Семь баллов по Бофорту

ТАНЕЦ ОТЛЕТАЮЩЕГО САМОЛЕТА

Лето приносит ясные вечера, легкие и звонкие от детских голосов. Среди распушившихся тополей мальчуганы играют в пароход. Уже стемнело, а мамы не зовут их домой, мамы терпеливо ждут сыновей на берегу.

На столе раскрытый «Моби Дик»:

«Всякий раз, как я замечаю угрюмые складки в углах своего рта; всякий раз, как в душе у меня воцаряется промозглый, дождливый ноябрь… в особенности же, всякий раз, как ипохондрия настолько овладевает мною, что только мои строгие моральные принципы не позволяют мне, выйдя на улицу, упорно и старательно сбивать с прохожих шляпы, я понимаю, что мне пора отправляться в плавание, и как можно скорее».

Память безошибочно вывела меня к этой странице. Целый месяц я не нахожу себе места. Целый месяц, втайне от себя, я ловлю температурные сводки Севера и вижу, до галлюцинации ясно, как в Беринговом море играют голубые гренландские киты. Сначала из зеленой волны дугой выходит жирная спина, потом подслеповатый, маленький, как у слона, глаз, и, наконец, выкатывается раздвоенная лопасть хвоста. Я чувствую, как счастливо и удобно исполинскому жирному телу в упругой толще воды.

В редакции на меня посматривают подозрительно: шеф не одобряет пристрастие к дальним командировкам. Впрочем, и лето уже на излете — может, на сей раз действительно обойдется. И вдруг будто какая-то таинственная сила толкает меня, я подхожу к редакционному окну, за которым изнывает от зноя Москва.

— А сейчас в Беринговом море…

— …играют голубые гренландские киты!

Так у меня появляется союзник — поэт Роман Харитонов. Он тоже хочет видеть китов.

Через неделю у нас в кармане похрустывают авиабилеты до Анадыря.

— Колыма, Якутия, теперь Чукотка, — ворчал Володя, знакомый скульптор, от которого я добивалась перед отъездом обещанной статьи о Родене. — Знаешь что? Ты бежишь от цивилизации, а ее нужно изучать. Что ты знаешь о Босхе, о немецкой скульптуре начала века?

Я действительно мало знаю о Босхе. Но когда желтый ветер разгуливает по одуванчикам, как-то не хочется думать об этом.

В мастерской Володи даже летом холодно, как в погребе, и вообще она напоминает колодец: очень высокая и сумрачная. Входя в нее, я всегда опасалась, что в тесноте что-нибудь опрокину, разобью или сяду на эскиз. Обычно я устраивалась на лесенке, расстелив предварительно платок. И все равно уносила на платье зеленоватые, белые и даже черные, как грифель, пятна. Володя работал в техасах и старенькой ковбойке, заштопанной на локтях. Он почему-то не мерз в своем погребе. «У нас, скульпторов, физическая работа», — часто повторял он. Смотря на Володины руки, упруго мнущие глину, я думала: что же такое талант? Почему вот эти небольшие фигурки подолгу преследуют меня, и я радуюсь, вспоминая их пластичные изгибы? Володя знает, что он талантлив, это радует его, и когда он лепит — он бог, он может все. Но потом мучается, глядя на готовую работу, и часто все разбивает вдребезги.

Сколько раз я видела людей, замотанных красотами Ленинграда, Третьяковки, Кавказа. Они терли виски и молили: «Домой! Я больше не могу, я все равно уже ничего не воспринимаю!» Володя никогда не устает воспринимать, может быть, это и есть талант. Сидя в Володиной мастерской, я всегда терзаюсь своим незнанием и даю себе последнее благородное слово всерьез заняться Бахом, Ван-Гогом, Босхом и даже Гауссом. Но потом, поднимаясь в самолет, улетающий куда-нибудь в якутскую тайгу или на Сахалин, я чувствую всем существом, что упорядоченный мир культуры со всеми его открытиями и шедеврами — это еще далеко не все.

В тот вечер к Володе зашел долговязый, блондинистый, очень красивый литовец. Он сварил нам кофе в закопченном железном ковшике, рассказал с сильным литовским акцентом о выставке в Вильнюсе и, услыхав о Чукотке, спросил: «Это почти Альяска, это крайшик неба?» Володя шлепнул шматок глины на станок и, плескаясь под краном так, что на нас летели брызги, с обычной манерой оспаривать самого себя сказал:

— Все правильно, лезай на крайшик неба. Нужно охотиться, бить китов, а не чахнуть в пыльной квартире над пыльной книжкой, которую написал какой-нибудь чудак. Что будут делать скульпторы, когда у всех напрочь атрофируются мышцы? И вот что — привези мне пелекена, чукотского бога, а я, ей-богу, напишу статью, как обещал.

Проводив меня, они еще долго стояли на улице у дверей в мастерскую и курили. В Москве было душно и пыльно: за лето ни капли дождя.

— Я лечу на Чукотку. — призналась я дома.

— Я знаю. — вздохнула мама, — я уже достала рюкзак.

Тем, кто остается, всегда тяжелее. А у мамы на Чукотке погиб брат.

Анадырь — ворота Чукотки. Чтобы увидеть город, нужно долго терпеть в тряском аэропортовском автобусе, потом ждать на груде плавника хлипкий рейсовый катеришко. Когда катер, обиженно ревя, наконец швартуется у причала, пассажиры гулко ссыпаются по дощатому трапу ни узкую палубу. Им предлагают спуститься вниз, в «салон». Никто не спускается. Ветер пронизывает до костей. От острых бутылочно-зеленых воли веет горьковатой пылью. Мы карабкаемся через залив медленно, но неотступно. После долгих скитаний по аэропортам, хриплых споров с неумолимыми диспетчерами, заискивающе-нелепых препирательств с синоптиками впервые становится весело. Солнце остро пронзает бок серой поджарой тучи, и все вокруг вспыхивает нестерпимо ярко: синющее небо, залив, золотистые ящики, плывущие от причала, и снежные всплески гигантских рыбин — они направляются в лиман, выбрасывая светлые тела из воды, будто прошивая волны шелковыми белыми стежками.

— Белухи! — хрипло сказал громоздкий, из тех, что продавливают кресла в ИЛ-18, дядька в гремящем ветровике. — Стерва, а не животная — шестьсот килограммов за раз жрет, тьфу ты! А ребеночек ее вот так ласты сделает, — дядька раскинул полусогнутые руки, больно ударив меня в плечо, — обхватит мамку и едет себе. Вот так обхватит, — он еще раз энергично раскинул неуклюжие руки, — и едет!

— Почему же их не уничтожают?

— Я так думаю, приказу такого не было, — сплюнув, ответил дядька.

Анадырь надвигался на нас серым невысоким мысом, весь темный на фоне холодного, яркого неба. По берегу валялись рыбацкие лодки, у причала возился белый санитарный катер, а в море за трапециевидным камнем что-то выжидали три черных океанских сухогруза. Ворота Чукотки открылись.

Анадырь оказался очень тихим, будто обезлюдевшим. Прохожие попадались редко; разве что внизу, у моря, по мелочам скандалили портовики — ругались торопливо, размашисто, без особой охоты восстановить справедливость.

В ожидании рейса на Лаврентий мы бродили по прибрежной гальке, усыпанной обломками ящиков, по молчаливым серым улочкам, мрачноватым и непривычно обнаженным.

За портовыми строениями начинался рыбацкий поселок. Он тянулся по обе стороны дороги рядками дощатых домишек в одно окно. У иных окно было заколочено, а труба прикрыта фанеркой, придавленной сверху кирпичом: хозяева поехали есть арбузы на материк. У моря, в густых ромашках, белел свежевыструганный вельбот. Тут же, в траве, будто для сравнения, валялась старая чукотская байдара из деревянных ребер, обтянутых полупрозрачной шкурой тюленя. Чтобы выйти на такой байдаре в океан, нужно незаурядное мужество.

Около каждой избенки высилось деревянное, посеревшее от морской сырости сооружение — вроде огромной подставки для галстуков. Сооружение и в самом деле было увешано старомодно-широкими, семужного цвета «галстуками» — юколой (рыбины разрезались надвое, вдоль). Юкола опоясывала яркими гирляндами дома, вялилась на завалинках, на днищах опрокинутых лодок.

В крайнем домике, на крыльце, сидела скуластенькая чукчанка в ядовито-зеленых рейтузах и, покуривая папиросу, следила за тем, как муж, белобрысый рязанский паренек, рубил ящики из-под консервов на дрова. Тут же бегал мальчонка лет пяти, узкоглазый и русый.

Небо было подозрительно безоблачным, и на всякий случай у кладбища ржавых железных бочек пришлось исполнить танец отлетающего самолета. Мы немножко шаманили на Чукотке, и нам в общем-то здорово везло. Слегка пригнувшись, расставляешь, как крылья, руки и кружишься все быстрое и быстрее, заклиная строптивого бога удачи ниспослать тебе летную погоду. Бочки нужны для аккомпанемента, их пустое нутро ухает соболезнующе и ритмично. Бум-бум-бум. Но вообще, как мы узнали позднее, бочки на Чукотке — незаменимая вещь. В них, как свечки в подсвечниках, торчат столбы электропередач, в них привозят горючее и вывозят прозрачный китовый жир, в них геологи пекут себе хлеб, их привязывают к башмакам тонущих в марях тракторов, на бочках едят, спят, беседуют пассажиры грузовых спецрейсов, из бочек вяжут плоты, чтобы переплыть разлившуюся за ночь речку, и, наконец, в каждом доме, в сенях, стоят эти самые бочки с кристальной ледяной водой. Бочки, бочки и бочки — ржавые, новенькие, ослепительно-желтые, красноватые и закопченные дочерна.

У кладбища бочек мы нарвали одуванчиков и отправились в гостиницу, сопровождаемые темнотой: белые ночи кончились, к одиннадцати уже темнело.

С моря тянуло соленой сыростью, корабли на рейде засветили огни, и темнота приблизила их к берегу.

Мы снова вышли к воде, и я сунула в залив палец — попробовать, соленая ли вода. Вода была ничего себе.

Потом мы побывали на побережье двух океанов, высаживались в разных заливах и бухтах. Но везде, спрыгивая с трапа китобойца или гусеницы вездехода, мы прежде всего совали палец в воду: соленая? Откровенно говоря, этот суеверный ритуал уходил корнями в дремучие истоки колдовства, как и танец отлетающего самолета. Мы стремились задобрить бога чукотского побережья. Чего не сделаешь, когда небо, самое капризное в мире, — единственная доступная здесь дорога. Волей-неволей приходилось и самим заботиться о погоде, спокойствии моря и продолжительности дождей.

— Вам повезло, такого лета на побережье не было десять лет, — не раз говорили нам.

Повезло! Мы только усмехались. Мы-то знали, что все здесь совсем не так просто. Как-то в Певеке после неожиданных, изрядно вымотавших нас неприятных событий Харитонов сказал: «Знаешь, я устал заботиться о погоде». И мы просидели в аэропорте Апапельхино без малого одиннадцать дней.

Вопрос передвижения — самый трагический для Чукотки. Человек летит на день рождения к тетке и соседний поселок и возвращается домой через два месяца. Отпускники иной раз воловину курортного сезона проводят в жестких креслах анадырского или билибинского аэропортов.

У морского вокзала мы встретили знакомых по анадырскому аэропорту — всклокоченных, невыспавшихся, помятых.

— «Байкал» подходит, — объяснил нам механик из Эгвекинота, обросший щетиной, слегка навеселе. — Одиннадцать часов — и дома, уж наверняка. Море, я вам скажу, не небо. Правда, к прошлом году у нас в заливе Креста ничью пароход горел — страсть! Детишки там были, женщины. Ребятишек прямо вот так швырком перебрасывали на спасатель. А шторм, я вам скажу, качка… И то б все сгорели, да два механика спустились в машинное, где самое пламя, и люки за собой задраили — чтоб палубу от огня удержать. Это, я нам скажу, люди… А из поселка все было видно, как он горел. Бабы по берегу туда сюда, ревут так, что душу рвет. Да меня и самого перевернуло. А все равно пароходом надежней. Одиннадцать часов — и дома, а так, я вам скажу, вторую неделю торчу и порту, как попугай на табуретке, — по метеоусловиям…

«Байкал» приходил ночью. У вокзала полно было небритых мужчин и усталых женщин с детишками, отчаявшихся дождаться самолета. Детвора, несмотря на поздний час, с криком носилась между чемоданами. Некоторые, уморясь, падали и засыпали тут же, на узлах.

— Севернее и того хуже: туман да ветры, — говорили нам, — не езжайте туда, послушайте доброго совета, а то, неровен час, засядете до зимы.

Чукотка уже глянула на нас вприщур холодными глазами Химеры, когда наш ИЛ-14, ослепнув, рвался из Магадана через громоздкие завалы облаков. Нацепи лыжи и беги себе за самолетом: ощущение укатанной снежной равнины было непоколебимо реальным. Земли больше не было, океана тоже. Была белая, искристая брони, непроницаемая и жутковатая. Анадырь нас не принял. Сутки мы попивали молоко в Марково и небрежно прогуливались у марковских приречных ив. Если б кто-нибудь сказал нам тогда, что эти ивы — последние деревца на нашем долгом, изнурительном пути! Как мы тосковали потом по листьям, по горьковатому запаху веток.

В одном из заполярных поселков молодая женщина рассказывала:

— Повезла я свою дочушку первый раз в отпуск, на Большую землю. Выходим в Хабаровске, а она как запрыгает, как закричит: «Мамочка, мам! Смотри, смотри — кругом кино!» Это она деревья увидела. И все дергает меня за рукав и спрашивает: «Мамочка, а чем это пахнет, чем это так вкусно пахнет?» И как заревела я в голос: «Доченька, говорю, ты моя бедная, это же землей нашей пахнет, землей!» И все захолонуло у меня внутри: надо же, ребенок запаха земли не знает! Муж набросился на меня: постыдись, говорит, люди смотрят, а ты разливаешься…

Ночью мы провожали «Байкал». Было холодно и грустно. Мы уже знали, что никуда не уедем от властного зова имен: бухта Провидения, залив Креста, мыс Блоссом. Где-то за черным небом и морем стыла огромная, пустынная земли с холодными скалами, нежданными бухтами, одинокими, разъеденными туманами поселками.

Через дна дня диспетчер аэропорта объявила:

— Пассажирам, следующим до Лаврентия, подойти к стойке номер один для регистрации билетов.

— Вы родились в рубашке, у нас и по месяцу сидят, — сказал нам диспетчер.

В Лаврентий нас вез сухощавый красивый летчик в темных очках и модной фланелевой рубашке с закатанными по локоть рукавами.

Запрыгнув в самолет, он весело оглядел всех, дал мне заграничную пилюлю от укачивания и, узнав, что среди пассажиров три москвича, вручив нам бидон с прозрачной, светящейся от свежести икрой, кусок хлеба и две ложки. Мы наслаждались икрой, постанывая от удовольствия, а он сидел на мешках с почтой и улыбался — радовался за нас. Потом поднялся к себе в кабину и крикнул, надевая наушники:

— Ну, как везти — как пассажиров или как груз?

— Как пассажиров, пожалуйста! — поспешно ответила я.

Внизу, голубое-голубое, было Берингово море, и, так как мы держались берега, плавали под самолетом нерпичьими шкурами золотистые плоские острова. Иногда они казались розовыми, и тогда особенно резко прочерчивали их извилистые речонки, лагуны и озерца.

«Аннушка» шла плавно и нетряско, как лодка по пруду. Нам тогда казалось, что это из-за погоды: все голубое — и штиль. А дело было в летчике, в Вале Земко. Но это мы поняли потом, полетав с другими пилотами, услыхав имя Вали от десятков разных людей и почувствовав наконец, что такое летчик Чукотки, побережной Чукотки. А тогда мы по достоинству оценили только Валину щедрость и его деловитое изящество.

— Вы особенно-то не прощайтесь, — сказал Валя, высадив нас в Лаврентии, — все равно встретимся, и не раз.

Лаврентий — небольшой, чистый поселок, с хорошей столовой, двухэтажным кварталом и даже биллиардом, установленным на втором этаже обширного, холодного Дома культуры. Здесь собрано все, что полагается иметь серьезному, уважающему себя северному поселку.

Попав в Лаврентий, мы оказались в Чукотском районе, самом восточном в Союзе, восточнее которого только Тихий океан, вернее, Берингов пролив.

Утром следующего для, когда наши земляки в Москве еще не думали укладываться спать и только что садились к телевизорам, в жарко натопленной комнатке райсовета еще молодая, подкошенная неожиданным горем женщина рассказывала нам свою историю — первую из услышанных на Чукотке.

КОЛОКОЛЬЧИК У КОЛЮЧИНСКОЙ ГУБЫ

Нарта лежала уже пустая у яранги, и собаки, рыча, дожирали тухлую корюшку. А Лида все стояла, уронив руки, и ветер с Колючинской губы забирался за старенький цигейковый воротник. Она не чувствовала боли, нос и щеки одеревенели, стали чужими.

— Что же вы делаете? Замерзнете! — проваливаясь в сугробах, к ней бежал молодой мужчина в белой оленьей кухлянке. — Идемте же скорее!

Слова вырывались у него тугими областями пара. «Зеленский, здешний учитель», — представился он, подталкивая Лиду к ближайшей яранге. Потом он оттирал ей снегом лицо и руки, но все равно кожа со щек еще долго лупилась тонкими сухими чешуйками.

По ночам Лида часто просыпалась и, глядя в душную темноту, не могла никак сообразить, где она. От густого запаха прогорклого китового жира, плохо выделанных шкур и подгнившей рыбы тяжело ломило голову. Но в конце концов припоминались мать на воронежском перроне, дядькины губы под усами, жестко выдохнувшие: «Север не любит плакс», и потом бесконечный, как больной бред, путь сюда, на Колючинскую губу. Синий снег, ночь и вспышки северного сияния, от которых она сначала прыгала с нарт в сугроб — напоминало отблески разрывов. Дома, в Воронеже, шел сорок второй год. А здесь вроде и не было вовсе времени.

«Месяц-другой потерплю, — подхватывая пальцем слезы, думала она, — до весны как-нибудь перегорюю, а там сбегу…»

Весна пришла мокрая, ветреная. Полог яранги провисал от сырости. И сразу наступило лето, тоже туманное и сырое. Небо стояло над ярангами низко-низко. В стойбище было голодно. Мужчины с истощенными за зиму стадами ушли в тундру. В ярангах остались только женщины и дети. Собаки, теряя клочья шерсти, носились по стойбищу, подкарауливая помои, которые выплескивали из яранг. Но есть было нечего, и все чаще у стойбища среди кочек встречался свежий собачий скелет: упряжки поедали слабых.

В теплые дни Лида выводила ребятишек в тундру. В душной школе-яранге чад жирников разъедал глаза. Чукчата садились кружком на жестком мхе, закапанном чистящими черными ягодами шикши. Тундра — это было понятнее, чем голубой скользкий шар на ножке, который учительница тихо вращала ладонью.

— Это наша Земля, — говорила Лида, — вон, смотрите, какая большая тундра, а Земля, Земля во много раз больше…

Она терпеливо вытирала ученикам носы и повторяла все по-чукотски. Чукотскому языку ее учил сначала Зеленский, а потом она и сама стала узнавать и запоминать слова. Темнолицые ребятишки смотрели лунными, непроницаемыми зрачками. Они уже умели ходить за оленями, кормить собак, вялить рыбу. Крохотные торбазики из нерпы, оленьи кухляночки и бесстрастные лица — совсем как взрослые. Инстинктом оленеводов они угадывали, что девушка со светлыми глазами и красным, как брусника, ртом не умеет ходить за оленями и ставить капканы на песцов. Но из вежливости они слушали ее. Она рассказывала сказки, немножко веселые, немножко грустные. Она говорила, что оленя можно написать на келькеле — маленькой бумажке, хотя он большой и быстроногий. И можно сосчитать, сколько убил песцов старый Ятыргын, и тоже записать на бумажке. Лида следила за ребячьими глазами. В их непроницаемой глубине все же вспыхивали искорки любопытства. Деды, прадеды, отцы этих мальчишек были оленеводами и охотниками. И мальчишки тоже уйдут в тундру, как только окрепнут маленькие ноги.

Тундра не меняется — она такая же, как тысячу лет назад. Но ведь в тундру может прийти другой человек, человек с разбуженными глазами.

Две голубые полосы татуировки строго очерчивали пос Рультыны, самой красивой женщины стойбища, три двойные полоски параллельно сбегали по подбородку. Муж Рультыны был самым искусным охотником на песцов, и в его стаде реже, чем в других, была копытка[1]. Рультына подошла к Лиде, когда та чистила рыбу к ужину, и стояла молча, теребя коричневой заскорузлой рукой грязное цветастое платье, пошитое как камлейка — широкий мешок с рукавами, вырезом для головы и капюшоном.

— Тебе что, Рультына?

Лида знала, что Рультына и ее муж недоверчиво относились к русским учителям и не пускали старшего сына в школу.

— Юрченко тундра ходи, — грустно сказала Рультына, — а моя сына… — она сунула палец в рот, обнажив сточенные при пошивке торбазов зубы.

— Горло болит? — встрепенулась Лида и побежала мыть руки к самодельному умывальнику.

Юрченко был единственным на четыре стойбища фельдшером и не показывался в Энемнее по полгода.

— Юрченко тундра ходи, — теребя пестрый ситец платья, уныло повторяла Рультына. Она поборола свою гордость.

У мальчишки действительно была тяжелая ангина, и Лида, велев убрать из-под полога ачульхен, служивший всей семье ночным горшком, откинула тяжелую полость, впустив свежего воздуха, дала больному стрептоцид и посоветовала полоскать мальчугану горло подогретой водой из Колючинской губы. Через неделю маленький Напаун уже играл у своей яранги с собаками. А к Лиде с тех пор стали ходить за советом все больные Энемнея. И Юрченко, в краткие свои наезды, выслушивал ее подробные отчеты и наставлял, как бороться с обострениями ревматизма, помогать при сложных родах, простуде и туберкулезе.

— Ну как насчет отъезда? Скоро ведь упряжка пойдут. — пряча глаза, спросил ее как-то Зеленский.

Лида усмехнулась и тоже опустила глаза.

Вдвоем они сложили на сырца неуклюжую печь — для хлеба, А потом, когда льды затерли в губе тяжелую американскую шхуну, каждый день наведывались к ней, таща за собой пустую нарту. Топор не хотел брать крепкое просмоленное дерево. Каждый удар стоном проносился по такелажу и, отраженный рубками и отсеками, возвращался обратно. Шхуна не хотела поддаваться, люди не хотели уступать: на тысячи километров вокруг не было ни одного деревца. Каждый день они увозили со шхуны нарту обледенелых, тяжелых обрубков — корабельное дерево все равно что железо. Потом вспомнили про гвозди. В стойбище не было ни одного гвоздя. Тщетно лазали они, скользя, обдирая руки, по обледенелому, завалившемуся на борт корпусу шхуны. Нашли всего три старых, ржавых гвоздя. Вытянуть гвозди из обшивки тоже никак не удавалось. Тогда Зеленский отыскал в полузатопленном трюме моток троса. Он долго вырубал его из толстой наледи и наконец торжествующе бухнул на парты. «Зачем?» — удивилась Лида. — «Увидишь!» Из троса получились отличные гвозди. Зеленский нарубил их целую кучу. Чукчанки попытались было растащить таинственные железки на амулеты. Пришлось объяснить им, что без железок не будет большой и красивой яранги. Гвозди были возвращены. Из дерева, добытого на шхуне, сладили высокий каркас и обшили его, насколько было возможно, остатками досок. На это сооружение, вызывавшее томительный интерес всей округи, накинули обычный балахон яранги, только уже с окнами и дверями. В нарядный дом-ярангу приходила учиться чукотская детвора. Поначалу с ними захаживали и матери. Чукчи любят детей со страстью и ревнивой осторожностью кочевников, познавших, что такое голод, опасность, болезнь.

В доме-яранге, пропахшем морем, появилась на свет хрупкая, тихая девочка — дочка Зеленских.

И снова на четыре месяца скрылось солнце, застонала за пологом яранги пурга, закурились и банках едкие жирники. Приходили медведи, учуяв ямы, где хранилась копальхен — квашеное моржовое мясо, заложенное в дни осенней ярмарки.

Чумазые ребятишки уже бойко строчили в своих тетрадках, и некоторые даже пробовали умываться по утрам, как велела учительница. Женщины приходили подивиться на беленькую девочку, у которой глаза были, как капельки неба, и рот красный, как брусника. Они приносили ей в подарок вяленую кету и слегка позеленевшую копальхен. По вечерам Лида собирала женщин, и они при свете жирников шили для фронта камосные рукавицы из меха с оленьих ног, пыжиковые шапки и торбаза. Что происходит на фронте, толком никто не знал, потому что в Энемнее не было ни радио, ни газет.

Иногда Зеленский или Лида пускались в опасный путь до бухты Лаврентия — за газетами, чернилами, крупой. Собаки бежали споро, на узких партах с непривычки трудно было усидеть, приходилось напрягать все тело. Правда, потом появлялся «инстинкт» равновесия, и все эти сложные манипуляции корпусом и ногами выполнялись автоматически, даже во сне. Сухой мороз выжигал легкие, язвил каждый кусочек кожи, случайно высунувшийся из-под меха. А нарты все неслись сквозь серебристый от снежного света сумрак — по узким долинам рек, по округлым склонам сопок, ошалело скатывались под уклоны и снова скользили, все дальше к юго-востоку.

До Лаврентия было километров триста. По ровной, наезженной дороге собаки делают десять — двенадцать километров в час. Так что за трое суток можно было добраться до поселка, не утомляя упряжку. Но иногда этот путь становился мучительно долгим.

Однажды, плотно нагрузив нарты томатной пастой, сухой картошкой и солидным мешком с почтой, Лида отъехала километров сто от Лаврентия. Было тихо, но каюр беспокойно поглядывал по сторонам.

— Ты что, Тынавотгыргын?

— Плохо, тундра молчит, — откликнулся каюр. — Палатка пора ставить. Пенайоо — пурга идет.

Лида повернулась и сторону, куда особенно тревожно поглядывал каюр, и увидела, как белый дым острым языком полыхнул над ближайшей сопкой Очертания сопки расплылись, размазались по небу, и все поплыло, смешавшись с бледным горизонтом. Что-то невыносимо тоскливое, давящее нависло над тундрой. Лида еще никогда не попадала в пургу, и чувство тяжелой тоски было странным и неожиданным. Темнело стремительно, будто поднималась чернильно-плотная дымовая завеса. Потом торопливо, все густея, повалил снег. Стало беззвучно и глухо, как под тяжелой крышкой. Тынавотгыргын натянул низкую палатку, укрепив один ее конец за нарту, другой — за колышки, вбитые в сугроб. Собаки, сгрудившись, легли у палатки и тесно прижались друг к другу.

