я избегаю слова «способности», ибо оно незаслуженно приписывает заслугу обладателю) делать то, что они делают.

Известин наклонился вперёд, опираясь на стол, и доверительно произнёс:

– Ты никуда больше не «потеряешься». Ты ограничен. Ты – в «капкане». И теперь твой лучший, нет, твой единственный выбор – помочь мне в работе. Только и всего.

Чёрный внимательно вгляделся в это непроницаемое лицо, словно пытаясь осмыслить, к какому виду принадлежит это существо. Он вдруг понял, что внешняя форма оного обманчива и признаков человеческого здесь найти невозможно. Отвечать, не отвечать было всё равно. Он всё же ответил медленно, экономя силы:

– Даже если бы я знал, что именно и как именно я умею делать, то работать с вами не стал бы ни за что и никогда. Дать вам в руки ещё одно оружие? Забудьте!..

Известин не был удивлён. Он покивал медленно и сокрушённо, как бы говоря, что именно этого он и ожидал. Затем негромко хлопнул по столу, внезапно оживляясь:

– Ты не забыл, кто там на очереди за другом Костей и дядей Владом?

Сердце у Чёрного ёкнуло. Непроизвольно он вновь попытался найти спасение в отчуждении. Когда он открыл глаза, в камере оказалось ещё двое. Один из них – коротко стриженный молодой человек с невыразительным лицом и прозрачными глазами. Вторая – девушка… Лана! Руки за спиной. Ворот её светло-голубого свитера был надорван. Нос казался длиннее, волосы – совсем тёмными, глаза стали насыщенного зелёного цвета, как у ведьмы. Тушь растеклась по её лицу. На скуле алел ушиб. И всё же Чёрный ощутил будто дуновение тёплого ветерка от её присутствия.

– Лана, – прохрипел Чёрный не своим голосом. – Я…

– Что вам ещё от меня нужно? – перебила она его, обращаясь к Известину. – Я уже вам всё рассказала. Я его и так сама сдала. Что ещё?

– Что ты говоришь? – непонимающе начал Чёрный.

Она обернулась к нему с остатками раздражения на лице. Затем опустила глаза.

– Прости, – заговорила она быстро, – ты сам сказал, что…

– Заткнись, – оборвал её спокойный голос Известина. – Ну что, Саша?

Чёрный взглянул на него и понял, что есть ещё один вариант. Пожалуй, единственно возможный. Сердце заколотилось бешено от надежды и волнения. Глядя прямо в свинцовые глаза Известина, он произнёс чётко и с ненавистью:

– Да мне всё равно – я её сам сейчас застрелил бы, эту мерзавку, раз она меня сдала!

Лана застыла, потрясённая. На лице Известина не шевельнулся ни один мускул. Но в глазах появилось новое выражение. Выражение любопытства. Он помедлил, затем отточенным движением выдернул из-под руки пистолет, передёрнул затвор, отправляя патрон в патронник, затем нажал на рычажок, и обойма стукнула по дубовой столешнице. Не сводя глаз с Чёрного, Известин обратился к Ланиному конвоиру:

– Сутягин! Если Саша решит направить пушку на кого-нибудь другого в комнате, сделай ей дыру в виске.

С тем же невыразительным лицом Сутягин отступил в сторону, вынул пистолет из кобуры, навёл. С широко распахнутыми, светящимися от ужаса глазами Лана следила за этими приготовлениями.

Чёрный затаил дыхание. Уголок рта Известина слегка дёргался, когда тот протянул ему оружие дулом вперёд:

– Будь по-твоему, Саша. Если она тебе не нужна, то и нам не очень. Так бы я её Фёдорову вернул, чтобы не ссориться по пустякам, но даже если ты её пристрелишь – не велика беда. Удовлетвори жажду мести, и давай начнём сотрудничать.

Чёрный посмотрел на него исподлобья. Сжал зубы. Затем медленно, нехотя протянул руку. Когда его пальцы коснулись рукояти, Известин нарушил тишину ещё раз:

– Имей в виду, что у Сутягина реакция отличная, да я и сам ещё куда как резвый. Ты не гляди на годы. Так что шанс на ветер не бросай.

Чёрный пренебрежительно повёл подбородком. Сжал пальцы, за каждым движением которых пристально следили три пары глаз. Известин отпустил оружие. Всё ещё не разворачивая дуло, с бесстрастным лицом Чёрный потянул пистолет к себе. Одновременно его большой палец скользнул на курок. Для него самого, да и для Ланы, вероятно, всё происходило невыносимо долго, как в замедленном кино. Чёрный прищурился и вгляделся в зияющее отверстие. Известин изменился в лице – первый раз за всё время их знакомства. Но было уже поздно. Пистолет находился в нескольких сантиметрах от лица Чёрного, когда он нажал на курок. Боли не было. Последней сознательной мыслью было, что Лана будет жить. Она им теперь не нужна…

«Кто я?» – вопрос возник из ниоткуда. Будто из небытия. Так оно и было. Небытие было вокруг, обхватывая «я» со всех сторон. Постепенно к «я» пришло осознание того, что небытие не равнялось смерти. Оно было состоянием вне состояний. В котором нельзя было двигаться, чувствовать и мыслить в обычном смысле. Осознание приходило в виде перемены связей, причём связей без связуемых. Эти связи были единственным, что поддерживало «я». Небытие мягко, но настойчиво стремилось растворить их в себе, доведя себя самое до абсолютной равномерности, абсолютного покоя, который оно обещало и этому «я». Покой был манящим и бархатным, почти ласковым, и «я» держалось изо всех сил, но растворение было неизбежным. Тогда «я» начало искать выход. Без мысли. Без движения. Через осознание. Осознание непринадлежности.

Чёрный открыл глаза. И тут же инстинктивно закрыл их. Перекошённое животной свирепостью лицо Родика. Яркие листья леса, выглядывающего из-под снежного покрывала. Опускающееся тяжёлое лезвие топора.

Он успел почувствовать холод металла на середине лба перед тем, как нырнуть в водоворот отчуждённости. Одновременно его полоснуло тоской – тоской по дому и прежней жизни. Он открыл глаза. И полетел вниз. Замелькали окна. Сзади сверху ему почудился возглас Известина: «Не удержали живьём, кретины!» И снова, перед тем как расплескаться о глазурованный льдом асфальт у собственного подъезда, Чёрный ускользнул в прорву отстраненности. Злоба, жадность, жестокость, тупость. Неужели нет от них спасения. Подальше…

Пинок заставил Чёрного очнуться. Он поднял глаза. Стоявший над ним человек был одет в военную форму. Чёрный инстинктивно вздрогнул. Человек сказал что-то отрывисто и раздражённо, но Чёрный не понял ни слова. Военный снова пнул его и перешёл на крик. По его знакам Чёрный догадался, что тот требует подняться. Чёрный повиновался и выпрямился во весь рост, сразу оказавшись на голову выше довольно щуплого противника. Тот, должно быть, тоже обратил на это внимание, потому что тут же отскочил на шаг и поднял к плечу свою рогатую коротколапую винтовку. Чёрный сморгнул, приходя в себя. Ему не померещилось. Лицо у военного было действительно узкоглазое и желтокожее. Нашивки на его полушубке, несомненно, не походили на русские. Чёрный попытался ответить себе на вопрос: откуда здесь китаец с оружием, – но последний снова что-то заорал и для убедительности повёл дулом винтовки. На всякий случай Чёрный плавно поднял руки. Затем огляделся. Серый бетонный забор на противоположной стороне улицы с обычной русской обсценщиной поперёк плит. Магазин, вероятно продуктовый, «У бабушки», встроенный в первый этаж жилого дома. Случайные прохожие на перекрёстке в некотором отдалении ничем особенным не отличались от жителей города. Разве что куда-то сильно спешили, заметив его и китайца. Чёрный даже смутно узнавал район. Где-то тут должна быть школа. Он поискал её глазами. Вот она – чуть вглубине квартала. Здание другого цвета, у него появилась пристройка. А главное – на флагштоке полоскался на ветру не трехцветный, а красный флаг, со звёздочками.

Чёрный обернулся на шаги с другой стороны. Подходило ещё двое китайцев. Судя по одинокой звёздочке на погонах, передний был кем-то вроде офицера. Он задал какой-то вопрос. Вояка, вопивший на Чёрного, сразу несколько обмяк, приподнял подбородок и затараторил ответ, но винтовку пока не опустил. Офицер, с выражением человека, недовольного тем, что его отрывают по пустякам от важных дел, шагнул к Чёрному, заглянул в глаза. Чёрный выдержал пристальный взгляд, к вящему неудовлетворению китайца. Последний что-то сказал, но, видя, что реакции не последовало, снова открыл рот. Его русский был ужасен, но, напрягаясь, Чёрный сумел разобрать смысл:

– Почему не хотеть выполнять солдат приказ?

– Я не понимать приказ, – ответил Чёрный, машинально подлаживая грамматику ответа под вопрос.

Глаза офицера стали ещё уже.

– Русский собака! – выругался он с такой комичной раздражённой интонацией, что Чёрный не сумел бы обидеться, даже если бы захотел. – Черепаха яйцо[23]! – продолжил китаец непонятно. – Почему не учить китайский?

Несмотря на грозный тон офицера, для Чёрного он был сейчас не главной проблемой. Дело в том, что на улице было чертовски холодно. И хотя поверх рубашки на нём оказалось накинуто какое-то рваньё, когда-то бывшее курткой, Чёрный буквально чувствовал, как холод кристалликами врастает ему под кожу, вгрызается в тело. Он энергично пританцовывал и растирал руками плечи, по-видимому раздражая китайца ещё больше.

– Из-извините, как только согреюсь, сразу займусь – учить китайский, – стуча зубами, ответил Чёрный.

Не уловив сарказма, офицер кивнул почти удовлетворённо. Чёрный почувствовал облегчение. Солдат, всё это время державший винтовку, что-то сказал на своём. Офицер поднял подбородок, будто вспомнив нечто важное и скомандовал:

– Быстро показать документы!

Чёрный на всякий случай пошарил по карманам, рассчитывая на какое-нибудь чудо. Но в них не нашлось ровным счётом ничего, кроме нескольких монет.

– Я их дома оставил, могу быстро принести, – предложил он, пытаясь изобразить улыбку на замороженном лице. И чтобы сменить тему, вежливо поинтересовался: – А вы давно здесь служите? Вам нравится у нас?

Офицер разом вытянулся, развернул плечи, сощурился ещё больше, так что непонятно было, как ему удаётся хоть что-то видеть:

– Молчать! Почему не иметь документы? Где есть тебя регистрация – в комендатуре получать документы? Житель провинция должны иметь временный документ! Без документа – арестовать!

Челюсть у Чёрного дрожала так, что ответ ему удался только с третьей попытки:

– Д-дома лежит, извините!..

Офицер одарил его взглядом, полным презрения, расстегнул прямоугольную «кобуру» на боку, извлёк из неё пластиковый мобильник и набрал номер. Разговор на китайском занял секунд десять. После этого ничего не понимающий Чёрный трясся на холоде ещё с четверть часа. Все его вопросы были встречены с одинаково высокомерным выражением на лице и оставлены без ответа. Наконец подъехал китайского бренда белый фургон с синими иероглифами на боку. Чёрный так замёрз, что сам рванулся к машине, когда выскочивший солдат открыл хвостовые дверцы. Внутри пахло перегаром и рвотой. В соответствующей луже на полу фургона валялся мужичонка в спецовке и кроличьей, с пролысинами, шапке. Чёрный зажал нос, но по меньшей мере здесь было заметно теплее, чем на улице.

Двери клацнули замком. Почти сразу фургон стартовал с места, заставив Чёрного вцепиться в лавку. По пути он попытался растолкать пьяного. Но тот только промычал что-то на смутно-матерном, перевернулся на другой бок, представив на обозрение распухшую до блеска красную скулу, и вновь погрузился в сон. Чёрный не особо возражал. Остаток дороги он притопывал ногами, приседал, даже поотжимался немного от пластиковой скамьи и в конце концов почти согрелся.

Дежурный в участке оказался русским. Лицо его можно было почти без натяжки назвать добродушным. Оно было бы почти приятным, если бы не бегающие глаза и некоторая животная туповатость. Он представилсяИван Савельичем, спросил имя, год рождения и адрес, род занятий, всё записал в компьютер, старательно нажимая клавиши одними указательными пальцами. Остерегаясь указывать настоящую фамилию, Чёрный назвался первой пришедшей в голову – Косыгиным.

– Ну, а че без документов-то, Саша? – спросил дежурный, наваливаясь грузным туловищем на столешницу.

Чёрный решил рискнуть и задал вопрос:

– А что происходит вообще? Почему китайцы в городе командуют?

Глаза у Ивана Савельевича испуганно округлились, он отшатнулся. С минуту он изучал Чёрного, затем посмотрел на закрытую дверь и произнёс грозно:

– Ты головой не бился, Саша?! Как маленький прямо, блин! – Затем снова бросил взгляд на дверь, покачал головой и другим, приглушённым тоном добавил: – Умным, что ли, хочешь быть? Под расстрел пойти за терроризм? Не мне эти вопросы задавать надо, а тем, кто наверху. Так надо, значит, – ещё один косой взгляд на дверь, и уже громче: – Сам знаешь, что нам повезло! Мудрое управление. Прямой дорогой к процветанию. Вся Северная Азия довольна. Все жители. А про документы – не ври! Не забывал ты их дома! Нету тебя в компьютере, значит, регистрацию у Переходного правительства ты не проходил! – Он перешёл на крик в конце, и, по-видимому, это его утомило. Он вынул бумажный платок, обтёр пот с широкого лба, вздохнул, затем продолжил, почти извиняясь: – В общем, пока тебя на тридцать суток общего режима, за нарушение правил регистрации.

– А потом? – поинтересовался Чёрный, параллельно размышляя над речью дежурного, чтобы понять, что же всё-таки случилось в стране.

– До выяснения, – нахмурился Иван Савельевич, затем снова проверил взглядом дверь. – Ты уж извини, Саша – работа такая. А что делать? Семью же надо кормить. Хоть китайцы, хоть чёрт с рогами. А я всю жизнь в МВД проработал, больше ниче делать не умею… Всё, иди. Веди себя хорошо, они это любят.

Явившийся по нажатию кнопки конвойный тоже был русским, но разговаривать категорически отказался.

– Ну вас всех! С каждым болтать силов не хватит, – было всё, что Чёрному удалось выжать из этого рослого детины в русской полицейской форме только с китайскими нашивками и иероглифами на рукавах.

Чёрный ожидал, что его препроводят в камеру, где он сможет по крайней мере предаться размышлениям, но ошибся. На улице ждал крытый грузовик защитного цвета. Внутри уже сидели несколько русских и двое солдат-китайцев с винтовками наготове. Эти двое резкими возгласами и красноречивыми движениями оружия пресекали всякие попытки общения арестантов между собой.

Один из русских – худощавый паренёк младше Чёрного – всю дорогу всхлипывал, растирая по лицу сопли рукавом и без того замызганной куртки. Сосед справа надсадно кашлял, время от времени сплёвывая кровь прямо на пол кузова. Чёрный каждый раз морщил нос и отворачивался, задерживая дыхание, но отодвинуться было некуда. Китайцы сидели молча, как статуи. Молодые парни, они, вероятно, ещё полны были желания быть идеальными солдатами и изо всех сил старались выглядеть таковыми рядом с этими белыми варварами.

У Чёрного, который снова начинал замерзать, несколько раз мелькала мысль – нырнуть в водоворот отчуждённости. Но воспоминания о предыдущих неудачных опытах и какая-то непонятного толка внутренняя усталость его удерживали. Он колебался. Кроме того, ему не давало покоя естественное любопытство. Он ощущал потребность разобраться в том, что случилось в городе, и подозревал, что, получив ответ, он приблизится к разгадке более сложной загадки, а именно происходящего с ним самим.

Грузовик некоторое время ехал по трассе, но затем свернул на грунтовую дорогу. Позади начал выстраиваться и смыкаться лесной тоннель из деревьев. Спереди всё нарастал шум. Жужжание перешло в лязгание и звон. Машина остановилась. С совершённым автоматизмом солдаты выскочили наружу и заорали, подгоняя арестантов.

Чёрный неохотно выпрыгнул из крытого кузова на холод. Вокруг суетились такие же, как он, арестанты – все русские, – нося, пиля, складывая брёвна, загружая готовые на грузовики. Лесоповал. Могло быть хуже, утешал себя Чёрный. Он зазевался, осматриваясь, и китаец-конвоир так ткнул его дулом в спину, что перехватило дыхание.

Далеко идти не пришлось. Партию новоприбывших сдали бригадиру-китайцу с короткой сопливой бородёнкой и пронырливым взглядом. Чёрному принесли топор и отправили обрубать сучья на уже сваленных стволах. Повинуясь ломаным указаниям бригадира, Чёрный присоединился к невысокому мужичонке в женской истрёпанной куртке с псевдомеховой оторочкой, который с сердитым лицом обрабатывал уже наполовину очищенный ствол. Чёрный начал с противоположной стороны.

С непривычки он возился долго и неумело с одной-единственной веткой. Его напарник несколько раз бросал косые взгляды, пока наконец не швырнул топор на землю в раздражении:

– Да ептель-моптель, что ж ты её изжевал уже, дай сюда! – нервными косолапыми шагами он подбежал, выхватил топор у Чёрного из рук, окинув его пренебрежительным взглядом.

Только теперь Чёрный узнал его – водителя, подобравшего его в поле где-то недалеко отсюда. На лице у него добавилось морщин и складок, щетина была ещё заметнее, а клетчатая кепка поменяла цвет на землистый.

– Здравствуйте, – поприветствовал его Чёрный. – Как «газель» – бегает?

– Да куда! – Он мотнул головой раздражённо. – Забрали эти ироды, когда я на перекрёстке в ихний БТР въехал чуток. И на исправработы вот послали. – Тут до него дошло, он остановился, удивлённый, опустил топор. – О, а мы че, знакомы, что ли?..

– Вы подвозили меня в город по трассе раз, – с надеждой сказал Чёрный полувопросительным тоном.

Мужичонка с сомнением оглядел стоящего перед ним Чёрного и покачал головой:

– Не, не помню такого, – и энергично рубанул по суку топором, так что тот отлетел в сторону.

– Мы ещё про трассу разговаривали, что на её ремонте деньги разокрали, – попытался снова Чёрный.

Бывший шофёр остановился, подумал ещё, пожал плечами, почесал в затылке и уже более сговорчиво добавил:

– Чёрт его знает, может, с бодуна был…

Окрик солдата-китайца заставил обоих прекратить разговор и взяться за топоры. Работали до заката. Чёрный совершенно выбился из сил с непривычки и был счастлив забраться в кузов подъехавшего грузовика. В этот раз конвоиры попались более расслабленные, и арестанты тихонько переговаривались по дороге. Бывший шофёр, которого звали Федей, оказался ещё болтливее, чем Чёрному показалось в прошлый раз.

– Вишь, какое дело, – выговаривал он слова с задорно-покровительственной интонацией, – китаезов по округе и прежде было немало. А тут важные ихние бизнесмены что ли зачастили к главам местных администраций, к губернатора́м. К Фёдорову нашему несколько раз прикатывали, я сам видел их кортежи. И не с пустыми ж руками, понятное дело. В общем, через них якобы начали со столицей договариваться. У Фёдорова-то дядя – сам знаешь кто. Ну, наши поменяли народ и землю на бабки. В аренду, ясно, вроде как. А потом – че? Нашим всё бабла мало, то к одной китайской фирме придерутся, то на другую наедут. Ну китаезы и вкатили сюда армию – своих защищать. А по ящику наши, понятно, другое сказали – про дружбу народов, прям как при совке. Мол, сами передаём нашим добрым соседям во временное хозяйственное управление за здоровенную кучу долларов. Ну, тут с первого дня сразу ясно было, кто здесь временный. – Он поправил кепку нервным жестом, мотнул головой.

– А я вот не особо жалуюсь, – вступил в разговор сосед Чёрного с другой стороны – мужчина лет тридцати с простым лицом и грубыми руками с въевшейся грязью. – По крайней мере порядок навели. На заводе, где я работаю, директора сразу к той самой матери убрали, и вообще всех этих ворюг сверху. Поставили своих – китайцев. Сбоев в работе меньше стало. И пайку теперь дают регулярно, хоть и небольшую, ещё сколько-то юаней приплачивают. Одна проблема, что язык их косоглазый учить надо, ну да бог с ним.

– А здесь ты че делаешь? – ехидно спросил Федя.

Тот махнул рукой с явной досадой:

– Да с корешем засиделись допоздна, выпили. Пришёл на работу нетрезвый. Накосячил маленько. Станок сломал…

– Да, порядок они любят… – подтвердил Федя, вздохнул тяжело. – Побольше нашего.

Бараки, наскоро собранные из двуслойных пластиковых панелей, стояли на окраине города.

– Завтра, если повезёт, может, на стройку отправят. Там чуток полегче, – заметил Федя, когда они стояли в очереди за едой. – Тут разнарядка меняется часто. Куда им нужны руки, туда и берут людей.

Миска разваренного в слизь риса и ломоть хлеба не слишком насытили Чёрного, но чувствовать голод просто не было сил. Электрические лампочки в бараке погасли ровно через десять минут после того, как арестантов загнали внутрь. Свалившись на койку прямо в одежде, Чёрный, как и все остальные, разом погрузился в сон.

С утра всех выгнали на построение. Сверху сыпалась ледяная крупа. Солнце робко вытянуло пару лучей из-за горизонта, но тучи тут же заставили их втянуться. Изо рта шёл пар. Арестанты робко растирали руки и тихонько притопывали – с оглядкой на солдат.

Два китайца-офицера с электронным планшетом обходили ряды, распределяя бесплатную рабочую силу. После выданной таким образом команды солдаты-китайцы пинками подгоняли арестантов. Грузовики, заполненные людьми, тут же отъезжали.

– Только б не в лес опять, – пробурчал стоящий рядом Федя.

Офицеры остановились перед строем. Вместо того чтобы сразу объявить задание, офицеры заговорили между собой. Младший по чину засуетился и принялся что-то оживлённо докладывать старшему – надменному азиату меньше его ростом – и тыкать пальцем на что-то на экране. Старший выслушал, кивнул, затем выкрикнул громко:

– Куосыгуан!

