Шон Хэмилл

Космология монстров

Shaun Hamill

A COSMOLOGY OF MONSTERS

Copyright © 2019 by Shaun Hamill

This edition is published by arrangement

with The Friedrich Agency and The Van Lear Agency

Оформление Елены Куликовой

Иллюстрация на переплете Ольги Закис

© М. Сороченко, перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Посвящается моей матери Патрис Хэмилл,

моей учительнице Лауре Копчик

и моей жене Ребекке Х. Хэмилл

«Он ловко играл на струнах нашей души. Каким-то образом он проникал в самые темные уголки нашего сознания, улавливал тайные страхи и показывал их на экране. История Лона Чейни – это история неразделенной любви. Он обнажал нашу сущность: страх того, что вас не любят и никогда не будут любить; и боязнь, что внутри вас обнаружится нечто настолько гротескное, что мир мгновенно от вас отвернется».

– Рэй Брэдбери

«Когда он лег спать, то увидел совершенно невероятный сон об огромных Циклопических городах из титанических блоков и о взметнувшихся до неба монолитах, источавших зеленую илистую жидкость и начиненных потаенным ужасом. Стены и колонны там были покрыты иероглифами, а снизу, с какой-то неопределенной точки звучал голос, который голосом не был; хаотическое ощущение, которое лишь силой воображения могло быть преобразовано в звук, и тем не менее Уилкокс попытался передать его почти непроизносимым сочетанием букв – «Ктулху фхтагн».

– Г.Ф. Лавкрафт, «Зов Ктулху»

Часть первая

Картина в доме

1

В возрасте семи лет я начал собирать суицидальные записки своей старшей сестры Юнис. Они до сих пор хранятся в нижнем ящике моего стола, скрепленные черной скрепкой. Эти записки – то немногое, что мне разрешили взять с собой, и я часто перечитывал их в последние месяцы, пытаясь отыскать в них утешение, мудрость или хотя бы намек на то, что я сделал правильный выбор ради всех нас.

В конце концов, узнав, что я собираю и храню ее послания, Юнис стала адресовать их лично мне. В одном из моих любимых она пишет: «Ной, счастливых финалов не бывает. Есть лишь удобные места для остановки».

Моя семья всегда тяготела к удивительно скверным концовкам. Мы не способны подходить к финалу с должным изяществом, но и выстраивать начало у нас тоже получается не очень. Например, до недавнего времени первую четверть этой истории я просто не знал, поэтому провел большую часть юности и молодости, как Джервас Дадли[1], разгуливавший вокруг запечатанных гробниц членов своей семьи. Именно от такой душевной боли я хочу оградить вас – кем бы вы ни были. С этой целью я начну свой рассказ от самых отдаленных краев тени, нависшей над моей семьей, а именно – с истории собственной матери, высокой, светлокожей и рыжеволосой женщины по имени Маргарет Бирн, и событий осени 1968 года.

2

Моя мать, как и я сам, появилась у своих родителей довольно поздно. Но, в отличие от меня, ей повезло родиться в семье состоятельной. Отец Маргарет Кристофер Бирн работал поставщиком женской одежды для универмагов Дилларда и пользовался тесными личными связями с самим владельцем – Уильямом Т. Диллардом.

Маргарет плохо знала отца. Она воспринимала его как обворожительного незнакомца, от которого постоянно пахло сигаретами и который всегда привозил подарки из своих поездок в Нью-Йорк – в основном оригинальные записи бродвейских мюзиклов, которые он успевал посетить в командировках. Справедливости ради следует отметить, что она никогда ни в чем не нуждалась. Она росла в большом доме в пригороде Мемфиса, штат Теннесси, пользуясь щедрым денежным содержанием, хорошей одеждой и наличием автомобиля. Когда пришло время, она поступила в родительскую альма-матер – Тилденский колледж, маленькое консервативное христианское учебное заведение в Серси, штат Арканзас.

«Тебе никогда не придется беспокоиться о деньгах», – твердила мать Маргарет, и в 1965 году ее слова звучали убедительно. Дедушка добился таких успехов у Дилларда, что в 1966 году, когда мама поступила на первый курс колледжа, он оставил большую компанию и открыл свой собственный магазин. Однако к зиме 1967 года бизнес захирел, и следующим летом мать Маргарет сообщила ей нерадостную новость: идея с магазином потерпела полное фиаско. Бирны оплатят еще один год обучения Маргарет, но ей придется попрощаться с машиной, ежемесячным денежным содержанием и местом в общежитии.

Тогда Маргарет напомнила родителям, что ей понадобится по меньшей мере два года, чтобы закончить хотя бы бакалавриат по английскому языку, не говоря уже о степени магистра по библиотечному делу, на что мать ответила следующее: «Советую вначале позаботиться о замужестве, а уж потом начинать думать о бакалавриате».

Несколько обескураженная Маргарет сделала все возможное, чтобы справиться с почти безвыходной ситуацией. Вернувшись осенью в Серси, она нашла работу в «Бартлби», единственном книжном магазине в городе, и сняла комнату у его же владелицы Риты Джонсон, вдовы, которая поклонялась лишь письменному слову, а политические предпочтения сводились скорее к Бетти Фридан[2], чем к Ричарду Никсону[3]. Миссис Джонсон проживала в уютном двухэтажном домике недалеко от студенческого кампуса, брала за аренду сущие гроши и не устанавливала почти никаких правил. Ей было все равно, за какими занятиями проводит время Маргарет, лишь бы та не водила мальчиков на второй этаж. Телевизором и проигрывателем Маргарет также могла пользоваться без ограничений: главное, чтобы не слишком громко.

Новоприобретенная свобода привнесла с собой резкую, почти пугающую перемену в образе жизни по сравнению со строгими правилами студенческого общежития. Маргарет никогда не хотела учиться в Тилдене – с его писаными принудительными моральными обязательствами и непременным посещением воскресных утренних богослужений. Она поступила туда лишь потому, что это был единственный колледж, за который был согласен платить ее отец. В итоге она смирилась с необходимостью терпеть многочисленные религиозные ритуалы в надежде обрести высшее образование, карьеру и свою собственную жизнь. Но на вкус настоящую жизнь она впервые попробовала только теперь, поселившись у миссис Джонсон.

Маргарет полюбила свое новое пристанище и обретенную свободу, а больше всего – тусклое освещение и узкие проходы между стеллажами магазина «Бартлби». Ей нравилось расставлять на полках свежие книжные поступления, устраивать тематические выставки и помогать своим покупателям – родственным душам по охоте за интересными историями. Единственной досадной помехой в ее работе стал молодой человек по имени Гарри, приходивший в магазин примерно два раза в неделю и задававший вопросы, на которые, как она подозревала, он уже знал ответы: например, кто написал «Большие надежды»[4] или где она хранит биографии. Он всегда благодарил Маргарет за информацию, но независимо от того, чем он интересовался, каждый его визит неизбежно заканчивался одним и тем же: Гарри устраивался на полу у секции фантастической литературы и читал книги, при этом никогда их не покупая.

На вид он был молод, примерно одного возраста с Маргарет, и она решила, что он тоже учится в Тилдене. Маргарет недоумевала, как он находит время для того, чтобы так много читать и учиться одновременно. Кроме того, если он поступил в Тилден, то, вероятно, может позволить себе покупать книги и читать их дома. Зачем терять время и слоняться без дела? Поведение молодого человека действовало ей на нервы, но всякий раз, когда она осторожно пыталась его расспрашивать, он ставил неприобретенный товар на полку и с извинениями уходил.

Какое-то время она трудилась в магазине по тридцать два часа в неделю, посещая занятия и занимаясь учебой в свободное от работы время, но выдерживать эту повседневную рутину оказалось тяжелее, чем она ожидала. Работа, даже такая относительно легкая, как в спокойном «Бартлби», все равно истощала физические силы. После полной смены у нее гудели ноги, а мозг напоминал выжатую губку. Все, что ей хотелось в такие минуты, – это прилечь на узкий диванчик миссис Джонсон и тупо смотреть в телевизор. Учеба по вечерам, когда Маргарет делала над собой усилие, превращалась в медленный, монотонный и очень трудоемкий процесс. Ей было трудно сосредоточиться и приходилось снова и снова перечитывать параграфы (или даже отдельные предложения), чтобы уловить хоть какие-то намеки на смысл. Она постоянно ощущала усталость, просыпала, пропускала занятия, отдавала выполненные задания слишком поздно или вообще их не делала. Немудрено, что к концу сентября текущие оценки стали хуже некуда.

Страховочная сеть, заброшенная в голову циническим голосом матери, явила себя в образе Пирса Ломбарда – мальчика, посещавшего вместе с ней занятия по предмету «Западная культура». Высокий и худой, с короткой прической, вышедшей из моды лет десять назад, и тяжелыми веками с набрякшими мешками, он выглядел вечно сонным и на дюжину лет старше своего фактического возраста (а было ему двадцать лет), но приглашал Маргарет по меньшей мере на одно свидание в неделю и происходил из богатой семьи куриных магнатов. Если вы покупали еду в продуктовых магазинах на юге Соединенных Штатов в середине двадцатого века, то одна из приобретенных куриц наверняка оказалась бы выращенной Ломбардами. Иногда Пирс пытался рассказывать Маргарет о бизнесе своей семьи, но всякий раз ее внимание рассеивалось.

Они не часто посещали кинотеатры, поскольку Пирс не одобрял большинство современных фильмов (он был консервативен и слишком набожен даже по меркам Тилдена). Но если такое случалось, то Пирс замирал в кресле по стойке «смирно» и сидел так до самого конца, никогда не смеясь и даже не улыбаясь. Иногда Маргарет смотрела в темноте не в экран, а на него и размышляла про себя: «Если сейчас он выглядит на тридцать лет, то на кого станет похож через десять? А через двадцать, когда его окончательно подомнет под себя куриное предпринимательство?»

Впрочем, он был вежлив, всегда открывал перед ней двери, говорил «пожалуйста» и «большое спасибо». Когда они уединялись в его «Мерседесе», то все поцелуи, которые он ей дарил, казались математически точно рассчитанными, чтобы ни в коем случае не пересечь границу между страстью и благовоспитанностью – даже если его руки ложились на ее талию, живот или лицо. «Хорошая девочка» Маргарет, пока еще девственница, воображала себе, что настоящая любовь должна быть похожа на полноконтактный спорт – интенсивный и опасный, наподобие того, что происходит на железнодорожных путях или на лесной подстилке, когда два распаленных страстью тела стремятся выразить друг другу чистоту духа. Маргарет задавалась вопросом, ждет ли Пирс – сам «хороший мальчик» – того, что она продемонстрирует духовное родство с ним, прежде чем дать волю страсти, поэтому однажды вечером в начале октября она наклонилась над его коленями и сжала рукой пах. Пирс вздрогнул, оттолкнул ее от себя и отполз в дальний конец водительского сиденья.

– Зачем ты это сделала? – спросил он.

– Потому что мне захотелось, – ответила она.

– Это не причина, – сказал Пирс. – Мы не должны так поступать.

После этого он отвез ее домой и даже не поцеловал на ночь.

Она всегда считала, что религия – это то, чем следует заниматься в благовоспитанной компании, а не наедине с кем-то. Никто же на самом деле не верит в ту ерунду, о которой рассказывают по воскресеньям. Пирс – мальчик. Разве мальчики не должны толкать девочек на бо́льшее, пытаясь понять, сойдет ли им это с рук? Неужели кто-то всерьез считает, что Иисусу Христу есть какое-то дело до того, как они используют свои интимные части тела? Разве Пирс не должен был быть вне себя от радости от того, что она проявила некоторый интерес к его пенису?

После того случая Пирс перестал общаться с Маргарет и даже отсел подальше во время занятий и богослужений. Правда, вновь приобретенное свободное время нисколько не помогло ей исправить оценки – Маргарет провалила три теста подряд. Возвращая контрольную работу с оценкой «неудовлетворительно» на первой странице, профессор алгебры только пробормотал:

– Соберитесь, мисс Бирн…

Она чувствовала в себе неясный растущий гнев, вызванный окружающей ее несправедливостью. Почему она должна страдать от того, что ее отец оказался плохим бизнесменом? Почему она решила, что в ее обязанности входит убеждать болвана с вечно заспанным лицом в том, что ее телом можно и нужно наслаждаться? Как вообще можно добиться успеха, когда жизнь складывается подобным образом?

В тот день, когда ей вернули контрольную по алгебре, Маргарет пришла на работу в «Бартлби», кипя от гнева. Почувствовав ее эмоциональное состояние, миссис Джонсон поспешила оставить ее в секции фантастики наедине со свежими книжными поступлениями. И все было бы прекрасно, если бы проход между стеллажами не перегородил Гарри, рассевшийся спиной к полкам с раскрытой книгой на коленях. Табличку-объявление «ПОЖАЛУЙСТА, НЕ ЧИТАЙТЕ КНИГИ», которая висела прямо над его головой, он нагло проигнорировал.

Маргарет скрестила руки на груди и встала над ним с сердитым видом. Длинная тень от солнца, светившего из окна позади нее, протянулась от Маргарет по проходу и упала прямо на молодого человека.

– Привет, Маргарет, – сказал он и улыбнулся. – А я как раз хотел поинтересоваться, есть ли у вас книги Филипа Рота[5]? – Когда она не ответила на его улыбку, он спросил: – В чем дело?

– Ты вообще читать умеешь? – злобно выпалила она. – Ты понимаешь написанные слова или просто тупо переворачиваешь страницы? Или сидишь здесь только для того, чтобы выглядеть умнее?

– Я умею читать, – ответил он.

– Тогда почему ты…

Она сорвала объявление, висевшее на полке над его головой, и попыталась швырнуть ему в лицо. Тонкий лист затрепетал подобно опавшему листу и неторопливо опустился на пол между ними. Гарри проследил за его падением до конца и только тогда поднял глаза на Маргарет.

– Но почему бы и нет? – спросил он.

– Потому что ты не можешь… Потому что такое правило: «Почитал – купил!» – Она схватила его за плечо. – Встань!

Несколько обескураженный силой ее ярости, Гарри сделал, как было велено, и позволил Маргарет отконвоировать его к центральной стойке, за которой сидела миссис Джонсон. Раскрытая книга так и осталась у него в руках.

– Гарри готов расплатиться, – сказала Маргарет и подтолкнула его к кассе.

Он бросил на нее тоскливый взгляд, но положил книгу на прилавок. Это был большой глянцевый том в твердом переплете – такими обычно украшают кофейные столики.

Миссис Джонсон взяла книгу в руки и взглянула на цену на обложке.

– Ты в этом уверен, Гарри?

Он буркнул нечто утвердительное, и миссис Джонсон набрала цифры на кассе. Гарри поморщился, когда она произнесла сумму вслух, но вытащил выцветший потрескавшийся бумажник и заплатил. Миссис Джонсон вложила книгу в фирменный пакет «Бартлби», после чего Гарри пробормотал слова благодарности и ушел.

Миссис Джонсон проводила его взглядом, прежде чем обратиться к Маргарет:

– Ну и что это было?

– Ничего, – ответила Маргарет.

– В самом деле ничего или «ты-просто-не-хочешь-говорить-об-этом»?

– А сами как считаете, миссис Джонсон?

– Следите за языком, юная леди.

Маргарет вернулась к заполнению книжных полок. По мере того как продвигалась работа, гнев ее угасал, пока не исчез вовсе, оставив только удивление от силы охватившей ее вспышки. Мало-помалу она вспоминала детали, на которые прежде не обращала внимание: и порванный рукав рубашки с пуговицами, которую носил Гарри, и ее застиранный до невозможности вид; и потертости на коленках джинсов; и неясный жирный запах непонятного происхождения, постоянно сопровождавший Гарри.

К концу рабочего дня ее начал мучить глухой стыд, который только усилился, когда, выйдя из магазина, она обнаружила на парковке Гарри. Он сидел, скрестив ноги, на капоте старого потрепанного «Шевроле» со сложенными на коленях руками. Ей редко доводилось видеть такие древние машины в кампусе. Может, он был стипендиатом? Или, как она, пытался получить образование, одновременно работая? С пылающим от стыда лицом она заставила себя к нему приблизиться.

– Это была дорогая книга, – сказал он.

– Ты можешь ее вернуть. Если сохранился чек, можно получить деньги обратно.

Он поморщился.

– Я не могу так поступить с миссис Джонсон. Она всегда ко мне хорошо относилась.

– Тогда, может быть, я верну тебе деньги? – спросила она и принялась рыться в сумочке в поисках кошелька.

Он покачал головой из стороны в сторону с таким видом, словно пытался переубедить самого себя.

– Сегодня я хотел сходить в кино. Если ты действительно хочешь извиниться, то могла бы купить билеты.

– Ты хочешь, чтобы я пошла с тобой в кино?

– Я веду машину, – сказал он. – Ты платишь за билеты.

– И что ты хочешь посмотреть?

– В Литл-Роке сегодня будет «Ребенок Розмари».

Маргарет уже слышала об этом фильме. На прошлой воскресной проповеди священник осудил его в весьма ярких эмоциональных выражениях: богохульный, нечестивый, омерзительный! Любой учащийся, пойманный на просмотре этого фильма (или за чтением романа Айры Левина, по мотивам которого он был снят), будет немедленно исключен. Но ни из предупреждения доктора Лэндона, ни из памятки, разосланной по всему кампусу, не было понятно, почему же его считают настолько непристойным и богохульным.

Если бы Маргарет по-прежнему жила в общежитии, то о подобном не могло быть и речи. Но миссис Джонсон ни за что ее не выдаст. Владелица магазина «Бартлби» считала, что каждая история должна быть доступна любому – независимо от ее возможной аморальности. Скорее всего, она даже будет гордиться тем, что Маргарет самостоятельно приняла такое решение.

Однако Литл-Рок находился в пятидесяти милях от Серси, а у Маргарет еще оставалось незаконченное домашнее задание по химии, о чем она немедленно сообщила Гарри.

– Я отвезу нас быстро. Туда и обратно, – ответил он.

Она посмотрела на свой простой свитер и юбку, в которых с утра ходила в колледж. Не самый лучший наряд для первого свидания, но ведь речь идет о возмещении ущерба, а не о романтике? К тому же простая одежда наверняка будет соответствовать его ожиданиям.

– Тогда едем, – сказала она.

3

«Ребенок Розмари» оказался фильмом ужасов с участием той самой молодой актрисы из «Пейтон-Плейс»[6]. Сюжет повествовал о молодой супружеской паре, которая переехала в новую квартиру и попала в ловушку, устроенную пожилыми и выжившими из ума соседями-сатанистами. Маргарет купила билеты, а Гарри заплатил за попкорн и сладкую газировку. Во время просмотра фильма их пальцы несколько раз соприкасались в ведерке с попкорном, но Гарри даже не попытался взять ее за руку или приобнять. Весь фильм он таращился в экран, поглощенный своими мыслями.

Фильм пугал не внезапными страшными моментами, но тревожил на каком-то более глубоком, первобытном уровне. Маргарет обнаружила, что отождествляет себя с заглавным персонажем – той самой Розмари, запуганной и изолированной собственным мужем и соседями, изнасилованной дьяволом и не нашедшей другого выхода, кроме как стать матерью для порождения от этого нечестивого союза. Когда Розмари стала укачивать ребенка в черной колыбельке и по экрану поползли титры, Маргарет ошеломленно откинулась в кресле. Это вообще законно – завершать фильмы таким вот образом? С побежденной героиней и торжествующим дьяволом?

Сильное впечатление от фильма длилось до тех пор, пока Гарри не нарушил тишину на парковке:

– Если поторопимся, то я доставлю тебя домой к половине одиннадцатого.

Маргарет позволила ему открыть перед ней дверь машины, после чего внимательно изучила его лицо. У Гарри был длинный нос над маленьким ртом с заостренным подбородком и карие глаза под густыми темными бровями. Конечно, она вряд ли бы выделила его среди других мужчин на какой-нибудь вечеринке, но стоило признать, его лицо излучало приятное добродушие. Маргарет почувствовала, как рассеиваются последние остатки тумана, навеянного фильмом.

– Ты хочешь есть? – спросила она. – Я умираю с голоду.

– Не отказался бы, – признался он.

И они отправились в «Макдоналдс», расположенный в нескольких кварталах от кинотеатра, – вероятно, единственное место в городе, где можно было поесть в такое позднее время. Выбираясь из машины, Маргарет схватила пакет «Бартлби», лежавший на сиденье между ними.

– Хочу посмотреть, что за книга лишила меня времени для сегодняшней учебы, – сказала она.

– Может, лучше сначала поешь, а потом уже посмотришь? – предложил Гарри. – Там довольно мерзкие картинки.

Он попросил занять для них место, а сам отправился делать заказ. Маргарет села на диванчик у окна, достала из пакета книгу и положила ее на стол. «Видения Ктулху: иллюстрации, вдохновленные творчеством Г.Ф. Лавкрафта». На обложке было изображено огромное существо жуткого вида, относительно человекообразное, с толстыми мускулистыми зелеными руками и ногами, на конце которых торчали когти вместо пальцев. На плечах монстра располагалась не голова, а кошмарный кальмар со множеством выпуклых глаз и щупалец, свисавших поверх груди и гигантского круглого живота. Из спины выступала пара острых, но каких-то хрупких на вид крыльев, и Маргарет удивилась, как такое тучное существо может летать.

– Надеюсь, эта дрянь не отбила у тебя аппетит?

Гарри уже стоял рядом с ней с подносом, наполненным бургерами, картошкой фри и газировкой.

Маргарет постучала пальцем по обложке книги.

– Это Кутулху? – спросила она, и по его ухмылке поняла, что ошиблась.

– Да, в исполнении одного художника, – ответил он. – И произносится «Ктул-ху».

Маргарет пододвинула книгу к себе, чтобы освободить место для еды.

– Совсем не ужасный. Просто мерзкий, как отвратительная версия толстого Будды из китайского ресторанчика.

Гарри рассмеялся и наклонил голову, чтобы получше рассмотреть.

– Да, чем-то похож.

– А он должен быть страшным?

Он сел напротив нее.

– В этой истории он страшный. Но, возможно, это одна из тех вещей, которые очень трудно визуализировать – лучше подключить собственное воображение.

Она открыла книгу и перелистнула несколько страниц наугад. На развороте обнаружилось изображение еще одного монстра – в этот раз более неопределенного и аморфного: сплошная масса плоти с четырьмя черными глазами, сияющим ртом, похожим на вульву, усеянную острыми зубами, и массой щупалец, извивающихся из спины. Существо плыло среди звезд, подавляя своими размерами маленькую планету, изображенную на переднем плане.

– А это кто? – спросила она.

– Азатот, – ответил Гарри, разворачивая свой чизбургер.

Маргарет неохотно закрыла книгу и положила ее на сиденье рядом с собой. Затем вытащила картофельную соломку из одного из маленьких засаленных пакетиков, лежавших на подносе.

– Значит, все картинки в этой книге нарисованы по рассказам этого самого Лавкрафта?

Гарри кивнул и откусил от чизбургера.

– Какая толстая… – продолжила она. – Должно быть, он придумал очень много монстров.

Гарри прикрыл рот рукой и ответил, не прожевав до конца:

– Целую кучу. И все они связаны между собой.

– Они, что, родственники? Как семья?

Гарри проглотил еду и запил ее газировкой.

– Некоторые. Но я имел в виду, что все они существуют в общем мире. Вроде тех фильмов, в которых Дракула встречает Франкенштейна.

Маргарет пожала плечами.

– Я видела тот, в котором Эбботт и Костелло[7] встретили Человека-волка.

– В основе – та же идея. Все они делят между собой пространство, дышат одним и тем же воздухом. Точно так же как, например, в книгах Уильяма Фолкнера почти все события происходят в одном и том же округе.

– На занятиях по английскому ты такие же сравнения приводишь?

– Уже нет, – ответил он. – Моя учеба закончилась.

– Профессора такое не одобряли? – спросила она.

Он хотел что-то ответить, но потом передумал и засунул в рот картошку.

4

Вернувшись к дому миссис Джонсон незадолго до полуночи, они некоторое время сидели в машине, пытаясь придумать, что еще сказать друг другу.

– Что ж, – нарушил наконец молчание Гарри, – спасибо за кино.

– А тебе спасибо за покупку дорогой книги, – ответила Маргарет. – Наш магазин ценит деловых людей.

Она рассмеялась собственной шутке, но смех прозвучал слишком резко и громко.

Гарри смотрел прямо перед собой, сжав губы с левой стороны лица.

– Увидимся в магазине?

– Спокойной ночи, Гарри, – ответила Маргарет, после чего скользнула по сиденью и поцеловала его в щеку. Кожа оказалась жесткой, со свеженаросшей щетиной.

Она вылезла из машины и пошла по дорожке, пытаясь решить для себя, стоит ли радоваться тому, что он не стал к ней приставать. Впрочем, довольно скоро ход ее мыслей прервался привычным учебным стрессом – задание по американской литературе еще даже не начато, а химические уравнения застряли в вычислительном чистилище.

– Эй!

Она обернулась и увидела бегущего к ней Гарри с чем-то непонятным в руке. Он остановился в одном шаге от нее и протянул маленькую книжку в мягкой обложке с растрескавшимся корешком: «Склеп» и другие рассказы Г.Ф. Лавкрафта». Книга была черного цвета с белым шрифтом, и картинка на ней изображала человеческий лоб, расколотый посередине. Из того места, где должен был быть мозг, во все стороны разбегались красные клопы[8].

– Можешь попробовать почитать эту, – сказал Гарри. – Мама подарила мне ее на тринадцатый день рождения.

Маргарет взяла книгу.

– Ладно…

Она не успела договорить фразу, поскольку Гарри вдруг шагнул вперед, схватил ее лицо и закрыл рот поцелуем. И оторвался прежде, чем Маргарет успела сообразить, что происходит. Он бегом вернулся к своей машине, а она осталась на месте в полном ошеломлении – наедине с лестницей, ключами, дверью и мыслями о том, что надо было заказать гамбургер без лука.

5

Маргарет не спала всю ночь, читая «Склеп» – словно в книге, наполненной гениями, безумцами и почти неописуемыми ужасами, содержался ключ к загадке поведения странного юного бездельника, с которым она разделила краткий луковый поцелуй.

Книга нисколько не помогла. Гарри ничуть не напоминал ни безумца, ни чудовище, ни, без обид, гения. Все, что она успела о нем понять, – это то, что у него был вкус к мрачной, но необычайно сухой и вымученной прозе. Лавкрафт ей показался почти нечитаемым. Во всех историях вроде бы присутствовали персонажи, поскольку на страницах назывались какие-то люди по именам, но они не росли в психологическом плане, не менялись и не участвовали в каком-то осмысленном человеческом общении. Всякий раз, когда они открывали рот, их слова звучали как цитаты из антропоморфизованных учебников из альтернативных измерений. В большинстве историй повествовалось о единственном выжившем, рассказывавшем историю исследования неких древних руин, который сходил с ума после того, как понимал, что руины эти построены (или до сих пор заселены) неким первобытным ужасом. Это был цветастый язык прилагательных, весьма далекий от того жуткого кошмара, которым были наполнены иллюстрации «Видений Ктулху».

С другой стороны, многие истории внушали убедительное ощущение мрачного откровения и постепенного осознания того, что уютный «реальный мир», заселенный людьми, – не более чем легкая занавеска, которая в любой момент может раздвинуться и обнажить бездну ужасов, скрывающуюся за ней. Это была своего рода противоположность Моисею с его горящим кустом[9] или приключениям апостола Павла на пути в Дамаск[10]. Но с той же самой идеей в основе, какая была в религии: о том, что мир, в котором мы живем, – на самом деле не настоящий, а искаженный.

Обуреваемая этими мыслями, Маргарет явилась на следующее утро на занятия по «Западной культуре», слегка пошатываясь от бессонной ночи. Она даже не сразу заметила приближение Пирса Ломбарда, севшего рядом с ней.

– О, ты снова со мной разговариваешь? – насмешливо спросила она.

Он вздохнул, слегка раздув ноздри.

– Возможно, я слишком остро отреагировал, признаю. Но то, что ты сделала…

Она откинулась на спинку стула и подняла брови. Как интересно.

Опомнившись, Пирс приложил руку ко лбу.

– Я просто пытаюсь извиниться…

Он наморщил лоб, и Маргарет почему-то показалось, что она где-то такое уже видела.

– У тебя здорово получается. Я впечатлена.

– Могу я пригласить тебя куда-нибудь сегодня вечером? Я хочу по-настоящему, по-взрослому поговорить. Пожалуйста…

Впервые почти за неделю Маргарет почувствовала, как голос матери неприятно завибрировал у основания ее черепа. Слово «замужество» загорелось перед мысленным взором, как яркое клеймо. Но сегодня она слишком устала, чтобы говорить «нет».

Он повел ее в самый дорогой ресторан Серси под названием «У капитана Билла», стены и потолки которого были украшены старыми рыболовными сетями и гарпунами. Подавали там жаркое из креветок, омаров и говядины. Пирс предложил ей ни в чем себе не отказывать и первым заказал омара, чтобы продемонстрировать серьезность своих намерений. Маргарет ограничилась салатом. Она никогда не ела омаров. Вся эта грязная возня – с нагрудными салфетками, избытком жижи, треснувшими панцирями и крошечными кусочками мяса внутри паукообразных лап – вызывала у нее лишь отвращение. С таким же успехом мать с отцом, любившие это блюдо, могли поедать гигантских красных жуков. Эта мысль напомнила ей об обложке «Склепа», и она еще раз порадовалась, что заказала только салат.

Она доела его раньше, чем Пирс закончил колоть, ковырять, макать и чавкать. Его лоб блестел даже в приглушенном свете ресторана, и она задумалась – а не лысеет ли он уже? К тому же как можно настолько обильно потеть над одним омаром? Наверное, это не очень хороший признак.

Когда официант принес счет, Пирс положил его на середину стола и вытащил бумажник из кармана пиджака. Переведя взгляд со счета на Пирса, она заметила, что он внимательно наблюдает за ней, очевидно желая удостовериться, что она увидела общую сумму. Потом, сделав простодушный вид, Пирс бросил на стол несколько банкнот и небрежно разрешил официанту оставить сдачу себе.

«Он старается, как умеет», – упрекнула себя Маргарет.

После ужина (и горсти бесплатных мятных леденцов) они поехали на стоянку возле городского парка. Стояла ясная звездная ночь. Созвездия напомнили Маргарет Азатота из «Видений Ктулху» – вагинообразного монстра, перемещающегося по небу с помощью щупалец. Она сонно гадала о том, что сейчас делает Гарри, и жалела, что не поспала перед свиданием хотя бы часок.

Она даже слегка задремала, когда Пирс произнес:

– Тебе не обязательно сидеть так далеко.

Он хлопнул по сиденью рядом с собой, и Маргарет от неожиданности вздрогнула. Она придвинулась поближе. Он обнял ее, и она заставила себя прижаться к нему всем телом. Не так уж и противно. В этом было даже что-то успокаивающее. Человеческое.

– Ты еще сердишься на меня? – спросил он.

– Нет.

– Я бы понял, если бы ты сердилась. Я повел себя как настоящий болван.

– Все в порядке, – ответила Маргарет и похлопала его по груди.

Честно говоря, на самом деле она поняла, что ей все равно.

Пирс глубоко вздохнул.

– Правда в том, что я испугался, когда ты… сделала то, что сделала. Мы встречались так мало, и это случилось так скоро. Я не справился с собой, как положено мужчине. Вместо этого я убежал, словно маленький мальчик, и спрятался от тебя. Я спросил у Господа: «Зачем она это сделала? Она же хорошая девочка?» И Бог ответил мне: «Потому что она тебя любит!»

Маргарет напряглась.

– И часто ты разговариваешь с Богом?

Она никогда не молилась за пределами церкви или вне трапезы с другими христианами, но даже тогда лишь склоняла голову, закрывала глаза и говорила «аминь» в нужных местах. Во время молитвы ее мысли всегда где-то блуждали. И ей казалось, что точно так же ведут себя все, хоть и не говорят об этом вслух.

– Каждый день с утра до вечера, – ответил он. – Как бы то ни было, я хочу сказать, что Бог объяснил мне, что ты меня любишь и что я тоже тебя люблю. Потому я и убежал, так как не был готов себе в этом признаться. – Он поерзал на сиденье и посмотрел на нее сверху вниз. В лунном сиянии его лоб ослепительно сиял, и на нем вздулась венка. Она что – дергается? Все ли с ним в порядке? – Я люблю тебя, Маргарет. Я понимаю, что это слишком быстро, но мои родители всегда говорили: когда знаешь – просто знаешь. Если ты готова к серьезным отношениям, то я тоже готов. Я хочу, чтобы ты пришла ко мне в гости на День благодарения. Я хочу познакомить тебя со своей семьей.

Маргарет резко выпрямилась на сиденье. Пирс улыбнулся ей с какой-то великодушной благожелательностью, напомнившей ей улыбку отца в рождественское утро. Так смотрит человек, который приготовил для тебя дорогой подарок.

– Но это… слишком серьезный шаг, – пробормотала она.

– Я люблю тебя, Маргарет, – повторил он. Затем наклонился и поцеловал.

Она позволила ему опрокинуть себя на сиденье и улечься на нее сверху. Она приняла его поцелуи и неуклюжие движения рук. Но когда он стал покусывать ее за ухо и шею, она заметила за окном какое-то движение. Она резко повернулась, чтобы получше рассмотреть, но странное нечто исчезло. Тогда она попыталась вернуться к поцелуям и даже прикоснулась к лицу Пирса. Более того, поцеловала его сама, позволив ему засунуть в ее рот язык, показавшийся ей жирным скользким слизнем. Она открыла глаза и увидела, что, когда он страстно двигался на ее почти пассивном теле, жилка на его лбу действительно пульсировала. Подняв голову, она отвернулась от него и снова заметила что-то снаружи – в этот раз со своей стороны машины. Там стояла крупная фигура с широкими сгорбленными плечами и двумя глазами, сверкавшими оранжевым светом сквозь стекло.

Маргарет охватила паника. Она приглушенно взвизгнула и, положив руки на плечи Пирса, принялась отталкивать его от себя. Она попыталась вытащить мужской язык из своего рта, чтобы предупредить его, но Пирс только застонал и стал теребить ее еще сильнее. Вена на голове вытянулась поперек лба, разделив его на два лоскута бледной потной кожи. Она стала извиваться в попытке высвободиться. Что-то зашевелилось под кожей его лба, вена дважды вздрогнула, а потом взорвалась.

Голова Пирса раскололась на две половинки, как арбуз, и сотни крошечных красных насекомых выплеснулись на ее лицо, волосы и стали затекать в пространство между платьем и плотью. Тысячи крошечных ног защекотали ее кожу в попытке вырваться на волю. Она оттолкнула Пирса от себя и попятилась назад, хлопая себя по телу. Она должна их снять, она должна выйти из машины, она умрет, если останется здесь…

Маргарет ухватилась за ручку двери позади себя и потянула. Дверь распахнулась, и она вывалилась наружу. Пирс пополз к ней через сиденье, она попыталась встать и отойти, чтобы не видеть его лица, не видеть, как пауки впиваются в его глаза, заполняют ноздри и лезут в рот, чтобы сожрать его изнутри… но она слишком устала от ночного марафона чтения, слишком запыхалась от криков и двигалась слишком медленно. Когда его лицо вновь появилось в лунном свете, ей ничего не оставалось, кроме как на него взглянуть.

Он вспотел, казался немного взволнованным и покрасневшим от прерванного возбуждения (но, возможно, и от тревоги), однако в остальном все было в порядке. Вена исчезла, и восковой лоб вновь стал гладким и плоским.

– В чем дело? – спросил он.

Он вышел из машины и опустился перед ней на колени.

Она моргнула несколько раз, тяжело дыша.

– Ничего, – ответила она, скорее себе, чем ему. – Все в порядке.

6

Маргарет объяснила, что прошлой ночью почти не спала, поэтому, возможно, увидела какой-то кошмар наяву. Он принялся играть роль обеспокоенного бойфренда, но не стал задавать слишком много вопросов. Однако она почувствовала, что вновь проголодалась, и, желая избежать дальнейших объятий, попросила Пирса поехать к «МакАвто».

И вот уже второй вечер подряд Маргарет оказалась в «Макдоналдсе». Только в этот раз она сидела и смотрела в окно машины Пирса, пока он заказывал для нее картошку фри и молочный коктейль. Лицо ее горело, будто она ткнулась носом в наждачную бумагу. Она не хотела говорить и не хотела ни о чем думать – она могла только смотреть в окно и плыть по течению. Пусть Пирс сам разбирается с бестелесным голосом, льющимся из динамика. И все же даже этот безобидный разговор, состоявший из менее чем пятидесяти слов, вызвал у нее чувство беспокойства. В чем дело? Откуда взялась эта смутная паника в груди? Она повернулась на сиденье и оглядела машину, пытаясь разобраться в причинах своего дискомфорта. И только когда они подъехали к окошку выдачи, она все поняла.

Стекло отодвинулось, и из-за него показался Гарри.

Он встретился взглядом с Маргарет и открыл рот в явном удивлении.

– Вы уверены, что вам это нужно? – спросил он с легкой улыбкой, протягивая коктейль. – Здесь может оказаться корень танниса[11].

– Извините… что? – спросил Пирс.

Маргарет слегка качнула головой. Гарри перевел взгляд с нее на Пирса.

– Прошу прощения, я пошутил, – ответил Гарри.

– Повторите, сколько я вам должен?

Гарри ответил, и они произвели обмен. После этого Гарри пересчитал деньги и закрыл окошко, а Пирс поехал дальше. Всю дорогу до дома миссис Джонсон Маргарет держала коктейль обеими руками, но так и не смогла заставить себя сделать глоток. Зайдя в дом, она вылила его в раковину, прежде чем подняться наверх. Действительно, корень танниса.

Она уснула почти мгновенно. Всю ночь ей снились воющие звуки, будто где-то рядом страдал от боли волк или пес.

7

Мать Маргарет ужасно обрадовалась, когда та позвонила ей, чтобы сообщить новость о Дне благодарения. Она говорила так громко, что Маргарет пришлось держать трубку подальше от уха.

– Ты ж моя хорошая! – восклицала миссис Бирн.

– У меня очень плохие оценки, – сказала Маргарет. – Я отстаю по всем предметам.

– Тебе достаточно продержаться ровно столько, сколько нужно, чтобы выскочить замуж, – пояснила миссис Бирн. – Я верю в тебя, принцесса!

– Но, мам…

– Что?

– Я не чувствую…

– Не чувствуешь чего? – не поняла миссис Бирн.

«Не чувствую, что это правильно», – подумала Маргарет, но вслух сказала:

– Не чувствую пока, что это по-настоящему.

– Ты обязательно почувствуешь, – успокоила ее миссис Бирн, словно прочитав подтекст в голосе дочери. – Просто делай вид, что влюблена, и со временем все придет.

С тех пор каждое утро, собираясь на занятия, Маргарет повторяла эту мантру вновь и вновь: «Мы влюблены, мы любим друг друга». Чистя зубы, она старалась представить рядом с собой Пирса и то, как они по очереди сплевывают в раковину. Укладывая волосы и одеваясь, она пыталась заставить себя скучать по Пирсу и гадать о том, где он и чем сейчас занимается, а потом томиться в ожидании «Западной цивилизации». Она бежала, держа над головой воздушного змея их отношений, пытаясь поднять его в воздух самостоятельно. Но ей всегда казалось, что для этого нужны усилия двух человек.

Гарри перестал заходить в магазин. Она могла понять, почему он предпочел держаться подальше – ведь он скрывал от нее место своей работы, а она не просто об этом узнала, но сделала это прямо во время свидания с другим мужчиной, который к тому же ездил на «Мерседесе». На его месте Маргарет тоже предпочла бы отойти в сторонку. Бедный Гарри. Но у нее еще лежал его «Склеп», подаренный ему матерью. Наверняка он хотел бы получить книгу обратно, а Маргарет страстно мечтала от нее избавиться. Даже через две недели после того, как она чуть не сошла с ума в машине Пирса, ее продолжали мучить кошмары о притаившихся фигурах и далеких завываниях. Она почти не сомневалась, что во всем виновата книга. «Склеп» содержал историю под названием «Пес» – о парочке расхитителей гробниц, которые однажды откопали колдуна, умершего век назад, и нашли в гробу нечто нечеловеческое, чьи «горящие глазницы смотрели со значением и злобой, а острые окровавленные зубы сжались в жуткой гримасе, словно предвещавшей ужасный конец. Когда же из оскаленной пасти прогремел низкий, как бы насмешливый лай, подобный лаю гигантского пса… я закричал изо всех сил и бросился прочь».

Маргарет одолжила велосипед в гараже миссис Джонсон и поехала через весь город к «Макдоналдсу». Она прибыла как раз к обеденному перерыву и застала Гарри за кассой, обслуживающим длинную очередь клиентов. Он не заметил ее, когда она встала в очередь, поскольку все его внимание было сосредоточено только на том, кто находился прямо перед ним. Он выглядел счастливым, словно каждый клиент был для него именно тем человеком, которого он давно надеялся увидеть. Но так длилось лишь до тех пор, пока перед ним не оказалась Маргарет, и в этот миг его, казалось, до глубины души очаровал кассовый аппарат.

– Чем могу помочь? – сухо спросил он.

– Я хочу вернуть тебе книгу.

– Тогда верни мне книгу.

– Когда у тебя перерыв? – спросила она.

– Уже был.

– А когда заканчивается твоя смена?

Гарри вздохнул.

– В три часа.

Маргарет посмотрела на часы. На них было без четверти два.

– Я возьму… – сказала она, открыв кошелек и осмотрев его скудное содержимое. – Самую маленькую порцию картошки фри. Съем здесь.

Он принял заказ и выдал ей поднос с лежавшим на нем крошечным пакетиком картошки. Она отнесла поднос к столику у окна, села и принялась есть как можно медленнее – так медленно, что последняя съеденная соломка оказалась совершенно холодной и сырой. Но на все это ушло только пятнадцать минут. Тогда ее внимание переключилось на окно, на яркое голубое небо снаружи и на Гарри, принимавшего заказы у кассы. Как можно оставаться таким неизменно жизнерадостным?

Наконец в пять минут четвертого Гарри притащился к ее столику и рухнул напротив с тяжким стоном. Когда он сел, от него прокатилась волна запаха растительного масла, от которого живот Маргарет заурчал. Во время всего разговора он вертел в руках маленькую форменную шапочку «Макдоналдса».

– Чем могу быть полезен, Маргарет? – спросил он.

Она толкнула через стол «Склеп».

– Просто хотела убедиться, что ты заберешь свою книгу.

– Ценю, но оно того не стоило.

– Но ведь тебе ее подарила мама. Это же подарок на день рождения.

Он потер лицо и, прищурившись, уставился на потолок.

– Ну да. Конечно.

– К чему ты клонишь?

– Ни к чему. Просто… если бы ты посмотрела на дату публикации, то знала бы, что она вышла всего два года назад. Математически не складывается. Если ты, конечно, не считаешь, что мне всего пятнадцать лет.

Маргарет выхватила книгу и проверила последнюю страницу.

– Но зачем ты мне соврал?

– Просто думал, что это повысит шансы на второе свидание. – Он окинул ее оценивающим взглядом. – Но ты ведь здесь не для этого.

Она поерзала на диванчике, пытаясь решить, что на это ответить.

– Все в порядке, – сказал он. – Я понял. Я хорошо разглядел твоего бойфренда и его машину. Довольно несложный выбор: студент из колледжа на «Мерседесе» или простой паренек, зарабатывающий на жизнь в «Макдоналдсе».

– Я и не подозревала, что ты не учишься в Тилдене, – ответила она. – Мне казалось, что ты такой же, как я, – в твоей жизни много трудностей, но ты самостоятельно пробиваешь себе дорогу.

– Думаю, я мог бы объяснить, – сказал он. – Но опять же – на втором свидании.

– Значит, ты не учишься? Но почему ты тогда не во Вьетнаме?

– Мой папа умер, а мама страдает параноидальной шизофренией, – ответил он. – Мне дали отсрочку. – Он покрутил шляпу на указательном пальце. Маргарет шевельнула губами, но не произнесла ни слова, и тогда он добавил: – Все нормально, честно. Тебе не нужно ничего объяснять.

– Мы можем остаться друзьями?

Шляпа слетела с пальца и упала на пол. Он наклонился, чтобы ее поднять.

– А как на это посмотрит наш Капитан Мерседес?

– Его зовут Пирс, – сказала она. – Он хороший. Добрый христианин.

– А для тебя это важно?

– Я учусь в христианском колледже, – ответила она. – А ты что, не веришь в Бога?

Он бросил свою шляпу на стол.

– Никогда не встречал этого парня.

Маргарет насмешливо фыркнула.

– Значит, твоя семья достаточно богата для Тилдена, но недостаточно, чтобы ты при этом не работала, – подытожил он.

– Папа всегда говорил, что мы состоятельны, но не богаты.

Она тут же пожалела о своих словах, возненавидев их за ужасную пошлость.

Он пожал плечами.

– Как по мне, бывают богатые и очень богатые. Но отсюда все выглядят одинаково.

Маргарет в свою очередь пожала плечами.

– Как скажешь. В любом случае у нас больше денег нет. Вот почему мне пришлось искать работу.

– А я работаю с четырнадцати лет, – ответил он. – Проработал все старшие классы.

– Попробуй заниматься тем же самым в колледже.

– В колледже? Это когда учишься всего двенадцать часов в неделю?

– Не только, – сказала она. – Еще есть домашние задания. Самостоятельные работы. Эссе. Промежуточные и итоговые экзамены.

– И на кого ты учишься?

– На маркетолога, – ответила она, удивленная спонтанностью собственной лжи.

Он закатил глаза.

– Значит, после свадьбы ты вместе со своим добрым христианским мальчиком собираешься устроиться на работу в отдел маркетинга? Ты всерьез считаешь, что твоя тяжелая учеба принесет большие дивиденды в ближайшие десять лет, когда ты станешь домохозяйкой с тремя детьми?

Маргарет покраснела.

– Его зовут Пирс! – повторила она.

– Рад за него.

– Итак, – она постучала пальцами по книжке, – ты взрослый человек, который до сих пор читает истории о привидениях и монстрах.

– Ты это давно поняла, – ответил он.

– Наверное, просто до сих пор не задумывалась, – сказала она. – Тебе не кажется, что это немного нелепо? Может, тебе стоит почитать книги для взрослых?

– Я думаю, что истории ужасов – это важнейшая художественная литература в мире, – ответил он.

Внезапно ей захотелось рассказать ему о том, что творилось за окном машины Пирса – о красных жучках и ночных кошмарах, длившихся после этого несколько недель. Рассказать, а потом накричать на него за то, что он вбил ей в голову все эти ужасы с помощью дурацкой книги. Но вместо этого она рассмеялась вслед за ним.

– Вроде такой? – она указала на книгу. – Но это же нечитаемый хлам с претензией.

Он взял книгу в руки.

– И чего ты от меня хочешь, Маргарет?

– Ничего. Просто хотела отдать тебе книгу – полную лжи, как выяснилось.

Он вновь рассмеялся, но в этот раз не злобно, а, скорее, удивленно.

– Что такое? – спросила она.

Он поднял обе руки в знак капитуляции.

– Ничего. Мне нравится, как ты выражаешься, когда злишься. Теперь я понимаю, почему ты решила изучать маркетинг.

– На самом деле я тоже соврала, – призналась она. – Я изучаю английский язык.

Он наклонился вперед, закрыв лицо руками, и расхохотался еще громче.

– Хватит надо мной смеяться, – сказала она. – Мне и так неловко.

Гарри вытер слезы с лица, пытаясь взять себя в руки.

– Почему мы так отчаянно пытаемся произвести друг на друга впечатление? Слушай, прости меня за слова про домохозяйку с тремя детьми и без работы. Мать растила меня одна, и она пахала на двух работах. Она научила меня кое-чему важному. – Он посмотрел на часы и поморщился. – Кстати, мне пора домой – проверить, как там у нее дела.

Они встали одновременно. Маргарет бросила взгляд на велосипед миссис Джонсон, привязанный цепью к перилам снаружи, затем посмотрела на Гарри.

– Ты можешь меня подвезти?

8

Когда они подъехали к дому миссис Джонсон, Гарри вышел из машины, чтобы помочь Маргарет выгрузить велосипед из багажника.

– Значит, у тебя с твоим добрым христианином все серьезно? – спросил он.

Она хлопнула его по руке.

– Прекрати! И да, он собрался познакомить меня со своими родителями на День благодарения.

– Но ведь еще даже Хэллоуина не было, – сказал он. – День благодарения не скоро.

– И что? – спросила она.

Он захлопнул багажник и оперся о него, скрестив руки на груди.

– Моя мама не переставала встречаться с другими парнями, пока не вышла замуж за моего отца. Она ходила на свидание даже накануне свадьбы.

– Да врешь ты все, – сказала Маргарет.

– Богом клянусь.

– Ага. Тем самым, в которого ты не веришь.

– Мама говорила, что хотела быть уверенной.

– К чему ты клонишь, Гарри?

– Ты еще не замужем. И День благодарения не завтра. Думаю, мы могли бы еще несколько раз увидеться.

Она скорчила гримасу.

– Пирсу это может не понравиться.

– Тогда я рад, что не прошу у него разрешения, – сказал Гарри. – Какая разница, чего он хочет? Подумай лучше о своих желаниях. – Увидев, что она медлит с ответом, он добавил: – Давай хотя бы еще один раз.

– Ты не заставишь меня передумать, – сказала она.

– Может, и так, – согласился он. – Но я тоже пока не готов тебя бросить.

«Мы любим друг друга, – произнесла про себя Маргарет, пытаясь представить перед собой Пирса. – Мы влюблены».

9

На втором свидании Гарри забрал Маргарет из Серси и вновь повез ее в Литл-Рок, следуя указателям. Оказавшись в городе, он вытащил из кармана рубашки клочок бумаги и стал, ориентируясь по нему, искать что-то в центральном районе. Наконец они въехали в захудалый жилой массив, полный старых домов, находящихся в различных стадиях упадка – разбитые окна, провалившиеся веранды, оторванные водосточные желоба. Возможно, когда-то район и был цветущим, но теперь Маргарет было трудно понять, кто вообще мог здесь проживать.

В конце концов они остановились на углу одной из улиц – в тени двухэтажного дома с башенками и вывеской во дворе: «Дом страха». У основания крыльца начиналась очередь, которая тянулась вдоль всего тротуара.

– Что это за место? – спросила Маргарет.

В 1968 году – за год до открытия аттракциона «Дом с привидениями» в Диснейленде и задолго до того, как подобные увеселения распространились по всей стране, Гарри еще не располагал таким понятным общекультурным термином, как «Дом с привидениями», поэтому для объяснений был вынужден подбирать ближайший доступный аналог.

– Это нечто похожее на ярмарочную «комнату смеха» или на «поезд-призрак», – сказал он, объезжая квартал в поисках места для парковки. – Но это настоящий дом. Он дает представление, каково это – попасть в место, населенное призраками. – Гарри наклонился над ней и, открыв бардачок, достал оттуда сложенную газету. Маргарет успела прочитать один из заголовков («ПРОПАЛ МАЛЬЧИК»), прежде чем он перевернул газету, протянул ей и указал на небольшое объявление в углу.

Маргарет повернула газету так, чтобы можно было читать при свете уличного фонаря, светившего на пустыре через дорогу от аттракциона. Объявление представляло собой небольшой прямоугольник черного цвета с изображением условно мультяшного призрака. Ниже рисунка белыми буквами было написано:

«Приходите в Дом страха, чтобы ИСПЫТАТЬ НАСТОЯЩИЙ КОШМАР!»

– По-твоему, это весело? – спросила она.

– Если не хочешь, я не настаиваю, – ответил он. – Мы можем сходить в кино, или я отвезу тебя домой.

Она почувствовала напряжение в его голосе. Ему очень туда хотелось, но одновременно он старался не показаться навязчивым.

– Нет уж. Пошли, раз приехали, – ответила она. – Когда еще представится шанс пережить «настоящий кошмар»?

Они встали в очередь и каждые двадцать минут перемещались ближе к двери, когда из-за забора, окружавшего дом, выходили группы смеющихся людей. Наконец они оказались перед билетершей – пожилой грузной женщиной с жидкими седыми волосами и сигаретой, зажатой в углу рта. Гарри протянул деньги. Женщина выдала сдачу и указала на вход.

– Надо ли нам… в смысле, как это работает? – спросил Гарри.

– Заходите. Там все увидите, – ответила женщина голосом, похожим на скрежет трущихся друг о друга камней.

Входная дверь была открыта, но свисавшие оранжевые ленты скрывали внутренний вид. Маргарет и Гарри протиснулись в тускло освещенный вестибюль с мерцающей лампочкой и оранжевыми гирляндами, развешанными на перилах, уходящих на второй этаж.

Маргарет наклонилась вперед и попыталась заглянуть вдоль лестницы. Что-то там двигалось – какая-то смутная фигура в темноте.

Непроизвольно отступив назад, Маргарет наткнулась спиной на Гарри.

– Все в порядке? – спросил он.

– Просто прекрасно, – пробормотала она.

Возможно, приходить сюда было не очень хорошей идеей.

После них зашла группа из четырех подростков – две хихикающие и перешептывающиеся друг с другом парочки. Энергия, которую они излучали, была вполне живой и успокаивающей. Гарри и Маргарет шагнули в сторону, предоставив инициативу детям. Затем последовали за ними вправо по коридору, который привел их в гостиную. На жестком, неудобном диване сидели четыре человека, одетых странно (но не страшно). Они выглядели как члены одной семьи: отец с густыми черными усами и в строгом костюме, мать с длинными прямыми черными волосами в плотном облегающем платье, круглолицый мальчик в полосатой футболке, стриженный «под горшок», а также маленькая девочка в черном платьице с угрюмым суровым личиком и темными волосами, заплетенными с двух сторон в косички. Все четверо таращились в телевизор, показывавший статические помехи.

– Добро пожаловать! – воскликнул отец, взмахнув рукой. – Мы смотрим прогноз погоды по телевизору.

– Похоже, опять идет снег, Гомес, – сказала мать отцу.

Гомес? Откуда Маргарет знает это имя?

– Здесь всегда идет снег, – буркнула маленькая девочка.

– Блестящий аргумент, Уэнсдей, – согласился Гомес.

Уэнсдей? Гомес?

– Ого! Это как в том сериале, – сказала одна из девочек-подростков. – Э-э, как он там назывался?

– «Семейка Аддамс», – произнес Гарри очень тихо – так, что только Маргарет смогла его услышать.

Она поймала его взгляд, и он скорчил извиняющееся лицо. Она знала о существовании подражателей Аддамсам и теперь увидела их воочию, но… разве «Семейка Аддамс» – это не телевизионный ситком, высмеивающий монстров? Это же комедия положений, а не фильм ужасов. Но объявление в газете не выглядело смешным.

– Поскольку дом занесло снегом, вам придется остаться с нами на ужин, – объявил Гомес. – Ларч!

По коридору к посетителям приковылял человек чуть выше среднего роста. Он был одет в смокинг и раскрашен под монстра Франкенштейна. Человек вопросительно простонал.

– Ларч, проводи наших гостей в столовую, – попросил Гомес.

Чудовище в смокинге вновь застонало. Маргарет, Гарри, Гомес и подростки прошли за ним по коридору в большую, освещенную свечами столовую, где был накрыт длинный стол на двенадцать персон. Обойдя вокруг стола, Ларч выдвинул шесть стульев. Поскольку никто не сдвинулся с места, чтобы принять приглашение, он наклонился вперед и снял крышку с большого сервировочного блюда, стоявшего в центре стола. Затем указал на его содержимое – черную массу, которая, казалось, двигалась в мерцающем свете.

По-прежнему никто не шевельнулся. Тогда Ларч сунул руку в блюдо, схватил горсть того, что в нем лежало, и швырнул в гостей. Черная масса распалась в воздухе, и Маргарет успела заметить тонкие конечности и пластмассовый блеск. Подростки взвизгнули, когда черное нечто ударило в них и отскочило на пол. Маргарет прищурилась: это были резиновые паучки. Ларч кидался в них резиновыми паучками. Что ж, по крайней мере, они не были красными.

– Твою ж… – вырвалось у Гарри.

– Ларч, что я говорил насчет игры с едой? – строго спросил Гомес. Он стоял гораздо ближе, чем хотелось бы Маргарет, и от него пахло сигаретами. – А теперь мы должны вымыть наших гостей!

Она с облегчением выдохнула, когда Гомес протолкался сквозь группу и повел их к двери в конце коридора. Из щели между дверью и полом валил дым.

Они вошли на кухню, настолько густо заполненную туманом, что Маргарет не могла разглядеть пол. В центре кухни стоял человек в очках и белом халате и помешивал что-то в дымящемся котле.

– Оно живое! – завыл человек. – Живое!

Плечи Гарри слегка поникли, и он закрыл лицо обеими руками.

– Как суп, Генри? – спросил Гомес.

– Превосходно, мистер Аддамс, – ответил человек в лабораторном халате.

Он лупил металлической ложкой по чему-то в кастрюле, расплескивая воду на плиту.

– Рад это слышать! – воскликнул Гомес. – У тебя, случайно, не найдется чистых полотенец? В столовой кое-что произошло.

– Извините, чистых нет, – ответил Генри. – Разве что… не знаю, можно ли назвать «кровавое» «грязным»?

И он поднял кухонное полотенце, насквозь пропитанное красненьким. Подростки застонали от отвращения.

– Очень жаль! – посетовал Гомес. Затем повернулся и снова обратился к гостям: – Думаю, у нас найдутся полотенца наверху в ванной, если вы не против туда пойти.

– Мы не грязные, – ответил Гарри. – Мы можем выйти тем же путем, каким сюда зашли?

– Какой вздор! – не согласился Гомес. – Мы недавно отремонтировали гостевую спальню наверху. Вы просто обязаны ее увидеть. Ларч?

В дверях кухни вновь появился Ларч.

– Проводи наших гостей наверх за чистыми полотенцами, – велел Гомес.

Ларч хмыкнул и повел всех обратно в холл. Маргарет пошла первой, Гарри следом за ней.

– Это маленький дом, – прошептал он ей в ухо, обдав шею горячим дыханием. – Скоро все закончится. – И затем, секунду спустя: – Извини.

Маргарет поднялась по лестнице и отошла в сторону, освободив место для остальной группы. Они остановились в узком, тускло освещенном коридоре с закрытыми дверями по обеим сторонам. Кроме этого на противоположной от лестницы стене висело длинное растение в горшке. Маргарет перегнулась через перила и бросила взгляд на первый этаж, вспомнив о загадочной фигуре, которая стояла именно здесь, когда она вошла. В тот момент она не выглядела фальшивой, будто часть заготовленной шутки. Силуэт показался вполне реальным. Маргарет оттолкнулась от перил и посмотрела на группу, сбившуюся в кучу.

– Куда теперь? – спросил один из подростков.

Дверь в дальнем конце коридора распахнулась. Ларч развернулся и стал спускаться вниз по лестнице, оставив их одних.

Группа пошла вперед. Ни упыри, ни демоны из дверей не выскакивали. Наоборот – в доме стало еще тише, чем раньше. И как-то пусто.

Комната в конце коридора была залита болезненно-розовым светом и обставлена, как спальня старухи. В левой части комнаты стоял старый туалетный столик, а в противоположном углу возвышалась двуспальная кровать на металлическом каркасе с очень высокими спинками, делавшими ее похожей на колыбельку для взрослых. Под одеялом лежал неподвижный ком неопределенных очертаний.

На стенах были развешаны старые черно-белые фотографии: маленькие дети, улыбающиеся и смеющиеся летним днем на пляже; портрет солдата в парадной форме со сдвинутым набекрень головным убором, что, должно быть, подчеркивало его молодцеватость; молодожены, выбегавшие из церкви, пригнув головы, с поднятыми вверх руками, чтобы защититься от натиска рисового дождя; фотография аварии, в которой одна машина врезалась в бок другой, оставив огромную вмятину с пассажирской стороны, с хорошо видным бампером, на котором висела надпись «молодожены» и вереница консервных банок; рядом еще одна фотография с той же аварии – на ней тело под простыней, наполовину пропитанной кровью, из-под которой торчала одна рука в белом кружеве и с бриллиантовым обручальным кольцом, сверкавшим на солнце. Маргарет долго не могла оторвать от нее взгляда.

Они что, настоящие? Или это такая инсценировка?

– Я не понимаю… – произнесла одна из девочек. – Жутковато, конечно, но при чем здесь это?

– И какое отношение оно имеет к «Семейке Аддамс»? – спросила Маргарет.

– Я не знаю, – ответил Гарри.

Одна из девочек указала на выпуклость на кровати.

– А там что такое?

– Иди посмотри, – сказала другая.

– Ни за что!

Они еще немного поспорили, пока более высокий и широкоплечий из двух мальчиков не вызвался проверить. Второй последовал за ним, отстав на шаг или два и слегка отклонив торс назад, словно сдерживаемый собственным здравым смыслом.

Высокий мальчик встал над выпуклостью на кровати, спиной к комнате. Он встряхнул руками и дотронулся до одеяла. Маргарет облизнула пересохшие губы, вспомнив неясную фигуру, наблюдавшую за ней через окно машины Пирса. Она потянулась к Гарри, и тот взял ее за руку.

Подросток ухватился за одеяло и дернул на себя. Его друг закричал, девочки взвизгнули, а Маргарет сделала шаг к двери.

Высокий мальчик застыл на месте с одеялом в руках, глядя на что-то внизу. Маргарет все еще не могла понять, на что он смотрит.

– Что там такое? – спросил Гарри.

Он отпустил Маргарет и шагнул вперед, чтобы получше рассмотреть. Подросток отбросил одеяло в сторону и поднял с кровати какой-то комок. Затем повернулся так, чтобы все смогли увидеть: это была детская подушка с рисунком Дракулы. Девочки рассмеялись, Гарри повернулся к Маргарет.

– Ну, это уже совсем никуда не годится, – сказал он. – Хочешь уйти?

– Да, пожалуй, – согласилась она.

Они вышли из комнаты, оставив подростков одних. Однако, когда они вернулись к растению в горшке на лестничной площадке второго этажа, то обнаружили, что путь вниз преградила раздвижная металлическая решетка.

– Что-то я не заметил ее, когда мы сюда заходили, – сказал Гарри.

Он потянул решетку на себя. Та слегка задребезжала, но не сдвинулась с места.

– И что теперь? – спросила Маргарет.

– Дай подумать, – сказал Гарри и принялся возиться с решеткой.

Маргарет оглянулась на розовую комнату, вдруг осознав, что в доме опять стало тихо. Чем там занимаются детишки?

Она вытянула шею в надежде услышать красноречивые звуки поцелуев и так сосредоточилась на подслушивании, что не заметила движения растения в горшке. А потом оно ее схватило.

Маргарет закричала. В полном ужасе она стала извиваться взад-вперед, пытаясь вырваться. Растение, возможно удивленное проявлением такой паники, почти сразу ее отпустило. В своей борьбе Маргарет налетела на Гарри, и тот врезался в решетку. А потом решетка, спружинив, оттолкнула их обратно, и они оба упали на деревянный пол.

Маргарет оттолкнулась от Гарри, попыталась встать, запуталась в его ногах и снова упала, ударившись головой о пол. В глазах сверкнула белая вспышка боли. Она несколько раз моргнула, пытаясь сосредоточиться и ощущая, словно издали, как ее тело движется в пространстве – чьи-то руки помогали ей встать на ноги.

– Пошли! – услышала она голос Гарри.

Его рука накрыла ее руку, и он потащил Маргарет к новой открытой двери в конце коридора – подальше от розовой комнаты, растения, лестницы и решетки. В пустой комнате светила одинокая лампа, а в том месте, где должно было быть окно, зияла черная дыра.

Гарри отпустил ее, подошел к дыре и заглянул внутрь. Когда он вновь обернулся и посмотрел на нее, рот его раскрылся, а глаза внезапно стали пустыми и далекими. Прежде чем Маргарет успела спросить, что случилось, из дверного проема позади появилась фигура, от вида которой ее охватил такой страх, что из головы мгновенно улетучились все разумные мысли. Высокое и сгорбленное, закутанное в алый плащ существо имело вытянутую мохнатую морду и пасть, полную гигантских клыков. Вместо рук у него были лапы с длинными изогнутыми когтями. Глаза горели ярко-оранжевым светом. Существо указало на Маргарет когтем и издало дикий нечеловеческий рев.

Маргарет завизжала. Гарри схватил ее, поднял и заглянул в лицо. Глаза его вновь стали живыми и осмысленными. Он улыбнулся и сказал:

– Доверься мне.

После чего швырнул Маргарет прямо в черную дыру.

Она ударилась о черный хрустнувший пластик и помчалась вниз сквозь темноту, ощущая всем телом скольжение. Затем она услышала, как что-то быстро приближалось к ней – большое, шумное и невидимое. Когда она повернула голову, чтобы посмотреть, Гарри это или зверь в красном, скольжение прекратилось, и она вылетела на свежий и чистый ночной воздух. Казалось, она повисла там, потеряв на секунду вес, после чего рухнула на что-то большое и мягкое.

Маргарет оглянулась и поняла, что упала на огромный надувной мат, установленный на заднем дворе дома. Здесь был еще один подросток, и он ей что-то кричал. Сердце бешено колотилось, голова была как в тумане, и ей потребовалось несколько секунд, чтобы понять, что он говорит: «Отбегай в сторону!» Но она еще лежала горизонтально на мате, когда из пластиковой трубы вылетел Гарри и приземлился прямо на нее.

В тот день и час 1968 года, когда они лежали в миссионерской позе на заднем дворе «Дома страха», моя мать взглянула в лицо Гарри и поняла, что безбедная жизнь с Пирсом окончательно разрушена. Вместо этого она увидела другую, тяжелую вереницу лет, развернувшуюся перед ней: и маленькую тревожную свадьбу, и большое число детей, и жизнь в рабочем квартале «синих воротничков», и безнадежную экономию на всем, и поношенную одежду, и покупки в магазине поддержанных товаров. Она почувствовала, что бессильна помешать этому видению стать реальностью.

Но она не стала делиться своими предчувствиями с моим отцом. Вместо этого она дотронулась ладонями до его лица и просто сказала:

– Моя мама тебя возненавидит.

Секвенция Тёрнеров I. Маргарет

Когда Маргарет входит в Город – в этот текучий сон наяву, в эту смесь из воспоминаний и кошмаров, то ей начинает казаться, будто она по-прежнему живет в беднейшем районе Лаббока – в маленькой обшарпанной квартирке с одной спальней, потрепанным ковром и деревянными панелями на стенах, которую она делила с Гарри. Впрочем, панели эти едва можно разглядеть за выстроившимися вдоль всех стен штабелями из коробок, в которых лежат книги, комиксы и журналы Гарри.

Вещи Гарри повсюду. Кухонный стол погребен под пишущей машинкой, стопками конспектов и рисованных от руки чертежей каких-то странных небоскребов. Он постоянно обещает навести порядок, но, похоже, вовсе не собирается этого делать. Маргарет раздражает ходить на цыпочках вокруг чужих вещей и не чувствовать комфорт в собственном доме.

Бум!

Звук, кажется, доносится из спальни, и Маргарет выходит из переполненной гостиной, чтобы найти его источник. Открыв дверь спальни, она входит в нее и понимает, что уже лежит в постели. Гарри спит рядом, слегка приоткрыв рот. На нем ее маска для сна, которую он надевает, чтобы дать ей возможность почитать при свете. Маска лавандового цвета, окаймленная кружевной бахромой, но Гарри никогда это не смущало, и Маргарет его за это ценит.

Бум!

В этот раз звук доносится откуда-то из глубины комнаты, но она не может понять, откуда именно. Бум. Бум-бум. Такое ощущение, что сама спальня находится в центре этого звука. Маргарет кладет книгу на живот и впервые замечает, что беременна. Бум. Бум-бум! Ее живот большой и круглый, словно надутый воздушный шар, готовый лопнуть. Этот звук идет из комнаты или из нее самой? Она кладет руки на живот. Бум-бум. Живот вибрирует в такт звуку.

Она трясет Гарри за плечо, но тот лишь перекатывается на бок, в сторону от нее.

Бум! Бум-бум.

Ее внутренности вдруг сжимаются с ужасной силой, и она начинает задыхаться, свернувшись в клубок вокруг собственного живота. Что-то не так. Она закрывает глаза и втягивает воздух через сухие губы и стиснутые зубы. Боль медленно отступает, превращаясь в ноющую ломоту внутри. Возможно, просто проблемы с пищеварением. Возможно, она съела что-то такое, что не понравилось ребенку.

Она встает и выходит из спальни, намереваясь пойти в ванную, но, должно быть, сворачивает не туда, поскольку она больше не в квартире. Она стоит в длинном, темном, узком коридоре, увешанном фотографиями в рамках. Единственная закрытая дверь находится в дальнем конце. Бум. Бум-бум. Звук такой низкий, что он, скорее, ощущается, а не слышится, резонируя сквозь старые деревянные полы. Она прижимает руки к животу. Выпуклость исчезла. Живот не совсем плоский – не такой, как раньше, но бугор и сопутствующие судороги пропали.

Она оборачивается, чтобы взглянуть на дверь, через которую вышла, но видит перед собой лишь пустую стену. Бум-бум! Коридор слегка пульсирует и дрожит, от чего дверь в противоположном конце открывается сама собой, качнувшись внутрь. Словно легкий ветерок, оттуда долетает слабый хныкающий звук. Она не хочет заходить в комнату, но не может остановиться.

В комнате темно. Она тянется к выключателю, поворачивает его, и комната заливается тусклым розовым тошнотворным светом. Это пустая детская. Но здесь нет ни игрушек, ни пеленального столика, ни ходунков, ни веселых обоев или картин – только множество черно-белых фотографий в рамках на стенах, одинокое кресло-качалка и детская кроватка. Она подходит к кроватке, но хныкающие звуки уже прекратились. Кроватка пуста, одеялко откинуто. Как давно она здесь?

Она вцепляется в бортик. О Боже! О Господи!

Оглядев комнату, но не заметив ничего необычного, она со стоном падает на колени и заглядывает под кроватку. Ребенка там нет, зато Маргарет находит фотографию в рамке, на которую уже осела пыль. Она берет ее в руки.

Это фотография со свадьбы Маргарет и Гарри, сделанная в здании суда. Гарри одет в один из старых костюмов своего отца, который ему совершенно не подходит. На жилистом теле Гарри костюм висит свободно и мешковато, делая его похожим на маленького мальчика, развлекающегося переодеванием. На Маргарет – простое зеленое платье, купленное для нее матерью (оно зеленое, а не белое, потому что миссис Джонсон хотела, чтобы она поносила его не только один раз на свадьбе). Родителей Маргарет на фотографии нет, поскольку они отказались присутствовать, зато есть мама Гарри Дебора. Она болезненно улыбается и одновременно хмурится, глядя на что-то за кадром, но это самое жизнерадостное выражение, на которое она способна. Словно Дебора пытается изобразить счастье, страдая от зубной боли.

Вдруг раздается детский всхлип, отвлекая внимание Маргарет от фотографии. В этот раз звук долетает из коридора. Ухватившись за кроватку, она поднимается на ноги. Живот снова стал округлым и твердым. Ребенок в коридоре начинает плакать, и в утробе Маргарет шевелится что-то, взволнованное этим звуком. Она выходит из детской с фотографией в руке и возвращается в спальню.

Она видит Гарри, который уже проснулся и сидит в постели. По его телу, шелестя и причмокивая, ползают два существа. Они примерно похожи на людей, но у них нет кожи. Существа напоминают ей диаграммы из старого школьного учебника по анатомии: на них блестит человеческая мускулатура, жилистое мясо изгибается и растягивается при каждом движении. Головы у существ странные: на них длинные, похожие на черепа лица, выступающие вперед челюсти и ярко-оранжевые глаза – цвета дорожных аварийных конусов. Твари ползают вверх и вниз по телу Гарри и грызут его плоть.

«Гарри», – стонет она.

«Что у тебя?» – спрашивает он, указывая на картинку в рамке.

Она протягивает ему фотографию, и они принимаются изучать ее вдвоем, пока чавканье жующих младенцев пульсирует в ее голове подобно мигрени.

Он указывает на свою мать.

«Она хороший человек. Не ее вина, что она так выглядит».

«Конечно же нет», – отвечает Маргарет.

Ей хочется прикоснуться к нему и утешить, но она боится, что ее тоже укусят маленькие чудовища.

«Я не такой, как она. Не настолько болен».

«Я знаю», – отвечает Маргарет.

«Ложись в постель», – предлагает он.

«Что-то не хочется», – говорит она.

Он смотрит на нее с недоумением.

«Неважно, чего ты хочешь».

Один из младенцев забирается ему на грудь и кусает за щеку. Кажется, он ничего не замечает. Ребенок внутри Маргарет шевелится и брыкается в темнице ее утробы. Бум. Бум-бум.

«Гарри, – говорит она. – Гарри, нам надо бежать».

«Бежать?» – переспрашивает он.

Ее живот опять сводит судорогой. Нет, пожалуй, не судорогой. Такое чувство, будто по ее внутренностям протащили ржавые гвозди. Она тянется к краю кровати, но теряет равновесие и падает спиной на пол. Затем перекатывается на бок, держась руками за живот.

«Это не наши дети», – произносит она сквозь стиснутые зубы.

Гарри наклоняется, чтобы посмотреть на нее, лежащую на полу. Возможно, он пытается одарить ее еще одной недоумевающей улыбкой, но на его лице уже не так много кожи, чтобы получилось что-то осмысленное. Оторванные куски плоти болтаются подобно занавескам на ветру. Отсюда он кажется невероятно далеким.

«Маргарет, конечно же, это наши дети».

Их лица появляются из-за края кровати и глядят на нее сверху вниз оранжевыми глазами. Они воркуют и урчат. Они раскачиваются взад-вперед, набирая инерцию для того, чтобы броситься вниз, к полу. Они собираются прийти на помощь и вытащить третьего ребенка из ее утробы в мир своими маленькими острыми зубками.

Часть вторая

Склеп

1

К лету 1982 года Маргарет и Гарри Тёрнер были женаты уже тринадцать лет. В тридцать с небольшим оба чуть округлились и лицом, и телом – еще не толстые, но уже начавшие расширяться и покупать одежду более великодушных размеров. Они жили в кирпичном доме в хорошем районе города Вандергрифф, штат Техас, и воспитывали двух дочерей: Юнис, которой только-только исполнилось шесть лет, и десятилетнюю Сидни (я присоединюсь к ним меньше чем через год). Гарри работал в дорожном департаменте Форт-Уэрта, Маргарет оставалась домохозяйкой с тех пор, как бросила Тилден и вышла замуж за Гарри весной 1969 года. Не самая увлекательная жизнь, но она их более-менее устраивала – до того самого утра, когда Маргарет очнулась в постели от беспокойного сна и обнаружила, что половина Гарри пуста.

Ее разбудило глухое постукивание. Еще не отошедшая ото сна, с затуманенной головой, Маргарет поднялась на локте и оглядела спальню. Будильник на прикроватной тумбочке показывал четыре часа утра, и дверь в спальню, которую они обычно закрывали на ночь, была распахнута настежь. Она встала, надела тапочки, прошла по коридору мимо спален девочек, где было по-прежнему тихо, и вышла в гостиную, где обнаружила, что раздвижная стеклянная дверь, выходящая на задний двор, была широко распахнута.

Гарри стоял на нескошенной лужайке спиной к Маргарет – босой, голый и неподвижный.

– Гарри? – позвала она.

Он ее будто не слышал. Маргарет пересекла двор и остановилась рядом с ним. Он пристально изучал полузакрытыми глазами деревянный забор, окаймлявший двор.

– Гарри! – позвала она снова.

Гарри хмыкнул.

Он что, спит? Но он никогда раньше не ходил во сне, хотя выражение его лица показалось Маргарет знакомым. Она положила руку ему на плечо.

– Он меня увидел, – произнес вдруг Гарри. – Теперь он знает мой запах.

У Маргарет пробежали мурашки по коже, поскольку слова прозвучали отчетливо, но абсолютно бесстрастно.

– Может, зайдем в дом? – осторожно предложила она.

– Лабиринт… – ответил он невпопад.

Она потянула его за руку, и он не стал сопротивляться. Вместе они вернулись в спальню.

– Нельзя вставать так рано по субботам, – сказала она и мягко толкнула его на постель. – Нужно еще поспать.

– У меня болит голова, – произнес он тем же ровным, безжизненным голосом.

– Поспи еще немного, это поможет.

Он закрыл глаза и смирно прилег на кровать. Маргарет легла рядом, и, хотя через несколько минут его дыхание перешло в тихий храп, ей уже не спалось. Она встала, сварила кофе и принялась готовиться к новому дню.

Вскоре от звуков и запахов, которые Маргарет развела на кухне, проснулись и мои сестры: Сидни, которой достались темные, почти черные волосы моего отца, маленький рот, бледное лицо и карие глаза с тяжелыми веками, и Юнис – с рыжими волосами от матери, зелеными глазами и веснушчатой (почти пятнистой) кожей. Сидни отличалась упрямством, часто дерзила и сердилась, а Юнис, наоборот, всегда была покладиста и послушна. Сестры, которых даже нельзя было принять за сестер, если бы вы не знали их лично, в данную минуту жадно поглощали завтрак и помогали Маргарет еще раз пройтись по списку приглашенных на вечеринку по случаю шестого дня рождения Юнис.

Гарри проснулся около восьми. Он принял душ, оделся, налил себе чашку кофе, выпил ее в несколько быстрых глотков и объявил, что собирается за праздничным тортом. Уходя, он почему-то не поцеловал Маргарет. Она стояла на кухне вместе с девочками и слушала, как трогается и отъезжает от дома машина.

– С папой все нормально? – спросила Юнис.

– Он расстроился из-за твоего дурацкого дня рождения, – тут же сказала Сидни.

– А ну-ка извинись! – велела Маргарет.

– Мне очень жаль, что папа тебя не любит, Юнис.

– Сидни! – сказала Маргарет более строгим голосом.

– Я же просто шучу, – ответила Сидни.

В устах Сидни это прозвучало почти как извинение, которое, кажется, удовлетворило Юнис, поэтому Маргарет не стала возражать.

2

Юнис никогда не пользовалась особой популярностью, но тем не менее на вечеринку собралось довольно много народу. Мистер и миссис Хенсон, проживавшие на той же улице, привели свою дочь Крисси; мистер и миссис Сангалли – маленького, страдающего астмой сына Хьюберта. Пара приятелей Гарри по работе – Рик и Тим – тоже пришли со своими детьми. Кроме того, нескольких своих подруг пригласила Сидни. Старшие девочки поспешили спрятаться в спальне Сидни от того, что они ласково назвали «лялечной вечеринкой». Тем не менее они все же принесли подарки, поздравили Юнис и пожелали ей счастливого дня рождения, прежде чем исчезнуть.

К удивлению Маргарет, к ним зашла и бездетная пара из соседнего дома. Дэниел и Джанет Рэнсом переехали сюда несколько недель назад, и Маргарет пригласила их из чистой вежливости. Дэниел работал учителем по драматическому искусству в средней школе, а Джанет преподавала балет в маленькой студии.

– Как мило, что вы зашли, – сказала им Маргарет, когда у нее выдалась свободная минутка. – Я и не предполагала, что это вас заинтересует.

– Ну, мы же не всегда будем бездетными, – ответила Джанет. – Я подумала, что было бы неплохо узнать, каково это.