— Лезай палатка! — прикрикнул на Лиду каюр. Три дня они лежали, погребенные под снегом, жуя сухие галеты и вздрагивая от надрывных стонов ветра. Лиде казалось, что сумасшедшим ураганом все давно содрано с земли и сброшено в Ледовитый океан, осталась одна их палатка.

— Зачем плачешь? Нельзя плакать — замерзнешь! — сердился Тынавотгыргын.

На третий день ветер стих так же резко, как начался. Каюр вылез, проверил свой старый винчестер и отправился искать дорогу. Лиду качало от слабости. Тундра вокруг казалась незнакомой: сопки стояли черные, бесснежные, кое-где, наоборот, появились новые холмы — из снега. Тынавотгыргын все не возвращался. Собаки нетерпеливо рычали, вздыбив на мощных загривках густую шерсть. Лида схватила карабин и стала стрелять в воздух. Вскоре на выстрелы вышел Тынавотгыргын. Ища дорогу, он заблудился и, может, замерз бы, если б не услыхал выстрелы из карабина.

Впрягли собак и решили понемногу двигаться вперед. Лида села на нарты и задремала. Опомнилась она в снегу. Где-то далеко, в снежной пыли, звенел ошалелый, взахлеб собачий лай. Не было ни каюра, ни упряжки. Лида пошла по следу умчавшихся собак и вскоре встретила расстроенного каюра. Он объяснил, что собаки усидели песца, понеслись и, очевидно, убились вон в том овраге. До Энемнея было двести километров. Лиде столько не пройти — это понимали оба. Но прежде всего надо были отыскать разбитые парты с продуктами — без них и дня не протянешь.

Вскоре покачался темный, обнаженный ветром край оврага.

— Волки, никак? — насторожился Тынавотгыргын.

Снизу, будто из-под земли, доносился злобный, усталый вой. «Собак жрут», — Лида горько пожалела о погибшем карабине.

Каюр осторожно приблизился к оврагу и заглянул вниз. В тот же миг он исчез в глубокий расщелине, будто кто-то быстро сдернул его за ноги в овраг. Первым побуждением были бежать. Но, пересилив себя, Лида подошла к оврагу и увидела Тынавотгыргына, который быстро скатывался вниз, к темному клубку, воющему на середине крутого, обрывистого склона. «Берегись!» — крикнула Лида, но губы, смерзшиеся в узкую щелку, только чуть шевельнулись, испустив что-то вроде вздоха. Тогда она села на кран оврага и стала бессмысленно смотреть вперед, не в силах взглянуть туда, вниз, где Тынавотгыргын стремительно катился в волчью стаю. Когда она, содрогнувшись, все-таки заставила себя опустить глаза, там, на обрывистом склоне, происходило что-то странное. Тынавотгыргын возился среди бестолково метавшейся стаи и что-то пытался сделать, стегая лохматых зверей толстой палкой, выломанной при падении. И только тут Лида поняла, что случилось. Собаки, увлеченные погоней, не заметили оврага и сорвались вниз, как и предполагал Тынавотгыргын. Но, катясь в овраг, они зацепились за торчавшую на склоне корягу потягом — ремнем, к которому пристегивается упряжка, и повисли над пропастью. Лида помогла каюру осторожно, по одной вытащить собак из оврага.

Это было первое боевое крещение в тундре.

Шесть лет по утрам выходила Лида из своего большого дома-яранги с колокольчиком в руке. И на звон колокольчика, подхваченный ветром с Колючинской губы, прибегали учиться маленькие энемнейцы. А потом, так и не привыкнув к суровому краю, умерла ее беленькая дочка. И Зеленские, погрузившись на несколько нарт, двинулись к Лаврентию. Нарты катились по хрусткому насту, а на пригорке еще долго-долго стоял весь Энемней, где каждого они знали по имени, знали его простые радости и доверчивые надежды. И когда нарты отъехали уже совсем далеко, грянул залп, за ним еще и еще. Лида заплакала. Это мужчины стойбища обещали помнить о ней, русской учительнице, заплатившей жизнью дочери за любовь к их детям.

Переехав в поселок близ Лаврентия, Лида стала заведовать красной ярангой — клубом оленеводов, где слушатели разбросаны на сотни километров друг от друга.

Она ходила по долинам рек, иначе немыслимо было разобраться в однообразной желто-зеленой шири, то слегка всхолмленной, то вдруг взорванной черными, выветренными горами. Хорошо было шагать по полувысохшим руслам, где под ногами хрустела холодная рябая галька. Правда, иногда, переходя вброд мелкую речушку, Лида вдруг проваливалась по пояс, ледяная вода жгла тело, и приходилось немедленно разводить костер из веточек ерника, мха, кустиков голубицы. Но, пожалуй, самое трудное было в другом: тундра не знала хлеба. На вопрос «кав-кав» чукчи обычно качали головой: нету! Возвращаясь из похода по стадам, Лида набрасывалась на хлеб и еще долго носила и карманах пахучие ломти. Откусит — положит, а иногда просто достанет и понюхает.

Не раз во время своих рейдов Лида выходила к оленеводам Выгхерывеема — Прямой реки. Летом река мелела, и невозможно было подвезти по ней ни продукты, ни топливо. От голода росли в поселке большеголовые, рахитичные дети. А километрах в сорока от Прямой реки тоже не очень-то сладко жили оленеводы колхоза имени Ленина. «Одному охотнику, даже очень меткому, трудно убить медведя, — говорила выгхерывеемцам Лида. — Надо вам объединяться!» — «Трудно объединяться, мы не привыкли», — осторожничали старики: они боялись, как бы не стало еще голоднее. Тогда, оставив красную ярангу и уютный поселок, Лида вместе с Зеленским перебралась учительствовать к оленеводам Прямой реки. Так уж получилось, что учителям и врачам Чукотки приходилось не только учить детей и бороться с туберкулезом, но еще и прокладывать мосты между пропастями столетий. «Надо объединяться, тогда будет много оленей», — твердила на собраниях стойбища Лида. И снова пришлось грузить скарб на нарты: вняв голосу рассудка, выгхерывеемцы решились объединяться. Нарты, запряженные цугом, серыми цепочками потянулись к берегу Мечигменской губы, где уже поставили свои яранги оленеводы колхоза имени Ленина.

Лида стала учить ребятишек двух разных чукотских стойбищ. «Люди все одинаковые, — говорила она недоверчиво косившимся друг на друга детям, — Отец Ринтитэгина кормит оленей и отец Панай кормит оленей. Яранга отца Ринтитэгина обтянута оленьими шкурами и отца Панай — тоже». Но еще долго сидели по разным углам яранги надменные маленькие представители двух стойбищ.

К лету стало очень туго с мясом. И как только вскрылся лед, оленеводы объединившихся стойбищ спустили в Мечигменскую губу вельбот. Мужчины рассчитывали на море: может, удастся убить лахтака или жирную нерпу. Женщины с ребятишками поджидали охотников на берегу. Но напрасно они, побросав ребят, бежали по скользкому припаю навстречу первому вельботу: на дне вельбота валялась всего одна худенькая нерпа. Оленеводы знают все повадки оленей, помнят каждое местечко тундры, где можно хорошо накормить свое стадо, и еще они знают, как ставить капканы на песцов. Но море — там все непонятно и страшно.

— Ах, Лидия Федоровна, — вздыхал председатель, — не горюйте, оленевод привык голодать.

— А как же Лорино, зверобойный колхоз? — не унималась Лида. — Там и сейчас есть моржатина.

— У них своя беда — оленей нет, — щурился председатель, отлично понимая, куда клонит эта женщина, совавшаяся во все его колхозные дела. — Да и никогда оленеводы не захотят жить с береговыми, никогда!

А вскоре приехал Гутников, секретарь райкома партии, собрал все стойбище и сказал: «Одной тундрой, товарищи, не проживете, надо объединяться со зверобоями Лорино. Сейчас, как объединили стада, вам стало легче. Если слиться еще со зверобоями, будут вас кормить и тундра, и море…» От табака ело глаза, шумели оленеводы — шутит секретарь, их деды и прадеды кочевали в тундре и не хотели знать моря, потому что мужчине не к лицу быть анкалин — береговым. Мужчина должен жить в тундре.

— Чукотка — суровая земля, — перекрывая возмущенный гул собрания, убеждал Гутников, — эта земля ничего не родит. Но ее омывает богатое море, где водится рыба и зверь…

Солнечным утром у подножия горы Уйвывойген свернутыми знаменами легли яранги оленеводов. Люди не мигая смотрели в сторону моря. Ничего хорошего не ожидали они от непривычной этой суматохи. Тут же, на берегу, на жидких узелках сидела Лида с крохотным Мишкой у груди. Второй ее сын, Генка, бегал вокруг, собирая прозрачные панцири высохших морских рачков и мохнатые раковины мидии. Ему почему-то казалось, что на новом месте ничего этого уже не будет. Как всякий ребенок, он чутко улавливал беспокойство взрослых и тоже приготовился к худшему. Из детей никто больше не играл, чукчата жались к теплым кухлянкам матерей — нет, не хотели они встречаться с детьми зверобоев, не хотели есть мясо кита, хотя оно и очень вкусное. По жидкому золоту залива скользнули острые тени. Это от Лорино, поселка зверобоев, шли за ярангами оленеводов пустые вельботы.

Оленеводы поставили свои яранги через глубокий овраг от поселка зверобоев. Учителя, фельдшеры, заведующие окрестными красными ярангами понимали, что пропасть, вырытая веками между оленными чукчами и анкалин, гораздо глубже и опаснее этого оврага. И именно им, сельским интеллигентам, предстояло сравнять эту пропасть.

Лидию Федоровну Зеленскую чукчи охотно слушали не только потому, что она знала много книжек, умела показывать кино и всегда правильно, красиво говорила — она еще не хуже мужчин охотилась на песца, шила сама торбаза и кухлянки, искусно вялила рыбу, ела, не морщась, копальхен, а ее сыновья дружили с чукотскими детьми и пели чукотские песни. Чукчи слушались ее советов, и в том, что Лорино сейчас — богатейшее хозяйство Чукотки, есть и ее заслуга.

Поглощенная чужими делами, Лидия Федоровна проглядела день, когда в их дружной семье появилась трещина. А когда увидела, оказалось, что уже поздно.

Расставшись с мужем, Лидия Федоровна с тремя маленькими сыновьями переехала из Лорино в Нунямо, небольшой заброшенный поселок у самого входа в залив Лаврентия. Ее выбрали председателем местного колхоза.

У подножия крутого мыса лепились скудные яранги зверобоев, ветер с Берингова моря просолил их насквозь. Лида поселилась в гнилой хибарке, построенной когда-то заезжим купцом. Даже легкий бриз беспрепятственно пронизывал ее насквозь. В пуржливые ночи, предупреждая об опасности, дикой кошкой кричала сирена. Мальчишки, просыпаясь, жались к матери. В такие ночи она укладывала их рядом с собой прямо в торбазиках и пальто. «Спите, сыночки, — приговаривала она над ними, — мамка вас в обиду не даст…» И так хотелось, чтобы кто-то пожалел и ее: слишком большую тяжесть взвалила она на плечи, став единственной на Чукотке женщиной-председателем отсталого зверобойного колхоза.

Утром, накинув брезентовый плащ и натянув высокие сапоги, она выходила в тугой морской ветер провожать на охоту вельботы. Лодки, как призраки, скользили между зеленоватыми льдами. И каждый раз екало сердце: уж больно хрупкими казались они в море. А вскоре с одним из вельботов она проводила на охоту и Генку. Все мальчишки поселка рано или поздно выходили в море. Генка вышел немного раньше других — сел на вельбот и отправился бить моржей. Генке повезло с первого раза: их вельбот подстрелил полтора десятка нерп и двух огромных, пудов по сотне, моржей. Генка прыгал от радости: «Мама, теперь я смогу тебе помогать».

Когда море очищалось ото льда, охота на тюленей прекращалась и начиналось самое опасное — погоня за китами. С пятнадцати лет Генка стал выходить на китов, и Лидия Федоровна, провожая его, просила с бабьей исступленной тоской: «Береги себя, сынок!»

Охота на китов с вельбота — отчаянная штука. Деревянная моторная лодка выходит один на один с быстроходным морским великаном. Удар китового хвоста — и разломанный пополам вельбот камнем идет ко дну. Обычно на кита выходят четыре вельбота. Утомив его погоней, они медленно сближаются и начинают гарпунить. Бросок, еще бросок. Это самый опасный момент. Раненый кит еще долго мчит за собой маленький, беспомощный вельбот. «Береги себя, сынок!» — просила Лидия Федоровна. А Генка смеялся и пел Воинственные чукотские песни.

Зеленская построила в Нунямо первые дома, обзавелась тракторами, чтобы не таскать китовое мясо от берега на плечах, купила катера, куда более быстроходные и надежные, чем скорлупки-вельботы. Имя Лидии Федоровны запестрело в газетах. «Неузнаваемым стал поселок зверобоев Нунямо, — писала «Советская Чукотка». — Никогда не было в этих местах таких высоких трудодней…» Однажды в Наукан, старинное приморское стойбище, куда Зеленская наведывалась с сыном Мишкой за древними талисманами из моржовой кости, каменными ножами и наконечниками для стрел, за ней приехал бригадир китобоев. Председателя колхоза срочно требовали в Магадан. Из Магадана она вернулась с орденом Ленина.

Когда самое тяжелое было уже позади, когда в семью пришло устойчивое, крепкое счастье, как гром среди ясного неба, грянула беда: в нелепой драке, затеянной подвыпившими зверобоями, пьяная пуля сразила Генку, загородившего собою мать.

Тогда ей показалось, что жизнь кончена, надо бежать, скорее бежать от проклятой Чукотки, отнявшей у нее двоих детей. Но от горя нельзя убежать. Только на той земле, которой отдано двадцать лет, которая знала ее и гордилась ею, могли понять глубину ее горя и помочь.

Горе еще ломает, гнет к земле сильную, по-мужски самостоятельную женщину. Разговаривая с нами, Лидия Федоровна то и дело выходила в другую комнату — пила сердечные капли. Но она выстоит, потому что у нее еще двое мальчишек, которых надо вырастить и воспитать, потому что слишком много отдано Чукотке, чтобы вот так все бросить, не завершив.

С ЛЕТЧИКАМИ НЕ ПРОЩАЮТСЯ

Валя был прав: глупо прощаться с летчиком на Чукотке. Утром мы топтались у его машины и заглядывали всем в глаза: нам нужно было в Лорино.

— Как везти — как пассажиров или как груз? — Валя усмехнулся сверху, из кабины.

— Вези как груз, — сказал Борис Комков, командир звена, и уселся на ремне между пилотами. Значит, и он летит.

Из-за локтя Бориса видно, как Валя поставил винт на малый шаг. «Аннушка» затряслась от нетерпения. Галька зашумела под колесами. Ветер пять метров в секунду, под крыло — это много, но взлетели хорошо. Валя был серьезен. Над головой Бориса светилось голубое-голубое небо, и силуэты летчиков расплывались в золотистой пыли. Валя худощавый, поджарый, тонколицый. Ему можно играть в кино насмешливо-галантного французского летчика. Профиль у него острый и правильный, и в глазах грустноватая дымка. Борис крепкий, упитанный, ширококостный и широколицый. Вид у него простодушный, но он себе на уме. Плечами Борис касается обоих пилотов. Они сидят перед небом напряженно, как перед глазом фотокамеры. Сосредоточенны: очень сильный ветер. Слева у нас море. Оно кажется спокойным и гладким, как эмаль. Под нами и справа тундра. Здорово качает: «аннушка» ползет у самой земли, и еще — ветер. Потом Валя забирает штурвал на себя — лезет вверх. Секунду за локтем Бориса виден задранный нос «аннушки» с прозрачным диском пропеллера. Ох, как замирает сердце.

Однажды мне дали на секунду штурвал, и я почувствовала в руках машину. И захотела летать — до яростной тоски, до того, что все на земле вдруг показалось неинтересным. Тот, кто дал мне штурвал, давно забыл об этом. А я и сейчас помню: чуть-чуть от себя — и вниз, на себя — выровнялись. Оглянешься — пассажиры косятся: не очень-то приятно пассажирам вверх-вниз. Но это было давно. А тут я только догадываюсь, какое это счастье — чувствовать машину послушной.

Валя, улыбаясь, выглядывает из-за плеча Бориса. «Ну, как?» Встреть его на земле — все равно сразу узнаешь, что летчик. Наверное, любит рисковать, балансировать на лезвии опасности. Впрочем, играть со смертью никто не любит, разве что отчаянные сорвиголовы, не умеющие ценить жизнь. Зачем искать опасности, когда их и так удручающе много? Здесь, на побережье, воздушные потоки швыряют самолеты, как камни, — тысяча метров вверх, восемьсот вниз. Месяц назад один пилот головой проломил кабину. В таких случаях помогает только выдержка: все равно вырвусь, врешь — так, чтобы руки каменели на штурвале. Асы — это самые выдержанные. Победу над опасностью празднуют по-разному: у Вали — радостное возбуждение, у Бориса — больше досады: мол, вляпался в историю, а не стоило бы. Потому и кажется, что Валя любит риск. А он просто его не боится, и радость — всего лишь следствие.

Зимним утром в поселок Сиреники пришел запрос: мальчик из яранги на реке Эргувеем опасно болен, нужен врач. Синоптики обещали пургу, и самолеты стояли зачехленные. Энмелен полторы сотни километров от Провидения, до Эргувеема в сторону еще километров сто двадцать. Не проскочить до пурги. Но пришла вторая радиограмма. Полетел Земко.

Он летел над заснеженными горами. Горы подхватывали и раскачивали самолет. Энмелен промелькнул черными квадратиками на белом. Теперь в сторону. Эргувеем застыл и сравнялся снегом — бело и бело. Второй пилот покосился на Земко: ну хоть бы один ориентирчик, эдак можно на Святого Лаврентия залететь, а то и до самой Аляски. Земко сам взялся за штурвал.

Четвертый год он летает в зимнюю тундру, возит в яранги оленеводов продукты, письма, медикаменты. За корявыми застругами, за бесформенными сугробами угадывает он каждый поворот реки. А вот и след стада — дорога, вытоптанная в снегу, ее отлично видно сверху… Еще пять минут — и выплывут темные конусы яранг.

Лыжи взметнули серебряный ветер. Чукчи выскочили из яранг, повисли у «аннушки» на крыльях. Это был самый счастливый день в стойбище, самый радостный день. Пританцовывали в честь храброго летчика Валентина, не побоявшегося пурги. Расставив руки, кружились все быстрее в неуклюжих оленьих кухлянках. «Амынь аккаем! Ах, как хорошо!»

Они знали Земко. Прошлой зимой, когда нелепый декабрьский дождь льдом сковал тундру, он возил оленям прессованное сено. Оленей кормило небо.

Старик методично бил в бубен, отгоняя от больного мальчика злых духов «келе». Выбежала из крайней яранги полуодетая женщина в спущенном с плеч керкере[2], еще потная от жары в меховом пологе, — мать.

Валентин влез в жаркий полог. Там, разметавшись на оленьей шкуре, бредил мальчонка — что-то похожее на дифтерию. В углу курил его отец, он кивал гостеприимно: «Этти! Этти! Здравствуйте, входите!» От жирника струился горький чад. Втроем торопливо одели мальчика. Когда мать вынесла его из яранги, Валентин уже запустил мотор. Началась поземка. Чукчи качали головой: «Пенайоо! Скоро будет пурга!»

Земко и сам видел, как закипает горизонт. Обнаженные ветром, опасными становились кочки. Он повернул самолет навстречу ветру, дождался сильного порыва и дал полный газ. Машину рывком оторвало от земли и бросило вверх.

Земля сразу растворилась, закрутившись белесым смерчем. За спиной стонал в бреду мальчонка. Земко гнал «аннушку» на пределе: кто скорее — он или пурга? Небо почернело от туч. Только впереди еще оставались куски чистого вечернего горизонта. Он рвался туда. Но ветер уже нагонял машину, давил ее вниз, бил под крыло.

Потом наступила темнота, полная темнота, искореженная ветром. Над всем побережьем Чукотки не было ни одного самолета.

В Нунлигране диспетчер сказал: «Садись, коли можешь» — и стал помогать сориентироваться.

Садился в ревущую темноту. Больно ударило виском о кабину. Второй пилот заметно побледнел: ему еще не приходилось садиться в «никуда». Чукчонка встречали врачи. Один из них молча потряс Валентину руку. Очевидно, положение в самом деле было серьезное.

Привязав машину (ветер нахально вырывал ее из рук), они едва добрались до пилотской. Летчики, загоравшие с утра, только усмехнулись, услыхав, что Земко с Эргувеема: «Брось заливать, там такое сейчас творится». Валентин махнул рукой и завалился спать.

На Севере все связано с этими людьми. Свадьба, роды, болезнь — ничто не обходится без летчика. От него зависят настроение, здоровье и сама жизнь зверобоев, охотников, оленеводов, разбросанных по побережью.

Земля, не знающая людей, становится такой, какими приходят на нее люди. Добрыми приходят — доброй, суровыми приходят — суровой, безрадостной.

Говорят, Север сильно изменился, не тот стал Север. Это изменились на Севере люди. Раньше на тысячи километров один, в заснеженной келье, под вой пурги жил полярник. Он должен был быть гигантом, этот человек, чтобы выдержать Север и свое одиночество. Гигантов и выбирали, да их и нужна была горстка. Сейчас Север не тот: десятки селений, обжитые полярные станции, и кругом люди, много людей. Не хватает гигантов. И ненужным стало злое полярное одиночество. Меньше требуется от зимовщика, больше от снабженцев. Жить стало сносно, и Север стал доступен всякому. Помню, на Врангеле в чистой, как операционная, комнатке сокрушался большой, лысоватый, рано постаревший от жестокого острова метеоролог: «Женщина пришла в Заполярье! Зачем здесь женщина? Любовь, коврики, детский сад? Опошлили, унизили Север. Детский сад в бухте Роджерса — бред!» Он горевал, этот могучий мужчина, потому что ненужной стала его первобытная мощь. Прежде он один выходил на скалистый, окованный льдами берег, и казалось, только такая широкая грудь может выдержать ледяной океанский ветер. Голые сопки плыли вокруг, пищал на последней батарейке приемник. Это был Север, и здоровый мужчина удерживал его на узде, все туже и туже накручивая узду на ладонь. И вдруг испугался, увидев совсем у глаз его укрощенную, послушную морду. Приехали женщины, повесили коврики и повели детей по скользкому насту в детсад. И героические шаги до метеостанции стали не героическими, а просто тяжелыми. «Заполярье не будет обжито в наш век», — это понимали мужчины. «Оно станет терпимым», — считали женщины. И легенды перестали рождаться, потому что легенды рождаются тогда, когда нет покоя: когда недостижима Ширин и любовь Роланда осталась далеко.

Земко и Комков не попали в песню, но их предшественник Петренко, у которого Борис летал вторым, легендарен. Чукчи в зверобойных поселках до сих пор самозабвенно отплясывают танец прилета Петренко. Коврики и абажуры вспугнули легенды. А жаль — ведь и сейчас, разбежавшись на каменном пятачке, самолеты бросаются в пропасть, чтобы в этом смертельном падении ощутить вдруг удар воздуха под крыло и взмыть вверх — назло липкому страху, издевательски малой площадке, назло дифтерийной заразе, засевшей в горле ребенка. Летят в непроглядных облаках ослепшие «аннушки» и вдруг с решимостью самоубийцы кидаются вниз: двести метров, триста, километр. Здесь же берег, здесь горы, здесь море! Но машины выныривают у самой воды из жуткого пике и вдоль открывшегося берега ползут на свою площадку.

Четыре сомкнувшихся плеча в голубой амбразуре кабины. Пилоты летят лицом в небо. Валя надевает ларингофон, шевелит губами и отдает штурвал от себя. Едва заметное движение левой рукой — мы заваливаемся на крыло. Лорино крутится у нашего крыла, как цветная граммофонная пластинка. Мелькает море, серые кубики, рыжая полоса.

Лорино — столица самого мощного на Чукотке хозяйства, колхоза имени Ленина.

Полдень, в конторе никого нет. «Председатель, небось, на берегу».

Пыльная крутая дорога отвесно срывается вниз. И вдруг у самых ног — море. Оно пронзительно синее, в острых гребешках, под ясным небом. Ветер пахнет солью, свежей рыбой и еще чем-то чистым и пряным, от чего хочется смеяться и бросаться песком. Руку больно скручивает в воде: ого, это полярное море! Это Берингово море. Оно ласково лижет сапоги, но чувствуется судорожный холод его языка. К морю притиснулся обрывистый берег: Лорино лежит на холме.

Впереди свистят крыльями чайки, они белоснежны и гортанны. Их тысячи, они носятся легким перовым облаком, жадно кидаются вниз, что-то рвут клювами, снова взмывают и плюхаются на воду, качаясь на волнах, как неживые. Сладковатая вонь сводит скулы. Чайки взлетают, открывая на песке темное, кровавое. Это кит.

У каждого места земного шара есть что-то свое, предельно обычное для него, заветное, чего нет и не может быть в других местах. Африка — это львы, Соединенные Штаты — Ниагара, Греция — Акрополь.

Проделав десять тысяч километров, мы ступили На самый восточный краешек северного полушария, на землю Чукотки, и не почувствовали этого. И только тут, увидев берег, усеянный останками китов, такой театрально-необычный, вдруг ощутили головокружение. Земля медленно отсчитывала меридианы: часовой пояс Красноярска, потом Иркутск, граница полушарий, еще, еще дальше. Ох, как чувствуются теперь все десять тысяч километров, лежащие за спиной!

Мы шагаем вдоль исполинского тела, дурея от запаха дымящихся внутренностей, сплевывая кислую слюну. Мягкий, кровавый мешок — сердце кита. И еще у кита есть язык. Трудно представить: у кита — и язык! Облизывающийся кит. А язык вот он — килограммов на триста-четыреста. Небось, трудно быть молчаливым при таком языке. Раздельщики-чукчи чавкают резиновыми сапогами, поднятыми до бедра. В руках у них лопатки, вернее, закругленные ножи с длинными черенками. Лезвия остры, как бритва. Шкура кита пластается ими легко, как масло. Сначала снимают жир. Он лежит тяжелыми брусками на берегу — точь-в-точь куски исполинской тыквы, оранжево-желтые и упругие. Белые чайки разгуливают по оранжевым брускам, вызывающе посматривая в море. Коричневые раздельщики отхватывают очередной кусок кита, цепляют его железным крюком и волокут в общую кучу. Потом режут печень и мясо. Чайки ревут от радости.

Маленький чукчонок сидит у кита на хвосте и смачно чавкает. Оказывается, перочинным ножиком он отрезает маленькие кусочки китовой кожи и сосет их, как свиные шкварки. Я тоже сажусь на хвост, он гладкий и упругий, как резина. И плавники точно такие же — гладкие и пружинистые. Мальчонка протягивает ножик — мол, нате, жуйте кита. Спасибо, но мы уж лучше будем есть его потом, в котлетах. Чукчонок улыбается настороженно: отношение к киту разделило нас. Мы по-разному смотрим на жизнь. Мама и папа этого пацана не раз участвовали в весеннем празднике кита, когда тут же, на берегу, до последнего кусочка съедали первого добытого «рэу» — оставался скелет да кишки.