Арестанты робко переглядывались. Никто ничего не понимал. Перед строем выбежал солдат, принялся толкать людей через одного в грудь и повторять вслед за офицером: «Куосыгуан! Куосыгуан!..»

Младший офицер тем временем заглянул в планшет и крикнул c акцентом, но понятно:

– Косиген! Кто здесь Косиген?

Чёрный не сразу сообразил, что тот называет его придуманную фамилию.

– Блин, щас поименка начнётся – задубеем, пока они его выцепят, – заметил кто-то сзади.

Чёрный взвесил все «за» и «против» и сделал шаг вперёд. Офицер подозвал его жестом, и Чёрный, не дожидаясь толчка дулом в спину от рьяного солдата, повиновался.

– Тебе другая работа, – объявил офицер, смерив его взглядом. – Пойди со мной…

«Работа» оказалась в городе – в помещении бывшего Музея революции, которое до недавнего времени занимала какая-то губернаторская фирма-посредник. Конвойный провёл Чёрного через двойную железную дверь, и они сразу оказались в выставочном зале. Чёрный остолбенел.

Здесь когда-то с гордостью демонстрировались экспонаты вроде сабель разных красных командиров, почти сто лет назад внедрявших на практике принципы «красного террора» в регионе, пулемёта «Максим» на тачанке, чёрно-белых фотографий и прочей лабуды, сочившейся выжившей из ума советской пропагандой. Весь этот хлам давно вывезли, разворовали или распродали коллекционерам. От карманных фирм тоже осталось немного.

Окна были наглухо завешены. Горел слепящий электрический свет. Всё пространство было уставлено крошечными рабочими столами, оборудованными компьютерами всевозможных размеров, цветов, фирм и моделей. По углам стояли, скучая, солдаты. Столы не пустовали. Плотно, как птицы на проводах, за ними сидели люди – все как на подбор небритые русские парни, со свалявшимися волосами, красными глазами и тусклым беспокойным взглядом. Зал был заполнен клацаньем десятков мышей и стуком клавиш. Чёрный переводил глаза с экрана на экран – везде было одно и то же: ВоВ, он же WoW, он же World of Warcraft – массовая онлайновая зараза, как он её называл. Инструмент для убийства времени или ухода от реальности, а также любимая игра миллионов и миллионов подростков и людей среднего возраста. Костик не избежал этой ловушки, хоть и болел в лёгкой форме. Сам Чёрный находил брожение в виртуальном мире, перенасыщенном конфетными цветами и лишённом сколько-нибудь достойной интриги, в высшей степени скучным.

– Что это? – вырвалось у него удивлённо.

Конвойный взял его за плечо, ухмыляясь, указал пальцем на стоявший особняком стол, за которым сидел перед компьютером небритый же китаец в свитере и джинсах. Подталкиваемый солдатом Чёрный подошёл.

– Имя? – спросил китаец на довольно сносном русском.

Чёрный назвался.

Китаец пощёлкал клавишами:

– Написано в личном деле, ты – программист?

– Программист-фрилансер, – подтвердил Чёрный.

Китаец пропустил его слова мимо ушей.

– Начинай работать. Номер компьютера – сорок шесть. Если работаешь хорошо, переведём на другой проект. Понятно? – Он впился в Чёрного острыми тёмными глазками.

– Нет, – честно признался Чёрный.

Китаец, раздражённо задёргал ногой, наклонил голову, объяснил усталым тоном:

– Создавай персонажа, собирай предметы и артефакты, набирай кредиты. В конце смены – сдать мне результаты. Я проверю, делаешь ли ты норму. Дурить со мной не получится. Меня зовут Син Вей. Учился в университете Ломоносова в вашем. Русский знаю и вас, русских, знаю. Будешь лениться, дурить – доложу, и тебя солдаты отделают, чтобы понял. Вопросы? – Он поднял голову.

– А зачем всё это? – было действительно первым вопросом, пришедшим Чёрному в голову.

Китаец не ответил, всё так же сверля собеседника взглядом. Но солдат, очевидно повинуясь какому-то незаметному знаку, подтолкнул Чёрного в сторону столов.

Словно в каком-то навеянном дурманом сне, Чёрный подошёл к столу. Всё было нереально. У Чёрного появилось ощущение, что сейчас все эти столы и компьютеры вместе с людьми подёрнутся дымкой и, поднявшись мутью под потолок, исчезнут без следа.

Син Вей не спускал с него глаз. Чтобы избежать столь пристального внимания, Чёрный взялся за мышь и принялся за «работу». Допотопный ЭЛТ-монитор слепил глаза. В помещении не хватало воздуха. Беспрерывное клацанье мышей, щёлканье клавиш и скрип фанерных сидений сливались в какой-то сюрреалистичный оркестр.

Часа через два Чёрный решил попытаться завязать разговор с соседом справа – мужчиной лет тридцати с сухим узким лицом и резко прочерченными складками вокруг рта. В серых глазах его застыло измученное выражение, но без ноток безнадёжности, как у соседа Чёрного с другой стороны.

– Эй, – одними губами позвал Чёрный, – что здесь происходит?

– Заткнись, – зашипел тот так же едва слышно, – выпорют.

Судя по напряжению на его лице, угроза была весьма реальной. Чёрный прикусил губу от неудачи. Но в этот момент сосед сделал едва заметное движение пальцами руки, лежавшей рядом с клавиатурой. Чёрный скосил глаза. Нет, ему не показалось. Указательный палец двинулся опять, тыкая в сторону экрана, на котором сейчас была выведена карта виртуального мира. Курсор мыши на ней описывал кружок на одном и том же месте.

Вот оно что! Он предлагает общаться через персонажей в игре. Чёрный переместил своего героя в указанную точку, и там его действительно ждал браво выглядящий виртуальный рыцарь с ником «Серебряный».

«Чего тебе?» – начал он не слишком дружелюбно.

«Зачем все тут играют?» – напечатал Чёрный, бросая тайком взгляд в сторону Син Вея.

«Мы работаем, китаезы потом переводят игровое золото с наших учётных записей и продают вместе с артефактами, оружием и т. п. в реальном мире за реальные деньги. Игрокам где-нибудь в Америке».

«Ты давно здесь?»

«Неделя. Умаялся. Смена здесь – 16 часов. До приступа одного довели недавно».

«И где он?»

«Не знаю. Увели и всё».

«Выбраться не думал?» – набрал Чёрный и сразу же пожалел, видя, как округлились глаза «собеседника».

«Поймают обязательно. И тогда – расстрел без разговоров. Не дури».

«Срок у тебя сколько дней?»

«Два месяца. Но тех, кто сюда попал, они так просто не выпускают. Плевали они на сроки. Держат до припадка или пока не ослепнешь совсем».

«И что теперь? Ждать конца?»

«Я рассчитываю, что меня на повышение отправят. На другой проект».

«Какой?»

«Один – „прокачивать“ чужих персонажей за деньги. Через реально существующую фирму китайскую. Сервис такой для фанатов ВоВ».

«Есть другие?»

«Есть. Но не для каждого. Только продвинутых айтишников берут – программистов, админов и иже с ними. Никто про эти проекты ничего не говорит. Но, как я понял, там командная работа – взламывать чужие учётные записи, где есть чем поживиться. И дальше – взломы по нарастающей. Уже не ВоВ, а чего угодно. Большие деньги. И вроде как в среднем китайцы под десять штук баксов в день делают только в одном этом здании».

Чёрный подумал с секунду, затем набрал:

«Ок. Тогда, если хочешь поскорее „перейти на следующий уровень“, пойдём со мной».

«Куда? Ты псих!»

Не обращая внимания на панику соседа, Чёрный поднялся с места. Ближайший солдат тут же перестал скучать, отклеился от стены и после короткой реплики на своём двинулся в его направлении. Чёрный, словно не замечая его, продолжил пробираться между столами. Син Вей поднял голову и с любопытством наблюдал за происходящим.

– Син Вей, – окликнул его Чёрный, приближаясь. – Эта работа – для дошкольников. Переведи меня на другой проект.

Солдат уже схватил его за плечо, впиваясь острыми пальцами в тело, как коршун когтями. Дубинка была занесена. Син Вей подал знак, и дубинка вернулась в исходное положение.

– Дурить меня хочешь? – поинтересовался Син Вей.

Чёрный посмотрел на него с наигранным высокомерием:

– Мне нужно поговорить с твоим начальником. К тебе попали ценные ресурсы, а ты их тратишь попусту. Свяжись с начальством, переведи меня на другой проект.

Солдат с нетерпением ждал приказа обрушить дубинку на спину этого наглого белого варвара. Син Вей не торопился. Он зевнул, откинулся в кресле, окинул Чёрного оценивающим взглядом.

– Откуда ты знаешь про другой проект? – спросил он. – Кто сказал?

Сосед Чёрного «по рабочему месту» увлечённо клацал мышью и, казалось, был весь увлечён происходящим на экране, но зоркие глаза Син Вея заметили смятение на его лице. Повинуясь короткому приказу, другой солдат за шиворот стащил его со стула и с тычками в спину пригнал к столу Син Вея.

– Что ты ему рассказал? – задал Син Вей вопрос, повергший «Серебряного рыцаря» в трепет. Он начал заикаться, пытаясь что-нибудь выдавить, но не смог.

Чёрный опять взял слово:

– Я не шучу, Син Вей. И могу это доказать – мы вдвоём взломаем любой сервер здесь в течение двух часов. Мне нужно только два быстрых компьютера и соединение с сетью без ограничений. И никакого наблюдения. У меня есть свои приёмы, и делиться ими я буду только с твоим начальством.

Син Вей опустил взгляд на длиннющий отрощенный ноготь на своём левом мизинце, потрогал его большим пальцем. Не торопясь, достал из выдвижного ящика пилку, подправил. Затем наконец снова удостоил Чёрного взгляда и заговорил самым обыденным тоном, как будто речь шла о новом способе засолки огурцов:

– Хорошо. Попробуй. Взломаешь – сообщу о тебе Гао Хуану. Не взломаешь – твой друг получит сотню палок в течение недели – так, чтобы выжил и мог работать. А ты, – в узких глазах блеснуло злое веселье, – получишь сотню палок сразу. И если ещё будешь жив, то подарок – пулю.

– Он не шутил насчёт подарка, – сказал Чёрному товарищ по несчастью, когда солдат запер за ними дверь.

Чёрный не ответил, оглядываясь. Син Вей на свой лад был не лишён чувства юмора. Стол с компьютером, провода от которого тянулись под запертую дверь, был по его приказу установлен прямо в музейном туалете. Стены с грязными потёками подозрительного происхождения. Облезший потолок, засиженный мухами. Непередаваемый бурый цвет никогда дочиста не отмывавшейся плитки на полу. Окоченевший труп мыши в углу. Поколения пролетариев, увлекавшихся историей революции, превратили это место в обычный советский сортир с соответствующим внешним видом и ароматами. Китайцы переделали мужской туалет в карцер для провинившихся «игроков», установив железную дверь и решётку на окошечке. Стёкла на окошечке, разумеется, не было, и температура внутри почти равнялась уличной.

Новообретенный товарищ Чёрного зябко поёжился и пробурчал:

– Сидели бы сейчас в тепле. Через два часа пожрать бы дали какой-нибудь баланды. А теперь – дрожи тут в холоде. И через два часа не жратва, а палки. – Он потихоньку раскочегаривался, по мере того как приходил в себя от немедленного шока от происшедшего. Он зашагал нервно по узкому помещению, схватившись обеими руками за голову и опустив глаза в пол. – Какого чёрта я на тебя отреагировал! Надо было тебя сразу заложить вместо этого. А палки – знаешь что такое? Тут у них наказания приводит в исполнение один жирномордый – Чен Ши – борец бывший. Палка даже не толстая, но бьёт он так, что от одного удара людей выворачивает от боли. Сто палок, растянутые на неделю – это, скорее всего, заражение крови. А сто за раз… – Он покачал головой. – Через каждые десять ты будешь терять сознание, а тебя будут обливать ледяной водой, чтобы очнулся, и продолжат пороть. Под конец ты станешь умолять, чтобы пристрелили. Я сам видел! – Он вытаращил глаза. – Одного запороли насмерть три дня назад. Все наказания – публичные, чтобы остальным страшно было. Син Вей тебе пулю пообещал как подарок – и тебе повезло! Ты псих!..

Чёрный задумчиво посмотрел на его лицо с дрожащими губами:

– Прекращай ныть. Тебя как зовут?

Тот осёкся, удивлённый спокойствием, с которым был задан вопрос.

– «Серебряный». Сергей то есть… – поправился он.

Чёрный вздрогнул от совпадения, но тут же взял себя в руки.

– Ладно. Я – Чёрный. Ты кто по профессии?

– Сетевой инженер, – ответил Сергей всё тем же удивлённым тоном, но тут же спохватился. – Но мой опыт тут не поможет. У них защиту спецы делали – наши же! Думаешь, я не пытался? Единственное, что я смог сделать, это пробиться в открытый Интернет. Нагрузил сканов, прошёлся ими по всем серверам сети. Хотел, чтобы вся их система накрылась и мы все могли хоть немного отдохнуть. Шкурой рисковал! – Он потряс пальцем. – И ничего! Ни одной уязвимости!..

– Отлично, – подбодрил его Чёрный с улыбкой злого гения. – Попробуй сделать то же самое. Выведи нас в Интернет, загрузи что нужно, чтобы «уложить» внутренние серверы. Затем мы эту «бомбу» заложим.

– Как?! Там все разделы под паролями. Каждый шаг. Все файлы паролей зашифрованы минимум 128-разрядными ключами.

– Это – моя забота, – заверил его Чёрный.

– Ты точно больной, – покачал худой головой Сергей, но спокойный тон Чёрного, видимо, произвёл на него впечатление, ибо он отодвинул стул, проскрежетавший по полу, и сел за компьютер.

Как только Сергей смог установить выход в Интернет, Чёрный засел за поиск. Сначала он попытался найти хоть какое-нибудь упоминание о переживаемом им феномене: что-нибудь, что могло бы объяснить внезапное изменение окружающей реальности, хоть кого-нибудь, кто испытывал бы или слышал нечто подобное. Но ему попалось только несколько оккультных сайтов с полной чушью, вроде полётов на метле и заговаривания предметов, и несколько медицинских сайтов, описывающих различные формы шизофрении. Сергей тем временем был погружён в работу и непрерывно изрекал негромкие ругательные фразы. По мере того как его ругательства становились всё более энергичными, Чёрный понял, что тот почти нашёл, что нужно.

Чёрный испытывал усталое разочарование. Он чувствовал себя чужаком во всей Вселенной. Помимо воли ему вспомнилась Лана – неужели она действительно сама позвонила ГСБ? После того, что между ними произошло? Неужели всё это было просто хладнокровной уловкой? Укол, который он почувствовал в груди, это… ревность? Он тем не менее попытался найти её след в виртуальном мире. Личная страница Фёдорова упоминала его новый пост – советник министра экономики в столице. Чёрный начал просматривать список его виртуальных «друзей», но тут Сергей обернулся к нему, вздохнул и с выражением человека, не ждущего от будущего ничего хорошего, произнёс:

– У меня всё готово…

Чёрный помедлил перед непроглядной темнотой экрана. От этой темноты веяло безучастным холодным космосом. Курсор помигивал, ожидая ввода. Сделав глубокий вдох и внутренне молясь, чтобы его попытка не привела к разрушительным последствиям, как многие предыдущие, Чёрный прикрыл глаза. Всего на долю секунды, как ему показалось, позволяя ручью отчуждённости омыть себя изнутри. Сергей глядел во все глаза, когда Чёрный ввёл скрытую строку. «Ввод» – оба невольно задержали дыхание. И машина послушно вывела структуру каталогов сервера.

– Как ты взломал пароль? – ошеломлённо поглядел на Чёрного Сергей.

– Скажем, я его предсказал, – неопределённо ответил тот и добавил другим тоном: – Давай загружать твои файлы на сервер.

Сергей застучал по клавиатуре.

Син Вей оторвался от отчёта по «наработанным» виртуальным сокровищам, который он готовил для начальства, откинулся на спинку кресла, взглянул на свои наручные часы – отличную подделку «Ролекса». Затем потрогал длинный ноготь на мизинце и знаком подозвал солдата, собираясь отдать приказ, чтобы тот привёл провинившихся русских. Син Вей сам отлично разбирался в сетях и их защите. Построение этой конкретной сети велось под его личным руководством, и потому он нисколько не сомневался, что заявления этого Косыгина были пустым бахвальством.

Солдат подошёл и вытянулся перед столом. Син Вей поднял глаза, и тут его экран погас. Он машинально протянул руку, чтобы подёргать мышь, но его внимание привлёк ропот по всему помещению. Син Вей перевёл взгляд туда, где день и ночь мерцали экраны и десятки людей убивали своё здоровье ради чужой прибыли. Его ожидал лёгкий шок. Он знал, что это было невозможно, но на всех экранах чернела безжизненная пустота. «Работники» переговаривались, некоторые вскочили с мест, охваченные внезапным возбуждением, порождённым надеждой. Никто не обращал внимания на оклики солдат.

С даосским спокойствием Сив Вей поднялся, вынул из-за спины пистолет и несколько раз подряд выстрелил в потолок. Брызги штукатурки полетели во все стороны. В возвратившейся на своё место тишине отчётливо прозвучал его невозмутимый голос:

– Всем сидеть на местах. Кто встанет опять – солдаты застрелят, – и он отдал соответствующую команду охране. Затем подобрал со стола мобильник со здоровенным экраном, набрал номер и поприветствовал кого-то осторожным вежливым голосом:

– Вей, ни хао…

Отодвинув солдата в сторону, Син Вей шагнул прямо к Чёрному, заглянул испытующе в глаза и неожиданно ударил в лицо. Удар пришёлся в скулу и оказался куда более увесистым, чем можно было ожидать от этого плюгавого желтолицего мужика. Голова у Чёрного мотнулась в сторону, но он удержал сознание в фокусе.

– Ты зачем это сделал, твою мать? – поинтересовался Син Вей почти дружеским тоном, так контрастировавшим со смысловым наполнением фразы.

– Мы договорились, что мы осуществим взлом. Никаких ограничений по форме или эффекту не было, – ответил Чёрный, сохраняя, насколько возможно, хладнокровие. Кроме того, он увидел, как сжался заранее Сергей, и старался, чтобы гнев Син Вея был направлен исключительно на самого Чёрного.

На этот раз удар пришёл слева и попал в челюсть. Если бы солдат не держал его сзади за руки, то Чёрный потерял бы равновесие. «Очень предусмотрительно», – мелькнула у него мысль.

– Ну, сломать сумел, значит, и починить сумеешь? – тем же тоном задал Син Вей следующий вопрос.

Чёрный не торопился. Он размял шею, сделал несколько вдохов, сосредоточенно сплюнул кровь.

– Может, и сумею, – ответил он. – Неделя, не больше, – добавил он успокоительным тоном, будто произошедшее было сущим пустяком.

Син Вей поглядел на него с сомнением. Может, этот русский – псих? На основании своего опыта общения с этим народом Син Вей выстроил следующую упрощённую линейку русских психотипов: бандит – самый агрессивный и самый понятный – безжалостный, как крокодил, и трусливый, как крыса; клептократ – сливки общества – беспринципней и жаднее Бармалея – обменяет собственную бабушку на эксклюзивные золотые часы по последней моде, жутко гордится своей русской аутентичной высокодуховностью; интеллигент, туда же относится офисный планктон – прирождённый неудачник с высокими идеями, почерпнутыми исключительно из книг – практичен, как учебник философии в обезьяньем вольере, безвольнее тряпичной куклы и пугливее таракана; «силовик» – ГБ-шники и прочие в погонах – СССР в голове, палец всегда на курке, полный параноик и как таковой наиболее опасен и хитёр; алкаш – все остальные – безмозглое животное стадо. К каждому из них у Син Вея был свой подход – он знал, кого из них чем поманить, кого чем припугнуть. Но этот русский категорически отказывался подпадать под какое-либо из определений. Син Вей впервые сталкивался с подобным представителем этого этноса. А врождённый китайский расизм не позволял ему предположить Чёрного хотя бы равным себе.

Чёрному удалось предугадать траекторию следующего удара. Он пришёлся по касательной, но лёг костяшкой в уже разбитую скулу. Кожа лопнула, выпуская струйку крови, закапавшей на пол.

– Как ты это сделал? – спросил Син Вей невзначай, будто он только что вспомнил.

Чёрному пришло в голову, что если этот разговор будет продолжаться в том же духе, то он рискует потерять сознание. Но нырять с головой в водоворот непринадлежности он не решался. Риски оказаться в ещё худшем положении казались ему непомерно большими. По крайней мере здесь не было Известина, преследовавшего его как дурной сон, и всего клятого ГСБ.

– Мы договаривались, что нас переведут на другую работу, Син Вей, не правда ли? – сказал Чёрный деловым тоном – без намёка на упрёк или заискивание.

Син Вей посмотрел на него, всё больше укрепляясь в мысли, что этот парень ненормальный. Ободрённый паузой, Чёрный продолжил:

– Я могу рассказать, как я это сделал, – начал он с обманчивого согласия. – В будущем. Как только смена будет сокращена для всех работников до 12 часов. Вы не пожалели бы. Моя методика позволяет подобрать любой пароль любой сложности.

Лицо Син Вея осталось невозмутимым, но глаза блеснули смесью гнева и недоверия. Как и все китайцы, даже самые образованные, в глубине души он был суеверен. Этот сумасшедший смел ставить условия, несмотря на то что находился в его, Син Вея, полной власти. К нему следовало как следует присмотреться. Казнить его никогда не поздно. И, будучи верен ментальности своего народа, Син Вей решил повременить. Он ничего не ответил, развернулся и вышел.

Сутки прошли для Чёрного без особых потрясений. Условия были суровыми и изматывающими. Жили в тесных каморках, переделанных из подвальных помещений. В них невозможно было развернуться. Спали по очереди, ибо коек не хватало. Пища была скудной – обычно какие-нибудь разваренные зёрна, но главное – её было до слёз мало. Через день Син Вей выполнил своё обещание – перевёл Чёрного и Сергея на этаж выше, заниматься взломом учётных записей. Работа велась по командам, но Син Вей потребовал, чтобы эти двое работали отдельно. Чёрный понял, что тот хочет выведать его «секрет», и был к этому готов. Он не собирался отступать. Вместе с Сергеем Чёрный принялся строить довольно тривиальную схему взлома, не прибегая к своему секретному «инструменту». Он просто рассчитывал выиграть время. Сориентироваться. Попытаться собрать информацию об окружающем мире. Разобраться со своим собственным феноменом. И одновременно строить план побега. Его замыслам не суждено было сбыться.