Джанет была маленькая, тонкокостная, словно птичка, и стройная, как мальчик, с каштановыми волосами, собранными в густой пучок на затылке. Примерно так Маргарет всегда представляла себе Китти из «Анны Карениной»: красивая, изящная фарфоровая статуэтка. Маргарет никогда не отличалась худобой, а теперь, набрав лишнего веса, она почувствовала себя неуклюжей и некрасивой рядом с Джанет и ее красавчиком мужем.

– Не слушайте ее, – сказал Дэниел. – Она просто присматривается к своим будущим воспитанницам.

Маргарет рассмеялась, но Джанет все же немного смутилась.

– У меня действительно есть несколько буклетов от студии на случай, если Сидни или Юнис вдруг заинтересуются… – произнесла она, бросив на Дэниела испепеляющий взгляд.

Тот потер затылок.

– Сколько у вас книжек про ужасы, – сказал он, указав на полку у ближайшей стены, заполненную творениями Стивена Кинга, Анджелы Картер, Питера Страуба, Шерли Джексон, Уильяма Питера Блэтти, Айры Левина, Джеймса Герберта, Рэмси Кэмпбелла, Томаса Трайона, ну и, конечно, Г.Ф. Лавкрафта.

– Вы бы видели нашу кладовку! – ответила Маргарет.

Они сняли бокс на складе «U-Haul»[12] в промышленном районе города, который доверху набили коробками со старыми книгами в мягких обложках, журналами и комиксами. Гарри очень не хотелось расставаться со своей любимой коллекцией, поэтому он согласился на такой компромисс, пока у них не появится свободное место в доме.

– А чем занимаешься ты, Маргарет? – спросила Джанет.

– Я мамочка-домохозяйка, – ответила Маргарет. – Но так как девочки уже повзрослели, я подумываю о том, чтобы вернуться в колледж. – О повторном поступлении она говорила с 1969 года, но никогда не пыталась осуществить это на практике.

– Не знаю, смогла бы я сидеть целыми днями с детьми? – сказала Джанет. – Наверное, рано или поздно мне бы захотелось удавиться.

– Поверь, иногда такое желание находит, – согласилась с ней Маргарет.

Вслух эта шутка оказалась не такой смешной, как она предполагала, и когда никто не засмеялся, Маргарет извинилась и пошла обходить дом.

Другие взрослые стояли, облокотившись о кухонную стойку, или сидели за обеденным столом, попивая из пластиковых стаканов и вытаскивая куски пиццы из нескольких коробок «Domino’s»[13]. Несмотря на изнуряющую августовскую жару, все дети играли во дворе, прыгая на арендованном надувном батуте в виде домика. Гарри тоже расположился снаружи вместе с Риком и Тимом, якобы для того, чтобы следить за безопасностью детей.

Маргарет остановилась у стеклянной двери и внимательно присмотрелась к Гарри. Он глядел куда-то вдаль, не обращая внимания на смеющихся рядом с ним Рика и Тима. В пальцах правой руки покачивалась пивная бутылка. Гарри оставался замкнутым и молчаливым даже после того, как вернулся с тортом. Помнит ли он, как ходил во сне? Хорошо ли он себя чувствует? Этот Гарри был так не похож на того человека, к которому она привыкла!

Он встал со стула и подошел к стеклянной двери. Маргарет помахала ему рукой и ободряюще улыбнулась. Но он, казалось, посмотрел прямо сквозь нее. Все его движения были скованными и немного дергаными, словно он устал от нелегкой работы.

В этот миг из надувного домика выскочила Юнис, сияя ошеломленной улыбкой, как и положено счастливой имениннице. Ее рыжие волосы развевались на бегу подобно волне летнего пламени. Гарри не видел ее и не слышал, поэтому не был готов к тому, что она запрыгнет ему на спину. Маргарет рефлекторно потянулась к ручке двери, когда Гарри согнулся от неожиданности и выронил из рук пиво. Бутылка упала и разбилась о бетон патио, взорвавшись зелеными осколками вперемешку с пеной.

Юнис расцепила руки и упала, когда Гарри резко выпрямился. Он повернулся к дочери и схватил ее за плечи.

– Ты чего тут устроила?

Его крик был хорошо слышен даже сквозь стеклянную дверь.

Тим, старший коллега Гарри, оттащил испуганную Юнис в сторону. Рик схватил Гарри за руку и заговорил тихим, спокойным голосом человека, которому довелось разнимать немало пьяных драк. Но Гарри не стал его слушать, он дернулся и ударил Рика кулаком в нос. Рик непроизвольно вскинул руки и наступил на битое стекло, хрустнувшее под его кроссовками.

Маргарет вышла, наконец, из ступора. Она рывком распахнула дверь, выбежала во двор и встала между Риком и Гарри. На миг ей показалось, что она совершила самую большую ошибку в жизни, поскольку в глазах Гарри не было ничего, кроме паники и дикой ярости.

Она подняла обе руки и прошептала:

– Эй. Эй… Все в порядке. Все хорошо…

Гарри облизнул губы и качнулся на ногах, тяжело дыша и сжимая кулаки. Струйки пота скатывались между плеч Маргарет и копились у основания позвоночника. Плоть изнывала от духоты.

– Гарри, – сказала она как можно спокойнее. – Все в порядке. Ничего страшного. Ты просто испугался.

Он моргнул, и в этот момент какая-то важная деталь вернулась на место. Он снова стал прежним Гарри. Оглядевшись по сторонам, он посмотрел на надувной домик с его испуганными обитателями; на Рика, который сидел в садовом кресле, зажимая себе рот и нос окровавленными пальцами; на Тима, гладившего по спине плачущую Юнис; на Сидни и ее подруг, собравшихся у раздвижной стеклянной двери, словно посетители зоопарка, разглядывающие дикое животное.

Маргарет схватила Гарри за руку и уже второй раз за этот день повела его мимо девочек по коридору и в спальню.

– Ложись, – велела она.

– Но я не устал, – возразил он.

– Мне все равно. Сегодня тебе лучше не выходить на задний двор, – сказала она и громко хлопнула за собой дверью.

Провожая гостей до выхода, она путано оправдывалась тем, что Гарри плохо себя чувствует, и обещала показать его врачу. Юнис изумленно разинула рот, увидев, что ее праздник окончен, и убежала к себе в комнату с красным, залитым слезами лицом. Сидни уселась на диван и уставилась в телевизор пустым взглядом, пока Маргарет подметала бутылочное стекло, собирала бумажные тарелки и выливала содержимое из пластиковых стаканчиков, чтобы собрать весь мусор и отнести его к гаражу. Воздушные шары и ленты она не убрала, хотя сейчас они выглядели ужасно неуместными – как фальшивый фасад, под которым скрывается что-то уродливое.

Наведя порядок, она села на диван рядом с Сидни и обняла ее за плечи. Сидни не пошевелилась и даже не оторвала взгляда от телевизора.

– Оставь меня в покое, – сказала она.

Маргарет отпустила ее и пошла проверить, как там Юнис. Младшая дочь лежала в постели, отвернувшись к стенке. Маргарет присела рядом на кровать и погладила спину дочери.

– Мой день рождения… – произнесла Юнис хриплым от слез голосом.

– Знаю, милая. Мне очень жаль, но папа плохо себя чувствует, поэтому я… – Она умолкла, не зная, что сказать. – Я не хотела, чтобы папа кого-нибудь заразил, если он болеет. Он сейчас задремал. Почему бы и тебе не поспать немного, а вечером мы продолжим праздник.

– А как же надувной домик?

– Мы оставим его еще на один день.

Если понадобится, она заставит Гарри продлить аренду. Это самое меньшее, что он может сделать, чтобы хоть как-то сгладить ситуацию. Она поцеловала Юнис в щеку и пошла во взрослую спальню.

Гарри все еще лежал в постели, уставившись в потолок и потирая правую руку с распухшими костяшками. Маргарет закрыла дверь и прислонилась к ней спиной.

– Я знаю, – сказал он. – Знаю.

– Сумасшествие имеет свойство нарастать, – заметила Маргарет.

– Я не понимаю, что случилось.

– Ты ходил сегодня ночью во сне. Помнишь?

По его испуганному лицу она поняла, что он понятия не имел о том, что делал ночью. Нечто подобное они ждали на протяжении всего периода их отношений. Из-за болезни матери Гарри несколько раз проверялся на шизофрению, но всегда получал справку о нормальном психическом состоянии. С одной стороны, в таком возрасте симптомы проявляться не должны, но с другой – никто от этого не был застрахован. Маргарет не могла избавиться от воспоминаний о странном выражении его лица, которое она увидела сегодня утром – каком-то мертвом и отстраненном. Кого же он ей напомнил?

– Слушай… я не думаю, что это серьезно, – сказал он. – Не… не беспокойся об этом. Не знаю, что это было, но явно что-то другое. Если… если это повторится, обещаю, я обращусь к врачу. – Не дождавшись ее ответа, он добавил: – Маргарет, прошу тебя. Позволь мне сначала попробовать самому…

3

Они собрались всей семьей ближе к вечеру, чтобы закончить празднование дня рождения Юнис. Пока Маргарет разогревала остатки пиццы, Гарри играл с девочками в надувном домике. Они позволили им съесть пиццу и торт одновременно, щедро приправив это дело мороженым. А после ужина разрешили изнывающей от нетерпения Юнис наброситься на кучу подарков, разложенных на кофейном столике, и дочка, широко распахнув глаза, принялась рвать блестящую оберточную бумагу. Потом они сидели в гостиной среди новых игрушек, настольных игр и одежды и вместе смотрели телевизор. Маргарет лежала на диване, а Гарри – на полу, в окружении прижавшихся к нему девочек. Время от времени Маргарет проводила рукой по его волосам, наслаждаясь тем, как они вьются между ее пальцев.

В эту ночь, когда счастливые и успокоенные девочки уснули, Гарри и Маргарет занялись любовью. Стены в доме были тонкими, поэтому им поневоле приходилось двигаться медленно и тихо. Зато это дало время Маргарет для того, чтобы как следует рассмотреть лицо Гарри, а также увидеть, как в нем снова зарождаются доброта и нежность. Его ласковые поцелуи, казалось, склоняли Маргарет к тому, чтобы счесть произошедшее во дворе нелепой случайностью и что отныне у них будет все хорошо. А потом, когда они лежали рядом, потные и скользкие, он произнес знакомые слова:

– Я буду любить тебя до скончания веков и даже после.

Это была придуманная им фраза, которую он произнес в их первую брачную ночь, и она прозвучала настолько пафосно, что Маргарет не выдержала и рассмеялась ему в лицо. С тех пор она стала своеобразным кодом для них двоих, частью внутрисемейного языка – фразой, одновременно ироничной и искренней, сопровождающейся томным закатыванием глаз и глухим стуком сердца.

– И даже после, – повторила она, после чего положила голову ему на грудь.

4

Несколько недель спустя Гарри оплатил медицинскую страховку Рика, лечившего сломанный нос, записал Сидни на уроки балета в студию Джанет Рэнсом и купил для Юнис компьютер «Commodore 64» вместе со стопкой дискет.

Маргарет изобразила восхищение и присоединилась к восторгу девочек, когда Гарри принес домой эти подарки, но как только они остались вдвоем и принялись готовиться ко сну, она сказала:

– Я знаю, ты чувствуешь себя виноватым, и оплата медицинских счетов Рика – это правильный поступок, но не стоит тратить столько денег на всякую ерунду для девочек.

Гарри оторвался от чтения «Мертвой зоны»[14] и взглянул на жену.

– Именно эту «ерунду» девочки будут вспоминать через двадцать-тридцать лет. Из таких вещей и складывается детство.

– Но компьютер стоит почти шестьсот долларов, – сказала она, втирая в кожу рук увлажняющий крем. – Не считая игр к нему, которые ты накупил.

Гарри уронил книгу на грудь.

– И что ты от меня хочешь? Мне забрать у нее компьютер?

– Просто прошу – больше не делай таких крупных покупок. Нам еще Рождество как-то надо пережить.

Она посмотрела на него и увидела, как в нем постепенно угасает ярость. Когда он успел так вспылить? И из-за чего он разозлился?

– Ты права. Стоило сначала посоветоваться с тобой.

Но на следующий день Гарри опоздал с работы на целый час, и когда Маргарет встретила его в гараже, то обнаружила, что весь багажник их универсала забит досками и мешками из хозяйственного магазина.

– Ну и какого черта? – поинтересовалась она.

– Я буду строить «Дом с привидениями» для Хэллоуина, – ответил он.

Хэллоуин был любимым праздником Гарри, и он всегда праздновал его с девочками, но, насколько знала Маргарет, он никогда не посещал другие «Дома с привидениями» после их памятного совместного приключения в «Доме страха» в 1968 году.

– Но мы же договорились, – напомнила она.

– Ух ты, как круто! – раздался голос Сидни.

Она протиснулась мимо Маргарет в гараж, открыла заднюю дверь машины и принялась разгружать содержимое багажника.

– Сидни, прекрати, – сказала Маргарет. – Папа сейчас увезет все это обратно в магазин.

Сидни, уже тащившая полиэтиленовый пакет, остановилась на полпути между машиной и дверью в дом и вопросительно посмотрела на Гарри.

– Я не буду отвозить это в магазин, милая, – сказал он Сидни. – Все в порядке.

– Девочки, идите к себе в комнаты, – велела Маргарет.

Сестры втянули головы в плечи и поспешно покинули гараж.

Маргарет указала пальцем на доски в багажнике.

– Мы же договорились – больше никаких крупных покупок!

Помедлив мгновение, он протянул ей руку.

– Давай выйдем на улицу.

Она позволила ему провести себя через дом на задний дворик. Выйдя наружу, она почувствовала, как трава колет ее голые лодыжки. Гарри остановился в центре двора и медленно повернулся вокруг себя, увлекая ее за собой.

– Что ты видишь? – спросил он.

– Что тебе пора подровнять газон, – ответила она.

– Я все жду, когда начнется осень и трава отомрет сама собой, но почему-то этого не происходит.

Комок досады в ее груди немного ослаб.

– Ты же сам хотел переехать в Техас.

– Нет, просто в Техасе я нашел работу, – ответил он. – Но давай вернемся к теме – что еще ты видишь?

Она закрыла глаза, глубоко вздохнула и снова их открыла. Затем оглядела двор – большой и плоский, слегка покатый квадрат травянистой земли, ограниченный с трех сторон высоким деревянным забором. Прямо возле задней двери расположилось небольшое бетонное патио с грилем, столом и несколькими пластиковыми стульями. В траве валялся свернутый шланг для воды, все еще присоединенный к крану, торчавшему из кирпичной стены дома. Вдруг Маргарет осознала, что они стоят в точности там, где она застала Гарри посреди ночи пару недель назад.

Но она не стала говорить ему об этом. Вместо этого она сказала другое:

– Я вижу обычный двор.

– Понимаю, – ответил он. – Я чувствовал то же самое до дня рождения Юнис. Но потом, когда я сидел на крыльце и смотрел на надувной домик, во мне что-то перевернулось, и я увидел, что все это – основа чего-то другого. Чего-то грандиозного. И теперь у меня не получается выбросить эту мысль из головы. – Он дотронулся до виска и поморщился. – Тупая боль, которая никак не проходит.

– Именно поэтому ты начал орать, как ополоумевший, и бить людей?

– Не знаю. – Он опустил руку и нахмурился. – Так это или нет, но я вынужден признать, что мне чего-то не хватает. Это не имеет отношения ни к тебе, ни к девочкам, – поспешно добавил он, снова взяв ее за руку. Жест получился автоматическим и слегка формальным. – Я про другое… ну, вот представь, я встаю каждый день, надеваю рубашку и галстук, потом еду через пробки в офис, где провожу большую часть времени, а к вечеру устаю так сильно, что сил хватает лишь на просмотр телевизора и сон. Иногда я думаю, что даже при самом благоприятном сценарии не увижу ничего другого до самой пенсии. А потом стану слишком старым и сломленным, чтобы заниматься чем-то еще, кроме как тратить последние несколько лет своей жизни на просиживание перед телевизором в ожидании почты, звонка или визита кого-то из моих повзрослевших детей. А потом я умру, и на этом все закончится.

– Многие люди считают, что так и должна выглядеть успешная жизнь, – сказала Маргарет.

– А ты?

Ей захотелось солгать ему, сказать, что «да, это будет отличная жизнь», и предложить заткнуться, но ее гнев уже почти испарился, а в груди появилось какое-то новое ощущение, которое вдруг стало сложно игнорировать.

– Ты же хорошо меня знаешь. У меня был шанс на благополучную «успешную» жизнь, но я выбрала тебя. Я хотела приключений.

– Ты умнее меня, – ответил он. – Я копил деньги на гуманитарный колледж, но получил специальность инженера. Я хотел доказать, что сумею о тебе позаботиться и что мы никогда не будем нуждаться. Наверное, надо было быть смелее. Как ты.

«Дом с привидениями»… «Дома с привидениями» ассоциировались у Маргарет с тем похожим на волка существом, которого она увидела в самом конце «Дома страха» – с оранжевыми глазами и в красном плаще, которое указало на нее, словно пометив перед тем, как Гарри столкнул ее в пластиковую трубу. И той тварью, которая появилась за окном машины Пирса Ломбарда, после чего ей привиделся поток насекомых, вырывающийся из его лба. Она никогда не обсуждала с Гарри ни того ни другого. И никогда не рассказывала о снах с воем, волками и странными младенцами. Кажется, не стоит поднимать эту тему и сейчас.

– Ну, тогда скажи, – сказала она, крепче сжав его руку, – как строительство «Дома с привидениями» может что-то изменить?

– Пока не знаю, – ответил он. – Но я чувствую, что это важно. Как будто если я его построю, то пойму, что надо делать дальше.

Она повернула его лицо к себе.

– Тогда заключим сделку. Ты хочешь быть легкомысленным и строить то, что тебе нравится. Тогда мне нужно кое-что взамен.

– Что именно?

– Я тоже не очень счастлива, – призналась она. Затем глубоко вздохнула и высказала то, что ее мучило с того разговора с Джанет Рэнсом: – Я хочу получить диплом. Но я не смогу этого сделать, если у нас будут проблемы с деньгами. А это значит, у тебя должна быть работа, Гарри, даже если ты ее ненавидишь. В общем, договор такой: ты сможешь построить эту штуку, если тебе так хочется, но взамен продолжишь надевать галстук и бороться с пробками, пока я не закончу учебу и не найду работу. Ты сможешь сделать это для меня?

Что-то промелькнуло на его лице, но в тусклом свете было трудно понять, что именно.

– Думаю, да, – ответил он, и она вдруг поняла, почему его лицо, когда он лунатил, показалось ей таким знакомым.

На нем было точно такое же выражение, какое Маргарет увидела в тот вечер в «Доме страха», когда появилось существо в красном плаще. Глаза Гарри в тот момент были абсолютно пусты.

5

Она позволила Гарри позвать девочек и сообщить им новость в гостиной, пока разогревала для него на кухне мясной рулет.

– Ты собираешься строить целый дом? – спросила Юнис.

– Не «целый дом», тупица, – ответила Сидни. – Что-то похожее на твой батут на дне рождения.

– Сидни, перестань обзывать сестру! – потребовала Маргарет.

– Она выразилась грубо, но поняла верно, – объяснил Гарри Юнис. – Это только название. Я построю эту штуку в гараже, а потом мы все вместе установим ее во дворике.

– Значит, это будет, скорее, дворик с привидениями, – рассудила Юнис.

– Формально, да, – согласился Гарри. – Но если сделаем все правильно, люди и не поймут, что это обычный дворик. Они будут думать, что на самом деле видят монстров и призраков.

– А зачем нам пугать людей? – не поняла Юнис.

– Потому что пугаться – это иногда весело, – ответил Гарри. – И я уверен, что у нас получится. Я сам займусь проектированием и строительством, но вы можете придумать свои комнаты, если хотите, и я их построю.

– То есть я могу придумать что угодно, и ты это построишь? – спросила Сидни.

– В пределах разумного, – ответил Гарри.

– Я умею шить костюмы, – сказала вдруг Маргарет, удивившись самой себе.

Она не собиралась в этом участвовать, но обнаружила, что борется с главной проблемой своей взрослой жизни: она никогда не хотела иметь детей. А вот Гарри – наоборот. Маргарет надеялась, что появление первого ребенка каким-то образом превратит ее в настоящую мать, то есть в женщину, светящуюся гордостью за свой выводок. Но, к сожалению, роды как Сидни, так и Юнис оставили ее равнодушной. Она честно выполняла свой долг – нянчилась, играла, пела, читала и кормила, но никогда не испытывала к своим детям такой же глубокой и страстной любви, какую она ощущала по отношению к Гарри. Мысль о том, что все родители чувствуют то же самое и что на самом деле требуются годы, чтобы полюбить своих детей, могла бы послужить ей утешением, но Гарри плакал от счастья при рождении каждой девочки и искренне радовался, когда видел их после работы. Казалось, он нисколько не возражал против их вторжения в его личное время и пространство, и Маргарет понимала, что дочери не могут не ощущать разницу между его сердцем и ее собственным. Из-за этого она постоянно чувствовала себя немного ущербной и стремилась хотя бы внешне демонстрировать любовь.

– Ты уверена? – спросил Гарри с легким удивлением и благодарностью.

– Конечно, – ответила Маргарет.

В итоге остаток вечера они провели за кухонным столом, рисуя на бумаге разнообразные чертежи.

Мой отец-инженер был одержимым коллекционером и скрупулезным хранителем всяческих записей, поэтому большинство из этих чертежей сохранилось. Я храню их в папке, спрятанной в ящике своего письменного стола вместе с рисунками сестер, иллюстрирующими их собственные идеи: например, комната, заполненная кукольными головами, или комната, в которой вас будет преследовать мумия, или, наконец, моя любимая – комната, выглядящая совершенно обычной, словно вы добрались до конца «Дома с привидениями», но в какой-то момент гаснет свет и бестелесные голоса начинают нашептывать ужасную правду. В записях Юнис она называется «Комната гадких секретов».

В конце вечера Гарри собрал разрозненные бумаги с идеями и разложил их на кухонном столе. Затем потер подбородок и нахмурился.

– Что ж, у нас набралась целая куча разных страшных вещей, – сказал он. – Предлагаю сделать так: выбрать одну большую страшную идею, а из нее пусть исходят все остальные маленькие страхи. Мне кажется, – проговорил он, постукивая ластиком по бумагам, – что лучше всего устроить кладбище. Можно сделать фальшивые надгробия и установить черную шипастую оградку перед домом, а в задней части двора мы построим склеп из множества комнат. Каждая из них станет чьей-то усыпальницей или могилой. Можно сделать египетскую гробницу с мумией или, например, что-то похожее на надземные мавзолеи Луизианы.

– А почему в Луизиане не закапывают людей в землю? – поинтересовалась Сидни.

– Потому что Луизиана – это сплошное болото, – пояснила Юнис. – Когда людей пытаются хоронить, их оттуда вымывает. Они не могут там улежать.

Удивленные Маргарет и Гарри одновременно посмотрели на Юнис. Девочку, казалось, обескуражило внезапное к ней внимание.

– Это правда? – спросила Сидни.

– Да, – ответил Гарри, не сводя глаз с Юнис. – Откуда ты об этом узнала?

Юнис бросила виноватый взгляд на книжный шкаф в гостиной, затем понуро уставилась в стол.

– Не помню.

6

Жизнь потекла своим чередом. По утрам Гарри уезжал на работу, а Маргарет готовила документы для поступления в Техасский университет в Вандергриффе. По вечерам Гарри превращал кучу досок в сборные стены, полы и потолки. Сидни составляла ему компанию в гараже, надев детские защитные очки и делая домашнее задание, пока он измерял и пилил.

Сидни начала ходить на уроки балета, и вскоре Джанет Рэнсом сказала, что у нее прирожденный талант. Всякий раз, когда Маргарет заставала Сидни за отработкой пяти балетных позиций перед зеркалом в ее комнате, она замечала выражение какой-то яростной сосредоточенности на ее лице, почти экстатическое возбуждение. Казалось, она стремилась довести упражнение до полного совершенства и немыслимого изящества. С точно таким же рвением за свой новый компьютер взялась Юнис. Вернувшись из школы, она тут же бежала в комнату, садилась перед коричневой громоздкой клавиатурой и не отходила от нее до тех пор, пока ее не отрывали принудительно. Гарри очень удачно выбрал подарки – Маргарет никогда бы не додумалась до этого сама. Было больно осознавать, что хотя он целые дни проводил вдали от дочерей, все же чувствовал их потребности и желания лучше, чем она.

Что касается его собственных нужд, то доски у Гарри закончились раньше, чем он завершил основной каркас для Склепа, и после работы он принялся бродить по окрестностям, заброшенным строительным площадкам и домовладельцам, разбирающим ненужные заборы. Он накопил столько пиломатериалов, что забил ими почти весь гараж. Часть даже пришлось сложить в штабель во дворе рядом с домом, накрыв брезентом. Из пополненных запасов он выстроил еще больше стен и полов, то есть плоских неопасных щитов, которые складировал в гараже в виде тонких строительных блоков. Чтобы освободить пространство для своего проекта, Гарри и Маргарет пришлось оставлять машину на подъездной дорожке.

Какое-то время все шло великолепно, пока однажды ночью Маргарет не проснулась от пронзительного визга.

«Дети… – подумала она, выдираясь из последних розовых клочков улетучивающегося сна. – Дети кричат».

Она догнала Гарри, когда тот уже распахивал дверь в комнату Юнис и включал свет. Юнис сидела в постели, прижавшись всем телом к изголовью, и издавала тот ясный и совершенно ужасный звук тревоги, от которого замирает сердце любого родителя.

– Что случилось? – крикнул Гарри, перекрывая голос дочери. – В чем дело?

Он сел на кровать и взял в ладони ее лицо. Глаза Юнис напомнили Маргарет глаза ее мужа во время того случая на дне рождения. В них было что-то дикое и не совсем человеческое.

Юнис несколько раз открыла и закрыла рот, затем указала через комнату на окно, выходившее на задний двор.

– Там кто-то был.

– Что? – переспросила Маргарет.

– Вот сволочь… – пробормотал Гарри, затем протиснулся мимо Маргарет и выбежал из комнаты.

Не успел он выйти, как зашла ошарашенная после сна Сидни, со спутанными волосами, похожими на птичье гнездо.

– Что происходит? – спросила она.

– Ничего, милая, возвращайся в постель. Гарри, подожди! – крикнула ему вслед Маргарет.

А что, если во дворе действительно кто-то есть? А Гарри пошел туда без обуви и оружия.

– Я не вернусь в постель, пока кто-нибудь не объяснит мне, что происходит! – заявила Сидни.

На мгновение Маргарет захотелось дать пощечину своей агрессивной, непослушной дочери. Именно так поступила бы ее собственная мать. Но беспокойство пересилило мгновенную вспышку ярости, и она побежала вслед за Гарри. Он оставил раздвижную стеклянную дверь открытой и бродил по двору с фонариком в руке, водя туда-сюда лучом по земле.

– Возвращайся в дом к девочкам, – велел он.

– Может, стоит вызвать полицию? – спросила она.

– Да что случилось-то?

Сидни вышла вслед за Маргарет и встала позади нее, скрестив руки.

– Посиди с сестрой, – сказала ей Маргарет.

– Черт возьми, Маргарет, ты не могла бы вернуться в дом? – сказал Гарри.

Его просьба, безусловно, имела смысл. Учитывая обстоятельства, девочки не должны оставаться сейчас одни. Она пошла по патио, возвращаясь к двери, как вдруг тонкая острая боль пронзила свод ее стопы. Маргарет вскрикнула.

Гарри осветил ее фонариком.

– Что такое?

– Кажется, я на что-то наступила, – ответила она. – Ничего страшного.

Она проковыляла в дом, включила свет на кухне и села за стол, положив раненую ногу на левое колено. Стопа была такой грязной, что невозможно было хоть что-то разглядеть. Она провела по ней тыльной стороной ладони и почувствовала еще один укол боли. Значит, заноза.

Она доскакала до комнаты Юнис на одной ноге, как фламинго, и оперлась о дверной проем. Сидни сидела рядом с Юнис на кровати, держала ее за руку и что-то шептала. Увидев Маргарет, она замолчала.

– Сидни, принеси, пожалуйста, пинцет из верхнего ящика в ванной, – попросила Маргарет.

– Что происходит? – в который раз спросила Сидни.

– Скорей, Сидни, – сказала Маргарет. Затем почувствовала укол вины и добавила: – Я наступила на что-то во дворе и теперь не могу вытащить. Поможешь?

Сидни встала и пошла в ванную. Маргарет дохромала до кровати, села и поморщилась. Затем взяла Юнис за руку и попыталась улыбнуться.

– Папа что-нибудь увидел? – спросила Юнис.

– Пока ничего, но он ищет.

– Я правда видела человека, – сказала Юнис. – Ты же мне веришь?

Сидни вернулась с пинцетом, вовремя прервав их разговор. Юнис вместе с Маргарет опустились на пол, и Маргарет положила голову на колени Юнис. Сидни села на кровать, зажав стопу Маргарет своими коленями. Маргарет попросила Юнис держать ее за руки – не оттого, что нуждалась в поддержке, а просто чтобы чем-нибудь отвлечь дочь. Сидни быстро нашла занозу и извлекла ее со второй попытки. Она вышла из тела Маргарет с прощальным укусом.

– Готово! – торжествующе воскликнула Сидни, продемонстрировав матери пинцет.

– Держи крепко, – сказала Маргарет. – Не урони на постель сестры.

– Не уроню, – буркнула Сидни, вновь насупившись.

Маргарет взяла пинцет из рук Сидни и осмотрела предмет, зажатый между рычагами: длинный тонкий осколок зеленого стекла. Должно быть, от бутылки, которую Гарри разбил на той вечеринке несколько недель назад. Правда, с тех пор она много раз подметала патио. Как этот кусочек мог там сохраниться?

Маргарет помазала ранку «Неоспорином» и заклеила пластырем, затем отнесла осколок на кухню. Она хотела выбросить его в мусор, но почему-то передумала. Вместо этого она завернула его в целлофановую пленку для сэндвичей и спрятала в глубине ящика для кухонных полотенец и подставок для кастрюль. Она не понимала, зачем это сделала – просто почувствовала такую необходимость.

Гарри вернулся, когда она закрывала ящик. Он нахмурился, с его губ уже был готов сорваться вопрос.

– Нашел что-нибудь? – спросила Маргарет, чтобы его отвлечь.

Он положил фонарик на обеденный стол.

– Я обошел весь двор три раза, но ничего не увидел. Должно быть, ей приснился кошмар.

Потом они попытались вновь уложить девочек, но Юнис отказывалась верить, что ей это приснилось.

– Я точно знаю, что видела! – настаивала она.

– Иногда трудно отличить сон от яви, – сказала ей Маргарет. – Сны могут казаться очень реальными. Почему бы нам не поспать и не обсудить это завтра утром?

– А можно я посплю с вами? – спросила Юнис.

– Нет, – ответила Маргарет.

– Да, – одновременно с ней ответил Гарри.

– Тогда я тоже, – вмешалась Сидни. – Не оставаться же мне в одиночестве после такого!

Таким образом, вся семья Тёрнеров втиснулась в одну взрослую кровать. Девочки посередине, Маргарет и Гарри – по краям. Девочки заснули почти мгновенно, вскоре после них провалился в сон Гарри. Рядом с ним уютно устроилась Сидни. Однако Юнис все время брыкалась, и каждый раз, когда Маргарет начинала засыпать, по ее тазу, бедру, животу или спине стукало колено Юнис. Около четырех утра, устав от бесконечных нападений, Маргарет встала с кровати, сварила себе кофе и села перед телевизором. Она нашла какой-то старый черно-белый фильм, шедший по кабельному, о профессиональном гипнотизере, использовавшем лунатика для совершения убийств[15]. К тому времени, когда взошло солнце, Маргарет чувствовала себя еще хуже, чем когда лежала в постели без сна и терпела беспорядочные пинки дочери.

Гарри и дети вышли из спальни чуть позже шести, привлеченные запахами бекона и тостов. Разговоры за столом ограничились обычными просьбами – передай мне это, можно я возьму то и так далее. Маргарет проводила Гарри на работу, затем девочек в школу и, как только дом оказался в полном ее распоряжении, взяла метлу и совок и снова подмела бетонную площадку. А потом еще раз. И еще. После каждого прохода она заглядывала в содержимое совка, но видела в нем только грязь. Она понимала, что должна была испытать облегчение, но вместо этого стала ощущать лишь смутное беспокойство – словно упустила какой-то ключ или знак.

Наконец она прислонила метлу к стене дома и подошла к окну спальни Юнис. Маленькому квадратному оконцу следовало бы располагаться на уровне земли и освещать подвал, но конкретно оно было расположено довольно высоко. Заглянуть в него, не говоря уже о том, чтобы пролезть внутрь, мог только человек довольно рослый. И какой вообще в этом смысл, если в других спальнях стояли низкие полноразмерные окна? Может, потому, что это единственное окно, которое не видно с улицы? В любом случае нужна лестница, чтобы его открыть. Или огромная сила, чтобы подтянуться на одной руке, а второй копошиться с защелкой.

Она вошла в дом и убрала метлу. Затем достала стремянку и поставила на мягкую почву под окном, после чего взобралась на нее, чтобы осмотреть все повнимательнее.

Легкое болезненное чувство поднялось из глубин ее живота. В кирпичной кладке справа от окна она увидела три глубокие выбоины, а левая сторона рамы была отогнута наружу по меньшей мере на дюйм.

Маргарет ухватилась за оконную раму, чтобы не упасть, повернула голову, и ее вырвало в траву. Пальцы заскребли по неподатливому кирпичу, тело содрогнулось в конвульсиях, грудная клетка горела.

7

Когда Гарри вернулся с работы, она заставила его подняться наверх и осмотреть окно самому. Он провел пальцами по кирпичам, потрогал раму и опустил стекло.

– Ну, что-нибудь увидел? – спросила она его снизу.

Гарри слез на землю.

– Да, несколько дефектов кирпичной кладки, и рама немного отошла, но это еще ничего не значит. У каждого кирпича есть маленькие недостатки, а эти могли остаться еще со времен строительства. И рама, возможно, просто износилась. Не знаю. Я не следил за домом так тщательно, как следовало бы.

– То есть ты хочешь сказать…

– Я хочу сказать, что не вижу оснований для паники.

Он сложил стремянку и понес ее обратно на место.

– Я понимаю, это звучит странно… – говорила она, следуя за ним через патио. – Но после того, что увидела Юнис прошлой ночью, не думаешь ли ты, что…

Гарри прислонил сложенную стремянку к стене и обернулся так быстро, что Маргарет пришлось сделать шаг назад.

– Господи! – сказал он. – Проклятие, тебе это еще не надоело?

Она отступила еще на шаг.

– Решила накидать мне выдуманных проблем? – поинтересовался он. – Заняться больше нечем?

– Ты что, совсем больной? – спросила она. – С каких пор это выдуманная проблема? Юнис что-то увидела, и окно выглядит странно. Ты действительно считаешь, что у меня просто истерика?

Он закрыл глаза и потер виски.

– Ну хорошо, ты права, – сказал он уже без прежней воинственности в голосе. – Но я осмотрел все прошлой ночью и ничего не нашел. Так что, если к нам не залетали по воздуху, то я вообще не представляю, как там мог кто-то оказаться. Пойми, Юнис – ребенок. Мы не можем позволить детским кошмарам влиять на нашу жизнь.

Договорив, он поднял стремянку и понес ее внутрь.

Маргарет не пошла за ним. Вместо этого она осталась на патио, села в пластиковое кресло и глубоко задумалась. В первый раз в жизни он повысил на нее голос и даже не подумал извиниться. Как он мог сказать, что не увидел ничего необычного? Он что, сошел с ума? Или же с ума сходит она?

8

Даже трудясь каждый рабочий день от ужина до сна и целыми днями по выходным, Гарри не успевал со строительством Склепа. С первой недели октября он стал работать до поздней ночи и спать на диване, если вообще спал. Он делал маски из папье-маше, изготавливал резиновых монстров, красил модульные стены и спорил с девочками об идеях их комнат, пока они совместно не остановились на сиротской усыпальнице для Юнис и могиле балерины-вампирши для Сидни.

Потом он принес домой баллончики с искусственной паутиной, маленькие упаковки с игрушечными жуками и пластиковые вампирские зубы. Аксессуары для Хэллоуина копились в гараже и перетекали на кухню, где Маргарет установила на столе швейную машинку. Она никогда раньше не шила всерьез – мать, конечно, учила ее, но у Маргарет сложилось впечатление, что это «низкая» работа для особых случаев (например, подшить порванную рубашку во время отпуска или на случай крайней нищеты). Маргарет удивилась и обрадовалась, когда обнаружила в себе настоящий талант к этому делу. Даже первые ее костюмы получались не хуже, а может, даже лучше, чем в магазине.

– Ничего себе! – сказал Гарри, когда она показала ему искусно сшитый белый костюм с длинными фалдами, который она сделала специально для него. Ткань была новой, но каким-то образом Маргарет сумела создать впечатление, будто костюм лет сто пролежал в могиле. А швы получились настолько кривыми, что прямо резали глаз. – Ты могла бы зарабатывать этим на жизнь.

Но ей не вполне удалось насладиться триумфом. Теперь ее рвало почти каждое утро. Она подсчитала: две недели задержки. Но сейчас приходилось много шить, и она решила отложить обдумывание этого вопроса на потом.

Наконец Гарри приступил к строительству во дворе. Он превратил свои модульные стены в лабиринт из комнат и коридоров. Он трудился каждый вечер после заката, приклеив к каске скотчем два фонарика, чтобы видеть, где долбить и сверлить. Когда работа начала затягиваться до позднего вечера, соседи стали жаловаться. Вместо того чтобы свернуть работы, Гарри привлек их в помощники для создания и подбора персонажей или, как в случае с Джанет Рэнсом, назначил ее «постановщиком движений» для актеров. Он нещадно льстил своим новым товарищам по заговору по поводу их собственных доселе не раскрытых талантов, и достаточно быстро они со строительством смирились (а, возможно, даже им увлеклись).

В дополнение к проекту во дворе Гарри начал строить плоскую платформу на вершине остроконечной крыши дома для установки там маяка.

– Я хочу, чтобы весь район – даже город! – увидел его и пришел к нам на Хэллоуин, – сказал он.

Когда Маргарет засыпала по вечерам, она слышала его приглушенный голос и шаги над головой. В полусне их можно было принять за шаги нетерпеливого гостя, расхаживавшего взад-вперед в ожидании приглашения войти.

9

За две недели до Хэллоуина Гарри взял выходной и повез всю семью в Тайлер, чтобы навестить свою мать Дебору в день ее рождения. Дорога заняла все утро. Это было немалое расстояние, испугавшее Дебору Тёрнер в тот день, когда Гарри и Маргарет впервые предложили ей поселиться в «Уирвуд-хоум».

– Вы же никогда ко мне не приедете, – сказала она. – Это слишком далеко.

В общем-то, ее слова оказались недалеки от истины. Маргарет и Гарри не всегда удавалось приезжать сюда хотя бы раз в два месяца, но «Уирвуд» был самым комфортным местом для длительного психиатрического лечения в Техасе. В нем имелись просторные одноместные апартаменты, роскошная, хорошо ухоженная территория, насыщенное активными занятиями расписание и прекрасный персонал, всегда готовый прийти на помощь в таких делах, как управление расходами, здоровье или фитнес.

Маргарет долго не решалась на то, чтобы поместить Дебору в «Уирвуд». Когда они с Гарри только переехали в Техас, Маргарет предложила ему, чтобы Дебора пожила с ними.

– Разве не так должны поступать любящие дети? – спросила она.

Гарри обхватил кружку обеими руками и надолго уставился на остатки кофе. Через некоторое время он сказал:

– Ты очень добра, но, кажется, не совсем понимаешь, о чем говоришь. Я думаю, ты… – Он замолчал и почесал подбородок. Затем постучал по брошюрке из «Уирвуда», лежавшей на кухонном столе. – Просто поверь, так будет лучше.

Деборе там понравилось. Она охотно заводила новых друзей, украшала свою комнату, всерьез увлеклась вязанием. Она казалась довольной жизнью, когда Гарри, Маргарет и девочки приезжали к ней, жалуясь только на то, что внучки растут слишком быстро между визитами.

– О нет! – говорила она, обхватывая ладонями их лица. – Прекратите так быстро расти. Немедленно!

Это посещение началось как обычно – с ритуальных объятий и восклицаний, за которыми последовало барбекю и торт за столом на лужайке для пикников. После обеда Гарри и девочки увлеклись игрой с одной из обитавших здесь собак – золотистым ретривером по кличке Дейзи. Они бросали друг другу теннисный мячик, и собачка носилась за ним, пытаясь поймать его в воздухе. Маргарет и Дебора остались сидеть за столом, любуясь на них и попивая сладкую газировку. Время от времени Маргарет украдкой бросала на Дебору взгляды, пока пожилая женщина не задала ей вопрос:

– Что у тебя на уме, милая?

– В смысле? – испуганно спросила Маргарет.

– Я стара, но не глупа, – ответила Дебора. – И не слепа. Я же вижу, что тебя что-то беспокоит.

Маргарет с трудом заставила себя произнести следующие слова. Сказанное вслух каким-то образом оживило ее страхи и сделало их реальными.

– Когда вы впервые узнали, – спросила она, – что… не совсем здоровы?

Дебора повернулась к ней лицом.

– С Гарри что-то не так? Или с девочками?

– С девочками вроде все в порядке, – ответила Маргарет, – но Гарри… В последнее время он ведет себя странно.

– У меня это началось еще в средней школе, – сказала Дебора. – Иногда мне казалось, что свет слишком яркий, а иногда – что звук слишком громкий. Это было похоже на похмелье, только без выпивки. Иногда я не спала целую неделю, а потом отсыпалась три-четыре дня подряд. Я не могла заводить друзей и поддерживать отношения. У меня случались дикие перепады настроения. В день свадьбы я вообще ничего не чувствовала, а на похоронах мужа хихикала. Иногда, когда я разговаривала с другими людьми, они говорили мне, что я несу полную околесицу. Но пока был жив Билл, он помогал мне справляться с болезнью и даже скрывать ее. Но после того, как он почил и остались только мы с Гарри, все стало намного сложнее. Мне казалось, что все люди в супермаркете таращатся на меня и говорят только обо мне. Читая ингредиенты на банке супа или глядя на дно кофейной кружки, я видела скрытые сообщения. – Она глотнула из стакана. – У меня даже был альбом для вырезок – всякие этикетки, газетные статьи, куча записок с работы. Я была абсолютно уверена, что кто-то пытается мне что-то сказать, просто я не могу понять, что именно. И вот однажды ночью полиция подобрала меня на обочине шоссе в десяти милях от дома. Я была босой, в ночной рубашке и понятия не имела, как туда попала. Гарри проснулся посреди ночи, увидел, что меня нет, и позвонил в службу спасения. Должно быть, я ушла из дома во сне. Как иначе это можно объяснить? Остальное ты, наверное, знаешь: больницы, лекарства… Какое-то время Гарри пришлось жить у дяди с тетей.

– Гарри никогда мне об этом не рассказывал, – ответила Маргарет.

– Я не удивлена. О том времени тяжело вспоминать нам обоим, – ответила Дебора. – Ни один ребенок не должен оставаться один на один с психически больным родителем. – Она моргнула, глядя на собственные колени, и Маргарет взяла ее за руку.

Наверное, она не сможет рассказать о недавнем поведении Гарри. Что бы ни произошло потом, но Маргарет придется справляться с этим в одиночку.

Вместо этого она спросила:

– С тех пор вам больше не кажется, что вы получаете секретные сообщения?

Дебора улыбнулась натянутой, невеселой улыбкой.

– Нет.

– А что вы собирались с ними делать? Еще тогда, когда получали?

Пожилая женщина на мгновение задумалась.

– Ничего такого, что имело бы смысл. Собственно, поэтому люди и называют это «безумием».

10

Обратно в Вандергрифф они выехали около пяти. Девочки дремали на заднем сиденье, а Маргарет и Гарри слушали радио. Маргарет вспоминала свой разговор с Деборой, вновь и вновь прокручивая в голове ответы пожилой женщины. Она была так поглощена своими мыслями, что не заметила, как Гарри нахмурился и стал тереть виски, втягивая воздух сквозь стиснутые зубы. Примерно в полутора часах езды до дома он вдруг судорожно вдохнул, свернул на обочину и остановился так резко, что Маргарет дернулась вперед, вжавшись в ремень безопасности.

– В чем… – начала она, как вдруг руки Гарри взлетели с руля. Одна врезалась в окно, другая ударила Маргарет по голове. Она качнулась вправо, скорее, от испуга, чем от боли. Проснувшиеся девочки закричали. Ноги Гарри судорожно подергивались, он беспорядочно жал на педали, взревывая двигателем. Из глубины горла вырывались негромкие булькающие звуки, словно он тонул. Внезапно его выгнуло, и он ударился затылком о подголовник.

Приступ! Разум Маргарет ухватился за это слово, как за спасательный круг. Что же делать? В фильмах люди всегда кладут что-нибудь человеку в рот, например деревянную ложку. Но где она найдет тут ложку? Черт, черт, черт! Девочки уже визжали, и от этого становилось только хуже.

– Тихо! – прикрикнула она на них. – Дайте мне подумать.

Тело Гарри обмякло, и он склонился вперед, прижавшись подбородком к груди и закрыв глаза. Девочки притихли. По щекам Сидни текли слезы, каждый ее вздох сопровождался соплями. Глаза Юнис были сухими, но она сильно побледнела. Гарри сделал несколько глубоких вдохов через открытый рот, затем вытер лицо рукавом. Маргарет вдруг осознала, что сидит, прижав одну руку к своей груди, а другую к плечу Гарри. Она заставила себя его отпустить.

Гарри открыл глаза, еще раз судорожно вздохнул и посмотрел на Маргарет.

– Где мы? – спросил он.

11

Оставшуюся часть пути до дома машину вела Маргарет. Она оставила Юнис и Сидни с Рэнсомами, а сама отвезла Гарри в отделение неотложной помощи в мемориальную больницу Вандергриффа. Они просидели несколько часов в переполненном приемном покое, прежде чем их отвели в смотровую. И только в три часа ночи к ним заглянул врач и пообещал, что осмотрит их сразу, как только освободится.

– Забери девочек и отдохни немного, – сказал Гарри. – Я позвоню, когда до меня дойдет очередь.

Маргарет ни за что не призналась бы в этом, но она была рада уйти. Ей нужно было побыть одной. Она поцеловала мужа в соленый лоб сухими губами и ушла за девочками. Затем привела их домой и, успокоив ласковыми обещаниями, уложила в постели. После чего поставила будильник на пораньше, чтобы позвонить с утра в школу и отпросить их с занятий.

Самой ей не спалось. Она пощелкала телевизором, но не нашла ничего интересного. Тогда вопреки остаткам здравого смысла она взяла с полки Гарри антологию под названием «Великие американские истории ужасов». Раскрыв оглавление, она тут же увидела хорошо знакомое ей название: «Пес» Г.Ф. Лавкрафта. Она понимала, что лучше поставить книгу обратно на полку, но не смогла удержаться от того, чтобы не прочитать рассказ снова – впервые с 1968 года. В этот раз ее особенно поразил следующий фрагмент:

«…в нашем одиноком доме словно поселилось некое злобное существо, природу которого мы не могли угадать, и с каждым днем демонический лай, разносившийся по продуваемым ветрами пустошам, становился все громче и громче. 29 октября мы обнаружили в мягкой земле под окном библиотеки ряд следов, совершенно не поддающихся описанию…»

– Ты должна помочь папе.

Поглощенная чтением, Маргарет вздрогнула и уронила книгу на колени. Прямо перед ней стояла Сидни. Маргарет даже не поняла, когда она успела войти в гостиную.

– Тебе не следует так подкрадываться к людям, – сказала Маргарет. – Я ему помогаю, как и все мы. Он сейчас с врачами, и лучшее, что мы можем сделать, это отдохнуть, чтобы позаботиться о нем, когда он вернется домой.

Сидни бросила на Маргарет деловой безразличный взгляд, подходящий, скорее, раздраженному начальнику, а не ребенку.

– Я не про это.

– Тогда объясни так, чтобы я поняла.

Сидни нахмурилась с непонятным выражением лица.

– Почему ты его больше не любишь?

– Тебе всего десять лет, Сидни. Ты даже не знаешь, что такое любовь.

– Чушь это все! – воскликнула Сидни и пулей вылетела из комнаты.

Маргарет слишком сильно удивилась, чтобы ее догонять. Она задумалась над словами дочери. Гостиная казалась крошечной, тесной со всех сторон. У Маргарет свело живот, она поморщилась и прижала к нему руки, прежде чем взять книгу и закончить читать рассказ Лавкрафта. При первом прочтении она закатывала глаза от истерического мелодраматизма автора, но в этот раз последние фразы рассказа застряли у нее в голове, породив смутное беспокойство:

«Звездный ветер приносит безумие… Эти когти и клыки веками стачивались о человеческие кости… Кровавая смерть на крыльях нетопырей из черных, как ночь, развалин разрушенных временем храмов Велиала… Сейчас, когда лай мертвого бесплотного чудовища становится все громче, а хлопки мерзких перепончатых крыльев слышны все ближе у меня над головой, только револьвер сможет дать мне забвение – единственное надежное убежище от безымянного и неназываемого».

– Где ты? – прошептала она в тишину дома. – Что тебе нужно?

12

В больнице Гарри продержали почти до обеда следующего дня. Когда Маргарет и девочки приехали его забирать, он уже ждал их у приемного пандуса – ужасно усталый, но на вид вполне здоровый. Гарри подошел к машине и со вздохом облегчения рухнул на пассажирское сиденье. Затем прислонился головой к окну и закрыл глаза. Маргарет завела машину.

– Ну и каков результат? – спросила она.

– Никаких результатов, – ответил Гарри. – Мне посоветовали обратиться к специалисту. Пройти дополнительные тесты.

Он достал из кармана визитную карточку, но спрятал прежде, чем она успела ее рассмотреть.

– И это все? Больше ничего не сказали?

Гарри покачал головой.

– Они не хотят ставить преждевременные диагнозы. Говорят, может быть все, что угодно, поэтому лучше подождать, пока не узнаем больше.

Своим ответом он словно дал ей разрешение притворяться, будто все нормально. И если моя мать ухватилась за эту возможность слишком рьяно, то я не могу ее за это винить.

Теперь, с опозданием на несколько недель, она купила домашний тест на беременность и использовала его, когда осталась дома одна. Именно в этот момент в историю вступаю я, но пока еще находясь за сценой – в виде измененного цвета жидкости в пузыречке из тестового набора «Дэйзи 2». Мама села на край ванны и закрыла лицо руками. Ребенок. Ничего хуже быть не может.

Она потерла руками живот в том месте, где, по ее представлению, плавал я, делясь на клетки и обретая массу и форму. «Прости, малыш», – пробормотала она. Жаль, что я не мог ответить ей тогда, успокоительно приложив руку к стенке ее чрева изнутри. Я продолжал жить в счастливом неведении своего идеального маленького мирка, а не там, где она сидела в отчаянии.

И я оказался не единственной тревожной новостью, свалившейся на плечи Маргарет. За пять дней до Хэллоуина ей позвонила Уилма Кэбот из приемной комиссии Техасского университета в Вандергриффе и сообщила, что чек за вступительный взнос отклонен.

На грудь Маргарет опустился холодный камень.

– Я уверена, что здесь какая-то ошибка…

– Возможно, – ответила Уилма, и от вежливой доброты ее голоса Маргарет стало еще холодней. – Но факт остается фактом: ваш вступительный взнос к нам не поступил.

– Значит, мое заявление не рассмотрят?

Как чек мог быть не оплачен? На балансе ее чековой книжки лежала почти тысяча долларов.

А вступительный взнос – всего лишь десять долларов.

– Ну что вы, мэм, – успокоила ее Уилма. – Если вы сумеете представить действительный чек или оплатить наличными до конца ноября, то мы дадим заявлению ход.

Маргарет пообещала лично приехать с деньгами через пару дней, поблагодарила Уилму и повесила трубку. Затем подошла к столу, где они хранили квитанции, и просмотрела все за последние несколько месяцев. Насколько она могла судить, расходы сходились верно.

Гарри вернулся домой поздно, около половины седьмого, на грузовике Рика. Вместе они загнали машину задним ходом на подъездную дорожку, причем Рик вел, а Гарри подавал ему команды, встав коленями на пассажирское сиденье. Когда Маргарет открыла дверь гаража, они вдвоем выгружали из кузова полированный серебристый гроб.

– Что это такое, черт возьми? – спросила она.

– Привет, Маргарет, – ответил Рик.

Он выглядел смущенным, словно его поймали за чем-то дурным.

– Погоди, Рик, – сказала она и вновь посмотрела на Гарри. – Я думала, ты собираешься строить гроб своими руками.

– У нас почти не осталось времени, – ответил Гарри. – Так будет проще.

– Сколько он стоил? – спросила Маргарет.

– Нисколько, – сказал Гарри, но Рик опустил взгляд от неловкости, и тогда ее супруг добавил: – Я взял его в городском общественном театре.

– И они просто позволили тебе его забрать?

– О господи, да! – ответил Гарри. Затем почесал шею. Рик ушел на подъездную дорожку и встал, прислонившись к капоту грузовика. – Ну ладно, немножко заплатить пришлось.

– Сколько?

– Сто долларов.

– Гарри!

– Что? – сказал он. – Потом я отдам его в школу, в драматический кружок. Дэниел Рэнсом обещал помочь организовать людей на входе. Если он задержится в нашем районе, то через несколько лет займет важную часть в жизни Сидни. Она наверняка захочет играть в пьесах. – Гарри смотрел на ее реакцию, и она, похоже, ему не нравилась. – В чем дело, вообще?

– Мне сегодня позвонили из университета, – ответила она. – Мой вступительный чек отклонен.

– Неужели?

Маргарет не могла понять, искреннее или притворное удивление отобразилось на его лице.

– Мы с тобой договаривались! – напомнила она. – А теперь наши чеки не проходят, и ты тратишь целое состояние на реквизит на один вечер, чтобы наш сосед провел два или три часа в качестве билетера?

– Ты можешь успокоиться? Мне заплатят в пятницу. Позвони в университет и скажи, что принесешь чек в следующий понедельник.

– Не в этом дело, – сказала Маргарет. – Ты не должен разбазаривать деньги за моей спиной. Это неправильно!

Гарри провел обеими руками по волосам.

– Деньги уже потрачены, Маргарет. Прости, что все эти годы я поддерживал тебя и уговаривал вернуться в колледж, а ты сидела на жопе ровно и ни черта не делала! Уж прости, что спустя более чем десять лет ожидания я решил сделать хоть что-то для себя, и мне очень жаль, что это вдруг совпало с твоим внезапным интересом к образованию. Я уже предложил решение проблемы, так скажи мне, чего ты от меня еще хочешь?

Еще полгода назад ее полностью устраивала их жизнь. Ей нравилось беспокоиться о муже, чувствовать незамысловатую, но однозначную любовь к нему и всем сердцем надеяться, что он не заболеет и не сойдет с ума. Она даже не думала решать, что лучше – привносить еще одного ребенка в эту распадающуюся семью или отпустить его обратно в эфир. Она хотела высказать все это ему в лицо, но не смогла подобрать нужных слов.

– Ничего, – ответила она. – Я больше от тебя ничего не хочу.

13

В младенческом возрасте Юнис своей бессонницей доводила мать до безумия. Пока ей не исполнилось два года, мама порой не могла уложить ее целую ночь. Но, как мне кажется, Юнис даже тогда не научилась спать. Она просто приспособилась развлекать себя сама, разглядывая книги и обучаясь чтению при свете фонарика. А иногда, дождавшись, когда все уснут, она прокрадывалась в гостиную и смотрела там телевизор.

Но после того как папа купил для нее «Commodore 64», она позабыла о телевизоре. В течение нескольких недель она играла в игры, подаренные ей папой, но быстро устала от простых повторяющихся заданий – вроде подбора слов к изображениям, решения несложных математических задач или борьбы с драконами и космическими кораблями – и стала учиться печатать в текстовом процессоре. Она писала по ночам, стараясь не щелкать клавишами слишком громко.

Будучи всего лишь шестилеткой (хотя и яркой, продвинутой шестилеткой), она не владела всеми тонкостями грамматики и форматирования, поэтому в ее электронном дневнике за 1982 год нет абзацных отступов и многих знаков препинания, что существенно затрудняет чтение, но именно эти первые детские записи составляют интересную прелюдию к более поздней работе. Это важный взгляд на тьму тех времен, которые я могу охватить лишь посредством фотографий, дневниковых записей, газетных статей и отрывочных, неполных воспоминаний выживших членов нашей семьи. Я говорю об этом сейчас только для того, чтобы привлечь ваше внимание к записке, которую Юнис написала за неделю до Хэллоуина:

Папа чувствует себя нехорошо. Он часто болеет но не хочет чтобы об этом кто-то знал. Мама грустит, но делает вид будто это не так. Мама и папа все время притворяются. Вчера я спросила Сидни, не считает ли она папу странным. Но Сидни ответила что я глупая. Но я не знаю, можно ли доверять Сидни. Однажды я спросила ее, за кого она хочет выйти замуж. И Сидни сказала что будет ждать когда умрет мама, и выйдет замуж за папу. Значит Сидни притворяется, потому что папа притворяется, а Сидни хочет быть хорошей для папы. Сегодня папа упал и затрясся, как в тот день в машине. Мы были на заднем дворе. Мама и Сидни ушли в магазин, и я не знала что делать. Но все кончилось быстро, и папа заставил меня сказать, что я никому не скажу. Так что теперь я тоже притворяюсь. Надеюсь, Хэллоуин скоро закончится и мы все перестанем притворяться.

Эта записка ценна по двум причинам. Во-первых, она доказывает, что мой отец скрывал состояние своего здоровья от матери. Во-вторых, и это, возможно, даже более важно: записка напомнила мне, что Юнис, вероятно, не спала в то время, когда она (по ее утверждению) кого-то увидела у окна. Должно быть, она даже не думала засыпать и стучала на клавиатуре, когда заметила, что за ней кто-то наблюдает.

14

На следующий день после ссоры у гроба Маргарет пошла к гинекологу, чтобы убедиться: да, она действительно беременна. Она попыталась отнестись к этой новости стоически, но тем не менее врач дал ей адрес и телефон «Центра планирования семьи» в Далласе.

– Просто на всякий случай, – сказал он.

Вернувшись домой во второй половине дня, она увидела, что Гарри занимается ремонтом покосившегося изогнутого заборчика.

– Ты сегодня рано, – сказала она.

– Взял небольшой отпуск, – ответил Гарри, не поднимая глаз. – А ты где пропадала?

– В магазине тканей, – солгала она. Затем, чтобы как-то объяснить отсутствие магазинных сумок, добавила: – Не нашла того, что искала.

Он не стал выяснять подробности и вернулся к работе. Маргарет оставила сумочку дома и пошла забирать девочек из школы. Когда они вернулись, Гарри уже закончил возиться с забором и устанавливал на траве надгробные плиты из пенопласта. Если вы когда-нибудь бывали в «Домах с привидениями», то знаете, в чем тут потеха: на фальшивых могилах обычно пишут смешные имена: Фрэнк Н. Штейн, Д-р Акула и тому подобное. Но Гарри либо не знал, либо игнорировал «фальшивокладбищенский» этикет. На всех надгробиях он разместил имена людей, которых знал лично: Дэниела Рэнсома из соседнего дома, Рика и Тима из Дорожного департамента, самого себя, Маргарет, а на двух маленьких крестиках у входной двери он написал «Юнис» и «Сидни». Когда Юнис увидела крест со своим именем, она расплакалась.

– Зачем ты это сделал? – спросила она.

Гарри прекратил работать.

– Это вроде подписи на домашнем задании. Я хотел, чтобы люди знали, кто работал над Склепом.

– Почему ты хочешь, чтобы я умерла? – спросила Юнис, явно пропустив объяснение Гарри мимо ушей.

– А я думаю, это отличная идея, – сказала Сидни. – Спасибо, папа.

Юнис опустила голову и ударила ею Сидни в грудь. Захрипев, Сидни рухнула навзничь, и Юнис напрыгнула на нее сверху. Она придавила коленями руки Сидни и принялась мутузить ее кулаками.

– Заткнись! – кричала Юнис. – Заткнись, заткнись, заткнись!

Сидни, более крупная и сильная, высвободила правую руку и ударила Юнис по голове. Юнис покачнулась, но удержалась на месте и продолжила свой шквал пощечин.

– Гарри! – крикнула Маргарет. – Помоги мне!

Гарри, продолжавший устанавливать надгробия во дворе аккуратными рядами, оторвался наконец от своего занятия, прошел через двор к ним и ударил Юнис по лицу тыльной стороной ладони. Юнис скатилась с Сидни и упала в траву, где затихла, свернувшись калачиком и обхватив голову руками. Сидни встала и пробежала мимо Маргарет в дом.

– На кой черт ты это сделал? – закричала Маргарет на Гарри.

Гарри моргнул. Посмотрел на Юнис, потом на Маргарет. Что-то вроде сожаления мелькнуло на его лице, но потом он пожал плечами.

– Ты просила помочь, – сказал он.

– Никогда не поднимай на нас руку! – прорычала Маргарет. – Или я сама убью тебя. Ты меня понял?

Ей показалось, что в следующее мгновение он ударит и ее. Но он постоял, тяжело дыша и подвигав челюстями, затем развернулся и пошел на другую сторону лужайки строить надгробия.

Маргарет помогла Юнис подняться и отвела в дом, чтобы осмотреть полученные ею травмы. Губа у дочери была разбита, но в остальном вроде обошлось. Маргарет завернула в полотенце кусок льда и прижала его к лицу Юнис.

– Прости, – сказала Юнис. – Я просто испугалась.

– Знаю, милая.

Маргарет никогда раньше не видела, чтобы Юнис с кем-то дралась – даже в детском саду. Сегодняшний день оказался богат на открытия, и ни одно из них не пришлось ей по душе.

– Теперь я постоянно боюсь, – призналась Юнис.

Маргарет посмотрела вдоль коридора на закрытую дверь спальни Сидни. Ей показалось, что она слышит ее плач.

– Папа еще любит нас?

Маргарет с трудом заставила себя взглянуть на Юнис.

– Конечно же, любит.

Юнис опустила лицо и больше не смотрела в глаза матери. Она уставилась на стол, пока на ее лице таял лед. Проведя рукой по мягким рыжим волосам дочери, Маргарет вдруг осознала: ей придется развестись с Гарри. Но чтобы все получилось, придется действовать разумно и поэтапно: сделать аборт, поступить в университет, найти работу. Если она не станет затягивать, то вскоре вырвется из этого душного ужасного дома – подальше от чудовищной тени человека, которого она когда-то любила, и поближе к нормальной жизни.

Маргарет погладила затылок Юнис.

– Я исправлю, – сказала она. – Все исправлю. Просто потерпи еще немножко.

15

На следующий день, пока Гарри трудился во дворе, она позвонила в «Центр планирования семьи». Ближайший свободный день оказался 9 ноября, и стоить вся процедура будет сто пятьдесят долларов. Женщина на том конце провода сказала, что обратно ее кто-то должен будет отвезти. Маргарет ответила, что проблем с этим не будет, и повесила трубку.

Потом она долго сидела за кухонным столом и пыталась свести баланс. Сто пятьдесят долларов на аборт, плюс десять – вступительный взнос за поступление в Техасский университет в Вандергриффе. Несколько сотен на задаток и первый месяц аренды трехкомнатной квартиры. Ну вот где ей раздобыть такие деньги? Она не могла просить у своих родителей, потому что в этом случае придется рассказать матери о том, что ее брак разваливается, как трухлявый пень. Она не могла попросить у подруг, потому что подруг у нее не было. Черт, она даже не знала, кого можно попросить подвезти ее домой из клиники.

Она пожевала кончик карандаша и посмотрела через кухню в гостиную – на книжный шкаф, полный романов ужасов. Все старые журналы и комиксы Гарри хранились в складской ячейке в центре города. Куча коробок с кучей вещей, которые, возможно, еще чего-то стоят. Гарри даже не заметит пропажи нескольких предметов, а если и заметит, то решит, что они потерялись во время какого-нибудь из переездов. Маргарет надеялась, что сама она к тому времени будет далеко.

Она обзвонила несколько ближайших магазинов, торгующих комиксами, и спросила, не интересуются ли они старыми журналами. В большинстве ответили отказом, но один магазин поделился контактами местного коллекционера по имени Джейми Уайт, и тот договорился встретиться с Маргарет завтра прямо возле склада.

На следующий день Маргарет сняла запасной ключ от складского бокса со связки Гарри, висевшей в гараже, и поехала к складскому комплексу, расположенному рядом с шоссе в противоположном конце города. Приехав, она огляделась в поисках пожилого мужчины, с которым беседовала по телефону, но единственным человеком на парковке оказалась женщина, прислонившаяся к дверце своего автомобиля. Когда Маргарет остановилась и припарковала машину, женщина пошла к ней. Она казалась чуть моложе Маргарет, со светло-каштановыми волосами, собранными в хвост. Она была одета в джинсы и свитерок с Микки-Маусом. Причем Микки выглядел как Джин Келли из фильма «Поющие под дождем», запрыгнувший на фонарный столб.

– Маргарет? – спросила женщина. Она протянула руку, и Маргарет ее пожала. – Салли. Мы договаривались о встрече.

– Я ожидала увидеть Джейми Уайта.

– Джейми мой дядя, – ответила Салли. – Он хотел приехать сам, но задержался с другим клиентом. Иногда я ему помогаю.

Губы Маргарет скривились, она пару раз сжала кулаки. Ситуация и так ее нервировала, а тут еще отступление от плана. От этого она почувствовала себя хуже.

– Уверяю вас, я знаток своего дела, – сказала Салли Уайт. – Но если вам не по себе, то можно перенести встречу на другое время, чтобы встретиться с дядей, и…

– Нет, – перебила ее Маргарет. – Нет, это лучше сделать сегодня.

– Хорошо, – ответила Салли удивительно мягким голосом. – Ведите.

Бокс Гарри находился на четвертом этаже здания с климат-контролем. Салли присвистнула, когда Маргарет, откатив дверь, обнажила ряды девственно-белых коробок от пола до потолка, составленные на всю глубину помещения.

– Можно взглянуть? – спросила она, указав на одну из коробок.

Вдвоем они сняли коробку с верхнего ряда и поставили на пол в коридоре. Салли принялась просматривать содержимое, прикасаясь к нему с большой осторожностью. Время от времени она качала головой или негромко восклицала. Она показала Маргарет обложку журнала «Таинственные рассказы», датированную февралем 1928 года. На ней был изображен мужчина в длинном плаще с пистолетом в руке, а рядом – упавшая в обморок женщина в бальном платье. Надпись гласила: «Стол для вызова духов», Эллиот О’Доннелл.

– Можно ли поверить, что это первая публикация «Зова Ктулху»? – спросила Салли. – Даже иллюстрация совсем другая. – Она скептически фыркнула. – Все равно что выпускать «Action Comics»[16] без Супермена на обложке. Хотя в то время и не такое случалось.

– Я не очень разбираюсь в комиксах, – призналась Маргарет.

– Глядите, – сказала Салли, указав на список имен в нижней части обложки: Г.Ф. Лавкрафт, Рэй Каммингс, Сибери Квинн, Фрэнк Оуэн, Уилфред Талман, Джон Мартин Лихи. – Возможно, это самая знаковая часть всей истории литературы ужасов, а ее создатель указан лишь в сноске. С ума сойти!

Заглянув внутрь складской ячейки, Салли оглядела всю башню из коробок.

– Они все наполнены тем же самым? – спросила она.

– Журналы и комиксы. Постеры фильмов. И тому подобное.

Салли поморщилась, словно борясь сама с собой.

– В чем дело? – спросила Маргарет. – Что-то не так?

Салли вздохнула.

– Дядя прислал меня с единственным чеком. Он велел предложить вам от пятидесяти до двухсот долларов, если я увижу что-то стоящее, при условии, что вы отдадите ему все.

– Все?

Маргарет бросила взгляд на коробки. Какие чувства она бы ни испытывала к мужу сейчас, но как можно забыть те годы любви и заботы, которые Гарри вкладывал в свою коллекцию. Ему непросто было даже вывезти их из дома и оставить на другом конце города. Этот штабель из коробок составлял его мировоззрение, его личность. Так он справлялся с болезнью матери и смертью отца.

Маргарет ненавидела себя за эти сентиментальные мысли, но не могла ничего с собой поделать.

– Дядя понятия не имел, что я здесь найду, – сказала Салли. – Если бы он пришел сам, то мог бы предложить вам… ну, не знаю… пятьсот или даже тысячу.

Это было целое состояние. Такая огромная сумма мгновенно бы решила все проблемы Маргарет.

– А вы можете позвонить ему и спросить?

– Проблема в том, – ответила Салли, – что если бы вы знали, что делаете, то могли бы выручить пятьсот долларов за содержимое только одной этой коробки. Обычно я занимаюсь тем, что обманываю людей, не понимающих, что они продают. А потом перепродаю во много раз дороже. И, как правило, я делаю это с удовольствием, поскольку речь обычно заходит об одном-двух комиксах или коробочке с журналами, но вот такое… – она махнула рукой в сторону хранилища. – Это слишком много. Рекомендую сначала все каталогизировать и выяснить, сколько оно стоит на самом деле, а потом продать самой, либо позволить кому-то вроде моего дяди или меня сделать вам честное предложение.

В другое время Маргарет поблагодарила бы эту женщину за откровенность, но сейчас ей захотелось взвыть.

– Очень мило, что вы пытаетесь мне помочь, – терпеливо сказала она, – но деньги мне нужны сегодня. Почему бы вам не взять эту коробку, выписать мне чек на двести долларов, и мы будем квиты?

– Я не могу, – ответила Салли.

– Прошу вас, – сказала Маргарет, не в силах скрыть отчаяние в голосе.

Салли внимательно посмотрела на нее, и Маргарет не понравился этот взгляд. Его проницательность заставила ее почувствовать себя уязвимой.

– Значит, случилось что-то серьезное, – произнесла Салли. Это был не вопрос.

Маргарет коротко кивнула. Салли вновь порылась в коробке, вытащила оттуда около десятка журналов и положила их на пол. Затем открыла сумочку и достала оттуда ручку и сложенный чек. Расправив на коленке, она заполнила его и подала Маргарет. На чеке красовалась сумма в двести долларов.

– Я все равно вас обманула, – призналась она. – Но не так сильно.

– Спасибо, – ответила Маргарет.

Салли достала из сумочки еще один клочок бумаги, что-то нацарапала на нем и протянула Маргарет.

– Это мой домашний номер. Я не шучу. Если вы действительно захотите продать все эти вещи, то я помогу вам выручить справедливую цену. Но в таком случае мне понадобится время, чтобы точно выяснить, что у вас есть.

– Спасибо, – повторила Маргарет еще раз.

Салли встала, помогла Маргарет вернуть коробку на место и закрыть дверь. Перед расставанием они пожали друг другу руки.

– Позвоните, – напомнила Салли. – Я возьму десять процентов от окончательной суммы сделки. Между прочим, это довольно дешево.

16

Маргарет обналичила чек в «Western Union» и спрятала деньги на дне старой баночки из-под аспирина, лежавшей в сумке. Затем поехала в приемную комиссию Техасского университета, заплатила вступительный взнос наличными, а остальные деньги отложила до второй недели ноября. О съемной квартире она позаботится после Хэллоуина.

Работа над Склепом кипела неистово. Семья вновь собралась вместе. Никто больше не упоминал о припадках или вспышках гнева Гарри. Маргарет гнала от себя мысли о врачах. Жизнь текла так, будто они заключили между собой молчаливое соглашение: до ноября – никаких криков, драк или споров. Это позволило им ладить и вежливо, даже почти тепло, общаться друг с другом.

Поскольку все силы были брошены на Склеп, в доме воцарился бардак. Он напоминал, скорее, рабочую зону при аттракционе во дворе, чем жилое помещение. Сидни, которая впоследствии получила некоторый опыт игры в школьном театре, впервые познакомилась со странным закулисным ароматом в собственном доме осенью 1982 года: запахи ткани, клея, пота и пыли висели в воздухе, словно призраки старых спектаклей.

И вот утром наступившего Хэллоуина Гарри повесил во дворе большую вывеску, на которой кроваво-красными потеками было написано: «СЕГОДНЯ НОЧЬЮ БЕСПЛАТНЫЙ ДОМ С ПРИВИДЕНИЯМИ». Юнис сфотографировала моих родителей под этой надписью, а я забрал эту фотографию себе, перед тем как навсегда покинул наш дом.

На фото мама и папа сидят на корточках по обе стороны от вывески, а сзади них виден дом и фальшивое кладбище. Поскольку солнце в тот день светило слишком ярко, а Юнис забыла отключить вспышку, снимок получился выцветшим, словно сделанный в момент начала ядерной зимы. На папе джинсы и свитер с надписью «Texas Tech». Даже сквозь дымку на его лице заметны мешки под глазами. На маме тоже джинсы и джинсовая куртка. Она выглядит смущенной, как все мамы перед камерами, но они оба улыбаются, и в улыбках их я не могу разглядеть ни намека на маниакальные припадки или фальшивое веселье, о которых мне рассказывали позже. На лицах своих родителей я вижу лишь счастье и понимаю, почему они любили друг друга на протяжении стольких лет.

Позже тем же утром рабочие из «Мира шаров» (та же фирма, которая обеспечила день рождения Юнис домиком-батутом) доставили, помогли установить на крыше и надули огромный воздушный шар, который принял форму и навис над домом подобно ужасу, приплывшему из-за звезд. Гигантский белый призрак было далеко видно в плоском, еще не застроенном до конца Вандергриффе. По всему городу дети роняли игрушки и прекращали свои игры, когда в поле их зрения появлялся маяк из мира духов, объявлявший своим видом о том, что канун Дня Всех Святых начался. Уже вскоре улицы наводнятся темной магией и изнанка мира выползет наружу.

17

К середине дня на тротуаре возле дома собралась толпа людей – не только дети с родителями, но и подростки со студентами. Друзья и соседи, согласившиеся помочь, подошли ближе к обеду, немедленно обнаружив стопку приготовленных для них коробок с пиццей («Если мы не можем им заплатить, то должны хотя бы накормить!» – сказал Гарри). Добровольные аниматоры Склепа быстро съели угощение, после чего зашли в гостиную, чтобы превратиться в вампиров, оборотней и призрачных мертвецов. Мистер и миссис Рэнсом взяли на себя обязанность встречать гостей, но очень быстро пожалели об этом, поскольку очередь растянулась на весь квартал и даже завернула за угол.

Вернувшаяся в дом Маргарет в последние минуты в панике переделывала костюмы, а Гарри накладывал грим. Когда костюм мистера Хаггарти вдруг порвался (поскольку тот набрал несколько лишних фунтов за последние недели), Маргарет обнаружила, что у нее закончились нитки. Она послала Юнис принести другие, но вскоре та вернулась, не найдя ни одной.

– Кажется, все закончились, – сказала она.

– Подержи минутку, – ответила Маргарет.

Юнис схватила оторванную ткань и прижала ее к животу мистера Хаггарти, а Маргарет тем временем бросилась в спальню. Оставался крошечный шанс, что в комоде сохранился аварийный набор для шитья. Она принялась вытаскивать ящики и вываливать их содержимое на пол. Закончив со своими, она добралась до ящиков Гарри. Все сложенные рубашки полетели на пол, но набора для шитья под ними не оказалось. Затем она вывалила его носки и белье. Вновь безрезультатно, но в этот момент на краю поля зрения мелькнуло что-то такое, что она сгоряча пропустила. Помедлив, она поставила ящик на кровать вместе с остальными. Затем наклонилась и раздвинула кучу носков и нижнего белья, чтобы получше рассмотреть выпавшее.

Это была глянцевая брошюрка, сложенная пополам – словно для того, чтобы носить ее в кармане. «Глиобластома и злокачественная астроцитома» – гласила надпись выше фотографий нескольких человек с похожими выражениями лиц: они все были серьезные и жесткие, всем своим видом показывавшие, что они не позволят этой штуке (чем бы она ни была) их победить. Логотип внизу информировал Маргарет, что данная брошюра отпечатана «Американской ассоциацией опухолей головного мозга».

Она пролистала брошюрку, пытаясь разгадать ее смысл, особо не вчитываясь в предложения и абзацы, а, скорее, сосредоточившись на разглядывании диаграмм и картинок с изображениями клеток головного мозга (по-прежнему ей непонятных). Отдельные слова оглушали разум: операция, облучение, головные боли, припадки, расторможенность. На последней странице она обнаружила липкую записку с несколькими новыми словами, написанными мелким размашистым почерком Гарри: неоперабельность, облучение, нейролептики, изменение личности, 6 мес. – 1 г.

Она села на кровать, прямо посреди перевернутых ящиков. Гарри побывал у специалиста. Ему поставили диагноз. Глиобластома. Опухоль головного мозга. Пес остается в тени, сводя героя с ума. Теперь все понятно: тающие деньги, безумное поведение, крики, драки, вспышки злобы. «Дом с привидениями» и фанатичная решимость сделать все правильно – чего бы это ни стоило. От шести месяцев до года.

– О Гарри, – пробормотала она.

– Мама! – раздался голос Сидни, вернувший ее в реальность.

– Уже иду! – крикнула она.

Затем бросила брошюру и пошла через дом на дрожащих ногах. Возле гостиной прижалась плечом к дверному косяку и взглянула на Гарри, стоявшего в окружении их добровольных помощников.

– Я не смогла найти ниток, – призналась Маргарет.

– Значит, придется обойтись без них, – ответил Гарри, затем оглядел собравшихся актеров и вспомогательную команду. – Ладно, ребята. Веселитесь сегодня, но не забывайте, что мы делаем очень важную работу. – Увидев недоумение на лицах некоторых слушателей, он поднял руку. – Так, послушайте меня! Люди – это лишь маленькие букашки как среди большой страшной вселенной, так и в историях ужасов – будь то в фильмах, книгах или «Домах с привидениями». Мы должны признать это как факт. Но какими бы страшными ни показались события, с чем бы ни пришлось столкнуться или что пережить зрителям, всегда наступает счастливый конец. Жизнь обязательно продолжится, когда пойдут титры или закроется книга, или, как сегодня вечером, наши гости покинут наш дом. Поскольку сегодня они столкнутся с тьмой, то завтра солнце им покажется немного ярче, и настоящие монстры уже не будут пугать так, как раньше. На день, на час или хотя бы на мгновение жизнь станет лучше. – Гарри хотел сказать что-то еще, но вместо этого покачал головой. – Сидни, расставь всех по местам. А мы с мамой пойдем в хижину могильщика.

Толпа актеров рассеялась. Маргарет и Гарри направились в гараж. Теперь он стал похож на декорацию из старого фильма: грубые деревянные стены, старый календарь, картонная печка в центре комнаты с оранжевой лампочкой внутри, имитирующей огонь; маленький письменный стол у входной двери с какими-то разбросанными по нему бумагами; пара лопат, прислоненных к стене в углу, и посередине – гладкий серебристый гроб. Тот самый, который Гарри купил в городском театре Вандергриффа. Маргарет стала надевать свой костюм, но, остановившись, уставилась на некогда шикарную шелковую подкладку гроба, потертую и выцветшую от многолетнего использования.

– Хочешь пробежаться по своей роли? – спросил Гарри.