Мы сидим на хвосте ободранного кита, лицо холодит ветер с моря. И жаль хвостатого исполина, что прошел столько морей, был так гармоничен и красив. Когда видишь спиленное гигантское дерево или шкуру редкого зверя, что-то всегда говорит тебе, что убийство было не совсем оправданно, что не такую уж пользу принесло оно людям, чтобы лишить жизни красивое и гордое существо.

Каждому свое. Одни колхозы выращивают хлеб, другие бьют китов. Колхоз-китобоец размахнулся от мыса Халюсткина до мыса Дежнева: сто сорок километров по берегу, двести вглубь. Страна в двадцать восемь тысяч квадратных километров, вроде бы Бельгия или Албания. Ее омывает море, полярное и беспокойное, а с суши подступает тундра, везде одинаковая, тоже как море. Мысы, носы, бухты с холодными, как утренний туман, именами. К стране подступает прибой, пена бьется о скалистые берега, по глубоким заливам мчатся наперегонки горбатые волны — кто скорее добежит до маяка. Маяки одиноко и тревожно светят с края земли в океан.

Поднимаясь с берега, мы натолкнулись на высокого, плотного человека в сером костюме и зеленой велюровой шляпе. У него была выправка военного, приветливое лицо, серые, живые и требовательные глаза. О том, что он не так уж молод, говорили морщинки у глаз и глубокие залысины на лбу. Это председатель колхоза Григорий Семенович Гутников. Мы, пожалуй, ожидали чего-то более колоритного: энергичных движений, мощной челюсти, прямых и гордых плеч, властного прищура. Так нам по крайней мере о нем рассказывали, тот же Борис Комков. Мороз, пурга, летчики не знают, лететь — не лететь? Приходит Гутников, тогда еще председатель Восточночукотского райисполкома, ему надо в тундру: «Глупо, ребята! Конечно, надо лететь!» И везло ему: всегда оставался жив. Борис Комков рассказывал, как попали они с Гутниковым в пургу: «Сел, значит, в тундру, мама родная. Метет нормально, но вижу: то ли еще будет! По всему ясно — начало пурги. А вокруг хоть шаром покати — нигде не задержится, голо. Как машину крепить? А Гутников пыхтит себе в воротник, будто не он кашу заварил. «Это, — говорит, — мы у озера Иони. Знаешь, брат, мне все-таки нужно в Лорино, на собрание». А по стеклам беленьким сечет, так что только звон стоит. «Ну, чего ты, — говорит, — стоишь — езжай!» Разозлился я, мама родная, и поехал. Еду себе на лыжах, как поскользнувшийся гусь. Смотрю, вверху чуть посветлело, дал газ — и в небо. Пролетел чуток — опять прижало. Сели, снова еду. Так до Лорино и доперли. Правда, собрание уже кончилось: часов пять ехали».

Рассказывали, как кочевал Гутников со стадами нынешнего колхоза «Полярник». Пятьдесят второй год, а а стойбищах еще были кулаки. Полгода сколачивал Гутников из одиночек-оленеводов колхоз. Кулаки стреляли в него. Промахнулись. А колхоз живет и по сей день.

Гутников — один из тех, кто в общем-то делал историю Чукотки. История эта еще прозрачна, как маленький родник. И люди вроде Гутникова видны отчетливо. Имена их стали знаменитыми, но сами они ничем особенно не блещут. Ехали сюда работать слесарями, партийными работниками, а пришлось делать историю: подзадержалась она на Чукотке. Хабаровский слесарь, офицер, воевавший и раненый, дотом партийный секретарь крупного завода в Комсомольске-на-Амуре, с марта сорок девятого Гутников — Одна, из главных фигур восточной Чукотки. Это с его помощью яранги превращались в благоустроенные поселки, собачьи упряжки — в самолеты, дикий горный район — в знаменитое Билибино. В десятом классе билибинской школы было четыре ученика, пятым записался он, секретарь райкома. Потом в Хабаровске, в высшей партийной, тянул с семьей четыре года на стипендию. Вернулся в Лаврентий председателем райисполкома.

Жизнь стала вроде спокойней. Но Гутников чувствовал: пора серьезно браться за хозяйство Чукотки, за каждую из его ячеек, раскиданных по пустынному полуострову. Он попросил снять с него высокие исполкомовские полномочия и уехал в Лорино председателем колхоза.

Практик, он мечтал о рентабельности чукотских колхозов, о крепких, по-материковски оседлых хозяйствах. Хотелось доказать — на Чукотке можно не только выживать, но и жить.

Он завел у себя зеркальный шифоньер и тяжелые туркменские ковры, через все Лорино тащил из сельмага изящные венские стулья. Он знал, что из каждого окошка его провожают глазами. Ишь, обставляется председатель, никак надолго осел. «Чудак, — судачили женщины, — ковров накупил. Как повезет их на Большую землю?»

Многие приезжали на Чукотку на время — посмотреть, что как, «опериться», собрать на домишко — и назад. В командировке не покупают зеркальных шифоньеров, и ковров, и стульев не покупают, и чашка одна на двоих, и вилки можно не чистить. Под железной кроватью торчат чемоданы. Их мало: перед кем выряжаться? Вот вернутся на материк — уж тогда. «Вернемся на материк — сделаю себе платье, как вчера в кино, — мечтает молодая женщина, — абажур повесим, как у Гутниковых, шифоньер купим, как у них, — нет, лучше югославский сервант…» Молодые супруги сидят на занозистых табуретках и пьют чай из щербатых чашек. Ничего, пройдет три года — и прости-прощай, Чукотка, поедут к себе под Орел. А Чукотка постепенно затягивает их хорошими друзьями, солидным заработком, странным своим северным спокойствием — миллионом разных разностей, которые может понять только тот, кто отдал Северу свои лучшие годы. «Вот уедем на материк…» Проходит три года, пять, десять. Это не годы идут — это идет их жизнь. А они все сидят на чемоданах, все не чувствуют, что Чукотка — их дом.

Гутников делал все, чтобы отучить людей от чемоданных настроений — и в быту, и в отношении к делу. Жизнь будет не завтра и не через год, жизнь есть, ее нельзя проживать кое-как.

Вскоре мы узнали породу людей, особенно ненавистных Гутникову. Это были трое взрывников-бородачей. Председатель терпел их только из-за морозильника, который они подрядились расширить. Подбирали их, очевидно, в масть. Иначе как объяснить наличие в одном небольшом поселке трех абсолютно рыжих взрывников?

Ходили они в затрапезе, не расставаясь ни на минуту с увядшими, сникшими, как поганки после дождя, несусветного колера шляпами. Двое из них — Володька и Славка — были длинны и худощавы, третий — Сергей — плотный коротыш.

— На Чукотке все взрывники — все рвут и мечут, — приговаривал тот, что назвался Володей.

Володя уверял, что приехал на Чукотку взглянуть на крест на могиле сестры. Где эта могила, он толком сказать не может и едет к ней уже пятый год. Очевидно, никакого креста и сестренки нет, но Володе приятно говорить о себе в сентиментально-лирическом тоне.

На вопрос, откуда они, бородачи переглядываются усмешливо и неопределенно. К своему прошлому они относятся со снисходительной иронией и предпочитают на сей счет помалкивать. Мы заходили к ним в ледник, выглядевший внутри как вполне зажиточное подземное царство с бездефицитным бюджетом: в тусклом свете лампочек серебром висел на стенах иней, и песок, промерзший насквозь, тоже казался драгоценным. В глубине лежали груды мороженых китовых брусков.

Работала эта троица, презрев правила безопасности, с игривой, блатной безалаберностью.

Это случайные люди на Чукотке, да и везде, пожалуй, случайные. Катит их нелегкая от прииска к прииску, от поселка к поселку, как послушное перекати-поле. Обтрепываясь в месяцы загулов, множа собой экзотическую касту ленивых приморских «бичей», они урывают жирный куш на рисковых, опасных работах, за которые не берется никто, и тут же «спускают» заработанное с дружками, махнув рукой на изодранные штаны и ботинки. И снова несет их волна беззаботного шалопайства навстречу краткой, случайной удаче. Избалованные, неприкаянные, без корневой системы, они, как правило, не обзаводятся семьей. Ездят себе из поселка в поселок, усиливая тоску по Большой земле, растравляя чемоданную грусть, — частники, кустари, деклассированные одиночки.

Завидев бородачей, Гутников сердито хмурился: «Вот такие портят Чукотку. Человек, чтобы работать, должен осесть на земле…»

Он сам все чаще наведывался в Магадан — выбивал необходимые машины. Завел в колхозе непривычный для Чукотки строжайший учет-расчет. «Не на год размахиваемся. Кое-как ничего не сделаешь…» Нас приглашал:

— Приезжайте через пяток лет, не узнаете Лорино, партийное слово. Будем на государство работать. Раньше Чукотка только брала, теперь попробуем сами давать. Только б техникой подмогли…

Нелегко было, конечно, поверить в столь ближнее освоение Чукотки: еще неухоженная, куда более податливая, лежит перед Чукоткой Сибирь. Но Гутников верил в свои планы. И главное — верили лоринцы. Не потому ли так упрочилось за эти годы дорийское хозяйство и не лежит на нем тяжкий отпечаток северной ущербности?

А в лоринских домах все больше появляется ковров и абажуров. И с абажурами приходит спокойствие.

МЫ ОХОТИМСЯ НА КИТА

Лорино — поселок капитанов. «Китобоец», «привели кита», «нордовый ветер» — это здесь в обиходе.

«Ретивый» ушел на север, к Уэлену, и будет нескоро. Все другие катера тоже ушли на север. Мы слоняемся по поселку и тоскливо смотрим в пустое Берингово море.

В последних лучах солнца нежатся косматые упряжки. Мощные, лобастые вожаки лениво поднимают голову и осматривают паству. Паства спит как мертвая. Вожаки роняют голову на лапы. Иногда спросонья пробуждаются темные инстинкты, и вся стая, вскакивая, налетает на старую собачонку, пробегающую мимо, рвет ей горло, бока, лапы. На гвалт выходит чукчанка в стареньком цветастом платье и швыряет в собак камнем. Линч прекращается. Чукчанка уходит. Вожак провожает ее вероломным, заискивающим взглядом. На краю поселка надсадно воют собаки, привязанные к белому, чуть закругленному столбу — ребру гренландского кита. Что-то им не нравится в этом мире. Выставив клыки, в пыли лежит моржовый череп. Очень хочется взять клыки, но череп тяжелый. В центре поселка чисто, только клочья собачьей шерсти да растрепанные нарты на высоких подставках немного нарушают порядок. Чуть не сбив нас с ног, к берегу прокатился клубок собак — побежали есть кита. И откуда они знают, когда им пора получать свою долю?

Небо розовеет. В домах зажигаются огни, они как прозрачные капли в светлом еще воздухе. Двое чукчей под руки провели захмелевшую старуху, она трясется от смеха, и жидкие косицы прыгают по плечам. Очень сильно пахнет морем — как из бочки с солеными огурцами.

Утром забежал Гутников.

— «Ретивый» здесь, не ушел! Быстрее собирайтесь, они спешат на охоту…

Когда мы выскочили на береговой обрыв, «Ретивый» уже бойко шел в море. Трясясь от отчаяния, мы завопили, как Робинзоны, не замеченные шхуной: «Э-э-эй!» Они пожалели нас. «Ретивый» дал задний ход и, взбивая буруны, подвалил к берегу. Мы скатились прямо на трап.

Море по-прежнему синее, но уже совсем другое, чем с берега, плюхало в корму. Солнце светило холодно и ясно. Чайки на всякий случай провели облет «Ретивого». Крылья весело трещали над головой. Вахтенный дал право руля, и берег попятился. Во-о-он чуть виднеются останки китов на берегу.

Катер шел ходко и ровно. По бокам, как прозрачные крылья, летели две выпуклые радуги. Из-под носа, правя крылышками, разбегались чирки, смешные, как человечки, бегущие вприсядку. Слева — берег, холмистый и расплывчатый, справа — синее от холода море, там чудится снежная страна, совсем рядом. Это облака, а горизонт здесь действительно очень близкий. Ветер свежий и вкусный. Сначала приятно, но потом пронизывает насквозь. Харитонов спускается в рубку. В рубке Миша Сахарюк, стармех, с ним на море уютно. У Миши большая, круглая, давно не стриженная голова, веселые, темные глаза, он заботлив и добр. Гутников не любит Сахарюка. Причина этой неприязни отчасти прояснилась на правлении, когда Миша грохнул по столу кулаком и взревел: «Машины старые, без ремонта на север не пойду!» — и попытался тут же уйти, чтобы не слушать всяких там разубеждений. Он бывает шумный, но не злой — таким здоровым людям трудно злиться. К своим детям Миша относится с нежностью человека, не видевшего в детстве ласки. Как-то с нами в море вышла его дочка, красивая беленькая девочка. Он нес ее по трапу осторожно, как стеклянную куклу. По дороге нас прихватил шторм, девочку укачало. Миша метался по катеру с тряпкой и ведром, и добродушное его лицо подергивалось от боли.

Когда-то он отстал на Чукотке от парохода да так и остался здесь. Его оценили как незаменимого механика. Два года назад Миша и капитан «Ретивого» Анатолий Гофман заинтересовались в Пинакуле катером, валявшимся на берегу. Катер, вытащенный из моря, умирал медленно и тяжело. В свободные вечера Анатолий и Миша приходили к его подсохшему, изъеденному ракушками телу. Курили, молчали, постукивали, посматривали.

— Ну что, взялся бы? — спросил Гофман.

— Черт его знает, надо Гутникова спросить…

Они вернули катер в море и назвали «Ретивый».

— Наш китобоец — утиль, — любит напомнить Миша. И глаза его смеются, освещая самые грустные уголки лица.

— Скоро будет китовый огородик! — таинственно возвещает стармех. — Там выращиваются киты.

Любая профессия обыденна, даже охота на китов. Это приходит в голову, когда листаешь судовой журнал «Ретивого».

«6 июня, суббота. Штиль. Первый выход в этом году. Старый, гладкий лед толщиной 15 сантиметров. Пошли на зюйд-зюйд-ост от Лорино. Ход малый — лед.

7 июня. Вышли в район мыса Халюсткина. Добыли для колхоза кита.

8 июня. Волнение 3—4 балла. Добыли кита к зюйд-осту от Кригуйгуна. Крупный лед…»

Ветер вырывает страницу из рук и сам переворачивает:

«23 июня. Утопили кита с пикой и шлангом.

24 июня. Взяли курс в поселок Пинакуль за патронами. Подошли к берегу у маяка. Прошли в гавань Литке и пришвартовались на косе.

10 июля. Вышли из Лорино на промысел. Добыли кита. Буксируем в Лорино. Сдали кита и вышли на промысел. Попали в туман. Легли в дрейф. Туман не расходится. Видимость 4—5 кабельтовых. Пошла зыбь.

Уходим на отстой в Мечигменскую губу.

15 июля. Туман рассеивается. Вышли на промысел. Добыли кита. Буксируем в Нунямо. Сдали кита, вышли на промысел. Добыли кита, буксируем в Нунямо. Сдали кита, вышли на промысел. Замечено отсутствие руля…»

Мы идем почти два часа, и опасения насчет моих мореходных качеств начинают сбываться. Волны стали острее и назойливее, так и щекочут катер, и он прыгает, прыгает. Небо по-прежнему исходит светом, море красиво, как в те дни, когда каравеллы Колумба подкарауливали Америку. Но почему-то становится скучно, внутри шевелится сонная тоска.

— Брось, — смеется Миша. — Наплюй, вон смотри туда, да нет — вперед. Это мыс Кригуйгун, там настоящий китовый огород! Да брось думать, ничего не будет!

Я надеваю тяжелый Мишин полушубок и вылезаю на мостик. У штурвала Дима Каляу, старпом. Дима — щеголеватый, красивый эскимос лет двадцати. У него миндалевидные зоркие глаза, румяные скулы и бронзовая кожа.

— Иди сюда! — кричит он, поворачиваясь от штурвала. — Здесь ветра нет!

Я мотаю головой: нет, нет, меня мутит, мне необходим ветер. И ветер щедро хлещет по щекам. Спасибо Диме, он не смеется над моим идиотским видом: рукава до колен, воротник выше ушей, резиновые сапоги сорок второго размера. Солнце светит во все лопатки. Значит, в море всегда ветер. И всегда холодно. Миша выходит из рубки и, запрокинув кудлатую голову, улыбается мне: «Ну как?» В вигоневом коричневом свитере, с круглой головой, он напоминает плюшевого медведя.

— Терпимо!

Кригуйгун уже надвинулся скалистым навесом. Перед ним, в излучине, виден поселок. Это Аккани, здесь, говорят, всегда шторм. Я смотрю на громаду Кригуйгуна — кажется, что на вершине притаились древние развалины. Или это кекуры, выветренные камни?

— Где же о-го-род? — ветер рвет слова на слоги.

— Какой огород? — не понимает Дима.

За Кригуйгуном — открытое море. Белые овечки несутся за девятым валом, как за глупым, бесшабашным бараном. Море доконало меня: тоска, душераздирающая тоска. Где же капитан? Ведь должен же быть капитан. Гофман здесь капитан. Где Гофман?

Миша выскакивает из рубки и кричит:

— Фонтан! Вон еще!

Я мучительно вглядываюсь в море. Ничего не вижу.

— Видишь фонтан? — Харитонов стремглав взбегает на мостик.

— Да, вижу! — стыдно, черт возьми, одной из всех не видеть фонтана. — Да, вижу, — угрюмо повторяю я.. И вдруг из груди сам собой вырывается вопль: «Фо-о-онтан! Да смотрите же, смотрите — фонтан!» Хрупкие, как дымок, фонтаны рассыпаются у горизонта, вспыхивают и тают.

— Это киты! — кричу я Мише. — Надо спешить, а то они уплывут!

Очевидно, кто-то уже догадался, что это киты, потому что невозмутимый, как Будда, метис Боря Долгодушев (у него чукотские глаза и светлые усы над полуоткрытым, наивным ртом) тащит внушительное сооружение, напоминающее водопроводную трубу, и не спеша устанавливает его на возвышении перед штурвалом. Такая же установка возникает на носу катера. Это ПТР — противотанковые ружья. На мостик поднимается высокий, сутуловатый, длиннолицый парень в зеленом свитере. Он становится к штурвалу. Это капитан. Ветер гладит его прямые русые волосы, убирает прядь со лба. Я встаю на перекладину мостика, и мне становится виден нос катера и то, что творится перед ним.

— Роман, — кричит Миша, — присматривай за ней. — унесет ветром!

— Никуда меня не унесет. Я хочу видеть, как убивают кита.

Ходит по городу тихий, вежливый человечек, спорит из-за газетной статьи, из-за программы экзистенциалистов. И вдруг оказывается, что в нем, как и в его волосатом прапращуре, не имевшем никакого понятия о цивилизации, сидит звереныш, жизнерадостный и бездумный. И достаточно легкого толчка, чтобы этот звереныш издал торжествующий рык. Все предки — от преследователей мамонта до любителей механизированной погони — вместе с ним бросают воинственный клич. Да здравствует охота, азарт, погоня! Ветер и море и оглушительные всплески огня. Мы вольный бриг, бороздящий океаны. Свобода! Мы узнали ее терпкий привкус. И мы ни на что не променяем ее. Слышишь, капитан, ты стоишь у штурвала, но мы видим, куда ты поворачиваешь корабль. Вперед, бей Белого кита, бей Моби Дика и никогда не поворачивай назад!

Приглушив мотор, «Ретивый», как чайка, качается на волнах — ждет. Впереди рассыпается фонтан. Рукоятка телеграфа брошена на «полный вперед». Мы не плывем — летим. Прямо по носу из воды выворачивается темная лоснящаяся спина. Она медленно перекатывается вперед. Над водой поднимается гигантское туловище, обнажается рыло с добродушной усмешкой и подслеповатый глаз. Кит на секунду как бы повисает над морем. И в эту секунду выстрел вжимается в перепонки, мы глохнем и крутим головой. На могучей хребтине расплываются два кровавых пятна. Кит с шумом уходит в воду, показав лакированный хвост. «Ретивый» проскакивает вперед, потом капитан останавливает машину. Все, кто есть на палубе и мостике (здесь вся команда), напряженно вглядываются в море. Но убейте меня, если там что-нибудь видно. Вася Чейвун, нижний стрелок, машет рукавицей вправо. Все поворачиваются туда. Там вспыхивает фонтан. Ох, как далеко от нас! Штурвал бешено откручивается вправо, так что прыгает, звенит штурвальная цепь. «Полный вперед!». Мы снова летим над волнами (откуда у развалины такой ход?), но море уже поглотило кита. Он нырнул, взметнув тучу брызг и пены, лишь мелькнули две светлые ссадины на спине. И снова топчемся на месте — пока у кита хватает дыхания.

— Вот он!

Гремит штурвал, динькает телеграф. Спина кита лениво выкручивается над водой. Далеко, далеко еще! Стрелки́ не трогают свои ружья. Они лучше знают, что далеко.

Толя разворачивает «Ретивый» левым бортом. Я вижу совсем рядом морщинистый китовый глаз, он быстро погружается.

— Стреляйте же! Ну, стреляйте!

— Упадете! — сердится Миша, — Неудобно им сейчас стрелять, надо катер назад подать…

Мы снова глохнем от разрыва. Не видно, попали или нет: кит уже под водой, и на его месте стынет продолговатая зеркальная гладь, как бывает над водоворотом.

Капитан ведет «Ретивый» вперед, забирая немного влево. Вглядывается в пустынное море и еще забирает влево. Мне кажется, что он уже устал от погони и плюнул: будь что будет — вперед и все. Я чувствую, мы уже обогнали кита и не видать его нам, как своих ушей.

— Вот он!

Кит всплывает совсем близко. На его спине четыре желтых пятна. «Вот он!» — кричу я. Кит поднимается из волн прямо у нашего носа. Гремит залп, еще один. Из темной спины хлещут красные струи, вода вокруг становится багровой, будто в море только что село солнце. И снова кит погружается в холодные глубины, только качается на волнах зеркальное пятно да кровавая мутная тень. И снова мы бежим, только тише. Миша тычет рукой в море:

— Видишь?

— Не вижу.

— Жирное пятно на воде видишь?

— Не вижу никакого пятна!

— Его плохо видно, но мы уже привыкли…

Так вот оно что: кит указывает на воде свой путь, как подбитая подводная лодка. Но я, откровенно говоря, так и не вижу никаких пятен. Опять залп. Кит с тяжким, медленным всплеском уходит в воду. Он отупел и лезет прямо «Ретивому» под бок. Поднимается он все чаще. И вот, вынырнув у самого борта, выбрасывает фонтан. Лицо, руки, объектив фотоаппарата залиты зловонной, липкой жидкостью. Нет ничего ужаснее китового фонтана! От такого сюрприза можно ошалеть. Вокруг кита закатная киноварь — кровоточат раны. И снова залп. Не попали.

— Качает сильно! — кричит капитан. — Не прицелишься…

Я смотрю вокруг и будто просыпаюсь. Оказывается, небо уже свинцовое, тучи лохмотьями болтаются на мачте. «Ретивый» пляшет на волнах, как подсолнечное семечко. Злорадно несется прямо на нас зеленая, в белых лишаях гора. Ох, как быстро она несется! Сейчас накроет наш катерок. Небо, небо закрывает гора! Уже холодом, колючими брызгами веет от нее. Сейчас… Я закрываю глаза и вцепляюсь в поручни. Но гора подныривает под брюхо «Ретивого» и вздымает его на хребте, выбирая, куда бы сбросить. Рядом услужливо выгребается бездонная яма с пологими зелеными краями. Мы шлепаемся в яму, так что трещит днище и лихорадочно звонит авральный колокол. Буц, буц. Море в ярости, пена на губах.

— Вот он! Вот он! — кричит Миша.

Стармеха почти не слышно — сатанеет норд-вест.

Кит показывается где-то внизу, под горой, мы — на горе. Ну и силища в звере! Я разыскиваю в длинном, как хобот, рукаве часы: мы гоняемся за китом пять часов.

— Ну и кит! — кричу я капитану. — Ну и гад!

— Бывает, по десять часов бегаем! — кричит Толя. — Этот еще ничего!

И вдруг «Ретивый» потрясает удар, будто сходу мы наскочила на мель. Это кит. Я вижу под бортом его добродушное рыло. Идет в атаку. Кит штурмует наш катер. И это не так уж смешно, потому что мы одинаковой длины, кит даже побольше. Киты добродушны до глупости, но, раненные, они бросаются на корабль. Вася Чейвун и Боря Долгодушев в упор расстреливают атакующего кита. Я точно знаю, что мы затонем.

— Кончается кит! — кричит капитан.

Кит вертится у катера, слепо тычется в борт. Залп. Судорожный удар хвостом, упругий кровавый фонтан. В кита бросают гарпун, подтаскивают исполинскую тушу к борту. Палуба встает на ребро и тщательно умывается ледяной водой. Руки, губы соленые, сапоги и брюки в воде. С борта, как только откатывается волна, повисают вниз головой четверо. Шаманят над китом. Воткнули в него шланг. Кит толстеет на глазах: его накачивают сжатым воздухом, чтоб не затонул. Крепят, надутого, цепями у борта. К штурвалу становится Дима. Капитан направляется в кубрик. Лицо его спокойно и даже вяло. И говорит он вяло, будто нехотя. (Но я уже видела его глаза, когда мы гнались за китом.) Он зовет обедать.

— Нет, нет, спасибо, я что-то не хочу!

Дрожь пробирает, как вспомнишь о еде. Но капитану кажется, что я сомневаюсь в качестве обеда.

— Мясо отличное, оленье! — кричит он.

Я трусцой бегу к борту. После этого жизнь сразу становится светлее и перспективнее. Я с интересом наблюдаю за китом, который пришвартован с подветренной стороны, как раз у моего правого борта. Лопасти хвоста с шумом рассекают волны: шшу, шшу, шшу.

— В Нунямо идем! — кричит Дима от штурвала. Холодно, на нем уже штурмовка, затянутая у лица. — Час-полтора хода, а с китом — все три.

Быстро темнеет. За нами в море сумрачно сгорает закат. Хвост кита будто облит кровью. И след у катера тоже кровавый. Мы заходим за мыс Кригуйгун. Через час становится тише, ветер слабеет. Дима передает мне штурвал. Рогатое колесо послушно, но катер легкомысленно повиливает кормой. «Капитан, выбирай дорогу, не веди по кочкам!» — Харитонов сменяет меня у руля.

Дима подтаскивает к штурвалу узкий стол, мы усаживаемся на него и болтаем ногами. Длинные Димины глаза мерцают в темноте.

— Вон Нунямо, — говорит он.

Впереди горсточка теплых огней. Мы в горловине бухты Лаврентия.

