Сергей Нечаев

Кто убил Жозефину? Тайна смерти жены Наполеона

Жозефина принадлежит к числу лиц исторических. Рассматривайте ее как девицу де ля Пажери, как жену господина Богарне или как госпожу Бонапарте, она достойна замечаний самых подробных. Из соединения, из сближения, из сравнения этих замечаний потомство может извлечь портрет Жозефины, сколько-нибудь похожий на нее <…> Жозефина как жена человека, управлявшего многим, и как женщина, имевшая над ним некоторую власть, уже становится лицом, важным для изучения.

Герцогиня Д’Абрантес

***

Я никогда ни в чем не отказывал императрице Жозефине, будучи уверенным в ее искренности и преданности мне.

Наполеон

Глава 1

Мадемуазель де ля Пажери

Мари-Роз-Жозефа, она же Жозефина

Женщину, вошедшую в историю под именем Жозефина, на самом деле звали Мари-Роз-Жозефа Таше де ля Пажери. Жозефиной ее гораздо позднее назвал Наполеон, но мы для простоты восприятия текста сразу же начнем именовать ее именно так.

Уроженка острова Мартиника, французского владения в Вест-Индии, она была дочерью обедневшего аристократа Жозефа-Гаспара Таше де ля Пажери (1735–1790), служившего лейтенантом артиллерии в королевском военно-морском флоте.

Матерью Жозефины была Мари-Роз-Клер де Верже де Саннуа, представительница одной из самых блестящих семей острова.

Эжен де Богарне, сын Жозефины от первого брака, в своих «Мемуарах» пишет:

«Моя мать, Жозефина Таше де ля Пажери, родилась на Мартинике. Ее семья и семья моего отца с давних времен были связаны узами дружбы, а мой дед, командир королевской эскадры, одно время был губернатором Антильских островов».

От брака между Жозефом-Гаспаром Таше де ля Пажери и Мари-Роз-Клер де Верже де Саннуа родились три дочери. Старшей была Катрин-Дезире, появившаяся на свет в 1760 году, но она умерла в 16-летнем возрасте. Средней была Жозефина, а младшей – Мария-Франсуаза, родившаяся в 1766 году, но она умерла в 25-летнем возрасте.

Будущая Жозефина родилась 23 июня 1763 года.

Ее отца, как мы уже знаем, звали Жозеф-Гаспар Таше де ля Пажери, а деда – Гаспар-Жозеф Таше де ля Пажери (1705–1767).

Историк Рональд Делдерфилд характеризует этих двух господ весьма нелицеприятно. Он пишет:

«Ее дед, выходец из аристократического семейства, был одним их тех неудачников, какие появляются в каждом поколении аристократов. Он и его старший сын, отец Жозефины, отличались ленностью и никчемностью, хорошо умели только брать деньги взаймы, но без отдачи. Дед Таше использовал свои аристократические связи в качестве резервного актива. Другого у него никогда не было, он ничего не приобретал. Как и большинство людей его типа, на поиски лучшей жизни он отправился за океан, поселившись на принадлежавшем Франции острове Мартиника. Но даже и здесь, в солнечном раю, населенном такими же, как и он сам, авантюристами да рабами, оказался гнетуще пустым местом, а сын его, как две капли воды напоминавший своего батюшку, был типичным бездельником из родовитой семьи, который довольствовался тем, что для пропитания попрошайничал. И был в этом отношении настоящим экспертом.

Жозеф попытался найти себя на солдатском поприще, но не очень настойчиво. Он уехал с острова подростком, а через несколько лет возвратился, достигнув лишь звания лейтенанта. У него не оставалось иного выхода, как жениться на девушке, родители которой могут дать за ней много денег. К его счастью, на острове жили люди, для которых аристократическое происхождение в выборе зятя значило больше, чем предприимчивость.

Он женился на дочери другого аристократа и переехал жить на плантацию своего тестя, но в 1766 году, когда его дочь Жозефина была еще ребенком, ураган разметал их поместье, и семье, подобно ирландцам, пришлось поселиться в амбарах, где хранился сахар.

Лейтенант воспринял ураган как знак свыше. Он улыбнулся, зевнул и пожал плечами. Жозеф не стал восстанавливать плантацию или строить себе новый дом – он стал бродягой, перебивающимся случайными заработками, идеальным прообразом героев рассказов Сомерсета Моэма. Он, несомненно, наслаждался остатком своей жизни, потому что, оставаясь в солнечном крае, абсолютно ничего не делал – только ел, спал, играл, болтал или попрошайничал. Он постоянно ходил в долгах, чем снискал себе на острове скверную репутацию».

Гаспар-Жозеф не только не заработал состояния, но и потратил состояние своей жены. Таше, это так, не были хорошими управленцами <…> Жозеф-Гаспар, отец Жозефины, не сильно страдал, как и его брат, от своих финансовых ошибок.

Франсуаза ВАЖНЕР

«Императрица Жозефина»

Музей Жозефины, расположенный в старой кухне имения Таше де ля Пажери (Мартиника)

Действительно, отца Жозефины никак нельзя было назвать образцовым семьянином. Он предпочитал проводить время в столице острова, в Форт-Руаяле, где, по словам его недовольной супруги, «он находил куда больше удовольствий, чем дома». Мари-Роз-Клер, конечно, страдала от полного равнодушия к ней легкомысленного супруга, и ей оставалось только надеяться на рождение сына. Мальчик на свет так и не появлялся, зато, как мы уже говорили, родились три девочки.

Жозефина хоть и была невысокого роста, но считалась самой красивой из сестер. Она обладала грацией и своеобразием креолки, а также живым и непосредственным характером. Несмотря на беспросветную нищету, ее детство выдалось необычайно счастливым. Ее не связывали никакие правила поведения, она росла, как дикая газель, носясь по роскошному острову и любуясь его дивной природой. Круг ее друзей составляли исключительно дети негритянских рабов, боготворившие ее как маленькое белое чудо, как божество, которое могло снизойти до их уровня, не нарушая деления людей на касты.

Воспитанием Жозефины, по существу, никто не занимался. Она была, как и все ее сверстницы, предоставлена самой себе, и ей приходилось каждый день придумывать, чем бы заняться.

Лев КАНЕВСКИЙ

«Несравненная Жозефина»

Она шумно веселилась в годы своего неповторимого девичества до того самого момента, когда достаточно подросла, чтобы быть отправленной в монастырскую школу в Форт-Руаяль. Там в течение последующих четырех лет она научилась некоторым азам дамской науки: пению, танцам, чтению, письму и игре на гитаре, но во всех этих областях не проявила каких-либо заметных способностей.

Брачные переговоры

Семейство Богарне давно дружило с семейством Таше де ля Пажери, а у последних было три дочери, одна другой краше. Это дало повод для начала деловой переписки.

Жозеф-Гаспар Таше де ля Пажери писал об одной из дочерей:

«Ей, правда, скоро будет только пятнадцать, но она красива, хорошо сложена».

Франсуа де ля Ферте-Богарне отвечал:

«Мне бы очень хотелось, чтобы ей было на несколько лет поменьше. Тогда бы она, без сомнения, получила предпочтение. Моему сыну всего семнадцать с половиной, и он находит, что пятнадцатилетняя девушка слишком близка к нему по возрасту».

Жозеф-Гаспар вдохновенно расхваливал свой «товар»:

«Но у нее формы на зависть…»

Франсуа отвечал:

«Хорошо, чего тут долго рассуждать. На какую укажете, ту и присылайте. Мне лично все равно».

Так Жозефина стала невестой. Одна ее сестра – Катрин-Дезире – к тому времени уже умерла от туберкулеза, а другая – Мария-Франсуаза – наотрез отказалась уезжать от матери. Жозефина же оказалась гораздо дальновиднее своей младшей сестры, она издалека и очень верно почувствовала возможность роскошной жизни во Франции, тут же вызвалась заполнить образовавшуюся «брешь» и принялась паковать свои небогатые пожитки.

Это была ловкая операция и отличное приобретение для семьи, которая все еще продолжала ютиться в сахарных амбарах и ждать, когда появится какой-нибудь «добрый дядя» и перестроит им разрушенное ураганом поместье.

Отец Жозефины, несомненно, сильно обрадовавшийся предстоящей увеселительной поездке с полной оплатой всех расходов, пообещал приехать во Францию со своей дочерью в апреле или в крайнем случае в мае 1779 года. Однако и 24 июня он еще оставался на Мартинике.

Переезд во Францию

В конечном итоге им удалось высадиться в Бресте лишь 12 октября 1779 года.

Франсуа де ля Ферте-Богарне с сыном встретили их и проводили до Парижа. В дороге их сопровождала деятельная мадам Дезире де Реноден (тетушка Жозефины, находившаяся в самых близких отношениях с отцом Александра).

Если быть до конца точным, то главу семейства Богарне звали Франсуа де Богарне де Бомон, барон де Бовилль, маркиз де ля Ферте-Богарне. Соответственно, его сын Александр был виконтом де Богарне. Подробно об этом семействе мы расскажем ниже, а пока же ограничимся лишь следующим замечанием: слово «виконт» (vicomte) буквально переводится как «заместитель графа», «вице-конт» (vice-conte). Этот титул стоял между графом и бароном. Например, старший сын графа (при жизни отца) носил титул виконта. А вот титул маркиза стоял между герцогским и графским титулами, так что виконтами назывались еще и младшие сыновья маркизов.

Молодой жених был на три года старше Жозефины.

Александр де Богарне родился на Мартинике, в Форт-Руаяле, 28 мая 1760 года. Он сделал очень успешную карьеру. Учился в Париже в Коллеже дю Плесси, потом провел два года в Гейдельбергском университете в Германии. В 15-летнем возрасте, в 1775 году, он поступил на военную службу в 1-ю роту королевских мушкетеров. После ее расформирования стал младшим лейтенантом в Саррском пехотном полку. В 1779 году уже был капитаном.

В некоторых источниках утверждается, что в свое время, когда Александр и Жозефина были маленькими детьми, они виделись на Мартинике, но тогда нынешняя невеста якобы была еще слишком мала, чтобы мальчик обратил на нее хоть какое-то внимание. Подобное представляется вполне вероятным: Александр уехал во Францию в 1767 году, когда Жозефине было лишь четыре года.

Сейчас Жозефина была уже постарше. Американский историк Вильям Миллиган Слоон утверждает, что она не отличалась «образованием, но была уже весьма зрела для своих лет. Тем не менее, благодаря живому уму и характеризующей креолку изящной гибкости движений, она была до чрезвычайности привлекательна». Тем не менее внешность новоявленной невесты несколько разочаровала Александра, но зато его приятно удивил ее мягкий характер. По словам биографа Жозефины Франсуазы Важнер, «по мере того как молодые люди приближались к Парижу, благоприятное впечатление усиливалось».

Сам Александр де Богарне успел стать блестящим во всех отношениях молодым человеком. Значительную часть своего отрочества он прожил в доме герцога де Ларошфуко. По словам историка Бернара Шевалье, «для юного виконта Луи-Александр де Ларошфуко стал поводырем, моделью, нравственным ориентиром». В его доме он впитал в себя либеральные идеи, которые помогли ему занять высокое положение в обществе, а впоследствии стоили ему жизни.

В Париже Жозефина поселилась в доме де Богарне на улице Тевено, что буквально в двух шагах от знаменитой улицы Сен-Дени.

Глава 2

Виконтесса де Богарне

Семейство де Богарне

Отдельные представители семейства де Богарне жили на том же сказочном острове, что так любила Жозефина, и один из отпрысков этого семейства был предназначен сыграть ключевую роль в жизни нашей креолки.

В 1778 году маркизу Франсуа де ля Ферте-Богарне, жившему во Франции, пришла в голову счастливая мысль женить младшего из своих двух сыновей, импульсивного Александра.

Чтобы было понятно, Богарне – это старинный дворянский род французского происхождения, имевший владения в герцогстве Орлеанском. Родоначальником семейства считается некий Гийом I де Богарне, сеньор де Мирамьон, живший в конце XIV века.

Его сыном был Гийом II де Богарне, сеньор де Мирамьон. От брака с Жакетт Ле Мэр у него родился сын, Жан де Богарне, сеньор де Мирамьон. Тот, в свою очередь, женился на Жанне Буаллев, и от этого брака родился сын Гийом III де Богарне, сеньор де Мирамьон.

Гийом III де Богарне женился на Мари Ле Вассор, и от этого брака у них родился сын Гийом IV де Богарне, сеньор де Мирамьон.

Гийом IV де Богарне женился на Жанне де Сен-Месмен, и от этого брака у них родился сын Франсуа де Богарне, сеньор де Мирамьон.

Франсуа де Богарне умер в 1587 году, но до этого он успел жениться на Мадлен Бурдэно, и от этого брака у них родился сын Франсуа де Богарне, сеньор де Грийер.

Франсуа де Богарне, отец Александра де Богарне

Франсуа II де Богарне был генералом и депутатом Генеральных Штатов. Он умер в 1651 году, но до этого он успел жениться на Анне Браше, и от этого брака у них родилось семь детей, в том числе сын Жан де Богарне, сеньор де ля Буаш и де ля Шоссе.

Жан де Богарне (1606–1661) женился на Мари Малле, и от этого брака у них родилось трое детей, в том числе сын – Франсуа-Гастон де Богарне, сеньор де ля Буаш.

Франсуа-Гастон де Богарне (1636–1694) женился на Маргарите-Франсуазе де Пивар де Шатюлле, и от этого брака у них родилось четырнадцать детей, в том числе сын Клод де Богарне, граф де Рош-Барито.

Клод де Богарне (1680–1738), сеньор де Бомон, был морским офицером и в 1713 году женился на Рене Ардуино де Лонданьер. От этого брака у них родилось два сына – Франсуа де Богарне и Клод-Жозеф де Богарне.

Старшим сыном Клода де Богарне был Франсуа де Богарне (1714–1800).

Этот человек, родившийся в Рошфоре, служил на флоте, командовал королевской эскадрой, был губернатором Мартиники.

20 апреля 1752 года он купил замок Ля-Ферте-Сент-Обен в Солони. В признание его заслуг перед королевством 7 июля 1764 года король Людовик XV даровал ему титул маркиза де ля Ферте-Богарне.

В 1751 году Франсуа де Богарне женился на Анриетте де Пивар де Шатюлле, и от этого брака у них родилось трое сыновей. Первый сын Франсуа появился на свет в 1752 году, но, не прожив и года, умер. Второго сына также назвали Франсуа. Это был Франсуа де Богарне, граф де Рош-Барито (1756–1846). Третьим сыном был Александр де Богарне, будущий муж нашей героини.

В 1767 году Анриетта де Пивар де Шатюлле умерла. Овдовев, Франсуа де Богарне в 1796 году женился на уроженке Мартиники Мари-Эфеми-Дезире Таше де ля Пажери (1739–1803), дочери Гаспара-Жозефа Таше де ля Пажери (1705–1767). Таким образом, семейства Богарне и Таше де ля Пажери в первый раз породнились.

Франсуа де Богарне умер 18 июня 1800 года в Фонтенбло от несварения желудка. После этого его вдова Мари-Эфеми-Дезире в январе 1801 года вышла замуж за человека, которого звали Пьер Данес де Монтарда.

Младшим сыном Клода де Богарне был Клод-Жозеф де Богарне (1717–1784).

В 1753 году он женился на парижанке Марии-Анне Мушар де Шабан (1737–1813), более известной как писательница Фанни де Богарне. От этого брака появился на свет Клод де Богарне (1756–1819), который в годы империи станет сенатором. Кстати сказать, его дочь Стефиния де Богарне (1789–1860), в семнадцать лет появится при дворе Наполеона, который некоторое время будет увлечен этой своей юной родственницей. В 1806 году Наполеон выдаст Стефанию замуж за наследника герцогства Баденского Карла. Незадолго до свадьбы, во избежание мезальянса, он удочерит родственницу своей жены.

Брак Жозефины и Александра де Богарне

Такое вот интересное было семейство Богарне, уже породненное один раз с семейством Таше де ля Пажери. А теперь вернемся в 1779 год – 10 декабря был составлен новый связывающий эти семейства брачный договор.

Его заверил нотариус, подтвердив, что жених гарантирует доход в 40 000 ливров (наследство, оставленное бабушкой), а невеста – в 20 000 ливров (подарок тетушки). К ним следовало еще приплюсовать 15 000 ливров в счет недвижимости на Мартинике и ренту в 5000 ливров, которая должна была возрасти до 100 000 ливров после смерти ее отца. Ко всему этому добавлялся дом в Нуаси-ле-Гран под Парижем, на улице де Бове, подаренный мадам де Реноден.

Александр и Жозефина обвенчались 13 декабря 1779 года в соборе Сен-Сюльпис в Нуази-ле-Гран в присутствии аббата де Таше, одного из многочисленных родственников господина де ля Пажери. Невесте было 16 лет, жениху – 19. Жозефина, только что покинувшая жалкую плантацию, была на вершине счастья.

Однако разочарование не заставило себя ждать. Абсолютно неприспособленная к жизни в аристократической среде и не имевшая в своем распоряжении никаких средств, кроме молодости, свежести и природного умения одеваться, Жозефина быстро надоела своему супругу, и он, пренебрегая маленькой креолкой, вскоре потянулся в общество более утонченных дам.

Александр продолжал заниматься своим любимым делом – покорять женские сердца, весело и беззаботно танцевал на балах, умножая свои победы.

Лев КАНЕВСКИЙ

«Несравненная Жозефина»

Бесконечные сцены со слезами сводили с ума Александра де Богарне, но не меняли характера его поведения.

Рождение двух детей

Прошло еще какое-то время, и 3 сентября 1781 года в семействе Богарне произошло событие, которое на некоторое время оторвало Александра от привычного вихря удовольствий. У его жены в этот день появился первенец, мальчик, будущий вице-король Италии. Его назвали Эжен Роз.

После этого, побыв с женой совсем немного времени, Александр вновь надолго исчез из ее поля зрения. Однако не следует думать, что он лишь развлекался. В сентябре 1782 года, например, он отбыл на войну, которая началась с Англией, этим извечным противником Франции.

Александр принял участие в войне за независимость Америки, храбро сражаясь под знаменами графа Жана-Батиста де Рошамбо, командира шеститысячного французского экспедиционного корпуса, воевавшего вместе с войсками Джорджа Вашингтона против англичан.

После возвращения графа де Рошамбо во Францию король Людовик XVI в благодарность сделал его губернатором Пикардии, а Александр де Богарне в чине капитана продолжил служить во французской королевской армии.

А 10 апреля 1783 года Жозефина родила второго ребенка, на этот раз девочку, Гортензию-Эжени-Сесилию, будущую королеву Голландии, будущую супругу брата Наполеона и будущую мать императора Наполеона III.

Рождение второго ребенка несколько остудило Александра де Богарне, и Жозефине даже показалось, что их отношения наладились.

Александр де Богарне с супругой Жозефиной, сыном Эженом и дочерью Гортензией

Надо сказать, что он был весьма странный человек, этот ее Александр. Хотя он и был обласкан вниманием королевской четы, ему, воспитанному в лучших традициях эпохи Просвещения и критически относившемуся к правящему во Франции режиму, претило времяпрепровождение в коридорах Лувра и Версаля. Со своей стороны, Жозефина, напротив, всей душой истинной провинциалки стремилась к блеску и мишуре королевского двора. Поведение же мужа, лишавшего ее удовольствий светской жизни, не вызывало у нее ничего, кроме раздражения и протеста.

Александр, в свою очередь, был убежден в том, что не может привести свою молодую супругу в королевский дворец. Зато он ввел ее в парижский бомонд. Время от времени они появлялись в модных салонах, и ее, островитянку, ослеплял этот головокружительный вихрь столичной жизни, жизни, полной самых приятных удовольствий и развлечений. Но она сильно страдала из-за того, что муж продолжал считать ее деревенщиной. И она изо всех сил старалась наверстать упущенное: стала много читать, подолгу беседовала с обратившими на нее внимание поэтами, писателями и учеными. Короче говоря, она, словно губка, впитывала недостающие знания.

К сожалению, ничто уже не могло поправить их пошатнувшийся брак.

Дотошные биографы подсчитали, что за два года и девять месяцев супружеской жизни виконт де Богарне прожил со своей женой всего лишь год.

Лев КАНЕВСКИЙ

«Несравненная Жозефина»

Развод с Александром де Богарне

Довольно скоро Жозефина убедилась, что тяготит любвеобильного (на стороне) супруга и все сильнее раздражает его. Она предприняла через своих новых друзей из высшего света попытки вернуть мужа, но Александр холодно их отверг. У него тогда уже были совсем другие интересы и планы на будущее.

В марте 1785 года супруги развелись, и главный судья Парижа вынес решение, заставлявшее виконта Александра де Богарне выплачивать ежегодно по 6000 луидоров на содержание детей и бывшей жены, не имевшей никакого дохода.

Таким образом, Александр стал открыто жить с одной из своих любовниц, а Жозефина получила средства на содержание и временную опеку над обоими детьми.

Несчастная и подавленная всем, что произошло, она провела год в монастыре Пантемон, предназначенном как раз для женщин, жизнь которых пошла кувырком. В монастыре она всего за несколько месяцев выучилась всему тому, чего желал ей муж, когда она приехала к нему 16-летней невестой. Освоив манеры и обычаи аристократического общества, она пришла в себя и нашла, что ей негоже вечно принадлежать к числу женщин, которые сидят и горюют о прошлом.

Первое потрясение от расстроившегося брака улетучилось, и Жозефина вовсю стала наслаждаться свободой и значительными средствами, которые определил ей суд. При этом (и в этом ей надо отдать должное) она оставалась преданной своим детям и настолько доброжелательной ко всем ее окружавшим, что скоро приобрела еще больше хороших и полезных друзей.

Почти три года Жозефина наслаждалась свободой, с головой окунувшись в заманчивый мир модных парижских лавок и светских салонов. О муже (с ним продолжал активно общаться лишь маленький Эжен) Жозефина знала лишь то, что он продолжил службу в армии, в Королевском Шампанском кавалерийском полку и получил чин майора.

Возвращение на Мартинику

А потом, в июле 1788 года, Жозефине пришлось вернуться в родной дом на Мартинике, чтобы ухаживать за больными родителями: отцу в то время было 53 года, матери – на год меньше. С собой Жозефина взяла лишь пятилетнюю Гортензию.

О том, где в это время находился семилетний Эжен, мы можем узнать из «Мемуаров» Марии-Жанны Аврийон, первой камеристки Жозефины. Она пишет:

«В 1788 году мадам де Богарне предприняла поездку на Мартинику; с собой она взяла дочь Гортензию, а сына оставила мадам де Богарне, своей тетке, жившей в предместье Сен-Жермен. Когда обе путешественницы вернулись, мадам де Таше как раз родила девочку, которую назвали Стефанией».

В приведенном факте, изложенном мадемуазель Аврийон, явно содержится ошибка. Очевидно, что речь здесь идет о Фанни де Богарне (урожденной Марии-Анне Мушар), жене Клода де Богарне, крестной Жозефины. Она жила в Париже, и именно у нее остался жить маленький Эжен. Что касается Стефании, то она действительно родилась в Версале 28 августа 1789 года, но она не была «мадам Таше»: ее отцом был Клод де Богарне, сын Фанни, а матерью – некая Адриенна де Лезэ-Марнезья, дочь маркиза де Лезэ-Марнезья, умершая в августе 1791 года.

На Мартинике Жозефине казалось, что ей так и суждено будет теперь коротать свой век вдали от столь полюбившейся ей Франции. Но революция 1789 года изменила ее судьбу и судьбы ее детей. Беспорядки охватили и далекий остров в Вест-Индии, дворянам стало небезопасно там оставаться, и в конце 1790 года, после смерти отца (Жозеф-Гаспар Таше де ля Пажери умер 7 ноября 1790 года), Жозефина с дочерью вновь приехала в Париж.

Карьера Александра де Богарне

Между тем в 1789 году Александр де Богарне был избран депутатом Генеральных Штатов, этого высшего сословно-представительского органа, созывавшегося обычно по инициативе королевской власти в критические моменты для оказания помощи правительству. До этого они не собирались аж с 1614 года. А уже 17 июня 1789 года депутаты от «третьего сословия», то есть от податного населения (буржуа, купцов, ремесленников и т.д.) объявили себя Национальным собранием, то есть нижней палатой парламента. Несмотря на свое дворянское происхождение, Александр де Богарне поддержал депутатов от «третьего сословия». Он вошел в состав Национального собрания и занял пост его секретаря. Там он ратовал за отмену привилегий, за допуск всех граждан к государственным должностям и за равенство всех перед судом.

9 июля Национальное собрание провозгласило себя Учредительным собранием, ставшим высшим представительным и законодательным органом революционной Франции.

Эжену де Богарне в то время было менее восьми лет, и отец иногда брал его на заседания Учредительного собрания.

Эжен де Богарне в своих «Мемуарах» потом написал:

«Я вспоминаю, как присутствовал на заседаниях Учредительного собрания, где мой отец, пропитанный идеями революции, сидел с левой стороны, а его старший брат, маркиз Франсуа де Богарне, сидел с правой стороны. Меня сажали около печки, находившейся в середине зала заседаний, и я держал за одну руку дядю, а за другую – отца, хотя они между собой не говорили ни слова».

Когда 21 июня 1791 года в Париже стало известно о бегстве короля, Александр де Богарне своим благоразумием удержал депутатов от принятия опрометчивых репрессивных мер.

Как видим, когда Жозефина возвратилась в Париж в 1790 году, революция была в самом разгаре, а ее бывший муж Александр был уже достаточно известным человеком.

Хаотическое состояние дел в стране помогло бывшим супругам в какой-то степени уладить личные разногласия и стать почти друзьями в своих взаимоотношениях.

Историк Вильям Миллиган Слоон пишет:

«Жозефина со своими детьми вернулась во Францию, надо полагать, по просьбе мужа, так как немедленно приехала к нему в поместье, где они и жили «как брат и сестра» до тех пор, пока гражданина Богарне не назначили главнокомандующим Рейнской армии».

На самом деле в политике Александр де Богарне придерживался умеренных взглядов, он не одобрял бунтов бедноты, травли революционерами королевской семьи и дворянства в целом. С приходом к власти жирондистов (сторонников индивидуальной свободы и пламенных защитников революции, которую они желали перенести и за границы Франции) он решил оставить политическую деятельность.

В это время его брат Франсуа де Богарне, настроенный более радикально, был вынужден эмигрировать. Это позволило ему прожить много лет и спокойно умереть естественной смертью. К сожалению, сам Александр не последовал его примеру. Когда же царствующие дворы Европы объявили Французской Республике войну, он поспешно отправился на фронт.

Эжен де Богарне в своих «Мемуарах» пишет:

«Когда была объявлена война, мой отец отправился в армию, а мы переехали в Фонтенбло, где спокойно жил на пенсии мой дедушка. С образованием я поотстал и, несмотря на заботы моего дедушки, в нем было немало пробелов из-за проблем с глазами, мучившими меня довольно долго».

Генерал Александр де Богарне, первый муж Жозефины. Худ. Жорж Руже

Итак, в августе 1792 года Александр де Богарне оказался в качестве адъютанта в Северной армии. Жить ему оставалось менее двух лет…

В Северной армии он сражался под командованием генерала Адама-Филиппа де Кюстина при Суассоне, отличился в нескольких сражениях против пруссаков и австрийцев и 7 сентября был произведен в бригадные генералы. 8 марта 1793 году он уже был дивизионным генералом, а 23 мая того же года – главнокомандующим Рейнской армии.

Не прошло и месяца, как ему предложили пост военного министра, но Александр де Богарне отказался, а после принятия якобинским Конвентом (высшим законодательным и исполнительным органом французской республики с 21 сентября 1792 года) закона о запрещении дворянам служить в армии немедленно подал в отставку.

Казнь Александра де Богарне

Во время якобинского террора Александру де Богарне было приказано уехать в провинцию, и он поселился в своем поместье Ля Ферте-Богарне. Но прожить там тихо и спокойно ему не удалось. Вскоре его доставили в Париж. Поводом послужил донос на его действия на посту главнокомандующего. Генерала обвинили в том, что своими действиями, а вернее их отсутствием, он способствовал сдаче Майнца неприятелю, что было равносильно измене.

Далее все было банально просто: его бросили в тюрьму, потом вызвали в трибунал, скорый суд приговорил его к смерти, и на следующий день приговор привели в исполнение.

Так, 23 июля 1794 года, Александра де Богарне не стало: он был обезглавлен на площади Насьон.

В своих «Мемуарах» Эжен де Богарне потом написал:

«За четыре дня до падения Робеспьера, то есть 5 термидора III года, мой отец сложил голову на эшафоте. Он был, во всех смыслах этого слова, тем, кого принято называть конституционным патриотом; он с пылом воспринял идеи революции, так как знал о злоупотреблениях, которые к ней привели».

Действительно, это был человек во многих отношениях выдающийся, и Эжен унаследовал от него немало хорошего. Единственное, в чем отец и сын всегда принципиально отличались друг от друга, так это в отношении к семейным ценностям. Эжена де Богарне в этом смысле можно выставлять как пример верности и преданности, что же касается его отца, то он был образцом совершенно иного стиля поведения. Утверждается, например, что незадолго до смерти он был любовником княжны Амалии фон Зальм-Кирбург, жены князя Алоиса фон Гогенцоллерн-Зигмаринген, жившей в Париже. А еще говорят, что от его связи с маркизой де Шапелль в 1786 году родилась дочь, названная Марией-Аделаидой. В 1804 году та выйдет замуж за Франсуа-Мишеля Леконта, пехотного капитана и адъютанта генерала Мёнье. Если это правда, то у Эжена де Богарне помимо Гортензии была еще одна сестра – Мария-Аделаида Леконт.

Жозефина за решеткой

Смерть на гильотине означала, что страшная опасность нависла и над всеми родными и близкими генерала. И она не заставила себя долго ждать, тем более что реакция Жозефины на арест бывшего мужа оказалась типичной для женщин ее типа. Вместо того чтобы не высовываться и не навлекать на себя неприятности, она перевернула все вверх дном и поставила всех на ноги ради того, чтобы попытаться вызволить экс-супруга. В результате какой-то «доброжелатель» отправил в Комитет общественного спасения анонимку, в которой предостерегал власти, призывал «опасаться бывшей виконтессы де Богарне, у которой полно знакомств в кабинетах самых важных министров».

Неминуемым результатом стало то, что в том же 1794 года Жозефина тоже оказалась за решеткой: ее отправили на улицу Вожирар, где находилась ужасная тюрьма Ле-Карм, располагавшаяся в здании бывшего Кармелитского монастыря. В эту же тюрьму, кстати, был брошен и один из самых знаменитых генералов революции Лазар Гош, участвовавший во взятии Бастилии, оборонявший Дюнкерк, командовавший Мозельской, а затем и объединенной Рейнско-Мозельской армиями.

Историк Рональд Делдерфилд пишет:

«Все парижские тюрьмы были переполнены, и Ле-Карм не являлась исключением. В казематах содержались вместе бывшие аристократы, подобные Александру, скромные мелкие торговцы, навлекшие на себя злобу какого-нибудь влиятельного человека, бывшие слуги из королевского окружения и мелкие помещики, неудачливые солдаты Республики, повара, парикмахеры, журналисты, поэты и несколько настоящих преступников. Преобладала атмосфера чрезвычайщины. Когда заключенные оказывались уже в стенах тюрьмы, им разрешалось поселяться смешанно (для одиночного содержания не было условий), принимать друзей, находившихся на свободе, и даже заниматься любовными шашнями в душных камерах и без уединения».

В тюрьме у Жозефины завязались «отношения» с опальным генералом Гошем. Злые языки даже утверждают, что между узницей и красавцем-генералом завязался роман.

Об этом последнем факте историк Фридрих Кирхейзен пишет:

«Говорят, что Жозефина в это время находилась в близких отношениях с генералом Гошем. Если это правда, то связь эта длилась чрезвычайно недолго, так как Гош покинул Париж 11 или 12 фруктидора, то есть спустя всего три недели после освобождения Жозефины из тюрьмы, отправившись в качестве главнокомандующего прибрежной армией в Шербур. Возможно, однако, что она вступила с ним в связь еще в монастыре кармелиток, в котором он также был заключен, так как Гош был не только красивым человеком, покорявшим все женские сердца, но и большим ловеласом. Как бы то ни было, но Жозефину за это осуждать нельзя, особенно же в то аморальное время».

Рональд Делдерфилд в этом смысле гораздо более краток и конкретен. Он пишет:

«На время Жозефине удалось забыть об ужасах близкой смерти, вступив в любовную связь с генералом Гошем».

А вот историк Франсуаза Важнер пишет, что Жозефина «соседствовала» с генералом Гошем в тюрьме Ле-Карм в течение трех недель и что «между ними, очень вероятно, завязалась связь, которая длилась до следующей весны».

Лазар Гош был человек большого роста, мускулистый, с открытым искренним лицом. Неутомимый любовник, он очень нравился женщинам <…> В тюрьме он встретил Розу, и она стала его утешительницей.

Лев КАНЕВСКИЙ

«Несравненная Жозефина»

Как бы то ни было, Комитет общественного спасения очень скоро перевел генерала Гоша в другую тюрьму, в Консьержери, из которой выходили почти исключительно для того, чтобы отправиться на Гревскую площадь, где проводились казни. И Гош, несомненно, сложил бы свою голову на гильотине, если бы не подоспел переворот 9 термидора (27 июля 1794 года), сваливший вождей якобинцев Робеспьера и Сен-Жюста.

Историк Рональд Делдерфилд рассказывает:

«Повсюду в Париже знаменитые и малоприметные люди ждали своей очереди «чихнуть в мешок», как выразился один якобинец-террорист, и каждый вечер группа конвоируемых обреченных брела к гильотине, возвышавшейся на просторной открытой площади, известной ныне как площадь Согласия.

Пали почти все жирондисты, так же как и Дантон со своими друзьями, обезглавленными за непростительное преступление – умеренность. Революция переросла в страшную игру с роковой рулеткой, когда абсолютно никто, даже сами палачи, не осмеливались предсказать, кто останется в живых после этой бойни.

Конец наступил неожиданно, 27 июля 1794 года (9 термидора по республиканскому календарю).

Страшась своей собственной неминуемой гибели, группа негодяев арестовала Робеспьера и его окружение и гильотинировала их всех менее чем за двадцать четыре часа. Эта группа абсолютно не собиралась прекращать террор. Ее члены пошли на такой шаг ради спасения своих собственных шкур. Однако теперь парижане с лихвой получили кровопускание. Его уже давно можно было бы остановить, если бы жертвы не выказывали на плахе такого мужества, а вопили бы и рыдали, как это делала Жозефина в Ле-Карме. А термидорианцы вдруг с недоумением обнаружили, что огромное большинство сограждан принимают их за спасителей и освободителей от тирании.

Они сделали то, чего в сложившихся обстоятельствах могли от них ждать. Они приняли полученную в кредит благодарность, приукрасили свой фасад, сформировали Директорию и арестовали прежних своих сообщников <…> Тюрьмы быстро опустели, и среди первых узников, освещенных лучами солнца, оказалась Жозефина».

Поиски покровителя

6 августа 1794 года в коридоре возле камеры Жозефины раздался громкий крик надсмотрщика:

– Вдова Богарне, вы – свободны!

От счастья Жозефина потеряла сознание…

Придя в себя, она тут же отправилась на поиски своих детей, скрывавшихся в это время у надежных друзей, имена которых не дошли до нас. Выяснилось, что после гибели отца и заключения в тюрьму матери, согласно определению правительства о том, что дети дворян были обязаны изучать какое-нибудь ремесло, Эжен был отдан в подмастерья к столяру, а его сестра Гортензия стала обучаться у портнихи в парижской модной лавке.

Надо было как-то и на что-то жить, и Жозефина недолго думала, как ей поступить. В тюрьме она перенесла страшные испытания, научившие ее очень многому, а посему немедленно начала подыскивать себе покровителя. Для начала она возобновила свои прежние связи. Однако денег по-прежнему не было, зато были малолетние дети на руках, и их надо было кормить…

К этому времени Жозефина уже не была той испуганной провинциалкой, какой она предстала перед своим бывшим мужем пятнадцать лет назад. Перспектива смерти чудесным образом отпала, и теперь ей хотелось расслабиться, вновь надевать красивые наряды, ходить на приемы, сплетничать и поскорее забыть свое отвратительное прошлое.

Креолка по происхождению, она превратилась в истинную парижанку, с присущей ей тонкостью, шиком и фривольностью, которых требует светская жизнь. Новая эпоха как нельзя лучше подходила для этой искательницы приключений. То было время, когда благодаря любовникам можно было добиться богатства и положения в обществе. Если дама была недурна собой и готова продаваться, так перед ней тотчас открывались самые блестящие перспективы.

Десмонд СЬЮАРД

«Семья Наполеона»

Когда Жозефина вышла на свободу, ее сыну Эжену не было и четырнадцати лет. Завершив свое обучение у столяра (кстати, отработал на своего хозяина без единой жалобы), он мечтал о военной карьере, но возраст еще не позволял ему быть зачисленным в какую-либо регулярную часть. В результате он получил место ординарца в штабе у генерала Лазара Гоша.

Этот факт многие считают бесспорным доказательством того, что мать Эжена все же была тюремной любовницей генерала. Некоторые даже заявляют, что генерал Гош оказался в этом смысле весьма полезным приобретением.

Однако историк Фридрих Кирхейзен придерживается иного мнения. Он пишет:

«Более всего распространению слуха о связи Жозефины с Гошем способствовало то, что Гош после своего освобождения взял к себе маленького Эжена. Генерал сделал это, однако, больше из дружбы к Александру де Богарне, с которым разделял тюремное заключение».

В результате, будучи еще совсем мальчиком, Эжен оказался на жестокой войне в Ванде, где он в составе Западной армии бился против шуанов с их «католической и королевской армией». И надо сказать, что, несмотря на ужасные зверства, свидетелем которых он стал, полученный опыт вкупе с памятью об отце, вызвал у юноши еще более страстное желание найти себя на военном поприще.

Сам Эжен де Богарне так вспоминал потом об этом периоде своей жизни:

«Я поступил на службу к генералу Гошу, которому меня отрекомендовал мой отец незадолго до своей смерти. В течение нескольких месяцев я служил ординарцем у этого генерала, который в это время получил командование армией в Шербуре, а потом всей Западной армией. Я вел жизнь солдата. Учитель у меня был очень строгий, а школа – хотя и тяжелой, но такой хорошей».

Сабля отца

Существует легенда (автором ее, похоже, является сам Наполеон), что именно юному Эжену де Богарне были обязаны своим знакомством будущие император и императрица французов.

Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш в своей «Истории императора Наполеона» пишет:

«Спокойствие Парижа потребовало, чтобы жители его были обезоружены. В то время когда начальство приступило к исполнению этой меры, перед главнокомандующим предстал юноша лет десяти или двенадцати с просьбой возвратить ему саблю отца его, бывшего прежде начальником войск республики. Юноша этот был Эжен де Богарне. Наполеон исполнил его просьбу и обошелся с ним так ласково, что растрогал чувствительного молодого человека, который все рассказал своей матери, и та долгом почла лично изъявить Наполеону свою признательность. Мадам де Богарне, женщина еще молодая, отличалась в высшем обществе и красотой, и грациозностью, которыми Наполеон был настолько тронут, что не мог не желать продолжения этого случайного знакомства».

Действительно, 5 октября 1795 года генерал Бонапарт, исполнявший тогда обязанности столичного военного коменданта, издал приказ, согласно которому все парижане должны были добровольно сдать все имевшееся у них оружие. И вот уже 9 октября к нему явился очаровательно красивый мальчик и стал просить о возвращении сабли его отца.

– А кто ваш отец? – спросил Бонапарт, с интересом глядя на мальчика.

– Мой отец – это генерал республики Александр де Богарне, – гордо ответил Эжен… и заплакал.

– О! – воскликнул Бонапарт. – Это тот самый генерал де Богарне, который погиб на эшафоте!

После этого, совсем растроганный, он пожал мальчику руку и заверил его:

– Вы получите саблю вашего отца, молодой человек. А жива ли ваша мать и кто она…

Сабля – память об отце – была возвращена. На следующий день Жозефина, никогда не упускавшая возможности воспользоваться удобным случаем, посетила генерала Бонапарта, чтобы поблагодарить его за любезность. Одного взгляда, одного слова благодарной признательности этой женщины хватило для того, чтобы Наполеон без ума влюбился в нее. Через несколько дней пылкий корсиканец нанес Жозефине ответный визит. А через месяц она уже стала его любовницей…

Генерал Бонапарт возвращает Эжену де Богарне саблю его отца

Красивая легенда! И она весьма выгодна Наполеону. Однако более вероятной представляется другая версия, согласно которой Наполеон и Жозефина обязаны своим знакомством хитроумному Полю Баррасу.

Любовница Поля Барраса

На самом деле, понимая, что теперь ей предстоит беспокойная жизнь куртизанки, Жозефина сняла недорогую квартирку, где открыла салон и принимала в нем богатых клиентов: банкиров, крупных дельцов, политиков, стоявших у власти. Но денег, полученных за продажную любовь, все равно не хватало, – ее новая профессия требовала больших затрат. Тогда Жозефина принялась обхаживать более крупную дичь, «кабана» Поля Барраса, ставшего к этому времени одним из самых могущественных людей во Франции.

И она была не одна. Новые общественные отношения изменили образ жизни многих женщин, и вместе с ней украшением общества, собиравшегося у Барраса, стали Тереза Тальен, муж которой, маркиз де Фонтене, эмигрировал, и которая тоже провела некоторое время в тюрьме, а также мадам де Шато-Рено.

И, надо сказать, новый вождь республики с сочувствием отнесся к молодой вдове, пострадавшей от якобинского террора. По-видимому, она увлекла его, и, вероятно, он был для нее больше, чем просто покровитель. Во всяком случае он поместил Жозефину и ее детей в роскошный дом и принялся исполнять все ее прихоти.

Любвеобильный Баррас рассчитывал лишь на мелкую интрижку с прелестной мадам де Богарне, на скоротечность их связи, но, как оказалось, сильно заблуждался на сей счет. Нежданно-негаданно через пару месяцев он осознал, что не в силах ее бросить, как он без всякого сожаления прежде бросал десятки приглянувшихся ему женщин.

Лев КАНЕВСКИЙ

«Несравненная Жозефина»

Жозефина, не отличавшаяся строгостью поведения, была окружена золотой молодежью, кутилами и прожигателями жизни, добивавшимися ее благосклонности. В салоне ее всегда было весело и шумно, и легко забывались все заботы и кровавые дни террора. Немного поблекшая красавица, которой уже было тогда тридцать два года, она умела все же искусно скрывать следы времени на своей наружности. Она была грациозна, мила, кокетлива и умела прекрасно одеваться.

Целых девять месяцев Жозефина пребывала на вершине блаженства.

Но потом Поль Баррас стал тяготиться своей любовницей, лишавшей его прежних беззаботности и свободы, и все чаще подумывал, кому бы ее половчее спихнуть, но пока не находил вокруг достойных кандидатов.

Историк Рональд Делдерфилд описывает Жозефину де Богарне в то время следующим образом:

«Она была, скорее, статной, нежели красивой, грациозной, нежели пленительной. Обладала хорошей фигурой, приятным голосом, правильными чертами лица и на редкость плохими зубами. Настолько плохими, что она научилась смеяться, не показывая их».

Плохие зубы – это то, что отмечала в своих «Мемуарах» и язвительная герцогиня д’Абрантес (жена генерала Жюно), хорошо знавшая Жозефину. Она характеризовала любовницу Барраса так:

«В это время Жозефина была еще прелестна; зубы ее были ужасно испорчены, но когда она сжимала рот, то казалась, особенно в нескольких шагах, молодой и прекрасной женщиной».

Жозефина знала все, что необходимо знать, чтобы в самом выгодном свете демонстрировать свои привлекательные стороны. Бог наделил ее изысканным вкусом, никогда не позволявшем ей надевать вещи, которые ей не шли.

Рональд ДЕЛДЕРФИЛД

«Жены и любовницы Наполеона»

У Десмонда Сьюарда читаем:

«В ее тридцать два года Жозефину трудно было назвать даже хорошенькой: с неправильными чертами и отвратительными зубами (ей даже пришлось приучиться улыбаться, не показывая их) она была далеко не красавицей. И тем не менее она обладала особой притягательностью <…> и знала, как извлекать наибольшую выгоду из своих достоинств, к числу которых относились роскошные шелковистые волосы каштанового цвета и темно-голубые глаза с удивительно длинными ресницами <…> Вообще в ней было нечто экзотическое, во Франции восемнадцатого столетия она была наиболее близка к тому, что принято именовать южной красоткой. Одевалась она безукоризненно, умело и с шиком носила драгоценности и постоянно окружала себя цветами, морем цветов. Более того, эта аристократическая гражданка была до мозга костей аморальна и с таким опытом в постельных утехах, который и не снился молодому генералу Буонапарте».

Впрочем, тут есть и совершенно другие мнения. Например, русский писатель и историк Н.А. Полевой утверждает:

«Клевета обвиняла Жозефину в беззаконной связи с Баррасом. Жозефина надоела ему, говорили клеветники, и он предложил руку ее Наполеону, обещая ему за то начальство над Итальянской армией. Благородный характер и вся жизнь Жозефины опровергают рассказы клеветников, а начальство над Итальянской армией было довольно странным приданым, ибо оно не представляло никакой блестящей будущности».

Глава 3

Мадам Бонапарт

Знакомство с генералом Бонапартом

Но пока до знакомства с Наполеоном и назначения его в Итальянскую армию было еще далеко, а Жозефина хоть и была по уши в долгах, тем не менее всячески пускала пыль в глаза, стараясь создать у окружающих эффект полного благополучия и богатства. На некоторых ей удавалось произвести впечатление, но большинство понимали, что она – всего лишь содержанка Поля Барраса с двумя малолетними детьми на руках. А вот последнему, как мы уже говорили, она изрядно поднадоела, и он принялся искать для нее достойную партию.

Подходящим кандидатом оказался Наполеон Бонапарт, в услугах которого нуждался Баррас, и он счел, что чары Жозефины лучше всего помогут ему в подчинении молодого талантливого генерала, назначенного в 1795 году командующим Внутренней армии.

С другой стороны, Жозефина де Богарне принадлежала одновременно к обществу старого и нового режимов. Брак с ней мог создать Наполеону тот прочный фундамент в обществе, которого ему так недоставало. Он мог заставить французов забыть про его собственное скромное корсиканское происхождение.

Итак, в октябре 1795 года случай свел виконтессу де Богарне с Бонапартом, и имя этого «случая» – Поль Баррас. Именно он познакомил Наполеона с Жозефиной, та произвела на него впечатление, и стоило ей немного поощрить малоопытного в подобных делах генерала, как в его сердце запылала страсть. То, что репутация Жозефины была далеко не безупречна, для него не имело значения.

Что же касается Барраса, то ему был очень выгоден роман Наполеона с Жозефиной, и он всячески поддерживал генерала в стремлении сойтись с ней поближе.

Как только Жозефине начали поступать подарки от Наполеона, она поняла, что этот весьма перспективный человек, можно сказать, уже у ее ног. Но она доверительно заметила Баррасу, что этот «коротышка» мало что для нее значит, ведь происходит он из «заурядной семейки» и не имеет ни гроша за душой.

– Я подумала, что поступлю мудро, – сказала она, – если не стану рассказывать ему о моем кошмарно затруднительном положении, ведь генерал наивно полагает, будто я не испытываю недостатка в средствах. Умоляю вас, только не говорите ему, что это не так, а иначе вы все испортите.

Поль Баррас лишь одобрительно кивал и многозначительно улыбался…

Как мы понимаем, грациозная креолка сразу поразила воображение 26-летнего генерала Бонапарта, и он принялся испепелять ее горящим взглядом. Храбрый на поле битвы, Наполеон, однако, был весьма робок в отношениях с женщинами, вниманием которых он не был избалован. Несколько дней ему потребовалось на то, чтобы решиться первый раз заговорить с Жозефиной. Она же, будучи женщиной опытной, ободрила его, с восторгом отозвавшись о его военных подвигах. По признанию самого Наполеона, эти похвалы буквально опьянили его. После этого он не мог говорить ни с кем другим и не отходил от нее ни на шаг. Совершенно очевидно, что это была любовь с первого взгляда.

Жозефина овладела Наполеоном всецело и вскоре уже стала казаться ему идеалом женщины. Ее же смущало лишь одно: ей было уже, как говорится, «за тридцать». Конечно же, она умела искусно скрывать это, но терять время было нельзя. После казни мужа урожденная Мари-Роз-Жозефа Таше де ля Пажери осталась одна с двумя детьми на руках, и влюбленный генерал Бонапарт виделся ей весьма перспективной партией.

В Розе вновь проснулся азарт охотницы <…> Она нюхом ищейки чувствовала, что напала на след крупной добычи, и не хотела ее упускать.

Лев КАНЕВСКИЙ

«Несравненная Жозефина»

Неважно, что он был маловат ростом, а его мундир был изношен до неприличия. Жозефина с первого дня знакомства смогла разглядеть в нем человека, для которого не существует ничего невозможного. Короче говоря, ей нужен был мужчина, на которого можно было опереться, и Наполеон был именно таким мужчиной.

Самого же Наполеона влекла к Жозефине (он практически сразу стал называть ее именно так) только любовь, безумная любовь впечатлительного южанина, закомплексованного и истосковавшегося по женскому вниманию. Он находился в состоянии поиска и испытывал душевные страдания из-за отсутствия любимого человека, кровь его кипела, желания захлестывали разум, а посему прошлое Жозефины его не волновало. Плюс она увлекла его умом, красотой и образованностью. Она принадлежала к высшему дворянству по мужу и детям, а он хотел поставить себя в надлежащее отношение с высшим светским обществом. Короче говоря, союз с виконтессой де Богарне представлялся Наполеону вершиной счастья.

Брак с генералом Бонапартом

Маленькой Гортензии генерал Бонапарт сразу не понравился, ибо она с самого начала заподозрила, что он вознамерился жениться на их с Эженом матери. Эжен же, наоборот, с первой встречи привязался к Наполеону. Он потянулся к избраннику матери так же охотно, как и Наполеон к нему. У них было что-то общее, и это «что-то» – страстное стремление к воинской славе.

Обеспечить привязанность дочери Жозефины Наполеону удалось не так легко. Вначале ее очень пугала манера обращения генерала. Он просто пугал Гортензию, и ее тут же «сплавили» к мадам Компан, в знаменитую школу для девочек в Сен-Жермене, и там, по словам одной из ее школьных подруг, она плакала и говорила, что «боится, что генерал Бонапарт будет очень сурово обращаться с ней и Эженом».

У Фридриха Кирхейзена читаем:

«Бонапарт зачастил в дом на улице Шантрен. Жозефина пленила его. Она вскружила ему голову своим утонченным изяществом, своими роскошными волосами, причесанными на этрусский лад, и красивыми томными глазами. Она казалась ему идеалом женщины и была к тому же так благородна и богата. Он не имел ведь понятия, что за всем этим блеском скрывается такая нужда, что у этой элегантной дамы всего лишь шесть сорочек, что по будням она ест из глиняной посуды, что весь запас столового белья состоит из восьми скатертей и стольких же салфеток. Всего этого генерал Бонапарт не замечал. Он видел только ее, свою очаровательницу, которая одна была в состоянии дать ему высшее счастье. Ее стройное, гибкое тело, с таким искусством облекавшееся в тонкие ткани, ее пластичные формы и мягкие движения приводили его в восторг. Ему не приходило и в голову, что эта женщина шестью годами старше его. Жозефина замечала свою власть над ним и старалась ее использовать».