С тех пор как весь мир вокруг него взял за привычку непредсказуемо меняться, каждый раз оставляя его за бортом, Чёрный всё сильнее чувствовал одиночество. Одиночество не личности среди чужих людей, а одиночество перед лицом всей Вселенной. Ощущение это становилось сильнее, когда ему казалось, что он начинал обретать равновесие в новом своём положении.

Интернет не давал ни малейшей подсказки. А люди вокруг? Были ли они настоящими или являлись продуктами его бреда? Эта мысль появлялась у него и раньше, но со временем становилась всё назойливее, вызывала всё больше тревоги. В попытке избавиться от неё Чёрный решил поговорить с Сергеем. Тот выслушал его историю молча, не прерывая. Чёрный, разумеется, обошёл самые острые углы и приуменьшил роль Ланы. Но судя по этому сосредоточенному молчанию, его новоиспечённый напарник был впечатлен. Сергей поглядел на него с сомнением, качнул головой:

– Никогда не слышал ничего подобного. Sci-fi[24] и только. Ну с предсказаниями тема известная, но вот с переменами окружающего – любопытно… А ты можешь спровоцировать такую перемену прямо сейчас?

Чёрный покачал головой, начиная жалеть о том, что поделился своей тайной:

– Я это не контролирую. Иногда всё изменяется сильно, иногда – не очень. Кроме того, есть большой шанс, что ты изменишься вместе со всем остальным. И ничего не вспомнишь. Даже что мы вообще знакомы. Вдобавок мы можем оказаться в разных точках на карте и… – Он оборвал себя на половине фразы и продолжил совершенно другим тоном: – Троян активирует кейлоггер, когда пользователь заражённой машины запрашивает соединение с сервером ВоВ…

Мягкой походкой Син Вей подошёл к их столу. С минуту он слушал, как Чёрный объясняет свой план атаки, затем постучал длинным ногтем на мизинце по столешнице:

– Самое опасное в желаниях, что они иногда осуществляются, – начал он философски. – Я доложил Гао Хуану о тебе и твоём поведении. Он заехал сюда по делу и решил при этом сам с тобой встретиться, чтобы решить, что с тобой делать. Он сейчас поднимается. – Син Вей помедлил, затем добавил с хитрым блеском в глазах: – Пусть тебя не вводит в заблуждение его внешний вид – он с нами с самого начала присоединения и занимает очень высокое положение. В твоих интересах вести себя учтиво. Ему неведома жалость. Особенно к провинившимся.

Чёрный выслушал речь без особого волнения, хоть замечание о внешнем виде начальника Син Вея его несколько озадачило. В любом случае у Чёрного был план. Он был уверен, что сможет предложить этому Гао Хуану сделку.

В дальнем конце зала началось движение. Подневольные работники-русские вскакивали с мест и замирали почти по стойке смирно. Мелькнула военная форма китайских солдат-охранников. Между ними шёл человек высокого, особенно среди окружавших его солдат, роста. Он сделал ещё несколько шагов, повернул голову. И его глаза встретились с глазами Чёрного. Чёрный замер. Он ещё не различал деталей лица, но этот свинцовый омертвляющий взгляд не узнать было невозможно. Чёрный ещё боролся с оцепенением, вызванным шоком, а обладатель взгляда уже действовал – рука его метнулась под полу пиджака, выдёргивая оружие, ноги пришли в движение, рот задвигался, выплёскивая с акцентом, но на китайском:

– Да та де тоу! Да та де тоу!

Син Вей, ошеломлённый, по-видимому, ненамного меньше Чёрного, тут же ожил, захлопнул рот, и Чёрный почувствовал грядущий удар. У него не было времени даже отодвинуться. Тело всё ещё находилось в невольном параличе. Это было слишком. Это было невозможно. И в этом проявлялся какой-то неведомый принцип Вселенной. И вся Вселенная была чужой, была против него. Пуля, выпущенная Известиным, двигалась по плавной траектории, изящно вращаясь. Кулак Син Вея пришёл в соприкосновение с виском «Косыгина», но водоворот непринадлежности уже втянул Чёрного в себя.

Чёрный вздрогнул от леденящего холода и открыл глаза. В голове ещё висела дымка настроения от последних мыслей: «Подальше, только бы подальше. Где всего этого нет и не может быть». С величественно хмурого неба в лицо летели мириады снежинок – словно армада имперских истребителей из глубин космоса. Чёрный пошевелился, пытаясь сесть, и обнаружил, что для этого потребовалось неимоверное волевое усилие. Будто этот последний проход через «водоворот» высосал у него без остатка как душевные, так и телесные силы.

Несмотря на холод, величие открывшейся перед ним картины захватило Чёрного, заставив его замереть, очарованного. Справа равнина всё ускоряющимися прыжками переходила в горы, воткнувшими пики в тяжёлый сизый небесный свод. С другой стороны, совсем рядом, бесконечной молчаливой шеренгой выстроились могучие рослые ели в пластинах снежных доспехов. Тайга тянулась насколько хватало глаз, уходя в горизонт, где лесная дымка сливалась с низко висящими клубами туч. Оттенки елей напоминали морскую волну под северным небом. Тишина оглушала.

Чёрному почудилось после всех его недавних отчаянных метаний и треволнений среди всевозможных угроз, что сейчас сама безмятежная вечность впустила его в свои владения и позволила стать частью себя. Благостное ощущение покоя пронизало его изнутри, он невольно задохнулся слезой.

Капля тут же замёрзла у него на щеке. Он понял, что не чувствует собственные пальцы. Мышцы ног и спины задрожали, пока он, словно титан, поднимающий небесный свод, отрывал собственный вес от земли. Усилие оказалось тщетным. Едва он опёрся на на ноги, как снежный пласт под ним провалился, и Чёрный осел в белую дюну по грудь. Пальцы совсем не шевелились. Одеревенели уже кисти целиком. Машинально он попытался подняться снова и понял, что у него не хватало сил. На мгновение в глазах потемнело, и к нему пришла тревожная мысль, что, потеряв сознание, он замёрзнет насмерть. Усилием воли он заставил мечущийся ум успокоиться и начал соображать. Куда нужно было идти, он не знал. Никаких видимых признаков человеческого жилья до самого горизонта не наблюдалось. Нужно было попытаться отдохнуть. Проблема была в холоде. Он настойчиво отгонял от себя абсурдное раздражение по поводу того, что погода была так преждевременно холодна в этом году. Снега ещё просто не должно было быть. Но снег был перед ним – повсюду вокруг – бескрайнее море его, из которого вздымались горы и с другой стороны выступал берег леса. Снег валил сверху. Снежинки становились крупнее. Скоро ничего не будет видно на расстоянии нескольких шагов.

Чёрный огляделся. Прочитанная когда-то в детстве книга подала ему идею. Он принялся усердно тереть руки об одежду и одну о другую. Наконец они отозвались сильной ломящей болью, пальцы начали шевелиться. В то же время начали терять чувствительность подбородок и щёки. Чёрный не обратил на это внимания. Не пытаясь больше выбраться из снега, вместо этого он принялся его приминать и утаптывать, стараясь добраться до самого дна. После десяти минут топтания и валяния в снегу получился котлован глубиной метра полтора. Защитив, насколько это было возможно, руки стянутыми вниз рукавами кофты, Чёрный принялся рыть снег у самого дна котлована, углубляясь в снежную стену. Ему пришлось попробовать в нескольких местах, пока он не наткнулся на то, что искал: в этой точке грунт начинал полóго подниматься. Чёрный твёрдо помнил, что именно такое – наклонное – расположение обеспечит минимальный отток тепла. Свет почти не проходил сквозь толстые наносы снега – уже через два метра тоннеля внутри стало совсем темно. Теперь рыть и двигаться приходилось на ощупь. Часа через два изнурительной работы, в продолжение которых он несколько раз был близок к обмороку, ему удалось добиться своего. Вырытая в плотном снегу нора шла под восходящим углом и открывалась в конце крошечной камерой. Чтобы пол камеры был повыше, Чёрный приминал свободный снег, образовывавшийся при её постройке. Он даже сделал у одной из «стен» выемку в полу – сток для наиболее холодного воздуха. В процессе работы ему почти удалось согреться. Теперь он рассчитывал на то, что тепло его собственного тела поднимет температуру внутри снежной камеры выше ноля. Дыхание заставит поверхность свода покрыться тонкой корочкой льда, что усилит прочность конструкции. Разница температур с наружным воздухом может достичь сорока градусов. В этом убежище негде было развернуться, нельзя было даже встать, и в нём царила непроглядная тьма, но это было сейчас несущественно. Ведь если всё будет нормально, то он доживёт до утра.

Свернувшись в клубок в сидячем положении, чтобы было теплее, и чувствуя, как корчится от голода пустой желудок, он боролся с искушением вновь погрузиться в пучину отчуждённости. Но каждый раз перед ним вставало лицо Известина, и Чёрный был готов мириться с любым холодом, только чтобы не столкнуться с этим врагом опять лицом к лицу.

Он не слишком рассчитывал заснуть. Но в конце концов испытания последних дней, постоянное напряжение и физическое истощение сделали своё дело. Он погрузился в неровное тревожное забытьё. Подсознание, сменявшее образы на экране его внутреннего взора, смешивало ингредиенты из копилки памяти всё беспорядочнее, разбавляя их всё обильнее приправами фантазии. Вначале образы были размытыми, словно нарисованные пастелью. Внезапно перед ним появился Костик – очень яркий, будто он сам светился. Чёрный даже смог разглядеть стены своего снежного убежища. Костик осторожно присел на корточки напротив него. Чёрный вдруг понял, что тот одет в одну лёгкую белую футболку и шорты.

«Тебе не холодно, Костик?» – просто спросил он. Удивляться и анализировать то, что он видел, не было сил.

«Нет, – помотал тот головой. – Я же мёртвый. Мне не может быть холодно. И мне не нужно есть. Быть мёртвым совсем не так плохо».

«Я бы поел», – тут же ответил Чёрный.

«Я тебе оставлял сухофрукты», – Костик, кажется, немного удивился.

Чёрный не стал его огорчать: «Да, правда. Спасибо. Я поем».

Костик кивнул, затем спросил: «Как там всё?» – и Чёрный почему-то сразу понял, что Костик спрашивает о мире, в котором они оба жили до недавнего времени.

«Не очень, – ответил Чёрный. – Я убежал оттуда. Хоть и не знаю как. И не понимаю, где я оказался».

Костик улыбнулся грустно: «Тебе нужно вернуться».

Чёрный собирался ответить, что он не может, что там – Известин, но не успел. Лицо Костика вытянулось, губы истончились и вытянулись в горизонтальную прямую, глаза сузились в жестокий прищур. От тяжести их взгляда у Чёрного перехватило дыхание, будто его ударили в солнечное сплетение. Чёрный силился пошевелиться и не мог. Он, оказывается, заледенел от холода. И сидел теперь как статуя, глядя на формирующегося Известина глазами, полными испуганного удивления. Известин ничего не сказал. Глаза его приобрели оранжевый оттенок, он провёл скрюченными пальцами по полу камеры и вдруг швырнул Чёрному в лицо снегом. Чёрный вздрогнул от неожиданности и почувствовал, что к нему медленно возвращается способность контролировать своё тело. Слишком медленно. Известин не терял времени даром. Он засопел, оскалил зубы и разом бросился на Чёрного с рычанием, метя вытянувшимися клыками ему в горло.

Чёрный только и успел поднять руку, защищая от укуса шею и лицо. Волк тут же разжал зубы, отступил на шаг назад и словно распрямляющаяся пружина бросился на намеченную жертву во второй раз. Неизвестно как видя и, скорее, чувствуя движения зверя, Чёрный выбросил навстречу разинутой пасти кулак и попал в нос. Рычание завибрировало в узком пространстве берлоги. Вторая волчья тень мелькнула с другой стороны. Зубы царапнули кисть руки, но не успели на ней сомкнуться, и кулак Чёрного проскользнул в пасть. В то мгновение на спине у Чёрного оказался первый зверь, но промахнулся, щёлкнув зубами в миллиметре от шейных позвонков. Чёрный резко отклонился назад, и в узком пространстве камеры первый хищник оказался на несколько секунд зажат между стеной и спиной Чёрного. Не теряя времени, Чёрный затолкал кулак глубже в глотку второго волка, согнул кисть, не давая тому вырваться. Волк захрипел, исходя пеной. Первый хищник в этот момент вырвался, успев оставить пару отметин на лопатке противника, и больше атаковать не стал. Возможно, его пыл охладел из-за незавидного положения, в которое попал его сотоварищ, и вообще, неудачи внезапной атаки. Он отпрыгнул в сторону, и Чёрный мог видеть, как в темноте блестят первородной ненавистью его оранжевые глаза. От этой ненависти было тяжело дышать. Чёрный мог поклясться в эту секунду, что уже переживал на себе этот взгляд. Через мгновение волк метнулся едва различимой тенью вперёд и вверх, исчезая в пробитом снежном пласте над головой Чёрного.

Не обращая внимания на боль от укусов, Чёрный навалился на оставшегося противника всем телом, всё так же продолжая душить его. Волк хрипел всё глуше, брыкался всё слабее, потом дёрнулся ещё несколько раз и затих, вытянувшись. Чёрный перекатился на спину и долгих десять минут просто дышал, глядя сквозь пробоину в «потолке» в мутное небо. Между плывущими тучами время от времени проблескивали тот там, то здесь звёзды – холодные далёкие огоньки. Снег прекратился.

Тепло быстро уходило в дыру над головой. Рыть новое убежище просто не было сил. Чёрный едва не потерял сознание от одной мысли об этом. Он с сомнением поглядел на волка – крупную мохнатую груду в темноте. Затем решился, перекатился, притёрся к ещё тёплому брюху зверя, спрятал руки себе под мышки и утонул в тяжёлом сне без видений.

Под утро вновь пошёл снег и частично закрыл прорытую волками дыру, но холод всё глубже запускал свои пальцы Чёрному под кожу. Он всё просыпался, дрожа, и засыпал вновь, измождённый. Когда Чёрный в очередной раз снова начал соскальзывать в пучину сна, касания холода показались ему более нежными. Погружение в сон было плавным, без дёрганой нервозности. Ему почудилось даже, что стало теплее. Дрожь совсем прошла. Он вдруг понял, что это означало на самом деле. Мышцы, заставлявшие сосуды сокращаться, истощили ресурс, и кровь прилила к конечностям и поверхностным тканям. Теперь он теряет тепло ускоренными темпами. Ещё немного – и холод заставит кровь загустеть и сердце – остановиться. Тревога придала Чёрному сил. Словно разрывая оковы, он заставил непослушные мышцы распрямиться и поднять тело на ноги. Голова и плечи его при этом оказались снаружи – над поверхностью снега. Танцуя как сумасшедший и растирая грудь и плечи руками, он заставил кровь струиться по жилам быстрее. В голове немного прояснилось, и он отчётливо понял, что если не дать телу какого-нибудь топлива, то очень скоро он замёрзнет насмерть. Проблема заключалась в том, что у него не было ни крошки съестного. В мутных предрассветных сумерках он ещё раз оглядел окружавший его чарующий пейзаж. Никаких признаков жилья и вообще следов человеческого присутствия. Возможно, ему придётся преодолеть десятки километров, чтобы набрести хоть на какое-то поселение.

Он переступил с ноги на ногу, споткнулся и, опустив взгляд, вновь увидел волчью тушу. Пришедшая в голову мысль вызвала у него приступ тошноты. Есть совсем не хотелось. Тем более падаль. Но выбор стоял между неминуемой смертью и смутным шансом выжить. Инстинкт жизни в нём за последние дни, и особенно часы, заметно окреп. Он не собирался сдаваться. Единственным куском мяса, до которого он мог добраться относительно легко, оказался волчий язык. Но он заледенел, и вырвать его руками было нечего и надеяться. Без особой надежды Чёрный пошарил по карманам и, к своей радости, обнаружил в нагрудном кармане рубашки металлическую авторучку. Орудуя ею как шилом, ему удалось пробить у основания языка серию рваных отверстий и выдернуть его из волчьей пасти. Заставить себя его съесть было задачей посложнее. Сначала Чёрный попытался откусить кусочек, но запах у этого деликатеса оказался отвратительный. В конце концов Чёрный зажал нос, затолкал мясо в рот и принялся жевать, с трудом подавляя рвотные позывы. Тошнота регулярно возвращалась ещё в течение получаса, но затем он почувствовал себя лучше. Белок, содержавшийся в этом неприглядном блюде, всё же поддержал его силы.

Снег повалил крупными хлопьями, воздух действительно стал немного теплее. Чёрный вдруг почувствовал страх и неохоту покидать своё убежище. Это переживание было знакомо, вероятно, пещерным предкам человека. Окружающий мир кишел настоящими и мнимыми опасностями. Чёрный не мог отделаться от впечатления, что второй волк, а может, и его товарищи скрываются в этом лесу, вставшем непроходимой сизой стеной. А где-то его ждал Известин.

Он мог заделать пробоину в своём убежище или даже построить новое. Туши волка ему хватит в пищу на несколько дней. Но он понимал наивность подобных планов. Его добыча уже почти насквозь промёрзла. Пробить шкуру и оторвать кусок мяса не представлялось возможным. Да и так, сырое, оно представляло сомнительную ценность, а источника огня у Чёрного с собой не было. Всё это время его тело тратило уйму калорий из запасов, чтобы окончательно не замёрзнуть. Восполнять их было нечем. Волки действительно могли напасть стаей, и он, ослабленный, вряд ли сможет долго сопротивляться. В любой момент погода могла стать ещё холоднее. И он решился. Двигаясь по краю леса, он будет отчасти защищён от ветра и снега. Среди лесных растений, быть может, найдётся что-нибудь съедобное, вроде лещины. Если к наступлению темноты он никого не встретит, то сможет вернуться на равнину и сделать ещё один временный ночлег. Конечно, он мог встретить хищников или замёрзнуть, но по крайней мере он погибнет в борьбе. Если же он останется на месте, то раньше или позже печальный конец гарантирован.

Мутное солнце так и не нашло в себе сил пробиться сквозь плотные кордоны туч. Свет, словно разбавленный молоком, не освещал пейзаж, а заполнял его объёмом и очертаниями. Снегопад то усиливался, то ослабевал. Чёрный выбрался из своего убежища и начал движение, осторожно ступая по тонкой ледяной прослойке между пушистыми слоями снега. Он не сделал и трёх шагов, как снова провалился по пояс. Через десять минут усилий ему стало жарко. Мышцы дрожали, грозясь отказать. Жажда мучила нестерпимо, но Чёрный знал, что от снега во рту проку будет немного. Волчьи укусы болели всё сильнее, несмотря на то что он пожертвовал одним рукавом рубашки и использовал его в качестве бинта.

Наконец он добрался до кромки леса и упал, обессиленный, словно потерпевший кораблекрушение, который доплыл до берега. Неизвестно, сколько он так лежал бы, хватая ртом воздухом и слушая собственное колотящееся сердце, но внезапно до него донеслась отдалённая протяжная нота. В призрачном, едва различимом звуке было столько тоски, что у Чёрного зашевелились волосы на голове. Он поднялся на ноги и двинулся по краю леса в противоположном от источника звука направлении.

Через полчаса пути он наткнулся на неглубокий овраг, и, как он и надеялся, на дне оврага обнаружился небольшой ручей, спрятанный под слоем снега и льда. Вода подо льдом струилась быстро, не давая морозу взять себя в тиски. Первым делом Чёрный напился кристально чистой вкусной жидкости. Затем он заставил себя размотать прокушенную руку и засунул её в ледяную воду. Он почти перестал чувствовать конечность, пока смывал с неё кровь и промывал раны. Он не слишком возражал, ибо холод уменьшал и боль.

Вернувшаяся дрожь заставила его заторопиться. Он прошёл ещё километра два. Передвижение по лесу требовало меньших усилий, ибо снежный настил был здесь значительно тоньше. Иногда, впрочем, ели выстраивались плотными группами, словно хулиганы, преграждавшие путь, и тогда ему приходилось возвращаться и искать пролысину. Внезапно перед ним шмыгнула белка. Он бросился за ней в неконтролируемом охотничьем порыве, но, конечно, не успел. Зверёк молнией взлетел на соседнюю ель и, по-хозяйски устроившись на ветке, адресовал Чёрному несколько коротких булькающих писков.

Чёрный только теперь обратил внимание, что ветви дерева были направлены в стороны, а ствол до половины лишён хвои. Сосны. Вот что здесь делает белка. Он упал на колени и принялся разгребать снежные наносы. И действительно, под снегом на хвойной подстилке нашлись шишки. Торопясь, он обдирал ногти, затем сообразил, что можно выбирать зрелые шишки, из которых орешки высыпаются сами. Ценой получасовых усилий и кусочка зуба он освоил искусство разгрызания.

Он разбросал снег под несколькими соснами и собрал достаточно шишек, чтобы обеспечить себе скромную трапезу. Во время её чувство голода несколько раз внезапно сменялось волнами тошноты, пока не привыкший к пищевым испытаниями последних дней желудок пытался приспособиться. Негромкий треск заставил Чёрного выпустить шишку из рук и подскочить. Он огляделся. Но среди плотно стоящих деревьев ему ничего не удалось заметить. Не отдавая себе отчёта, он повёл носом, втягивая в себя колючий морозный воздух. Сколь ни коротко было ещё время его пребывания в этой неизвестной среде, в нём естественным образом начали пробуждаться древние инстинкты, обеспечивавшие выживание человека на протяжении бесчисленных тысячелетий до того, как развилась цивилизация и он окружил себя искусственной средой. Он не знал, чем был вызван услышанный им звук, но на телесном уровне чувствовал, что ему нужно уйти. Он быстро собрал как можно больше шишек с собой, закидывая их за пазуху, и двинулся дальше, стараясь делать как можно меньше шума и часто останавливаясь, чтобы напряжённо прислушаться. Он ничего не мог разобрать сквозь оглушительную лесную тишину, но не мог отделаться от тревожного ощущения, что за ним кто-то или что-то следит.