– Нет, все нормально, – ответила она.

– Тогда ладно.

Он потер виски.

– Как ты себя чувствуешь? – спросила Маргарет, застегивая молнию на комбинезоне и надевая синюю кепку.

Гарри нахмурился.

– Я чувствую, что сделал не все. Я должен был сделать больше. Следовало проработать все тщательнее.

– Все будет хорошо, – ответила Маргарет. – Тебе помочь улечься в гроб?

Она поддерживала его за руки, пока он ложился внутрь. Затем наклонилась и взяла крышку.

– Послушай, Маргарет…

– Я беременна, – неожиданно перебила она.

Маргарет не собиралась этого говорить. Меньше чем через две недели она планировала сделать аборт. Признание вырвалось само собой – как единственное средство оттянуть неизбежный разговор. Объявление о жизни, перебившее собой смерть.

Первой реакцией моего отца по поводу будущего моего рождения стала плохо скрываемая боль.

– Ты уверена?

– Абсолютно.

Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще, но в этот момент в ворота гаража громко и нетерпеливо постучали. Отец отвернулся от мамы и взглянул на дверь, затем снова посмотрел на нее.

– Что это было? – спросил он.

– Наверное, Дэниел Рэнсом нас торопит, – предположила Маргарет.

Стук раздался снова – теперь в два раза громче.

– Наверное, – согласился Гарри. – Маргарет… – повторил он еще раз с испуганным видом.

Она не хотела этого слышать. Только не сегодня. Завтра они займутся этой проклятой глиобластомой. Они будут обсуждать и спорить о необходимости мучительного лечения, чреватого тем, что ее красивый, добрый, любящий муж ослабнет под действием радиации, а его разум будет притуплен медикаментами, предназначенными для остановки припадков и предотвращения нападений на детей. Завтра они обсудят, что делать со мной – паразитом, уютно устроившимся в утробе Маргарет. Завтра они столкнутся на пороге своего дома с тварью, требующей впустить ее внутрь. Но только не сегодня.

Она наклонилась и поцеловала его.

– Я тебя люблю, – сказала мама папе. – И буду любить до скончания веков и даже после.

Он потянулся к ней, желая притянуть к себе, но она уже выпрямилась, поправила накладные усы и пошла открывать дверь. С той стороны уже стучали непрерывно и настойчиво.

– Давай напугаем их как следует! – сказала она.

Секвенция Тёрнеров II: Сидни

Когда Сидни попадает в Город, на нее накатывает ужас, и крик по-прежнему отдается эхом в сердце. Однако страх исчезает почти сразу, как только она видит себя возле дома, в котором прожила первую половину детства; того дома, который ассоциируется у нее с любовью, изобилием и безопасностью. Она стоит в очереди, растянувшейся на целый квартал от гаража. Все в костюмах, включая Сидни. На ней мятая и грязная розовая балетная пачка; на руках, плечах и лице – жирная белая косметика. Над крышей дома взад-вперед раскачивается гигантский надувной призрак, привлекая посетителей. На фоне темнеющего неба он выглядит зловеще, и сердце Сидни трепещет от восторга. Это «Дом с привидениями», который она строила в девять лет с отцом. Он стал последним, что семья сделала вместе до того, как папа заболел.

Гаражная дверь распахнута, но вокруг нее отстроен фальшивый фасад, благодаря которому она выглядит как вход в маленькую лачугу: с правой стороны – старая обшарпанная стена с дверью, с левой – маленькое туманное оконце.

Мистер Рэнсом из соседнего дома стоит перед гаражом и формирует из посетителей группы, прежде чем впустить внутрь. Перед Сидни – шесть человек, которые хотят пройти вместе. Ради этого они даже готовы подождать, поэтому мистер Рэнсом просит их отойти в сторонку, после чего приглашает Сидни и еще одного человека за ней подойти поближе к двери.

«А ты разве не должна сидеть в доме? – спрашивает мистер Рэнсом. Сидни уже готовится к нагоняю, но он вдруг подмигивает: – Я никому не скажу».

После чего поворачивает ручку и толкает дверь.

Сидни заходит внутрь с группой незнакомых людей, шаркающих ногами в тишине хижины могильщика. Справа стоит маленький рабочий стол со стулом, а в центре комнаты – большой гроб. Маргарет, мама Сидни, сидит за столом в синем комбинезоне и кепке. На ней седой парик и накладные усы. Она склонилась над какими-то бумагами, поставив рядом на стол металлическую крышку от термоса с кофе. Подняв глаза, она делает вид, будто очень удивлена.

«Что ж, здравствуйте! – произносит она искаженным и скрипучим, но по-прежнему женским голосом. – Я не ожидал гостей так рано, но все равно добро пожаловать! Говоря по правде, мне не помешает чужое мнение по поводу некоторых вещей. Вы уверены, что готовы мне помочь?»

«Да!» – восклицает маленький мальчик из их группы.

«Тогда давайте пройдемся, – произносит Могильщик. Мама встает и указывает на противоположную дверь, ведущую в дом. – Здесь происходит что-то странное, и я не уверен…»

Крышка у гроба резко открывается, и в нем с рыком садится человек в белом смокинге и цилиндре. Вся группа взвизгивает от неожиданности, и даже Сидни немного вздрагивает, хотя и знает, что это всего лишь папа в гриме. Но выглядит он не совсем как человек.

«Вот видите? Именно об этом я и говорю», – произносит Могильщик, после чего распахивает внутреннюю дверь. Обычно она ведет на кухню, но сегодня за ней открывается черный туннель из модульных стен, ведущий через дом прямо на задний двор.

Упырь в смокинге воет вслед Сидни и гостям, но не бросается в погоню.

«Мне пришлось перебить ему обе ноги лопатой, чтобы он сидел на месте», – признается Могильщик, ведя группу по туннелю.

В стенах периодически открываются панели. Возле плинтуса появляется щупальце и трогает за ногу Сидни. Оно холодное и скользкое даже сквозь колготки. Но Сидни не кричит, только стряхивает его с ноги и идет вслед за группой в следующую комнату.

Как только она в нее входит, группа вдруг исчезает, и она выскальзывает из своего костюма и «Дома с привидениями». Теперь она сидит на диване в гостиной. В доме еще царит хаос после последней недели лихорадочной подготовки к Хэллоуину. Мама сделала несколько поверхностных попыток прибраться, но по углам по-прежнему разложены рулоны ткани, а косметика и протезы так и валяются на обеденном столе. Измученная семья еще не отдохнула и движется по жизни в сонном оцепенении.

Юнис присаживается рядом с Сидни на диван. Мама с папой сидят вдвоем на мягком уголке, держась за руки. После Хэллоуина они стали лучше ладить, но Сидни еще не определилась, как к этому относиться. Ей кажется, что мама не заслуживает папиного прощения.

«Дети, у нас для вас новости», – говорит мама.

«Хорошие или плохие?» – спрашивает Юнис.

«И те и другие, – отвечает мама. – Во-первых, у нас появится еще один ребенок».

«А это хорошая новость или плохая?» – интересуется Сидни.

Мама усмехается.

«Хорошая, маленькая ты нахалка».

«А какая тогда плохая?» – спрашивает Юнис.

Папа облизывает губы.

«У меня рак».

«А что такое рак?» – спрашивает Сидни.

Она слышала это слово по телевизору и знает, что оно плохое, но не понимает почему.

«Это болезнь такая, – объясняет Юнис. – Куча аномальных клеток начинает делиться и разрушать ткани тела. Человека словно съедают заживо».

Мама и папа одновременно бросают на Юнис взгляды, выражающие нечто среднее между удивлением и негодованием.

«Ты ведь поправишься?» – говорит Сидни.

Родители переглядываются.

«У меня хорошие врачи, и они надеются на лучшее», – отвечает папа, но Сидни понимает, что он врет.

Взрослые всегда врут. Они говорят, что Санта-Клаус существует, а монстры нет; что они еще любят друг друга, хотя это не так; и что делают все возможное, когда на самом деле им все равно. Вот и еще одна ложь, которую можно добавить к этому списку.

Юнис слабо улыбается папе с мамой. Сидни ощущает тошноту.

«Простите», – говорит она и выбегает через заднюю дверь, чтобы оказаться подальше от этих лжецов, и вот она снова в Склепе, и снова ночь Хэллоуина, и она следует вместе с группой за Могильщиком в совершенно темную комнату. Гости нервно хихикают.

Полная тьма нарушается короткой вспышкой ослепительного света и ощущением чего-то движущегося слишком быстро, чтобы успеть разглядеть, после чего комната вновь погружается во тьму. Посетители ахают. Один из них вскрикивает.

Свет возвращается – в этот раз в виде двух вспышек, а потом трех. Сидни видит фигурку в дальнем конце комнаты, маленькую и гибкую. Она узнает в ней себя – другую версию себя, которая играет роль в ночь Хэллоуина. Она наблюдает, как ее двойник делает пять балетных позиций, и чувствует, как ее собственные мышцы напрягаются и изгибаются – даже когда она стоит неподвижно среди незнакомых людей. Теперь она одновременно и зрительница, и исполнительница, и когда из спрятанного в углу кассетного магнитофона раздается музыка – легкое, но зажигательное фортепианное попурри, к которому позже присоединяются звон колокольчиков и низкие басы, – ее плавные движения в стробоскопическом свете рассыпаются на серию выхваченных из темноты поз: руки вверх, нога вперед, голова наклонена, руки вытянуты вдоль тела и так далее. Она стоит на цыпочках и кружит по комнате, как учила ее миссис Рэнсом.

Странное спокойствие охватывает Сидни; спокойствие, которое приходит только во время выступлений. Наблюдающая Сидни исчезает и сливается с танцующей Сидни. Она поднимает одну ногу как птичка, затем croisé derriere, крутится раз, другой, третий и после третьего оборота попадает в комнату Юнис, в то время как сестра ее сидит за столом и читает вслух нелепо огромную книгу из библиотеки.

«Глиобластома – опухоль, образующаяся из астроцитов, нейроглиальных клеток звездчатой формы с многочисленными отростками, являющимися опорными клетками нейронов, которые обеспечивают их питание и физическую поддержку. Глиобластома – это очень злокачественная опухоль…»

«Что значит «злокачественная»?» – перебивает Сидни.

«Угрожающая жизни, – поясняет Юнис. – Очень опасная. – Она принимается читать дальше: – Это очень злокачественная опухоль, поскольку клетки начинают быстро делиться благодаря обширной сети кровеносных сосудов. Существуют две формы глиобластомы: первичная, или «de novo», которая формируется и обнаруживается очень быстро. И вторичная, имеющая более длительный период роста, но остающаяся чрезвычайно агрессивной».

«И какая форма у папы?» – спрашивает Сидни.

«Первичная», – отвечает Юнис.

Сидни и Юнис сидят какое-то время в тишине, пытаясь понять, как теперь жить с апокалиптическими последствиями этой информации.

«Ты же мне поверила? – спрашивает Юнис. – О том человеке у окна?»

Сидни встает и выходит из комнаты, но, пройдя через дверь, оказывается в больничной палате. Папа лежит на постели, все его волосы выпали, тело исхудало, лицо осунулось. Мама сидит на стуле, придвинутом поближе к кровати. Она выглядит гротескно рядом с папой, словно набирает вес с той же скоростью, с которой папа его теряет. Словно она высасывает из него кровь, чтобы кормить ею ребенка внутри себя. Сидни и Юнис сидят на диване в углу и смотрят телевизор с выключенным звуком. Кажется, идет передача о рыбалке.

Мама держит на коленях блокнот, делая в нем заметки и наброски под диктовку папы. Они обсуждают «Дом с привидениями», который построят в следующем году, словно папа будет с ними рядом. У папы новая идея – выстроить целый город, и теперь они с мамой наполняют его зданиями.

«Гостиница, – говорит папа. – Не отрезанная от всего мира, как в «Сиянии», а прямо посреди города. Причудливая, но заброшенная. На открытых окнах развеваются занавески, в комнаты наметает снег, повсюду странные рождественские клоуны. Этакий «дом смеха», перенесенный в зимнюю Страну чудес».

Мама показывает ему нарисованный ею набросок:

«Как-то так?»

Папа выхватывает у нее блокнот и карандаш, затем переворачивает страницу и наносит быстрые карандашные штрихи.

«Господи, Маргарет, да пусть лучше я умру в одиночестве, чем буду дальше терпеть твою тупость».

Юнис закрывает лицо руками, но Сидни сидит, не поднимая головы. Папа болен. Он не контролирует себя, когда говорит эти ужасные вещи – хотя в данном случае Сидни с ним втайне согласна. Мама слаба. Сидни видит боль, отобразившуюся на простодушном лице матери. Она недостаточно сильна. Она его не заслуживает. Она уже готова к его смерти.

Сидни думает, что лучше бы тоже умерла, если бы пришлось выбирать между этим и жизнью с матерью.

Вдруг она снова оказывается на сцене в Склепе. Поворот, поворот, еще поворот. Звенящие колокольчики и дребезжащее пианино с глубокими басами, а также редкие яркие взрывы шума, прерывающие музыку подобно паническим крикам в кровавых фильмах. Опухоль из астроцитов. Клетки звездчатой формы, красиво изображенные в книге, – как зефиринки, плавающие в сахарных хлопьях. Короткие контролируемые вдохи. Не позволяй зрителям видеть, как усердно ты работаешь. Будь артисткой, Сидни. Твои движения должны выглядеть легко. Поворот, поворот, поворот. Расторможенность, облучение, нейролептики. Припадки, изменение личности, неоперабельность. Поворот, поворот, поворот, теперь еще быстрее, потому что, хотя Сидни и сильная, но она не хочет видеть остальное.

Однако ей приходится. Несмотря на танец, она теряет темп, вновь превращается в маленькую грустную Сидни, и ее опять затягивает в действие.

Она сидит в палате с папой, когда это происходит. Прошло две недели с тех пор, как родился ее младший брат Ной. Папа уже слишком слаб, чтобы держать его на руках, да и вообще, похоже, его не особо это заботит. Сидни все понимает. Зачем утруждать себя знакомством с ребенком, которого не сможешь вырастить? Юнис с мамой и младенцем в другой палате. Сидни редко их навещает. Она хочет быть с папой. Ей всегда нравилось оставаться с ним наедине, но по какой-то причине, даже когда они находятся только вдвоем в палате, она ощущает незримое присутствие кого-то третьего. Тот, кого она не видит, наблюдает за ними обоими.

И, словно этого жуткого ощущения недостаточно, последние несколько дней выдались совсем плохими. Хотя папа много писал и рисовал, теперь у него совершенно не осталось сил. Он смотрит в пространство, прерывисто дыша, а Сидни стоит рядом с ним и держит его за руку. Он, кажется, не замечает ее. Он словно пойман в ловушку собственного разума и сейчас находится наедине с собой. Но вдруг он сжимает ее руку и резко вдыхает, словно испытав сильную боль.

Он поворачивается и смотрит на нее широко раскрытыми глазами – абсолютно осмысленными и испуганными.

«Юнис была права».

«Папа?» – произносит Сидни.

Она не может больше вымолвить ни слова. Это единственное, что ей удается произнести под его пристальным взглядом, который жжет сильнее любого прожектора.

«Маргарет», – говорит он.

«Сидни… Это Сидни, папа».

«Рисунки… Чертежи… Все там… Ты должна…» – произносит он.

«Должна что?» – спрашивает Сидни.

«Он ищет нас. Теперь он знает наш запах».

Папа закрывает глаза. Его дыхание выравнивается. Она окликает его несколько раз, прежде чем замечает, что его грудь совсем перестала двигаться.

Поворот, поворот, поворот. Сидни вновь на сцене Склепа и теперь задыхается сама. Она сбавляет темп в четвертом арабеске Вагановой и попадает на похороны отца вместе с Юнис, мамой, мистером и миссис Рэнсом, всеми соседями, бабушкой и дедушкой Бирнами и бабушкой Тёрнер. Они все собрались у открытой могилы, пока священник произносит слова над папиным гробом. Ной начинает плакать, и мама передает его Сидни с просьбой подержать, пока он не успокоится. Сидни хочет спросить, почему бабушка Тёрнер не может взять его, но она и так знает ответ. Старушка выглядит ужасно. Кожа восковая, глаза ввалились. Через полгода у нее случится передозировка снотворного. Все скажут, что это был несчастный случай, но все будут знать, что это неправда.

Но это произойдет потом. А сейчас Сидни несет Ноя через кладбище и шепчет все нехорошие слова, которые знает, самым мягким успокаивающим голосом: «Ублюдок. Мразь. Сука. Тварь. Говнюк. Чтоб ты сдох!» Она несет его и изучает каждую надгробную плиту, мимо которой проходит. Все они твердые, с острыми гранями. Как легко было бы навсегда заткнуть рот Ною. И никто не будет по нему скучать, кроме разве что Юнис. Но Юнис и так всех любит. Вероятно, она скучает даже по высморканным ею соплям.

Но Сидни так и не решается бросить Ноя. Она ходит с ним взад-вперед, гладит по спине, бранит его и сердится на свою мать за то, что она отослала ее посреди прощания с папой. Это не последняя капля в длинной череде маминых неудач. Она продает дом, и семья переезжает в квартиру для бедных. Они теряют все.

Сидни вновь оказывается на сцене. Поворот, поворот, поворот. Так быстро, как только можно, а потом еще быстрее. Артистка Сидни должна быть единственной Сидни. Она поймет, что хочет папа. Она сделает все правильно. Она заставит его гордиться собой.

Часть третья

Тварь на пороге

1

– Сними это, Ной.

– Да пусть развлекается. В чем дело?

– Но он выглядит странно.

– Кому какое дело?

– Куда он пропал? Ной, иди сюда. У нас нет на это времени.

В августе 1989 года мне было шесть лет, и я прятался за пожелтевшими занавесками нашей паршивой квартиры, пока мама, Юнис и мамина партнерша по бизнесу Салли Уайт спорили о моем выборе одежды на вечер. Мы уже опаздывали на постановку «Звуки музыки» в средней школе Вандергриффа, но я упорно хотел надеть свой любимый костюм: дешевую тонкую маску и фальшивый плащ, который продавали летом во время показа нового фильма про Бэтмена. Когда Салли мне его купила, я носил этот костюм, не снимая, целую неделю.

Я почти не слушал, о чем они говорят. Занавески в гостиной висели перед раздвижной стеклянной дверью маленького атриума нашей квартирки, и я повернулся, чтобы посмотреть на него. Каждая квартира в нашем доме имела дополнительное пространство без крыши размером три на три с половиной метра, ограниченное с трех сторон (в нашем случае – это окно моей спальни с одной стороны, глухая стена материнской ванной комнаты с другой и раздвижная стеклянная дверь гостиной с третьей). Четвертая стена отделяла наш атриум от соседского. На стыке между моим окном и стеной матери стоял угловой диванчик. В целом это было что-то вроде балкона или заднего крыльца бедного человека – кусочек неба, который вы можете назвать своим, но без надежды увидеть отсюда ваш район или хотя бы парковку. Более возвышенная душа могла бы назвать этот прямоугольник треснувшего бетона «местом для уединения», но по моему собственному опыту здесь было трудно испытывать что-то еще, кроме ужасного чувства заточения.

– Ной, я вижу твои кроссовки, – сказала мама. – Выходи сейчас же, или тебе придется остаться дома и пропустить спектакль.

Я неохотно вылез из-за занавески. Мама, Юнис и Салли стояли в центре комнаты, устеленной грязным бежевым ковром. Мама смотрела на меня, скрестив руки на груди, Юнис надевала рюкзак, а Салли прикрывала рукой улыбку.

– Сними это немедленно! – повторила мама.

– А почему Юнис разрешили взять рюкзак? – возмутился я.

– Юнис возьмет с собой домашние задания.

– Но на спектаклях все в костюмах, – не сдавался я.

– Снимай. Сейчас же!

Я развязал шнурок на шее и стянул маску с головы. Мой любимый костюм свалился с меня на пол.

– Твои волосы ужасны, – заметила мама.

– Маргарет, – вмешалась Салли, – ну будет немного взъерошенным. Кому какое дело?

Мама ущипнула себя за переносицу.

– Ладно. Пойдемте.

2

К тому времени, когда мы добрались до школы, на стоянке уже царил настоящий хаос. Маме пришлось загонять наш пыхтящий старенький «Форд Торино» на свободное место далеко от входа, осторожно объезжая медленно движущихся людей. Она взглянула на меня сердито и повела с парковки так быстро, что мне пришлось бежать за ней вприпрыжку, чтобы не упасть. Средняя школа казалась гигантским замысловатым сооружением по сравнению с моей начальной. Я поразился бесконечным рядам запирающихся шкафчиков, пока мы бегом спешили к актовому залу с его плюшевыми откидными сиденьями и темно-синим занавесом на сцене. На первом ряду нашлось четыре свободных кресла.

– Не принимай мамино настроение на свой счет, малыш, – сказала Салли, наклонившись ко мне, когда мы сели. – У нас был тяжелый день в магазине.

Она говорила о магазине комиксов и сувениров «Стук в ночи», который они открыли в 1984 году, вложив туда весь доход от продажи обширной коллекции ужасов, оставшейся от моего покойного отца. Правда, если судить по настроению мамы, каждый день в магазине проходил тяжело.

Юнис, усевшаяся с другой стороны от меня, уже распаковала свой рюкзак. Она хмуро посмотрела в учебник, лежавший у нее на коленях, и принялась записывать цифры в тетрадку со спиральной пружиной.

– Что делаешь? – спросил я.

– Алгебру, – ответила она.

– Это трудно?

– Только если отвлекают.

Она подмигнула мне, чтобы показать, что не обижается.

В зрительном зале медленно погас свет, и над толпой повисла возбужденная тишина. В оркестровой яме зазвонили колокола, и сразу после этого слева и справа от меня запел хор женских голосов. По проходам между кресел поплыли две колонны монахинь со свечами в руках, распевающих торжественную красивую песню, слов которой я не мог разобрать. От их прекрасных завораживающих голосов захватывало дух. Дойдя до передней части зала, они поднялись на сцену с двух сторон, повернулись лицом к зрителям и разразились радостным восклицанием «Аллилуйя!». Закончив пение, они ушли за кулисы, оставив сцену пустой и темной.

Мгновение спустя зажегся прожектор, высветив одинокую девичью фигурку на фоне раскрашенного фона. Она была в простом платье послушницы и обеими руками держала деревянное ведро. Это была семнадцатилетняя Сидни в образе Марии. Но, в отличие от целомудренной, матерински заботливой Марии в исполнении Джули Эндрюс[17], Сидни оставила свои длинные каштановые волосы собранными в хвост. Несмотря на свободное мешковатое платье, она сияла в ярком свете, когда начала петь:

День мой в горах подходит к концу, я знаю.

И вышла звезда указать, что пора уходить.

Звуки струнного оркестра поднялись ей навстречу и сопроводили ее медленное кружение по сцене, сделав песню совершенно неземной. В ней не было ничего общего ни с Джули Эндрюс, ни с Мэри Мартин[18]. Сидни удалось привнести в песню нечто уникальное, таившееся в глубине ее души: удивительное, но одновременно изломанное и грубое; что-то личное, вывернутое перед публикой наизнанку. Я зажал рот руками и почувствовал, как по костяшкам пальцев покатились слезы. Я изо всех сил старался не издать ни звука, чтобы случайно не разрушить это хрупкое чудо.

– Эй! – прошептала Юнис и положила мне что-то на колени.

Я нащупал скользкую дешевую ткань. Моя маска Бэтмена и плащ. Я сжал их в руках, потрогал маленькие гибкие кончики ушей летучей мыши. Смотреть на Сидни было по-прежнему мучительно, но плащ и маска стали последней каплей. Что-то в груди моей расслабилось, и я разрыдался.

3

Актеров несколько раз вызывали на бис и аплодировали стоя, но когда финальный поклон возглавила Сидни, зал просто сошел с ума.

Многочисленные родственники после спектакля остались в зале, ожидая своих актеров и членов театральной группы, а также желая пообщаться с организатором шоу – мистером Рэнсомом. К 1989 году, спустя семь лет после того, как они с женой стали жить по соседству с нами (когда старый дом был еще нашим) и помогли моему отцу организовать Склеп, Дэниел Рэнсом довольно заметно округлился и растерял часть своих темных волос. Но у него все еще был глубокий, властный и резкий смех, а когда он улыбался мне, я чувствовал себя так, будто лично проливаю свет в этот мир.

– Вы только посмотрите на этого самодовольного поросенка! – ворчала мама, наблюдая, как принимает поздравления сияющий от счастья мистер Рэнсом. Его резкий смех широко разносился по залу.

– Давай отойдем. И не смотри на него, – отреагировала Салли.

– Уже поздно. Он идет к нам… Дэниел! – воскликнула мама, пожимая ему руку.

– Шоу получилось великолепное! – сказала Салли.

Мистер Рэнсом отмахнулся от комплимента – смущенный, но все же довольный собой.

– Сидни не говорила, что проход монахинь по залу придумала она?

– Я совсем не удивлена, если ты это имеешь в виду, – ответила мама.

Его радостная улыбка тут же скисла.

– Она особенный ребенок.

– Ну, они все особенные, – сказала мама. – Особенно когда приходит пора собирать деньги на театральный кружок.

Улыбка окончательно стерлась с лица мистера Рэнсома.

– Я не прошу денег, Маргарет. Просто много думаю о твоей дочери.

– Я передам ей твои слова, – сказала мама.

Затем открыла сумочку и стала в ней рыться.

– Раз уж зашла речь… – заговорил он, то ли проигнорировав, то ли пропустив мимо ушей очевидный отказ. – Хэллоуин не за горами. Ты подумала над моим предложением?

– И уже на него ответила, – сказала мама.

Я вздрогнул, когда мистер Рэнсом вдруг резко отсалютовал.

– Что ж. Рад был встретиться, Маргарет. Салли, Юнис, Ной… – проговорил он, коротко кивнув каждому из нас, после чего скрылся в толпе поклонников.

– Зачем ты так, Маргарет? Ты же понимаешь, как ему сейчас нелегко, – сказала Салли.

Она имела в виду крушение его брака, о котором мы все знали, но говорили только общими фразами, вроде «нелегко» или «тяжелое время».

Мама посмотрела на спину мистера Рэнсома и закатила глаза.

– Фу-ты, ну-ты…

Затем взглянула на меня и нахмурилась, увидев в моих руках плащ.

– Откуда он у тебя?

4

После спектакля Сидни появилась из-за кулис только для того, чтобы принять от нас поздравления и рассказать о том, что собирается пойти на ужин с друзьями. После того как она убежала обратно, мама заворчала о напрасно потраченном времени и бензине, которого и так оставалось слишком мало. И о том, что она слишком устала для всего этого.

Когда мы вернулись обратно в квартиру, Салли поцеловала нас в щеки и ушла, а мама пожелала нам спокойной ночи и закрылась в своей комнате, оставив нас с Юнис в гостиной.

– Завтра в школу, мистер, – напомнила Юнис, потрепав меня рукой по плечу. – Тебе пора спать. Иди чисти зубы и надевай пижаму.

– Ты почитаешь мне? – спросил я.

– Только совсем чуть-чуть. Если поторопишься, – ответила она.

Я сделал, что было велено, повесил плащ в шкаф и забрался в постель. Когда Юнис вошла в мою комнату с книжкой в руке, ей пришлось немного потанцевать, чтобы добраться до меня, пересекая на цыпочках минное поле из разбросанных игрушек и грязного белья. Но даже после того, как Юнис дошла до кровати и заставила меня подвинуться, она была вынуждена освобождать для себя место, выгребая из-под одеяла солдатиков и космические корабли.

– Как ты можешь спать в таком бардаке? – спросила она, поставив фигурку Охотника за привидениями на мой ночной столик.

У меня всегда были проблемы с засыпанием по ночам, и поскольку я не был таким же умным, как Юнис в моем возрасте, то перед сном увлеченно играл в игрушки, вместо того чтобы читать или писать.

Я придвинулся вплотную к стене, освободив место. Юнис устроилась рядом со мной и поправила очки на носу, слегка коснувшись меня своей костлявой холодной рукой с веснушками. Затем открыла «Сомнамбулический поиск неведомого Кадата»[19] и принялась читать:

«Вскоре впереди показались зубчатые горы белесого, точно чешуйчатого, побережья, и Картер увидел могучие и неприглядные серые башни города. Узнику стало совсем не по себе при виде того, как они наклонены, и как громоздятся на берегу, и что все они без окон, и он горько пожалел о своей глупости, когда так бездумно хлебнул хмельного вина, предложенного ему купцом в уродливом тюрбане. Берег приближался, и исходившее от его башен жуткое зловоние усиливалось. Картер увидел, что склоны зубчатых хребтов покрыты лесами, причем ему удалось разглядеть отдельные деревья, и они странным образом показались ему похожими на то одинокое лунное дерево в зачарованном лесу на земле, из чьего сока крохотные коричневые зуги делают свое диковинное вино».

Мы читали эту книгу уже несколько ночей подряд. Мне было трудно понять сюжет этой истории и продираться сквозь скудные описания и огромное количество странных слов вроде «зуги», зато нравилось слушать голос Юнис. Ее медленная осторожная манера говорить – словно она обращалась с каждым словом как с тонкой деликатной вещью – всегда успокаивала меня. Я уже начал клевать носом возле плеча Юнис, когда она закрыла книгу и встала, чтобы уложить меня на ночь.

– Кого я больше всех люблю? – спросила она.

– Меня, – ответил я, слегка проснувшись.

– А кого ты любишь больше всех?

– Тебя, – ответил я.

Она поцеловала меня в лоб.

– Спи спокойно, маленький принц.

Затем, погасив верхний свет и включив ночник, она направилась к выходу.

– Юнис! – позвал я.

– Что?

Она остановилась.

Несколько секунд я шевелил губами, пытаясь подобрать слова. Я хотел поделиться с ней своими страхами и попросить, чтобы она осталась со мной, но в то же время боялся, что она решит, будто Лавкрафт для меня слишком серьезен, и прекратит читать его перед сном.

– Ничего, – сказал я, наконец. – Спокойной ночи.

– Спокойной ночи! – ответила она и вышла из комнаты.

И как только дверь за ней закрылась, раздалось царапанье – быстрый настойчивый скрежет по стеклу моей спальни, который беспокоил меня уже несколько недель подряд. Я даже надежно закрепил занавески, чтобы никто не мог заглянуть внутрь, хотя окно выходило только на закрытый прямоугольник атриума нашей квартиры. Сбоку остался незавешанным только небольшой участок окна, но за ним ничего не было видно, кроме кромешной тьмы.

Царапанье становилось все интенсивнее, превращаясь в визгливую паническую песню. Я пожалел, что повесил плащ Бэтмена в шкаф, а не спрятал его под подушку. В плаще я чувствовал себя храбрым и защищенным, но чтобы добраться до него, требовалось пройти мимо окна через всю комнату. Поэтому я просто засунул голову под подушку и стал ждать, когда звук прекратится. Мне казалось, он длился несколько часов подряд.

5

Даже в самые лучшие безмятежные дни, когда у мамы с Сидни устанавливался хрупкий мир, отношения между ними нельзя было назвать теплыми – скорее, уважительно-вежливыми. Но большую часть времени они страшно ругались. Перерыв для нас с Юнис обычно наступал за несколько недель до танцевального конкурса или спектакля, но, как только у Сидни появлялась возможность отдохнуть, весь цикл начинался заново.

Как пример: через неделю после премьеры спектакля «Звуки музыки», когда мы ехали все вместе со школы в тишине – я с Юнис на заднем сиденье, мама и Сидни на переднем, Сидни вдруг взорвалась:

– Мистер Рэнсом рассказал, что ты думаешь обо мне.

– И что именно? – спросила мама усталым, даже скучающим голосом.

– Он сказал, что я для тебя не особенная.

Мама склонилась над рулем.

– Честное слово, когда-нибудь я перееду его машиной…

– Удачной тебе охоты на этой «машине смерти», – съязвила Сидни.

– Я не говорила, что ты не особенная. Я просто пошутила. Сейчас ты не поймешь, потому что тебе только семнадцать, но с его стороны было очень непрофессионально искажать мои слова и настраивать тебя против меня. Я поговорю с директором вашей школы.

Мама часто бросала эту угрозу, но никогда не доводила ее до конца, и Сидни об этом знала.

– А еще он сказал, что ты снова ему отказала, – продолжила Сидни.

– Я всегда ему отказываю, – сказала мама. – С чего я вдруг должна передумать?

– Передумать о чем? – спросил я с заднего сиденья.

– Тебя что, кто-то заставляет в этом участвовать? – спросила Сидни. – Просто отдай мне старые папины бумаги, и я все сделаю сама.

В машине вновь воцарилась тишина. Никто никогда не говорил при мне об отце, даже Юнис. Если я вдруг спрашивал о нем, то она или выдавала мне скупую информацию (высокий, темноволосый, как я и Сидни, умер от рака), или, что случалось гораздо чаще, меняла тему разговора, пытаясь меня отвлечь. Я понимаю, почему мама не хотела разговаривать о нем, но почему этого избегали Юнис и Сидни? Быть может, боль от его болезни и смерти наложила свой отпечаток и на них, превратив молчание в способ выжить для всей нашей семьи. Но я не уверен, что это правильно. Жить в семье, получившей рану от потери, которую ты не можешь вспомнить, – это все равно что сидеть в кинотеатре за спиной высокого человека. Люди вокруг смеются, плачут или реагируют на что-то, но ты понятия не имеешь, на что именно.

– Ты знаешь, что я не хочу об этом даже слышать, – тихо сказала мама.

– Но я имею на эти бумаги такие же права… – произнесла Сидни, дергаясь лицом от еле сдерживаемого гнева.

– Какие бумаги? – спросил я.

– Тише, Ной, – сказала Юнис и сильно, до боли сжала мою руку.

– Сидни, советую тебе никогда больше не поднимать эту тему, – сказала мама.

Гнев захлестывал Сидни горячими ощутимыми волнами. В машине даже стало теплее. Как это вообще возможно? Я наклонился к открытому окну, пытаясь поймать лицом ветер, но машина вздрогнула, дернулась, и я треснулся головой об оконный проем.

– Что происходит? – спросила Юнис.

Я потер ушибленный лоб. Мама оторвала пальцы от руля и подняла их, как преступник, сдающийся полиции. Сидни посмотрела на нее уже без гнева, скорее, с замешательством.

– Я не уверена, но… – произнесла мама.

Яркий оранжевый язык вырвался из-под капота, заглушив мамину фразу и обдав нас удушливым потоком тепла, пронесшегося через всю машину.

– Что происходит? – повторила Юнис.

Оранжевый язык принялся раскачиваться и танцевать. Капот машины охватило огнем.

По стеклу постучали. Возле маминого окна стоял мужчина. Его руки были черны от грязи, давно не мытые волосы повязаны банданой. Я думаю, мы не закричали только потому, что были сильно удивлены.

– Выводите из машины детей! – крикнул он приглушенным голосом.

Юнис наклонилась и одним быстрым движением расстегнула мой ремень безопасности. Мама и Сидни выскочили из машины и открыли задние двери. Мама потащила Юнис за руку, а Сидни подняла меня на руки, как малыша, и прижала к груди. Затем сделала несколько шагов назад, чуть не споткнувшись о бордюр, а мама и Юнис отбежали на противоположную сторону улицы.

Мужчина, подошедший к нашему окну, оказывается, остановил свой синий фургон «Фольксваген» прямо за маминым «Торино» и, отодвинув боковую дверь, рылся во внушительной куче из объедков и грязного белья. Наконец он нашел, что искал, – ярко-красный огнетушитель. Затем прочитал инструкцию на краю баллона, бормоча себе что-то под нос, обошел «Торино», уперся ногой в бампер и нажал на рукоятку запуска. Очень быстро весь капот покрылся пеной, и огонь потух.

– Едрена вошь! – воскликнул мужчина. Он все еще направлял огнетушитель в сторону машины, словно опасаясь, что она в любой момент может снова вспыхнуть. – Вот так вот! Покупаешь эту штуку, потому что… ну, знаете, безопасность и все такое, и не думаешь, что она когда-нибудь пригодится. – Он оглядел нас, стоявших по обеим сторонам улицы, – маму и Юнис, взявшихся за руки, и Сидни со мной на руках. – Надеюсь, никто не пострадал?

Мы остановились на совершенно пустынной улице. Здесь не было никого, кроме нашей семьи и чумазого самодеятельного пожарного. Сидни, видимо, только сейчас осознала, что держит меня на руках. Она наклонилась и поставила меня на землю.

– Кажется, никто, – ответила мама.

Мужчина вернулся к своему фургону, бросил огнетушитель поверх кучи мусора и захлопнул боковую дверь. Потом запрыгнул на водительское сиденье и помахал нам рукой.

– Тогда счастливого дня, – сказал он и уехал, оставив нас одних на улице, возле нашей умершей машины.

6

Мама отбуксировала машину домой с помощью эвакуатора и позвонила Рику – по словам Юнис, старому другу отца из Дорожного департамента. Где-то здесь крылась еще одна тонкая ниточка к тайне моего происхождения: в виде пузатого добряка в ковбойских сапогах, который порой помогал нам с домашними проблемами. Но и он никогда не рассказывал о папе – даже если мне удавалось привлечь его внимание.

А в тот день у меня не было даже шанса с ним поговорить. Когда он подъехал к нам на своем пикапе, его тут же встретила мама с пивом наготове. Мы с сестрами сидели на крыльце и смотрели издалека, как он открывает почерневший капот «Торино» и заглядывает внутрь. Мама стояла рядом, скрестив руки. Несколько секунд он изучал двигатель, потом выпрямился, вытер руки тряпкой и одним махом выпил целую банку пива. И лишь после этого огласил вердикт. Мама слушала, понурив голову.

– Похоже, у него для нас плохие новости, – заметила Юнис.

– Ну еще бы. Машина сгорела! – сказала Сидни.

– А часто они сгорают? – спросил я.

– Почти никогда, – ответила Юнис.

Мама пожала ему руку. Рик помахал нам на прощание и вернулся к своему пикапу. Мама стояла и смотрела, как он отъезжает от дома, затем пнула рыхлый гравий и поплелась по центральной дорожке к нам.

– Ну что? – спросила Сидни.

– Мне нужно позвонить, – сказала мама.

Она взяла телефон, ушла с ним в спальню и просидела там несколько часов. На ужин Юнис поджарила мясной фарш и сварила макароны с сыром, а я помогал ей в меру своих детских сил, стоя рядом на табуретке. Мама так и не вышла, когда еда приготовилась, поэтому мы отложили ей отдельную тарелку, поставили в микроволновку, а сами сели ужинать без нее.

Наконец поздно вечером, незадолго до моего отхода ко сну, мама вышла из комнаты и села за стол. Мы столпились вокруг нее и стали ждать. Мама съела полтарелки, прежде чем заговорить:

– Двигатель в машине практически уничтожен. Рику придется его восстанавливать почти полностью.

– А что произошло? – спросила Сидни.

Мама сделала большой глоток воды из стакана.

– Пожар уничтожил все улики, поэтому мы вряд ли узнаем причину.

– Но Рик может его починить? – уточнила Юнис.

– Ремонт двигателя стоит больших денег, – ответила мама.

– Сколько? – спросил я.

– Намного больше, чем мы можем позволить себе потратить, – сказала мама и сжала кулаки. – А еще я буквально только что поменяла масло!

– И что нам делать? – спросила Юнис.

– Салли сможет отвозить вас с Ноем в школу, а меня на работу и обратно. А тебе, Сидни, придется ездить в школу и на репетиции со своим другом.

Сидни и так в основном ездила с другом, но все же спросила:

– Это надолго?

– Не знаю, – ответила мама. – У нас сейчас очень туго с деньгами, и вряд ли в ближайшее время что-то изменится.

– Это все неправильно! – сказала Сидни.

– Сидни… – сказала мама и прижала ладони к лицу. – У меня был тяжелый день. Перестань меня мучить. Ты можешь хотя бы сейчас войти в мое положение?

– Я пытаюсь, – ответила Сидни, удивительно точно подражая расстроенному голосу мамы. – Но дело уже не только в твоих чувствах, мам. Мы мирились с этой паршивой квартирой, мясным фаршем категории «Г», дешевыми макаронами и дребезжащей пожароопасной машиной. Мы столько лет жили по твоим правилам, и вот куда это нас в итоге привело! Может, ты согласишься, что хотя бы в этот раз стоит попробовать что-то другое?

Мама поставила локти на стол и обхватила ладонями подбородок. Затем посмотрела на недоеденную еду в тарелке и обвела взглядом комнату. Она нахмурилась, взглянув на меня, что я весь сжался. Обычно она глядела на меня так, когда хотела поругать. Поэтому я всегда нервничал, когда на меня начинали смотреть пристально.

Наконец мама вздохнула.

– Передай мистеру Рэнсому, что я хочу поговорить о «Доме с привидениями».

Сидни немедленно встала и пошла к телефону.

– Но пока я ничего не обещаю, – добавила мама. – Просто поговорю.

Но Сидни ее не услышала или сделала вид, что не слышит.

7

В субботу вечером Салли отвезла нас всех на ужин к мистеру Рэнсому. Он по-прежнему жил по соседству с бывшим домом моей семьи, и я настоял, чтобы меня посадили у окна со стороны водителя, поскольку хотел как следует все рассмотреть, когда мы приедем. Этот старый дом был еще одной частью нашей семейной истории, про которую я слышал, но никогда не видел. Иногда я смотрел на случайные дома в городе и пытался представить, как мои сестры играют во дворе, как папа стрижет газон, а мама читает у большого окна. И все это внутри пространства ошеломляющих размеров, где можно было проводить целый день и никого не видеть, если вдруг возникала такая потребность.

Когда мы подъехали к дому мистера Рэнсома и Юнис указала на наш прежний дом, я испытал жуткое разочарование: это было обычное кирпичное строение с ржавым фургоном на подъездной дорожке и заросшим двориком, посреди которого торчало одинокое дерево.

– И это все? – спросил я.

– Когда мы здесь жили, лужайка выглядела приличней, – сказала мама.

Сидни, сидевшая на переднем сиденье и демонстративно смотревшая в другую сторону, сказала:

– Это был хороший дом. Лучше, чем то место, где мы живем сейчас.

Впрочем, дом мистера Рэнсома оказался лишь немногим ухоженней. Нам пришлось пройти по утопающей в колючей траве дорожке, перешагнуть через мокрые газеты и нырнуть под низко свисающую ветку дерева, прежде чем мы достигли крыльца. Мама позвонила, и на порог вышел сам мистер Рэнсом в рубашке, застегнутой на все пуговицы. Его свежевыбритая шея пестрела маленькими окровавленными кусочками туалетной бумаги. Он приглашающе дернул головой, слегка смяв воротник рубашки.

Внутри дом выглядел лучше – на стенах гравюры в рамках, лампы с декоративными абажурами, мебель, оббитая девственно-белой тканью и защищенная блестящими пластиковыми чехлами, – но пахло затхлостью и пылью, словно здесь никто давно не жил.

– Я заказал еды, – сказал мистер Рэнсом и провел нас к кухонному столу, заваленному коробками с пиццей, бумажными тарелками, пластиковыми стаканчиками и пластиковыми же столовыми приборами. Выглядело это странно – как стол для вечеринки по случаю дня рождения очень грустного ребенка. Не хватало только остроконечных колпачков и декоративной скатерти.

– Здесь… целая куча всего, – произнесла мама.

– Еду доставили раньше, чем я рассчитывал, – сказал мистер Рэнсом извиняющимся тоном. – Наверное, уже остыло.

– Ничего, мы разогреем, – ответила Салли, затем открыла одну из коробок, потрогала корочку и понесла пиццу на кухню, словно находясь у себя дома.

– А у вас есть ванная комната? – спросил я.

– Без нее дом не дом, верно? – ответил мистер Рэнсом и улыбнулся, показав тем самым, что это была шутка. – В конце коридора слева.

Я прошел через пыльную гостиную и направился в коридор, постеснявшись признаться, что пока не знаю, где лево, а где право. В коридоре было три двери. Я выбрал одну наугад, открыл ее и щелкнул выключателем. Это оказалась спальня какого-то мальчика: на это указывали простыни с «Властелинами Вселенной», занавески с «Суперменом» и игрушечный набор «Пещера Бэтмена» в центре комнаты, причем сам Бэтмен лежал перед ним вниз лицом, словно брошенный в спешке посреди игры.

Поскольку в этом году у нас были большие проблемы с деньгами, то и новых игрушек мне не дарили. Когда на волне успеха фильма на полки магазинов хлынули потоки игрушек с Бэтменом, я мог только смотреть на них и облизываться. «Пещера Бэтмена» стала для меня Святым Граалем: кусок серого формованного под камень пластика с красными лестницами и синими платформами, на которых любил стоять и размышлять Бэтмен. Рядом Бэткомпьютер с огромным монитором, на котором он мог разгадывать всяческие загадки, а с задней стороны – камера для преступников и хитрая ловушка в полу, способная сбрасывать злодея (или героя) в глубокую яму.

Я склонился над «Пещерой Бэтмена», и во рту моем пересохло. Не помня себя, я взял в одну руку Бэтмена, а другой стал оценивать свободное пространство в моем кармане. Кто-нибудь заметит выпирающую из него шишку? И вообще – разве это воровство? Семья мистера Рэнсома уехала. Кто заметит пропажу одной-единственной игрушки?

– Заблудился?

Я выронил игрушку и чуть не закричал от неожиданности. У входа в комнату стоял мистер Рэнсом. Я сцепил руки за спиной и признался:

– Я не знаю, где лево, где право. А потом я увидел эти игрушки…

– Это комната моего сына Кайла, – перебил он.

– Я думал, он здесь больше не живет.

– Надеюсь, что когда-нибудь он приедет ко мне, хотя бы навестить. Я хочу, чтобы комната оставалась нетронутой – такой, какой он ее помнит.

– Это очень… здорово с вашей стороны, мистер Рэнсом, – ответил я, чувствуя, как стыд обжигает мне лицо.

– Ванная напротив, – сказал он, затем вывел меня из комнаты и плотно закрыл за собой дверь.

Я открыл дверь ванной, а мистер Рэнсом пошел обратно в гостиную. Но прежде, чем я вошел внутрь, он меня окликнул:

– Левая сторона – там, где сердце, – сказал он и приложил руку к груди.

Я повторил жест за ним, и на мгновение мы недвижно стояли лицом к лицу с таким видом, будто произносим клятву верности.

Впоследствии я часто вспоминал этот момент. Когда-то наша левая сторона считалась зловещей или дурной. Если ты был левша, то это однозначно указывало на свойственный тебе моральный изъян. Учителя нещадно лупили линейкой тех, кто писал левой рукой. Поэтому мне кажется глубоко символичным, что сердце – оно же символ любви и орган, предположительно управляющий важнейшими решениями нашей жизни, – бьется с левой стороны нашего тела.

Когда я вернулся в гостиную, все уже сидели перед разогретой пиццей.

– Дело вот в чем, – говорил мистер Рэнсом, пока я забирался на стул возле Юнис. – Мы слишком серьезно потратились на нашу летнюю постановку «Звуки музыки», и теперь у школьного кружка осталось денег только на одно представление. Но проблема в том, что по плану в этом году мы должны поставить еще четыре.

– Значит, нам всем не хватает денег, – заметила мама.

Мистер Рэнсом почесал свою козлиную бородку.

– Ваша семья уже демонстрировала талант к определенного рода представлению, а у меня есть немного денег и театральный кружок, полный детей, страстно желающих выступать перед публикой. Поэтому мы подумали… – мистер Рэнсом указал на Сидни, – что наш театр мог бы посотрудничать с вами в этом году в организации «Дома с привидениями». Весь доход пополам. Если получится, то мой кружок заработает достаточно денег на будущий год, а вы сможете починить машину или даже позволить себе купить новую.

Мама задумчиво поводила пальцем по краю стакана.

– У тебя есть деньги и дети. Зачем тебе моя помощь?

– Мы нуждаемся в концепции, которую может разработать только ваша семья. Иначе «Дом с привидениями» получится таким же дерьмовым, как все остальные.

– Эта так называемая «концепция», – сказала мама, изобразив пальцами кавычки, – полностью творение моего покойного мужа. Я всего лишь шила костюмы.

– Мы с Юнис тоже занимались дизайном, – напомнила Сидни. – Придумывал не один только папа.

– Вы рисовали смешные картинки, а папа хвалил вас, чтобы не расстраивать, – сказала мама.

– Ничего подобного! – резко ответила Сидни.

– Сидни! – вмешалась Салли.

– Отвали, Салли, – огрызнулась сестра.

– Сидни! – прикрикнула мама.

– Как бы там ни было, – продолжил мистер Рэнсом, повысив голос, – насколько я знаю, Гарри оставил после себя целую кучу нереализованных чертежей?

– Это запрещенная тема, – ответила мама.

– Они не только твои! – сказала Сидни.

– Нет, мои, – ответила мама. Казалось, Сидни готова была броситься на нее через стол. Мама посмотрела на нее свысока. – Еще слово, и я сожгу их к чертям сегодня же вечером.

Я запихнул весь оставшийся кусочек пиццы в рот. На самом деле я был не очень голоден, меня даже подташнивало, но ведь надо же было сделать хоть что-то.

– Наверное, зря я это затеял, – сказал мистер Рэнсом. – Я не хотел доставлять вам беспокойство. Уверен, у вашей семьи найдется другой план, как встать на ноги.

Мама откусила огромный кусок пиццы. Затем прожевала, не торопясь, и запила остатками вина из своего стаканчика.

– Будь у меня план, я бы здесь не сидела. Салли, у нас еще остались хоть какие-нибудь деньги?

Салли вылила остатки вина из бутылки в мамин стакан.

– Думаю, у нас все получится.

– Это обойдется дешевле, чем вам кажется, – сказал мистер Рэнсом. – В школе есть своя мастерская для постройки декораций, строительными материалами мы обеспечим. Ученики будут работать за зачеты, так что платить им не придется. К тому же мы сможем распространять в школе билеты. После шоу декорации, реквизит, костюмы и половина прибыли достанется вам.

– Ты серьезно думаешь, что мы получим хоть какую-то прибыль? – спросила мама.

– Я в этом уверен, – ответил он.

8

Вечером я сидел на полу в комнате девочек, прислонившись спиной к их совместному туалетному столику и прижав ноги к основанию кровати Юнис. Их комната была больше моей, но казалась маленькой из-за двух втиснутых в нее кроватей, плакатов с фотографиями различных спектаклей, в которых играла Сидни, а также огромного постера с Полой Абдул[20]. Единственным украшением, принадлежавшим Юнис, являлась фотография Урсулы К. Ле Гуин, которую она повесила прямо над своей кроватью подобно распятию или амулету «ловец снов». Я сидел, а девочки передавали туда-сюда над моей головой пижамы, средства для снятия макияжа, увлажняющие кремы для тела и лица, а также зубные щетки.

– А почему уехала семья мистера Рэнсома? – спросил я.

Я слышал об их разрыве, но никогда не задумывался о нем всерьез, пока не посетил этот тихий пустынный дом и не почувствовал, как тянется к покинувшей его семье мистер Рэнсом, который не может даже побриться, не порезавшись, и отказавшийся есть разогретую пиццу вместе с нами.

– Не твое дело, – буркнула Сидни и оттолкнула меня от туалетного столика. – Отодвинься. Мне нужно заглянуть в нижний ящик.

Я перебрался на постель Юнис и открыл ее толстенный учебник алгебры. Невероятно сложные цепочки из букв и цифр, напечатанные на его страницах, выглядели как чужой язык и всем своим видом вызывали головокружение. Я захлопнул книгу.

– Но все-таки, почему? – снова спросил я.

Юнис выскочила из ванной комнаты и запрыгнула к себе в постель, слегка меня потеснив. Затем взяла будильник с прикроватной тумбочки, положила к себе на колени и завела его.

– Иногда люди женятся не на том человеке. Когда такое случается, они либо живут вместе и ненавидят друг друга, либо поступают правильно и разводятся.

– Не оправдывай ее, – сказала Сидни, вытаскивая майку из ящика.

– Значит, мама вышла замуж не за того человека? – спросил я. – Так вот почему она не хочет говорить о папе?

– Никогда больше не говори так о папе, – дрогнувшим голосом сказала Сидни, после чего ушла в ванную, громко хлопнув за собой дверью.

9

Позже, когда Юнис прочитала мне десять страниц «Кадата» перед сном, я спросил у нее:

– А на что похож «Дом с привидениями»?

– Не знаю. Никогда в них не была, – ответила она. – Только в том, который мы построили с мамой и папой, когда мне было столько же лет, сколько тебе сейчас.

– Он был страшным?

– Для меня нет. Ведь я помогала его строить и заранее обо всем знала. Но вроде тем, кто приходил к нам в гости, было страшно.

– А маме с папой?

– В основном они переживали или сердились, – ответила она. – И много ссорились.

– Тогда почему мама хочет построить этот дом еще раз?

Юнис поморщилась.

– Она не хочет, Ной. Ей пришлось. Хочет только Сидни.

– Но почему для Сидни это так важно? И почему мама не хочет отдавать старые папины чертежи?

– Не знаю, – ответила Юнис, и впервые в жизни я ей не поверил.

10

В ту ночь в окно никто не скребся, но меня все равно разбудил внезапный громкий треск. Я открыл глаза и сел в постели. Было темно и тихо, а это значило, что все в доме еще спят. То ли мне приснился этот звук, то ли что-то произошло в атриуме.

Я встал с кровати и раздвинул шторы, но не увидел ничего, кроме самого атриума. Тогда я прижался лицом к стеклу и осмотрелся еще раз: кроме моих игрушек, валявшихся где попало, в ржавом шезлонге лежало что-то маленькое и черное, почти невидимое в темноте. Еще не до конца проснувшись, я отпер окно и отодвинул стеклянную дверь так тихо, как только мог.

Босые ноги нащупали холодный шершавый бетон. Воздух был влажным и вонял выхлопными газами. Я подошел к креслу и поднял то, что в нем лежало: фигурка Бэтмена – блестящая и абсолютно новая, будто из упаковки. Точно такая, какую я чуть было не украл из дома мистера Рэнсома. Я медленно повернулся вокруг себя, но не увидел никого, кто бы скрывался в тени.

11

Мама и Сидни обосновались на старом складе в дальнем конце города. Чтобы заплатить за аренду, маме пришлось продать редкий выпуск «Удивительного Человека-паука», и в выходные, после подписания договора, наша семья отправилась на машине Салли к старой складской ячейке. Там нас встретил мистер Рэнсом с парой ребят из театрального кружка, и все вместе мы распаковали реквизит, костюмы и декорации. Со смесью трепета и разочарования я наблюдал, как остатки Склепа по кусочкам выползают обратно на свет, волнуясь от того, что наконец увидел этот туманный кусочек семейной истории, и одновременно разочаровываясь тем, как убого все это смотрелось под беспощадными флуоресцентными лампами: тонкие фанерные листы, выкрашенные под известняковую кладку гробницы с мумией; расслоившиеся маски монстров из папье-маше; намеренно порванные костюмы с такими жуткими швами, что могли бы довести героев Лавкрафта до истерики. В своем воображении я уже воздвиг огромные кошмарные палаты, но то, что увидел в действительности – как и прежний дом моей семьи, – вызвало полнейшее разочарование. Мама, Сидни и Юнис, напротив, выглядели озабоченными и взволнованными.

Весь Склеп поместился в кузова двух пикапов. Загрузив все и перетянув стропами, мы немедленно поехали к новому складу, располагавшемуся на окраине города в конце узкой подъездной дороги. Сидни вышла из машины и отперла ворота, после чего мы заехали на огромную парковку перед прямоугольным зданием, сложенным из тусклых серых шлакоблоков. Мама провела нас через стеклянную входную дверь в холл с большим столом и несколькими пыльными стульями, придвинутыми к стене. Затем мы прошли за двойные двери, за которыми начинался собственно склад, представлявший собой большое открытое помещение с бетонным полом и открытыми стропилами крыши. В одном из углов виднелась пара туалетов, а выходившая на парковку стена почти целиком состояла из ряда больших гаражных ворот. Под ногами клубилась многолетняя пыль, и горячий душный воздух обжигал нос.

Мы открыли одни двустворчатые ворота, занесли все внутрь и разложили на пустом полу. Пока ребята из театрального кружка пили сладкую газировку на парковке, мама, Юнис, Сидни и мистер Рэнсом сортировали привезенное, прикидывая, что из этого можно будет использовать повторно, а что придется выбросить. Очень быстро они пришли к выводу, что первоначальная мамина идея – восстановить Склеп, освежив краски и добавив пару новых комнат, – здесь вряд ли сработает. Во-первых, бо́льшая часть пиломатериалов, которые папа использовал при строительстве, к сегодняшнему дню или сгнила, или треснула, и была непригодна к применению. Во-вторых, внутри такого огромного, хорошо освещенного пространства все это будет выглядеть мелко и дешево.

– Если мы пригласим сюда людей смотреть вот на это, – сказал мистер Рэнсом, обведя руками плоские панели, – то они сочтут, что мы их надули.

– Это никуда не годится, – согласилась с ним мама.

– У нас есть несколько недель, чтобы придумать что-нибудь с нуля, – сказал он, проведя рукой по волосам.

– Совсем не обязательно, – сказала Сидни.

Она расстегнула молнию на вездесущем рюкзаке Юнис и вытащила оттуда маленькую папку, из которой достала стопку бумаг, затем раздала эти листки всем нам. На моем была изображена группа подростков, сбившихся в кучку в спальне. Они светили фонариком под кровать, в то время как из шкафа на них смотрело нечто. Мы обменялись листками, и я понял, что на каждом из них изображены одни и те же дети в разных сценах. На одном они шли по моргу, а позади них на столе лежало тело, завернутое в простыню. На другом дети пересекали небольшой пруд, перепрыгивая с камня на камень, а из воды к лодыжке одной из девочек тянулась чешуйчатая перепончатая рука. Еще на одной – в богатом кабинете, увешанном отрезанными головами животных, – чудовище хватало ту самую бедную девочку и тащило ее прочь, в то время как остальные дети в ужасе обнимали друг друга. И на каждом рисунке у них был один фонарик на всех.

– Это ты сделала? – спросила мама.

Сидни кивнула.

– Я и не знала, что ты умеешь рисовать, – сказала мама.

– А почему у них всегда только один фонарик? – спросил я.

– Такова концепция, – ответила Сидни, с облегчением переводя разговор на другую тему. – Мы сделаем самые простые и обычные комнаты страха – такие, чтобы их можно было построить за несколько недель, – и в каждую добавим элемент погони. Так что в дополнение к обычным страхам появится преследующий Монстр, и гостям надо будет постараться убежать от него до того, как он их настигнет. Будем пропускать людей группами по четыре и давать только один фонарик на всех. Другого освещения здесь не будет. Время от времени можно включать в состав группы одного из наших актеров, чтобы его потом как бы «сжирал» монстр. Дешево, но сердито. И не надо изобретать никаких велосипедов.

Все уже вернули рисунки Сидни, но мама так и продолжала держать свой в руке. Ее лицо выглядело напряженным.

– Как ты до этого додумалась? – спросила она.

Сидни возилась со стопкой листков, укладывая их обратно в папку.

– Мистер Рэнсом всегда говорит, что необходимость – это мать изобретательности. Я просто пыталась придумать что-нибудь попроще, – сказала она, протянув руку за последним оставшимся рисунком.

– Хорошие рисунки, – сказала мама. – Даже слишком. – Почему-то она выглядела несчастной, когда с явной неохотой отдавала бумагу Сидни. – Ты действительно этого хочешь?

Наступило тягостное молчание, нарушаемое только сопением мистера Рэнсома.

– Господи, Сидни, – сказал он, – как бы я не хотел быть на твоем месте по вечерам!

Он оглядел нас с полуулыбкой и тут же помрачнел, увидев, что никто не засмеялся.

– Кстати, стоит ли Ною слушать весь этот разговор? – спросила Юнис.

– Эй! – возмутился я. – Что я такого сделал?

– Ничего, – ответила Юнис. – Просто я не хочу, чтобы тебе потом снились кошмары.

Мама указала рукой куда-то за наши спины.

– Юнис, отведи брата в кабинет, пока мы будем говорить.

– Но я хочу помочь! – запротестовал я.

– Иди поиграй с Юнис, – сказала мама.

– Я отведу его, а потом вернусь обратно, – ответила Юнис. – Я ведь тоже участвую.

Мама крепко задумалась.

– Хорошо, – сказала она наконец. – Только ничего там не трогай! – крикнула она вдогонку, когда Юнис потащила меня прочь.

12

– Это было нечестно! – сказал я, когда Юнис укладывала меня спать.

– В жизни все нечестно, приятель, – ответила Юнис.

– Мама разрешила бы мне помочь, если бы ты не вмешалась.

– Маме было не до тебя, – ответила Юнис. – А мне – наоборот. И ты должен верить, когда я говорю, что это будет слишком для тебя страшно. – Она наклонилась и поцеловала меня в лоб. – Кого я больше всех люблю?

Но для этого вопроса еще слишком рано!

– Постой… разве ты не почитаешь мне сегодня?

– Мне очень жаль, но сейчас я должна приступить к работе над сценарием. Мистер Рэнсом приставил ко мне девочку из его драматургического класса, а это значит, что мне придется придумать какие-нибудь идеи до того, как я встречусь с ней завтра. Может, почитаем через пару дней, когда у меня появится на это время. – Она быстро пересекла комнату и щелкнула выключателем. – Спокойной ночи, маленький принц.

И вот я лежу в темноте, кипя от злости. Почему моя семья меня всегда игнорирует? Почему я не могу стать частью всего этого?

В этот раз, когда началось царапанье, вместо страха я ощутил в животе холодный комок гнева. Я вылез из постели, подошел к окну и отдернул одну из штор. Гнев тут же рассеялся, сменившись удивлением.

Сначала я подумал, что вижу темный камень, загородивший вид на атриум – высокий и монолитный, но клубящийся еще более темным дымом. Я подался вперед, пытаясь оценить размер предмета, как вдруг он сдвинулся, и его вершина наклонилась вниз. Напротив моего лица возникло другое лицо – вытянутое и мохнатое. Морда прижалась к стеклу и выдохнула темный туман. Глаза у существа оказались ярко-оранжевыми.

Я начал отступать назад, но потом подумал, что делаю это только потому, что якобы должен. Именно так поступали люди в кино и телесериалах, когда видели перед собой чудовище. Но ведь на самом деле я не испугался. Наоборот, хотел поближе увидеть эту штуку.

Существо не двигалось, словно понимая и разделяя мое желание. Я задержал взгляд на клочьях коричневой шерсти, на оранжевых глазах и торчащей морде, когтях на стекле, на одежде, похожей на живую тень, съеживающуюся и изгибающуюся от света и плавно меняющую свой цвет с черного на красный и обратно.

Я положил руку на прохладное стекло и растопырил пальцы. Существо склонило голову набок, затем повторило мое движение, приложив лапу с длинными когтями напротив моей руки. Оно посмотрело на наши пальцы, потом снова на меня. Это было настолько похоже на поведение собаки, что я не выдержал и тихо рассмеялся. Существо тяжело выдохнуло, и стекло запотело. От испуга я сделал шаг назад. Может, это и собака, но даже псы иногда кусаются.

Я сместился чуть вбок, чтобы посмотреть сквозь незапотевший участок стекла. Существо словно куталось в плащ, из-под которого была видна одна морда. Оно смотрело на меня изнутри «капюшона», сверкая оранжевыми глазами в глубоких глазницах.

Я снова подался вперед и поднял палец.

– Погоди-ка, – сказал я, – ты что, все понимаешь?

Существо тоже подняло палец, затем медленно и осторожно кивнуло, словно в первый раз в жизни пробуя изобразить этот жест. Я поднес палец к губам, призывая к тишине. И вновь оно меня отзеркалило.

Тогда я отпустил штору и прошел через комнату к своей коробке с игрушками. Как можно тише открыл переднюю крышку и просунул руку через все острые пластиковые края до самого низа – туда, куда я прятал фигурку Бэтмена. Затем схватил свой фонарик в форме лягушонка Кермита[21] с прикроватной тумбочки, отодвинул защелку окна и слегка открыл его, чтобы можно было в него протиснуться.

Босые ноги ощутили холод бетонного пола атриума. Существо держалось на расстоянии. Вытянувшись во весь рост, оно оказалось не менее двух метров высотой. Большую часть его тела скрывал аморфный плащ. Я включил фонарик, чтобы получше его разглядеть, но существо подняло когти и отвернулось.

– Тебе не нравится свет, – догадался я.

Существо покачало головой. Не нравится.

– Прости, – сказал я и выключил фонарик.

Существо вновь повернулось ко мне, тяжело и влажно дыша. Мне стало не по себе под этим ярким неподвижным взглядом. Я не привык находиться в центре внимания и поднял фигурку Бэтмена.

– Это ты принес?

Существо кивнуло.

– Но зачем? – спросил я.

Существо присело и подобрало мелок, которым я иногда рисовал в атриуме, затем медленно сделало на полу несколько неровных штрихов. Я посветил туда фонариком и прочел единственное слово, написанное кривыми, едва различимыми буквами: «ДРУГ».

– Друг… – сказал я. – Ты хочешь со мной дружить?

Существо кивнуло.

– Но почему? – спросил я.

Оно продолжало сидеть передо мной на корточках, но ничего не отвечало.

Я снова поднял Бэтмена.

– Ты ведь его не украл?

Существо покачало головой. Нет.

За его спиной в гостиной зажегся свет. Неужели нас услышали? Существо съежилось, не обернувшись, – словно даже это приглушенное освещение причиняло ему боль.

– Мне пора идти, – прошептал я. – Пока.

Я развернулся к открытому окну и, пригнувшись, стал заползать внутрь. Один из когтей существа опустился на мое плечо, и у меня появилось чувство, будто я плыву по течению – как это бывает в моменты перед засыпанием, когда все вокруг становится мягким и удобным, словно одеяло…

Я треснулся головой об окно и вновь оказался в атриуме, присев на корточки с лапой монстра на плече. Я чувствовал смущение, словно меня застали голым.

– Чего ты хочешь? – спросил я.

Существо нацарапало мелом на полу еще одно сообщение, и я подсветил фонариком, чтобы прочесть: «ВНУТРЬ».

Если бы он попросил меня об этом до того, как ко мне прикоснуться, то, возможно, я и согласился бы. Но теперь, очнувшись от сладкого тумана, я отрицательно покачал головой.

– У меня могут возникнуть неприятности, – сказал я. Затем, после секундного внутреннего спора, добавил: – Можешь прийти завтра, если хочешь.

Он не пытался остановить меня, когда я, извиваясь, залез в свою комнату, но, не отрываясь, смотрел на стекло закрывшегося перед ним окна.

– Спокойной ночи, – прошептал я, приложив руку к окну.

Существо – мой монстр, мой Друг – приложило лапу напротив моей руки и поскребло ею стекло, чуть поскуливая.

13

Определившись с концепцией, моя семья и театральный кружок Вандергриффской средней школы с головой ушли в работу. Мне больше не разрешали посещать склад, поэтому я не видел, что они строили. Вместо этого после школы я проводил целые дни и вечера в подсобке магазина «Стук в ночи», делая домашнюю работу и придумывая для себя развлечения. Вечером Салли забирала меня и отвозила домой. Она проверяла мои домашние задания, укладывала в постель и оставалась у нас до возвращения мамы, Сидни и Юнис.

Я видел свою семью только по утрам, когда они сонно бродили мимо друг друга по квартире, готовясь к новому дню. Я скучал по Юнис, но мой новый Друг посещал меня каждый вечер, приходя в промежутках между добрым, но механическим «Спокойной ночи!» от Салли и этим странным парящим моментом между бодрствованием и сном. Его царапанье в окно стало таким же нежным, как прикосновение к моему плечу в тот раз. Если бы я был постарше или чуть более осторожным и если бы взрослые обращали на меня хоть какое-то внимание, то, возможно, я бы переживал о том, что меня застукают. Но я привык оставаться невидимкой, поэтому нисколько не беспокоился, когда ко мне приходил Друг.

Поначалу мы играли с моими игрушками, но существо своими сильными неуклюжими руками отрывало им головы и руки. Затем мы попробовали поиграть в настольные игры, но существо с трудом запоминало правила, и поскольку побеждать всякий раз стало неинтересно, мы приступили к моей коллекции книг. Сначала я читал ему, а потом мы вместе переписывали фразы и перерисовывали картинки. Почерк у существа был ужасным, но когда мы попробовали скопировать иллюстрации из книжки «Дэнни и динозавр», рисунок существа действительно напомнил содержание книги.

– У тебя хорошо получается, – ревниво сказал я, сравнив наши работы на бетоне. Мои собственные картины получались грубыми, состоящими из маловразумительных цветных пятен. – Жаль, что я не умею рисовать, как ты.

Существо протянуло мне толстый синий цилиндр мела, и я взял его. Оно шагнуло ко мне за спину, положило одну лапу мне на правое плечо, а другую на левое запястье и принялось водить моей рукой. Меня снова затопило это невероятное чувство дрейфующего блаженства, тепла, уюта и сбывшихся желаний. Я смутно видел перед собой бетон – примерно так, как, например, видится дорога под дождем сквозь заляпанное ветровое стекло.

Когда существо меня отпустило, это ощущение пропало. Я повернулся к нему, дезориентированный и расстроенный, и поднял перед собой кусок мела, словно намереваясь ударить. Мой Друг тоже выглядел слегка одурманенным. Голова его качалась из стороны в сторону. Он вопросительно посмотрел на меня.

– Извини, – сказал я. – Я не хотел.

Существо указало на рисунок за моим плечом. Я посветил фонариком вниз и увидел огромный раскинувшийся город в миниатюре, словно видимый с вершины холма. Концентрическими кругами высились небоскребы, а в центре этого странного города стояла огромная башня, уходившая в небо. Город показался мне странно знакомым, словно я в нем когда-то бывал.

– Это я нарисовал? – спросил я.

Существо указало на меня, потом на себя и переплело пальцы лап. Мы нарисовали это вместе. Затем оно наклонилось вперед и нацарапало свой ежевечерний вопрос: «ВНУТРЬ?»

И я ответил ему как обычно:

– Не сегодня.

Я никому не рассказывал о существе, хотя в то время и не вполне осознавал почему. Назовем это инстинктом. Теперь, оглядываясь назад, я не боюсь показаться сумасшедшим, но тогда я был просто счастлив оттого, что у меня появилось нечто свое – то, что моя семья не сможет от меня скрыть или отнять.

14

Строительство «Дома с привидениями» (получившего название «Блуждающая тьма») завершилось в середине сентября, но мистер Рэнсом и дети из театрального кружка задерживались на репетициях все чаще и чаще. Заканчивали они гораздо позже того времени, когда мне было положено ложиться спать. Поскольку появление Сидни дома (о чем свидетельствовал зажегшийся свет за занавеской в гостиной напротив атриума) стало моим новым сигналом ко сну, я встречался с монстром все позже и позже. Моя успеваемость в первом классе, и без того не самая блестящая, неумолимо падала. Салли следила за тем, чтобы я делал домашние задания, но я все равно проваливал тесты и дремал на уроках. Впрочем, я редко шалил, поэтому учительница миссис Колум не тратила время на то, чтобы меня образумить. Дни, проводимые в школе, стали мечтательными и далекими, словно я смотрел длинный, скучный и почти непонятный для меня фильм через экран с плохим изображением. Когда я видел свою семью, они постоянно были чем-то заняты. Они говорили только о своей «Блуждающей тьме», причем в моем присутствии – всегда намеками. Даже Юнис стала держаться отстраненно. Я скучал по ней и ревновал к предприятию, которое отняло у меня сестру.

Наконец однажды ночью, устав от того, что меня игнорируют, я обратился к монстру:

– Как ты добираешься сюда каждую ночь?

Существо наклонило голову, но ничего не ответило.

– Ты умеешь летать?

Но оно либо не поняло, либо отказалось отвечать.

Я провел рукой по волосам и вздохнул.

– Ты можешь меня куда-нибудь унести?

Существо наклонилось, подобрало кусочек мела и нацарапало на бетоне вопрос:

«КУДА?»

– Я хочу посмотреть на «Дом с привидениями», – ответил я. – Отнеси меня в «Блуждающую тьму».

Мой Друг встал и отступил назад. Затем протянул когтистую правую лапу, которая была больше похожа на руку взрослого человека, чем какого-то ужасного монстра, и когда он притянул меня к себе, я почувствовал тепло и силу. Существо крепко прижало меня и закутало в свой плащ, под которым оказалась грубая мешковатая туника, слегка царапавшая мне лицо.

Ноги существа напряглись, когда оно присело на корточки, и сразу после этого бетон ушел у меня из-под ног, сменившись открытым воздухом. Я мельком увидел мир внизу, за колеблющейся тканью плаща. Атриум уменьшился, слившись с домом из семи квартир, в котором мы жили, но затем мы наклонились вперед под сильным углом, и я не видел ничего, кроме пурпурно-черного неба над Вандергриффом. Я слегка беспокоился, но этот страх был каким-то далеким, словно слабый радиосигнал из другого штата. Прижавшись всем телом к существу, я расслабленно и спокойно летел высоко над миром, хоть и слегка замерз. От существа шел характерный запах – приятный, но в то же время землистый, подобно тому, как пахнет в садовом отделе «Уолмарта»[22], и мой разум наполнился образом огромного поля цветов под тяжелым темным небом на фоне бескрайнего горизонта со шпилями, башнями и колизеями, которые существовали только в виде черных силуэтов.

Из задумчивости меня вывела посадка, когда мой Друг откинул плащ и опустил меня на землю. Я сделал несколько шагов на ватных ногах. Голова была как в тумане, и я упал вперед, поцарапав руки об асфальт. Боль привела меня в чувство: мы находились на парковке перед складом. У гаражных ворот стоял пикап мистера Рэнсома, а входную дверь обрамлял огромный череп из пенопласта. Под светом фонарей автостоянки он выглядел до жути убедительным. Существо приблизилось, но я от него отмахнулся.

– Все в порядке, – сказал я.

Через мгновение после того, как я вдохнул свежего воздуха, головокружение прекратилось, и я подошел к двери-черепу. Мой Друг остался стоять там, где мы приземлились.

– А ты не пойдешь со мной? – спросил я.

Существо покачало головой. Я потянул за ручку двери, но она не поддалась. Я уже хотел повернуться и сказать своему Другу, что ничего не вышло и надо лететь обратно, как дверь вдруг распахнулась. Не было ни щелчка, ни магической искры. Просто распахнулась, и все.

Свет в холле был выключен, и я не стал его трогать. Вместо этого я включил свой фонарик. В холле немного прибрались с тех пор, как я был здесь в последний раз. Слой пыли смели, столы и кресла убрали, а двойные двери, ведущие на склад, закрыли черной стеной с белой дверцей посередине, на которой тускло блестела изогнутая медная ручка. Она легко повернулась в моей руке, и дверца бесшумно отворилась внутрь. Я прошел по темному коридору, свернувшему направо, после чего оказался в стилизованном кабинете. Обычно в старых фильмах в таких кабинетах совещаются врачи или профессора. На полу был расстелен красно-золотой ковер, а напротив огромного старинного письменного стола располагалась потрескавшаяся кожаная кушетка. Позади дивана виднелся темный и пустой фальшивый камин. На стенах комнаты висели головы животных, в основном оленей, изредка разбавленные лосиными или рыбьими.

Над камином был приделан голый картонный лист с дырой посередине. Я попытался заглянуть в нее, но ничего не увидел – только черную непроницаемую тьму. Я вспомнил о первоначальной идее Сидни: Монстр, бродящий по темному лабиринту, и посетители с единственным фонариком на всех. Я понимал, что это понарошку, веселья ради, но это знание не помогало, когда понимаешь, что на парковке меня ждет настоящий монстр, отказавшийся заходить внутрь. Кто теперь знает, каковы настоящие правила? Я пошел дальше, в глубь «Блуждающей тьмы».

За кабинетом протянулась длинная прямоугольная комната, уставленная по обеим сторонам картотечными (как мне показалось) шкафами. На полу, выложенном голубым кафелем, через равные промежутки располагались сливные отверстия. В центре комнаты близко друг к другу стояли два металлических стола, оба пустые, а в дальнем конце виднелась деревянная дверь с матовым стеклом, на котором была написана фраза, которую я не понял: «Кабинет патологоанатома». Справа от двери стояло высокое растение в горшке.

Я подошел к одному из шкафов с большими ящиками в правой части комнаты. В самом центре одного из них была приклеена маленькая белая этикетка, на которой мелким аккуратным шрифтом было напечатано: «Рэнсом, Дж.». Я подергал за холодную металлическую ручку, но ящик не поддался. Тогда я отпустил ее и принялся светить фонариком на надписи на других ящиках: «Воглер», «Голдман», «Дэниелс», «Прайс». Эти слова для меня ничего не значили, но я начал читать их тихонько вслух, наслаждаясь тем, как они звучали: «Сангалли», «Смит», «Стивенс», «Тёрнер».

Последнее слово заставило меня прервать бездумную декламацию. «Тёрнер, Г.». Как «Гарри Тёрнер»? Я взялся за ручку и потянул. Этот ящик оказался не заперт.

Я посветил фонариком в прямоугольный бокс глубиной около двух метров, в котором стоял узкий поддон на роликах. На поддоне под белой простыней лежало нечто, напоминавшее очертаниями человека. Я дотронулся руками до простыни и взялся за ее край.

Вдруг внезапный взрыв смеха разнесся по зданию – неистовый и веселый. Я тут же забыл про простыню и то, что скрывалось под ней. Оставив ящик открытым и миновав растение в горшке, я прошел за дверь с надписью «Кабинет патологоанатома», после чего оказался внутри большого, относительно хорошо освещенного помещения с деревянным полом и сценой, заваленной инструментами. В свете софита стоял единственный микрофон, а над ним висела надпись: «МАЛЬЧИКИ, ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ ДОМОЙ!», составленная из красных, белых и синих букв. На полу валялись воздушные шары, а в центре комнаты на складном стуле сидели две переплетенные фигуры. Даже со спины я сразу узнал мистера Рэнсома. Его мускулистые руки обхватывали полуголую девочку-подростка, сидевшую у него на коленях. Девочка прижимала его лицо к своей груди, запрокинув голову. Глаза ее были закрыты, а рот, наоборот, открыт. Ее я тоже узнал: это была Сидни.

– Скажи! – простонала Сидни.

Мистер Рэнсом захрюкал, как голодная свинья у корыта. Тогда она схватила его за волосы и дернула так, что ему пришлось поднять голову. Девушки в непристойных фильмах обычно насмешливо ухмыляются, когда делают что-то подобное. Но Сидни выглядела уязвленно-беззащитной.

– Скажи! – повторила она.

– Я люблю тебя, – ответил он задыхающимся хриплым голосом.

Она крепче вцепилась в волосы мистера Рэнсома.

– Повтори.

Возможно, это был приказ, но слово прозвучало как мольба. Мне показалось, что она готова была вот-вот разрыдаться.

– Я люблю тебя, Сидни, – еще раз сказал мистер Рэнсом.

Свободной рукой Сидни потянулась назад и расстегнула лифчик. Бретельки соскользнули по плечам на руки. Мистер Рэнсом издал еще один приглушенный голодный звук у ее груди, и она вскрикнула словно от боли. Крик сестры испугал меня, и я выронил фонарик. Он с грохотом упал на пол, и блестящие глаза Сидни распахнулись от удивления и страха.

Она отпустила голову мистера Рэнсома, и ее взгляд встретился с моим.

– Ной?