Дом на улице Шантрен Жозефина сняла за два месяца до ее судьбоносного знакомства с генералом Бонапартом у своей подруги Жюли Карро, бывшей жены великого актера Франсуа-Жозефа Тальма. Жозефине этот дом обошелся в 4000 ливров в год. Это была огромная сумма. При этом заплатившая ее женщина с двумя детьми на руках, приехавшая с острова Мартиника, тогда и мечтать не могла о том, что всего через девять лет она станет императрицей французов. Так откуда же у нее появились такие деньги?

Историк Фридрих Кирхейзен уверен, что за все платил Поль Баррас, и он же оплачивал «почти все издержки по ведению хозяйства». Соответственно, Наполеон, когда впервые появился у Жозефины в доме, был буквально шокирован и подумал, что его новая знакомая страшно богата, а у той хватило ума не разуверять его в этом.

Впрочем, отношения Наполеона и Жозефины долгое время оставались чисто светскими. Лишь из более позднего письма генерала можно заметить, как далеко зашло дело. Это письмо было написано после одного вечера, проведенного у Барраса и закончившегося, по-видимому, на улице Шантрен:

«Я проснулся, преисполненный тобою. Твой образ и дивный вчерашний вечер опьянили меня. Дорогая, несравненная Жозефина, какое странное впечатление произвели вы на мое сердце. Если вы сердитесь, если я вас увижу опечаленной и озабоченной, я погибну от горя, спокойствие вашего друга будет навеки нарушено. Но зато как счастлив я буду, когда отдамся глубокому чувству, владеющему мною теперь, и выпью с ваших губ и из вашего сердца то пламя, которое меня сжигает <…> Mio dolce amor, тысячу поцелуев. Мне же ни одного, – они сжигают мою кровь».

9 марта 1796 года они поженились, и Наполеон тут же покинул дом на улице Шантрен. Безжалостное правительство направило его на войну в Италию уже на третий день после свадьбы.

Прежде всего после одержанной над вдовой победы он лишил ее привычного имени Роза, выбрав из вереницы внесенных в церковную книгу одно – Жозефа, превратив ее в Жозефину. По его мнению, ее прежнее слишком затаскано, сколько раз его безжалостно трепали уста многих мужчин!

Лев КАНЕВСКИЙ

«Несравненная Жозефина»

Наполеон и Жозефина сочетались гражданским браком спустя всего пять месяцев после их первой встречи.

Понятно, что для Жозефины это был «брак по расчету», но это не хорошо и не плохо. Ведь важен не сам факт расчета, а то, что удастся из всего этого создать. Кстати, многие люди бывают вполне довольны таким браком, а многие – несчастливы. Так что все зависит от конкретного человека.

А вот Наполеон, естественно, женился по большой любви. Но не только, ведь кроме любви (или влюбленности) существует еще очень много причин для вступления в брак. Но, поскольку любовь заслоняет собой все, на первом этапе эти причины даже не осознаются. Например, в случае с Наполеоном явно имел место так называемый «корсиканский фактор», ибо на Корсике семья – это традиционно был показатель успешности и социальной реализованности. Мужчина без семьи там считался пустым местом, неудачником, горем луковым…

Бракосочетание генерала Бонапарта и Жозефины де Богарне

Накануне у нотариуса Рагидо был составлен брачный договор. В нем жених не заявил никакого имущества, кроме шпаги и мундира, но каким-то одному ему известным образом гарантировал жене на случай своей смерти пожизненную пенсию в 1500 франков ежемесячно. В этом документе имелся и еще ряд неточностей, на которые нотариус, скажем так, «не обратил внимания» (о них мы расскажем ниже).

На поспешно организованной регистрации брака помимо самих Бонапарта и Жозефины присутствовало всего пять человек. Из адъютантов генерал взял с собой первого попавшегося под руку Лемаруа, который оказался настолько юным, что не имел официального права быть свидетелем. Но могло ли это юридическое несоответствие остановить человека, чье имя позднее стал носить Гражданский кодекс.11 марта Наполеон отправил руководству Директории (правительства Франции с 26 октября 1795 года) письмо с официальным уведомлением о заключенном браке. Он писал:

«Доверие, которое Директория оказывала мне при любых обстоятельствах, заставляет меня сообщать ей обо всех моих действиях. Это новая нить, которая соединяет меня с Отчизной; более того, это свидетельство моего твердого решения найти спасение только в Республике. Спасение и почет».

В парижских салонах потом еще долго посмеивались над этим поспешным браком корсиканца с любовницей Барраса, которая к тому же была старше его и имела двух детей от первого брака. А вот генерал Лазар Гош, который в свое время пользовался «вниманием» Жозефины, отозвался об этом браке по-солдатски резко:

– Совершенно естественно взять шлюху в любовницы, но это не значит, что ее следует делать законной женой.

Всего лишь один день, 10 марта 1796 года, Наполеон и Жозефина смогли позволить себе провести в счет медового месяца, да и то они потратили большую часть его, навестив в школе мадам Компан Гортензию. Посещение прошло без особых накладок. Наполеон пребывал в отличном настроении. Он задал несколько вопросов девочкам, которые все изрядно нервничали, а потом в шутку ущипнул Гортензию за ухо – то был его жест теплой расположенности, которым впоследствии он удостоил многих солдат и офицеров императорской гвардии, заслуживших боевые награды.

А уже 11 марта Наполеон отбыл к новому месту своего назначения (за неделю до этого он был утвержден Директорией главнокомандующим армией, стоявшей на юге страны, на самой границе с Италией).

Впрочем, по поводу всей этой истории имеются и совершенно иные мнения. Например, русский писатель и историк Н.А. Полевой утверждает:

«Наполеон, всегда мечтатель в юности, был доступен всем страстям, и романические идеи любви были не чужды душе его. Даже в бытность свою в Париже в 1795 году, он был влюблен в кого-то, но утаил и победил страсть свою. Нужды и заботы жизни, а потом одна страсть, овладевшая им, изгнали очарования любви из его сердца. Жозефина не внушила ему сильного чувства, но увлекла его умом, красотой, образованностью. Может быть, соединяясь с женщиной, принадлежавшей к высшему дворянству по мужу и детям, он хотел поставить себя в надлежащее отношение с высшим светским обществом, но здесь оканчивались все его расчеты. Предложение разделить судьбу с Наполеоном было принято Жозефиной. Их обручили, но, соединяясь с милой ему женщиной неразрывным союзом, Наполеон далеко улетал мыслью. Тесно ему было в тех пределах, где ставили его дотоле люди и обстоятельства. Ему ли было заниматься внутренним благочинием республики, когда он видел опасность, грозившую гибелью отечеству извне, понимал несообразность мер, предпринимаемых на защиту его Директорами, и гений его вдохновлял ему план спасти Францию, которого не понял бы никто из тогдашних правителей республики <…>

Мы говорили, что главные действия кампании 1796 года предположено было сосредоточить на Рейне. Наполеон не мог надеяться, что здесь, отстраняя Журдана и Моро, уже знаменитых заслугами, предпочтут его, 26-летнего мечтателя, выскочку, услужника Барраса в глазах других, генерала со вчерашнего дня, никогда не командовавшего даже отдельным корпусом <…>

Наполеон представил Баррасу и Карно план о содействии со стороны Италии главным военным действиям на Рейне. Он брал исполнение плана на себя, не требовал ни войска, ни денег. После продолжительных рассуждений Карно согласился. Наполеон должен был отправиться немедленно, принять начальство над Итальянской армией, стараться разбить Сардинскую армию, занять Пьемонт, и, если можно будет, вступить в Ломбардию, дабы отвлечь внимание неприятеля от главного театра войны. Наполеон не хотел тревожить тактика Карно своими настоящими предположениями. Он хранил их в глубокой тайне. И без того назначение Наполеона на смену Шерера казалось безрассудством».

Любовь «по переписке»

А потом была война в Италии и блестящие победы Наполеона при Монтенотте и Лоди. После очередного победоносного сражения при Миллезимо Наполеон отправил своего адъютанта Жюно в Париж для представления Директории неприятельских трофеев, добытых в результате этих побед. Этой официальной миссии Жюно, однако, сопутствовало и личное поручение главнокомандующего, связанное с Жозефиной.

Многими историками отмечается тот факт, что страстное корсиканское сердце Наполеона, впервые полюбившее истинной любовью, невыносимо страдало в то время в разлуке с Жозефиной. Он слал ей в Париж письмо за письмом и практически в каждом умолял приехать к нему в Италию, чтобы разделить с ним славу и счастье.

Сохранилась часть писем Бонапарта к Жозефине. Они открывают странный характер человека, пылкий как в любви, так и на войне, и язык победителя, расправлявшегося с государствами как ему заблагорассудится, и побивавшего самых знаменитых генералов того времени, такой же восторженный, как язык идиллического пастуха.

Вальтер СКОТТ

«Жизнь Наполеона»

Например, 3 апреля 1796 года Наполеон писал:

«Я получил твои письма, но ни одно не дает мне представления о твоей жизни. Ты намереваешься, мой обожаемый друг, писать мне в таких выражениях? Неужели ты полагаешь, что мое положение недостаточно тяжелое, чтобы еще больше увеличивать мои страдания и переворачивать мне душу? Какой стиль! Какие чувства ты пытаешься мне описать! Они пламенные, они обжигают мне сердце. Моя единственная Жозефина, вдали от тебя весь мир кажется мне пустыней, в которой я одинок, и мне не на кого излить мою нежность. Ты отняла у меня больше, чем душу, ты – единственный мой помысел. Когда я устаю от хлопот, когда я испытываю страх перед исходом сражения, когда люди раздражают меня, когда я готов покончить с жизнью, я кладу руку на сердце – туда, где твой портрет, – я смотрю на него и чувствую, что любовь для меня – абсолютное счастье <…> Какими чарами сумела ты подчинить все мои способности и свести всю мою душевную жизнь к тебе одной? Жить для Жозефины! Вот история моей жизни…»

Посылая Жюно в Париж, Наполеон в очередной раз написал Жозефине. Вот это письмо от 24 апреля 1796 года:

«Ты должна приехать с ним, слышишь? Если на мое несчастье он вернется один, то я буду безутешен. Он увидит тебя, мой обожаемый друг, он будет дышать с тобой одним воздухом! Может быть, ты удостоишь его единственной, бесценной милости поцеловать твою щеку!»

В этом же письме Наполеон отмечал:

«Я получил твои письма от 16-го и 21-го. Ты столько дней мне не пишешь! Что же ты делаешь? Нет, мой дорогой друг, я вовсе не ревную, но иногда испытываю беспокойство. Приезжай быстрее, я предупреждаю тебя, если ты не поспешишь и приедешь поздно, ты найдешь меня больным. Это уже слишком: усталость и твое отсутствие одновременно».

Он умолял свою жену приехать к нему. А Жозефина не приезжала. Проходили дни, недели, а известия о ее отъезде, которого он так желал, не поступало. Может быть, подсказывало ему сердце, может быть, она не приезжает, потому что любит другого и тот удерживает ее в Париже. Эта мысль – настоящее наказание – омрачала радость победы.

Артюр-Леон Имбер де СЕНТ-АМАН

«Жозефина»

Прибытие Жюно в Париж стало своего рода праздником, днем патриотических восторгов, пушечной пальбы и колокольных звонов, возвещавших ликующему городу торжество Победы.

После торжественной передачи захваченных у врагов знамен Жюно тут же произвели в полковники, а потом в Люксембургском дворце был дан пышный бал. Жозефина была царицей этого бала. Стоявшая вокруг дворца огромная толпа парижан скандировала: «Да здравствует генерал Бонапарт! Да здравствует гражданка Бонапарт!»

Однако самое трудное в миссии Жюно было впереди. Как убедить Жозефину отправиться к мужу? В Париже ей жилось привольно, о ее победоносном муже все только и говорили, а суровость походной жизни и тяготы войны – все это ее лишь отпугивало. Как следствие, она всячески откладывала отъезд, используя для этого различные предлоги. То она сказывалась больной, то вдруг объявила о том, что беременна…

Что это было? Чудовищная ложь во спасение или правда? Была ли Жозефина на самом деле беременна или не была? Этого никто никогда не узнает.

Лев КАНЕВСКИЙ

«Несравненная жозефина»

Но Наполеон был неумолим, проявляя в своей настойчивости все больше нетерпения.

Вот, например, его письмо от 17 июля 1796 года:

«Получил твое письмо, мой обожаемый друг. Оно наполнило мое сердце радостью. Я очень благодарен тебе за то, что ты потрудилась сообщить свои новости. Твое здоровье сегодня должно быть лучше. Уверен, что ты выздоровела. Настоятельно рекомендую заняться верховой ездой, это не преминет пойти тебе на пользу. С того момента, как покинул тебя, я грущу. Единственное счастье для меня – это быть возле тебя. Без конца воскрешаю в памяти твои поцелуи, твои слезы, твою милую ревность. И очарование несравненной Жозефины разжигает жаркое пламя в моем сердце, в моем разуме. Когда же освобожусь я от всех тревог, всех дел, чтобы проводить с тобой все минуты моей жизни; когда моим единственным занятием будет любить тебя и думать о счастье, говорить тебе и доказывать это? Я пошлю тебе твою лошадь; все же надеюсь, что ты скоро сможешь ко мне приехать <…>

Ах, молю тебя, открой мне какие-нибудь твои недостатки! Будь менее прекрасна, менее любезна, менее нежна, и прежде всего – менее добра! Никогда не ревнуй и не плачь; твои слезы лишают меня разума, жгут меня. Верь мне, что теперь у меня не может быть ни одной мысли, ни одного события, которые не принадлежали бы тебе.

Поправляйся, отдыхай, скорей восстанови свое здоровье. Приезжай ко мне, дабы мы, по крайней мере, могли сказать раньше, чем придет смерть: «У нас было столько счастливых дней!»

Миллион поцелуев…»

Как бы высоко ни вознесся человек на вершины всемогущества, он не может полностью оторваться от человеческой природы. Не находя удовлетворения в славе и честолюбии, не зная, чем заполнить эту бездну, называемую сердцем, герои или властители, как простые смертные, имеют потребность черпать новые силы из источников сокровенных радостей, и часто слово, взгляд, улыбка дают им больше счастья, чем весь блеск величия и все упоение победой. Отрицать страстность чувства Бонапарта к Жозефине в 1796 году означало бы опровергать очевидное.

Артюр-Леон Имбер де СЕНТ-АМАН

«Жозефина»

Но время шло, и в практически ежедневных посланиях Наполеона Жозефине среди множества прекрасных слов любви и нежности все чаще и чаще начало проскальзывать раздражение:

«Я тебя больше совсем не люблю, наоборот, я тебя ненавижу. Ты лгунья, глупая, дурная женщина. Ты мне совсем не пишешь, ты не любишь своего мужа. Ты знаешь, сколько радости доставляют ему твои письма, и не можешь написать даже шести беглых строк!

Однако чем вы занимаетесь целый день, мадам? Какие важные дела отнимают у вас время, мешают вам написать вашему возлюбленному? Что заслоняет вашу нежную и стойкую любовь, которой вы так ему хвастались? Кто этот новый соблазнитель, новый возлюбленный, который претендует на все ваше время, мешая вам заниматься вашим супругом? Жозефина, берегись, а не то однажды ночью твои двери будут взломаны, и я предстану пред тобой.

В самом деле, моя дорогая, меня тревожит то, что я не получаю от тебя известий, напиши мне тотчас четыре страницы и только о тех милых вещах, которые наполнят мне сердце радостью и умилением.

Надеюсь скоро заключить тебя в свои объятия и осыпать миллионами поцелуев, жарких, как на экваторе».

В конечном итоге Жозефине не осталось ничего, как уступить мольбам Наполеона.

Жозефина понимала, что зашла слишком далеко, и теперь сама хотела приступить к «ретираде» – это слово Бонапарт ненавидел, так как пока еще никогда не отступал.

Лев КАНЕВСКИЙ

«Несравненная Жозефина»

А может быть (и это представляется нам более вероятным), в решении уступить ее укрепила взбучка, которую ей устроил всесильный в то время Баррас…

Дело в том, что к нему накануне в полном отчаянии прибежал военный министр Карно и объявил, что если Жозефина тотчас не отправился в Италию, то генерал Бонапарт грозится бросить Итальянскую армию и возвратиться в Париж.

«История» с Ипполитом Шарлем

В результате после обеда с Баррасом в Люксембургском дворце Жозефина все же села в экипаж, чтобы отправиться наконец к своему мужу. Она выехала из Парижа в сопровождении целой группы людей, которая включала Жюно и брата Наполеона Жозефа Бонапарта.

Ехала Жозефина с большой неохотой и вся в слезах.

В этот период Бонапарт был влюблен в свою жену сильнее, чем она в него. Он обожал ее, а она была лишь немного тронута бурным проявлением чувств супруга, его, можно сказать, неистовым идолопоклонством.

Артюр-Леон Имбер де СЕНТ-АМАН

«Жозефина»

Конечно же, Жозефине совершенно не хотелось покидать ее милый и развеселый Париж. Но среди ее спутников тут же нашелся тот, кто сумел развеять ее печальное настроение. Этим человеком оказался молодой гусарский офицер Ипполит Шарль – адъютант генерала Леклерка. Как-то незаметно он сначала оказался в одной карете с Жозефиной, а вскоре полностью завладел ее вниманием.

Этот все более и более явный флирт Жозефины с красавцем-гусаром происходил на глазах Жюно и всех остальных. И вообще, с самого первого вечера эта поездка стала походить на «свадебное путешествие» Жозефины и ее нового приятеля. По сути, не обращая внимания на окружающих, на каждой стоянке они спешили в приготовленную для них комнату и предавались удовольствиям.

Таким вот «странным» образом Жозефина прибыла в Милан. Но Наполеона в Милане не оказалось: все-таки шли военные действия, и они задержали его в Вероне.

Мадам Бонапарт утопала в блаженстве и счастье. Ипполит Шарль <…> проник в дом и в сердце генеральши. Он был ловок и занимателен, был, что называется, славный малый, с неистощимым запасом острот и комплиментов прекрасным чувствительным дамам, – словом, один из тех приятных болтунов, которые не обладают знаниями, но зато обладают большой смелостью и всегда играют в салонах первые роли. По внешности он был очень мил и изящен, одет всегда тщательно и франтовато. Его темные глаза сверкали дерзко и самонадеянно и подолгу останавливались на стройной фигуре и миловидном лице Жозефины. Стендаль сказал однажды: «Умейте занять разговором женщину – и она ваша». Жозефина была одна из таких женщин, и молодой Шарль без труда одержал над ней победу.

Вся армия, весь город знали об этой связи недавно вышедшей замуж мадам Бонапарт и об ее равнодушии к своему мужу. Только Наполеон в своей любви был спокоен и доверчив. Он один считал все слухи насчет Жозефины низкой клеветой. Ведь она же любила его! Как могла она, такая добрая, такая кроткая, такая добродетельная, быть неверной? Обманывать его, который так бесконечно любил ее, с каким-то фатом? Нет, это казалось ему невозможным.

Гертруда КИРХЕЙЗЕН

«Женщины вокруг Наполеона»

Из Милана Жозефина, разлученная со своим любовником, переехала сначала в Брешию, а затем в Верону…

А Наполеон тем временем продолжал писать:

«Вот уже два дня нет писем от тебя, уже тридцатый раз за день я отмечаю это. Ты понимаешь, что это грустно? Ты все же не можешь сомневаться, что ты – моя единственная и нежная забота. Вчера мы атаковали Мантую, обстреляли ее из двух батарей фугасами и мортирами. Всю ночь этот презренный город горел. Это зрелище было ужасно и величественно <…> Прибыла почта из Милана, нет писем от моего обожаемого друга! Прощай, мое единственное сокровище! Когда же ты сможешь приехать ко мне? Я сам приеду за тобой в Милан <…> Злая, глупая, жестокая тиранка, маленький прелестный монстр! Ты смеешься над моими угрозами, ты выставляешь меня дураком. О, если бы я мог закрыть тебя в своем сердце, как в тюрьме. Сообщи мне, что ты весела, хорошо себя чувствуешь и очень нежна ко мне».

А вот еще одно его письмо:

«Надеялся, что, прибыв в этот вечер, я получу одно из твоих писем. Моя дорогая Жозефина, ты же знаешь, какое удовольствие они мне доставляют, и я уверен, что тебе нравится их писать. В эту ночь я отправляюсь в Пескьеру, Верону, а оттуда поеду в Мантую, и, может быть, в Милан <…> Надеюсь, что ты будешь тогда совершенно здорова и что ты сможешь поехать со мной в штаб, чтобы больше не покидать меня. Разве ты не душа моей жизни и разве не чувство моего сердца?.. Прощай, прекрасная и добрая, несравненная, совершенно святая. Тысяча возлюбленных поцелуев».

Мадам де Ремюза, подруга Жозефины, ставшая потом ее фрейлиной, всегда считавшая, что Наполеон неспособен к сердечным чувствам, была поражена страстью, переполнявшей его письма. Позднее она написала в своих «Мемуарах»:

«Я видела письма Наполеона, написанные мадам Бонапарт во время первой итальянской кампании <…> Они весьма своеобразны: почерк трудно поддается расшифровке, ошибки в орфографии, стиль странный и сбивчивый. Но в них мы находим такие сильные чувства, такие живые, резкие и в то же самое время такие поэтические выражения, такую непохожую на всех других любовь, что не найдется ни одной женщины, которая бы не оценила по достоинству тот факт, что они адресованы ей. Они резко контрастировали с изысканной и сдержанной любезностью писем мадам де Богарне. Впрочем, сколь лестно для женщины (в период, когда политика определяла действия мужчин) оказаться как бы одной из движущих сил триумфального марша целой армии!»

Нельзя исключить и того, что, возможно, холодность Жозефины была нарочитой. В самом деле есть люди, которые привязываются больше к тем, кто им сопротивляется, нежели к тем, кто выказывает любовь до самозабвения. Лучезарному небу безоблачной любви она безотчетно предпочитала переменчивое небо, то ясное, то темное с молниями. Не будем забывать, что Жозефина имела дело с завоевателем, для которого любовь похожа на войну. Она не отдавалась, она позволяла завоевывать себя. Более нежную, более доступную, более влюбленную Бонапарт, возможно, любил бы меньше.

Артюр-Леон Имбер де СЕНТ-АМАН

«Жозефина»

Наконец, они встретились, и Наполеон был счастлив. А вскоре Жозефина объявила, что возвращается в Париж. И там ее приезд стал триумфом. Толпы народу с восторгом приветствовали «спутницу жизни великого героя, чьи подвиги были достойны победителей античных времен». Повсюду стреляли из пушек, трубили в трубы, дети кидали в воздух цветы, поэты читали стихи. Креолка принимала все эти почести, но сама думала совершенно о другом: она торопилась найти своего дорогого Ипполита Шарля.

Он, кстати, тоже в это время уже вернулся в Париж.

А затем генерал Бонапарт, окончательно сокрушив австрийцев, подписал с ними мир в Кампо-Формио и 5 декабря 1797 года тоже вернулся в Париж.

В Париже он тут же поехал на улицу Шантрен, чтобы обнять свою жену.

Теперь, после блестящих побед генерала Бонапарта в Италии, улица Шантрен была переименована в улицу Победы, но вот дом Жозефины оказался пустым. Пробежав по комнатам, Наполеон встретил слугу и спросил:

– А где же мадам?

Когда он узнал, что Жозефины вообще нет в Париже, глаза ревнивого корсиканца налились кровью. В тот день он написал своему старшему брату Жозефу:

«Я страдаю от личного горя. Наконец, пелена спала с моих глаз…»

Лишь 2 января 1798 года Жозефина прибыла в Париж, такая красивая, такая волнующая и кокетливая, и она, как всегда, нашла тысячу оправданий своему отсутствию, а Наполеон, как всегда, сам не заметил, как оказался у ее ног и все ей простил. Правильно говорят, что страсть сильнее ревности. А любовь – она, как горячка. Она делает глупыми даже самых умных людей, а слабыми – даже самых сильных.

Естественно, уже в начале 1798 года брат Жозеф и другие родственники намекали Наполеону о «проделках» Жозефины, но он все это пропускал мимо ушей, ибо она осыпала его ласками, и он не мог перед этим устоять.

26 марта 1798 года Наполеон выкупил дом Жозефины (теперь он стал домом №60 по улице Победы) за 52 400 ливров и полностью переоборудовал его.

А в мае 1798 года Наполеон опять вынужден был надолго уехать из Парижа.

Дело в том, что Директория приняла решение об экспедиции в Египет, и возглавил ее, конечно же, Наполеон Бонапарт, самый непобедимый из французских генералов.

Жозефина проводила мужа до Тулона, и их расставание было удивительно трогательным. Предвидя опасности, предстоявшие французам в заморских странах, они вполне могли думать, что расстаются навечно. Эскадра вышла в море 19 мая.

Забегая вперед, скажем, что Наполеон вернется из Египта лишь 16 октября 1799 года, то есть через семнадцать месяцев. Это очень длительный срок, а Ипполит Шарль все это время оставался с Жозефиной.

Откровения адъютанта Жюно

Основные вехи египетской экспедиции Наполеона таковы: капитуляция Мальты, взятие Александрии, победа у Пирамид, уничтожение французского флота при Абукире, захват Яффы, неудачная осада крепости Сен-Жан-д’Акр…

Наступил июнь 1799 года, и тут произошло одно весьма примечательное событие (о нем так или иначе пишут все биографы Наполеона), которое наложило отпечаток на отношения Наполеона и Жюно и круто повернуло всю дальнейшую судьбу последнего. Впрочем, не о Жюно сейчас идет речь, а произошло следующее: у фонтанов Мессудии, под Аль-Аришем, Жюно, шедший, как обычно, рядом с главнокомандующим, сказал ему что-то такое, от чего лицо Наполеона страшно побледнело. Впоследствии выяснилось, что Жюно рассказал Наполеону о том, что его любимая Жозефина ему неверна.

Большинство авторов, описывающих этот очень серьезный по своим последствиям разговор, основываются на воспоминаниях бывшего в то время личным секретарем Бонапарта Луи-Антуана Бурьенна, а тот свидетельствует:

«Под Аль-Аришем я увидел Бонапарта, прохаживающегося одного с Жюно, как это довольно часто с ним случалось. Я был неподалеку и, не знаю почему, наблюдал за ним во время этого разговора. Лицо генерала, всегда очень бледное, сделалось между тем еще белее обыкновенного. В чертах его появилось нечто судорожное, во взоре – нечто дикое, и он несколько раз ударил себя по голове. Поговорив еще с четверть часа, он оставил Жюно и подошел ко мне. Я никогда еще не видел его столь недовольным, столь озабоченным».

Собственно, Наполеон слышал о парижских «проделках» Жозефины и раньше, но Жюно постарался больше всех. С одной стороны, именно он по дороге из Парижа в Италию был свидетелем флирта Жозефины с Ипполитом Шарлем, с другой стороны, уже в Египте он получил письмо из Франции, в котором родственники рассказывали ему о поведении ветреной генеральши. Жюно был личным другом и первым адъютантом Наполеона, и на этот раз он просто не счел нужным молчать. Более того, он показал это письмо Бонапарту. Тот был потрясен.

А потом он принялся осыпать страшной бранью имя, бывшее еще вчера ему таким дорогим. Он кричал:

– Женщины!.. Жозефина!.. А я так далеко от нее!.. Она, она могла меня обмануть!.. Она!.. Ну, берегитесь! Я уничтожу весь этот выводок молокососов и франтов… А с ней я разведусь! Да, разведусь!.. Устрою публичный, скандальный развод!

После этого он обрушился на Бурьенна:

– Если бы ты был привязан ко мне, то уведомил бы меня обо всем, что я только что узнал от Жюно! А вот он – истинный друг!

Бурьенн начал осторожно успокаивать генерала. Возможно, он сказал ему, что подозрения Жюно слишком преувеличены, а потом, чтобы сменить тему, заговорил о славе главнокомандующего.

Но в ответ Наполеон лишь насупил брови:

– О, моя слава! – воскликнул он. – Не знаю, что бы я отдал сейчас за то, чтобы все, что я услышал от Жюно, оказалось неправдой… Как же я люблю эту женщину…

Чуть позже Наполеон взял себя в руки и ни с кем уже не говорил больше на эту тему. Жюно, впрочем, его откровения дорого обошлись. Простодушный, желавший сделать все как лучше, он не учел того, что рассказать другу о неверности его жены – отнюдь не самый удачный способ укрепления дружеской привязанности. Подобная «доброжелательность» опасна еще и потому, что она наносит удар по гордыне, задевает чувство собственной значимости и вызывает обиду и желание нанести ответный удар. Особенно у корсиканца.

Петь дифирамбы подруге друга – это вопрос склонности. Но петь дифирамбы его жене – это уже вопрос необходимости, больше того, личной безопасности. Бедный Жюно и предположить не мог, что в дружбе, как и во многом другом, нужна не откровенность, а дипломатия.

И кстати, Бурьенн по этому поводу потом написал так:

«Я заметил впоследствии, что он [Наполеон. – Авт.] так никогда и не простил ему этой глупости; и могу сказать почти наверняка, что это стало одной из причин, по которым Жюно не был сделан маршалом, подобно многим из его товарищей, которых Бонапарт любил меньше, чем его».

Прощение Жозефины

Эжен де Богарне находился в Египте вместе с Наполеоном, и, бросая армию, будущий император взял юношу с собой.

9 октября 1799 года после 45-дневного плавания Наполеон и его спутники прибыли во Францию. Было замечено, что на протяжении всего пребывания в открытом море беглец (а по сути – дезертир) всецело полагался на капитана своего корабля и никогда не выказывал ни малейшего беспокойства. Ни угрызения совести, ни сожаления его тоже не мучили.

Наполеон, а вместе с ним и Эжен де Богарне отплыли из Тулона 19 мая 1798 года. Следовательно, они находились вне Европы шестнадцать месяцев и двадцать дней.

Когда 16 октября 1799 года генерал вернулся из Египта в Париж, он сразу же помчался на улицу Победы, чтобы увидеть свою Жозефину. Он не сомневался, что его ждут и дом сияет праздничными огнями.

Наполеон выскочил из кареты, вбежал в дом и оцепенел в изумлении: вестибюль не был освещен. Он в возмущении начал открывать одну дверь за другой: комнаты были пусты и холодны. Совершенно взбешенный, он поднялся по лестнице и увидел растерянного слугу:

– Где моя жена?

– Она уехала встречать вас…

– Ложь! Она у любовника! Упакуй ее вещи и выставь их на лестницу – пусть забирает…

В тот вечер Наполеон в очередной раз «твердо решил» развестись.

Дорожная карета Жозефины доставила ее в Париж только на следующий вечер. Смущенная консьержка остановила Жозефину у дверей.

– Генерал запретил вас пускать, – пробормотала она.

Жозефина плакала и колотила ногами в дверь. Потом, прижавшись к дверной щели, она молила, просила прощения, напоминала мужу об их любви, об упоительных ночах сладострастия, о нежных ласках, беспрерывно тихо стонала, уверенная, что ее муж не может не прислушиваться к звукам у входной двери.

Через час добрая служанка, которая тоже рыдала на лестнице, с другой стороны двери, решила позвать Эжена и Гортензию, чтобы они попробовали смягчить Наполеона, и они, заливаясь слезами, принялись умолять:

– Не покидайте нашу мать! Она не переживет этого, и мы, кого эшафот в детстве лишил отца, сразу лишимся и матери, и второго отца, посланного нам Провидением!

Послушаем теперь рассказ самого Наполеона:

«Я не мог спокойно глядеть на плачущих; слезы двух злополучных детей взволновали меня, и я сказал себе: разве они должны страдать за провинности их матери? Что я мог поделать с собой? Каждый мужчина имеет какую-нибудь слабость».

После этого он открыл дверь. Бледный, с горящими глазами, он раскрыл объятия Жозефине и увлек ее в спальню…

И Жозефина была прощена. В очередной раз прощена. Но, как говорится, осадочек остался…

Государственный переворот 18–19 брюмера

Вернувшись из Египта и ознакомившись с обстановкой во Франции, Наполеон с гневом воскликнул:

– Эта бездарная безвольная Директория делает только глупости да берет взятки!

Действительно, Директория своими действиями лишь озлобила всю Европу. Была сформирована мощная антифранцузская коалиция, и русско-австрийские войска при поддержке англичан быстро лишили Францию всех наполеоновских завоеваний в Италии и на Мальте. Все ждали вторжения союзников во Францию.

Внутри страны положение было не лучше. Директория прибегала к насилиям, напоминавшим террор, и довела страну до голода. Повсюду вспыхивали мятежи – то роялистов, то якобинцев. Нация искала «спасителя» от «нравственной гнили», как все называли Директорию.

В результате вернувшийся из Египта Наполеон произвел государственный переворот и уничтожил власть Директории. Это событие вошло в историю как переворот 18–19 брюмера (9–10 ноября 1799 года).

Понятно, что Наполеон и его сторонники шли на огромный риск. Но задуманное свершилось, и режим Директории во Франции был заменен режимом Консульства. Это значит, что страной стали править три консула: Наполеон Бонапарт, Эмманюэль-Жозеф Сийес и Роже Дюко. Новая власть тотчас издала довольно-таки странный манифест: «Революция остановилась на принципах, с которых началась: она окончена!»

О своем участии в этих драматических событиях сын Жозефины потом написал так:

«Я был еще слишком молод и слишком мало вовлечен в политические дела, чтобы иметь возможность быть в курсе всех деталей событий, которые предшествовали и последовали за 18 брюмера. Единственное, что могу сказать, это то, что я был занят, как никогда в жизни. Я просто старался выполнять свои обязанности, не пытаясь вникать в малопонятные мне вещи. Могу сказать также, что мое рвение позволило мне обратить на себя внимание».

И действительно, уже 22 декабря 1799 года Эжен де Богарне был произведен в капитаны конных егерей Консульской гвардии.

Следует отметить, что Наполеон, будучи незаурядным человеком, умел отлично устраивать все, за что ни брался. Он решился на переворот 18–19 брюмера и победил. Однако ему не удалось примирить непримиримое, то есть слить в одно целое те противоположные элементы, на костях которых очень скоро выросла его колоссальная власть. При постройке своего здания из новых и старых материалов он выбирал только то, что было готово беспрекословно подчиниться его воле и золоту. Первой представительницей «старой придворной суетности» явилась его жена Жозефина.

Русский публицист Н.В. Шелгунов по этому поводу пишет:

«Жозефина, воспитанная в старых понятиях и чувствовавшая сильное влечение к пышности и блеску, начала устраивать вокруг себя нечто вроде двора и, отказавшись от республиканского названия гражданки, ввела у себя, чтобы ее называли madame <…> Но не одна Жозефина любила пышность и блеск, не одна она была воспитана в понятиях времен Людовика ХV, не одна она нуждалась и в отпущении прегрешений. Таких людей был во Франции легион; особенно, когда Наполеон, задумавший создать монархию – сначала исключительно на началах 1789 года – стал употреблять в дело людей прежнего времени. Вместе с этими людьми явились и старые идеи. Чтобы понять, насколько влияние таких господ было сильно и почему их мнения могли показаться мнением всей Франции, достаточно указать на такие факты, что из 80 000 имен, стоявших в списке эмигрантов, в течение царствования Наполеона осталась только одна тысяча. Такая армия возвратившихся эмигрантов, воспитанных в легкомысленных понятиях старой французской монархии, ни в каком случае не могла служить представительницей тех новых общественных нужд, интересов и понятий, которые явились во Франции со времени переворота 1789 года. Между тем, кроме той специальности, для которой эти люди были собственно пригодны, их стали употреблять и в делах, для которых их решительно не создала природа. Таким образом, люди, не имевшие никакого понятия о смысле совершившегося переворота, явились его судьями, взяли на себя роль представителей Франции и общественного мнения и, как примирители старого и нового, выбрали из старого как раз то, что годилось только для них, или иначе – что не годилось ровно никуда».

Заговор кинжалов

В «Мемуарах» Эжена де Богарне можно найти следующий рассказ:

«Мне приказали ехать к Опере с пикетом конных егерей. Прибыв на место, я спешил половину егерей и, дав инструкции остальным, вошел в Оперу, идя впереди первого консула на пятьдесят шагов. При этом мои егеря сопровождали меня, а я делал перед присутствовавшими вид, что именно я и есть первый консул. Неожиданно я приказал моим людям остановиться, и первый консул спокойно прошел между ними в свою ложу. В этот момент заговорщики, в числе которых были корсиканец Арена и римлянин Черакки, были схвачены. У них нашли ножи и пистолеты. Их судили, признали виновными и отправили на эшафот».

Чтобы понять, о чем идет речь, следует напомнить, что после государственного переворота 18–19 брюмера, совершенного при активном участии Наполеона, Директория, коллегиально правившая до этого во Франции, была упразднена, и власть в стране была вверена трем уже упоминавшимся консулам.

Фактически же Наполеон уже тогда начал править страной, так как два других консула не имели ни его талантов, ни авторитета, ни силы. После этого была изменена конституция, и Наполеон официально стал первым консулом.

Понятно, что в таких условиях желание ролистов «убрать» ненавистного выскочку еще более укрепилось. Практически в то же самое время подобная мысль возникла и в головах ярых якобинцев, грустивших об уходящей в забвение Великой французской революции.

У французского историка Андре Кастело по этому поводу читаем:

«Экстремисты – якобинцы и роялисты – не выносили такого позорного зрелища, когда большинство прежних революционеров и большая часть эмигрантов низкопоклонствовали перед новым хозяином».

В результате первый год Консульства представлял собой череду заговоров, направленных против Наполеона, на которого как роялисты (правые), так и якобинцы (левые) смотрели не иначе, как на узурпатора и тирана, как на позор искренне любимой ими Франции.

Наиболее решительно настроенные якобинцы создали для уничтожения Наполеона боевую группу. В состав этой группы, называвшей себя «эксклюзивами» (то есть «исключительными»), входило шесть человек. Ее идейным лидером был 45-летний римлянин Джузеппе Черакки.

Его ближайшим соратником стал бывший офицер – 28‐летний Джузеппе Арена (во многих источниках его на французский манер именуют Жозефом). Кстати сказать, этот высокий и худой человек с вечно измученным лицом и мешками под глазами тоже был другом корсиканской юности Наполеона.

Акт возмездия, получивший потом название «заговор кинжалов», был намечен на 10 октября 1800 года. Все должно было произойти в Опере, где в тот день давали премьеру «Горациев» Пьера Корнеля и, конечно же, ожидали Наполеона. Но один из сообщников Арены и Черакки в последний момент испугался и донес о готовящемся покушении.

Теперь, когда Наполеон был в курсе планов «эксклюзивов», он решил специально не отказываться от поездки в Оперу, где на него должны были напасть. Здание театра и все окрестные улицы были заполнены переодетыми полицейскими. Наполеона сопровождали начальник его гвардии генерал Ланн, выполнявший функции личного телохранителя, и адъютант Эжен де Богарне со своими людьми.

Конечно же, результат у этой операции мог быть только один: Жозеф Черакки и его сообщники были схвачены и примерно наказаны.

Жозеф Фуше, ставший министром полиции в августе 1799 года, позднее характеризовал дело Черакки-Арены как «смешную попытку покушения на жизнь первого консула» и, конечно же, приписал себе заслугу разоблачения заговорщиков.

Вскоре после покушения в разговоре с Жозефиной Наполеон сказал, что Фуше умен и всегда будет полезен. Собственно, так оно и было: Фуше был прекрасно осведомлен обо всем. И одним из источников для него являлась мадам Жозефина Бонапарт, «никогда не имевшая ни единого экю». Позднее в своих «Мемуарах» Фуше признался:

«Я сам передал ей тысячу луидоров в качестве министерского подарка, и это более чем что бы то ни было расположило ее в мою пользу. Через нее я получал большую информацию, так как у нее бывал весь Париж».

Были у Фуше и другие информаторы. Для него шпионил даже личный секретарь первого консула Бурьенн. А всего Фуше тратил примерно 100 000 франков в месяц, чтобы быть в курсе всего касающегося жизни первого консула. По его словам, у него была возможность проверить информацию секретаря той, которую он получал от Жозефины, и наоборот. «Я был сильнее, чем все мои враги, вместе взятые», – отмечал Фуше.

Взрыв «адской машины»

Но самое опасное покушение на жизнь первого консула – это был взрыв на улице Сен-Никез 24 декабря 1800 года.

К этому покушению уже имела отношение британская разведка, а делалось все руками роялистов.

Сначала, весной 1800 года шуаны (вооруженные сторонники Бурбонов, которые продолжали вести свою партизанскую войну) предполагали напасть на конвой, сопровождавший карету первого консула, и похитить Наполеона на пути из Парижа в Мальмезон, где находился дворец Жозефины. Потом на улице Сен-Никез в Париже произошел упомянутый взрыв.

24 декабря 1800 года Наполеон с супругой направились в Театр Республики (Opéra de Paris) на представление оратории Гайдна «Сотворение мира».

В тот день, после обеда, Наполеон уселся у огня, по всей видимости, не испытывая желания куда-то ехать. Но Жозефина и Гортензия настаивали, зря что ли, они наряжались?

– Едем, Бонапарт, это тебя развеет. Ты слишком много работаешь, – уговаривала его Жозефина.

Наполеон закрыл глаза и, помолчав, объявил:

– Вы поезжайте, а я останусь.

Жозефина ответила, что в таком случае она составит ему компанию. «Между ними, – рассказывала потом Гортензия, – разгорелся настоящий бой, который кончился тем, что велели запрягать лошадей».

Через несколько минут доложили, что две кареты поданы. Наполеон направился к своей. И тут то ли он сам, как утверждает Гортензия, то ли Рапп, как полагает Лора д’Абрантес, заметил, что шаль Жозефины не гармонирует с платьем. Как бы то ни было, Жозефина дала мужу уехать, а сама торопливо побежала менять шаль.

Меньше чем через три минуты после отъезда первого консула с эскортом, карета Жозефины, где разместились также Гортензия и беременная Каролина Бонапарт, тоже выехала на улицу Сен-Никез.

Эта старая улица шла параллельно дворцу и на протяжении нескольких десятков метров пересекала площадь Карусели, образуя как бы ее край. Дальше она переходила в улицу Сент-Оноре, а чуть дальше находилась Опера.

И вот в тот момент когда Жозефина выехала на улицу Сен-Никез, карету подбросило страшным взрывом, выбившим в ней стекла.

– Метили в Бонапарта! – вскрикнула Жозефина и лишилась чувств.

Как потом выяснилось, карета первого консула, ведомая кучером Сезаром, уже свернула на улицу Сент-Оноре, где ее поджидал заговорщик Лимоэлан, давший сигнал отставному морскому офицеру Сен-Режану. Последний поджег шнур взрывателя. Время горения фитиля, действие пороха и мгновение взрыва – все было вычислено по секундам, но в реальности взрыв раздался с небольшим опозданием и не причинил вреда карете первого консула, разметав последние ряды конвоя и случайных прохожих. По сути, Наполеона спасла случайность: кучер, который в тот вечер правил экипажем, гнал лошадей быстрее обычного.

Более 20 человек было убито и около 60 серьезно ранено, сильно пострадали все дома на улице Сен-Никез и даже дома на улицах, прилегающих к ней, многие окна в Тюильри были разбиты.

В следовавшей в нескольких десятках метров позади карете Жозефины от взрыва разлетелись стекла. Пространство между двумя экипажами было залито кровью и завалено телами ни в чем не повинных людей.

Получается, что не будь шали, которую надо было сменить, Жозефина погибла бы, но она, придя в себя, отважно приказала кучеру ехать (другими улицами) дальше в Оперу.

Таким образом, супруги Бонапарт, демонстрируя самообладание, прибыли в театр к открытию представления. Но весть о покушении достигла зала и стала передаваться из уст в уста. Зрители дружно встали, и вспыхнула овация.

Наполеон в консульской ложе выглядел бесстрастным. А вот Жозефина – та владела собой не столь хорошо. Лора д’Абрантес потом написала в своих «Мемуарах:

«Она, обычно такая грациозная, была не похожа на саму себя. Она явно дрожала и куталась в шаль, словно прячась в укрытие. И в самом деле эта шаль была причиной ее личного спасения».

По бледным щекам Жозефины текли слезы.

В тот же вечер первый консул объявил министру полиции Фуше: он уверен, что «адская машина» была подложена якобинцами.

– Якобинцы хотели меня умертвить! – кричал он. – За этим не стоят ни дворяне, ни священники! Меня не заставят изменить мнение! Раз их нельзя обуздать, значит, их нужно раздавить! Францию надлежит очистить от этих подонков, никакой пощады таким злодеям!

Намеки Фуше, что, возможно, заговор был другого происхождения, встретили лишь насмешку: конечно, бывший член Конвента, бывший «левый» якобинец теперь стремится выгородить своих прежних единомышленников. Уверенность Наполеона подкреплялась тем, что «адская машина», взорванная на улице Сен-Никез, представляла собой точную копию взрывного устройства, изготовленной как раз в это время революционером, противником режима Консульства, неким Александром Шевалье. Фуше через одного из своих агентов узнал об этом изобретении. В ночь с 7 на 8 ноября друзья Шевалье были захвачены и брошены в тюрьму Тампль. Теперь, после покушения на улице Сен-Никез, несколько якобинцев (несмотря на то, что это покушение подготовили именно роялисты) отправили на эшафот. Фуше послушно выполнял приказ первого консула – раздавить «якобинскую» оппозицию новому режиму.

Только Лимоэлану удалось бежать в Соединенные Штаты. Но зато это покушение повлекло за собой репрессивные меры как против якобинцев, так и против роялистов: в проскрипционные списки попали 130 человек, которые были сосланы на каторгу в Гвиану и на Сейшельские острова.

Свадьба Гортензии

В самом начале 1801 года вышла замуж 17‐летняя Гортензия де Богарне. Ее брак организовал Наполеон, выдав дочь своей жены за своего младшего брата Луи Бонапарта. Свадьба состоялась 3 января 1801 года.

Камердинер Наполеона Констан в своих «Мемуарах» пишет:

«Религиозная церемония свадьбы Луи и Гортензии была проведена в доме на улице Победы <…> И Луи, и его невеста выглядели очень печальными. Гортензия горько плакала и в течение всей церемонии оставалась с заплаканным лицом. Она не делала никаких попыток, чтобы вызвать к себе нежное отношение со стороны мужа; а тот, в свою очередь, был слишком горд и в душе чувствовал себя оскорбленным, чтобы домогаться Гортензии своими ухаживаниями».

Так Гортензия стала… невесткой своей собственной матери.

Позже, в 1806 году, муж Гортензии получит корону Голландии, а она сама станет королевой. У них родятся трое сыновей: Наполеон-Шарль (в 1802 году), Наполеон-Луи (в 1804 году) и Шарль-Луи-Наполеон (в 1808 году). Последний из них будет известен как император Наполеон III.

Луи Бонапарт со своим сыном Наполеоном-Луи. Худ. Жан-Батист Викар

Брак этот будет несчастливым: Гортензия в свое время была влюблена в Жерара-Кристофа-Мишеля Дюрока, будущего гофмаршала двора Наполеона (некоторые утверждают, что они даже были любовниками), в то время как Луи не любил никого, страдая всевозможными маниями и венерическими болезнями.

По словам историка Десмонда Сьюарда, «ни одна женщина в мире не смогла бы полюбить короля Голландии».

Ни о какой верности в этом искусственно созданном браке не могло быть и речи.

Кстати, об отношениях Гортензии и Наполеона говорили разное. Современники, например, шептались о том, что именно Наполеон лишил Гортензию девственности. Так называемых «свидетельств» тому сколько угодно. В частности, генерал Тьебо в своих «Мемуарах» пишет:

«Как только Гортензия достигла половой зрелости, первый консул стал заглядываться на нее, и мадам Компан [владелица частной школы в Сен-Жермене. – Авт.], не без ведома Жозефины, стала устраивать их встречи».

А вот еще одна многократно публиковавшаяся версия:

«Гортензия <…> готовилась выйти за Дюрока, но этот последний по возвращении своем из посольства в Россию наотрез отказался от ее руки и даже в неприличных выражениях: он до того забылся, что сказал жене первого консула, что не расположен играть роль «мольеровского мужа» <…> Дюрок поверил злословию, распространенному насчет Гортензии, которую обвиняли в том, что будто бы она разделяла нежную страсть, питаемую к ней первым консулом. Ходили даже слухи, что когда Гортензия вышла за Луи, она была уже беременна от Наполеона».

Луи-Антуан де Бурьенн опровергает эти обвинения. Он утверждает:

«Наглая ложь будто бы Наполеон питал к Гортензии не только отцовские чувства».

Но его, в свою очередь, опровергает другой секретарь Наполеона барон Клод-Филибер де Мунье:

«Бурьенн пытается доказать в своих «Мемуарах», что между Наполеоном и его приемной дочерью не было любовной связи. Нет же, это было общеизвестно, и сына Гортензии – будто бы от Луи – все единодушно считали сыном Наполеона. Наполеон хотел усыновить ребенка и объявить своим наследником. Я сам видел, в начале 1806 года, как Наполеон вел мальчика за ручку через галерею дворца Сен Клу, и лицо его сияло гордостью и удовлетворением. Мальчик был красив и очень похож на него. С момента его рождения прекратились приготовления к разводу – ведь теперь имелся наследник».

И наконец, историк Фредерик Массон находит несколько парадоксальное обоснование народной молве, оправдывая исключительную привязанность Наполеона к первому ребенку Гортензии, следующим образом:

«Все его поведение порождало толки и даже убеждало многих, что ребенок, которого Наполеон так любит и балует, которого он объявил своим наследником, его родной сын. Но разве мнение толпы что-либо значило для всемогущего властителя? Наполеон признал в этом мальчике свою кровь, свою расу, свой гений. Для Франции настала эпоха, когда фактическая наследственность была важнее законной, хотя это противоречило установлениям всех народов; именно такое наследование, основанное на фактическом прямом родстве, признавал трезвый разум. Ах, это неблагопристойно? Ну и что же? Наполеон презирал предрассудки и считал, что его исключительная судьба дает ему право пренебречь канонами общей морали в интересах нации (и даже человечества!), которым необходимо установление прочной династии – его династии. Это и позволило ему с легкостью пренебречь широко распространившимися неприличными подозрениями».

Софии Дюран в своих «Мемуарах» подводит итог этому заочному спору:

«Доходило до того, что говорили, что это был его сын и что император выдал Гортензию де Богарне за Луи лишь для того, чтобы скрыть результат своей связи с ней. В подтверждение этого говорили, что Луи никогда не мог взволновать свою жену, но это именно тот случай, когда правда служит распространению лжи. Очевидно, что Наполеон никогда не имел интимной связи с Гортензией де Богарне, что он любил ее, как и Эжена, потому что они были детьми его жены».

Но в любом случае Луи Бонапарт оказался втянутым в узел самых противоречивых привязанностей. Вплоть до момента своей женитьбы на дочери Жозефины (а в этот брак жених и невеста вступили без особого восторга) он занимал сторону матери, братьев и сестер в противовес семье Богарне. После свадьбы, и особенно после рождения первого сына, семья Бонапарт не упускала случая обвинить Луи в подрыве семейного единства.

Луи был упрямым человеком с вечно мрачным настроением, и с первого дня своей замужней жизни Гортензия страшно мучилась с ним.

Конечно, она понимала, что для Наполеона вопрос наследования очень скоро выдвинется чуть ли ни на первое место. Конечно, и ее мать, неспособная больше к деторождению, всячески подталкивала ее к подобному укреплению союза с Бонапартами. Также очевидно, что на переднем плане в вопросе о будущем наследовании всегда находился Эжен, который представлял собой самый подходящий выбор со всех точек зрения.

Когда в 1802 году родился Наполеон-Шарль, Наполеон был очень доволен и даже специальным указом признал его своим преемником. Ребенок походил на Наполеона, и этот последний говорил о нем: «Я узнаю себя в этом ребенке… Он будет моим достойным преемником и даже, может быть, превзойдет меня». Понятно, что такая любовь Наполеона к сыну Гортензии еще более способствовала подтверждению тех слухов, о которых мы говорили выше.