Шишки только раззадорили аппетит, и теперь он испытывал нестерпимый голод, будто у него в животе образовалась чёрная дыра. Он терпел, приберегая оставшиеся семена на вечер и надеясь найти по пути ещё что-нибудь, годное в пищу. Благодаря острому голоду его зрение и обоняние необычайно обострились. Лёгкой близорукости – плода многолетней работы перед экраном – как не бывало, он различал мельчайшие детали за сотни метров. Нос сообщал ему о наличии разнообразных растений, которых он, разумеется, не знал. Чёрный различал теперь сквозь запах хвои и смолы даже запах мха и почвы из-под снега и отмечал, что, когда менялся запах, менялись и породы деревьев. Именно нос привёл его к сломанной ели на самом краю леса. Старое дерево переломилось ближе к основанию, и на торчащем карандашном обломке в метре от земли расположились дружным коллективом грибные шляпки. Будто эльфы-лилипуты, живущие в дереве, понастроили каскадом свои балкончики. Сходство усиливалось снегом, укрывавшим «крыши».

С некоторым сомнением Чёрный всё же оторвал одну. Разум предостерегал, но запах от гриба исходил заманчивый, и Чёрный решил, что это вешенки. Мякоть оказалась упругой и почти безвкусной, с лёгким терпким запахом. Он не удержался и съел всё, что росло на этом омертвевшем стволе. Сколько он ни искал на соседних деревьях, больше грибов на глаза не попадалось. Состоящие на три четверти из воды, грибы не утолили голод, а только притупили его ненадолго, и через час он разыгрался с новой силой.

Странным образом сейчас Чёрный не чувствовал усталости. Об истощении организма ему сообщали дрожащие мышцы и мимолётные приступы головокружения. Он вдруг осознал, что так долго не продержится. Со стариковской неторопливостью он присел в снег, опёрся спиной о сосновый ствол и погрузился в размышления. Мысли тоже текли неторопливо, но были на удивление ясными. Интуиция подсказывала, что ему ещё долго идти, но что, сжигая силы такими же темпами, он скоро больше не сможет двигаться. Больше всего энергии отбирала ходьба по глубокому снегу. Он приподнял левую стопу, посмотрел на неё в задумчивости. Если бы только у него были лыжи. Сожаление было бессмысленным, и он это понимал. Он приподнялся и принялся шарить под снегом. То, что было ему нужно, лежало прямо под руками. Довольно быстро он набрал несколько веточек нужной длины и толщины. Попробовал согнуть их руками, чтобы убедиться, что они достаточно упруги, отбраковал хрупкие. Затем ему пришлось повозиться, аккуратно распуская нижнюю часть своей кофты-свитера. Нитки он соединял по несколько в один тонкий жгут и с его помощью связал вместе набранные ветки в некое подобие плота. Примотанный к подошве, этот «плот» был призван послужить снегоступом. Чёрный попробовал опереться на ногу и остался доволен.

Пара таких снегоступов облегчила и ускорила ходьбу, и он немного воспрянул духом. Время от времени тонкие жгуты рвались, и ему приходилось останавливаться и делать новые. Он больше не слышал никаких подозрительных звуков, но на всякий случай вооружился обломанной сосновой веткой с расщеплённым острым концом. Мутный день иссякал. Проворно крадущаяся темнота с каждой минутой снижала видимость. Чёрный понял, что разумнее всего будет попытаться сберечь силы: обустроить ночлег, «поужинать» сосновыми семенами и хоть немного подремать. Он повернул в сторону равнины, но, дойдя до кромки леса, замер. На снегу суетилась крупная мохнатая тень. Судя по проворным движениям рывками, это не мог быть волк. Существо напоминало формой небольшого медведя, если бы не «вылинявшая» полоска на боках, расширявшаяся к заду. Зверь поднял морду, принюхиваясь, повёл носом в сторону Чёрного и мордой отдалённо напомнил ему здоровенного кота. Сходство на этом закончилось, ибо животное оскалило длинные клыки и издало хриплое, с переливами рычание. Чёрный не сдвинулся с места. Первой мыслью было залезть на дерево, но эта тварь, возможно, могла лазить куда лучше. Кроме того, теперь он заметил в снегу полуутопленную тушу большого оленя и кровавое пятно рядом. Лучшего подтверждения того, что встреченный зверь – опасный хищник, было не найти. Судя по размерам, весил он килограмм тридцать. Будь Чёрный обычным самим собой, он попытался бы немедленно отступить и ни в коем случае не стал бы связываться с зубастой тварью. Но последние дни и события, их наполнявшие, изменили его. Он был голоден. Перед ним была пища. Энергия, без которой ему грозила гибель. Инстинктивно он крепче сжал в руке заострённую ветку.

Противник, должно быть, почуял его намерения, ибо сделал в его стороны несколько быстрых шагов, странно подкидывая при этом несоразмерный зад. По снегу эта тварь двигалась как по ровной площадке. И неудивительно. Чёрный обратил внимание на её широченные ступни. Зверь остановился и снова зарычал – длинно, с угрожающим бульканьем. Сдерживающие центры у Чёрного рухнули. На сцену вышел древний человек. Он зарычал сам и шагнул в сторону хищника. Тот засуетился, отступил, вертясь. Затем остановился у своей добычи и снова попытался напугать Чёрного рычанием. Чёрный чувствовал дикий холодок на спине, но продолжал шагать, не останавливаясь. Зверь вцепился в тушу оленя и попытался приподнять, намереваясь утащить с собой, но добыча была слишком велика. Однако бросать её котомедведь не собирался. Он коротко рявкнул и бросился на противника.

Чёрный успел выставить перед собой своё оружие, и тварь машинально вцепилась зубами в ветку. Хруст, щепки. Чёрный тут же представил себе, что эти челюсти способны сделать с его ногой, и поспешно шагнул назад. Но в манёвренности ему нечего было тягаться со зверем. Быстро перебирая лапами, будто скользя по снегу, противник уже оказался у человека за спиной. У Чёрного не было времени разворачиваться. Он неуклюже подпрыгнул на своих подставках, попытавшись поджать ноги и сделать разворот в воздухе, но вместо этого завалился на бок в снег, едва оторвав ноги от снега. Зубы противника сомкнулись на левой ступне. Чёрный содрогнулся от боли. По счастью, больше всего досталось ботинку. Зверь понял свою ошибку и, разжав челюсти, переметнулся на другой фланг, готовясь снова атаковать. Чёрный понял, что мобильность на снегу противника и его собственная беспомощность решат дело. Вместо того чтобы начать барахтаться и пытаться встать, Чёрный быстро подтянул ноги и задёргал ими на месте, поднимая снежную пыль. Конечно, он не рассчитывал, что его манёвр серьёзно дезориентирует хищника. Он просто рыл снег и теперь спустил в углубление ноги и рывком встал. Зверь метнулся вперёд, и Чёрный наугад махнул рукой. Ему повезло, и предплечье пришло в жёсткий контакт с носом животного. Хриплый визг. Противник отступил на несколько шагов, готовясь к следующей атаке. Чёрный яростно месил ногами и подпрыгивал. Он уже опустился в снег по пояс. Он понял, что широкие лапы делают его противника излишне самоуверенным. Более крупные звери увязают в таком глубоком снегу, и котомедведь кусает и треплет их, пока не прикончит. Но в отличие от жертв оного, у Чёрного были особые передние конечности – руки, а снег теперь защищал его ноги и нижнюю часть туловища. Он нарочно пристально поглядел прямо в тёмно-коричневые глаза зверя, провоцируя того на нападение. Он добился своего, и хищник, хрюкнув, метнулся вперёд, целя в лицо и шею. Но в этот раз Чёрный был готов, и расщеплённая зубами котомедведя палка встретила зверя в воздухе. Чёрный наносил этот удар изо всех сил, и несколько щепок на конце его оружия пробили шкуру зверя, вонзившись ему спереди и сбоку в шею. Рычание. Завалившись на спину, зверь упёрся в палку лапами и длиннющими когтями, похожими на ятаганы. Чёрный опёрся на своё оружие всем весом, вдавливая противника в снег. Ветка затрещала. Краем глаза Чёрный заметил на снегу вторую её часть, отломанную зверем в самом начале схватки. Она была длиной всего сантиметров тридцать, но осторожничать было некогда. Чёрный схватил её левой рукой и как только мог ударил в жёлтое брюхо, пробив шкуру. Зверь хрипнул, дёрнулся изо всех сил, сломав основное оружие Чёрного, снежным вихрем взлетел над краем продавленного в белом поле боя углубления и метнулся к лесу, оставляя за собой широкую полосу крови. Чёрный прислушался. Тишина, словно вата, вновь забила ему уши. Слышно было только собственное сердце и прерывистое дыхание. Темнота сгущалась. Чёрный поглядел на груду на снегу – своё завоевание – и тяжело помотал головой.

Хищник успел разорвать шкуру оленя в двух местах, открыв Чёрному доступ к мясу. Сырая плоть вряд ли вызвала бы аппетит у большинства цивилизованных homo sapiens, но Чёрному сейчас она показалась довольно сносной. Он помогал себе острым концом ветки и через полчаса почувствовал себя сытым. Тем временем наступила непроглядная ночь. Границы пространства сузились до его собственного тела. Темнота казалась осязаемой.

Здравый смысл подсказывал Чёрному, что оставаться рядом с тушей оленя небезопасно. Запах крови, разносимый поднимающимся ветром, мог привлечь сюда любого хищника – волчью стаю или даже крупную кошку. Если Чёрный расположится на ночлег рядом с останками оленя, подоспевшие на запах могут решить, что этот зверь намерен защищать свою добычу, и атакуют его первыми. Чёрный решил пройти хотя бы полкилометра. Почти наугад он направился в сторону леса. Идти было трудно, ибо его снегоступы пришли после стычки с котомедведем в полную негодность. Удар в плечо испугал его поначалу, но он сразу догадался, что это был древесный ствол. Он повернул и зашагал вдоль края леса, вытянув перед собой руки и напряжённо прислушиваясь. Ветер нарастал и постепенно вымел из лесу тишину, насвистывая в уши негромко, но устойчиво. Обострившееся обоняние вдруг сообщило Чёрному неожиданную новость. Среди лесных запахов и аромата свежего снега он почувствовал лёгкий привкус гари. Это могло означать, что где-то поблизости были люди. Открытие придало ему сил. Ветер прорвал дыру в парусах облаков, и выступившие звёзды пожертвовали земле скудное освещение. Ни один городской житель не смог бы идти при таком слабом свете, но зрение Чёрного заметно обострилось, и он мог разглядеть теперь большинство препятствий на пути.

В призрачном звёздном свете очертания предметов приобрели размытые причудливые формы. Чёрный чувствовал себя Гулливером в Стране великанов, роль которых всерьёз исполняли высоченные хвойные деревья. Некоторые великаны наклонялись в его сторону и вытягивали скрюченные руки-ветви, пытаясь схватить его за одежду или за волосы. Чёрный уворачивался как мог, пробираясь сквозь густой лес и иногда замечая ветки перед лицом в самый последний момент.

Утомлённый до предела, он устроил привал и как мог подлатал свои снегоступы. Внезапно со стороны, в которой осталась оленья туша, донёсся протяжный, растворённый расстоянием звук. Мышцы Чёрного напряглись. Он прислушался. Та же нота повторилась, усиливаясь. Ему показалось, что звучит несколько голосов. Стонущий унылый вой, оформленный чёрными фигурами леса и недобро мерцающими огоньками звёзд, звучал так, словно его издавал хор привидений, пытающихся пробиться сквозь тонкую преграду, разделяющую их и этот миры.

Сжав крепче своё копьё, Чёрный поспешил прочь – в направлении едва уловимого запаха дыма. Несколько раз у него начинали подкашиваться ноги, и он порывался сделать привал, но его снова настигал тот же переполненный вселенской тоской звук, понуждая двигаться дальше. Упорным натиском ветру удалось смести облака с большого участка неба почти правильной шестиугольной формы. Две стороны шестиугольника упирались в смутно угадываемые горные цепи. На обнажённой ткани неба замерцали сложной гирляндой созвездия – будто сигнальные огни на чёрной броне огромного инопланетного корабля.

Он шёл ещё около двух часов, когда лес вдруг начал редеть, отступая за спину Чёрному и влево. Ещё через полчаса Чёрный шагнул на открытое пространство. От неожиданности он остановился и инстинктивно сделал шаг назад. Он освоился в лесу, привык находиться среди деревьев, и в темноте голая равнина показалась ему более опасной. Он чувствовал себя на ней неуютно, как лесной зверь. На полминуты обрезок луны выглянул из-за туч, и в излучаемом ею свете стали видны неуклюжие строения – в полукилометре от края леса.

Сердце у Чёрного забилось сильнее. Но переживаемое им ощущение не было радостью. Это было нечто вязкое и тревожное. Какое-то шестое чувство подсказывало Чёрному, что радоваться было особо нечему. Непрошенное, перед ним всплыло лицо Ланы с грустной улыбкой. Он мотнул головой и заставил себя зашагать в сторону поселения.

Подойдя вплотную, Чёрный понял отчасти источник своего беспокойства. Ни одного огонька. Ни одного звука. Ни лая собак, которые должны были бы почуять его приближение. Обоняние тоже не сообщало ничего обнадёживающего. Дымный запах, который привёл его сюда, чувствовался здесь отчётливо, даже излишне. Но кроме него не было ни запаха пищи, ни других ароматов, свойственных человеческому жилью.

Усталость одержала верх над осторожность. Он дошёл по снегу до крайнего строения – достаточно грубого деревянного жилища, по сути – хижины, образованной вбитыми в землю брёвнами с дощатыми перекладинами и землёй поверх. Зияющее темнотой отверстие с одной стороны, вероятно, служило и окном, и входом. Чёрный прислушался. Ничего. Он осторожно шагнул внутрь, выставив своё примитивное оружие перед собой. Внутри у входа всё было заметено снегом. Чуть в глубине земляной пол был засыпан соломой или сеном, судя по звуку, который эта подстилка издавала, когда Чёрный на неё ступил. Всё же после ночёвки в снежной берлоге это был пятизвездочный отель. Он сел, прислонился спиной к углу и, держа еловую ветку наготове между колен, мгновенно уснул.

Проснулся он внезапно. Просто у него вдруг сами собой открылись глаза. Серое молоко рассвета лилось на заснеженный участок пола. Тишина была всё так же ошеломляюща. Но рука Чёрного крепко сжимала «копьё» из еловой ветки. Что-то же его всё-таки разбудило? Он стал чуток, как дикий зверь. И сейчас его одолевало ощущение присутствия – то же самое, которое преследовало его некоторое время назад в лесу.

Стараясь как можно меньше тревожить доминирующее безмолвие, он вышел из хижины и огляделся, готовый в любое мгновение принять бой, ибо убегать на снегоступах, а тем более без них, было невозможно.

В мутном утреннем свете перед ним предстала странная картина. Поселение представляло собой скопление неуклюжих разномастных строений. Все они были грубо сработаны из дерева, с соломенными, реже дощатыми крышами и изредка попадающимися крошечными оконцами без признаков ставен или стёкол. Поселение было, без сомнения, мертво. Дверные проёмы если когда-либо и дополнялись дверями, то теперь от последних не осталось и следа. И нигде ни души, ни звука, никаких признаков обитателей. Запах дыма всё так же отчётливо чувствовался в воздухе, но его источником были сами брёвна и доски жилищ – очевидно, когда топили, они отапливались по-чёрному.

Чёрный двинулся вдоль узкого извилистого прохода между «домами» – вероятно, главной улицы. Пожалуй, больше всего его удивило не отсутствие людей в этом месте, а своя собственная реакция на это открытие. В душе он ощущал одновременно и разочарование, и долю тоски, но к ним примешивалась также различимая нотка… облегчения. Это настроение начало формироваться в нём ещё тогда, когда погибли его родители. С того самого момента мир будто обернулся против него. И события дней, прошедших до того, как он оказался в снежной пустыне, заставили его почувствовать это особенно явственно.

И всё же Чёрный оставался человеческим существом. И как человек он подспудно переживал одиночество. В людской среде это переживание было затушёванным, замаскированным поверхностными контактами с окружающим миром. Здесь формулу дистиллировала сама среда. И чем более успешными были его попытки выживания в ней, тем более сильнодействующей формула становилась.

Задумавшись, Чёрный не заметил, как дошёл до противоположного края пустующего поселения. Шорох заставил его подскочить и почти потерять равновесие. Он пригнулся, оглядывая хижины и держа «копьё» наизготовку. Тишина наполнилась угрожающим значением. Сами строения казались ему притаившимися живыми существами с зияющими пастями дверных проёмов. И он не удивился бы, если бы они с рычанием бросились на него. Дай он только слабину. Чёрный до предела напрягал органы чувств, но всё не мог определить источник опасности. И одновременно он физически ощущал на себе чей-то пристальный взгляд. Словно два лазера, глаза этого существа прожигали его насквозь.

Чёрный не видел, но был почему-то уверен, что неведомый наблюдатель – человек. За последние двое суток, посвящённых борьбе с дикой природой, он отвык от людей. Он был готов к нападению дикого зверя, но мысль встретиться сейчас лицом к лицу с этим человеком приводила его в ужас. Бурное воображение заранее наделяло этого потенциального противника дьявольской хитростью и исполинской силой.

Страх вырвался из горла Чёрного хриплым дрожащим звуком. Он потряс «копьём», как это, вероятно, делали далёкие пещерные предки человека, встретившись с непонятным или более сильным врагом. Противник не отреагировал, очевидно не желая выходить на открытый бой. Это привело Чёрного в ещё большее смятение. Сдерживающие центры рухнули, и, повинуясь одним инстинктам, он бросился бежать. Через несколько неуклюжих шагов на снегоступах он спотыкался и падал лицом в снег, тут же утопая в нём чуть не по грудь, начиная с головы. Но немедленно выкарабкивался, барахтаясь, как насекомое в ловушке муравьиного льва, вставал и пытался бежать снова.

За ним была погоня. Преследователь что-то кричал. Чёрный бросил взгляд назад и увидел довольно крупную фигуру в лохмотьях и звериных шкурах. Человек с лицом, заросшим густой рыжей бородой, махал руками, наверное, угрожая. Чёрный спешил изо всех сил, но враг настигал его неумолимо, как кошмар. Чужое дыхание оказалось уже совсем близко – за спиной; Чёрный развернулся всем корпусом и приготовился к сражению не на жизнь, а на смерть. Противник ловко уворачивался от «копья», отбивая выпады своей более короткой и увесистой дубинкой – тоже сработанной из обломанной ветки. Он всё время что-то кричал, и до Чёрного не сразу дошёл смысл его слов. Точнее, он забыл, что эти звуки можно воспринимать как слова, что это – речь. Вдруг до его ушей долетело одно особенное сочетание звуков, и Чёрный застыл как вкопанный. Противник тоже прекратил двигаться, насторожившись. Он повторил те же звуки в том же порядке. Кипяток крови немного отхлынул от головы, и мозг Чёрного теперь смог уже воспринять звуковой поток как нечто единое – самостоятельную неделимую формулу. К нему вернулась способность понимать слова.

– Чёрный… – машинально повторил человек ещё несколько раз, вглядываясь в его лицо.

Чёрный посмотрел на незнакомца другими глазами. Он был выше среднего роста. Сухие, но крепкие руки. К ногам примотаны грубые самодельные лыжи, сделанные, по всей видимости, из досок, снятых с крыш пустующего поселения. Человек зарос волосами и бородой, потому разобрать черты лица не было никакой возможности, но взгляд голубых глаз – живой и ясный – был, несомненно, Чёрному знаком. Он не поверил себе, замер совершенно, даже перестав дышать. Глаза его искали особую примету на этом лице. Чёрный вздрогнул – вот она. Почти незаметная под густыми зарослями на лице – беловатая полоска от правой скулы и вниз по щеке.

Что он здесь делает? Что ему нужно? Чёрный покрепче сжал своё первобытное оружие, готовый в любой момент вернуться в состояние боя.

– Только не убегай, – просительно поднял ладонь незнакомец. – Смысла нет. Бежать некуда. Ничего нет.

Чёрный попытался возразить, но мышцы рта и горла отказывались повиноваться, и он только мотнул головой в жесте презрительного недоверия.

Борода и усы знакомого незнакомца дрогнули. Чёрному почудилась нервная улыбка, исчезнувшая так же быстро, как и появилась. Это проявление беспокойства насторожило его ещё больше. Он снова попытался заговорить, и в этот раз ему удалось извлечь из глотки глухие звуки, полуслова, сказанные чужим незнакомым голосом:

– Ты… Кто…

Собеседник кивнул, подтверждая, что он готов к общению.

– Я думаю, что этот вопрос тебя более волнует относительно самого себя… – проговорил он тихо, почти умиротворяюще. – Ты знаешь, кто ты сам?..

Чёрный переступил с ноги на ногу. Непонятные слова бородатого заставили его занервничать его больше.

– Саша… – ответил он, будто разговаривая с внутренним, а не с внешним собеседником. – Чёрный…

Бородатый помотал головой:

– Это твоё имя. Я спрашиваю: кто ты?

Чёрный перехватил копьё поудобнее, облизал губы:

– Программист… – И добавил менее уверенно: – Был…

– Это род занятий. Не более. А кто такой ты сам? Ты знаешь?

– Человек, – попробовал Чёрный ещё один вариант. – Кто ещё?

Нервная улыбка под усами незнакомца вновь промелькнула и скрылась.

– Близко. – Он обтёр рукавом лоб. – По правде, я не знаю точного ответа… – Он помедлил, оглядывая Чёрного с ног до головы, затем предложил осторожно, явно неуверенный, что получит согласие. – Пойдём в мои хоромы. Я вчера рыбу поймал. Тут, в ручье, недалеко. Пообедаем.

Насторожённость не покинула Чёрного, но мысль о еде сразу заставила его желудок скрутиться в голодную воронку. Он взвесил риски и зашагал следом за бородатым.

«Хоромами» бородатого оказалась одна из хижин – чуть более приличная, чем остальные. Низкий входной проём был загорожен подобием двери – связанными вместе тяжёлыми досками, очевидно бывшим элементом крыши одного из соседних жилищ. Хозяин напрягся и закряхтел, отодвигая эту заслонку. Когда они оба оказались внутри, он проделал обратную процедуру. Заметив насторожённый взгляд Чёрного, пояснил:

– Звери.

Внутри в углу было сложено подобие очага из крупных камней. Бородатый порылся в своей одежде, извлёк кусочек камня и бесформенный металлический обломок и принялся ударять одно о другое.