Мистер Рэнсом начал оборачиваться, и я пустился в бегство. Я слышал шум погони, когда пробирался по лабиринту обратно на парковку, но я был маленьким, полностью одетым и напуганным, поэтому мне удалось от них оторваться. Мой Друг ждал меня там, где я его оставил, и я немедленно бросился в его объятия.

– Отнеси меня домой, – попросил я.

Меня вновь окутало теплом, когда существо запахнуло свой плащ, после чего мои ноги оторвались от земли.

Мы приземлились, как мне показалось, уже через секунду. Существо распахнуло плащ, и я шагнул обратно в знакомый мне атриум. Я наклонился вперед, смутно осознавая, что существо присело рядом и стало царапать что-то мелом на бетоне. Как только голова прояснилась, я потянулся к окну, собираясь его открыть, но лапа существа вновь опустилась на мое плечо, и все опять стало расплывчатым. Я стряхнул его с себя.

– Что? – спросил я. – В чем дело?

Существо указало на пол, и я прищурился, чтобы разглядеть буквы в темноте: «ВНУТРЬ?»

– Нет.

Существо фыркнуло, нацарапало еще два слова и опять посмотрело на меня.

«ДРУГ».

«ПОМОЧЬ».

Оно трижды подчеркнуло второе слово, и на третьем ударе мел сломался. Существо буквально умоляло всем своим видом: и сгорбившейся позой, и тяжким изгибом шеи.

– Нет, – повторил я и сильно помотал головой.

Оно не пыталось остановить меня, когда я открывал окно и пролазил внутрь, но исчезло к тому времени, когда я обернулся, чтобы задернуть штору.

Спустя какое-то время домой вернулась Сидни. Она подошла к моей комнате и остановилась. Я видел тени от ее ног в щели под дверью. Она дышала так громко, будто только что закончила бежать марафонскую дистанцию, делала глубокие хриплые вдохи и неравномерные прерывистые выдохи. В конце концов она ушла.

15

Весь следующий день я двигался будто на автопилоте, иногда «выключаясь» как во время уроков, так и после школы. Остаток дня я провел в подсобке «Стука в ночи» за рассеянным чтением старых выпусков журнала про Арчи, пока не услышал, как Салли с кем-то разговаривает. Ее собеседник рассмеялся, и я сразу понял, что это мистер Рэнсом. Мне тут же ужасно захотелось сбежать. Я даже оглядел помещение в поисках запасного выхода, но так и остался сидеть на стуле, когда Салли сказала:

– Конечно! Давайте пройдем в подсобку.

Мистер Рэнсом ввалился в комнату с огромной коробкой в руках.

– А вот и наш парень! – воскликнул он с наигранным весельем.

Коробка была такой большой, что в нее запросто можно было засунуть ребенка – если проявить творческий подход к делу. Мистер Рэнсом встал на проходе, преградив мне путь к бегству.

– Как я рад, что ты здесь, – сказал он. – Я кое-что для тебя припас.

Он поставил коробку на стол и сделал шаг назад.

– Взгляни!

Я отложил комикс и встал со стула. Затем потянулся к коробке, но замер на полпути.

– Не бойся, она не укусит, – сказал мистер Рэнсом с чуть заметным раздражением в голосе.

Я протянул руки, открыл коробку и ахнул, увидев ее содержимое. Внутри оказалась «Пещера Бэтмена». Та самая игрушка, о которой я мечтал много недель, теперь стояла прямо передо мной.

– Нравится? – спросил мистер Рэнсом.

– А разве это не игрушка вашего сына?

– Раньше была, – ответил он. – Но у него и так их слишком много. А я видел, как заблестели твои глаза, когда вы ко мне приезжали.

Мистер Рэнсом приподнял бровь, ожидая моего ответа.

Я вытащил руки из коробки.

– Это очень здорово, мистер Рэнсом, но у меня все равно нет Бэтмена, – сказал я. Это была ложь, но как я мог объяснить, откуда он у меня взялся? – Без него в «Пещеру» не поиграешь.

Мистер Рэнсом вздохнул.

– Я хотел подарить тебе и Бэтмена Кайла, но, как ни старался, так и не нашел. Я знаю, что Кайл не увозил его с собой, и ко мне никто не заходил в гости с тех пор, как приезжала ваша семья… Ты точно его не брал?

– Я не воровал Бэтмена, – быстро проговорил я.

– Я умею хранить секреты, если ты об этом переживаешь. А как насчет тебя, Ной?

Я посмотрел на игрушку и ничего не ответил.

– То, что ты увидел вчера вечером, – сказал он, – между мной и Сидни… Это очень личное, такое иногда случается с людьми постарше. Если ты кому-нибудь расскажешь, то у меня с твоей семьей могут возникнуть большие неприятности. – Он обошел вокруг стола и сжал мне плечо своей массивной «медвежьей» рукой. – А ты же не хочешь причинить неприятности своей семье, Ной? Тем более перед открытием перспективного дела, верно?

– Верно.

Я согласился бы с чем угодно, лишь бы он перестал меня трогать.

Мистер Рэнсом направился к выходу, но вдруг обернулся, остановившись.

– Ной, – сказал он.

– Да, мистер Рэнсом?

– Как ты оказался на складе?

Поскольку мы оба договорились хранить секреты, я не увидел причин, чтобы скрывать свою тайну.

– Я прилетел.

Мистер Рэнсом бросил на меня странный, испытующий взгляд и вышел за дверь.

16

Дома я спрятался в своей комнате, свернулся на кровати калачиком и накрылся одеялом с головой. Я сказал Салли, что плохо себя чувствую, и она оставила меня в покое. Поздно вечером домой вернулась Юнис. Она вошла в мою комнату, села рядом со мной на кровать и положила руку мне на плечо.

– В чем дело? – спросила она.

– Ни в чем, – ответил я.

– Раньше ты никогда мне не лгал.

По-прежнему не высовывая голову из-под одеяла, я думал о секретах, которые теперь хранил: Сидни, мистера Рэнсома, моих собственных. Неожиданно для себя я заплакал.

– Ной, – прошептала она, потом провела рукой вверх и вниз по моей спине. – Ной, Ной! О чем бы ты ни думал, все будет хорошо.

Все же я не стал облегчать перед ней душу. Хотя мы провели ритуал «Я люблю тебя» перед сном, но теперь между нами пролегла невидимая трещина. Ее ласковые слова казались заученными, да и я сам стал лжецом.

Лежа в постели, я жалел, что моя семья решила строить «Дом с привидениями». Мне хотелось вернуть все как раньше, даже если в этом случае мы навсегда останемся бедными. Когда за окном раздался привычный скрежет, я отбросил одеяло, встал с кровати и поднял с пола Бэтмена. Мой Друг стоял снаружи и царапал когтем по стеклу. Я сделал знак, чтоб он отошел подальше, открыл окно и выбрался наружу.

Когда я встал на ноги, существо попыталось приблизиться. Я остановил его, подняв Бэтмена.

– Ты украл это из дома мистера Рэнсома?

Существо покачало головой. Нет.

– Ты мне врешь?

Голова его поникла.

– Зачем ты это сделал?

Существо подняло кусок мела и обвело прямоугольником слова, которые писало прошлой ночью: «ДРУГ». «ПОМОЧЬ».

– Помочь? – спросил я. – Как это вообще могло помочь? – Я кипел от несправедливости. От того, что меня поймали в ловушку и я был вынужден лгать. – У меня из-за тебя могут быть большие неприятности. Уходи.

Существо стояло, сжимая в когтях мел со странной деликатностью. Оно склонило голову в явном недоумении.

– Я знаю, что ты меня понимаешь, – сказал я. – Уходи.

И сделал прогоняющее движение рукой. Существо не сдвинулось с места. Тогда я бросил Бэтмена, и он попал прямо под левый глаз существа. Голова его дернулась, и мел из когтей упал на пол. Оранжевые глаза стали ярче, из горла вырвался низкий рык. Вдруг стеклянная дверь за его спиной ярко вспыхнула, поскольку кто-то включил в гостиной свет. Существо обернулось. Тогда я нырнул обратно в окно и плотно закрыл его, услышав в последний момент, как щелкнула блокировка раздвижной стеклянной двери и она отодвинулась с легким гулом. Я спрятался за шторкой, ожидая испуганных криков или даже шума драки. Но вместо этого услышал отчетливые шаги матери по бетону. Она немного постояла у моего окна, затем вернулась обратно. Если она и увидела надписи на полу, то мне об этом не сказала.

Я еще не спал, когда около полуночи вернулась Сидни и сразу прошла в ванную. Она заперлась там и открыла кран, но сквозь шум текущей воды я все равно услышал ее прерывистые всхлипы. Она плакала там, задыхаясь, в одиночестве посреди ночи.

17

За два дня до открытия «Блуждающей тьмы» мистер Рэнсом вновь пригласил нашу семью к себе домой на еще один ужин, пообещав, что в этот раз «честное слово, будет домашняя еда». Салли с нами не поехала, но одолжила машину маме. Подъехав к дому Рэнсомов, мы обнаружили на подъездной дорожке незнакомый «Форд Фиеста», стоявший рядом с пикапом мистера Рэнсома.

– А кто еще будет на ужине? – спросила Юнис.

– Он ничего мне не говорил, – ответила мама.

Сидящая на переднем сиденье Сидни молча смотрела вперед, и я пытался угадать по ее затылку, о чем она сейчас думает. Мы довольно успешно избегали друг друга с тех пор, как я застукал ее с мистером Рэнсомом, и теперь это был первый раз за неделю, когда мы находились где-то в одном и том же месте дольше нескольких минут.

Газон был подстрижен, газеты убраны, а ветка отпилена так, что больше не загораживала проход. Когда мы позвонили в дверь, нам открыла маленькая худенькая женщина. Ростом она была не выше Юнис. Если бы не морщинки вокруг глаз, ее можно было бы принять за девочку. Джанет Рэнсом обняла маму.

– Как я рада тебя видеть, Маргарет!

Мама ответила на объятие секундой позже, очевидно удивленная и обескураженная. Отпустив ее, миссис Рэнсом принялась обнимать меня и Юнис – довольно крепко и болезненно.

– Юнис, ты превращаешься в молодую женщину, – сказала она. – А ты, Ной, – вылитая копия своего отца. Даже как-то не по себе.

Никто никогда не говорил мне подобного, и я все еще размышлял об этом, когда миссис Рэнсом заключила Сидни в долгие глубокие объятия.

– Ты ли это, Сидни? – проговорила она, обхватив затылок моей сестры, как голову младенца.

Сидни тоже немного опоздала с ответным объятием.

– Я ли, – ответила она.

На пороге появился мистер Рэнсом, вытиравший руки кухонным полотенцем.

– Сюрприз, – произнес он слабым голосом.

– Не ругайте его, это была моя идея, – сказала миссис Рэнсом. – Входите, мои дорогие!

Воздух в доме стал другим – свежим и ароматным. Пыль с мебели пропала, даже свет сиял ярче. На полу в гостиной сидел мальчик и играл в «Нинтендо», которой раньше здесь не было.

– Кайл! – сказал ему мистер Рэнсом. – Где твои манеры?

Мальчик вздохнул и поднялся на ноги. Затем пожал всем нам руки.

– А ты – Ной, – сказал он, когда настала моя очередь. Скука в его взгляде сменилась на откровенную враждебность. – У тебя мой Бэтмен и Пещера.

– Ной, ты что, стащил игрушки у Кайла? – спросила мама.

Больше недели «Пещера Бэтмена» провела в ящике в моей спальне, и она ни разу ее не видела.

– Мистер Рэнсом мне их дал сам, – ответил я.

– Неужели?

Мама посмотрела в сторону кухни, где взад-вперед ходил мистер Рэнсом, проверяя духовку и помешивая что-то кипящее в большой кастрюле.

– Дэниел очень привязался к Ною, – вмешалась миссис Рэнсом. – Думаю, он захотел проявить великодушие.

Ее улыбка казалась чрезмерно широкой. Будто, несмотря на слова, слетавшие с ее губ, она совершенно точно считала меня виновным в краже игрушек у ее ребенка.

Мама бросила на мистера Рэнсома хмурый взгляд.

– И все же, если Кайл хочет получить свои игрушки обратно, то Ной будет счастлив их вернуть. Я в этом уверена.

– Чепуха! – возразила миссис Рэнсом. – Мы же не станем забирать подарок обратно, верно, Кайл?

– Да, – мрачно ответил Кайл.

– Почему бы тебе не показать Ною свою комнату? – предложила миссис Рэнсом.

– Пошли, – сказал он, и я последовал за ним по коридору.

Комната выглядела почти так же, как в прошлый раз, если не считать отсутствия пыли и «Пещеры Бэтмена». А еще на ковре валялось множество фигурок из «Охотников за привидениями».

– Тебе нравятся «Охотники за привидениями»? – спросил я.

– Мне больше нравится Бэтмен, – ответил он.

– Я верну.

По его виду было понятно, что он мечтает об этом больше всего на свете, но одновременно понимает, что лучше не соглашаться.

– Меня наругают. Это так глупо! Мама разозлилась на папу, когда узнала о том, что он сделал с «Пещерой Бэтмена», но и не стала мне ее возвращать. Папа купил «Нинтендо», чтобы загладить вину. Мама разозлилась еще и из-за этого.

– Она часто злится?

Кайл грустно улыбнулся.

– Постоянно.

В этот момент мистер Рэнсом пригласил нас к столу. Мы с Кайлом сели рядом, поскольку враждебности между нами уже не осталось. Мы ели вместе в дружеском молчании, а взрослые меж тем разговаривали.

– Да уж, – сказала мама, когда все устроились и высказали традиционные комплименты о том, как все здорово выглядит и пахнет. – Вот это сюрприз!

– Вы здесь надолго? – тут же спросила Сидни.

– Сидни, где твоя вежливость? – упрекнула ее мама.

– Примерно на месяц, полагаю, – ответила миссис Рэнсом.

– На месяц?

Сидни взглянула на мистера Рэнсома с ненавистью. Он посмотрел на нее, затем поймал мой взгляд. Кайл оглядел всех сидящих, сбитый с толку внезапной переменой настроения. Я набивал рот едой, притворяясь, будто ничего не замечаю.

– Сидни, в чем дело? – спросила мама.

Сидни сжала в руке скомканную салфетку. Затем большим и указательным пальцем отщипнула крошечные кусочки бумаги с одного конца и бросила их на стол. Ее дыхание оставалось неровным, но никто из взрослых не заметил это ничтожное изменение в движении ее плеч, груди и спины. Сидни была хорошей актрисой. На такие тончайшие нюансы мог обратить внимание только ее родной брат.

– Я вижу вас каждый день, мистер Рэнсом, – сказала Сидни, – но вы об этом не упоминали.

– Мистер Рэнсом не обязан рассказывать о своей личной жизни, – заметила мама. – Он тебе учитель, а не друг.

Мистер Рэнсом глотнул из бокала.

– Мне показалось, что это будет не очень уместно, Сидни.

– Дэниел так интересно рассказывал мне о хореографии, которую ты придумала для танцевального зала в «Доме с привидениями»! – произнесла миссис Рэнсом, после чего потянулась через стол и взяла Сидни за руку. – Я бы с удовольствием взглянула, а может, даже дала бы пару советов.

Сидни тяжело сглотнула, но затем вернула над собой контроль.

– Конечно, – ответила она. – Советы мне бы не помешали.

Увидев, как на долю секунды остекленели ее глаза, прежде чем взгляд снова затвердел, я почувствовал, как глубоко внутри меня что-то сломалось.

18

Вернувшись домой, мы прошли в гостиную, чтобы снять куртки и обувь. Все, кроме замершей у входа Сидни – она встала на фоне открытой двери, крепко обхватив себя руками.

– Сидни? – спросила мама, расшнуровывая кроссовки.

– Это все неправильно, – сказала Сидни.

– Что ты имеешь в виду?

Сидни слегка покачала головой.

– Я больше в этом не участвую.

Мама убрала руки с кроссовок.

– В чем не участвуешь?

– В «Блуждающей тьме», – ответила Сидни. – С меня хватит. Это все неправильно, и ноги моей там больше не будет.

– Мы открываемся послезавтра, – напомнила мама.

– Не моя проблема, – ответила Сидни и ушла по коридору в спальню девочек.

– Ну уж нет, юная леди, еще как твоя, – сказала мама.

Она выпрямилась и бросилась через квартиру вслед за Сидни, но споткнулась о развязанные шнурки собственных кроссовок. Тогда она ухватилась одной рукой за стенку коридора и большими осторожными шагами добралась до спальни девочек. Дверь она за собой не прикрыла, поэтому мы с Юнис услышали весь их разговор:

– Мы сделали все это – этот дурацкий, тяжелый, отчаянный проект – ради тебя! – говорила мама. – Это твое детище, твоя концепция, твоя мечта. Ты не можешь просто так взять и бросить его!

– Ты с самого начала все поганила! – кричала Сидни. – Блин, я не виновата, что ты держишь папины чертежи у себя и все портишь!

– Нет никаких чертежей, – ответила мама. – И никогда не было! Только куча дурацких рисунков, которые твой отец рисовал, когда умирал от опухоли мозга. Мы просто коротали время в ожидании конца. Там нет ничего полезного.

В комнате повисла пауза. Достаточно долгая для того, чтобы мы с Юнис успели оторвать взгляды от коридора и посмотреть друг на друга.

– Ты врешь, – тихо сказала, наконец, Сидни.

– Нет, – ответила мама мягким утешающим голосом, каким никогда не говорила раньше.

И эта внезапная ее нежность вызвала во мне огромную боль и тоску оттого, что я знаю не все.

– Тогда зачем ты их прятала? Почему никому не показывала? – спросила Сидни.

– Я не обязана отвечать ни на один из твоих вопросов, – ответила мама так же мягко, но уже со знакомой сталью в голосе.

– Тогда я точно не буду работать в этом дурацком «Доме с привидениями»! – отрезала Сидни. – Развлекайтесь с мистером Рэнсомом сами!

Не знаю, кто хлопнул дверью, когда мама покинула комнату. Она пошла обратно по коридору в гостиную и снова зацепилась о шнурки, но в этот раз не смогла удержать равновесие и с проклятиями рухнула на покрытый линолеумом пол. Приземлившись на четвереньки, она села, сорвала с себя кроссовки и швырнула их в гостиную. Мгновение спустя появилась и она сама, кипя от гнева. Я съежился от страха, когда ее пылающий взгляд упал сначала на меня, потом на Юнис.

– Кто-нибудь из вас понимает, что происходит? – спросила она.

– Нет, – ответила Юнис с искренним удивлением.

Я чуть не раскололся и не выложил немедленно все, что знал. Мне очень хотелось избавиться от этой тайны, предоставить взрослым самим разобраться с ней, но я дал слово и даже принял плату за свое молчание.

19

Мама и мистер Рэнсом заменили Сидни другой девочкой из театрального кружка. Сидни же большую часть времени из тех двух дней, которые оставались до открытия, просидела в своей комнате, не снимая пижамы. Она больше не говорила о «Блуждающей тьме» и вообще перестала ссориться с мамой. Если та просила ее что-нибудь сделать по дому, то она выполняла все без пререканий.

Хотя теперь она фактически выполняла обязанности моей няни, мы по-прежнему избегали друг друга. Я старался не подходить к комнате девочек, где, судя по звуку, она говорила часами напролет – слишком тихим голосом, чтобы можно было подслушать. Не знаю, разговаривала ли она по телефону или просто читала вслух свои любимые пьесы, я просто старался держаться от нее на расстоянии. Когда она выходила, чтобы посмотреть телевизор, я прятался в своей комнате. Несколько раз я пытался затеять игру с моим новым Бэтменом и его пещерой, но никакой радости мне это не доставляло. Тогда я впервые понял, что если получить желаемое неправильным способом, то можно запросто разрушить мечту.

В вечер открытия мама и Юнис обняли меня и взяли обещание вести себя хорошо ради Сидни. Сидни же пожелала им переломать себе ноги. Мама бросила на нее странный испытующий взгляд – словно догадывалась о чем-то и даже подозревала что-то конкретное, но боялась спросить и узнать это наверняка.

После того, как они ушли, Сидни села рядом со мной на диван перед включенным телевизором. Я немедленно встал, чтобы уйти, но она положила руку мне на плечо и попросила остаться. Некоторое время мы сидели молча, и я настолько сильно увлекся телепередачей, что вздрогнул, когда она заговорила:

– Я вот только одного не понимаю, – сказала она. – Как ты оказался на складе?

Я не стал ничего отвечать. Тогда она закатила глаза, промычала что-то с отвращением и вскочила на ноги. Она уже шла по коридору в спальню девочек, когда раздался стук в дверь.

– Открой сам, – бросила она через плечо.

Я открыл дверь, но крыльцо оказалось пустым. Я вышел на улицу и осмотрелся. На стоянке тоже никого не было – только ряд пустых машин под мерцающими уличными фонарями. При этом было странно тихо. Обычно всегда можно услышать шум машин или голоса соседей. А теперь тишина была такая, будто в телевизоре выключили звук.

– Эй! – крикнул я как можно громче, лишь бы развеять противоестественную тишину.

И вдруг из глубины квартиры раздался вопль Сидни.

Я опрометью бросился обратно, оставив входную дверь открытой, и ворвался в спальню девочек. В комнате царил дикий беспорядок: ящики выдвинуты, одежда свалена в беспорядочные кучи, кровати не застелены, книги перевернуты и раскрыты. И кроме меня, здесь никого не было. Перед открытым окном слегка колыхались занавески. Окно девочек смотрело на наше крыльцо. Было ли оно распахнуто, когда я открывал дверь? Я не мог вспомнить точно, но мне казалось, что нет.

Я вышел через входную дверь и посмотрел на окно спальни девочек снаружи. Оно было раскрыто, но выглядело совершенно обычно. Ни крови, ни упавших предметов, ни битого стекла.

– Сидни! – позвал я.

Вдруг все лампочки в квартире погасли. Я замер и стал прислушиваться. Послышался новый звук, такой слабый, что я едва расслышал его в тишине квартиры: «скрч-скрч-скрч».

Я вернулся в свою комнату. «Скрч-скрч-скрч» доносился от окна – тихо и нерешительно. Когда я подошел ближе, звук стал более громким и настойчивым. Я раздвинул шторы. Мой Друг стоял в атриуме, сгорбившись и положив ладони на стекло. По его тусклым оранжевым глазам я каким-то образом понял, что он обеспокоен или даже напуган. Я положил руку на стекло и почувствовал исходящее от него невероятное тепло.

Тогда я отпер окно и открыл его как можно шире. Потом отступил назад и сделал приглашающий жест рукой.

– Друг, – сказал я. – Помочь.

Секвенция Тёрнеров III: Юнис

Когда Юнис прибывает в Город, ее сажают за письменный стол. Но в ее воображении он выглядит как несколько столов сразу. Во-первых, она видит его в своей комнате в старом доме, где они когда-то жили с отцом. Она стучит по клавишам своего компьютера «Commodore 64» и думает, не засиделась ли допоздна. Ей нравится звук, который издают ее пальцы, – эта тихая щелкающая музыка уносит ее мысли прочь. Иногда она закрывает глаза, потому что в полной темноте слова текут быстрее, не съеживаясь от ее собственного критического взгляда. А порой она просто смотрит в сторону, чтобы дать глазам отдохнуть от пронизывающего света монитора. Теперь в этом подобии своей старой спальни она поворачивает голову к высокому узкому окну и видит лицо, которое внимательно ее изучает.

В реальной жизни она бы закричала и бросилась к кровати, но сейчас встает и идет к окну, чтобы получше его рассмотреть. Однако, как бы близко она ни подходила, фигура так и остается чернильным пятном по ту сторону стекла, каким-то смутным намеком. Она мерцает, застыв между двумя кадрами, словно попав в ловушку, как изображение на поставленной на паузу видеокассете. Юнис следовало бы ощутить облегчение, но вместо этого чувствует тяжесть. Или слабость. Ей становится плохо, будто она больна, но без симптомов – ни лихорадки, ни головной боли, ни тошноты, просто слабость. И чувство это усиливается, когда она смотрит на фигуру в окне.

Ощущая дискомфорт, она возвращается к своему столу и садится. Но тут же оказывается в большой, хорошо освещенной комнате. Вместо жесткого деревянного стула, который был у нее в детстве, теперь под ней складное металлическое кресло, а парта с компьютером превратилась в раздвижной карточный стол со стоящей на нем уродливо-коричневой пишущей машинкой. Она сидит посреди склада, который арендовала ее семья в конце лета 1989 года, и пишет сценарий для «Блуждающей тьмы».

Если бы она писала одна, то предпочла бы устроиться в тихом офисе возле холла, но ее партнер по работе, Меррин Прайс, захотела разместиться здесь. В конце концов, это коллективный проект, и Меррин считает, что у них получится лучше, если они будут находиться рядом с товарищами, вдохновляющими их на творчество. Юнис испытывает определенные сомнения в эффективности такого подхода, но Меррин старше, и она позволяет ей взять инициативу в свои руки.

Юнис всегда считалась главной писательницей в семье, поэтому ее покоробило, когда мистер Рэнсом настоял на том, чтобы Меррин стала ее соавтором. Она не может отделаться от ощущения, что Меррин на нее просто-напросто спихнули. Старшеклассница слишком полновата, чтобы играть главные роли, и у нее неприятный голос, который к тому же ломается, когда нужно говорить громко. На сцене она всегда выглядит скованной, и все, что есть в ней уникального или самобытного, куда-то улетучивается, особенно если рядом находится Сидни.

В этом Юнис на нее похожа – она всю жизнь наблюдает, как мир расступается перед Сидни, словно Красное море перед Моисеем, и дает ей дорогу, в то время как Юнис спешит за сестрой в надежде не утонуть. Тем не менее ей не хочется, чтобы Меррин находилась рядом, когда она пытается писать. Но она не жалуется, потому что не умеет. Она привыкла, что в условиях непрекращающейся войны между Сидни и мамой ей всегда приходится выступать в роли миротворца независимо от того, хочет она этого или нет.

Юнис ерзает на стуле и видит рядом с собой Меррин. Девочка улыбается, и в груди Юнис что-то происходит. Дышать становится легче. Темная фигура за окном спальни тает в мыслях. Память блекнет и светлеет, словно плохая копия из копировальной машины, в которой заканчивается тонер.

«С чего хочешь начать?» – спрашивает Меррин.

Юнис разворачивается к пишущей машинке и кладет пальцы на клавиши. Затем делает глубокий вдох, закрывает глаза и начинает печатать. Каждое нажатие щелкает крошечным выстрелом, и всякий раз, когда она достигает конца строчки, раздается звон каретки:

Вы пришли сюда вместе с друзьями. У входа на склад вас встречает привратник. Он отсчитывает людей в группе, и если получается нечетное число (три, пять или семь), то он поднимает рацию и произносит одно-единственное слово: «Инсмут». Когда посетители входят, внутри их уже ждет девушка.

«В моей группе было слишком много людей, – говорит она. – Вы не против, если я пойду с вами? Меня зовут Кэтти».

Она улыбается так открыто, что никому не приходит в голову ей отказать.

Группа заходит в комнату. Привратник захлопывает дверь, и вы оказываетесь в полной темноте. Вы стоите здесь достаточно долго, чтобы проникнуться жуткой тишиной. Дыхание ваших друзей становится громким. Вы задаетесь вопросом, не забыли ли про вас и нужно ли идти дальше на ощупь. Раздается резкий щелчок, и вас ослепляет одинокий луч света, направленный прямо вам в лицо.

«Вас здесь быть не должно», – раздается голос, который прокатывается по спине, как кубик льда, попавший под рубашку. Это пришел ГИД.

Вновь звенит каретка, обозначая конец строки. Ударив по клавише «Return», Юнис возвращает каретку в исходное положение. Затем стряхивает оцепенелость с рук и смотрит через плечо на Меррин. Старшеклассница переводит взгляд со страницы на лицо Юнис.

«У меня от тебя мурашки по коже», – говорит она.

Юнис впервые замечает, что у Меррин голубые глаза.

Комната вновь меняется, и Юнис сидит дома за завтраком напротив своего младшего брата Ноя. Теперь она видит его только по утрам. Она по-прежнему поднимает его в школу, по-прежнему следит, чтобы он был одет и накормлен, но у нее больше нет времени читать ему по вечерам или отвечать на вопросы об устройстве мира. По какой-то причине он притих и сам перестал просить об этом. Он побледнел, под глазами появились темные мешки. Это странно. Юнис чувствует себя более наполненной, чем раньше, словно ее тело выросло. Она на мгновение задумывается, не связана ли ее наполненность с угасанием брата.

Ей не нравятся эти мысли. Она отворачивается от брата и снова оказывается на складе перед пишущей машинкой. Пока они с Меррин сочиняют, здание наполняется грохотом молотков и воем от дрелей и пил. К этому шуму присоединяется стук швейных машин и металлическое щелканье ножниц, разрезающих ткани. Вокруг авторов постановки формируется скелет дома: морг, кабинет, танцевальный зал и бесчисленное множество коридоров. Грудь Юнис наполняется светом. Он такой яркий, что, должно быть, просвечивает сквозь зубы. Она никогда не чувствовала ничего подобного и не понимала до сих пор, насколько подавленной, серой, усталой и унылой была ее жизнь до встречи с Меррин и сочинения различных методов устрашения и развлечения незнакомых ей людей.

Теперь она придумывает, как напугать или порадовать Меррин. Если Меррин реагирует на какую-то идею или строчку – смеется, задыхается, хлопает Юнис по спине, то она понимает, что получилось хорошо. Когда Меррин в первый раз дотрагивается до Юнис, та подскакивает в кресле и начинает печатать на странице какую-то ерунду.

«Извини», – говорит Меррин и отодвигается подальше.

Если не считать случайных толчков незнакомцев на улице, то впервые за долгие годы к Юнис прикоснулся кто-то, кроме Ноя.

«Все в порядке, – отвечает Юнис, чувствуя, как от плеч к ушам и щекам поднимается тепло. – Я просто сосредоточилась, а ты меня застала врасплох».

«Извини, – снова говорит Меррин, – этого больше не повторится».

«Нет, правда, все в порядке, – повторяет Юнис. Она устраивается в кресле поудобнее и смотрит на пишущую машинку. – Так. Давай попробуем еще раз. Представь, что я написала что-то превосходное».

Пару секунд ничего не происходит, и она начинает думать, не сказала ли нечто необратимо странное. Но затем рука Меррин опускается на ее плечо.

«Превосходная работа, Юнис», – говорит она, прижимаясь губами к ее уху.

Юнис густо краснеет.

Во время перерывов у пишущей машинки они едят свои ланчи из коричневых бумажных пакетов. Кондиционер включен, но гаражные двери открыты, и воздух остается густым и неподвижным. Во впадинке на горле Меррин собирается пот. Он ярко блестит, и Юнис начинает беспокоиться, не сидит ли она слишком близко или слишком далеко от Меррин.

«У тебя есть парень?» – спрашивает вдруг Меррин.

Юнис качает головой.

«Еще нет».

«А сколько тебе лет?»

«Тринадцать».

«А тебе? – спрашивает Юнис. – Уверена, у тебя было много парней».

Меррин удивленно смеется гортанным смехом.

«Не многие хотят встречаться с толстой девушкой».

«Ты не толстая», – отвечает Юнис, поскольку не знает, что еще сказать девочке, которая говорит нечто самоуничижительное.

Меррин отмахивается.

«Все нормально. Просто называю вещи своими именами. А ты… слишком тощая, но, наверное, это всего лишь вопрос времени».

Юнис смотрит на свое тело. Она худая, плоскогрудая, с узкими бедрами и невыразительной попой. Когда Сидни исполнилось тринадцать, ее фигура изменилась. Некогда ровные плоскости тела приобрели плавные изгибы, подтолкнув ее к женственности. А вот тело Юнис упрямо остается мальчишеским.

Она снова смотрит на Меррин, на то, как ее губы обхватывают фрукт. В одной руке Меррин держит следующий кусочек, а другой обнимает сама себя, словно пытаясь закрыться. Меррин одета в черную футболку с синими джинсами, которые плотно облегают ее широкое щедрое тело. Ногти выкрашены в красный цвет, но лак местами облупился. Глаза ярко-голубые, щеки круглые и румяные, коротко подстриженные каштановые волосы обрамляют лицо. Любуясь мягким склоном ее плеч и широким округлым задом, Юнис думает о том, что тело Меррин – это полная противоположность ее собственному. Оно прямо-таки агрессивно-женственное.

Меррин замечает пристальный взгляд Юнис и перестает жевать.

«Чего?» – спрашивает она с набитым ртом.

«Если бы я была мальчиком, то захотела бы с тобой встречаться», – говорит Юнис.

Она заливается краской и наклоняет голову, но комната опять меняется. Юнис по-прежнему сидит за столом, но в этот раз на нем нет пишущей машинки и вокруг нее другие люди. Это день прослушивания, когда Сидни и мистер Рэнсом представят персонажей, написанных Юнис и Меррин.

Юнис никогда раньше не доводилось слушать свои тексты со стороны, поэтому она часто съеживается, когда очередной претендент на роль читает ее строки. Она делает бесконечные пометки о том, как исправить свои многочисленные ошибки как писателя (и как человека). Поэтому, когда приходит время прослушивать роль Гида, она не сразу замечает, что взгляды всех людей, собравшихся в танцевальном зале, устремлены на нее.

«В чем дело?» – спрашивает она, оторвав взгляд от блокнота.

«Меррин сказала, что ты хочешь прочитать эту роль», – отвечает мистер Рэнсом.

Когда Юнис открывает рот, чтобы возразить, Меррин слегка толкает ее в бок. И вот она выходит на середину зала. От многочисленных пристальных взглядов ей хочется сбежать или заплакать. Она злится на Меррин. Как она могла с ней так поступить? Но Юнис ловит взгляд Меррин, и та подмигивает ей в ответ.

«Начинай, как будешь готова», – говорит мистер Рэнсом.

Юнис прочищает горло, опускает глаза на свою копию сценария и принимается читать.

«Вам здесь не место… – Юнис снова откашливается или пытается это сделать. Ей мешает внезапно навалившийся ступор. – Как вы сюда попали? Стены здесь истончаются и запутываются. Там, где раньше были стены, отверзаются двери, и вместо света расцветает тьма! Я не смогу пойти с вами, но готов предложить помощь. – Господи! Какой-то недоделанный Толкин. Кто писал этот бред? Как это вообще можно читать вслух? – Это единственный лучик света, который останется с вами. Используйте его с умом. – Юнис делает неопределенное движение рукой, словно передает невидимому посетителю фонарик. – Ах да! Еще одно предостережение: Великое Зло, некогда надежно заключенное, вырвалось на свободу. Оно бродит повсюду, не замечая ни стен, ни дверей. Поэтому я предупреждаю: что бы вы ни увидели и что бы ни услышали, старайтесь производить как можно меньше шума. Звук привлечет чудовище. Удачи!»

Юнис поднимает голову и смотрит на толпу зрителей. Ей хочется провалиться сквозь землю.

«Спасибо за внимание», – говорит она и ждет, когда ее отпустят.

Мистер Рэнсом и Сидни переглядываются, затем снова смотрят на нее.

«Юнис, ты хочешь взять эту роль?» – спрашивает мистер Рэнсом.

Юнис смотрит мимо мистера Рэнсома, мимо лиц других собравшихся здесь людей. Она смотрит только на Меррин – и та показывает ей большие пальцы.

«Наверное…» – отвечает она.

«Тогда она твоя», – заключает мистер Рэнсом.

Юнис возвращается к столу. Меррин хлопает ее по руке и улыбается. Что нужно сделать, думает Юнис, чтобы чувствовать себя так каждый день?

Юнис поворачивается к Меррин, желая ей что-то сказать, но комната вновь меняется. Теперь она в маленьком, замкнутом, душном и темном закутке, рядом со столом, заваленным фонариками, под которым стоит ряд приготовленных бутылок с водой. Она окидывает себя взглядом. На ней белая мантия с капюшоном. Сейчас вечер открытия, и она стоит у входа в «Блуждающую тьму», играя роль Гида.

Последние два дня выдались тяжелыми. Сидни неожиданно отказалась участвовать, и им пришлось искать замену на ее роль. Поэтому большой джазовый номер в танцевальном зале исполняет Меррин. Ной по-прежнему выглядит болезненно, и это ее беспокоит. Но беспокойство остается далеким, поскольку рядом с собой Юнис слышит смех и крики посетителей и понимает, что «Блуждающая тьма» сработала. Люди хорошо проводят здесь время. Она воображает себя драматургом, который сидит в вестибюле театра и прислушивается к собственному спектаклю через закрытые двери. Она кланяется в темноте, повернувшись в сторону центра здания. Как бы ей хотелось, чтобы отец был жив и видел все это!

«Посмотри, – мысленно говорит она отцу, – посмотри, что мы для тебя сделали».

Потом она начинает переживать, как там дела у Меррин в танцевальном зале.

Позже, после того как все смывают грим и переодеваются в повседневную одежду, Юнис находит свою пишущую машинку в углу гардеробной. Она прекращает переодеваться и кладет на нее руку. Меррин тем временем подходит к Юнис сзади и обнимает.

«Ласкаешь свою машинку?» – спрашивает Меррин.

«Хорошо бы отлить ее в бронзе, – отвечает Юнис и прижимается к Меррин. – Ты слышала, как реагировала публика? Неужели так бывает всегда, когда ставишь пьесу?»

«Только если вечер складывается удачно, – говорит Меррин и неохотно ее отпускает. – Слушай, ты что сегодня собиралась делать?»

«Ничего, – отвечает Юнис, стараясь, чтобы голос звучал непринужденно, хотя сердце ее колотится. – А что ты предлагаешь?»

Меррин облизывает губы.

«Мы с Брайаном Смитом хотим немного потусоваться у него дома. У него есть младший брат твоего возраста. Я подумала, что ты могла бы с ним подружиться».

Юнис изо всех сил пытается скрыть разочарование.

«Ух ты! Это так мило с твоей стороны, Меррин».

«Что-то не так?» – спрашивает Меррин.

Юнис унизительно долго думает, прежде чем ответить:

«Все нормально. Просто я обещала Ною уложить его сегодня спать. Давно уже обещала, понимаешь?»

«Я тебя чем-то обидела?»

Забыв, что не до конца очистила лицо от грима, Юнис идет к вешалке, на которой висит ее уличная одежда. Меррин следует за ней.

«Пожалуйста, скажи, что я сделала не так?» – говорит Меррин.

«Ну правда, я обещала Ною», – отвечает Юнис.

Она снимает мантию, вешает ее на гвоздик и начинает одеваться.

«Ну, тогда в другой раз», – говорит Меррин.

«Конечно».

Юнис чувствует, как Меррин смотрит на нее и ждет, что она обернется. Но Юнис продолжает стоять к ней спиной, пока Меррин не уходит.

Юнис хочет побыть одна. Она возвращается к пишущей машинке и садится перед ней. Но она не плачет. Только не здесь. Юнис закрывает глаза и пытается выкинуть образ Меррин из головы. Та ведь не хотела ее обидеть, даже думала, что делает доброе дело. Просто Юнис ожидала другого. Она хотела услышать запретные слова от Меррин, чтобы успокоить то гаденькое чувство в душе, которое заставляет ее стыдиться и бояться саму себя.

Подняв глаза, она оказывается в другой комнате. Вначале она не может понять, где именно: это большая комната, со сводчатым потолком и широким пустым мраморным полом, отражающим лунный свет. Стены созданы из какого-то извивающегося черного материала, словно скользящих туда-сюда щупалец. Но потом она возвращается в свою спальню в старом доме, ей снова шесть лет, и вместо пишущей машинки перед ней ее «Commodore 64». Она смотрит на слова на мониторе: «Великое Зло, некогда надежно заключенное, вырвалось на свободу. Оно бродит здесь повсюду, не замечая ни стен, ни дверей».

Она оборачивается, чтобы взглянуть на окно, и опять видит ту фигуру: мерцающую массу за стеклом, изучающую ее яркими оранжевыми глазами.

Она снова смотрит в монитор. Ее руки лежат на коленях, а на экране меж тем появляется новая строчка:

«Что бы вы ни увидели и ни услышали, старайтесь производить как можно меньше шума. Звук привлечет чудовище».

Где-то рядом раздается смех, и здесь, в Городе, где она существует как во времени, так и вне его, она его узнает. Это Ной, ее младший брат, и для такого позднего времени он производит слишком много шума. Она снова смотрит в окно, чтобы понять, слышала ли его темная фигура, но ее там больше нет.

Она чувствует острую боль в груди. Лицо Меррин исчезает из ее мысленного взора, уступая место образу Ноя. «Великое Зло, некогда надежно заключенное, вырвалось на свободу». Но что же, думает Юнис, она могла выпустить?

Ной опять смеется. Юнис знает, что ей следует встать и проверить его комнату, посмотреть, что у него за окном, но на нее вдруг наваливается тяжелая слабость – болезнь без симптомов, страшное изнеможение, которое не утолить никаким отдыхом. Она чувствует, как ее лицо клонится к столу. Она вытягивает руки, пытаясь удержаться на ногах, но пальцы сами собой опускаются на клавиатуру компьютера. Они начинают печатать без ее участия, пока лицо ее все ближе и ближе подплывает к экрану монитора:

Вырвалось.

Вырвалось.

Вырвалось.

Часть четвертая

Шепчущий во тьме

1

– Ты в этом уверен? – то ли крикнул, то ли прошептал я.

В середине августа 1999 года мне уже шел семнадцатый год. Я сидел на корточках на крыше нашего дома, весь в поту, с прилипшими ко лбу волосами. С этой точки я видел задние дворы всех наших соседей – ярко-синий бассейн слева, заваленный игрушками двор справа и беседку с причудливой верандой напротив.

Мой Друг, паривший в воздухе в нескольких футах от края крыши, протянул ко мне руки.

– Хорошо, я тебе доверяю, – сказал я.

Мой Друг дважды хлопнул лапами, затем снова вытянул их, словно отец, уговаривающий ребенка прыгнуть в бассейн. Я отступил на три шага, вытер пот с лица и бросился вперед. Оттолкнувшись от края крыши, я раскинул руки, как птица, и на мгновение ощутил чувство полета. Затем резко остановился в воздухе, когда существо поймало меня, ухватив лапами за подмышки.

Теперь мы парили вместе – лицом к лицу. Рот существа распахнулся в глупой ухмылке, и я почесал его за ухом. Оно потянулось головой к моей руке.

– Отличная работа, – похвалил я. – Но нельзя ли ловить так, чтобы не было больно? А то у меня появятся синяки.

Мой Друг подплыл к крыше и опустил меня на нее. Затем вернулся на прежнее место и вновь дважды хлопнул лапами, прежде чем протянуть их ко мне. Давай!

Я потряс руками, пытаясь избавиться от боли в плечах, затем сделал два глубоких вдоха и закрыл глаза. Даже на такой жалкой высоте – всего в два этажа – я не мог избавиться от страха переломать все свои кости. Если я хочу играть в эту игру чаще, то мне придется научиться бесстрашию.

Я попятился к вершине крыши и вновь побежал к ее краю. В этот раз я немного согнул ноги и оттолкнулся сильнее. И снова взлетел, раскинув руки, и снова стал падать. Внутри закопошилась паника, но я закрыл глаза и представил себя мифическим героем: Дедалом, сбегающим с острова Крит на крыльях из воска и перьев – руки раскинуты, голова поднята. Словно красивый силуэт на фоне луны. В этот раз вместо резкого рывка я почувствовал плавное изменение веса, как в воде. Существо мягко подхватило меня и медленно закружило на месте. Я открыл глаза и хотел что-то сказать, но, увидев лицо существа, передумал. На мгновение – вероятно, меньше секунды – у меня возникло чувство, будто я смотрю на лицо человека, а не на морду животного. Такое случалось время от времени – словно что-то мелькнет на краю зрения и пропадает сразу, как только пытаешься сосредоточиться на деталях.

– Хорошая работа, – снова сказал я и опять почесал его за ушами. – На сегодня, пожалуй, закончим.

Мы вернулись через окно моей спальни. Существо плюхнулось на кровать, которая сразу же заскрипела под его весом. Я спустился вниз, сделал себе сэндвич на кухне и вернулся обратно. Зайдя в комнату, я обнаружил конверт, который, должно быть, подсунули под дверь. Я взял его, отнес к столу и сел читать, пока ел сэндвич:

Дорогой Ной!

Сегодня я занималась геологией, смотрела в окно и думала о всех этих слоях земли, о том, как мы копаем, бурим и всякое такое ради того, чтобы вытащить оттуда новые для нас вещи, которые на самом деле являются очень древними.

И меня посетила мысль: а разве люди – это не то же самое? Каждая особенность личности, каждый талант и недостаток уже заложены в нас и ожидают своего раскрытия. Например, моя любовь к писательству: не существовала ли она уже с момента моего рождения? Или сформировалась после того, как папа купил мне первый компьютер? Мне нравится думать, что она была во мне, а папа просто знал, где следует копнуть.

Конечно, не все старатели так же добры. Большинство людей выкапывают из нас то, что им нужно: секс, внимание, улыбку, разрешение сменить полосу на шоссе. Они охотятся за тем, что можно взять, а не отдать.

Когда эта мысль пришла ко мне в голову, я почувствовала сильнейшую слабость. Сколько еще пройдет времени, прежде чем мир окончательно меня опустошит?

Я знаю, что последние несколько лет находилась не в лучшей форме. Я ходила по врачам и принимала таблетки, как примерная девочка, и теперь, по большей части, могу вставать с постели и проявлять какую-то физическую активность. Но я больше не чувствую себя собой, Ной. Мне уже не так грустно, как раньше, но в то же время я уже давно не ощущала себя счастливой. Быть может, я уже опустошена?

Твоя (хоть это и глупо)

Юнис.

Каждый из нас по-своему пережил то, что случилось с Сидни. В 1989 году мама заявила в полицию о ее исчезновении и даже рассказала без утайки о моих криках, отключившемся свете и разгроме в спальне. Вскоре после этого мы пережили нашествие телерепортеров, перегородивших всю улицу своими фургонами. На какое-то время мы даже перестали смотреть телевизор, поскольку наши лица мелькали во всех местных (и не только) новостях. Но по мере того как проходили недели, а за ними и месяцы без всяких зацепок о возможном местонахождении моей сестры, общественный интерес ослабевал. Фургоны телевизионщиков разъехались. Полиция еще рассказывала про продолжающиеся следственные мероприятия, но никакой активности с их стороны я уже не замечал.

Примерно в то же время Юнис пережила свой первый серьезный приступ депрессии. Маме пришлось ненадолго положить ее в больницу, а потом лечить медикаментами. Врачи немного помогли, но как бы они ни старались подобрать правильные лекарства, у нее все равно начались проблемы с функциональной деятельностью в этом мире. Ни на одной работе она не выдерживала больше нескольких недель. Юнис по-прежнему великолепно проходила любые тесты, но больше ни на чем не могла сосредоточиться. Она окончила среднюю школу на год позже, чем планировала, и после первого же семестра в Техасском университете в Остине лишилась полной стипендии. С тех пор Юнис так и жила в своей старой детской спальне, пытаясь получить образование юриста в колледже Вандергриффа, где посещала один или два учебных курса за семестр. Временами она подрабатывала в магазине «Стук в ночи» или в «Блуждающей тьме», если по какой-то причине ей хотелось добыть для себя карманные деньги.

Именно в этот период стали появляться ее «суицидальные записки». Даже не знаю, зачем я их хранил. Наверное, просто хотел общения с Юнис, пусть даже в такой форме. Время от времени у нее мелькала мысль о самоубийстве, как о чем-то таком, что она всегда держит напоследок, но я с трудом мог представить, чтобы моя добрая милая сестра была способна причинить кому-то вред, а особенно себе.

Я дважды перечитал последнюю записку и сунул ее обратно в конверт, после чего положил к остальным – в коробку из-под обуви, стоявшую под кроватью. Я ненадолго задержал руку на конвертах, ощутил их сухость и упругость, после чего закрыл крышку своего тайника. Мой Друг немного поворчал, когда я плюхнулся на кровать рядом с ним, но все же подвинулся, чтобы освободить мне место.

– Как всегда, огромное спасибо, – сказал я.

Вместо ответа он дернулся и прижался ко мне спиной. От его тепла, проникавшего сквозь плащ и мою одежду, меня бросало в пот, но все равно это было приятно – как вернуться в спокойный уютный дом. Оно настолько быстро погрузило меня в сон, что я даже не успел сделать мысленную заметку о том, чтобы проверить утром Юнис.

2

Словно в насмешку над случившимся несчастьем, финансовое положение нашей семьи значительно окрепло после исчезновения Сидни. В первые два года «Блуждающая тьма» привлекла большие толпы посетителей, а магазин «Стук в ночи» на фоне бума комиксов в начале 1990-х впервые за свою историю стал приносить прибыль. В результате мы переехали из квартиры в дом с четырьмя спальнями. Соавтор успеха Салли Уайт в своих жизненных переменах пошла даже дальше: хотя она еще пыталась сохранить полудружбу-полупартнерство с моей мамой после исчезновения Сидни, но в конце концов устала от ее постоянных нервных срывов. В 1993 году она продала принадлежавшую ей долю «Стука в ночи» и переехала со своим женихом в Индиану. Хотя мы получили приглашение на их свадьбу, но наша семья там не присутствовала.

Мы не были счастливы, зато состоятельны, а после детства, проведенного в бедности, это можно было считать почти одним и тем же. В 1999 году мама согласилась, наконец, нанять меня и Кайла Рэнсома для работы в «Блуждающей тьме». В качестве первого задания мы должны были сходить на постановку отца Кайла «Суровое испытание»[23] в Вандергриффской школе и постараться присмотреть там новые таланты. В день премьеры мама вручила нам по стопке рекламных листовок и буквально вытолкала за дверь.

Я всегда ненавидел «Суровое испытание». По мне, это абсолютно безрадостная тягомотина. Единственная хорошая идея пьесы, помимо того что в Салеме, возможно, колдовали настоящие ведьмы[24], состоит в метафоре идей маккартизма[25]. Кроме того (возможно, вы сочтете меня сумасшедшим), я терпеть не могу истории про «бедного невинного парня, ложно обвиненного сексуальной молодой девчонкой».

Мистер Рэнсом придумал довольно интересную декорацию: огромное дерево, господствовавшее над сценой, на ветвях которого сидели судьи, но игравшие в пьесе актеры выдавали слабую игру. Они бестолково топтались на сцене и неубедительно выкрикивали друг другу обвинения. У девушки, игравшей Абигайль, были настолько светлые волосы, что в свете софитов казались почти серебряными. Она выглядела даже не хуже Сью Лайон в «Лолите»[26], но к тому времени, когда прыщавый Джон Проктор предпочел повеситься, вместо того чтобы подписать признание, мы с Кайлом уже сидели, подперев щеки ладонями, и молились о том, чтобы занавес опустился как можно скорее.

После спектакля мы нашли мистера Рэнсома возле сцены, он пожимал руки и принимал поздравления.

Сразу после исчезновения Сидни с ним случился инфаркт. После операции и некоторых серьезных изменений в диете он сильно похудел и стал выглядеть еще болезненней, чем раньше. Кожа лица обвисла, талия растеклась, как расплавленная свечка, а прежний румянец сменился сильной бледностью, делавшей его похожим, скорее, на гриб, чем на человека. Он стал единственным участником триумфального открытия «Блуждающей тьмы», которого не пригласили на следующий сезон.

Мы подошли к мистеру Рэнсому с листовками в руках. Миссис Рэнсом почему-то нигде не было видно. Когда я сказал об этом Кайлу, он смутился.

– У мамы занятия по четвергам, – пояснил он. – Она придет на субботний спектакль.

– Это очень важная история, – говорил мистер Рэнсом, пожимая руку чьему-то дедушке.

– Полностью согласен, – отвечал старик, – но что на это скажут подростки? – Он бросил выразительный взгляд на почти пустой зал.

Мистер Рэнсом натянуто улыбнулся.

– Огромное спасибо, что пришли, – сказал он. Затем повернулся и, увидев нас, заставил себя сделать лицо повеселее. – А вы что скажете, молодые люди?

– Напряженно, – сказал я.

– Весьма мрачно, – сказал Кайл.

– И очень близко к тексту, – добавил я.

– Это одна из величайших американских пьес, – сказал мистер Рэнсом. – Кто я такой, чтобы ее кромсать?

Из-за кулис вышла девочка, сыгравшая Абигайль, – уже без костюма, но еще в гриме. Вблизи она оказалась очень хорошенькой – с блестящими волосами и ярко-голубыми глазами. Увидев нас с Кайлом, она остановилась.

– Привет, Кайл, – сказала она. Затем кивнула мне: – Привет, Ной!

– Мы что, знакомы? – спросил я, застигнутый врасплох.

Она ударила меня по руке.

– Ну же, перестань!

– Перестать что?

Она недоверчиво округлила глаза.

– Мы сидели в двух рядах друг от друга на уроках английского у миссис Тёрстон. Весь восьмой класс. – Она прижала руки к груди. – Донна Харт. Не помнишь?

– Ах да, – протянул я, понимая, что это звучит фальшиво. – Извини, просто я вечно витаю в облаках…

Затянулась неловкая пауза.

– Пьеса была напряженной, – прервал наконец молчание Кайл.

– И очень мрачной, – согласился я.

– Невероятно близко к тексту, – сказал Кайл. – И ты сыграла просто супер!

– Потрясающе! – добавил я, потому что хотел хоть как-то загладить неловкость.

Донна снова шлепнула меня по руке.

– Перестань! – повторила она, но в этот раз явно польщенная.

– Раз такое дело, – сказал Кайл, протянув ей листовку, – приходи через пару недель в «Блуждающую тьму» на прослушивание.

– Это такой «Дом с привидениями». Им управляет моя семья, – объяснил я.

– Я знаю, что это, – ответила она, разглядывая листовку. – Не вчера же родилась.

– Мы всегда нуждаемся в актерах, – добавил я.

Кайл потянул меня за руку.

– Нам нужно идти.

Намек понят.

– Увидимся, Донна Харт.

– Конечно, – ответила она. – Кто знает, может, в следующий раз ты меня даже вспомнишь.

Мы пошли по ступенькам на сцену, и, когда оказались за пределами слышимости, Кайл меня остановил.

– Ты что, серьезно, никогда ее не замечал? – спросил он.

– Замечал, – солгал я. – Просто забыл, как ее зовут.

– Блин, как можно забыть имя такой девочки?

Хороший вопрос. Донна была очаровательна и притягивала взгляд, но даже сейчас ее образ словно стирался в моем сознании.

– У меня слишком много забот, – сказал я.

– Например, каких? – Я не ответил, и он усмехнулся. – Не понимаю тебя. Совсем не понимаю. Если бы в моем классе училась такая девчонка, я бы только о ней и думал. Блин, я и так не могу больше думать ни о чем другом.

Он закрыл глаза.

– Кайл! – позвал я.

– Тсс, – ответил он, затем протянул мне стопку листовок, так и не открыв глаз. – Иди размышляй о своих заботах и раздавай листовки. А я подумаю о Донне. За нас обоих.

3

Когда мы с Кайлом вернулись к нам домой, на подъездной дорожке позади универсала Юнис стояла незнакомая «Хонда CR-X». Хэтчбек был покрыт наклейками таких групп, как «AFI»[27], «Bikini Kill»[28], «MxPx»[29] и «Misfits»[30], а на бампере красовалась огромная надпись: «ПОРНОГРАФИЯ НАСИЛУЕТ МОЗГ». Внутри я услышал звук настолько редкий, что поначалу даже его не узнал: это смеялась Юнис.

Она сидела за обеденным столом вместе с полной коренастой девушкой с синей лохматой прической. Девушка была одета в толстовку с заплатами, пришпиленными к рукавам. Они сидели, склонившись над учебниками, и взглянули на нас, только когда мы вошли. На лице девушки-панка играла легкая улыбка, но Юнис сидела вся красная от смеха и вытирала глаза рукой.

– Ной! – прохрипела она. – Как дела?

– Отлично. Я раздал большую часть листовок, – ответил я и положил оставшуюся пачку на стол.

Юнис указала на незнакомку, сидевшую рядом с ней.

– Это Брин. Она учится в моем классе английского.

Мы обменялись приветствиями, и я предложил Брин листовку.

– «Дом с привидениями»? – удивилась она.

– Это наш семейный бизнес, – пояснил я.

Юнис смутилась, словно не хотела, чтобы я об этом рассказывал.

– Ну что ж, – сказала Брин и принялась рыться в своей сумочке, – раз уж мы обмениваемся рекламками…

Она протянула мне помятую бумагу размером с четверть стандартного листа. Качество ксерокопии было такое, что вначале я подумал, что это реклама какого-то панк-рок-шоу – фоном служило изображение гигантской морской звезды с нарисованным поперек нее транспарантом. Но приглядевшись к буквам, я понял, что на транспаранте написано: «ЦЕРКОВЬ БИБЛЕЙСКОГО ИСКУПЛЕНИЯ». А под ним вместо списка музыкальных групп еле разборчивыми белыми буквами – расписание церковных служб и других религиозных мероприятий.

– Ты туда ходишь? – спросил я.

– И вы сможете, если захотите, – ответила она, взглянув сначала на меня, потом на Юнис. – Возможно, это изменит ваши взгляды на жизнь.

Беспокойство на лице Юнис усилилось, но она улыбнулась:

– Да, возможно.

Прежде чем я успел ответить на это приглашение (скорее всего, грубо), в гостиную вошла мама. Губы ее были крепко сжаты, лицо бледнее, чем обычно.

– Мам, это Брин… – сказала Юнис.

– Мы раздали большую часть листовок, – сказал я, но мама отмахнулась от нас обоих.

– Ной, пора готовиться ко сну. Кайл, тебе уже пора домой, мать наверняка волнуется. Брин, возможно, пора и тебе.

– Что происходит? – спросила Юнис.

Мамины губы слегка шевельнулись, а когда она заговорила, ее голос сорвался:

– Сегодня пропала маленькая девочка.

К следующему утру эта история неизбежно появится как в местных, так и в национальных новостях, а пока мама рассказала присутствующим все основные, жизненно важные факты: сегодня утром девятилетняя Мария Дэвис и ее пятилетний брат Бобби поехали на велосипедах к старому закрытому супермаркету «Винн-Дикси», расположенному в нескольких кварталах от их дома. Через двадцать минут Бобби развернулся и поехал обратно, но Мария к обеду домой не вернулась. Приехав к магазину, ее родители нашли только велосипед на стоянке, но самой Марии нигде не было видно. Они позвонили в полицию, а те вызвали ФБР.

Мама стояла за стулом во главе обеденного стола и рассказывала нам об этом, сжимая его спинку побелевшими пальцами. После того, как она закончила, мы все погрузились в ошеломленное молчание, включая Брин и Кайла.

Я заговорил первым.

– Они же не думают, что это как-то связано с Сидни?

– Пока что неизвестно, – ответила мама. – Но полиция не стала бы мне звонить, если бы там считали, что это невозможно.

Кайл и Брин одновременно пожелали нам спокойной ночи. Брин и Юнис обменялись напоследок продолжительными улыбками, смысла которых я не понял. Впрочем, у меня и без них было о чем поразмышлять.

Когда гости ушли, мама, Юнис и я просидели в гостиной в полном молчании почти два часа, уставившись в телевизор. Сомневаюсь, что кто-то из нас знал, что следует говорить в такой ситуации или хотя бы думать. Мы никогда не оставляли надежду на то, что Сидни просто сбежала, а ее прощальный крик стал частью тщательно продуманной мистификации рассерженного подростка, который всю жизнь питает любовь к «Домам с привидениями». Я втайне надеялся, что она уехала в Лос-Анджелес и однажды я увижу ее на экране или, может, прочитаю ее имя в титрах. Но теперь, когда пропала еще одна девочка, в эту фантазию стало гораздо труднее верить.

Когда мама отправила меня спать, Юнис последовала за мной наверх и даже вошла в мою комнату, чего давно уже не делала. Затем она села на мою кровать и стала смотреть, как я снимаю туфли.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

– Вроде бы.

Она немного помолчала, водя туда-сюда рукой по одеялу.

– А как насчет тебя? Все нормально? – спросил я.

Она задумалась.

– Что ты думаешь о Брин? – вдруг спросила она.

Это было не совсем то, что я ожидал.

– О той девушке? Ничего не думаю. Наверное, она хорошая. Религией опять же интересуется.

– Она говорит, что в последнее время ходит в церковь только ради развлечения, – сказала Юнис. – Там до сих пор тусят многие ее друзья со школы. У них церковная панк-рок-группа или что-то вроде этого.

– Теперь тебе нравится панк-рок? – спросил я.

Юнис улыбнулась, глядя в пол, и встала.

– Тебе пора отдыхать. Спокойной ночи, Ной!

Она быстро поцеловала меня в щеку и вышла за дверь.

Я подождал, пока она не закрылась в своей спальне, и только потом позвал монстра.

– Ты тут?

Обычно после этих слов мой Друг появлялся из шкафа или из-под кровати, но сегодня я ответа не дождался.

Такое порой случалось. Иногда существо приходило поздно, когда я уже засыпал, а иногда не приходило вовсе. Но в этот вечер мне не помешала бы компания хоть кого-то, кто не страдает так же, как моя семья. Я заснул, сидя у окна спальни в ожидании возвращения Друга.

4

В дни, последовавшие за исчезновением Марии Дэвис, по мере того как новости в телевизоре становились все более одержимыми этим загадочным случаем, эмоциональная атмосфера в Вандергриффе заметно поменялась. Этот город никогда не напоминал идиллию, в которой все непрерывно друг другу улыбались, но теперь на лицах горожан явно виднелась тревога. Днем в парках и на лужайках перед домами теперь играло меньше детей, а по ночам на улицах стало заметно тише. Смех в городе раздавался еще реже, хотя в школьных коридорах – совсем наоборот. Мы, и без того взвинченные подростки, в которых бурлили гормоны, пока еще были слишком молоды, чтобы воспринимать такие вещи всерьез. В школьном актовом зале состоялось собрание, на которое пришел полицейский из местного участка и сообщил нам, что в здании и на парковке будут дежурить его коллеги. А еще он напомнил, что нельзя брать еду у незнакомцев или садиться к ним в машину – будто мы бестолковые первоклашки. В довершение своей речи полицейский поднял над собой плакат с номером телефона и убедительно просил звонить, если мы увидим что-нибудь подозрительное.

– Даже если вы не уверены, что это важно, обязательно звоните. Таким образом вы можете спасти собственную жизнь.

Все это представление выглядело как неудачная шутка, которую рассказывают, когда уже знают, что шутка-то плохая, но остановиться никак не могут. Можно подумать, эти меры помогут вернуть Марию домой или предотвратить новое исчезновение. После пропажи Сидни были точно такие же школьные собрания и куча репортажей в национальных новостях.

Мама, Юнис и я несколько раз обсуждали вопрос, стоит ли в этом году открывать «Блуждающую тьму». Хотя по чисто эгоистическим причинам я очень хотел, чтобы мы открылись, но вместе с тем был вынужден признать, что существуют веские причины этого не делать. В конце концов, большинство наших работников были старшеклассники, и у нас реально могли возникнуть проблемы с заполнением актерских вакансий, если их родители сочтут небезопасным отпускать детей работать по вечерам в течение шести недель подряд. Каждый раз, когда поднималась эта тема, мы принимались обсуждать ее заново, но я чувствовал, что наши шансы на открытие сезона 1999 года тают на глазах.

Кроме разговоров о работе других бесед мы почти не вели, разбредясь по разным углам большого дома: мама проводила время внизу у телевизора, Юнис в своей комнате, а я в своей. Я очень скучал по своему монстру и уже почти потерял надежду увидеть его снова, когда через неделю после его последнего появления вдруг проснулся от царапания в окно спальни. Существо сидело на крыше снаружи и водило когтем вверх и вниз по стеклу.

Я открыл окно и распахнул его настежь. Потом отступил на шаг и сделал строгое лицо, когда существо забралось ко мне в комнату. Я хотел накричать на него, отругать и потребовать подробного отчета о том, где оно пропадало всю последнюю неделю, но на деле просто обхватил его руками и крепко обнял за талию. Существо обняло меня в ответ, и прежнее чувство комфорта и блаженства нахлынуло на меня, смешавшись с запахом меха и заплесневелого плаща. Мой гнев рассеялся, и я почувствовал облегчение.

– Я так по тебе скучал, – сказал я, уткнувшись в его грудь, – так волновался.

Я хотел сказать больше, но мой Друг сжал меня крепче, и ноги оторвались от ковра. Мы взлетели в воздух, и моя голова оказалась в нескольких дюймах от потолка.

Мой Друг осторожно вынес нас из окна в теплую летнюю ночь. Вначале я подумал, что он вновь собирается сыграть в «прыжки и ловлю», но вместо этого он перехватил меня так, что я прижался к его боку, и взлетел со мной в небо. Ветер засвистел у меня в ушах и растрепал волосы. Город уменьшался под нами, превращаясь в маленькое созвездие огней, а воздух становился все холоднее и разреженней. Мне приходилось дышать все глубже, чтобы наполнить легкие.

Монстр прекратил наше восхождение в ночные небеса и завис на месте, медленно описывая круги. В стороне Далласа я увидел «Башню воссоединения», а в Форт-Уэрте – правильный прямоугольник Беннет-Плаза. Вандергриффский парк развлечений «Веселые горки» оказался прямо под нами. Несмотря на то что парк был закрыт на ночь, аттракцион «Парашютный спуск» горел огнями.

Не предупредив, существо разжало хватку. Парк полетел на меня, как увеличивающийся кусок фотографии. Я закувыркался в небе и камнем падал прямо на «Парашютный спуск», торчавший из земли подобно острому мечу. Из горла вырвался крик, и я замахал руками в попытке за что-нибудь ухватиться.

О Господи! Господи Иисусе, вот и все, сейчас я умру. И хуже всего, что это будет больно…

Но, прежде чем каждая косточка моего тела раздробилась об аттракцион, существо догнало меня, обхватило за талию и понесло полукругом вокруг башни, сверкавшей неоновыми огнями на периферии зрения. Вопль ужаса, который я издавал, превратился в крик восторга. Через все тело пронеслась энергия. Я выл и хохотал одновременно. Существо усилило хватку, и от нашей точки соприкосновения запульсировали волны тепла. Мир приобрел золотистый оттенок, в моей груди бешено заколотилось сердце. Затем существо снова меня отпустило.

В этот раз я не упал, наоборот, начал подниматься. Я двигался не особенно быстро, но двигался сам, взлетая вверх по широкой спирали. Мой Друг держался позади и ниже. Он не отставал, но и не трогал меня. Я летел по собственной воле. Тогда я повернулся лицом к существу.

– Как ты это сделал? – спросил я. – Это же невероятно!

Но как обычно, он мне не ответил. Я отклонился от башни и полетел над шоссе. Я двигался медленнее и топорнее, чем существо (как оказалось, учиться летать – это примерно как учиться плавать), но мне удавалось держаться в воздухе и двигаться в нужном направлении. Внезапно все волнения и тревоги прошедшей недели перестали иметь значение. Все, что теперь было важно – только этот полет, это ощущение полной власти и свободы.

Возбуждение в конце концов исчезло, уступив место восхитительному изнеможению. К тому времени, когда мы вернулись домой, моя временная способность к полету стала ослабевать. Я подпрыгнул и задергался в воздухе, как пьяное насекомое, потом споткнулся о крышу и упал на четвереньки. Существо приземлилось рядом со мной. Я, скорее, почувствовал это, чем услышал – по легкому движению воздуха.

– Как здесь жарко, – сказал я. – Тебе жарко?

Ответа существа я дожидаться не стал, просто залез обратно в спальню и разделся до трусов. Даже будучи обнаженной, моя кожа ощущала противоестественный жар. Мое лицо пылало, а трусы встали колом. Я прислонился к столу и сделал пару глубоких, но бесполезных вдохов – остыть никак не получалось. Я обернулся и увидел, что существо последовало за мною внутрь.

– Кажется, ты переборщил с пыльцой феи, – сказал я. – Я чувствую себя… Хм…

От полученных впечатлений у меня уже голова шла кругом.

Во взгляде существа мелькнула тревога. Оно коснулось моего лица, а потом груди, задержав там лапу. Мое сердце продолжало бешено биться, лицо горело от жара. Существо взяло ручку и лист бумаги с моего стола и написало:

«ДРУГ ПОМОЧЬ?»

– А ты можешь помочь? – спросил я, удивившись звучанию своего голоса. Он стал отдаленным и искаженным, словно обработанным на синтезаторе.

Существо отодвинуло ручку и бумагу. Затем положило одну лапу мне на плечо, а другую – в область паха. Комната загудела вокруг нас, и мой живот снова сжался. Мир стал тусклее и как будто меньше.

– Ты уверен, что хочешь быть… для этого? – спросил я, одновременно смущенный и взволнованный этой перспективой.

Существо уткнулось мокрой мордой мне в лицо, его шерсть коснулась моей пылающей щеки. Я стянул трусы до лодыжек, обхватил себя кулаком и принялся дергать, испытывая ощущения как внутри, так и снаружи своего тела. Это не заняло слишком много времени. Когда я напрягся, готовясь к оргазму, мой Друг сжал меня за плечо. Мое внутреннее зрение рассыпалось на десятки осколков, превратилось в калейдоскоп, залитый золотистым светом. Каждая искаженная версия меня извивалась в экстазе и уплывала в бесконечность.

Подавшись вперед, когда все закончилось, я чуть не свалился на пол, но мой Друг подхватил меня и прижал к пахнущему плесенью плащу. Он положил меня на кровать и прижался сзади, обхватив за талию. Тепло больше не жгло изнутри. Оно циркулировало между нами, как личная обуза, превращенная прикосновением в общую отраду.

– Спасибо, – прошептал я, уплывая на затухающей пульсации оргазма в бесконечное море сна. Прежде чем окончательно провалиться в небытие, я ощутил на щеке поцелуй мягких человеческих губ.

5

На следующее утро я проснулся с идеей, как сохранить «Блуждающую тьму» и по возможности обезопасить сотрудников. Мы могли бы ввести систему, согласно которой несовершеннолетние работники звонили и предупреждали, когда направляются на работу или возвращаются домой. Мама мою идею одобрила, и мы вернулись к делу. На этой же неделе мы начали работу по подготовке к сезону 1999 года.

За десять лет «Блуждающая тьма» значительно расширилась, теперь здесь было не шесть комнат, а целых пятнадцать. Четыре располагались на втором «этаже», который мы построили в 1995-м, так что, даже учитывая комнату отдыха для сотрудников, гардеробные, гримерные, санузлы, комнату охраны и лабиринт Монстра, мы все еще задействовали не более двух третей от общего доступного нам пространства. Я уже начал набрасывать идеи, как можно использовать оставшуюся треть. Рабочим названием стало «Вечеринка с бензопилой и погоней», и я немного переживал, так как мама не спешила высказывать по этому поводу свое мнение.

Мы с Кайлом проводили целые дни и вечера, подметая и вытирая пыль с аттракционов, затем приступили к осмотру фонарей и механической оснастки (например, в «Головокружительном туннеле»), ремонтируя или заменяя по мере необходимости детали. Юнис в один из своих деятельных периодов тоже захотела прийти на помощь при условии, что мы пригласим Брин.

– Она согласилась посмотреть на «Тьму», если я когда-нибудь соглашусь сходить с ней в церковь, – сказала она.

– Зачем тебе туда идти? – спросил я. – Тем более что это панк-рок-церковь. Ты ненавидишь и то и другое.

– Я пытаюсь узнавать что-то новое, – ответила она. – Почему бы тебе не попытаться вести себя мило?

Но как только Брин вошла в здание, на ее лице отразилось легкое отвращение.

– И вот за это вы берете с людей деньги? – спросила она.

– Мы никого сюда насильно не тащим, – огрызнулся я.

– Пойдем, я все покажу, – сказала Юнис.

Брин позволила увести себя в лабиринт, и они обе скрылись с глаз. Пока мы с мамой и Кайлом работали, нас постоянно прерывал раскатистый смех – Брин своими шутками доводила мою сестру до истерики.

– Нет, ну что за херня, – вздохнул я спустя час.

– Следи за языком! – сделала замечание мама, не прекращая отмечать что-то в своем планшете. Мы находились в «Кабинете профессора». Кайл гасил и включал оранжевые лампочки в камине. – У Юнис почти нет друзей. Пусть Брин – девица слегка невоспитанная, но Юнис хотя бы с ней радуется жизни. Оставь их в покое.

– Хоть кто-нибудь обратил внимание, как я ловко орудую лампочками? – поинтересовался Кайл, присаживаясь перед камином на корточки.

– Да, ты отлично справляешься, – сказала мама, даже не потрудившись взглянуть в его сторону. – А теперь заткнитесь оба. Мне надо подумать.

Прослушивание состоялось в выходные сразу после окончания ремонта. Мы с мамой сели за стол в танцевальном зале, и Кайл ввел стайку подающих надежды ребят из драмкружка. Донна Харт вошла первой. Она исполнила монолог Абигайль «Я больше не могу выносить похотливых взглядов, Джон» из «Сурового испытания» и спела арию «Я не знаю, как его любить» из рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда». Она играла нарочито эмоционально и громко, поскольку привыкла к большому залу средней школы.

Мама не отрывала взгляда от планшета и продолжала делать в нем пометки в течение десяти или пятнадцати секунд после того, как Донна закончила петь. Затем подняла глаза, потерла нос тыльной стороной ладони и спросила:

– А не слишком ли громко?

– Мне кажется, нормально, – ответила Донна, разгладив складки на юбке.

Мама вяло махнула рукой.

– Тогда продолжай.

Донна откашлялась и издала кристально пронзительный крик.

Мама вернулась к планшету.

– Спасибо, Донна. Мы тебе позвоним.

Донна улыбнулась мне, выходя из комнаты. Я улыбнулся в ответ, поскольку посчитал это вежливым, и, убедившись, что мама не смотрит, показал ей большой палец.

После прослушивания мама, Кайл и я сели в кружок в танцевальном зале и сравнили наши заметки.

– В первую очередь, – сказала мама, – надо разобраться с вашими ролями.

Кайл откинулся назад.

– Блин, как долго я ждал этого вопроса! – Он закрыл глаза. – Профессор. Я хочу быть Профессором. На полную ставку!

– Посмотрим, что можно будет сделать в этом году, – сказала мама. – А ты, Ной?

Я тоже ждал этого вопроса. И давно знал свой ответ, но мне было немного неловко произносить его вслух. Я очень хотел эту роль, но боялся получить отказ. А еще я боялся, что моя семья может подумать обо мне плохо, если я об этом заговорю.

– Монстр, – сказал я. – Я хочу сыграть Монстра.

Кайл сделал сочувственное лицо.

– Бедный домашний мальчик. Это его единственный шанс.

Но никто не засмеялся. Мое лицо горело, и я уставился в пол.

– Монстр так Монстр, – произнесла мама абсолютно ровным голосом.

6

Позже, когда мы ехали домой в «Форде Пинто» Кайла, он поднял свою излюбленную тему – о Донне Харт.

– Повезло тебе, дураку, – сказал он. – Ты нравишься Донне.

– Совсем нет, – ответил я.

Он бросил на меня тяжелый косой взгляд.

– Почему ты так себя ведешь?

– В смысле?

– Я понимаю, ты стесняешься и все такое, но должен же ты когда-нибудь начать с кем-то встречаться. Ты ведь не гей?

– Да пошел ты! – огрызнулся я.

В Вандергриффе 1999 года подобные вещи не прощались. Меньше года назад двадцатилетнего гея Мэттью Девриса привязали к кузову грузовика и протащили несколько миль по двухполосному шоссе. Это случилось в Артемиде – городке примерно в двадцати минутах езды от нашего.

– Слушай, – сказал я. – Ты отстанешь, если я пообещаю, что начну флиртовать с красивой девчонкой?

Он хлопнул в ладоши и поднял руки над головой, словно собираясь объявить очки в соревновании.

– Стрелки на двенадцать, Супер Дэйв[31]! – сказал я.

Я хотел поговорить об этом с Юнис, но дома ее не было. Вероятно, она гуляла где-то с Брин. И сам не знаю, почему прошел мимо комнаты Юнис – до двери в конце коридора.

Четвертую спальню в доме мама называла своим «домашним офисом». Там стояли картотека, стол, компьютер и искусственное растение в углу. Эта комната считалась маминой, но мне хватило бы пальцев на одной руке, чтобы пересчитать все случаи, когда я ее здесь видел. Гораздо чаще здесь бывали я или Юнис, используя компьютер для выполнения школьных заданий или игр. Но в основном комната пустовала – словно мы все понимали без слов, в чем состоит ее истинное предназначение, и только ждали предлога, чтобы убрать отсюда мебель и освободить ее для настоящего обитателя.

Кроме того, это была единственная комната в доме, где хранилась фотография Сидни. Она стояла на картотечном шкафу – школьный портрет двадцать на двадцать пять сантиметров в «золотой» рамке. На ней Сидни в сарафане, с пышными волосами, покрытыми лаком, стояла лицом к камере с ослепительной сценической улыбкой на устах. Я не очень понимаю, почему мама выбрала именно эту фотографию. Снимок был сделан в начале выпускного класса Сидни, всего за два месяца до того, как она пропала, и эта фотография неизбежно сопровождала любые рассказы о ней по телевидению или в печати. Это фото стало миниатюрным воплощением Сидни после ее исчезновения из нашей жизни.

Я взял фотографию в руки, стараясь не заляпать стекло пальцами, и задумался, переживают ли прямо сейчас нечто подобное родители Марии Дэвис? Осталась ли у них фотография дочери, идеально запечатлевшая их потерю, сожаления, боль и осознание родительской неудачи?

Я приказал себе оставить эти мысли. Мария может быть еще жива… Как и Сидни, кстати. Ведь мне было не известно ничего ни в том, ни в другом случае. Хотя… Я поставил фотографию на шкаф и прошел мимо комнаты Юнис в свою. Мой Друг сидел на полу и хмуро глядел в раскрытый на коленях комикс. Когда я вошел, он указал на себя когтистым пальцем, а потом в ночное небо. Наружу?

– Не сегодня, – ответил я. – Мне нужно еще кое-что сделать. – Я подошел к столу и взял лист бумаги и карандаши. Существо пытливо смотрело на меня. – Я должен придумать новый костюм для Монстра в «Блуждающей тьме». Возможно, срисую дизайн с тебя.

Взгляд существа затуманился, и на мгновение в нем проскользнула тревога. Оно отложило комикс и потянулось за бумагой и карандашами, которые я держал в руке. Я отдал их, и оно написало: «ТЫ ХОЧЕШЬ БЫТЬ ПОХОЖИМ НА МЕНЯ?»

– Ну да, – ответил я. – Ты потрясающий. Почему бы и нет?

Мой Друг на мгновение задумался над моим вопросом, но, похоже, не смог придумать подходящего ответа. Он все так же обеспокоенно вернул мне карандаши и бумагу. Я сел напротив существа на пол и прислонился спиной к комоду. Он вернулся к чтению, а я начал рисовать. Рисование продолжалось несколько часов. Я настолько увлекся, что лишь смутно слышал другие звуки в доме: в основном маму, которая сначала ходила по кухне, а потом уселась перед телевизором.

Я никогда не умел хорошо рисовать, поэтому мне понадобилось несколько попыток, прежде чем на листе получилось что-то такое, что хотя бы отдаленно напоминало существо. Мне хотелось запечатлеть его массивную фигуру и спутанный мех, сверкающие угрозой оранжевые глаза, но все, что я рисовал, походило, скорее, на собаку в толстовке. Я все еще пыхтел над блокнотом, когда раздался стук в дверь, и, прежде чем я успел ответить, в комнату заглянула Юнис.