Бонапарты посинели от злости, и Луи рассвирепел больше других, потому что его теперь «обходили» в пользу его же собственного (кстати, собственного ли?) сына. Он грозился даже отправить младенца в изгнание…

Короче говоря, Гортензии, которая не питала ни малейшей симпатии к своему мужу, страшно не повезло в жизни, и никакая будущая корона не могла компенсировать ей морального и физического ущерба, причиняемого отношениями с ненавистным мужем.

К прошлому нет возврата

А потом наступил 1804 год. Весной, после ареста объявленных «заговорщиками» генералов Моро и Пишегрю, Наполеон долгое время пребывал в ярости. Видя в этом деле «руку Лондона», он заявил, что напрасно его враги думают, будто он не может воздать им лично по заслугам за попытки его уничтожить. Эти слова услышал Талейран и поддакнул:

– Бурбоны, очевидно, думают, что ваша кровь не так драгоценна, как их собственная.

Это привело Наполеона в состояние полного бешенства, и вот тут-то и было впервые произнесено имя 32-летнего принца Луи-Антуана-Анри де Бурбона, герцога Энгиенского, последнего представителя рода Конде.

Проблема заключалась в том, что герцог жил не во Франции, а в Бадене, а это было независимое государство. Плюс он решительно никак не был связан с каким-либо заговором против Наполеона.

Герцог Энгиенский спокойно жил в небольшом городке Эттенхейме, не подозревая о страшной угрозе, нависшей над его головой. В ночь с 14 на 15 марта 1804 года отряд французской конной жандармерии вторгся на территорию Бадена, вошел в Эттенхейм, арестовал герцога Энгиенского и увез его во Францию.

До 18 марта арестованный герцог находился в Страсбурге, а 20 марта он был привезен в Париж и заключен в Венсеннский замок. Вечером того же дня собрался военно-полевой суд, обвинивший герцога Энгиенского в том, что он получал деньги от Англии и воевал против Франции. В три часа ночи 21 марта 1804 года несчастный, которому не дали даже сказать слова в свое оправдание, был приговорен к смертной казни и тут же расстрелян.

Позаботиться хоть о каких-то доказательствах вины несчастного герцога Наполеону даже не пришло в голову.

Никто и не вспомнил бы об этом расстреле, не иди речь о Бурбоне – символе коронованных правителей Европы. Таким образом, этот поступок консула был наглым вызовом европейским тронам и многим миллионам европейцев, веривших в то, что королевская власть дается Божьей милостью. Он стал сигналом к борьбе против диктатора, который никогда раньше не прибегал к террору.

Эмиль ЛЮДВИГ

«Наполеон»

Когда Жозефина узнала о том, что планирует сделать ее супруг, она сказала своей подруге мадам де Ремюза:

– Полагаю, что первый консул предаст его военному суду.

Семейство Ремюза имело связи со старой монархией и, присоединившись к новому порядку, продолжало чтить Бурбонов. А еще герцог Энгиенский, потомок славной фамилии Конде, молодой человек, чуждый политических партий, привлекал к себе общие симпатии, и мадам де Ремюза стала умолять Жозефину, чтобы та подействовала на своего супруга. Она говорила ей о гибельных последствиях подобной меры даже с точки зрения интересов первого консула. Жозефина обещала употребить все свое влияние, хотя мало рассчитывала на успех.

В Мальмезон приехали перед обедом, и с этой минуты мадам де Ремюза с лихорадочным волнением бросалась к Жозефине всякий раз, когда та выходила из кабинета своего супруга, но постоянно слышала от нее, что он неумолим.

Между прочим, Жозефина рассказала ей, что арестовать герцога было поручено Коленкypy, близкие родственники которого долго служили когда-то при дворе принцев Конде и пользовались их милостями.

– Я и не знал этого, – ответил Жозефине первый консул, – а впрочем, что за важность! Нет большой беды в том, что я компрометирую Коленкура. Тем вернее будет он служить мне, ибо никогда не дождется прощения.

Весь день прошел в невыносимых тревогах. Жозефина не выносила сильных ощущений и старалась отделаться от них.

Мадам де Ремюза свидетельствует:

«Она очень любила деревья и цветы, и я помню, что именно в это время она приказала посадить молодой кипарис в только что разбитом для нее саду. Она сама бросила при этом несколько пригоршней земли. «Боже мой, – сказала я ей, – время ли теперь предаваться таким занятиям», и с тех пор я никогда не проходила мимо этого кипариса без того, чтобы не сжалось у меня сердце».

Жозефине хотелось бы избежать разговоров о предстоявшей катастрофе. Она уже искала различные оправдания для нее, но мадам де Ремюза поставила себе задачей не давать ей успокоиться и неотступно умоляла ее действовать.

– Если хотите, – твердила она ей, – укажите первому консулу прямо на меня. Конечно, я не важная особа, но так как он знает о моей преданности ему, то пусть судит по этому, какое впечатление будет произведено на других. Я была бы рада найти для него хоть какое-нибудь извинение, но не нахожу ни одного.

На другой день Жозефина встретила мадам де Ремюза словами:

– Все бесполезно. Сегодня привезут герцога Энгиенского в Венсеннский замок и в эту же ночь будут его там судить. Мюрат отвечает за все. Роль его поистине ненавистна, но мой муж запретил мне заводить с ним речь об этом деле. Он спрашивал о вас, и я призналась, что доверила вам тайну. Он заметил ваш грустный вид, постарайтесь владеть собой…

После обеда Наполеон уселся на полу и принялся играть с малолетним сыном своего брата, очевидно притворяясь, что находится в самом веселом расположении духа. Жозефина приободрилась, и взоры ее как бы говорили: «Вот видите, он вовсе не так зол, мы можем успокоиться». Несмотря на это, мадам де Ремюза имела такой растерянный вид, что первый консул вдруг спросил ее:

– Почему вы не нарумянились? Вы слишком бледны.

Мадам де Ремюза ответила, что совершенно забыла об этом. Наполеон расхохотался.

– Как, женщина забыла о румянах? Вот с тобой, Жозефина, не случилось бы этого. Женщинам особенно идут две вещи – слезы и румяна.

Чуть позднее он сказал Жозефине:

– Женщинам не следует вмешиваться в такие дела. Моя политика требует этого акта. Безнаказанность ободрит всех, и я буду постоянно вынужден преследовать, изгонять, осуждать… Казнь герцога Энгиенского развяжет мне руки.

Жозефина продолжала настаивать на своем, и Наполеон вспылил:

– Уходи. Ты – сущий ребенок и ничего не понимаешь в политике!

– Ну что же, Бонапарт, – парировала она, – если ты казнишь его, тебя тоже гильотинируют, как моего первого мужа, но на этот раз и меня вместе с тобой.

Весь день 20 марта Наполеон, видимо, еще колебался.

А ближе к вечеру он пригласил мадам де Ремюза сыграть с ним партию в шахматы. Играли они среди общего безмолвия. Очевидно, оба они мало интересовались игрой. И вдруг Наполеон начал вполголоса произносить известные стихи из «Альзиры» Вольтера: «Как различны боги, которым мы служим: твои повелевают убийство и месть, а мой Бог, когда твоя рука готова меня убить, велит пожалеть тебя и простить…»

– Вы любите стихи? – вдруг спросил Наполеон.

Мадам де Ремюза потом написала в своих «Мемуарах», что ей очень хотелось ответить: «Особенно когда они находят применение в жизни». Но она, конечно же, не посмела.

На другой день, как только Жозефина узнала о казни, она, рыдая, бросилась в объятия мужа.

– Герцог Энгиенский мертв! Ах, друг мой, что ты наделал!

Побледнев, первый консул ответил:

– Эти несчастные слишком поторопились.

Он как будто забыл, что сам отдал приказ поторопиться.

Потом, немного помолчав, констатировал:

– Я пролил кровь, я должен был ее пролить и, быть может, пролью еще, но не по злобе, а просто потому, что кровопускание – это составная часть политической медицины. А вы, женщины, ничего не смыслите в моих делах. Но все образуется, и вы еще убедитесь, что я не сделал неверного шага…

Итог всего этого хорошо известен. Убийство ни в чем не повинного герцога Энгиенского стало, пожалуй, самым черным пятном в биографии Наполеона. Но при этом оно сыграло и крайне важную роль: Наполеон открыл себе прямую дорогу к вожделенному трону. Как следствие, уже 16 мая 1804 года он был провозглашен императором французов, а 2 декабря торжественно коронован.

Кстати, многие авторы почему-то приписывают Талейрану следующий афоризм, якобы сказанный по поводу убийства герцога: «Это хуже, чем преступление. Это ошибка». Но сказал эти замечательные слова вовсе не Талейран, и даже не Жозеф Фуше, как тоже иногда утверждают, а юрист Антуан Буле де ля Мёрт, председатель комиссии, занимавшейся разработкой знаменитого Гражданского кодекса Наполеона.

Расстрелом члена королевской семьи Бонапарт объявил всему миру, что к прошлому нет возврата.

Альберт МАНФРЕД

«Наполеон Бонапарт»

Глава 4

Императрица Жозефина

Обязательно нужен ребенок

Многие историки отмечают, что Жозефина вела с Наполеоном жизнь, полную тревог и волнений. Почему? Да потому, что с некоторых пор она постоянно терзалась ревностью и страхом, что более молодая и плодовитая соперница может вытеснить ее и занять место около мужа, которого она с каждым месяцем любила все больше и больше. И, надо сказать, ей было чего бояться, ведь Наполеону сопутствовала просто сказочная удача, и его гений давал достаточно оснований для того, чтобы его жене могла завидовать любая женщина.

Живя так, Жозефина явно чувствовала бы себя более спокойной за свое будущее, если бы у нее был ребенок. Конечно, Наполеон усыновил Эжена, ее сына от первого брака, но этот факт не представлялся ей стопроцентной гарантией.

У Жозефа и Люсьена, братьев Наполеона, до сих пор рождались лишь девочки, и тогда Жозефина обратилась к своей дочери Гортензии как к возможной спасительнице. Ее, как уже говорилось, выдали ее замуж за Луи Бонапарта, и она быстро оправдала возлагавшиеся на нее надежды, в первый же год замужества родив сына. Но и этот ребенок не смог избавить Жозефину от всех ее страхов. Безусловно, нужен был свой ребенок, настоящий наследник, и от этого было никуда не деться.

Гортензия оправдала возлагавшиеся на нее надежды. В первый же год своего замужества она родила сына, получившего имя Наполеона-Шарля. Этот ребенок сделался любимцем Наполеона; на этого племянника он возложил теперь все свои надежды. Он нянчился с ним как настоящий отец, сочинял для него басни, сажал его с собой за стол во время завтрака и видел уже в нем своего наследника. Маленький Наполеон звал большого Наполеона «дядя Бибиш» и любил его больше всех на свете. Но и этому ребенку не суждено было стать избавителем Жозефины от всех бед. Пока же его появление далеко прогнало от нее страшное привидение развода.

Гертруда КИРХЕЙЗЕН

«Женщины вокруг Наполеона»

Историк Фредерик Массон констатирует:

«Уже во время первой итальянской кампании она пустила в ход с Бонапартом игру в беременность; но тогда это был предлог, чтобы не ехать к нему; она видела, как он поймался на эту удочку; она поняла, что инстинкт отцовства силен в нем. По мере того как поднималась его звезда, она начинала понимать, что материнство должно быть для нее не предлогом, но целью. Трон, по ступеням которого он неуклонно поднимался, подразумевал обеспеченное наследование».

Жозефина не могла не понимать, что вокруг ребенка сплелось все – и честолюбивые замыслы одних, и тревоги других. В самом деле, каждый из братьев Наполеона, поднимавшегося все выше и выше, мечтал быть продолжателем его дела, а его сестры (особенно Каролина) уже открыто ставили вопрос, не могут ли и их мужья тоже рассматриваться в качестве наследников. Наконец, и все французы, пережившие за последнее время столько государственных переворотов, жаждали стабильности, измеряемой не сроком жизни одного, пусть даже самого выдающегося человека, а обеспечивающей покой на долгое-долгое время.

Имей Наполеон детей, проблем не было бы. Ребенок (желательно мальчик) положил бы конец инстинктивным пожеланиям одних и бесцеремонным домогательствам других. Но детей у Наполеона не было. И возникал естественный вопрос, кто в этом виноват? Он сам или Жозефина?

Жозефина чувствовала, что именно здесь она может быть очень уязвима, и пускалась на всевозможные ухищрения. Она разъезжала по водолечебным курортам, известным своим свойством исцелять женщин от бесплодия: Экс-ле-Бэн, Пломбьер и др. Она покорно следовала всем медицинским предписаниям, советовалась со всякими прорицателями-шарлатанами, совершала какие-то безумные паломничества…

Все было бесполезно.

Фредерик Массон отмечает:

«Каждый раз когда у нее зарождались иллюзии или надежды, она предавалась великой радости, которой делилась с Наполеоном, а он, в свою очередь, – с близкими ему людьми. Потом, когда иллюзия оказывалась рассеяна, Наполеон раздраженно бросал ей резкие и грубые слова».

Однажды он приказал устроить охоту в парке Мальмезон. Жозефина, плача, подошла к нему:

– Можете себе представить? Все животные забеременели.

В ответ он громко сказал:

– Здесь плодовито все, за исключением хозяйки.

Как видим, он открыто взваливал всю вину на нее, но в глубине души у него уже давно зародилось сомнение, которое Жозефина старалась поддерживать и усиливать. А не он ли сам виноват в том, что у них нет детей? В самом деле, ведь у Жозефины уже было двое детей от первого брака, и она то и дело ссылалась на них как на доказательство того, что не в ней тут причина. Делалось это настолько навязчиво, что однажды сестра Наполеона Элиза не выдержала и возмутилась:

– Но, сестра моя, помилуйте, тогда вы были моложе, чем теперь!

На мнительного Наполеона слова Жозефины действовали магически. Он даже и не пытался защищаться. Один раз он, перефразируя мадам де Помпадур, даже сказал своему брату Жозефу:

– У меня нет детей, и все утверждают, что я не способен их иметь. Жозефина, как бы она ни желала этого, теперь, в ее возрасте, пожалуй, тоже уже не сможет их иметь. Значит, после меня – потоп!

Сомнения, которые Жозефина внушила Наполеону, заставили его в 1799 году отбросить мысль о разводе, но при случае они могли рассеяться, и Жозефина, по словам Фредерика Массона, «находилась в полной зависимости от этого случая».

Проект «усыновление»

Опасаясь развода «из-за бесплодия», Жозефина попыталась возвратиться к проекту, задуманному ее мужем после брака Гортензии. В самом деле, а почему бы Наполеону уже сегодня не усыновить внука своей жены и к тому же собственного племянника?

Наполеон, по-видимому, и сам склонялся к этой мысли, но первым делом обратился к своему старшему брату Жозефу с просьбой отказаться от права первородства.

– Мне нужно все или ничего, – ответил Жозеф. – Если потребуется, я вступлю в союз со всеми патриотами, ценящими свободу, что еще остались во Франции, лишь бы не покориться подобной тирании.

Продолжая в том же духе и уступая просьбам жены, первый консул попросил Луи доверить ему сына. Будущий король Голландский встал на дыбы:

– С какой стати я уступлю сыну свою долю наследства? Чем я заслужил, чтобы меня лишили ее? Как я буду выглядеть, если мой сын, став твоим, обретет положение гораздо выше моего, станет независим от меня, сделается вторым после тебя и будет смотреть на меня с тревогой, а то и презрением? Нет, я никогда не соглашусь на это. Я не только не склоню голову перед собственным сыном, а покину Францию, увезу с собой сына, и мы посмотрим, посмеешь ли ты публично отнять ребенка у его отца.

Луи зашел так далеко, что запретил Гортензии видеться с ее матерью, которая вбила мужу в голову «дурацкую мысль» об усыновлении.

– Заявляю тебе, – предупредил он Гортензию, – что я сумею заставить тебя раскаяться. Я отберу у тебя сына, упрячу тебя в какую-нибудь дальнюю дыру, откуда тебя не вытащит никакая сила, и ты заплатишь несчастьем всей своей жизни за приверженность к собственной семье. И, главное, смотри, чтобы ни одна из моих угроз не дошла до ушей моего брата! Его могущество не защитит тебя от моего гнева.

Очень скоро «супружеский деспотизм» Луи вообще перешел все границы.

– Ты – женщина, следовательно, соткана из хитрости и недоброжелательства. Ты – дочь безнравственной женщины, ты принадлежишь к семье, которую я ненавижу. Как видишь, у меня достаточно оснований следить за каждым твоим шагом!

А вот с младшим братом Жеромом у Наполеона не было никаких проблем. Точнее, проблемы, конечно же, были, но они заключались совершенно в другом: он не спросил у брата позволения жениться на американке, которую любил, и тем самым поставил себя вне складывающейся системы.

Оставался Люсьен. Но он тоже отказался не только от прав на наследство для себя и своих детей, но больше того – от разрыва союза с «мадам Жубертон» (Александриной де Блешам, первым мужем которой был банкир Ипполит Жубертон), хотя Наполеон так никогда и не примирился с этим браком.

– Моя жена, сын Шарль-Люсьен, дочери и я – одно целое, – отрезал Люсьен.

Люсьен был самым умным из братьев будущего императора, но между ними произошла такая ожесточенная стычка, что вечером, придя к Жозефине, Наполеон упал в кресло и подавленно признался:

– Кончено. Я порвал с Люсьеном и запретил ему докучать мне своим присутствием.

При этом клан Бонапартов ненавидел Жозефину с каждым днем все сильнее и сильнее.

Венчание

Помимо ребенка чем еще Жозефина могла привязать Наполеона к себе, чтобы он ни в коем случае не вздумал разорвать их отношения? Она участвовала во всех официальных церемониях и мероприятиях. Ее везде встречали как повелительницу, для Франции и для всей Европы она была первой дамой республики. При таких условиях разрыв с ней не мог не вызвать осуждения со стороны общественного мнения. А еще Наполеона могли удержать привычка, расположение, которое он чувствовал к ней, боязнь причинить ей боль. Да и он сам страдал бы не меньше ее. Но остановит ли его это? Как говорится, не факт. Например, когда ему надо было одержать очередную победу, разве он когда-нибудь считал людей, которыми при этом жертвовал?

Нет! Ребенок был, пожалуй, единственной прочной связью.

И все же Жозефина предприняла еще одну попытку. Это была коронация.

Коронация! Быть помазанной на царство папой, участвовать в триумфе нового Карла Великого, осуществить – ей, безвестной креолке, – заветную мечту всех королев Франции, получить <…> корону – этого достаточно, чтобы удовлетворить не только честолюбие, но любую манию величия. А после того как она будет миропомазана и коронована, разве ее можно будет отвергнуть? Это – наикрепчайшая связь, какую только может заключить с нею Наполеон.

Фредерик МАССОН

«Наполеон и его женщины»

Но Жозефине и этого казалось мало. Ведь она была в браке только гражданском, и он не был освящен Церковью. Она знала, что придется преодолеть большие препятствия, чтобы добиться церковного брака. Но не менее хорошо она знала и то, что Церковь обычно бывает очень сговорчива, когда имеет дело с сильными мира сего.

Когда во Францию для коронации Наполеона из Ватикана прибыл папа Пий VII, Жозефина встретилась с ним и посвятила его в свои намерения. Она призналась, что не была венчана в церкви, и папа, поздравив свою дочь за ее намерение подчиниться Святому закону, пообещал ей потребовать от Наполеона, чтобы обряд венчания был исполнен.

Наполеон вынужден был подчиниться, ведь Пий VII с его характером был вполне способен отложить коронацию, если бы последовал отказ от венчания. Первоначально назначенная коронация была перенесена почти на две недели, а 30 ноября 1804 года в часовне дворца Тюильри кардинал Феш, дядя Наполеона, дал супругам брачное благословение.

Свидетелей при этом не было. Князь фон Меттерних даже утверждал потом, что Наполеон и Жозефина так и не были повенчаны по церковному обряду и что папу просто обманули. «Он хотел выразить по поводу этого публично свое негодование, – говорил Меттерних, – и лишь нежелание навлечь на себя всеобщее порицание, если народ узнает, что он короновал императрицу, не будучи точно осведомлен, какие узы связывают ее с Наполеоном, и этим самым, так сказать, одобрил простое сожительство, остановило его от этого поступка».

Подавляющее большинство историков, однако, считают, что брак Наполеона с Жозефиной получил благословение Церкви. Сам кардинал Феш, пользовавшийся благоволением Пия VII, скорее всего, не решился бы на обман. А 6 января 1810 года, находясь перед наместником Парижской епархии, он лично заявил, что венчание было им совершено 30 ноября в четыре часа пополудни.

Коронация

А коронация имела место 2 декабря 1804 года в Соборе Парижской Богоматери, и после этого, как пишет Гертруда Кирхейзен, «Жозефина с достоинством взошла на этот трон и в течение пяти лет украшала его как настоящая прирожденная принцесса. Властители Европы склонялись перед ней и искали ее поддержки и заступничества перед человеком, раздававшим короны и отнимавшим их по своему усмотрению».

Накануне с помощью маленьких фигурок в нарядах из разноцветной бумаги, расставленных на плане Собора Парижской Богоматери, придворный художник Жан-Батист Изабе прямо на столе императора показал каждому, что тот должен делать. Более того, накануне коронации были устроены репетиции с помощью плана, который начертили мелом на паркете.

На следующее утро, тщательно наложив на лицо косметику, Жозефина облачилась в платье из белого, усыпанного золотыми пчелами атласа, расшитое серебром и сверкающее бриллиантами. Это платье, «отделанное кружевами», стоило 10 000 франков. Обута она в белые бархатные, расшитые золотом туфли ценой в 650 франков. Императорская мантия дожидалась ее в архиепископстве, поэтому она временно довольствовалась юбкой из белого бархата, которая обошлась в 7000 франков. Перчатки у нее с золотой строчкой. На голове – диадема оценочной стоимостью в 103 2000 франков.

С бриллиантами повсюду (в ушах, на шее, на поясе) Жозефина, по общему мнению, выглядела на пятнадцать лет моложе. Высокий кружевной воротник обрамлял ее лицо и делал ее еще более восхитительной, что и доказывает нам знаменитая картина Жака-Луи Давида.

Коронация Наполеона (фрагмент). Худ. Жак-Луи Давид

Кстати, об этой картине.

Безусловно, все великолепие церемонии прекрасно отражено на этой огромной картине Давида, выполненной по заказу самого Наполеона. На ней изображен эпизод, когда Наполеон коронует Жозефину, а папа Пий VII дает ему свое благословление.

В настоящее время оригинал этой картины находится в Лувре, и по ней миллионы людей судят о том, что происходило 2 декабря 1804 года.

В тот день Жак-Луи Давид присутствовал на церемонии в Соборе Парижской Богоматери и имел, таким образом, собственное представление о происходившем. Этот человек никогда не полагался на память и, начав полотно, должен был использовать все возможности для того, чтобы быть предельно точным. Тех, кто мог и хотел позировать, он просил об этом; он интересовался мнением участников церемонии об отдельных кусках картины по мере их написания. Для него было важно воссоздать не только подлинный интерьер, но и костюмы, мельчайшие аксессуары. В этом отношении весьма показателен отрывок из письма, адресованного Давидом одному из придворных живописцев Луи Бонапарта, брата императора:

«Мне необходимо, чтобы Его Величество соизволил бы приказать доставить мне те одежды, в которых он присутствовал на церемонии <…> Мне нужны также головной убор и особенно сабля, которая была у него на боку».

Вроде бы все в картине должно быть фотографически точно. Однако и здесь, как и в случае с картиной Антуана Гро, изображающей Наполеона на Аркольском мосту, на котором он на самом деле никогда не был, имеет место одна очень существенная даже не неточность, а намеренная фальсификация.

Матери всех Бонапартов не было в Соборе Парижской Богоматери: Давид тем не менее поместил ее в центре своей картины, так как надо было сфальсифицировать историю. Никто не должен был знать, что Мадам Мать выступила против Наполеона в его конфликте с Люсьеном и что под предлогом плохого здоровья она предпочла остаться в Риме.

Жозе КАБАНИС

«Коронация Наполеона»

Вышесказанное нуждается в пояснении. Дело в том, что в свое время Люсьен Бонапарт возглавлял Совет Пятисот (одну из палат французского Законодательного собрания) и сыграл решающую роль в государственном перевороте 18–19 брюмера, в результате которого вся полнота власти в стране перешла к Наполеону. После этого отношения между братьями испортились, и особенно их обострила женитьба Люсьена на упомянутой выше «мадам Жубертон» (Александрине де Блешам). Наполеон невзлюбил эту женщину и заявил, что никогда не признает этот брак законным. После этого гордый Люсьен уехал с женой в Рим.

В этом конфликте мадам Летиция подержала Люсьена Бонапарта и демонстративно уехала к нему в Италию, отказавшись даже прибыть на коронацию Наполеона и Жозефины. Подобный скандал очень ранил сердце императора, и он не хотел, чтобы информация об этом некрасивом эпизоде в его жизни стала частью Его Великой Истории, написанию которой он придавал такое огромное значение.

В результате художнику Давиду был дан конкретный заказ, и Мадам Мать, вопреки исторической правде, появилась на картине, посвященной коронации. Жак-Луи Давид недолго изводил себя сомнениями: бескомпромиссный реалист Давид решил, что лучше будет уступить. И награды не заставили себя долго ждать: сговорчивый художник принял при Наполеоне звание «первого живописца императора» и получил орден Почетного легиона.

Таким образом, гигантский холст Давида (его размеры – 6 x 10 метров) намного пережил своего автора и тех, кто на ней изображен. Созданный художником и Наполеоном образ матери, восхищенно смотрящей на триумф своего сына, прочно закрепился в подсознании миллионов людей из разных стран мира и стал повсеместно узнаваемым. При этом все видевшие эту картину забывают, что картина – это не фотография, и совершенно не задаются вопросом, а было ли все это на самом деле.

Вывод историка Пьера Микеля тут однозначен: Наполеон умышленно создавал свою легенду, и создание это «происходило ценой таких вот приближений и подобного рода маленьких натяжек».

А что же Жозефина?

2 декабря нескончаемая вереница золотых карет со всем двором, генералитетом, сановниками, папой и кардиналами продвигалась к собору, а несметные толпы народа с восторгом глядели на этот блестящий кортеж.

Камердинер Наполеона Констан вспоминает:

«Папа Римский прибыл в Собор Парижской Богоматери примерно за час до появления там Их Величеств, которые покинули Тюильри ровно в одиннадцать часов утра. Об этом оповестили многочисленные артиллерийские салюты. Карету Их Величеств, сверкавшую золотом и пышно раскрашенную, везли восемь гнедых лошадей, блиставших великолепием своего снаряжения».

Однако в центральный акт коронации Наполеон внес (совершенно неожиданно для папы и вопреки предварительному постановлению церемониала) одно существенное изменение: когда в торжественный момент Пий VII стал поднимать большую императорскую корону, чтобы надеть ее на голову императора, Наполеон внезапно выхватил ее из рук папы и сам надел себе на голову.

Для Наполеона не может быть и речи о том, чтобы принять корону из рук папы! Он сам коронует себя и императрицу. Он ведь сам поднял с земли валявшуюся на ней корону Франции.

Андре КАСТЕЛО

«Жозефина»

После этого Жозефина встала перед императором на колени, и он возложил на ее голову корону поменьше. Этот жест возложения на себя короны имел символический и очень серьезный смысл: Наполеон не хотел, чтобы папскому «благословению» было придано слишком уж решающее значение в этом обряде. Он не пожелал принимать корону из чьих бы то ни было рук, кроме своих собственных.

Историк Андре Кастело констатирует:

«Возбужденные крики «Да здравствует император!» заглушали артиллерийские залпы. В тот день над Парижем их прозвучало ровно сто один. Торжественная церемония коронования длилась пять часов без перерыва».

Итак, бывший кадет военной школы Наполеоне Буонапарте, генерал Бонапарте, первый консул Республики Бонапарт и, наконец, пожизненный консул стал императором Наполеоном I.

А вместе с ним императрицей французов стала Жозефина. И это был подлинный триумф Мари-Роз-Жозефы Таше де ля Пажери, креолки с далекой Мартиники.

Ее мантию несли Гортензия, Жюли Клари (жена Жозефа Бонапарта), Каролина, Элиза и Полина (сестры Наполеона). Три последние пребывали в откровенно дурном расположении духа, постоянно «тормозили» и, вопреки их уговору с императором, как можно хуже «поддерживали» тяжелый шлейф в тридцать квадратных метров.

Конечно же, они завидовали Жозефине. И они лютой ненавистью ненавидели ее…

Наполеон лично короновал ту, кого суеверно считал своей «счастливой звездой».

Какая другая женщина в мировой истории получала такой же подарок от человека, которого любит? Кому еще дарили Империю, которая вскоре раскинется от Гамбурга до Неаполя, от Бреста до Варшавы?

Андре КАСТЕЛО

«Жозефина»

Римский папа напутствовал из обоих:

– Да утвердит вас на престоле Империи и благословит вас на царствие с высоты своей вечной славы Иисус Христос, Царь царей, Владыка владык, существующий и правящий вместе с Богом Отцом и Святым Духом ныне и присно и во веки веков.

Обняв императора, Пий VII повернулся к собравшимся и провозгласил:

– Vivat Imperator in aeternum! (Да здравствует император на веки вечные!)

И присутствовавшие эхом отозвались:

– Да здравствует император! Да здравствует императрица!

И эти возгласы смешались с криками «Да здравствует император!» за стенами собора, а также со звоном колоколов и грохотом залпа из ста орудий.

Императрица Жозефина. Худ. Анри Бюге

Мадам де Шатене потом написала об этом так:

«Милосердие, мир, все, что есть на свете доброго и кроткого, казалось, снизошло с небес на землю. В этот момент <…> Жозефина была олицетворением грации, покоряя все глаза и сердца; она стала лучшим украшением этого триумфального дня».

Однако уже дома, ложась вечером в постель, Жозефина услышала, как ее муж бормочет:

– Кому же я все это оставлю?

И страхи вновь овладели ею.

И все же, и все же…

Итак, 2 декабря 1804 года Жозефина стала императрицей французов. После этого да еще и после заключения церковного брака вполне можно было бы почувствовать твердую почву под ногами. В самом деле, стал бы Наполеон короновать ее, если бы у него было серьезное намерение развестись с ней ради получения законного наследника?

Жозефина сделалась императрицей. Она не только не была помехой Наполеону при его возвышении, но способствовала еще его величию и славе, оттеняя его геройство и суровость победителя очарованием своей красоты, доброты и грации, что привлекало к ней все сердца. Ей больше ничего не оставалось желать. После церковного брака, а особенно после коронования она почувствовала уверенность и твердую почву под собой.

Гертруда КИРХЕЙЗЕН

«Женщины вокруг Наполеона»

Скорее всего, именно так и рассуждала тогда Жозефина. К тому же Наполеон не мог не испытывать чувства благодарности к той, кто всегда была его путеводной звездой. О том, что это было именно так, нам рассказывает граф Пьер-Луи Рёдерер, которому Наполеон признался:

– Если я делаю ее императрицей, то делаю это из чувства справедливости. Я прежде всего справедливый человек. Ведь если бы меня бросили в тюрьму, вместо того чтобы посадить на трон, Жозефина принуждена была бы разделить со мной мою участь. Поэтому справедливость требует, чтобы она разделила со мной мое величие.

Наполеон был очень суеверным человеком, и, если верить словам Жозефины, он был убежден, что она приносит ему счастье. А еще он прекрасно понимал, что Жозефина была для него единственной женщиной, к которой, как пишет Фредерик Массон, «он был действительно привязан и к которой неизменно возвращался, несмотря на то что его увлечения и отдаляли его иногда от нее. Вместо прежней страстной любви он теперь питал к ней нежную привязанность, и это его чувство оставалось неизменным».

И все же, и все же… Приходится констатировать, что своим поведением Жозефина нередко доводила Наполеона до припадков ярости, и тогда он, будучи эмоциональным корсиканцем, легко забывал о сдержанности. Он не без оснований ревновал ее, да и ее ревность очень скоро станет небезосновательной…

Глава 5

Жозефина и ее любимый Мальмезон

История Мальмезона

Мальмезонский замок находился и до сих пор находится в пригороде Парижа, на западе от города, рядом с деревней Рюэй.

Впервые латинское название Mala domus («Дурной дом») появилось в источниках в 1244 году.

Однако еще в IX веке норманны, грабившие поселения и города, расположенные вдоль Сены, свозили сюда свою добычу. Откуда, по всей видимости, и происходит название «Дурной дом». Во всяком случае биограф Жозефины Гектор Флейшман утверждает, что Мальмезон сохранил имя, «полученное от нормандских пиратов в IХ веке, означавшее «Скверное логовище» или «Гнилушки».

Сеньориальное владение Мальмезон, что также можно перевести как «Дурной дом», но уже с французского, впервые было упомянуто в XIV веке. В 1390 году землю вокруг Мальмезона купил офицер армии короля Карла VI Гийом Гуде.

Первое подобие замка было построено здесь в XVI веке, а потом вплоть до 1763 года поместье находилось во владении семейств Дюбуа, Давернь, Перро и Барантен. В частности, в 1622 году владельцем был Кристоф Перро, советник парижского парламента.

Исследователь истории Мальмезона Бернар Шевалье утверждает, что замок был выстроен в 1610 году, но потом еще долго достраивался – примерно где-то до 1686 года.

Замок был построен – по крайней мере его центральная часть – в XVII веке при советнике Перро, который потом уступил его капитану гвардейцев кардинала де Ришельё Гитон де Форлаку, который находил удовольствие в том, чтобы устроиться поблизости от своего господина, расположившегося собственной персоной в замке Рюэй.

В 1763 году сын и вдова канцлера Франции Анри-Франсуа д’Агессо, умершего в 1751 году, купили поместье Мальмезон, чтобы перепродать его через восемь лет одному из богатейших банкиров того времени Жаку-Жану Лекуто дю Моле.

Последний родился в 1740 году в Париже в семье богатого дворянина Жака-Феликса Лекуто, сеньора дез Обри и дю Моле, владевшего несколькими замками. В 1769 году (в год рождения Наполеона Бонапарта) этот самый Жак-Жан Лекуто дю Моле, после смерти отца перебравшийся в Париж, женился на своей кузине Женевьеве-Софи Лекуто де Ля Норай, которая была почти на тринадцать лет моложе его.

В апреле 1771 года супруги Лекуто дю Моле купили имение Мальмезон вместе со всеми его землями и замком. Денег на это было предостаточно, так как глава семьи был известным финансистом и владельцем банка «Лекуто».

Жили супруги Лекуто дю Моле на широкую ногу и ни в чем себе не отказывали. В 1776 году у них родилась дочь, которую назвали Полина-Лоретта (она умрет в 1802 году при родах). Через три года у них родился сын, Жак-Феликс, который потом станет префектом департамента Кот-д’Ор и бароном Империи (он умрет в Дижоне в 1812 году).

Женевьева-Софи, жена банкира, устроила в Мальмезоне литературный салон. Так тогда было модно. Там она принимала придворную художницу королевы Марии-Антуанетты Элизабет Виже-Лебрён, поэта Жака Делилля, философа-просветителя Мельхиора Гримма, писателя Бернарден де Сент-Пьера и к тому же целую толпу прочих людей, в той или иной степени сочувствовавших надвигавшейся революции. Это, впрочем, не уберегло самого Жака-Жана Лекуто дю Моле от тюрьмы в годы революционного террора.

Граф Франсуа-Антуан Буасси д’Англа пишет:

«Мальмезон был владением господина и госпожи Лекуто дю Моле, богачей из Парижа, которые за свой счет посадили прекрасный сад, который на долгие годы стал своеобразной моделью того, как можно украсить пейзаж».

Императрица Жозефина (гравюра 1829 года)

В апреле 1799 года Жак-Жан Лекуто дю Моле перепродал Мальмезон, и с этого, собственно говоря, началась настоящая история этого замка, каких по большому счету в одной лишь Франции насчитывается несколько тысяч. Мальмезону в этом смысле повезло, так как купившая замок дама к тому времени уже была гражданкой Бонапарт, той самой знаменитой Жозефиной, о которой и идет речь.

Каприз Жозефины

Биограф Жозефины Гектор Флейшман пишет:

«В 1798 году, когда, чтобы прицениться, поместье посещает Бонапарт, оно принадлежит дю Моле. Революция не отняла собственность у хозяев…

Генералу Мальмезон понравился, только цену он нашел слишком высокой.

Но Жозефина не признавала преград своим капризам. Она хотела Мальмезон. Поместье восхищало ее, как новая игрушка, как кашемир неведомых оттенков, как драгоценный камень. Она настроена так же, как тогда, когда без гроша в кармане и с долгами на шее сняла за известную цену дом на улице Шантрен.

Дело повел Шанорье, с которым Жозефина познакомилась в Круасси, во время нежных прогулок с Баррасом».

Этот самый Шанорье имел замок в Круасси-сюр-Сен. В 1794 году Жозефина, у которой только что отправили на эшафот первого мужа, скрывалась от возможных преследований в Круасси, где она отдала своих детей в обучение (сына Эжена – к столяру, дочь Гортензию – к Жюли Блезо, портнихе из замка Шанорье). В замке Круасси тогда собирались многие бывшие аристократы из Парижа. Бывал здесь и Поль Баррас, «покровительствовавший» Жозефине.

Мальмезон находился поблизости, и Жозефина частенько в дымке вечерних туманов смотрела на его крыши, которые ей бесконечно нравились. И вот теперь, став женой победоносного генерала Бонапарта и узнав, что Мальмезон продается, она настоятельно пожелала приобрести его.

Наполеона, как уже говорилось, совершенно не вдохновила цена выставленного на продажу имения. Но стоило мужу отправиться в Египет, как Жозефина, увлеченная своим замыслом, решила довести его до конца.

Жан Шанорье, который после революции эмигрировал в Швейцарию, но потом вернулся в Круасси, оказался рядом и взялся «по старой памяти» помочь Жозефине в осуществлении этой операции. 2 марта 1799 года он отправился для осмотра Мальмезона, и донесение, сделанное им Жозефине, еще более поощрило ее к покупке.

Переговоры тянулись довольно долго, и Жозефина начала выказывать нетерпение.

Не стоило беспокоиться. Сделка была удачно завершена, и Жозефина сделалась собственницей Мальмезона, купив его за 22 5000 франков. Мебель обошлась в 37 516 франков. 9111 франков – за купчую.

Впрочем, из этих 271 627 франков Жозефина не отдаст и четвертой части. Она уплатит только за мебель.

Мальмезонский замок

Жан Шанорье, активно посодействовавший этой сделке, позже, когда Наполеон станет первым консулом, будет депутатом Совета Пятисот и членом Института Франции по ветеринарной секции. Вот что значит вовремя дать дельный совет и оказать содействие нужному человеку…

Но вот вопрос: откуда у Жозефины взялись деньги на мебель – 37 516 франков? Их дал Наполеон? Едва ли. Тогда кто? Это так и осталось неизвестным.

Биограф Жозефины Гектор Флейшман делает предположение:

«Одна из самых легковесных версий – Баррас расщедрился. И якобы в возмещение долга Жозефина «разрешила ему наслаждаться ее прелестями без покрывал».

Перестройка Мальмезона

Наполеон утвердил покупку Мальмезона. Он поставил свою подпись под договором купли-продажи в декабре 1799 года, через несколько недель после государственного переворота 18–19 брюмера (9–10 ноября 1799 года), в результате которого Директория была лишена власти, и было создано новое правительство во главе с самим генералом Бонапартом.

Надо сказать, что в 1799 году Мальмезон представлял собой не слишком привлекательное зрелище и был не очень пригоден для жилья.

Мальмезон в ту эпоху, о которой я говорю, представлял собой загородный дом, прекрасный своими окрестностями, но как жилье совершенно неудобный и даже вредный для здоровья.

Герцогиня Д’АБРАНТЕС

«Мемуары»

Именно по этой причине Жозефина, купив поместье, предприняла в нем значительные перестройки, поддержанные и ускоренные ее мужем. За работу взялись лучшие архитекторы и декораторы той эпохи – Шарль Персье и Пьер-Франсуа-Леонар Фонтен.

Камердинер Наполеона Констан Вери пишет:

«Поместье замка и само здание сильно отличались от того, чем они стали позднее. Все поместье включало сам замок, состояние которого Бонапарт по возвращении из Египта нашел очень плохим, парк, уже более или менее приведенный в порядок, и наконец ферму, доход от которой не превышал двенадцати тысяч франков в год. Жозефина лично руководила всеми работами по улучшению поместья, и, надо признаться, мало кто из женщин мог проявить при этом лучший вкус».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман отмечает:

«Все было переделано, модернизировано и украшено. Это стоило несколько миллионов.

Бонапарт, возвратившись из Египта, нашел «замок рушащимся со всех сторон», свидетельствовала мадам Жюно, ставшая потом герцогиней д’Абрантес. Она, безусловно, преувеличивала. Но все-таки таким, каким он был тогда, Мальмезон мало подходил для жизни, какую консул собирался вести в нем. Бонапарт говорил о тогдашнем Мальмезоне, что он «сухой, выжженный». И поместье принялись «оживлять».

В 1800 году все силы Персье и Фонтена волей обожавшего их Наполеона были брошены на Мальмезон. Работа закипела и не прекращалась почти два года.

В 1801 году реставрация продвинулась настолько, что архитектором Фонтеном и его помощником Персье (впоследствии – создатели наполеоновского стиля) уже были израсходованы 600 000 франков. На вопрос Бонапарта, сколько еще вложений понадобится, последовал ответ: «Более миллиона». Благодаря Жозефине эта сумма вырастет почти вчетверо.

Гектор ФЛЕЙШМАН

«Жозефина»

Жозефина в Мальмезоне, 1801 год. Худ. Франсуа Жерар

Жизнь в Мальмезоне

Мало-помалу жизнь Жозефины приняла форму правильного придворного церемониала: приемы и обеды, театры и концерты, аудиенции и представления…

Теперь Наполеон и Жозефина виделись довольно редко, ведь император был слишком поглощен государственными делами, а Жозефина слишком занята внешней стороной придворной жизни. Только в Мальмезоне их жизнь снова принимала более мирный, почти обывательский характер. Там они принадлежали друг другу больше, чем в Париже. Несмотря на неприятные воспоминания, связанные с Ипполитом Шарлем, Наполеон избрал этот замок своим любимым местопребыванием, пока законодатели не предложили ему резиденцию в Сен-Клу.

В Мальмезоне он посвящал Жозефине каждый свободный миг. Правда, свободные моменты императора сводились по большей части лишь к обеденному времени, да и то известно, как мало времени он уделял этому в своей неустанной работе. Время от времени, однако, он принимал участие в играх в парке, устраиваемых молодежью, из которой по преимуществу состояло общество Мальмезона. И он играл в жмурки, танцевал в кругу, взявшись за руки, бегал наперегонки с Эженом, Гортензией, художником Изабе и другими. Но Наполеон не был ловким бегуном и часто падал, над чем он сам в первую очередь и потешался. В общем, жизнь в Мальмезоне императора и его семьи протекала в высшей степени весело и счастливо.

Следует отметить, что до 1802 года Наполеон сохранял привычку спать в одной постели со своей женой. А вот когда он избрал своей резиденцией Сен-Клу, то стал проводить ночи в своей собственной отдельной спальне, постепенно приучив к этому и Жозефину.

Мальмезон был всецело домом Жозефины. Ни Тюильри, ни Сен-Клу, ни Фонтенбло не были так проникнуты ее духом, как этот дворец. Здесь ее индивидуальность сказывалась во всем убранстве, ее душа жила в каждой отдельной вещи. Из своей полуденной знойной родины она унесла с собой и сохранила любовь к прекрасным экзотическим растениям, цветам и птицам и населила весь дворец самыми редкими экземплярами тропической флоры и фауны. В Париже ее покои тоже всегда были убраны цветами, которые было поручено сменять каждый день знаменитой цветочнице Бернар. В парке Мальмезона по ее желанию были устроены искусственные озера, оранжереи, аквариумы и клетки для птиц. Ее прирожденной расточительности здесь было где развернуться. На приобретение редких растений она тратила безумные деньги. Так, например, за одну только луковицу тюльпана она заплатила 4000 франков.

Гертруда КИРХЕЙЗЕН

«Женщины вокруг Наполеона»

Жозефина питала страсть к садоводству, в особенности к экзотическим растениям (она ввезла на континент более ста восьмидесяти видов) и розам. Огромные розовые сады Мальмезона источали нежный аромат. В парке обитал целый зверинец: швейцарские коровы, мериносы, попугаи всех видов, какаду, черные лебеди, белые лебеди, утки из Китая и Каролины, газели, кенгуру, серны, страусы, молуккские голуби, обезьяны, белки-летяги, аисты, тюлень, королевский гриф, журавли, два гуся и орел-могильник с размахом крыльев почти два с половиной метра; а еще повсюду носились эти маленькие собачки <…> Вся территория занимала триста акров, покрытых зеленой травой, здесь росли молодые деревья, были разбиты сады и проложены дорожки.

Дэвид СТЭКТОН

«Бонапарты»

Наполеон быстро привык к Мальмезону, и можно даже сказать, что он к нему привязался.

След этой привязанности мы находим в «Мемуарах» его секретаря Луи-Антуана де Бурьенна, который пишет:

«Когда в субботу вечером Бонапарт покидал Люксембургский дворец или дворец Тюильри, его радость можно было сравнить с состоянием школьника, отправляющегося домой на выходные».

Бонапарт любил, вернувшись из военного похода, пожить в Мальмезоне. Его прельщала жизнь в месте, где «дивно хорошо и чрезвычайно просто».

Гектор ФЛЕЙШМАН

«Жозефина»

Мальмезон тех времен вполне можно сравнивать с загородной дачей, с деревней, где можно было прекрасно отдохнуть от столичной суеты.

Уже в ссылке на острове Святой Елены Наполеон вспоминал:

«Я всегда любил звук сельских колоколов».

Кровать в комнате Жозефины в Мальмезоне

Комната Наполеона в Мальмезоне

Польская супруга Наполеона

В 1805 году Наполеон сначала разгромил австрийцев при Ульме, занял Вену, потом одержал блестящую победу над объединенной австро-русской армией при Аустерлице. В 1806 году он напал на Пруссию, и в первой же крупной битве при Заальфельде пруссаки были разбиты. После этого последовало их полное поражение под Йеной и Ауэрштедтом. Наполеон победоносно вступил в Берлин.

В начале 1807 года Наполеон находился в Польше, а императрица Жозефина с нетерпением ожидала разрешения приехать к нему в Варшаву. Догадывалась ли она о том, что происходило в этот момент в сердце ее мужа? Скорее всего, ей было все известно.

«Как обычно, – любил смеяться над ней Наполеон, – маленькая креольская головка рассержена и удручена». Сейчас «маленькая креольская головка» на самом деле тревожилась и не находила себе покоя. Ее письма наглядно свидетельствуют об этом.

Желая ее успокоить, Наполеон писал:

«Не знаю, о каких дамах ты толкуешь, что они будто бы переписываются со мной. Я люблю только одну – мою маленькую Жозефину, такую хорошую, с надутыми губками, капризную, которая даже ссориться умеет с обаянием, присущим всему, что она делает; потому что она всегда такая милая, когда не ревнует. Ревнуя же, она становится сущей дьяволицей. Ну, вернемся к этим дамам. Если бы я хотел заинтересоваться хотя бы одной из них, то только при условии, что она свежа и прелестна, как розовый бутон. А те, о которых ты говоришь, такие?»

Интересно, что это письмо было написано Наполеоном 10 мая 1807 года, когда он уже вовсю предавался любовным утехам с графиней Марией Валевской. А 13 декабря 1806 года у него родился внебрачный сын от Элеоноры Денюэль де ля Плэнь, и это доказало ему, что он все же может иметь законного наследника и основать династию. Но Элеонора – это было явно несерьезно, а вот Марию Наполеон сам очень скоро стал называть своей «польской супругой».

О нем [об этом романе. – Авт.] судачили во всех гостиных Варшавы, вся армия обсуждала «польскую супругу» императора. Надо ли говорить, что Валевской и К° нужен был император для воссоздания Речи Посполитой на немецкой и в первую очередь на русской территории.

Александр ШИРОКОРАД

«Тайная история России»

Мария Валевская (миниатюра). Худ. Жан-Батист Изабэ

Так что приведенное выше письмо Наполеона – это достаточно своеобразное «успокоение»! Впрочем, оно целиком и полностью в стиле императора. Лицемер! А ведь Жозефина уже давно была не девочка, и этим «розовым бутоном» он как бы делал ей полупризнание, давал скрытый намек на свою юную подругу, которая так прекрасно украшала его пребывание на холодной и заснеженной чужбине.

А вот 1 февраля 1807 года он написал Жозефине следующее:

«Ты говоришь, что твое счастье покрывает тебя славой, но так рассуждать неблагородно. Нужно было бы сказать: «Счастье других покрывает меня славой», но это не относится к супружеской жизни. Вот как нужно сказать: «Счастье моего мужа покрывает меня славой», но это не по-матерински. Лучше так: «Счастье моих детей покрывает меня славой», но коль окружающие тебя люди, твой муж, твои дети не могут быть до конца счастливыми, не получая своей толики славы, то и пренебрегать ею не стоит. Жозефина, у тебя прекрасное сердце, только рассудок слаб; ты чудесно все чувствуешь, но рассуждаешь не столь хорошо. Ну вот, достаточно ссор! Я хочу, чтобы ты была всегда весела, довольна своей судьбой и мне подчинялась, но подчинялась, не ворча и проливая слезы, а всем сердцем, испытывающим радость и немного счастья».

Что касается приезда в Варшаву, то Наполеон (понятное дело!) всячески отговаривал Жозефину от путешествия, ссылаясь то на скверные дороги, то на суровое время года или на тысячи других причин, которые могли бы «принести ей неприятности». Впрочем, его уже и не было в Варшаве.

Практически в это же самое время Наполеон вел такую переписку с красавицей Валевской:

«Бывают моменты, когда высокое положение угнетает – это испытываю я сейчас. Как удовлетворить порыв сердца, стремящегося полететь к вашим ногам, но удерживаемого тягостными «высшими» соображениями, парализующими самое пылкое желание? О, если бы вы только захотели! Вы, только одна вы, можете уничтожить разделяющие нас преграды. Мой друг Дюрок облегчит вам способ действий.

О, придите, придите же ко мне. Все ваши желания будут исполнены, ваше Отечество сделается мне дорого, как только вы сжалитесь над моим бедным сердцем».

Это было написано после их первого свидания, а чуть позднее влюбленный Наполеон совсем разошелся:

«Мария, сладчайшая Мария, моя первая мысль принадлежит тебе, мое первое желание – снова увидеть тебя. Ты снова придешь, не правда ли? Ты обещала мне это. Если нет, то за тобой прилетит сам Орел. Я увижу тебя за столом, это мне обещано. Соблаговоли принять этот букет [брошь в виде букета из драгоценных камней. – Авт.], пусть это будет сокровенным знаком нашей любви среди человеческой сутолоки и залогом тайных наших отношений. Под взорами толпы мы сможем понимать друг друга. Когда я прижму руку к сердцу, ты будешь знать, что я весь стремлюсь к тебе, а в ответ мне ты прижмешь букет к себе. Люби меня, моя очаровательная Мария, и пусть рука твоя никогда не отрывается от этого букета».

Как же разительно это отличалось от того, что он писал своей жене 2 февраля 1807 года:

«Сегодня я в сорока льё от Варшавы; здесь очень холодно. Прощай, мой друг. Будь счастлива. Будь твердой, но не ревнивой».