— Лаврентий вон туда, налево…

Катер медленно подбирается к огням. Дима выравнивает его на нос припавшего к морю чудовища — не то крокодил, не то бронтозавр, а вообще — мыс. Выравнивает и рассказывает, как мальчишкой ходил с отцом на вельботах бить китов. Дима мечтает учиться на капитана. Он называет нам чукотские и эскимосские слова: «Рэу — кит, имак — море, этти — здравствуйте»… Море черное и уже совсем тихое. Огни Нунямо все ярче. Они радостны, как огни черноморского городка, где пахнет цинниями, где все веселы и до утра под платанами смеются студенты. Я поднимаю голову, и вверху как в зеркале то же самое — черная вода и россыпь огней. Мы вращаемся во Вселенной. Дима улыбается своим мыслям. Ему двадцать лет, все океанские дороги, все звезды всех широт лежат перед ним. Он щеголеват, как моряк, и любит море, как мальчишка.

Харитонов подозрительно притих. «…Море дичает. Мы охотимся на кита, море Беринга нас качает», — вдруг вполголоса говорит он. У поэтов завидная оперативность.

Нунямо уже спит, когда мы мягко толкаемся обо что-то и Дима останавливает катер. Из кита выпускают воздух. Кто-то из матросов-чукчей прыгает за борт, на длинную тушу кита, и минут пять там копошится. Потом мы отваливаем.

— Где же кит?

— Вон он!

— Там же вода!

— Привязали его к бочке. Завтра замеряют и примут…

Мы идем на ночлег в Пинакуль. Бухта Литке встречает нас пристальным оком маяка и темнотой. Все спят. И вообще этот темный берег навсегда покинут людьми. Нет, здесь просто-напросто не было людей. Мы открываем новый берег и новую бухту. Этот невидимый берег дышит туманом и свежестью. В кубрике на дощатом столе режут охотничьим ножом московскую грудинку, наваливают в миску горой дымящееся оленье мясо. Чесночная колбаса, пузатый чайник с астматической одышкой, в коробке искрится инеем рафинад. После девяти часов, проведенных на мостике, лицо пламенеет и глаза слезятся. Сытный дух кружит голову. Но тут оказывается, что нет хлеба. «Сейчас», — говорит Дима и уходит на берег. Невероятно, что в этой кромешной тьме есть кто-то живой. Но вскоре у берега раздается приглушенный плеск, и Дима сваливается по лесенке в кубрик с буханкой самого настоящего хлеба. Мы едим яростно, как заправские матросы. Лицо Толи Гофмана вяло, ест он молча. Мне кажется, что к своей профессии он относится критично и совсем не склонен ее романтизировать. Но китов для своего колхоза Толя добыл столько же, сколько прославленный Пальчиков на шхуне «Заря». А на шхуне мотор вдвое сильнее и команда вдвое больше, чем на «Ретивом».

Рано утром я выбираюсь на палубу. Погода именинная, все лучится вокруг, как хрусталь. У катера проглядываются все камушки на дне. У самой воды батарея желтых бочек, на боку черным выведено «китовый жир». Пропасть китового жира — хватит, чтобы зажарить всех африканских слонов. На берегу мокрая галька, блестят куски битых бутылок, валяются полуистлевшие сети. У подножия сопок ровненькие домики. Но людей нет. Морзверокомбинат Пинакуля изжил себя, и знаменитая жиротопка, стоившая безумных денег, так и не дала китового жира. Флот ушел в Лорино, в Мечигменскую губу. И стал комбинат пятым колесом в телеге. Здесь грустно и пусто.

С сопок открывается вся бухта Литке, виден маяк и поселок Лаврентий — он напротив, через залив. Внизу, у берега, «Ретивый» заправляется горючим. Через, три часа мы снова уходим в море. Чайки провожают нас ленивым эскортом.

В море, за Кригуйгуном, ахнули сразу два фонтана. И два хвоста, описав одинаковую дугу, ровно ушли в воду. Трижды мы попадали в правого кита. Но их было двое, и здоровый уводил раненого в океан. Очевидно, это была пара: многие киты — однолюбы, и «усатая» подруга ни за что не хотела покидать благоверного в беде. Едва отбили его. Но лучше б мы его не трогали. Это был вероломный, лукавый и мстительный кит. Мы крутились за ним, как тараканы на мели. «Вот он! Вот он!» И капитан, стиснув зубы, отдавал штурвал то вправо, то влево, несся вперед и назад. Кит ускользал. Он был вынослив, как японский водолаз: сидел, не показываясь, под водой по четверти часа. И каждый раз, когда появлялся фонтан, становилось ясно, что его почти немыслимо догнать. Но Толя был упрям. Еще заход и еще. Шесть часов кит морочил нас у Кригуйгуна. Шесть часов то Дима, то Анатолий крутили «Ретивый» вокруг оси. Кит здорово отомстил нам за испорченную семейную прогулку. И, как назло, горизонт был чист, как яичная скорлупа, — ни фонтанчика!

Вдруг Дима, бросив штурвал, устремился с мостика на палубу. Все побежали к корме. Стрелок Вася, проходя по корме, заметил, что у «Ретивого» перо руля болтается на волоске и готово вот-вот отвалиться. Аврал был объявлен вовремя, руль спасли и кое-как водрузили на место. Кит тем временем, разумеется, сбежал. Пришлось повернуть домой, в Лорино. Мне принесли на мостик маринованные огурцы и хлеб. В рукава холодными струйками сбегал проперченный рассол. Вечерело. Не хотелось спускаться в рубку. Мы с Димой снова несли вахту. Закат был роскошный. Облака сияли тонкой позолотой, витые и пухлые. Под ними угольками тлели сопки. И пурпурное, с жидким золотом, как размытый в стекле фейерверк, струилось море. Было тепло и безветренно.

— Фонтан! И еще, и еще! У самого берега…

— Я давно заметил, — сказал Дима, — целое стадо под берегом, разыгрались, черти…

И вдруг наперерез нам, взрывая воду, как тройка истребителей, промчались три черных узких спины. Над ними аспидными полумесяцами реяли парусатые плавники и хвосты. Косатки! Они хищно и быстро, разом погружаясь и всплывая, парадом шли от берега в море. Три в ряд, две в ряд, четыре в ряд. Так вот почему полезли на берег жирные и беззащитные киты! Стая косаток, нападая на кита, раздирает его в клочья, оставляя один скелет. Черные торпеды удалялись в море, неся капли заката на плавниках.

— Почему их не бьют?

— А попробуй их догони, — вздохнул Дима, — подлые животные, но вид вполне современный.

Дима любит современное: джаз, узконосые мокасины, узенькие, с тугой стрелкой брюки. Вскоре после охоты мы встретились на танцах. Сняв мичманку и тряхнув вороным чубом, Дима вошел в зал, предвкушая, как сладко замрут сердца девчат. Он был неотразим в белом свитере и ботинках, купленных в Нунямо. Димин сосед по квартире жаловался: «Слишком уж громко запускает джаз!»

Как-то три дня подряд штормило, был громовой накат. Иногда прорывался дождь. Море яростно выплевывало водоросли, трупы чаек, ракушки. Километрах в шести от Лорино меня догнал Дима.

— Ты что?

— Гуляю.

— А! Ну, гуляй, а я в лагуну иду, на «Ретивый» — что-то не спится дома.

Тянуло его к катеру.

— Хочется в капитаны?

— Страшновато. Я еще не могу.

Через несколько дней после этого разговора Толя простудился и заболел. Он пришел в колхозную радиорубку в роскошном малиновом свитере, бледный и молчаливый, как всегда. Был капитанский час. Толя положил на телеграфный ключ длиннопалую большую руку. И рука задребезжала мелко-мелко, совершенно неожиданно для такой большой и тяжелой руки.

— УМБИ, УМБИ, я УИ-62… Где находитесь? Где находитесь?.. Прием.

Море долго молчало. Потом из него донесся Димин голос:

— Тебя понял. Нахожусь к норд-осту от Лорино. Утром взял кита.

— Дима, я тебя понял, я тебя понял. Я видел кита, утром был на берегу. Давайте еще одного. Давайте еще одного.

Осмелел Димка — на второго кита пошел. Выходит, не так уж страшно капитанить.

Но это было потом. А сейчас мы входим в золотые ворота заката.

Толчок в берег. Прибыли. Земля покачивается под ногами. Мы расходимся каждый к своему огоньку. Трудно нам расходиться — крепко-накрепко вяжет море. Моя хозяйка, русоволосая молодая женщина, торопится в кино. Лоринцы каждый день смотрят воссозданный кинорежиссерами мир. А для нас кино — все вокруг.

И все-таки быстро ко всему привыкаешь — даже бить китов.

УАНГА

В погожий августовский день весь пушистый от пыли вездеход, до отказа нашпигованный хохочущими девчатами и парнями, взметнув пыльный хвост, загремел по дороге на Горячие Ключи. Была суббота, и колхозники ближайшего к Лорино поселка ехали искупаться в горячей целебной воде и поиграть в мяч — любимую игру чукчей. Раньше даже бытовало поверье, что счастливчики, удачно разделавшиеся с земными делами, перебрасываются у райских яранг, в алом свете полярного сияния, круглым моржовым черепом, как мячом.

Вездеход догнал нас на склоне невысокой сопки, горбом вздымавшейся за поселком. Он полз так медленно, что ничего не стоило на ходу заскочить в брезентовые дверцы у заднего борта. «Садитесь!» — крикнул водитель и пристопорил гремучую свою машину. Я заглянула внутрь и невольно усмехнулась. Лоснящиеся от духоты коричневые лица сливались в полумраке в мерцающий монолит. «Давай, давай!» — крикнула молодая чукчанка, смеясь и тыча маленькой рукой за плечо, из-за которого торчали две смуглые детские рожицы. «Доберемся на тракторных санях!» — крикнула я ей, и мы повернули к поселку. Но женщина еще долго что-то кричала нам, и сквозь пыльную завесу светилось ее круглое румяное лицо в рамке пестрого ситцевого капюшона. Чтобы спрятать волосы от пыли, она накинула капюшон камлейки.

На Горячие Ключи мы так и не попали. Тащиться за трактором на санях не хватило терпения. Спрыгнув с дощатого невысокого бортика, мы пустились пешком напрямик: через горы до Горячих Ключей, говорили, километров восемнадцать. Мы бодро прыгали с кочки на кочку, порой чувствительно оступаясь в заросшие кукушкиным льном мочажины, — километр, два, четыре. Когда солнце скатилось поближе к горизонту, задул упругий, зябкий ветер, от которого болели глаза и горело лицо. Ветер дул с северо-запада, как раз нам навстречу.

Где-то на восьмом километре, вскарабкавшись на черный выветренный голец с тремя причудливыми останцами, мы уселись на базальтовую россыпь, пробитую красноватыми стебельками камнеломки и усеянную слинявшими оленьими рогами, и огляделись вокруг. Сопки, зеленые снизу и буро-черные у вершин, волнами перекатывались на север, запад и юг. На востоке, сливаясь с небом, сине и безбрежно лежало море. Становилось не по себе — так глухо, безлюдно, безответно было вокруг. Ноги дрожали от эквилибристики на заросшем, жесткой осокой кочкарнике. Ветер все свирепел, волоча за собой, прямо по тундровому болотищу, белые клочья тумана, поспешно проливавшиеся мелким дождем. Прошло облако — и снова солнце, не горячее, но яркое. Я сидела за останцом, прикрывавшим меня от ветра. Теплая желтовато-серая корочка лишайника сухо похрустывала подо мной. Вдали, чуть колыхаясь во влажном мареве, виднелся верхний край поселка — на высоком глинистом обрыве. И таким уютным, родным показался из мокрой тундры этот не очень-то чистый поселок, смущавший нас поначалу клоками свалявшейся собачьей шерсти и протухшими тюленьими потрохами у дороги, что мы, не сговариваясь, двинулись обратно.

Воскресным вечером, вместе с клацаньем вездехода, в поселок ворвался хрипловатый, с глухими гортанными переливами напев — песня чукотских зверобоев. Из откинутой дверцы вездехода повалили молодые чукчи и чукчанки. Не мудрено, что в такой сутолоке задавили серого канадского гуся, пойманного на озерце водителем вездехода. Водитель, разводивший гусиное хозяйство у себя в сенцах, сердился, а девушки, взявшись за руки, крутили вокруг него русский хоровод.

— Вон и Уанга, о которой писали в «Советской Чукотке», — сказал мне председатель сельсовета, указывая на красивую чукчанку в ситцевой камлейке. Она самозабвенно притопывала в девичьем хороводе короткими нерпичьими торбазиками, а двое малышей тянули ее за пеструю широкую юбку домой.

Как-то вечером я заглянула к Уанге. Домик у нее был маленький, стандартная засыпушка в два окна: две комнатки и сенцы. Сени были вдвое больше, чем у русских, видно, специально перестраивались. Как только открываешь наружную дверь, в нос ударяет знакомый приторный дух кита. На земле в эмалированных белых тазах стояли бруски окровавленного китового мяса и темный перетопленный жир. Половинка заднего плавника белела свежими срезами — видно, убегая в тундру играть, мальчишки отхватывали себе по кусочку вкусного маттака[3]. По стенам, в мешочках, травы и коренья: сушеная морская капуста (зимой ее подают к столу со свежим нерпичьим жиром), мучнистая, сладковатая макарша — коренья дикой гречихи. И еще мясистые корни какого-то незнакомого растения с розеткой толстых, грубых листьев. Пахло чем-то кислым. Говорят, чукчи квасят съедобные травы в нерпичьих мешках и едят их как салат. А может, это был запах юколы, перемешанный с запахом еще сырых оленьих шкур, над которыми тучей вились мухи. Я поспешно вбирала в себя этот непривычный мирок, стараясь проникнуться домашними заботами чукчанки.

— Эй, ты кто? — по-чукотски спросили из комнаты.

Я приоткрыла дверь. Женщина, сидевшая с детьми на пятнистой оленьей шкуре, поднялась мне навстречу, уронив с колен пестрые лоскуты и недошитые детские торбазики.

«Здравствуйте», — довольно чисто сказала она, не проявив ни удивления, ни любопытства. Только ребятишки, бросив старый «Огонек», так и вперились в меня длинными черными глазенками. Старший мальчик, видно, был в отца. Маленький, большеглазый и румяный, — копия матери. Он подошел, едва я успела сесть на одну из двух табуреток, стоявших у покрытого голубенькой клеенкой стола, и, положив ладошки на мои колени, приоткрыл от любопытства маленький, круглый рот. Я протянула ему три «Мишки», оставшихся еще с Москвы. Одну конфету он отдал брату, который, сдернув бумажку, тут же отправил ее в рот; другую — матери. Та сказала что-то по-чукотски, отрицательно тряхнув косами, — очевидно, то, что говорят все матери на свете: спасибо, сынок, я не хочу конфеты, я сыта. Старший мгновенно проглотил причитавшуюся ему половину.

— Молодец, будет настоящий оленевод, — смеясь, сказала про него мать. — Хороший оленевод всегда быстро ест.

Она вышла в сени и вернулась с термосом и миской голубики. Мне казалось, что чукчи ягоды не едят. Но теперь, видно, едят, по крайней мере дети. От чая я отказалась. Уанга молча уселась на табуретку и смотрела, как я ем голубику. По обычаю своего народа она ждала, когда гость сам начнет выкладывать пыныль — новости. Торопить его вопросами невежливо.

— Красивые у тебя дети, — сказала я Уанге, не зная с чего начать. Уж больно далек был этот дом, пропитанный запахом ворвани[4] и оленьих шкур, от обычных моих представлений.

— Лигликкейти! — сказала Уанга, ласково покосившись на сыновей. — Хотела дочку еще, но доктор в ту зиму сказал — больше не будет детей.

Уанга поняла, видно, что я собираюсь спросить ее о случае, о котором писали в газете, и сама постаралась наладить беседу.

Отец Уанги, зверобой Эттыгын, родился в начале столетия — где-то около 1900 года. Их яранги стояли у Ледовитого океана, равняясь на восход. Эттыгын, по словам Уанги, был высокий, очень сильный, с густой бородой и курчавыми коричневыми волосами. Это был смелый и удачливый в охоте человек. Никто в стойбище не мог так ловко ладить моржовые байдары, никто не метал так метко остроконечный гарпун — унгак. Говорили, свирепый хозяин моря был добр к Эттыгыну, потому что тот перед охотой всегда был кроток и щедр, никогда не забывал принести жертву и сразу отдал байдару, на которой убил первого кита. Когда Эттыгын ввел в свою ярангу девушку из Ванкарема и, убив жертвенного оленя, окропил его кровью восход и написал этой кровью у себя и у жены на лице знаки своей семьи, многие девушки побережья позавидовали ей, потому что она стала хозяйкой яранги, где никогда не переводились китовый и нерпичий жир, моржовое мясо и лахтачьи шкуры. Жена Эттыгына славилась красотой. Юноши в Ванкареме воспевали ее тяжелые, как чаат[5], косы, высокий стан и блестящую, бронзовую кожу. Эттыгын, когда брал ее в жены, думал, что она родит ему много сильных сыновей — так обещали ее широкие бедра и полная грудь. Но брак их, в общем счастливый, оказался бездетным. Для чукчи, пояснила мне Уанга, это большое горе. Кто будет стрелять моржей, когда отец одряхлеет, кто поддержит огонь в угасающем очаге? Шаманы говорили, что на небе, где живет тирк — солнце, есть глубокое озеро, в котором топят бездетных. Может, Эттыгын и не верил шаманам, но очень скучал по детскому смеху и, лаская щенят от своей лучшей упряжной суки, смотрел в море и пел о том, что, если бы у них был сын, он ухаживал бы за этими щенками и вырастил отличную упряжку — алыкы, которую отец потом подарил бы ему. Однажды весной, когда первые гуси уже вернулись в тундру, но куропаточьи самцы еще не меняли свой белый убор, Эттыгын с женой сели на легковую нарту, подбитую китовым усом, и покатили к родственникам в Энурмино. Откормленные собаки, ростом чуть не с оленьего быка, несли их по скользкому насту как ветер. От снежного блеска слепли глаза. Ночь и та почти не приносила темноты. В Энурмино жил елгы-томгын, двоюродный брат Эттыгына, не столь удачливый в охоте, зато многодетный. Два дня гостили в Энурмино Эттыгын с женой, потом брат сказал: «Пусть Келен будет твоим сыном» — и посадил двухлетнего мальчонку между Эттыгыном и его женой. Эттыгын оставил брату трех недавно убитых тюленей, две большие моржовые шкуры с молодых самцов, полосу китового уса и две связки крепкого лахтачного ремня. Посадил Келена на нарту и увез в свое стойбище. Там они окропили восход жертвенной кровью и нарисовали на мальчишечьей мордочке знаки семьи Эттыгына. Теперь по закону это был их сын.

Каждое лето Эттыгын добывал для семьи не меньше пяти моржей. И вкусное моржовое мясо, разрезанное женщинами на большие куски и упрятанное в яму — уэран, не переводилось до весны. «Вы такое мясо не едите, — сказала мне Уанга, — однако оно очень вкусное».

Но однажды пришел тяжелый год. Моржи проплыли в океан далеко от берега. Торосистый лед, согнанный северными ветрами к берегу, мешал охотиться на тюленя. В стойбище голодали, питаясь мхом и кореньями. И, как всегда бывает в голодные годы, пришла болезнь — злая лихорадка, затрясавшая людей до смерти.. Эттыгын, не послушав стариков, отправился охотиться на нерп по льду. Старики говорили, что скоро ветер задует со стороны лесов — с суши, и трудно будет вернуться, домой. Ветер начался через сутки после того, как ушел Эттыгын. Льдину с охотниками унесло далеко в море. А когда Эттыгын все же вернулся в стойбище, таща за собой на ремне трех нерп, сына его Келена уже унесла лихорадка, а жена с трудом выползла из полога, едва живая от горя и истощения. Она умерла зимой — все время кашляла и терла грудь. Эттыгын вывез ее в тундру, оставил рядом с ней легковую нарту, груду оленьих рогов и любимые ее безделушки. Потом погрузил на грузовую нарту гарпун, три моржовые шкуры и самые крепкие подпорки их шатра. Надел рубаху из оленя, мехом к телу, потом кухлянку, красиво отделанную черно-бурой лисицей и росомахой, натянул зимние высокие плекты с цепкой подошвой из оленьих «щеток», повесил на грудь мешочек со спичками и камешками, которыми любил играть Келен, и умчался к Тихому океану. Эттыгын и раньше ездил к Анадырю на ярмарку, возил мешки с тюленьим жиром, лахтачьи и моржовые шкуры и кость — в обмен на оленину, пыжик, муку. Собаки хорошо знали дорогу. На ночлег Эттыгын, останавливался у оленеводов, откочевавших на зиму поюжнее, к границе лесов. Усталый от бешеной гонки, Эттыгын вползал в жаркий полог, казавшийся ему слишком низким и тесным после их приморских яранг, наскоро глотал кусок оленины и, погружаясь в пушистую оленью шерсть, слушал, засыпая, как хозяйка в наружной части шатра выколачивает его кухлянку. Не дожидаясь рассвета, который приходил теперь лишь к полудню, на два-три часа, он уезжал вперед, угадывая путь по звездам и извилистым руслам рек. Когда солнце совсем перестал светить, Эттыгын приехал в стойбище недалеко от Мечигменских лагун. Там было тогда три яранги. После удачной летней охоты Эттыгын прибавил к ним четвертую. А еще через два года он женился на девушке из соседнего шатра. «В чукотском доме нельзя без женщины, — сказала Уанга. — Кто будет полог от снега выбивать, мясо варить? Ух, наши мужчины совсем не знали такой работы».

Где-то перед Отечественной войной у жены Эттыгын родилась дочь. Роды были тяжелые, и, как ни старалась молодая женщина сдерживать крики, позорные дли чукотской роженицы, протяжные стоны то и дело вырывались из ее искусанных губ. «Я своих сыновей в больнице родила, — сказала Уанга, — а тогда стойбище темное было, не разрешил шаман доктора звать. Старая женщина доской выдавливала ребенка». Немудрено, что мать Уанги умерла через неделю после родов. Отец больше не захотел жениться, и дочь, едва поднявшись от земли, стала хозяйкой в яранге. На рассвете кормила отца — варила моржатину в котле, висевшем над очагом в чоттагыне[6]. Потом выбивала от инея полог — если дело было зимой, а летом свежевала тюленей и моржей, развешивала вялиться рыбу. Уанга научилась искусно шить торбаза и кухлянки, и Эттыгын был наряднее других охотников. Сложением она пошла в отца — плечистая, стройная, мускулистая от тяжелой физической работы. Когда стойбища объединились в колхоз и зверобои стали охотиться не на байдарках, а на устойчивых, быстроходных вельботах, Уанга иногда выходила с отцом в море, хотя на такую работу даже юношей не берут до шестнадцати-семнадцати лет. Уанга быстро надувала пыгпыг[7], державший на воде подстреленного зверя, ловко выметывала за гарпуном ремень, умела метко стрелять. Зимой, когда всю тундру закрывал белый-белый снег, Уанга бросала на нарты несколько мерзлых нерп и, разъезжая по знакомым холмам, оставляла на склонах, откуда ветер далеко разносит запахи, по маленькой неободранной тушке. Запах нерпы привлекал песцов. Они прибегали погрызть мерзлого мяса. И когда осторожных зверьков уже ничто не отпугивало от приманки, приезжала Уанга, вырывала в снегу ямку и оставляла капкан, прикрыв его тонкой пластинкой наста. Песцы легко попадались в ловушку. За дымчатые, легкие шкурки в приемном пункте давали муку, патроны, габардин — все, что захочешь.

Как большинство подростков поселка, Уанга ходила в школу, где робкий, как лахтак, русский учитель просил их читать книжки, ходить в баню и чистить зубы по утрам. В зубную щетку Уанга не верила: ее никогда не знавшие щетки зубы блестели, как молодой моржовый клык, а у самого учителя все зубы были в железных чехлах (русские называли это «цинга»). Но в остальном учитель был умный человек, почти как отец.

Уанга училась легко. «Лошадиная память» — непонятно говорил учитель, но, наверное, это било хорошо, потому что он часто ставил Уанге пятерки. Когда ходили в школу, Уанга почти не спала по ночам: надо было управиться с хозяйством и выучить уроки. Всю ночь, пожирая тюлений жир, в пологе горел жирник — нанин. «А ну, скажи, что говорят эти шаманские знаки, похожие на след сиводушки?» — посасывая трубку, спрашивал иногда отец. Его смущало, что девчонка в чем-то умнее его, большого охотника. «Голова не болит от книжек?» — «Карэм! Нет-нет!» — Уанга трясла косами, боясь, что отец не пустит больше в школу, как не пустили Непанаун. Возвращаясь с весенней охоты, Эттыгын щупал новые летние торбаза, сшитые для него Уангой. Они сшиты были крепко, без торопливости. Лахтачья подошва удобно охватывала ступню. И Эттыгын думал, что, если школа не вредит хозяйству и не мутит голову, пусть девчонка учится.

Однажды зимой, когда пурга зло рвала полог на их шатре, кто-то вошел в ярангу.

«Ело, гым! Это я!» — громко сказал молодой голос.

— Ты пришел, войди! — ответил Эттыгын.

Послышались частые хлопки оленьего рога, и под полог влез совсем замерзший молодой пастух. Напившись чаю, он рассказал, что возвращается в свое стадо из Лаврентия с грузом патронов, сахара и масла. Почувствовав приближение пурги, свернул к их поселку.

Пурга бушевала три дня. Три дня оставался в их яранге пастух. Потом, когда небо прояснилось и звезды высыпали, как соль на оленьей спине, он сказал: «Пусть, мне пора ехать, но я не хочу ехать. Твоя дочь, Эттыгын, дороже мне всех оленей на свете». — «Она совсем ребенок, — ответил отец, — рано ей ставить свою ярангу». — «Сегодня ночью я искал бульон — напиться и зажег спичку, Уанге было жарко, она сбросила шкуру. Я видел: это красивая, совсем взрослая женщина». — «Давай спросим ее», — сказал Эттыгын.

«Отец позвал меня в полог, — рассказывала, смеясь, Уанга, — а я уже все слыхала, потому что чистила в чоттагыне котел. Я сказала: пусть я подумаю, а он придет весной. Я думала: может, он забудет. Он пришел в мае, когда важенки уже родили телят, а солнце светило над морем, как костер, и не ложилось спать. Я выбивала полог, и мне было весело, я вся была красная, как кровь на снегу, и ветер нес запах мороженой нельмы, и я думала, что я и отец будем жить долго и небо над нашей ярангой будет синим. Кылаты подошел ко мне усталый и голодный, он долго, ехал, его распряженные олени тут же легли отдохнуть. «Я пришел», — сказал он и протянул мне пыжик белее снега. Глаза у него блестели, как у соболя. Я сказала: пусть просит отца и будет мне мужем».