– Нашёл в одной из хижин, – сказал он дружелюбно. – Настоящее сокровище.

После его десятиминутных стараний искра прижилась на клочке сухой травы. В очаге постепенно разгорелся огонь. Чёрный придвинулся поближе, млея от забытого удовольствия – греться. Хозяин сдёрнул с верёвки висевшего на стене солидного карпа, покрытого инеем, насадил его пастью на палку и принялся поворачивать над огнём. Чёрный задумчиво потёр руки и обратил ладони к огню. Копьё он положил рядом с собой.

– Что ты имел в виду, говоря, что бежать некуда? Простора тут достаточно, – поинтересовался он, внимательно следя за выражением лица и в особенности глаз собеседника.

Хозяин повёл бородой:

– Тут ты прав. Да только кроме простора ничего нет.

– Поблизости?.. – уточнил Чёрный.

Но тот только молча помотал головой.

– Как далеко ближайший город? – попробовал по-другому Чёрный.

Хохот – глухой, дикий, – вырвавшийся из глотки бородатого, заставил Чёрного вскочить и инстинктивно схватить своё самодельное оружие. Его собеседник успокаивающе замахал рукой, но тут новый приступ смеха сотряс его тело. Карп трясся вместе с веткой и едва не упал в костёр. Бородатому понадобилось не меньше минуты, чтобы просмеяться. Наконец хохот оборвался так же резко, как и начался.

– Ты сейчас в нём, – сказал наконец хозяин, вытирая слезу.

– В чём? – не сразу понял Чёрный. Он был почти уверен сейчас, что имеет дело с сумасшедшим. Неудивительно. Он и сам был на грани потери рассудка, выживая в тайге.

– Не «в чём», – блеснул глазами бородатый, – а «где»…

– Конечно, – согласился Чёрный с интонацией психиатра в голосе. – Где?

– В городе. Это и есть город. Твой город…

Чёрный всмотрелся ему в глаза. Тот не шутил. Холодок пробежал у Чёрного по спине. На лице бородатого не осталось и следа от недавнего веселья, и, когда он заговорил, его голос был глух, как звук камней, падающих в глубокое ущелье.

– И этот город – не исключение…

– Есть другие такие же? – с недоверием спросил Чёрный.

Тот покачал головой:

– Ты так и не понял. Нет других… которые сильно отличались бы от этого.

– Подожди… – Чёрный запнулся.

– Меня зовут Янус, – помог бородатый. – Для простоты можно «Ян».

– Хорошо, Ян. Ты хочешь сказать, что во всей стране вдруг не осталось ни одного города? – Чёрный не постеснялся добавить нотку сарказма.

– Вопрос неверен, – не заметил насмешки Ян, и под бородой снова промелькнула нервная улыбка. – Потому что географически затронута предельно бóльшая территория. Также потому, что понятие страны здесь неприменимо. Оно предполагает политическое образование. А для того чтобы последнее появилось, нужно общество. А для общества нужны люди. И наконец, не «вдруг». И это очень важно. – Он посмотрел на Чёрного с особым выражением, заставив его непроизвольно двинуть плечами.

Чёрный аккуратно потёр висок.

– То есть, – проговорил он медленно, – ты говоришь, что в мире не осталось людей. Вдруг или не вдруг… Но тогда, – он внимательно посмотрел на собеседника, – откуда ты взялся, Ян? И зачем ты меня преследуешь? Зачем следил за мной в лесу?

Ян прокашлялся в заметном замешательстве, после чего потёр костяшки пальцев сначала на одной, затем на другой руке.

– Оказался я здесь по твоей вине, – начал он серьёзно, почти торжественно, но без тени враждебности. – Дело в том, что мы с тобой кое в чём схожи. Да, странно, – ответил он на сомнение во взгляде Чёрного, – мне самому сложно было поверить. И даже только для того, чтобы выйти на такую гипотезу, мне пришлось приложить немало усилий… годы усилий. К счастью, по образованию я математик. И как математик я неплох. Ты улыбаешься. Мне самому было бы смешно, если бы всё было чуть менее серьёзно. Конечно, мне известно, что я и близко не похож академика и что любой, кто меня видел, мог с уверенностью назвать меня бомжом. Но и это – побочный эффект того же явления. В очень сжатом виде я мог бы изложить суть в паре страниц формул. Предпосылки в них – общепринятые теории, но некоторые любопытные следствия выведены мною. К сожалению, мои коллеги не находят их интересными. Вернее, попросту поднимают на смех. Говорят, что это пустое, хоть и сложное логическое упражнение и что оно требует подтверждения… – Он покачал головой и воскликнул с чувством: – Я – это подтверждение! Ты – это подтверждение. И всё остальное во Вселенной. Просто не все обитатели Вселенной имеют возможность это узреть. В любом случае формулы не слишком подходят для устного разговора, поэтому я переведу их на общепонятный язык. Принимая во внимание твою профессию, уверен, что тебе известно, как современная физика описывает микромир. В нём состояние систем не строго определено, а описывается с помощью вероятностных функций. Если очень сильно упростить, по сути, состояния нет. Есть процесс, который нельзя остановить и рассмотреть. Как это поведение микромира влияет на макромир, к которому мы привыкли, однозначно не определено. Это серая зона, заполненная гипотезами и домыслами. Но макромир, если можно так выразиться, состоит из микромира, и потому от этого влияния, от этой связи никуда не денешься. И самое трудноизмеримое, самое тонкое и плохо поддающееся формализации – это обратная связь. Иными словами, то, как макромир влияет на системы микромира и какие к каким последствиям эти влияния приводят или могут приводить.

– Какое это имеет отношение к моему вопросу? – вставил Чёрный, втягивая носом запах жарящейся рыбы.

Нервная улыбка просквозила и исчезла.

– Верно. Мне придётся начать издалека – с самого начала. Я ещё был подростком, когда со мной стали происходить странные вещи. Вернее, с моей точки зрения, они происходили с миром, а не со мной, но когда мир вокруг вдруг меняется весь, то его очень сложно убедить в том, что это он изменился, а не с тобой самим что-то произошло…

Чёрный насторожился, замерев и забыв на время даже о голоде. Он слушал этот тихий взволнованный голос и старался не пропустить ни слова.

– Неожиданно, – продолжал Ян, – прямо между двумя cоседствующими мгновениями вдруг изменялась планировка двора дома, где я жил, менялась обстановка в квартире. Или, например, во время обычного учебного дня я вдруг оказывался в другом университетском потоке. Причём соученики меня знали, а я их – нет. А ребята, которых я помнил как своих однокурсников, отказывались меня признавать. Это крупные примеры, но была ещё куча мелких. Преподаватели распекали меня за рассеянность, родители были более чем взволнованы. Врачи приписывали мне все болезни, от амнезии до геморроя, но не способны были помочь. Я сам начал верить, что со мной что-то не в порядке. По натуре мне свойственно разбираться в себе, и я погрузился в проблему с головой. Моя ошибка изначально была в том, что я рассматривал её как сугубо медицинскую, – он усмехнулся самокритично, – известная узость мышления характерна порой для интровертов. Разгадка не близилась. И вот однажды – был ясный осенний день – я чего-то приболел и, отпросившись, вернулся домой пораньше. Лёг почитать книгу и заснул незаметно. Проснулся от холода. Открыл глаза и обомлел. Я лежал на скамье в парке, укрытый газетами. Сверху, с сурового, как Страшный суд, неба на меня лился дождь. Одет я оказался в какое-то совершеннейшее рваньё. Меня едва не стошнило от запаха, который от меня самого же и исходил. Я пришёл в ужас. Потом я решил, что мне снится кошмар, и попытался проснуться. Безуспешно. Я до сих пор – в том же сне, – он покачал головой с горьковатой иронией на лице, – я попытался вернуться домой, но в моей квартире оказались какие-то незнакомые люди, которые и слушать не стали мои робкие объяснения о том, что я там живу. Мой внешний вид закрывал передо мной все двери. Люди не желали со мной иметь дела. При мне не оказалось ни документов, ни денег – ничего! Мои родители переехали в другой город за два года до этого события. Да и для меня было лучше умереть, чем показаться им на глаза в таком виде. Веришь, я так и не позвонил им с тех самых пор. В качестве последнего средства я обратился в милицию. Лучше бы я этого не делал. Стражи порядка порылись в папках и просто, как дважды два, объяснили мне, что я нигде не прописан, нигде не числюсь ни учащимся, ни работающим, и завели разговор о том, что ко мне отлично подходит статья о тунеядстве и что мне здорово повезло, что её недавно отменили. Сидя в отделении, опустив голову, я случайно услышал разговоры по рации и между сотрудниками о крупном ДТП на трассе за городом. Мне показалось символичным, что нежданное непонятное жестокое несчастье случилось не со мной одним. Я ходил голодным два дня, пил из луж, что почище. На третий я сначала стащил газету – происшествие на трассе не выходило у меня из головы, и мне хотелось узнать о нём побольше. Кроме того, чтение всегда помогало мне прийти в себя, а я очень нуждался в утешении. Мелкая кража – поступок, который был до этого за пределами моего кругозора и моих способностей как личности. Но после этого я научился довольно ловко таскать продукты из мелких магазинов, попрошайничать и делать много других вещей, которые всю жизнь считал не просто зазорными, а абсолютно непристойными. Тем не менее в газете происшествие было расписано подробно. Упоминался даже некий мальчик, который потерял в катастрофе обоих родителей на свой же день рождения. Страшилки тогда уже входили в моду, и смекалистые редакторы повышали за их счёт тираж. В тяжёлые времена спрос на жуткие трагедии всегда повышен, ибо людям хочется подтверждения того, что их собственное положение всё же не самое ужасное, что хоть у кого-то оно ещё безнадёжнее и безвозвратнее. Что касается мальчика… Нет, я не стал сразу ходить за тобой по пятам, но я взял тебя на заметку. А тем временем (а времени у меня теперь была почти полная кружка бесконечности) я попытался развлечь себя математикой. И физикой. Это был отчасти способ не сойти с ума. Отчасти – подсознательная попытка найти объективную причину своим несчастьям в широком мире и не ограничивать поиски рамками своего собственного. Я, конечно, был далёк от ответа. Образно выражаясь, я начал поиски в соседнем районе – попытался определить связь между событиями, которые с точки зрения классической науки прямой связи не имеют и не могут иметь, но которые на суеверном обывательском уровне могут быть увязаны. Я взял за основу некоторые уравнения квантовой теории, в частности – уравнения сцепленных квантовых состояний, и принялся рассматривать различные частные случаи и следствия из них. Далее эта часть моей истории, возможно, была бы интересна, если бы я излагал её на научной конференции и имел чуть больше времени. Я сосредоточусь сейчас в большей степени на выводах, которые мне удалось сделать после многих лет работы. Долгих лет, в продолжении которых я жил на улице. И эта моя работа была, по сути, единственным, что меня поддерживало. Итак, квантово-сцепленные объекты примечательны тем, что их состояния взаимосвязаны. К примеру, если известно, что один сцепленный объект находится в первом из двух возможных состояний, то для сцепленного с ним другого объекта остаётся единственный вариант – быть в остающемся из двух возможных состояний. Разумеется, для того, чтобы узнать состояние любого из объектов, нужно его как-то измерить. Я опущу долгие математические выкладки, но любопытное следствие здесь в том, что измерение само производит сцепку – в данном случае между измеряющим прибором, например, и измеряемым объектом. И наконец, измерение считывает наблюдатель, который долгое время считался в науке несущественным. Предполагалось, что все процессы объективны и будут протекать точно так же в отсутствие наблюдателя, как и в его присутствии. На самом деле, когда наблюдатель считывает, его собственные частицы приходят в квантово-сцепленное состояние с наблюдаемым. Причём математика говорит, что квантовая сцепка – это не просто связь, это сверхзависимость, абсолютное унисонное взаимодействие между всеми вовлечёнными объектами. И это один из абсолютных законов Вселенной и основа гармонии в ней. Разумеется, меня интересовали практические приложения. И я пошёл дальше. Наблюдатель – это ведь каждый из нас. И посредством длинных цепочек квантовых сцепленностей каждый человек может быть связан со всем миром. И, далее, состояние квантовых объектов, его образующих, определяется состоянием сцепленных с ними квантовых объектов вовне его, и, что ещё примечательнее, обратное утверждение также истинно.

– Ты выбрал довольно долгий способ сказать, что мысль материальна, – заметил Чёрный, дуя на горячий кусок.

– Вовсе нет, – Ян просветлел. – Я говорю, что мысль связана с миром посредством квантовой сцепленности. Но я рад, что ты следишь за нитью изложения… Для получения квантово-сцепленных объектов учёные обычно прибегают к помощи сложных и дорогих агрегатов. В общем же случае говорят, что сцепка обычно образуется в результате прямого взаимодействия субатомарных частиц. Учёные, верные всё тем же принципам классического научного метода, пренебрегающего наблюдателем, забывают о другом агрегате, всегда доступном, всегда в их распоряжении, не требующем того, чтобы его конструировали. Это их собственный человеческий мозг. Когда я работал над проблемой, мне удалось в какой-то момент вынести несколько книг из городской библиотеки. Это была та ещё потеха, – Ян издал короткий смешок, не слишком радостный, впрочем, – как я удирал сначала от библиотечного охранника, а потом от милиции – по дворам с охапкой книг по квантовой теории информации, микроскопическим структурам мозга и квантовой биологии. Но я отвлёкся. Наш мозг сам по себе – это квантовая машина, в которой постоянно устанавливаются и разрываются мириады квантовых сцепок. Я развил идею, и построенные мною системы уравнений указывают на то, что все наши тонкие мыслительные процессы происходят именно таким образом. Именно так зарождаются идеи. А нейронные связи – это уже следствие, они позволяют осознать идею. Теперь о том, что «мысль материальна». Квантовые объекты, как известно, не любят определённости. Они предпочитают сохранять за собой право находиться во всех возможных состояниях одновременно, каждое из которых имеет определённую вероятность. Когда мы наблюдаем, воспринимаем эти объекты, мы заставляем их «выбрать» какое-то определённое состояние. На самом деле этот выбор случается в результате того, что в процессе наблюдения происходит сцепка квантовых объектов наблюдателя и наблюдаемого. Это значит, что нашему определённому состоянию соответствует совершенно определённое состояние сцепленных объектов. При этом, заметь, это не значит, что сцепленные объекты или квантовые объекты в нас самих отказываются от права находиться одновременно и во всех остальных возможных состояниях. Просто нашему конкретному состоянию в момент наблюдения соответствует только одно их состояние.

– Вопрос, который напрашивается естественным образом: кто тогда решает, в каком состоянии находиться нам самим? – поддержал дискуссию Чёрный.

– Абсолютно верно! – воскликнул Ян в совершённом восторге. – Я упёрся именно в этот вопрос. Я сразу отмёл инфантильную чушь вроде того, что «каждая частица обладает своим микросознанием и решает сама, какое состояние ей выбрать». Следующим моим шагом было предположение, что наблюдатель, то есть человек, сам выбирает своё состояние, именно в силу особого квантового устройства человеческого мозга. Следуя этим путём, я натолкнулся на очередное неизбежное противоречие. Квантовые сцепки. Мозг имеет бесчисленное множество квантовых сцепок с внешним миром, со всем миром, по сути. Делая такой выбор своего состояния, человек неминуемо должен заставить все сцепленные объекты внешнего мира также поменять своё состояние, чтобы оно соответствовало его новому состоянию. Людей много. Непременно возникнут конфликты выборов. Куда деваться бедным квантовым объектам? Какое состояние им принимать? Уравнения, выстроенные на основе этой гипотезы, предсказывали хаос. Математика уже давно говорит тем не менее, что во Вселенной одновременно доступны все варианты состояний. Учёные-фантасты (да, это мой термин – для некоторых коллег, легко поддающихся необоснованному энтузиазму) с радостью ухватились за этот вывод, чтобы объявить о существовании параллельных миров.

– Параллельные миры, – шёпотом повторил Чёрный, поражённый внезапной догадкой.

Видимо, не заметив его реакции, Ян продолжал увлечённо, словно он представлял сейчас доклад перед учёной аудиторией, а не сидел в грязных лохмотьях на корточках перед костром посреди большого Неведомо-где:

– …но дело в том, что квантовые сцепки если не отменяют, то по крайней мере накладывают серьёзные ограничения на эту занимательную картину мира. Длинные последовательности сцепок пронизывают мир – образуют его, по сути. Они должны быть строго увязаны. Нельзя поменять что-то без того, чтобы изменилось всё. Как следствие, нельзя просто путешествовать из одного варианта Вселенной в другой. Я вновь погрузился в пучину уравнений. И после многих, долгих разочарований наконец вышел на единственно возможный результат, удовлетворяющий всем ограничениям: все конфликты разрешаются в пользу инициатора с наиболее сильным потенциалом. Таким образом, из всех возможных вариантов всегда реализуется только один вариант.

– Один вариант… – повторил Чёрный, о чём-то параллельно размышляя. – И какой же?

Ян блеснул глазами, уперевшись испытующим взглядом в Чёрного, помедлил и сказал просто:

– Этот.

– Чепуха, – покачал головой Чёрный после короткого нервного раздумья. – Ты хочешь меня убедить, что это скопление хижин, в одной из которых мы не слишком уютно расположились – это мой родной город. Значит, ты предполагаешь, что мы находимся в одном из параллельных миров, путешествие между которыми, по твоим же словам, запрещено законами Вселенной. И, собственно, куда тогда делись все люди? Что сталось со всем миром? – Он устремил на Яна взгляд, полный одновременно смущения и надежды.

Тот коротко кивнул:

– Ты прав. Путешествия запрещены. Но выбор между мирами – не запрещён. Вернее, не всегда запрещён. Как я уже сказал, решает потенциал. Совокупность текущих состояний всех квантовых объектов Вселенной обусловливает определённую её инертность. Мир, так сказать, движется по выбранной траектории. Квантовый механизм человеческого мозга способен несколько влиять на это движение. В общем случае потенциал, создаваемый мозгом одного-единственного человека, недостаточно силён, чтобы круто изменить развитие событий. Человек, так скажем, может в лучшем случае бежать рядом с огромным катящимся шаром бытия и лишь подталкивать его плечом в ту или иную сторону, заставляя незначительно отклониться от изначального направления. По другой аналогии, если человек находится посредине морского течения, он не в состоянии заставить его повернуть или остановиться, но прилагая значительные усилия, он сможет сам несколько отклониться от предлагаемого природными силами пути по умолчанию. Квантовая машина в нашей голове в таком случае сначала должна разорвать сцепки, а потом установить новые, влияя, таким образом, на реальность. Опять же, в случае конфликтов – либо с выбором других обладателей такого же квантового инструмента, то есть человеческого мозга, либо с выбором Вселенной оставаться на своей траектории – решает сила потенциала. Есть исключения. Одно – это синхронный массовый выбор определённого варианта большим числом человеческих существ – тема для отдельного разговора (и любимый метод достижения личных целей пророками, фюрерами и шарлатанами всех мастей). Второе – индивидуальная, возможно генетическая особенность, проявляющаяся в форме необычной архитектуры микроструктур мозга (без лаборатории и серьёзного финансирования это пока всё, что я могу сказать), благодаря которой квантовые структуры мозга такого индивидуума приходят в особый резонанс с выбранным вариантом, что усиливает потенциал выбора на несколько порядков. И со скоростью, невообразимой для человека, последовательности новых сцепок распространяются по всему материальному миру, заставляя его мгновенно перейти из одного варианта в другой. Что происходит тогда со всеми остальными людьми? Ничего. Вернее, ничего, что они могли бы заметить. Они переходят в то состояние, в ту форму, которая соответствует данному варианту. Куда они делись? Их просто нет в этом варианте, Чёрный. Нет, потому что ты так решил.

Ошеломлённый, Чёрный отклонился и вопросительно посмотрел на Яна. Тот только опустил и поднял веки в подтверждение уже сказанному.

– Что ты сказал? – спросил наконец Чёрный, когда снова обрёл способность говорить.

Улыбка Яна была грустной и понимающей:

– Не сомневаюсь, что это тяжело принять. Тем более когда ответственность ложится на тебя без спросу или хотя бы объявления. И всё же… Варианты можно представить себе как ветви, растущие из ствола текущего состояния. Переход, который осуществляется, когда потенциал достигает достаточной силы, подобен перепрыгиванию на другую ветвь. Переход между соседними ветвями сравнительно лёгок (если это слово вообще приложимо к подобным вещам) и не грозит серьёзными переменами во Вселенной по сравнению с исходным вариантом. Если же затребованное изменение плохо соотносится с настоящей реальностью, то для осуществления перехода потребуется неизмеримо больше усилий, и последствия его будут весьма ощутимыми… для того, кто может их заметить. В этом случае значительная часть материи, так сказать, рециркулируется – прогоняется через квантовый генератор реальности, эдакий вселенский движок (суть которого понять я, разумеется, даже не пытался) – и обретает новую форму. При этом сами квантовые компоненты реальности (а возможно, это – свойство самогó движка-конструктора) обладают определённой склонностью держаться вместе. Так, люди, которых ты знал в исходном варианте, в этом могут существовать в достаточно различимой целостной форме. …Только не в человеческой. Быть может – дерева. Животного. Даже куска камня. Ты можешь пройти мимо и даже не подозревать…

Чёрный, не пропустивший ни слова, устремил на Яна задумчивый взгляд.

– Есть одна загвоздка. Если этот вариант – действительно параллельный мир без людей, то почему я в нём встречаю тебя? Да и как я сам существую в таком мире?..

– Верный вопрос, – если Ян и смутился, то на его изрезанном линиями лице это было незаметно. – На который у меня есть общий ответ и нет конкретного. Выбираемый вариант обычно содержит инициатора выбора. Противное означало бы самоубийство. Я даже не уверен, что это возможно. Что касается меня, то дело в том, что… – Он помедлил, затем выговорил со вздохом: – Я существую во всех вариантах. Не знаю точно почему. Хотя у меня есть свои догадки, но делиться ими я пока не буду. Это особое свойство моей квантовой машины. Она обязательно соберётся вместе в новой ветви. И примет максимально приближённую к исходной форму. И поскольку в этой ветви есть хоть один человек – ты, значит, я тоже принимаю человеческую форму. Иными словами, ты выбрал вариант, в котором нет людей, кроме тебя. Я иду в нагрузку к этой формуле. Как это вообще возможно, что в безлюдном мире всё же существуют два человека? Поскольку при переходе память инициатора (это ты) и инварианта (это я) по возможности реконструируется без изменений, то мы с тобой это вряд ли узнаем. Ибо не у кого спросить. Историю этой ветви могут знать только «аборигены», а их нет. Можно предположить, что в этом варианте нас успели родить, но что все остальные люди вымерли в результате чумы, нашествия инопланетян, генетического сбоя, лишившего человечество способности плодиться дальше. По крайней мере внешний вид этого поселения указывает скорее на недоразвитость цивилизации, чем на мгновенную катастрофу. Быть может, вследствие длительной войны? Похоже, что человечество споткнулось на пути и больше не смогло подняться.