А 8 февраля 1807 года имела место кровопролитная битва при Прейсиш-Эйлау – эта ужаснейшая резня, в которой около 50 000 человек нашли себе смерть, не принесшая, однако, решительных результатов ни одной из сторон.

А уже 9 февраля Наполеон написал Жозефине:

«Друг мой, вчера была великая битва; победа осталась за мной, но я потерял много людей. Потери противника, еще более значительные, не утешают меня. Я пишу тебе эти строки, хоть я и ужасно устал, чтобы ты знала, что со мной все в порядке и я люблю тебя.

Всецело твой.

Наполеон».

Удивительно, что в такой момент он вообще вспомнил о Жозефине. Не каждый мужчина в подобной ситуации смог бы сделать то же самое, и это было бы вполне простительно. Но Наполеон был неутомим. Только накануне он целый день просидел в седле, вполне мог погибнуть, написал десятки приказов и отдал сотни распоряжений. Но его ум был всеобъемлющ. Он не только охватывал все в целом, но и входил в мельчайшие подробности, и, как говорят, в течение четырнадцати лет его мысль работала за восемьдесят миллионов человек. Да, по-французски он писал совершенно безграмотно, но зато выражаемая им мысль отличалась меткостью, ясностью, точностью, краткостью и простотой изложения.

Была великая битва… Со мной все в порядке… Я люблю тебя… Гениально! В этом коротком письме изложена вся суть того, что он хотел сообщить своей жене, и тут совершенно не важно, действительно ли он любил ее или писал так из каких-то иных соображений. Главное, этот «истребитель людей и государств» никогда ни о чем не забывал, а идея, зародившаяся в его уме, никогда не терялась среди хаоса самых разнообразных писем и депеш, которые ежедневно заваливали его стол.

И как с этим вяжется вышеприведенное письмо, где говорилось про «розовый бутон»? Достоверность этого циничного письма оспаривать невозможно, так как оно приводится в официальных собраниях, неоднократно проверенных историками. И остается только вздохнуть, как же нелегко было быть женой такого человека, как Наполеон!

После сражения при Прейсиш-Эйлау Наполеон перенес свою штаб-квартиру в восточно-прусский город Остероде. Посреди всех своих проблем, среди масс убитых и раненых, среди безграничных страданий и мучений он думал о любви, о своей Марии, о ее красоте. Однако Остероде, разрушенный войной, мало подходил для встречи с польской возлюбленной.

Удивительно, но 11 марта 1807 года Наполеон написал Жозефине:

«Друг мой, я получил твое письмо от 27-го числа. Мне горько сознавать, что ты больна, но ничего, будь мужественна. Со мной все нормально, дела идут хорошо. Жду хорошей погоды, которая должна скоро наступить. Я тебя люблю и хочу, чтобы ты была довольна и весела».

Через три дня ей ушло следующее письмо:

«Мои дела идут хорошо. Не верь слухам, которые могут возникнуть. Никогда не сомневайся в моих чувствах и не думай волноваться.

Всецело твой.

Наполеон».

Скажите, пожалуйста, можно ли любить двух женщин одновременно? На первый взгляд это невозможно. Но для Наполеона невозможного не существовало. Во всяком случае мы прекрасно видим, что это ему прекрасно удавалось. Не все в его жизни укладывается в общепринятые стандарты. А может быть, у него вообще было два сердца?

Глава 6

Замечательный сын Жозефины

Эжен де Богарне – награды империи

Жизнь Эжена де Богарне, сына Жозефины от первого брака, складывалась весьма удачно. 13 октября 1802 года, в возрасте 21 года, он получил долгожданный чин полковника конных егерей Консульской гвардии. Это было просто великолепно. Для сравнения можно сказать, что тот же Мюрат стал полковником в 28 лет, Бертье – в 27 лет, Ней и Массена – в 25 лет, Ланн – в 24 года и т.д.

Об этом событии Эжен потом вспоминал так:

«Я был произведен в полковники в 1802 году. Я много работал над совершенствованием себя в военной науке, много читал, много общался с опытными офицерами, вникая во все тонкости этого ремесла. Я часто ездил с первым консулом, который сильно посодействовал моему образованию. По его приказу я совершил много инспекционных поездок, проделал множество смотров войск, часто под его присмотром командовал маневрами, и все это вызывало у него полное удовлетворение».

18 мая 1804 года была провозглашена Империя, и ровно через пять месяцев после этого Эжен де Богарне был произведен в бригадные генералы. В это время ему только что исполнилось 23 года.

Одновременно с этим, сразу после провозглашения Империи, он получил должность генерал-полковника конных егерей (1 июля 1804 года) и стал командиром конных егерей Императорской гвардии (17 октября 1804 года).

Эжен де Богарне. Худ. Антуан Гро

Во время коронации Наполеона в Соборе Парижской Богоматери Эжен нес золотое кольцо императора.

К этому времени молодой генерал обладал располагающими внешними данными и поразительным мужеством. Он был честным и прямодушным. Он был полноправным членом императорской семьи, а это означало, что всевозможные блага и почести буквально сыпались на него.

Начался 1805 год, и Эжен получил титул принца Французской империи (1 февраля), а на следующий день он стал гранд-офицером недавно учрежденной высшей награды Франции – ордена Почетного легиона.

По поводу всего этого Наполеон написал ему:

«Назначаю вас принцем <…> Ничего не могу добавить к тем чувствам, которые я высказал по этому поводу в Сенате (копия моего там выступления вам высылается). Вы увидите там доказательство нежной дружбы, которую я испытываю к вам, и надежду на то, что вы продолжите движение в том же направлении <…> Вы теперь – Ваше Высочество. Вы больше не будете генерал-полковником конных егерей, но остаетесь бригадным генералом, командиром конных егерей моей гвардии».

Эжен де Богарне – первые шаги вице-короля Италии

В «Мемуарах» Эжена де Богарне читаем:

«Как только первый консул стал императором, он задумал провести в Италии правительственную реформу, аналогичную французской. По его мнению, Итальянская республика должна была быть преобразована в наследную монархию».

Действительно, став императором французов, Наполеон присоединил к Итальянской республике итальянские владения Франции и принял титул короля Италии, короновавшись в Милане Железным Ломбардским Венцом, драгоценнейшей короной в мире, если верить, что она и в самом деле была выкована из гвоздей, которыми крепили к кресту ноги и руки Иисуса Христа. Коронация произошла 26 мая 1805 года, а 7 июня того же года Эжен де Богарне был объявлен вице-королем Италии с резиденцией в Милане.

В это время Эжену было всего 24 года, но он фактически получил в Италии верховную власть и не менее пышный, чем во Франции, двор.

Историки Эрнест Лависс и Альфред Рамбо констатируют:

«Этот человек, принимавший до сих пор участие во всех бурных событиях своего времени, выросший в лагере бок о бок со своим отчимом, достиг в это время двадцатичетырехлетнего возраста. Он обладал симпатичным лицом, располагавшим в его пользу, поразительным мужеством, вызывавшим восхищение, и поистине обворожительной внешностью и обращением. К этим внешним данным присоединялись честность, прямодушие, подлинная доброта, ум, изощрившийся в общении с людьми и в созерцании деятельности Наполеона. Все эти качества с самого начала создали Эжену заслуженную популярность и упрочили бы любовь к нему подданных, если бы эти достоинства не парализовались в нем чувством, подчинявшим все его помыслы, – чувством благодарности к человеку, которого он считал своим благодетелем. Для Эжена являлось вопросом чести и самолюбия предупреждать и выполнять приказания своего повелителя; он становился не истолкователем, а покорным выполнителем этих приказаний.

Один случай, происшедший в первые же недели вице-королевской деятельности Эжена, ясно показал ему, каких принципов следовало держаться в своих отношениях к итальянцам. В июне 1805 года созванный впервые законодательный корпус принял лишь с урезками представленный ему проект закона о введении в королевстве налога на регистрацию. Император, страшно разгневавшись на это, по его мнению, «отсутствие уважения», заявил, что он сумеет сломить всякое сопротивление, и написал Эжену: «Система ваша должна быть проста: так хочет император». Налог был введен путем декрета, законодательный корпус перестали созывать после этой единственной сессии, и королевство вплоть до самого конца своего существования подчинено было режиму «просвещенного деспотизма».

В самом деле, Эжену де Богарне в это время было всего лишь 24 года, но он сумел управлять страной достаточно твердо: ввел в действие Гражданский кодекс, реорганизовал армию, обустраивал страну каналами, укреплениями и школами и сумел заслужить любовь и уважение своего народа.

Конечно, во всех своих действиях ему было на кого ориентироваться. Но и сам он, несмотря на молодость, оказался человеком весьма талантливым, причем не только на поле боя.

Во всех действиях на новом посту Эжену помогали два удивительных по своим качествам человека. Первым из них был полковник (с 1806 года бригадный генерал) Шарль-Николя Антуар де Врэнкур, потомственный дворянин, умница, с 6 июня 1805 года – первый адъютант вице-короля. Характер у него был непростой, однако его опыт и знания были совершенно незаменимы. Вторым помощником Эжена де Богарне стал его первый адъютант Огюст Батай де Танкарвилль, знавший несколько иностранных языков.

Нельзя не отметить и такого человека в окружении вице-короля, как граф Етьенн де Межан, работавший личным секретарем и главным администратором Эжена де Богарне с 1805 по 1814 год.

Кроме того, из Франции на помощь молодому вице-королю прибыли два человека, один из которых (Аде) возглавил жандармерию, а второй (Дени де Лагард) – полицию.

В том же 1805 году Эжен де Богарне получил Большой Крест учрежденного Наполеоном ордена Железной Короны и Большой крест ордена Святого Губерта Баварского.

13 декабря 1805 года он был произведен в дивизионные генералы.

В самом начале 1806 года (3 января) Наполеон назначил Эжена де Богарне своим заместителем на посту главнокомандующего Итальянской армией, а вскоре – генерал-губернатором Венецианской области, которая была присоединена к Итальянскому королевству.

Наполеон старался показывать своим итальянским подданным лишь выгодные стороны их нового положения. 30 марта 1806 года он подписал декрет, согласно которому Венецианская область присоединялась к Итальянскому королевству. Это мероприятие преисполнило радостью сердца итальянцев: они увидели в нем удовлетворение своего желания и первый шаг на пути к объединению всего полуострова под одним скипетром. Другим событием, которое окрыляло их надеждой на независимость королевства в самом близком будущем, стало обещание вице-королю Эжену де Богарне наследования Железного Ломбардского Венца при условии, что тот станет основателем династии.

В наполеоновской Италии это был момент безграничного доверия и беспредельных надежд, момент, можно сказать, единственный в истории королевства. Очень скоро последовало разочарование. Владениям Эжена де Богарне не было суждено расшириться. Если не считать Тосканы, которую сначала ему обещали, а потом не дали, и маленького княжества Гуасталла, присоединенного в 1806 году, королевство приобрело только маркграфства Песаро, Мачерата и Асколи (в 1808 году) и итальянский Тироль (в 1810 году).

И все равно Эжен де Богарне ревностно принялся за административную деятельность, организуя заново все итальянские учреждения. По его инициативе предпринимались различные общественные работы, такие как проведение каналов, строительство дорог, укрепление берегов рек и т.п.

Добросовестно относясь к своим обязанностям и сознавая свою неопытность в административной деятельности, вице-король окружил себя советниками, помогавшими ему лучше организовать управление. Администрация и суд были преобразованы по французскому образцу, уничтожены сословные привилегии, провозглашено гражданское равенство, в порядок были приведены финансы страны.

В армии также была проведена большая реорганизация, заметно улучшившая ее боеспособность.

В 1805 году в вооруженные силы Италии было набрано 7000 человек, в 1806 году – 12 000 человек, в 1811 году – 15 000 человек, в 1813 году – 36 000 человек (всего за 1802–1814 гг. – 152 000 человек). Начав с армии в 24 000 человек, Эжен де Богарне к 1809 году увеличил ее до 80 000 человек, составлявших королевскую гвардию, семь полков линейной пехоты, четыре полка легкой пехоты и шесть кавалерийских полков.

При этом Эжен де Богарне, естественно, безропотно подчинялся всем требованиям Наполеона по поставке войск и выплате субсидий, и это, без сомнения, не могло не вызывать недовольства итальянского общества.

Женитьба Эжена де Богарне

В конце 1805 года, сразу после великой победы при Аустерлице, Наполеону пришла в голову мысль женить Эжена де Богарне на принцессе Августе Баварской, дочери курфюрста Баварии Максимилиана из династии фон Виттельсбахов.

Эжен де Богарне. Худ. Йозеф Карл Штайлер

Августа родилась в 1788 году в Страсбурге и была старшей дочерью Максимилиана от первого брака с Вильгельминой Гессен-Дармштадской.

В голове у Наполеона родился следующий план: в 1800 году Бавария заключила с Францией мир, и, чтобы укрепить союзнические отношения, Наполеон решил заключить сделку, по которой Августа Баварская, которая была почти на семь лет младше Эжена, должна была выйти за него замуж.

Но 50-летний Максимилиан, очень недовольный тем, что Наполеон распоряжается судьбой его дочери, вдруг заартачился и отказался дать согласие на этот брак.

О дальнейшем историк Андре Кастело пишет так:

«Он дошел в своей наглости до того, как позже рассказал Наполеон, что потребовал от императора развестись с женой и жениться на принцессе! Когда курфюрст получил решительный отказ, он выступил с новым требованием – сделать его королем Баварии! Скрепя сердце Наполеон согласился, и с 1 января 1806 года Максимилиан был провозглашен королем».

Но и это до конца не решило вопрос. Став королем, Максимилиан заявил:

– Наполеон, очевидно, думает, что я – отец дурнушки, засидевшейся в девицах. Он как будто и не знает, что принцесса Августа красива и ее страстно обожает принц Баденский… И она его любит…

Карл Баденский действительно горячо любил Августу Баварскую. Она тоже любила его или по крайней мере он был ей не совсем безразличен, и дело у них одно время шло к свадьбе. Но подобные «мелочи» никогда не останавливали Наполеона.

Отказать такому человеку, как Наполеон, тоже было весьма непросто. В результате Максимилиан Баварский написал своей дочери:

«Если бы была, моя дорогая Августа, хоть малейшая надежда на то, что вы не выйдете замуж за Карла, я бы не просил вас на коленях отказаться от этого. Я бы никогда не стал настаивать, мой дорогой друг, на том, чтобы вы отдали свою руку и сердце будущему королю Италии, если бы эта корона не была для нас гарантией заключения мира, а также если бы я не был уверен в превосходных качествах принца Эжена, у которого есть все, чтобы сделать вас счастливой <…> Знайте, мое дорогое дитя, что вы, в свою очередь, сделаете счастливыми не только своего отца, но и всю Баварию, которая очень нуждается в этом союзе <…> Мне тяжело разрывать вам сердце, моя дорогая, но я рассчитываю на дружбу и привязанность, которые вы всегда демонстрировали в отношении вашего отца, а также на то, что вы не хотите отравить остаток моей жизни. Знайте, дорогая Августа, что ваш отказ сделает императора нашим врагом <…> Ответьте мне, пожалуйста, письменно. Поверьте, дорогой друг, что мне бесконечно тяжело писать вам все это, однако обстоятельства вынуждают меня, а мой долг повелевает мне думать об интересах страны, управлять которой мне доверено Провидением. Бог свидетель, что я желаю вам только добра, и что никто в мире не любит вас так, как ваш преданный отец».

На это принцесса Августа ответила отцу:

«Мой дорогой и нежный отец, меня вынуждают нарушить слово, данное принцу Карлу Баденскому, но пусть будет так, если это может поспособствовать моему дорогому отцу и счастью нашего народа <…> Отдаю свою судьбу в ваши руки. Какой бы суровой она ни была, меня будет утешать то, что я пожертвовала собой ради своего отца, ради своей семьи, ради своей родины. На коленях прошу вашего благословления; оно поможет мне с покорностью встретить мой грустный удел».

И вот наступил день, когда принцессу Августу показали Наполеону.

Послушаем дальше самого императора:

«Король Баварии ввел в мой кабинет женщину, снял с нее вуаль – это была его дочь. Я вынужден был признать ее очаровательной и высказал это королю, который пришел в восторг. Я предложил молодой девушке сесть. Потом, при случае, я отчитал ее гувернантку, мадам Вюрмсер, за плохое воспитание своей питомицы. Разве принцессам положено любить? Они – товар на рынке политики».

Это совсем не галантное заявление Наполеона вполне могло обречь весь проект на неудачу, но, к счастью, Августа действительно была очаровательна и к тому же она очень скоро влюбилась в красавца Эжена де Богарне, а тот влюбился в нее. Как видим, брак по расчету тоже иногда перерастает в брак по любви и становится счастливым…

Моральный же ущерб оскорбленного Карла Баденского был компенсирован изобретательным Наполеоном следующим образом: ему в жены была отдана Стефания де Богарне, дочь Клода III де Богарне и кузина Эжена, специально ради этого события удочеренная Наполеоном.

Свадьба Эжена де Богарне и принцессы Баварской. Худ. Франсуа Менажо

После достижения договоренности с Максимилианом Баварским Наполеон вызвал Эжена де Богарне в Мюнхен. Тот выехал из Падуи 10 января 1806 года.

Церемония бракосочетания вице-короля Италии Эжена де Богарне и принцессы Августы Баварской состоялась 14 января 1806 года.

Свадьба принца Эжена и принцессы Августы образовала первое звено в цепи, которой суждено было объединить новую наполеоновскую династию с самыми старинными династиями Европы.

Клод-Франсуа де МЕНЕВАЛЬ

«Мемуары»

Специально для этого Наполеон официально усыновил Эжена, и тот получил имя Эжена-Наполеона Французского (Эжен пробудет престолонаследником вплоть до марта 1811 года, то есть до рождения Наполеона-Франсуа-Шарля-Жозефа Бонапарта, сына Наполеона, известного как Римский король). Кроме того, Наполеон провозгласил его официальным наследником итальянского престола.

Молодой жене Эжена де Богарне Наполеон также выказывал почти отеческие чувства. В частности, сразу после свадьбы, 19 января 1806 года, он написал ей из Штутгарта:

«Чувство мое к вам будет расти с каждым днем. С огромным удовольствием я раз за разом вспоминаю все ваши добрые качества; мне необходимо быть уверенным в том, что вы всем довольны и счастливы. Самыми дорогими для меня делами всегда будут те, которые смогут упрочить счастье моих детей. Поверьте, Августа, что я люблю вас как отец и рассчитываю, что и вы будете относиться ко мне с нежностью дочери. Берегите себя во время путешествий в новой стране, в которой вы поселитесь <…> Помните, что я не хочу видеть вас больной. По-отечески благословляю вас, дочь моя».

Тот факт, что Наполеон официально усыновил Эжена де Богарне и сделал его престолонаследником, естественно, привел в дурное расположение духа весь клан Бонапартов. Вот что пишет об этом Гортензия де Богарне:

«В связи с этой свадьбой император должен был вынести несколько семейных сцен. Мюрат и его жена не желали присутствовать на свадьбе. Мюрат был уязвлен тем, что какой-то молокосос был назначен вице королем Италии вместо него, боевого генерала, только что одержавшего блестящие победы. Каролина была возмущена тем, что семья де Богарне получила выгоды чрезвычайно удачного брака. Позже она призналась мне, что уговаривала Наполеона развестись и самому жениться на принцессе Августе. Но Мюратам пришлось, сделав хорошую мину при плохой игре, повиноваться императору».

После церемонии новобрачные, вице король и вице королева Италии отправились в Милан, а Наполеон и Жозефина отбили в Париж.

Молодая чета обосновалась в Милане, и от этого выгодного по политическим соображениям, но оказавшегося счастливым брака вскоре разрослось высокородное древо, широко разветвленное не только по всей Европе, но и за ее пределами (подробно об этом будет рассказано ниже).

Глава 7

Развод по-наполеоновски

Проблемы Жозефины

Наполеон постоянно находился где-то далеко от Парижа, однако не забывал о Жозефине. В частности, 2 мая 1807 года он писал ей:

«Друг мой, я получил твое письмо от 23-го числа. Я с удовольствием вижу, что ты хорошо себя чувствуешь и любишь Мальмезон. Я чувствую себя хорошо, а погода становится все лучше и лучше. Наконец-то весна дает о себе знать, и начинают появляться первые листочки».

Через пять дней он писал:

«Друг мой, я получил твое письмо от 25-го числа. К сожалению, ты вновь больна, и так происходит каждый месяц. Если воды могут вылечить тебя, отправляйся. Я чувствую себя хорошо и хочу, чтобы ты никогда не сомневалась в моей любви».

Хочу, чтобы ты никогда не сомневалась в моей любви…

Как добрый буржуа, изменяющий жене, Наполеон поддерживал в Жозефине надежду и старался отвлечь ее подозрения, а для этого становился нежным. Как видим, он ничего не имел против путешествий жены, но только не в ту сторону, где находился он сам.

Как же все изменилось! В 1796 году, сразу после свадьбы, Наполеон умолял Жозефину приехать к нему в Италию, но она отказывалась; теперь же уже она писала мужу письмо за письмом, прося разрешения приехать. Раньше он рассматривал их брак как глобальное и очень значимое событие, в котором на карту поставлено все, а для нее это было лишь легким приключением. Теперь же все стало наоборот, и теперь уже он, познавший сладость разделенной любви, придумывал всевозможные поводы, чтобы приезд жены не нарушил его счастья. По меткому определению Эмиля Людвига, «теперь пришел его черед обманывать женщину, долгие годы обманывавшую его».

Что же касается Жозефины, то умом она, возможно, и понимала, что любовь прошла и ничто не может вернуть Наполеона назад, но сердцу, как говорится, не прикажешь. В воспоминаниях она вновь и вновь возвращалась к пикам ушедшей любви, желая испытать их вновь и вновь. То есть, как сказал бы сейчас любой психолог, она находилась в зависимости от своих воспоминаний, а это – типичная «наркомания». Хотя, следует признать, что внешне это очень похоже на любовь.

Артур Леви, анализируя переписку императора с императрицей, утверждает:

«Он прекрасно сознает, какое горе причиняет женщине, к которой он вследствие некогда отвергнутой ею любви чувствует только дружбу. Однако ему все-таки хочется видеть ее счастливой».

В конце мая 1807 года ситуация резко изменилась: в прусский замок Финкенштейн, где находилась штаб-квартира Наполеона и где он прекрасно проводил время с графиней Валевской, пришла депеша из Голландии – умер маленький Наполеон-Шарль, сын Гортензии и Луи Бонапарта. Несчастный прожил всего четыре с половиной года: он умер от дифтерии в ночь с 4 на 5 мая 1807 года.

Для Наполеона это было не просто неприятное событие, а настоящая трагедия.

Жозефина быстро поняла все значение этой потери для нее самой. Она увидела, что талисман, связывающий ее судьбу с судьбой Наполеона, исчез вместе с внуком, и все ее сомнения и тревоги о будущем вновь воскресли.

В «Мемуарах» камердинера императора Констана читаем:

«Эта преждевременная смерть была для императрицы неутешным горем; она три дня не выходила из своих покоев, проливая горькие слезы, никого не принимала и почти ничего не ела».

Горе Гортензии было еще сильнее, и никто не мог развлечь ее. И кстати, считается, что после этого события у Наполеона в первый раз появилась мысль о разводе с Жозефиной, чтобы в новом союзе найти себе прямого наследника. Отметим, что второй сын Гортензии родился в 1804 году, но он далеко не пользовался такой привязанностью своего дяди, как его старший брат.

Про Наполеона в это время Фредерик Массон пишет так:

«Если бы он без конца предавался горю, он не был бы самим собой. Он изменил бы тому философскому взгляду на жизнь, к которому приучило его непрерывное жестокое зрелище войны, где смерть – постоянная спутница, где только живые входят в наличный состав и принимаются в расчет».

О том, что собой представляла жизнь Наполеона в это время, весьма красноречиво рассказывает Эмиль Людвиг:

«Именно здесь, под угрозой слева и справа, он вновь берется за планы Александра Македонского. Гонцы с письмами, запечатанными императорской печатью, скачут из замка Финкенштейн, а чужие посланцы въезжают во двор замка со всех берегов, из далеких гор. В этот штаб далеко на севере прибывает посланник из Персии <…> Едва перс покинул замок, на глазах изумленной стражи туда въезжает расфранченный турок и вместе с золотыми дарами привозит послание. Император стоит перед камином в холодной Польше, преобразует витиеватые восточные завитушки в четкие мысли и диктует ответ султану <…> Брату Луи, со своего нового трона осыпающему императора отчаянными письмами, он в тот же день пишет на пяти страницах настоящее учебное пособие для начинающих королей. Сразу вслед за тем посылает инструкции Жозефу – как тому следует держаться в Неаполе. И одновременно пишет Жерому в Бреслау <…> Наряду с этим он отдает с десяток приказаний Фуше касательно мадам де Сталь и круга лиц, находящихся под ее влиянием, а также салонов в аристократических кварталах Парижа. Далее следует запрос о финансовом положении и репертуаре двух главных парижских театров».

Как видим, энергии этого человека можно только удивляться!

Кстати говоря, с возрастом (а Наполеону в тот момент было уже под сорок) количество мест, куда могут уходить наши жизненные силы, резко увеличивается. В результате свободных ресурсов у организма остается все меньше, особенно если хронически не высыпаться и иметь голову, постоянно занятую какими-то важными мыслями. Соответственно, возможностей для «пламенной страсти» остается совсем немного.

И для Наполеона Финкенштейн, по сути, стал той самой отдушиной, позволившей ему хоть как-то вырывается из привычного круга проблем и обязанностей (а он, поверьте, был чудовищным), и именно это позволило ему освободить некий ресурс жизненных сил, который он и направил на прекрасную польку. Чтобы было понятно, это очень похоже на курортный роман, когда быстро завязываются страстные отношения, которые моментально гаснут после возвращения в обычную жизнь, где нет никаких свободных ресурсов.

Уже в начале июня 1807 года Наполеон написал Жозефине:

«Все твои письма говорят о том, что ты постоянно плачешь; это нехорошо: надо быть всем довольной. Прощай, друг мой; верь в чувства, которые я испытываю к тебе».

Сколько их было, подобных советов! «Будь всем довольна», «будь мужественна», «будь мила и счастлива»…

«Технология» развода

Интересно, а что думала обо всем этом сама Жозефина? Как мы могли заметить, поначалу она не очень-то и ценила любовь молодого генерала Бонапарта. Своими похождениями, например, с тем же Ипполитом Шарлем сразу же после свадьбы она быстро низвергла страсть Наполеона на уровень дружбы и навязчивой привычки, создав тем самым предпосылки и для его собственных измен. Она первая изменила ему и этим изменила его. К несчастью для самой Жозефины, это не литературный каламбур, а правда жизни, и потом ее обманутый муж словно мстил ей, а она с каждым днем любила его все больше и больше…

В самом деле, по мере того как росли могущество и слава Наполеона, Жозефина, некогда такая уверенная в своих чарах, все сильнее влюблялась и, как следствие, начала безумно ревновать. Будучи женщиной умной, она понимала, что рано или поздно наступит день, когда им придется расстаться. И ее пугала не мысль оставить дворец Тюильри, хотя она не раз плакала и по этому поводу, а то, что она лишится возможности находиться рядом с этим великим человеком. Это может показаться удивительным, но то, что ее муж был императором, теперь не имело для нее первостепенного значения.

В тот самый момент, когда ее муж, находившийся так далеко от Парижа, созревал для окончательного решения, она догадывалась о грозящей ей катастрофе и, давая волю слезам, признавалась своей подруге Лоре д’Абрантес, жене ставшего генералом и герцогом Жюно:

– Ах, если бы вы знали, как я страдаю всякий раз, когда кто-то приносит ко мне своего ребенка! Боже мой! Я ведь никогда никому не завидовала, а теперь, когда вижу красивых детей, то словно ножом кто-то проводит по моему сердцу… Горе мне! Из-за бесплодия мне придется покинуть постель того, кто дал мне императорскую корону. Тем не менее Господь тому свидетель, я его люблю больше жизни…

Жозефина, конечно, знала, какой властью она обладала над Наполеоном, но она знала и другое, о чем он сам часто ей говорил: «У политики нет сердца». И как только она увидела его снова в Фонтенбло, по одному его виду догадалась – ее час пробил. Впрочем, не догадаться было сложно: по приказу Наполеона был замурован проход между их апартаментами. А еще он вызвал к себе архиканцлера Камбасереса и объявил:

– Я намерен жениться на «брюхе».

Убедившись, что проблема с наследником связана не с ним (напомним, у Наполеона в 1806 году родился сын от любовницы Элеоноры Денюэль де ля Плэнь), Наполеон был счастлив и горд, и он действительно принял решение развестись с Жозефиной.

Как мы помним, бракосочетание Наполеона и Жозефины имело место 9 марта 1796 года. В их брачном договоре имелся ряд неточностей, на которые «не обратил внимания» нотариус. Прежде всего слишком уж велика была разница в возрасте между женихом и невестой, причем намного старше был не жених, а как раз наоборот. Чтобы не вызывать ненужных разговоров, Наполеон прибавил себе полтора года, заявив, что он родился не 15 августа 1769 года, а 5 января 1768 года, Жозефина же, родившаяся 23 июня 1763 года, сделала себя моложе на четыре года. Таким образом, Наполеон указал в брачном договоре, что ему 28 лет, а Жозефина – что ей неполных 29 лет. Внешние приличия были соблюдены. Знала бы тогда Жозефина, чем эта невинная ложь обернется для нее через тринадцать с небольшим лет…

Ну а сейчас развод действительно любивших друг друга Наполеона и Жозефины (по-своему, конечно, но любивших) был предопределен. Слишком уж много аргументов «против» было у этого брака. Повторим их еще раз.

Во-первых, как окончательно стало ясно, Жозефина не могла больше иметь детей, а ставшему императором Наполеону непременно нужен был наследник.

Во-вторых, на развод с Жозефиной Наполеона толкали его министры, искавшие возможности укрепления через новый брак необходимого Франции союза с Австрией.

В-третьих, категорически против креолки был весь клан Бонапартов, открыто объявивший войну этой, как они ее называли, «самозванке».

Вообще следует отметить, что семейное согласие не было уделом наполеоновской фамилии. Жозефина часто терпела мелочные интриги сестер императора. В воспоминаниях Буррьенна и герцогини д’Абрантес приводятся многие случаи. Наполеон всегда брал сторону своей супруги и за то нередко выслушивал порицания от матери. Но когда Жозефина оставалась бездетной, когда все надежды увидеть наследника были потеряны, тогда сестры Наполеона восторжествовали.

В результате человеческое чувство уступило место государственным соображениям и целесообразности. Решение о разводе созрело уже в 1807 году, а прошедшие после этого два года были полны горьких переживаний: доводами «за» были политика и интересы Франции, доводами «против» – любовь и жалость. Многие до сих пор считают, что это решение было одним из самых трудных в жизни Наполеона, что оно потребовало от него нечеловеческого напряжения сил.

И все же Наполеон почти до конца 1809 года медлил с решительным объяснением. Наконец, 30 ноября 1809 года в конце обеда он объявил Жозефине, что намерен ее покинуть.

– Милая моя Жозефина, – мрачно сказал он, – ты знаешь, я любил тебя!.. Тебе одной я обязан всеми минутами счастья, которые были в моей жизни. Но теперь моя судьба побеждает мою волю. К сожалению, перед лицом выгод для Франции я вынужден заглушить голос своего сердца.

Императрица не захотела его слушать:

– Замолчи, я это знала, и я понимаю тебя…

Рыдания помешали ей продолжить.

Наполеон объявляет Жозефине о предстоящем разводе. Гравюра Шарля-Абрахама Шассла

Когда венценосный муж говорит, что намерен жениться на «брюхе», что династия без наследника – это династия без фундамента, что высшие государственные интересы требуют, чтобы у него был законный ребенок, – это не просто слова. Для неспособной иметь детей жены – это приговор. Приговор окончательный и обжалованию не подлежащий.

Говоря о чувствах Жозефины, Рональд Делдерфилд пишет:

«Несмотря на многие месяцы подавляемых предчувствий, это явилось для нее страшным ударом. И Жозефина, вскрикнув, без чувств упала на ковер…»

Камердинер Наполеона Констан описывает эту сцену так:

«Император попросил помочь перенести императрицу в ее апартаменты. «У нее, – объяснил он, – сильное нервное потрясение, и ее состояние требует, чтобы о ней немедленно позаботились». Господин де Боссе с помощью императора поднял императрицу на руки; и император, взяв лампу с каминной доски, освещал путь господину де Боссе вдоль коридора, из которого небольшая лестница вела вниз, в апартаменты императрицы. Эта лестница была столь узкой, что человек с такой ношей не смог бы спуститься, не рискуя упасть; и господин де Боссе призвал на помощь хранителя архивов, который обязан был всегда находиться у дверей императорского кабинета, которые выходили на эту лестницу. Хранителю архивов передали лампу, в которой уже не было необходимости, так как во дворце повсюду только что зажгли лампы. Его Величество прошел мимо хранителя архивов, который все еще держал лампу, и, взяв ноги Ее Величества, вдвоем с господином де Боссе благополучно донес находившуюся в состоянии обморока императрицу вниз по лестнице до ее спальной комнаты».

Потом, когда Жозефину уже окружили горничные, Наполеон сказал:

– Интересы Франции и моей династии заставляют меня пренебречь сердечной привязанностью. Развод – суровый долг для меня. Три дня назад Гортензия сообщила Жозефине о моем решении разойтись с ней. Я думал, что у нее стойкий характер, и не ждал такой сцены; тем более я огорчен сейчас. Я жалею ее всей душой…

Судьба Жозефины была окончательно решена в декабре 1809 года на семейном совете. Наполеон тогда в очередной раз сказал:

– Один Бог знает, как тяжело мне было принять это решение. Но никакая жертва не может быть слишком велика для меня, если я уверен, что это необходимо для блага Франции.

О благе Франции говорила и рыдающая Жозефина. Отчаянию двух любящих сердец не было предела, но им обоим предстояло смириться с неизбежностью…

Если быть до конца честным, то следует признать, что именно Жозефина сделала Наполеона тем, кем он стал. С другой стороны, будучи замужем за Наполеоном, она шаг за шагом создала себе некий гипотетический мир, мир блистательный и благополучный. Развод теперь отнимал у нее эту иллюзию собственной исключительности. Но многое терял с разводом и сам Наполеон.

Думал ли он в эту минуту, что, отказываясь от Жозефины, он терял и свою звезду? Ту самую, которая загорелась <…> когда он встретил ее впервые. Он, конечно, человек суеверный. В этом виноваты его корсиканские корни. Через восемнадцать месяцев, когда счастье отвернется от него, он услышит, как недовольно пробурчит один из его «ворчунов»: «Не нужно было бросать свою старуху, она не только ему приносила счастье, но и всем нам!»

Андре КАСТЕЛО

«Жозефина»

16 декабря 1809 года в девять часов вечера Жозефина предстала перед семьей Наполеона в полном составе, перед плачущими Гортензией и Эженом, перед архиканцлером Камбасересом, перед государственным министром Реньо де Сен Жан д’Анжели и подписала акт развода.

Говорить Жозефина не могла – горе и слезы пресекли ее голос. Уже после первых же слов ей пришлось остановиться. Дрожащей рукой она протянула листок, на котором была записана ее речь, Реньо де Сен Жан д’Анжели, и он прочел за нее следующее:

Развод императрицы Жозефины. Худ. Анри-Фредерик Шопен

«С разрешения моего любезного супруга я заявляю, что, не имея больше надежды иметь детей, могущих посодействовать его политике и послужить интересам Франции, я готова дать ему величайшее доказательство моей любви и преданности, какое когда-либо имело пример на земле. Я всем обязана его доброте. Его рука короновала меня, а на этом троне я постоянно имела доказательства любви и симпатии со стороны французского народа. И я хочу отблагодарить за все эти чувства, давая свое согласие на расторжение брака, который служит препятствием для будущего блага Франции, который лишает ее счастья иметь впоследствии своим главою потомка великого человека, избранного Провидением смыть следы страданий после ужасной революции и восстановить алтарь, трон и порядок. Но расторжение моего брака не изменит ничего в чувствах моего сердца. Император всегда найдет во мне своего лучшего друга. Я знаю, насколько тяжело было для его сердца принять это продиктованное политикой решение, но мы оба гордимся той жертвой, которую приносим ради блага Отечества».

Затем Жозефина удалилась.

Во время этой ужасной церемонии император не произнес ни слова, не сделал ни одного жеста. Он стоял неподвижно, словно статуя. Почти безумным взглядом он уставился в одну точку и пребывал в подавленном настроении весь день.

Все удивлялись ее мужеству, ее решимости и силе ее характера. Если кто-либо из присутствовавших до сих пор и не любил ее, то в этот момент он, по крайней мере, пожалел ее. После того как Наполеон и Жозефина дали свои подписи на составленном архиканцлером протоколе, на нем подписались также принцы и принцессы императорского дома. Итак, развод Наполеона с Жозефиной де Богарне совершился. Подавленные и глубоко взволнованные возвращались назад многие из участников этого собрания. И только члены семьи Бонапарт радовались, что наконец Наполеон разделался со «старухой».

Гертруда КИРХЕЙЗЕН

«Женщины вокруг Наполеона»

Наполеон как-то сказал: «Легче создавать законы, чем следовать им». В связи с этим и в связи с разводом Наполеона и Жозефины нельзя не отметить один удивительный момент. Дело в том, что официально развод был введен во Франции революционным декретом от 20 сентября 1792 года. По мнению «строителей новой жизни», право на развод было одной из составляющих частей общей свободы человека. После этого гигантская волна разводов буквально захлестнула страну. Через десять лет, работая над своим вошедшим в историю Гражданским кодексом, Наполеон решил ввести в принцип права развода ряд ограничений. После принятия Кодекса Наполеона простой ссылки на несовместимость характеров уже стало недостаточно (подобный довод император посчитал вульгарным). Необходимым стало доказательство факта измены одного из супругов. Были введены и возрастные ограничения, затрудняющие разводы: в частности, разрешались разводы лишь после двух, а запрещались – после двадцати совместно прожитых лет. Кроме того, самим же Наполеоном в Кодекс была внесена статья, категорически запрещавшая оставлять женщину 45 лет и старше по одному лишь требованию мужа.

Формально на момент развода Жозефине было 46 лет, и Наполеон, согласно своему же собственному закону, не имел права инициировать развод с ней. Но вот тут-то ему и пригодился их старый брачный договор, в котором возраст Жозефины был уменьшен на четыре года. Согласно этому договору Жозефине было лишь 42 года, а значит, развод с ней был возможен.

Все это лишний раз подтверждает мысль французского историка Абеля-Франсуа Вильмена, который говорил, что «в судьбе не бывает случайностей, а человек скорее сам создает свою судьбу, чем покорно встречает ее».

Ну а что касается дворцового этикета, то он не знал жалости, и Жозефине пришлось полной ложкой черпать из котла унижений. Все, ее волшебная сказка закончилась. Клан Бонапартов ликовал, а клан Богарне даже и не пытался сдерживать слезы.

А 17 декабря 1809 года началось скорбное перемещение Жозефины из дворца Тюильри, где она пять лет была «более чем королевой», в загородный Мальмезонский замок. Через несколько дней она получила от Наполеона короткое письмо, в котором говорилось:

«Если ты меня еще любишь, то должна приложить все силы, чтобы быть счастливой и без меня. Прошу тебя, не подвергай ни малейшему сомнению мою постоянную и нежную дружбу к тебе».

После этого Наполеон начал активно заниматься вопросом нового брачного альянса, который в большей степени отвечал бы интересам Франции.

Глава 8

Мальмезонская ссылка

Переезд в Мальмезон

Историк Рональд Делдерфилд описывает это скорбное перемещение бывшей императрицы следующим образом:

«Оплакиваемая другими, она удалилась из Тюильри, чтобы никогда больше не переступить порога этого дворца. На улице лил, не переставая, дождь, словно бы Париж тоже оплакивал ее уход».

Получивший в 1809 году титул графа Империи Антуан-Клер Тибодо в своей «Истории Наполеона Бонапарта» дает нам чуть меньше сентиментальных метафор и чуть больше подробностей:

«Попрощавшись с Наполеоном, Жозефина и ее дочь Гортензия покинули дворец Тюильри, а он в это время председательствовал на заседании Государственного совета. Приехав в Мальмезон, она, заливаясь слезами, стала жаловаться на свою судьбу, на семью, на советников своего мужа, на неверных придворных, на неблагодарность людей, которых она буквально осыпала благодеяниями. Ее придворная дама, мадам де Ларошфуко, которую Жозефина выручила в одной весьма неприятной ситуации, изменила ей первой».

По словам Ги Бретона, Жозефина «обосновалась в Мальмезоне со своими восемью сотнями платьев, двадцатью норковыми манто, тысячей пар шелковых чулок, попугаем, собаками, обезьянами и воспоминаниями».

Итак, она в ссылке <…> Носился слух, что Жозефина выберет резиденцией Ахен. Ничего подобного. Она отправилась в Мальмезон. И не только потому, что любила это место. Мальмезон – напоминание о только что прошедшем, милый его осколок. Кроме того, отсюда недалеко до Парижа. А для «ссыльной» Жозефины так важно иметь возможность быстро при необходимости (какой, Боже?) прибыть в столицу.

Гектор ФЛЕЙШМАН

«Жозефина»

В 1809 году Мальмезон лишь смутно напоминал то, что было куплено в 1799 году. Все было перестроено и отремонтировано, и это обошлось государственной казне в несколько миллионов франков. Теперь это место полностью принадлежало Жозефине, но и она не была свободна от него. По сути, она находилась в ссылке. Но о ней не забыли.

О том, как развод влияет на женщину, написано очень и очень много, но часто забывается тот факт, что разводятся двое – мужчина и женщина. Вряд ли справедливо полагать, что мужчины переносят развод спокойно, с облегчением и чувствуют себя совершенно счастливыми. Более того, психологи уверяют, что после развода подавляющее большинство мужчин впадает едва ли не в депрессию. Дело в том, что мужчины, какими сильными они бы ни казались, за годы семейной жизни привыкают к определенному укладу и оказываются в растерянности от свалившейся на них «новой жизни». Многие из них, попав в состояние стресса, начинают совершать «странные» поступки. Не стал исключением и Наполеон.

Его верный камердинер Констан Вери констатирует:

«После этого события, столь печального для сердца императрицы, из-за которого она так и не смогла обрести покоя, она никогда больше не покидала Мальмезон, не считая немногих поездок в Наварру. Каждый раз, когда я возвращался в Париж вместе с императором, моей первой обязанностью было посещение Мальмезона, хотя я редко возил с собой письмо от императора, так как он писал Жозефине только в случае чрезвычайных обстоятельств. Но перед тем как я направлялся в Мальмезон, император почти неизменно напутствовал меня следующими словами: «Скажи императрице, что я здоров и что я желаю, чтобы она была счастлива». В тот момент когда я прибывал в Мальмезон, императрица бросала все дела, чтобы только поговорить со мной; и зачастую я оставался с ней целый час, а то и два; в течение всего этого времени мы говорили только об императоре».

Биограф Наполеона Фредерик Масон отмечает:

«Он показывает свои непрестанные заботы о бывшей жене, то и дело гоня во весь карьер в Мальмезон пажей, шталмейстеров, камергеров, высших офицеров, чтобы иметь всегда свежие новости о каждом часе, каждом мгновении, которое она проводит без него. И как встревоженный любовник, как самый верный и самый нежный любовник, он пишет письмо за письмом, заставляет всех окружающих ездить к ней с визитами, желает знать до мельчайших подробностей, как живет отвергнутая им жена. Нет такой любезности, нет такой милости, которых он не оказал бы ей, чувствуя себя виноватым перед нею».

Это может показаться удивительным, но через пару дней после отъезда Жозефины Наполеон вдруг явился в Мальмезон навестить печальную изгнанницу.

Император приехал в Мальмезон; встреча была дружеской. Придворные набрались смелости и тоже приехали, опасаясь сделать больше, чем надо, или не сделать необходимого, полностью ориентируясь на своего хозяина.

Антуан-Клер ТИБОДО

«Мемуары»

Относительно утверждения, что встреча была «дружеской», с графом Тибодо можно, конечно, поспорить. Известно, например, что Наполеон почти целый час говорил Жозефине о своей негасимой любви, а также о своем долге перед Францией, нарушившем их «счастливую семейную жизнь». Вернувшись к себе, он написал ей письмо, в котором в числе прочих были такие слова:

«Я никогда не буду счастлив, зная, что ты несчастна. Прощай, моя дорогая!»

Этим красноречивым оборотом Наполеон, видимо, лишний раз хотел показать своей бывшей жене, что вынужден был уступить соображениям долга перед своей страной, но несчастная женщина отреагировала на подобное объяснение типично по-женски – она проплакала несколько дней и ночей. Она никак не могла понять, как она может быть счастливой, будучи так коварно брошенной мужем пусть даже и из соображений самого что ни на есть здравого смысла. Впрочем, а могла ли она быть по-настоящему счастливой с человеком, считавшим ее каким-то «роботом» и всерьез рассчитывавшим на понимание в столь драматических обстоятельствах.

Фредерик Массон утверждает, что Наполеон, опасаясь новой вспышки чувств, стал нарочно ставить между собой и Жозефиной посторонних людей. Он пишет:

«Когда он является в Мальмезон, чтобы повидать ее и постараться утешить, он даже не входит в ее покои, старается все время держаться на виду у всех, потому что хочет, чтобы и Жозефина, и все знали, что между ними все кончено навсегда».

Короче говоря, любовь – любовью, но теперь никаких частых разговоров, никакой возможности объясниться, никаких поводов заговорить себя, залить слезами и вынудить, как это уже не раз бывало, отменить принятое решение.

«Глупый флирт» Жозефины

Итак, с 17 декабря 1809 года Жозефина оказалась в своеобразной мальмезонской ссылке. Об этом периоде жизни ее придворная дама Жоржетта Дюкрест пишет следующее:

«Императрица, сохранив к императору привязанность, граничащую с обожанием, не позволила переставить ни одного стула в помещении, которое он занимал, и предпочла тесниться. Все осталось в том же самом положении, как было, когда император покинул свой кабинет: книга по истории, положенная на бюро, была открыта на той же странице, где он остановился; на пере сохранились чернила, которыми минуту спустя могли писаться законы для Европы; карта земных полушарий, по которой он показывал страны, которые хотел завоевать, носила некоторые следы нетерпеливых волнений, причиненных, быть может, легкими возражениями. Жозефина взяла на себя труд стирания пыли, оскверняющей то, что она называла «своими реликвиями», и редко давала разрешение входить в это святилище.

Римская постель Наполеона без занавесей, по стенам его комнаты развешаны ружья, и несколько принадлежностей мужского туалета разбросаны по мебели. Казалось, он сейчас войдет в эту комнату, откуда он изгнал себя навсегда».

Биограф Жозефины Гектор Флейшман считает, что слова Жоржеты Дюкрест – «не аргумент», так как она «писала скорее с усердием, нежели с точностью». И вообще он уверен, что это легенда «изображает Жозефину времен «мальмезонского заточения» олицетворением безутешной печали и благородного отчаяния».

Гектор Флейшман задается вопросом, действительно ли Жозефина была столь безутешна? Отвечая на этот вопрос положительно, обычно обращают внимание на письмо Жозефины маршалу Мармону, в котором есть такие слова:

«Вы знаете, какова моя привязанность к императору, и можете судить, что я выстрадала. Только его счастье может вознаградить меня за такое самопожертвование».

По мнению биографа Жозефины, «это письмо вряд ли стоит использовать в качестве решающего аргумента, так как оно направлено тому, кто непременно должен был показать его императору».

А вот свидетельство графини Анны Потоцкой, встречавшейся с Жозефиной в Мальмезоне:

«Я очень хотела быть ей представленной, но она не принимала иностранцев и виделась только с теми, кто своей неизменной преданностью заслужил ее доверие и привязанность. Ее бедное исстрадавшееся сердце замкнулось в своем горе: насколько раньше Жозефина любила свет, настолько теперь она стремилась к одиночеству. По крайней мере в Мальмезоне она была застрахована от назойливого любопытства. Рассказывали, что она много плакала и не старалась скрыть свое горе. Она всей душой была привязана к Наполеону, и ей было гораздо больнее потерять его, чем свое блестящее положение».

На самом деле представленная трогательная картина вряд ли имела слишком много общего с реальностью.

Гектор Флейшман пишет:

«Как, не утешившись, Жозефина могла бы менее чем через месяц после развода настойчиво вмешиваться в переговоры о женитьбе Наполеона? А ведь она даже давала советы Меттерниху относительно невесты – Марии-Луизы. Жозефина даже предложила свои услуги самой австриячке. И та, нисколько не считая это компрометирующим, согласилась «поболтать».

Гектор Флейшман поднимает и еще один немаловажный вопрос:

«Как могла безутешная Жозефина поддаться плотскому порыву с кем-либо, кроме Наполеона?»

Однозначного ответа на этот вопрос нет, равно как нет и однозначного доказательства того, что Жозефина этому «плотскому порыву» действительно поддалась. Зато есть немало утверждений и так называемых «свидетельств очевидцев».

Тот же Гектор Флейшман пишет:

«Имеется свидетельство Вьель-Кастеля-сына, который утверждает, что отец его вновь сделался после развода любовником Жозефины, каким уже был раньше».

Барон Луи де Виель-Кастель, автор двадцатитомной «Истории Реставрации», действительно написал такое о Жозефине и своем отце, служившем при ее дворе. Но можно ли полностью доверять его словам? Это, как говорится, дело каждого конкретного человека.

Этот Вьель-Кастель слыл «значительной ничтожностью». Но это, очевидно, не служило для Жозефины поводом презирать его. Ведь не презирала же она Ипполита Шарля.

Гектор ФЛЕЙШМАН

«Жозефина»

Также немало слухов ходило и о нежных отношениях Жозефины с графом Ланселотом-Теодором Тюрпен де Криссе.

«Моя жизнь – это роман!» – любил говорить этот человек, принадлежавший к одному из самых старинных семейств провинции Анжу. Пережив ураганы Великой французской революции и послереволюционного террора, он стал камергером двора Жозефины. Их отношения могли бы показаться фарсом, но фарсом весьма полезным: он, будучи неплохим художником, профессионально помогал ей собирать коллекцию картин.

Этого 29-летнего мужчину с буйной шевелюрой и потрясающей улыбкой Жозефина приблизила к себе два года назад, и это, кстати сказать, стало одной из косвенных причин ее развода с Наполеоном. Вернее, нет. Не совсем так. Это стало не одной из причин развода, а одним из факторов, который позволил Наполеону решиться на этот судьбоносный для себя шаг.

Очаровательная графиня де Кильмансегге, тайный агент императора, пишет в своих «Мемуарах»:

«Я глубоко переживала развод Наполеона с Жозефиной, хотя понимала, что без веской причины император никогда бы не решился на этот шаг. Но Жозефина нарушила супружескую верность, забыв о своем возрасте и королевском достоинстве.

Только несколько человек знали, что в отсутствие императора, несмотря на искреннюю привязанность к нему, Жозефина вступила в тайную связь с самым молодым камергером Тюрпен де Криссе, – впрочем, для нее это было не впервой.

Личные враги Ее Величества не упустили случая представить императору доказательства ее неверности, и, возможно, именно это помогло ему укротить свое сердце».

По словам специалиста по амурной истории Франции Ги Бретона, «после развода Жозефины с Наполеоном юный аристократ следовал за ней по пятам, и, находясь постоянно рядом, всегда готов был на любом диване или коврике провести успокоительный сеанс, в котором Жозефина очень нуждалась».

Гораздо более серьезный историк Десмонд Сьюард также утверждает, что после развода Жозефина была настроена «довольно легкомысленно и фривольно».