С того дня Кылаты часто заглядывал в шатер Эттыгына: то, по старинному обычаю, приносил вязанку хвороста для очага, то кусок теленка, прирезанного из-за копытки, то связку шелковистого камоса. Уанга только посмеивалась, не торопясь со свадьбой: «Орел, если захочет, долетит до шатра, в котором расчесывает волосы прародительница Эндиу, дочь самого Кутха. А если то пугливая куропатка — пусть отсиживается в тундре между кочками». Но почтительный зять нравился Эттыгыну, и в праздник осеннего убоя оленей он вошел в их ярангу: Уанга не захотела оставить холодным очаг отца. «Я люблю отца и привыкла к морю, — сказала она мужу, — пусть наш шатер будет тут, и я буду всегда ждать тебя». Зимой бригады оленеводов уходили со стадами на южные пастбища, дававшие оленям обильный корм. А весной, когда важенки тяжелели, а быки, закинув лобастые головы, громко хрюкали, радуясь свежей траве, стада возвращались к своему побережью, потому что только сильный морской ветер и холод, исходивший ото льдов, могут утихомирить оводов и комаров, доводящих оленей до безумия. Измученные животные, добежав до берегового припая, ложились прямо на лед. В жаркое лето Кылаты совсем забывал про дом. По два-три дня, не смыкая глаз, он караулил стадо: то возвращал косяк, умчавшийся на сопку, то отыскивал важенок, распуганных ночным появлением волчихи, начинавшей обучать охоте своих толстолапых волчат, то ловил захромавшего теленка и, слегка подрезав копытце ножом, проверял, не покажется ли гной — признак копытки. В такие дни Уанга приезжала к нему в стадо, варила обед, разливала чай, подкидывая в чашки крупные куски сахара. Кылаты жадно пил, держа чашку у рта обеими руками. Пот струйками стекал за ворот меховой рубахи. Насытившись, он говорил: «Я сыт, жена!» И Уанга чувствовала, что он оценил и вкусный обед, и сухую одежду из ровдуги, которую она подала взамен старой, промокшей от пота и болотной сырости. «Теперь ты можешь лечь», — тихо приговаривала она, ловко собирая посуду. Кылаты забирался в полог и спал, как сурок, пока не приходило время возвращаться в стадо. Он уходил, а на его место прибегал другой пастух, промокший, усталый и голодный. И Уанга давала ему сухие штаны из замши, кормила и укладывала спать.

Новый председатель колхоза построил в поселке несколько домов, высоких, квадратных и таких светлых, что видно было нитку, упавшую на доски, настилавшиеся вместо шкур. Школа заняла самый большой дом. И у ребят долго ломило все тело, пока они привыкли сидеть не на шкурах, а на твердых, угластых, как ящики из-под патронов, партах. Уанга с радостью возвращалась из светлого дома в ярангу, где привычно пахло тундрой и морем и где всегда был сумрак. Но потом, проходя мимо домиков — ящиков с белыми шторками на окнах, Уанга стала думать, что малыш, которого она носит в себе, наверное, захочет жить, как мальчишки из книжек — на досках вместо шкур. И когда на свет появился Марат, названный так в честь доктора, она сказала отцу и мужу: «Пусть мы переедем в дом из досок». Отец покачал головой: «У тебя своя семья, дочка. Я вырос на море, мне душно будет в доме». Тогда они остались в яранге. Но ненадолго. В то лето Эттыгын ушел на охоту и не вернулся. Когда его гарпун воткнулся в сердце кита, кит в предсмертной агонии вдруг выбросился из воды, и громадный хвостовой плавник опустился на нос вельбота, где обычно стоял Эттыгын.

Колхоз дал Кылаты дом из досок. Уанга сначала мучилась по ночам: слишком было жарко после яранги, где весной к утру порой выступает на шкурах иней. Непонятно все было в доме и неловко. Каждый день приходилось чистить пол, пока русские женщины не научили сшить для дома легкие торбаза. Приходишь из тундры — снимаешь грязные торбаза, надеваешь чистые. Тапочки, продававшиеся в сельпо, Уанга не решалась купить — нога заскучает.

Кылаты не был лучшим оленеводом или очень метким стрелком, но дом их всегда был полной чашей, и обед вкуснее, чем у соседей, и Марат чище других детей. В колхозе говорили: «У кого всегда вкусная копальхен? У кого можно занять кусок оленины и удобные, непромокаемые торбаза? Конечно, у Уанги, если она не уехала к мужу в тундру». «Уангу никогда не слышно в доме, — говорили мужчины, — но зато ее труд всегда видят глаза». Уанга не перечила мужу, но почему-то Кылаты всегда поступал так, как того хотела жена. «Кылаты поехал в Анадырь, — рассказывала Уанга, — Кылаты захотел быть зоотехником». И нетрудно было догадаться, кому первому пришла в голову эта мысль.

Кылаты уехал в Анадырь, Уанга осталась одна с Маратом и крохотным Эттыгыном. «Тяжело было, но, может, и лучше было». Оставшись одна, Уанга оглянулась на прожитую жизнь, и ей стало грустно. Как-то председатель колхоза сказал ей: «Только в свой шатер несешь, только своему мужу шьешь торбаза. Непанаун на ферме работает, Роутына у машины стоит, от которой течет по железным ниткам свет. А ведь кто бегал быстрее всех, чьи песни были самые красивые?» Кылаты говорил про Непанаун: «Глупая женщина — муж домой голодный придет, а она чужих коров кормит». «Такой у нашего народа обычай, — пояснила Уанга, — хорошая жена что передовая собака в алыкы».

В первое лето Кылаты не приехал: на юге появилась страшная оленья болезнь, и всех студентов техникума послали с ней бороться. «Едем впрыскивать вакцину», — писал Кылаты в записке, посланной через товароведа из Анадыря. Уанга думала о незнакомом, скользком слове «вакцина», поглядывая на полосатый галстук товароведа, и горло ей стискивала тоска. Ночью она легла с детьми на шкурах, на полу. Знакомый, душный запах оленя успокаивал, но не давал сна. «Кылаты, — тихо звала она, смотря на розовый свет за окном, — солнце уже не садится за горы, а ты все не хочешь приезжать. Тундра осыпает цветы, и олени линяют, а ты все не едешь. Скоро охотники выйдут на моржа и гуси повернут к лесам, а ты все далеко». Всю ночь пела она эту долгую песню-жалобу. И под утро, совсем обессилев, закончила: «Тебя отняла не вакцина, ты полюбил другой дом».

Кылаты удалось прилететь только в месяц холодного вымени — в январские каникулы.

«Аннушка» села прямо в тундру, чиркнув лыжами по синему, в дневных сумерках, снегу. От бортовых огней побежали по сугробам красные и зеленые искры. Ночью была метель. Ни одна квадратная, в пушистых меховых одеждах фигурка не маячила поблизости. Кылаты выпрыгнул из самолета, пропустив впереди себя киномеханика, привезшего коробки с новым фильмом. Выпрыгнул и остановился, зажмурившись.

Тундра, тихая и снежная, лежала перед ним, знакомая каждым холмиком и речным изгибом, с детства истоптанная его торбазами. Здесь, в тундре, его грудью кормила мать, когда он теплым, неразумным комочком лежал в меховом мешке. Здесь он играл у шатра своего отца, выкладывая камешками на земле внутренний и внешний полог яранги. Здесь он узнал сладкий вкус мозга оленя-самца, заколотого отцом точным ударом в сердце. Здесь десятилетним мальчуганом он впервые переночевал у стада. Лето тогда было знойное, и олени, спасаясь от комаров, кидались прямо в костер, убегали за десятки километров — к морю. С того года Кылаты стал помогать отцу. Сначала просто бегал с рыжей сердитой лайкой, сбивая стадо, потом научился вести караван нарт, стал ловить чаатом оленей для упряжки, метить приплод колхозным клеймом, отличать своих и чужих быков и важенок, смотреть за отелом и выхаживать прихваченных морозом слабых телят. Еще научился Кылаты, взвалив на плечи полог шатра-ретем, одежду и запас еды, шагать по кочкам за стадом двадцать — тридцать километров в день. Он шел, опираясь на длинный шест, и мускулы его ног играли, как стальные пружины.

Кылаты потянул носом воздух. Ноздри слиплись — градусов сорок пять. Дым из труб столбом поднимался в небо. Значит, метель не вернется, будут морозные, безветренные дни. На лицо падали колкие кристаллики — вымерзала влага, принесенная метелью с моря. Вокруг луны лучилась тонкая, яркая радуга.

— Кылаты! Вон нас встречают, — крикнул летчик, зачехлявший машину.

От поселка по узкой накатанной дороге бежали неуклюжие фигурки. Одна оторвалась и скатилась напрямик через овраг — только снег взметнулся по склону и забились по плечам косы.

«Ух, Уанга!» — Кылаты хотел побежать навстречу, но другие мужчины хранили солидность, и Кылаты затоптался на месте. Уанга исчезла из виду. Теперь она карабкалась по отвесному, крутому берегу. Зачем не побежала, как другие, по дороге! Но голова Уанги в белом пыжиковом малахае уже показалась из оврага. Видны были ее горячие от бега щеки, сияющие глаза и смуглая шея. Не добежав до мужа метров двадцать, Уанга остановилась, закрыла румяное лицо руками. Кылаты, стараясь казаться неторопливым, подошел к жене и обнял. Уанга вдруг вскинулась и, обхватив его голову ладонями, сама поцеловала у всех на виду.

«Ух, держись, Кылаты! — засмеялись мужчины. — Ну и баба у тебя!»

Уанга, смеясь, огляделась исподлобья. Ресницы и брови в инее — красивая женщина. На ней было новое пальто, купленное, видно, перед самым приездом Кылаты, — синее, габардиновое, с большим воротником из чернобурки, немного длинноватое, но так было даже красивее. «Ну, веди, веди меня к детям», — все повторял Кылаты.

На следующий день они вместе ездили в колхозное стадо на молодой упряжке, выращенной Маратом. Завидя оленей, выбивавших копытом из-под снега ягель, собаки залились лаем, но не бросились на них, как бывало прежде, когда стойбища оленеводов и береговых чукчей разделялись сотнями километров. Теперь поселки были общие, и большинство зверобоев занимались и оленным хозяйством. Так было сытнее и надежнее. Собаки привыкли к оленям. Но когда стада подходили близко к поселку, упряжки на всякий случай привязывали. Уанга привязывала свою к ребру гренландского кита, врытого в землю, как столб.

Олени были упитанные — лето минуло прохладное, грибное, осень надежно прикрыла кормовища снегом, зима не грозила гололедицей. Свободный от дежурства пастух вышел из яранги к ним навстречу. Он, видно, только что проснулся. Зима и осень — спокойное время для оленеводов.

Кылаты внимательно осмотрел стадо, особенно быков-производителей и важенок, от которых ожидался хороший приплод. Пастухи с интересом наблюдали, как Кылаты тычет быку в грудину блестящую холодную трубку. Раньше это делал только фельдшер, один на два колхоза. Теперь у Кылаты своя трубка. Кылаты свой, чукча, уж он договорится с оленями.

— Привезла газеты? — спросил Уангу встречавший их пастух.

Она кивнула, покосившись на Кылаты. Но тот расслышал: «Почему моя жена должна возить тебе газеты?»

Вечером Уанга сказала:

— Кылаты, ты мой муж, и вот дети, которых я родила от тебя. Я люблю твой дом и все делаю, чтобы люди не могли сказать, что в нем холодно или нет вкусной еды. Но у меня много сил, и мне хочется, чтобы не только в твоем доме было хорошо…

Кылаты ничего не ответил и ушел в кино.

Когда Кылаты вернулся в Анадырь, Уанга пошла работать в красную ярангу — развозить по стадам газеты и письма, книжки оленеводам читать. Детей на это время отдавала в интернат. Сначала беспокоилась: голодные, небось, плачут, боятся по ночам. Но интернат был в колхозе хороший, и Марат с Эттыгыном быстро к нему привыкли. Уанга шла от стада к стаду, несла пастухам пыныль, чинила холостякам торбаза и кухлянки, варила обед, собирая для костра речной тальник, сучья ивки, корявые веточки берез. По ночам ей снились дети и иногда отец, не такой, каким он был в год своей гибели, а раньше, когда Уанга краснощеким подростком в широком керкере и непромокаемом уккэчине из моржовых кишок прыгала в байдару — идти на охоту. «Не будет удачи, киньте девку на берегу», — ворчали старики. Но удача все равно была. Муж снился ей редко, всегда в белой, с блестящими пуговицами куртке, какую носил председатель райисполкома. Уанга немного терялась: наука изменит мужа, и кто знает, каким покажется ему его маленький дом.

Письма Кылаты присылал редко и все беспокоился, что жена со своими разъездами совсем забросит детей. Уанга отвечала, что живут они хорошо, зимой добыли много песца, а весной — тюленя. У Роутыны родилась третья дочь. А картины им возят все старые. Боясь рассердить мужа, Уанга не писала, что у нее все больше берут книжки (и не только школьники, но и ровесники Кылаты) и что ей отвели в новом клубе две комнаты, где можно играть в шахматы, читать журналы и просто вести со своими соседями неторопливый, обстоятельный разговор. Уанга, правда, сообщила Кылаты о празднике в честь открытия нового клуба. Но утаила, что на этом празднике она, жена Кылаты, взяла первый приз в гонках на собачьих упряжках, а Тагрыт злился, как ребенок, что не он первый, а баба, даже рукавицы порвал. Она писала, что Марат учится хорошо, а Эттыгын здоров. Но умолчала о том, что на месяц оставляла их в интернате, уезжая на курсы библиотекарей в Лаврентий.

Но когда Кылаты вернулся зоотехником, такой важный в новеньких широченных брюках и восьмиклинной шевиотовой кепке, Уанга все же бросила работу в красной яранге, стала стряпать и шить дома. Она с такой дотошностью обстирывала детей, варила обеды и чистила мужнин костюм, что Кылаты стал тревожиться: «Ты бы отдохнула, жена, сходила в кино или в гости к соседке».

Когда наступало утро, Уанга первой выходила из дому и, глядя, как кружат над морем бакланы, жаловалась: почему я не птица, чтобы полететь, куда захочу, почему я не волна, чтобы все время слушать ветер и качать в себе жирных тюленей и моржей, почему я не байдара, чтобы плыть навстречу восходу…

В ту зиму как раз и произошел случай, о котором писали в «Советской Чукотке». Он, возможно, и переменил отношение Кылаты к жене.

Прошла неделя, как Кылаты уехал в западное стадо, пасшееся у маленького озера, где и зимой под снегом много зеленой травы. Это было совсем близко, и Кылаты должен был уже вернуться. Уанга подумала, не заболел ли он, а может, заблудился вездеход — кто знает эту страшную машину, недавно присланную в колхоз, ведь у нее нет ноздрей, как у собаки, чтобы в пургу и снегопад за километры учуять жилье. Утром Уанга отвела Марата в школу, а Эттыгына — к соседке. Сняла потяг, висевший на гвозде в сенях, накормила собак мороженой сайкой, взяла мешок из нерпичьей шкуры, положила сухарей, кусок моржатины, рыбы для собак, хотела еще сунуть мороженую оленью почку, но, подумав, оставила ее детям — вдруг не вернется до завтрашнего вечера. Потом достала из ящика в сенях свой меховой керкер, примерила. В просторном пыжиковом комбинезоне было удобно и тепло, но в комнате не повернуться: то табуретку опрокинешь, то зацепишься за клеенку на столе. В яранге нечего было зацепить: вся утварь лежала на земле. Уанга натянула теплые торбаза, перевязала их ремешками у колена и стопы. Теперь не страшен любой мороз. Русские поначалу ездили в тундру в стеганых ватных штанах — так им казалось удобнее. Иногда обходилось, но чаще эти ватные штаны ножом разрубали на обмороженных ногах — насквозь промерзали от влаги и стужи. Поверх меховой кухлянки и малахая Уанга, чтоб не набивался в пыжик снег, набросила светлую камлейку, в которой ездила ставить капканы, на песцов. Потом она осмотрела легковые нарты, принесла из сенок длинный остол. Созвала собак и, взяв потяг, составила упряжку. На все это ушло сорок минут. Ей, дочери зверобоя, такая работа приносила радость. Собаки неслись вскачь по наезженной голубой колее. Был март, и солнце, яркое и большое, превращало сугробы в огонь. Пригретый снег стал местами темнеть и оседать, слипаясь в ледяную крупу, — если съехать с колеи, собаки изрежут лапы. Пахло водой и рыбой. Скоро тундра проснется, зацветут желтые маки, евражки[8] побегут из затопленных нор, а на море откроются полыньи, и дети с берегового припая будут бить из ружья усатых нерп. Уанга отбросила капюшон камлейки, распустила ворот. Мороз приятно щекотал шею. В такой солнечный день олени уже лежат в тальнике — жарко. Уанга ехала и пела о том, что на свете нет ничего лучше тундры, где ничто не мешает глазу: ни дерево, ни дом — и можно свободно дышать.

Темный конус яранги вынырнул из-под снега: разгоряченные собаки одним махом вынесли Уангу на вершину холма, за которым паслось стадо. Стадо было небольшое, его охраняли всего два пастуха. Один из них выскочил из яранги:

— Каккомэй! Маленькая Уанга приехала!

— Где Кылаты? Ничего не случилось? — спросила Уанга, соскакивая с нарты и отыскивая глазами колышек, чтоб привязать собак. «Зайди, обогрейся, чаю попей, а потом уж выспрашивай пыныль», — засмеялся пастух. Но, заметив тревогу Уанги, поспешно добавил: «Кылаты все хорошо». Отряхнув заснеженную камлейку, Уанга полезла в полог. «Чего собак не покормишь?» — спросил пастух. «Ух, они сами себя кормят — песца разорвали!» — вздохнула Уанга. После чая пастух рассказал, что Кылаты поехал в дальнее стадо, где захворал белый бык, и не сегодня-завтра вернется в поселок на вездеходе. «Такую машину нам бы в стадо, — блаженно щурясь над блюдцем, прибавил он. — Тогда не будет оленевод таскать на хребте свой дом, не будет бить ноги по тундре». «Почему Петру-радисту не отвечал?» — строго спросила Уанга, кивнув на рацию, заботливо прикрытую шкурой. «Ну, не работает железка», — смутился пастух, — «И почему ты не можешь побороть свой страх, как подобает мужчине?» — сказала Уанга брезгливо, хотя у самой сухо становилось во рту, когда Петя, белобрысый, улыбчивый гигант, включал железную коробку и из нее доносился голос водителя вездехода: «У Тынаро порядок. Шурую в третью бригаду по целине. Трясет…» Следовало несколько слов, от которых Петр крякал, а чукчанки, набившиеся в радиорубку, хихикали, попыхивая трубочками..

— Ты приехала, — сказал пастух, — и сегодня, твои собаки уже не побегут обратно, хотя и сильны. Так пусть я запрягу оленей и съезжу в соседнее стадо за сахаром. Кайгигун уехал вчера, но пока не вернулся.

Уанга знала, что в яранге есть сахар, но у Кайгигуна в соседнем стаде были родственники, очевидно справлявшие семейный праздник. «Езжай, — сказала она, — собаки действительно устали, но вернись завтра не позднее полудня». Пастух мигом запряг двух рослых, ручных оленей — они сами прибежали, как собаки, на его зов — и укатил на запад. Уанга бросила собакам рыбы, сварила себе кусок копальхен. Осмотрев одежду пастухов, аккуратно пришила оторвавшиеся лоскутки меха. Потом пошла проверить стадо. Олени были спокойны — видно, насытились за день. Важенки постарше улеглись, зарывшись в снег до спины. Быки разгуливали, прислушиваясь. Тундра молчала. Здесь, за прикрытием двух холмов, разделенных узким распадком, не слышно было даже ветра. Снег лежал рыхлый и легкий — мох извлекался без всякого труда. Поздно вечером, разведя вокруг стада костры от волков, Уанга вернулась в шатер, потушила жирник и, не снимая керкера, легла спать. К утру она проснулась от сильного шума. Плохо укрепленная полость яранги хлопала, как меховой полог, выбиваемый сильной рукой. Ветер! Натянув кухлянку, Уанга выбежала из шатра. Было еще темно. В сумерках лохматой кучей грудились у яранги собаки. Они улеглись с подветренной стороны шатра и спали, прижавшись друг к другу. Налетавший порывами ветер поднимал густую белую поземку. Ветвистые рога быков сновали между спинами перепуганных стельных важенок. Шустрые двухлетки, кося глазом на старого предводители стада, тревожно рыли копытом снег. Бык-вожак стоял неподвижно, мордой к ветру, как бы принюхиваясь. «Хоть бы ты скорее приезжал!» — подумала Уанга о пастухе и посмотрела туда, куда смотрел старый бык. Со склонов холмов струями побежали снежные вихри. В тундре стало глухо и душно. «Пурга», — поняла Уанга. И в этот же миг старый бык, круто развернувшись, затрусил вперед, увлекая за собой стадо. «Хак! Хак! Стой!» — закричала Уанга, хлопая бичом. Бык приостановился, но испуганные важенки продолжали двигаться вперед, грудью налетая на передних. Уанга знала, что здесь, за прикрытием холмов, любую пургу перенести легче, чем в открытой тундре. Но ветер уже хлестал наотмашь по лицу, сек будто мокрой простыней — хлоп, хлоп! Все перемешалось, крутясь в снежной крупе. По топоту копыт Уанга поняла, что стадо уходит вправо от нее, по руслу маленькой, запорошенной снегом реки. Она побежала за оленями, подзывая их криками: «Ко мне! Ко мне!» Ей помогали две оленегонные лайки. Прибрежный тальник цеплялся за торбаза. Несколько раз Уанга, споткнувшись, падала руками в снег. Рукавицы из камоса она забыла в яранге, снег таял, и мокрые ладони быстро стыли на ветру. «Хак! Хак!» Только бы не сорвалась с привязи ее упряжка, в такой неразберихе голодные собаки страшнее волков. «Хак! Хак!» Косяк важенок пытался оторваться и уйти назад, к холмам. Уанга подталкивала их в тугие, надутые бока — вперед, вместе со стадом. Видя человека, олени несколько успокаивались, но потом опять бросались вперед, подгоняемые снежными шквалами. Уанга бежала вместе с ними, срываясь в запорошенные снегом мочажины. Камлейку она тоже не успела надеть, и ветер забивал снегом мех. Кухлянка становилась сырой и тяжелой. От бега сердце колотилось, как куропатка в силках. «Хоть бы ты пришел!» — взывала Уанга к пастуху, чувствуя, что во рту уже горько и нет больше сил бежать. К счастью, ветер несколько ослабел, и олени, спустившись на замерзшее русло реки, улеглись под прикрытием берега. Уанга села на снег и стала жадно глотать заледеневшие куски. Пурга принесла с собой тепло. Снег подтаивал и покрывался льдом. Мокрая кухлянка окаменела — не согнешь. Успокоившиеся олени стали выбивать из-под снега корм. Становилось все теплее, звезд не было видно. Ночью пришла настоящая пурга. По радио в те дни передавали: «На восточном побережье Чукотки вторую неделю свирепствует пурга. Оленеводы мужественно несут свою вахту у оленьих стад. На помощь им вышли трактора с продовольствием и медикаментами».

Пять дней, питаясь прошлогодним мхом и брусникой, ночуя на снегу, под боком у белой, в коричневых пятнах важенки, шла Уанга за стадом. Она почти обезумела от голода, усталости и леденящего ветра. Руки и лицо у нее были обморожены, торбаза пропитались сыростью. Не раз, обессиленная, Уанга падала без чувств на снег. На исходе четвертого дня она так и осталась бы навсегда у маленького пригорка, с которого ветер содрал снег вместе с пучками прошлогодней пушицы, если бы пестрая важенка, подойдя, не улеглась привычно рядом. Придя в себя от тепла, исходившего от оленьего бока, Уанга услыхала, как толкается в важенке теленок, и первобытная сила, дававшая ее предкам возможность жить в этой суровой стране, вернула ее к жизни. Нам, с нашими представлениями о холоде и пределах человеческой выносливости, трудно понять, как хрупкая, по нашим понятиям, женщина, голодная, могла идти пять дней по тундре, в двадцатиградусный мороз, когда вокруг ничего — только пронизанная ветром и снегом пустота.

Однажды, воспользовавшись пургой, к стаду подобрались волки. Они задавили уже двух однолеток, когда Уанга, заметив переполох, побежала прямо на волков, дико крича. С ней ничего не было, кроме бича и круглого широкого ножа, которым чукчанки режут мясо. Но, видно, волки, не раз встречавшиеся с пастухами, уже не верили в беспомощность человека и оставили стадо в покое. Утихомирив перепуганных оленей, Уанга упала в снег. Я спросила ее, боялась ли она смерти. Уанга удивленно подняла брови. Нет, она не думала о смерти. Ни о чем не думала, даже о детях. Все умерло, кроме одной мысли — не потерять оленей, не дать им разбежаться. Вернее, это была не мысль, а инстинкт, выработанный многими столетиями, когда олень значило жизнь, гибель оленей — конец жизни. Очевидно, любая чукчанка на ее месте поступила бы так же. Может, у другой меньше оказалось бы сил, но она тоже боролась бы до последней искорки жизни.

На шестые сутки вездеход, метавшийся по тундре в поисках Уанги и стада, отыскал полузаметенный пургой олений след. «Ой, скорее езжай!» — плакал Кылаты и рвал на себе волосы. Через двести метров они остановились у белого холмика, из которого торчало что-то темное. Это была Уанга. Она еще дышала. Спирт и растирания снегом вернули ей сознание. Доктор, отправившийся с вездеходом на поиски Уанги, накладывал повязки. С обмороженных рук и ног лоскутами сползала кожа. Трое пастухов и парторг колхоза, которые пошли пешком по следу оленей, вскоре вернулись, сообщив, что олени целы и стадо не успело разбрестись.

Уанга пролежала два месяца в больнице: положение осложнилось воспалением легких и брюшины. Большой палец на левой ноге пришлось удалить. «Танцевать будешь, а вот детей рожать, милочка, нет», — сказал ей врач..

— Шибко перемерзло внутри, — пояснила Уанга.

Дети, вволю набегавшись по тундре, вернулись и ерзали по полу. «Ну, будем обедать!» — спохватилась Уанга, совсем осоловевшая от длинного разговора, и побежала в сенцы греть на керосинке оленью похлебку. Я извинилась, сказав, что мне еще нужно зайти к председателю — он обещал нам прогулку на вельботе. Уанге, по-моему, не понравился мой поспешный уход. Но на следующий день я принесла ее ребятам остатки конфет и детскую книжку Харитонова «Наташкины рисунки», и Уанга смягчилась..

Она рассказала, что теперь ездит в тундру вместе с, мужем — помогает делать оленям прививки, вести искусственное осеменение, бороться с копыткой.

— Кылаты понял мое сердце, — сказала Уанга, — я ездила на курсы и могу хорошо управляться с оленями.

Недавно ей дали грамоту за отличную работу во время отела. Уанга показывала мне эту грамоту, хранившуюся в кожаном мешочке, расшитом кусочками меха, вместе с дневником Марата и дипломом Кылаты.