– Привет, – сказала она и тут же поморщилась. – С тобой все в порядке?

Я посмотрел на пустое место на полу, где только что сидело существо, затем повернулся к Юнис, сглотнув и облизав сухие потрескавшиеся губы.

– Все хорошо, – ответил я. – Ты меня напугала, только и всего.

Юнис вошла и села на кровать.

– Ого, какая теплая постель.

– Ага. Именно поэтому я сижу на полу.

Она встревоженно провела рукой по одеялу.

– У тебя температура? Такое чувство, будто здесь обжигали кирпичи.

– Все в порядке, – повторил я.

Она посмотрела на открытое окно и, как мне показалось, захотела что-то спросить, но вместо этого нахмурилась с обиженным видом.

– Ты что-то хотела? – спросил я.

Она несколько раз моргнула и встала с кровати.

– Да, наверное, ты прав. Уже поздно.

– Тебе не обязательно уходить, – сказал я. – Где ты была?

Она остановилась посреди комнаты со странно-болезненным сосредоточенным выражением на лице, но затем слабо и неуверенно улыбнулась и посмотрела в сторону, словно надеясь найти ответ в углу моей комнаты.

– Я сходила с Брин в ее церковь, – сказала она и снова села на кровать.

– В пятницу вечером?

– У них проходят всякие службы и мероприятия почти каждый день или вечер, – ответила она. – Брин говорит, что они хотят привлечь людей, работающих посменно, которые не могут посещать их в воскресенье утром или в среду вечером.

Я снова прислонился спиной к столу.

– Ну и как там?

Взгляд Юнис снова забегал. Как будто она избегала смотреть мне в глаза.

– Там… странно. Во-первых, «церковь» находится в паршивом торговом центре – между маникюрным салоном и организацией, оказывающей платные услуги по составлению налоговых деклараций. Витрина закрашена черной краской, чтобы ничего не было видно снаружи, а внутри – типичный панк-роковый клуб: просто кучка складных стульев перед небольшой сценой с разноцветными огнями и черным задником.

Все, кто пришел на службу, были похожи на Брин – татуированные, с торчащими волосами, с заплатами на куртках, но все принесли с собой Библии. Как в «Сумеречной зоне». Они все жали мне руку и приветствовали в «стае». Там была музыкальная группа, которая заиграла очень громкий и быстрый панк-рок. Я не могла разобрать ни слова. А потом все побежали к сцене и принялись скакать и толкаться.

– Ты тоже толкалась? – спросил я.

Я не мог себе этого представить. Костлявая хрупкая Юнис разбилась бы вдребезги среди бешеных панков.

– Нет, – ответила она. – Я сидела в кресле, пока Брин скакала. А потом, когда все впали в окончательное неистовство, вошел пастор, и в комнате воцарилась тишина. У него был спокойный умиротворяющий голос – словно он говорил, поднявшись на скалу. Пастор начал речь с того, как он счастлив нас видеть и что благословенно то место, которое дает возможность быть вместе и поклоняться Господу. Но потом все стало как-то странно. Он повторял одну и ту же фразу – о том, что не все из нас были движимы танцем Святого Духа. И в этот момент – я клянусь! – он смотрел прямо на меня.

«Надеюсь, в будущем ты найдешь в себе силы впустить в себя Святой Дух и позволишь ему собою двигать», – сказал он.

Я попыталась отшутиться. Я подумала, что таким способом он хочет показаться дружелюбным и поощрить меня к участию.

Но затем он начал разглагольствовать о людях, которые покинули их церковь и начали посещать другие места, и говорить о предательстве. Он называл имена людей по одному и отменял все благословения, которые они получали в его церкви. Например, «Джейн Данлоп, которая познакомилась со своим мужем в этой Церкви и крестила здесь ребенка, я аннулирую твой брак и твое спасение! Отныне ты проклята!». И так для двадцати разных людей, Ной. И каждый раз все присутствующие были этим довольны. Они кричали «Аминь!» и «Хвала Иисусу!».

– Даже Брин? – спросил я.

– Брин не кричала, – ответила Юнис. – Она сидела молча. Потом я сказала ей, что проповедь показалась мне странной и неправильной, а она ответила: «Теперь ты знаешь, как я отношусь к тому, чем твоя семья зарабатывает на жизнь». Поговорив, мы заключили с ней сделку: в этом году я немного отдохну от «Блуждающей тьмы», а она попытается найти для себя другую церковь. Не такую… враждебную и странную. И мы сможем с ней тусоваться, не чувствуя неловкости.

– Погоди, – сказал я. – Что значит «немного отдохнешь»?

– В любом случае в этом году я не особо вникала в дела, – ответила она. – У меня был сложный семестр. Мне кажется, я заслужила год отдыха.

– Да уж! Неужели ты позволишь каким-то чудикам-сектантам себя запугать? Юнис, это неправильно!

Она по-прежнему избегала смотреть мне в глаза.

– Это не увольнение. Просто… небольшой отпуск. – Она встала с кровати. – Ладно, уже поздно. Спокойной ночи, малыш. Не засиживайся допоздна.

Она поцеловала меня в щеку и ушла.

Я немного подождал, но в эту ночь мой Друг не вернулся.

7

На следующий день за завтраком я показал маме свой набросок, ожидая, что она утвердит его без возражений. Но вместо этого озабоченность на ее лице сменилась чем-то вроде тревоги.

– Где ты такое увидел? – спросила она.

Я сделал вид, будто изучаю рисунок.

– Не знаю, придумал. А что?

Она, казалось, хотела мне что-то сказать.

– Чего? – спросил я.

– Ничего, – ответила она.

– Мама, ты что-то скрываешь.

Почему она так встревожилась?

Мама провела пальцами по рисунку и вновь посмотрела на меня.

– Ты не… ты никогда раньше не видел это существо?

Мое любопытство усилилось до крайней степени.

– А ты? – спросил я.

Напряженная линия ее рта слегка расслабилась, когда она покачала головой.

– Нет. Конечно же нет. Просто вся эта история с Марией Дэвис выбила меня из колеи.

Я не знал, как на это реагировать. Какое отношение костюм Монстра может иметь к Марии Дэвис?

– Прости, – сказала мама. – От этого чудища у меня мурашки по коже.

Я понял, что она решила сдаться и позволить мне сделать так, как я хочу, поэтому не стал развивать эту тему дальше.

– В этом и смысл, – ответил я.

8

Я отказывался участвовать в репетициях, пока не получу свой костюм. Глупость какая – пытаться утаскивать людей в своей повседневной одежде. В таком случае мои коллеги не смогут воспринимать меня всерьез. Каким бы замечательным ни получился итоговый образ, мои жертвы все равно будут помнить меня как обычного потного Ноя. Когда они увидят меня в костюме в первый раз, я должен стать для них настоящим Монстром.

Поэтому, пока мои коллеги по актерскому составу изучали коммуникации и перекрытия, я запоминал лабиринт Монстра, позволявший ему незаметно следить за посетителями и появляться в неожиданных местах, чтобы пугать или утаскивать во тьму наших подставных персонажей, которые всегда носили имена Брэд или Кэтти. Я носился кругами, гулко топая по бетонному полу и деревянным ступенькам, сотрясая шагами хлипкие стены декораций. Мне придется передвигаться в этом пространстве в тяжелом костюме и маске, перекрывающей зрение, причем в темноте. Поэтому я бегал и бегал. К концу первой недели я уже мог перемещаться с закрытыми глазами.

В перерывах я садился у открытой гаражной двери, жадно поглощал воду и впитывал все, что приносил очередной день. Иногда со мной сидели Кайл и Донна (которой досталась роль Кэтти). В этих маленьких сценках Кайл играл роль «рубахи-парня», заводя разговоры возле Донны и отпуская шуточки. Я изо всех сил старался казаться «нормальным интересным чуваком».

Новый костюм подготовили к концу второй недели, и мы представили его на репетиции в пятницу. Не показав никому его заранее и даже не рассказав, что мы задумали, мама объявила, что с сегодняшнего дня актеры начнут репетировать с выключенным светом. «Брэды» и «Кэтти», собравшиеся вместе, чтобы сыграть «публику», получат по одному фонарику для перемещения по складу.

На этой первой репетиции с выключенным светом мама дала мне полный карт-бланш, позволив появляться там, где и когда я захочу. «Брэды» и «Кэтти» пошли по лабиринту, а я молча – возле них. При свете они ходили со скучающим высокомерием и уверенностью. Теперь же, в темной тишине, в их смехе зазвучали нервные нотки.

– Господи! – произнес один из «Брэдов», когда я впервые появился в кабинете Профессора. – Я знаю, что он не настоящий, но… Господи…

Донна светила фонариком своей группы взад и вперед, но после первого появления я скрывался долго. Я проследовал за ними в морг, потом в танцевальный зал, где оркестр заиграл свою безобразно громкую музыку, и танцующие актеры завальсировали по комнате, преграждая путь «Брэдам» и «Кэтти», подобно танцующему морю. По сценарной задумке данный зал с его тусклым освещением и широким полом должен был стать местом отдыха от невыносимого напряжения маленьких темных комнат, но так как я еще не выскочил, мои жертвы все больше раздражались из-за ощущения своей незащищенности. Словно живые сгустки нервной энергии, они прошаркали через весь зал, выключив на минуту фонарик, и достигли, наконец, двойных дверей с надписью «Выход» на противоположной стороне. Выйдя через нее, они снова погрузились в непроницаемую тьму.

– Донна, – прошептала одна из «Кэтти», – включи фонарик.

Донна включила свет и в нескольких дюймах от своего носа увидела мою морду.

– Бу! – сказал я.

Она издала такой визг, что я порадовался, что мои уши прикрывает глухая маска. Вслед за ней закричала вся группа. Я быстро нырнул в один из потайных выходов и вернулся в свой лабиринт.

– Ной, какой же ты урод! – крикнул кто-то мне вслед.

9

Этот крик, этот момент ужаса, виной которого я стал, вызвал в моей душе такое ликование, что в порыве маниакальной радости я решил, что пришло время подкатить к Донне. Когда мой Друг пришел ко мне после захода солнца, я сказал:

– Мне нужен самый красивый цветок из всех, которые ты знаешь. Что-нибудь такое, что очень трудно достать.

Существо взяло ручку и блокнот с моего стола: «ЗАЧЕМ?»

– Неважно, – ответил я. – Ты сделаешь?

Оно вздохнуло.

«ДРУГ ПОМОЧЬ, – написало оно. – СКОРО ВЕРНУСЬ».

Оно шагнуло к открытому окну и улетело в ночь.

Я ходил по комнате и ждал. Мой Друг вернулся примерно через полчаса с черным цветком на длинном стебле. Сердцевина бутона слабо светилась, как сувенирная свечка, которая вот-вот погаснет. Источник света был окружен шипами.

«НЕ ТРОГАЙ СЕРЕДИНУ, – написало существо. – И НЕ СМОТРИ ДОЛГО. МОЖНО ПОТЕРЯТЬ СОЗНАНИЕ. – Оно указало на цветок. – ДЛЯ ЧЕГО?»

– Для девушки, – неохотно ответил я. Мое лицо горело, но я все равно продолжил: – Мне нужно кое-что еще. Позволь мне сегодня опять полетать.

Существо уставилось на меня с недоумением.

– Что-то не так? – спросил я.

«ВСЕ ТАК, – написало существо. – ДРУГ ПОМОЧЬ».

Секунду спустя, получив от существа новый заряд энергии, я взмыл в небо, прижимая к груди черный цветок. Монстр следовал за мной на некотором расстоянии, чтобы убедиться, что я не свалюсь. Я помнил адрес Донны по ее заявлению об устройстве на работу в «Блуждающую тьму», но поскольку водительские права я получил совсем недавно, мне пришлось лететь низко и проверять названия улиц. В конце концов я оказался над улицей, застроенной почти одинаковыми одноэтажными домиками. Когда я завис над нужным мне домом, существо остановилось рядом.

– Интересно, какое окно ее? – проговорил я.

Существо облетело дом слева и указало на окно прямо за забором.

– Ты уверен? – спросил я.

Друг кивнул.

Я последовал за ним и опустился на землю.

– Держись поблизости, но на глаза не попадайся, хорошо?

Сердито взглянув на меня, существо повисело над моей головой, а потом уплыло во двор позади дома. Я постучал по стеклу, отступил назад и поднял цветок. Занавески зашевелились, а потом раздвинулись на долю дюйма. Мне стало нехорошо. С чего я вообще решил, что это нормальная идея? Какой девушке она может показаться романтичной? На такое способен только псих.

Между занавесок показалось лицо Донны – с затуманенными со сна глазами и с волосами, собранными на макушке в золотой пучок. На ней была футболка и пижамные штаны. Мое имя она произнесла как вопрос:

– Ной?

– Прости, – прошептал я. – Сейчас уйду.

Она подняла указательный палец вверх, что, должно быть, означало «одну минутку», и исчезла. А потом вернулась, жуя жвачку. Она разблокировала окно и медленно его открыла. Подняв до середины, она наклонилась и высунулась наружу.

– Ты что здесь делаешь?

– Я пришел, потому что… – проговорил я и закашлялся. Сейчас бы не помешало попить воды. – Ты отлично справилась с работой, и я хотел тебя поблагодарить.

Донна улыбнулась. Что ж, по крайней мере, она не огорчилась оттого, что меня увидела.

– Среди ночи?

– Ну, мы же настоящий «Дом с привидениями», – ответил я.

Она ткнула пальцем мне в грудь.

– А это что?

Ой, а про цветок-то я и забыл.

– Это тебе, – поспешно сказал я, глядя на его тусклое свечение, а не на нее. – Что-то вроде поздравления… наверное.

– Так ты отдашь его мне или так и будешь на него смотреть? – спросила она.

Я с трудом оторвал взгляд от гипнотического света и протянул ей цветок. Она заглянула в его бутон, и на ее лицо упали оранжевые блики. До чего же она милая. Почему я все время забываю, какая она красивая? Почему ее лицо не хочет запечатлеваться в моей памяти?

– Он прекрасен, – промурлыкала она. – А как называется?

– Эбеновая нежность, – ответил я, восхитившись своей спонтанной находкой. – Его создали в лаборатории НАСА – когда экспериментировали с растениями, которые способны жить на космических кораблях или астероидах, чтобы создавать пригодную для дыхания атмосферу.

Казалось, ей потребовались усилия, чтобы оторваться от цветка и взглянуть на меня.

– Ты надо мной издеваешься.

– Ни в коем случае, – ответил я. – Кстати, не трогай шипы в центре. Они ядовитые.

– Значит, ты разнес цветы всем «Брэдам» и «Кэтти»?

– Нет, только тебе, – сказал я.

Она схватила меня за ворот рубашки и притянула к себе. Мой первый поцелуй получился быстрым, крепким и закончился быстрее, чем я успел понять, что происходит. Донна отпустила меня, и я отступил на шаг.

– Увидимся на работе? – спросила она.

– Ага. Круто, – сказал я, проведя рукой по своим растрепанным от ветра волосам. – Мне все равно пора лететь домой.

Донна рассмеялась.

– Ты такой странный.

И прежде чем я успел сообразить, что ответить, она закрыла окно и задернула занавески. Я увидел, как отступает в глубь комнаты оранжевое сияние «эбеновой нежности». Странное воспоминание всплыло в моей голове: монахини, плывущие по проходам со свечками в руках во время увертюры к спектаклю «Звуки музыки», который в 1989 году поставил мистер Рэнсом. От этой мысли воодушевление предыдущей минуты совершенно улетучилось, и снова навалилась тяжесть. Едва переставляя ноги, я поплелся через заросший двор, пока не оказался почти под моим Другом.

– Поможешь немного? – спросил я.

С громким вздохом он опустился на землю и схватил меня за плечи. Огромный прилив энергии прокатился между нами. Мой желудок сжался, а сердце бешено заколотилось. Когда он отпустил меня, я согнул ноги, оттолкнулся и взмыл в воздух. Существо держалось на расстоянии во время всего полета домой и отворачивалось всякий раз, когда я на него смотрел. Когда мы прибыли домой, я влетел в открытое окно, а мой Друг остался снаружи.

– Ты на что-то сердишься? – спросил я.

Немного помедлив, он покачал головой.

– Значит, не сердишься?

Он покрутил головой еще раз.

– Так ты идешь в дом?

Существо снова покачало головой и, развернувшись, улетело в ночь.

Я закрыл окно и прошел по коридору в комнату Юнис. Я хотел поговорить о Донне и разделить с ней свой ночной триумф, но когда я постучал в дверь, мне открыла Брин с раскрасневшимся лицом и растрепанными волосами.

– Чего надо? – выпалила она.

– Ты что, прикалываешься? – спросил я.

Я сдвинулся в сторону, и она тут же шагнула наперерез, чтобы я не смог заглянуть за дверь.

– Одну секунду, Ной, – раздался голос Юнис откуда-то из глубины комнаты.

Она словно слегка запыхалась, и я начал догадываться, чем они занимались перед тем, как я постучал. Должно быть, моя догадка отразилась на моем лице, поскольку Брин наклонила голову и подняла брови.

– Ладно, забудь, – сказал я, вернулся в свою комнату, разделся и лег спать. Перед сном я прокрутил в памяти поцелуй Донны, пытаясь вытянуть из него побольше подробностей, но все оставалось как в тумане. К удивлению примешивалось удовольствие, но, скорее, интеллектуального свойства – от самого факта, что я поцеловал девушку. Физического наслаждения или страсти к той, кто подарила мне поцелуй, я почему-то в себе не ощущал.

Из коридора донесся приглушенный смех – это Юнис и Брин развлекались за закрытой дверью. Должно быть, их сделка – ни церквей, ни «Домов с привидениями» – сработала на отлично. Я положил подушку на голову, чтобы заглушить шум, и через некоторое время уснул.

Когда я проснулся на следующее утро и спустился вниз завтракать, я увидел маму и Юнис на диване в гостиной. Они сидели бледные и, почти не мигая, смотрели в телевизор. Там шли новости.

– В чем дело? – спросил я.

Юнис медленно отвела взгляд от телевизора.

– Это случилось снова.

10

Вторым пропавшим ребенком осени 1999 года стал двенадцатилетний мальчик по имени Брэндон Хоуторн. Накануне вечером Брэндон, как обычно, лег спать. Его родители немного посмотрели телевизор и тоже заснули без всяких происшествий. Около трех часов ночи проснулся отец Брэндона – он сходил в ванную, после чего решил проверить комнату сына. Окно было открыто, кровать пуста. Семья Хоуторнов вызвала полицию, но поиски пока не дали результатов. Мальчик просто исчез.

Было невозможно не обратить внимание на сходство между этим последним исчезновением и пропажей Сидни десять лет назад. Имя моей сестры и ее фотография вновь замелькали в новостях, и репортеры принялись звонить моей матери домой и на работу с просьбой дать комментарий или интервью. Она ничего мне об этом не говорила, но я слышал сообщения на автоответчике. Кое в чем я был с ними согласен: происходит что-то странное.

В следующие десять дней монстр ни разу не появился. С момента пропажи Марии Дэвис прошел уже месяц. Ни одного свидетеля отыскать так и не удалось, а если какие-то зацепки и существовали, то полиция не делилась ими с прессой. Я видел сны о том, как летаю над Вандергриффом и ветер вьет из моих волос птичье гнездо. Я видел сны о золотом свете – о зарождении и исполнении любых желаний. Я видел сны, в которых кричала Сидни – снова и снова. Мне снились открытые окна, но я ни разу не видел в своих снах Донну.

На работе актеры уже репетировали в костюмах. «Брэды» и «Кэтти» по очереди становились моими жертвами. Я научился ловко двигаться в своем костюме, приспособился к их попыткам от меня защититься. Но никто не умел вживаться в образ так, как это делала Донна. Она извивалась и била меня, когда я утаскивал ее во тьму. Однако в темноте лабиринта продолжала жаться ко мне, даже когда я опускал ее на ноги.

Иногда она пыталась со мной разговаривать: «Значит, это и есть логово Монстра? Если честно, я немножко разочарована. Я представляла себе что-то вроде «Баффи» или «Чужих». А в другой раз: «Помнишь тот цветок, который ты мне подарил? Я два дня забывала поставить его в воду, а он все равно не завял».

Я никогда ей не отвечал. Возможно, Донне мое поведение казалось странным, но она ничего не говорила по этому поводу. Днем мы вместе обедали и держались за руки на переменах, потом ехали вместе с Кайлом на репетиции. Должно быть, со стороны мы с Донной выглядели как совершенно обычная школьная пара, но все ее слова для меня звучали словно в тумане.

Мне хотелось поговорить об этом с Юнис, но каждый раз, когда я подходил к ее комнате, оттуда доносились ее разговоры с Брин, и я уже знал, что лучше не пытаться к ним входить. Вместо этого я терпеливо ждал, когда Юнис сама зайдет ко мне, что и произошло, наконец, в последнюю пятницу – перед открытием «Блуждающей тьмы».

В этот вечер я должен был пойти с Донной в кино, но позвонил ей и отменил встречу, сказавшись больным. Юнис позволила мне попрактиковаться в вождении, и я отвез ее в колледж. Потом мы заехали в закусочную, где взяли сладкую газировку (для меня) и кофе (для нее).

– Итак, – сказала она, выливая сливки в чашку и перемешивая жидкость до образования равномерного светло-коричневого цвета, – мне сказали, что ты закрутил роман с «Кэтти» по имени Донна.

Я слегка улыбнулся, прикусив соломинку. Я уже начал забывать, какой игривой она могла быть, когда чувствовала себя хорошо.

– Не знаю, – ответил я. – Наверное.

– Все в порядке, не стоит этого стесняться. Я рада, что ты наконец-то вышел в мир и начал общаться с людьми. А то я уже беспокоилась, что мои асоциальные наклонности передались и тебе.

– Дело не в стеснении, – ответил я. – В смысле, Донна очень милая, но… Мне трудно думать о ком-то, кроме Марии Дэвис и Брэндона Хоуторна.

Юнис перестала размешивать кофе и посмотрела на меня. Могло показаться, что впервые за вечер она, наконец, разглядела мое лицо.

– Это из-за Сидни?

Я пожал плечами.

– Наверное, да. Тебе не кажется, что детей забирает тот же самый человек?

Юнис глотнула кофе.

– Не знаю. Я стараюсь об этом не думать.

– Серьезно?

– Я знаю, что это звучит эгоистично, – ответила она. – Надеюсь, этих детей найдут и с ними все будет в порядке. Господи, я даже мечтаю когда-нибудь отыскать Сидни, но никак не могу на это повлиять. Теперь у меня есть свои собственные дела.

– И какие же… – я заколебался, потому что не понимал, к чему может привести открытое признание. – Ты имеешь в виду Брин?

Ее щеки порозовели. Она опустила взгляд в кофе, но все же кивнула.

– Кстати, где она сегодня? – спросил я.

– В церкви, – ответила Юнис.

– Я думал, она решила отдохнуть от всего этого.

– Это что-то вроде «последнего выдоха», – пояснила Юнис. – С некоторыми из этих людей она ходила в церковь в течение нескольких лет, и они уговорили ее прийти в выходные. Чтобы просто попрощаться. – А потом, то ли не заметив, то ли проигнорировав скептическое выражение моего лица, Юнис добавила: – А знаешь, я ведь даже не осознавала раньше, как мне одиноко. Смешно, правда? Брин меня понимает. И мне кажется, я ее тоже.

Я не стал говорить о своей неприязни к Брин.

– Рад, что у тебя появилась подруга, – сказал я.

Она обхватила обеими руками чашку и смущенно засияла от счастья. Я стал осторожно двигать свой стакан с газировкой по столу, пока он не звякнул о ее чашку.

– Твое здоровье, – сказал я.

11

«Блуждающая тьма» открылась и привлекла огромные толпы посетителей, несмотря на особый полицейский режим и непрекращающийся кошмар в нашем городе. Я выслеживал незнакомцев, колотил в стены, хлопал дверьми и собирал спелые, полные жизни панические крики. Иногда я даже не прикасался к «Брэду» или «Кэтти», а иногда уволакивал их, наводя ужас на посетителей. Непредсказуемость нервировала подставных актеров, что усиливало страх гостей и делало катарсис выхода на парковку – под присмотр наших охранников – намного слаще. Из меня получился хороший Монстр, и мне очень нравилась эта работа. Когда я надевал на себя костюм, отделенный от мира барьером меха, ткани и пластика, все остальное переставало иметь значение.

И только в конце вечера, когда я снимал с себя вторую кожу и вновь превращался в Ноя Тёрнера, я начинал испытывать смущение и тревогу. Мы с Донной по-прежнему держались за руки и украдкой целовались во время работы, но я ничего при этом не чувствовал. Я много думал о последней «суицидальной записке» Юнис, где она писала о людях, которые выкапывают из других то, что им нужно. Я ощущал себя пустой оболочкой, управляемой дистанционно. А чаще всего чувствовал зыбкий расплывчатый страх, как будто вот-вот произойдет нечто ужасное, и я не в силах это предотвратить.

Как оказалось, предчувствие меня не обмануло. Но произошло не одно, а целая серия событий.

В следующий понедельник после нашего открытия я вернулся домой из школы и обнаружил, что дверь в спальню Юнис закрыта. Я остановился перед ней, ожидая услышать приглушенный смех или шорох простыней, но там было абсолютно тихо. После этого я спустился вниз на кухню, чтобы приготовить себе что-нибудь перекусить. Проходя через столовую с бутербродом с арахисовым маслом и джемом, я заметил на столе белый конверт. Новая записка от Юнис? Я сел за стол и решил прочитать, пока ем. В конверте лежало несколько листов бумаги, но сверху оказалась записка, написанная незнакомым почерком:

«Потому предал их Бог постыдным страстям: женщины их заменили естественное употребление противоестественным; подобно и мужчины, оставив естественное употребление женского пола, разжигались похотью друг на друга, мужчины на мужчинах, делая срам и получая в самих себе должное возмездие за свое заблуждение. И как они не заботились иметь Бога в разуме, то предал их Бог превратному уму – делать непотребства» – Римлянам 1:26–28.

Я раскаялась в своих грехах. Если тебя заботит спасение нашего мира, то ты раскаешься тоже. Пожалуйста, не звони мне больше.

Твоя сестра во Христе,

Брин.

Со следующей страницы начиналась записка Юнис:

Дорогой Ной,

Нелепая штука – любовь. Химический дисбаланс в организме, что-то вроде болезни. Мы подхватываем ее на некоторое время и сходим с ума, но что случается, когда она проходит? Если нам «повезет», мы лишь обременяем себя несовершенным браком, ипотекой и несносными, обиженными, вечно нуждающимися в чем-то детьми. Наши амбиции, мечты и потенциальное величие угасают под гнетом желания получить человеческий контакт и несколько оргазмов (каких-то кратковременных телесных сокращений, которые можно легко достигнуть самостоятельно). И все же 99 % музыки, живописи, литературы и кино посвящено любви. Люди продолжают делать вид, будто это самая лучшая, самая естественная вещь на свете. Мы посвящаем бесконечные песни болезни, оставляющей после себя множество шрамов.

А знаешь, что хуже заражения любовью? Болеть и делать вид, будто тебя это не касается. Сказать «отвали!» после того, как тебе решили открыться. Хуже всего, что в глубине души она знает правду о себе, но все равно позволила какому-то подонку себя запугать и вынудить написать все это. Почему у сволочей в этом мире так много власти? Я не понимаю.

В конце не было ни шутливого приговора, ни обнадеживающего послания. Письмо просто прерывалось. Я подошел к комнате Юнис и постучал в дверь. Она открыла мне растрепанная, с опухшим лицом.

– Чего тебе, Ной?

Я заглянул за ее спину в темную комнату, и на секунду мне показалось, будто я вижу широкое и глубокое пространство – огромный сказочный бальный зал с окнами от пола до потолка, полными лунного света. Я посмотрел на усталое, нетерпеливое лицо Юнис, затем снова в комнату. Впечатление пропало. Теперь комната выглядела как обычно: аккуратная, полная книг, с маленьким телевизором на комоде, из которого лился бледный голубой свет.

Я показал ей записку.

– Хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

– Все хорошо, – сказала она.

– По твоему виду не скажешь.

– Со мной все хорошо, – повторила она, отчеканив каждое слово. – Я думала, тебе нравится читать про то, что у меня на уме. Но если ты недостаточно взрослый, чтобы понять, о чем там…

Она протянула руку к записке.

– Нет, нет, – сказал я и отошел. – Наверное, я слишком остро отреагировал. Извини за беспокойство. И… за другое тоже… ну, ты поняла.

Она поморщилась.

– Поговорим позже.

12

На следующий вечер, когда ушли последние посетители, я отказался от позднего ужина в компании с Кайлом и Донной и задержался, чтобы помочь маме закрыть кассу. Она пересчитывала дневную выручку.

– Я переживаю за Юнис, – сказал я.

– Что так? – спросила она, не поднимая взгляда от денег.

Я рассказал ей о своих опасениях (скрыв сексуальность Юнис), и когда закончил, мама откинулась на спинку стула и потерла глаза тыльной стороной ладони. Я впервые заметил седые пряди в ее волосах и глубокие морщинки вокруг рта. В этом году ей исполнился пятьдесят один год, но до сих пор я не осознавал, что она действительно стареет.

– Юнис всегда была такой, – сказала она. – Ссора с подругой может обострить ситуацию, но пока она принимает лекарства, нам остается только ждать. Ничего, поправится.

– В этот раз все иначе, – сказал я.

Мама подняла брови.

– Иначе?

Неужели она действительно ничего не видит? Разве она не заметила перемены Юнис, когда в нашу жизнь вторглась Брин? Неужели ничего не подозревала?

– Ты правда ничего не понимаешь? – спросил я.

Мама холодно посмотрела на меня, словно призывая выкладывать все как есть, чтобы нарушить зону отчуждения, возникшую между нами после исчезновения Сидни. Но я все же смолчал, и она продолжила считать деньги.

– Я понимаю, что ты беспокоишься о своей сестре, но поверь, все будет хорошо.

Однако когда мы вернулись домой, на верхней полочке ванной комнаты я обнаружил новую записку Юнис, начертанную от руки:

«Чем больше он удалялся от окружающего мира, тем более чудесными становились его сны; и было бы совершенно бесполезным пытаться описывать их на бумаге» – Г.Ф. Лавкрафт, «Селефаис».

Я так и не понял, мне ли была адресована эта записка.

13

Неделя прошла без особых происшествий. Мой Друг по-прежнему не появлялся, и я проводил время за чтением или просмотром телевизора с приглушенной громкостью – чтобы следить за перемещениями Юнис. Она почти не выходила – только в ванную или на кухню. Волосы у нее стали сальными и взъерошенными, а глаза опухли – то ли от переутомления, то ли от недосыпа. Я сделал так, как сказала мама: оставил сестру в покое.

В следующий понедельник Кайл заболел, поэтому после школы мы с Донной пообедали в кафетерии без привычного буфера между нами. Мы молча поглощали остывшую пиццу, и даже сквозь туман беспокойства за Юнис и своего Друга я чувствовал, что у Донны что-то на уме.

– В тот вечер, когда Кайл отвозил меня домой, после закрытия… – заговорила она. – Ты еще остался, чтобы помочь маме. В общем, кое-что случилось, и я не знаю, как ты это воспримешь.

– О чем ты? – спросил я.

– Мы вроде как поцеловались.

– Вроде как?

Будто только эти два слова имели значение.

– Мы ничего такого не планировали. – Она впервые посмотрела на меня. – Я пригласила его к себе, чтобы показать «эбеновую нежность» – которая, кстати, еще не завяла, – и вот тогда… – Она замолчала, пожав плечами. – Я будто отключилась, а когда пришла в себя, мы уже целовались. Я знаю, это прозвучит странно, но я словно забыла, что у меня есть парень. Я вообще в последнее время много чего забываю.

Я не знал, что на это ответить и даже как себя чувствовать. Я перебрал в уме все сцены измен или разрыва, которые видел в кино или телесериалах, но решил, что повторять их не имеет смысла. От признания Донны мне даже стало легче. Теперь можно с этим покончить, и вовсе не по моей вине.

– Не переживай, – сказал я. – Все в порядке.

Я ткнул пальцем в пиццу. Кажется, мне действительно не хотелось есть.

– Правда?

– Ага. Все нормально. Все круто.

Оставив обед на столе, я вышел из кафетерия, уже думая о чем-то другом.

14

В ту ночь я встал на краю крыши и тихо позвал в ночь:

– Если ты здесь, ты мне нужен!

Вызов сработал. Мгновение спустя существо спустилось по воздуху и проплыло передо мной.

– Спасибо, что пришел, – сказал я. – Заходи в дом.

Я вернулся в спальню, и монстр последовал за мной. Но в этот раз он не занял свое обычное место на кровати, а остался стоять у окна, готовый в любую минуту взлететь.

– Я скучал по тебе, – сказал я, и в его позе что-то неуловимо смягчилось. – Где ты пропадал две недели?

Он взял со стола блокнот с ручкой и написал: «ТЕБЕ ЧТО-ТО НУЖНО?»

Я обратил внимание, что существо не ответило на мой вопрос, но решил об этом не говорить.

– Не знаю, в курсе ли ты, – сказал я, – но за последние несколько недель пропали двое детей. В городе все в шоке, и моя семья тоже. Но сегодня я вспомнил, что у меня есть лучший друг, который умеет летать и колдовать. Так что я подумал, вдруг ты сможешь помочь мне найти детей. Вернуть их домой.

Существо снова склонилось к блокноту и быстрыми решительными движениями нацарапало одно-единственное слово: «НЕТ».

– Нет? – переспросил я. До этого момента существо никогда мне не отказывало. – Этим детям нужна наша помощь. Даже если ты злишься на меня, при чем здесь они?

Он трижды подчеркнул слово «НЕТ». Затем дописал: «ПОПРОСИ ДОННУ».

– Донну? – тупо спросил я. – Между Донной и мной все кончено. Я прошу тебя.

Мой Друг на мгновение задержал на мне взгляд, и впервые за много лет мне стало не по себе от его внимательных глаз и от того, как он вздымает плечи, когда дышит.

Наконец он вздохнул и написал: «ЧЕМ МОГУ ПОМОЧЬ?»

По моей просьбе мы полетели в заброшенный «Винн-Дикси», возле которого был найден велосипед Марии Дэвис. Покружив немного, чтобы убедиться, что нас не преследуют полицейские машины, мы приземлились на стоянке. Вдоль стены стоял ряд фонарных столбов, но все они или не работали, или были выключены кем-то из владельцев здания. Единственный свет исходил с улицы, расположенной метрах в двадцати от витрины супермаркета. Глаза существа блеснули в почти полной темноте, когда оно бросило на меня вопросительный взгляд.

– Давай осмотримся, – предложил я. – Кричи, если что-нибудь увидишь.

Я включил фонарик и пошел в одну сторону, а существо – в другую. Автостоянка, освещенная широкой дугой света, была сверхъестественно чистой – прочесанной на сто рядов армией федеральных следователей. Дойдя до края бетонной поверхности, я выключил свет и обернулся, чтобы взглянуть на своего Друга. Существо наклонилось и с сопением уткнулось носом в землю.

Я попытался вспомнить, каким был тот день, когда похитили Марию. Было облачно, но солнце то и дело выглядывало из-за туч. Полузапретное удовольствие от езды на велосипеде по пустырю, по широкой бетонной площадке в полном одиночестве. Возможно, легкий ветер ерошил ее волосы при разгоне. Возможно, она ощутила любопытство, когда на площадке показался автомобиль и подъехал прямо к ней. Знала ли она водителя? Или это был незнакомец? Ее пригласили в машину или затолкали силой? Не проезжал ли похититель мимо дома Марии на обратном пути? Удалось ли ей бросить на него последний взгляд?

На другой стороне стоянки существо возвышалось смутным громоздким силуэтом. Оно ходило взад-вперед с громким сопением. Но вдруг звуки внезапно прекратились. Мой Друг остановился на середине стоянки, лицом ко мне.

– В чем дело? – спросил я. – Ты что-то нашел?

Существо еще пару раз понюхало землю. Потом выпрямилось, посмотрело на меня и покачало головой: Нет.

– Почувствовал что-нибудь странное? Какие-нибудь флюиды в воздухе?

Существо склонило голову набок и снова покачало ею – Нет, и я понял то, что должен был понять еще несколько недель назад. Или хотя бы заподозрить: существо мне врало.

– Ты знаком с моей матерью? – спросил я.

Оно ничего мне не ответило, но я прочел что-то вроде удивления по тому, как сгорбились его плечи, а голова слегка откинулась назад.

– Помнишь набросок, который я рисовал для своего рабочего костюма? – спросил я. – Я показал его маме, и она очень сильно удивилась. Она ведь встречала тебя раньше?

Существо покачало головой.

– И сразу после того, как я показал ей рисунок, она заговорила о Марии Дэвис. Почему твой портрет напомнил ей о пропавших детях? – спросил я. – Или она каким-то образом подозревает тебя в исчезновении Сидни?

Из горла существа вырвалось рычание, и оно от меня отвернулось. Самым разумным было бы закончить на этом, но я так разозлился. Впервые за несколько недель я почувствовал хоть что-то, и мне было трудно с этим справиться. Я подбежал к чудовищу и толкнул его. Кажется, я застал его врасплох, потому что оно действительно упало на колени.

– Ты умеешь летать! – кричал я, пытаясь до него достать. – Ты колдуешь! Ты каким-то образом знаешь, где находится Бэтмен или окно спальни Донны. Ты исчезаешь каждый раз, когда пропадает кто-то из детей. Ты многое знаешь. Уверен, что ты знаешь даже, что случилось с Сидни, Марией и Брэндоном. Так что перестань врать и расскажи мне все как есть!

Я потянулся к плечу существа, но оно меня оттолкнуло. Я ударился о бетон задницей.

Существо оскалило на меня зубы и зарычало. Глаза его вспыхнули ярко-оранжевым огнем. Из-под стиснутых зубов закапала слюна. Я закрыл глаза и поднял руки, вполне осознавая, что это не спасет меня от кровавой расправы, и удивляясь, зачем я привел существо сюда – в такую даль, где бесполезно даже звать на помощь. Я приготовился к смерти.

Я ждал.

А потом открыл глаза и понял, что существо исчезло, оставив меня в одиночестве на парковке.

15

Я дошел до ближайшей заправки и позвонил домой из телефона-автомата. Мама выглядела бледной за ветровым стеклом, когда полчаса спустя заехала на стоянку. Она сжимала зубы и гневно раздувала ноздри. Она даже не переодела пижаму.

Я быстро отошел от витрины и плюхнулся на пассажирское сиденье. Я ощущал на себе ее обжигающий взгляд, но упорно смотрел вперед.

– Даже не знаю, с чего начать, – сказала мама.

– Прости, – ответил я.

– Какого черта ты здесь делал? Один!

– Я удрал из дома, чтобы покататься с друзьями, но они меня бросили, – почти не соврал я.

– С какими еще друзьями? Это Кайл сделал?

Странно, что ее родительская забота проявлялась только в те моменты, когда она на меня сердилась. Хотел бы я сказать, что от этого ее ярость казалась более приятной, но это было бы ложью. Я все равно чувствовал себя дерьмово.

– Нет, мама, не Кайл, – ответил я. – Кайл сегодня с Донной.

Конечно, я не знал этого наверняка, но было бы логично. Поскольку он был «болен», Донна могла принести ему куриный суп в комплекте с моим благословением (или безразличием).

– Кайл теперь с Донной? – удивилась она, и голос ее смягчился.

Я скрестил руки на груди и посмотрел на свои колени. Пусть сама делает выводы.

– Извини, – сказала мама и затем почти про себя: – Твои чувства задели, поэтому ты сорвался и наделал глупостей.

– Я хотел осмотреть место пропажи Марии Дэвис, – сказал я. Никогда не повредит добавить немного правды. – Я подумал, может, мне удастся найти что-нибудь такое, что упустила полиция, и… – Я замолчал и пожал плечами.

– Но это же глупо, – сказала она, и в ее голосе вновь прорезалась сталь. – Господи, ты хоть понимаешь, как тебе повезло, что ты оказался в этой машине, а не попал в новости вместе с сестрой и двумя другими детьми?

– Понимаю, – ответил я.

Я понимал это даже отчетливей, чем она. Я рискнул посмотреть ей в глаза и увидел тревогу, смешанную с яростью.

– Стоило бы уволить тебя, – сказала мама. – И заставить сидеть дома до конца сезона «Блуждающей тьмы». Возможно, только это заставило бы тебя осознать всю серьезность того, что ты сегодня учудил. Если бы тогда Сидни не пропала сразу после того, как покинула «Блуждающую тьму», то я бы именно так и поступила. Но я бы хотела, чтобы ты был там, где я смогу за тобой приглядывать. В общем, в ближайшем обозримом будущем ты будешь находиться под жестким контролем: только школа, работа и сразу домой. Так будет выглядеть твоя жизнь, пока я не решу иначе.

После всех событий минувшего вечера мне впервые показалось, что я выхожу на свет. Я кивнул и попытался изобразить раскаяние.

16

Находясь под маминым контролем, без девушки, без общения с лучшим другом и испытывая смертельный ужас перед монстром, я стал проводить дома гораздо больше времени, чем раньше, но по-прежнему мало общался с Юнис. Она пряталась в своей комнате или сидела перед семейным компьютером и печатала с дикой скоростью по нескольку часов подряд, почти не останавливаясь, чтобы подумать. Мама сказала, что нам лучше оставить ее в покое, и Юнис должна самостоятельно выйти из депрессии, но знали бы вы, как тяжело жить под одной крышей с депрессивным человеком! Болезнь занимает все физическое пространство, она разбухает и просачивается через закрытые двери. Она плавает между комнатами, как ядовитый газ, окутывающий весь дом туманом.

Из чувства самосохранения я пытался подбодрить Юнис. На третий день моего особого режима, вернувшись домой из школы, я постучал в дверь ее комнаты. Юнис мне не ответила, но я все равно вошел. Она лежала в постели, закутавшись в простыни. Окно было плотно задраено одеялом, перекрывшим большую часть солнечного света, и в комнате пахло немытой человеческой плотью. По полу было разбросано грязное белье, а на столе горкой свалены тарелки с засохшими остатками еды.

Я разбудил Юнис, толкнув ее в плечо.

– Все нормально, – проговорил я мягким голосом. – Это я.

Панический вдох сменился долгим раздраженным выдохом. Она открыла и закрыла рот с чмокающим звуком. Потом скривилась, словно ощутив губами что-то отвратительное.

– Который час? – спросила она.

– Около четырех, – ответил я.

Она застонала и потянулась, уронив с кровати раскрытую книгу. Книга упала на перекошенные страницы, обложкой вверх: «Цикл снов Г.Ф. Лавкрафта: сны ужаса и смерти». Юнис подняла голову, но, видимо, ей было тяжело, поскольку она снова уронила ее на подушку.

– У меня сегодня выходной, – сказал я. – Я под домашним арестом, но мама, наверное, не будет возражать, если ты возьмешь для нас в прокате какие-нибудь фильмы.

– Нет настроения, – ответила она.

– А как насчет ужина? – спросил я – У меня есть деньги. Мы могли бы заказать пиццу.

– Пригласи к себе Донну.

– Мы больше не вместе, – ответил я.

Юнис уставилась в потолок.

– Ной, пойми. Я хочу побыть одна. Ты же не думаешь, что я вдруг стану твоим лучшим другом только потому, что тебя бросила девчонка?

– Все не так.

– Кажется, я поняла, – сказала она. – Мама не обращала на тебя внимания, когда ты был маленьким. Поэтому мне приходилось кормить тебя, любить и восхищаться твоими грамотами и рисунками. Но теперь ты взрослый. Как насчет того, чтобы дать мне возможность побыть наедине с собой?

– Дело не только во мне, – ответил я, стараясь говорить ровным голосом. – Я подумал, что некоторое время вне комнаты – чтобы освежить голову – пойдет тебе на пользу.

– Я не могу выйти из этой комнаты, – сказала она. – У меня мозг размером с Сатурн, но я хожу в местный колледж из-за химического дисбаланса. Я застряла в консервированном бетонном аду, разлагаясь и оправдываясь перед самовлюбленным гондоном, у которого проблемы с мамочкой. Так что, пожалуйста, если ты еще раз надумаешь выносить мне мозг, то просто вспомни, что я была бы ой как рада, если бы ты свалил отсюда к чертям собачьим и оставил меня в покое!

– Юнис…

– Пошел. Прочь. Отсюда.

Я хотел было выйти из комнаты, но почувствовал, как на меня накатывает злость. Тогда я обернулся и сказал:

– Да пошла ты! Я просто пытался помочь тебе забыть эту глупую суку-сектантку, а ты… – Я запнулся, подыскивая нечто такое, что могло причинить ей максимальную боль, и в конце концов ухватился за самый мерзкий, самый низко висящий плод. – Надеюсь, Брин права, и ты действительно сгниешь в Аду.

Я захлопнул за собой дверь, меня всего колотило. Сейчас я был готов убивать. Я хотел кого-нибудь убить. Но вместо этого ринулся вниз по лестнице и схватил ключи от машины Юнис, висевшие на крючке у входной двери.

Я угонял машину как можно тише, не газуя и не включая радио. Один тот факт, что я взял машину без разрешения, нарушив домашний арест, можно было считать достаточной местью. Я был неопытным водителем, но даже такое неуклюжее вождение быстро успокоило мои нервы. Я ехал по городу без особой цели. Наступал вечер, час пик уже закончился, и движение на улицах постепенно затихало. Я добрался до заброшенного супермаркета «Винн-Дикси», возле которого мы с моим Другом в последний раз так бурно побеседовали.

Я остановил машину на стоянке и задумчиво уставился в лобовое стекло, снова пытаясь представить себе, что произошло в тот день: монстр стащил Марию Дэвис с велосипеда и уволок… куда? И причем среди белого дня… Брэндона Хоуторна похитили ночью, в отличие от Марии. Мой Друг хоть раз появлялся, когда светило солнце? Я подумал, как мало на самом деле знаю про это существо.

Солнце садилось, и, несмотря на мои внутренние переживания, я начинал испытывать голод и нервничать. Я завел машину и поехал домой, особо не разгоняясь и размышляя по дороге, что сказать сестре и как извиниться за те ужасные слова, которые я ей наговорил. Я был настолько поглощен своими мыслями, что, когда начал поворачивать налево примерно в двух милях от дома, не сразу заметил машину, ехавшую по встречной полосе. Внезапный свет залил окно со стороны пассажирского сиденья, и в ту же секунду мир вокруг закружился, размытый бетоном и уличными фонарями.

17

Машина с хрустом остановилась, и я сел, крепко сжав руки на руле и тяжело дыша. Ничего не болело, но тело мое блестело и искрилось, как вода на солнце. Стекло. Меня засыпало осколками. Сквозь разбитую лобовуху я увидел, что другая машина – закрытый микроавтобус «Фольксваген» – тоже встала на месте, развернувшись против дорожного потока. Одна из его фар была выбита, раздвижная дверь распахнута настежь.

Только с третьей попытки я расстегнул ремень безопасности. Открыв дверь, я тут же вывалился на бетон, но ничего не почувствовал. Тогда я встал на дрожащие ноги и побрел к фургону. Водитель лежал на руле. Мир закружился. В голове застучало.

– Вы живы? – спросил я.

Человек за рулем застонал и слегка пошевелился. Из боковой двери лился мягкий успокаивающий желтый свет. Я стоял посреди улицы, радуясь его живому теплу, но мне пришлось зажать нос и рот руками, поскольку меня вдруг окутала гнилостная тошнотворно-сладкая вонь. Я затаил дыхание и, прищурившись, заглянул в фургон: пустые пивные банки, мусор из фастфуда, опрокинутый огнетушитель и посередине – блестящий черный ком. Это был мешок для мусора… хотя нет, несколько мешков для мусора с каким-то содержимым, и все они были сложены в большую бесформенную кучу.

Кто-то схватил меня за предплечье и дернул к себе. Обернувшись, я оказался лицом к лицу с высоким, грязным, бородатым мужчиной с сальными волосами. Он был одет в разномастную одежду из благотворительного магазина и ужасно вонял. Из раны на лбу сочилась кровь. Мне показалось, что я его откуда-то знаю.

– Ты что делаешь? – произнес он.

– С вами все в порядке? – спросил я. – У вас кровь.

– Зачем ты заглядывал в мою машину? – поинтересовался он. – Тебя это не касается.

– Я не… я не ду… простите, – ответил я.

От исходящей от него вони было сложно мыслить здраво. Я невольно оглянулся на открытую дверь.

Он крепче сжал мою руку.

– Тебя это не касается, – снова сказал он.

Когда я отвел глаза, что-то вдруг шевельнулось в задней части фургона. Один из мешков под воздействием крошечного, незаметного смещения силы тяжести сдвинулся и покатился вниз, затем выпал из машины и ударился о мостовую с глухим тяжким звуком. Из плохо завязанного мешка вывалилась бледная штука, резко контрастировавшая с черным полиэтиленом и серым асфальтом – маленькая человеческая рука.

Мужчина увидел, куда я смотрю. И у меня было достаточно времени, чтобы заметить еще один блеск – на этот раз зазубренной стали, но недостаточно, чтобы сделать хоть что-нибудь, когда она прочертила странно красивую дугу в воздухе между нами. Я даже удивился ее очарованию. Но прежде чем я успел отреагировать, на меня обрушилась огромная тяжесть. Мир снова завертелся вокруг, и я рухнул на дорогу. А потом услышал, как звякнул нож.

Я слегка приподнялся и стал ощупывать свое тело в поисках ран, но ни одной не обнаружил. Между мной и мужчиной скорчилась фигура в капюшоне, перекрывая мне обзор, после чего поднялась во весь рост. Из горла моего Друга вырвалось низкое рычание. Алая мантия, казалось, плыла вокруг него, нисколько не скованная гравитацией.

Мужчина наклонил голову с выражением смутной задумчивости на лице, когда существо стало к нему приближаться. Он открыл рот, но не успел произнести ни слова, поскольку с неба на асфальт между ним и существом упал кто-то третий. Он был похож на моего Друга, но и отличался от него: шерсть, скорее, коричневая, чем черная, а на морде сбоку виднелся шрам. И плащ на нем был синий, а не красный.

Мое существо не было единственным в своем роде. Оказалось, что есть другой, более злобный монстр. Он зарычал и обнажил клыки, встав на защиту грязного мужчины. Мой Друг развел руки в стороны и сделал шаг назад. Мужчина закричал снова: «Тебя не касается!» – и Серый Зверь с ревом ринулся вперед. Мой Друг упал на землю и закрыл голову лапами. Серый Зверь споткнулся об него, запутался лапами в переплетении плащей и рухнул на мостовую.

Мой Друг перекатился на четвереньки, и Серый Зверь сделал то же самое. Теперь он сидел между мной и моим Другом. Оба существа, казалось, поняли это одновременно, хотя Серый Зверь чуточку быстрее. Он галопом поскакал ко мне на четвереньках и раскрыл огромную пасть, из которой торчали похожие на мечи клыки. Рот отверзался все шире и шире, до невозможных размеров, разворачивая целое созвездие из острых зубов.

Я попятился назад с поднятой рукой, уже понимая, что двигаюсь слишком медленно, и закрыл глаза. Вдруг что-то мокрое хлынуло мне на лицо, и мой Друг взвыл, будто раненая собака. Я открыл глаза и увидел его лицо рядом со своим – искаженное от боли и страха. Зверь зажал своими челюстями предплечье моего Друга, из которого на меня лилась черная кровь.

Мой Друг стал бить Серого Зверя здоровой рукой, но его удары мне показались слабыми. Я обогнул Зверя сзади, поднялся на ноги и тяжело опустился ему на спину, затем обхватил горло, как телевизионный рестлер. С тем же успехом можно было пытаться задушить печную трубу. Зверь выпустил моего Друга из мертвой хватки и развернулся, нацеливаясь на меня. Я попытался обхватить ногами его туловище, но не смог найти точку опоры. Он замахнулся на меня – сначала слева, потом справа, и я не смог увернуться сразу от обеих лап. В левую сторону моего лица впились его когти. Зрение в глазу сначала залило красным, потом все посерело, и я закричал от ужаса.

Меня оторвало от спины Зверя, подбросило в воздух, и в тот же миг Друг прижал меня к себе своей ослабшей лапой. Серый Зверь снова бросился на нас. Мой Друг оттолкнул меня, уперся согнутыми коленями в асфальт и поймал Зверя за раскрытую пасть. Он взвыл, когда клыки Зверя вонзились в его лапы, но удержал хватку. Длинный пурпурный язык Зверя почти комично болтался из разверстой пасти и хлопал моего Друга по лапам, словно это могло помочь ему освободиться.

Мой Друг наклонился вперед и вынудил Зверя встать на колени. Зверь пытался бить моего Друга, но удары его отскакивали, а пасть открывалась все шире и шире. Не стоило мне туда смотреть, потому что в следующую секунду мой Друг разорвал пасть Зверя, отделив нижнюю челюсть от черепа, и отбросил ее в сторону. Оторванная часть головы приземлилась с влажным стуком возле валяющегося ножа мужчины, и тело Зверя сложилось в кучу, превратившись в месиво из ткани и залитой черной кровью плоти. Оранжевые глаза погасли.

Мой Друг издал крик боли и яростного торжества. Уцелевшие при столкновении стекла машины Юнис и «Фольксвагена» лопнули, уличные фонари разлетелись вдребезги, и окрестности погрузились во тьму.

– Едрена вошь! Не ваше это дело, – произнес грязный мужчина тихим шокированным голосом. – Едрена вошь. Быть этого не может. Так не бывает. Я хочу начать все сначала.

Теперь я узнал своего несостоявшегося убийцу. До этого я видел его один раз в жизни – в 1989 году, когда загорелась мамина машина. Он помог нам ее потушить. Едрена вошь. Как тесен, сука, мир.

Мой Друг направился к нему, вероятно, с намерением закончить дело. Где-то поблизости завыли сирены. Сюда уже ехали машины с мигалками, полными людей, которым платили за то, чтобы они поддерживали хотя бы иллюзию порядка в этом мире.

– Стой! – сказал я, и мой Друг остановился. – Не трогай его.

Пусть сам теперь рассказывает про аварию на дороге и драку с чудовищем. И сам объясняет, как в его машину попали мусорные мешки. Это послужит ему уроком.

Мой Друг опустился на колени и взял меня на руки. Потом поморщился и бросил на меня вопросительный взгляд: Куда?

– Куда-нибудь подальше, – ответил я. – Не домой.

18

Сначала вокруг нас дул ветер, а потом перестал, и в воздухе появился запах серы. Я попытался поднять голову и оглядеться, но мой Друг мягко прижал мое лицо к груди. Я уже почти засыпал, когда мы приземлились на небольшой поляне в густом лесу. Деревья вокруг стояли так плотно, что я не видел ничего, кроме темноты между ними. Растительность здесь, включая траву, была чернильно-черной, а небо – темно-зеленоватого оттенка, показавшегося мне знакомым. В центре поляны возвышался низкий, широкий, поросший мхом курган с дверью, окруженный зарослями «эбеновой нежности» – вроде той, которую я подарил Донне.

– Где мы? – спросил я.

Мой Друг прошел через дверь со мной на руках и спустился по короткой винтовой лестнице. Дверь за нами закрылась, и сами собой зажглись свечи, осветив путь в большую комнату с деревянным полом и стенами. Существо положило меня на кровать, застеленную толстыми пушистыми одеялами, и переместилось в помещение, похожее на маленькую комнату. Стены здесь были украшены картинами – начиная с простых изображений автомобилей, зданий или людей и постепенно переходя к более сложным абстрактным формам, вроде цветных сеток или расфокусированных сумрачных фигур. В углу стояли грубо сколоченные табурет и мольберт, а на табурете, кроме кружки, полной кистей, лежала испачканная палитра. Позади мольберта валялись сваленные в кучу холсты. На том, что лежал сверху, были изображены два ужасно перекошенных лица, наложившихся друг на друга так, словно они существовали в разных измерениях.

– Значит, ты здесь живешь? – спросил я.

Существо не ответило. Оно чем-то хрустело в спешке и размешивало в кружке с водой. Когда оно повернулось ко мне снова, то в одной его лапе уже было две кружки, а вторая, раненая, прижата к телу. Оно пересекло комнату и протянуло кружку мне. Я попытался взять ее, но мои руки сильно дрожали.

Тогда существо поставило кружки на пол и завернуло меня в одеяло с кровати. Затем взяло одну из кружек и поднесло ее к моим губам. Содержимое оказалось густым и горьким, как грязь. Я попытался отвернуть голову, но наткнулся на его взгляд, в котором горела гневная решимость. Тогда я заставил себя проглотить грязный чай. Постепенно дрожь утихла, и по телу разлилось приятное умиротворяющее тепло.

Проследив за тем, чтобы я допил все до конца, существо осушило свою кружку, затем вытянуло раненую лапу и закатало рукав. Шерсть была содрана, но раны уже затянулись, превратившись в бело-розовые шрамы. Моя собственная боль почти исчезла, но левым глазом я по-прежнему не видел ничего, кроме серого тумана.

– Мой глаз… – сказал я. – Он заживет?

Мой Друг покачал головой.

И тут я не выдержал и разрыдался – сначала из-за глаза, потом из-за ссоры с Юнис и ужасных слов, которые я ей наговорил, из-за аварии и того мужика с грудой омерзительных мусорных мешков и из-за второго монстра.

– Это они были в фургоне? Пропавшие дети?

Существо кивнуло.

– Значит, они оба мертвы?

Оно кивнуло еще раз.

– Их убил тот человек. Может быть, он же убил Сидни. И собирался убить меня. А ты меня спас, хотя я подозревал в этом тебя.

Существо коснулось моего лица, взяло меня за подбородок и повернуло мне голову так, что наши взгляды встретились. В течение нескольких следующих секунд тело его сузилось и укоротилось, широкие плечи втянулись и стали меньше, чем у меня, морда съежилась, глаза изменили цвет с ярко оранжевого на нежно-зеленый со зрачком. Мех исчез последним, обнажив бледную женщину с высокими скулами, сильным подбородком и маленьким решительным ртом. Длинные рыжие волосы оказались собранными сзади в конский хвост.

Она прочистила горло.

– Я люблю тебя, – произнесла она хриплым голосом с неизвестным мне акцентом. – Я никогда не причиню тебе вреда.

Быть может, сказался шок от событий вечера или простое признание в любви после долгой разлуки, или радость воссоединения после смертельной опасности. Какова бы ни была причина, но я наклонился вперед и поймал ее рот своим. Она сильно и уверенно ответила на поцелуй, обхватив мою голову холодными мозолистыми руками. Затем толкнула меня на спину и стянула одеяло, чтобы я мог двигаться. Я стал трогать ее лицо, ноги, бедра под ставшим огромным для нее плащом. Мои руки были слишком голодны и возбуждены, чтобы оставаться неподвижными. Она оседлала меня и прижалась к моему паху. Тело откликнулось на давление – естественно и непринужденно, – распираемое от откровенного желания.

Она распахнула плащ и сбросила его с плеч, обнажив алебастровую кожу, тяжелые округлые груди и копну рыжих волос на лобке. Она прижалась ко мне, к моей эрекции с нежной улыбкой на устах.

Она расстегнула мне ремень, затем пуговицу и молнию на джинсах. Я слегка приподнялся, и мы вместе стянули джинсы до колен. Затем она взяла мою руку, крепко ее сжала и опустилась на меня.

Как и первый поцелуй, первый мой секс закончился, не успев начаться. Я смутился, но женщина не отрывала от меня мягкого доброго взгляда. Она мягко слезла, облегчив мои унизительные подергивания на волнах удовольствия, и затем, когда я уже успокоился и расслабился, она положила руки мне на грудь и сказала: «Еще». Золотой свет разлился перед моим мысленным взором, и я тут же оказался готов. Толчок эрекции был таким резким, что я тут же скользнул в нее обратно, вызвав судорожный вздох.

Второй раз получился намного более длительным. Она скакала на мне изо всех сил, терла себя рукой, закатывала глаза и откидывала голову. Кончая, она выкрикивала слова, которые я не понимал, она повторяла их снова и снова, и когда упала, обессиленная, мне на грудь, я испытал второй, почти болезненно сильный оргазм.

Когда все закончилось, она легла рядом, положив на меня руку и ногу, и прижалась лицом к моей шее.

– Ты можешь менять форму, – сказал я, поглаживая молочно-белое женское бедро.

– Да, – ответила она, щекоча губами мое ухо.

– И ты можешь превратиться во что-нибудь еще? Или в кого-нибудь?

– Нет. Только это.

– А почему ты не показывала мне раньше?

Она не ответила, но обняла меня крепко, словно в страхе, что я уйду. Но я был слишком измучен, чтобы двигаться, и только рад тому, что можно побыть в спокойствии – вдали от сложных проблем реального мира.

19

Проснулся я оттого, что она смотрела на меня и гладила мое лицо. В маленьком доме не было окон, поэтому я понятия не имел, день сейчас или ночь.

– Как себя чувствуешь? – спросила она.

– Есть хочу, – сказал я. – У тебя есть еда?

– Ничего такого, что тебе бы понравилось, – ответила она. – Но я могу принести все, что захочешь.

– Да не надо, – сказал я. – Наверное, мне пора домой. Меня ожидают большие неприятности из-за того, что я разбил машину Юнис. А еще мне нужен врач и чистая одежда.

Неохотно я выбрался из постели и стал одеваться.

Она села, прислонившись к стенке, – растрепанная, но очень красивая.

– Тебе не обязательно уходить.

– Я так не думаю.

– Ты можешь остаться здесь насколько захочешь.

– Да? И просто перечеркнуть этим всю свою жизнь?

Она склонила голову набок.

– Я могу принести все, что тебе нужно.

– А где мы все-таки находимся? – спросил я.

Она сделала вид, будто не расслышала вопрос, и просто смотрела, как я одеваюсь.

– Ты мне больше нравишься без одежды, – сказала она.

– Ты отнесешь меня домой? – спросил я.

Она встала и прошла через всю хижину, затем опустилась на колени перед одним из шкафов. Глядя на движения ее обнаженного тела, я снова почувствовал возбуждение и уже готов был сделать это в третий раз, когда она вернулась ко мне с маленьким черным камнем в руках. Камень был привязан к тонкому кожаному шнурку.

– Возьми, – сказала она и надела шнурок мне на шею.

Прохладный камень коснулся моей груди, и я поднял его, чтобы рассмотреть. Он был совершенно гладким, без единого изъяна.

– Если захочешь со мной повидаться, – сказала она, – просто сожми камень в руке и думай обо мне. Где бы ты ни был, камень доставит тебя прямо к моей двери. А когда придет пора возвращаться, сожми его снова и подумай о том месте, куда тебе надо попасть. Он перенесет тебя туда.

– Спасибо, – сказал я.

Она улыбнулась, но какой-то болезненной улыбкой.

– Как бы мне хотелось, чтобы ты не уходил.

– Мне тоже.

– Обещаешь, что вернешься?

Она склонила голову и посмотрела на меня своими жгучими зелеными глазами.

– При первой же возможности, – ответил я.

20

Мое первое путешествие с помощью черного камня привело меня на крыльцо нашего дома. Светило яркое утреннее солнце. Я услышал лай собак и детский смех где-то в другом конце нашего квартала. Я поискал ключи, но потом вспомнил, что оставил их в машине Юнис. Без особой надежды я подергал ручку двери и, к моему удивлению, она открылась.

Я вошел внутрь и позвал:

– Эй!

Слово будто повисло в прихожей, замерев в неподвижном воздухе. Я прошел в столовую и обнаружил на столе тарелку с недоеденными хлопьями. Хлопья сильно раскисли, словно тарелку забыли на несколько часов. Затем я увидел другие вещи, которые выглядели странно: картина в раме, обычно висевшая у подножия лестницы, теперь валялась на полу с разбитым стеклом; на кремовом ковре виднелась одинокая капля крови; телефон лежал на боку у основания дивана.

Записку Юнис я нашел примерно на середине лестницы. Вероятно, мама уронила ее, когда неслась к запертой, а теперь выбитой двери ванной. Сама ванна была почти до краев наполнена водой розового цвета, стены заляпаны красным, а на коврике валялась бритва.

Я сел на унитаз. Левый глаз запульсировал, и мир передо мной поплыл.

Внизу зазвонил телефон, наполнив весь дом пронзительной трелью. Он звучал невероятно далеко – как крик о помощи, на который мне не удалось ответить вовремя.

Последнее письмо Юнис

Дорогой Ной,

Первое, что я хочу, чтобы ты сделал, – это закрыл данное письмо и не брал его в руки до тех пор, пока меня не простишь. Я не шучу. Давай.

Ну ладно. Возможно, прошло уже полгода, и ты лежишь в кровати, свернувшись калачиком, отдыхая от домашних заданий, пока мама смотрит телевизор в соседней комнате. Или, может, ты читаешь его годы и годы спустя, сидя в кресле-качалке на крыльце какого-нибудь мирного дома престарелых с высокими окнами и большой зеленой территорией. Возможно, волосы твои уже поседели, а кожа стала пятнистой и дряблой. Этого мне не узнать. Я не вижу, и в этом вся проблема. Я не вижу тебя. Я не вижу вообще ничего, кроме того места, где сейчас нахожусь.

Сегодня 28 октября, и я сижу перед компьютером с выключенным светом. На улице ясная ночь, и сквозь шторы пробивается болезненно-зеленый свет уличного фонаря. Он борется со светом от монитора на полу позади меня. Борется за мою тень. Я упаковала все свои книги, компакт-диски и одежду в помеченные коробки. Осталось доделать последнюю рутинную работу. Я рассматривала разные альтернативы – в том числе самые соблазнительные, но все-таки выбрала старомодный метод. Я хочу оставить после себя беспорядок, но совсем небольшой. Когда вой и рыдания закончатся, вы откроете слив, включите свежую воду и без труда очистите фарфор от моих следов.

Я сделала это потому, что люблю тебя.

Пожалуйста, не думай, что это твоя вина. Я сожалею о том, что наговорила, и не сержусь за то, что ты угнал машину. Важно проговорить все до конца, потому что в таких ситуациях имеет значение лишь один вопрос: «Почему?» Если не изложить свой ответ (или ответы) с юридической точностью, то оставшиеся будут винить во всем себя. Люди эгоистичны и эгоцентричны – я это понимаю.

Когда я просыпаюсь по утрам, у меня все болит. Словно я болею гриппом, но без лихорадки и рвоты. Одна лишь боль и печаль от того, что я пережила еще одну ночь. Я понимаю, о чем ты думаешь: «Юнис, мы знаем, что твоя депрессия длится уже много лет. Именно поэтому очень важно, чтобы ты принимала лекарства». Проблема в том, что лекарства больше не действуют. Я принимаю их каждый день, но все равно испытываю боль. Когда я смотрю в зеркало, я уже не вижу своего лица. Я вижу медленно разлагающееся существо с черными кругами под мутными, расфокусировавшимися глазами и с треснувшими губами, которые кровоточат, когда я пытаюсь улыбнуться. Иногда люди говорят со мной, но я их не слышу, а если и слышу, то не знаю, что ответить. И чаще всего отвечаю невпопад. Как сегодня вечером.

Я не хочу быть такой. Я пыталась стать лучше, но никогда не сумею стать нормальной. Со мной всегда будет что-то не так. Как бы я ни старалась, что бы ни делала, но я всегда терплю неудачи. Я не стану спортивной, не стану красивой, и мальчики никогда не будут меня любить. И что хуже всего – я сама никогда не буду любить мальчиков. Ной, если ты когда-нибудь столкнешься с ней, и эта тема всплывает сама собой, скажи Брин, что мне было очень жаль, что я не родилась мальчиком. Не то чтобы я действительно хотела стать мальчиком, но я бы легко поменяла в себе все, если бы это помогло ей меня любить.

Я замираю всякий раз, когда слышу, как хлопает автомобильная дверца. Я встаю и подхожу к окну, думая, что это ты – уже остывший и готовый к еще одному разговору. Я представляю наши невнятные взаимные извинения, беспокойство на твоем простом открытом лице и понимаю, что мое мужество и решимость ослабнут, когда мы начнем восстанавливать соединяющий нас неуклюжий мост. Я предвижу, что не смогу устоять перед твоей потребностью жить без потрясений; что я заставлю себя прожить еще один день, неделю или даже месяц. Может, даже годы, лишь бы ты ни о чем не переживал. Но потом я смотрю в окно и понимаю, что это снова не ты.

Возможно, совсем скоро, на моих похоронах какой-нибудь заплаканный человек встанет за кафедру возле гроба и будет долго говорить о моем эгоизме. Да как я посмела? Какое я имела на это право? Я отвечу этому человеку так (и надеюсь, что вы передадите ему мои слова): позор вам! Кьеркегор[32] (кажется) сказал, что общество всегда накладывало табу на самоубийство только потому, что, когда человек убивает себя, окружающие его люди начинают сомневаться в ценности своих собственных жизней, и это вызывает у них дискомфорт. Подумай сам – что на самом деле делает жизнь прекрасной?

Что делало мою жизнь прекрасной? Выпуклость бедер Брин. Ее смех. Те рожицы, которые ты обычно корчил, когда я тебе читала. То, как папа смешил маму – да так, что она содрогалась всем телом. То, как танцевала Сидни, когда каждое движение, казалось, освобождало ее и придавало ей цельность. Те ощущения, которые я испытывала, когда печатала так быстро, что мой «Commodore 64» едва за мной поспевал. Поцелуй Брин на моих губах…

Я заперта здесь, в нашем домашнем семейном офисе, – вдали от всего (кроме возможности писать, конечно). В ловушке этого тела, в тупике линейного времени.

Недавно мне приснился интересный сон. Обычно мне снятся такие скучные вещи, как потеря ключей от машины или невыученный экзамен, но однажды я увидела во сне, как на пороге нашего дома появилась Брин и позвала меня с ней прокатиться. Мы сели в ее машину и поехали в ночь по незнакомой горной местности. Порванная кожаная обивка кресла ее машины царапала мне затылок. Двигатель уютно урчал, как самый милый в мире старичок, и все это время Брин просто смотрела на дорогу со странной улыбкой Мадонны. Мы не останавливались, чтобы поесть, заправиться или сходить в туалет. В этом не было необходимости.

Наконец мы въехали на покрытую гравием стоянку на вершине холма.

– Пока не вставай, – сказала Брин. – И закрой глаза.

Я сделала так, как она хотела. Она обошла машину вокруг, открыла дверь с моей стороны и подала мне руку, чтобы помочь выйти. Затем вела меня по гравию, пока мои ноги не коснулись травы.

– Хорошо, – сказала она. – Теперь открывай.

И я увидела, что стою на вершине холма, а над головой светят яркие звезды, похожие на толстые луковицы, и среди них полумесяц, заключенный в сияющий ореол. Слева от меня торчал коричневый пень. Я потянулась к нему, чтобы потрогать, как вдруг поняла, что похожа на персонажа из картины импрессионистов. Мазки, из которых состояло мое тело, вибрировали и перемещались. Они не были гладкими, но почему-то были приятными в своем пренебрежении к таким простым и скучным вещам, как связность. Я посмотрела на небо, на прекрасный сад из звезд, похожих на одуванчики, пойманные видимым, развернувшимся как одеяло, ветром. Звезды пульсировали по какой-то сложной системе, словно передавая закодированное сообщение.

Видимый ветер над головой то сворачивался, то разворачивался вновь. Сворачивался и разворачивался. Сворачивался, застывал и затем медленно, роскошно разворачивался. Он двигался в такт с моими легкими. Я оглянулась на Брин. Каким-то образом она уже сменила свой панковский прикид на черно-зеленое платье, облегавшее фигуру и поднимавшее грудь почти до подбородка. Волосы свободно обрамляли ее лицо. Свободная конфедерация темных локонов легла широкими штрихами, и они танцевали вокруг ее головы и каждую секунду меняли свое положение.

– Идем, – сказала она, указав на маленький городок у подножия холма. – Я тебе все покажу.

Я последовала за ней вниз по тропинке. По мере нашего приближения уютные аккуратные домики и высокий церковный шпиль становились все больше, и через некоторое время я заметила в окнах теплые огни. Несмотря на поздний час, на улицах суетились люди. Я услышала гул разговоров, прерывистый смех и музыку.

Брин повела меня по улице городка – мимо закрытых дверей и матовых окон с оранжевыми огнями. Одна из дверей открылась, и оттуда выскочила маленькая фигурка – ребенок, одетый в черный плащ с капюшоном. Он пробежал по дороге впереди нас с развевающимся за спиной плащом и, завернув за угол, пропал.

– Кто это был? – спросила я, указав в ту сторону, куда убежал мальчик.

Почему-то я была уверена, что он мне знаком.

– Идем, – сказала Брин и повела меня дальше. – Ты все увидишь.

Извилистая улица закончилась чем-то вроде городской площади – широкой и мощеной, с колодцем посередине. Вокруг лотков с фруктами, рыбой и хлебом толпились люди, бегали дети, какой-то мужчина играл на аккордеоне, танцевали молодые пары. Ноты, которые он извлекал, были так же заметны, как видимый ветер. На инструменте его вспыхивало северное сияние. Я узнала мистера Рэнсома – дородного и румяного, продающего рыбу. А потом Сидни, танцевавшую с красивым незнакомым мужчиной. На ней было крестьянское платье, развевавшееся от ветра. Постепенно я стала узнавать и других людей: продающую фрукты Меррин Прайс, с которой я когда-то писала сценарий для «Блуждающей тьмы»; моего школьного друга Хьюберта Сангалли, покупающего шляпу; строящего сцену Рика – бывшего папиного коллегу из Дорожного департамента. Глядя на то, как он прибивает стойку, я поняла, что как ветер дул в такт моему дыханию, так и мир двигается в такт музыке. Видимый ветер струился вместе с мелодией аккордеона, исполняя своего рода импровизированный танец. И под музыкой, почти сокрытый ею, раздавался стук клавиш старой пишущей машинки, задававшей песне ритм.

– Где… – заговорила я, оглядывая площадь в поисках машинистки, но, прежде чем я успела закончить вопрос, Брин прижалась вплотную к моему телу и провела правой рукой по бедру.

– Потанцуй со мной, – сказала она, увлекая меня за собой.

Мир закружился вокруг – сначала медленно, затем все быстрее. Различимые очертания – люди, дома, колодцы и лавки – потеряли четкость и превратились в поток красок, выжатых из тюбиков и слившихся в густой цветастый водоворот. Неизменной оставалась только Брин. Она стала центром тяжести, удерживавшим меня на своей орбите. Каким-то образом я разгадала шаги танца. Моя обычная неловкость исчезла, смытая потоком красок и шорканьем моих ног по мостовой. Я не сводила глаз с Брин. Когда песня достигла кульминации, она заключила меня в объятия и поцеловала. Я попыталась задержать ее губы, но она отстранилась, и мое лицо словно повисло в пустоте. Она собиралась сказать что-то еще, как вдруг через площадь пробежал тот самый мальчик в плаще. Это был ты, Ной, шестилетний, в плаще Бэтмена. Ты лавировал между людьми, направляясь к церкви с высоким шпилем. Добежав, ты ухватился за ручку одной из двойных дверей и дернул на себя. Но она не сдвинулась, и тогда ты откинулся назад и потянул ее всем своим весом. Дверь со стоном и явной неохотой раскрылась, и из церкви на площадь разлился чистый, почти ослепительно-белый свет.

Я отпустила Брин и побежала за тобой, когда ты вошел в церковь, но остановилась на пороге, сбитая с толку тем, что увидела. Представь себе два или три разных фильма, проецируемых на экран одновременно, мешанину борющихся между собой изображений, ни одно из которых не напоминало церковь. Я увидела папу, раскачивающего меня на качелях в парке; маму, прижимающую к моему лбу пакет со льдом после того, как я ударилась головой на детской площадке; себя и Меррин, пишущих вместе в «Блуждающей тьме»; себя и Брин в моей темной спальне – потных и лежащих нос к носу на смятой простыне. Я увидела Склеп и «Блуждающую тьму», причудливым образом наслаивающиеся друг на друга, причем первый каким-то образом служил подмостками для второй. Я видела, как Монстр утаскивал «Брэдов» и «Кэтти», увидела себя в белой мантии, наблюдавшую за ними со стороны. А затем мешанина изображений исчезла, и я увидела то, что показалось мне художественной галереей: широкое, тускло освещенное пространство с белыми стенами, увешанное картинами, и в самом центре – рыжеволосая женщина в красном платье, которую я никогда раньше не видела. Ты подбежал к ней, и она обняла тебя за плечи, после чего дверь с грохотом захлопнулась. Я бросилась вперед и стала дергать, но дверь оказалась запертой на замок.

Я обернулась и увидела рядом с собой Брин со сложенными на груди руками.

– Что это за место? – снова спросила я.

Брин открыла рот, чтобы ответить, но в этот момент я проснулась.

С тех пор я пыталась вернуться к этому сну, но он ускользал от меня, и я возвращалась в привычные кошмары о проваленных экзаменах и потерянных ключах от машины. Я никак не могу выкинуть из головы этот городок, полный знакомых мне людей – улыбающихся и смеющихся, оживших в своих лучших, совершенных образах. И церковно-художественную галерею с тобой, рыжеволосой женщиной и целой вечностью внутри. И Брин, которая вот-вот ответит на мой главный вопрос – тот самый, который мог бы раскрыть ответы всех остальных вопросов. Скажи мне, можно ли после такого сна вести тяжелое существование в уродливом гниющем теле, посещать дурацкий колледж и медленно двигаться по дороге времени в неправильном направлении?

Сидя здесь и печатая на клавиатуре, я думаю, что наконец-то все поняла. Папа сказал однажды, что у каждой страшной истории есть счастливый конец, но он ошибся. Посмотри, чем закончилась его жизнь. Нет такой вещи, Ной, как счастливый конец. Все песни, книги и фильмы со «счастливым концом» завершаются на моменте триумфа. Они не доводят истории до настоящего конца. Только старые трагедии раскрывали правду. Беовульф одержал победу над Гренделем и его матерью, но погиб, сражаясь с драконом. Гильгамеш потерял своего лучшего друга, как и Ахилл. В «Гамлете» умерли все. В этом и есть правда жизни.

Однако есть и хорошие места для окончания историй. Я совершила ошибку, проехав мимо своего, только и всего. Я как скисшее молоко, застрявшее в кувшине. Я должна излить душу и двигаться дальше. Мне нужно освободиться, чтобы двигаться сквозь вечную бесконечность; я проведу столетие на груди Брин, слушая стук ее сердца; и вечность за укладыванием тебя в постель – когда глаза твои светились любовью и доверием. Я проведу десять лет, любуясь танцами Сидни и наблюдая за тем, как папа смешит маму. У меня будет вечность для прослушивания любимых песен. Должно быть, нужное мне место находится внутри той церкви. Я хочу знать ответ. После определенного момента мы не способны создавать новое счастье, но мы можем задержаться в прошлой радости навсегда, окончательно запечатлевшись в памяти.

Вспоминай меня, Ной, – как я укладывала тебя в постель и целовала на ночь. Вспоминай сказки, которые я тебе рассказывала. Мы еще встретимся.

Всегда любящая тебя,

Юнис.