С тем же Ланселотом-Теодором Тюрпен де Криссе они вечно подшучивали друг над другом, о чем-то шептались. Жозефина, несмотря на свои 46 лет, была еще очень гибкая, с тонкой талией и легкой походкой, и со спины, особенно на расстоянии, ее нелегко было отличить от Гортензии, ее дочери.

Помимо графа Тюрпен де Криссе Жозефина «наслаждалась обществом юного поклонника, герцога Фридриха-Людвига Мекленбург-Шверинского. Видимо, он тоже «заслужил ее доверие и привязанность». А еще в нем чувствовались такая порода, такой стиль и изящество… Он был весьма хорош собой, и ему не было еще тридцати, хотя, должно быть, Жозефина понимала, что подобный глупый флирт наверняка выведет из себя» ее бывшего супруга.

«Глупый флирт» Жозефины привел к тому, что в начале 1810 года герцог Мекленбург Шверинский даже попросил ее руки.

Человек этот родился в 1778 году в Людвигслусте, и он был на 15 лет моложе Жозефины. В 1799 году он женился на Великой княжне Елене Павловне, второй дочери русского императора Павла I, породнившись с Домом Романовых. В сентябре 1800 года у них родился сын, наследник герцогства Мекленбург-Шверинского, внук Павла I, названный в честь деда Паулем. В феврале 1803 года родилась дочь – принцесса Мария-Луиза-Александрина, а в сентябре того же года Елена Павловна умерла.

После предложения снявшего с себя многолетний траур герцога Мекленбург Шверинского положение графа Тюрпен де Криссе едва не пошатнулось, но Жозефина предпочла герцогу пенсию, назначенную ей Наполеоном. К тому же герцог Мекленбург Шверинский был холодным и на редкость суровым человеком. Казалось, что он вообще никогда не улыбался. Короче, он был настоящим герцогом, таким настоящим, что Жозефину охватывала тоска. В конечном итоге он отбыл ни с чем. После этого он женился в Веймаре на принцессе Каролине, второй дочери Великого герцога Саксен-Веймар-Эйзенах, а красавец Ланселот-Теодор Тюрпен де Криссе продолжил «добросовестно выполнять нелегкие, но сладостные обязанности, возложенные на него».

Замок Буа-Прё

Мальмезонский замок – это не единственное строение в имении, которое досталось Жозефине. Рядом располагалась пара летних павильонов. Кроме того, рядом находилась оранжерея, а по соседству с ней – замок Буа-Прё (Bois-Préau).

Как и Мальмезонский замок, Буа-Прё принадлежал Жозефине.

История этого небольшого замка началась в конце XVII века. Первоначально это была одна из вотчин аббатства Сен-Дени, а потом она была куплена неким Фредериком Леонаром, королевским издателем. К 1700 году он закончил строительство замка.

В 1747 году его сын Фредерик-Пьер Леонар продал замок Жану Гарнье, бывшему поваренку, ставшему дворецким королевы Марии Лещинской. Жан Гарнье существенно перестроил поместье, возвел рядом баню, украсил соседний парк статуями.

Затем замок много раз переходил из рук в руки. В 1774 году граф де При продал его банкиру Луи Жюльену. В 1796 году тот умер, и владелицей стала его дочь Анна-Мари Жюльен, которая вошла в историю тем, что отказалась продать свое владение Наполеону, несмотря на заманчивые предложения, которые были ей сделаны. В конечном итоге эта упрямая женщина трагически погибла (в марте 1808 года ее нашли утонувшей в соседнем озере), и лишь после этого Жозефина смогла расширить свое владение в направлении деревни Рюэй.

По поводу замка Буа-Прё Наполеон в сентябре 1809 года написал Жозефине:

«Строение стоит не больше 120 000 франков. Тем не менее делай что хочешь, если тебя это забавляет, но если ты его купишь, не разрушай его и не превращай в руины».

Через три недели после развода он передал Жозефине 200 000 франков на покупку Буа-Прё, и 29 января 1810 года контракт купли-продажи был подписан. После этого Жозефина тут же приказала разрушить стену, разделявшую Мальмезон и Буа-Прё, и стало возможно ходить в Рюэй, не выбираясь за пределы своего владения. В замке Буа-Прё стали жить некоторые люди из придворных служб Жозефины. Кроме того, туда были перевезены все излишки книг Мальмезонской библиотеки.

Не удивительно, что Жозефина поручила Луи Берто переделать сад вокруг своего нового замка. Кстати сказать, лишь смерть бывшей императрицы прекратила начатые работы.

Расточительность Жозефины

Секретарем Жозефины был Жан-Клод Баллуэ. Он же выполнял обязанности ее интенданта по финансам. Вернее сказать, он не выполнял эти обязанности, так как выполнять их было невозможно. По словам Баллуэ, «было очевидно, что императрица никогда не экономила». Она даже не пыталась это делать…

Историк Бернар Шевалье характеризует Жозефину следующим образом:

«Она не могла противостоять своим капризам и желаниям».

Тот же Мальмезон, например, она купила, даже не представляя толком, откуда возьмет на это деньги. На первый платеж она заняла 15 000 франков у Жана Люиллье. Наполеону она об этом даже не написала, считая «такой пустяк» совершенно излишним. Понятное дело, она быстро привыкла оперировать миллионами…

По этому поводу Бернар Шевалье отмечает:

«Чаще всего Жозефина прибегала к уловкам, чтобы император не знал о масштабах ее долгов: она занимала у всех вокруг, у финансиста Уврара, у своего ювелира Фонсье, даже у своих собственных детей».

Со своей стороны, Наполеон не был мелочным человеком, считавшим «каждую копейку». При этом, по свидетельству Луи-Антуана де Бурьенна, у него «существовал большой резерв для оплаты долгов Жозефины».

Не умея считать, постоянно покупая, никогда не платя, воображая, что уплачено все, когда отдана только ничтожная часть долга, она уже тащит за собой, как будет тащить в течение всей Империи, до своего последнего часа, целый хвост кредиторов, которые постоянно толкают ее на новые расходы, счета которых она без конца удлиняет, ни на минуту не задумываясь о сроках платежей. Когда наступает срок уплаты, она плачет, рыдает, теряет голову, придумывает самые безрассудные комбинации, клянется и Богом, и чертом, и если ей удалось выгадать хотя бы немного времени, считает, что все спасено.

Фредерик МАССОН

«Наполеон и его женщины»

Относительно покупки Мальмезона Фредерик Массон констатирует:

«Она купила у гражданина Лекуто землю и имение Мальмезон, обязуясь уплатить 225 000 франков за основное имущество, 37 516 франков за зеркала, мебель, домашнюю утварь и припасы и 9111 франков пошлин. В счет этого долга она уплатила 37 516 франков за обстановку, продав принадлежавшие ей брильянты и драгоценности».

Нетрудно догадаться, что остальное оплатил Наполеон.

Ничто не принадлежит ей, даже дом на улице Победы – он был куплен на деньги Бонапарта. Ей остаются ее драгоценности, собранные в Италии, которые она любит показывать и которые, по отзывам современницы, достойны фигурировать в сказках «Тысяча и одна ночь», ей остаются еще картины, статуи и старинные вещи… Но что это в сравнении с тем, что она должна?

Фредерик МАССОН

«Наполеон и его женщины»

Удивительно, но после развода ничего не изменилось: Наполеон продолжил оплачивать долги своей бывшей жены.

Похоже, Жозефина так ничего и не поняла, ни над чем не задумалась, ничем не пожертвовала. После развода выделенной ренты ей все равно не хватало, а Наполеон не мог допустить, чтобы Жозефина тратила так много. Он не мог допустить, но она все же тратила, тратила, тратила…

Она была легкой женщиной, ее не интересовала политика («Я слишком ленива, чтобы принимать чью-то сторону»), ее не волновала критика в ее адрес – будь то ее плохие зубы или количество любовников. Она не вылезала из долгов, а счета за ее платья были просто немыслимыми (после ее смерти осталось семьсот платьев и двести пятьдесят шляп). Она, бесспорно, была невежественной женщиной, но обладала талантом сглаживать отношения между людьми. Она жила настоящим, которое пыталась сделать приятным как для других, так и для себя.

Дэвид СТЭКТОН

«Бонапарты»

Новая супруга Наполеона

Оформив развод с Жозефиной, Наполеон активно приступил к осуществлению своих матримониальных планов.

Уже 21 января 1810 года он собрал свое ближайшее окружение, чтобы спросить их мнение по поводу «брачного альянса, отвечающего интересам Франции». Большинство выступивших высказалось за 19-летнюю эрцгерцогиню Марию-Луизу, дочь австрийского императора Франца I и племянницу казненной Марии-Антуанетты, супруги казненного французского короля Людовика XVI.

Но тут выяснилось одно интересное обстоятельство: оказалось, что, разрушив брак гражданский, Наполеон еще не обрубил связывавшие его с Жозефиной церковные узы, а император Австрии категорически выступил против брака своей дочери, который заключался бы иначе, чем по предписаниям и канонам его религии.

Как выяснилось, правом расторгать королевские церковные браки обладал лишь один человек – римский папа. Но Наполеон и тут быстро нашел нужное ему решение: 3 января 1810 года были в спешном порядке собраны один архиепископ и четыре епископа, которые, сославшись на небольшие нарушения процедуры бракосочетания, единогласно постановили, что «брак между императором и императрицей объявляется утратившим силу». Парижское архиепископство 12 января 1810 года подтвердило это решение, и попробовало бы оно его не подтвердить. Таким образом, последняя нить, связывавшая Жозефину с Наполеоном, лопнула окончательно и бесповоротно.

Поль-Мари-Лоран де л’Ардеш в своей «Истории императора Наполеона» по поводу этого брака пишет:

«На маршала Бертье было возложено поручение ехать в Вену с официальным предложением. Маршал прибыл в столицу Австрии в начале марта 1810 года и, доставив сперва портрет своего императора, представился австрийскому императору на торжественной аудиенции.

В короткой речи Бертье изложил причину посольства. Император отвечал, что согласен отдать Наполеону руку дочери. Эрцгерцогиня тоже выразила согласие, и 11 марта праздновали в Вене бракосочетание. Новая императрица французов отправилась в путь 13 марта, и 27-го прибыла в Компьень, где Наполеон располагал встретить ее. Первое свидание должно было происходить по великолепному церемониалу; но Наполеон не мог преодолеть своего нетерпения и нарушил правила, им же самим предписанные.

Мария-Луиза Австрийская. Худ. Франсуа Жерар

В сопровождении одного неаполитанского короля в дождливую погоду выехал он тайно из Компьеня, стал у дверей небольшой сельской церкви и, увидев Марию-Луизу, бросился к ее карете.

Они приехали в Комньеньский дворец вместе; потом отправились в Сен-Клу, где 1 апреля совершился гражданский брак. На другой день они въехали в столицу. Церемония духовного брака происходила в тот же день в Луврской капелле со всей придворной пышностью и с возможным великолепием католического венчания. Император и императрица приняли благословение на брак от кардинала Феша в присутствии всей императорской фамилии, кардиналов, архиепископов, епископов, сановников и депутации от всех сословий государства. То было истинно народное торжество: весь Париж предался веселью, и даже соседние народы радовались, воображая, что брак Наполеона с австрийской эрцгерцогиней будет прямым залогом мира».

Наваррский замок

После заключения брака Наполеона и Марии-Луизы Австрийской Жозефина, дабы не травмировать нежных чувств «молодоженов», была отправлена в далекий Наваррский замок. Что называется, докатилась…

Новое место ее негласной ссылки находилось в Нормандии, в мрачном замке, построенном в ста с лишним километрах от Парижа. 11 марта 1810 года Наполеон преобразовал это скромное имение в герцогство и жаловал Жозефине титул герцогини Наваррской.

27 марта 1810 года рыдающая Жозефина оставила Мальмезон и отбыла в Нормандию.

Проезжавшую через Эврё несчастную изгнанницу Жозефину напоследок побаловали артиллерийским салютом и парадом национальной гвардии, но вся эта показуха никак не смогла сгладить тягостных впечатлений от ее нового места жительства. Наваррский замок, построенный в конце XVII века, был безвкусен и мрачен. Свое название «Наваррский» он получил от имени королевы Наваррской, первой жены короля Людовика XII, жившей здесь в изгнании в имении, на месте которого и был построен этот уродливый замок, представлявший собой трехэтажный каменный куб, планировавшийся в свое время как основание для гигантского памятника знаменитому полководцу – маршалу Тюренну. Памятник так и не был построен, а возведенного «уродца» местные жители прозвали «кастрюлей» за удивительную схожесть приплюснутого купола замка с этим предметом домашнего обихода. Вот в этой-то «кастрюле» и предстояло «царствовать» униженной и оскорбленной Жозефине.

Наваррский замок представлял собой неудобный, продуваемый всеми ветрами, некрасивый дом <…> Весь дом состоял из цоколя с круглым залом, окруженным треугольными комнатами. Требовались двадцать один воз дров и дюжина мешков угля в день, чтобы протопить его. Жозефина его ненавидела.

Дэвид СТЭКТОН

«Бонапарты»

Уроженке солнечной Мартиники замок показался по меньшей мере Северным полюсом.

Наполеон повторно женился 10 апреля 1810 года, а уже 19 апреля Жозефина написала ему:

«Я получила через моего сына удостоверение, что Ваше Величество изъявили согласие на мое возвращение в Мальмезон и на выдачу мне средств для поправления Наваррского замка.

Эта двойная ваша милость, государь, облегчает меня от огромных забот и избавляет от опасений, на которые наводило меня длительное молчание Вашего Величества. Меня тревожила мысль – быть вами окончательно позабытой, теперь я вижу, что этого нет. И потому я теперь менее несчастна, ибо быть счастливой вряд ли уже мне когда удастся в будущем. В конце этого месяца я отправлюсь в Мальмезон, если Ваше Величество не находит к тому препятствий. Но я считаю нужным сказать вам, государь, что я не так скоро воспользовалась бы предоставленной мне в этом отношении Вашим Величеством привилегией, если бы жилище в Наварре не требовало бы настоятельных поправок, – не столько ради моего здоровья, сколько ради здоровья меня окружающих. Я намеревалась лишь короткое время пробыть в Мальмезоне; скоро я его покину и поеду на воды. Но Ваше Величество может быть уверено, что я буду жить в Мальмезоне так – словно он находится за тысячу льё от Парижа.

Я принесла большую жертву, государь, и чувствую с каждым днем все больше ее величину; однако эта жертва, которую я приняла на себя, будет доведена до конца. Счастье Вашего Величества ни в коем случае не будет омрачено никаким выражением моего горя.

Непрестанно буду я желать счастья Вашему Величеству, может ради того, чтобы снова вас увидеть; но Ваше Величество может быть уверено, что я всегда буду безмолвно почитать ваше новое положение; уповая на прежнее ваше ко мне отношение, не буду требовать никаких новых доказательств; надеюсь только на справедливость вашу.

Я ограничиваюсь, Ваше Величество, просьбой о том, чтобы Ваше Величество само соблаговолило изыскать способ – доказать мне и моим приближенным, что я еще занимаю маленькое место в вашей памяти, и – большое в вашем уважении и дружбе. Что бы это ни было – это смягчит мое горе, не нарушая при этом, как мне кажется, счастья Вашего Величества, о котором я больше всего думаю».

15 мая, когда суета с бракосочетанием Наполеона немного улеглась, Жозефина наконец получила положительный ответ на свои мольбы.

Рождение наследника

Первое время Жозефина, как и обещала, жила в Мальмезоне в полном уединении, но ее кипучая натура оказалась сильнее соображений самосохранения. Снова начались бесконечные балы и приглашения гостей, причем уже в июне месяце сам Наполеон не удержался и навестил Мальмезон. Затем он приехал еще раз, затем – еще и еще.

Первая горничная Жозефины мадемуазель Аврийон весьма деликатно написала об этом:

«Император приезжал несколько раз, но редко, нанести визит императрице».

Как вспоминает графиня Анна Потоцкая, «так как император часто посещал бывшую императрицу, Мария-Луиза была очень недовольна этим». И ее в принципе можно понять. А кончилось все тем, что австриячка закатила Наполеону громкий скандал и потребовала немедленного возвращения Жозефины в ее «Наваррское владение».

Императрица Мария-Луиза с сыном, 1813 год. Худ. Франсуа Жерар

Так, 22 ноября 1810 года сказка кончилась, прекрасная карета превратилась в тыкву, породистые лошади – в мышей, а Жозефина вновь оказалась в Нормандии.

Медленно прошла промозгло-слякотная зима. Сколько слез было пролито Жозефиной за это время, знает лишь она сама. Но вот 20 марта 1811 года в Наварру прибыл почтмейстер из Эврё и привез Жозефине новость, взбудоражившую всю Францию: новая жена Наполеона Мария-Луиза родила мальчика, наследника императора!

Ребенок получил имя Наполеон-Франсуа-Жозеф-Шарль Бонапарт (по-австрийски – Франц), а также титул Римского короля.

Узнав об этом, Жозефина сказала своей фрейлине мадам д’Арбер:

– Сын! Как счастлив должен быть император!..

Ее немногочисленные придворные в порыве верноподданических чувств поспешили поздравить Наполеона, а Жозефина поднялась к себе и написала самое примечательное из всех дошедших до нас ее писем:

«Сир, в потоке поздравлений, который хлынет изо всех уголков Европы, всех городов Франции, от каждого полка вашей гвардии, не потонет ли слабый голос простой женщины? Соблаговолите ли вы выслушать ту, которая так часто утешала вас в минуты печали и врачевала раны вашего сердца, выслушать сейчас, когда единственное ее желание – разделить с вами счастье, венец ваших чаяний? Смею ли я, не будучи больше вашей женой, поздравить вас с рождением сына?

Мне было бы приятней, если бы лично вы, а не артиллерийский салют в Эврё, известили меня о рождении Римского короля, но я понимаю: для вас превыше всего государственные дела, а также та, которая осчастливила вас, воплотив самые сокровенные ваши желания. Быть преданней меня невозможно, но она сделала для вас гораздо больше, обеспечив благоденствие Франции. Конечно, ваша нежность и забота в первую очередь принадлежат ей, но, быть может, и я, на чью долю выпало быть рядом с вами в самые трудные времена, заслужила хоть малую толику любви, которую вы питаете к императрице Марии-Луизе. Смею надеяться, что, поцеловав сына, вы возьметесь за перо, чтобы побеседовать со своим самым близким другом <…>

От вас, и только от вас, я мечтаю узнать, здоров ли ваш сын, похож ли на вас, и будет ли мне позволено однажды увидеть его. Иными словами, я жду от вас полной доверительности. Полагаю, моя безграничная преданность вам, которую я сохраню до конца своих дней, дает мне право на нее рассчитывать».

В полночь, со специальным курьером, письмо было отправлено в Париж. А через день Жозефина получила от Наполеона записочку:

«Друг мой, благодарю тебя за письмо. Мальчик родился крупный и здоровый. Надеюсь, и впредь все будет хорошо. У него мои рот и глаза, и сложением он похож на меня. Уповаю на то, что он исполнит предначертание судьбы».

И для ободрения бывшей супруги он приписал:

«Я по-прежнему очень доволен Эженом. Он ни разу не доставил мне никаких огорчений».

Последние строки глубоко тронули Жозефину. Она дала их прочесть мадам д’Арбер со словами:

– Император все еще любит меня. Как мило с его стороны, что в письме о своем сыне он упомянул Эжена, словно это наш с ним сын…

Неожиданные визиты Наполеона

В 1811 году в Мальмезоне у Жозефины бурлила светская жизнь с бесконечными приемами, обедами, прогулками по парку и обязательным осмотром ее гордости – оранжереи и теплиц. И расходы на ее обеспечение стали превышать все мыслимые и немыслимые нормы. В ноябре 1811 года Наполеон даже приказал министру финансов найти случай увидеть бывшую императрицу и передать ей его надежду на то, «что ее хозяйство будет вестись с большей экономией».

В результате бюджет Жозефины на 1812 год был ограничен «всего» одним миллионом франков. Но что такое какой-то один миллион для Жозефины, привыкшей жить на широкую ногу? Чтобы залатать прорехи в финансировании, ей вскоре пришлось продать большие участки леса в Наварре и Мальмезоне. Наполеон был в ярости, он не понимал, как можно, не занимаясь ни государственными, ни военными делами, не укладываться в миллион. Жозефина успокаивала его записками, в которых утверждала, что с каждым днем становится «если не настоящей скупердяйкой, то весьма экономной хозяйкой», но эти ее порывы длились недолго.

Относительно свободная жизнь Жозефины в Мальмезоне осложнялась еще и тем, что подозрительный Наполеон хотел знать о ее жизни все, до мельчайших подробностей, и его тайные агенты постоянно доносили ему о каждом ее шаге, о каждом госте, обо всех разговорах в ее гостиной. Иногда он сам, как бы возвращаясь с охоты, неожиданно сваливался ей как снег на голову, так сказать, для «личной инспекции».

Жозефину также одолевало чисто женское любопытство: ей очень хотелось посмотреть на новую жену Наполеона. Ей казалось, что достаточно будет бросить хоть один взгляд на эту самую Марию-Луизу, как она тут же благодаря своей тонкой женской интуиции поймет, что та собой представляет и способна ли она сделать ее бывшего мужа счастливым. Но Наполеон без лишних церемоний охладил ее пыл:

– Она считает тебя старухой и старается о тебе вообще не вспоминать. Но если она увидит твою грацию, то сразу лишится покоя и потребует сослать тебя куда подальше.

Это удивительно, но есть историки, которые всерьез утверждают, будто Наполеон оставался любовником Жозефины после женитьбы на Марии-Луизе. На наш взгляд, разделять подобную точку зрения по меньшей мере несерьезно. Но, если по воспоминаниям современников, которым нет основания не верить, император не поддерживал любовных отношений с бывшей супругой, то это вовсе не означает, что он время от времени не навещал ее тайком от Марии-Луизы.

Наполеон всегда отдавал распоряжение, чтобы при его встречах с Жозефиной присутствовали третьи лица. Может быть, он сам не был уверен в своих чувствах? Может быть, он опасался выказать то, чего так ждала Жозефина – грубое пробуждение чувства, вспышку былых любовных воспоминаний?.. Это осталось его тайной.

Но и это Жозефина толковала в свою пользу: император не дает ей «более заметных доказательств» своих чувств, опасаясь ревности Марии-Луизы. Но это абсурдно… Наполеон, пожелай он возобновить интимные отношения с Жозефиной, нашел бы способ сделать это скрытно ото всех.

Гектор ФЛЕЙШМАН

«Жозефина»

Да, Наполеон действительно после развода поддерживал «непрерывные отношения» с Жозефиной. Но во время их встреч они лишь нежно беседовали, прогуливаясь по аллеям Мальмезонского парка. В этом случае даже самые строгие моралисты не смогли бы счесть их «отношения» предосудительными. Они вспоминали прошлое с его радостями, огорчениями и заботами. И уж конечно, Жозефина, будучи верна себе, наверняка всякий раз пользовалась случаем напомнить бывшему супругу о своих финансовых затруднениях…

Эжен де Богарне – наследник Великого герцогства Франкфуртского

После того как у Наполеона родился сын от Марии-Луизы, Эжену де Богарне пришлось столкнуться с великой несправедливостью со стороны отчима. Вместо данного обещания, что после его смерти Эжен наследует итальянский престол, Наполеон объявил Римским королем только что появившегося на свет младенца, а сына своей бывшей жены сделал наследником Великого герцогства Франкфуртского.

Это Великое герцогство было специально основано Наполеоном 16 февраля 1810 года. Великим герцогом в нем (то есть человеком, носившим титул Королевского Высочества) был князь Карл-Теодор фон Дальберг (до этого курфюрст Майнцский), президент созданной при поддержке Франции Рейнской конфедерации.

Понятное дело, что герцогство имело лишь тень самостоятельности, больше походя на французскую провинцию. Оно имело 300 000 жителей и состояло из бывших имперских городов Франкфурта и Ветцлара, Ашаффенбурга, Фульдской области и Ганау.

Новое Великое герцогство в своей организации было точной копией Вестфальского королевства, подаренного Наполеоном своему младшему брату Жерому, и носило вполне французский характер, что сказалось особенно в организации управления. Обучение детей было устроено по одному шаблону, а все частные политические газеты прекратили свое существование (с 1 января 1811 года осталась только одна официальная газета, редактор которой назначался министром полиции). В 1811 году в герцогстве было введено в действие французское гражданское право, а в 1812 году – аналогичное уголовное право.

28 октября 1812 года Карл-Теодор фон Дальберг отрекся от престола в пользу Эжена де Богарне, а потом войска союзников заняли герцогство, назначив там своего генерал-губернатора, который тут же издал указ, которым Франкфурт вновь объявлялся вольным городом, а Великое герцогство Франкфуртское упразднялось.

Но все это будет потом, а пока безгранично преданный Наполеону Эжен де Богарне, который никогда не оспаривал его решений, не стал спорить и сейчас.

В 1810 году Эжен получил уведомление, что, по всей вероятности, вскоре станет независимым монархом со всеми вытекающими отсюда правами. Ему присваивался, хотя и не сразу, титул Великого герцога Франкфуртского. Это означало, что отчим более не рассматривал его в качестве наследника трона Итальянского королевства. Тем не менее Эжен остался верно служить Наполеону в Милане как вице-король со своей супругой Августой в роли вице-королевы. Это была любящая пара, и их семейство постоянно увеличивалось.

Десмонд СЬЮАРД

«Семья Наполеона»

Падение Парижа. Последнее свидание с Наполеоном

А затем наступил трагический для Франции 1812 год…

Что же делала в это время Жозефина? Она жила в Мальмезоне. Дела Наполеона шли все хуже и хуже, и вот в начале апреля 1813 года он вдруг почувствовал, что его непреодолимо тянет к той, кто столько лет была его «добрым ангелом».

И он приехал в Мальмезон, где Жозефина встретила его с трогательной радостью.

– Ты была права. Счастье изменило мне в тот день, когда мы расстались с тобой, – сказал Наполеон. – Видно, я не должен был этого делать.

– Зато у тебя теперь есть сын, – с грустной улыбкой заметила она.

– Да, но что станет с ним? Когда генерал Мале[1] распустил слух о моей смерти, никто о нем даже не подумал… Неизвестно, что ждет его в будущем… Похоже, ничего хорошего…

Жозефина никогда не видела Наполеона в таком подавленном настроении. Это опечалило ее.

– Если ты в самом деле считаешь, что я была твоим добрым гением, – сказала она, – тогда, может быть, мне все же стоит встретиться с императрицей Марией-Луизой и передать ей «тайну власти» над твоей судьбой. Я тебя уже просила об этом. Мне бы очень хотелось с ней познакомиться…

Наполеон знал: она готова, как в свое время королева Марго, жить при дворе в качестве «гостьи», чтобы сблизиться с новой женой императора, давать ей советы и делиться своим опытом.

Тем не менее он отрицательно покачал головой:

– Мария-Луиза никогда на это не пойдет. Она очень ревнует меня к тебе.

– Ревнует? – переспросила со смехом Жозефина.

– Да. Она знает, как я любил тебя и до сих пор продолжаю любить.

– Ну тогда позволь мне хотя бы один разок взглянуть на Римского короля и поцеловать его.

Заметив, что бывший муж колеблется, Жозефина призналась, что видела другого его сына, Александра Валевского.

– Мадам Валевская, которой, как и мне, ты причинил столько страданий, была у меня в Мальмезоне. Мы с ней подружились. Она привозила с собой малыша Александра, и мне доставило большое удовольствие ласкать его и задаривать игрушками.

Да, так оно и было. Сойдясь вместе, две женщины задушевно беседовали о добродетелях великого человека, с которым они были близки.

– Александр – прелестный мальчик, но я мечтаю увидеть Римского короля, ребенка, которому предстоит продолжить дело, начатое тобой, когда я еще была рядом…

Искренне тронутый, Наполеон наконец уступил ее просьбам. Они условились, что встреча будет как бы случайной. И тогда, даже если Марии-Луизе это станет известно, она не особенно рассердится.

Устроить встречу не составляло никакого труда. Маленький принц ежедневно со своей гувернанткой, мадам де Монтескьё (как ее все звали, мамой Кьё), выезжал на прогулку в Булонский лес. Достаточно было в назначенный день продлить маршрут до замка Багателль, где «совершенно случайно» им повстречается Жозефина.

Свидание было намечено на послезавтра. В тот день Наполеон верхом сопровождал сына. Ему хотелось самому представить сына Жозефине. Карета въехала в парк, мадам де Монтескьё высадила ребенка и передала императору. Во время предстоящего свидания не должно было быть никаких свидетелей. В гостиной замка Багателль, теребя носовой платочек, ждала Жозефина.

Дверь открылась внезапно – Наполеон был так же бледен, как и Жозефина.

– Я привел к тебе Римского короля, – сказал он и, склонившись к сыну, прошептал:

– Подойди к этой даме и поцелуй ее. Она тебя очень любит.

Бывшая императрица раскрыла объятия навстречу маленькому принцу, который приближался к ней неуверенными шагами.

– Какой он красивый!

Когда мальчик наконец подошел к ее креслу, она обняла его, посадила к себе на колени и осыпала поцелуями. Ласковый, резвый ребенок стал забавляться драгоценностями Жозефины, дергать за серьги, а потом свернулся калачиком и заснул у нее на руках.

Со слезами на глазах Жозефина стала качать мальчика.

Воцарившуюся идиллию через какое-то время нарушил Наполеон. Он разбудил сына и сказал:

– Поцелуй последний раз мадам. Нам пора ехать. Мама Кьё ждет нас…

Потом он подошел к Жозефине и поцеловал эту когда-то так страстно любимую им женщину.

Потом дверь закрылась, и она осталась одна.

Это была их последняя встреча…

Когда в 1814 году войска антинаполеоновской коалиции уже приближались к Парижу, у Жозефины в Мальмезоне не было никакой охраны, если не считать шестнадцати инвалидов, готовых ради нее на все. Но что они могли сделать…

Путь к Парижу загораживали только маршалы Мармон и Мортье. После сражения при Фер-Шампенуазе, состоявшегося 25 марта 1814 года, они были отброшены, и стотысячная армия союзников вплотную подошла к французской столице, для защиты которой у французов оказалось в наличии лишь около 40 000 плохо подготовленных и плохо вооруженных солдат-новобранцев. Наполеон со своей главной армией в это время находился между Сен-Дизье и Бар-сюр-Об почти в двухстах километрах к востоку от столицы.

Обороной Парижа от реки Марны до высот Бельвилля и Роменвилля руководил маршал Мармон. Мортье была поручена линия обороны, шедшая от этих высот до реки Сены.

Противник с яростью начал атаковать, тесня французов все дальше и дальше на улицы города.

Оставаться в Мальмезоне становилось опасно, и утром 29 марта 1814 года Жозефина решилась-таки покинуть свой дом, с которым у нее было связано столько счастливых воспоминаний. Боже, как не хотелось ей оставлять этот дорогой ее сердцу райский уголок на растерзание ужасным бородатым казакам, о бесчинствах которых уже ходило столько слухов, но другого выбора у нее просто не оставалось.

Вывезти все ценное из Мальмезонского дворца она, конечно же, не могла, но все же исхитрилась прихватить бриллианты и украшения, которые были ловко зашиты в подкладку юбки. Вечером 30 марта она уже была в своем Наваррском «герцогстве». Там в Нормандии ей и сообщили о том, что Париж капитулировал.

Несчастный, многострадальный Париж! На требование сдать оружие его немногочисленные защитники сначала ответили отказом, но затем, когда формальный руководитель обороны Жозеф Бонапарт исчез из города, увезя с собой военного министра и всю свою свиту, войска маршала Мортье отошли на юг в сторону Эссона. После этого маршалу Мармону ничего не оставалось, как начать сдавать численно превосходящему противнику одну заставу за другой. В целом все сходились во мнении, что отречение Наполеона было бы единственным средством спасения для истощенной войнами страны.

В ночь с 31 марта на 1 апреля Мармон отправился в Фонтенбло повидаться с прибывшим туда Наполеоном и обговорить с ним последние события. Император прекрасно понимал свое положение: дела были плохи, и ему необходимо было вступать в переговоры. В тот же день из Парижа вернулись офицеры, остававшиеся там для сдачи застав союзникам, и рассказали о проявлениях радости и восторга, которыми были встречены вражеские войска при вступлении в столицу, а также о заявлении императора Александра I о его нежелании вступать в переговоры. Получалось, что национальная гордость и чувство благородного патриотизма, такие естественные для французов, уступили место ненависти, которую у всех теперь вызывал Наполеон. В самом деле, все хотели, наконец, окончания этой нелепой борьбы, начатой два года назад и сопровождавшейся бедствиями, которых еще не знала Франция. Спасение виделось лишь в свержении человека, амбиции которого привели к таким огромным проблемам.

Вскоре временное правительство, сформированное 1 апреля и возглавляемое Талейраном, подготовило декрет, провозглашавший отрешение Наполеона и всех членов его семьи от власти.

В сложившихся обстоятельствах маршал Мармон принял решение сохранять перемирие, чтобы дать политикам возможность урегулировать участь его страны. Так называемое общественное мнение считало Наполеона единственным препятствием в этом деле, и Мармон решил признать временное правительство.

4 апреля Наполеон уступил энергичным уговорам своих приближенных и, признавая невозможность дальнейшего продолжения борьбы, принял решение отказаться от короны в пользу своего трехлетнего сына. Для ведения переговоров с союзниками он назначил полномочными представителями маршалов Нея и Макдональда, а также генерала Коленкура. Эти трое вместе с примкнувшим к ним маршалом Мармоном приехали в Париж и имели беседу с императором Александром I, всеми силами отстаивая права сына Наполеона и идею регентства. Дискуссия была долгой и очень оживленной, однако русский император закончил ее, объявив, что не может один решать такой важный вопрос и что ему необходимо посоветоваться со своими союзниками.

Глава 9

Смерть Жозефины

Мальмезонские встречи

Новость о том, что Наполеон отрекся от престола, парализованная страхом Жозефина узнала, находясь в Наварре, а через несколько дней адъютант российского императора нанес ей визит и сообщил об августейшем предложении вернуться назад в Мальмезон. Из этого опытная в подобного рода делах Жозефина сделала вывод, что врагов ее бывшего мужа можно не опасаться.

Особенно это относилось к русскому императору Александру, у которого бывшая на четырнадцать лет старше его Жозефина, брошенная ради более молодой и родовитой супруги, вызывала чувство рыцарского сопереживания (этому 36-летнему мужчине приятно было бы стать ее добрым другом и надежным защитником).

И вот 16 апреля 1814 года Жозефина снова находилась в своем любимом Мальмезоне, а император Александр собственной персоной стоял перед ней.

Жозефина принимает в Мальмезоне императора Александра I. Рядом с Жозефиной – ее дети Эжен и Гортензия, а также сын Гортензии (будущий император Наполеон III). Худ. Жан-Луи-Виктор Виже де Виньо

Он прибыл в половине второго дня в сопровождении князя А.И. Чернышева.

Александр был одет в темно-зеленый кавалергардский мундир, украшенный золотым шитьем, и первыми его словами были следующие:

– Я сгорал от нетерпения увидеть вас, мадам! С тех пор как я нахожусь во Франции, эта мысль не оставляла меня ни на минуту.

Жозефина познакомилась с русским императором пять с лишним лет назад, в сентябре 1808 года, в немецком городе Эрфурте, куда Наполеон пригласил Александра на «дипломатическое совещание». На этом совещании Наполеон всячески обхаживал Александра, демонстрируя ему доказательства самой искренней дружбы и расточая ласковые улыбки в его адрес. Он даже вручил ему высшую награду Франции – орден Почетного легиона, а сам надел на себя русский орден Святого Андрея Первозванного. Все эти усилия были подчинены одной вполне определенной цели – попытаться склонить российского императора к совместным действиям против Австрии.

Там, в Эрфурте, Александр произвел на Жозефину неизгладимое впечатление. Он был высок, элегантен и очень красив, но не это больше всего поразило императрицу; самой удивительной была исходившая от него какая-то необыкновенная и весьма притягательная энергия.

Русский царь, близорукий гигант наполовину немецких кровей с рыжеватыми волосами и голубыми глазами, был немного с сумасшедшинкой (мистического свойства).

Дэвид СТЭКТОН

«Бонапарты»

Жозефина не сводила глаз с этого 30-летнего красавца, говорившего на прекрасном французском языке, умело перемежая свою речь утонченными комплиментами и остроумными пассажами в стиле Вольтера.

Как-то после очередного бала, когда все шампанское было уже выпито, а утомленные гости начали расходиться, Александр предложил проводить ее до спальни, находившейся на втором этаже правительственного дворца, выбранного для встречи двух императоров. Перед самой дверью он взял руку Жозефины и приложил ее к сердцу. Сквозь парадный мундир взволнованная женщина почувствовала учащенные удары его сердца. Словно завороженная, Жозефина толкнула дверь, и та неслышно отворилась. Она увлекла Александра за собой…

Он вышел от нее за полночь. Наполеон после утомительного дня храпел в своей спальне. Он и в Эрфурте не нарушал установленного им правила «раздельных спален».

Лев КАНЕВСКИЙ

«Несравненная Жозефина»

По свидетельству камердинера Наполеона Констана, «после первой интимной встречи Александра и Жозефины русский царь каждое утро приходил в спальню к императрице, и они подолгу беседовали наедине как старые знакомые».

После подписания соглашения 2 октября 1808 года император Александр уехал из Эрфурта, попрощавшись с Жозефиной, казалось, навсегда…

Далеко ли зашла их дружба? Бесспорно, не так далеко, как осмеливались утверждать некоторые злые языки.

Андре КАСТЕЛО

«Жозефина»

И вот он снова стоял перед ней. Сколько лет прошло, а он был все так же великолепен, как и в 1808 году в Эрфурте. Сколько же разных событий произошло за это время!

Жозефина встретила Александра в картинной галерее дворца у камина. Она была очень взволнована, но, следуя правилам этикета, заявила, что считает для себя огромной честью этот визит главы величайшей из держав мира и вождя «бессмертной коалиции, стяжавшего славу умиротворителя вселенной».

– Я прибыл бы к вам раньше, – непринужденно пошутил Александр, – но меня задержала храбрость ваших солдат.

Жозефина рассмеялась. Она протянула ему руку, он ее любезно поцеловал.

Затем они прошли в гостиную, и там Жозефина предложила:

– Ваше Величество, я хотела бы представить вам мою дочь и внуков.

Жозефине было уже за пятьдесят, и несчастья последних лет сделали ее настоящей бабушкой. Два ее внука, Наполеон-Луи, которому было девять лет, и Шарль-Луи-Наполеон, которому 20 апреля должно было исполниться шесть, обожали бабушку, разрешавшую им все, что запрещала мать. Она кормила мальчишек сладостями, бегала с ними по аллеям парка, старательно выполняла упражнения с игрушечными ружьями.

Ее дочери Гортензии совсем недавно исполнился 31 год. Она была весьма привлекательна, но ее жизнь с Луи Бонапартом, как мы уже знаем, сложилась несчастливо, и это наложило отпечаток на ее характер.

Император Александр поздоровался со старшим мальчиком Гортензии и погладил по головке младшего. Мог ли тогда кто-нибудь из присутствовавших предположить, что этот ребенок через 38 лет станет императором Франции Наполеоном III?

– Что бы вы хотели, чтобы я сделал для них? – спросил российский император у Гортензии.

– Благодарю, Ваше Величество, я очень тронута вашей заботой, но мне нечего пожелать для моих детей, – холодно ответила дочь Жозефины.

Королева Гортензия. Худ. Анн-Луи Жироде де Русси-Триосон

Она явно не желала показывать благожелательность по отношению к человеку, объявившему себя личным врагом Наполеона.

– Позвольте мне быть поверенным в их делах? – осторожно спросил император Александр, обращаясь уже к Жозефине.

После этого он вновь повернулся к Гортензии:

– Я понимаю, мадам, что своим предложением я причиняю вам боль. Поверьте, в Париж я прибыл, враждебно настроенным к семье Бонапартов, но здесь, в Мальмезоне, я нашел нежность и мягкость. И теперь я искренне хочу отплатить за это добром.

Гортензия очень понравилась императору Александру, и ему действительно хотелось сделать что-нибудь доброе для нее и ее детей.

Ему приглянулась Гортензия. Он испытывал к ней отчасти романтические чувства. Возможно, они получили бы развитие, если бы обстоятельства или Гортензия это позволили.

Дэвид СТЭКТОН

«Бонапарты»

– Сегодня я должен был быть в Париже с другими монархами, – продолжил Александр, – а я здесь, в Мальмезоне, и ничуть об этом не жалею.

После этого русский император предложил обеим дамам прогуляться по парку, но многоопытная в подобного рода делах Жозефина, сославшись на недомогание, которого, конечно же, не было и в помине, предусмотрительно осталась дома.

С каждой минутой разговор российского императора и Гортензии становился все более и более откровенным. Она призналась ему во всех своих несчастьях с Луи Бонапартом: после смерти первенца она все время живет в ожидании еще какой-то беды, она так одинока…

– Но вы же еще так молоды, и у вас столько друзей! – воскликнул российский император. – Вы несправедливы к Провидению!

– А что, Провидение говорит с русским акцентом? – кокетливо спросила его Гортензия.

Александр тоже начал откровенничать с ней, а когда она поинтересовалась, почему он расстался с императрицей, ответ не оставил никаких сомнений:

– Ради бога, не говорите больше о ней. У моей жены нет лучшего друга, чем я, но соединиться вновь мы не сможем никогда.

После такого ответа на месте Гортензии ее мать пошла бы дальше. Ковать железо, пока горячо – это всегда было ее жизненным принципом. Но в отличие от Жозефины Гортензия была застенчивой и уж точно – совсем не авантюристкой. Дальше аллей парка они не зашли…

Однако Александр сделал выводы из этой прогулки, и вскоре он добился того, что новоявленный французский король присвоил стыдливой любительнице прогулок титул герцогини де Сан-Лё (по названию имения, которым она владела в Сан-Лё-Таверни, что возле города Шантийи).

При прощании с Александром в знак большой признательности Жозефина подарила ему великолепную камею, подарок от римского папы, преподнесенный ей в день коронации, а также великолепную чашу со своим миниатюрным портретом.

После этого визита, не оставшегося незамеченным, Мальмезон стал местом встреч влиятельных людей со всей Европы.

Вслед за царем в Мальмезоне побывали немецкие князьки и король Пруссии. Австрийцы не появлялись. Двадцатого числа приехал Шарль де Флао, любовник Гортензии, и сделал ей предложение. Но Гортензия решила, что развод с Луи лишит ее опеки над детьми и денежного содержания, предоставленного по договору в Фонтенбло (400 000 франков в год, ни разу не выплаченных).

Дэвид СТЭКТОН

«Бонапарты»

Жозефина принимала всех с достоинством, ведь на какое-то время она снова стала первой дамой Франции. Брошенная за ненадобностью, она стала наслаждаться коротким «бабьим летом» популярности и в своей роли отверженной жены получала покровительство всех властвующих особ и высокопоставленных офицеров, которые прибывали в Париж как победители.

Странная болезнь

Беда, как это обычно и бывает, подкралась незаметно. 10 мая 1814 года здоровье бывшей императрицы вдруг неожиданно испортилось. Произошло это как раз в тот момент, когда император Александр в очередной раз прибыл повидать Жозефину и отобедал с ней в Мальмезоне. Пересиливая страдания, она осталась в салоне для беседы. После обеда все стали бегать взапуски на прекрасном газоне, находившемся перед замком. Жозефина тоже попыталась принять участие в игре, но силы вдруг изменили ей, и она была вынуждена присесть. Изменение ее состояния не осталось незамеченным. Ей задали массу заинтересованных вопросов, на которые она старалась отвечать с улыбкой. Она уверяла, что немного отдыха пойдет ей на пользу, и все гости поспешно удалились, думая, что действительно назавтра она будет чувствовать себя лучше.

На следующий день, желая успокоить окружавших, она решила совершить свою обычную прогулку, но тут ей стало совсем худо, и ее проводили в знаменитую красную комнату в состоянии, которое сильно встревожило всех. День явно не удался. У Жозефины случилось несколько обмороков подряд. Ночью ей стало еще хуже. Нечто, похожее на бред, охватило ее. Сильно возбужденная, она много говорила, несмотря на то, что вызванный врач активно запрещал ей напрягаться.

Ее простуда ни у кого не вызывала беспокойства, но она никак не могла от нее отделаться, и ее это угнетало. Едва услышав имя Наполеона, она начинала плакать. Она волновалась о том, что будет с ее детьми, особенно с Эженом.

Дэвид СТЭКТОН

«Бонапарты»

Несмотря ни на что, 14 мая Жозефина и ее дочь решились дать прием императору Александру в Сан-Лё. Там снова были прогулки в парке и долгие разговоры, а затем Жозефину, одетую в воздушное платье от Леруа, вновь охватило недомогание. Не помогли ни отдых на диване, ни настойка из флердоранжа.

На следующий день она возвратилась в Мальмезон, где ее личный врач, доктор Оро, диагностировал простой насморк. При этом он дал рвотное лекарство и прочистил ей желудок.

В последующие дни Жозефина стала жертвой новых недомоганий, вызывавших у окружающих все большие волнения. 24 мая, поднявшись, она испытала жгучую боль в горле. Доктор Оро заставил ее остаться в постели, так как после прочищения желудка малейшее переохлаждение могло быть опасным.

В тот же день у Жозефины начался сухой кашель, однако она попыталась сделать над собой усилие и принять великих князей Николая и Михаила. Но она переоценила свои силы, и Гортензии пришлось заменить ее в роли хозяйки.

На следующий день 25 мая ее вновь навестил император Александр и нашел, что она сильно изменилась. Он предложил ей прислать своего личного врача, но больная отклонила это предложение из боязни обидеть господина Оро, к которому она испытывала чувства доверия и признательности. А тем временем у нее появились признаки горячки. Взволнованный Эжен написал своей жене в Баварию:

«Врач считает, что это всего лишь простой катар, но мне кажется, что она совсем плоха».

Вечером 25 мая состояние Жозефины потребовало срочного присутствия врача. В отсутствие доктора Оро, уехавшего в Париж, обратились к местному доктору Лямурё из Рюэйя, который, приехав, ужаснулся состоянию императрицы. Он предложил поставить ей на спину пиявки, но остерегся делать это в отсутствии личного врача Жозефины. На поиски последнего отправились в Париж. Приехав в замок, доктор Оро сделал выговор своему коллеге из Рюэйя, заявив:

– Эх, месье, в подобном случае не надо было ждать меня: два потерянных часа могут оказаться смертельны.

Это утверждение со стороны врача, совсем недавно констатировавшего простой насморк, удивило многих. Бедный доктор Лямурё ничего не мог понять и дрожал как осиновый лист, ведь после подобной тирады, если бы Жозефина внезапно умерла в тот же вечер 25 мая, вся ответственность за это легла бы на него!

Герцогиня Лора д’Абрантес, вдова покончившего с собой годом раньше генерала Жюно, навестила Жозефину 26 мая и предложила познакомить ее с лордом Катхартом, послом Англии в России, сопровождавшим императора Александра.

Бывшая императрица Жозефина

– Хорошо, – весело сказала Жозефина, – приходите к завтраку послезавтра, 28-го числа, и мы проведем весь день вместе.

По результатам этого визита Лора, всегда замечавшая малейшие детали поведения окружавших ее людей, спокойно уехала, мало беспокоясь о состоянии здоровья подруги.

На следующий день 27 мая наступил новый приступ. Жозефину на этот раз осмотрел сэр Джеймс Уили, личный хирург русского императора. После осмотра он объявил Гортензии:

– Ее Величеству очень плохо, было бы правильно наложить ей нарывные пластыри.

Вечером того же дня прибыл посыльный с сообщением о визите русского императора на следующий день. Утром 28 мая в 10 часов утра герцогиня д’Абрантес, как и договаривались, прибыла в Мальмезон в сопровождении лорда Катхарта. Она была принята господином де Бомоном, камергером Жозефины, который сообщил, что императрица лежит в постели, что у нее горячка. Озабоченно качая головой, де Бомон все время повторял:

– Ожидается визит русского императора, но так как болезнь наступила очень быстро, не было времени его предупредить…

Герцогиня д’Абрантес и лорд Катхарт отправились назад в Париж, так и не повидав в тот день Жозефину.

В ночь с 28 на 29 мая Жозефина впала в пятичасовой летаргический сон. Перепуганная Гортензия обратилась к докторам Бурдуа де Ля Мотту, Лямурё и Лассерру. Эти специалисты, посовещавшись друг с другом, диагностировали так называемую инфекционную эскинансию (так раньше называли ангину).

Обессиленная Жозефина не произносила больше ни одного членораздельного слова. Впрочем, находясь в благородном намерении послужить легенде императрицы, ее придворная дама Жоржетта Дюкрест приписала ей предсмертные слова, которые она, возможно, никогда и не произносила. По версии Жоржетты Дюкрест, Жозефина сказала угасающим голосом:

– По крайней мере, когда я умру, обо мне будут сожалеть… Я всегда желала счастья Франции… Я сделала все, что было в моих силах, чтобы этому способствовать, и я могу с уверенностью сказать вам, кто присутствует при моих последних часах, что первая жена Наполеона не проронила ни слезинки…

29 мая, в воскресенье, император Александр еще раз прибыл в Мальмезоне, но Жозефину не сочли необходимым проинформировать об этом. Ее безнадежное состояние вынудило Гортензию вызвать к умирающей матери аббата Бертрана, наставника своих детей. Аббат прибыл и начал заниматься полагающимися в подобных случаях процедурами. Потрясенная горем Гортензия не выдержала и потеряла сознание. Когда она пришла в себя, ее брат Эжен взял ее за руки и объявил, заливаясь слезами, что их мать умерла в половине двенадцатого…

Было 29 мая 1814 года. А 24 июня Жозефине должен был исполниться 51 год; и это именно тот возраст, в котором умрет Наполеон семь лет спустя. Странно, но этим двум своим избранникам, двум островитянам, некоренным французам, надевшим на голову корону Франции, Судьба выделила равное количество лет на этом свете. И умерли они в одном месяце – мае. Наполеон – через семь лет после нее, ровно настолько он был ее младше.

Похороны

Со дня смерти Жозефины и до 2 июня, когда должны были состояться ее похороны, тысячи людей в последний раз пришли попрощаться с бывшей императрицей.

По традиции зал украшали черными траурными драпировками с гербом или по крайней мере инициалами покойного. Бурбоны все это запретили, опасаясь народных демонстраций. По той же причине они не позволили устроить торжественные похороны и изо всех сил старались помешать людям поехать в Рюэй. Они запретили указывать официальные титулы покойной, и в конечном счете даже табличка с именем на гробе осталась незаполненной. Тем не менее все знали, кто она, и попрощаться с ней пришли 20 000 человек.

Дэвид СТЭКТОН

«Бонапарты»

Конечно же, большинство этих людей были простыми любопытными, которые воспользовались случаем, чтобы заявиться в Мальмезон. После посещения торжественного ложа они спрашивали, где находится большая оранжерея, и шли, смеясь, посмотреть на диковинных животных.

Но пришли и люди, искренне любившие Жозефину. Например, приехал ее поклонник, герцог Фридрих-Людвиг Мекленбург-Шверинский, который четыре года назад даже просил руки Жозефины. 30 мая она написал Луизе Кошле, лектрисе Жозефины:

«Мадемуазель, горе мое слишком велико, чтобы выразить его словами. Вы хорошо знаете мои чувства и легко поймете, как я страдаю <…> Думаю, что после семьи покойной никто не был привязан к императрице сильнее, чем я. Вот почему я от всего сердца оплакиваю ее кончину».

И это была не просто формула светского соболезнования, в чем все и убедились на похоронах. «Он плакал, – рассказывает один из очевидцев, – молился у подножия катафалка и подносил к губам край погребального покрывала».