Чёрный быстро покачал головой:

– Звучит как фантастика, хоть твоя версия и складна. Если бы я не пережил то, что я пережил, то я перестал бы тебя слушать после первых же двух фраз. Разве что все мои переживания – продукт моих собственных фантазий. В таком случае, – продолжил он рассудительно, – ты сам – моя галлюцинация, и только. Так или иначе, проверить твои слова можно только одним способом. Я продолжу идти дальше, и если я встречу людей, то значит свихнулся ты, а не я. – Чёрный посмотрел собеседнику в глаза – Как ты думаешь, Ян, встречу я людей?

Слабая улыбка мелькнула и погасла, как точка на экране. Ян нервно потёр руки, но, когда он ответил, голос его звучал твёрдо:

– Думаю, что нет.

– Ты не уверен?

Ян двинул плечами:

– Мои расчёты не запрещают существования других инвариантов, кроме меня. Но, учитывая вероятность генетических мутаций, твои шансы встретить одного из них невелики. Их может быть… – Он поднял глаза и на мгновение застыл. – …Предположу, что не более десяти человек на планете, исходя из того варианта, который мы покинули последним.

– Допустим, – согласился Чёрный. – Тогда как насчёт других инициаторов?

Ян улыбнулся опять. Несколько спокойнее в этот раз.

– Это невозможно. Инициатор только один.

– Почему?

– Потому что инициатор – это обладатель квантовой машины, способной генерировать наиболее сильный потенциал. Иными словами, это максимум. Не локальный, а абсолютный максимум. И он является таковым, только когда все сравнимые величины-мощности меньше. Это значит, что могут существовать другие люди, обладающие такими же способностями, но что твоя квантовая машина мощнее. Поэтому выбор – за тобой. Как, например, в данный момент – твой выбор совпадает с выбором Вселенной оставаться в текущем варианте. Поскольку выбор Вселенной уже сам по себе весьма тяжеловесен, то тебе для поддержания его (даже реши кто-нибудь сделать иной выбор) требуется минимум усилий. Ты даже этого не осознаёшь. Тем более в текущем варианте у тебя вовсе нет конкурентов.

– Тогда ещё один вопрос. – Чёрный подавил в себе желание выкрикнуть этот вопрос. – Почему я?

Ян покачал головой с философским видом:

– Почему кто-то рождается богатым, а кто-то бедным? (Не в этом варианте, разумеется.) Почему кто-то живёт сто лет, а кто-то – несколько дней? Почему кому-то выпадает быть умным, а кому-то – глупым? Кто-то должен был вытянуть этот жребий, Чёрный. Он выпал тебе… Я уже упомянул о своём подозрении, что твой дар передаётся генетически. Эта гипотеза имеет по меньшей мере одно подтверждение.

– Какое именно? – недоверчиво спросил Чёрный.

– Твой дядя Влад.

Чёрный застыл, внимательно глядя на Яна.

– О да. Я знаю и это, – отреагировал Ян на немой вопрос. – Видишь ли, после внезапной перемены в мире, в результате которой я проснулся бомжом, я начал почти суеверно проверять все прошлые даты (а память на цифры вообще и даты в частности у меня исключительная), в которые случались подобные изменения. И проникая в городскую библиотеку так часто, как мне это только удавалось (ради чего я не раз крал разную одёжку поприличнее у зазевавшихся граждан), я лихорадочно перерывал газетные подшивки за те же дни. Так я наткнулся на происшествие с «лесным человеком». И, разумеется, начал собирать информацию о нём из всех возможных и невозможных источников. Ты удивишься, – Ян издал короткий и не без горечи смешок, – до чего иногда удобно быть бомжом. Люди тебя не замечают. Особенно сильные мира сего (точнее, сильные всех тех вариантов, в которых я находился). Для них я – нечто неодушевлённое и прозрачное. Что-то вроде пустого пластикового пакета, носимого ветром. Это имеет свои преимущества. Можно «случайно» услышать и увидеть вещи, совершенно не предназначенные для широкой публики. Твой дядя обладал, несомненно, определёнными способностями. Очевидно, они просто недонабрали до критической массы. Изначально я подозревал именно в нём инициатора, но в конце концов убедился, что куда большее число обстоятельств указывает на тебя. Я, конечно, не сразу узнал, что он приходился тебе родственником, так как у вас с ним разные фамилии. А когда узнал, то ещё один кусочек в мозаике встал на своё место.

Ян помолчал, глядя в костёр, затем поднял глаза и сказал мягко:

– Ты не думай, я не забыл твой изначальный вопрос. О том, почему я тебя преследую и что мне от тебя нужно. Да, я действительно старался ничем себя не обнаружить в лесу. Я всё сомневался, нужно ли мне заводить с тобой разговор. Хоть ты, возможно, не поверишь, но навязчивость – совсем не моё свойство. Я довольно замкнутый человек. И, говоря начистоту, я предпочёл бы контакт в другой обстановке – я надеялся, что ты выведешь нас из этого варианта. Но ты не торопишься этого делать. И я хотел знать почему. – Он снова помолчал, вероятно надеясь на ответ, но Чёрный, казалось, погрузился в свои думы, и Ян продолжил: – Чтобы до конца ответить на твой вопрос, мне нужно задать вопрос тебе: чего ты сам хочешь? Теперь, когда тебе известно, что ты не сумасшедший, что всё, что случилось с тобой – результаты твоего собственного выбора… Теперь, когда ты знаешь, какая сила находится в твоей власти, какой мощный инструмент подчиняется твоему сознанию… Как ты намерен его использовать? Через несколько промежуточных остановок ты завёл мир очень далеко. Что ты собираешься делать дальше?

Чёрный медленно, будто во сне, поднялся на ноги, отряхнул со штанов скрученные сухие травинки, подобрал копьё.

– Спасибо за обед, – сказал он пустым голосом. – Я постараюсь отплатить за него, если… Если мы ещё когда-нибудь встретимся.

Ян, до этого момента наблюдавший молча за его приготовлениями, враз вскочил на ноги:

– Куда ты идёшь?

Чёрный был занят, отодвигая тяжёлую «дверь».

– Ты не ответил – что ты будешь делать? – настойчиво потребовал Ян.

Чёрный справился с сцепленными досками и, шагнув за порог, бросил через плечо:

– Ничего.

Ян последовал за ним:

– Это не ответ.

– Я иду искать людей, Ян. Твоя лекция меня не убедила. – Чёрный замешкался, нацепляя свои самодельные снегоступы.

Ян замотал головой – в раздражённом отчаянии:

– Неправда! Ты сам это знаешь. Ты идёшь не к людям. Ты бежишь от ответа. Бежишь от себя на самом деле.

Чёрный остановился, двинул подбородком, подавляя внезапно поднявшееся раздражение.

– Ты понятия не имеешь… – процедил он, затем задержал дыхание на несколько секунд и закончил уже почти спокойно: – …Даже не представляешь, с чем мне пришлось столкнуться… Не знаешь, почему и ради чего… ради кого… – Он не закончил, просто махнул рукой и снова повернулся, чтобы идти.

– Пусть так, – не сдавался Ян, пытаясь не отставать. Он не взял свои лыжи и теперь вяз в глубоком рассыпчатом снегу. – Но что бы или кто бы ни страшил тебя, прячась от них здесь, в этой пустыне, ты не решаешь проблему, а замещаешь её другой. Ты признаёшь своё поражение, забиваешься в угол! – Ян повысил тон, пытаясь заставить Чёрного обратить на себя внимание. – Ты настолько струсил, что полностью отказался от своего дара. Ты боишься применить его, чтобы хоть сколько-то улучшить хотя бы свои собственные условия существования здесь.

– Дар, проклятие… – безразлично бросил через плечо Чёрный. – Мои проблемы.

– Ты ошибаешься! – воскликнул Ян с горячностью. – Тот, кому дано влиять на судьбу всего мира, не принадлежит себе. И уж тем более не может обращаться с подобным даром как со своей собственностью. Это не медяк в кармане. Ты ответственен, Чёрный. Ответственен! Не только за то, что ты делаешь, но и за то, чего ты не делаешь!

– Может статься, ты больше озабочен твоими условиями существования? – буркнул Чёрный себе под нос, но Ян как-то умудрился услышать его слова.

– О, – со смехом воскликнул он, останавливаясь, – того, кто много лет прожил в шкуре бомжа, сложно устрашить тяжёлыми условиями… Но ты лучше подумай о других. О тех, кого ты лишил даже человеческого сознания. «Ради их» ли блага ты это сделал?!

Чёрный не ответил, ускоряя ход и оставляя унылое скопище хижин за спиной.

Ян смотрел уходящему вслед, провалившись по пояс в снег и больше не делая попыток его догнать. Но голос Яна, неожиданно сильный, без труда достиг ушей Чёрного, несмотря на поднимающийся встречный ветер:

– Не бойся! Иди навстречу своим страхам, и они рассыпятся в пыль… И не вини себя!..

Чёрный не ответил. Он был занят, поднимая и опуская ноги и при этом следя за тем, чтобы дряхлая конструкция его снегоступов не развалилась вконец. Он отошёл метров на сто, затем не выдержал и обернулся. Чёрт возьми, Ян так и стоял – всё в той же позе, по пояс в снегу. Чёрному показалось, что губы у того шевелятся. Чёрный отвернулся, покачал головой: «Псих. Настоящий псих. Хоть и одарённый». Почему-то эти слова не принесли ожидаемого эффекта. Привычка к самоконтролю дала о себе знать, и Чёрный отметил, что, будь он в спокойном расположении духа, никогда не стал бы разговаривать сам с собой. Он заставил себя не думать о своей встрече с Яном и сосредоточился на ходьбе. Через два часа впереди вновь замаячила в туманной дымке плотная сизо-синяя стена леса. Он огляделся. Горы по-прежнему перерезали равнину по правую руку. Перейти через них он, пожалуй, не сможет, но подняться на одну или две ступени предгорного кряжа, возможно, стоило, в надежде увидеть вдалеке какое-нибудь поселение или даже город. Редкий кисель холодного пара снижал видимость до пяти километров в лучшем случае. А попытайся Чёрный взойти повыше, то он уткнётся уже в многослойное одеяло туч, таких низких, что они грозили свалиться на землю в любой момент. Но вдруг ему повезёт, и, пока он будет наверху, на пару минут выйдет солнце.

Мысленно проложив путь до относительно пологого отрога, Чёрный развернулся, неуклюже перебирая ногами, и двинулся вперёд. Пройдя ещё с час, он почувствовал, что ему что-то мешает. Он прекратил движение, тщательно осмотрел свои хилые снегоступы, но не заметил ничего особенного. Тогда он подвигал руками, ногами, шеей, чтобы проверить, не затекли ли где-нибудь мышцы, не зацепилась ли одежда. Ничего. Он зашагал было снова, но то же самое ощущение опять заставило его остановиться. Ещё одна, более тщательная проверка «экипировки» также не дала результатов. Тогда он прибег к другому методу и начал мысленно сканировать своё тело снизу вверх, прислушиваясь к «сигналам» членов. Первым делом он обнаружил какое-то щемление в грудной клетке и, чтобы избавиться от него, попытался глубоко вдохнуть. Несмотря на настойчивость его попыток, его ждала упрямая неудача. Он прислушался к стуку сердца. Оно старательно гнало кровь по жилам, но время от времени без причины переходило на учащённый ритм. Мысленный сканер двинулся дальше, минуя плечи, горло, которое было, в общем, в порядке, хоть и немного напряжено, и достиг наконец мозга. Вот оно! Чёрный вздрогнул. Какая-то тонкая острая штуковина старательно пряталась среди его мыслей и обычных операционных процессов вроде настройки метаболизма, дыхания и управления мышцами. Перед ним вдруг всплыло лицо Яна, когда тот недвижимо стоял в снегу и глядел Чёрному вслед. Каким нейротоксином Ян пропитал его половину рыбы? Скомканное ощущение вдруг начало стремительно разворачиваться. Чёрный понял, что оно не пряталось. Это он сам старательно скрывал его от себя. Горло перехватило судорогой. Слёзные железы принялись усиленно выделять влагу. Лёгкие с шумом вытолкнули воздух. Чёрный не сразу понял, что с ним происходит. А когда понял, то от удивления у него мгновенно высохли слёзы. Он начал вспоминать, что говорил Ян. В его словах было нечто, что глубоко встревожило Чёрного, как он ни старался этого не заметить. Ян сказал: «Не вини себя». И даже если для сознания Чёрного эта фраза осталась непонятной, его подсознание не только впитало её смысл, но и запустило цепочку психических реакций где-то там в чёрном ящике мозга.

Что имел в виду этот одичавший бородатый безумец? Или не такой уж он и безумец? Перед внутренним взором Чёрного всплыла та же вереница образов из знакомого кошмара, который он переживал тысячи раз во сне и в воспоминаниях. Солнечный день, внезапно превратившийся в рыдающе-дождливый, усатый человек в милицейской форме, мнущийся и раздражённый, чужие холодные люди, новый мир, неожиданно и преждевременно сдёрнувший с себя радужную обёртку детского восприятия. Чёрный замер. Копьё упало в снег. Он? Виноват? Его родители погибли, и тому единственный виновник – он сам? Ян говорил об этом… Если переход осуществляется на слишком удалённую ветвь, мир претерпевает серьёзные изменения… Слишком серьёзные… Значит, он тогда неосмотрительно подтолкнул к реализации далеко отстоящий, «маловероятный» вариант, который мог осуществиться только на определённых условиях. Вселенная скомпенсировала одни изменения другими. Если бы только можно было вернуться! Но он чувствовал, что время давно уже воздвигло непреодолимый барьер. Какой смысл был теперь возвращаться.

Чёрный почувствовал внутреннюю пустоту. На которую резонансом откликалась пустота снаружи. Ни души. Ни звука, кроме ровного гудения ветра в ушах. Сами собой его ноги пошли вперёд. В продолжение последующих часов в его голове не было ни одной облечённой в словесную форму мысли, но при этом он напряжённо думал. Это была та самая особая работа подсознания, которая так характерна для человека, получившего душевное потрясение. Он успел достичь первой ступени кряжа, как раз когда стало темнеть. Темнота залилась в расщелины гор и оттуда вела наступление на равнину. Снова посыпался снег. Крупные хлопья кружевами покрыли его одежду.

С бóльшим умением, чем в первый раз, Чёрный обустроил себе ночлег в снегу. Организм поразительными темпами приспособился к новой среде, и в этой ледяной норе ему было даже тепло. Раны начинали зарастать и почти не напоминали о себе болью. Но сон не приходил. Полускрытый мыслительный процесс не прекращался. Образы возникали и уходили, постоянно сменяясь. Чёрный не чувствовал себя вовлечённым в этот процесс. Он был только наблюдателем, отграниченным и защищённым, в том числе от волнения, которое рассылало вибрирующие волны напряжения по его телу. Тело вконец утомилось. Мысли метались всё беспорядочнее.

В какой-то момент Чёрный обратил внимание на голод, сообщивший его мышцам слабость, и решил выйти наружу и вдохнуть свежего воздуха. Выйдя, он приветствовал утро, которое проявилось белёсым матовым свечением на одном из участков неба. Снег приутих, и теперь мелкие снежинки медленно кружились по развинченным спиралям, прежде чем упасть и влиться в океан снежного покрова на равнине.

Чёрный огляделся. Нет, пейзаж не потерял чарующей привлекательности. Но к очарованию примешивалась теперь звенящая нота тоски. Бездомному математику удалось внести смятение в разум Чёрного, и беспокойство прочно обосновалось в его подсознании.

Что мешает ему вернуться? Усталость? Страх? Непонимание? Парадом образов перед внутренним взором прошли все те люди и события, которые образовывали собой его недавнюю реальность. Два образа оказались сильнее остальных и теперь, соревнуясь, настойчиво требовали его внимания. Лана улыбалась печально и растерянно, будто прося прощения. Лицо Известина было похоже на маску дьявола, а улыбка сочилась ядом.

Чёрный вздрогнул и медленно втянул в лёгкие чистейший воздух, напоённый ароматом снега и хвои. Это место, будь оно параллельной или альтернативной реальностью, имело массу преимуществ. Существование в нём равнялось выживанию. И оное требовало предельной сосредоточенности, твёрдости духа и тела, оставляя всё прочее за скобками. Человеческое общество с его суетливой назойливостью не выдавливало по капле силы, не домогалось времени, не висло мёртвым грузом, пытаясь затянуть поглубже, на дно, в самую трясину убожества и порока.

Чёрный чувствовал, что это не воздухом он дышит. Это была сама свобода в чистом виде. И она вливалась в лёгкие и циркулировала в крови эликсиром бодрящей электрической радости. И он воспринимал и одобрял это. И только. Радость тела не передавалась сознанию, наталкиваясь на пути на невидимый барьер. Этим барьером было требование. Некий внутренний кредитор настойчиво предъявлял Чёрному свой вексель к оплате. Должен? Кому и что? Он попытался отмахнуться от этих мыслей, собираясь двинуться в путь. Никому он ничего не должен – бредни бородатого безумца! И никому он не нужен. Его ничего там не ждёт, кроме Известина. Аргумент сработал, и на некоторое время Чёрному удалось сосредоточиться на движении. Тем более что на этом участке ему приходилось карабкаться, цепляясь руками и ногами.

Тогда кредитор прибегнул к последнему средству – шантажу и обвинил должника в трусости. Уловка не принесла плодов. В Чёрном был слишком развит самоконтроль для того, чтобы обмануть себя и не признать очевидного – да, Известин наводил на него ужас.

Взобравшись на довольно просторную площадку на вершине уступа, Чёрный отдышался и осмотрелся кругом. Ветра совсем не было. Плотные облака так и висели прямо над головой, зацепившись сизой тканью за острые края гор. Снежок не прекращался, но и не набирал сил. Под ногами выстеленная снегом равнина упиралась в лес. А лес, величественный и непреклонный, через несколько километров без швов переходил в летучую дымку, сливавшуюся постепенно с куполом из туч. И ни малейших признаков человеческого присутствия.

В этот момент Чёрный почувствовал, что он не один здесь любуется величественным видом. Во рту мгновенно пересохло. Медленно, будто это могло его спасти, Чёрный повернул голову. Взгляд, на него направленный, был чист. Большие влажные тёмно-карие глаза смотрели на него с наивным любопытством. Некоторое время оба существа оставались неподвижны, словно ведя безмолвный разговор. Затем лань подняла тонкую изящную ногу и, бесшумно переставляя копыта, полностью вышла из-за выступа на соседней площадке – всего метрах в трёх.

Рука у Чёрного непроизвольно сжалась вокруг древка «копья». Он ничего не ел со вчерашнего дня. Это животное могло стать пищей и обеспечить его такой необходимой жизненной энергией. Лань тревожно приподняла голову, словно способна была читать мысли. Она повела головой, длинные ресницы дрогнули. Он почему-то медлил с броском. Эти блестящие влагой глаза мешали ему сосредоточиться на лани как на объекте охоты. Чёрный снова напряг мышцы, но не смог заставить себя сделать нужное движение.

– Да чёрт возьми! – воскликнул он в сердцах, швыряя копьё под ноги. К его изумлению, лань только вздрогнула, но осталась на месте, внимательно наблюдая за человеком. Он покачал головой, шагнул вперёд, замахал руками, крикнул хрипло:

– Иди! Беги!.. Вон!..

Лань отпрянула, одним прыжком в сторону покрыв два метра, затем одарила его ещё одним, прощальным взглядом и скрылась за тем же краем, из-за которого появилась. Инстинкт выживания в Чёрном вдруг спохватился. И он подхватил копьё и перепрыгнул через расщелину на соседнюю площадку, метнулся к выступу, обогнул его. Ничего. Только скалы в снежной глазури. Он вдруг обратил внимания что стоит на самом краю узенькой террасы. Поздно. Без предупреждения край обломился, уходя из-под его опорной ноги. Второе колено ударилось о заснеженную поверхность, в тот же миг соскользнуло. Чёрный вцепился в край пальцами и ногтями. Выроненное копьё полетело вниз, и он проследил его путь взглядом. Метров через тридцать оно с дребезжанием приземлилось на острые камни, которыми была усеяна нижняя площадка.

Чёрный отчаянно напрягал мышцы, но пальцы неумолимо скользили, оставляя обломки ногтей и красные разводы на снегу и выступавшей породе. Носки его обуви безрезультатно скребли по гладкой отвесной скале. Чёрный взвесил все за и против. Нет, решил он. Не для того он так далеко забрался, чтобы так бездарно погибнуть. Он закрыл глаза и едва-едва коснулся поверхности океана отчуждённости. Он внёс минимально возможные изменения для своего спасения.

Чёрный выдохнул и открыл глаза. Судя по открывшемуся виду, площадка, на которой он оказался, находилась чуть выше прежней. Профиль горы почти не изменился. Зато теперь опять шёл крупный снег, и ветерок с нарочитым озорством задувал хлопья в лицо. Чёрный с удовольствием лёг на спину в наметённый им белый матрас и отдышался.

Стресс спал, и теперь голод всё сильнее давал о себе знать. Чёрный поднялся, осмотрелся кругом, подобрал подходящий камень. Снова едва обмакнул сознание в ощущение непринадлежности и, открыв глаза, тут же сделал замах. Прямо в нескольких шагах от него сидела крупная куропатка. Взлетая, куропатка издала короткий телефонный писк, перешедший в царапающий звук, но это ей не помогло. Острый камень перебил ей шею. Чёрный метнулся вперёд, с азартом схватил бьющуюся добычу и держал, прижав к земле, пока птица не перестала шевелиться. Затем поднялся, посмотрел на куропатку в своей руке. Мысль о том, что он сейчас будет есть это сырое мясо, не вызвала у него аппетита. Нет, голод не утих. Однако другое, более острое ощущение нехватки, чем нехватка пищи, завладело его вниманием. Он не хотел отвечать на вопрос. Не хотел даже формулировать, ибо ответ был уже известен подсознанию. Что он здесь делает?