Часть пятая

Безымянный город

1

Осенью 2002 года я взял выходной в «Блуждающей тьме», чтобы посетить христианский Адский дом[33] в Мэнсфилде, штат Техас, который носил название «Инферно». Я собирался поехать с Кайлом, но в последнюю минуту он отказался, сославшись на какие-то совместные планы с Донной, так что в тот вечер я отправился в церковь Святого Духа один, прихватив с собой для компании книжку в мягкой обложке с произведениями Энн Райс[34]. Как оказалось, взять книжку было хорошей идеей, поскольку очередь в «Инферно» тянулась от церковных дверей аж до широкого, заросшего травой поля, и все в этой очереди немедленно принялись пялиться на меня, как только я подошел.

Мне следовало бы привыкнуть находиться в центре внимания. Повязка была выразительней стеклянного глаза, но даже если бы я ее не носил, меня бы все равно узнавали как Отважного Мальчика из Вандергриффа – того самого парня, который случайно раскрыл дело похитителя детей в 1999 году. В Вандергриффе или в его окрестностях пристальные взгляды неизбежно составляли часть моей жизни, но все равно каждый раз мне становилось не по себе. Я не любил, когда на меня пялились, если, конечно, не находился в тот момент на работе в костюме Монстра.

Я читал при свете заходящего солнца и не обращал внимания на зевак до тех пор, пока не подошла моя очередь. Работник у входа, одетый в рубашку поло с надписью «Инферно», подтолкнул меня к стайке местной верующей молодежи, чтобы общее число группы стало четным. Подростки, возглавляемые тридцатилетней воспитательницей, бросали на меня смущенные взгляды, когда мы вместе проходили через резиновый вход.

Внутри нас встретила хрупкая девушка в черном облачении с низко опущенной головой. Светильники вокруг нас постепенно зажглись, и девушка подняла лицо, прикрытое резиновой, похожей на череп, маской демона. Глаза ее были жирно обведены черным гримом и светились злорадным ликованием.

– Добро пожаловать! – воскликнула она совсем юным голосом, который доносился из-под резиновой маски в слегка искаженном виде. – Я так рада, что вы нашли для себя возможность приехать к нам в этот День открытых дверей. Надеюсь, что вы настолько хорошо проведете с нами время, что захотите поселиться здесь навсегда! Впрочем, я немного забегаю вперед. Почему бы нам не пройти внутрь и не осмотреться?

Мы проследовали за ней по длинному коридору с красными светильниками на потолке. Голубые огни пробивались сквозь прозрачный пластиковый пол, под которым клубился синий туман. Он действовал успокаивающе, почти гипнотически, пока сквозь клочья этого тумана не проскользнула рука и не ударила в пол снизу, растопырив пальцы и царапая пластик. Одна из девочек передо мной вскрикнула и отпрыгнула назад. Из синей пелены выпрыгнули еще руки и принялись хлопать и стучать, рассеивая туман и открывая искаженные лица, взывающие о помощи.

– Не обращайте внимания, – сказала наш Гид. – Это всего лишь новоприбывшие.

Она расхохоталась и пошла дальше, но я задержался, впечатленный мастерством работы.

Догнав группу, я оказался вместе с ними на какой-то «домашней вечеринке». Парень с вытянутым прыщавым лицом притворялся диджеем, водя взад-вперед руками над двумя пустыми «вертушками». Разноцветные огоньки с потолка покрывали беспорядочными узорами неуклюже танцующих подростков. Возле диджейского пульта стояли и пили из красных пластиковых стаканчиков две девушки. У одной были длинные прямые светлые волосы, крупный нос и большие карие глаза. У другой – зеленые волосы и в целом более подходящий для «тусящего» подростка вид.

– Познакомьтесь с Мирандой и Эшли, – произнесла наш Гид, по очереди указав на каждую из девушек. – Миранда недавно переехала в наш город из Коннектикута. Будучи разлученной со своей старой церковью и друзьями во Христе, Миранда попала в плохую компанию. А Эшли росла с родителями-атеистами и читала Гарри Поттера для развлечения. Она не видит ничего дурного в вечеринках и в выпивке по пятницам.

– Ну что, разве не круто, Миранда? – воскликнула зеленоволосая Эшли.

Миранда бросила недоверчивый взгляд в стакан и сделала глоток.

– Конечно, – ответила она. – Но для меня все это в новинку.

– Посмотри туда! – сказала Эшли Миранде, указав через всю комнату на двух мальчиков, которые смотрели на них и двигали головами в такт музыке. – Это Трент и Эван. Боже! Они идут к нам.

– Как настроение, девчонки? – спросил один из мальчиков.

– Отличное, – ответила Миранда.

– А знаешь, что могло бы сделать его еще лучше? – спросил второй мальчик. – Это! – И он высоко, чтобы было видно зрителям, поднял маленькую белую таблетку. – Она подарит тебе невероятные ощущения!

– Я уже принял две, – признался первый мальчик.

– Звучит заманчиво, – сказала Эшли.

Она взяла в рот предложенную таблетку и запила ее напитком из стакана.

– А как насчет тебя, красотка? – спросил второй мальчик у Миранды.

– Даже не знаю, – ответила Миранда.

Она неуверенно посмотрела на Эшли и отвернулась. Мальчик тут же бросил таблетку в ее стакан. Ничего не подозревающая Миранда допила напиток до дна.

Мальчики приблизились к девочкам, и Гид тут же встала перед ними, перекрыв нам обзор.

– Миранда не знала, что ей только что подмешали специальный «наркотик для изнасилований», – пояснила она своим искусственно хриплым, но тонким голосом Хранителя Склепа. – Пока что она чувствует себя хорошо, но где-то через полчаса перестанет что-либо соображать.

В дальнейших залах разыгрывались похожие поучительные сценки: перестрелки в школе, пьяные автомобильные аварии, жестокий мир продавцов и покупателей наркотиков, посещение черной мессы, чтение любой фантастики, написанной не К.С. Льюисом[35], домашнее насилие и тому подобное. По мере продвижения сцены становились все более тревожными, и большинство из них заканчивались ужасной смертью главного героя. Вполне закономерно, что, когда мы прошли в комнату, очевидно изображавшую спальню девочки-подростка, мой душевный дискомфорт усилился. Сюда же вошла и Миранда – та самая девочка, которая приняла «наркотик для изнасилований» на вечеринке. Волосы ее были спутаны, глаза ошеломлены. Она обнимала себя руками, будто ей было нехорошо.

– Вы все помните Миранду, – сказала наш Гид. – Ей так отчаянно хотелось завести новых друзей, что она готова была попробовать что угодно и с кем угодно. И конечно, теперь она не может вспомнить, что, где и с кем она делала. Разве я не права, Миранда?

Миранда уселась на кровать и уставилась вдаль невидящим взором. Интересно, как они проводят актрису между комнатами, не прерывая поток посетителей? Трудно ли гримировать и снимать грим с нее несколько раз подряд?

– В чем дело, Миранда? – спросила Гид. – Неужели ты плохо провела время?

– Заткнись, – ответила Миранда глухим страдальческим голосом.

– Это был простой вопрос, – сказала Гид. – Или, может, ты ничего не можешь вспомнить?

– Заткнись, – повторила Миранда в этот раз громче, принявшись слегка раскачиваться.

– Помнишь тот день в твоей прежней церкви, когда ты подписала клятву о воздержании? Ты была столь горда! Ты была так уверена, что Бог защитит тебя.

Миранда тяжело опустилась на пол, открыла ящик прикроватного столика и вытащила оттуда картинку в рамке с изображением Христа.

– А вот и Он! – воскликнула Гид. – Спрятан с глаз долой, в ящик стола. Не сильно Он тебе помог, верно?

– Как ты мог допустить такое? – спросила Миранда у картины.

Она бросила ее на пол и снова полезла в ящик. В этот раз она достала оттуда пистолет. Какие странные вещи хранит эта девочка в своей спальне!

– Ой, а что это у нас такое? – спросила Гид.

– Я ненавижу тебя! – прокричала девочка изображению Иисуса, затем прижала пистолет к своему лбу, взвела курок и нажала на спуск. Раздался громкий хлопок, и нежно-желтое освещение сменилось на кроваво-красное. Гид опустилась рядом с Мирандой на пол и подхватила ее на руки, когда она стала падать.

– Хорошая девочка, – похвалила ее Гид. – Молодец.

В этом месте меня чуть не вырвало.

Затем мы перешли в фальшивое отделение скорой неотложной помощи, где женщина после аборта, облитая кровью с головы до ног, умоляла Господа о милости и прощении перед тем, как она умрет. Я следил за представлением вполглаза, борясь с тошнотой, и только в следующей комнате сумел взять себя в руки. Стены здесь были покрыты золотой фольгой, и из скрытых за огромным крестом динамиков лилась неземная музыка. Вслед за нами вошли персонажи всех предыдущих сценок – с огромным изумлением на лицах.

– Как красиво! – прошептала женщина, сделавшая аборт. – Ничего подобного мне даже не снилось.

Она встала так близко, что я почувствовал запах красной краски на ее штанах.

– Это что, рай? – спросила Миранда.

– Он самый, дитя мое, – раздался голос из динамиков. – Скажи, исполняла ли ты мои заповеди и приняла ли ты Сына моего в сердце свое? Думала ли ты о Нем все дни свои и раскаялась ли в своих грехах?

Миранда и все остальные персонажи принялись с заиканиями оправдываться. Они были смущены и сбиты с толку, говорили неуверенно. В конце концов они замолчали и расступились, когда женщина, сделавшая аборт, приблизилась к кресту.

– Я ходила в церковь, когда была маленькой девочкой, – сказала она, – но прекратила, когда родители перестали меня водить принудительно. Я выросла вне твоей милости и любви и даже смеялась, когда добрые люди пытались меня наставлять. Но потом у меня случился незащищенный секс с незнакомцем, и я решила принять таблетку для аборта, но что-то пошло не так. Я не смогла остановить кровотечение, и твой Сын был единственным, кого я могла позвать на помощь.

– Добро пожаловать домой, дитя мое, – прогремел басовитый голос.

Под крестом открылась дверь, и она вошла. Но когда туда же двинулись остальные, дверь перед ними захлопнулась.

– А как насчет других? – спросила Миранда.

– Вы отреклись от меня при жизни, – произнес бестелесный голос, – посему я отрекаюсь от вас после вашей смерти. Прочь!

И комната погрузилась во тьму.

– Наконец-то! – раздался голос Гида где-то позади меня. – Пришел час расплаты!

Плинтусы загорелись красным. Персонажи, отвергнутые небесами, медленно завращались на месте.

– Что происходит? – спросила Миранда.

– Пора домой, дорогая, – сказала Гид. – Ребята, хватайте их!

Из-за гобеленов выскочила толпа уродливых монстров. Про́клятые боролись, кричали и звали на помощь, когда монстры утаскивали их прочь, и больше всех вырывалась Миранда. Она дернулась вперед, упала передо мной на четвереньки и уставилась на меня. Паника и страх немедленно стерлись с ее лица, сменившись откровенным удивлением. Она смотрела, полуоткрыв рот, когда демоны хватали ее за руки и утаскивали с глаз долой.

– Было весело, – сказала Гид, – но пришла пора расстаться. Надеюсь, еще увидимся!

Она хихикнула и вышла вслед за своими приспешниками. Открылась еще одна дверь, и на пороге появилась женщина в джинсах и футболке с флуоресцентной лампой в руках.

– Сюда, пожалуйста, – сказала она, и ее теплый нежный голос стал для нас утешением после всех этих диких криков.

Группа прошаркала в соседнюю комнату с деревянными панелями и серым ковром. Между двумя дверями в противоположном конце комнаты стоял высокий мрачный человек.

– Как дела? – спросил он.

Подростки украдкой переглянулась, издав нервные смешки.

Мрачный человек бросил на нас взгляд, вероятно, рассчитанный на то, чтобы пробудить в нас симпатию.

– Я наблюдал подобные сцены всю ночь и теперь, когда вы покинули дальние пределы «Инферно», хочу предложить вам помощь. Поверьте мне, то, что вы увидели сегодня, – это абсолютная и бессмертная истина Вселенной. Плохие вещи случаются. Люди испытывают боль и умирают. Но если они умрут без Христа в душе, то будут приговорены к вечной боли и страданию. – Он помолчал, сжав руки и изучая наши лица. – По дороге домой вас может сбить пьяный водитель. Сегодня ночью в ваш дом может ворваться наркоман и убить вас ради содержимого вашей копилки. Но утром, до того как прозвенит будильник, придет Христос и унесет верующих на небеса. Вы ничего не можете знать наверняка. Вы должны все время задавать себе вопрос: «Если это случится, буду ли я готов?» Сможете ли вы посмотреть в глаза Христу в день вашего суда и честно сказать ему, что жили и умерли в Его благодати? – Он снова сделал паузу, дав нам время обдумать его слова. – За моей спиной две двери. Справа – комната, полная хороших людей, которые хотят помолиться с вами, и дверь в нее будет открыта в течение следующих шестидесяти секунд.

Женщина с мягким голосом открыла дверь в молитвенную комнату и отступила в сторону, сложив руки перед собой.

Для меня это было уже слишком. Я вышел из толпы, обогнул мужчину и открыл левую дверь. В комнату немедленно ворвался прохладный вечерний воздух. Не глядя, я захлопнул дверь за собой, прервав на полуслове мужчину, что-то кричавшего мне вслед. На улице стояла тележка-прицеп, отвозившая посетителей обратно на парковку, но я решил пройтись пешком. Сгорбившись и засунув руки в карманы, я побрел по темному полю.

Спросите, зачем вообще я сюда приехал? Ответ простой: у «Блуждающей тьмы» начались проблемы. В течение последних двух лет продажи билетов неуклонно падали, и наша парковка частенько не заполнялась наполовину даже в субботние вечера. В основном к нам приходили семьи с маленькими детьми, а тех немногих пресыщенных подростков и взрослых, которые заглядывали к нам, наши аттракционы совершенно не впечатляли. Мама предлагала уже закрыться окончательно и выставить предприятие на продажу, но я выпросил у нее несколько свободных вечеров, чтобы оценить конкурентов. Я хотел взглянуть на тех, кто крадет наш бизнес, и подумать, сможем ли мы хоть что-нибудь исправить.

В течение недели я побывал в трех «Домах с привидениями» – в даласской «Кровавой бане», выполненной в духе «мясного» слэшера; в «Доме ужасов» – заведении для семейного посещения с детскими мини-аттракционами; и, наконец, в «Инферно» – христианском Адском доме при протестантской церкви в Мэнсфилде, представлявшем собой извращение для помешанных на религии. В этом месте мне следовало бы закатить глаз и отшутиться, но на самом деле я оказался потрясен и расстроен. Мне никак не удавалось избавиться от образа Миранды – девочки-самоубийцы, изнасилованной во время первого свидания и протягивавшей с мольбой руки, когда ее утаскивали в Ад.

2

Когда я вернулся домой, мама уже лежала в постели. Я поднялся по лестнице и, как только оказался в своей комнате, схватил черный камень, висевший у меня на шее. Я закрыл глаз и сосредоточился, а когда снова их открыл, то оказался на поляне в черном лесу. Воздух был густым и зловонным, деревья чернильными и плотными, словно мазки кисти импрессиониста.

Дверь открылась прежде, чем я успел постучать. На пороге стояла она, распахнув халат так, чтобы я мог видеть полоску ее плоти от впадинки на горле до пятнышка рыжих волос на лобке.

– Лианан Ши, – произнесла она.

Лианан Ши – это прозвище, наша с ней интимная шутка. Я позаимствовал его из книги кельтских сказок. Лианан Ши – это красивая женщина-фея, сделавшая смертного мужчину своим любовником. Я предложил ей имя Лианан, потому что хотел как-то называть ее вместо «Монстр», «Существо» или «Мой Друг». Я хотел переосмыслить наши отношения так, чтобы они больше не напоминали книжку «Дэнни и динозавр» или фильм «Инопланетянин». Это имя придавало нашей связи некую рациональность, когда я нес ее вниз по лестнице к кровати. Лианан Ши. Я положил ее на одеяло, опустился на колени и раздвинул ей ноги. Лианан Ши. Она дернула меня за волосы, и я припал к ней языком. Лианан Ши. Ее бедра сомкнулись вокруг моей головы, и нос мой прижался к ней, когда она вздрогнула и закричала. Лианан Ши. Задыхаясь, я забрался на кровать, стащил с себя штаны и немедленно в нее вошел. Лианан Ши. Ее зубы прикусывают мне ухо, лодыжки ложатся на поясницу. Лианан Ши. Она обнимает меня и шепчет «хороший мальчик», когда золотой калейдоскоп во мне разлетается на сотни крошечных звездных вспышек. Лианан Ши.

Затем мы лежали, переплетясь, покрытые потом. И так уже три года. Три года я посещаю этот маленький домик на маленькой полянке иного мира, не отходя далеко от ее постели. Казалось ли мне это странным? Я не горел желанием объявлять о наших отношениях кому бы то ни было, но теперь, спустя год после окончания школы, я лишь слегка начал сомневаться в их долгосрочности. В основном я получал удовольствие, и моя страсть к Лианан продолжала пылать. Она длилась так долго, как, мне кажется, не может длиться ни одна человеческая страсть.

Положив голову на ее бледный живот, я изучал холст, стоявший на мольберте. На нем были изображены две фигуры на склоне холма под небом странного цвета, вернее смеси цветов: желтого, темно-бордового, синего и черного. На небе висели полумесяц и продолговатая бесформенная звезда, а вторая звезда лежала на земле. Кем были эти две фигуры, мне было не очень понятно. Та, что справа, была похожа на животное – сгорбленное и одетое в желтую одежду, с пурпурно-серой головой в форме запятой. У него был инопланетянский глаз, прикрытый веком только снизу и без всякого выражения глядевший в небо. Фигура слева была похожа на цветок с широким стеблем и двумя отростками, оканчивающимися разными луковицами – одна с крыльями, другая с пурпурной вульвой. За вульвой виднелась почти замазанная краской женская фигура с бедрами, поднятыми к двум округлым грудям. Почему-то я вспомнил о Миранде из «Инферно». Она была такой же соблазнительной.

– О чем ты думаешь? – спросила вдруг Лианан, напугав меня.

Я сел, сделав вид, будто хочу получше рассмотреть картину.

– Не уверен, что я ее понял.

Она тоже села и положила подбородок на мое плечо.

– Это не тайнопись, которую следует расшифровывать. Это картина. Совершенно нормально сказать вслух о том, что она заставила тебя подумать и почувствовать.

– А что ты думаешь и чувствуешь, когда на нее смотришь? – спросил я.

Она задумалась и ответила не сразу.

– Я думаю о тебе, – сказала она.

Это не походило на ложь, но и не было полной правдой. Скорее, некий баланс, который я часто в ней замечал. Когда я впервые услышал ее голос, я подумал, что все тайны, связанные с ней, скоро рассеются, но прошло три года, и я по-прежнему был так же далек от разгадки сути вещей, как в 1999 году. Я до сих пор не знал ее настоящего имени, ее возраст и даже ее истинную сущность. Я не знал, где находится этот дом, и как камень, висящий на моей шее, помогает мне преодолевать расстояние от моей спальни до входной двери Лианан.

Почувствовав, что разговор пошел в том направлении, которое ей не нравится, она встала и подошла к одному из кухонных шкафчиков.

– Ты хочешь есть? – спросила она. – У меня есть еда.

Она достала вазу с яблоками и поставила передо мной.

Я откусил от одного из яблок и понял, что не просто хочу есть, а умираю с голоду. Под ее взглядом я съел два. Когда я закончил, она унесла огрызки и оставшиеся яблоки обратно в шкаф. Я понятия не имел, что она делала с пищевым мусором. Она просто прятала его в шкаф, и к следующему моему визиту он уже исчезал. Еще одна загадка, которую следует добавить к общему списку.

Когда она прятала огрызки яблок, откуда-то издалека донесся низкий гул. Лианан встревожилась, затем схватила с пола халат и застегнула его на талии.

– Что… – начал я, но она щелкнула пальцами, чтобы я замолчал.

Звук нарастал и становился глубже. Пол начал вибрировать, затем затрясся весь дом. Мольберт заплясал на ножках, картина покосилась. Внутри моего черепа зазвенело. Лианан взволнованно запрыгнула на кровать и крепко обхватила меня руками и ногами, которые стали жесткими, как стальные тросы. Долгая, сводящая с ума вибрация продолжалась и продолжалась, пока к ней не присоединился еще один звук – четыре протяжные ноты, подобные сонной, ленивой песне кита. Грохот стал тише, потом окончательно прекратился. Лианан поднесла руки к моим щекам и позволила мне отпрянуть от ее шеи.

– С тобой все в порядке? – спросила она.

– Кажется, да, – ответил я.

Она повернула мое лицо туда-сюда, заглянула в здоровый глаз.

– Ты уверен? Ничего… не изменилось? Ничего не сломано?

– Я в порядке.

Она отпустила меня, и мы сели. Дом выглядел так, будто его перевернули вверх дном и долго трясли. Шкафы распахнуты настежь, как свидетели преступления с отвисшими челюстями, пол завален битым фарфором, тряпьем, сухими кореньями, кусочками глины, блокнотами и карандашами. Картина валялась рядом с кроватью – неразорванная, но с вмятиной с одной стороны.

– Вот черт, – сказал я с досадой.

Она вздохнула, но пренебрежительно махнула рукой.

– Все в порядке.

– Позволь хотя бы помочь прибраться.

Я было поднялся, но она схватила меня за руку.

– Мне не нужна помощь, но спасибо за предложение.

Она продолжала сидеть, почти до боли стиснув мою руку. Она выглядела расстроенной. И очень напуганной.

– И все-таки, что это было? – спросил я.

– Не знаю, – ответила она.

В этот раз в ее ответе не было ни капли правды – лишь откровенная ложь.

3

Этой ночью я плохо спал в своей постели. Всю ночь мне снились кошмары с каким-то преследующим меня Левиафаном, в результате чего я проснулся, когда солнце уже довольно высоко взошло. Будильник на прикроватной тумбочке показывал одиннадцать тридцать утра. В полдень я должен был встретиться за обедом с Юнис.

Я пришел в кафе на десять минут позже. Она уже сидела на веранде с книгой Тэми Хоаг в руках и потягивала коктейль «Мимоза»[36]. Когда я садился, она бросила на меня сердитый взгляд.

– Знаю, знаю, – сказал я, подняв руки в знак капитуляции. – Я проспал.

– Боже тебя сохрани, если когда-нибудь тебе придется искать настоящую работу, на которой пашут с восьми до пяти, – заметила она, после чего проглотила остатки «Мимозы». – В любом случае спасибо, что пришел.

– Конечно, – сказал я.

Это был самый позитивный ответ, на который я был способен. Я бы ни за что не сумел произнести что-то вроде «Всегда пожалуйста» или «Я рад тебя видеть». Хотя общались мы вроде бы хорошо, но наши отношения стали напряженными с той ночи, когда я угнал ее машину, а она попыталась покончить с собой. После двух месяцев, проведенных в психиатрической клинике на большой дозе «Прозака», она бросила учебу, получила сертификат помощника юриста и устроилась в фирму в Форт-Уэрте, после чего переехала из нашего дома, сняв жилье поближе к работе. И хотя она навещала нас каждые несколько недель, наш разговор всегда получался радушным, но не теплым. Она много жаловалась на своего высокомерного босса-всезнайку и постоянно поглядывала на часы, словно мы с мамой, не менее чем работа, отвлекали ее от важных дел. Она всегда приносила что-нибудь к чаю – пирог, печенье или кексы, называя это подарком для мамы, но обычно съедала все сама. Я упоминаю об этом не потому, что хочу осудить, просто постоянное переедание превратилось в привычку сразу после того, как она прекратила писать. Во время ее визитов я часто спрашивал, работает ли она сейчас над чем-нибудь, и если в первое время она хотя бы оправдывалась, то потом просто стала говорить «нет». Это слово она роняла с преувеличенной небрежностью, будто я спрашивал о погоде.

– Я больше не слышу никаких голосов, – говорила она. – И делаю все возможное, чтобы двигаться дальше.

Примерно через год после больницы она снова начала ходить на свидания. Я был в шоке, но Юнис начала интересоваться мужчинами и через несколько месяцев остановила свой выбор на Хьюберте Сангалли, давно потерянном друге со школьных времен. Они пришли друг к другу на свидание вслепую и после первоначального шока узнавания приступили к ускоренному ухаживанию, которое включило в себя паломничество к нам с матерью всего через две недели общения. Хьюберт был высоким и худым, с плохо причесанными светлыми волосами и водянистыми голубыми глазами. Он выглядел каким-то деформированным, словно его пропустили через одну из тех машин, которые расплющивают монеты и печатают на них изображения. Только, в отличие от монет, изображение Хьюберта получилось не вполне четким.

В тот день, когда я с ним познакомился, он вполголоса твердил об удаче, судьбе и предназначении. Юнис сидела с ним рядом, держала за руку и улыбалась, скорее, снисходительно, чем ободряюще. Через полгода они обручились, и теперь до свадьбы оставался всего месяц. За этим обедом мы с Юнис должны были обсудить холостяцкую вечеринку Хьюберта, за которую я, как принудительно назначенный шафер, неохотно нес ответственность.

– А Хьюберт знает, по какому поводу мы встречаемся? – спросил я. – Обычно такие вещи жених и шафер обсуждают без невесты.

– Не будь занудой, – ответила Юнис. – Ты же знаешь, Хьюберт очень застенчивый. Ты ему нравишься, но он тебя боится.

Она помахала рукой, чтобы привлечь внимание официанта.

– Да ладно, – вздохнул я.

Она не стала спорить. Подошел официант, и я снова почувствовал, как меня узнает и оценивает незнакомый мне человек. Если Юнис что-то и заметила, то ничего не сказала. Она заказала еще одну «Мимозу».

– Ну и что у Хьюберта на уме? – спросил я, подразумевая «Что на уме у тебя?»

– Он не пьет алкоголь, так что твой несовершеннолетний возраст не вызовет проблем, – ответила она.

Возле раздаточного стола в глубине ресторана разговорились два официанта, один из которых только что обслуживал наш столик. Они повернулись, чтобы посмотреть на меня, и тут же развернулись обратно, когда увидели, что я за ними наблюдаю.

– А как насчет другого основного блюда холостяцкой вечеринки? – спросил я, переключив свое внимание на Юнис. – Я имею в виду стриптиз.

Я никогда не бывал в стрип-клубах, поэтому мне было любопытно.

– Он нервничает, даже когда ему стригут волосы. Боюсь подумать, как он отреагирует на голых женщин, пытающихся его полапать.

– Довольно благородное рассуждение для будущей жены, – заметил я.

– Да ну тебя, – тут же отреагировала она.

– Значит, никакой выпивки и падших женщин, – сказал я. – Что же он тогда хочет?

– Он хочет в «Веселые горки», – ответила она. – Мини-гольф, аттракционы, картинг и хороший ужин. Может, еще кино, если будет что-нибудь интересное.

– Так он жениться собрался или устроить вечеринку для десятилетней девочки? – спросил я.

– Через месяц этот человек станет твоим братом, – сказала она. – Пожалуйста, дай человеку порадоваться. Только постарайся не гоготать слишком громко, пока будешь с ним «веселиться». Для меня это очень важно.

– Ну, хорошо, – согласился я скрепя сердце. – Я все сделаю.

– Отлично! – ответила она и подала мне список других знакомых Хьюберта – не обязательно друзей, – кого я мог бы загнать на его вечеринку.

Поскольку главное дело мы обсудили, она принялась расспрашивать о моей жизни и «Блуждающей тьме». Я рассказал ей, как ездил шпионить к нашим конкурентам ради новых идей.

– Увидел что-нибудь достойное кражи? – поинтересовалась она.

– Пока нет, – признался я. – То, что используют они, мы уже делаем лучше. Главное их достоинство в том, что они – не мы. Если мы хотим внедрить инновации, то придется придумывать и делать все самостоятельно.

– Уже есть идеи? – спросила она.

– Я хотел бы создать что-нибудь более захватывающее, – сказал я, – чтобы были не только пешеходные экскурсии мимо дешевых пугал. Место, где люди могли бы провести ночь, например гостиница с привидениями или мотель, в котором постоянно происходит всякая странная фигня. В зависимости от того, на какой уровень страха подписывается посетитель, он получает приключения, варьирующиеся от «жуткого» или «смутно тревожного» до «мне действительно страшно за свою жизнь».

Юнис наклонила голову. За темными очками я не видел выражения ее глаз.

– Чего? – спросил я.

– Ничего. – Она поджала губы. – У папы родилась похожая идея, незадолго до его смерти.

Я уже много лет ни от кого не слышал упоминания о папе.

– Не знаю точно, что он там придумал, – сказала Юнис. – Они работали тогда над чем-то с мамой, чтобы скоротать время, но он успел продвинуться довольно далеко. Но мама сказала, что все это ерунда, которую она записывала только для того, чтобы его развлечь. Всякая безумная чушь.

4

Позже в тот же день я встретился с мамой в костюмерной «Блуждающей тьмы». Пока мы разговаривали, она ремонтировала последнюю версию моего костюма Монстра, подшивая толстыми красными и черными нитками полоски меха различных оттенков – от совершенно черного до светло-коричневого, выцветшего почти до желтизны. В волосах мамы появились широкие седые пряди, а под зелеными глазами залегли постоянные мешки. Лицо ее покрылось заметными морщинами. В этом году ей исполнилось пятьдесят четыре, но массивные бифокальные очки на носу старили ее еще больше.

Я расхаживал взад-вперед, докладывая ей то же самое, о чем рассказал Юнис, и свою теорию о том, что самая большая наша проблема – это привычная узнаваемость.

– В этом есть смысл, – сказала она. – Это вроде как управлять кинотеатром, в котором тридцать лет подряд показывают один и тот же фильм. – Она впилась взглядом в костюм. – Наше предприятие все равно разваливается. Даже костюмы изнашиваются на глазах.

– Значит, нам нужно сделать что-то совершенно новое, – не сдавался я. Мама отложила костюм и откинулась на спинку стула. – У меня появилась идея насчет отеля с привидениями, и Юнис рассказала, что вы с папой работали над чем-то подобным примерно в то время, когда я родился. Так что я подумал, может, ты позволишь взглянуть на его старые записи…

Мама закачала головой, даже не дослушав фразы. Я уже был готов к спору, но не к тому, что она сказала далее:

– Я выбросила все много лет назад.

Я прекратил расхаживать.

– Но зачем?

Она сняла очки и потерла глаза.

– Представь, что у тебя есть коробка в доме, которая постоянно напоминает о самом худшем, самом болезненном периоде твоей жизни. Ты захотел бы оставить ее себе?

– Ты могла бы спрятать ее на чердаке или отдать Юнис, когда она переезжала. Ты могла бы отдать ее мне!

Она снова надела очки.

– Что сделано, то сделано. Обратно не вернуть.

– Я никогда не видел даже фотографии папы, – сказал я.

(В конце концов, я увижу ее, но не раньше чем через одиннадцать лет.)

– Посмотри в зеркало, и ты увидишь его в общих чертах. Даже если бы коробка была еще у меня, это уже не имеет значения. Ты обещал найти идеи, как спасти «Блуждающую тьму», но вернулся с предложением построить совершенно новое и абсолютно другое место, которое будет стоить целое состояние и, возможно, окажется не вполне законным. Даже если оставить в стороне деньги и закон, думаешь, мне хочется делать что-то новое? Я вошла в этот бизнес в 1989 году, чтобы спасти нашу семью от финансового краха. На какое-то время «Блуждающая тьма» превратилась в хороший источник дохода. Она многое значила для тебя и Юнис, она стала данью уважения памяти Сидни. Но теперь она перестала приносить деньги, и, похоже, исправить это уже невозможно. Так что мой тебе совет – насладись последними неделями. Впитай это место и скажи ему «прощай!».

5

Я прекратил баловаться промышленным шпионажем и снова превратился в Монстра. Занятие это по-прежнему доставляло мне радость, но теперь с оттенком грусти, поскольку стало понятно, что скоро оно закончится. Как и с Лианан, я старался особо об этом не думать, но в данном случае это было сложнее, поскольку осталось так мало времени для доведения незнакомцев до панических криков!

Однажды вечером, примерно через неделю после моего возвращения на работу, я высунул голову из иллюминатора в «Профессорском кабинете» и тут же увидел «Миранду» из «Инферно» среди толпы посетителей. Гости подпрыгнули и завизжали при моем появлении. Все, кроме «Миранды». Она откинула голову и прищурилась, словно пытаясь получше меня рассмотреть. Ее спокойствие настолько меня поразило, что я попятился назад, обратно в свой лабиринт. Позже, когда я появился в танцевальном зале с намерением схватить «Брэда», я остановился рядом с ней. Я понюхал ее локоть, скользнул носом вверх по руке, мимо плеча и шеи, и высунул морду прямо перед ее лицом. Ее дыхание оставалось спокойным и ровным. Она меня совсем не боялась.

– Эй! – смущенно пробормотал «Брэд», но стараясь не выходить из образа. – Оставь ее в покое!

На самом деле «Брэда» звали Джимми. Это был тощий подросток с вялым подбородком, другими словами, классический школьный неудачник. Он положил руку мне на плечо, словно намереваясь толкнуть, и мы перешли к сценической драке. Он попытался меня ударить, после чего я его «задушил» и уволок в свой лабиринт.

Когда мы остались одни и я помог ему подняться на ноги, Джимми сказал:

– А я думал, тебе нельзя подходить так близко к гостям.

Я никогда не разговаривал, когда играл Монстра, и не собирался нарушать это правило сейчас.

– Это было, конечно, очень жутко, но уместно ли? Ну, ты понимаешь…

Позже, когда мы закрылись после рабочего дня, я увидел, как он беседует с двумя девушками в комнате отдыха, но сразу замолчал на полуслове, заметив, что я вошел. Обе девушки бросили на меня взгляды и тут же отвернулись. Я вспомнил свой обед с Юнис и ожидание в очереди в «Инферно». В 1999 году меня называли героем, но благородное сияние быстро сошло на нет, сменившись неловкостью и отведенными взглядами. А также острым чувством непохожести и обособленности от других людей. Как будто я стал громоотводом для трагедии, к которому не хочется подходить слишком близко.

Я задался вопросом, а вдруг не «Блуждающая тьма» терпела крах, а я сам? Может, сказывалось мое влияние? Может, одно мое присутствие заставляло людей ощущать себя неловко?

Я подождал, пока подростки разойдутся по домам, после чего вышел из здания. И тут же с удивлением увидел «Миранду», стоявшую в одиночестве на парковке и переминавшуюся с ноги на ногу.

– Ной Тёрнер? – спросила она с явным волнением.

– Ага, – ответил я, ожидая, что сейчас получу нагоняй от помешанной на Иисусе сектантки, но втайне понимая при этом, что вполне его заслужил.

Только секунду спустя я сообразил, что находился внутри аттракциона в маскировке и что у нее нет никаких причин связывать мою личность с Монстром. Я же сам неразрывно связал себя со своей второй кожей, причем только в собственном воображении.

Вместо того чтобы разразиться бранью, она протянула мне руку:

– Меган Гейнс.

Я ответил на рукопожатие.

– Чем могу помочь, мисс Гейнс?

– Меган. И… скажу честно, я работаю в другом «Доме с привидениями» в нашем же районе…

– В «Инферно», – перебил ее я. – Я оценил вашу игру на прошлой неделе.

– Точно, – сказала она. – То-то мне показалось, что я вас где-то уже видела.

Ну да. Конечно. Многие ли посетители приходят к ним с повязкой на глазу? Кроме того, она говорила так, будто лгала и одновременно знала, что лгала, и понимала, что я это замечу. Что вообще происходит? Я не понимал, но инстинктивно чувствовал, что должен ее успокоить.

– Меня впечатлило ваше выступление, – сказал я (и это была правда), – и ваша привлекательность (а это уже ложь). Может, вы захотите испить со мной чашечку кофе и поговорить о делах?

Она подвигала сомкнутыми губами туда-сюда, словно полоскала зубы.

– Я не пью кофе, – сказала она наконец, – но немного проголодалась. Ты любишь вафли?

6

Мы зашли в ярко освещенную, но крайне неопрятную маленькую ночную закусочную и заняли столик у окна, выходящего на пустую улицу. Меган заказала целую гору вафель с сосисками и апельсиновый сок. Я же взял сэндвич с яйцом и кофе.

– Так ты в первый раз пришла в «Блуждающую тьму»? – спросил я.

Она кивнула.

– Когда я была маленькой, мама никогда не позволяла мне праздновать Хэллоуин, – ответила она, прикрыв рот рукой. – Она всегда говорила, что это праздник Дьявола – языческий оккультный обряд, раздутый американскими корпорациями с помощью телевизионных мультсериалов. Она воспринимала его как доказательство растущего во всем мире влияния Сатаны.

– Возможно, твоя мама немного преувеличивает… – заметил я.

– Преувеличивала… Она умерла два года назад.

– О. Прости.

Она опустила взгляд на свою еду.

– Можно задать тебе личный вопрос?

– Конечно.

– Почему ты носишь повязку на глазу?

Я поставил кружку с кофе на стол.

– Ты что, не знаешь?

Она покачала головой.

– А должна?

Я немного помолчал, ожидая, что она не выдержит и признается, что пошутила. Но этого не случилось.

– Это долгая история, – наконец ответил я.

– А ты куда-то торопишься?

В следующие несколько минут я изложил ей официальную версию случившегося. Я рассказывал ее так часто и последовательно, что уже сам воспринимал как правду: о том, как мы поругались с Юнис и я угнал ее машину, чтобы развеяться; как на перекрестке в меня врезался человек по имени Джеймс О’Нил; как я потерял глаз в аварии; как я увидел в фургоне этого человека скомканные мешки для мусора, в которых лежали разлагающиеся останки Марии Дэвис и Брэндона Хоуторна; как О’Нил пытался убить меня и я чудом избежал смерти; как я бродил потом всю ночь в полном шоке.

Некоторые детали я опустил: о том, как правоохранительные органы закрыли глаза на то, что я ездил без страховки и сбежал с места ДТП, поскольку я случайно раскрыл дело о пропавших детях, а также из-за попытки самоубийства моей сестры. О том, как мне пришлось давать показания, поскольку обвинение требовало смертной казни – и в тот момент в зале суда я смотрел только на свои коленки, чтобы не видеть Джеймса О’Нила, сидевшего на скамье подсудимых. О том, как обвинение выдвинуло версию, что О’Нил также похитил и убил Сидни, поскольку он увидел нас в тот день, когда загорелась мамина машина. О новостных фургонах, стоявших на нашей улице в течение нескольких недель, и странных взглядах, которые бросали на меня на улице. О том, как, несмотря на то что я вроде бы стал героем, люди ощущали дискомфорт рядом со мной, словно лично я нес ответственность за те исчезновения и смерти.

В течение всего рассказа Меган не спускала с меня своих ярких карих глаз, подавшись в кресле вперед. Когда я закончил, она сказала:

– Помню, что-то слышала об этом в новостях пару лет назад. Удивительно встретить человека, с которым действительно такое случилось.

Она снова посмотрела в свою тарелку, и у меня создалось впечатление, что она хотела сказать что-то еще, но в последний момент струсила.

– Давай уже, выкладывай, – сказал я, подбодрив ее жестом.

Прежде чем заговорить, она сделала большой глоток сока.

– А ты видел что-нибудь… странное в ту ночь?

– Более странное, чем сумасшедший маньяк с трупами в фургоне?

Она вздрогнула, и я пожалел о своем легкомысленном замечании. Кажется, она засомневалась, стоит ли мне говорить дальнейшее.

– Не знаю, – сказала она наконец. – Я никогда не видела сумасшедших вблизи. На что это похоже? Он говорил или делал что-нибудь сверхъестественное?

Она явно говорила не то, о чем думала. Что она скрывает?

– Это было похоже на сон, когда все выглядит вроде бы обычно, но тебе смутно кажется, будто что-то не так. Или как напряжение, витающее в воздухе перед сильной бурей. Было в нем что-то неуловимо странное, но, учитывая обстоятельства, вел он себя вполне нормально. Пока не вытащил нож, конечно.

Слегка нахмурившись, она ответила:

– Звучит жутковато.

Я понял, что она рассчитывала услышать совершенно иное.

Повисла неловкая пауза. Я постарался заполнить ее расспросами, позволившими мысленно составить краткую биографию Меган: она выросла где-то здесь, и после смерти матери церковь Святого Духа помогла ей переехать и поступить на театральный курс Чикагского университета. В свою очередь она каждый год возвращалась, чтобы помогать в «Инферно», получив от своих преподавателей на это специальное разрешение. Каким-то образом она сумела убедить их считать выступления в «Инферно» исполнением религиозного долга и одновременно специальной исследовательской работой. Меган любила играть, но не питала иллюзий относительно своего будущего в актерстве. Она считала, что в конце концов станет преподавать театральное искусство в средней школе или колледже.

Наконец тарелки опустели. Я заплатил за нас обоих, и мы направились к парковке.

– Мне понравилось, – сказал я, желая, чтобы это было правдой.

– Мне тоже, – ответила она.

Я достал одну из своих визиток и протянул ей.

– Если у тебя найдется немного свободного времени, прежде чем ты вернешься в Чикаго, я был бы не прочь опять угостить тебя вафлями.

Она посмотрела на карточку и неохотно улыбнулась.

– Буду иметь в виду.

Я почти не надеялся, что она говорит правду.

И уже после того, как я вернулся домой, я вдруг понял, что она не задала мне ни одного вопроса о «Блуждающей тьме».

7

В последующие дни яркие глаза Меган и ее спокойное поведение не выходили у меня из головы. Я и не подозревал, как мне хотелось, чтобы кто-нибудь посмотрел на меня вот так – нормальным взглядом. Я изголодался даже по такой маленькой капельке доброты. Дошло до того, что я стал периодически проверять голосовую почту «Блуждающей тьмы» и свою личную электронную почту в надежде увидеть от нее весточку, но ощущал себя при этом немного виноватым. Ведь, в конце концов, я еще встречался с Лианан (чем бы это ни было на самом деле). Конечно, мой единственный совместный ужин с Меган нельзя было считать изменой, но я все равно чувствовал себя неловко.

Но никакого письма не пришло, и я с головой ушел в текущую работу в «Блуждающей тьме». Я менял батарейки в фонариках и люминесцентные лампы в комнатах, ремонтировал неисправные провода в нашей скрытой акустической системе – словом, делал все, что могло занять мои руки и отвлечь мысли от того факта, что мы уходим из бизнеса. Я начал рассылать пакеты с заявками на поступление в колледжи. Может быть, я смогу начать все заново, если перееду в другой город и займусь учебой. Кроме работы, я занялся обходом потенциальных гостей для холостяцкой вечеринки Хьюберта. Чтобы не было скучно, я попросил Кайла составить мне компанию, и он согласился. Хотя он избегал об этом разговаривать, но в те дни он пользовался любым предлогом, чтобы побыть вне дома своих родителей. Всякий раз, когда я поднимал эту тему, он только качал головой и говорил:

– Ума не приложу, какого черта они творят.

Когда я вновь навестил Лианан после почти недельного отсутствия, она открыла мне дверь раньше, чем я успел постучать.

– Лианан Ши, – сказала она. – Я уже начала беспокоиться.

Я проследовал за ней в дом, снял туфли и сел на кровать. С собой у меня был пакет из фастфуда, и я открыл его, чтобы откусить от бургера.

– Тебе не нужно меня ждать, – ответил я. – Ты сама можешь навещать меня, когда захочешь.

Она присела рядом.

– Сейчас самое напряженное для вас время года.

– Раньше тебя это не останавливало, – заметил я, пережевывая гамбургер.

– Так было до того, как я научила тебя пользоваться этим, – сказала она, прикоснувшись к черному камню на моей шее. – К тому же я сама была занята.

Она указала на новую картину, стоявшую на мольберте, – похожую на ту, над которой она работала, когда я посещал ее в предыдущий раз. На ней были изображены несколько фигур в балахонах на грязно-желтом фоне. Фигуры сгрудились под полумесяцем и что-то шептали друг другу, излучая страх и атмосферу заговора.

– Впечатляет, – сказал я.

Она прибралась после моего последнего визита: убрала разбитую посуду, развешала корни на кухонных крючочках и смыла разлитую краску с деревянного пола. Следы землетрясения остались только на прошлой картине, которая стояла в углу за мольбертом с отсутствующим фрагментом в верхнем левом углу.

– Очень жаль, – заметил я, кивнув на картину.

– Есть вещи, которые даже я не могу исправить.

Я почувствовал, как внутри моего мертвого глаза что-то запульсировало.

– А были еще землетрясения? – спросил я.

– Нет.

– Есть мысли по поводу того, что его вызвало?

Она встала перед мольбертом и наклонилась вперед так, что ее нос почти коснулся холста.

– А что обычно вызывает землетрясения? Сдвиг пластов или вроде того.

– А как насчет музыки в самом конце?

– Я недоумеваю так же, как и ты.

Она потянула пояс халата и позволила ему упасть, затем посмотрела на меня поверх бледного плеча.

– Ты хочешь заняться сексом?

Почему-то сегодня мне этого не особо хотелось.

– Лианан, – сказал я. – Кто мы друг для друга?

– Что ты имеешь в виду? – спросила она.

– Я имею в виду, мы пара или нет? Мы женаты? К чему это приведет в долгосрочной перспективе?

– Я тебя не понимаю, – ответила она.

– Какими будут наши отношения через десять лет? Двадцать?

Она обернулась, и я невольно залюбовался ее телом.

– А почему они должны быть не такими, как сейчас?

– В конце концов мне придется съехать из маминого дома. Люди в городе уже косятся в мою сторону. Они удивляются, почему я избегаю свиданий. Еще немного, и пойдут разные слухи.

– А почему тебя это волнует? – спросила она.

– Дело не только в этом. Скоро я начну стареть. Возможно, облысею, а то и растолстею. Жизнь поменяет меня, хочу я этого или нет.

Она снова отвернулась к картине и опустила голову, словно разглядывая свое обнаженное тело.

– Значит, вот чего ты хочешь? – спросила она. – Обычной жизни?

Зря я сюда пришел. Вместо того чтобы разобраться в своих чувствах, я запутался еще больше. Я бросил бургер в пакет и встал.

– Я задел тебя. Мне лучше уйти.

Она накинула халат и перехватила меня, прежде чем я успел подняться по лестнице.

– Тебе не обязательно уходить. Мы могли бы проводить время вместе и не заниматься сексом.

– Знаю. – Я хотел оттолкнуть ее руку, но не решился этого сделать. – Наверное, сегодня я просто не в настроении.

Она меня отпустила.

– Но… ты и я – у нас все хорошо?

Я не смог заставить себя посмотреть ей в глаза.

– А что могло измениться?

8

На следующее утро мама вошла в мою комнату без стука и поморщилась, увидев, какой беспорядок я развел.

– Мне жаль, что приходится прерывать твою жизнь в мире грез, – сказала она, – но у меня сегодня дела, и я хотела отдать тебе кое-что, пока не забыла. – Она протянула мне сложенный лист бумаги. – Вчера вечером это оставили для тебя в нашей билетной кассе.

– Спасибо, – ответил я удаляющейся маме, затем развернул записку.

Ной,

Я заглянула в «Блуждающую тьму» сегодня вечером, но мне сказали, что у тебя выходной. Прости, но я по тебе соскучилась. Если хочешь, приходи завтра на вечеринку ко мне и моим друзьям. Я бы с удовольствием поболтала с тобой еще раз.

Целую, Меган.

Я дотронулся до последнего слова большим пальцем, и мое сердце тревожно забилось.

В этот вечер я сменил свою обычную футболку с капюшоном на спортивную куртку с воротником и пуговицами и поехал по указанному ею адресу. Это место находилось в одном из бесконечных пригородных жилых районов Вандергриффа, причем дома здесь были самыми обычными, для среднего класса. На подъездной дорожке одного из них стояла сама Меган, одетая в джинсы и рубашку мужского покроя с закатанными рукавами и расстегнутым воротником.

– Меня ждешь? – спросил я, вылезая из машины.

Она засунула руки в задние карманы штанов.

– Не хотела, чтобы ты заблудился.

– Отлично выглядишь, – сказал я.

– Спасибо, – ответила Меган и убрала прядь волос за ухо.

Мы стояли на наклонной подъездной дорожке – я снизу, она сверху. Пока я думал, что бы такое сказать еще, она вполне мило подвигала губами по зубам, как в прошлый раз.

– Ты ведь не станешь плохо себя вести? Ты хороший человек?

– Хороший. Если не в костюме Монстра.

Мой ответ ее не успокоил, но тем не менее она провела меня в дом. Кажется, здесь жила какая-то бабушка – судя по мебели, обитой давно вышедшей из моды узорчатой тканью; вязаным покрывалам на диванах и креслах и бесчисленным декоративным салфеткам, разложенным по всем поверхностям. Несколько подростков и взрослых (с седовласой женщиной во главе, которую я принял за хозяйку) расставляли стулья по кругу в гостиной и закуски на кофейном столике. Когда мы вошли в дверь, все остановились и уставились на нас.

– Привет всем! – громко сказала Меган в наступившей вдруг тишине. – Это Ной Тёрнер.

Произнося мое имя, она обняла меня за плечи.

Только что царившая здесь счастливая атмосфера улетучилась без следа. Маленькая женщина с вьющимися каштановыми волосами непроизвольно коснулась скулы под левым глазом, словно почувствовав исходящую от меня фантомную боль.

Широкоплечий мужчина со светлой бородой и в шляпе дальнобойщика скрестил руки на груди.

– Меган, ты же знаешь правила.

– Да ладно тебе, Джош, – сказала Меган. – Это особый случай.

Мужчина провел рукой по бороде, и все присутствующие посмотрели на него. Похоже, он был здесь самым главным.

– А я не против, чтобы он остался, – произнесла пожилая женщина.

– Эллен! – с упреком сказал Джош.

– Он уже пришел, – сказала женщина (Эллен), – и если вы вдруг забыли, это мой дом. Так что если вы не хотите проводить собрание на улице, найдите для него стул.

Мужчина слегка сбавил напор.

– Ну, здо́рово… – Он ткнул в мою сторону пальцем. – Но ты не имеешь права говорить, пока к тебе не обратятся, или рассказывать кому-нибудь о том, что ты здесь увидишь или услышишь. Ты все понял?

Меган фыркнула.

– Конечно же, он понял, Джош. – Она подвела меня к свободному стулу. – Не обращай на него внимания, – сказала она и села рядом со мной. – Джош просто беспокоится о группе. Он хочет, чтобы каждый чувствовал себя в безопасности, в том числе и он сам. Особенно он.

– А что это за группа? – спросил я, но ответа не получил.

В животе зашевелилась тупая паника. Во что, черт возьми, я только что вляпался?

Присутствующие расселись в кружок. Всего я насчитал восемь человек, включая себя. Члены группы посмотрели на Джоша. Бородатый мужчина закрыл глаза, а когда открыл их снова, то уже не выглядел таким встревоженным. Он поставил на кофейный столик микрокассетный диктофон и нажал кнопку записи.

– Добро пожаловать в техасское отделение «Братства пропавших без вести», группу людей, которая помогает друг другу справляться с таинственной и необъяснимой потерей близких, – сказал он. – Обычно мы проводим закрытые заседания, но сегодня с нами гость. Ной, поскольку ты не являешься членом церковной общины, прошу тебя хранить молчание во время собрания, пока мы не попросим тебя что-нибудь сказать.

Я показал ему большой палец. С мыслью «Да пошел ты!».

– Теперь представимся друг другу, но только по именам. Привет, я Джош из Дентона, и я пережил необъяснимую потерю.

– Привет, Джош, – ответили все хором.

Затем принялись представляться остальные: Эллен из Форт-Уэрта, Сара из Раска (маленькая женщина, которую так впечатлил мой глаз), Лора из Атенса (женщина с узким лицом и длинными прямыми волосами), Гектор из Париса (юноша примерно одного со мной возраста), Илай из Хьюстона (подросток с лохматыми зелеными волосами) и Меган из Мэнсфилда. Представляясь, каждый из них заявлял о своей необъяснимой потере.

– «Братство пропавших без вести» – это мужчины и женщины, которые делятся друг с другом опытом, силой и надеждой, как любая другая группа поддержки, – объяснил Джош. – Однако, в отличие от других групп поддержки, которые помогают людям примириться с потерей, зависимостью или медицинским диагнозом, мы не проповедуем идею катарсиса через беседу и не делимся своими историями только ради того, чтобы вызвать чувство товарищества. Мы считаем, что катарсис может быть достигнут лишь путем устранения причины исчезновения человека и противостояния этому в дальнейшем. Мы делимся своими историями, чтобы наши товарищи услышали подсказки и детали, которые помогли бы устранить нашу общую проблему раз и навсегда. – Тут он снова посмотрел на меня. – Не забывай о своем обещании хранить тайну, Ной. Все, что ты услышишь, не должно покинуть пределы этого дома. Кроме того, не перебивай и не вмешивайся. – Джош сверился с записной книжкой, лежавшей у него на коленях. – Сара, сегодня ты планировала поделиться с нами своими мыслями.

Все присутствующие повернулись к Саре. Илай, подросток с зелеными волосами, улыбнулся ей ободряющей улыбкой.

– Вы все слышали об этой истории, – сказала Сара, – но я постараюсь рассказать подробности, о которых вы не знаете. – Она странно, по-детски откашлялась. – Мой брат Стивен пропал, когда учился в одиннадцатом классе, а я в девятом. Он был рубахой-парнем, его все обожали. Он не занимался спортом, но встречался с чирлидершами. И много читал – хотел стать учителем истории.

Пока она говорила, все сидевшие в кругу делали заметки. И только я сидел с безучастным видом, сложив руки на коленях.

В ночь своего исчезновения Стивен отправился на свидание с девушкой по имени Дейзи. Он одолжил у отца машину и выехал из дома около шести. Сара в этот момент смотрела телевизор в спальне, поэтому она не попрощалась и даже не думала о брате до утра следующего дня, когда на машине их отца вернулась одна Дейзи – без Стивена. Машина оказалась в полном порядке, но девушка была растрепана и заплакана, в волосах застрял лесной мусор, макияж размазан. Родителям Сары потребовалось несколько минут, чтобы добиться от нее хоть чего-то вразумительного. Сара стояла у подножия лестницы и подслушала все, о чем говорила Дейзи.

Стивен заехал за ней вечером, как и планировал. Они поужинали, но отказались от кино, предпочтя целоваться на парковке возле городского парка. Примерно через двадцать минут Стивен с отрешенным видом то и дело прерывал поцелуи и спрашивал у Дейзи, не слышит ли она чего-нибудь странного. Дейзи ничего такого не слышала. Тогда он начал массировать виски и морщиться. Он сказал, что услышал звук, пронзивший его мозг, как удар кинжала, и, несмотря на возражения Дейзи, вышел из машины на разведку. Затем он, пошатываясь и все так же сжимая виски, пересек парковку и углубился в парк.

Дейзи прождала почти час, но в конце концов вышла из машины сама и пошла его искать. Она бродила в темноте по тропинкам и безрезультатно звала Стивена. Несмотря на то что Дейзи довольно хорошо ориентировалась в парке, она заблудилась в темноте, и ей потребовалась вся ночь до рассвета, чтобы найти выход и вернуться к машине.

Следующая часть истории показалась мне неприятно знакомой. Родители Сары немедленно вызвали полицию, и начались поиски, которые ни к чему не привели. Несмотря на то что весь парк прочесали от и до, не нашли ни малейших улик. Было не понятно, входил ли он в парк, ибо отпечатков от его обуви не осталось, хотя следы блуждания Дейзи были представлены в изобилии. Полномасштабное расследование с перекрестными допросами Дейзи, родителей Стивена и потенциальных свидетелей хоть сколько-нибудь утешительных результатов не дало. Стивен как в воду канул, но на этом история не закончилась, оставив леденящий душу постскриптум: два года спустя его бумажник нашли в витрине молочного магазина в Топике, штат Канзас. В нем лежали его водительские права, школьное удостоверение, счет за ужин с Дейзи, двадцать долларов наличными и клочок бумажки, на котором было нацарапано одно-единственное слово: «БОЛЬНО».

Я боялся взглянуть на Меган. Боялся случайно выдать свои эмоции. Зачем она меня сюда притащила?

– Спасибо, Сара, – пробормотал Джош, закончив писать что-то в своем блокноте. – Все ли в этой истории – правда? Ну, насколько ты можешь судить…

– Да, – ответила Сара.

– Ты не приукрашивала и не изменяла детали, чтобы заставить нас увидеть случившееся под определенным углом?

– Нет, – ответила Сара после секундной заминки.

Джош откинулся на спинку стула и оглядел собравшихся.

– Тогда перейдем к вопросам.

– У твоего брата случались приступы мигрени? – спросил Гектор.

– Только в детстве, но к старшим классам они почти полностью пропали, – ответила Сара.

– А как насчет Топики? – спросила Лаура. – Он когда-нибудь упоминал об этом городе?

– Никогда, – ответила Сара, в этот раз более уверенно.

На минуту воцарилось молчание, которое прервал Джош:

– У кого-нибудь есть еще вопросы?

Сара с надеждой огляделась, будто кто-нибудь мог задать вопрос, ответ на который прояснит загадку. Сердце мое немного дрогнуло от наивной открытости ее лица, от готовности надеяться на чудо. Я заставил себя опустить взгляд в пол, вновь испугавшись того, что они могут меня случайно выдать перед этими незнакомцами, попавшими в сложную ситуацию из-за необъяснимых потерь.

– Подумайте об этом, – сказал Джош, – и если у вас появятся какие-нибудь мысли или идеи, поделитесь с нами. А пока перейдем к гостю, которого привела Меган.

Как и следовало ожидать, коллективное внимание присутствующих немедленно обрушилось на меня.

– Почему я? – спросил я.

Джош пододвинул ко мне диктофон.

– Почему бы тебе не рассказать своими собственными словами о той ночи, когда пропала твоя сестра, а затем перейти к встрече с Джеймсом О’Нилом?

Я посмотрел на Меган, но она делала вид, будто изучает свой блокнот так внимательно, словно там содержится некий жизненно важный, но трудно разборчивый текст.

– Меган говорит, что ты немного стесняешься рассказывать о том, что случилось той ночью, – сказала Эллен. – Но поверь, здесь ты в полной безопасности.

– Ну-ка, поведай, – сказал Джош. – Как разбитое лобовое стекло могло лишить тебя глаза?

Я молча встал, протиснулся между Илаем и Гектором и быстрыми шагами вышел через парадную дверь. Меган догнала меня на полпути к машине.

– Пожалуйста, не уходи, – сказала она, схватив меня за локоть.

Я отдернул руку.

– Моя сестра не пропала, – ответил я. – Ее похитил и убил Джеймс О’Нил. Так что я не имею права быть членом вашего маленького клуба.

Я сел в машину и поехал. А она осталась стоять у обочины.

9

Вернувшись домой, я немедленно перенесся к Лианан, и между нами состоялся безумный секс – с царапаньем спины и дерганьем за волосы. Желая выбить из себя смущение и разочарование, я трахал ее что есть силы. Она с готовностью приняла меня и стала подмахивать моим ударам с жаркой, беспощадной интенсивностью. Когда я кончил, я будто растаял и мое сознание распалось подобно папиросной бумаге в воде. Лианан прижала мою голову к своей груди и принялась поглаживать волосы.

Когда сердцебиение немного успокоилось и дыхание восстановилось, я обнял ее за талию и поцеловал в верхнюю часть груди. Лианан издала тихий счастливый всхлип.

Голова наконец прояснилась, и я задумался над своей реакцией на вопросы «Братства пропавших без вести». Почему я так разозлился? Отчасти из-за высокомерного отношения Джоша и устроенной ими засады. Отчасти из-за того, что неверно истолковал интерес Меган ко мне. Но ничто из этого нельзя было даже сравнить с паникой, охватившей меня в начале допроса, и с той болью и тревогой, которую я ощутил, когда они упомянули об исчезновении Сидни. Было такое чувство, будто меня поймали на чем-то нехорошем. Словно я каким-то образом нес ответственность за боль, случившуюся в их жизни, и должен был за это ответить. Потому что я знал кое-что. Знал о том, что такие, как Лианан, существуют и что один из них каким-то образом был связан с Джеймсом О’Нилом. И вместе с тем – буду честен – мне никогда даже в голову не приходило спросить у Лианан, что именно могло их связывать.

– О чем ты думаешь? – спросила Лианан.

– Сколько вас всего? Я про твой народ.

– Не знаю, – ответила она.

– А если попробовать угадать? Больше сотни?

– Конечно.

– Больше миллиарда?

– Господи, нет, – ответила она и слегка рассмеялась.

– У тебя есть собственное имя?

– У тебя сегодня так много вопросов… – уклонилась она от ответа.

– Я хочу знать о тебе больше, – сказал я.

– Ты знаешь самое главное: где я живу, как выглядят оба моих лица… и что я люблю тебя.

– Но при этом не знаю твоего настоящего имени.

– Ты сам мне его дал, – сказала она, затем оттолкнула меня, встала и подошла к мольберту.

На нем стояла картина, которую я уже видел во время прошлого визита: фигуры в ярких балахонах, сгрудившиеся под черным небом с полумесяцем и застывшие в позах, от которых веяло почти религиозным ужасом и мольбой.

Я сел, прислонившись спиной к стене.

– Я тебя обидел.

– Нет, – ответила она, продолжая стоять ко мне спиной. – Я не скрываю ничего важного, но есть вещи, о которых лучше не говорить. – Наконец она повернулась ко мне лицом. – Если я чего-то не рассказываю, то только потому, что хочу тебя защитить. Поверь мне.

– Извини, – ответил я вполне искренне. Я понимал, что должен вести себя повежливее. Как ни странно, но эти отношения были единственными чего-то стоящими в моей жизни. – Я все время думаю о свадьбе Юнис. Мне надо организовать мальчишник для ее жениха-идиота, причем делая вид, будто он мне нравится и я счастлив от этой муры.

Конечно, я слегка слукавил, но все же вопрос с мальчишником добавил мне головной боли.

Лианан смягчилась.

– Как поживает Юнис? Много лет с ней не виделась.

Я мгновенно насторожился.

– Не знал, что ты вообще с ней виделась, – сказал я.

– Я почти десять лет спала в твоей постели по ночам. Как я могла ее не заметить?

– Но Юнис никогда тебя не видела, – напомнил я. – Или она не хотела мне говорить?

– Увидеть меня может не всякий, – ответила она. – По крайней мере, пока я сама этого не захочу.

– Значит, когда я заметил тебя в первый раз, это был твой выбор?

Она слегка улыбнулась.

– Нет. Ты увидел меня сам. Ты уникальный.

– Но Юнис… ты никогда не заглядывала к ней тайком? Или к моей маме? Или ко мне?

– Зачем мне это делать? – удивилась она. – Ты знаешь, где я живу, и приходишь ко мне, когда хочешь. Я стану искать тебя, только если ты пропадешь или окажешься в беде.

Значит, она понятия не имеет о Меган. Вероятно, оно и к лучшему.

10

Несколько дней спустя мы с Кайлом поехали к Хьюберту, чтобы забрать его на мальчишник. Он уже ждал нас, сидя на ступеньках крыльца, похожий на ребенка-переростка – в брючках цвета хаки и рубашке на пуговицах. Рубашка была в клеточку – как тетрадный листок.

– Бывают же в жизни прирожденные отцы семейств, – съязвил Кайл.

– Этот прошел бы все кастинги, – согласился я.

Герой дня подготовил для нас специальный CD-диск с подборкой музыки, который он назвал «Мелодии прощания со свободой». Хьюберт описал его как «своего рода концептуальный микс», описывающий эмоциональное развитие его романа с Юнис. Всю дорогу до «Веселых горок» мы слушали невыносимо слащавые рок-хиты, кульминацией которых стала песня «Выше» группы «Creed». Мы с Кайлом старались не смотреть друг на друга, понимая, что в этом случае мы не выдержим и разразимся диким, сотрясающим рассудок хохотом.

Несколько приглашенных на мальчишник гостей встретили нас в вестибюле «Веселых горок», который представлял собой сине-фиолетовую пещеру, полную детей, скармливавших жетоны игровым автоматам. Все приглашенные выглядели старше Хьюберта и обладали незапоминающимися лицами, пивными животиками и дружелюбным добродушием мужчин, удобно устроившихся по жизни в роли отцов, мужей и офисных трутней. Все носили односложные простые имена вроде Стив, Брайан или Джек и крепко жали руки.

Я отвел их на поле для мини-гольфа и вел счет, пока они хлопали друг друга по спинам и несли всякую чушь. Кайл легко включился в общий разговор, и я вдруг подумал, что за всю свою жизнь почти не проводил времени в мужской компании. Несмотря на то что мы принадлежали к одному роду, я ощущал себя чужеродным видом. Хвастливые, шумные и неугомонные, даже эти толстые стареющие мужчины вели себя так гордо и уверенно, будто весь мир принадлежал только им. Откуда бралась эта уверенность? Кроме того, где они обрели вот это врожденное чувство братства?

На четвертой лунке Хьюберт задержался, захотев поговорить со мной.

– Те еще ребята, – сказал он, когда Стив наклонился, чтобы положить мяч на резиновый коврик. – Но хорошие. Стив волонтер при церкви, помогает бездомным. Джек удочерил девочку из России.

Я сосредоточился на яркой оранжево-фиолетовой таблице для записи результатов игры.

– Это твои друзья, Хьюберт. Ты не обязан представлять мне их резюме.

Хьюберт обнял меня за плечи.

– Я знаю, но Юнис сказала, что у тебя не так-то много друзей мужского пола. Попробуй дать им шанс, они тебя еще удивят.

Я попытался осторожно от него отстраниться.

– Уверен, что ты прав.

Но он меня не отпустил!

– Мне очень важно, чтобы мы с тобой стали друзьями. Твоя сестра для меня – все. – Он моргнул, и в его глазах за стеклами очков блеснули слезы, но он тут же рассмеялся и вытер щеку рукой. – Прости. Меня переполняют чувства. Видишь ли, я думал… уже начал привыкать к мысли о том, что до конца жизни останусь один, но потом появилась Юнис, и все изменилось… и…

Он настолько расчувствовался, что сбился и принялся вытирать глаза тыльной стороной руки. Я ожидал, что почувствую отвращение, но вместо этого против воли стал ощущать к нему симпатию. Этот человек задумывался о будущем. По сравнению со мной – все еще живущим дома с мамой, общающимся с чудовищем по вызову и работающим в месте, которое закроется через месяц, – Хьюберт казался образцом взрослого ответственного человека.

– Вы что там, целоваться собрались? – закричал Джек, и все засмеялись, даже Кайл и Хьюберт.

Наконец Хьюберт отпустил мое плечо и направился к следующей лунке.

– Ной?

Неожиданный оклик остановил меня прежде, чем я успел присоединиться к группе. Слева от меня стояла Меган с клюшкой, перекинутой через плечо подобно винтовке. Зажатый в правой руке красный мяч был похож на гранату. Она вела себя так, будто хотела произвести впечатление – немного смущаясь, но и стараясь изо всех сил. Другими словами – как типичная актриса.

– Ты что здесь делаешь? – спросил я.

– Мы плохо расстались вчера вечером, – ответила она. – Я позвонила по номеру, указанному на твоей визитке, и мне ответила твоя мама. Она подсказала, где тебя найти.

– Она так легко сдала меня незнакомому человеку?

– Я сказала ей, что это очень срочно, – сказала Меган. – Она, вероятно, решила, что я беременна.

Щеки Меган стали пунцовыми, да и мои тоже немного потеплели.

– Значит, ты задумала испортить нам мальчишник, – уточнил я.

– Я хотела извиниться, – ответила она. – Не следовало устраивать тебе такую засаду.

– Так ты приехала, чтобы извиниться? – сказал я. – И поэтому взяла клюшку?

– Девушка за конторкой не хотела меня впускать, пока я не заплачу за игру, – объяснила она. – Так что это извинение обошлось мне в шесть долларов, не считая расходов на бензин.

– Ной! – крикнул Кайл через руки, сложенные рупором вокруг рта. – Ты чего там застрял?

– Мне пора идти, – сказал я Меган.

– Ты серьезно? Вот так просто возьмешь и уйдешь от меня? – возмутилась она.

– Ной! – продолжил кричать Кайл. – Какого черта, дружище?

Я показал ему большой палец.

– Ладно, хорошо, – сказала Меган, тяжело выдохнув через раздувшиеся ноздри. – Не уходи, Ной, пожалуйста. Или хотя бы оставь мне свой домашний телефон. Я ненадолго в городе, и… я хочу кое-что объяснить. И мне действительно хочется с тобой пообщаться. Поесть вафель или еще чего-нибудь.

В этом все девушки. Включат свое обаяние на полную, и вот тебе пожалуйста.

– Жди здесь, – сказал я и побежал обратно к группе.

– Давно пора, – заметил Стив.

– Мальчишник – не место для свиданий, – добавил Джек.

– Братаны важней «мочалок», Ной, – сказал Хьюберт.

В его устах эти слова прозвучали дико нелепо. Словно он впервые в жизни употребил подслушанную где-то пошлость. И все же кое-кто из его друзей рассмеялся.

– Кайл, поведи пока счет вместо меня, – сказал я, передав ему таблицу для записей результатов.

Затем под хор улюлюкающих и свистящих парней взял Меган за руку и отвел ее к своей машине.

Как только я завел двигатель, радио взревело песней «Сестра Кристиан» группы «Night Ranger». Меган закрыла глаза и поморщилась. Я выключил звук.

– Мне такое не нравится, если хочешь знать, – сказал я.

Практически на автопилоте я повез ее в «Блуждающую тьму», которая закрывалась на ночь, но сегодня мама забыла запереть ворота автостоянки. Машина подкатилась к парадной двери, обрамленной потрескавшимся и выцветшим пенопластовым каркасом в форме черепа.

– Я прыгнула в твою машину, доверив тебе свою жизнь, и из всех возможных мест мира ты привез меня сюда? – удивилась Меган.

Я нажал на тормоз и прикоснулся к ключам, не зная, стоит ли глушить двигатель.

– Мы можем поехать куда-нибудь еще, – сказал я, хотя понятия не имел, куда именно.

Практически все свое время я проводил или здесь, или дома, или с Лианан. Работал, трахался, спал. У меня не было никаких любимых мест в реальном мире, кроме работы, которыми мне бы захотелось с кем-нибудь поделиться. Хьюберт и вправду лучше меня. У него хотя бы есть друзья и хобби.

– Нет, у тебя сработал инстинкт, – сказала она. – Я хочу посмотреть, что из этого выйдет.

Мы вышли из машины и прошли внутрь через пустой пыльный холл прямо на склад. Прихватив в комнате отдыха персонала воду и сладкие батончики, я устроил для нее экскурсию. Добравшись до танцевального зала, мы сели на край сцены и принялись поедать батончики, болтая ногами. Доев свой, она принялась вертеть в руках обертку, громко шурша фольгой. Шелестящий звук заполнил собой все неподвижное пустое пространство.

– Я обещала тебе кое-что объяснить, – сказала она.

– Так точно, – согласился я, хотя меня так и подмывало прекратить этот разговор, поскольку я видел, как трудно он ей дается. А еще мне не хотелось разрушать установившееся между нами спокойствие.

– Мне трудно об этом говорить, – сказала она, – но ты заслуживаешь того, чтобы знать. – Она глубоко вздохнула. – Все члены «Братства пропавших без вести» потеряли кого-то, кто им дорог. Тех, кого они любили, кто исчез при странных обстоятельствах. Кроме меня. Я точно знаю, где находится объект моего внимания. Он сидит в тюрьме «Полански Юнит» в Вест-Ливингстоне, в камере смертников. Его зовут Джеймс О’Нил.

– Ты с ним знакома?

– Он мой отец, – ответила она. Должно быть, шок отобразился на моем лице, поскольку она положила руку мне на колено. – Не волнуйся, я не какая-нибудь «дочка Дракулы» или типа того. Я не собираюсь мстить – просто пытаюсь во всем разобраться – точно так же, как мои друзья.

Я поднес к губам бутылку, чтобы попить, но она оказалась пуста.

– Он никогда не был нормальным, – продолжила рассказ Меган. – И всю жизнь боролся с психическим заболеванием. Мама рассталась с ним, когда я была маленькой, поэтому я выросла без него. Он присылал открытки на мои дни рождения, если вспоминал о них, и несколько раз приезжал в гости. Он всегда казался мне милым, но грустным. Думаю, он понимал, что не годится в отцы, но все равно по мне скучал. Никогда бы не подумала, что он может быть опасен для кого-то, кроме самого себя. Поэтому, когда его арестовали несколько лет назад, это показалось совершенной бессмыслицей. А уж когда обвинили в трех убийствах и осудили за два, нас это совсем сбило с толку. Однажды я навестила его в тюрьме, но он бормотал только, что хочет начать все сначала.

– Мне он говорил то же самое, – сказал я. – В ту ночь, когда я с ним познакомился. Может, у него случился психический срыв?

– Я тоже так думала, – ответила Меган. – Но потом он начал слать мне письма. Очень подробные письма о демоне, который мучил его всю жизнь, заставляя говорить и делать то, что он не хотел. Он настаивал, что никогда не прикасался к твоей сестре, Ной, но признавался, что демон заставил его убить Марию Дэвис и Брэндона Хоуторна. Он писал, что теперь, когда демон мертв, он чувствует себя гораздо лучше. Иногда он присылал мне рисунки.

Меган вытащила из кармана листок бумаги и протянула мне. Развернув, я увидел угольный набросок с Серым Зверем – тем самым монстром, который напал на меня и испортил мой левый глаз. Я изо всех сил старался сохранить скептическое (хотя и сочувственное) выражение лица.

– Вначале я думала, что это бред человека, пытающегося оправдаться за ужасные поступки, которые он совершил, и потому не отвечала на письма. Но однажды ночью, когда мама уже умирала, я принялась рыться в интернете. Тогда я и нашла «Братство». На их форуме есть рисунки, которые очень похожи на этот. И люди в группе – они настоящие. Ты смотришь на Сару или Джоша и понимаешь – они не врут. Они действительно прошли через все это и готовы рассказывать о своем опыте публично. И все же, несмотря на кучу времени, которое мы провели вместе, несмотря на разговоры и теоретизирования, у нас до сих пор нет ни одного реального доказательства существования таких существ, – она указала на рисунок, – или какого-либо разумного предположения, зачем они это делают. Я давно хотела поговорить с тобой, Ной. Мама не разрешила мне пойти на суд и заставила пообещать, что я оставлю тебя в покое. Она сказала, что ты не захочешь слушать оправдания моего отца или ложь о твоей сестре. Но я распечатала для себя твою фотографию и, когда увидела тебя в «Инферно»… мне показалось, что между нами проскочила какая-то искра, какая-то мгновенная связь, и я подумала…

Она замолчала и несколько раз моргнула. Я хорошо понимал, что это значит. У нее было выражение лица человека, изо всех сил старающегося не заплакать, и, когда я увидел его в первый раз, оно поразило меня до глубины души.

Я взял ее за руку. Она вздрогнула, но не отстранилась.

– Я был не совсем честен с тобой, – признался я. – В ту ночь, когда я встретил твоего отца, я действительно увидел вот это. – Я кивнул на рисунок. – Увидел его и еще одно похожее существо. Думаю, они поссорились из-за твоего отца. Я очень испугался, поэтому просто убежал. И никогда никому не рассказывал, поскольку думал…

– …Что люди сочтут тебя сумасшедшим, – закончила она мысль за меня.

Мои слова, казалось, принесли ей облегчение. Ее плечи немного поникли, и она в самом деле заплакала. Не знаю, почему я выбрал именно этот момент для поцелуя, но она не отшатнулась, а, наоборот, наклонилась и поцеловала меня в ответ. На вкус ее губы оказались сладковатыми, как батончик мюсли, и одновременно солеными от слез.

11

Когда мы вернулись к «Веселым горкам», парк уже опустел. Я был почти уверен, что увижу на парковке весь мальчишник в полном составе, ожидающий меня со скрещенными руками и родительским неодобрением во взорах, но там стояла лишь пара пустых машин. Меган наклонилась и поцеловала меня, прежде чем выйти, и спустя минуту я остался один.

Домой я поехал не сразу, а посидел некоторое время в машине с включенным светильником, изучая рисунок ее отца. Сходство было очевидным. Почему я не предпринял ни малейших усилий к тому, чтобы узнать побольше о Лианан и ее народе? Я общался с ней тринадцать лет и не проявлял при этом никакого любопытства. Конечно, я пытался задавать вопросы, но Лианан всегда меняла тему или отвлекала меня едой или сексом, после чего вопросы переставали казаться важными. Но это меня не оправдывает. Конечно, был момент в 1999 году, когда я начал подозревать ее в похищении и убийстве Марии Дэвис и Брэндона Хоуторна, но тогда я оказался совершенно не прав. Чувствуя свою вину, я научился принимать все, что она говорила, за чистую монету. Я заставил себя поверить, что Джеймс О’Нил и Серый Зверь были исключением, а не правилом. Но какие у меня имелись доказательства? Откуда мне было знать, что я не повторяю судьбу О’Нила? Возможно, он и его Зверь тоже когда-то начали общение, как тайные товарищи по совместным играм? Возможно, его вели собственные стимулы и удовольствия, с помощью которых им манипулировали и заставляли участвовать в гораздо более темных делах. Но какая в этом может быть цель? Зачем Серому Зверю понадобилось, чтобы он похищал и убивал детей? И что, если он в самом деле не убивал Сидни? Но тогда кто? Если она жива, то куда делась? И не была ли замешана в этом Лианан?

В голове у меня вновь застучало. Я положил рисунок на пассажирское сиденье и потер виски. Как мне во всем этом разобраться?

Когда я вернулся домой, солнце уже выглядывало из-за горизонта, окрашивая небо в оранжево-розовый цвет. Машина Юнис стояла на подъездной дорожке, и когда я прошел через парадную дверь, засовывая на ходу рисунок в задний карман, я обнаружил, что она, мама, Кайл и Хьюберт вместе сидят в гостиной. На меня они обернулись одновременно, с самым обеспокоенным видом.

– Привет, Ной, – тихо сказал Кайл.

– Где тебя черти носили? – поинтересовалась Юнис.

– Неважно, – ответил я, засунув обе руки в задние карманы джинсов. – Кое-что произошло.

Хьюберт кивнул.

– Мы понимаем, Ной. И рады, что у тебя все в порядке.

Юнис положила руку на его узкое колено. Костяшки пальцев под обручальным кольцом заметно побелели.

– Для того, что ты сделал, единственным приемлемым оправданием могло стать только похищение или убийство. Я уже морально готовилась к тому, чтобы увидеть твое лицо на коробке молока или в новостях с номером телефона для свидетелей…

Я вытащил рисунок из заднего кармана и развернул его перед ними.

– Кто-нибудь из вас узнает это существо?

Тирада Юнис внезапно прервалась, и на ее лице появилось задумчивое выражение. Мама откинулась на спинку дивана, слегка приоткрыв рот. Кайл с Хьюбертом только растерялись.

– Ты знаешь, что это такое, не так ли? – спросил я, глядя на маму.

– Конечно, – ответила она, собравшись с мыслями. – Это твой костюм Монстра.

– Да ладно вам, – сказал я. – Как долго мы будем играть в эти игры? Как долго будем продолжать врать друг другу, притворяясь, будто все хорошо, хотя на самом деле это не так? Что вы двое от меня скрываете? Что вам известно?

Хьюберт вопросительно посмотрел на Юнис, но та не отводила от меня горящего чистой ненавистью взгляда. Мама же оставалась бесстрастной, словно окаменев.