Тело Жозефины было помещено в маленьком салоне, находившемся перед комнатой, где она умерла, и было окружено многочисленными свечами. Богато украшенный алтарь, окруженный креслами, был установлен справа от входной двери. Весь салон был задрапирован черной тканью. Два слуги из соседней деревни, кюре из Рюэйя и четыре дворцовых лакея охраняли тело Жозефины, лицо которой было покрыто батистовым платком.

2 июня в полдень состоялись похороны, проходившие в маленькой церквушке Сен-Пьер и Сен-Поль деревни Рюэй Мальмезонского прихода. В похоронах принимали участие многие родственники Жозефины, в частности, великий герцог Баденский (муж Стефании де Богарне, племянницы императрицы), маркиз де Богарне и граф Таше де ля Пажери, ее племянник. Кортеж вышел из ворот Мальмезона и последовал по дороге на Рюэй. Генерал-адъютант Остен-Сакен, представитель русского царя, и представитель короля Пруссии шли во главе процессии вместе с многочисленными французскими принцами, маршалами, генералами и офицерами. Двадцать молодых девушек в белых одеждах пели траурные песни, а охрану составляли русские гусары и гвардейцы.

Гробница Жозефины в церкви Сен-Пьер и Сен-Поль деревни Рюэй Мальмезонского прихода

Генерал Остен-Сакен по поручению императора Александра объявил родственникам Жозефины, собравшимся в Мальмезоне, что, будучи очень опечаленным случившемся, Его Величество принял решение посвятить тридцать шесть часов, которые он еще должен был оставаться в Париже, заботам о принце Эжене и его сестре.

Архиепископ Тура Луи-Матьё де Барраль в сопровождении епископов Эврё и Версаля отслужил мессу и произнес трогательную траурную речь. Тело Жозефины, помещенное в свинцовый гроб, вложенный в деревянный ящик, было затем захоронено на церковном кладбище.

Подсчитано, что похороны «встали» Эжену в 15 703 франка 75 сантимов.

Потом останкам Жозефины пришлось ждать одиннадцать лет, пока их перенесут в церковь, под надгробие, которое можно видеть и поныне. Оно обошлось Эжену и Гортензии в 70 482 франка 20 сантимов. Скульптор Пьер Картелье изобразил Жозефину с молитвенно сложенными руками, но ее поза напоминает скорее не о молитве, а о дне, когда она в Соборе Парижской Богоматери преклонила колени перед Наполеоном, возлагавшим ей на чело императорскую корону.

Впоследствии Лора д’Абрантес рассказывала:

«После этой смерти всех охватил страх. В жизни этой женщины постоянно присутствовал человек, ниспосланный небом и царствовавший над всем миром. В день, когда его могущество угасло, душа этой женщины угасла вслед за этим! В этом заключается глубокая тайна, которую можно понимать умом, но никогда не суждено раскрыть».

Что же касается Наполеона, то, он, как утверждают очевидцы, узнав о смерти Жозефины, печально сказал:

– Ну вот, теперь она по-настоящему счастлива…

Он пожертвовал ею, но разлука с ней не принесла ему ничего хорошего. Легенда обернулась явью: похоже, что, разведясь со своей подругой, он утратил и свою звезду. Эта звезда, которая сверкала, пока он был рядом с Жозефиной, и еще горела в начале 1812, померкла, – прискорбное совпадение! – как только его первая жена стала всего лишь изгнанницей <…> Развод и его следствие – женитьба на эрцгерцогине и рождение короля Римского явились кульминацией его неслыханной карьеры. После этого быстро, трагически быстро наступило начало конца.

Андре КАСТЕЛО

«Жозефина»

Официальная версия

Доктор Пьер-Огюстен Беклар, специалист по анатомическим работам, с помощью фармацевта Шарля-Луи Каде де Гассикура и доктора Клода Оро осуществил вскрытие покойной. Трахея-артерия бывшей императрицы была неузнаваемой. Врачи констатировали: «Мембрана ярко-красная и разрывается от прикосновения. Легкие, прилегающие к плевре, и бронхи кажутся серьезно пораженными».

На следующий день газета Le Journal des débats написала:

«Мать принца Эжена умерла сегодня в полдень в своем Мальмезонском замке после болезни, которая сначала была объявлена катаральной горячкой, но затем приняла такой злокачественный характер, что больная скончалась в течение трех дней. Она получила отпущение грехов со всей печалью и смирением. Грустным утешением ей стало то, что умерла она на руках своих детей, с которыми она была давно разлучена…»

Итак, по официальной версии, Жозефина умерла от катаральной горячки.

Чтобы было понятно, в XVIII – начале XIX вв. у этой болезни было много разных названий в разных странах и даже разных провинциях: инфлюэнца (слово, известное со времени эпидемий 1729 и 1732 гг.), эпидемический катар, катаральная горячка, миасмический катар, желчный катар, весенняя эпидемия, эпидемическая горячка. В Италии эта болезнь звалась mazuchi, в Испании – cocculucas, во Франции – сocculuchе, в Германии – ziep или spanisher pips. Ее также называли северной, китайской, сибирской горячкой, собачьей болезнью, нищенской болезнью и бродяжнической болезнью. Но самым известным из названий этой болезни стало употреблявшееся еще с 1740-х годов слово la grippe.

То есть это всем нам известный грипп – острое инфекционное заболевание дыхательных путей, вызываемое соответствующим вирусом. Кстати, существуют версии происхождения этого названия от какого-то насекомого, с которым суеверные люди связывали распространение болезни, а также от немецкого greifen или французского agripper – «жадно хватать», «схватывать».

В 1768 году Вольтер писал из Ферне, что странствующий по миру грипп (grippe) схватил и его старое тело. В №5 за 1803 год журнал Н.М. Карамзина «Вестник Европы» сообщал читателям об этом жестокой болезни, практически парализовавшей жизнь французской столицы на три месяца:

«Славный астроном Лаланд был при смерти, но теперь оправляется. Восьмидесятилетняя актриса Дюмениль умерла. Болезнь, которая ныне свирепствует в Париже (la grippe), всего опаснее для стариков и очень молодых людей. Парижские медики приписывают ее частым и резким атмосферическим переменам нынешней зимы. Они должны были издать описание сей болезни с разными наблюдениями, чтобы успокоить публику, которая считала ее некоторым родом чумы.

Бонапартe, переехав из Сен-Клу в Тюлильри, видится только с родными и с членами правительства. Парады ныне отменяются за стужею, которая, будучи всякий день между 10 и 15 градусами, несносна для французов. Сена замерзла и – какая-то тишина царствует в городе. Театры пусты, но кофейные дома наполнены людьми, которые греются там перед каминами».

От этой болезни умерли несколько знаменитостей, в частности, известный писатель и драматург Жан-Франсуа де Лагарп. Газеты и журналы постоянно писали о разрушительной силе этой эпидемии: в январе и феврале умерло больше 4000 человек, а в самый тяжелый день, 6 февраля 1803 года, по официальной статистике, скончалось 202 человека.

Официальная версия гласит: Жозефина умерла 29 мая 1814 года от катаральной горячки, то есть от гриппа.

Глава 10

В жерновах большой политики

Метания Талейрана

Франклин Делано Рузвельт говорил: «Не стоит начинать заниматься политикой, если у вас нет толстой кожи, как у носорога». А его дальний родственник Теодор Рузвельт уточнял: «В политике приходится делать много такого, чего не следует делать».

А вот Наполеон в беседе с Гёте как-то заявил: «Политика – вот судьба!»

Эти люди знали, о чем говорили. И не дай бог никому попасть в жернова этой самой политики, тем более – в жернова большой политики.

Император Александр I, прусский король Фридрих-Вильгельм III и австрийский фельдмаршал князь Шварценберг, представлявший своего императора Франца I, посчитавшего неудобным для себя участвовать в захвате столицы, где восседала на троне его дочь, супруга Наполеона, вступили в Париж во главе своих войск 31 марта 1814 года.

Простые парижане в отличие от москвичей в 1812 году не только не подумали поджигать свой город, но и не попытались даже толком оборонять его. Большинство горожан, заполнив тротуары и балконы домов, с интересом смотрели на колонны союзников, бурно приветствуя «освободителей».

Следует отметить, что когда императрица Мария-Луиза с маленьким сыном покинули Париж, бывший министр иностранных дел (Наполеон снял его в 1809 году, обвинив в лицемерии и предательстве) Шарль-Морис де Талейран-Перигор мучился лишь одним вопросом, как сделать так, чтобы разом и уехать из Парижа, и не уезжать из него?

Талейран находился перед труднейшим выбором: ехать ему за императрицей, как велел Наполеон всем главнейшим сановникам, или оставаться в Париже? Если ослушаться императора и остаться в столице, то в случае победы Наполеона, а также в случае его отречения в пользу своего сына, ему, Талейрану, может очень дорого обойтись эта измена. С другой стороны, было похоже, что союзники победили окончательно и бесповоротно, а это необычайно повышало шансы Бурбонов, и вот тут-то Талейран и мог бы, если он останется в городе, взять на себя деятельную роль соединительного звена между союзниками и мечтавшими вернуться к власти Бурбонами. Кто, как ни он, мог в этой ситуации с ловкостью организовать такую обстановку, чтобы вышло, будто сама Франция низлагает Бонапарта и призывает династию Бурбонов.

Итак, и уехать из Парижа было нельзя, и не уезжать – тоже было нельзя. Решение такой задачи на первый взгляд противоречило законам физики и было совершенно невозможным, но не для такого человека, как Талейран, который как раз в самых безвыходных ситуациях всегда и обнаруживал наибольшую находчивость.

Выход, как обычно, был найден очень быстро. Сначала он отправился к префекту полиции Пакье и дал тому понять, что было бы весьма уместно, если бы, например, при выезде из города его, князя Талейрана, «народ» не пропустил бы дальше и «силой» принудил вернуться домой.

В конце концов, условились на том, что не «народ», а национальная гвардия задержит Талейрана и вернет его назад.

Сразу же после этой договоренности Талейран с багажом, секретарями и слугами в открытой карете выехал из своего дворца. Так сказать – «во имя честного исполнения своего верноподданнического долга и согласно приказу Его Величества императора Наполеона». Чтобы присоединиться к пребывавшей в Блуа (маленьком городке на Луаре в полутора сотнях километров к юго-западу от Парижа) императрице и ее сыну, наследнику императорского престола. Но, «к великому прискорбию», Талейрану на глазах у всех помешали исполнить его долг какие-то наглые солдаты, которые задержали его карету и вернули его в город! После этого он направил рапорт о случившемся огорчительном инциденте архиканцлеру империи Жан-Жаку Режи де Камбасересу, герцогу Пармскому.

«Французский народ» желает Бурбонов

Застраховав себя таким образом от гнева Наполеона, Талейран сейчас же стал работать над подготовкой возвращения или, как уже начали говорить, реставрации Бурбонов.

С Наполеоном же, похоже, все было кончено. Как написал потом в своих «Мемуарах» Талейран, «побежденный Наполеон должен был исчезнуть с мировой сцены; такова судьба узурпаторов, потерпевших поражение». Он же, говоря о Наполеоне, отметил:

«До последней минуты, предшествовавшей его гибели, спасение зависело лишь от него самого».

Выбрав сторону Бурбонов, себя Талейран предателем не считал:

«Это не означало ни предательства мною Наполеона, ни составления против него заговоров, хотя он не раз меня в этом обвинял. Я составлял заговоры лишь в те эпохи моей жизни, когда моими сообщниками было большинство французов, и когда я мог вместе с ними искать путей к спасению родины. Недоверие ко мне Наполеона и его оскорбления не меняют ничего в истинном положении вещей, и я громко повторяю: никогда не существовало опасных для него заговорщиков, кроме него самого».

А на следующий день он, как представитель Франции, уже принимал в своем дворце на улице Сан-Флорентен вступившего в столицу русского императора Александра.

По всем правилам Александр I должен был остановиться в Елисейском дворце, но вследствие неизвестно откуда полученного предупреждения, что там он подвергнется опасности (легко догадаться об источнике этой «достоверной информации» о заложенной бомбе), он предпочел остаться во дворце Талейрана.

Перед своим приездом на улицу Сан-Флорентен император Александр откомандировал к Талейрану своего дипломата графа К.В. Нессельроде, и они вместе сочинили ту самую знаменитую декларацию, помеченную 31 марта 1814 года, в которой объявлялось, что союзники более не будут вести переговоров ни с Наполеоном, ни с его семьей.

Совершенно естественно, что вопрос о правительстве, которое предстояло установить во Франции, был главной темой разговора императора Александра с Талейраном. Тот, не колеблясь, заявил, что династия Бурбонов наиболее предпочтительна как для тех, кто мечтает о старинной монархии с нравственными правилами и добродетелями, так и для тех, кто желает новой монархии со свободной конституцией. А раз Франция хочет именно Бурбонов, то речь должна идти о Людовике XVIII, среднем брате обезглавленного в 1793 году короля Людовика XVI.

Император Александр колебался. Ему, судя по некоторым признакам, хотелось бы посадить на французский престол трехлетнего сына Наполеона с регентством его матери Марии-Луизы, а предлагавшийся Людовик XVIII был русскому императору в высшей степени антипатичен.

– Как я могу быть уверен, – недоверчиво спросил он Талейрана, – что французский народ желает Бурбонов?

Не моргнув глазом, тот ответил:

– На основании того решения, Ваше Величество, которое я берусь провести в Сенате, и результаты которого Ваше Величество тотчас же увидит.

– Вы уверены в этом? – переспросил Александр.

– Я отвечаю за это, Ваше Величество.

Сказано – сделано. 2 апреля Талейран спешно созвал Сенат. Это учреждение не играло при Наполеоне ни малейшей роли и ограничивалось положением послушных исполнителей императорской воли. Сенаторы привыкли пресмыкаться перед силой, без рассуждений повиноваться приказу, и если из ста сорока одного на призыв Талейрана откликнулось всего шестьдесят три сенатора, то это произошло, главным образом, потому, что еще не все освоились с мыслью о крушении Империи. Опираясь на поддержку союзных армий, стоявших в столице и во Франции, Талейран легко достиг того, что, во-первых, Сенат постановил избрать временное правительство с поручением ему вести текущие дела и выработать проект новой конституции, а во-вторых, чтобы во главе этого правительства был поставлен именно он – Шарль-Морис де Талейран-Перигор.

Вечером того же дня он принес императору Александру решение, объявлявшее о низложении Наполеона и восстановлении власти Бурбонов с конституционными гарантиями. Русский император был поражен, когда среди подписей сенаторов, требовавших восстановления власти Бурбонов, он увидел имена нескольких лиц, в свое время голосовавших за казнь последнего из тех же самых Бурбонов Людовика XVI.

Довольный результатами своей кипучей деятельности, Талейран, ставший заметно более уверенным в себе, заявил находившемуся в замешательстве Александру:

– Ни вы, Ваше Величество, ни союзные державы, ни я, которому вы приписываете некоторое влияние, никто из нас не может дать Франции короля. Франция побеждена, и побеждена вашим оружием, и тем не менее даже вы не обладаете сейчас достаточной для этого властью. Какой-нибудь навязанный король может быть создан интригой или силой, но того и другого недостаточно. Чтобы установить нечто прочное и заставить принять это без возражений, надо действовать на основании какого-нибудь принципа. С ним мы будем сильны и не встретим никакого сопротивления. Во всяком случае все возражения должны будут в ближайшее время исчезнуть, но есть только один принцип: это Людовик XVIII – законный король Франции.

После своего объявленного Сенатом низложения Наполеон понял, что ему остается лишь вести с победителями переговоры о положении, которое будет для него отныне создано. Генерал Коленкур с маршалами Неем и Макдональдом, как уже говорилось выше, прибыли в Париж для ведения этих переговоров. Они очень достойно выполнили это тягостное поручение, в результате чего между союзными державами и временным правительством, с одной стороны, и уполномоченными Наполеона, с другой стороны, было достигнуто соглашение, которое ставило императора и его семью в относительно благоприятные условия и даже щадило их достоинство, как это видно из употребленных в нем выражений.

Декларация союзников была составлена следующим образом:

«Желая доказать императору Наполеону, что всякая враждебность с их стороны прекращается с того момента, как исчезает необходимость обеспечивать покой Европы, и что они не могут и не желают забыть о том месте, которое принадлежит Наполеону в истории его века, союзные державы отдают в полную собственность ему и его семье остров Эльбу. Они обеспечивают ему шесть миллионов дохода в год, из которых три миллиона предназначаются ему и императрице Марии-Луизе и три миллиона – остальным членам его семьи, а именно: его матери, братьям Жозефу, Луи и Жерому, его сестрам Элизе и Полине и королеве Гортензии, которая будет считаться его сестрой, принимая во внимание ее отношения с мужем».

Позднее в это распределение было внесено изменение, так как императрица Мария-Луиза не пожелала последовать за Наполеоном. Было установлено следующее: император получал два миллиона, его мать – триста тысяч франков, Жозеф и его супруга – пятьсот тысяч франков, Луи – двести тысяч франков, Гортензия и ее дети – четыреста тысяч франков, Жером и его супруга – пятьсот тысяч франков, Элиза – триста тысяч франков, Полина – триста тысяч франков.

Еще недавно казавшаяся незыблемой Империя была разрушена в один час, и малочисленному по составу временному правительству все стало даваться без труда. Оно нигде не встречало препятствий и не испытывало недостатка в деньгах, так как все расходы временного правительства, существовавшего семнадцать дней, и суммы, затраченные на вступление короля в Париж, были оплачены из бюджета в размере двухсот тысяч франков.

Сенат по указанию Талейрана освободил армию и народ от данной Наполеону присяги. Независимо от этого Наполеон подписал в Фонтенбло отречение в пользу своего сына, а регентшей назначил Марию-Луизу, свою жену и дочь императора одной из победивших держав. Весть об этом отречении как раз и привезли в Париж Коленкур, Ней и Макдональд. Талейран попросил их пожаловать на совещание, но они категорически отказались иметь с ним дело, а отправились прямо к императору Александру. Русскому императору идея передачи французского престола сыну Наполеона нравилась гораздо больше, чем проект Талейрана с Людовиком XVIII, да и австрийский император не мог не поддерживать эту комбинацию, при которой его дочь становилась фактической правительницей Франции, а его малолетний внук – номинальным французским королем.

Но Талейран продолжал твердо стоять на своем. «Он продал Директорию, он продал Консульство, Империю, Императора, он продал Реставрацию, он все продал и не перестанет продавать до последнего своего дня все, что сможет и даже чего не сможет продать», – говорила о нем именно в те времена хозяйка влиятельнейшего в Париже салона и знаменитая писательница Жермена де Сталь, которая горько каялась, что помогла его карьере в 1797 году, упросив Барраса дать ему портфель министра иностранных дел.

Строго говоря, положение Талейрана в эти дни было не из приятных. Конечно же, за его мартовско-апрельские «заслуги» он мог надеяться на благодарность только со стороны Бурбонов. За то короткое время, что он был главой временного правительства, он успел выискать в архивах и уничтожить компрометировавшие его документы о казни герцога Энгиенского, а также целый ряд других не очень хорошо характеризовавших его бумаг. Успел также разными путями присвоить и очень много казенных денег, которые в эти критические дни уже ушли от Наполеона и еще не дошли до представителей новой власти. Бывший член Конвента и Директории Баррас позднее приводил такую цифру взяток и хищений Талейрана, совершенных им в 1814 году в связи с реставрацией Бурбонов, – двадцать восемь миллионов франков. Правда это или нет, сказать трудно, ведь Баррас теперь был врагом Талейрана, но бесспорным является одно: Талейран был сказочно богат и не хотел с этим богатством, каким бы способом оно ни было добыто, расставаться. Кроме того, он не прочь был сохранить свое княжество Беневентское в Италии, пожалованное ему Наполеоном, а также все знаки отличия, полученные им от императора.

Неприятно было лишь то, что семейство Бурбонов и не думало скрывать признаки своего более, нежели отрицательного отношения к моральным качествам Талейрана. Оно, казалось, совсем не желало признавать его главным автором реставрации своей королевской династии, не говоря уж о том, чтобы считать его своим благодетелем. Герцог и герцогиня Ангулемские, то есть племянник и племянница Людовика XVIII, в общении с ним обнаруживали даже нечто очень похожее на брезгливость. Сам Людовик XVIII был скептичен и насмешлив, а уж он-то умел говорить неприятности. Довольно резок временами бывал и брат Людовика XVIII Шарль-Филипп д’Артуа, впоследствии король Карл X.

Наконец, среди придворной аристократии ставки Талейрана тоже котировались не очень высоко. Эта аристократия состояла из старой, в значительной мере эмигрантской части дворянства, из так называемых «бывших», вернувшихся вместе с Бурбонами, а также из новой – наполеоновской, за которой остались все ее титулы, данные императором. И те и другие, кто тайно, а кто и открыто, ненавидели и презирали Талейрана.

Старые аристократы не хотели прощать ему его религиозного и политического отступничества в начале революции, отнятия церковного имущества, антипапской позиции в вопросе о присяге духовенства, всего его политического поведения в 1789–1792 годах. Они были возмущены и его ролью в похищении и казни герцога Энгиенского, его содействием полиции в гонениях на аристократов-эмигрантов, прятавшихся на чужбине. С другой стороны, наполеоновские герцоги, графы и маршалы гордились тем, что они, за немногими исключениями, присягнули Бурбонам лишь после отречения императора и по прямому разрешению низложенного Наполеона, а на Талейрана и ему подобных они смотрели как на презренных изменников, продавших Наполеона и вонзивших кинжал ему в спину как раз в тот момент, когда он из последних сил боролся против всей Европы, отстаивая целость французской территории. Наконец, и те и другие не только прекрасно знали о, скажем так, «свободном» обращении Талейрана с казенными деньгами и о принимаемых им бесчисленных взятках, но и волей или неволей преувеличивали полученные им суммы.

Все эти колкости и неприятности Талейран мог до поры до времени игнорировать. Он был нужен, он был незаменим, и Бурбоны не могли не использовать его.

12 апреля 1814 года младший брат Людовика XVI граф д’Артуа совершил свой въезд в Париж и в течение нескольких дней до прибытия Людовика XVIII управлял Францией в качестве генерал-лейтенанта королевства.

Талейран во главе временного правительства встречал графа д’Артуа. Об этой встрече он написал в своих «Мемуарах» следующее:

«Я нашел его так же благожелательно расположенным ко мне, как ночью 17 июля 1789 года, когда мы разлучились и он отправился в эмиграцию, а я бросился в тот водоворот, который привел меня к руководству временным правительством. Странные судьбы!»

Встречать Людовика XVIII Талейран отправился в Компьень, небольшой городок в семидесяти километрах к северо-востоку от Парижа.

При встрече Талейран дал королю подробный отчет о положении, в котором тот найдет дела в Париже. В частности, Людовик XVIII сказал:

– Я очень рад вас видеть, ваш род и мой восходят к одной эпохе. Мои предки были более ловки, а если бы более искусными оказались ваши предки, то теперь вы сказали бы мне: возьмите стул, придвиньтесь ко мне и поговорим о делах. Но вместо того я говорю вам: садитесь и побеседуем.

Этот первый разговор, по слова самого Талейрана, «был очень продолжителен».

Следует отметить, что Людовик XVIII, а в свое время граф Прованский покинул Францию в 1791 году. В 1793 году после казни своего брата Людовика XVI он объявил себя регентом королевства, а после объявления о гибели малолетнего сына Людовика XVI эмигранты провозгласили его своим королем. В 1796 году он перебрался из Италии, ставшей республикой, в Пруссию, затем – в Варшаву, а затем – в Англию. В Англии его деятельность ограничивалась изданиями манифестов, но он даже и не мечтал о восхождении на французский трон. Во всяком случае в отличие от своего более энергичного брата он ничего для этого не делал.

24 апреля 1814 года после двадцати трех лет отсутствия Людовик XVIII высадился на французской земле в Кале и стал ждать решения своей судьбы.

3 мая под колокольный звон и пушечный салют Людовик XVIII совершил торжественный въезд в Париж, а 13 мая Талейран, уже переставший быть главой временного правительства по причине прекращения его деятельности, был назначен им министром иностранных дел.

Жозефина слишком много знала

Историк Луи Блан пишет:

«После Реставрации, которая возвела на трон Людовика XVIII, факт существования и признания Людовика XVII остановил бы весь ход событий и создал бы неисчислимые затруднения».

С подобным утверждением трудно не согласиться. В этой связи можно себе представить, как недоволен был Талейран, сделавший серьезную ставку на Людовика XVIII, узнав о начавшихся 16 апреля 1814 года встречах русского императора Александра с бывшей императрицей Жозефиной и о разговорах, которые они вели. Недоволен – это еще мягко сказано. Талейран был возмущен, даже взбешен. Этот умелый интриган прекрасно понимал, что и без словоохотливой Жозефины Александр с антипатией относился к Людовику XVIII. Более того, русский император-победитель выискивал какие угодно предлоги, лишь бы избежать его восхождения на французский трон. Он говорил, что вопрос о преемнике Наполеона должен решить французский народ, упоминал кандидатуру Эжена де Богарне, а однажды даже обмолвился о том, что умно организованная республика больше всего соответствовала бы духу французской нации.

Талейрану необходимо было контролировать каждый шаг русского императора, а тот вдруг зачастил в Мальмезон, где явно попал под влияние этой проклятой креолки и ее дочери Гортензии.

И что же такого опасного могла ему рассказать Жозефина?

Для ответа на этот вопрос следует обратиться к книге библиотекаря герцогини Орлеанской Лабрели де Фонтена «Откровения о существовании Людовика XVII, герцога Нормандского», изданной в Париже в 1831 году. Этот автор утверждал, что Жозефина рассказала русскому царю о том, что Людовик XVII, сын казненных Людовика XVI и Марии-Антуанетты, вовсе не умер в тюрьме замка Тампль, а скрывался где-то в Вандее, ожидая возможности взойти на трон. Глубоко взволнованный этим, Александр якобы немедленно отправился к Талейрану и потребовал от того возвести на трон Франции человека, имеющего на это больше прав, нежели Людовик XVIII.

Заявление Лабрели де Фонтена не осталось незамеченным, и газета Légitimité, правда уже в 1897 году, опубликовала статью, в которой говорилось следующее. Якобы Жозефина вместе с Баррасом освободила сына Людовика XVI и Марии-Антуанетты из тюрьмы Тампль с помощью своего хорошего знакомого, такого же, как и она, выходца с Мартиники, назначенного наблюдать за ребенком.

В этой статье читаем:

«Баррас поменял дофина на немого, тщедушного и золотушного мальчика, для того, чтобы не иметь неприятностей с революционными комитетами. Дофин уехал в Вандею, затем немного пробыл в Бретани, после чего вернулся в Вандею и там спрятался».

Чтобы было понятно: Людовик XVI правил во Франции с 1774 по 1792 год, а в 1792 году он был обезглавлен. Людовик XVII, он же дофин Луи-Шарль де Бурбон, был его сыном, и он стал наследником престола, но так никогда и не правил своей страной, ибо Конвент провозгласил Францию республикой. Соответственно, Людовик XVIII был средним братом Людовика XVI, и его права на престол при живом сыне казненного короля были равны нулю.

В статье в газете Légitimité говорилось также, что Жозефина якобы сказала императору Александру, что она помогала Баррасу вызволить дофина из Тампля. И якобы Александр прервав бывшую императрицу, воскликнул: «Завтра же я скажу Талейрану, что французский трон принадлежит сыну Людовика XVI, а не графу Прованскому».

Строго говоря, у Людовика XVI и Марии-Антуанетты было четыре ребенка. В 1778 году у них наконец-то родилась дочь Мария-Тереза-Шарлотта, через три года, в 1781 году, – сын Луи-Жозеф-Ксавье. После рождения наследника престола оба брата короля, понятное дело, тут же стали его врагами. В 1785 году родился Луи-Шарль, получивший титул герцога Нормандского, а в 1786 году – Софи. Бедняжка умерла меньше чем через год. Буквально накануне революции от туберкулеза умер и старший сын Луи-Жозеф-Ксавье. Наследником престола, то есть дофином, был объявлен Луи-Шарль, о котором в данном случае и идет речь.

И газета Légitimité в номере от 1 декабря 1897 года писала:

«Александр действительно на другой день имел разговор с Талейраном на эту тему. И в результате этого разговора Жозефина получила отравленный букет, явившийся причиной ее смерти. Александр, узнав об этой скоропостижной смерти, сказал громко: «Это – дело рук Талейрана».

Если все так и было, то Жозефина, в свое время якобы участвовавшая в освобождении дофина, а затем в самый неподходящий момент рассказавшая об этом русскому императору, решавшему дальнейшую судьбу Франции, этим самым подписала себе приговор. Как говорится, она слишком много знала…

Вопрос в другом – можно ли верить Лабрели де Фонтену и газете Légitimité? Все-таки это не очень надежные источники информации.

Но подобные версии имеются в некоторых воспоминаниях русских современников тех событий, в частности, у княгини М.В. Воронцовой, дочери генерал-адъютанта царя князя В.С. Трубецкого. Там у нее также встречаются намеки на то, что в 1814 году Жозефина сообщила царю тайну бегства дофина из тюрьмы Тампль.

Гортензия де Богарне также впоследствии передавала рассказ о похищении дофина из Тампля. Естественно, со слов своей матери. Даже Наполеон в своих последних воспоминаниях на острове Святой Елены заметил, что императрица Жозефина была в курсе бегства дофина, и добавил: «Утверждали, что на самом деле дофин был увезен из тюрьмы с согласия комитета». Под комитетом Наполеон всегда имел в виду Комитет общественного спасения.

Таким образом, вполне можно допустить, что Жозефина действительно рассказывала об этом русскому императору Александру. Но и тут вопрос в другом – имело ли место спасение дофина из Тампля и имела ли Жозефина к этому хоть какое-то отношение?

Загадка наследника престола

Русский царь Александр I после взятия Парижа пользовался огромным влиянием. Отсюда понятно, с каким беспокойством Людовик XVIII должен был следить за подобными слухами. Понятно также, что до него быстро дошла информация об этом, ибо Жозефина открыла свою тайну и некоторым другим лицам из свиты Александра.

А дело было так.

После революции 1789 года король Людовик XVI вынужден был утвердить конституцию, по которой за ним оставалась исполнительная власть, а законодательная власть передавалась Законодательному собранию. А в августе 1792 года королевский дворец был взят, и королевскую семью отправили в тюрьму Тампль.

Дофину Луи-Шарлю было тогда семь лет.

Законодательное собрание самораспустилось, уступив место наделенному неограниченными полномочиями Конвенту. 21 сентября был принят закон об упразднении королевской власти во Франции и установлении республики. Был проведен показательный суд, и большинством голосов членов Конвента король был приговорен к смертной казни.

Людовика XVI обезглавили 21 января 1793 года, и Луи-Шарль автоматически стал Людовиком XVII. 3 июля 1793 года решением Комитета общественного спасения ребенок был отделен от своей семьи и переведен на другой этаж тюрьмы.

16 октября 1793 года казнили королеву Марию-Антуанетту, а вслед за ней была казнена и сестра короля Элизабет.

Луи-Шарль и его сестра Мария-Тереза-Шарлотта продолжали оставаться в Тапмле, причем содержание дофина в тюрьме было прежде всего мерой предосторожности, а не местью невинному ребенку, ведь он не играл никакой политической роли. Заключение в тюрьме диктовалось необходимостью защиты юного наследника короля от попадания в руки фанатиков, жаждавших его смерти. Кроме того, дофина и его сестру власти рассматривали и как заложников, которых можно было бы обменять на пленных республиканцев, находившихся в руках неприятельских держав.

Так, собственно, и произошло в конце 1796 года с сестрой дофина Марией-Терезой-Шарлоттой, которая была обменяна на швейцарской границе на французских пленников – генерала Бёрнонвилля и послов Марэ и Семонвилля.

Дофин же (то есть официальный наследник престола) остался в Тампле и содержался там во вполне сносных условиях. Во всяком случае 4 августа 1793 года ему в качестве воспитателя был назначен некий санкюлот по имени Антуан Симон. Он вместе с женой поселился в Тампле, относился к своему подопечному по-доброму, покупал ему игрушки, цветы и птичек (сохранились соответствующие счета).

Тампль, понятное дело, тщательно охранялся. Несмотря на это, уже летом 1793 года начали предприниматься попытки организовать бегство дофина. В частности, судя по письмам некоего Броттье, активную подготовку к похищению дофина из тюрьмы вел один из главарей так называемого «Роялистского парижского агентства» Франсуа-Николя Сурда. Для усиления охраны Комитет общественного спасения предписал, чтобы наблюдение за содержанием дофина было возложено на четырех членов Генерального совета, сменяемых каждые сутки. Помещения на втором этаже, где содержался дофин, были переоборудованы.

При такой охране похищение вряд ли было осуществимо. И подмена тоже.

Но дофина все же как-то похитили, и эту тему подробнейшим образом исследовал известный адвокат и писатель, член Французской академии Морис Гарсон, написавший книгу «Людовик XVII или фальшивая загадка», опубликованную в 1952 году.

Понятно, что в задачи данной книги не входит подробное изложение всех обстоятельств смерти или чудесного спасения дофина, поэтому мы ограничимся лишь, как говорится, «крупными мазками».

В частности, отметим, что Морис Гарсон опровергает мнение о том, что с 31 января 1794 года дофин был полностью изолирован в своей комнате, и никто не имел возможности его видеть, называя это «легендой о замуровании». Комната, в которой содержался дофин, по мнению Гарсона, основанному на анализе целого ряда документов, имела дверь, ведущую в переднюю. Через эту дверь можно было входить к дофину, что и проделывали ежедневно дежурные комиссары и служащие Тампля.

А историк Андре Кастело вообще констатирует: «Все было готово для осуществления возможной подмены».

А потом начались события 9–10 термидора, то есть 27–28 июля 1794 года. Братья Робеспьеры, Сен-Жюст, Кутон и многие их приверженцы были арестованы и казнены. С якобинской диктатурой было покончено. К власти во Франции пришли новые люди, которые с трибуны Конвента начали вершить судьбы республики. И среди этих новых правителей Франции одним из главнейших был Поль Баррас, сыгравший решающую роль в Термидорском перевороте.

Уже на следующий день после переворота Поль Баррас, командовавший войсками Конвента, в сопровождении депутата Конвента Гупильо де Фонтене лично явился в Тампль, чтобы убедиться в том, насколько надежно охраняется маленький наследник престола. Баррас рассказал об этом визите в своих «Мемуарах», написанных много лет спустя. Об этом же можно найти упоминание и в воспоминаниях бывшей заключенной Тампля Марии-Терезы-Шарлотты, старшей сестры дофина, ставшей герцогиней Ангулемской.

И что удивительно, ребенок, которого они увидели, совсем не напоминал некогда жизнерадостного принца. Бар-рас отметил молчаливость мальчика, его рассеянность, замедленность его реакций и дал указание перевести его в более просторное помещение. А на следующий день после визита Барраса воспитатель дофина Антуан Симон был отправлен в отставку, а на его место был назначен некий Кристоф Лоран – между прочим, знакомый Жозефины и, как и она, выходец с Мартиники.

По воспоминаниям Барраса, умершего в 1829 году, дофина вывели из Тампля 25 августа 1794 года. Осуществили это Кристоф Лоран и его сестра. Естественно, Жозефина была в курсе происходившего. А потом дофина якобы отправили в Санто-Доминго.

В своей книге «Потерянный король» историк Октав Обри утверждает, что сам Баррас говорил о том, что Жозефина «была в курсе спасения дофина из Тампля». Плюс утверждается, что «ребенка на первое время приютила у себя одна из родственниц Таше де ля Пажери, жившая недалеко от Тампля». А потом ребенка отправили на Гаити в сопровождении комиссара Республики Леблана (этот человек по возвращении умер, будучи отравленным).

Книга Октава Обри имеет подзаголовок: «Неизданные мемуары графа де Везона (1786–1873)». Кто же такой этот Жозеф-Мари д’Аллар де Везон?

Существует версия, что герой Октава Обри – это на самом деле маркиз Ипполит де Бонневаль. Во всяком случае 1786–1873 – это его годы жизни. Он служил у матери Наполеона и у Луи Бонапарта, воевал в Испании, стал полковником, а потом (уже в чине генерала) находился в свите короля Карла Х.

В 1815 году он получил орден Почетного легиона. А еще он знаменит тем, что оставил после себя книгу под названием Mémoires anecdotiques du général-marquis de Bonneval, многократно переиздававшуюся во Франции.

Согласно официальной версии, дофин умер 8 июня 1795 года от туберкулеза, от которого скончался до революции и его старший брат.

Однако в отчетах об обстоятельствах смерти и погребения дофина имеется немало противоречий, неясностей или даже нарочитых двусмысленностей. Например, двое из четырех подписавших медицинское заключение врачей, по всем данным, еще до революции имели возможность видеть умершего ребенка. Между тем в своем заключении они выражались очень осторожно. Им, мол, было показано мертвое тело и сказано, что оно является трупом «сына Капета», то есть Людовика XVI.

Складывается впечатление, что врачи умышленно не касались вопроса о том, чей конкретно труп они осматривали.

Также имеется немало утверждений о том, что настоящего дофина заменили другим мальчиком. То есть настоящему дофину удалось бежать. Но как? В исторической литературе высказаны различные предположения. Некоторые авторы пишут об одной подмене, другие – о двух или даже о трех. Многие ссылаются на хранившееся в архивах Тампля свидетельство о том, что 18 июня 1795 года во время инспекции была обнаружена секретная дверь, через которую можно было войти и выйти незамеченным. В качестве исполнителей побега называют почти всех охранников дофина, практически не оставляя простора воображению при мысли о том, кто мог стоять за их спиной.

Удивительно, но в действиях тогдашних властей что-то не видно особого стремления детально разобраться, кто же в действительности умер 8 июня 1795 года. В частности, закон требовал при составлении документов о кончине присутствия близких родственников умершего или соседей. Известно, что в Тампле содержалась старшая сестра дофина, его самый близкий родственник, однако ее даже не сочли нужным пригласить для опознания трупа.

Более того, люди, которые делали вскрытие (а это были Николя Жанруа, Филипп Пеллетан, Пьер Лассю и Жан-Батист Деманжен), «забыли» отметить хотя бы одну характерную черту на теле мальчика, что, как правило, в то время делалось, а также умудрились ни в одном месте не написать, что было произведено вскрытие именно Луи-Шарля Бурбона.

В протоколе лишь указано:

«Мы обнаружили в кровати тело ребенка, которому, как нам показалось, около десяти лет, про которого комиссары нам сказали, что это сын покойного Людовика Капета, и в котором двое из нас признали ребенка, которого лечили на протяжении нескольких дней».

Между тем руководивший вскрытием доктор Николя Жанруа долгое время был консультантом Людовика XVI и не мог не знать его сына.

В качестве причины смерти ребенка была указана золотуха – одна из форм туберкулеза.

Интересно отметить, что доктор Жанруа, руководивший вскрытием трупа ребенка, умер при невыясненных обстоятельствах сразу после Реставрации, а четыре человека, несшие гроб ребенка и участвовавшие в его захоронении, все умерли в течение второй половины 1795 года.

Точное место захоронения ребенка из Тампля было известно. Это кладбище Сент-Маргерит, и там потом дважды проводились поиски могилы и эксгумация трупа. Однако длина обнаруженного скелета составляла где-то 1,47-1,65 м, в то время как рост дофина не превышал 1,20 м. Кроме того, было установлено, что ребенку, найденному на месте, где якобы похоронили узника Тампля, было от пятнадцати до восемнадцати лет, настоящему же дофину было лишь десять лет.

Остается еще вопрос, а зачем все это было нужно Полю Баррасу?

Ответить на этот вопрос несложно, учитывая тот факт, что любовник Жозефины Поль Баррас вел переговоры с роялистами о реставрации монархии Бурбонов и надеялся получить за предательство республики крупное вознаграждение.

Беспринципный политикан и взяточник, Баррас вполне мог попытаться превратить дофина в дополнительный козырь в своей сложной игре. Ведь владея тайной, где находится мальчик, Баррас мог после Реставрации получить сильное орудие шантажа в отношении Людовика XVIII. То есть сразу же после Термидорского переворота Баррас поспешил в качестве представителя Конвента посетить дофина в Тампле вряд ли случайно. Этот человек никогда ничего не делал случайно.

Не вдаваясь в подробности, отметим, что у каждой из версий судьбы Людовика XVII есть и будет немало сторонников. Тут можно перечитать хоть сотню книг от серьезных монографий с планами Тампля до легковесных беллетристических сочинений, где единственными аргументами выступают фантазия и личная убежденность авторов. Но, как бы то ни было, существует ряд вопросов, ответы на которые, равно как и отсутствие таких ответов, могут помочь сформировать собственное отношение к рассматриваемой проблеме.

Вопрос первый: почему после смерти Людовика XVI его сына сразу же признали королем все крупнейшие европейские державы, включая Англию, Австрию, Пруссию и Россию, а после смерти дофина признавать королем графа Прованского, объявившего себя в Вероне Людовиком XVIII, никто не торопился?

Вопрос второй: почему после Реставрации Людовик XVIII приказал провести эксгумацию тел своего брата и Марии-Антуанетты, а также распорядился поставить им памятники, не проявив при этом ни малейшего интереса к телу и памяти их сына Людовика XVII, несмотря на многочисленные петиции на эту тему, направлявшиеся ему?

Вопрос третий: чем объяснить удивительную снисходительность правительства после Реставрации к некоторым активнейшим участникам Французской революции? Известно, что в то время, когда большая часть «цареубийц» была выслана из страны, бывший член Директории Поль Баррас не только не был отправлен в ссылку, не только сохранил звание генерала, но и был принят на государственную службу. Более того, после его смерти в 1829 году гроб разрешили покрыть трехцветным революционным стягом. Быть может, эта странная благосклонность короля объясняется тем, что Баррас действительно знал какую-то очень важную тайну, но не торопился в отличие от Жозефины разглашать ее?

Опасный свидетель

Так можно ли утверждать, что Жозефину устранили за ее болтливость и за ее прямое или косвенное влияние на русского царя Александра?

Для подтверждения этой версии неплохо было бы найти еще несколько авторитетных свидетельских показаний.

Из современных историков версию об устранении Жозефины активно разрабатывает Альбер Мартен. Относительно версии об освобождении дофина он пишет следующее:

«Если Жозефина действительно участвовала в побеге Людовика XVII, то в 1814 году она наверняка имела грозное оружие против Людовика XVIII. Ведь появление Людовика XVII полностью разрушало легитимность Людовика XVIII!»

Франсуаза Важнер, автор блестящей биографии императрицы Жозефины, отмечает:

«Та, кто столько об этом знала, кто осмелилась весьма некстати говорить об этом, умерла, несмотря на свое положение».

В «Мемуарах» графа Клода де Бёньо читаем:

«Смерть мадам де Богарне вызвала сожаление <…> Народ, который не хочет позволить сколько-нибудь известным персонажам умирать естественной смертью, хочет, чтобы она оказалась отравленной. Правда же состоит в том, что <…> когда император России оказал ей честь своим визитом, она предприняла усилия, чтобы сопровождать его в саду и подхватила простуду и, не имея хорошего ухода, умерла через четыре дня после начала болезни».

Казалось бы, в этом заявлении о смерти Жозефины нет ничего удивительного. За исключением того, что оно было сделано 31 мая 1814 года. Но как мог господин де Бёньо знать о желании народа через сорок восемь часов после смерти Жозефины? Ведь в те времена не было ни радио, ни телевидения. Почему он сам уже 31 мая заговорил именно об отравлении? Получается, что этот самый де Бёньо поспешил ответить на вопрос, который еще даже не был задан.

Историк Альбер Мартен пишет:

«Бурбоны имели отношение к смерти императрицы Жозефины. Без всякого сомнения, мы имеем дело со случаем отравления, достаточно распространенным в ту эпоху. Жертву лишали сил, давая ей яд. Когда же ее общее состояние становилось достаточно ослабленным, наносили решающий удар. В первый раз этот удар был нанесен Жозефине 25 мая. У императрицы появилось жжение в горле, что является одним из симптомов отравления мышьяком. Но, будучи крепкой от природы, Жозефина, пусть и ослабленная, выдержала это. Напротив, после 26 мая ее организм взял верх, и она даже предлагала герцогине д’Абрантес погулять вместе с английским послом 28-го числа. Тогда 28 мая ей был нанесен новый удар, на этот раз оказавшийся успешным. Преступление осуществлялось девятнадцать дней».

Интересным будет отметить и такой факт. Во французском интернете проводился прелюбопытный опрос, в котором вопрос формулировался так: «Верите ли вы в естественную смерть императрицы Жозефины?» Так вот «нет» ответили 70% опрошенных, «да» – 11% и «не знаю» – 19%.

И есть такая версия, что отравил Жозефину Талейран. Вернее, не он лично, а кто-то из его людей, по его непосредственному приказу. Талейран любил говорить: «Только мертвые ничего не рассказывают и никогда не возвращаются. Что же касается угрызений совести, то это – не более чем несварение желудка дураков».

Этот человек уж точно не страдал подобным несварением желудка.

Букет цветов от Талейрана

Жозефина с ее болтовней о спасении из Тампля Людовика XVII была Талейрану как кость в горле, грозя разрушить все его планы. Она должна была замолчать, и она замолчала 29 мая 1814 года. На этот раз уже навсегда.

И тут же пошли разговоры, что причиной этого был отравленный букет цветов.

Политик Шарль-Анж Лезан, публиковавшийся под псевдонимом Жан Фролло, в 1894 году написал в газете Le Petit Parisien:

«В смертях скольких политических деятелей пытались найти тайну? Воображение быстро видит что-то такое там, где произошел несчастный случай или естественный ход событий. Однако в истории не всегда следует отвергать определенные гипотезы <…> Реальность может иметь немало романтических аспектов».

Далее он делает вывод о том, что «первая жена Наполеона, императрица Жозефина, тоже умерла от отравления». А потом констатирует: «Во времена Второй Империи нельзя было публично высказывать подобное предположение, но с тех пор эта версия нашла немало сторонников».

Безусловно, об отравлении Жозефины шептались. Потом стали говорить открыто. Но что же такого произошло в 1894 году?

Напомним, что по закону от сентября 1792 года свидетельство о смерти любого гражданина обязательно должно было подписываться двумя наиболее близкими родственниками или соседями. Однако настоящего опознания Людовика XVII проведено не было. Более того, в протоколе вскрытия врачи «забыли» отметить хотя бы одну характерную черту на теле мальчика, что, как правило, в то время делалось, а также «умудрились» нигде не написать, что было произведено вскрытие именно дофина Луи-Шарля де Бурбона. В протоколе было лишь указано: «Мы обнаружили в кровати тело ребенка, которому, как нам показалось, около десяти лет, про которого комиссары нам сказали, что это сын покойного Луи Капета, и в котором двое из нас признали ребенка, которого лечили на протяжении нескольких дней». При этом руководивший вскрытием доктор Николя Жанруа долгое время был консультантом Людовика XVI и не мог не знать его сына. Почему он спрятался за спины своих коллег?

Дважды, в 1846 и 1894 гг., на кладбище Сент-Маргерит проводились поиски могилы дофина и эксгумация трупа.

Последняя эксгумация имела место 5 июня 1894 года по инициативе адвоката и политика Жоржа Лягерра, доклад которого о том, что сыну Людовика XVI удалось бежать из Тампля, в свое время произвел сенсацию. При эксгумации присутствовали представитель префектуры, комиссар полиции Лепен, Отто Фридрихс и толпа журналистов.

Так вот статья Шарля-Анжа Лезана, публиковавшегося под псевдонимом Жан Фролло, появилась в газете «Le Petit Parisien» 9 июня 1894 года, и в ней ее автор констатировал:

«Жозефину отравили, потому что она была в состоянии доказать, что Людовик XVIII забирает на троне место сына короля Людовика XVI, который был еще жив».

Далее Шарль-Анж Лезан пишет: «Она слишком много знала о побеге дофина из Тампля, и в 1814 году, когда вернулись Бурбоны, возникла заинтересованность в том, чтобы она исчезла».

Еще чуть ниже читаем:

«Похоже, действительно Жозефина де Богарне принимала довольно активное участие в спасении молодого принца <…> Следует признать, что Жозефина знала, что сын Людовика XVI в 1814 году был жив и у нее в руках имелись доказательства этого. Она доверила эту тайну Талейрану, а он не был человеком, которого останавливали разного рода щепетильности».

Шарль-Анж Лезан отмечает:

«Господин Отто Фридрихс, присутствовавший при эксгумации на кладбище Сент-Маргерит, – один из тех, кто убежден в отравлении Жозефины. Что же касается меня, то я не беру чью-либо сторону, но мне показалось весьма интересным подвести итог этой любопытной версии в то время, когда тайны истории стали в моде, когда будоражащая загадка смерти дофина вновь возвращается на арену».

И как же автор статьи подводит итог?

Он указывает на тот факт, что «в течение нескольких дней, предшествовавших прибытию Бурбонов, временное правительство произвело в Мальмезоне <…> изъятие всех ее [Жозефины – Авт.] бумаг. Это жестокое вмешательство органов правосудия должно было быть направлено на то, чтобы удостовериться, не сохранились ли у нее какие-либо предметы, имевшие отношение к Короне».

Шарль-Анж Лезан, говоря об отравлении Жозефины, также пишет:

«Историки не постеснялись обвинить в этом преступлении самого Людовика XVIII <…> По словам Лабрели де Фонтена, отравленный букет избавил Бурбонов от той, чьего сокрушительного голоса они боялись».

То есть было названо и орудие преступления – отравленный букет цветов.

И в очередной раз прозвучало имя библиотекаря герцогини Орлеанской Лабрели де Фонтена, опубликовавшего в 1831 году книгу «Откровения о существовании Людовика XVII, герцога Нормандского».

В этой книге Лабрели де Фонтен не только утверждал, что Жозефина рассказала императору Александру I о том, что Людовик XVII, сын казненных Людовика XVI и Марии-Антуанетты, вовсе не умер в тюрьме замка Тампль. Еще он писал:

«Почти внезапный конец Жозефины, сразу же после того, как она склонила императора Александра в пользу герцога Нормандского, объяснялся ядовитыми эффектами букета, который в тот самый день был прислан ей от графа Прованского».

Эти слова нуждаются в комментариях. Людовик XVII с рождения имел титул герцога Нормандского, а вот граф Прованский – это был Людовик XVIII, брат Людовика XVI и дядя дофина.

Лабрели де Фонтен утверждает, что «сын Людовика XVII не умер в Тампле и у него никогда не было врага, более заинтересованного в обратном, чем граф Прованский, узурпатор его трона».

Также Лабрели де Фонтен уточняет: «Когда Людовик XVIII говорил о сыне своего брата, он всегда называл его исключительно бастардом. В этом можно видеть скрепленный печатью протест, который он в свое время подал в Парижский парламент относительно легитимности рождения детей Людовика XVI».

Поясним и это. Людовик XVII (Луи-Шарль де Бурбон) родился 27 марта 1785 года. Однако сам Людовик XVI не считал его (в отличие от первенца, Луи-Жозефа, умершего в возрасте семи лет, незадолго до начала революции) своим ребенком. Выдвигались различные гипотезы относительно того, кто мог быть любовником Марии-Антуанетты и отцом дофина. В частности, подозрение падало на шведского дворянина Ханса Акселя фон Ферзена, близкого друга королевской семьи. Однако многие современные исследователи решительно отрицают его отцовство – прежде всего из хронологических соображений. Много говорили также о внешнем сходстве дофина с младшим братом Людовика XVI графом д’Артуа (будущим Карлом X), но все слухи о его романе с королевой явно не соответствовали действительности.