От Уанги я услыхала несколько чукотских сказок — о мудром вороне Куркыле, хозяине земли, о быстроногом карлике, повелителе диких оленей, который гонит их с Востока на Закат, о хитрой лисе Нутэнеут, о том, как поссорились Солнце, Темнота и Небо из-за прекрасной дочери зверобоя, у которой глаза были как две черных луны, а брови, как хвосты черно-бурых лисиц. Иногда мне казалось, что Уанга сама придумывает эти сказки и песни, по-свойски обращаясь с героями народных легенд. Но иногда она довольно точно повторяла известные по этнографическим материалам произведения чукотского фольклора.

— Этуутлен — это предки, идущие впереди, — говорила Уанга, — а мы — яатлан, идущие сзади. Ветер доносит к нам песни предков и их заветы.

Утром, выходя из дома, Уанга подолгу стоит на обрыве у моря и смотрит на широкий ветряной простор. Наверное, только такая жизнь — среди ветра, солнца и моря — кажется ей настоящей. Недаром чукчи дали себе гордое имя «луораветлан» — «настоящие люди».

Мы возвращались в Лорино поспешно. Пришла радиограмма о близком шторме. Катер нетерпеливо прыгал на волнах. Провожающие от избытка чувств чуть не снесли трап, по которому в это время поднимался механик. Уанги на берегу не было. Но когда катер отвалил от берега и стал, как говорят моряки, забирать «мористее», я увидела ее на обрыве. Она стояла, не заслоняя глаза от солнца, и двое мальчуганов с двух сторон крепко держали ее за юбку, будто боялись, что мать оторвется от берега и полетит над морем. Заметив, что я подняла голову, Уанга махнула рукой. Мне показалось, что я слышу ее голос: «Тагам! Тагам! Доброго пути, до свидания!»

В ГОСТЯХ У «КОРОЛЕВЫ МЕХОВ»

— Чукотка должна не только брать, но и давать, — внушал нам Гутников. — Китовый промысел вы уже видели, теперь посмотрите нашу звероферму…

Длинные серые клетки — шеды, где за железным тюлем ворошатся, ссорятся, играют друг с другом драгоценные пушистые зверьки. Рыжие искры сыплются с мягких шубок норок. Этот королевский зверек, забыв о достоинстве, прямо-таки шалеет от любопытства. Две цепкие лапки, на решетке, два горящих черных глаза: интересно, кто мы такие, что едим и что собираемся здесь делать? Норки висят на сетке, выставив пульсирующее брюшко с беленькими пуговками пятен. Они скорее умрут, чем позволят нам прохаживаться незамеченными.

С нами Кирилл Поляков, лоринский зоотехник, питомец Свердловского пушного института. У него бледное, рябоватое, кажущееся безвольным лицо. Кирилл на Чукотке уже седьмой год. Здесь и женился — на чукчанке с тремя детьми.

Мы идем между вольерами. И норки, стремительно покинув банки, где принимали ванну, цепляясь коготками, распинаются на решетках. В слипшейся шерсти и глазах, переполненных коммунальным любопытством, не угадывается ничего королевского. И в помине нет переливчатого блеска и шелковистой легкости, потрясающей мировые аукционы.

«Королева» встречала нас в компрометирующем неглиже.

— Сейчас у них шкурка плохая, — вступился за норок Кирилл. — Зимой — это другое дело. Вообще, норка — зверек не капризный, но своего требует. В прошлый раз, например, готовлю шкурки к сдаче — смотрю, вроде чего-то не хватает: блеска, что ли. Потом скумекал: норка хоть и королева, но ей сено подавай. Она в сене лазает и шерстку как бы полирует — от этого и цена ее шубке совсем иная…

Норка — нервная мама. За ней нужен глаз да глаз. Выскакивает, скажем, мама из своего домика со щенком в зубах. Побегала, побегала — и вернулась. Это ничего. Но если она опять выскочит и опять и все не знает, куда бы свое ненаглядное дитя поудобнее пристроить, щенка нужно забрать, а норку-маму отвлечь и успокоить. Иначе неокрепший щенок может подохнуть от забот. Это называется в зоотехнике «затаскиванием щенков». Ласкала, ласкала мама — и заласкала.

Вспомнив известную в свое время охотницу-чукчанку, я подумала тогда, что и среди людей нередки ласковые «затаскивания». Поймал охотник много песцов — очень хорошо. Подарите ему ружье, расскажите о нем в газете или по радио и отпустите с богом назад, в тундру — пусть ловит песцов. Ан нет, не пускают охотника в тундру. То в один президиум посадят, то в другой, то с работниками местной промышленности устроят встречу, то с детским садом. И охотник уже не добывает песцов: либо возгордился не в меру, либо сел не на свое место и взялся за дело, в котором ничего не понимает. А хороший был стрелок и мог быть еще полезным.

Звероферма обещает золотые горы, но и возни с ней, надо сказать, предостаточно. В прошлом году из-за коварного пушного племени Кирилл чуть-чуть не лишился жизни.

Приехав в Гатчинский зверосовхоз под Ленинградом, он отобрал восемь сотен лисиц — как раз на три спецрейса. Но прикинув, во что это обойдется колхозу, побежал к летчикам: «Ребята, пощадите колхоз, возьмите зверье зараз! Ничего не будет — я же знаю. А из людей только я да дружок из Москвы…»

Летчики пощадили колхоз и взяли на борт всю отобранную ораву лисиц.

Через несколько часов в Тикси сел удивительный самолет: из него, через открывшуюся дверцу, вырывались тугие клубы не то дыма, не то пара. Двое людей, вылезших из самолета, тут же повалились в сугроб. В порту решили, что машина горит, и подняли тревогу. Когда прибежали на, поле, ударил в нос кислый, едучий дух давно не чищенного вольера. Экипаж бегом проносился по грузовому отсеку и выскакивал на снег. Дышать внутри можно было разве что в противогазе. Разыгрался скандал. «Я отказываюсь…» — начал было первый пилот, подойдя к одурело сидевшему в сугробе Кириллу и его московскому другу, но, взглянув на их физиономии, расхохотался и, махнув рукой, ушел в буфет.

— Зато бесплатно, — оправдывался Кирилл, когда они с дружком Сашей Полуяном, все еще пошатываясь, шли по Лорино. — Я, знаешь, вот как рад, что ты вернулся, вот как рад!..

Саша года два назад уехал из Лорино на материк. Но не прижился: зарплаты механика, в общем хорошей, не хватало — Север приучил жить на широкую ногу. И потом на Севере было спокойней и беззаботней, несмотря на пургу и мороз. А тут, как нарочно, Кирилл со своим спецрейсом: «Рассчитывайся и мотай обратно. Дорога получается бесплатная…»

Бросил Саша московскую квартиру и вернулся в Лорино. Был он хорошим радиотехником, а здесь как раз в это время изнемогал в сражении с радиотехникой Гутников. Колхозная радиостанция упорно отказывалась работать. Тундра молчала. Тундра была неуправляема и безгласна, как тысячу лет назад. Гутников стучал кулаком по столу: «Я заставлю ее говорить!»

Саша дал тундре голос: кое-что изменил в схеме упрямой станции, что-то подправил, что-то выбросил — и радиостанция обрела дар речи, как библейская валаамова ослица.

Мы частенько наведывались в радиорубку Полуяна — послушать его разговор с тундрой.

— Вася! — кричал Полуян. — Как дела?

Из нутра тундры, с пыльного вездехода, ушедшего куда-то к Красной яранге, отвечал хрипловатый голос:

— Все хорошо, Саша. Куда ехать дальше?

— Езжай к косарям! Как понял?

Опасно, когда тундра молчит. Уходят весной со стадами оленеводы, будто вода в песок, до зимы. Молчит тундра. А что в ней? Может, болезнь, может, кончился порох, может, косит оленей копытка?

Радиостанции Полуяна связали тундру с центральной усадьбой колхоза. Правда, поначалу чукчи побаивались говорящей машины, почитая ее железным шаманом. А старики, те и вовсе цепенели перед микрофоном. Один старый оленевод с озера Иони на любой запрос отвечал: «Я Тойпунь хорошо, рыба — селедка». И никакие силы не могли вырвать его из-под гипнотической, власти этого заклинания. «Сахар, сахар у нас есть?» — надрывался Полуян. — «Я Тойпунь хорошо…» — грустно повторял старик.

Когда оленеводы приезжали за чем-либо из тундры, Саша до посинения объяснял: «Вот так — прием, так — передача». Слушали, кивали, доверчиво трогали заскорузлыми пальцами скользкие, тугие тумблеры. А потом нет-нет и подпадал кто-нибудь опять под магическую власть железного шамана и нес, испуганно глядя на мигающие лампочки, что-нибудь вроде «рыбы — селедки».

Гутников мечтал:

— Скоро каждый оленевод будет у нас водителем вездехода, радистом и механиком. Вот увидите — тогда и молодежь потянется в тундру. Молодые не хотят жить в вонючей яранге и таскать ее на спине…

На пороге склада, увешанного оленьими и нерпичьими шкурами, камосными рукавицами, торбазами, лисьими хвостами и треухами, задумчиво сидит широкоскулый Тынаро, лучший бригадир-оленевод. Сидит, курит, помогая вычистить от ржавчины груду старых-престарых винтовок. Винтовки куда-то собираются переправлять, чуть ли не в Тулу. Лицо Тынаро невозмутимо, как тундра, глаза непроницаемы и зорки. Тынаро вырос в тундре, все его предки жили вместе с оленями.

— Нет, копытки не было, — раздумчиво отвечает мне Тынаро и покачивает большой головой. — Нет, в моей бригаде всегда хорошо…

Его наивное бахвальство не коробит: Тынаро не умеет кривить душой, хорошо — так хорошо. И глаза его влажнеют от удовольствия. Тынаро приехал на два дня из тундры. Он ждет, когда загрузят вездеход продуктами и можно будет возвращаться в ярангу, к оленям. Вездеходчик спит. Он только что вернулся из глубинного рейда по стадам. Десять тысяч километров накручены уже на запыленные гусеницы его вездехода, где между траками торчат остатки непрожеванных лиственниц. Разве два вездехода — это дело для колхоза, где тридцать пять тысяч оленей?

— Вездеход — хорошо, — Тынаро жмурится и прищелкивает пальцами. — Шестьдесят километров пешком идти — ноги болят. Яранга на плечах, что кушать — на плечах. Ох, тяжело! А олень бежит да бежит…

Я смотрю на потрепанные торбаза Тынаро, на его неизменную, пропитанную потом кухлянку и думаю, что кто-кто, а он знает, что говорит. Попробуй все лето идти за стадом с тяжелым имуществом на горбу. Здесь не до радио, не до чистой рубахи, не до бани. Гутников прав: если не бросить в тундру тракторы и вездеходы с передвижными домиками, рациями и душами, никуда не уйдет от оленевода каменный век, будет тереться рядом, под боком.

А пока опасна, неуправляема тундра. Опасна для идущего по ней человека. Позапрошлой зимой ушел к Иони вездеход, попал в пургу и сбился с пути. В вездеходе везли ребятишек. Молодой парторг и двое рабочих отправились искать дорогу. «Не ходите, — советовал водитель вездехода. — Сигнал бедствия я дал, в машине тепло. Утихнет — найдут». Но мужчины все же пошли.

Вездеход нашли на вторые сутки, никто из ребятишек даже не простудился. А те, что пошли искать дорогу, погибли — все трое. Сейчас на горе у Лорино стоит деревянный памятник со звездочкой. По этой звездочке, возвращаясь из тундры, мы сразу находим Лорино.

В тундру мы ходим за голубицей. Склоны сопок и пожухлые, колючие кочки синеют от ягод. Голубица дрожит на кустиках, как сережки, длинная и матовая, будто запотевшая. Как опустишься на колени, так и ползешь вниз по склону, не разгибаясь, не поднимая головы, давя коленями сочные ягоды. Особенно пропасть голубицы на высокой Лоринской сопке. Но как раз под сопкой, внизу, раскинулось обширное кладбище китов, пахучая усыпальница Китовых останков. Солнце и время делают свое дело, и когда с моря дует ветер, на сопке нечем дышать. «Треть кита собакам бросил, — сокрушался аккуратный Пынэ. — Механизации хорошей нету, костедробилки нету — плохо…»

Пынэ, бригадир раздельщиков, один из самых уважаемых лоринцев. Его жена, Тыневана, заведует колхозной пошивочной мастерской. В марте, когда еще крепок снег, женщины садятся рядком на пол и принимаются за кухлянки, торбаза и рукавицы. Это нелегкий труд. Скажем, летние торбаза. Шкура нерпы долго выдерживается в моче. Потом ее сушат, и женщина, встав на колени, совсем как в добрые незапамятные времена, камнем соскабливает со шкуры мех. Когда шкура выделана, из нее кроят торбаза, непромокаемые и легкие. Самое сложное — сделать высокую подошву, придав ей форму следа. Чукчанки делают след зубами. Вот почему даже у молодаек зубы сточены под корень и болят.

Тыневана привела нас в мастерскую, откуда слышен был гул моря. И женщины, сняв мерку, сшили нам на память мягонькие, как гарус, чижи — легкие оленьи чулочки.

Кроме чижей, на память о Лорино и Беринговом море мы увозили меховые непродуваемые рукавицы из камоса и самое главное: в одной из рукавиц лежал маленький пелекен, костяной эскимосский бог с мудрой, лукавой улыбкой. Он знал все про это неспокойное побережье, грозный край чукотских зверобоев.

Уходили мы из Лорино на «Ретивом».

У Кригуйгуна, как обычно, сорвался внезапный шторм. Толя Гофман как был выскочил на мостик и стоял у штурвала в одной ковбойке, под соленой мокрой пылью. «Ретивый» то жался к берегу, то шарахался на полных оборотах от его розоватых скал. Дима, уворачиваясь от волн, катившихся через палубу, притащил капитану ушанку и куртку. Я чувствовала себя виноватой: сколько раз я вступала на китобоец, столько раз нас трепал и глушил жестокий шторм. Харитонов потом писал:

Журналистка в море взята,

А при женщинах море дичает.

Мы охотимся на кита,

Море Беринга нас качает.

Море хочет нас погубить

И побить некозырной картою.

Море радостью может быть,

Но и может стать море каторгой.

Можно, врезаться, как в капкан,

В берег, спрятанный за туманом.

А на мостике наш капитан,

Непохожий на капитана…

Толя ни на секунду не выпускал штурвал. Мы уже были у цели — километрах в трех от Лаврентия. Но море не пускало нас к берегу.

Наконец, отыскав подходящую излучину, Толя ринулся на берег. Мы высаживались, как десант, — в белый, ревущий прибой. Харитонов поймал мешок с почтой, который швырнули нам с борта: Гофман потерял надежду пробиться к Лаврентию.

«Ретивый» рванулся от опасного берега.

Ревел ветер, ревело море. Пустынен был берег. А у «Ретивого», мы знали, очень плохие машины…

МНОГО ДОРОГ — МНОГО ВОРОТ

Я смотрю на сухощавые Валины пальцы, лежащие на штурвале, и представляю себе, что это сейчас мы летим в тундру к раненому трактористу. Я знаю, как это было. От болтанки качались банки с кровью и звякали инструменты хирурга. А сам хирург зло посматривал на Земко: небось можно и побыстрее, разбаловались летчики, не рискуют, не торопятся — их бы на четыре часа к столу, на котором едва тикает жизнь! «Ну, вот и приехали!» — крикнул Валя обозленному хирургу и положил машину на крыло. Самолет нырнул вниз, но не сел и еще минут десять тянул за душу, вставал на крыло и неторопливо кружил. «Трус, пижон!» — возмутился хирург. И тут «аннушка» упала вниз, и у Вали вздулись вены на висках, но он по-прежнему улыбался. Молодого хирурга бросило о стенку, и он потерял очки и чемоданчик с инструментами. Застонала сестра, махая ушибленной рукой. Распахнулась дверца. И сердитый хирург ушагал по лужам к раненому, так и не заметив, что самолет сидит среди кочек, в тундре, и нет никакой даже самой плохонькой посадочной полосы.

— Где вы взлетали без полосы, у Энмелена? — кричу я Вале.

Он, посмеиваясь, пожимает плечами:

— Нигде, запрещено инструкцией…

Потом, в Апапельхино, мы с укором говорили:

— На побережье — вот это летчики! В дождь, ветер — все летают!

— Кто летает в дождь? — усмехнулся командир. — Вот мы сейчас доложим начальству. Я знаю, — он таинственно подмигнул: — Земко и Комков летают. Только тихо, ребята, — подведете их под монастырь…

За нарушение правил — всегда выговор. Героизм — всегда нарушение правил.

— Вон те острова, вон внизу, — кричит Валя, — чистейший мрамор!

Скоро бухта Провидения. Мы волнуемся, вглядываясь в горы, которые все растут под крылом. «Бухта Провидения» — что-то таинственное и зовущее. Туманная, очень далекая, страшно одинокая бухта.

Толчок, входим в огромное белое облако. Тревожно гудит винт. И вдруг в промоине, среди пухлого пара является нам земля — в голубом сиянии, изрезанная синими бухтами, в черном мерцании голых обрывистых скал. Все странно, как в сказке, где по белому блюдечку катится наливное яблочко. Открывается дивная страна. И снова катится яблочко — белый туман изморосью за стеклом. И снова в молочных клубах где-то сбоку, потом снизу выплывает волшебная земля.

— Рокуэлл Кент, типичный Кент!

Снизились. Прямо под крылом всплески графитных гор — темно-серые, гладкие, голые. Яркое небо, синее море, белая кайма прибоя. «Аннушка» идет между гор, в ослепительном коридоре.

— Бухта Эмма, бухта Всадника, Комсомольская, Пловер! — кричит Валентин.

Лазурь колышется в черной чаше, и тонкий дымок — туман струится над широкой горловиной. Краски прозрачны и ясны, будто смотришь сквозь линзу. У подножия горы поселок, он взбирается вверх по искусственным террасам, так что видны все дома. Большой поселок. В порту корабли аккуратненькие, как в Доме игрушки.

— «Валерий Чкалов», «Байкал», «Кузбасс», — Валя знает их всех по очертаниям.

Жизнь Чукотки напрочно связана с каждым из этих пароходов. Где-нибудь в Майнапыльгино или Уэлене целый год ждут тягучего гудка, чтобы выбежать навстречу, бессонно разгружать капусту, картошку, шампанское и потом снова ждать — целый год.

Бухта Провидения. Кто назвал ее так? Отважный Кук, укрывшийся здесь от свирепого норд-веста, или номский купец, потерявший всякую надежду на пресную воду и вдруг увидевший этот рай? Кого она спасла, кого укрыла в самый тяжелый для него час?

Махонький горластый катерок доставил нас из Сиреников в Провидение.

У самой пристани — детская площадка с лопоухим деревянным слоном. То ли из-за этого слона, то ли от разлитой кругом голубизны показалось, что здесь весело и уютно жить. Почта, магазин, трехэтажные каменные дома, темный силуэт электростанции — набережная Дежнева.

Мы шли по набережной и дивились, сколько здесь щеголевато одетых, интеллигентных молодых мужчин и женщин.

— Межрайонный архитектор, инженер с электростанции, диспетчер порта, — объяснял нам Земко. — Архитектор из Москвы, диспетчер из Владивостока…

Набережная привела нас в порт. Морской порт — красивейшее современное чудо. Он приносит в поселок свободный блеск, запах огромных просторов и особую веселую свежесть. Стройные тела океанских лайнеров на рейде; крикливая перебранка катеров, задиристых и вездесущих; стрелы кранов, надменных, как Гулливеры; груды аспидно поблескивающего угля, ящики с ослепительными наклейками; пахнущие на весь порт прибайкальской тайгой смолистые, гибкие доски. Звонки, гудки, урчание машин. И вдруг — апельсинная корка в воде, среди павлиньих расплывов мазута, будто кусок черноморского солнца, случайно зацепившийся за якорную цепь. Так всегда в порту — смешиваются, смешно вытесняя друг друга, приметы разных, очень далеких земель.

Радиостанция в диспетчерской — глотка порта. Глотка, надо сказать, луженая.

— «Тайга», «Тайга», я «Раздольный», как с волейбольной командой? Может, сыграем вечерком?

— Конечно, сыграем, Сережа! Когда идете в Канаду?

Всех подавляет и глушит дремучий, сочный бас:

— Я «Лесогорск», я «Лесогорск». Порт, когда дадите буксир? Ждем битый час. Я «Лесогорск»…

Бас не дает покоя, пока к «Лесогорску» не подваливает буксир, отвоеванный у более терпеливых.

— «Кузбасс», «Кузбасс», когда выходите в Уэлен?..

Была большая волна: накатывало с Берингова моря. С борта «Кузбасса» спустили штормтрап. Я болталась на нем, как маятник.

Мне хотелось написать о капитане «Кузбасса» Игоре Васильевиче Башмакове. Бесстрашный кэп, которому море спускает с рук все, что никогда не пройдет у других. Море заодно с бывалыми капитанами. А может, они заодно с морем?

Я хотела написать о том, как мучительно ждет их Чукотка — в слепые туманы и бешеные штормы, как свернуло им льдами руль у мыса Биллингса и как они вырывались у черта из лап, так что их упорство увековечили где-то в морском руководстве. И как Башмаков подходил к самым чукотским поселкам, и как ускользал от берега в прилив по одному ему известным извилинам дна. И где-нибудь ввернуть про шкодливую мартышку Читу, родом из Сингапура, или про чистенький Роттердам, что запомнился своим спокойствием непоседливому капитану.

И ничего не получалась, потому что капитаны — это особый народ. И надо, наверное, самому быть капитаном, чтобы писать о них. Частое одиночество, реальное ощущение всего мира, море, ответственность человека, вступающего в единоборство с океаном, и еще миллион других вещей создают этих циничных романтиков.

И как они держатся друг за друга, как помнят имена своих бывалых коллег!

Порт Провидения — ворота Арктики, подобно тому как Анадырь — ворота Чукотки. Много дорог — много ворот.

В Провидении суда, уже потрепанные норд-вестом Охотоморья, испытанные туманами Беринговского и Красной яранги, измотанные круглосуточными разгрузками, запасаются топливом, продуктами, водой. Впереди самый трудный путь — Берингов пролив и Ледовитый океан.

Порт открыт полгода — с начала июня до конца ноября. В июне уходит на север первый караван, его ведет мощный ледокол. Ледяные поля еще крепки, по ночам морозы сковывают полыньи, ветер с полюса пригоняет опасные, глубоко сидящие льдины. В середине лета пароходы уже самостоятельно добираются до Уэлена. У кромки тяжелых льдов им на помощь приходит ледокол.

— Лучшего места для порта не найти, — словно боясь, что мы в этом усомнимся, убеждал нас Валя. — Капитаны, конечно, жалуются — опасно при северо-восточном. Зато у нас микроклимат: зимой ходим в демисезонном пальто.

Валя, как все провиденцы, любит свой поселок и немножко хвастается им. Да Провидение и в самом деле выделяется на Чукотке своей живостью, молодостью, интеллигентностью.

— Вот здесь будет экспериментальный дом с калориферным отоплением. Там широкоэкранный кинотеатр и два пятиэтажных дома.

Вале очень хочется, чтобы в Провидении было еще уютнее, красивее, веселее, чтобы те, кто уходит отсюда в жестокий путь на Север, уносили с собой искры легкого, материковского тепла.

В кармане у меня блокнот со старой выпиской из книги товароведа Н. Галкина, изданной тридцать семь лет назад:

«17 августа. На рассвете вошли в залив Креста и в тот же день бросили якорь… Берег производит самое удручающее впечатление: голая тундра, вдали чернеют горы, жизни никакой. На берегу склад, в полуверсте — жилой домик фактории, обложенный дерном, с небольшими подслеповатыми окошками. Ближайшее жилье — чукотский поселок — в нескольких верстах. Сотрудники, оставляемые на фактории, выглядят невесело, особенно жены. Как на необитаемом острове… Район бухты Провидения пушниной не богат, морского зверя также не добывают, а поселок из четырех-пяти яранг, расположенный около фактории, и просто бедствует…»

В заливе Креста сейчас один из самых благоустроенных поселков Чукотки — порт Эгвекинот. Ну, а в Провидении даже для истории не осталось ни одной из упомянутых яранг.

Однажды мы зашли в Провиденскую пекарню. Что ни говори, как-то странно и трогательно лакомиться в заполярной столовой свежими кренделями и пирожными. Оказалось, что пирожные стряпают не в пекарне. Но все равно мы долго стояли в мучной пыли, вбирая кисловатый запах теста. И дородная рязанская женщина, скрестив на белоснежном халате руки, тягуче рассказывала, как приехала девчонкой в Сердце-Камень, далекое-далекое стойбище на Ледовитом океане, как сама сложила там первую печь, может, первую на всем побережье, и как недоверчиво пробовали чукчи первые румяные булочки, а потом расхватывали все — еще горячими. «Хлебушко, разве ж без него кто обойдется?» Женщина усмехается, твердо веря в бессмертие своей профессии. Пахнет тестом и забродившими дрожжами, будто дома, перед праздником. Неужели мы в той самой бухте Провидения, что манила с края карты маленьким синим язычком?

Каждый день катер увозил нас через бухту в гостиницу, и поселок поворачивался вправо параллельными гирляндами огней. Таким мы и знаем Провидение — либо светящимся, в вечернем бризе, с огненными мачтами на рейде, либо пронзительно синим с черным гребнем обрывистых гор.

По вечерам к нам в гостиницу заглядывал Валя Земко: с темнотой он возвращался из рейсов. Мы сидели втроем при свече (свет то и дело гас), и Валя тихо рассказывал об озере Ачон, где горы красной икры, о Горячих Ключах, где купаются среди сугробов, и о приморском небе Чукотки, где ему суждено летать.

Каждый раз он обещал рассказать нам о каком-нибудь рискованном полете и все время откладывал. Так мы и не дождались этого рассказа: уехали мы неожиданно, собравшись за десять минут. Впереди нас ждали мыс Шмидта и остров Врангеля. Приходилось дорожить каждым днем: надвигалась зима. Правда, грустно было вот так, впопыхах, расставаться с прекрасной бухтой, грустно было уезжать, не попрощавшись с Валей Земко.

Но вечером мы утешились: наш рейс был последним. Сиреники закрылись на неделю. Нам, оказывается, повезло.

АВГУСТ — В ТУНДРЕ ДОРОГИ ТОПКИЕ…

Дождь мчался сквозь двойные крылья самолета с упругой, косой скоростью. Перемешанный с туманом и снегом, он все растворял в себе. И тогда казалось, что нас сносит в океан. Но потом облака редели, и открывалась земля — очень близкая, ровная, рыжая, как подпаленная шкура. Иногда ее теснили лагуны, тоже огромные, с тяжелой, как ртуть, водой. В воде ничего не отражалось: берегов не было, и в этот день не было неба. Небо истекало дождем на землю, нагоняя рябь на бесчисленные ручьи и озерца.