– Понятия не имею, о чем ты говоришь, – произнесла наконец, Юнис. – Хватит паясничать и пытаться сменить тему. Ты бросил зятя и своего лучшего друга посреди ночи, и…

Я не стал дослушивать. Просто взбежал по лестнице, закрылся в комнате, зажмурился и положил обе руки на черный камень на шее. Спустя мгновение я оказался на поляне перед домом Лианан.

12

Небо здесь также уже светлело, хотя и оставалось сумрачно-мшистым. Поскольку в доме не было окон, я понятия не имел, проснулась уже Лианан или нет. Я приготовился постучать в дверь, но потом передумал. Что бы я ни хотел выяснить, я должен сделать это сам – до того, как она вмешается со своими объяснениями.

Я развернулся и пошел от дома к черному лесу. Поскольку я не знал, куда идти, то просто направился прямо. Деревья и подлесок росли достаточно редко и не препятствовали движению, но все вокруг оставалось чернильно-черным. Всякий раз, когда внимание мое привлекало что-нибудь подозрительное, я пытался разглядеть это среди деревьев, но оно сразу погружалось в глубокий мрак и оставалось не более чем предположением. Я пошел быстрее, вытянув руки, чтобы ни во что не врезаться. Я петлял между угольно-черными деревьями и продирался сквозь спутанный кустарник, пока не наткнулся на разрыв в темноте, залитый болезненным зеленоватым светом.

Я миновал линию деревьев и вновь очутился на открытом воздухе. Земля передо мной обрывалась крутым уступом. Я подошел к краю и посмотрел вниз. Вместо леса я увидел огромную сеть из улиц и зданий из бетона, стекла и блестящего черного камня, растянувшуюся на многие мили вокруг. На горизонте возвышались небоскребы, похожие на острые зубья, а в центре стояла циклопическая колонна из черного камня, тянувшаяся до самых облаков цвета горохового супа. Смотреть на нее было больно, словно сквозь чужие очки с диоптриями.

Здания выглядели современными по дизайну, но вместе с тем очень древними. Они казались обветшалыми и ветхими, удручающе тихими и, судя по всему, пустыми. Земля вдруг загудела, сначала мягко, затем со все возрастающей силой. Я отступил назад и схватился за ближайшее дерево, обхватив пальцами липкую кору. Город зашевелился. Целые кварталы поехали, словно панели в детской головоломке… хотя нет, не совсем так. Город пополз, соседние улицы заскрежетали друг о друга, двигаясь в противоположных направлениях, змеиная голова тротуара оторвалась от земли и понеслась на меня так быстро, что у меня уже не было времени паниковать или о чем-то думать. Она достигла края обрыва и легла там, заполнив пространство между мной и собой четырьмя медленными, ленивыми музыкальными нотами.

Я ждал, что улица набросится на меня и ударит, но она лежала неподвижно. Это было приглашение, а не угроза. Тогда я спустился по наклонной обсидиановой мостовой в Город и очутился в каньоне из стекла и камня. Здания казались вполне прочными, окна в них сверкали чистотой и бледным желто-зеленым светом. Если бы не отсутствие транспорта и странный выбор строительных материалов, то улицу вполне можно было бы принять за район одного из крупнейших финансовых центров Америки. Но меня не покидало ощущение, что за пределами внешней видимости скрывалось что-то бо́льшее. Я не знал, что это, но чувствовал, что это важно – словно смутное обещание или ответ на невысказанный вопрос, который, возможно, ожидал меня за следующим поворотом.

В конце улицы я повернул направо и углубился внутрь квартала. Когда я проходил мимо другого ряда почти одинаковых зданий, земля грохнула и задрожала. Я остановился и вытянул руки в стороны, чтобы не упасть, как вдруг дома в конце улицы, стоявшие поперек Т-образного перекрестка, скользнули вправо и обнажили нечто похожее на бульвар, окаймленный черными железными фонарями. Обсидиан сменился красным булыжником, здания стали меньше и выглядели старше. Появились рестораны и кафе с открытыми верандами. Если до этого я находился внутри типичного финансового района, то теперь оказался в схематичном французском квартале. Где-то поблизости заиграл невидимый джазовый ансамбль. Рекламный щит слева от меня сулил настоящие свежие булочки и лучший в городе кофе. На другой стороне улицы за темным зеркальным окном что-то шевельнулось. Я подошел поближе и заглянул внутрь, сложив руки вокруг глаза, чтобы затемнить яркий уличный свет.

Помещение внутри напоминало старомодную мужскую парикмахерскую – с большими зеркалами, плюшевыми красными креслами и блестящим кафельным полом. В среднем кресле, откинувшись назад, словно намереваясь побриться, сидел мужчина с густыми серебристыми волосами и грушевидным телом.

Я постучал по стеклу. Мужчина медленно поднял голову и посмотрел на меня мутными рассеянными глазами с таким видом, будто только что очнулся ото сна.

– С вами все в порядке? – крикнул я.

Но прежде чем он успел ответить, поверхность кресла лопнула, и из-под ткани вырвались толстые черные отростки. Они заколыхались в воздухе над ним, как щупальца с жалами на концах, и вдруг впились в его предплечья и бедра, проткнув их насквозь. Из ран хлынула кровь. Мужчина запрокинул голову и истошно заорал. Затем он стал дергаться и вырываться, но кресло держало его крепко.

– Боже, – пробормотал я. – О господи!

Кресло сейчас его убьет. Я подбежал к двери и бился в нее изо всех сил, но она не поддавалась. Тогда я огляделся в поисках чего-нибудь такого, чем можно разбить стекло, но пока я стоял спиной к улице, она успела убрать все урны и уличные стулья. Теперь я мог только колотить по стеклу, беспомощно глядя, как человек корчится, кричит и… меняется.

Все началось с конечностей, притянутых к креслу. Руки удлинялись и истончались, подобно пластилину, перекатываемому между ладоней, пока не легли свободно и бескостно на пол. Затем щупальца запульсировали, словно через них что-то текло, и конечности мужчины начали раздуваться. Рукава и штанины лопнули, ботинки взорвались. Ногти на руках и ногах утолщились и искривились. Из бледной рыхлой плоти пучками полезли волосы, пока все тело не покрылось шерстью. Мужчина забился головой о спинку кресла, издавая уже не человеческие, а звериные крики. Нос и подбородок вытянулись, лицо превратилось в морду. Мужчина закрыл глаза, и когда открыл их вновь, они загорелись оранжевым. Он стал одним из них. Таким же, как Лианан.

Кресло освободило его, и он рухнул на пол мохнатой кучей. Шагнув назад, я наткнулся на что-то твердое, а затем увидел их всех в отражении – целую вереницу монстров в плащах, стоявших за моей спиной. Я развернулся и посмотрел на того, с кем столкнулся. Монстр оскалил зубы и зарычал. Я вновь отшатнулся, налетев в этот раз на стекло. Волкоподобное существо подняло один из когтей, явно намереваясь ударить.

Его остановил резкий лай, раздавшийся рядом. Угрожавшее мне существо опустило лапу, и все они развернулись. На той стороне улицы стояла Лианан, впервые за много лет надевшая свое второе, чудовищное лицо. Расправив плечи и растопырив когти, она издала глухое гортанное рычание. Банда монстров, стоявшая напротив, обменялась взглядами, но, видимо, решила обойтись без драки. Они расступились, и Лианан протянула мне лапу. Я подошел к ней. Она притянула меня к себе и взлетела.

Всего несколько секунд ушло, чтобы добраться до ее поляны. Лианан бросила меня в траву на лету, и пока я кувыркался в ней, гася инерцию, она успела принять человеческий облик и сесть прямо передо мной. Я попытался встать, но она толкнула меня на землю обратно с совершенно побелевшим лицом.

– Какого черта ты там делал? – спросила она.

Я снова поднялся на ноги, борясь с желанием ее ударить.

– Что, черт возьми, я только что увидел?

– Это тайная, священная церемония, – ответила она. – Ты не имел права совать нос в чужие дела!

– Но Город сам пригласил меня, – сказал я. – Он хотел, чтобы я это увидел.

Она смотрела на меня с минуту, постепенно приходя в себя. Затем приложила ладонь ко лбу.

– Он тебя увидел. Теперь он знает твой запах.

– Значит, вот как ты… твой народ устроены? Ты так же превратилась в такую, какая ты есть?

Она ничего не ответила.

– Значит, ты этим занимаешься? Крадешь людей, притаскиваешь сюда и превращаешь их в монстров? То же самое должно было случиться с Джеймсом О’Нилом? Неужели именно для этого он похитил Марию Дэвис?

И тут я вспомнил, как на собрании «Братства пропавших без вести» Джош спрашивал меня о Сидни. О моей сестре, которая исчезла тринадцать лет назад примерно в это же время года.

– Так что же на самом деле случилось с Сидни? – спросил я. – Она умерла? Или она здесь? – Я махнул рукой в сторону Города, в котором я только что увидел трансформацию человека. – Так вот что с ней произошло! Это ты с ней сделала?

Лианан подошла ко мне и протянула руку.

– Я знаю, у тебя много вопросов, но сейчас ты должен мне довериться, Ной.

Один тот факт, что она уклонилась от ответа, поведал мне все, что я хотел узнать. Это она забрала Сидни в 1989 году и теперь пыталась отвлечь мое внимание – так же как и всегда.

– Не прикасайся ко мне, – сказал я, отступив назад в ужасе. – И оставь меня в покое.

Я сжал камень в руке и закрыл глаз. Лианан еще говорила что-то, когда я вернулся в свою комнату.

В доме было тихо, наверное, все разошлись. Я лег на кровать, пытаясь унять бившую меня дрожь.

13

Вскоре я позвонил Меган и попросил встретиться еще раз вечером в «Веселых горках». Улыбаясь, она подошла ко мне, когда я сидел, скрестив ноги, на капоте своей машины. Должно быть, ей не слишком понравилось выражение моего лица, поскольку веселье немедленно сменилось беспокойством.

– Что случилось? – спросила она.

– Мне нужна твоя помощь, – ответил я.

Секвенция Тёрнеров IV: Ной

Город увидел Ноя. Он узнал его запах. Несмотря на то что Ной почти перестал появляться в его мире, Город наблюдает за ним постоянно, даже когда тот находится за его границами. Его страдания – это ночной кошмар, постоянно преследующий его наяву, не поддающийся успокаивающему прикосновению любимой женщины и не забывающийся под бормотание телевизора. Таков ход его жизни.

Все начинается в 2002 году, когда он ждет Меган на парковке возле «Веселых горок». Он чувствует себя неловко, оставшись наедине с бетоном и натриевыми желто-зелеными лампами, свет которых кажется ему чрезвычайно знакомым. Он немного жалеет, что не зашел в тускло-пурпурную пещеру холла, но в этот раз он слишком устал от темноты.

Поэтому он ждет на капоте своей машины, скрестив ноги и просунув под них пальцы. Ему хочется надеяться, что вид у него озорной и милый, напоминающий Питера Пэна двадцать первого века – с почти пиратской повязкой на глазу и желанием склонить свою Венди к веселому озорству. Он тянется к камню на шее, начиная нервничать, и каждый раз вздрагивает, обнаруживая его отсутствие. Он оставил его в ящике в спальне, где камень может гнить сколько ему будет угодно. Ной боится, что без камня будет постоянно чувствовать себя голым и беззащитным.

А вот и Меган вылезает из машины – взвинченная бодрящей ночью спасения человеческих душ. Волосы ее собраны в хвостик. Она кажется Ною воплощением нормальности и здравомыслия. После жутких событий вчерашнего дня он искренне рад ее видеть.

«Что случилось?» – спрашивает Меган, и улыбка ее меркнет, когда она замечает выражение его лица.

Он несколько часов думал, что сказать ей, но в итоге остановился на самой простой правдивой фразе:

«Мне нужна твоя помощь».

Он объясняет, что история его гораздо обширнее, чем он признавал ранее. Она садится в машину, и он рассказывает ей о той ночи, когда пропала Сидни, – о криках и об отключении электричества, которые слились воедино. Он рассказывает о странных звуках, доносившихся от окна его спальни за несколько недель до исчезновения Сидни, и о странной реакции матери и сестры на рисунок Джеймса О’Нила с волкоподобным существом.

Он хочет выглядеть перед Меган простым и незамысловатым парнем, привлекательным молодым человеком, ставшим жертвой обстоятельств и впервые нашедшим в себе силы заговорить, а не инфантилом-переростком, трахавшимся с монстром.

Как только он заканчивает свою фрагментарную исповедь, Меган берет его за руку, и полчаса спустя они вдвоем оказываются в гостиной дома Эллен на экстренном собрании «Братства пропавших без вести».

В комнате царит беспорядок, которого не было в прошлый раз. Оказывается, все члены «Братства» уже несколько недель гостят у Эллен. В основном они общаются на своем форуме в интернете, но раз в год назначают встречу в реальном мире, чтобы выговориться и побыть вместе. По мискам с попкорном и стоп-кадру из фильма «Шестое чувство» Ной догадывается, что только что прервал вечер кино.

Ной повторяет свою сокращенную историю перед всеми членами «Братства». Джош пристально смотрит на него исподлобья, но не задает никаких вопросов. Он сидит, слушает и даже делает какие-то пометки.

Осталась всего неделя до того дня, когда Меган вернется на учебу в Чикаго, а остальные члены «Братства» разъедутся по своим домам. Не в силах заставить себя вернуться в дом матери, Ной остается с «Братством» в доме Эллен, укладываясь спать на ложе из одеял, расстеленном прямо на полу гостиной. Последующие дни и ночи он проводит с группой. Все вместе они раз за разом анализируют его историю в поисках улик, однако Ной больше не делится с ними информацией. Он повторяет свою версию событий с таким однообразием, что и сам почти начинает в нее верить. «Братство» одновременно расстроено и взволновано. Ной не разделяет их энтузиазма, он больше не хочет слышать об этих существах или Городе. Все, что ему нужно – просто порвать с этим местом и со всей прошлой жизнью. Когда наступают выходные, Меган приглашает его поехать в Чикаго, и он сразу соглашается.

Матери о своем переезде он рассказывает по телефону. Она, как всегда, хладнокровна и рациональна. Она предупреждает Ноя, чтобы никто и никогда не решал что-то за него.

Юнис Ной вообще ничего не говорит. Они не перекинулись и словом со дня холостяцкой вечеринки Хьюберта.

Меган выезжает из города по направлению к Чикаго, и Ной сидит рядом с ней на пассажирском сиденье. Они обмениваются нервными, но ободряющими друг друга взглядами. Все его вещи поместились в один чемодан. На коленях у него лежит книжка «Зов Ктулху и другие странные истории», которую ему подарил Илай – самый юный член «Братства», он держит ее как талисман. Машина урчит и поскрипывает, по крыше барабанит дождь. За окнами убегает прочь Вандергрифф.

Однако, когда они выезжают на шоссе, звуки совершенно пропадают. Возникает чувство, будто отключился весь мир. Ной поворачивается к Меган, чтобы понять, обратила ли она внимание на эту аномалию, как вдруг его взгляд падает на объект за водительским окном – это аттракцион «Парашютный спуск» в парке «Веселые горки».

Серый дневной свет раскалывает вспышка молнии, ударившая, кажется, в сам парк. На мгновение аттракцион принимает облик колоссальной чернильно-черной башни, сложенной из вулканического стекла и тянущейся к временно освещенному небу. Ее поверхность блестит, как свежая смола – маслянистая и скользкая.

Видение исчезает, и звук возвращается. Мир сотрясается от мощного рычания – словно некий одинокий крик потряс основы земли. Ной хватается за дверцу машины, стиснув зубы и боясь рухнуть в какую-нибудь пропасть, где он окажется наедине с…

Он заставляет себя посмотреть на Меган и натыкается на ее встревоженный взгляд. Она сбрасывает скорость. Вибрации пропадают, и слышимый мир мгновенно возвращается, будто кто-то очень резко и сильно повернул ручку громкости.

«Что случилось? – спрашивает она, и звуки ее голоса царапают мозг. – Хочешь, чтобы я остановилась?»

Ной осознает, что сидит, прижавшись боком к пассажирской двери и упершись руками в переднюю панель и подлокотник.

Он с усилием разжимает челюсти.

«Нет, – отвечает он, – не останавливайся. Вывези меня отсюда».

В Чикаго он быстро находит крошечную двухкомнатную квартирку на третьем этаже продуваемого со всех сторон сквозняками старого здания и с единственной ванной на целый этаж. Квартира ужасна, но пока он не нашел работу, иной он себе позволить не может. Меган живет в общежитии, но навещает его почти каждый день, а иногда остается и на ночь. Наконец он находит работу в магазине «Барнс & Ноубл»[37] рядом с университетом.

Хотя, как стажер, он работает всего двадцать часов в неделю, все выходные он проводит там же. Здесь тепло, много света и пятидесятипроцентная скидка на кофе. Так что лучше уж находиться здесь, чем томиться в своей холодной квартире. К тому же местные относятся к его глазной повязке совершенно не так, как в Техасе. Да, он по-прежнему привлекает взгляды незнакомцев, но от них, по крайней мере, не сквозит враждебностью и страхом. Для жителей Чикаго Ной – просто еще один торговец книгами.

В течение нескольких месяцев ничего особенного не происходит. Ной хорошо проявляет себя в магазине, получает больше рабочих часов и узнает, какова Меган в обычной жизни – за пределами их общего горя и потерь. Она добрая, но в ее душе присутствует твердый стержень – ей слишком рано пришлось пережить много боли. Такой силой он и сам хотел бы обладать.

Первый их секс получился нежным и сладким. Он не закончился потоком золотого света, взрывом сознания или трансцендентным распадом времени и пространства. Просто серия приятных мышечных спазмов и дрожь в сплетенных конечностях.

Когда он скатывается с нее, Меган касается его щеки и обнаруживает на его лице слезы.

«В чем дело?» – спрашивает она.

«Ни в чем. Просто я по-настоящему счастлив», – отвечает он, потому что хочет, чтобы это было правдой.

Тем не менее он чувствует неловкость за то, что произошло, словно он только что совершил акт измены. Он пытается выбросить Лианан из головы. Прежняя часть его жизни закончилась. Так и должно быть, если он хочет сохранить свой рассудок и душу.

На следующий день случается что-то странное. Ной идет, как обычно, домой из магазина «Барнс & Ноубл», сворачивает влево на перекрестке улиц Бевингтон и Кинг, но, вместо того чтобы оказаться на широком оживленном проспекте, попадает в тесный переулок между двумя кирпичными зданиями, которые он не узнает. Справа от него с грохотом распахивается металлическая дверь, и оттуда выходит бородатый татуированный мужчина с двумя мешками для мусора. Одетый в джинсы и футболку, он останавливается и с удивлением смотрит на пальто и шарф Ноя. Внезапно Ною становится слишком жарко в его одежде.

«Заблудился, что ли?» – спрашивает мужчина.

Ной не отвечает ни слова. Он поворачивается и идет обратно тем же путем, каким сюда пришел. Добравшись до дальнего конца переулка, он выходит на широкую улицу, вдоль которой высятся покосившиеся кирпичные здания. Они кажутся чрезмерно бледными – словно кто-то взял соломинку и высосал из них бо́льшую часть цвета. Окна пыльные, затянутые паутиной, и вокруг никого. Ной оглядывается на переулок, но его уже тоже нет. Сплошная глухая стена.

Он останавливается под дорожным знаком и поднимает голову, чтобы прочитать на нем надписи. Они написаны на незнакомом ему языке, а небо над головой зеленое, похожее на гороховый суп. Испуганный полувздох-полусмех вырывается из его горла: «Хех!» Такой возглас можно услышать от мастера, удивленного и впечатленного чужой работой.

«Эй!» – кричит он.

Но если кто-то его и слышит, то не подает виду. А потом, спустя еще одно мгновение, Ной вновь оказывается на перекрестке улиц Бевингтон и Кинг. На пронизывающем ветру дрожат голые деревья, у обочины стоят припаркованные вплотную машины. Дорожный знак приобрел привычный вид, и замершего посреди тротуара Ноя толкают со всех сторон спешащие по делам люди.

Он подумывает, не рассказать ли об этом Меган, но какой в этом смысл? Ее это только расстроит или, еще хуже, оттолкнет. Если она все узнает, то не захочет ли бросить его, как совершенно безнадежного человека?

Поэтому он ничего ей не говорит и даже не рассказывает, как иногда просыпается в три часа ночи от ощущения, будто возле его уха напевает женский голос. Он убеждает себя, что не рад этому и не заинтригован странным потусторонним вторжением в свою жизнь.

Весной, после окончания семестра, Меган звонит адвокат ее отца. День казни, наконец-то, определен. Вместе с Ноем они наскребли достаточно денег, чтобы доехать на машине до Техаса.

Тюрьма напоминает Ною его школу – такие же крашеные стены из шлакоблоков, то же люминесцентное освещение и чувство производственного безразличия. Единственное, чего здесь не хватает – это ученических шкафчиков и транспарантов для поднятия казенного «школьного духа».

Поскольку Меган имеет право на посещение Джеймса О’Нила, она уходит, чтобы поговорить с ним наедине. Возвращается она притихшая, с опухшим лицом. Потом ее и Ноя заводят в маленькую комнатку с двумя рядами стульев, расставленных перед широким окном. Они садятся в первый ряд, и тюремщик объясняет, что стекло окна – на самом деле зеркальное. Отсюда хорошо видно, что происходит внутри, в то время как осужденные не видят тех, кто сидит снаружи. Вскоре заходит газетный репортер, а следом за ним – родители Марии Дэвис. От семьи Хоуторнов не приходит никто. Ной чувствует, что вся комната смотрит на него, и по его коже бегут мурашки. Он заставляет себя повернуться лицом к стеклу и берет Меган за руку – совершенно безвольную и мертвецки холодную.

Джеймса О’Нила, связанного по рукам и ногам, закатывают внутрь. Правая рука привязана так, что немного отступает от тела, отчего он кажется лениво распятым. Теперь, когда он чисто выбрит и лыс, становится видно, что потрепанное жизнью лицо покрыто оспинами. Глаза его задумчивы и покорны. В них не осталось ни следа от той маниакальной энергии, которая запомнилась Ною.

Когда один из тюремных чиновников за стеклом спрашивает О’Нила, хочет ли он сказать последние слова, тот только качает головой. Мать Марии Дэвис не выдерживает и заливается слезами. Человек в капюшоне делает инъекции, и Джеймс О’Нил отводит наконец глаза от потолка и смотрит на стекло. Возникает ощущение, что он видит всех присутствующих и что для последнего печального, отстраненного взгляда он выделил именно Ноя.

Ной вспоминает, как в Городе он стоял и смотрел на мужчину, привязанного к креслу в «парикмахерской». Тогда он так же глядел сквозь стекло и видел, как кресло превращало человека в нечто нечеловеческое. Ной едва замечает, как Меган убирает руку, когда губы О’Нила приоткрываются. Кажется, он хочет что-то сказать, но его прерывает звук, очевидно, ему знакомый. Ной тоже его узнает: скрч-скрч-скрч. Скрч-скрч-скрч – словно длинные когти царапают по стеклу. Когда звук прекращается, О’Нил закрывает глаза, и его увозят. Возможно, он еще не умер, но представление окончено.

Ной и Меган не прикасаются друг к другу и даже не разговаривают, когда идут обратно к машине. Несколько минут они сидят внутри и смотрят через лобовое стекло на здание, в котором только что с клинической точностью прервалась человеческая жизнь. Ной не может выкинуть из головы взгляд старика и этот скребущий звук, поселившийся в основании его черепа. Его начинает колотить, и он вцепляется в руль, чтобы не дрожать. Рядом с собой он чувствует разбитое сердце Меган. Хуже того, он понимает, что увидел сегодня разверстую огромную пропасть, в которую может провалиться и сам, если перестанет себя контролировать. Сколько пройдет времени, прежде чем он окажется за точно таким же стеклом и получит положенную ему по закону инъекцию?

«Давай поженимся», – говорит он.

Она не сразу понимает, что он сказал, но в конце концов поворачивает голову.

«Ты серьезно?»

«Серьезно».

«Прямо сейчас?»

«Чем раньше, тем лучше».

Они задержались в Техасе, чтобы организовать небольшую церемонию в церкви Святого Духа, на которой присутствовали в основном члены христианской общины и техасского отделения «Братства пропавших без вести». Ной не стал приглашать свою семью и даже не сообщил им, что находится в городе. Зато роль шафера на свадьбе сыграл Кайл. Когда они приезжают вместе с Донной к церкви, она выглядит так, будто под грудь ей прицепили баскетбольный мяч. Роды должны состояться уже через пару недель. По какой-то неясной причине образ беременной Донны, послуживший неопровержимым доказательством течения времени, вызывает у Ноя тоску по Юнис. Когда-то он пропустил ее свадьбу, и вот теперь она пропускает его бракосочетание.

Первую брачную ночь Ной и Меган проводят в отеле, расположенном неподалеку от скотных дворов Форт-Уэрта. Стены комнаты в отеле украшены картинами с кактусами и коровьими черепами. После секса Меган плачет и отказывается с ним разговаривать. Он оставляет ее в покое и засыпает на своей половине кровати.

В три ночи он просыпается от сильной жажды. Взяв ведерко для льда из ванной, он выходит в ярко освещенный коридор. Он ищет какой-нибудь знак, указывающий, где расположен автомат со льдом, но во всех направлениях видит только двери и карикатурные картины в юго-западном стиле. Разве в конце коридора не было окна, когда они сюда поднимались? Должно быть, он что-то напутал.

Он проходит мимо ряда дверей, из-за которых доносится гул разговоров, бормотание включенных телевизоров и даже запах марихуаны. Завернув за угол, он видит дверь с надписью «лестница». Может, на другом этаже повезет больше?

Шлепанцы гулко хлопают по покрытым коврами ступенькам, но ни на первом, ни на втором этаже дверей нет. В начале пятого пролета он останавливается и перегибается через перила, чтобы подсчитать, сколько их еще осталось. В животе начинает твердеть комок страха вперемешку с предвкушением чего-то необычного. Он понимает, что чувство это неслучайно. Оно знакомо ему, как привычное теплое одеяло. Такое же чувство он обычно испытывает, когда добирается до кульминации романа ужасов или входит в незнакомый ему «Дом с привидениями». Точно так же он чувствовал себя, когда впервые оказался в Городе.

С одним глазом трудно считать пролеты. Он поднимает голову, но зрение с отсутствующим восприятием глубины, должно быть, издевается над ним. В этом отеле всего шесть этажей, но кажется, будто над ним десятки пролетов, уходящих настолько высоко вверх, что они теряются из виду.

И что-то движется там наверху – темный силуэт на сером фоне. Он отшатывается от перил, совершенно забыв о недавнем предвкушении, а еще о том, что под его ногами – ступеньки лестницы. Как нелепая птица, он размахивает руками, пытаясь восстановить равновесие, но в конце концов падает и катится вниз по ступенькам, каждая из которых отдается в теле вспышкой яркой боли. Рухнув на площадку тяжелой грудой, он тяжело дышит, ожидая, когда утихнет боль. Сверху слышны шаги, отдающиеся эхом так, что невозможно понять, одна там пара ног или их несколько. Топ-топ-топ – все громче и громче. Звук вырастает до крещендо, и он зажимает руками уши. Что-то обхватывает его руку.

«Не надо! – кричит он. – Пожалуйста!»

«Все в порядке. Это всего лишь я», – раздается голос, словно льющийся из его собственной головы. Это голос Лианан – нежный и успокаивающий.

Он поднимает взгляд и видит страдальческое выражение на ее человеческом лице. Она протягивает ему руку, чтобы помочь подняться, но замирает и проводит большим пальцем по его новому обручальному кольцу.

«Зачем ты это сделал?» – спрашивает она все тем же мягким голосом, в котором теперь проскальзывают грустные нотки.

«Почему бы тебе не оставить меня в покое?» – отвечает он вопросом на вопрос.

В ее глазах блестят слезы. С большим усилием она отводит взгляд от кольца и облизывает губы, прежде чем заговорить снова.

«Оно так не работает. Ты многого не понимаешь».

Она тянется к его лицу, но он резко отстраняется.

«Тогда попробуй понять ты, – отвечает он. – Я не хочу закончить жизнь, как отец Меган. И не хочу исчезнуть, как Сидни. Я не хочу причинить кому-нибудь боль и не хочу тебя больше видеть. Я хочу забыть, что когда-то тебя знал».

«Лианан Ши», – произносит она.

«Уходи!» – кричит он и в тот же миг оказывается перед открытой дверью, за которой – вестибюль отеля. Наклонившийся над стойкой портье смотрит на него с озадаченным выражением.

«Все в порядке, сэр?» – спрашивает портье.

Ной видит свое ведерко для льда, валяющееся в паре метров. Оно по-прежнему завернуто в тонкий шуршащий целлофановый пакет. Он поднимает его, успокаивающе машет портье и идет к лифту. Возвратившись на третий этаж, он тут же натыкается на автомат для льда, наполняет ведерко и возвращается в свою комнату.

Пару минут спустя он пьет воду и ложится в постель. И долго лежит без сна, размышляя о Лианан и Городе. Изо всех сил он пытается убедить себя, что поступил правильно, когда ее изгнал. Что ему неприятно было бы увидеть ее снова. Что было бы совсем не интересно хотя бы на минуту вновь оказаться в объятиях Города и побродить по нему, не зная, что можно увидеть в конце лестницы или за следующим углом.

Медовый месяц Ной и Меган проводят в Ашленде, штат Орегон, на родине Орегонского Шекспировского фестиваля. Маленький идиллический городок выглядит как декорация для кино – с широкими тротуарами и огромными витринами магазинов, над которыми красуются названия вроде «CD иль не CD – вот в чем вопрос». А еще в городке имеются целых три театра. Кажется, это идеальное место, чтобы развлечь невесту, помешанную на театральном искусстве. В первый вечер в городе они смотрят пьесу «Жизнь есть сон» Педро Кальдерона де ла Барка. Их места на балконе, и наблюдать оттуда за разворачивающейся драмой – все равно что подглядывать за эксцентричными соседями из высокого окна. Сюжет повествует о Сехисмундо, принце Полонском, которого заключает в тюрьму родной отец король Басилио из-за пророчества о том, что принц посеет в стране хаос. Как можно догадаться, Сехисмундо вскоре освобождается и в ярости выпускает на волю бушующий ад, прежде чем Басилио вновь сажает его в тюрьму, убеждая сына, что недолгая его свобода была не более чем сон.

По дороге в отель Меган принимается листать театральную программку и, оживившись впервые за несколько недель, указывает на фотографии актеров и зачитывает вслух различные любопытные факты. Знал ли Ной, что один из гвардейцев играл Бенедикта в прошлогодней постановке «Много шума из ничего»? Ной признается, что совершенно не знал. Ему вообще сейчас тяжело говорить. Увиденная пьеса вдавилась в его сознание, как большой палец в зефирину, оставив его смятым, медленно возвращающимся в свою форму.

«С тобой все в порядке?» – спрашивает она, уловив его настроение.

«Просто думаю о спектакле», – отвечает он.

Она берет его за руку и приникает к нему.

«Я спасу тебя, прекрасный принц. Ты надежно спрятан в башне нашего брака. – Затем она его толкает, и вот, уже второй раз за неделю, он валится с ног. Но в этот раз он падает на живую изгородь на краю тротуара. – Но кто спасет тебя от меня?» — И она со смехом убегает прочь.

В последний день медового месяца после целой недели спектаклей, секса без слез и шекспировского духа маленького городка они обедают в ужасном псевдобританском пабе, еду в котором можно сравнить со скорбью, размазанной по тарелкам. Меган вновь выглядит подавленной, и Ной беспокоится, не разрушилось ли очарование их каникул.

Когда она в пятый или шестой раз морщится от цыпленка в черничном соусе, он говорит:

«Можешь не доедать, если не нравится».

Она откладывает вилку и подносит салфетку к губам. Жест производит впечатление чего-то чопорного, но одновременно хрупкого.

«Я должна спросить тебя кое о чем, – говорит она. – Давно хотела, но все время откладывала. И мне нужно, чтобы ты рассказал правду, даже если тебе покажется, что мне неприятно будет ее услышать».

«Ладно», – ответил он, собираясь с духом.

«В детстве ты слышал, как кто-то скребся в окно спальни, а потом твоя сестра исчезла. А спустя десять лет ты увидел, как два чудовища дрались из-за моего отца».

«Верно».

«Насколько я помню, на этом все. Ты больше не упоминал ни о каких встречах, наблюдениях или странностях. Поэтому у меня вопрос: так ли это на самом деле? Случалось ли что-нибудь еще? Ты ничего не утаил?»

На лице ее глубокая печаль. Она хорошо прятала ее в течение последних нескольких дней, но теперь отчаяние вернулось и грозит остаться с ней навсегда. Он тянется к ее руке, на секунду пугаясь, что она сейчас вырвется. Потому что если она это сделает, то он расскажет ей все и сразу – о каждой секунде потустороннего, которую он испытал после их отъезда из Техаса. И даже признается в своем многолетнем романе с Лианан…

Но она не отнимает свою руку.

«Клянусь, все было именно так, – отвечает он. – Думаю, это просто странное совпадение или, может, судьба, как ни называй. Может, божественное вмешательство. Ты знаешь все, мне больше нечего добавить».

Она все-таки отдергивает руку, но перед этим сжимает его пальцы. Затем слегка качает головой и смущенно улыбается, но это может означать только одно – прямо сейчас она пытается не заплакать. Он знает, что не стоит пытаться остановить ее слезы, не стоит и утешать. Она предпочитает сражаться со своими эмоциями в одиночку. Поэтому он просто сидит и ждет.

Наконец она берет себя в руки и говорит:

«Если ты не против, я больше не хочу общаться с «Братством пропавших без вести».

«Отчего так?»

«Потому что чувствую, что у меня уже есть все ответы, которые я хотела получить, – отвечает она и мучительно сглатывает. – Этого вполне достаточно. Покончим с ними. Я хочу двигаться дальше».

«Со мной, надеюсь?» – спрашивает Ной.

«Конечно же, с тобой, – отвечает она. – Ты же мой муж».

Они оба замолкают. Впервые она произносит это слово вслух после свадебной церемонии, и оно еще несет в себе изначальную магическую силу. Ной снова поражается тому, что женился. У него теперь есть жена. Независимо от того, что было раньше, он свой выбор сделал. Теперь он несет ответственность за Меган.

«Да, – говорит он, – и, поскольку я твой муж, у меня есть к тебе просьба».

«Какая?»

«Я не хочу жить в Чикаго после окончания твоей учебы».

«А где ты хочешь жить?»

«Ну, например, здесь. В смысле, не прямо в этом ресторане…»

«Боже упаси!»

«Но здесь. В Ашленде. В театральном городке. Я мог бы найти работу в театральных мастерских, а ты бы играла в пьесах».

«Это место будто создано для нас двоих, правда?» – говорит она.

Меган заканчивает учебу в мае следующего года, и, переехав в Ашленд, они поселяются в квартире на втором этаже над свечным магазинчиком. Благодаря такому соседству их новое жилище в любое время суток пахнет приятно и мечтательно. Меган не удается найти актерскую работу, зато она легко устраивается в местную среднюю школу преподавателем театрального искусства. Ной работает в сценической мастерской при театре Ангуса Баумера – строит декорации. Какое-то время все идет неплохо. Постоянное смятение, страх и ирреальность прежней жизни растворяются в грезах, полных нежных цветов и манящих запахов. Ощущение, что за ним наблюдают, постепенно отступает, и прошлое подергивается дымкой забвения. Теперь оно больше похоже на яркие сцены из давно прочитанной, но не до конца забытой книги ужасов. Сейчас его жизнь наполнена любовью – не в этом ли заключается истинная магия?

Но годы летят и летят. Не успевают опасть с деревьев листья, как тут же проклевываются вновь – обновленные и зеленые, в то время как Меган и Ной неумолимо выходят из юного возраста, вступая в серую, мрачную страну взрослой жизни. Что-то ускользает от них в этом калейдоскопе мелькающих лет. К тому времени, когда Ною исполняется двадцать девять, в его организме что-то нарушается, и пищевод начинает гореть всякий раз, когда он съедает что-нибудь с томатным соусом. Кроме того, периодически, без всякой причины болят колени и спина. Теперь он всюду таскает с собой пачку «Тамс»[38] и пузырек с «Адвилом»[39]. Всякий раз, поворачивая за угол, он оказывается именно там, куда шел. География больше не таит в себе неожиданностей или противоречий. Но его все время одолевает усталость, он жутко выматывается на работе. Иногда он ловит себя на том, что смотрит в небо и гадает, как выглядит Ашленд сверху. Холодно ли там? Понадобятся ли ему очки, чтобы разглядеть свой дом? Когда-то он любил летать на ночных ветрах. Небо принадлежало только ему, как и Лианан. Или это он принадлежал ей? Но он знает, что нельзя скучать по монстру. Поэтому убеждает себя, что его нисколько это не томит.

Было бы легче, если бы отношения с Меган оставались прежними. Не то чтобы они сильно испортились, нет! Между собой они никогда не ссорятся и даже не спорят. Но они больше не смеются, не улыбаются и не разговаривают по душам. Почти каждый вечер они проводят вместе, рассевшись по разные стороны дивана с гамбургерами или пиццей в руках, и тупо таращатся в телевизор – на убогие комедийные ситкомы. Они больше не обсуждают ее отца, «Братство» или прошлое Ноя и редко прикасаются друг к другу.

Иногда он смотрит на Меган, сидящую так далеко от него – на своей стороне дивана, и недоумевает, почему она так несчастна. Время от времени он спрашивает ее об этом прямо, но она всегда пожимает плечами и адресует ему тот же вопрос:

«А ты сам-то счастлив?»

Он чувствует оцепенелость, он уже не похож на самого себя прежнего и не понимает, отчего так случилось. Ведь он спасся, почему этого оказалось недостаточно? Почему всякий раз, когда он поворачивает за угол и видит то, что должен увидеть, он чувствует разочарование? Почему он начал рисовать причудливые небоскребы на клочках бумаги?

Но однажды ночью, в возрасте тридцати лет, Ной просыпается среди ночи от царапающего звука, доносящегося от окна их спальни: скрч-скрч-скрч. В глубине души он давно этого ждал. Он встает и с бешено колотящимся сердцем подходит к окну. Но, прежде чем он успевает отдернуть штору, раздается резкий телефонный звонок. Мгновение он колеблется, ухватившись рукой за штору, и не понимает, что ему делать. Но Меган начинает ворочаться, и он выбирает телефон. Он берет его с прикроватного столика и видит на экране незнакомый техасский номер.

«Алло…» – говорит он.

«Кто это?» – спрашивает Меган хриплым спросонья голосом.

Голос на другом конце совсем тихий, заглушенный сильными помехами, поэтому он не может разобрать ничего, кроме двух последних слов, произнесенных в панике: «…маленький принц».

«Юнис? – переспрашивает он. – Юнис, алло!»

«Ной!» – теперь в трубке мужской голос, он более четкий, но растерянный.

«Кто это?» – спрашивает Ной.

Он подходит к окну и отодвигает штору, но что бы там ни было – оно уже исчезло. Остались только Ной, Меган и мужской голос в телефоне:

«Ной, это Хьюберт! Случилось что-то ужасное».

Часть шестая

Заброшенный дом

1

Я вернулся в Вандергрифф в марте 2013 года, в воскресенье, на борту самолета авиакомпании «Американ Эйрлайнс». Самолет сделал вираж и, пробив облака, очутился в серой, сырой и убогой реальности аэропорта Даллас/Форт-Уэрт. Из-за ненастной погоды мы простояли на асфальтовом летном поле почти час, и мне пришлось сжать в руках устройство для чтения электронных книг, чтобы не заорать от нетерпения. Господи, это всего лишь дождь! Машины без всяких проблем могут ездить под дождем. Какого черта нас так долго держат в уже приземлившемся самолете?

Меган, сидевшая в кресле возле окна, положила ладонь на мою руку.

– Не нервничай так, а то разломишь эту штуковину напополам.

Я положил электронную книгу обратно на колени и виновато взглянул на Меган. Она сжала мою руку. Кроме сочувствия в ее взгляде мелькнуло что-то еще. Я отвел взгляд и уставился в окно.

Наконец нас выпустили из самолета, и мы прошли внутрь здания, где у стойки выдачи багажа уже ждал Кайл. Конечно, мы общались через социальные сети, но вживую я не видел его со дня моей свадьбы, поэтому пивной живот и проседь в волосах немного застали меня врасплох. Он заключил меня в медвежьи объятья и дважды хлопнул ладонью по спине.

– Рад тебя видеть, – сказал он. – Хотя обстоятельства, конечно, паршивые.

Я вновь представил его Меган, и она с улыбкой пожала ему руку. Я безуспешно попытался припомнить, когда в последний раз видел ее улыбку, не считая просмотра комедийных сериалов. В груди зашевелился смутный комок из ревности, тоски и чувства вины.

Кайл лично отнес сумку Меган к своему «Приусу» и поставил на заднее сиденье. Он попытался убедить ее сесть спереди, но она наотрез отказалась. В итоге вперед сел я, а она расположилась сзади.

Выехав с крытой парковки, мы немедленно застряли в пробке, собравшейся из-за сильной, перекрывшей все небо грозы.

Я обвел рукой бесконечные ряды машин.

– Прости. Наверняка сегодня у тебя были дела поважнее.

– Ты шутишь? – ответил Кайл. – Да если бы не вы, мне пришлось бы сидеть дома и ругаться с детьми, пока Донна проводит время в своем книжном клубе. А так им пришлось остаться с моей мамой. Для меня это лишний день отдыха.

Сидящая сзади Меган фыркнула.

– Как вы здесь в целом? – спросил я.

Кайл прочистил горло.

– Мама выгнала папу. В этот раз окончательно.

– Из-за чего? – спросил я, попытавшись не выдать голосом свои мысли.

У меня не было доказательств, что мистер Рэнсом продолжал ходить «налево» после исчезновения Сидни, но мужчина, влюбившийся однажды в девочку-подростка, вполне мог продолжить в том же духе.

– Ничего конкретного, – ответил Кайл. – По крайней мере, мне это не известно. Но знаешь, мама будто стала счастливее. Перестроила весь наш дом. Он уже не похож на то место, в котором я вырос.

– А папа?

– Живет в трейлерном парке, – сказал Кайл.

Немного помолчав, он продолжил отвечать на наши с Меган вопросы: рассказал о своем браке, о троих детях и, наконец, о «Блуждающей тьме». Они с Донной выкупили ее у моей мамы в 2003 году и радикально перестроили, превратив кошмарный лабиринт в сафари по стране нежити. Переименовав аттракцион в «Обитель зомби», они удачно, хоть и непреднамеренно, открыли его в самый разгар зомби-безумия, спровоцированного такими фильмами, как «28 дней спустя» и «Рассвет мертвецов». Какое-то время дела шли неплохо, но, как уже поняла на собственном опыте моя семья, однообразие рано или поздно приедается, поэтому в прошлом году «Обитель» закрылась. Кайл устроился в компанию, продающую коробки и упаковочные материалы, а Донна – оператором в колл-центр.

– Нам до сих пор принадлежит склад и все его содержимое, – сказал Кайл. – Я обдумываю способы, как вернуть его к жизни.

Слова прозвучали глухо, словно он сам не вполне в них верил, ведь для этого пришлось бы отказаться от стабильности его нынешней работы, а это довольно трудно. Что ж, в конце концов, мы все повзрослели.

А потом разговор как-то сам собою стих. Кайл включил дворники на полную мощность. Ползая по стеклу, они издавали жалобные звуки, и я почувствовал, как все мы пытаемся придумать хоть что-нибудь – что угодно! – лишь бы не говорить о причине нашего возвращения в Вандергрифф.

Наконец Меган решилась на маленький гамбит.

– Итак, Кайл… я слышала, мой муж когда-то встречался с твоей женой?

– Меньше месяца, – подыграл я ей. – После чего Кайл, мой лучший друг, ее у меня увел.

– «Увел» – это сильно сказано, – возразил Кайл.

– Как и «лучший друг», – ответил я.

После этих слов мы рассмеялись, и на мгновение я ощутил радость от того, что оказался дома – в машине вместе с женой и лучшим другом; и оттого, что они поладили между собой, сделав меня мишенью для шуток. Это был тот самый проблеск жизни, о котором я мечтал, когда впервые встретил Меган, но который так и не сумел воплотить в реальность.

Чувство радости испарилось, когда мы добрались до жилого массива, в котором жили Юнис и Хьюберт. Впрочем, назвать его жилым было бы преувеличением. Улица, на которой стоял дом Юнис, была первой и единственной в этом районе. Остальная его площадь была усеяна мрачными скелетами недостроенных зданий и прямоугольниками заросших сорняками пустырей. Давно выцветший рекламный щит на углу улицы сулил «ДОМА И ЗЕМЕЛЬНЫЕ УЧАСТКИ ОТ 30.000 ДОЛЛАРОВ».

– Какая старая реклама, – заметил я.

– Она висит здесь уже много лет, – ответил Кайл. – Инвесторы, финансировавшие проект, вышли из бизнеса, и с тех пор он никому не нужен. Раньше здесь еще стояли погрузчики и краны, но кто-то их выкупил и забрал. А то, что осталось, потихоньку ветшает.

Он остановил машину на подъездной дорожке к дому Юнис – позади семейного внедорожника, должно быть, принадлежавшего Хьюберту. Машина Юнис, которая описывалась в газетных статьях как «черная «Тойота Камри» 2009 года», в настоящее время отсутствовала. Вероятно, с ней еще проводили следственные мероприятия.

Дом представлял собой двухэтажное кирпичное строение с широкими окнами, пологой лужайкой и видом на соседствующую с жилым районом промышленную зону.

Мы с Кайлом вылезли из машины, вытащили дорожные сумки и поспешили по дорожке к дому, обогнав по пути Меган.

– Звони, если что понадобится, – сказал он. – Даже если просто захочешь попить пивка.

Помахав рукой Меган, которая шла по дорожке с журналом, раскрытым над волосами вместо зонтика, он побежал обратно к своей машине. Я позвонил в дверь, и почти сразу ее открыл Хьюберт. Он остался таким же худым и бледным, но выглядел более изможденным, чем раньше. Волосы его были растрепаны, под глазами – темные мешки.

– Ной! – произнес он и крепко обнял меня, не обращая внимания на мокрую одежду. – Слава богу, ты приехал.

2

Дом как снаружи, так и внутри, казалось, был рассчитан на то, чтобы являть собой стандарт уютного пригородного жилища: столовая с деревянным столом и стульями с прямыми спинками; подобранный со вкусом китайский шкаф; симпатичные, но совершенно не запоминающиеся картины с лодками и пейзажами возле прекрасных семейных портретов; безупречный кремовый ковер и белая мебель в гостиной. «Здесь все идеально, – казалось, твердил сам дом сквозь стиснутые зубы. – Мы нормальные и счастливые, черт нас побери!»

На полу в гостиной сидели двое детей, игравшие с конструктором «Лего»: десятилетняя Кэролин и ее восьмилетний брат Дэннис. Когда я вошел, они оба подняли головы. Дэннис напоминал уменьшенную, округленную версию своего отца, а Кэролин до боли походила на свою мать. У нее были точно такие же рыжие волосы, бледный цвет лица, нескладные конечности и вялый подбородок. Когда Хьюберт представил меня своим детям, Дэннис только слегка потерянно кивнул, но Кэролин посмотрела так, словно заранее в чем-то подозревала. Хьюберт предложил нам кофе, и мы уселись втроем в уголке для завтрака.

– Что вам известно? – спросил он.

– В смысле? – ответил я вопросом на вопрос, чувствуя, как лицо заливает ледяным румянцем, будто меня только что в чем-то обличили.

Я основа ощутил на себе пристальный взгляд Меган, но, вместо того чтобы посмотреть на нее, уставился в собственную чашку. Молчание затягивалось.

– О, – заговорил я с запинками, словно неправильно понял его вопрос, – только то, что пишут в интернете.

Мы с Меган по очереди принялись излагать публичную версию этой истории: в понедельник Юнис ушла на работу, провела там все утро за письменным столом и, по словам коллег, «выглядела прекрасно». В полдень она ушла на обед и больше не вернулась. Машину нашли позже в недостроенном жилом комплексе всего в одном квартале от ее дома. Внутри одного из пустых домов стояла ее сумочка. Но содержимое осталось нетронутым – даже имевшиеся в ней наличные. Полицейские попытались связаться с моей мамой, чтобы расспросить ее о Юнис, но не смогли дозвониться до нее по телефону. И даже постучав в парадную дверь, они не дождались ответа. В конце концов полицейские вошли в дом и обнаружили, что телевизор включен и на кухне работает кофейник, но самой хозяйки в доме не оказалось. Что мама, что Юнис – они словно испарились, и с тех пор от них не было никаких известий.

Когда мы закончили, Хьюберт сказал:

– Юнис часто работает допоздна и нередко забывает проверять телефон. Я даже не переживал, пока не проснулся утром следующего дня и не обнаружил, что ее до сих пор нет. Я целые сутки потерял зря, прежде чем понял, что случилось что-то ужасное.

– Хьюберт, ты не виноват, – произнес я.

– Нет, я виноват! – воскликнул он и грохнул кулаком по столу. Мой кофе выплеснулся через край кружки и растекся по деревянной поверхности. – Я давал клятву, когда женился на твоей сестре. Я был обязан о ней заботиться!

Я похлопал его по плечу, и он снова обнял меня, в этот раз значительно крепче, чуть не раздавив, как мягкую игрушку. Наконец, отпустив меня, он вытер лицо тыльной стороной ладони.

– Я обязан был обратить внимание, – сказал он.

– На что? – поинтересовалась Меган.

– Она перестала принимать лекарства. В ее шкафу, в коробке из-под обуви я нашел трехмесячный запас таблеток.

– А ты не заметил в ней никаких перемен? – спросил я.

– Она стала… более живой, – ответил он. – Энергичной. Иногда не спала всю ночь. Но, клянусь Богом, Ной, я думал, что она просто счастлива. И что, возможно, опять начала писать.

В этот момент на кухню зашли Кэролин и Дэннис, прервав наш разговор. Остаток вечера прошел в подавленном настроении. Мы с Меган играли роль взволнованной, но неопытной семьи, сидя в гостиной перед телевизором с мультиками, пока дети на полу строили домик из «Лего».

– Хорошо получается, – сказала Меган, когда они закончили возводить стены и приступили к крыше.

– Это всего лишь дурацкий дом! – немедленно ответила Кэролин.

– Когда я был маленьким, у меня никогда не получалось строить из «Лего», – признался я.

– Ты что, был тупым? – поинтересовался Дэннис.

– Дэннис! – прикрикнул Хьюберт, но я рассмеялся.

– Да, наверное, можно сказать и так, – ответил я.

Около девяти Хьюберт отправил детей спать. Они легли вместе в комнате Кэролин, так что мы с Меган устроились на кровати Дэнниса. Войдя в комнату, мы немедленно поняли, что малыш помешан на «Лего». На стене висел постер с «Биониклом», а рядом – многочисленные полки с расставленными на них собранными наборами.

Как только мы закрыли за собой дверь, Меган сказала:

– Я все еще считаю, что мы должны связаться с «Братством». – Она высказывала это желание по нескольку раз на дню с тех пор, как мы впервые узнали о произошедшем с Юнис и мамой.

– Мы же договорились, что покончили с «Братством», – напомнил я. – Много лет назад.

– Это было в 2003 году. А сейчас совсем другое дело. Вдруг они смогут нам помочь?

Я встал и прошелся по комнате, демонстративно разглядывая полки Дэнниса с гоночными машинами, космическими кораблями, логовищами суперзлодеев, аэропортами и жилыми домами. Целая галерея из наборов, собранных с кропотливой тщательностью. Такая дотошность, должно быть, досталась ему от отца, ведь мы с Юнис всегда были лентяями.

– Я не говорю, что это не относится к делам «Братства», – сказал я. – Просто пропала моя семья, и мне совсем не хочется, чтобы куча посторонних людей копалась в жизни Хьюберта и его детей. Предположим, ты права. Предположим, что мою семью на самом деле похитили монстры. Но мы ничего не можем с этим сделать. Как не смогли сделать другие члены «Братства», и как не смог я, когда такое же случилось с Сидни.

Я отвернулся от игрушек и посмотрел на Меган. Она сидела на кровати, прижав колени к груди.

– Почему ты не хотел, чтобы я ехала сюда с тобой? – спросила она тихим голосом.

– Почему же, хотел, – ответил я, изо всех сил стараясь не отводить взгляд.

Она вздохнула и протянула мне руку.

– Иди ко мне.

Но я не лег в постель, а вместо этого достал из сумки туалетные принадлежности и пошел в душ. Когда я вернулся, Меган уже спала, оставив включенным ночник на столике. Я лег в кровать рядом с ней и выключил свет.

Я действительно не хотел, чтобы она ехала со мной в Техас. Но отношения между нами уже давно стали странными. Она постоянно выглядела несчастной, и ее глаза всегда светились тревогой, напоминая мне то, как смотрели на меня люди в Вандергриффе после 1999 года – словно пытаясь разглядеть во мне нечто ненадежное. И в данном случае она была права. Я действительно хотел поехать один – частично, чтобы располагать временем и пространством на то, чтобы разобраться в исчезновении моей семьи, не чувствуя себя так, будто нахожусь под микроскопом. Но большей частью это было связано с обстоятельствами самого исчезновения – с царапаньем по стеклу нашей спальни и приглушенным голосом в трубке. Когда мы с Меган жили в Чикаго, Город обычно звал меня, когда я оставался один. Находиться рядом с Меган, анализировавшей каждое мое движение, оказалось намного труднее.

Само собой, я не мог рассказать об этом жене, не признавшись во множестве других вещей, которые я от нее скрывал. И вот мы здесь, в Техасе, – лежим вдвоем в кровати моего племянника. Она смотрит свои хмурые сны, а я бодрствую. Она хочет обратиться к «Братству» и никак не может понять, почему я категорически против.

Я понял, что вряд ли усну в ближайшее время. Поэтому я встал, оделся и, нащупав в темноте телефон, написал Кайлу:

«Как насчет ночной экскурсии по «Обители зомби»?

Ответ пришел почти сразу:

«Буду через полчаса».

3

Я ждал Кайла на лужайке перед домом. Ночной воздух был прохладным и влажным, трава еще не просохла. Это напомнило мне о мире Лианан и его постоянной высокой влажности. Я не мог избавиться от ощущения, будто за мной наблюдают – словно сама улица смотрела на меня.

– Ты где-то здесь? – спросил я вслух, без понятия, к кому именно обращаюсь. – Ты меня видишь?

Улица не ответила, но ощущение, что за мной следят, не прошло. Когда подъехал «Приус» Кайла, я, не теряя времени, запрыгнул внутрь.

– Хочешь поговорить? – спросил он.

– Нет.

Он включил радио, и мы проехали через весь город к складу, который когда-то принадлежал моей семье. И вот я его увидел – в столбах света, отбрасываемых фарами машины Кайла. Огромное сооружение, некогда серое, было раскрашено впечатляющей картиной: серые и синие зомби бродили по жуткому постапокалиптическому ландшафту, окруженные разрушенными дымящимися зданиями, разбитыми машинами, скелетами детских площадок и выжженным оранжевым небом. Пожалуй, это было самое изощренное произведение настенной живописи из всех, что я видел.

– Ого! – выдохнул я.

– Донна ее ненавидит, – признался он. – Но мне хотелось, чтобы она производила сильное впечатление.

– Пожалуй, тебе это удалось.

Мы вылезли из машины, и он вытащил из багажника упаковку пива «Шайнер Бок». Я открыл одну бутылочку, пока он отпирал двери. Пенопластовый череп эпохи «Блуждающей тьмы» исчез, и гостевой вход теперь переместился в другой конец здания. Мы вошли сразу на склад, в котором мастерские, офисы и комната отдыха остались более или менее нетронутыми. Кайл повернул рубильник в «диспетчерской». Свет вокруг нас зажегся, и я ощутил, как дрогнуло сердце. Наконец-то я почувствовал себя дома.

Мы поставили оставшееся в упаковке пиво в холодильник в комнате отдыха, снова вышли наружу и прошли к гостевому входу, представлявшему собой черную дверь с поднимающимся к ней пандусом. С пивом в руках Кайл повел меня по аттракциону.

– Идея такая: ты вместе с группой выживших перемещаешься по городу, кишащему зомби, – рассказывал он, пока мы шли по узкому переулку между двумя сетчатыми заборами, за которыми с обеих сторон были расставлены старые брошенные автомобили и грубые декорации, изображавшие витрины магазинов и офисные здания. – Итак, с обеих сторон вас окружают толпы «инфицированных», занимающихся своими делами, и вдруг справа подбегает незараженная женщина и начинает умолять о помощи. Это привлекает внимание зомби, они набрасываются на заборы, взревывает сирена, и с этого момента становится «жарко». Ну, не по-настоящему, конечно. Ты понимаешь, что я имею в виду.

Весь аттракцион состоял из последовательности все более рискованных встреч с нежитью. Гости перелазили по трубам и взбирались по крутым пандусам, помогая друг другу преодолевать сложные препятствия. Прохождение было более сложным, чем все, что мы когда-либо придумывали во времена «Блуждающей тьмы» – эдакие веревочные курсы из Ада.

– Донна хотела дать людям возможность размяться, – говорил Кайл, пока мы пробирались на четвереньках через красную пластиковую трубу, стараясь не разлить пиво. – Говорила, что этим мы принесем пользу обществу.

Труба закончилась у основания широкого крутого склона, к верху которого были привязаны веревки. Допив пиво и оставив пустые бутылки, мы начали подъем.

По мере того как мы продвигались дальше, испытания становились все сложнее, и через некоторое время нам стало не до разговоров. Сердце бешено колотилось, одежда липла к телу. Я все ждал, когда меня посетит знакомое чувство – та странная смесь беспокойства и возбуждения, сигнализировавшая о начале перемещения в Город, но оно не приходило. С каждым новым испытанием и новым поворотом я оставался рядом с Кайлом. Мы проходили по качающимся платформам, преодолевали рукоходы, скакали по бревнам, подвешенным на довольно небезопасной высоте. К тому времени, когда мы добрались до конца и скатились по горке, доставившей нас к выходу, мои легкие уже горели, а в боку неприятно покалывало. Тем не менее впервые за долгие годы я почувствовал себя совершенно счастливым. Разложившись на коврике у подножия горки, я раскинул руки в стороны и позволил разуму дрейфовать в пустоте.

Спустя несколько минут я пришел в себя, встал и последовал за Кайлом в комнату отдыха сотрудников, где мы сели допивать оставшееся пиво.

– Спасибо, – произнес я, когда дыхание восстановилось. – Мне этого не хватало.

Кайл чокнулся своей бутылкой о мою. В тишине, временно освобожденной от беспокойства, мне кое-что пришло в голову.

– Слушай, а у тебя осталось что-нибудь от «Блуждающей тьмы»?

– Мы оставили старый лабиринт Монстра нетронутым, – ответил Кайл. – Он оказался очень удобным для перемещения зомби.

– А как насчет костюмов?

– Большинство костюмов мы «зомбифицировали», – сказал он. – Порезали, изорвали, залили «кровью». – Он встал, и я последовал за ним в костюмерную, где в углу хранилась целая груда картонных коробок. – То, что не пригодилось, сложили здесь.

Я открыл коробку, стоявшую на самом верху, и вытащил из нее помятый коричневый пиджак, вычурную блузку с оборками на плечах и обрезанные джинсы. Все эти вещи, маленькие кусочки моего давно забытого прошлого, были мне хорошо знакомы, но я искал нечто другое. Я перерыл еще несколько коробок.

– Если ты скажешь, что тебе нужно… – заговорил Кайл.

Но я нашел его сам в четвертой коробке, завернутым в плотный куль: пятнистый коричневый мех разных оттенков, выглядевший старым и дешевым под яркими лампами – лишенный того темного величия, которым он обладал в своей естественной среде обитания. Моя вторая кожа. Мой костюм Монстра.

– Я должен был догадаться, – сказал Кайл.

Я внимательно осмотрел костюм.

– Ты ничего с ним не сделал…

– Конечно же нет. Он твой, как я мог его испортить? К тому же куда бы мы пристроили Монстра в «Обители зомби»?

На обратном пути я держал костюм на коленях, проводил пальцами по взъерошенному спутанному меху и чувствовал себя гораздо более цельным, чем час назад.

– Ничего, если мы тормознем здесь на минутку? – спросил Кайл, заезжая на стоянку у круглосуточной аптеки. – Я обещал купить отцу лекарство от остриц.

Я последовал за ним внутрь, где он взял лекарство, и мы присоединились к неожиданно длинной очереди в кассу. Какая-то женщина во главе очереди спорила с кассиршей о скидке по купону. Примерно через две минуты, поняв, что спор затягивается, кассирша направила нас к открытой стойке в задней части аптеки, где располагалась другая касса. За ней сидела скучающего вида женщина в белом халате. Что-то в ее облике – возможно, манера кривить рот так, будто она сосала кислую конфету, – показалось мне знакомым, но я так и не вспомнил, кто это. Прекратив гадать, я уставился в телефон и принялся спокойно дожидаться нашей очереди.

– Ной? Ной Тёрнер?

Я поднял голову. Смутно знакомая аптекарша смотрела на меня и робко улыбалась.

– Да… – неуверенно ответил я.

Улыбка стала шире.

– Давно не виделись, – сказала она и приложила руку к бейджу на груди с надписью «ПРИВЕТ, МЕНЯ ЗОВУТ БРИН». Брин. Первая и единственная любовница моей сестры. Брин, разбившая сердце Юнис настолько сильно, что она впала в самоубийственную депрессию. Чертова мразь Брин.

– Я помню тебя, Брин, – сказал я.

Улыбка ее увяла.

– Я слышала о Юнис и вашей маме. Если я могу чем-нибудь помочь…

– Ты можешь побыстрее обслужить моего друга, – сказал я. – Мы очень спешим.

Ее взгляд опустился, и я почувствовал жестокое удовлетворение от этой маленькой мести. Так ей и надо! Я заметил, что Кайлу стало любопытно, но сделал вид, будто полностью поглощен телефоном, когда он доставал свою дебетовую карту и расплачивался.

– Что это было? – спросил он, когда мы вышли из аптеки.

– Не возражаешь, если мы не будем об этом говорить?

– Как скажешь, босс.

Кайл отпер машину, но, прежде чем мы успели сесть, из аптеки выбежала Брин в развевающемся пальто.

– Эй! – крикнула она.

– Хочешь, чтобы я ее послал? – спросил Кайл.

– Сам разберусь. Подожди внутри. – Я встретил Брин на полпути до машины. – Чего тебе надо?

– Слушай, я понимаю, почему ты не хочешь со мной разговаривать, – сказала она. – То, как я поступила с Юнис, было непростительно. А потом… – она провела рукой по лицу. – Мне кажется, это была самая большая ошибка в моей жизни. Религия, особенно такая странная, какой увлекалась я, сложная штука, из которой очень трудно выбраться. Она заставляет вести себя глупо и жестоко, бояться саму себя, и вместо того чтобы порвать с религией, я обидела Юнис. – Она снова прикоснулась к своему лицу. – У меня ушло много лет на то, чтобы прийти к согласию с собой. Я всегда хотела встретиться с Юнис, но мне сказали, что она вышла замуж и родила детей. Не знаю… Мне долго казалось, что еще будет время все исправить.

– Мне тоже, – произнес я.

– В любом случае прости меня, – сказала она. – Если тебе или твоей семье что-нибудь понадобится, просто позвони.

Она вытащила ручку и бумажку из нагрудного кармана и написала на ней номер. И как только я ее взял, поспешила обратно в аптеку.

– Брин! – окликнул я.

Она остановилась.

– Хотел бы я быть таким же бесстрашным, как ты, – сказал я.

Брин махнула рукой и скрылась за дверью. А я пошел обратно к машине.

– Все в порядке? – спросил Кайл, когда я сел рядом.

– Да.

Через некоторое время мы подъехали к трейлерному парку, в котором жил отец Кайла, – плоскому, лишенному растительности бетонному участку, носившему название «Медоу-Лэйк». Кайл спросил, не хочу ли я составить ему компанию.

– Наверное, папа был бы не прочь поздороваться, если бы знал, что ты в городе, – сказал он.

– Нет, спасибо, – ответил я как можно вежливее.

И Кайл поднялся по ступенькам, сложенным из шлакоблоков, к рифленой металлической коробке, в которой жил его отец. Когда Дэниел Рэнсом открыл дверь, я на мгновение растерялся. За те годы, которые я его не видел, он превратился в трясущегося, сморщенного, сутулого старика с редкими седыми волосами. В пижаме, которая была ему чрезмерно велика, он казался карликом. Он явно прожил непростую жизнь, и на мгновение я ощутил к нему нечто вроде жалости, которая сразу же пропала.

Я отвернулся и принялся разглядывать бумажку, которую дала мне Брин. От мысли о том, что я как ни в чем ни бывало вернусь в дом Юнис, буду спать в кровати ее сына и притворяться, будто знаю не больше других, мне стало мучительно стыдно.

4

Когда я вернулся, Меган еще спала. Измученный долгой ночью, я упал на кровать рядом с ней и тут же отрубился.

Проснулся я почти к обеду, когда солнечный свет, проникавший в окно спальни Дэнниса, стал почти невыносимым. Приведя себя в порядок, я спустился вниз и застал всю семью на кухне. Хьюберт споласкивал посуду в раковине и передавал ее Дэннису, чтобы тот ставил ее в посудомоечную машину. Кэролин и Меган сидели за кухонным столом. Меган пила кофе, а Кэролин читала толстую книжку в мягкой обложке. Ее рыжие волосы скрывали бо́льшую часть лица. Она была так похожа на Юнис, что на секунду я ощутил дурноту.

– Доброе утро, – сказал Хьюберт. – Угощайся кофе, если хочешь.

– Конечно, – ответил я, подходя к кофейнику, чтобы налить себе кружку.

– Тяжелая была ночь? – спросила Меган.

Ее слова ударили меня подобно бейсбольному мячу, влетевшему между лопаток. Мне даже потребовалось некоторое усилие, чтобы не сгорбиться.

– Ага, – ответил я. – Проблемы со сном.

– Аналогично, – сказал Хьюберт. – С тех пор, как это случилось, я почти не сплю.

Я сел за стол рядом с Меган и Кэролин с кружкой в руках.

– Что делаете? – спросил я.

– Ничего особенного, – ответил Хьюберт. – Пытаемся решить, как провести оставшуюся часть дня и вечер.

– Я хочу в зоопарк, – сказал Дэннис.

Кэролин оторвала взгляд от книги.

– Ты шутишь? Зачем тебе эта тюрьма для животных?

– Тюрьма? – протянул Дэннис.

Очевидно, ему никогда не приходило в голову, что животные могут не хотеть жить в зоопарке.

– Не обязательно идти именно в зоопарк, – сказал я. – Можно просто в парк или в кино.

Схватив книгу, Кэролин вышла из кухни на задний двор, хлопнув за собой дверью.

Хьюберт прислонился к стойке и скрестил на груди длинные костлявые руки.

– Ей сейчас трудно. Я с ней поговорю.

– Дай ей возможность побыть одной, – возразила Меган, перебираясь на освободившийся стул. – Попей со мной кофе. Сними груз с плеч.

Хьюберт подчинился с заметным облегчением, очевидно, радуясь тому, что кто-то принял за него решение. Дэннис так и хмурился по поводу тюрьмы для животных.

Я сказал, что забыл свой телефон, и быстрым шагом поднялся в комнату Дэнниса, где раздвинул шторы и поднял жалюзи. И как раз вовремя – Кэролин только что перемахнула через забор и исчезла в дебрях недостроенного жилого комплекса.

5

Я выскользнул через переднюю дверь и долго обходил квартал, прежде чем увидел Кэролин. Она сидела, скрестив ноги, на бетонном фундаменте с установленной сбоку дверью. Вероятно, это была основа того, что когда-то задумывалось как жилая комната или кухня. Услышав меня, она тут же вскочила и приготовилась бежать.

– Я пришел с миром, – сказал я и поднял обе ладони вверх.

Взойдя на фундамент, я оставил дверь открытой в знак того, что она может убежать в любой момент, когда захочет. В отсутствие стен это был чисто символический жест, но весьма эффективный. Она осталась напряженной, но не сдвинулась с места.

Я немного побродил туда-сюда, разглядывая окружавшие нас недостроенные дома, затем спросил:

– Ты часто здесь бываешь?

– Маме с папой это не нравится, – ответила она. – Они за нас боятся.

– В твоем возрасте меня бы это не остановило.

– В основном я смотрю, как играет Дэннис, чтобы с ним ничего не случилось.

– Выходит, ты за ним присматриваешь?

Она кивнула.

– Твоя мама всегда присматривала за мной, когда мы были маленькими. Тебе известно, что ты очень на нее похожа?

Она все еще оставалась напряженной.

– Как вы узнали, что я здесь?

– Случайно, – ответил я. – Выглянул из окна наверху и увидел, что ты перелезаешь через забор.

– Я не сделала ничего плохого, – сказала она, посмотрев на меня с вызовом. Я не стал спорить, просто подождал немного. Постепенно ее негодование сошло на нет. – Какое-то время назад мама казалась очень счастливой – раньше мы никогда ее такой не видели, – а потом вдруг изменилась и стала злой. Ее злило все, что мы говорили или делали. А папа… Она очень ужасно с ним обращалась, называла слабаком и трусом и жалела, что вышла за него замуж. Говорила так при мне и Дэннисе, будто ей все равно, услышим мы или нет. А папа горбился и терпел.

Она несколько раз поморгала и тяжело сглотнула – так громко, что я это услышал.

– Мне следовало вести себя с ним помягче, – сказала она.

– Мне тоже, – ответил я.

– Потом стало еще хуже. Иногда я просыпалась ночью и видела, как она расхаживает по кабинету, скрестив руки и опустив голову. Но продолжала надеяться, что все станет как раньше. А затем мама начала подолгу гулять ночью одна. Иногда я пробиралась в комнату Дэнниса и видела через окно, как она ходит туда-сюда, качая головой. А через несколько недель они с бабушкой пропали.

Затем она отвела взгляд и добавила:

– Иногда, когда мама сидела в своем кабинете, я видела, как из-за окна за ней кто-то наблюдает.

– И на что оно было похоже? – спросил я.

Кэролин бросила на меня сердитый взгляд.

– На чудовище в мантии. Будто огромный злой волк украл у Красной Шапочки плащ и закутался в него. Кажется, мама его не замечала, но я-то видела. – Она снова на меня посмотрела и, словно разглядев что-то, добавила: – Вы же тоже его видели?

Первой моей мыслью было все отрицать. Но я почувствовал родство с этой девочкой – она напоминала мне не только Юнис, но и меня самого в детстве. Умная, испуганная, пытающаяся разобраться в той полуправде и лжи, которой до сих пор пичкала ее семья.

– Видел, – признался я.

– Вы знаете, куда делись мама и бабушка? – спросила она.

Я закрыл глаз, испугавшись, что меня сейчас стошнит. Это моя вина. Лианан предупреждала меня много лет назад – в мою первую брачную ночь. В ответ на просьбу оставить меня в покое она ответила, что «оно так не работает». Она сказала, что есть вещи, которые я не понимаю. И вот теперь она это доказала, забрав всю мою семью.

Когда я вновь открыл свой глаз, Кэролин смотрела на меня с глубокой тревогой.

– Вы вернете их домой? – спросила она.

– Даже не знаю, с чего начать, – ответил я.

Но, не успев закончить фразу, я уже понял, что это неправда. Я точно знал, с чего следует начинать. Мне ни к чему приглашение Города. Возможно, я смогу добраться туда самостоятельно.

6

Я оставил Кэролин внутри недостроенного здания и вновь обошел квартал кругом. Когда я вернулся в дом Юнис, все сидели на кухне, и это позволило мне без проблем снять ключи от машины Хьюберта с крючка у входной двери и выскользнуть наружу. После этого я ухитрился настолько тихо скатиться по подъездной дорожке и отъехать дальше по улице, что никто даже не вышел из дома. Затем я выключил звук на телефоне, чтобы не отвлекаться на звонки и сообщения, и поехал через город.

К дому мамы, расположенному на другом конце города, я добрался, когда уже начало темнеть. Вскоре солнце скрылось за тяжелыми грозовыми тучами на горизонте, и почти настала ночь. Дом казался больше, чем я его помнил. Он словно рос и вширь, и в высоту, подобно живому существу, регулярно питающемуся… хм… не знаю, чем обычно питаются жилые дома. Как бы то ни было, в его окнах отражался свет уличных фонарей – как в черных глазах насекомого.

Ни на подъездной дорожке, ни на улице не было видно ни одной полицейской машины, но входная дверь была обмотана желтой лентой. Я поднырнул под нее, чтобы попробовать открыть замок своим старым ключом. Ключ по-прежнему к нему подходил. Оказавшись внутри, я не стал включать свет, поскольку не хотел, чтобы кто-нибудь из соседей видел, что в доме кто-то есть. Вместо этого я вынул телефон, не глядя скрыл уведомления, включил фонарик и начал осматриваться.

Очевидно, дом прочесали в поисках улик и бросили, оставив страшный беспорядок. Подушки скинуты с дивана, все кухонные шкафы распахнуты настежь, и их содержимое разбросано по столам и полу. Вид разгрома напомнил мне дом Лианан после землетрясения.

Но, если не учитывать беспорядок, здесь фактически ничего не изменилось: на окнах висели те же шторы, а в столовой стоял тот же стол. В доме пахло плесенью и спертым воздухом, словно у его обитателей давно вышел срок годности. Я поднялся наверх, в свою старую спальню. Постель была разобрана, на полу валялось грязное белье, отчего казалось, будто девятнадцатилетний Ной может зайти сюда в любой момент. На стене висели те же плакаты, а на ночном столике лежала та же стопка книг: «Кровавая комната», «История призрака», «Церемонии» и «Мемнох-дьявол».

Я увидел клочок бумажки, пылившийся на столе целых десять лет:

Ной,

Я заглянула в «Блуждающую тьму» сегодня вечером, но мне сказали, что у тебя выходной. Прости, но я по тебе соскучилась. Если хочешь, приходи завтра на вечеринку ко мне и моим друзьям. Я бы с удовольствием поболтала с тобой еще раз.

Целую, Меган.

Ощутив укол вины, я уже открыл было список пропущенных уведомлений, но заставил себя остановиться. Надо завершить задуманное, прежде чем беспокоиться о Меган. Я присел на корточки перед столом и выдвинул нижний ящик. Он был доверху набит старыми школьными тетрадями, блокнотами на пружинках и комиксами. Я засунул ладонь под бумаги и стал шарить на дне ящика, пока пальцы не сомкнулись на искомом предмете. Я вытащил его и поднес к глазам в полумраке спальни, чтобы рассмотреть как следует: маленький гладкий черный камень. Мой ключ от мира Лианан, брошенный одиннадцать лет назад, оказался на том же месте, где я его оставил.

Я сжал его в кулаке, зажмурился и представил себе дом Лианан в черном лесу, миазматическое небо и густой влажный воздух.

Затем я открыл глаз и понял, что все еще нахожусь в своей старой спальне. Камень не сработал. Почему он не сработал? Неужели его сила иссякла? Неужели в нем сели батарейки после долгих лет неиспользования? Я повертел камень в руках. Он был точно таким же, каким я его помнил.

И тут мне в голову пришла одна мысль. Вероятно, я еще не был готов сдаться и вернуться к Хьюберту, Меган и детям.

Я положил камень в карман и продолжил обыскивать комнату, но не обнаружил ничего полезного – так же как и в старой спальне Юнис, и в «домашнем офисе» в конце коридора, где на шкафу с папками до сих пор стояла школьная фотография Сидни.

Тогда я спустился по лестнице и принялся обследовать первый этаж. Ни на кухне, ни в гостиной не было ничего необычного или странного. Кровать в маминой комнате стояла с голым матрасом, вся одежда и обувь валялись в беспорядке внизу шкафа. Я уже собирался прекратить поиски, когда луч фонарика телефона высветил что-то небольшое, коричневатого цвета, прижатое к задней стенке шкафа. Я опустился на колени и взял в руки картонную коробку – такую старую и выцветшую, что она казалась почти желтой. Я раздвинул верхние клапаны и увидел в ней одну-единственную древнюю толстую папку со скоросшивателем, наполненную пожелтевшими от времени листами. Под пластик обложки был подсунут титульный лист, на котором теперь уже выцветшим карандашом крупными буквами, как на обложке старых комиксов про Супермена или Людей Икс, была выведена надпись:

«БЕЗЫМЯННЫЙ ГОРОД»

АВТОРЫ: ГАРРИ И МАРГАРЕТ ТЁРНЕР

Буквы были написаны так, как если бы их рисовали дети, посещающие художественную школу, и это многое говорило о моих родителях: об отце, которого я никогда не видел, и о той версии моей матери, которая умерла вместе с ним. Это были веселые люди, которые любили пошалить.

Под заголовком была приклеена та самая фотография, которую я описывал много-много страниц назад: с моими родителями, присевшими на корточки у вывески бесплатного «Дома с привидениями» – улыбавшимися и гордившимися своим творением. (Это единственная фотография отца, которая у меня есть, – драгоценность, по-прежнему хранящаяся в пластиковом файлике.)

Положив папку на кровать, я открыл ее. Обложка не лгала – внутри действительно оказались чертежи и планы, которые мама с папой рисовали перед его смертью – те самые, которые мы с Сидни мечтали заполучить в свои руки. Мама говорила, что выбросила их, но они были здесь – наброски проекта огромного аттракциона, включавшего в себя три вымышленных отеля: «Гилман», основанный на идее приморского городка Иннсмута из произведений Г.Ф. Лавкрафта; «Глитц» – отель в стиле «Оверлука» из романа «Сияние» с лабиринтом из живой изгороди и медными светильниками; и «Ма» – отель-пансионат с черной кованой оградой и кладбищем на заднем дворе.

Вокруг отелей, насколько я мог судить, во все стороны разбегался настоящий город – с офисными зданиями, магазинами и ресторанами, отрисованными в мельчайших деталях. Тем не менее от страницы к странице проект города менялся. Было совершенно невозможно найти какую-либо точку привязки, необходимую для того, чтобы перенести все это на точный план. Я перелистывал страницы взад и вперед, но чем больше я смотрел, тем больше все это казалось случайным нагромождением зданий – точно так же, как планировка Города, в котором я когда-то побывал.

Но обдумать свое новое открытие и попытаться понять, как оно поможет мне перенестись в мир Лианан, я не успел. В прихожей открылась входная дверь и раздались приглушенные голоса. Кто-то проник в дом.

– Ной! – услышал я голос Меган. – Выходи. Мы знаем, что ты здесь.

7

Когда я вышел из гостиной в прихожую, то обнаружил Меган вместе с Джошем, Илаем, Гектором, Лаурой и Сарой. Несмотря на мои просьбы, она все-таки связалась с «Братством» и привезла всех сюда.

Они безбоязненно включили свет.

– Как ты узнала, где меня искать? – спросил я.

– Я знаю только два места, куда ты мог пойти, – ответила она. – И, к счастью, угадала с первой попытки.

– Но я же говорил тебе, что мне не нужна помощь «Братства», – напомнил я.

– Возможно, – произнесла Меган спокойным, рассудительным и немного грустным тоном. – Но мне нужны ответы.

Я почувствовал в ней что-то холодное и опасное. Кажется, меня прижали к стенке.

– Почему бы нам не пройти в гостиную? – предложила Сара.