А еще Лабрели де Фонтен приводит интереснейший факт:

«В заключение я расскажу о разговоре, который состоялся в 1819 году между Людовиком XVIII и герцогом Беррийским. Речь шла о сыне Людовика XVI, которому герцог Беррийский призывал оказать поддержку и отдать владение государством. «Хорошо! – сказал ему дядя, – когда вы приведете на трон этого несчастного бастарда, чего вы добьетесь? – «Мне не интересен трон, – ответил ему герцог Беррийский[2], – справедливость превыше всего, дядя» <…> А вскоре после этого герцог Беррийский пал, пораженный кинжалом убийцы».

Итак, Лабрели де Фонтен был уверен в том, что Жозефину устранили и она стала жертвой отравленного букета, который «был прислан ей от графа Прованского». То есть от Людовика XVIII.

Но, как известно, интересы Людовика XVIII тогда активно лоббировал Талейран. А тот «не был человеком, которого останавливали разного рода щепетильности».

И получается следующая картина. Жозефина рассказала императору Александру о том, что Людовик XVII вовсе не умер в тюрьме замка Тампль. Император Александр немедленно отправился с этим вопросом к Талейрану и потребовал от него объяснений, а Талейран сразу после этого отправил Жозефине пресловутый букет.

Понятно, что это всего лишь версия, но подобные версии высказывают многие историки. Например, про отравленный букет цветов историк Огюстен Кабанес пишет так:

«Александр на следующий день имел на эту тему разговор с Талейраном. И как следствие этого разговора Жозефина получила отравленный букет, который станет причиной ее смерти».

Историк Ксавье де Рош уточняет:

«Император Александр, узнав о ее такой быстрой смерти, громко сказал: Вот он – удар Талейрана!»

Владимир Серебренников в своей книге «Загадочный эпизод французской революции» пишет:

«В ночь с 28 на 29 мая Жозефина скончалась. 30-го же состоялось подписание печальной конвенции, которая отдавала, ради возвращения трона Людовику XVIII, Францию на добычу союзникам. Слух распространился, что императрица была отравлена».

Гектор Флейшман в своей книге «Жозефина» прямо обвиняет:

«Жозефину отравили по приказу Талейрана, выступавшего в тайном сообщничестве с Людовиком XVIII. Она знала слишком много!

Правда, потом он оговаривается:

«Во время Директории Жозефина участвовала вместе с Баррасом в бегстве дофина из Тампля. А обладая этой государственной тайной, запятнавшей права Людовика, не делалась ли она опасной для тех, кто захватил престол? Но это только версия».

Уже упоминавшаяся нами газета Légitimité писала, что не симпатизировавший Бурбонам император Александр, узнав о скоропостижной смерти Жозефины, громко сказал: «Это – дело рук Талейрана!»

Писатель Ги Бретон в данном случае предпочитает следующую элегантную формулировку, намекая на символ королевской власти во Франции:

«На самом деле это кажется маловероятным. И уж если какой-нибудь цветок ее и отравил, то это, несомненно, была геральдическая лилия».

Косвенным свидетельством того, что Александр считал виновником смерти Жозефины именно Талейрана, является следующий факт: русский император уехал из Парижа, даже не попрощавшись с ним. Талейран был потрясен. Он попытался написать Александру, но тот остался холоден и непреклонен. С этого момента пути этих двух нетривиальных людей, которых французский историк Жан Орьё назвал «случайными друзьями», окончательно разошлись.

Что же касается Жозефины, то, как известно, ее страсть к цветам доходила до крайности. Все ее платья были расшиты фиалками, а лиловый цвет ей нравился больше всего. Вся она и все ее окружавшее были пропитаны цветочными запахами. Мальмезонская резиденция стала для Жозефины частью ее родной Мартиники, ее маленьким тропическим раем, в котором она могла чувствовать себя настоящей хозяйкой. Весь Мальмезон буквально утопал в цветах.

У историка Альбера Мартена читаем:

«Смертоносные свойства некоторых растений были известны издавна. Нюхать некоторые из них было рискованно. Преступные руки насыпали иногда щепотки токсичного порошка в уши, на одежду и даже на букеты цветов! Потом пришло время химических ядов. Мышьяк стал главным из них. Его главным преимуществом стало то, что у него не было ни запаха, ни вкуса. Разумное дозирование позволяло сделать смерть молниеносной и очень похожей на смерть от апоплексии. Но чаще жертве давали чрезвычайно малые дозы в течение длительного времени таким образом, чтобы окружение, наблюдавшее за болезнью, не могло заподозрить его истинную причину. Смерть наступала неотвратимо. А диагностировали легочную инфекцию. В действительности же зараженным оказывался весь организм. Многие врачи оказывались одураченными этими двумя методами».

На самом деле появление мышьяка совершило переворот в истории! Очень многие известные люди вдруг стали умирать от апоплексии или от инфекции. Например, столь опасный для власти Бурбонов сын Жозефины принц Эжен де Богарне умер в 1824 году от «апоплексического удара». Об этом мы расскажем ниже, а пока отметим – ему было всего 42 года. Точно так же умер в Вене от «болезни легких» и сын самого Наполеона и Марии-Луизы, которому едва исполнился 21 год. Да и несчастный доктор Пьер-Огюстен Беклар, производивший вскрытие тела Жозефины, неожиданно умер 16 марта 1825 года в возрасте всего 39 лет. Истинных причин всех этих смертей, столь выгодных Бурбонам, мы, похоже, никогда не узнаем. Конкретных исполнителей, если это были убийства, мы также не узнаем никогда.

Отравленные букеты цветов

А теперь давайте проясним для себя вопрос о возможности убийства человека отравленным букетом цветов.

Нечто подобное уже было в середине XVIII века. Тогда в Париже блистала актриса «Комеди Франсэз» Адриенна Лекуврёр. Это была красавица, которой восхищался сам Вольтер. Но в историю она вошла не благодаря актерскому таланту, а из-за своей трагической любви к графу Морису Саксонскому – тому самому маршалу Людовика XV, что отличился в сражении при Фонтенуа.

Этот человек был самым легкомысленным из плейбоев той эпохи, крутившим романы со многими известными дамами. Одно имя, например, герцогини Анны Курляндской, будущей императрицы России, чего стоит…

Так вот, одна из высокопоставленных любовниц Мориса Саксонского, герцогиня де Буйон, страдая от ревности, отравила бедную актрису, послав ей пропитанный ядом букет роз. Бедняжке Адриенне было всего 38 лет.

А еще в России в начале ХХ века умерла звезда немого кино Вера Холодная. Она умерла 16 февраля 1919 года в Одессе в возрасте 26 лет. И есть версия, что она вдохнула аромат отравленного букета белых лилий. Александр Вертинский еще посвятил ей песню: «Ваши пальцы пахнут ладаном, а в ресницах спит печаль. Ничего теперь не надо вам, никого теперь не жаль».

Осенью 1918 года Вера Холодная уехала в Одессу для завершения съемок очередного фильма, а ее едва оправившийся от ранения муж, вернувшийся с фронта, остался в Москве. Все были уверены, что она скоро вернется. Но вдруг в феврале 1919 года случилось непоправимое: знаменитая актриса скончалась. Мгновенно поползли зловещие слухи о том, что ее погубил из ревности влюбленный в нее французский консул, прислав ей букет отравленных белых лилий. А официальная версия, как водится, все списала на острую форму ангины.

Так что можно даже говорить, что отравление цветами, а затем списание всего на простуду – это отработанный приемчик заметания следов, ведь отравленные цветы высыхают и их выбрасывают на помойку. Следов отравления нет, орудия отравления нет, цель достигнута, и никто ни в чем не виноват.

Мышьяк – идеальное орудие преступлений

Но все же наилучшим орудием преступлений в те времена был мышьяк. Точнее – оксид мышьяка и его соединения.

Клиническая картина такого отравления: металлический привкус, жжение и сухость во рту, затруднение и боли при глотании, появляющиеся через тридцать минут или несколько часов… А еще могут быть желудочно-кишечные расстройства: колики в животе, тошнота, рвота. Потеря жидкости приводит к резкому обезвоживанию организма и потере солей. Больные жалуются на нарастающую слабость, головную боль, головокружение. Смерть наступает от паралича дыхательного и сосудодвигательного центров.

Считается, что мышьяковую интоксикацию следует подозревать у любого человека с комбинацией следующих симптомов: нервные, желудочно-кишечные и респираторные расстройства, нарушения функционального состояния печени и почек, кожные поражения…

А как лечилось такое отравление при тогдашнем уровне медицины?

При острых отравлениях давали теплый раствор поваренной соли, чтобы вызвать рвоту. Целесообразно было промывание желудка изотоническим раствором поваренной соли с добавлением активированного угля или однопроцентного тиосульфата натрия в качестве слабительного. После промывания желудка давали теплое молоко с сырыми яйцами, а также болеутоляющие, противосудорожные и сердечные препараты.

На самом деле любой историк подтвердит, что мышьяк – это практически идеальное орудие преступлений: при растворении в воде и обычных жидкостях этот яд не дает ни окраски, ни запаха. Всего шестьдесят миллиграммов представляют собой смертельную дозу. В этом случае отравление более или менее очевидно. Однако при длительном применении малых доз картина отравления может быть настолько неоднозначной, что в истории ее постоянно путали с различными заболеваниями, вплоть до венерических. Это легко объяснимо, ибо мышьяк кроме желудочно-кишечного тракта поражает нервную систему и кровь, а также вызывает заболевания слизистых оболочек и кожи. В связи с тем что отравление мышьяком по внешним признакам может напоминать различные болезни, со временем он отодвинул на задний план растительные яды древнего мира.

Точная дата открытия мышьяка никому не известна. По всей видимости, в Европу он пришел с Востока. Возможно, это произошло во время походов Александра Македонского в Азию. О мышьяке, убивающем людей и скот, писал еще Аристотель, но в древние времена получение окиси мышьяка из минерала было настолько дорогим делом, что тогдашние врачи применяли ее только в качестве лекарства.

Достоверно известно, что в 1789 году французский химик Антуан-Лоран Лавуазье признал мышьяк самостоятельным химическим элементом.

В сознании многих слова «яд» и «мышьяк» идентичны. Так уже сложилось исторически. В Средневековье ядовитые свойства мышьяка были уже достаточно хорошо изучены. Летописцы оставили массу свидетельств об использовании мышьяка в преступных целях, и героями этих рассказов всегда были короли и прочие знатные люди. Это и понятно, ведь жизнь этих персон интересовала летописцев гораздо больше, чем жизнь простого народа.

Одним из наиболее известных, как сейчас говорят, «пользователей» всевозможными отравами был испанец Родриго Борхи, ставший римским папой Александром VI и более известный под итальянским именем Борджа. Еще будучи кардиналом, Родриго Борджа приобрел печальную известность благодаря бесконечным заговорам и убийствам, в которых вместе с ним принимали участие его сын Чезаре, впоследствии тоже кардинал, и дочь Лукреция.

Легенды гласят, что Родриго Борджа носил с собой ключ с незаметным шипом, натираемым ядом. Для смертельного отравления достаточно было лишь легкой царапины, например, на руке. Его дочь Лукреция всегда имела при себе отравленную иглу, которой она могла в толпе уколоть любого неугодного ей человека. Чезаре Борджа носил кольца с незаметно открывающимся тайниками, где хранился яд, который можно было незаметно высыпать в бокал вина.

Известным отравителем в XVI веке была французская королева Екатерина Медичи. Честолюбие ее было ненасытно, интрига следовала за интригой, и ничто не могло остановить ее в исполнении желаний. Яд был главным ее оружием. Екатерину Медичи, в частности, считают виновницей смерти королевы Жанны Наваррской, матери будущего короля Франции Генриха IV. Причиной смерти, по свидетельствам современников, стал яд, который через надушенные перчатки проник в ее мозг. Вероятнее всего, это был мышьяк.

При короле Людовике XIV отравления продолжали преследовать Францию. Первое и наиболее страшное преступление случилось в Париже и было связано с именем Мари-Мадлен д’Обрэ. Эта миловидная девушка в 1651 году благополучно вышла замуж за маркиза де Бринвиллье и сама стала маркизой. Через восемь лет она до беспамятства влюбилась в некоего кавалерийского офицера по имени Годен де Сент-Круа, которого ее муж на свою беду сам привел в свой дом и познакомил с супругой.

Годен де Сент-Круа был молод, красив и вел себя как профессиональный обольститель. Для 30-летней маркизы он стал своего рода злым демоном, ворвавшимся в ее размеренную жизнь и нарушившим ее мирное течение. Молодая женщина пала под напором чар Годена де Сент-Круа и ничего уже не могла больше с собой поделать. Вскоре их бурная связь перестала быть для кого-либо тайной.

Отец Мари-Мадлен был возмущен происходящим, но никакие увещевания не действовали на опьяненную любовью женщину.

Прошло пять лет, а маркиза де Бринвиллье, в искренности чувств видевшая оправдание любых человеческих слабостей, все еще оставалась под «каблуком» у Годена де Сент-Круа. Банальная и весьма прискорбная ситуация. Отец Мари-Мадлен, желая спасти дочь «из лап коварного злодея», написал донос, по которому Годен де Сент-Круа был задержан и заключен в Бастилию. Произошло это в начале 1665 года.

В Бастилии Годен де Сент-Круа провел около года. В тюремной камере он познакомился с итальянцем по имени Экзили, учеником известного королевского аптекаря и алхимика Кристофера Глазера. Годен де Сент-Круа сделался последователем Экзили, а выйдя на свободу взял его к себе на службу.

Именно после выхода Годена де Сент-Круа на свободу и началась вереница ужасных событий, приведших маркизу де Бринвиллье к печальному концу. 10 января 1666 года в страшных мучениях вдруг неожиданно умер ее отец. Господину д’Обрэ было 66 лет, и парижский доктор, лечивший его, ничем не смог помочь несчастному.

Состояние господина д’Обрэ перешло к его двум сыновьям. Маркизе де Бринвиллье не досталось практически ничего, и отношения с братьями были окончательно испорчены.

15 июня 1670 года вдруг скончался старший брат маркизы Антуан д’Обрэ, а через некоторое время вслед за ним последовал на тот свет и его младший брат. Оба наследника состояния господина д’Обрэ умерли при обстоятельствах, очень похожих на смерть их отца: жар, тошнота, резкие боли в груди и животе, отключение сознания. Тут же возникли подозрения в отравлении, но никаких доказательств никто предоставить не смог, а уровень тогдашней медицины был таков, что с уверенностью диагностировать отравление никто не мог.

Погубил маркизу де Бринвиллье, как это обычно и бывает, случай.

Широко распространенная легенда говорит о том, что ее любовник Годен де Сент-Круа внезапно умер 31 июля 1672 года в собственной лаборатории. Работая над составлением ядовитых веществ, он защищался от их испарений при помощи стеклянной маски. Маска случайно разбилась, «мастер ядов» наглотался смертоносных паров, и смерть его была практически мгновенной. При обыске у него в лаборатории был найден целый арсенал непонятных веществ в пробирках и склянках. Полиция проверила их свойства на животных, и все они погибли.

Связь Годена де Сент-Круа с маркизой де Бринвиллье была для всех столь очевидной, что это происшествие заставило полицию с иной точки зрения посмотреть на все трагические события, происходившие в семействе последней. Кроме того, ужасное признание сделал один из слуг, некий Лашоссе, который сначала служил у Годена де Сент-Круа, а затем перешел на службу в дом д’Обрэ. Он заявил, что это именно он регулярно добавлял яд в воду и вино, подававшиеся господину д’Обрэ, а затем и его сыновьям. Лашоссе добавил, что за это ему была обещана премия в сто пистолей, а также пожизненная гарантия работы в доме Годена де Сент-Круа.

Исполнитель отравлений Лашоссе был незамедлительно казнен, а в доме маркизы де Бринвиллье был произведен тщательный обыск. В результате там были обнаружены такие же ядовитые вещества, как и в лаборатории ее любовника, что неопровержимо доказывало ее вину в убийстве отца и двух братьев. Полиция выдвинула версию, что маркиза таким образом решила отомстить отцу за свою поруганную любовь, а братьев она убила для того, чтобы побыстрее завладеть всем наследством. Но арестовать подозреваемую не удалось, она вовремя успела бежать не только из дома, но и из Франции.

Три года ей удавалось скрываться. Сначала она нашла убежище в Англии, а затем – в Бельгии. Там ее выследили, арестовали и под охраной доставили в Париж. Участь маркизы де Бринвиллье была ужасной: 16 июля 1676 года ее обезглавили на Гревской площади, затем тело ее было сожжено, а прах развеян по ветру.

Это удивительно, но имя маркизы де Бринвиллье встречается в работе Бена Вейдера об отравлении Наполеона на острове Святой Елены, причем встречается в весьма любопытном контексте. По словам канадского ученого, находившийся с Наполеоном на острове Гаспар Гурго однажды обнаружил на столе у Альбины де Монтолон книгу «История маркизы де Бринвиллье».

На основании этого Бен Вейдер, убежденный в том, что Наполеона отравил Шарль-Тристан де Монтолон, делает следующий вывод: «То, что у Монтолонов случайно увидели книгу маркизы де Бринвиллье, не может служить доказательством их вины. Однако если считать, что Наполеон стал жертвой отравления мышьяком <…> эта книга является весомой уликой против графа».

Наука о ядах в XIX веке

Что же представляла собой токсикология как наука в начале XIX века?

С древних времен врачи и юристы имели весьма смутные представления о симптомах отравления. Одни считали, что при отравлении тело жертвы покрывается пятнами, принимая за действие яда обычные трупные явления, другие полагали, например, что сердце отравленного не горит в огне.

Еще греческий ученый Аристотель знал несколько растительных ядов, таких как цикута и белена. Потом появились сурьма, ртуть и фосфор, также собравшие неплохой «урожай смерти». Но все же «ядом ядов» стал изобретенный арабским алхимиком Гебером в VIII веке белый мышьяковистый ангидрид. Сколько убийств, совершенных с его помощью за несколько столетий, так и остались нераскрытыми!

Все знали, что мышьяк не имеет ни вкуса, ни запаха, что его легко подмешать в вино или в пищу, что симптомы отравления им мало отличались от такой распространенной в те времена болезни, как холера, и что у полиции не было шансов доказать, имело ли место отравление, если преступник сам каким-то образом не выдавал себя.

Токсикология как наука зародилась в XVIII веке в Германии, а затем получила дальнейшее развитие во Франции. Здесь почетное звание родоначальника токсикологии завоевал Матьё-Жозеф-Бонавантюр Орфила, прославившийся своими экспериментами и открытиями. Ему было всего 26 лет, когда в 1813 году он опубликовал первую часть своего двухтомного труда «Яды и общая токсикология». В этой книге нашло отражение все, что в те дни было известно о ядах, и после этого он стал первым экспертом по ядам в Европе.

Большая часть исследований врача и химика Орфила посвящена мышьяку. На отравленных собаках он показал, что мышьяк из желудка и кишечника проникает в печень, селезенку, почки и даже в нервы. Следовательно, если в желудке не удавалось обнаружить яд, его можно было искать в других органах.

Но как ни велики были успехи Орфила, он все время натыкался на непреодолимые препятствия и на неразрешимые проблемы. У некоторых животных, которым он на глазах учеников давал мышьяк, ему не удавалось обнаружить яд даже в самых отдаленных органах, несмотря на все его усилия. Почему так происходило? Может быть, яд в организме подвергался изменениям или выходил вместе с рвотной массой и поносом? Необходимо было искать новые методы исследований, которые позволяли бы обнаруживать даже мельчайшие следы мышьяка.

Этот самый новый метод был открыт в 1833 году британским химиком Джеймсом Маршем, который изготовил стеклянную трубку дугообразной формы, позволявшую путем несложных манипуляций выявлять даже самые незначительные количества мышьяка. Когда в октябре 1836 года Марш опубликовал в «Эдинбургском философском журнале» статью о своем изобретении, он не мог и предполагать, что обессмертил свое имя как автор решения самой насущной проблемы токсикологии.

Болезнь Жозефины и ее странное лечение

А теперь вернемся к Жозефине.

Политик Шарль-Анж Лезан, публиковавшийся под псевдонимом Жан Фролло, в 1894 году написал в газете Le Petit Parisien:

«Врачи приписали смерть Жозефины воспалению горловых желез. Но некоторые историки сильно сомневаются в реальности этой болезни. По их мнению, император [Александр I. – Авт.], тронутый доводами Жозефины в пользу прав дофина, собирался вмешаться, сославшись на показания бывшей государыни. Так что смерть Жозефины была предрешена, ее молчание должно было быть достигнуто ценой преступления».

Безусловно, доказать что-то точно невозможно, но одним из косвенных доказательств тут является весьма странный характер лечения заболевший Жозефины.

Ее болезнь длилась девятнадцать дней. Первые признаки недомогания появились 10 мая. 11 мая приступы были настолько сильными, что Жозефина несколько раз теряла сознание, но потом ей стало лучше. А 14 мая после завтрака, данного в Сан-Лё в честь императора Александра, она вновь была поражена жестоким приступом.

В «Мемуарах о частной жизни Жозефины, ее семьи и ее двора», опубликованных в 1833 году Мари-Жанной д’Аврийон, первой горничной императрицы, написано так:

«Императрица оставила Сан-Лё и вернулась в Мальмезон во вторник. Как я уже говорила, в этот день Ее Величество обедала за столом; она не выглядела больной, разве что испытывала чуть большую усталость от поездки: иначе могла бы я уехать?»

Получается, горничная оставила смертельно больную хозяйку под предлогом того, что та не выглядела больной…

Дальше – больше. В тот же вечер личный врач Жозефины доктор Клод Оро диагностировал насморк и прописал ей рвотное. Получается, что предписание врача полностью противоречило диагнозу. Неожиданность недомогания и повторяющиеся потери сознания, которые оно вызывало, не могли соответствовать простуде, о которой большинство историков говорит вот уже два века, как будто не допуская ничего другого. Да и рвотное лекарство, применявшееся в то время, было сделано на базе хлористой ртути, и трудно себе представить, как опытный доктор Оро, коллега знаменитого Жана-Николя Корвисара, одного из основоположников медицины внутренних болезней как клинической дисциплины, мог предписать такое, продиагностировав обыкновенный насморк…

Складывается впечатление, что доктор Оро заподозрил что-то неладное и прописал Жозефине рвотное лекарство, совершенно не соответствовавшее им же поставленному простудному диагнозу. Но было уже поздно, отрава уже распространилась по всему организму бывшей императрицы.

Доктору Клоду Оро было 58 лет. У него была комната в замке Буа-Про, находившемся поблизости, но после утреннего визита к Жозефине он имел обыкновение каждый день отправляться в Париж, возвращаясь в Мальмезон только на следующее утро. Удивительно, что, наблюдая тревожные симптомы в состоянии здоровья Жозефины (все-таки экс-императрица!), этот доктор никак не изменил свою привычку, чтобы заниматься исключительно только лечением больной.

Рассмотрим последние дни жизни Жозефины. 24 мая она проснулась со жгучей болью в горле. 25 мая вечером последовал новый острый приступ. Ее дочь Гортензия в отсутствие доктора Оро, бывшего в Париже, решила вызвать врача из соседней деревни Рюэй. 26 мая Жозефине стало лучше, и она предложила своей подруге герцогине д’Абрантес приехать к ней 28-го в сопровождении лорда Катхарта (дипломата, британского представителя при русском царе в Париже).

По итогам встречи герцогиня, кстати, потом написала: «Я покинула ее в состоянии, мало угрожающем ее здоровью». И действительно, можно ли так написать о человеке, мучимом болезнью, которого через три дня уже не будет в живых?

27 мая у Жозефины был новый приступ. За ней ухаживал доктор Оро, но она согласилась быть дополнительно осмотренной доктором сэром Джеймсом Уили, шотландцем, эмигрировавшим в Россию в 1780 году, личным хирургом императора Александра.

Относительно доктора Уили можно сказать следующее: в 1801 году во время убийства царя Павла I, у которого он был личным врачом, он согласился фальсифицировать причины смерти, констатировав смерть от апоплексического удара. И это притом, что Павел был убит, а затем еще и задушен! Его сына, Александра Павловича, всегда подозревали в организации этого дворцового переворота, в котором он в конечном итоге оказался главным заинтересованным лицом. Для компенсации такого рвения Александр и взял этого Уили к себе личным врачом и быстро назначил его директором Медицинского департамента Военного министерства.

28 мая Жозефина уже совсем ничего не понимала и не воспринимала. Доктор Оро говорил, что она была как пьяная. Но это не было опьянением. Она стонала от нестерпимой боли, раздиравшей ее горло. Менее чем через двадцать четыре часа смерть прекратила эти жестокие страдания…

Вскрытие делал доктор Пьер-Огюстен Беклар. И не просто доктор – профессор анатомии Парижского университета!

Даже не будучи специалистом, удивляешься, читая его заключение: «Легкие, прилегающие к плевре, и бронхи кажутся серьезно пораженными».

Как это кажутся? Наверное, легкие и бронхи бывают либо поражены, либо не поражены, а если что-то кажется, нужно креститься, а не писать это в медицинском заключении.

Жозефине был всего 51 год. По сути, совсем еще не старая по возрасту женщина…

И по какой причине она все-таки умерла?

Одни называют инфекционную ангину, другие – дифтерию или дифтерит, третьи – катаральную горячку.

Жозефина была очень расстроена. Но 24-го числа она не только сидела во главе стола на приеме, но после ужина еще и прогулялась с царем по сырой земле. Гортензия сказала, что похоронит сына в Сен-Лё (так и сделали). К этому времени Жозефина уже с трудом говорила, и Евгений тоже слег с температурой. Судя по всему, это была дифтерия – в обоих случаях. Жозефине становилось все хуже и хуже. Двадцать восьмого мая пришлось даже отменить встречу с царем, который должен был прийти на ужин перед отъездом в Англию. Он все равно пришел, но Гортензия из опасения, что Жозефина может переутомиться, увела его к Евгению.

Дэвид СТЭКТОН

«Бонапарты»

Любой медик подтвердит, что ангина – это общее острое инфекционное заболевание. И чаще всего это заболевание вызывается микроорганизмами или вирусами, живущими на слизистой оболочке полости рта. Заболевание начинается остро, появляются жжение, першение, боль при глотании. Язык становится сухим, повышается температура, появляется головная боль, иногда боль в пояснице, лихорадка, озноб, общая слабость. Для лечения обязателен постельный режим и обильное теплое питье.

Дифтерия – это бактериальное заболевание, которое характеризуется высокой тяжестью и проявляется интоксикацией и образованием характерных пленок на слизистых оболочках верхних дыхательных путей, поражением нервной и сердечно-сосудистой систем. Возбудитель дифтерии выделяет сильнейший токсин, обладающий нейропаралитическим, останавливающим клеточное дыхание и еще каким-то свойствами. Болезнь начинается с недомогания, повышения температуры, появления пленок беловатого цвета на миндалинах и зеве. Иногда бывает отек лица и шеи, отек слизистой оболочки верхних дыхательных путей, приводящий к невозможности дыхания, и тогда смерть наступает от удушья и остановки сердца.

Ну а катаральная горячка, как уже говорилось выше, – это острая вирусная болезнь. Проще говоря – грипп.

А какие симптомы болезни отмечали свидетели?

Жоржетта Дюкрест, одна из придворных дам Жозефины, отмечала:

«Ей было совсем плохо, и ее проводили в комнату в состоянии сильно встревожившей всех слабости. День явно не удался. У нее было несколько обмороков. Ночью ей стало еще хуже; нечто, похожее на бред, охватило ее. Сильно возбужденная, она много говорила, несмотря на то что ее врач активно запрещал ей это».

Она же уточняла, что 24 мая Жозефина «испытала жгучую боль в горле»…

«Допрос» свидетельницы Жоржетты Дюкрест

Воспоминания Жоржетты Дюкрест были опубликованы в 1828 году. В двадцатой главе там идет речь о болезни и смерти Жозефины. И наверное, было бы интересно провести «допрос» этой свидетельницы, задавая интересующие нас вопросы и, по возможности, находя ответы на них в тексте ее воспоминаний. Такой вот «допрос свидетеля» почти двести лет спустя…

Жоржетта Дюкрест находилась рядом с Жозефиной, когда та заболела. Да и все ее мучения, а также сама смерть Жозефины происходили у Жоржетты на глазах.

Вопрос: Когда началась болезнь, приведшая Жозефину к смерти?

Ответ: «Жозефина испытала сильное недомогание, вернувшись к себе домой из Сен-Лё-Таверни, где королева Гортензия давала ужин руководителям союзных государств».

Вопрос: И как среагировал на это ее лечащий врач?

Ответ: «Ее лечащий врач господин Оро счел необходимым предпринять меры: он дал ей рвотное и прочистил желудок».

Вопрос: Это как-то помогло?

Ответ: «Императрице на какое-то время стало легче, и она возобновила свои обычные дела, но все же было легко заметить, что при этом она страдала».

Вопрос: Что происходило дальше?

Ответ: «10 мая император Александр приехал повидать императрицу Жозефину и отобедал с ней в Мальмезоне».

Вопрос: Как она себя при этом чувствовала?

Ответ: «Она осталась в салоне, несмотря на страдания, которые пыталась в себе подавить. После обеда все стали бегать взапуски на прекрасной лужайке перед дворцом; она попыталась принять в этом участие, но силы изменили ей, и она вынуждена была присесть. Ее изменившееся лицо не осталось незамеченным; ей стали задавать тысячи вопросов, на которые она отвечала с улыбкой. Потом все сочли за лучшее удалиться, посчитав, что назавтра ей станет лучше».

Вопрос: И как Жозефина чувствовала себя на следующий день?

Ответ: «На следующий день, желая устранить сомнения по поводу своего состояния здоровья, она решила совершить обычную прогулку, но ей стало совсем плохо, и ее проводили в комнату в состоянии сильно встревожившей всех слабости <…> День явно не удался. У нее было несколько обмороков. Ночью ей стало еще хуже; нечто, похожее на бред, охватило ее. Сильно возбужденная, она много говорила, несмотря на то что ее врач активно запрещал ей это».

Вопрос: А что было дальше?

Ответ: «24 мая (это был четверг) она испытала жгучую боль в горле. В тот день в Мальмезоне ждали к обеду короля Пруссии и императора Александра. Господин Оро, найдя у Ее Величества горячку, предложил ей остаться в постели, чтобы избежать переохлаждения, тем более что после промывания желудка на воздух выходить было опасно. Видя, что императрица не очень-то склонна следовать его рекомендациям, он счел необходимым предупредить мадам д’Арберг, чтобы та проследила за тем, чтобы Ее Величество не вставала. Все оказалось бесполезным, она захотела одеться, как обычно, и спуститься поприветствовать союзных государей. Она села с ними за стол, но вскоре ее состояние ухудшилось, и она была вынуждена удалиться, поручив королеве Гортензии себя заменить».

Вопрос: Что происходило 25 мая?

Ответ: «На следующий день, 25 мая, император Александр нанес ей визит и, найдя ее сильно изменившейся, предложил услуги своего личного врача. Но она отказалась, не желая обижать господина Оро, которому очень доверяла».

Вопрос: А он давно находился при Жозефине, этот доктор Оро?

Ответ: «Он состоял при императрице с момента развода, и она имела возможность оценить его талант и характер».

Вопрос: Как протекала болезнь Жозефины дальше?

Ответ: «В ночь с 27-го на 28-е она впала в летаргический сон, длившийся пять часов. В десять утра прибыл господин Бурдуа. Как и господин Оро, он нашел, что все средства исчерпаны. Он счел необходимым предупредить об этом королеву Гортензию и вице-короля».

По свидетельству Жоржетты Дюкрест, в ночь с 27-го на 28‐е послали за священником в Рюэй. Но того не оказалось на месте, и тогда обратились к старому гувернеру детей Гортензии, который когда-то давно был священником. Он-то и исповедовал Жозефину. Как пишет Жоржетта Дюкрест, «она отвечала ему с трудом, язык ее все более и более заплетался, но лицо не потеряло ни своего спокойствия, ни своей красоты».

По словам Жоржетты Дюкрест, Жозефина умерла 29 мая 1814 года в половине двенадцатого утра. В качестве причины смерти эта свидетельница указала ангину.

Болезнь Жозефины и ее странное лечение (2)

А вот еще одна свидетельница происходившего. Это мадмуазель д’Аврийон – первая горничная императрицы. В своих «Мемуарах» она пишет следующее:

«Мне сообщили, что вечером того же дня во вторник императрица почувствовала неясные дрожи, частую тошноту, зловещие симптомы сильной и глубокой боли в груди. Ее Величество провела ужасно утомительную ночь, а на следующее утро на всем ее теле появилась сыпь, в основном в руках и в груди. Эта сыпь оставалась двадцать четыре часа и исчезла так же внезапно, как и появилась».

Слабость, боль в горле – все это вполне подходит под определение простой ангины. Тошнота, боль в груди и особенно сыпь на теле – это уже что-то другое. Но Жоржетта Дюкрест и Мари-Жанна д’Аврийон – не врачи. К тому же последняя говорит со слов еще кого-то (она пишет: «мне сообщили»). Поэтому с них, как говорится, и взятки гладки.

А вот как Жозефину лечили профессиональные доктора?

Доктор Клод Оро, как мы уже знаем, дал ей рвотное и прочистил желудок, доктор Лямурё из Рюэйя предложил поставить ей на спину двадцать пять пиявок, а сэр Джеймс Уили, личный хирург русского царя, после осмотра объявил, что Жозефине надо было бы наложить нарывные пластыри.

Известно, что в те времена пиявки и кровопускания прописывали для улучшения крови. Это явно не лечение от простуды. А нарывные пластыри – это лекарственные средства, применявшиеся для лечения вялотекущих воспалительных процессов, но польза их вообще была весьма сомнительна.

Плюс Жозефине делали промывание желудка, а это точно делали при отравлениях.

Это – дело рук Талейрана

У Ги Бретона, написавшего очень много пикантных историй о Наполеоне и его женщинах, читаем:

«Жозефина умерла от инфекционной ангины. Однако же спустя несколько лет после этого пошли слухи о том, что она была отравлена. Говорили, что бывшая императрица заболела после того, как получила отравленный букет цветов от Талейрана».

Знаменитый писатель и политический деятель наполеоновской эпохи Франсуа-Рене де Шатобриан в своей книге с довольно странным названием «Замогильные записки» оставил нам следующий портрет Талейрана:

«Тщеславие господина де Талейрана обмануло его: свою роль он принял за свой гений. Он счел себя пророком, ошибаясь во всем: предсказания его не имели никакого веса. Он не умел видеть того, что впереди, ему открывалось лишь то, что позади <…> Задним числом он всегда извлекал большую выгоду из ударов судьбы, но предвидеть эти удары он не умел, да и выгоду извлекал лишь для одного себя».

А вот еще слова Шатобриана о Талейране:

«При Бонапарте он только и делал, что исполнял императорские приказы».

А вот еще:

«Во время Реставрации господин де Талейран сверкал блеском чужих удач. Нечаянное возвышение позволило князю Беневентскому возомнить себя ниспровергателем Наполеона и приписать себе честь возвращения на престол Людовика XVIII».

И еще:

«Господин де Талейран был уже давно призван на высший суд и осужден заочно».

Хорошенький портрет подозреваемого получается на основании свидетельских показаний господина де Шатобриана.

Но Талейран, что бы ни говорил о нем Шатобриан, был умным и хитрым человеком. Он умел играть на тщеславии людей. Но и его собственное тщеславие не знало границ, а оно, как известно, состоит из зависти, гордости и алчности. Сколько же преступлений оно заставило совершить?

И что такое для подобного человека заставить навсегда замолчать какую-то там излишне разговорившуюся отставную императрицу? Пустяк. Житейская мелочь. Необходимость, избавляющая от трудностей выбора. Достаточно вспомнить еще одну характеристику Шатобриана, касающуюся того, что Талейрана «не смущала проблема добра и зла, ибо он не отличал одного от другого».

Для выполнения самых деликатных поручений у Талейрана имелись «надежные люди», пользовавшиеся его полным доверием. Прежде всего это были дядя и племянник Дальберги. Дядю звали Карл-Теодор фон Дальберг, племянника – Эммерих фон Дальберг.

Старшему из них, бывшему священнику, в 1814 году было уже под семьдесят. Он был человеком весьма прогрессивных взглядов, слыл философом и водил знакомство с Гёте и Шиллером. А еще он входил в одну из влиятельнейших масонских лож Баварии, через которую, собственно, и познакомился с Талейраном, с которым у него тут же обнаружилось, как говорится, «единство взглядов по ряду вопросов». После революции Карл-Теодор фон Дальберг перебрался в Австрию и вступил в ряды яростных ее противников. С 1803 года он начал сотрудничать с Наполеоном и даже удостоился чести быть приглашенным на его коронацию.

Младшему из баронов Дальбергов в 1814 году было чуть больше сорока. В годы Империи он представлял в Париже Баденское герцогство, слыл личным другом Талейрана, снабжал последнего конфиденциальной информацией и был замешан практически во всех его самых деликатных делах.

Ни дядя, ни племянник не питали к Наполеону, несмотря на все то, что тот для них сделал, ни малейшей симпатии. В 1802 году они оказались замешаны в роялистский заговор против узурпатора (тогда Наполеон был еще первым консулом), и Талейран был прекрасно осведомлен об этом, а в 1814 году – имели самое непосредственное отношение к планировавшемуся Талейраном покушению на Наполеона и к так называемому «делу графа де Морбёйя». Кстати сказать, Дальберг-младший в 1814 году, как всем казалось, бог весть за какие заслуги оказался в составе временного правительства Талейрана и способствовал приходу к власти во Франции Бурбонов.

Бог весть за какие заслуги?

Но так могли рассуждать только непосвященные: случайных людей в ближайшем окружении Талейрана не было и быть не могло.

Помимо Дальбергов у Талейрана был еще один супернадежный человек – его личный помощник Ануан-Атанас Ру де Лабори. Про этого Ру де Лабори биограф Талейрана Жан Орьё пишет так: «Он знал все и мог сделать все в любое время дня и ночи». Этот «человек, который мог сделать все», в частности, был использован Талейраном для организации покушения на самого Наполеона.

Во всяком случае головорез-роялист граф Мари-Арман де Герри-Морбёй, отданный в 1814 году под суд за бандитизм, утверждал, что именно Ру де Лабори предлагал ему за «неплохие деньги» убить императора.

Пресловутый букет цветов, скорее всего, был послан Жозефине через верного Ру де Лабори или через кого-то из его людей. Ни осмотрительный Талейран, ни его «подельники» Дальберги никогда не стали бы это делать сами.

Кстати…

Как уже говорилось, доктор Пьер-Огюстен Беклар, производивший вскрытие тела Жозефины, неожиданно умер 16 марта 1825 года в возрасте всего 39 лет.

Как и Жозефина, он заболел буквально «на ровном месте» и умер через одиннадцать дней. Но самое удивительное заключается в том, что в его некрологе четко указывается на то, что он был коллегой и личным другом профессора Ор-фила, а имя этого человека уже упоминалось в нашей книге. Если кто забыл, это был… родоначальник токсикологии и первый эксперт по ядам во всей Европе.

Странно, что при этом Беклар не заметил при вскрытии никаких признаков отравления и отметил лишь то, что легкие и бронхи покойной «кажутся серьезно пораженными».

Фармацевт Шарль-Луи Каде де Гассикур, также осуществлявший вскрытие, тоже был человеком по-своему удивительным. Он умер 21 ноября 1821 года, и про него говорили, что официально он – сын Луи-Клода Каде де Гассикура и Франсуазы Буасселе. Но говорили также и то, что его мать якобы была любовницей короля Людовика XV и якобы она забеременела уж точно не от мужа. Отцовство короля в данном случае отмечалось многими авторами, а если это так, то несложно догадаться, что это был не просто «фармацевт», а человек правильный и во многое посвященный.

Кстати, Шарль-Луи Каде де Гассикур уже в 1815 году был за что-то награжден орденом Почетного легиона.

Доктор Клод Оро прожил дольше, и он тоже стал кавалером ордена Почетного легиона.

Но, пожалуй, самым интересным персонажем оказался доктор Бурдуа де Ля Мотт, приехавший в Мальмезон по приглашению дочери Жозефины в ночь с 28 на 29 мая и диагностировавший у больной ангину.

Как оказалось при ближайшем рассмотрении, этот человек был личным врачом и близким другом князя Беневентского, а это титул… Талейрана. Более того, Талейран сделал его членом своего «тайного кабинета», в котором вершились судьбы Европы.

Конечно же, это просто случайное совпадение. Как совпадение и то, что после Реставрации он стал врачом-консультантом Людовика XVIII – того самого, которому Жозефина чуть было не помешала взойти на трон.

Доктор Бурдуа де Ля Мотт умер в 1835 году в возрасте 82 лет, и, конечно же, тоже был кавалером ордена Почетного легиона.

К сожалению, узнать, получил ли свой орден доктор Лямурё из Рюэйя, предложивший поставить на спину Жозефине двадцать пять пиявок, нам не удалось.

Глава 11

Потомки Жозефины

Смерть Эжена де Богарне

После 1815 года Эжен де Богарне окончательно решил посвятить себя частной жизни, занявшись упрочением своего благосостояния и подготовкой выгодных браков для своих детей. К тому же он дал слово не только никогда не принимать сторону Наполеона, но и вообще не покидать Баварию.

Последние годы жизни сын Жозефины жил в своем имении или в Мюнхене, где в построенном им дворце разместилась галерея картин, собранных в Италии, а также другие предметы изящных искусств.

В начале 1823 года Эжена де Богарне поразил первый приступ болезни. Это случилось в Мюнхене, и в течение шести недель практически во всех церквях города проходили молебны о даровании ему выздоровления, что наглядно показывает, насколько он был любим людьми. Болезнь отступила, и врачи предписали Эжену пройти лечение на мариенбадских водах.

На какое-то время это помогло, и вскоре (в августе 1823 года) Эжен вернулся в Мюнхен. Но к концу года его состояние снова ухудшилось – он стал жаловаться на участившиеся головные боли. В ночь на 21 февраля 1824 года Эжен де Богарне скончался. Считается, что причиной его скоропостижной (ему было всего 42 года) смерти стал приступ апоплексии. Говоря современным языком, у него случился повторный инсульт, то есть внезапное нарушение мозгового кровообращения, спровоцированное участием в охоте на кабана. Это занятие сын Жозефины просто обожал, но оно было строго противопоказано только что пошедшему на поправку человеку.

Есть и другие версии причин смерти Эжена де Богарне. Например, историк Десмонд Сьюард утверждает, что «сам Эжен был уже болен раком и скончался в 1824 году».

В любом случае похороны были грандиозными. Вся Бавария после этого покрылась черными траурными лентами. Многие люди искренне плакали.

Во Франции, когда о его смерти доложили королю Людовику XVIlI, монарх воскликнул:

– Я очень опечален!… Принц Эжен был благородным человеком…

Гробница Эжена де Богарне

Памятник Эжену де Богарне, установленный сначала в Париже, а потом перенесенный в Сен-Жермен-ан-Ле

Действительно, Эжен де Богарне был уникальным человеком, о котором до сих пор никто не может сказать ни одного плохого слова.

Эжен де Богарне был похоронен в мюнхенской церкви Святого Михаила. На его памятнике из белого каррарского мрамора работы знаменитого скульптора Антонио Кановы высечен данный ему Наполеоном девиз «Честь и преданность», который Эжен оправдал всей своей жизнью.

Военный историк Антуан-Анри Жомини написал об Эжене де Богарне:

«Храбрый, хладнокровный, понимающий военное дело, он умел окружать себя людьми искусными и слушать их советы; это последнее достоинство стоит иногда гениальных вдохновений высшего дарования».

Потомки Эжена де Богарне

Личная жизнь Эжена де Богарне зависела от Наполеона не меньше, чем его жизнь профессиональная. Стремясь внедриться в самый широкий круг европейских королевских династий, Наполеон, как мы уже знаем, организовал брак своего пасынка с принцессой Баварской. Как ни странно, брак этот оказался вполне счастливым, и от него появилось на свет семь детей:

• Жозефина-Максимилиана-Евгения-Наполеона (1807–1876)

• Евгения-Гортензия-Августа (1808–1847)

• Август-Карл-Эжен-Наполеон (1810–1835)

• Амелия-Августа-Евгения-Наполеона (1812–1873)

• Теоделинда-Луиза-Евгения-Августа-Наполеона (1814–1857)

• Каролина-Клотильда (1816–1816)

• Максимилиан-Жозеф-Эжен-Август-Наполеон (1817–1852)

Для простоты изложения в дальнейшем мы будем называть их соответственно Жозефиной, Евгенией, Августом, Амелией, Теодолиндой, Каролиной и Максимилианом.

Жозефина

Жозефина родилась 14 марта 1807 года в Милане. 29 декабря 1807 года она получила титул принцессы Болоньской (princesse de Bologne), а 28 мая 1813 года – титул герцогини Галльера (duchesse de Galliera). 14 ноября 1817 года, когда ее отец получил титул герцога Лейхтенбергского, Жозефина тоже стала Ее Высочеством.

22 мая 1823 года Жозефина вышла замуж за принца Оскара Шведского и Норвежского (урожденного Жозефа-Франсуа-Оскара Бернадотта). Оскар был сыном наполеоновского маршала Жана-Батиста Бернадотта, ставшего в 1818 году королем Швеции и Норвегии Карлом XIV Юханом, и Дезире Клари, бывшей невесты Наполеона (впоследствии королевы Дезидерии).

***

Основание династии Бернадоттов произошло следующим образом. В 1809 году в Швеции произошел государственный переворот, и король Швеции Густав IV был свергнут с престола группой офицеров-заговорщиков. В королевстве отныне и навсегда установилась конституционная монархия. Новым королем стал старый и бездетный Карл XIII.

Швеция в то время находилась в зависимости от Франции и шведский парламент (риксдаг) направил к Наполеону делегацию с просьбой помочь в выборе нового наследного принца. Французский император колебался и медлил с ответом. Тогда член шведской делегации барон Карл-Отто Мернер предложил стать наследником маршалу Бернадотту. Барон Мернер знал маршала как талантливого военачальника, умелого администратора и искусного дипломата. К тому же маршал снискал в Швеции некоторую популярность благодаря своему гуманному отношению к пленным шведам.

Наполеон, дав согласие на избрание Бернадотта, сначала составил «условия» для нового наследного принца, обязав его гарантировать, что Швеция никогда не выступит против Франции, однако маршал добился отмены подобных условий. Одновременно с этим Бернадотт тайно встретился с эмиссаром императора Александра I полковником А.И. Чернышевым и заручился его поддержкой, уверив, что Швеция не будет вести антироссийской политики.

Государственный совет Швеции поддержал кандидатуру маршала Бернадотта, поставив единственное условие – переход в лютеранскую веру. Маршал согласился, и в августе 1810 года шведский риксдаг избрал его наследным принцем.

Прибыв в Стокгольм, в прошлом католик и республиканец Жан-Батист Бернадотт принял лютеранство и вслед за этим был официально усыновлен королем Карлом XIII. В 1818 году король скончался, и его место на троне занял бывший солдат Брассакского пехотного полка.

***

Двенадцатилетний Оскар прибыл в Швецию в 1811 году и в отличие от родителей быстро и хорошо овладел шведским языком. Еще при жизни отца он играл заметную политическую роль, что было связано с болезнями короля и языковым барьером между ним и его министрами. Он был вице-королем Норвегии.

А вот после приезда в Стокгольм Жозефины у нее тут же официально отменили ее четвертое имя Наполеона, так как маршал Бернадотт в 1813–1814 гг. воевал против наполеоновской Франции и не хотел, чтобы хоть что-то напоминало ему о том, кому он был обязан всем в своей жизни.

Жозефина любила рисовать и выращивать цветы. Будучи католичкой, она вынуждена была согласиться воспитывать своих детей по лютеранским законам.

Всего у Жозефины и Оскара было пять детей:

• принц Карл (3.05.1826 – 19.08.1872), будущий король Карл XV

• принц Густав (18.06.1827 – 24.09.1852)

• принц Оскар (21.01.1829 – 8.12.1907), будущий король Оскар II

• принцесса Евгения (24.04.1830 – 23.04.1889)

• принц Август (24.08.1831 – 4.03.1873)

Оскар I, король Швеции и Норвегии

Оскар был единственным сыном короля, следовательно, наследником престола. После смерти отца, 8 марта 1844 года, он стал Оскаром I, королем Швеции и Норвегии. Соответственно, Жозефина стала королевой Жозефиной.

***

Оскар I умер 8 июля 1859 года, и его место на троне занял его старший сын Карл. К этому времени Карл был женат на Луизе Нидерландской, внучке короля Виллема I Нидерландского (их свадьба состоялась в июне 1851 года). При рождении Карл стал вице-королем Норвегии, с 1857 года (во время болезни отца) он был регентом королевства, а в 1859 году стал королем Карлом XV из династии Бернадоттов, первым Бернадоттом, родившимся в Швеции.

При Карле в стране были проведены масштабные реформы, введены современное местное (1862 год), церковное (1863 год) и уголовное право (1864 год). Девиз у Карла был следующий: Land skall med lag byggas («Землю построит закон»). Будучи сторонником союза Скандинавских государств, он, однако, во время датско-немецкой войны за Шлезвиг придерживался нейтралитета.

Карл в душе был художником и поэтом. Он умер в 1872 году.

После себя он оставил только дочь Ловису, родившуюся в 1851 году. В 1869 году она вышла замуж за наследного принца Датского и в 1906 году стала королевой Дании (ее муж стал королем Фредериком VIII). Их старший сын Кристиан в 1912 году стал королем Дании Кристаном Х.

Существует легенда, согласно которой после оккупации Дании нацистами, когда Кристиан X узнал о приказе об обязательном ношении датскими евреями желтой звезды Давида, он нашил этот знак себе на одежду, сказав, что все датчане равны, и после этого приказ был отменен. Несмотря на то что эта история часто рассказывается в средствах массовой информации, она никогда не происходила на самом деле; в частности, оккупационные власти никогда не издавали приказа датским евреям носить такие знаки.

Девизом Кристиана X была фраза: Min Gud, mit land, min ære (Мой Бог, моя страна, моя честь).

В 1906 году, после достижения независимости Норвегии, второй сын Ловисы Шведской стал королем Норвегии под именем Хокона VII.

***

После смерти Карла XV место на троне Швеции занял его брат Оскар (более старший по возрасту брат Густав к тому времени умер), ставший королем Оскаром II.

Оскар II, кстати сказать, стал последним шведским королем Норвегии. Он, как и его старший брат, увлекался литературой, переводил, писал исторические труды, сочинял музыку (некоторые его произведения приобрели большую известность). Он был покровителем наук, объявлял естественнонаучные конкурсы, при нем Швеция и Норвегия начали выдавать Нобелевскую премию (это было еще до расторжения их личной унии, поэтому Нобелевская премия мира до сих пор вручается в Норвегии).

В 1857 году Оскар II женился на герцогине Софии фон Нассау. От этого брака родилось четверо сыновей, из которых старший, родившийся 16 июня 1858 года, в 1907 году стал королем Швеции под именем Густава V.

Густав V, в свою очередь, в 1881 году женился на принцессе Виктории Баденской, и от этого брака родилось три сына, в том числе будущий король Швеции Густав VI.

***

Возвращаясь к Жозефине, следует сказать, что она пережила мужа и трех своих сыновей и умерла 7 июня 1876 года в Стокгольме в возрасте 69 лет. Ее последними словами были: «Я очень счастлива».

Евгения

Евгения родилась 23 декабря 1808 года в Милане.

14 ноября 1817 года, когда ее отец получил титул герцога Лейхтенбергского, Евгения тоже стала Ее Высочеством.

22 мая 1826 года она вышла замуж за прусского принца Фридриха-Вильгельма фон Гогенцоллерн-Эхинген. Умерла она 1 сентября 1847 года в Фрейденштате в возрасте 38 лет.

Август

Aвгуст родился 9 декабря 1810 года в Милане.

14 ноября 1817 года, когда его отец получил титул герцога Лейхтенбергского, Август тоже стал Его Высочеством. 2-й герцог Лейхтенбергский.