Чёрный медленно окинул взглядом снежный пейзаж. Вид был по-прежнему прекрасен и заставлял струны в его душе вибрировать на нежной слегка печальной ноте. Машинально он обернулся. Лань появилась так же бесшумно, как и в первый раз. Большие глаза её блестели. И выражение в них было той же смесью чистоты и наивности. Конечно, невероятно, что то же животное опять объявилось рядом с ним, несмотря на то что он недавно сменил ветвь реальности. Чёрный почему-то был уверен, что это та же самая лань. Ему вспомнились слова Яна. Каждый человек продолжает существование в этой реальности. Раз здесь нет людей, то прежние люди принимают другие формы. Быть может, задохнулся он произвольностью этой мысли, перед ним была Лана? Может, она ждёт от него, когда он вернёт ей человеческий облик? Чушь!..

Чёрный отвёл глаза. Затем не выдержал, обернулся опять. Лань стояла там же и, видимо, не собиралась уходить. Он посмотрел на накрытую белой шалью равнину и присыпанный пудрой могучий зло-весёлый лес. Куропатка шлёпнулась на землю. Ощущение непринадлежности уже надвигалось, поднимаясь всё выше. Он закрыл глаза и позволил этому огромному валу накрыть себя с головой…

Известин сидел неподвижно, как истукан, всё так же вперив в Чёрного свой металлический взгляд. Чёрный быстро окинул взглядом обстановку и убедился, что находится в варианте, близком к тому самому исходному. Значит, можно надеяться, что с дядей Владом и Ланой всё пока более-менее в порядке.

– И? – нарушил тишину безличный голос Известина. – Что решил, Саша?.. Ничего?.. Не трать зря наше время, вариантов у тебя целый один. И из него, – уголок его рта приподнялся в кривой усмешке, – ты никуда не денешься.

– А этого и не нужно, – заметил Чёрный, обращаясь больше к самому себе.

Известин сощурился на него – непонимающе и насмешливо. В железную дверь камеры энергично постучали.

– Евгений Викторович! – позвал чей-то неинтеллигентный растянутый голос, очевидно принадлежавший охраннику. – Тут – к вам. Из столицы. Говорят, от Мизулина.

От этой новости Известин сразу поднялся. Резкие линии его лица обозначились ещё сильнее. Он окинул помещение подозрительным взглядом, задержав его особенно на Чёрном. Тот сидел неподвижно, глядя прямо перед собой пустыми глазами. Можно было подумать, что в нём совершенно иссякли ресурсы воли. Известин, похоже, не поверил этой видимости.

– Сутягин! Зайди сюда. И пока я не вернусь – не спускай с этого глаз. Чтоб он и не пошевелился. Если что – прострели ему ногу или руку, на твоё усмотрение. Чтоб не сдох только.

Одарив Чёрного недобрым пронизывающим взглядом, Известин вышел. Бритоголовый Сутягин занял место у двери, широко расставив ноги и заложив большие пальцы рук за ремень. Кобура у него была расстёгнута и сдвинута вперёд – напоказ. Блёклые стеклянные глаза его смотрели на Чёрного без всякого выражения.

Чёрный на секунду закрыл глаза. Тут же сзади него послышался шорох. Сутягин направил туда взгляд:

– Куда? – задал он вопрос наглым развязным тоном, что было для него, по-видимому, естественным тоном.

Длинный худой черноволосый «технарь» остановился на полпути к двери.

– В туалет нужно, – сказал он, несколько опешив.

– Подождёшь, – безапелляционно ответствовал Сутягин и перевёл взгляд обратно на Чёрного.

Технарь переступил с ноги на ногу:

– Я не вытерплю.

Сутягин окинул его полным презрения взглядом.

– Иди, – мотнул он головой. – И чтоб быстро назад!

Медленно, стараясь не вызвать чрезмерной реакции у этого цербера, Чёрный обернулся на железную коробочку защитного цвета у себя за спиной. Пока этот «капкан» включён, ему отсюда не выйти. Но подняться и сделать два шага до прибора Сутягин ему не даст. Стрелять он, может, сразу и не станет, а вот схватит и покалечит без колебаний, прежде чем Чёрный успеет вырвать провода.

– Куда вертишься? Сядь ровно, – скомандовал Сутягин.

Чёрный на мгновение прикрыл глаза и спросил будто невзначай:

– Ты фокусы любишь?

– Рот закрой, пока зубы целы, – процедил Сутягин. – Мне с тобой базар разводить не положено.

– Смотри, сейчас сюда влетит птичка, – продолжил Чёрный.

Сутягин открыл рот, чтобы сделать последнее предупреждение. В этот момент через крошечное зарешеченное оконце под потолком в камеру залетел воробей. Нахальная птица тут же оказалась на столе Известина и запрыгала по бумагам, поставив на одной из них несообразную её собственным размерам жирную «печать».

Сутягин задохнулся было матом, но слова так и не вылетели у него изо рта. Он был занят воробьём, торопясь согнать его с документов. Воробей упорхнул в дальний угол камеры и разразился возмущённым чириканьем. Сутягин стёр пот со лба.

– Во блин! – прокомментировал он и с удивлением посмотрел на Чёрного. – На хрен таких птичек! Ты это… Ещё раз!.. – произнёс он угрюмо и на всякий случай показал Чёрному узловатый кулачище, не будучи уверен, как закончить фразу. – Фокусник вертаный…

Чёрный окинул его изучающим взглядом – здоровенный детина, затренированный до предела. Непробиваемый ни физически, ни психологически. Простую машину сложнее сломать. Внимание Чёрного привлёк металлический блеск из-под расстёгнутого ворота униформы. Толстая цепь. Солдатские бирки на такие не вешают.

– Ты в Бога веришь, Сутягин? – поинтересовался Чёрный.

– Не твоё дело, чмо, – рявкнул боец и добавил ещё пару выражений. Именно чрезмерность реакции убедила Чёрного в том, что он был на правильном пути.

– Я не фокусник, Сутягин. Я – пророк Божий, – сказал Чёрный как можно более смиренным тоном. – Потому и птицы меня слушаются.

Взгляд Сутягина зафиксировался на Чёрном. В глазах мелькнуло нечто отдалённо напоминающее растерянность. Выражение тут же погасло, и Сутягин разразился лошадиным хохотом.

– Ну, тя, млин, – заходился он. – Щас расскажешь, да? Только б тебя отсюда выпустил, а?

Чёрный не смутился:

– Мне не нужно, чтобы ты меня выпускал. Мне нужно только отключить эту богопротивную машину у меня за спиной. Сам дьявол её подкинул в ГСБ. – Чёрный вперился в Сутягина страшным взглядом, какой должен был по стереотипному представлению быть у блаженного.

– Не гони, – строго сказал Сутягин. – Щас техник скоро придёт. Он с машиной разбирается. Не моё дело.

– Скоро не придёт, – уверенно возразил Чёрный. – Я на него понос наслал. За грехи. Он оттуда ещё полчаса точно не выйдет. – Это было правдой. Сразу после ухода Известина Чёрный снова чуть-чуть «подстроил реальность», чтобы избавиться от техника. Просто выбрать реальность, в которой он остался бы в камере один на один с устройством, как он почувствовал, «капкан» ему не позволил бы. Быть может, благодаря лучшему пониманию, а может – в результате накопленного опыта Чёрный становился более чувствительным. И теперь, когда, закрыв глаза, он начинал приближаться мысленно к водовороту непринадлежности, то он необъяснимым образом чувствовал и близкие, и отдалённые варианты. Словно бесчисленное множество воронок, крутящихся в плотном соседстве в бесконечном пространстве выбора. Воронка, ведшая в вариант, в котором он оставался один в камере, не впускала его, мягко отталкивая его разум к другим – соседним вариантам. Потому Чёрный пошёл обходной дорогой, и теперь на пути к цели стоял один лишь Сутягин.

Сутягин пошевелил головой на до ужаса короткой шее, крикнул в коридор через зарешеченную форточку в двери:

– Эй, слышь, Малой, где технарь?!

– На толчке сидит, – отозвался охранник коридорным эхом снаружи, – так и не выходил оттуда. А духан аж сюда сквозит.

– Всё равно гонишь, – презрительно скорчился Сутягин.

Чёрный на мгновение прикрыл глаза.

– Ясно тебе говорю, я послан людям помогать, – начал он. – И под Господней защитой я. Испытай меня, – предложил он, – выстрели мне хоть в ногу, хоть в руку. Не даст Бог меня в обиду.

Сутягин посмотрел исподлобья, пошевелил губами, неуверенно отказался:

– Пошёл ты, мне потом ещё по шапке дадут…

– Тебе приказали применять оружие, если нужно, – покачал головой Чёрный. – Сделай, что говорю тебе. Или воспрепятствуй мне, и накличешь на себя гнев Божий, – он говорил негромко, но с трагическими интонациями, и по крайней мере заставил Сутягина слушать. – Знаю, верующий ты истинный, и в церковь ходишь, хоть и недостаточно часто, – здесь Чёрный сделал предположение, но глаза у Сутягина стали ещё чуть шире, и Чёрный понял, что попал в точку. – Недобрые силы желают овладеть волей и разумом служащих ГСБ! – повысил голос Чёрный. – И сомнение твоё – грех!.. За него расплата будет и в этой жизни, и после неё!

Внутри Сутягина явно шла борьба. Наконец он скорчил лицо в жестоком выражении, отвёл назад затвор, сдёрнул оружие с предохранителя и, направив ствол Чёрному в колено, нажал курок.

Ничего. Щелчок. Чёрный невольно вздрогнул от напряжения.

– Вот видишь? – тут же спохватился он. – Послушай меня, Сутягин. Помоги мне защитить тебя и соратников твоих от козней лукавого!

Сутягин с удивлением осмотрел пистолет.

– В первый раз такое, – пробормотал он с выпяченными губами. – Блин же ж… Табельное же. Будет мне по звездалу.

Чёрный понял, что момент замешательства может не повториться. Не переставая нести чушь про праведное и грешное, он поднялся, шагнул к прибору и резким движением сбросил его на пол. Провода натянулись, выдёргивая штекеры из разъёмов.

– Стой, урод! – это вопил техник, появившийся в дверях.

Сутягин опомнился, срываясь с места, чтобы скрутить Чёрного в круассан. Чёрный обернулся и сказал спокойно:

– Пока, парни…

И оба его противника и камера вместе с ними исчезли где-то на дне исходной воронки.

Чёрный больше не собирался оставлять выбор за случаем. Он не перескакивал теперь в первый попавшийся вариант, а подбирал и старался вносить минимум изменений по сравнению с исходным. Это требовало большего усилия, и после перехода Чёрный ощутил некий осадок в подсознании в форме лёгкого вибрирующего напряжения.

Без удивления он увидел над собой перекошённую мстительной гримасой физиономию Фёдорова.

– Вставай! – прогундосил оказавшийся рядом амбал – телохранитель губернатора.

Чёрный не спеша вытер кровь с разбитых губ, поднялся с земли. Улыбнулся иронии. Он перешёл в этот вариант за мгновение до удара.

– Ты ещё мне лыбиться будешь? – перекосило Фёдорова, на лбу у него вздулась вена. – Ты тут останешься в этом лесу, ты ещё не понял?!

– Всё может статься, – философски заметил Чёрный. – Я тоже попробую заняться угадыванием: ГСБ неожиданно перестало мной интересоваться и уведомило вас, что со мной можно делать всё, что пожелаете. Отсюда ваша смелость – это раз. Лана сама позвонила вам, чтобы меня сдать. Это два…

Прошло полчаса после того, как Фёдоров и его обезьяны-телохранители уехали и увезли с собой этого странного парня. Лана бесцельно ходила из комнаты в комнату, цепляясь за одну вещь, бросая её, чтобы заняться другой и тут же бросить и это. Зачем она это сделала? Чтобы упрочить отношения с Фёдоровым? Но она знала, что этот логичный ответ неверен. И чем больше она размышляла, тем больше убеждалась, что верным был самый нелогичный, самый недопустимый ответ, который только можно было предложить: из ревности и обиды. Потому что её отвергли. Отверг человек, которого она совершенно не знала, но который странным образом заставил в ней проснуться все те невыраженные эмоции, которые стремятся найти выражение в каждой девушке или женщине. Для выражения их всегда нужен особый набор условий, собранный в одном. Он оказался этим одним. И тем стал сразу близок и дорог. И чем ценнее он был, тем больнее было его безразличие.

– Саша, – произнесла она тихонько, вслушиваясь в звук, будто никогда раньше не слышала этого имени. Оно вдруг стало словом-приворотом, звуком, полным чистой магии.

Тут же она вздрогнула от тревоги. Фёдоров был одолеваем ревностью. Она с удовольствием наблюдала его бешенство и унижение, когда он понял, что произошло между ней и Сашей. Даже его удар, от которого у неё мгновенно распухла скула, не только не уменьшил, но даже подкрепил её удовлетворение. Ибо ярость его была бессильна отменить случившееся. Тем более жесток он будет с Сашей. И её обида в сравнении с тем, что грозит последнему, была ничтожной.

Она схватилась за телефон, но Фёдоров упорно не отвечал. Боже, какую глупость она сотворила. И всё потому, что Саша сделал акцент на своём долге, игнорируя очевидное. Она вспомнила их разговор. Он говорил что-то об этом ГСБшнике. Она застыла на месте с телефоном в руке, быстро соображая что-то. Затем решилась, нашла в поисковике нужный номер.

– Алло? ГСБ? Это личный ассистент губернатора Фёдорова, можете проверить мой номер по базе. Мне нужно срочно поговорить с одним вашим сотрудником…

Фёдоров молчал, уставившись на Чёрного своими жёлтыми глазами. Он, несомненно, искал подвоха, соображая, кто мог «слить» информацию, и какую ещё, и чем это могло ему грозить.

– А самое интересное, это – три, – продолжил список Чёрный.

– Какое ещё «три»? – нарочито пренебрежительно задал вопрос Фёдоров.

– А три – это то, что настоящий гопник всегда остаётся гопником, в какую ты его форму ни упакуй и какой идеологией ни снабди. – Чёрный слегка кивнул для убедительности и вдруг растянулся на земле.

Фёдоров и оба охранника не успели удивиться этому фокусу. Слившиеся в единую трель очереди из трёх стволов мгновенно поставили точку в биографии губернатора и его подручных. Чёрный подождал немного, не отнимая рук от головы. Раздался ещё один короткий выстрел. Добивают, понял Чёрный. Послышались шаги.

– Ну че, братан, руки помыл? – раздался сверху знакомый голос Родика…

Машина сорвалась с места, круто ускоряясь. Родик, расположившийся рядом с Чёрным на заднем сиденье, окинул его самодовольным взглядом, каким окидывает добычу дикарь.

– Да, я понял, – спокойно сказал Чёрный. – Выигрышные номера.

– О! Давно б так, – оскалился Родик. – Щас поедем ко мне, там билеты и заполним.

Чёрный бросил короткий взгляд на двух парней на передних сиденьях. Бритые головы, небритые лица, пустой взгляд. Судя по внешнему виду, они были ещё менее отягощены условностями общества и моралью, нежели Родик.

– Коллеги? – поинтересовался Чёрный.

– Та не, – махнул рукой Родик. – ГСБ ты щас даром не сдался. Это мой личный проект, понимаешь? – снисходительно пояснил Родик, нажимая на слово «проект».

Чёрный на мгновение прикрыл глаза, затем отвернулся к окну, глядя на быстро мелькающие дома, вывески, перекрёстки. От резких поворотов пассажиров швыряло в стороны, «бэха» ревела, ускоряясь, поджимая, подрезая носы, сдувая прохожих с пешеходных переходов.

– Не гнали бы вы так по городу, – заметил Чёрный и медленным движением пристегнул ремень.

– Слышь, Родик, – обернулся водитель, по виду наиболее «авторитетный», – дай ты ему в бубён, а?

Родик изобразил царственное раздумье.

– Да ему голову нельзя повреждать, – ответил он, – у него в голове вся польза. А вот поломать…

Неизвестно, что именно собрался поломать Родик. Удар сокрушительной силы пришёлся в правый бок машины. Родик пролетел мимо Чёрного и тараном врезался головой в окно. Скрежет мнущегося металла. Карусель. Тела, швыряемые по салону. Ещё один удар снаружи, после чего исковерканный кусок металла, недавно бывший новой машиной, улёгся на первую попавшуюся плоскость, обеспечившую достаточную стабильность. Плоскостью оказалась крыша.

В перевёрнутом измятом салоне раздался хриплый стон, похожий на рычание. Чёрный открыл глаза, попытался вздохнуть. Грудная клетка, ушибленная ремнём, отказывалась расширяться. Чёрный нащупал защёлку, но та не поддавалась. Тогда, выкручиваясь по-кошачьи, Чёрный высвободил сначала плечи, затем ногу и, подчиняясь силе тяготения, свалился вниз, то есть на крышу. Под руками у него оказалось что-то мокрое. Этим мокрым оказался Родик. Чёрный мельком взглянул на его неестественно вывернутую шею, отвернулся. Один из предметов, валявшихся над, точнее теперь – под водительским сиденьем, привлёк внимание своим блеском. Чёрный узнал этот телефон. Один из соратников Родика нашёл его у Фёдорова, когда шарил по карманам убитых. Чёрный подхватил мобильный, поколебался мгновение, затем подобрал и лежавший рядом кошелёк. Он осознавал лицемерие лозунга «грабь награбленное», но чувствовал, что ему могли срочно понадобиться деньги. Подобравшись, Чёрный ударил ногой в паутину растрескавшегося стёкла.

Вокруг «бэхи» уже собрался кружок любопытных граждан. В классической постсоветской манере все они были так увлечены зрелищем, что никто не предпринимал попыток помочь пострадавшим. Стекло задней двери машины вылетело, заставив круг автоматически раздаться и потолстеть с той же стороны. На четвереньках из недр салона выбрался Чёрный, мрачным взглядом окинул толпу.

– Позвоните в «скорую», – попросил он, обходя машину нетрезвой походкой. Люди перед ним расступились, открывая вид на перекрёсток. На другой стороне проспекта со сплющенной бульдожьей мордой «отдыхал» «бентли» цвета майского жука. Какой-то круто заваренный субъект светил из водительского окна широкой красной физиономией. Физиономия была несколько примятой – очевидно, подушка безопасности сработала как следует. Блестя печаткой, субъект что-то говорил в мобильный. Увидев Чёрного, крутой среагировал настолько предсказуемого, что тому стало скучно.

– Эй, братан, ты мне пол-ляма должен! – орал субъект, пытаясь выбраться из недр кожаного салона, но двери дорогущей машины категорически не желали открываться.

Чёрный открыл глаза, удостоил разнервничавшегося водителя мимолётного взгляда и продолжил движение. Идти было непросто. Земля под ним временами начинала раскачиваться, как корабельная палуба в шторм, и он с напряжением пытался обрести равновесие. Ушибленная бровь сочилась кровью. В голове стоял туман. Пожалуй, он переусердствовал.

Но при этом он не сожалел о гибели Родика. У Чёрного перед глазами была свежа ещё картина: Костик, лежащий на полу, с мýкой в остекленевших остановившихся глазах. И потому, хоть Чёрный понимал, что гибель Родика – на его совести, следствие сознательного выбора, он принимал эту ответственность без колебаний. Если бы нужно было, он снова поступил бы точно так же.

Словно в знак божественного одобрения в случайный просвет между тучами прорвался лучик солнца, погладил город, прохожих и Чёрного вместе с ними и погас. Чёрный успел отметить про себя, что город был теплее. На улицах не лежал снег. Ветер не сёк лицо.

На ходу Чёрный достал телефон Фёдорова, нажал на кнопку. «Пропущенных звонков: 5, от Лана». Чёрный провёл пальцем по надписи, перезванивая. Вызов шёл, но ответа не было. Чёрный инстинктивно ускорил шаги.

У остановки Чёрного ждал Ян. Его поза и нетерпеливое выражение в глазах, сменившееся облегчением, не оставляли сомнений в этом. Чёрный заметил, что на его недавнем невольном спутнике по путешествиям в пространстве вариантов был новый пиджак. Волосы причёсаны. Хотя общие признаки бездомного никуда не исчезли.

– Теперь получше? – с мрачноватым юмором спросил Чёрный.

– Нужно поговорить!.. – настойчиво попросил Ян вместо ответа.

Голову опять прихватило, и Чёрный невольно взялся за виски.

– Болит? – спросил Ян с вниманием.

– Боль проходит, – ответил Чёрный потирая лоб. – Просто временами мысли начинают в чехарду играть. Да с такой скоростью, что сознание начинает будто дрожать, ви…

– Вибрировать, – перехватил слово Ян.

– Откуда ты знаешь? – спросил Чёрный, мигом приходя в себя.

– Я не успел тебя предупредить, – сказал Ян так, что непонятно было, извиняется он или просто констатирует факт, – если ты вносишь последовательные изменения, то есть при каждом переходе удерживаешь значения всех переменных, кроме избранных, то вариант, скорее всего, будет неустойчивым. – Ян сделал паузу, выжидающе глядя на Чёрного. Тот покачал головой:

– Что это значит?

Ян вздохнул, словно пытался найти выход из затруднительного положения:

– Это значит, что в общем случае нельзя иметь всё. Собрать всё лучшее (с твоей точки зрения) из всех вариантов невозможно. Вероятность такого варианта слишком незначительна, и потенциал Вселенной, пытающейся восстановить равновесие и перейти в более устойчивое положение, примет критическое значение. Особенно если вспомнить о потенциалах всех других людей, тянущих воз в другие стороны. Всегда нужно чем-то пожертвовать для того, чтобы что-то получить. Какие-то переменные нужно отпустить.

– А если я не согласен? – упрямо спросил Чёрный.

Ян прикусил губу, озабоченно глядя на собеседника:

– Тогда вибрация в твоей голове будет нарастать. Вселенная будет давить, пока не уничтожит механизм в твоей голове, удерживающий мир в текущем состоянии. Если ты предпримешь ещё один или два таких последовательных перехода, давление потенциала возрастёт скачкообразно. Скорее всего, ты погибнешь… Мне не хотелось бы… – Ян умолк.