Все, кроме меня и Меган, расселись на диванах и стульях. Мы вдвоем остались стоять у телевизора. Когда вся группа уставилась на меня, я ощутил то же чувство, какое испытывал в подростковом возрасте, – словно меня в чем-то подозревают и вот-вот готовы разоблачить. Словно я чужак среди нормальных людей.

– Что вы хотите знать? – спросил я.

– Считай это собранием группы, – мягко сказала Сара. – Начни с самого начала этого последнего события и расскажи, что все-таки произошло.

Я погасил в себе рвавшуюся наружу ярость загнанной в угол крысы и пустился в рассказ о странном телефонном звонке и царапании в окно в ту ночь, когда исчезли Юнис и мама. Я поведал им об откровении Кэролин, видевшей одно из тех существ. Я рассказал, что решил посмотреть, не смогу ли как-нибудь разобраться с этими исчезновениями самостоятельно, но признался, что зашел в тупик. Я показал им папку, найденную в мамином шкафу, но о камне умолчал. Я по-прежнему не хотел, чтобы о нем кто-нибудь знал.

Когда я закончил, настало томительное молчание. Члены группы неуверенно поглядывали друг на друга или изучали собственные колени. Наконец тишину прервал Джош:

– Чушь собачья!

– Что? – не понял я.

Никто не смотрел на меня. Даже Меган, стоявшая рядом, вдруг заинтересовалась рисунком на ковре.

– Моя мать пропала, когда мне было восемь лет, – сказал Джош. – Она работала внештатным журналистом в Сан-Антонио. Исследовала подпольное вампирское сообщество – не настоящих, разумеется, а всего лишь обдолбанных фанатов Энн Райс, игравших в переодевания и якобы пивших кровь. Она сделала на них имя и неплохую карьеру. А знаете, что она расследовала непосредственно перед тем, как исчезла?

– Даже не представляю, – откликнулся я.

– Странные исчезновения.

Он сделал паузу и посмотрел на меня, словно приглашая прокомментировать. Я жестом попросил его продолжить.

– Многие исчезновения можно объяснить логически, – принялся рассказывать Джош дальше. – Иногда виновен супруг или бывший муж, привлекавшийся в прошлом за насилие – даже если не имеется достаточных доказательств преступления. В других случаях пропавшие злоупотребляли психоактивными веществами или страдали психическими заболеваниями. Такими делами мама не занималась, ее интересовали необъяснимые случаи. Например, о ребенке, который зашел в симулятор космического корабля в Хьюстоне, штат Алабама – в маленькую комнатку с единственным входом, – но так и не вышел наружу. Или о мужчине, сидевшем в тюрьме в штате Мэн, который испарился ночью прямо в запертой камере.

– Полагаю, у нее была рабочая гипотеза? – спросил я, не в силах скрыть раздражение в голосе.

– Может, и была, но я о ней ничего не знаю, – ответил Джош. – Она только начала копать, обзванивала свидетелей, искала зацепки. В то время у нас не работал домашний телефон, поэтому ей приходилось ходить к телефону-автомату в другом конце улицы, если надо было сделать звонок. Когда она работала, для нее было обычным делом пройтись туда раза два или три за вечер. Только в этот раз она ушла и больше не вернулась. Полиция ее так и не нашла. Эта история попала во все новости. Телешоу, посвященные неразгаданным тайнам, рассказывали о ней по нескольку раз. Но до сих пор ответа нет. Она просто ушла. Большинство людей считают, что ее похитили те самые псевдовампиры, но я так не думаю.

– Ну и какое отношение все это имеет ко мне? – поинтересовался я.

– После того, как на прошлой неделе пропали остальные члены твоей семьи, ваша фамилия засела у меня в голове. Повинуясь какому-то наитию, я принялся рыться в незаконченных записях моей матери, и знаешь, что я там нашел?

– Без понятия.

– Записки о женщине по имени Дебора Тёрнер. Звучит знакомо, правда?

Я покачал головой.

– Она страдала параноидальной шизофренией, – пояснил Джош. – Вдова, муж убит в Корее. Однажды ночью ее обнаружили гуляющей по дороге в одной ночной рубашке. Она отбивалась от полицейских, когда они пытались к ней подойти, и все время твердила о каком-то городе. У нее был сын по имени Гарри. Так звали твоего отца, если не ошибаюсь.

Я кивнул.

– Он умер сразу после моего рождения. И вскоре после этого – его мать. Моя мама никогда не рассказывала мне ни о нем, ни о ней.

Джош снял свою шляпу и провел рукой по редеющим светлым волосам.

– Странно, но, кажется, ваша семья тесно связана с этими существами. Все инциденты, рассмотренные «Братством», никак не связаны с другими. И в них не прослеживается ничего наследственного.

– В первый раз об этом слышу, – ответил я, по крайней мере, частично правдиво.

Мою бабушку находили на обочине дороги? Она говорила о Городе? Означает ли это, что ее похитили и она каким-то образом сбежала? Неужели такое в принципе возможно?

– Мы приняли тебя в свою группу, – сказал Джош. – Мы поделились с тобой нашими историями. Большинство из нас присутствовали на твоей свадьбе. Мы поверили твоему рассказу о той ночи, когда пропала твоя сестра. Мы поверили твоему рассказу о том, что произошло в ночь ареста отца Меган. Мы приняли все на веру, поскольку жаждали любой информации, которая пролила бы свет на то, что случилось с дорогими для нас людьми. Но разве не странно, что твоя семья настолько тесно связана с этими существами? Мы долгое время подозревали тебя, а теперь ты уходишь среди ночи, лжешь Меган и пытаешься помешать ей общаться с нами. Так вот. Почему бы тебе не перестать, наконец, молоть чепуху и не выложить правду?!

Я засунул руки в карманы и пытался придумать хоть что-то, что заставило бы их отвести от меня взгляды. Пальцы правой руки наткнулись на клочок бумажки и потеребили его края. Я вытащил бумажку на свет. На ней был записан телефон Брин. Я завороженно уставился на него, и шестеренки в моем мозгу на время остановились.

Я оторвал взгляд от бумаги и увидел, что они по-прежнему ждут от меня ответа.

– Я… – начал было я, но осекся, закашлявшись.

Закрыв глаз, я увидел Брин, стоящую на парковке, и ее лицо, искаженное многими годами боли. Она не побоялась быть честной со мной. Она сумела принять ответственность за свой поступок и признать свою ошибку.

– Все, что я говорил вам, – правда, – заговорил я, открывая глаз. – Но я действительно рассказал не все. Впервые я увидел одно из этих существ, когда мне было шесть лет. Оно приходило ко мне каждую ночь и царапало по стеклу, пока я наконец не столкнулся с ним лицом к лицу.

– Тогда почему ты не пропал? – спросил Джош.

– Не знаю, – ответил я. – Но за последующие двенадцать лет это существо стало моим товарищем по играм, моим защитником и, в конце концов, моей любовницей.

Я почувствовал, как недоверие группы сменилось отвращением. Меган сморщила нос, будто почувствовала неприятный запах.

– Я не знал, кто они такие и чем занимаются, – продолжил я. – Существо, с которым я общался, скрывало от меня все эти вещи. Я был всего лишь одиноким ребенком, у которого появился волшебный лучший друг. Но когда я встретил Меган и всех вас, все изменилось. Я отправился в мир монстров с помощью этого камня. – Я достал черный камень из левого кармана и показал всем присутствующим. – И увидел там попавшего в ловушку человека, которого превратили в монстра. Я слышал историю Меган о том, что ее отца захватило одно из этих существ и довело до безумия, и не хотел, чтобы такое же случилось со мной. Поэтому я изгнал монстра из своей жизни и начал строить отношения с Меган.

– Если это существо обрабатывало тебя, то секс стал одним из инструментов подавления воли, – мягко заметила Сара. – Оно тобой манипулировало. Твоей вины в этом нет.

– Почему ты не рассказал мне? – спросила Меган. Ее руки были сжаты в кулаки, а взгляд стал пугающе стальным.

– Чтобы не увидеть в тебе то, что вижу сейчас, – ответил я. – К тому же мы тогда только познакомились. Кто вступает в новые отношения, рассказывая о бывших?

С тошнотворным содроганием я осознал, что лгу до сих пор. Даже сейчас. Я вздохнул и сжал черный камень в руке.

– Проклятие, это еще не все, – сказал я. – Да, мы с монстром были близки, и да, я изгнал ее. И да, я скрыл это от тебя, потому что хотел на тебе жениться и боялся отпугнуть. Но истинная правда… вся правда, – продолжил я, – заключается в том, что я находился одной ногой в этом мире, а другой вне его с тех пор, как мы познакомились. Я думал, что останусь с тобой, рассказав тебе и твоим друзьям часть правды… Я думал, это меня изменит. Думал, что если буду прятаться от этой части себя достаточно долго, то она исчезнет. Думал, что это спасет меня от того, чтобы закончить жизнь, как твой отец. Но, несмотря на то что я знаю, чем занимается мой монстр, я по-прежнему скучаю по ней. Несмотря на то, что она охотилась за моей семьей пятьдесят с лишним лет, я – да поможет мне Бог! – до сих пор ее люблю.

И как только я договорил эти слова, мир подернулся серой дымкой. На мгновение я услышал возгласы членов «Братства», но крики быстро заглохли, и воздух вокруг меня стал плотным и влажным, как мокрое одеяло. Наконец-то я перешел на другую сторону.

8

Когда я пользовался черным камнем в прошлом, то всегда сам выбирал место назначения. В этот раз, кажется, он выбрал за меня. Когда туман рассеялся и мир снова обрел цельность, я понял, что попал в гостиную, похожую на ту, что была в мамином доме, но, в отличие от нее, темной и пустой. Вокруг ног клубился туман, когда я пересекал комнату, чтобы нажать на выключатель. Над головой зажглась лампа, но темнота оставалась физически ощутимой. Она поглощала свет, как огонь поглощает кислород.

Я подошел к задней двери, открыл ее и увидел поле, густо заросшее черной травой и цветами «эбеновой нежности». В некотором отдалении возвышался лес из сумрачных деревьев. Я уже вышел наружу, намереваясь отправиться через лес к хижине Лианан, но внезапно услышал звук. Низкий приглушенный стон доносился из соседней комнаты – маминой комнаты.

Я вернулся в дом и открыл дверь комнаты. Она была залита тусклым розовым светом. Детская кроватка и кресло-качалка делали ее похожей на детскую, но содержание фотографий в рамках, висевших на стенах, опровергало это впечатление. Стон раздался снова, на этот раз у меня за спиной. Я обернулся и увидел свою мать, одетую в ночную рубашку. Шатаясь, она вошла в комнату с оцепенелым взглядом. С тех пор, когда я видел ее в последний раз, она сильно похудела и выглядела бы костлявой в своей развевающейся ночной рубашке, если бы не идеально круглый, выпуклый живот. Она была беременна.

– Мама… – произнес я.

Ничего не ответив, она оперлась о бортик кроватки и опустилась на колени. Затем достала из-под кроватки еще одну фотографию в рамке и присела, чтобы ее рассмотреть. Несмотря на пыль, покрывавшую стекло, я разглядел на ней маму и папу в день их свадьбы. Мама была одета в зеленое платье, а папа – в костюм, который выглядел на нем великовато.

Мама провела рукой по стеклу рамки, оставив на нем полосы. Затем помассировала свой живот и тихо застонала.

Я встал перед ней на колени.

– Мама?

Она опять не ответила, и я положил руку ей на живот. Он вдруг смялся, как мешок, набитый сухими листьями, а потом резко задрожал. Я резко отдернул руку, когда что-то вырвалось из живота, прорвав ткань – узкое, черное и быстро двигающееся. Я отпрянул в сторону и ударился о стену. Из живота матери выросли две черные лозы. Они зашевелились как две лапы богомола – жесткие и цепкие. Но не найдя ничего такого, что можно было бы проткнуть или схватить, стебли втянулись обратно под ткань ночной рубашки.

Мама никак на это не реагировала. Она по-прежнему сидела, склонившись над фотографией, и издавала слабые, печальные горловые звуки. Я хотел продолжить попытки ее разбудить, но испугался, что, если черные лозы появятся снова, я уже не смогу от них убежать. Тогда я поднялся на ноги, вышел из комнаты и направился вверх по лестнице.

Второй этаж дома также выглядел как обратная сторона нашей реальности: длинный коридор с закрытыми дверями. Последняя дверь – обычно пустовавший мамин «офис» – открылась со щелчком. Я медленно двинулся по направлению к ней, прислушиваясь к звукам за соседними дверями, ежесекундно ожидая, что какая-нибудь из них распахнется и оттуда выскочит что-нибудь немыслимо ужасное. Подойдя к «офису», я услышал музыку, доносившуюся из открытой двери: «Трубчатые колокола», вступительная тема из фильма «Изгоняющий дьявола». Это была одна из тех мелодий, которые мы использовали в «Блуждающей тьме». Я перешагнул через порог.

Эта комната оказалась чем-то вроде домашнего концертного зала или театра «в черном ящике». На маленькой сцене перед толпой зрителей, одетых как на Хэллоуин, выступала женщина. По сцене плыл дым и моргал стробоскопический свет, отчего движения женщины казались потусторонними и какими-то нереальными. Она была одета в черную балетную пачку, идеально сочетавшуюся с прозрачной кожей и волосами цвета воронова крыла. Я прищурился, пытаясь разглядеть ее лицо в свете огней, мелькавших в бешеном стаккато.

– Сидни! – выдохнул я.

Да, это была Сидни. Она находилась в плену, но все же была живой, и все еще человеком, спустя столько лет. Я никак не мог в это поверить.

Человек рядом – парень в костюме, плаще и венецианской маске с длинным заостренным носом – повернулся ко мне и приложил палец к губам.

– Тсс!

У его маски не было шнурка для крепления к голове. Блестящий, металлического цвета материал, казалось, был просто впаян в лицо. На висках он погружался под верхний слой кожи, превратившийся в комковатую рубцовую ткань. Глаза за маской были не тусклыми, как у мамы или Сидни, а остекленело блестящими, поглощенными представлением.

Сидни, призрачная в прерывистом освещении, вертелась и растягивалась на сцене. Я не мог хорошенько ее рассмотреть. Поседели ли ее волосы? Появились ли морщины на прежде гладком лице? Когда она пропала в 1989 году, ей было семнадцать лет. Тогда сейчас ей должен быть сорок один год. Неужели все эти годы она танцевала без перерыва?

Из запястий и лодыжек Сидни торчали толстые черные лозы. Они натягивались и расслаблялись в такт ее движениям. Что-то невидимое за сценой дергало ее за «ниточки».

– Я вернусь за тобой, – сказал я и попятился из комнаты.

Человек в приросшей маске резко обернулся и снова на меня шикнул.

Как только я вышел в коридор, дверь «кабинета» сама собой захлопнулась, а дверь спальни Юнис, наоборот, распахнулась.

– Ладно, я понял, – сказал я, повышая голос. – Где ты?

Я прошел мимо комнаты Юнис к своей собственной двери. Ручка не повернулась. Я ударил в нее плечом, но это было все равно что биться о бетон. Тогда я вернулся к лестнице, но обнаружил, что путь мне преградила железная решетка высотой более двух метров. Судя по тому, во что превратилась дверь в мою комнату, нечего было и пытаться взобраться на решетку. Этот аттракцион не предполагал никаких коротких обходных путей. Мне придется пройти его шаг за шагом – именно так, как задумал его создатель. Я вошел в комнату Юнис.

Она была такой же неопрятной и захламленной, какой я ее помнил. Многочисленные книги и деревянный стол, придвинутый к окну. Юнис, ссутулившись за столом, стучала по клавишам черной, маслянистой на вид пишущей машинки. Жуткую тишину заполнил громкий ритмический стук. Она играла на машинке, как на пианино. На ней были рваные остатки деловой повседневной одежды, рыжие волосы потускнели и спутались в колтуны. Я медленно приблизился, ощущая стеснение в груди. Длинные, многосуставные черные стебли торчали из стола, впиваясь в ее руки, ноги, живот и даже лоб. Стебли танцевали в такт печатанию Юнис. Она выглядела так, словно ее готовили к преображению.

Юнис вытащила страницу из машинки и положила ее в стопку справа. Я поднял первую страницу, и Юнис остановилась. Потом подняла голову. Она выглядела бледнее, чем я ее помнил, глаза были пусты. Лицо осунулось от чего-то большего, чем усталость. Изо лба – в тех местах, где кожу проткнули стебли – вытекала кровь.

Титульная страница рукописи гласила:

Секвенция Тёрнеров

Я взял следующую страницу и прочитал:

Секвенция Тёрнеров I. Маргарет

Когда Маргарет входит в Город – в этот текучий сон наяву, в эту смесь из воспоминаний и кошмаров, то ей начинает казаться, будто она по-прежнему живет в беднейшем районе Лаббока – в маленькой обшарпанной квартирке с одной спальней, потрепанным ковром и деревянными панелями на стенах, которую она делила с Гарри. Впрочем, панели эти едва можно разглядеть за выстроившимися вдоль всех стен штабелями из коробок, в которых лежат книги, комиксы и журналы Гарри.

Юнис захрипела, и я вздрогнул, отступив от нее на шаг.

– Положи… на место… – Слова исходили из ее рта, но голос был совсем не похож на голос Юнис. – Не… закончено…

Я положил страницы на стол и вышел из комнаты, даже не удивившись тому, что дверь за моей спиной сразу захлопнулась. Немедленно после этого открылась дверь в мою комнату.

Как только я шагнул внутрь, пространство подо мной исчезло, и, ухнув вниз с совершенно негероическим воплем, я приземлился на четвереньки на твердый деревянный пол. Мягкий теплый свет озарил комнату вокруг меня, и темнота немного отступила. К стенам были прислонены холсты, с потолка свисали сухие растения и корни. Я оказался в хижине Лианан. Сама Лианан сидела в центре комнаты, спиной ко мне – на этот раз в волчьем обличье, обхватив колени покрытыми шерстью руками.

Я встал с пола и сказал:

– Я пришел.

Она ничего не ответила. Тогда я прошел через комнату и взял ее за плечо.

– Эй, – сказал я и осекся, увидев ее оранжевые глаза, полные страдания и муки.

Она сжала мне руку, и, прежде чем весь мир побелел, у меня оказалось достаточно времени, чтобы прочитать то, что она нацарапала на полу:

«ДРУГ. ПОМОЧЬ».

Пес

В этом почти немом фильме бледная женщина с рыжими волосами и в красном плаще несет корзину цветов через лес, состоящий из высоких тонких деревьев. Дойдя до поляны с тремя простыми крестами, воткнутыми в землю, женщина останавливается. В более приятный солнечный день свет мог бы и упасть на это маленькое кладбище, но сегодня небо скрыто черными грозовыми тучами.

Облака разрываются. Женщина натягивает капюшон и спешит обратно тем же путем, которым пришла. Она подходит к маленькому деревянному домику, стоящему возле леса – на окраине небольшой деревеньки. Дороги грязные и пустые, все двери закрыты от бури.

В доме женщины только одна комната с утоптанным земляным полом, кроватью, камином и небольшой кухней. Она сидит в кресле возле камина со стопкой бумаг на коленях и рисует углем. Мир снаружи темнеет, но она не отрывается от своего занятия, вновь и вновь воссоздавая лица троих людей: лысый мужчина с черной бородой и двое темноволосых детей. Каждый следующий набросок получается лучше предыдущего – словно женщина наводит фокус своего мысленного взора, вспоминая морщинки, веселые искорки в глазах, печальную улыбку. Все это время она сидит неподвижно. Время от времени она закрывает глаза, но не поднимает их и не меняет сосредоточенного выражения лица.

Она рисует, пока у нее не заканчивается бумага, потом переворачивает листы и рисует на оборотах. Когда подходит к концу и эта вторая серия рисунков, она встает и потягивается, затем кладет пачку листов на кровать и достает из-под платья матерчатый кошелек. Она начинает считать его содержимое, как вдруг за дверью раздается царапанье, и деньги выскальзывают из ее пальцев.

Женщина судорожно охает, кошелек с глухим звоном падает на пол. Царапанье прекращается. Женщина смотрит на кошелек, словно раздумывая, не вернуться ли к подсчету денег, но царапанье возобновляется и в этот раз звучит громче барабанного стука дождя. Женщина переступает через кошелек и открывает входную дверь. Пространство за порогом вплоть до близлежащей деревенской дороги кажется пустым, но из-за дождя трудно что-либо разглядеть.

Женщина отступает обратно в дом, но что-то возле линии деревьев привлекает ее взгляд: пара оранжевых глаз, пылающих в дождливом ненастье.

Но вместо того чтобы испугаться или отпрянуть, женщина только склоняет голову и хмурит брови. Она, скорее, заинтригована, чем напугана.

Женщина хватает плащ и выходит на улицу. Подняв капюшон и опустив голову, она бредет по грязи в лес. Оказавшись под сенью деревьев, она откидывает капюшон и оглядывается. Оранжевые глаза появляются снова, прямо перед ее лицом. Она стоит неподвижно, пока фигура, закутанная в длинный желтый плащ, поднимается с корточек во весь рост и оказывается выше ее минимум на полметра. Женщина разводит руками, ясно показывая, что не будет сопротивляться. Мягко, почти любовно существо обхватывает ее своими длинными конечностями, отталкивается от земли и взмывает в воздух – сквозь деревья и бурю.

Дождь хлещет в лицо женщины. Вспыхивает молния, на мгновение озарив небо, и сразу после этого оно меняет цвет – с пурпурно-черного на болотно-зеленое. Лес исчезает. Вместо него появляется огромное скопление ужасных и чудовищных черных башен и зданий, похожих на храмы и мавзолеи.

После этого фильм начинает дергаться. Повествование сминается в череде коротких монтажных склеек и ощущений: кружка с чем-то густым и жгучим; невероятная сонливость на фоне звука, похожего на царапанье сухих веток по бетонному полу; резкая невыносимая боль и сдавленность в лодыжках и запястьях; темнота, темнота, темнота.

Затем другая разновидность боли – ее она испытала на собственном опыте. Она открывает глаза от звука разделываемого мяса, от мучительной боли в руках, ногах, лице, груди, но вокруг – непроницаемая тьма. Она чувствует, как что-то покидает ее тело и взамен ему вливается нечто иное – густое и вязкое. Ее тело сотрясается и тянется. Она желает смерти, чего угодно, лишь бы остановить эту боль – и тогда по всему ее телу распространяется невыносимый зуд. Плоть рвется, изнутри кожи вылезают пучки шерсти. Весь мир окрашивается в оранжевый цвет.

Она отлипает от кресла, к которому была привязана, и падает на пол, дрожа всем телом. В комнату входит шеренга монстров с волчьими мордами, в разноцветных одеяниях. Один из них – серый волк в синем – опускается на колени и протягивает ей красный плащ. Она натягивает его на себя дрожащими руками. Нет, не руками – когтями. Теперь у нее есть когти. Она встает, и волк в синем обнажает клыки в звериной ухмылке.

Далее идет череда лет, слившаяся в одно оранжевое пятно, в течение которых волчица потеряла свою сущность. Ею движет лишь несколько стимулов: питаться болью; захватывать рабочих, служить Городу. Приходят и уходят разные лица, похожие друг на друга неизменной печалью, депрессией, горем, душевным расстройством или страхом. И каждое из этих лиц – урожай, который необходимо собрать. С некоторых людей она лишь снимает пробу (тяжелое расставание тут, смерть домашнего питомца там), но других выращивает, как садовые цветы: подавленных глубокой депрессией, убитых горем, безумных или неизлечимо больных. Одних она годами подкармливает, других обрекает на тяжкий труд и мрачные сны в Городе. Немногие избранные – самые сильные, самые утонченные страдальцы – удостаиваются вознесения и сами становятся волками.

Для волчицы все их лица безымянны, все легко забываются – пока она не встречает Тёрнеров. И начинается это с Деборы – женщины, балансирующей на краю безумия. Волчица похищает ее, но передумывает, когда видит сына этой женщины, маленького Гарри. Мальчик с темными волосами, стоящий посреди ночи в спальне своей матери, боится остаться один. В лице мальчика она замечает нечто знакомое – что-то такое, что давно похоронено в глубине ее волчьей души. По неясным для самой волчицы причинам она отпускает Дебору домой и на долгие годы оставляет их в покое.

Волчица возвращается к Гарри, когда тот становится взрослым, с намерением подкормить и его самого, и его жену Маргарет, а также двух их дочерей – Юнис и Сидни. В течение нескольких лет она балансирует на грани их восприятия, позволяя уловить некие проблески и намеки на ее присутствие, усиливая их боль и страх, когда Гарри заболевает и умирает. Она наслаждается плодами своих трудов, наблюдая за тем, как рушится семья, но работа ее вновь срывается в тот момент, когда она встречает другого маленького мальчика: шестилетнего Ноя Тёрнера, похожего как две капли воды на своего покойного отца. Он стоит за стеклом окна своей спальни и смотрит на нее без малейшего страха и с неподдельным восхищением. И даже более того – он способен видеть ее, хочет она того или нет.

Сколько времени миновало с тех пор, как кто-то смотрел на нее без ужаса и отвращения? Десятилетия? Века? Его любопытство и дружелюбие открывают что-то в ее сердце. Она возвращается к нему снова и снова. Она проводит вечера в атриуме напротив спальни мальчика, копируя картинки из его книг с помощью мела на бетоне. Когда она кладет свою лапу на его руку и они вместе создают свой первый рисунок, она на мгновение теряет себя во вспышке яркого белого света и в ощущении безупречно спокойного потока.

Но лишь только этот момент заканчивается – как ей кажется, слишком рано, – она видит, что они нарисовали вместе: карикатурное подобие Города. И что гораздо важнее – она видит рисунок, бетонный пол и Ноя в полном цвете. Оранжевая дымка исчезла.

И причиной этому стал мальчик. Каким-то образом его присутствие возвращает ей цвета и намекает на другие, более важные вещи, которые с некоторых пор были недоступны ее разуму. Она начинает утверждаться в его жизни, крадет его старшую сестру и уносит ее в Город. Она использует замешательство мальчика для того, чтобы выманить у него приглашение в его комнату. Она спит в его постели, смотрит, как он растет, учит его летать. В свободное время она строит свой маленький домик в черном лесу рядом с Городом, стараясь сделать его похожим на ее последнее человеческое жилище, и в нем она рисует первые грубые картины, пытаясь удержать вновь обретенное цветное зрение.

Она убеждает себя, что Ной – это не более чем ее инструмент или домашнее животное. Но когда она видит, как он дарит Донне Харт «эбеновую нежность» и получает свой первый в жизни поцелуй, ее захлестывает горячая ревность. Возможно, в этот момент она понимает, что цвета, которые он принес в ее мир, являются побочным эффектом чего-то более глубокого, что тихо накапливалось в ней на протяжении многих лет.

Ее переполняет гнев, когда она спасает Ноя от Серого Зверя, и переходит на новый уровень ясности и цвета, когда заново открывает свою человеческую форму, возвращает себе человеческий голос и в первый раз занимается с Ноем любовью. Любовь вырвала ее из темного небытия и наконец подарила ей имя: Лианан.

В течение нескольких лет Лианан рисует и занимается любовью с Ноем. Она скрывает его от Города, хранит свои краски, свой человеческий облик, свое счастье. Но, конечно, такое состояние блаженства не может длиться вечно. Она слишком многое скрывает от своего молодого любовника, игнорирует его многочисленные вопросы. Он становится подозрительным, недоверчивым и в конце концов находит Город самостоятельно. После того как Город увидел его, он начинает требовать его жизнь – так же как требует жизни всех своих посетителей.

Лианан старается защитить Ноя – даже после того, как он ее бросает. Она похищает бесчисленное множество других вместо него в надежде умиротворить своего хозяина – даже когда цвета покидают ее мир и мысли путаются. Она забывает, как обращаться с кистью или натягивать холст. Забывает, как надеть человеческое лицо или улыбку. Город остается непреклонным, и ей все труднее не подчиняться его приказам. В своей последней отчаянной попытке спасти Ноя или позвать его на помощь, она похищает Юнис и Маргарет Тёрнер за одну ночь. Она надеется, что Ной найдет дорогу сюда и спасет всех или что Город насытится хотя бы на некоторое время, заполучив сразу двух новых рабынь.

После похищения она сидит на полу в своем доме, положив голову на лапы, и пытается удержать в памяти образ его лица или буквы его имени. Но все это ускользает. И ускользает она сама.

Но он находит способ вернуться к ней, использует точные правильные слова, чтобы открыть двери между двумя мирами. И когда он приходит, когда его рука опускается на ее плечо, она больше не может хранить секреты. Она хватает его за руку и наконец показывает ему все.

Часть седьмая

Обитающий во тьме

1

Лавина белого света утихла. Я увидел все, что должен был увидеть. Лианан отпустила мою руку, но я продолжил крепко держать ее за лапу. Затем сел на колени рядом с ней и крепко обнял.

– Я так по тебе скучал, – сказал я.

Она ответила на мои объятия, пронзительно заскулив горловым звуком.

Я погладил ее по спине и почесал за ушами.

– Все в порядке. Теперь я здесь.

2

Заключив сделку, в первую очередь я пошел к Сидни. Публика уже покинула маленький театр в конце длинного коридора, и музыка больше не звучала. Сидни танцевала одна, без всякой мелодии, ни для кого. Когда я вскарабкался наверх и развязал лианы вокруг ее рук и ног, она рухнула на меня, и мы оба чуть не свалились со сцены. Удержав равновесие, я опустил Сидни на пол и положил ее голову на свои колени. Веки ее затрепетали.

– Сидни, – сказал я, погладив ее спутанные волосы. – Сидни, пора просыпаться.

Она резко открыла глаза и прохрипела:

– Папа?

Я кивнул. Так было проще.

– Я не понимаю, – сказала она и по-детски протерла глаза сжатыми кулаками. – Это что, сон?

– Да, – ответил я. – И мне нужна твоя помощь, чтобы разбудить нас обоих. Как думаешь, ты сможешь идти?

Обняв друг друга за плечи, мы заковыляли вниз по лестнице в гостиную. Я опустил ее на диван, сел рядом и взял ее за руки.

– Еще минутка, и ты проснешься, – сказал я. – Но сначала мне нужно, чтобы ты кое-что выпила. – Я встал, взял с кухонной стойки дымящуюся кружку и протянул ей. Она понюхала и наморщила лоб.

– Что это? – спросила она.

– Лекарство, – ответил я. – Понимаю, пахнет странно, но ты должна это выпить.

Она глубоко вздохнула и собралась с духом, но остановилась, услышав громкий стук наверху, сопровождавшийся голосами.

– Что происходит? – спросила она.

– Все тот же сон. Ты должна выпить.

Она поднесла кружку к губам и выпила ее содержимое несколькими короткими глотками. Затем прижала кулак ко рту, словно пытаясь сдержать рвоту. Спустя пару секунд момент тошноты прошел, и она посмотрела на меня более ясными глазами.

– Как ты можешь быть здесь? – спросила она. – Я же видела, как ты умер.

– Это сон, – напомнил я. – А во сне мы можем видеть друг друга так часто, как захотим.

3

Затем я пошел к маме. Она по-прежнему сидела на полу в розовой детской, крепко зажмурившись и сжимая в руках фотографию со своей свадьбы. Черные лозы, имитировавшие беременность, лежали вокруг нее мертвыми змеями.

– Мама, ты меня слышишь? – спросил я.

Она посмотрела на меня и моргнула. Как и Сидни, она оказалась обескуражена.

– Теперь мы можем уйти, – сказал я и протянул ей руку.

Она прижала фотографию к груди и принялась раскачиваться взад-вперед.

– Но мне нельзя уходить, – ответила она.

– Почему?

– Я все испортила, – объяснила она. – Абсолютно все. Я потеряла мужа, лучшую подругу, детей. Я говорила себе, что защищаю их, но… – она покачала головой, – …на самом деле отталкивала. Я не заслуживаю возвращения домой.

Я присел рядом с ней на корточки.

– Понимаю. Было легче позволить нам сбежать и притвориться, будто ничего особенного не случилось. Это легче, чем бороться, надеяться и… держаться. Но ты заботилась обо всех нас, несмотря на болезни, нищету, потери и попытки самоубийства. Ты сделала «Блуждающую тьму» центром нашего мира и научила меня в нем ориентироваться. Только благодаря тебе я могу вернуть всех нас домой. И тебя тоже, мама.

Она не стала избегать моих объятий. Напротив, наклонилась и обняла меня сама.

– Я так соскучилась, – призналась она. – И так скучаю по вашему отцу…

– Я знаю, – ответил я. – Но кошмар вот-вот закончится, и вновь засияет свет. Я не могу вернуть папу, но способен вернуть почти всех остальных. Просто пойдем со мной в гостиную…

4

В третью очередь я пошел к Юнис. Из всех, кого я освободил, она оказалась единственной, кому потребовалась помощь Лианан. Ее прокололи черными лозами и привязали к столу, приказав писать до преображения, и Лианан пришлось залечивать ее раны, чтобы она не истекла кровью. После того, как Лианан втерла ей специальную мазь и ушла, Юнис села у стола, слегка покачиваясь и глядя куда-то вдаль.

Я дотронулся до ее руки, и она вскрикнула. Я тут же отдернул руку.

– Прости, – сказал я.

Она продолжала раскачиваться и вздрагивать, как буй на неспокойной воде. По щеке ее скатилась слеза.

– У меня есть для тебя кое-что, – сказал я, засунув руку в карман и вытащив оттуда бумажку с номером Брин.

Она взяла ее почти машинально, но хотя бы перестала смотреть невидящим взором и сфокусировала взгляд на бумажке.

– Брин, – произнесла она ровным безэмоциональным голосом.

– Она работает в аптеке, – сказал я. – Она всегда хотела встретиться с тобой и помириться, но боялась, что ты не захочешь с ней разговаривать.

– Брин, – повторила она несколько более живо, затем слегка улыбнулась. – Но ты же всегда ее ненавидел.

– Я ведь тоже хотел все уладить с тобой, но не знал как. – Я снова прикоснулся к ней, и в этот раз она позволила мне взять ее за руку. – Будешь ты звонить Брин или нет, но ты заслуживаешь счастья. Кэролин и Дэннис скучают без тебя.

– Кэролин. Дэннис…

Имена детей придали ей сил для пробуждения. Она позволила мне отвести ее в гостиную, взяла в руки кружку с «чаем», но, прежде чем выпить, критически ее осмотрела.

– Что это? – спросила она.

– Отвар из цветка, который растет только в этом мире. Я называю его «эбеновой нежностью». Он может ввести в транс, усилить внушаемость и даже изменить воспоминания.

Юнис оторвалась от питья.

– Я хочу обо всем забыть, – сказала она.

– Все исчезнет, как дурной сон, – ответил я.

– Но зачем? Почему ты просишь меня его выпить?

– Это часть сделки, которую я заключил, – объяснил я. – Ты отправишься домой, но твоя память останется здесь. Как только ты допьешь чай, я помогу тебе забыть.

– А как насчет тебя? – поинтересовалась она. – Кто поможет забыть тебе?

Я не ответил. Но казалось, она и так поняла всю важность того, о чем я умолчал. Она схватила меня за руку так сильно, что я почувствовал боль.

– Эй, – сказал я. – Кого я больше всех люблю?

– Маленький принц… – откликнулась она. Затем поставила кружку и взяла меня за вторую руку. – Позволь мне насладиться этим моментом с тобой. Еще немного, пожалуйста.

5

Небо Вандергриффа уже розовело по краям, когда Юнис, пошатываясь, брела по улице к своему дому. Ее одежда, покрытая коркой из засохшей крови и грязи, была прорвана в тех местах, где ее проткнула лоза. В предрассветных сумерках ее лицо выглядело бледным и вялым, и, несмотря на то что смертельные опасности остались позади, ей все еще недоставало сил. При каждом шаге она вздрагивала и шипела сквозь стиснутые зубы.

Должно быть, Кэролин и Дэннис глазели в окно – настороженные, как это часто бывает с детьми, – поэтому узнали о ее возвращении раньше, чем она успела подойти. Они бросились через лужайку к ней навстречу, с горящими от возбуждения лицами, и запрыгнули на нее с такой силой, что Юнис потеряла равновесие и упала на траву, все еще мокрую после вчерашнего дождя. Дети прижались к ее телу, уткнулись в нее лицами и забормотали что-то приглушенными голосами. Вслед за ними вскоре выбежал Хьюберт. Не рассчитав движений, он поскользнулся в траве, упал и проехался по грязи на коленях, наткнувшись на свою семью, как шар для боулинга на кегли.

– Не могу в это поверить, – твердил он. – Не могу в это поверить…

Он взял лицо Юнис в ладони и принялся целовать ее щеки, лоб, веки. У нее был смущенный, виноватый вид. Она, скорее, терпела, нежели наслаждалась вниманием мужа.

Увы, его эйфория продлится недолго. Юнис вернулась домой совсем другим человеком…

6

На окраине Вандергриффа Кайл Рэнсом на «Приусе» подъехал к трейлеру своего отца. Он заскочил сюда по дороге, в жуткой спешке. Он обещал заглянуть к отцу перед работой, но уже опаздывал.

Он постучал в дверь и подождал. Как правило, старику требовалась минутка, чтобы встать и подойти к двери. Кайл посмотрел на часы на своем телефоне. Прошло тридцать секунд, но за дверью было по-прежнему тихо. Он постучал снова. Опять без ответа. Подумав, что отец застрял в туалете, Кайл достал из кармана запасной ключ, отпер входную дверь и протиснулся внутрь.

– Папа? – окликнул он, озираясь туда-сюда в темном трейлере. – У тебя все в порядке?

В воздухе стоял странный запах – густой и едкий. Что-то знакомое, хотя он не мог вспомнить, что именно. Но раньше такого запаха здесь определенно не было. Он постоял в тишине еще несколько мгновений, вдыхая тяжелый воздух и роясь в кроличьей норе своей памяти. Запах почему-то напомнил ему о Донне, о выпускном классе и чувстве вины, которое он испытал, когда впервые поцеловал ее тогда, когда она еще встречалась с Ноем.

По-прежнему пытаясь определить природу запаха, он развернулся, вышел из пустого домика на колесах, запер дверь, сел обратно в машину и уехал. В ближайшие дни он поднимет тревогу по поводу исчезновения своего отца и инициирует полицейское расследование. Впрочем, полиция не станет слишком усердно искать его или рыть землю в поисках улик, но никто (включая самого Кайла) по этому поводу особо не расстроится.

7

На другом конце города Сидни Тёрнер проснулась в незнакомой, аккуратно прибранной комнате, забитой многочисленными книгами, разложенными по всем горизонтальным поверхностям. Она села и, взглянув на отражение в зеркале, висящем на двери, увидела в нем женщину средних лет с белыми прядями в волосах. Некогда безупречная кожа теперь изобиловала морщинами вокруг глаз и рта. Дотронувшись до лица, она заметила на запястьях розовые болезненные рубцы, похожие на браслеты.

Сидни с трудом поднялась на ноги и, сильно прихрамывая, вышла из комнаты. Затем прошла по коридору и спустилась по лестнице, держась за перила, чтобы не упасть.

– Эй! – позвала она. Голос прозвучал грубо и скрипуче. Услышав глухой стук где-то внизу, Сидни поспешила туда и вошла в пустую гостиную. – Эй! – снова окликнула она.

Соседняя дверь со щелчком отворилась, и оттуда вышла старуха с затуманенными глазами. Но когда она увидела Сидни, ее взгляд прояснился. Обе женщины уставились друг на друга, пытаясь понять, кого они увидели. Сидни сообразила быстрее.

– Мама?

Маргарет несколько раз моргнула.

– О Боже… Сидни?

Она шагнула вперед и крепко обхватила дочь руками. Сидни не могла вспомнить, когда мама обнимала ее в последний раз. Должно быть, на похоронах отца. Но кто эта пожилая незнакомая женщина, сжимающая теперь ее в объятиях со слезами на глазах? Нет, это не Маргарет Тёрнер. Наверное, она все еще спит и видит сон. Но даже если так, то это хороший сон, ведь ее застарелый неутихающий гнев растворился в потоке материнских слез и извинений. Сидни обняла мать в ответ. Множество вопросов роилось в ее голове: как долго ее не было дома? Какой теперь год? Но она не стала их задавать. Сейчас ей было вполне достаточно того, что она дома, живая и плачет вместе с матерью.

Я мог бы завершить свою историю здесь, в одном из любимых «мест для остановки» Юнис: семья воссоединилась, целая и невредимая, даже если их будущее все еще неопределенно. Часть меня, охваченная теплом и облегчением этого момента, испытывает искушение написать «конец» и оставить все как есть. Но мне нужно еще кое-что вам поведать. Еще немного счастья, еще немного горя, а также несколько вопросов, на которые нужно дать ответы, связав тем самым концы с концами. Не уверен, что у меня хватит на это сил, но я постараюсь сделать все возможное.

8

Менее чем через год после того, как моя семья вернулась домой, я прокрался на небольшую свадебную церемонию в бальном зале отеля Форт-Уэрта. Гостей было немного, и большинство из них я не знал, за исключением тех немногих, с кем когда-то работал в «Блуждающей тьме». Все они кучковались у задней стены вместе с Салли Уайт и ее мужем. Их энергия была настолько осязаемо теплой и счастливой, что даже я ненадолго почувствовал себя ее частью.

Спустя минуту после того, как «жених» и мировой судья заняли свои места у алтаря, заиграл струнный квартет в передней части зала, двери открылись, и вошли подружки невесты. Сидни и Кэролин поплыли по проходу – торжественные и прекрасные, словно эльфы Толкина, шествующие к Серым Гаваням. На Сидни было надето платье с длинными рукавами. Она шагала с совершенно безучастным лицом и, казалось, ничего вокруг не замечала, когда остановилась на предписанном месте и развернулась лицом к толпе. А вот Кэролин… Когда она повернулась к гостям, мы встретились взглядами, и я понял, что она меня видит. Этого не должно было быть, но она видела.

Квартет заиграл другую мелодию, и в этот момент появилась Юнис, ведомая под руку нашей мамой. Они шли по проходу очень медленно. Маме было уже шестьдесят шесть лет, она прихрамывала после своего пребывания в Городе, и у меня возникло такое чувство, что теперь она будет хромать всю оставшуюся жизнь. Остановившись на полпути, она повернула голову и улыбнулась Салли. Салли, которая, по-видимому, еще не понимала, как относиться к этой новой версии Маргарет Тёрнер, улыбнулась в ответ и слегка махнула рукой: мол, продолжайте. Незапланированная пауза дала мне возможность рассмотреть Юнис – она выглядела потрясающе в зеленом платье цвета морской волны без бретелек и с огненно-рыжими волосами, собранными на затылке в пучок. Юнис теперь казалась здоровее и жизнерадостнее, чем я привык ее видеть в течение многих лет. Исходившее от нее нежное сияние даже шрамы на руках и лице каким-то образом делало невидимыми. Мне страстно хотелось остановить время, чтобы растянуть этот миг до бесконечности. К сожалению, в своей жизни я слишком часто видел иное – нечто более худшее, в чем можно было навечно запутаться.

Брин начала всхлипывать еще на середине пути Юнис. Дэннис, стоявший рядом с ней в качестве шафера, протянул пачку салфеток, и она с благодарностью ее приняла. А спустя некоторое время – гораздо раньше, чем мне бы этого хотелось – Юнис уже стояла под аркой и счастливо улыбалась своему новому «мужу».

9

На праздновании свадьбы я старался держаться в тени, но в течение всего вечера Кэролин все равно бросала на меня озадаченные взгляды. Я делал вид, будто ничего не замечаю, и смотрел, как танцуют посреди бального зала трепетно обнимавшие друг друга Юнис и Брин. Я видел, как Брин прикоснулась одной рукой к затылку моей сестры, и на лице Юнис расцвело выражение отчаянной любви. Я наблюдал, как Кэролин и Дэннис танцуют с Сидни: она улыбалась, если они смотрели на нее, но хмурилась, когда оставалась одна. Миновал почти год, как Сидни вернулась домой, но она еще не вполне оправилась. Я задавался вопросом, станет ли она когда-нибудь такой, как прежде?

Я смотрел, как Юнис и Брин режут и раздают торт. Я смотрел на маму, сидевшую за столом вместе с Салли Уайт и ее мужем. По тому, как мама сжимала руку Салли, я понял, что ей будет очень тяжело с ней расставаться. Она всей душой скучала по своей лучшей подруге и испытывала почти маниакальную потребность наверстать упущенное время.

Я сожалел, что не могу присоединиться к своей семье. Жаль, что я не мог рассказать им, что дни охоты на них навсегда закончились. Но уверен, они и так это поняли – вечер был полон смеха, выпивки, музыки и танцев. Тёрнеры опять стали семьей – моей семьей, и мне нужно было их всего лишь слегка подтолкнуть, чтобы вновь связать вместе.

Не пытаясь вмешиваться, я довольствовался тем, что вдыхал воздух в отдаленных уголках зала, и, когда вечер подошел к концу, гости принялись расходиться, а молодожены отправились в свои покои, я постарался унять свое огорчение, смешанное с тревогой. Но все-таки слегка вздрогнул, когда за плечом появилась Лианан, принявшая свой человеческий облик, но в этот раз вместо красного плаща на ней было кроваво-красное платье.

– Какая красивая свадьба, – сказала она.

– Как думаешь, у них получится? – спросил я.

– Что именно?

– Брак. Семья. Будут ли они счастливы после сегодняшнего вечера?

– Не знаю, – ответила Лианан. – Но ты дал им время и второй шанс. Мало кто получает такие великие подарки. Их должно хватить.

Я знал, что это правда. Даже если эта правда мне не очень нравилась.

– Пора идти, – сказала Лианан.

– Подождите!

Должно быть, Кэролин почувствовала, что благоприятный момент уходит, поэтому бежала теперь прямо к нам через весь зал – в развевающемся белом платье подружки невесты.

Мы с Лианан переглянулись. Затем она отступила на шаг и махнула рукой: если это так уж необходимо… Кэролин остановилась возле меня, тяжело дыша.

– Я вас знаю, – выпалила она и затем, словно засомневавшись в собственных словах, добавила: – Так ведь?

– Неужели? – ответил я.

– У меня будто туман в голове, – продолжила она. – Но я помню, как пропали мама и бабушка… – Она приложила руку к виску и втянула воздух. – И я помню ваше лицо… Ной. – Она продолжала тереть себе висок, словно вытягивая оттуда информацию. – Дядя Ной. Вы там были. А потом вернулись мама и бабушка. И еще тетя Сидни. А вы – нет. Иногда я вспоминаю вас, но потом снова забываю. – Она крепко зажмурилась, после чего широко открыла глаза. – Вы ведь что-то сделали, да? Что-то такое, что всех нас спасло?

Ее слова меня поразили. Я вместе с Лианан накачал всю свою семью «эбеновой нежностью», что не полностью стерло меня из их памяти, но слишком долго обо мне они думать уже не могли.

– Постарайся забыть, что меня видела, – сказал я. – И ничего не бойся.

– Но все-таки, что вы такое сделали? – спросила она, затем указала на Лианан. – И кто эта женщина?

Она продолжала задавать вопросы, но я уже взял Лианан за руку. Слова затихли, когда мы перешли границу.

10

Я долго не решался рассказать эту часть истории и тянул до самого конца, поскольку знаю: если мне суждено потерять ваше сочувствие, то это произойдет именно здесь. Я намеренно описал сцены из жизни своей семьи, чтобы вы поняли: на то, что произойдет дальше, у меня были веские причины.

Прежде чем освободить семью, я вернулся из Города в мамин дом один. Меган и «Братство» еще сидели в гостиной и кричали друг на друга в лихорадочном возбуждении. Я отсутствовал больше часа, но, к моему облегчению, они меня ждали. Как только я появился, они притихли и уставились на меня с каким-то благоговением. Я ощутил себя Моисеем, спустившимся с горы Синай. Ну, по крайней мере, до тех пор, пока Меган не ударила меня в челюсть и я не упал на пол.

– Сукин ты сын, – сказала она. – Тварь гнилая!

Я не возражал. Я заслужил любое оскорбление – словесное или физическое, – какое бы она ни пожелала на меня обрушить.

– Наверное, получилось, – произнес Илай. Его голос звучал слегка взволнованно, но и немного стыдливо за испытываемое им возбуждение. – Ты нашел свою семью?

– Да, – ответил я, – но я не могу освободить их в одиночку. Мне понадобится ваша помощь.

– Какого черта ты решил, что мы станем тебе помогать? – раздраженно спросил Джош, теребя поля своей шляпы.

Я перекатился на колени, потирая подбородок.

– Извини, если у тебя создалось впечатление, будто у вас есть выбор.

Я махнул рукой через плечо, и за моей спиной появились монстры.

Удалось обойтись без крови, но кричали они дико. Не стану описывать вам подробности, просто напомню о том вечере, когда я впервые увидел Меган в «Инферно» – а именно о том моменте в самом конце аттракциона, когда из стен выползли демоны и утащили всех воющих, умоляющих о прощении грешников в Ад.

Когда все закончилось, остались только Меган, Лианан и я. Меган упала на колени и закрыла лицо руками. Мне хотелось ее утешить, но мое место было уже не рядом с ней. Я просто ждал, когда она возьмет себя в руки. Наконец она несколько раз моргнула, удивившись тому, что еще находится посреди гостиной моей мамы.

– Почему я еще тут? – спросила она.

– Потому что я заключил с ними сделку, – ответил я, ткнув пальцем в сторону Лианан. – Моя семья в обмен на «Братство». А ты тоже часть моей семьи.

Лианан нетерпеливо фыркнула и встала рядом со мной. Затем протянула кружку с «эбеновым» чаем. Я взял ее и вложил в руки Меган.

– Все, что тебе нужно сделать – это просто выпить чай до дна. Завтра ты проснешься в нашей квартире и ничего об этом не вспомнишь.

Меган уставилась в кружку и провела большим пальцем по ее краю.

– Я запомню. И приду за ними. Я остановлю тебя… каким-нибудь способом.

– Это вряд ли, – ответил я как можно мягче.

На мгновение мне показалось, что она устроит истерику или начнет сопротивляться. Например, выплеснет чай мне в лицо. Но она только заплакала. В этот момент я чуть не «сломался». Я мог бы сказать ей, что мне очень жаль… Что из всех знакомых мне людей она меньше всех заслуживала этого ужаса. Я мог бы сказать, что еще люблю ее, потому что в самом деле любил. Просто больше, чем ее, я люблю свою семью, Лианан и Город…

– Я тебя ненавижу, – сказала она.

– Пей свой чай, – ответил я так, что сам поразился холодности своего голоса.

Когда она уснула, Лианан отнесла ее в нашу квартиру в Орегоне. В этот момент Меган покинула мою жизнь, и я надеюсь, что она сможет обрести хоть какой-то покой вдали от меня, моей семьи и Города. Я надеюсь, ради нас обоих, что она не сможет проникнуть сквозь туман в голове, который я ей подарил, и что наши пути больше никогда не пересекутся.

В своих земных жизнях члены «Братства» всегда поддерживали друг друга. Вместе они и теперь, с присоединившимся к ним мистером Рэнсомом (еще одна жертва, принесенная в обмен на свободу Меган) лежат в одном ряду, крепко схваченные черными лозами. В конце концов, они получили ответы на вопросы, которые всегда искали, заплатив за них определенную цену. Теперь они рабы Города и трудятся на него в своих темных снах, из которых нельзя вырваться.

Я тоже не отказываюсь от выбора, который сделал, и не пытаюсь сторговаться о его цене. Но ничего удивительного в этом нет. Костюм монстра всегда сидел на мне лучше, чем обычная кожа. Я никогда не был защитником или героем, лишь создателем и жнецом страхов.

11

Вернувшись со свадьбы, мы с Лианан поднялись по лестнице в ту самую комнату, в которой я в прошлом году обнаружил Юнис. Письменный стол, за которым она писала, стоял на прежнем месте, и над его поверхностью, словно на легком ветру, колыхались черные лозы. Они все время шевелились рядом – в течение нескольких последних месяцев, пока я сидел и писал свою многословную и не слишком изящную версию «суицидальных записок» Юнис. И вот сегодня их час настал.

Как бы мне хотелось рассказать вам, что я бесстрашно сел в кресло, полный решимости исполнить свою часть сделки, но это было бы неправдой. Ноги отказали мне, когда я поднимался вверх по лестнице, и Лианан пришлось взять меня на руки и самой сажать в кресло.

– Будь храбрым, Лианан Ши, – прошептала она, после чего поцеловала меня в шею. – Я буду здесь.

Весь Город будто затих. Я слышу только клацанье клавиш и свое сиплое прерывистое дыхание. Это вторая часть сделки, которую я заключил; последнее условие, которое я должен выполнить. В обмен на безопасность и спокойствие своей семьи я стану слугой Города. Теперь я сижу за столом, предназначенным для Юнис, и жду, когда меня превратят в дикого зверя, который будет кормить Город и заселять его спящими.

Когда черные лозы начинают двигаться более решительно, возбуждаясь от предстоящей им задачи, я продолжаю печатать дрожащими руками и надеяться, что Лианан – мой товарищ по детским играм, мой лучший друг и любовь всей моей жизни – найдет способ вернуть меня к себе, как я возвращал ее дважды до этого. Я надеюсь, что смогу побродить по бесконечным прячущимся улицам, переулкам и офисам Города, исследовать его многочисленные стыки и узнать все темные тайны. Я надеюсь, что смогу летать на ночных ветрах с Лианан вечно.

Но никто не знает, смогу ли я прийти в себя так же, как она. Вполне возможно, я останусь бездумным животным с оранжевыми мыслями в голове. В таком случае… ну, что же. Темнота всегда была мне по душе.

Стол начинает свою работу.

Господи…

Как больно…

Секвенция Тёрнеров V: Гарри

Хотя Гарри и видит Город, но он в него не заходит. Он попадает в какое-то другое место.

Все начинается на смертном ложе в мемориальной больнице Вандергриффа. Но конечно, никто его так не называет. «Смертное ложе» – обычное клише, которое все используют в повседневной речи в моменты воспоминаний, сожалений или отречений, но стоит только смертному ложу замаячить в реальной жизни, эти слова сразу исчезают из лексикона. Никто не произносит их вслух, боясь, что они ускорят его работу.

Но Гарри страдает так, что не будет возражать, если дело пойдет быстрее. Болезнь казалась ему бесконечной. Сначала, чтобы скоротать время, он рисовал чертежи нового «Дома с привидениями», который, как он совершенно точно знал, никогда не сможет построить. Но было забавно помечтать по-крупному, озвучить те образы, которые мучили его во сне и наяву примерно с десятилетнего возраста. Это был огромный, раскинувшийся Город, пугающе пустой и мрачно притягательный по причинам, которые Гарри был не в силах сформулировать. Он всегда боялся говорить о нем, но теперь, под видом умственной игры, смог показать это Маргарет – чтобы поделиться, наконец, хоть с кем-нибудь своей самой сокровенной тайной.

Однако силы его иссякли, и он слишком ослаб, чтобы продолжить рисование. Сегодня семья ушла домой на ночь, и он лежит один в темноте, страдая от боли, и шепчет заветные слова, и мечтает, чтобы они наконец сбылись: смертное ложе, смертное ложе, смертное ложе.

Но пока что ничего не выходит. Конец кажется невероятно далеким. Единственная польза от того, что смерть пока не близка, состоит в том, что семья уходит домой на ночь и оставляет его в покое. Семья. Жена, две дочери, а теперь еще и сын. Люди, которых ему положено любить, однако их лица сейчас вызывают только апатию, раздражение или (когда гнев становится чрезмерным) судороги. Ему хочется, чтобы они оставались дома. Его тошнит от их бледных сочувственных лиц.

Раньше он был внимательным, заботливым человеком. Даже сейчас он может ясно вспомнить моменты всепоглощающего счастья, которые охватывали его рядом с ними в прошлом: его первый поцелуй с Маргарет теплым вечером в Серси в 1968 году; визгливый смех Сидни и ее темные волосы, развевавшиеся на ветру, когда он раскачивал ее на качелях в парке; Юнис возле аквариума с морской коровой в Далласском океанариуме, когда он держал ее на руках, а она общалась с толстым белым зверем через стекло. Он помнит все это, но ничего не чувствует. Врачи говорят, что это работа опухоли, она искажает личность, превращая его в зеркальное отражение самого себя, но ему кажется, что это он и есть – настоящий Гарри, который наконец вышел из тени.

Теперь он лежит в постели, слабый, мучающийся от боли, смотрит в окно и повторяет эту мантру: смертное ложе, смертное ложе, смертное ложе. Смертное ложе, смертное ложе, смертное ложе. Смертное ложе, смертное ложе, смертное…

Небо за окном озаряется яркой вспышкой синего света, и мысли его прерываются. Сначала он думает, что это молния, но нет ни дождя, ни грома. Он прикрывает глаза и четко видит остаточное изображение, запечатлевшееся на его веках. Возможно, это была галлюцинация. Но вот он вспыхивает снова – этот ярко-голубой импульс, омывающий весь мир. Гарри поднимает пульт с кровати и нажимает кнопку вызова. Никто не приходит.

Он закрывает глаза и пытается услышать характерные человеческие звуки в коридоре – шорох бумаг, скрип обуви по линолеуму, приглушенные разговоры, но там абсолютно тихо. Он открывает рот, чтобы позвать снова, как вдруг комнату заливает вторая вспышка синего света. Она намного ярче, чем первая, и почему-то подтверждает то, что Гарри уже начал подозревать: за дверью никого нет.

Он отсоединяет от себя все трубочки и провода, которые якобы «облегчают» его жизнь. Физические действия изматывают его, но не так сильно, как он мог ожидать. Он нажимает на рычаг, опускающий защитные ограждения кровати, и соскальзывает на пол. Это больно, но опять же – не настолько сильно, как бы могло показаться.

Затем он встает и, громко шаркая, идет к выходу из палаты. Но вместо больничного коридора оказывается в ванной своего дома на другом конце города. В зеркале он почему-то выглядит гораздо здоровее, даже густая шевелюра теперь на месте. Вместо больничного халата на нем джинсы и толстовка. Он чувствует себя неважно, но определенно лучше, чем несколько секунд назад. За спиной на штанге для душа висит сумка с одеждой. Он расстегивает молнию и видит внутри белый костюм. Тот самый костюм вампира, который Маргарет сшила для Склепа.

Раздается стук. Дверь открывается, и входит Маргарет – одетая как Могильщик, с фальшивыми усами над верхней губой.

«Почему ты еще не одет?» – спрашивает она.

«Я просто потерял… э-э…» – Гарри закрывает глаза в попытке прояснить голову.

«С тобой все в порядке?»

Он кивает.

«Да».

«Тогда пошевеливайся, дурачок. Мы уже опаздываем».

Она закрывает дверь. Он скидывает с себя одежду и надевает костюм. Еще раз взглянув на свое отражение, он выходит из ванной комнаты, но, вместо того чтобы попасть в спальню, оказывается в крошечной квартирке, которую они делили с Маргарет во время его учебы в колледже – с одной спальней, потрепанным ковром и стенами, покрытыми фальшивыми деревянными панелями. Вся комната заставлена коробками, набитыми его старыми книгами в мягких обложках, комиксами и журналами. Его вещи здесь повсюду. На кухонном столе, заваленном конспектами, стоит его пишущая машинка.

Бум.

Звук, кажется, доносится из спальни, и он выходит из захламленной гостиной, чтобы посмотреть, что произошло, и видит себя и Маргарет: они оба лежат в постели. Обоим чуть за двадцать. Красивые и здоровые – такие, какими уже никогда не будут. Час поздний, и Гарри спит в постели, надев на глаза маску Маргарет, чтобы она могла почитать при свете прикроватной лампы. Она отрывается от книжки «Призрак дома на холме», наклоняется и целует спящего Гарри в щеку. Гарри, лежащий в постели, продолжает храпеть как ни в чем не бывало. Гарри, наблюдающий за ним, прикасается к своей щеке и чувствует в сердце укол тоски.

Бело-голубые всполохи врываются в окно спальни. Когда к Гарри возвращается способность видеть, он обнаруживает себя в другой комнате и в другое время. Сначала все, что его окружает – кровать, тумбочка, комод, – кажется необычайно большим. Но затем он смотрит вниз, на свое тело, и понимает, что выросла не комната. Это он стал меньше ростом.

Ему десять лет, и он зашел в комнату своей матери ночью, поскольку ему показалось, будто он услышал крик. Но все, что он увидел, – только смятые простыни на ее кровати. В той истории, которую он будет рассказывать бесчисленное число раз в течение жизни, он сразу поворачивается и бежит к телефону в гостиной, чтобы позвонить и попросить о помощи. Он думает, что крики, должно быть, приснились ему в кошмаре, поскольку полиция находит его мать босую, растерянную и в синяках в двадцати милях от дома. Она должна была выйти несколько часов назад, чтобы суметь так далеко отойти. Он никак не мог расслышать ее крики.

Но вот что случилось на самом деле: Гарри подходит к постели своей матери и понимает, что она еще теплая. Проведя рукой по простыне, он натыкается на что-то прохладное и твердое. Затем берет предмет в руки и подносит его к глазам. Это совершенно гладкий черный камень, который блестит даже в темноте. Когда Гарри сжимает его в руке, перед ним прямо в пространстве открывается дыра – такая же гладкая и круглая, как сам камень. Сквозь нее он видит то, что уже никогда не забудет, – огромную, даже циклопическую мешанину из различных архитектурных объектов: средневековые замки теснят деловые здания, которые в свою очередь наползают на спортивные стадионы… И все это под черно-зеленым небом, по которому на фоне миазмов снуют маленькие, похожие на летучих мышей существа.

И вот он снова слышит голос. Это мать, она зовет его по имени, кричит издалека: «Гарри! Гарри, прошу тебя!»

Он отступает от дыры, спотыкается обо что-то и падает. Камень вылетает из его рук, и портал захлопывается. Он выскакивает из комнаты и бежит к телефону – к взрослым, которые могут решить эту проблему за него.

Но когда он выбегает из комнаты, синий свет снова бьет по глазам, и, как только туман рассеивается, он, уже лысый и костлявый, спит на больничной койке (смертном ложе). Беременная Маргарет сидит в кресле рядом и наблюдает за ним с непроницаемым выражением лица. Она отворачивается от спящего Гарри и смотрит на папку, лежащую у него на коленях, в которой множество рисунков «Дома с привидениями» размером с город. Лицо Маргарет становится задумчивым, и он понимает – так, как можно понять только во сне, – что видением Города, тем самым образом, которым он был проклят и зачарован на всю жизнь, он каким-то образом заразил всю свою семью. И теперь, даже после его смерти, их мучения не прекратятся…

Впервые за несколько месяцев он ощупывает края опухоли и находит свое истинное «я» – того, кто плакал от счастья при рождении дочерей и тосковал по хорошенькой рыжеволосой девушке из книжного магазина. Его истинному «я» стыдно. Стыдно за то, что он открыл свою семью перед этим Городом и его чудовищными возможностями. Стыдно, что не прислушался к Юнис, когда та твердила, что видела что-то в окне своей спальни. Стыдно, что отмахнулся от Маргарет, показывавшей ему следы когтей на кирпичной кладке дома. Стыдно, что не послушал самых главных женщин своей жизни, когда они пытались втолковать ему, что происходит что-то странное. Он притворялся, будто все хорошо и нормально, хотя на самом деле это было не так.

Он идет через комнату к Маргарет, но когда подходит к ней, за окном вновь бьет синяя вспышка, и обстановка снова меняется. Он все еще в больничной палате, но теперь вновь лежит в постели. Боль беспокоит его сильнее, чем когда-либо, и неровное дыхание отдается в ушах. Он смутно ощущает рядом Сидни. Она держит его за руку. Он поворачивается к ней, потому что должен кому-то рассказать, должен как-то предупредить. Она так испугана и так жаждет хоть чем-нибудь ему помочь…

Он собирается с мыслями. Это так же трудно, как сгребать листья на сильном ветру.

«Юнис была права», – произносит он с трудом.

«Папа?» – переспрашивает Сидни.

«Маргарет», – говорит он.

«Сидни… Это Сидни, папа».

«Рисунки… Чертежи… Все там… Ты должна…» – говорит он.

«Должна что?» – спрашивает Сидни.

«Он ищет нас. Теперь он знает наш запах».

Потом все снова меняется. Он опять в больничной постели, но в этот раз Сидни стоит в отдалении и угрюмо смотрит, как Маргарет вкладывает ему в руки новорожденного ребенка.

Ной. Мальчика зовут Ной. Тело Гарри измучено болью, но разум ясен, поэтому ему дали второй шанс встретиться с сыном. Освободившись от тумана опухоли, он столько всего хочет ему рассказать, но самое главное, пожалуй, вот что: жизнь всех превращает в чудовищ, но всегда есть возможность вернуться. Боль и смерть реальны, но так же реальны любовь, семья и прощение. Он хочет сказать все это, но слова не идут. Вместо этого он целует Ноя в лоб в надежде, что этот крошечный розовый комочек вырастет и поймет все сам.

За окном бьет серия вспышек – в этот раз более интенсивных и быстрых, и, когда зрение проясняется, он осознает, что лежит на мате поверх Маргарет на заднем дворе «Дома страха». Сейчас октябрь 1968 года, и они вдвоем только что выпали из пластиковой трубы. Она смотрит на него зелеными глазами, явно пытаясь что-то для себя решить – что-то очень важное, как он понимает, – но, прежде чем она открывает рот, мат под ними проваливается. Вернее, не совсем так. Мат остается лежать там, где лежал, это они с Маргарет дрейфуют в пространстве. И не только они. Оглянувшись вокруг, он видит десятки других людей, плывущих вверх, вверх и вверх среди машин, мусорных мешков, баков, желтых листьев, спортивного снаряжения, газет, кошек и собак. Все, что не было прикручено болтами, поднимается вверх, сквозь пространство. Небо мелькает как в стробоскопе: синее-белое-синее-белое-синее-белое…

Маргарет обхватывает его руками и ногами и крепко-крепко к нему прижимается. Медленно вращаясь, они поднимаются в воздух, как Супермен и Лоис Лейн, танцующие в небесах. Он хотел бы вновь увидеть Сидни и Юнис. Он хотел бы посмотреть, как сложится у них жизнь и смогут ли они со своим младшим братом сбросить с себя ярмо, которое он возложил на их плечи. Но выбора у него нет. Последний миг он проведет с Маргарет.

Он целует ее – свою смешную, вспыльчивую, убитую горем жену. И когда останавливается, видит, что она плачет.

«О Гарри», – произносит она.

Он понимает. Он тоже это чувствует: тяжесть прожитых лет, боль, все то, что они потеряли оба и что не может унести даже смерть гравитации.

«Все в порядке, – говорит он. Затем целует ее снова и снова – ее щеки, ее виски, ее огненно-рыжие волосы. – Все в порядке. Я люблю тебя, Маргарет. И буду любить до скончания веков. И даже после…»

Благодарности

Стивен Кинг однажды сказал: «Никто не пишет длинный роман в одиночку». И я подписываюсь под его словами, добавив: «Никто не становится писателем в одиночку». Я могу привести длинный список тех, кто помогал мне, – учителей, профессионалов, родственников, друзей, и некоторых из них я хочу поблагодарить прямо сейчас.

Спасибо моим редакторам Тиму О’Коннеллу и Анне Кауфман – за бесконечный энтузиазм, невероятные идеи и непреклонную решимость выстроить эту историю правильно. Спасибо всей команде издательства «Pantheon Books» за то, что они поколдовали над моей рукописью так, что она превратилась в настоящую книгу, и в особенности: литературному редактору Сьюзен Браун, выпускающему редактору Кэтлин Фриделла, пресс-агенту Эбигейл Эндлер, маркетологу Джулиане Клэнси, художнику Майклу Коллике, дизайнеру обложки Келли Блэр и, конечно же, издателю Дэну Фрэнку.

Спасибо моему невероятному литературному агенту Кенту Вулфу, который разглядел что-то хорошее в этом странном литературном гибриде и нашел для него идеальный дом. Спасибо также моим кино- и телеагентам Люси Карсон и Ким Яо, которые продолжают заботиться обо мне на медийной стороне вещей.

Спасибо моим дальним родственникам Джиму и Мелани Харрельсонам, которые предоставили мне тихое красивое местечко, для того чтобы я смог закончить эту книгу, и которые всегда рады любым новостям мира литературы.

Спасибо моей неунывающей и невероятно талантливой жене Ребекке за укрепление моей решимости и поддержку этого проекта, несмотря на то что в тот момент она перенесла легочную эмболию и мучительный процесс диагностики аутоимунного заболевания. Во время работы над этим романом ее картины стояли рядом со мной на столе и служили источником бесконечного вдохновения.

Спасибо «Писательской мастерской» в Айове и тем, кто ее ведет – братьям Конни, Дебу Уэсту, Яну и Зенисеку, а также моим наставникам: Итану Кэнину, регулярно напоминавшему мне, что настоящая литература – всегда о людях; Лане Саманте Чанг, признавшейся, что ее испугали первые прочитанные ею страницы; Бену Хейлу, дававшему мне хорошие технические советы; Полу Хардингу, который всегда заставлял меня искать что-то человечное, честное и правдивое даже в книге, наполненной чудовищами и «Домами с привидениями».

Спасибо моим друзьям и коллегам из Айовы, которые читали ранние отрывки из этого романа, подвергали их полезной критике и оказывали поддержку: Джейку Эндрюсу, Крису Барткусу, Ноэлю Карверу, Патрику Коннелли, Сюзанне Дэвис, Мгбечи Эронду, Саре Фрай, Джейсону Хинойосе, Дж. М. Холмсу, Эрин Келлехер, Марии Кузнецовой, Дженни Лин, Алексу Мэдисону, Магогоди Махене, Кевину Смиту, Линдси Штерн, Ньюл Льют Тонг, Монике Уэст и, в особенности, Джо Кассаре и Соррел Уэстбрук-Уилсон, соучастникам моего литературного преступления.

Спасибо моим преподавателям литературы в Техасе: Кристин Ван Намен и Мэттью Лимпид из журнала «Carve», а также Тиму Ричардсону, Тиму Мартину и Джоанне Джонсон из Техасского университета в Арлингтоне. А также преподающей там же, но заслуживающей отдельной благодарности Лауре Копчик, которая заманила меня на этот путь и продолжает оказывать всяческую поддержку.

Спасибо магазину «Барнс & Ноубл» в Арлингтоне, штат Техас, в котором я проработал целых восемь лет. В нем я держал оборону, когда выходили очередные тома «Гарри Поттера», писал свой первый настоящий рассказ, стоя на кассе, открывал для себя бесчисленное число новых авторов и, наконец, встретил жену. У меня никогда не было большой семьи, но персонал магазина заставил меня почувствовать, на что это похоже.

Наконец, большое спасибо моим родителям – Рику и Патрис Хэмилл. Папа каждый вечер рассказывал мне сказки своего сочинения, а мама научила меня обращать внимание на характеры героев и структуру повествования. Они положили начало моей любви к рассказыванию историй, всегда поощряли мое творчество, и нет таких слов, которыми я мог бы передать всю полноту благодарности, испытываемой к ним.

Примечания

1

Джервас Дадли – главный герой рассказа «Склеп» (англ. The Tomb) Г.Ф. Лавкрафта.

2

Бетти Фридан (Бетти Наоми Гольдштейн; 1921–2006) – одна из лидеров американского феминизма. Получила известность после публикации своей книги «Загадка женственности» («The Feminine Mystique») в 1963 году. В 1966 году создала Национальную организацию женщин США и стала ее президентом.

3

Ричард Милхауз Никсон (1913–1994) – 37-й президент Соединенных Штатов Америки, победивший на выборах в 1968 году.

4

«Большие надежды» (англ. Great Expectations) – предпоследний законченный роман Чарльза Диккенса, впервые изданный в 1861 году. Имея огромное число экранизаций и театральных постановок, принадлежит к числу самых популярных произведений писателя.

5

Филип Милтон Рот (1933–2018) – американский писатель, автор более 25 романов.

6

«Пейтон-Плейс» (англ. Peyton Place) – долгоиграющая американская мыльная опера, транслировавшаяся на телеканале ABC в прайм-тайм с 15 сентября 1964-го по 2 июня 1969 года. Упомянутая актриса – Миа Фэрроу, снимавшаяся в сериале с 1964 по 1966 год.

7

Эбботт и Костелло – американский комедийный дуэт в составе Бада Эбботта (1895–1974) и Лу Костелло (1906–1959), много выступавший на радио и телевидении в 1940-х и 1950-х годах.

8

Единственное подходящее под это описание издание данного сборника в действительности вышло позже, в 1975 году, в издательстве Ballantine Books, однако вместо клопов там были изображены летучие мыши (также красного цвета). Сюрреалистично-жуткие человеческие лица крупным планом были фишкой Джона Холмса (1935–2011), автора обложек данной серии.

9

Согласно Книге Исхода, основатель иудаизма Моисей получал прямые указания от Бога из горящего, но несгорающего кустарника (Неопалимой купины).

10

Апостол Павел, до крещения носивший имя Савл, был воинствующим фарисеем, активно участвовавшим в преследовании первых христиан. Как повествует книга «Деяния святых апостолов», на пути в Дамаск он неожиданным образом услышал неведомый голос «Савл! Савл! Что ты гонишь меня?» и на три дня ослеп. В Дамаске его исцелил христианин Анания, после чего Савл крестился.

11

Корень танниса – корень вымышленной травы, многократно упоминаемый в фильме «Ребенок Розмари». Описан как весьма вонючее и ядовитое мистическое снадобье.

12

U-Haul – американская компания, предоставляющая услуги в области аренды грузовиков, прицепов и складов для хранения вещей.

13

Domino’s Pizza – американская компания, управляющая крупнейшей в мире (по обороту) сетью пиццерий.

14

Роман Стивена Кинга, впервые опубликованный в 1979 году.

15

Судя по всему, речь идет о фильме «Кабинет доктора Калигари» (режиссер Роберт Вине), вышедшем в 1920 году, – знаковой для развития кинематографа классической картине, положившей начало так называемому немецкому киноэкспрессионизму. Считается первым «официальным» фильмом ужасов.

16

Action Comics – американская серия комиксов, в первом выпуске которой (Action Comics, № 1, июнь 1938 года) впервые появился супергерой Супермен, впоследствии ставший одним из самых популярных супергероев в мире. Среди коллекционеров Action Comics № 1 считается «Святым Граалем», положившим начало золотому веку комиксов.

17

Джули Элизабет Эндрюс (род. в 1935 г.) – британская актриса, певица и писательница. Исполнительница главной роли в фильме «Звуки музыки» 1965 года.

18

Мэри Мартин (1913–1990) – американская актриса и певица, сыгравшая главную роль в мюзикле «Звуки музыки», поставленном в 1959 году.

19

«Сомнамбулический поиск неведомого Кадата» (англ. The Dream-Quest of Unknown Kadath), в других переводах «В поисках неведомого Кадата», «В поисках Кадата неведомого», «Сон о неведомом Кадате», «Зов Кадафа Неведомого» – повесть Г.Ф. Лавкрафта, самое значимое и объемное произведение условного «Цикла Снов».

20

Пола Джули Абдул (род. в 1962 г.) – американская певица, продюсер, танцовщица, хореограф, актриса и телеведущая. В 1988 году выпустила дебютный альбом «Forever Your Girl», которому потребовалось рекордные 62 недели, для того чтобы возглавить главный чарт США Billboard 200. Летом 1989 года альбом стал мультиплатиновым.

21

Лягушонок Кермит – один из ведущих персонажей «Маппет-шоу», в котором выступал как режиссер и распорядитель. Помимо «Маппет-шоу» лягушонок был постоянным персонажем в кукольном шоу «Улица Сезам» и появлялся во множестве других телепередач.

22

Walmart, Inc. – американская компания, управляющая крупнейшей в мире сетью оптовой и розничной торговли.

23

«Суровое испытание» («The Crucible») – пьеса американского драматурга Артура Миллера (1915–2005) о суде над «салемскими ведьмами», опубликованная в 1953 году. Произведение было удостоено премии «Тони» и Дональдсона.

24

Речь идет о судебном процессе, проходившем в новоанглийском городе Салем с февраля 1692-го по май 1693 года, когда по обвинению в колдовстве были повешены 14 женщин и 5 мужчин, одного раздавили камнями и от 175 до 200 человек заключили в тюрьму.

25

Маккартизм (от фамилии сенатора Джозефа Рэймонда Маккарти) – общественное движение в США, существовавшее в период с конца 1940-х по 1957 год. Сопровождалось обострением антикоммунистических настроений и политическими репрессиями против «антиамерикански настроенных» граждан.

26

«Лолита» – черно-белый фильм Стэнли Кубрика 1962 года, снятый по одноименному роману Владимира Набокова.

27

AFI (произн. Эй Эф Ай, от A Fire Inside, англ. «Пламя внутри») – американская альтернативная рок-группа, основанная в городе Юкайа в 1991 году.

28

Bikini Kill – американская рок-группа, образовавшаяся в 1990 году в Олимпии, штат Вашингтон, исполнявшая радикальный панк-рок и прославившаяся провокационными и захватывающими сценическими выступлениями.

29

MxPx – американская подростковая панк-рок-группа, созданная в 1992 году в городе Бремертон, штат Вашингтон.

30

The Misfits (англ. «Неприкаянные») – американская панк-рок-группа, образованная Гленном Данцигом в 1977 году в городке Лоди, штат Нью-Джерси. Стала основателем хоррор-панка, а также оказала большое влияние на хэви-метал и на рок в целом.

31

Супер Дэйв Осборн – персонаж, созданный и играемый комиком Бобом Эйнштейном, наивный, но оптимистичный каскадер, который часто травмируется в результате безрассудных трюков.

32

Сёрен Обю Кьеркегор (1813–1855) – датский религиозный философ, психолог и писатель. Основоположник экзистенциализма.

33

Адские дома – аттракционы с «привидениями», которыми обычно управляют евангелические протестантские церкви или околоцерковные организации. Как правило, в них изображаются реальные жизненные ситуации, которые христианская организация считает греховными, и их последствия в виде мучений в аду.

34

Энн Райс (род. в 1941 г.) – американская писательница, сценарист и продюсер. Наибольшую известность писательнице принес роман «Интервью с вампиром», который обязан своей популярностью одноименному фильму.

35

Клайв Стейплз Льюис (1898–1963) – глубоко верующий британский писатель, поэт, преподаватель, ученый и богослов ирландского происхождения. Наиболее известен своими произведениями в жанре фэнтези, среди которых «Письма Баламута», «Хроники Нарнии», «Космическая трилогия», а также книгами по христианской апологетике, такими как «Просто христианство», «Чудо», «Страдание». Был близким другом Дж. Р.Р. Толкина.

36

«Мимоза» – алкогольный коктейль из смеси шампанского и свежего апельсинового сока.

37

«Барнс & Ноубл» – американская компания, крупнейшая в США по продажам книг.

38

«Тамс» – таблетки от изжоги. Нейтрализуют свободную соляную кислоту в желудке.

39

«Адвил» – обезболивающее, противовоспалительное и жаропонижающее средство.

Content

Шон Хэмилл
Космология монстров

Часть первая Картина в доме

Секвенция Тёрнеров I. Маргарет

Часть вторая Склеп

Секвенция Тёрнеров II: Сидни

Часть третья Тварь на пороге

Секвенция Тёрнеров III: Юнис

Часть четвертая Шепчущий во тьме

Последнее письмо Юнис

Часть пятая Безымянный город

Секвенция Тёрнеров IV: Ной

Часть шестая Заброшенный дом

Пес

Часть седьмая Обитающий во тьме

Секвенция Тёрнеров V: Гарри

Благодарности

Примечания