1 декабря 1834 года он женился в Мюнхене на Марии II, королеве Португалии из Брагансской династии. Марии было всего семь лет, когда ее отец, бразильский император Педру IV, отрекся в ее пользу от португальского престола. Однако власть в Португалии захватил ее дядя Мигел. Только в 1834 году, после упорной войны, Мария смогла захватить власть над страной. Именно поэтому официальная церемония ее свадьбы с Августом состоялась лишь 26 января 1835 года. Празднования имели место в Лиссабоне. К несчастью, Август умер 28 марта, то есть всего через два месяца после этого.

Амелия

Амелия родилась 31 июля 1812 года в Милане.

14 ноября 1817 года, когда ее отец получил титул герцога Лейхтенбергского, Амелия тоже стала Ее Высочеством.

2 августа 1829 года, в Мюнхене, она вышла замуж за Педру I, императора Бразилии, который был на 14 лет старше ее. Официальная церемония их бракосочетания состоялась 17 октября в Рио-де-Жанейро. Таким образом, Амелия стала императрицей Бразилии.

Заметим, кстати, что Мария II, на которой женился брат Амелии Август, была старшей дочерью императора Педру I от первого брака с дочерью императора Австрии Франца.

Амелия Лейхтенбергская Худ. Фридрих Дюрк

В 1807 году Педру вместе с отцом бежал в Бразилию при приближении наполеоновских войск к Лиссабону. Потом, после падения Наполеона, его отец вернулся в Португалию, а Педру остался управлять колониями. В 1825 году, после принятия независимости Бразилии, он стал императором, но в 1831 году, после вспыхнувшего в стране восстания, вынужден был отречься в пользу своего сына от первого брака.

После этого Педру и Амелия стали герцогом и герцогиней Брагансскими.

В том же 1831 году у них родилась дочь, которую назвали Марией-Амелией-Августой-Евгенией.

Незадачливый муж Амелии умер 24 сентября 1834 года. Их дочь умерла 4 февраля 1853 года. Амелия, пережив всех, умерла в Лиссабоне 26 января 1873 года в возрасте 61 года. Она похоронена в Сан-Пауло.

Теоделинда

Теоделинда родилась 13 апреля 1814 года в Мантуе.

14 ноября 1817 года, когда ее отец получил титул герцога Лейхтенбергского, Теоделинда тоже стала Ее Высочеством.

8 февраля 1841 года она вышла замуж за графа Фридриха-Вильгельма Вюртембергского.

Умерла она 1 апреля 1857 года в Штутгарте в возрасте неполных 43 лет.

Каролина

К сожалению, Каролина, родившаяся в Мюнхене 15 января 1816 года, умерла через десять дней – 25 января.

Максимилиан

Максимилиан родился 2 октября 1817 года в Мюнхене.

14 ноября 1817 года, когда его отец получил титул герцога Лейхтенбергского, Максимилиан тоже стал Его Высочеством. 3-й герцог Лейхтенбергский.

Рано лишившись отца, Максимилиан воспитывался под руководством своей матери, одной из просвещеннейших принцесс того времени, а также под руководством графа де Межана.

Получив прекрасное образование, он поступил лейтенантом на Баварскую службу и вскоре стал командиром 6-го кавалерийского полка, то есть получил именно ту должность, какую ранее занимали его отец и старший брат.

В 1837 году Максимилиан Лейхтенбергский, состоявший на баварской службе, приехал в Россию на большие кавалерийские маневры. Он был ласково принят, сопровождал русского императора в Одессу, а оттуда отправился в Константинополь, Смирну и Афины. В октябре 1838 года он сделался женихом, а 14 июля 1839 года в часовне Зимнего дворца сочетался браком с Великой княжной Марией Николаевной, старшей и любимой дочерью русского императора Николая I.

Максимилиан Лейхтенбергский был исключительно красив, отличался особым лоском и манерами, умел тонко вести светский разговор и прекрасно танцевал. Все придворные красавицы Петербурга были без ума от галантного кавалера, а Великая княжна Мария Николаевна влюбилась в него без памяти. Молодой герцог отвечал ей взаимностью.

Родство Максимилиана с королем Баварии и некоторыми другими королевскими династиями позволило Николаю I разрешить этот брак, который оказался весьма кстати и с политической точки зрения: им прочно скреплялась родственная связь трех государств – России, Франции и Баварии, а значит, и мир.

Свадебные мероприятия длились две недели, включая ряд празднеств и бал в Зимнем дворце, в трех залах которого было выставлено приданое.

Единственное, что потребовали от герцога, – это принять православную веру и обязаться верой и правдой служить русскому трону и отечеству. После этого Максимилиан Лейхтенбергский был сделан генерал-майором русской службы и шефом Киевского гусарского полка. Впоследствии он командовал 1-й гвардейской легкокавалерийской дивизией.

В 1839 году Максимилиан Лейхтенбергский был назначен почетным членом Академии наук. 26 сентября 1842 года он стал почетным членом Академии художеств, а с 1843 года вплоть до своей кончины был ее президентом.

В 1844 году император Николай І назначил Максимилиана Лейхтенбергского управляющим Институтом корпуса горных инженеров, и тот выстроил близ Санкт-Петербурга завод, производивший великолепные бронзовые отливки (на этом заводе, кстати, были изготовлены первые в России паровозы, много лет служившие на Царскосельской железной дороге).

Семья Максимилиана Лейхтенбергского поселилась в построенном для дочери императора Мариинском дворце. Продав свои владения в Западной Европе правительству папы римского, он купил поместье в Тамбовской губернии, завел там образцовое хозяйство и отличный порядок и таким образом окончательно утвердился в России.

Максимилиан Лейхтенбергский

Умер Максимилиан Лейхтенбергский 1 ноября 1852 года в Санкт-Петербурге от простуды. Позже его сердце было перевезено в церковь Святого Михаила в Мюнхене.

После смерти Максимилиана Лейхтенбергского император Николай I указом от 6 декабря 1852 года повелел включить его потомство в Российский Императорский Дом с титулом князей Романовских с наименованием Их Императорскими Высочествами.

Приходится признать, что безупречной супружеской добродетелью Мария Николаевна не славилась. Ее связь с графом Григорием Александровичем Строгановым (1823–1878) началась еще при жизни мужа. По слухам, после рождения Николая и Евгении Мария Николаевна «отлучила мужа от своего ложа». По поводу рождения последнего сына Георгия князь Меншиков даже острил, что Максимилиан, хотя «в деле не был, но Георгия получил».

По прошествии траура, без разрешения императора, Мария Николаевна тайно венчалась с графом Строгановым. Это исключало их совместное появление в свете и при дворе. В результате Мария Николаевна часто и надолго уезжала с новым мужем и младшими детьми за границу.

Официально у Максимилиана Лейхтенбергского и Марии Николаевны было семь детей, которых крестили в православие и воспитывали при дворе Николая I:

• Александра Максимилиановна (1840–1843)

• Mapия Максимилиановна (1841–1914)

• Николай Максимилианович (1843–1891)

• Евгения Максимилиановна (1845–1925)

• Евгений Максимилианович (1847–1901)

• Сергей Максимилианович (1849–1877)

• Георгий Максимилианович (1852–1912)

1. Александра Максимилиановна

Княжна Романовская. Родилась 28 марта 1840 года.

Умерла в раннем детстве 31 июля 1843 года.

2. Mapия Максимилиановна

Княжна Романовская. Родилась 4 октября 1841 года. Умерла 3 февраля 1914 года.

В 1863 году она вступила в брак с генерал-лейтенантом прусской службы принцем Вильгельмом Баденским (1829–1891), младшим сыном герцога Леопольда Баденского.

3. Николай Максимилианович

Герцог Лейхтенбергский. Князь Романовский. Родился 27 июля 1843 года. Умер 25 декабря 1890 года.

Отличался незаурядными способностями, с детства занимался с лучшими педагогами, прошел университетский курс. Занимался минералогией, собрал замечательную коллекцию минералов. С 1865 года был президентом Императорского минералогического общества и почетным президентом Императорского технического общества. Под его руководством были осуществлены работы по картографии России и научное исследование ее минеральных богатств.

Генерал от кавалерии, генерал-адъютант. Во время Русско-турецкой войны командовал кавалерией в отряде генерала И.В. Гурко, перешедшем Балканы. После войны по болезни жил за границей.

В 1868 году вступил в морганатический брак с Надеждой Сергеевной Акинфьевой, урожденной Анненковой (1840–1891), состоявшей ранее в браке с уездным предводителем дворянства. «Всесильная Надин» пользовалась в свете скандальной репутацией. По монаршему повелению за ней был установлен полицейский надзор и делалось все, чтобы помешать ее разводу с В.Н. Акинфьевым и браку с герцогом. Немыслим был сам развод в те времена, да и разведенных дам при дворе не принимали. Влюбленные скрылись за границей, где вынуждены были осесть навсегда. Только через одиннадцать лет непрестанных прошений этот брак был признан законным, и Надежда Сергеевна указом императора Александра II в 1879 году получила титул графини де Богарне.

Николай Максимилианович умер в Париже. Был похоронен со всеми воинскими почестями в церкви Воскресения Христова в Стрельне под Петергофом (она была снесена в 1962 году). После его смерти за его сыновьями Николаем и Георгием сохранились только французские титулы. Однако, согласно указу императора Александра III, в ноябре 1890 года братья получили титулы герцогов Лейхтенбергских, но с полным отделением от русской императорской фамилии.

3.1. Николай Николаевич (1868–1928)

Герцог Лейхтенбергский. Родился 17 октября 1868 года в Женеве. С 1894 года был женат на графине Марии Николаевне Граббе (1869–1948), дочери генерал-лейтенанта Н.П. Граббе. От этого брака у них было семь детей:

3.1.1. Александра Николаевна (1895–1960)

В 1916 году вышла замуж за грузинского князя и генерала Левана Петровича Меликашвили (Меликова) (1893–1928). В 1922 году в эмиграции они развелись. Ее вторым мужем с 1922 года был Николай Терещенко (1894–1926).

3.1.2. Николай Николаевич (1896–1937)

Герцог Лейхтенбергский. Родился 8 августа 1896 года. Умер 5 мая 1937 года.

В сентябре 1919 года женился на Ольге Фоминой (1898–1921). После ее смерти в Константинополе женился во второй раз, в 1928 году, на Элизабет Мюллер-Гиммлер (1906– 1999). Имел двух детей:

3.1.2.1. Евгения-Элизабет

Родилась в 1929 году в Мюнхене. В 1958 году вышла замуж за Мартина фон Брука.

3.1.2.2. Николас-Александр-Фриц

Герцог Лейхтенбергский. Родился 12 октября 1933 года в Мюнхене. 24 августа 1962 года женился на Анне Бюгге. От этого брака было двое детей: Николас-Максимилиан (1963) и Константин-Александр-Петер (1965)

3.1.3. Надежда Николаевна (1898–1962)

В 1929 году вышла замуж за Александра Могилевского (1885–1953).

3.1.4. Максимилиан Николаевич (1900–1905)

3.1.5. Сергей Николаевич (1903–1966)

В 1925 году женился на Анне Александровне Наумовой, дочери почетного мирового судьи по Ставропольскому уезду А.Н. Наумова. С ней он развелся в 1938 году. Второй женой в 1939 году стала Кира Волкова. С ней он развелся в1942 году. Третьей женой в 1945 году стала Ольга Викберг (1926). Имел шесть детей:

3.1.5.1. Мария Сергеевна

Родилась в 1926 году в Ницце. В 1949 году вышла замуж за Жозефа де Паскуале.

3.1.5.2. Анна Сергеевна

Родилась в 1928 году в Ницце. В 1954 году вышла замуж за Роберта Стоута.

3.1.5.3. Ольга Сергеевна

Родилась в 1931 году в Буа-Коломб.

В 1957 году вышла замуж за Рональда Ньюбурга. В 1965 году развелась с ним.

3.1.5.4. Наталья Сергеевна

Родилась в 1934 году в Буа-Коломб. В 1968 году вышла замуж за Малкольма Боуэрса.

3.1.5.5. Сергей Сергеевич

Родился в 1955 году. Умер в 2000 году.

3.1.5.6. Елизавета Сергеевна

Родилась в 1957 году в Монтере. В 1975 году вышла замуж за Джона Крафта.

3.1.6. Михаил Николаевич (1905–1928)

3.1.7. Мария Николаевна (1907–1992)

В 1929 году вышла замуж за графа Николая Дмитриевича Менгдена (1899–1973), сына полковника Кавалергардского полка графа Д.Г.Менгдена.

3.2. Георгий Николаевич (1872–1929)

Родился в Риме. Председатель Общества ревнителей истории, автор многих статей по русской истории. С 1895 года был женат на княжне Ольге Николаевне Репниной (1872–1953), дочери Киевского губернского предводителя дворянства Н.В. Репнина. У них было шесть детей:

3.2.1. Елена Георгиевна

Родилась в 1896 году в Санкт-Петербурге. Умерла в 1977 году в Париже. Была замужем за Аркадием Уричичем-Требинском (1897–1982).

3.2.2. Дмитрий Георгиевич (1898–1972)

Родился в Санкт-Петербурге. Умер в Квебеке (Канада). В 1921 году женился на Екатерине Александровне Араповой (1900–1991), дочери Вятского губернатора А.В. Арапова. Имел двух детей:

3.2.2.1. Елена Дмитриевна

Родилась в 1922 году в Мюнхене.

3.2.2.2. Георгий Дмитриевич

Родился в 1927 году в Мюнхене. Умер в 1963 году в Квебеке (Канада).

3.2.3. Наталья Георгиевна (1900–1995)

Муж с 1924 года – барон Владимир Меллер-Закомельский (1894–1962).

3.2.4. Тамара Георгиевна (1901)

Родилась в Санкт-Петербурге. Жила во Франции. В 1933 году в Тулоне вышла замуж за Константина Каранфилова (1905–1978).

3.2.5. Андрей Георгиевич (1903–1919)

Родился в Санкт-Петербурге. Умер в Нарве (Эстония).

3.2.6. Константин Георгиевич (1905–1983)

Родился в Санкт-Петербурге. В 1929 году женился на княжне Дарье Алексеевне Оболенской (1903–1982), дочери заместителя министра финансов. А.Д. Оболенского (1855–1933) и Светлейшей княжны Е.Н. Салтыковой (1868–1957). Умер в Оттаве (Канада).

Имел двух детей:

3.2.6.1. Ксения Константиновна (1930)

Муж – граф Дмитрий Граббе (1927).

3.2.6.2. Ольга Константиновна (1932)

Муж с 1952 года – Олег Гайдебуров (1922).

4. Евгения Максимилиановна

Княжна Романовская. Родилась 20 марта 1845 года. Умерла 4 мая 1925 года.

19 января 1868 года вступила в брак с князем Александром Петровичем Ольденбургским (1844–1932), сыном генерала от инфантерии принца Петра Георгиевича Ольденбургского (1812-1881) и принцессы Терезии-Вильгельмины-Шарлотты фон Нассау (1817–1871).

В конце XIX века возглавляла Попечительный комитет о сестрах милосердия Красного Креста, являлась покровительницей Общины Святой Евгении, попечительницей Максимилиановской больницы (она была открыта в 1849 году), председателем Свято-Троицкой общины сестер милосердия и Императорского общества поощрения художеств. От своего отца унаследовала также почетную должность председателя Императорского минералогического общества. Все эти организации она поддерживала собственными средствами.

В 1879 году получила в подарок от Александра II имение «Рамонь». Будучи женщиной деловой, энергичной и широко образованной, она перестроила имение на капиталистический лад: возвела новый кирпичный корпус сахарного завода, который оснастила новейшим технологическим оборудованием; пристроила к заводу конфетную фабрику; выстроила дворец в староанглийском стиле; открыла конезавод, ковровые мастерские, лечебницу, начальную школу, содержала образцовую двухэтажную столовую для рабочих, общежитие для прибывших инженеров и т.д.

Увлекаясь прикладной живописью, она в своем дворце собственноручно расписала потолок библиотеки способом выжигания по дереву.

От брака с А.П. Ольденбургским у Евгении Максимилиановны родился единственный сын – Петр Александрович Ольденбургский (1868–1924). В 1901 году он вступил в брак с сестрой императора Николая II Ольгой Александровной Романовой. Был генерал-майором, в 1915 году был награжден Георгиевским оружием за участие в Первой мировой войне. После расторжения брака с Ольгой в 1916 году примкнул к партии эсеров. В конце 1917 года эмигрировал во Францию, где умер от чахотки.

5. Евгений Максимилианович

Герцог Лейхтенбергский. Князь Романовский. Родился 27 января 1847 года. Умер 18 августа 1901 года.

Получил военное образование. Полковник 5‐го гусарского полка. Участник освободительного похода на Балканы (1877–1778). Командир 37-й пехотной дивизии. С 1898 года – генерал от инфантерии.

Его первой женой с 1869 года была Дарья Константиновна Опочинина (1844–1870), получившая титул графини де Богарне.

Второй женой с 1878 года стала Зинаида Дмитриевна Скобелева (1856–1899), сестра знаменитого генерала М.Д. Скобелева, получившая титул графини де Богарне, а в 1889 году – титул Светлейшей герцогини Лейхтенбергской.

Великий князь Александр Михайлович Романов (Сандро), женатый на дочери императора Александра III и близкий друг Николая II, в своих «Воспоминаниях» пишет:

«Из трех герцогов Лейхтенбергских, сыновей Великой Княгини Марии Николаевны от ее брака с герцогом Лейхтенбергским, в России был известен только герцог Евгений, благодаря красоте его жены Зинаиды Дмитриевны, родной сестры генерала Скобелева, получившей титул графини де Богарне. Когда я упоминаю ее имя, я отдаю себе отчет в полной невозможности описать физические качества этой удивительной женщины.

Я никогда не видел подобной ей во время всех моих путешествий по Европе, Азии, Америки и Австралии, что является большим счастьем, так как такие женщины не должны попадаться часто на глаза. Когда она входила, я не мог оставаться с нею в одной комнате. Я знал ее манеру подходить в разговоре очень близко к людям, и я сознавал, что в ее обществе я становлюсь не ответственным за свои поступки. Все молодые вeликиe князья мне в этом отношении вполне сочувствовали, так как каждый страдал при виде ее так же, как и я. Находясь в обществе очаровательной Зины, единственное, что оставалось сделать, – это ее обнять, предоставив церемонимейстеру делать что угодно, но мы, молодежь, никогда не могли собраться с духом, чтобы решиться на этот единственно логический поступок.

Дело осложнялось тем, что наш Beau Brummell Великий Князь Алексей Александрович был неразлучным спутником четы Лейхтенбергских, и его любовь к герцогине уже давно была предметом скандала. В обществе эту троицу называли ménage royal à trois, и все усилия императора Николая II воздействовать на своего темпераментного дядю не имели никакого успеха. Я полагаю, что Великий князь Алексей пожертвовал бы всем русским флотом, только бы его не разлучали с Зиной».

От брака З.Д. Скобелевой у Евгения Максимилиановича была дочь:

5.1. Дарья Евгеньевна

Родилась в 1870 году. Училась во Франции и Германии. В 1930 году возвратилась в Россию. Была обвинена в связях со шпионско-террористической группой германских политэмигрантов и расстреляна в Ленинграде 5 ноября 1937 года. Ее первым мужем с 1893 года был князь Леон Кочубей (1862–1927), вторым с 1911 года – морской офицер барон фон Гравениц (1872–1916). Третьим мужем был переселившийся в Россию австрийский дворянин Виктор Маркезетти (он был расстрелян в Ленинграде в 1938 году по обвинению в сотрудничестве с германской разведкой).

6. Сергей Максимилианович

Герцог Лейхтенбергский. Князь Романовский. Родился 8 декабря 1849 года.

Генерал-майор. Был убит в Русско-турецкую войну. Это произошло 2 октября 1877 года во время рекогносцировки у селения Чифтлик.

7. Георгий Максимилианович

Герцог Лейхтенбергский. Князь Романовский. Родился 17 февраля 1852 года. Умер 20 апреля 1912 года.

Генерал-майор. Первая жена с 1879 года – герцогиня Терезия-Фредерика Ольденбургская (1852–1883).

Вторая жена с 1889 года – княжна Анастасия (Стана) Петрович-Негош (1868–1935), дочь короля Николы I Черногоского. После развода, имевшего место в 1906 году, она вышла замуж за Великого князя Николая Николаевича (1856–1929).

Имел троих детей:

7.1. Александр Георгиевич (1881–1942)

Родился в Санкт-Петербурге. Женился в 1917 году на Надежде Николаевне Игнатьевой, урожденной Каралли (1883–1964). Умер во Франции.

7.2. Сергей Георгиевич (1890–1974)

Родился в Санкт-Петербурге. Умер в Риме.

7.3. Елена Георгиевна (1892–1971)

Родилась в Ницце. В 1917 году вышла замуж за графа Стефана Тышкевича (1896–1976). Умерла в Риме.

Был ли внук Жозефины еще и внуком Талейрана?

Итак, у Эжена де Богарне, сына Жозефины, родившегося в 1781 году, было семь детей, а у его сестры Гортензии, родившейся в 1783 году, от ее мужа Луи Бонапарта (родного брата Наполеона) было три сына: Наполеон-Шарль, Наполеон-Луи и Шарль-Луи-Наполеон.

К несчастью, Наполеон-Шарль умер 5 мая 1807 года, не дожив и до пятилетнего возраста. Отношения Гортензии с нелюбимым мужем к тому времени стали просто отвратительными, и, совершенно убитая свалившимся на нее горем, она уехала из Голландии, где правил Луи Бонапарт, в Париж.

Шарль-Луи-Наполеон родился у Гортензии 20 апреля 1808 года. Едва научившись ходить, этот будущий император Франции начал приезжать к бабушке Жозефине в Мальмезон, где он обожал носиться по саду, разрушая теплицы и срывая сладкие побеги сахарного тростника.

В книге «Императрица Жозефина» Бернара Шевалье и Кристофа Пенсемая можно найти одну довольно странную на первый взгляд фразу. Выглядит она следующим образом:

«В первые дни июля 1811 года Гортензия оставила своих двух сыновей у своей матери под присмотр гувернантки мадам де Бушпорн. Они оставались в Мальмезоне до сентября, что давало время их матери, беременной от Флао, достичь Борромейских островов[3], где Эжен организовал все так, чтобы она могла родить в обстановке максимально возможной секретности; но она не могла уехать дальше Сен-Морис-ан-Вале, где, похоже, и родился ее сын, будущий герцог де Морни».

Королева Гортензия с сыном. Худ. Франсуа Жерар

Приезды дочери и внуков были для Жозефины настоящими праздниками, но они быстро заканчивались, и снова наступала повседневная банальная жизнь «мальмезонской затворницы».

Безусловно, фраза эта нуждается в пространных комментариях.

Прежде всего расскажем, кто такой был этот самый Флао, от которого якобы была беременна Гортензия де Богарне.

Шарль де Флао родился 21 апреля 1785 года в Париже. Его матерью была Аделаида-Эмилия Фийёль, дочь Шарля-Франсуа Фийёля и Катрин-Ирэн дю Бюиссон де Лонпре. Женившись в 1779 году на Шарле-Франсуа де Флао, графе де Бийярдери, она стала графиней де Флао.

После революции в числе многих других аристократов семейство де Флао вынуждено было отправиться в эмиграцию. Таким образом, детство Шарля прошло в Лондоне и Гамбурге, затем – в Швейцарии. В 1793 году в возрасте 67 лет граф де Флао умер. В 1799 году Жозефина де Богарне помогла его вдове с сыном вернуться во Францию. Мадам де Флао вышла замуж за португальского посла Жозе-Мария де Соуза Ботелью и стала зваться мадам де Соуза.

В пятнадцать лет Шарль де Флао написал письмо первому консулу и вскоре (в марте 1800 года) получил возможность записаться добровольцем в гусарский эскорт Бонапарта. 19 мая 1800 года он начал служить под началом Луи Бонапарта в 5-м драгунском полку. Затем он участвовал в сражении при Маренго и в марте 1801 года был произведен в младшие лейтенанты. В 1802 году Шарль де Флао стал адъютантом генерала Мюрата. 1 ноября 1805 года был ранен при Ульме и отмечен за храбрость. После этого он участвовал в сражениях при Аугсбурге, Лембахе и Аустерлице. В 1806 году стал капитаном, участвовал в сражениях при Йене и Ауэрштадте. В 1807 году получил звание командира эскадрона и был переведен в 13-й конно-егерский полк. Отличившись в сражениях при Эйлау и Фридланде, был награжден орденом Почетного легиона.

Шарль де Флао был блестящим офицером. Он был красив собой и элегантен, а в своем блестящем мундире выглядел просто неотразимо. В промежутках между сражениями быстро заработал себе славу одного из самых обворожительных офицеров своей эпохи. Количество его побед на любовном фронте не подавалось исчислению.

Уже в 1802 году, поступив на службу к Мюрату, он подвергся атаке со стороны жены своего командира Каролины Бонапарт (сестры Наполеона), перед обаянием которой мало кто мог устоять. По слухам, он был ее любовником в 1804–1805 годах.

Шарль де Флао

После этого он закрутил роман с польской графиней Анной Потоцкой. Она была урожденной Анной Тышкевич, племянницей последнего польского короля Станислава Понятовского, женатой на графе Александре Потоцком. Первый раз он увидел ее в Варшаве, затем они долго переписывались. В 1810 году Анна приехала в Париж, и Шарль вызвался показать ей город. Анна была влюблена в Шарля, но к тому времени тот уже был увлечен Гортензией де Богарне. Поняв бесперспективность своего положения, Анна вернулась в Польшу и там вышла замуж за графа Вонсовича.

Большинство любовных связей сына «организовывала» его мать – ей это было безумно интересно. Да и сама она считалась светской львицей, каких мало. Во всяком случае никто точно не может утверждать, кто был отцом Шарля.

Ее бывший муж граф Шарль-Франсуа Флао де Бийярдери был слишком стар для этого. Родившись 18 января 1726 года, он имел 36 лет разницы в возрасте с женой, и ему было почти шестьдесят в год рождения Шарля. К тому же он был очень слаб здоровьем. Граф де Флао был скорее «почетным» мужем, чем реальным претендентом на роль отца.

Поговаривали, что им вполне мог быть сэр Вилльям Виндхэм, известный английский государственный деятель, член кабинета Вилльяма Питта. Они познакомились в 1781 году в одном литературном салоне. Затем, уже находясь в Лондоне летом 1784 года, она вновь встретила его, и у них на долгие годы завязались весьма идиллические отношения.

В 1966 году в одном французском журнале появилась статья некоей мадам Кастель-Сагаррига «Тайная любовь графини де Флао». В этой статье автор пыталась доказать, что отцом Шарля де Флао был сэр Вилльям Виндхэм. Собственно, доказательств особых в статье не приводится, и можно было бы обойти эту версию стороной, если бы она не оказалась подхваченной другими авторами, например, генеральным секретарем Наполеоновского института Жаком Журкеном.

На самом деле это всего лишь романтическая спекуляция, отвергаемая самим сэром Вилльямом Виндхэмом в вышедших в 1866 году в Лондоне его «Записках», изданных Генри Барингом. Нескольких встреч с мадам Флао в Лондоне недостаточно для обвинений в отцовстве. Если интимная связь Аделаиды де Флао и Виндхэма и была, то это случилось в октябре 1791 года, когда тот был во Франции, а в это время Шарлю уже было шесть лет.

Наиболее популярной (ее придерживается подавляющее большинство историков) является версия о том, что отцом Шарля де Флао был Шарль-Морис де Талейран-Перигор. Эта версия берет свое начало в свидетельствах губернатора Морриса, близкого друга мадам де Соуза, и господина д’Анживилье, брата графа де Флао.

Это мнение разделяют и многие другие авторы, среди которых можно назвать Франсуазу де Бернарди, написавшую биографию Флао, озаглавленную «Флао – сын Талейрана и отец де Морни». Это же утверждает и Жорж Лакур-Гайе в своей четырехтомной биографии Талейрана.

В двадцать девять лет Талейран встретился с графиней Аделаидой де Флао. Они были вместе почти десять лет. Аделаида жила отдельно от мужа <…> хотя и не была с ним в разводе. Мадам Флао имела квартиру в Лувре. Ее салон стал одним из наиболее известных в Париже. В результате этой почти семейной связи в 1785 году у Талейрана родился сын – Шарль-Жозеф. Он стал генералом, адъютантом Наполеона, а затем, при Луи-Филиппе, послом.

Юрий БОРИСОВ

«Шарль-Морис Талейран»

Именно покровительством столь влиятельного отца многие и объясняют блестящую военную и светскую карьеру Шарля, а также его «непотопляемость» при любых обстоятельствах.

Вынужденный брак Гортензии де Богарне с Луи Бонапартом с самого начала не был счастливым.

Шарль де Флао познакомился с Гортензией во дворце Тюильри. Гортензия очень хорошо танцевала, и, отдаваясь танцам, она забывала о своих несчастьях. Неожиданно она услышала аплодисменты какого-то весьма нахального офицера, позволившего себе вести себя так, словно перед ним была какая-то балерина. Биограф Гортензии Франсуаза Важене поясняет, что дочь Жозефины задели аплодисменты молодого лейтенанта, ведь «она танцевала, чтобы развлечься, а не для того, чтобы ей аплодировали».

Об этом знакомстве Жан-Мари Руар пишет следующее:

«На одном из вечеров в 1803 году Шарль увидел танцующую Гортензию и стал аплодировать ей. Это вызвало небольшой скандал. Шокированная, но, конечно, в глубине души не очень-то уж и недовольная, Гортензия пожаловалась мадам де Соуза. На следующий день мать и сын предстали перед ней на улице Черутти для извинений. Гортензия не должна была чувствовать себя очень оскорбленной неприличным поведением молодого человека. Прием не был сердитым и неприятным, и Шарль увидел в этом приглашение прийти еще раз».

Андре Кастело в книге «Наполеон III» утверждает, что знакомство Шарля и Гортензии произошло в начале 1804 года. Это более походит на правду, ведь многие, описывая эту первую встречу, называют Флао лейтенантом (Франсуаза Важене, Анри Бордо и другие), а им он стал 16 декабря 1803 года.

Молодой возмутитель спокойствия, который оказался адъютантом Мюрата и другом ее брата Эжена, очень скоро показался Гортензии красивым и обаятельным. Со своей стороны, Шарль, подталкиваемый матерью, установил дружеские отношения с Гортензией, и дружба эта мало-помалу переросла в удивительную историю любви.

Он [Шарль де Флао. – Авт.] был очарователен, обладал многими дарованиями и общими с Гортензией интересами: пение, танцы, верховая езда. Это была удача. Дела службы удерживали его в Париже, оставляя время попеть с ней, потанцевать и поездить на лошадях.

Сюзанна НОРМАН

«Королева Гортензия»

Жена Мюрата Каролина, увлеченная в то время Шарлем, страдала от ревности. Отношения между Бонапартами и Богарне никогда не были блестящими, а теперь две претендентки начали враждовать открыто. Шарль, казалось, не замечал дестабилизирующих маневров Каролины, а Гортензия сделала все возможное, чтобы удалить Шарля из штаба Мюрата, и он был переведен в штаб Бертье. Поняв, что проиграла, Каролина переключила свое внимание на парижского губернатора генерала Жюно.

Второй ребенок у Гортензии родился в Париже 11 ноября 1804 года. Ребенка назвали Наполеон-Луи. Впоследствии он женится на Шарлотте Бонапарт, дочери своего дяди Жозефа Бонапарта, и умрет от кори в 1831 году в возрасте 26 лет. Это был любимец Луи Бонапарта, и его смерть, по словам Рональда Делдерфилда, «послужила причиной глубокого горя для его отца, который рассматривал его в качестве принца, наиболее подходящего для восстановления прежней славы фамилии Бонапарт».

5 июня 1806 года Луи Бонапарт был провозглашен королем Голландии. Став королевой, Гортензия временно переехала в Голландию, но там ей было очень плохо: отношения с упрямым, ревнивым и нелюбимым мужем стали просто отвратительными. В довершение всех несчастий ее первый ребенок прожил всего четыре с половиной года и умер от дифтерии. Сломленная горем и дурным обхождением мужа, Гортензия оставила Голландию и вернулась в Париж. Наполеон, кстати сказать, в этой унылой семейной склоке стал на сторону падчерицы, а не брата.

Третий сын Шарль-Луи-Наполеон, будущий император Наполеон III, родился у Гортензии в ночь с 20 на 21 апреля 1808 года во дворце на улице Черутти в Париже. Простые подсчеты показывают, что зачат он должен был быть где-то в конце июля 1807 года. Доподлинно известно, что в июне 1807 года Шарль де Флао находился в Польше и участвовал в сражении при Фридланде. После этого до марта 1808 года он находился в Португалии, а затем был направлен в Испанию. В промежутках между назначениями он на непродолжительное время заезжал в Париж. Узнав о беременности Гортензии, он писал своей матери:

«Письма от Гортензии очень любезны, но новость о том, что она беременна, меня так взволновала, что я не могу описать <…> Не знаю, почему я волнуюсь и предполагаю для нее большие неприятности…»

В январе 1808 годя Шарль вновь писал матери:

«Передавай мне почаще новости о ней. Я очень волнуюсь, сам не знаю почему <…> Только бы она чувствовала себя хорошо, это единственное, чего я хочу. Все остальное не в счет, так как я люблю только тебя и ее…»

Можно понять волнение молодого человека, но понять его можно по-разному.

Третий ребенок Гортензии родился на три недели раньше срока. Это дало повод для подозрений… Ревнивый Луи тут же объявил, что этот ребенок не его, и стал требовать от Гортензии признания в содеянных грехах.

Были ли у Луи Бонапарта основания для подобных подозрений? Конечно, были. Во-первых, их первого ребенка в Париже и так уже практически все считали не его сыном, а сыном Наполеона. Как говорится, прецедент имелся. Во-вторых, сам Луи прекрасно понимал, что тяжело болен (он был наполовину парализован, его позвоночник был искривлен, и он с трудом двигался), а в таком состоянии непросто стать отцом. В-третьих, их отношения с Гортензией, и без того отвратительные, к тому времени стали совсем никакими, и моменты их примирения и близости (если таковая еще вообще имела место) можно было пересчитать по пальцам.

Был ли будущий император Франции сыном Шарля де Флао или нет – этого мы никогда доподлинно не узнаем. Зато совершенно точно установлено, что он был отцом четвертого сына Гортензии, родившегося в Швейцарии в Сен-Морис-ан-Вале 15 сентября 1811 года, ставшего известным под именем Шарля-Огюста де Морни и сыгравшего заметную роль в образовании Второй империи.

На эту тему имеется масса утверждений. В частности, историк Рональд Делдерфилд пишет о де Морни:

«Он был талантливым молодым человеком, и это неудивительно, так как его предполагаемый отец де Флао определенно был незаконным сыном Талейрана, да и сам он происходил из рода Богарне и располагал действительно примечательной родословной».

Историки приводят массу деталей относительно тайного рождения этого ребенка. Например, Андре Кастело утверждает:

«Гортензия отправилась в дорогу 31 августа 1811 года и встретилась с Флао в Преньи-ля-Тур, около Женевы. Затем 14 сентября оба они поехали в Италию. Кардинал Феш был прав: королева в очередной раз ошиблась в расчетах и в дороге, в Сен-Морис-ан-Вале, 15 сентября родила мальчика, который станет герцогом де Морни».

Гортензия, официально расставшаяся с Луи Бонапартом, беременна. Можно себе представить ее смятение. Что делать? Конец зимы и весна будут посвящены тайной подготовке рождения этого адюльтерного ребенка. Все было сделано и хорошо сделано, чтобы окружить рождение сына Флао и королевы Гортензии максимальной тайной.

4 июля Гортензия выехала в Экс-ле-Бэн под предлогом необходимости повидаться с братом Эженом, по возможности тайно. Затем вместе с Флао она спустилась к озеру Мажор. Пара остановилась в Сен-Морис-ан-Вале. Префект, граф де Рамбюто, был другом Флао. Кстати сказать, страницы регистрации гражданского состояния за сентябрь 1811 года куда-то исчезли.

Жан-Мари РУАР

«Морни, сладострастник у власти»

Анри Бордо в книге «Сердце королевы Гортензии» дает уточнения относительно поведения Шарля де Флао:

«В любом случае он со своей матерью уладил все во имя чести королевы. Ребенка забрала себе графиня де Соуза, которая и тайно воспитала его у себя в доме на улице Сен-Флорентен».

Гортензия пункт за пунктом следовала своему плану: после вод Экса было предпринято маленькое путешествие в Швейцарию, где она жила в Преньи с 31 августа, затем через две недели она перебралась к озеру Маджоре. Она писала гувернантке своих детей мадам де Бушпорн в Париж: «Я буду в Париже с 10 по 15 октября. Не пишите мне больше после 20 сентября, так как я уже буду в дороге».

Франсуаза ВАЖНЕР

«Королева Гортензия»

Флао сопровождал Гортензию. Они остановились в Сен-Морис-ан-Вале. Дальше они не поедут. Без сомнения, Морни родился там 15 или 16 сентября…

Второе действие: перевозка ребенка в Париж и его регистрация там. Этим занимался Флао. Его мать и он сам все предусмотрели и все организовали… Таким образом, 22 октября 1811 года в мэрии 3-го округа Парижа было зарегистрировано рождение Шарля-Огюста-Луи-Жозефа, рожденного накануне от Эмили-Корали Флёри, жены Огюста-Жана-Гиацинта Деморни, проживавшей в Виллентанёзе».

Франсуаза Важене уверена, что это подставные лица. По ее мнению, «существует две версии, обе малодоказуемые, рождения де Морни». Согласно первой, он родился 17 сентября 1811 года в окрестностях Экса в имении доктора Эме Рея. Согласно второй, королева инкогнито вернулась в Париж и родила у мадам де Соуза, а в это время Флао ждал в соседней комнате.

В обоих случаях существовала вероятность, что королева будет узнана. В то же самое время в Швейцарии (а мы имеем доказательства того, что она туда ездила с Флао) она могла свободно жить с ним как обычная пара.

Франсуазе Важене вторит Констанция Райт:

«21 сентября Флао вернулся в Париж. Менее чем через три недели Гортензия перебралась на улицу Черутти. 22 октября некий доктор Клод-Мартен Гардьен зарегистрировал в мэрии 3-го округа рождение ребенка мужского пола, родителями которого были записаны Огюст-Жан-Гиацинт Деморни, бывший поклонник Жозефины, и его жена Эмили-Корали».

Шарль-Огюст де Морни впоследствии стал политическим деятелем, председателем Законодательного корпуса при Второй империи. Он был женат на дочери Николая I Софье Трубецкой, родившейся в 1838 году. От этого брака у них было четверо детей: дочери Мария и Матильда, а также сыновья Серж и Шарль-Огюст, женившийся в 1886 году на дочери президента Венесуэлы.

Итак, почти доказано, что Шарль де Флао был сыном господина де Талейрана, а император Наполеон III, вполне вероятно, был сыном Шарля де Флао. Таким образом, получается, что всю жизнь стремившийся к вершине власти, шедший ради этого на любые подлости и живший по им же придуманному принципу «Принципов нет, а есть события, законов нет – есть обстоятельства» наполеоновский министр иностранных дел, в конце концов, достиг своей цели. Правда, если это и так, то достиг своего он лишь виртуально, ведь сам Талейран умер в 1838 году, а его вероятный внук Шарль-Луи-Наполеон стал императором лишь через 14 лет после этого. Впрочем, неопределенность всей этой истории честолюбивого и мечтавшего о бессмертии Талейрана тоже вполне устраивала. Он говорил: «Я хочу, чтобы на протяжении веков продолжали спорить о том, кем я был». Прошло более полутора веков, а о нем продолжают писать и спорить, значит – своего он все-таки добился.

Литература

НА РУССКОМ ЯЗЫКЕ

АБРАНТЕС Лора. Записки герцогини д’Абрантес. Тома 1–16. М., Тома 1-16. 1835–1839.

БОВЫКИН Д.Ю. Людовик XVII: жизнь и легенда // Новая и новейшая история. М., 1995. №4. – С. 168–178.

БОРИСОВ Ю.В. Шарль-Морис Талейран. М., 1986.

БРЕТОН Ги. Наполеон и женщины Истории любви в истории Франции. М., Том 7. – 1996.

БРЕТОН Ги. Наполеон и Мария-Луиза Истории любви в истории Франции. М., Том 8. – 1996.

ДЕЛДЕРФИЛД Рональд. Жены и любовницы Наполеона. М., 2001.

ДЕЛДЕРФИЛД Рональд. Братья и сестры Наполеона. М., 2001.

ИМБЕР ДЕ СЕНТ-АМАН Артюр-Леон. Жозефина. Ростов-на-Дону, 1998.

КАСТЕЛО Андре. Жозефина: императрица, королева, герцогиня. СПб., 2012.

КИРХЕЙЗЕН Гертруда. Женщины вокруг Наполеона. М., 1991.

ЛАВИСС Эрнест и РАМБО Альфред. История XIX века (перевод с французского). СПб., Тома 1–8. – 1890.

ЛЕВИ Артур. Душевные качества Наполеона. Повседневная жизнь Наполеона Бонапарта. М., 2006.

ЛЮДВИГ Эмиль. Наполеон. М., 1998.

МАНФРЕД А.З. Наполеон Бонапарт. М., 1972.

МАССОН Фредерик. Наполеон и женщины. Киев, 1990.

НЕЧАЕВ С.Ю. Десять загадок наполеоновского сфинкса. М., 2003.

НЕЧАЕВ С.Ю. Наполеон и его женщины. М., 2010.

НЕЧАЕВ С.Ю. Антинаполеон. М., 2010.

НЕЧАЕВ С.Ю. Нравы Мальмезонского дворца. М., 2016.

ПОЛЕВОЙ Н.А. История Наполеона. СПб.: Том 1. – 1844.

СЕРЕБРЕННИКОВ Владимир. Загадочный эпизод французской революции. Петроград, 1917.

СКОТТ Вальтер. Жизнь Наполеона Бонапарте – императора французов. СПб., 1831.

СЛООН Вильям Миллиган. Новое жизнеописание Наполеона. М.: Тома 1-2. – 1997.

СТЕНДАЛЬ. Жизнь Наполеона. Воспоминания о Наполеоне. Собрание сочинений. М.: Том 11. – 1959.

СТЭКТОН Дэвид. Бонапарты: от императора до наших дней. М., 2011.

СЬЮАРД Десмонд. Семья Наполеона. Смоленск, 1995.

ФЛЕЙШМАН Гектор. Жозефина. М., 2003.

Французские конституции XIX столетия и Наполеон III. Часть II (составлено по английским, женевским, брюссельским и французским источникам). СПб., 1871.

ШАТОБРИАН Франсуа-Рене де. Замогильные записки. М., 1995.

ШЕЛГУНОВ Н.В. Исторические очерки // Русское слово. Год шестой. Декабрь. 1864. С. 1–26.

ШИРОКОРАД А.Б. Тайная история России: история, которую мы не знали. М., 2007.

НА ИНОСТРАННЫХ ЯЗЫКАХ

AVRILLION Marie-Jeanne. Mémoires de mademoiselle Avrillion, première femme de chambre de l’impératrice, sur la vie privée de Joséphine, sa famille et sa cour. Paris, 1833.

AUBENAS Joseph-Adolphe. Histoire de l’impératrice Joséphine. Paris, 1857.

AUBRY Octave. Le roi perdu (Louis XVI retrouvé). Mémoire inédit du comte de Vaisons (1786-1873). Paris, 1924.

AUTIN Jean. Eugène de Beauharnais (de Joséphine à Napoléon). Paris, 1989.

BLÉMUS René. Eugène de Beauharnais L’honneur à tout vent. Paris, 1993.

BOURIENNE Louis-Antoine Fauvelet de Mémoires de M. de Bourrienne, ministre d’État, sur Napoléon, le Directoire, le Consulat, l’Empire et la Restauration. Paris, 1829. – 10 vol.

BRODEAUX Henri. Le coeur de la reine Hortense. Paris, 1933.

CABANÈS Augustin. Légendes et curiosités de l’Histoire. Paris, 1922.

CABANIS José. Le Sacre de Napoléon. Paris, 1970.

CHEVALLIER Bernard & PINCEMAILLE Christophe. L’Impératrice Joséphine. Paris, 1988.

CHEVALLIER Bernard. L’ABCdaire des châteaux de Malmaison et de Bois-Préau Paris, 1997.

DUCREST Georgette. Mémoires sur l’impératrice Joséphine, la cour de Navarre et la Malmaison. Paris, 1828. – 3 vol.

DURAND Sophie. Mémoires sur Napoléon l’Impératrice Marie-Louise et la cour des Tuileries. Paris, 1828.

FROLLO Jean. Les romans de l’histoire // Le Petit Parisien. №6434. 9.06.1894

HANOTEAU Jean. Les Beauharnais et l’Empereur Lettres de l’Impératrie Joséphine et de la Reine Hortense au Prince Eugène. Paris, 1936.

HORTENSE (reine). Mémoires de la reine Hortense. Paris, 1927. – 3 vol.

HUBERT Gérard. Malmaison. Paris, 1983.

JOSÉPHINE (impératrice). Correspondance, 1782-1814 Paris, 1996.

LABRELI DE FONTAINE. Révélation sur l’existence de Louis XVII, duc de Normandie. Paris, 1831

LACRETELLE Pierre de. Secrets et malheurs de la reine Hortense. Paris, 1936.

L’ARDÈCHE Paul-Marie-Laurent de. Histoire de l’Empereur Napoléon. Paris, 1839.

LA SICOTIÈRE Léon de. Les faux Louis XVII Paris, 1882.

LE NORMAND Marie-Anne-Adélaïde Mémoires historiques et secrets de l’impératrice Joséphine, Marie-Rose Tascher de la Pagerie, première épouse de Napoléon Bonaparte. Paris, 1827. – 3 vol.

LENOTRE Georges. Napoléon. Croquis de l’Epopée. Paris, 1932.

LÉVY Arthur. Napoléon intime. Paris, 1893.

MARTIN Albert. L’assassinat de l’Impératrice Joséphine au château de Malmaison. 2002 (www.napoleon1er.com).

MASSON Frédéric. Joséphine de Beauharnais: 1763-1796. Paris, 1909.

MASSON Frédéric. L’Impératrice Josephine et le Prince Eugène, 1804-1814 // Revue des Deux Mondes. Vol. 45. Paris, 1916.

MAUGUIN George. L’impératrice Joséphine. Anecdotes & Curiosités. Paris, 1954.

MÉNEVAL Claude François de. Mémoires pour servir à l’histoire de Napoléon Ier: depuis 1802 jusqu’à 1815. Paris, 1894. – 3 vol.

MOUNIER Claude-Philibert-Edouard Souvenirs intimes et notes du baron Mounier, secrétaire de Napoléon Ier, pair de France Paris, 1896.

NORMAND Suzanne. La reine Hortense Paris, 1948.

PLANAT DE LA FAYE Nicolas-Louis. Le prince Eugène en 1814: documents authentiques en réponse au maréchal Marmont. Paris, 1858.

RÉMUSAT madame de. Mémoires (1802-1808), publiés par son petit-fils Paul de Rémusat. Paris, 1879-1880. – 3 vol.

ROCHE Xavier de. Louis XVII: des documents, des faits, des certitudes. Paris, 1986.

ROSE-ROSETTE Robert. Les jeunes années de l’impératrice Joséphine. Martinique 1992.

ROUART Jean-Marie. Morny, un voluptueux au pouvoir. Paris, 1995.

THIBAUDEAU Antoine-Claire. Mémoires sur le Consulat et l’Empire. Paris, 1834-1835. -10 vol.

THIEBAULT Paul-Charles-François-Adrien-Henri-Dieudonné. Mémoires du général Thiébault. Paris, 1893-1895. – 5 vol.

WAGENER Françoise. La reine Hortense (1783-1837). Paris, 1992.

WAGENER Françoise. L’impératrice Joséphine (1763-1814). Paris, 1999.

VAUDONCOURT Frédéric-Guillaume de Histoire politique et militaire du prince Eugène-Napoléon, vice-roi d’Italie. Paris 1828. – 2 vol.

WAIRY Louis-Constant. Mémoires de Constant, premier valet de chambre de l’empereur, sur la vie privée de Napoléon, sa famille et sa cour. Paris, 1830. – 6 vol.

WRIGHT Constance. Hortense, Reine de l’Empire (traduit de l’anglais par Collin Delavaud). Paris, 1964.

Примечания

1

Клод-Франсуа Мале – французский генерал, предпринявший попытку восстания в Париже с целью провозглашения республики. Был расстрелян 30 октября 1812 года.

2

Герцог Беррийский был наследником французского престола, вторым сыном графа Шарля д’Артуа (будущего короля Карла X). 13 апреля 1820 года он был смертельно ранен на выходе из оперного театра неким Луи Лувелем и умер на следующий день.

3

Борромейские острова – группа малых островов (Изола Белла, Изола Мадре и др.) на озере Лаго-Маджоре, принадлежавших семейству Борромео.

Content

Сергей Нечаев
Кто убил Жозефину? Тайна смерти жены Наполеона

Глава 1 Мадемуазель де ля Пажери

Мари-Роз-Жозефа, она же Жозефина

Брачные переговоры

Переезд во Францию

Глава 2 Виконтесса де Богарне

Семейство де Богарне

Брак Жозефины и Александра де Богарне

Рождение двух детей

Развод с Александром де Богарне

Возвращение на Мартинику

Карьера Александра де Богарне

Казнь Александра де Богарне

Жозефина за решеткой

Поиски покровителя

Сабля отца

Любовница Поля Барраса

Глава 3 Мадам Бонапарт

Знакомство с генералом Бонапартом

Брак с генералом Бонапартом

Любовь «по переписке»

«История» с Ипполитом Шарлем

Откровения адъютанта Жюно

Прощение Жозефины

Государственный переворот 18–19 брюмера

Заговор кинжалов

Взрыв «адской машины»

Свадьба Гортензии

К прошлому нет возврата

Глава 4 Императрица Жозефина

Обязательно нужен ребенок

Проект «усыновление»

Венчание

Коронация

И все же, и все же…

Глава 5 Жозефина и ее любимый Мальмезон

История Мальмезона

Каприз Жозефины

Перестройка Мальмезона

Жизнь в Мальмезоне

Польская супруга Наполеона

Глава 6 Замечательный сын Жозефины

Эжен де Богарне – награды империи

Эжен де Богарне – первые шаги вице-короля Италии

Женитьба Эжена де Богарне

Глава 7 Развод по-наполеоновски

Проблемы Жозефины

«Технология» развода

Глава 8 Мальмезонская ссылка

Переезд в Мальмезон

«Глупый флирт» Жозефины

Замок Буа-Прё

Расточительность Жозефины

Новая супруга Наполеона

Наваррский замок

Рождение наследника

Неожиданные визиты Наполеона

Эжен де Богарне – наследник Великого герцогства Франкфуртского

Падение Парижа. Последнее свидание с Наполеоном

Глава 9 Смерть Жозефины

Мальмезонские встречи

Странная болезнь

Похороны

Официальная версия

Глава 10 В жерновах большой политики

Метания Талейрана

«Французский народ» желает Бурбонов

Жозефина слишком много знала

Загадка наследника престола

Опасный свидетель

Букет цветов от Талейрана

Отравленные букеты цветов

Мышьяк – идеальное орудие преступлений

Наука о ядах в XIX веке

Болезнь Жозефины и ее странное лечение

«Допрос» свидетельницы Жоржетты Дюкрест

Болезнь Жозефины и ее странное лечение (2)

Это – дело рук Талейрана

Кстати…

Глава 11 Потомки Жозефины

Смерть Эжена де Богарне

Потомки Эжена де Богарне

Был ли внук Жозефины еще и внуком Талейрана?

Литература

Примечания