Нас каждую минуту могли вернуть. И тогда опять томительное ожидание: Полярный затерян в тундре, и дороги, кроме неба, нет.

— Глядите, снег в море! — ахнул гигант в лыжной шапочке с помпоном.

— Это гуси! — крикнул из кабины летчик. — Канадские гуси!

Мы угадали «гуси» по движению его губ и прильнули к оконцам. В темной воде лагуны качались белоснежные птицы, похожие сверху на пенные гребешки. Гуси покидали остров Врангеля. И, преодолев пролив Лонга, видно, сели посовещаться: летная или нелетная стоит погода и каким маршрутом лететь дальше.

Тундра вдруг резко приблизилась — «аннушка» словно потянула на себя вольно раскинувшийся под крылом кочкарник. Иллюминаторы вобрали укутанные снегом хребты. Горы светились мягко и сильно, волнуя глухо и почти безотчетно. То ли тревожила необычная для гор воздушность, то ли кружилась голова, когда вершины, сливаясь с небом, вдруг теряли конец.

Горы и кряжи вокруг Полярного назывались длинно и загадочно, как старинные чукотские легенды: кряж Эмнункэнингтун.

К подножию гор приник поселок. Мы видели с «аннушки» его реденькие квадратики.

Самолет приземлился у Паляваама. Оттуда, почти до самого Полярного, нас подбросил трактор с металлическими санями. Трактористы показали нам, в какую сторону идти: «Держите левее, к сопкам, километров пять протопаете». И вслед со смехом: «Не утони-и-ите!»

Мы бойко двинулись по черному следу бульдозера и… стали тонуть. Кто-то гостеприимно и дерзко тянул за сапоги к себе, в вязкую глубину.

— Говорили же левее держать! — кричали нам трактористы. — Девчонку, девчонку доставайте, ей там по макушку!

Не хотелось, чтобы меня доставали. Отчаянно рванувшись, на пределе сапог, я выскочила на мокрую кочку. С кочки открывалась печальная картина.

Гигант в шапочке с помпоном и с огромным чемоданом на плече увяз посреди колеи. Вокруг него, как вокруг буксующего бульдозера, ходуном ходила болотная грязь. Двое его друзей, тоже с солидными чемоданами, осторожными прыжками обходили коварную колею, покрикивая: «Держись, Васька, вот поставим чемоданы…» Иногда они срывались с кочек, и в воздух летели фонтаны брызг.

— Бросай мне полушубок, теперь плащ! — Харитонов, стоя по колено в воде, разгружал увязшего гиганта.

Когда тот вылез, оплетенный осокой и обсосанный грязью, мы все покорно устремились левее, к сопкам.

— Уто-о-оните! — грозно неслось нам вслед.

И мы тонули и снова выкарабкивались, держали левее и правее и пробовали шагать, наплевав на все, прямо. Тундра плясала под сапогами, разверзаясь липкой грязью, водой и ручьями.

— Мы шахтеры из города Шахты, слыхали? — рассказывал Васька на остановках, поправляя ремень на необъятном брюхе. — Надоело, как горькая редька, сорвались и поехали. И вона куда залетели! — Он громогласно смеялся и покрикивал: — Женька, ты чего на колени валишься? Богу, душа из тебя вон, молишься или чемодан дюже легкий?

Была в могучем Васькином теле игривая сила его тезки Буслаева, а в шапочке с помпоном над юным лицом он казался ребенком великана.

— Кларнет с собой взял, ей-бо! Держите меня, а то вытащу инструмент и войдем в поселок с музыкой!

Его земляки, тоже мощные, но в половину Васьки, шумно отдувались и утирались, сидя на чемоданах.

— После работы вон на ту сопочку засяду, — не унимался Васька, — и пошел наяривать на кларнете. А ты, Костя, с баяном — на соседнюю, будет дуэт…

Его дружки поеживались и посмеивались. Поехали все трое на Полярный, ни с кем не сговариваясь, за свои деньги, в Москве на пару дней задержались погулять, так что и лететь обратно было не на что. И теперь немного щекотно было в душе: а вдруг не найдется работы?

— Меня шапка спасет! — гоготал Вася. — Я в ней мотоцикл в полный дым угонял, а сам — ни царапины. Счастливая шапка! — и он ласково теребил ее за помпон.

Первой, кого мы встретили в поселке, была блондинка со строгим лицом, лет двадцати шести. Она размашисто и привычно шагала по грязи. И странными, такими домашними казались среди мерзлотных болот ее бордовая юбка и пушистая кофточка. Блондинка была главным геологом здешней разведочной партии. Звали ее Оля — Ольга Сороченко. Гиганты из Шахт отправились на прииск, а нас Оля отвела к себе, накормила варениками с круто посоленным творогом, напоила крепчайшим чаем, помогла развесить у раскаленной «буржуйки» мокрые носки и портянки.

Сытые и разморенные теплом, мы вступили в махонькую комнатку, где громоздились две кровати: одна более или менее нормальная, а другая — сложное сооружение на четырех увесистых чурбаках.

Оля ловко взобралась на сооружение и села, выставив вперед два черненьких чижа — оленьих чулочка. По-бабьи укуталась пуховым платком, откинула за спину длинную золотую прядь и стала рассказывать.

Рассказывала она историю Полярного увлеченно и торопливо, поправляя себя, стараясь сохранить привычную обстоятельность. А нас оглушала, завораживала протяжная звучность имен: Пильхенкууль впадает в лагуну Каныгтокынманкын, что на берегу океана, а рядом текут Паляваам и Пехтымель. По этим рекам проходили геологи, раскладывали костры, вели съемку и ждали самолета на «сброс».

На маленьком столике среди флакончиков из-под «Красной Москвы» лучились тяжелым блеском оловянная руда — касситерит, вольфрам, кусок горного хрусталя, прозрачный кварц и что-то совсем сверхъестественное, разбросавшее, как солнце, лучи по темной руде. Живая история долины Пильхенкууля притаилась в комнатенке. От нее исходил неуловимый, волнующий ток геологических потрясений.

— Можно, я подержу в руке касситерит?

— Что?

— Касситерит потрогать можно?

— Ну, конечно…

Хлопнув дверью, с улицы вошел большой, похожий на умную хохлатую птицу парень. У него светлые, выпуклые, по-разному смотрящие — один на вас, другой чуть вбок — глаза, русые волосы торчком и широкая, полуироническая улыбка. Он в литых резиновых сапогах, темных брюках, ковбойке и расстегнутой куртке с цигейковым воротником. Это Юра Анисимов. О нем говорили: «О, Анисимов — лучший начальник партии в Чаунском районе!»

— Выводи их, Ольга Ильинишна, на линию шурфов, — сказал Юра.

В его голосе было столько напористой уверенности, что мы стали натягивать сапоги.

Небо уже померкло в зените и только у горизонта, подсвеченное матовым сиянием сопок, продолжало светиться. В холодной высоте нерастаявшим, ледком плавал белый дневной месяц. И вдруг что-то отделилось над сопкой от месяца и треугольником потянуло к югу.

— Ну вот, гуси! — с придыханием сказала Оля. — Зима идет…

Мы шли по жесткой осоке, и вода с тугим звоном разбивалась о сапоги. Иногда она была красной, ржавой. «Это железистые соединения», — поясняла Оля. Но все равно казалось, что шагаешь по колено в крови.

Было тихо: тундра не имеет ни запаха, ни звуков. Лишь раз выпорхнул из-за приречной кочки длинноносый кулик. И снова только всхлипыванье сапогов.

Перешли неширокий ручей. В тоске по столичному шуму кто-то из геологов назвал его Асторией. Когда долина приготовилась к славе, Асторию переименовали во Встречный. За Встречным течет сама Пильхенкууль, неширокая и безобидная речушка, которая на прошлой неделе взяла да и затопила все полигоны. Вид у нее до сих пор виноватый.

Мы постояли на подвесном мостике.

— Рыба здесь водится?

— Нет. Пильхенкууль значит «мертвая долина». Золото любит гиблые места. Здесь ничего нет: ни рыбы, ни птицы, и песец попадается редко-редко. Вон за тем перевалом все есть, наши охотники ходят туда, — Оля вздохнула. — А у нас тишина и вот… болото.

Мы прислушались. Над долиной, охваченной горами, висела действительно мертвая тишина. Стало как-то не по себе. «Золото любит гиблые места…»

Еще недавно никто не думал о том, что здесь, на Пильхенкууле, может быть золото. Искали оловянную руду — касситерит — в подмогу Иультинскому комбинату. Золото не искали.

Но геологов все-таки влекли эти потерянные места. И они, спускаясь со снежных гор, шли, как и мы, по кровавой осоке и выходили на берег мертвых лагун, и снова возвращались, что-то предчувствуя. И однажды на далеком ручье, вон за теми горами, километрах в тридцати от поселка, рабочий Власенко нашел подходящую косу, набрал полный лоток, промыл и… не поверил своим глазам. И побежал с мокрым лотком в стан. Долго передавали геологи из рук в руки скользкий лоток, не находя слов, но зная уже, что через несколько лет здесь, в мертвой тундре, зашумят мощные мониторы, и пойдут сюда стаями самолеты, и не одна грудь украсится значком лауреата. Четыре года назад на ручье Фортуна Власенко взял «ураганную», как говорят геологи, пробу. В топкой тундре, у самого Ледовитого океана, скрывалась обширная золотая страна. Место, где геологи впервые поняли это, названо на картах точкой Власенко.

«Ураганная» проба бросила в тундру новые отряды разведчиков. Они искали на Пильхенкууле и Куэквуне эпицентр золотой страны.

Весной была создана специальная партия — Пильхенкуульская. И вскоре ударил в государственный фонд золотой поток: разведка слилась со строительством прииска. Буровые станки геологов гремели рядом с промывочными приборами.

Уже порядком стемнело, когда мы, оставив в стороне полигоны, подошли к маленьким балкам[9] на берегу Пильхена. В одном из них, почти касаясь друг друга коленями, сидели человек шесть. «Спидола» приносила в душную будку песни японских гейш, джазовые синкопы из Сан-Франциско и теплый голос Москвы: «Московское время четырнадцать часов…» А на Полярном, извините, десять вечера.

Ребята вскочили, задвигались, пропуская нас к столику. Троим, пришлось выйти в сенцы: что делать — балок не резиновый. Расспрашивали, как в Москве, что нового. «А кино сегодня привезли? Какое? Что там на коробках написано?» Мы не живали в таких балках, не сиживали в них при свече по вечерам и потому не поинтересовались, что написано на жестяных коробках с лентой, на которых мы сидели в самолете. Стали знакомиться.

Здесь были шурфовщики, горный мастер, опробщики. Все люди разные: одни приехали стряхнуть обломки неудавшейся жизни, другие — заработать на хату, третьи — поглядеть, что за Чукотка, понюхать знаменитой здешней пурги, посмотреть на загадочное сияние, о котором даже академики ничего еще толком не знают. И вот судьба свела их в один крошечный балок, заставила сдружиться, смириться со слабостями соседа, попробовать умерить свои.

— Тесновато?

— Отчего же? Ехали, думали в палатку попадем…

Эти балки тащил сюда тракторами Юра Анисимов. Эти балки он вырывал из горла у хозяйственников. И они стали маленькими форпостами наступления на Пильхен.

Дощатые избенки четырьмя стенами закрывали человека от пурги и свирепых морозов. Вокруг была стылая тундра. Снег, ветер, стужа. Но был еще крохотный, в три шага, балок. Из него выходили теплые, широкоплечие парни, били шурфы, взрывали перемерзший грунт, насыпали в мешочки образцы. А когда становилось совсем невмоготу, когда пурга пыталась сорвать и к черту унести земную кору, люди снова прятались в балок. И темная букашка спасала их. Тундра трескалась от мороза, закрывалась от самолетов туманами, исходила ветрами. А население балка делало свое дело: било шурфы и переходило все дальше по реке.

Ребята сидели по стенкам, скрестив на груди мощные, привычные к земле руки.

«А хотите послушать нашего Пирита?» — спросил черненький опробщик и взялся за баян. Тут же из угла выскочил неумного вида рыжеватый пес Пирит, сел у ног опробщика и поднял морду. Пока парень прилаживал ремни, пес ерзал от нетерпения и поглядывал восторженным глазом на нас: мол, что сейчас будет — со стула свалитесь. При первом же звуке Пирит запрокинул голову и завыл нежно и протяжно, прерываясь, чтобы вздохнуть, и завывая снова. Он весь отдавался звукам, млея и молотя хвостом мне по ногам. А вокруг поющей собаки тесным полукругом сомкнулись огромные, заросшие парни в грубых робах и свитерах. И хохот взрывал балок, подбадривая Пирита.

Мы отправились к шурфам с Олей и Геной-техником. Земля и небо тихо вращались вокруг — они устали, и звезды капельками выступали на усталом, усталом небе. И усталая земля пыталась выскользнуть из-под ног, как шар у эквилибриста. Приходилось удерживать ее железным напряжением мышц.

— Осторожно, — сказала Оля, — не наступите сюда…

Лужа-лужей, сколько мы перешли таких луж!

— Здесь тридцать метров глубины! — Оля схватила меня за рукав. — Это шурф, затопленный шурф! Отсюда не вынырнешь…

Мысленно пронырнув тридцатиметровый колодец, мы стали внимательны к встречным лужам. Мы шли по линии шурфов.

Геологи-поисковики находят золото. За ними приходят разведчики, чтобы определить, много ли металла и где он скрывается: бурят скважины, бьют шурфы.

Очень компетентная, очень придирчивая комиссия взвешивает, выгодно ли начинать разработки. Если выгодно, рождается прииск.

У одного из шурфов Харитонов не выдержал и попросил у Гены лоток.

Нащупав ногой жерло шурфа, он осторожно вошел в воду.

— Лоток глубоко не опускать и бутарить, посильнее бутарить! — подсказывала Оля.

Роман с остервенением шуровал каменистый песок в лотке острым стальным трезубцем. В воронку шурфа стекала серовато-желтая муть.

— Еще бутарить, еще! — командовала Оля. — Что, спина? Ну, это еще только цветочки!

И снова Роман баюкал лоток. Наконец вода прояснилась.

— Можно гальку сбросить, не жалей ее, сбрасывай! — Гену тоже начинало разбирать.

У меня и в варежках мерзли пальцы, и я старалась не смотреть на руки Романа, качавшего в шурфе лоток.

— Теперь осторожно, можно смыть золото!

Лоток переваливается с боку на бок, чуть подается назад, так что вода устремляется к задней стенке, и вдруг плавным, но сильным движением посылается вперед. Песок, мелкие камушки исчезают в жерле шурфа. И опять с боку на бок, назад, вперед.

Представляю, какое это удовольствие вот так, на корточках, бродиться в воде с увесистым и непослушным лотком.

В пятке лотка остаются только самые тяжелые частички. Но, увы, среди них ни золотники. Роман Молча нагребает второй лоток. Гена, сопя, помогает ему: он уважает упорство.

Мы с Олей попрыгиваем у шурфа и похлопываем сапогами. Холодно, очень холодно.

Когда мы вернулись, в балке уже горела свеча и на столе благоухала огромная сковородка с жареной колбасой и омлетом из яичного порошка. Не помню ничего более вкусного, чем содержимое этой сковородки. Кажется, мы съели все. Ребята смотрели на нас, улыбаясь, а чернявый опробщик — автор омлета скромно стоял у притолоки, как молодая хозяйка, счастливая, что угодила гостям.

От свечи было уютно и таинственно, как на картинах Рембрандта. Слова, улыбки, лица доходили будто издалека, сквозь густую, полупрозрачную завесу.

— Этой весной выйдем на Рывеем, — мягко кружились слова Гены, и лицо его едва проступало на фоне темной стены. — Это следующая за Пильхеном река, тоже впадает в океан. Там золота, может, еще больше. Приезжайте зимой. Я вам песца подарю. Знаете, белый-белый…

Теплый воздух струился у лица. «Белый-белый», — усмехнулась я. И увидела заснеженный Рывеем. Он был весь в фиолетовых искрах. И сиреневый свет струился откуда-то сверху. Снег визжал под узкими нартами, и белые собаки неслись вскачь под звездами, под черным небом к высоким-высоким горам, залитым фиолетовым и синим светом. «Откуда же этот свет?» — думала я, и не было страшно в полусказочной полярной стране, где хозяином был Рывеем. Так это же полярное сияние! И небо развернуло веером сияющий спектр, и по снегу помчались цветные искры. А вот и обещанный песец. Я переливаю в ладонях теплый серебряный мех: как тепло и щекотно рукам!

— Ну, идемте, а то вы уснете! — Оля трясет меня за плечо.

Мы выбираемся из балка в холодную ночь. Бьет дрожь. Ребята торчат громоздкими силуэтами в дверях.

— До свидания! Приезжайте на Рывеем!

Трудно представить себе, где здесь Рывеем, где Шмидт и где океан.

— На восток от нас, вон там, Куэквуньская партия, — Оля показала куда-то, где сливались звездное небо и темная, беззвездная земля. — На юге нас ограничивает водораздел между Пильхеном и Экичуйгывеемкай. На севере — океан. Путь на запад открыт, мы идем на запад, там нас ждет богатое золото, — может быть, на Рывееме.

Воронежский университет закончен четыре года назад. В эти годы Оля сдала богатейшие россыпи Баранихи, где сейчас знаменитый прииск XXII съезда, успела родить двух дочек и приняла Пильхенкуульскую партию.

— Как вы с Анисимовым уживаетесь?

— Вы имеете в виду то, что он не геолог?

— Да.

— Это счастье, что Юра экономист. Хозяйство геологов всегда велось бестолково и убыточно…

Оля любит порядок, как рачительная хозяйка. Она строга, но ее уважают, потому что она первой узнает, что у рабочих кончился хлеб или заболел шурфовщик и его надо срочно отправить на Шмидт. Немногим дано так естественно, без натуги входить в нужды людей, все помнить в большом хозяйстве, добиваться аккуратного и ритмичного выполнения работ. Есть руководители порывистые, горячие, увлекающиеся и увлекающие и есть неторопливые, неяркие, у которых, однако, все спорится в руках, у которых ничто не заваляется и не будет сделано кое-как.

Члены комиссии, переговариваясь, выходили из кабинета начальника геологического управления. Они только что сделали хорошее дело — приняли Паляваамскую россыпь. У всех было отличное настроение: Чукотка бешено наращивала золотой темп. Молодой человек, приехавший в Магадан с Паляваама защищать месторождение, стоял, прислонившись спиной к высокому подоконнику, и ждал, пока все пройдут. Защищал он Паляваам с тем блеском, какой всегда вызывает у специалистов ощущение хорошо сделанного дела.

— Послушайте, Иван Александрович, — сказал начальник геологического управления невысокому, уже раздобревшему геологу, — говорят, этот мальчик, что защищал россыпь, ну Анисимов, не геолог, а экономист.

— Да, да, экономист Паляваамской партии.

— Вы много видели таких экономистов? Слушайте, я думаю о Пильхенкууле…

— Это слишком трудно для молодого.

— А для старого? Товарищ Анисимов! Юрий… не знаю как вас по батюшке… идите сюда! Вы знаете, что значит Пильхенкуульская партия? Хотите быть ее начальником?

— Но такой партии нет.

— Так организуйте ее!

Через два дня Юрий Анисимов написал заявление. Прилетев в Апапельхино, он направился к начальнику районного геологического управления.

— Николай Ильич на сессии райсовета, — сказала секретарша. — А вам, собственно, что нужно?

— Я Анисимов, — сказал Юра, — назначен начальником Пильхенкуульской…

При этих словах геологи, толпившиеся в приемной, повернули головы. И Юрий только тут понял, какую тяжесть взвалил себе на плечи.

— Николай Ильич ждал вас, — почти ласково сказала секретарша. — Вот тут, кажется, и штатное расписание. Вы знакомы?

Юра взял лист. «Механик партии, главный геолог, опробщики, горный мастер…» Против каждой из граф должна встать фамилия, фамилия живого, умного человека. Геологи смотрели в расписание через его плечо.

— Ничего себе, здоровая партия!

Юре сочувствовали: Пильхенкуульская считалась одной из самых трудных партий. Отдачи от нее ждали молниеносной, точной и надежной.

Ночевать он пошел в гостиницу.

— Тебе подвезло. Есть раскладушка в шестидесятиместном номере, — величественно сказала дежурная. Она всегда говорила так — «номер», хотя это был обыкновенный барак.

Юра машинально пригнулся у притолки и шагнул внутрь. Его отбросил назад спертый, настоенный на брезенте и водке воздух. В длинном, узком бараке в два ряда стояли растрепанные раскладушки. Здесь спали днем, утром, вечером, спали смертельно, с жестоким храпом, не раздеваясь, не дотянув до койки ноги в пудовых сапогах. Ночью мутилась лампочка от испарений, излучаемых горой спецовок, полушубков и стеганок. Ночлежка. Ее так и звали — «певекская ночлежка».

Юра едва отыскал свободную раскладушку, раздался и быстро стал засыпать, будто проваливаясь в воду.

— Кого вижу? Здорово, бродяга, глаза б мои лопнули — Васька!

— И то — Васька! — поддакнул густой бас. — Ты что, Василий, без места? Шагай сюда, мы раскладушку прячем, она нам заместо стола. Откуда припрыгал?

— С Куэквуня, откуда же, — откликнулся знакомый Юрию голос. — С тракторами пришел, за жратвой.

— В картишки перекинемся?

— Устал, братцы, муфта на полпути соскочила.

Юра сел на раскладушке. Это был Василий Меркулов, механик Куэквуньской партии, человек виртуозных возможностей. Разведочная партия в тундре — прежде всего трактора. Трактора и буровые станки. Юра знал, что это такое, когда в партии ломается трактор, и когда сто километров до мыса Шмидта и семьсот до Певека. Он встал и пошел между раскладушками.

На подушке темнело заросшее щетиной, осунувшееся лицо Меркулова. Юрий знал его по Куэквуньской партии — вместе работали несколько месяцев.

— Здравствуй, Меркулов, — Юра сел на краешек раскладушки.

— А, политэконом! Я слыхал, ты вроде бы в Магадане.

— Вернулся сегодня.

— Ну, как там насчет этого?

— Коньяк, водка — все свободно. Слушай, сколько ты получаешь?

— На это хватает!

— Я серьезно. Партию собираю.

— Пильхен?

— Ага.

Меркулов лежал все так же неподвижно, но под набрякшими от бессонницы веками оживились зрачки.

— Нет, не пойду, там болото по бороду.

— Мастерскую построю.

— И зверя не убьешь — пусто.

— Запчасти хорошие выпрошу.

— Супруга ни в жизнь не поедет, да и начальник партии не отпустит.

— Это я беру на себя.

— Много берешь на себя, наука. Я десять лет по разведке и скажу тебе: ох, и гробовая это будет штучка на Пильхене!

В конце марта из Певека вышла тракторная колонна. В ведущем тракторе сидели Меркулов и Анисимов. Юрий отощал за эту зиму. С обострившимся профилем и растрепанными волосами он был совсем как взъерошенный орлан. Зато штатное расписание ожило и заговорило человечьими голосами. И Юра знал, на кого и в чем можно основательно, без оглядки положиться.

Бесконечная снежная пелена сначала беспокоила, потом усыпляла. Трактора надрывно ревели. На прицепах громыхали буровые станки, жилые будки, бочки с горючим. Это был непомерный груз для такого пути. Ломались водила. Трактористы в кровь изодрали руки. Летели форсунки, отказывали тормоза.

Только на пятые сутки вышли к Палявааму.

— Значит, изменил? — сказал Юре начальник Паляваамской партии. — Россыпь защитил — и до свидания. Ну-ну, посмотрим…

Они сидели в крохотном домике и пили черный чай.

— У меня к тебе просьба, — Юра усмехнулся, внутренне весь напружинившись. — Отдай, бога ради, токарный станок!

— Не шути.

— Лежит на складе без дела, я его списывать собирался, отдай.

— С ума сошел!

— Новорожденной партии на зубок, — канючил Юра, — пропадем без станка.

— А мне под суд?

— Горючего дам.

— Иди к черту!

Утром они стояли вдвоем у тракторной колонны. Начальник Паляваамской партии покрикивал:

— Осторожно, осторожно грузи — станок ведь!

— И кабель ты обещал, — подсказал Юра.

— Спасите, грабят! — вопил паляваамец и дивился: — А у тебя, Анисимов, мертвая хватка, бульдожья. Тащи кабель, грабь старых друзей!

На «аннушке», под которой перепончатыми лапами торчали лыжи, Юра улетел вперед, на будущую базу Полярного — подготовить встречу колонны.

Через десять дней истерзанные трактора появились из-за снежных сопок. Юра вышел им навстречу и ждал, широко расставив ноги в тяжелых унтах.

Трактора шли прямо на него. Вокруг была «мертвая долина», страшная от тишины, голая, мучительно белая. Не было никого и ничего. Но Юра уже знал, что их партия все сделает, и будет первой, и будет нормально жить.

Юре двадцать четыре года. Он, конечно, читал Джека Лондона и знает, что его героям нельзя подражать — можно быть такими, как они. Живи он где-нибудь в городе, он мог бы позволить себе еще ничего не уметь, ничего не решать, не отвечать ни за чью жизнь. Но здесь он был один. «Король тундры», — полушутя-полусерьезно говорили о нем. Он был начальником, бухгалтером, нормировщиком, экономистом. И решать мог только он.

Трактора медленно приближались. И все, что должно было произойти здесь, на известном уже всем геологам Заполярья пятачке — от первой палатки до контейнеров с золотом, зависело от парня, стоявшего посреди белой пустыни в расстегнутой куртке с широкой «молнией».

В июне хорошо пошли шурфовка, бурение, промывка. В июле приехали наконец нормировщик и бухгалтер. В августе Полярный первым в районе выполнил годовой план.

Талант организатора, наверное, прежде всего интуиция, быстрое и точное разгадывание людей. У молодого «короля тундры» было редкостное чутье. «Обязательно познакомьтесь с Меркуловым!» Мы видели Меркулова: маловыразительное, тяжелое лицо, промасленная восьмиклинка с блюдечко, раздавленные металлом руки. Механик как механик. В каждой партии, в каждом поселке есть такой. «У меня четыре трактора, — сказал Юра, — и все четыре на ходу. Вы шли по нашей тундре, и вам нечего объяснять».

Перед мастерскими Полярного, проверяя сцепление, с балетной легкостью вертелся трактор. Сутулый, долговязый дядька с тяжелыми руками покрикивал: «Хорош!» или «Шалит!».

— Вот это тракторист! — ахнули мы.

— Ездить умеет любой, — сказал, не оборачиваясь, дядька. — Вот заставить машину поехать, ежели ей приспичит встать, это уже не всякий.

Дядька обернулся и оказался Меркуловым.

— А, журналисты! Это Добролюбов крутится, всамделишный тракторист. Этот и починить из ничего умеет. Иной раз всю ночь чинит, а утром на Шмидт.

— Один?