– Спасибо. – Чёрный поднял брови, и Ян коротко рассмеялся.

– Нет. Я не могу сказать, что очень дорожу знакомством с тобой. По сути, это благодаря тебе я оказался на улице и живу без крова уже бог знает сколько лет. Но дело в том, что если ты умрёшь, то место инициатора займёт кто-то другой. Кто-то с потенциалом ниже твоего, но выше, чем у других. Следующий за тобой в списке. И я не знаю, – он помедлил, – но мне почему-то кажется, что ты – не худший вариант.

– Есть ли какой-то способ «настоять» на выбранном варианте? – спросил Чёрный, глядя Яну в глаза.

Тот дёрнул бородой:

– Не уверен. Если ты сможешь достаточно долго удерживать Вселенную в выбранном состоянии… С течением времени вариант набирает инерцию. «Обживается» в сознаниях других людей и в совокупном сознании Вселенной.

– Как долго? – уточнил Чёрный.

Ян покачал головой неодобрительно:

– Дольше, чем, я думаю, ты сможешь выдержать… Это в случае, если тебя сразу не убьёт при очередном переходе.

Телефон завибрировал в кармане, и сердце Чёрного дрогнуло. Он не ошибся: «Лана» высветилось на экране. Он не успел ничего сказать, как из трубки вырвался её крик:

– Саша!.. Нет!

Крик оборвался, три коротких гудка. «Перезвонить?» – задал телефон вопрос, на который Чёрный поторопился ответить положительно. Но вызов остался без ответа.

В голосе Ланы были испуг, предельное напряжение, просьба, надежда. Забыв о Яне, Чёрный метнулся к такси, стоявшему в ожидании клиентов чуть выше по улице.

– Эй! Подожди! – крикнул Ян и заторопился следом. – Я не успел сказать важную вещь!.. Есть ещё одно решение уравнений, которое я не принял во внимание… Есть ещё один класс!.. Да стой же ты!..

Чёрный махнул таксисту, курившему у своего немолодого бежевого «вольво». Таксист, поглядевший было на Чёрного с классической снисходительностью обслуживающего персонала, мгновенно утратил спесь и живо полез за руль, повинуясь категорическому императиву стодолларовой купюры. Купюру Чёрный достал из кошелька, подобранного в машине Родика. «Вольво» лихо стартовал с места. Ян что-то прокричал вслед, но до Чёрного долетело только два слова «он, вариант».

Во дворе не было ни души. Чёрный выскочил из машины, пролетел мимо мрачного джипа, припаркованного прямо на тротуаре. Терпения ждать лифт не было. Чёрный одним махом покрыл несколько лестничных пролётов. Знакомая дверь была приоткрыта. Сердце забилось с силой, глухо.

Осторожно, пытаясь не произвести ни шороха, Чёрный приоткрыл дверь пошире. Он прислушивался, пытаясь уловить чьё-нибудь присутствие. Внезапно тишину нарушил спокойный ровный голос:

– Заходи, Саша! Мы тебя как раз ждём…

Чёрный вздрогнул от неожиданности. Ему был знаком этот голос. Ненавистен этот голос. Известин! Что он сделал с Ланой?!

Чёрный влетел в зал, готовый броситься на противника с голыми руками, и замер… Известин удобно расположился на кожаном диване под картиной братьев Ленен. Оружие лежало рядом, под рукой. Ланы нигде не было видно. Чёрный окинул помещение взглядом, но не заметил ни крови, ни следов борьбы.

– Где она? – потребовал Чёрный негромко, но с трудом сдерживаемый гнев придал словам особый вес.

– Я вижу, ты не рад меня видеть, – отметил Известин, слегка наклонив голову. – А я – напротив… Конечно, ты мог бы попробовать перейти в более комфортный параллельный мир, но ведь если твоя бабёнка близка к гибели или ещё чего хуже – мертва (брови Известина взметнулись), то тогда переход рискует только ухудшить положение. Мы оба это знаем, ведь так, Саша?

Чёрный медленно выдохнул, подавил в себе желание схватить что-нибудь тяжёлое и размозжить Известину голову, затем ещё раз оглядел комнату.

– Нет, – на лице Известина змеёй дёрнулась усмешка. – «Капкана» здесь нет. После того как ты выбрал этот мир, в котором мои недруги набрали силы в центре и меня отстранили от службы, мой чудо-прибор достался каким-то дилетантам. Вероятно, пылится теперь где-нибудь на секретном складе. Но я всё равно здесь, Саша, – взгляд Известина потяжелел ещё больше. – И куда бы ты ни перешёл, я тебя найду. Обязательно найду. – Известин подался вперёд. Он не сводил глаз с Чёрного. И тому вдруг стало трудно дышать, как тогда – в камере и ещё…

Мысли в голове Чёрного вдруг замелькали, словно штрихи, наносимые одержимым художником, торопящимся завершить эскиз. Это было невозможно. Но невозможное уже не раз проникало в реальность за последнее время. Ян кричал что-то вдогонку. Чёрный не расслышал и запомнил слово «вариант», «он вариант». Он ошибся. Ян кричал ему другое слово – «инвариант»! Он хотел сказать что-то важное, предупредить Чёрного, что его архивраг – инвариант. «Ещё один класс», чем-то отличный от других… Вот почему тогда, во время общения с Известиным в тюремном блоке ГСБ, у Чёрного создалось впечатление, что тот замечает переходы и что его поведение последовательно от одного варианта к другому.

Пистолет очутился в руке Известина. Чёрному почудилось тёмно-оранжевое свечение в глубине этих глаз. Он уже видел где-то такие глаза. Только не мог вспомнить где…

– Скрутите его, только не попортьте слишком, – сказал Известин и добавил: – Можете оглушить только слегка.

Чёрный заметил движение: один качок появился из кухни, второй – из прихожей, очевидно, ждал пролётом выше и потом зашёл следом.

– А ты – не дёргайся, – обратился Известин к Чёрному, – все последствия перехода не просчитаешь. Всё не удержишь! Сил не хватит! Что-то выйдет из-под контроля, и твоя девка может умереть! – Известин торжествовал, кривая усмешка плясала на его губах.

Чёрный посмотрел на первого из «помощников» Известина и сказал негромко и без капли сомнения в голосе:

– Ты утром попал в больницу.

Чёрный открыл глаза, оказавшись в другом конце комнаты. Известин скривился. Но радоваться было некогда и не было сил. Вибрация в голове, прежде ощутимая где-то на заднем плане, на дне сознания, набрала обороты. Оставшийся качок, не имевший ни малейшего понятия о том, что только что произошло, сотрясал пол шагами, приближаясь.

– Ты покаялся и сегодня утром ушёл в монастырь, – произнёс Чёрный.

Когда он открыл глаза, то комната плясала. Простое осознание себя далось с неимоверным трудом. Будто разум заложили в центрифугу, крутящуюся на бешеных оборотах. Сознание расплывалось и грозило распасться на независимые составляющие. Перед Чёрным вдруг оказалось искажённое злобой лицо Известина. Лицо его расплывалось, вибрируя вместе с комнатой, растягиваясь, сжимаясь, переливаясь, словно капля, из точки в точку по несколько раз в секунду. Известин передёрнул затвор:

– Почему я тебя просто не застрелю?! – прошипел он, и слюна попала Чёрному в лицо. – Тебя и твою паршивку!.. А?

– Потому что у тебя нет указательного пальца на этой руке, – едва слышно выговорил Чёрный и прикрыл глаза.

Для того чтобы открыть глаза, в этот раз ему пришлось настойчиво потребовать от мышц век выполнить их работу. Дневной свет атаковал его пульсирующими вспышками. Вибрация сотрясала теперь не только его сознание, но передалась и на тело. Каждый мускул дрожал. Пустой желудок стремился вывернуться наизнанку. Чёрный не устоял, со стуком опустился на колени. Вся Вселенная будто легла ему на плечи.

– Нельзя, нельзя… – шептал он сам себе, пытаясь удержать сознание, разрываемое на части мириадами переменных, стремящихся изменить значение на более устойчивое.

Известин, с окаменевшим лицом смотревший на свою четырехпалую руку, тем временем пришёл в себя. Он окинул Чёрного взглядом и, оскалив зубы, сказал медленно, наполняя глубинной ненавистью каждое слово:

– А-а-а, тебе плохо, бедняжка? Головка заболела? Не спасло твоё уродство? Всё равно умрёшь, и при этом буду присутствовать я.

Чёрный уловил идущий удар, но его парирующее движение было слабым и медленным. Кулак Известина, хоть и отклонился от задуманной траектории, всё равно достиг своей цели – челюсти. Пол, на который упал Чёрный, заходил под ним каменными волнами. Неимоверным, истощающим усилием Чёрный заставил себя не потерять сознание. Красные капли текли по лицу, плясали, прыгали на пол и в стороны. «Нельзя, нельзя, нельзя…»

Известин изучил зрительно свою жертву, корчившуюся на полу, убеждаясь, что она больше не опасна.

– Твоя сучка ещё жива, – проговорил он уже своим обычным медленным манером. – Лежит в спальне связанная, с залепленным ртом. Сейчас я ей помогу прийти сюда. Чтобы ты на неё посмотрел… перед тем как я её застрелю. Потом – твой черёд. Я человек гуманный, Саша. И не позволю тебе долго мучиться. Можешь не благодарить…

Чёрного трясло, словно в жестокий мороз. «Нельзя, нельзя…» Нужно держаться… Держать это всё вместе… Мутная пелена в мышлении вдруг сменилась пронзительной ясностью. Вибрация не прекратилась, но из основной фигуры превратилась в пейзаж, на фоне которого разворачивалось всё действо. Сколько он продержит её в таком состоянии? Он понимал, что сделать ещё один переход прямо сейчас он не сможет. Вернее, сможет, но, как и предсказывал Ян, это станет его последним переходом. Он погибнет. Вариант сменится иным. Тем, который выберет Вселенная для обретения равновесия. Но Известин, этот адский инвариант, всё равно останется, и Лана будет в его власти. И тогда… Стоп! Этого не будет, потому что Чёрный этого не допустит. Ему только нужно удерживать Вселенную в этом варианте. Некоторое время. Ян не сказал сколько. Он только сказал, что Чёрный не продержится так долго. Посмотрим! Он мысленно ухмыльнулся, хотя ему было совсем не до смеха. Нужно попытаться уплотнить сознание, «прижать» переменные посильнее к выбранным значениям.

В состоянии предельной концентрации, которого он достиг безразмерным усилием, время будто замедлилось. Нога Известина начала отрываться от пола, чтобы сделать шаг. Чёрный приказал телу выбросить руку. Как. Медленно. Он. Движется… Догнал… Подножка сработала, и Известин медленным и потому грациозным движением рухнул на пол. Вот он встаёт – он едва шевелится, настолько замедлены все движения. Он делает шаг к Чёрному. Медленный удар ногой, черепаший блок рукой. Голова Чёрного закидывается назад. Непроницаемо плотная масса забвения почти овладела его сознанием в этот раз. Известин снова начинает движение к двери. Он движется будто в покадровой съёмке, но Чёрный движется ещё медленнее. Он не успевает подняться. Выхода нет, он должен попытаться сделать переход, пусть даже свой последний переход. Лана жива, и нужно сделать так, чтобы она осталась жива и оказалась подальше от Известина.

Пора. Нужно закрыть глаза…

За мгновение до того, как веки Чёрного сомкнулись, Известин прекратил удаляться. Он вдруг подался назад. Чёрный поднял глаза. Пистолет Известина вырвался у того из рук и теперь, вращаясь с величественной медлительностью небесного тела, летел по дуге к полу. Известин тем временем исполнял сложный танец с наступающими и отступающими па и синхронной работой рук. «Он дерётся!» – догадался Чёрный. С кем?! Чёрный отдельным усилием перефокусировал взгляд, так как почти все его силы и внимание уходили на то, чтобы склеивать в сознании расползающийся вариант. Сначала он заметил сверкающее лезвие короткого меча, которым кто-то орудовал с завидным умением. Известин, впрочем, не уступал, грациозно уходя от ударов и пытаясь улучить удобный момент, чтобы сделать захват.

Меч повис в воздухе, а затем плавно полетел в сторону. Оба противника теперь закружились в близком парном танце, плотно сцепившись. Два тела медленно опрокинулись на пол. Чёрный различил знакомую рыжую бороду на том из боровшихся, который оказался снизу. Ян! Известин заносил над ним кулак, словно молот в советской пропаганде. Не вставая, Чёрный успел сделать медленное, подводное движение ногой и пнуть Известина в бок. Ян не терял времени даром. В руке его снова сверкнул подобранный меч, оказавшийся длинным обувным рожком. Словно в невесомости, тёмно-красные капли закрутились в воздухе, неспешно дрейфуя во все стороны. Чёрный так залюбовался их движением, что не сразу понял, что они означают. Затем изнурительная, держащая его на грани возможностей вибрация снизила обороты. Нет, он не собирался расслабляться. Он только воспользовался этим, чтобы усилить нажим на норовистые переменные, закрепляя этот вариант. Ян ошалело смотрел на свои руки, забрызганные кровью. Время снова пошло.

– Лана… – прошептал Чёрный так тихо, что сам не услышал ни звука. Но Ян услышал и понял. Очнулся. Поднялся с колен и, пошатываясь, вышел из комнаты. И через несколько долгих, как десять вечностей, минут появился на пороге уже не один. Лана вздрогнула, закрыла лицо руками, но затем овладела собой. Оказалась рядом с Чёрным. Гладила его по лицу, что-то говорила, хоть он ничего не понимал. Слёзы прочертили две дорожки у неё на щеках. Чёрный сморгнул избыточную влагу в глазах. Он ещё пока не мог позволить себе расслабиться…

Вибрация в сознании опадала постепенно. И Чёрный продолжал прилагать усилие, укладывая реальность в рамки такого маловероятного варианта. Вселенная подчинялась неохотно, испытывая Чёрного на стойкость. И он не сдавался, хоть вместе с облегчением от того, что Лана была теперь в безопасности, на него навалилась нечеловеческая усталость. Всё же он был теперь не один, возможно, впервые в жизни. Лана была рядом. А Ян развлекал его углублённым курсом своей теории.

– Я поначалу упустил это решение системы уравнений, и простить себе не могу, – сокрушался он. – Это очень маловероятное решение и, следовательно, очень редкий класс. Я назвал его «трансплатформенный инвариант».

– Что это значит? – Чёрный улыбнулся устало, видя, как Ян сразу приосанился, будто давал лекцию в университете.

– Это класс, который не дотягивает до обычного или «абсолютного» инварианта. Он по своим характеристикам находится между таковым и прочими, неограниченно изменяемыми формами. То есть при определённых условиях он может изменять свою форму, к примеру, принимать нечеловеческую форму, но при этом умудряется сохранять слепок сознания, которое восстанавливает без потерь при благоприятных условиях – когда снова может принять человеческую форму.

– Чёрт возьми, – Чёрный посерьёзнел, вспоминая. – Он действительно везде меня нашёл.

– Кто? – не понял сначала Ян.

– Известин. Даже в той заснеженной пустынной тайге он меня нашёл и попытался уничтожить. Мне снилось, что на меня нападает Известин. Я проснулся, и на меня бросился волк. Я не поверил своим ощущениям, но у меня было чувство, что я с ним уже сталкивался. Позднее у Известина в глазах я увидел тот же блеск.

– Тебе не приснилось, – кивнул Ян. – Вероятно, это он и был.

– Ты так и не представил нас, – попросила тихонько Лана.

– Действительно, – встрепенулся Ян, – меня зовут Янус, можно Ян, очень приятно, лучший друг этого джентльмена, благодаря которому последние N лет я живу на улице.

– Это долгая история, – сказал Чёрный в ответ на вопросительный взгляд Ланы. – Но похоже, что я перед ним в долгу по многим причинам. Кстати, как ты меня нашёл, Ян?

– Непредвиденный фактор, – насупился Ян, видимо, недовольный, что этот фактор ему не удалось просчитать.

– То есть удача? – попробовал Чёрный.

Ян пожал плечами:

– Таксист, который тебя отвозил, вернулся на ту же стоянку. Я заказал ему отвезти меня по тому же адресу. Дальше пришлось побегать по этажам. К счастью, я успел вовремя.

– Спасибо, Ян, – поблагодарил Чёрный искренне. – Без тебя всё пропало бы. И я постараюсь вернуть тебе и старый, и новый долг.

Ян ничего не ответил. Но видно было, что он тронут. Только внутренний контроль интроверта мешал ему выразить переживания.

Чёрный прикрыл на секунду глаза. Затем открыл их медленно и осторожно осмотрелся. Его квартира почти не изменилась. Ян, вскочивший со стула, на котором он оказался, адресовал Чёрному укоризненный взгляд:

– Дом?.. Тоска по дому мне знакома. Но не торопишься ли ты?

– Я в порядке, – заверительно кивнул Чёрный. – Минимум изменений. И крыша над головой. Для тебя тоже, если пожелаешь.

– Вы о чем? – спросила Лана, которая сидела на кушетке Чёрного, обхватив колени руками. Для неё, конечно, переход остался незамеченным.

– Мне многое нужно будет тебе объяснить, – с некоторым смущением ответил Чёрный. – О том, что произошло. О том, что может. И ещё о том, что я тебе сказал тогда…

Лана подняла на него чарующие сине-зеленые глаза, посмотрела долго, не моргая. Затем, словно обрывая путы, заговорила:

– Я знаю. Мне тоже нужно многое обьяснить. И знаю, что виновата перед тобой. Страх за мать… Ревность из-за тебя… Ты не обязан прощать, только выслушай…

Ян поднялся, чтобы тихонько выйти, но Лана остановила его жестом.

Чёрный покачал головой, улыбнулся тепло и искренне, с лёгкой грустью:

– Я прощаю, да и нечего прощать. Твоя вина, если и есть, то перед одним человеком, моя – перед целым миром.

Лана не стала делать вид, что понимает. Она просто вскочила, прижалась к его груди, затем спрятала лицо в руках и выбежала из комнаты. То были слёзы облегчения. Возможно, счастья.

Чёрный отвернулся и поглядел в окно. Моросящий дождик ледяной милостью окроплял серые улицы. Огромная лужа преграждала путь прохожим.

– Ну-с, с чего начнёшь? – с живостью поинтересовался Ян. – Может, с погоды?

Чёрный покачал головой:

– Эти переменные я почти не ограничиваю.

– Тогда с чего? Может быть, каких-нибудь ресурсов добавить? Или воров всех в правительстве отправить на кладбище? Имей в виду, менять придётся понемногу, иначе, сам знаешь, твоё сознание разнесёт на части мощью противоборствующих потенциалов, – напомнил Ян озабоченно.

Чёрный ответил не сразу. Он наблюдал за тем, как прохожие, пытавшиеся перейти улицу вброд, бросились врассыпную от дорогого джипа, рассекавшего воду, словно скоростной катер. Джип притормозил, вскарабкался на тротуар. Вышедшие из него два цветущих молодца направились ко входу под вывеской «Банк „Новый горизонт“». Прохожие, обильно смоченные брызгами, попрятав глаза, поспешили по своим делам.

Перед Чёрным вдруг вереницей поплыли лица. Простоватое – Ивана Савельича: «Работа такая. А что делать?» Испуганно-возмущённое – женщины из телевизора, шпынявшей своего мужа за неосмотрительную гражданскую позицию: «По тексту говори, дурень!» С хитрецой – шофёра Феди: «Наш чиновник от рубля из казны копейки на дело не оставит». Зашугано-раздражённое – инженера Сергея: «Не лез бы ты – сидели бы сейчас в камере в тепле, жрали рис». Костика – живое, с растерянно-извиняющейся беспомощной улыбкой. И другие, случайно виденные когда-то – усталые, несчастные, с печатью унылости, с затаённой обидой или злобой на весь мир, – людей, измученных собственной слабостью и собственным страхом перед реальностью и потому никогда не живших своей жизнью, а всегда сменявших её на жизнь, навязанную кем-то другим.

«С чего?..»

– С них… С людей, – ответил он запоздало, возвращаясь в настоящее. – С себя. С них. Немного уважения к себе, немного уверенности.

Ян покачал головой:

– Замахнулся. Трудновато будет. Чтобы менять переменные сознания участников совокупного потенциала Вселенной, потребуется неимоверное усилие. Скорее всего, придётся чем-то поступиться взамен…

– Не менять. Помочь измениться самим. Не всем, – спокойно ответил Чёрный. – Для начала – в одном городе. А взамен можно отдать слепую веру в установленный порядок. Она же – наивность. Она же – неведение и первейшее зло… Потихоньку с этих вещей и начнём, – и он прикрыл глаза…

Примечания

1

Поясная денежная сумка.

2

Устаревшее «или».

3

Цоканье – характерная особенность древнерусского произношения, использование звука [ц] на месте [ч].

4

Воров.

5

Денежная компенсация (особ. за неразбойное убийство).

6

Палача.

7

Ханский указ. Составлялись на тюркском с аутентичным переводом на язык получателя.

8

Изначально «Оз Бег».

9

Тумен – монгольская войсковая единица из 10 тысяч конных лучников. На русском обозначалась словом «тьма».

10

В славянской мифологии ассоциируется со смертью, а также злым существом, затемняющим взгляд и рассудок и сбивающим с пути.

11

Старославянское «лодка».

12

«Воин» на древнескандинавском.

13

Если.

14

Здесь «гарнизон».

15

Славянское женское имя.

16

От праславянского «жить». Так, «гой еси» означает пожелание жизни, здравия.

17

Праиндоевропейская концепция взаимных обязательств между людьми, а также богами и их почитателями. Отсюда «гость», а также англ. guest и host.

18

Слово происходит от праиндоевропейского *dyeus, означавшего «небесный». Ср. с древнегреческим Zeus.

19

Древнерусское «деревня». Созвучно праиндоевропейскому *weiks.

20

Праиндоевропейское обозначение вождя. Ср. латинское rex.

21

Отсюда также древнеиндийские «Веды».

22

Ка́зус бе́лли – юридический термин времён римского права: формальный повод для объявления войны. – Прим. ред.

23

«Черепашье яйцо» – китайское оскорбление, приблизительно эквивалентное русскому «сучий сын».

24

От англ. Science fiction – научная фантастика. – Прим. ред.

Content

Дмитрий Данилов
На пороге

Сказание о Куохтане

На пороге

Без названия

Судьба народа славного

ЧГТ

Примечания