— Одному нельзя. Колонной идут. К ним самолет прилетает или, скажем, вертолет — посмотреть. Если сбились, не по той дороге пошли, крылышками мах-мах — на нужную долину выводит. Ну, вроде курица цыплят приглашает: сюда, мол, сюда. Я ходил раз в одиночку — плохо…

— А говорите — нельзя.

— Да я без разрешения.

Это было на Пламенном, ртутном месторождении, где киноварь — красная руда. Меркулов работал там трактористом. Семья застряла в другой партии, на Ичувееме.

Настала зима, и Меркулов обратился к начальнику партии: так и так, надо семью привезти. Не пустил начальник. Еще раз-другой попросил, потом завел трактор и вышел в тундру.

Нелегко одиночке в тундре. Шутка ли, с самолета смотришь, и то ничего не понять, а так — куда ни взглянешь, все одинаково, как в океане. На тракторе легче, чем пешком, но один черт — тундра. Тракторист здесь рассчитывает только на себя и еще на милость тундры: чтоб не шалел мороз, не мешала небо с землей пурга, чтоб не попалось под «башмаки» коварных наледей.

Меркулов шел медленно, десять дней. Наконец показался Певек, он лежал темным комочком у заснеженной Чаунской губы, и только трубы электростанции далеко были видны, черные и дымливые. Еще шальной с дороги, Василий заглянул на четвертый километр. Там снаряжалась колонна на Пламенный. Василий все рассчитал: быстренько обернется на Ичувеем и обратно, захватит груз и двинется с колонной.

— Меркулов! — ахнул начальник колонны. — Откуда? Кто послал?

— Сам пришел, — он усмехнулся, смахивая иней с отросших усов.

— Как сам?

— Ну, само собой, на тракторе.

— Один?

— Один. Семью надо забрать.

Начальник колонны побагровел:

— Да ты знаешь, что за такие штучки? Проваливай с глаз!

— Куда? — перекатывая желваки, спросил Василий.

— Откуда пришел!

Василий вышел на улицу. Небо было темное, холодное, но чистое. Он покосился на сопку, вознесшуюся над Певеком. С этой сопки обрушиваются на землю лютые «южаки» — известные далеко за пределами Чукотки дикие снежные ветры. Сопка была простоволосая, без «шапки».

— Ничего, потерпишь, — погрозил ей Василий, — нельзя мне сейчас южак.

Сопка смотрела неопределенно. Уж больно подходящее время было для южаков.

— Смотри у меня! — сказал Меркулов, и сопка поплыла у него в зрачках. Десять дней перед глазами только снег. Десять дней будто по минному полю.

На Ичувееме Василий поставил будку с семьей на сани, прицепил сани к трактору и двинулся на Пламенный.

— Вася, — спросила жена, — а где же другие трактора?

— Одни поедем, — буркнул он.

— Как так одни?

— Не довезу, боишься, что ли?

— Да не серчай, я так… Боязно, однако, одним.

Ехали они как первые поселенцы в какой-нибудь неведомой стране. День, два, три — все пусто. Тракторист, женщина с мальчонкой и будка. Сынишке седьмой месяц.

Останавливались, варили обед на железной печурке, и в коленчатую трубу уносились крутые колечки дыма. На час в будке становилось тепло, потом стены снова густо зарастали инеем.

Это случилось в шесть утра. Было еще совсем темно. Один «башмак» с хрустом осел. Меркулов рванул машину назад, но она не поддалась. Еще дернул, еще. Осел и второй «башмак». Впереди, перед носом, трескалось, темнело, по снегу бежали черные мокрые стрелы. Вода. Машина села прочно и безнадежно. Василий разбудил жену. Она растерялась, накинулась было на него, потом заплакала.

Прошел день, потом второй. Василий уже излазил все сопки вокруг, поднял каждый прутик для печурки. Сын тихо пищал от холода. Ходил на самую высокую сопку — осмотреться. Вернулся обратно и залез в мешок — только бы не видеть глаза жены. Лег, стараясь заснуть. Что за черт? Пол мелко, чуть слышно дрожал. Чепуха, бред. Нет, дрожит! Василий откинул полость мешка, припал ухом к заснеженному полу. Гудит.

— Трактора! — завопил он, путаясь в завязках, и никак не мог вырваться из мешка. Жена кинулась из будки.

— Вот чумовой, нету никого!

Снова лег. Тык-тык-тык…

— Да идут же, идут!

Через час колонна из Певека показалась из-за сопки. Трактористы молча обступили трактор Меркулова.

— Ты что, обалдел? — только и сказал водитель С-100. — Мог бы мальчонку из-за дурости своей погубить…

До Пламенного Василий шел своим ходом. Запомнился всем надолго этот меркуловский переход.

При нас привезли на Полярный почту. Один мешок целиком пошел в палатку Анисимова: он выписывает сорок газет и журналов.

Мы так и запомнили Юру, растрепанного, в ковбойке, среди рассыпанных по раскладушке писем и газет. В палатку постоянно приходили: кто за нарядами, кто с заявлением. Юра решал быстро и бесповоротно — стальной парень. И мало кто знал, почему у него забинтована рука: нервная экзема. Спокойный голос, внимательный взгляд, улыбка — это внешнее, для всех. Но есть пятьсот метров шурфов, которые надо пройти (как?), жилые будки, которые надо утеплить (чем?), гараж, который надо построить (из чего?), — это при нем, это просачивается экземой.

Не знаю, на Пильхене ли Юра сейчас. Может, он где-нибудь в другой, совсем суровой партии — не дождавшись наград и славы. Ведь он не из тех, кто работает ровно, долго, усидчиво. Он из тех, кто делает рывки, проходит самые трудные километры.

Где ты сейчас, «король тундры»?

Мы с грустью уходили с Полярного. Рыжая тундра растворила нас. А маленький клочок мира, уже ставший знаменитым, и не заметил нашего исчезновения. Оля Сороченко возилась на буровой: что-то не нравилось ей в последних пробах. Меркулов поглощен был движком. Радист Миша Халатурник переговаривался с Антарктидой: «Мирный! Мирный! Сколько у вас, шестьдесят?..»

А с Врангеля все летели гуси, белые и легкие. Потом, я слышала, как напевают молодые летчики:

Август — в тундре дороги топкие,

Август — месяц арктической грусти,

И над белыми, белыми сопками

Пролетают белые гуси…

Харитонов упорно отказывался от авторства.

ЧЕМ ПАХНУТ ЯБЛОКИ?

Едва мы ступили на мыс Шмидта, как последние просветы в небе завалило тяжелыми, чернильного цвета тучами. Так, очевидно, за спелеологами обвал закрывает вход в пещеру. Ощущение неприятное. Между землей и небом слишком маленькое пространство, чтобы дышать свободно. Черные осокори тундры, черные мерзлотные озера, черные сопки у горизонта, черный поселок с темной галькой на дорожках. Сырое, студеное дыхание Ледовитого океана. Потом дождь, холодный, изматывающий, беспросветный.

Двухэтажная деревянная гостиница как муравейник. В умывальник с утра длинная, нетерпеливая очередь. Всем хочется успеть в столовую, единственную в радиусе тысячи километров.

Проглотив традиционные биточки с лапшой, мы, поеживаясь от мокрого ветра, направились в метеоцентр.

В серых от дождя домах за кружевными занавесочками радиоприемники вежливо докладывали утренние новости. Кто-то свободный от службы крутил заигранную «Голубку». «В дальнем чужо-о-м краю ты вспомни любо-о-о-вь мою». Кругом ни кустика, ни клочка травы. Совсем не видно детей. Самый край Крайнего Севера.

Метеоцентр — автономный поселочек в полукилометре от Шмидта. Это заполярный аванпост Сибирского отделения Академии наук. Около 69 параллели северной широты несколько молодых людей в пургу, стужу и дождь аккуратно снимают показания самописцев: куда и как дует ветер, велики ли давление и влажность и как ведет себя солнце. Валя Спивак, техник-геофизик из Новосибирска, провела нас в лабораторию космических лучей. В темных, без окон, довольно тесных комнатках хранили молчание образованные, пунктуальные машины. Для них эта глухая темнота, триста кубометров, вырванных из огромных побережных просторов, напитаны стремительной, напряженной жизнью. Вот из космических глубин вынырнул шальной, озабоченный нейтрон. Пусть себе бежит — он уже замечен и учтен. В холодном, зимнем небе колышутся многоцветные зыбкие занавеси, они причудливы, как калейдоскоп. Несколько минут — и сияние, поиграв, умрет. Но просветленное око объектива уже запечатлело в зернах фотопленки его мгновенную жизнь. Магнитные бури, космический дождь, почти неуловимые приметы крохотных пришельцев из космоса — все это виднее здесь, вдали от городов и радиовышек, лабораторий и ускорителей. Десять лет слушает космос мыс Шмидта. Станцией руководит выпускница Днепропетровского университета Лена Кубышкина. Она в отпуске, на Большой земле. Когда заговорили об отпусках, я вспомнила, как радиотехник в Полярном наносил на рейку карты зарубки — по числу дней до отпуска. Каждый вечер он радостно вычеркивал по зарубке. Когда мы прилетели, крестики заняли уже почти все. Оставалось совсем немного, и Миша не спал по ночам. Бывалые полярники говорят, что поначалу у всех так. Потом одни остепеняются, привыкают, годами не ездят в отпуск. У других же, как ни привязаны к Арктике, тоска по материку остается на всю жизнь.

Вечером в клубе крутили кино, потом сами собой в фойе зародились танцы. В блокноте Харитонова есть запись:

«Тундрой пропахший, костром прожженный, месяц целый не евший досыта, я танцевал с рыбацкими женами у океана, на мысе Шмидта».

В номере было пусто. Мои соседки, две миловидные чукчанки с одинаковыми, до плеч жидкими косичками, отправились на танцы. Они учили малышей где-то в Чаунском районе и ехали на учительскую конференцию в Анадырь. Обе девушки были одеты как все молодые сельские учительницы, лишь на ногах у них красовались не туфельки, а торбаза из крепкого волчьего камоса, красиво расшитые цветным сукном. Третью соседку я никогда не видела. Однако она была, потому что по утрам из-под плюшевого одеяла торчала русая макушка с жестким детским хохолком и посреди номера, носами друг к другу, валялись коричневые лодочки на шпильке. Наверное, на Шмидте очень мало было девчонок.

Дождило, беспокоился океан, наваливались промозглые, душные туманы. Вскоре транзитникам стало известно, что на Шмидте «сухой закон». И в гостинице мало-помалу воцарился дух трезвой, раздражительной меланхолии. На фоне понурых, бездельничающих фигур резко бросался в глаза румяный, чрезвычайно подвижный человек, каждое утро поспешно топавший с геологическим рюкзаком куда-то в сторону гольцов. Он был, очевидно, очень молод, но светлые завитки на темени уже изрядно поредели, и среди них, как зарастающее травой озерцо, проглядывала ранняя лысина. Глаза весело и озабоченно смотрели из золотых ресниц. Взгляд этот как бы поторапливал: «Ну-ну, выкладывайте, что у вас есть интересного, а то я спешу». Как-то в столовой, оказавшись за одним столом, мы разговорились. Нам повезло. Рудольф Иванович (мы так и не спросили его фамилию) был ботаник из Ленинграда. На Чукотку он приехал в третий раз, в свой отпуск, чтобы пополнить гербарии, собранные в прошлогодней экспедиции. Под узенькой железной кроватью, рядом с литыми резиновыми сапогами, тщательно упакованные в коричневый портплед, лежали пухлые папки с растениями. Рудольф Иванович ближайшим самолетом собирался вернуться в Ленинград. Куда бы ни занесла нас судьба, принимавшая обличье то ИЛ-18, то скромной «аннушки»: в поселок Сиреники, или в поселок Лаврентий или Билибино — всюду добрая половина наших новых знакомых так или иначе была связана с Ленинградом. Одни там учились, другие заканчивали аспирантуру, третьи родились и выросли где-нибудь на улице Крылова или на Васильевском острове. Комплимент, адресованный Пушкиным городу на Неве, — «полнощных стран краса и диво» — как бы приобрел второй, значительный и радостный смысл. Ленинград, умный, интеллигентный наставник, принимал и учил уму-разуму сыновей Чукотки и Колымы, Якутии и Таймыра.

Рудольф, неторопливо развязывая тесемки папок, с такой осторожностью извлекал каждый раз пучок ягеля или фиолетовую метелку вейника, что мы прониклись невольным благоговением перед этими хилыми детищами тундры.

— Что вы знаете о флоре арктической тундры? — строго спрашивал Рудольф, и не успевали мы смутиться, словно студенты, не подготовившиеся к семинару, как он сам заключал, что вряд ли мы знаем что-либо путное. В школе, вместо того чтобы прививать ученику внимательную любовь к природе, вызывают лишь отвращение к скучным пестикам и тычинкам. Называть все маленькое травой, а что побольше — деревом и считать себя при этом культурным человеком, с жаром говорил нам Рудольф, по меньшей мере самонадеянно.

Мы сидели у длинного колченогого стола в полупустом мужском номере, насквозь пропахшем всеми сортами табака. Некоторые постояльцы тихо и безмятежно, как дети, спали, не раздеваясь, поверх одеял. Другие разбрелись по поселку — кто по делу, кто просто так. На ближней к нам койке, приподнявшись на локтях, читал прошлогоднюю затрепанную «Юность» громадный парень, черноволосый и темноглазый, с массивной нижней челюстью, — сибирская разновидность Рафа Валлоне. Иногда он опускал журнал и прислушивался к нашему разговору, исподлобья поглядывая на Рудольфа.

Сделав такое горячее вступление, Рудольф рассортировал гербарные листы по кучкам и стал рассказывать, время от времени тревожа одну из них.

Олень — богатство и жизнь Чукотки. Из века в век он давал людям грозного этого края пищу, одежду и дом. Упитанное стадо — и люди жили сытно, у них были теплые яранги и непромокаемая, легкая одежда. Исхудали олени, ударил гололед, привязалась попытка — приходил голод и приносил болезни. Вот почему маршрут кочевки тщательно выверялся каждый год! Чукча кочевал со своим стадом чаще всего по долине какой-нибудь реки: на юг, потом на север, двести — триста километров в год. По одной и той же долине, у одних и тех же холмов. От деда к внуку, от отца к сыну передавался этот маршрут: каждый бочажок у речки, где можно напоить оленей прозрачной, ледяной водой, каждый распадок, укрывающий от метели, каждый клочок побережья, где травы посочнее и комарья поменьше. Пастух, небрежно выбравший место для отела, рисковал потерять весь приплод в ямах, вырытых оползнями, истощить важенок грубым, непитательным кормом, заморозить телят под пронзительным северным ветром.

Когда стойбища объединились в колхозы и отдельные косяки слились в тысячеголовые стада, люди задумались: как накормить эти огромные скопища животных, как спасти стада от истощения, а пастбища от вытаптывания? Узкий опыт отдельного кочевника, прекрасно знавшего свой маршрут, помогал, но не давал ответа. Исчерпывающий ответ могли дать только специалисты. На помощь опыту и инстинкту должно было прийти знание. Советская власть направила в тундру несколько геоботанических и землеустроительную экспедиции. Были составлены подробные карты растительности, подсчитан урожай трав в разных районах тундры. После этого уже можно было намечать самые выгодные маршруты.

Поюжнее, у границы лесов, где под снегом сохраняется много пушицы, мытника и горца, пояснял Рудольф, хорошо оставить стадо на зиму. Когда же солнце пригреет сильнее и снежный покров, потемнев, осядет, нужно возвращаться на север. Там к этому времени выйдет из-под снега рыжая арктофила, любимая пища оленей, откроется прошлогодняя клюква и голубика, красные примороженные листья камнеломки. А вскоре в долинках, закрытых от ветров, распустит сережки ива, нежным желтоватым цветом покроет кочки пушица и новосиверсия ледяная, развернет крупные розовые цветы кляйтония остролистная. У речки, очнувшись от зимнего оцепенения, зазеленеет тальник. Олени быстро жиреют на тучных, свежих кормах. Однако, чем ближе к середине лета, тем заметнее грубеет трава, и оленей тянет дальше, на север, где травы еще нежны и сочны, а холодные ветра умеряют неистовство оводов и комаров.

И вот странность — чем дотошнее перечислял нам Рудольф представителей пастбищной флоры, чем настырнее тыкал он пальцем в латинские названия на уголках гербарных листов, тем поэтичнее и безбрежнее виделась нам тундра, такая скудная и суровая, обожженная ледовитым дыханием океана — от мыса Дежнева до нашей гостиницы.

Мы уже знали, что столь знакомые нам осочники — хороший корм для оленей лишь до июля, а потом осока, как и тальник, начинает грубеть, и олени стремятся к местам более прохладным и грибным. Рудольф рассказал нам, что сопки, или воронцы, показавшиеся нам столь бесплодными, — отличное летнее пастбище, где ветер спасает стадо от нашествия комаров. Если подняться в горы в июне, в глазах запестрит от ярких соцветий. Желто-розовые цветы камнеломки, лазурные пятна незабудок, золотистые головки лапчатки и рододендрона, лиловые — остролодочника, белые — нежной сибирской ветреницы. Внизу, у речки, на галечнике косы — поникшие кисти копеечника. Олени, едва добравшись до воды, срывают лиловые головки мягкими серыми губами.

В июле цветы опадут, ветер развеет по тундре скороспелые семена. Все станет буро-зеленым, рыжим, желтым. Но и там, где наши глаза различали лишь рыжее или зеленое пятно, для Рудольфа открывался сложный мир — со своими законами, трагедиями и борьбой. Даже среди лишайников усматривал он великое разнообразие оттенков, подвидов и форм: гидрофора, дактилина, цетрария снежная, целый отряд алекторий, пепельник. Я перечитываю эти красивые имена, по буквам диктовавшиеся в блокнот, костер Ричардсона, альпийская клядония — и думаю: подробность знания не может вытеснить поэзию, потому что истинное знание всегда поэтично и подлинная поэзия корнями уходит в знание.

— Видели тундровые озера? — допрашивал нас Рудольф, весело сверля острыми голубыми глазами. — Типичные арктические озера. Низкие берега, у воды оторочка из арктофилы. В середине мая на озера прилетают лебеди. Летом в зарослях арктофилы они высиживают птенцов…

Слушая суховатую лекцию Рудольфа, я представляла себе, как где-то неподалеку на плес голубого озерца выплывают из темно-зеленой рослой травы, снежные, неторопливые лебеди. Кругом тихое, отцветающее лето. Тишина. Лишь иногда, подзывая птенцов, тонко кричит кулик или, шумно вырвавшись из травы, взмывает в небо нацелившийся на пищуху ястреб. И снова тишь. Бесшумно топают в укромных уголках беспомощные линные гуси. Упрятанные среди крохотных березок и осоки, тихо подрастают прожорливые птенцы пуночек, сов, полярных ласточек-крачек. А у болотистых Медвежьих островов готовятся в снежный путь к полюсу живые осколки зари — красноклювые розовые чайки.

Парень, похожий на Рафа Валлоне, кинул на край стола «Юность», шумно перевернулся на спину и, закинув за голову мощные свои длани, вмешался в наш разговор.

— Вы правильно говорите, — сказал он Рудольфу, — у нас здесь каждая былинка совсем не то, что на Большой земле, цена ей совсем другая. У меня один случай в мозгу засел, года четыре прошло, а все помню.

Учился я в Ленинградском арктическом училище, на метеоролога. Братва была самоуверенная, лихая. Мирные жители нас побаивались, хотя хулиганить мы не хулиганили. Я тогда Лондона начитался, чувствовал себя Смоком Белью. Первая моя зимовка была на Четырехстолбовом, есть такой остров среди Медвежьих, на нем четыре скалы — как столбы. Ну, обычное дело, охотились на медведя. Март, апрель — самый разгар. Вахту отстоял — и на охоту. Нерп перебили тьму, уток стреляли, гусей. Как что — айда на охоту. Потом перевели меня на Врангель. Попросторней, чем на Четырехетолбовом, но хорошего тоже мало. Опять охотился, силушкой играл — здоровье у меня батькино, все позволяет. В общем, я вот о чем. У поварихи нашей дочка была — махонькая, с мой кулак, глазки как голубица. Ее и прозвали на полярке Голубичкой. Ко всем на руки шла, обхватит ручонками и смеется. А меня побаивалась — видно, здорово огрубел. Жили они дверь в дверь с нашей кают-компанией. Голубичка так и росла — у всех на виду. Если у коленей не трется, вроде чего-то недостает. Как-то весной, помню, простудилась — снегу наелась, что ли, слегла, так в кают-компании, пока не встала, ни смеха, ни разговора — не клеилось. В то лето, про которое я говорю, Голубичке нашей к третьему году пошло. Все понимала, книжки очень любила смотреть. Жаль, детских у нас не было. «Метеорология», «Над Тиссой» — вот такое. Правда, однажды начальник полярки из Звездного детскую привез, с картинками, чтобы раскрашивать, — у кого-то выпросил. Там все силуэтом, без краски. Сижу я как-то вечером, «Радиотехнику» читаю — второй специальностью решил овладеть, — смотрю, Голубичка все ближе, ближе ко мне по лавке на коленках подбирается. И так боком-боком — побаивалась меня — подсовывает свою книжонку. Это, говорит, что? Как что, отвечаю, яблоко. А какое оно? Тут я сообразил, что девчонка не видела яблок. В отпуск они еще не ездили, на остров тоже не каждый год привозят. Отодвинул «Радиотехнику», стал объяснять: вот тут красное, а с бочка зеленое, внизу листочки. Слушает, вроде понимает. А сама из наших овощей да фруктов видела одни огурцы. Начальник станции специально для нее деревянный ящичек на окошке поставил, огурцы развел. Как проклюнется на плетях цвет — нет покою. Тянет каждого посмотреть, скоро ли можно срывать огурец. А уж как сам огурчик покажется — квохчет, квохчет над ним, как наседка. Чуть из зародышей выберется — отдавали ей. Так вот все съедобное меряла Голубичка огурцами. И тут подумала, подумала и спрашивает: «А чем яблоки пахнут?» Ну, как чем, говорю, арбузом. Нет, думаю, не годится — не знает арбуза. Ну говорю, лучше пахнут, чем огурец. Забрала книжку, обиделась: «Лучше огурца не бывает!» Но потом побегала, побегала, вернулась: «А как лучше?»

Тот год был очень тяжелый, весь пролив Лонга льдом забило. Радисты не выходили из рубки — все ждали весточек с пароходов. А чего ждать, когда и так видно — не пройти пароходу, под самым берегом лед. А голод уже здорово давал себя знать: ни консервов, ни муки, ни масла. Последнее масло отдали в колхоз «Рассвет», детишкам. Они всегда первыми сдают. В колхозе тоже было невесело: мяса ни грамма, а моржи из-за штормов на берег не идут. Бывает такой неудачливый год. Побаивались мы тогда: худо, если не прорвется пароход. Но он прорвался. Обшивку льдами подрало. Всю дорогу, говорят, трещали борта. У капитана от бессонных ночей кровью глаза залило — смотреть страшно. И не говорит уже, а все на крик. Правда, ему из наших никто ни полслова на ругань: он для нас головой рисковал. Зубы сцепил, не отходит от штурвала: то право руля, то лево, то полный назад — льды атакуют без передыха. «Разгружай, кричит, скорее, так-растак, через час уйду». Мы понимали: сколько отгрузим, столько будет на год поесть. Самолетами многого не забросишь — погода. У меня после тех суток две недели ноги, как у паралитика, тряслись. Парень я не хилый — он перекатил под свитером огромные бицепсы, — а ногу на ступеньку поднять не мог — все нутро дрожало. Но капитан не подвел, не отвалил, пока не отгрузили все: и горючее, и провиант. Вот праздник был тогда! Помню, сижу: я на камбузе, как раз мое дежурство, чищу картошку в ведро — беленькая, чистенькая, век не видел такой. Вдруг дверь скрип-скрип — вкатывается Голубичка. Глаза с блюдце: «Это что, что?» «Яблоки», — говорю. Как она прыгнет к ведру, хвать картошину — и ходу. «Яблоко! Яблоко!» — так и понеслась в кают-компанию. Там смех, шум — видно, мать хотела картошку отобрать, а Голубичка не дает, убегает. Слышу, топает ко мне. Дверь настежь, рот полон картошки, прячется за меня: «Яблоко! Яблоко!» Мать вошла, отобрала картошку. Голубичка в рев, а она ни звука, только глянула на меня. И я, не поверите, как, увидел ее глаза — ночь не спал. Потом, как был в отпуске, целый чемодан яблок Голубичке привез — у матери свой сад. Теперь уж они на материке, четыре года прошло, а я все не могу себе той картошки простить. — Парень вздохнул и, словно извиняясь за длинный рассказ, прибавил: — Я это к тому, что каждая былинка имеет здесь совсем другую цену…

Вечером задул тяжелый норд-ост. Всю ночь шумел дождь и глухо, как дальняя канонада, ухала о берег волна. Наутро гремел десятибалльный шторм. Мы вышли на берег и не узнали его. Океан стонал, посылая волны к самой вершине скалистого мыса Шмидта. В серых размывах дождя, как на плохой кинопленке, то всплывала, то проваливалась в ревущий горизонт «Арктика», державшая носом на волну. Особенно жуток был девятый вал. Он мчался на нас со скоростью реактивного бомбардировщика, оставляя тяжкий рев за собой, и это вкрадчивое приближение серо-зеленой взбешенной громадины было особенно тревожным. Вал мчался, видный издалека, все запрокидываясь назад, терся брюхом о пологое дно, и длинный белый султан не то брызг, не то пены реял за его хребтом. Мы знали, что волна не достанет до нас, и все-таки отпрянули, когда вал, крутясь, вознесся над берегом. Земля застонала от удара, и еще трижды, как эхо, прогрохотал, слабея, залп.

Август — небо такое низкое,

Раскачало его океаном,

Посылаю тебе не записку я —

Солнце увезут с караваном…

Дни действительно быстро убывали, будто в гигантской лампе кто-то все время укручивал фитиль.

КОГДА ЗАДУВАЕТ ПОЛУНОЩНИК

КЕЛЮЧ

Весной, когда солнце погружается в океан только на два часа, на старой торосистой льдине, дрейфовавшей северо-западнее острова Врангеля, молодая моржиха, хрюкая от боли, произвела на свет маленького моржонка. Над ними тянул острый ветер с полюса, белым светом лучилось солнце, и волны, упругие и круглые, перекатывались, как складки на шее моржихи. Малыш сосал, прикрыв красные, подслеповатые глаза. А мать слушала, как жадно он сосет, и думала, что такой сильный малыш через пять-шесть лет превратится в огромного моржа с ослепительно белыми метровыми клыками, ловкого и трубноголосого. Поплавав по морям и набравшись здравого смысла, он выведет за собой их стадо — как самый мудрый и смелый. Он поведет их к заветным отмелям, где редок шторм за теплая густая вода кишит нежными моллюсками и молодой сайкой.

Насосавшись, моржонок отвалился и уснул, уронив на желтоватое брюшко слабые передние ласты. Вода еще пугала его, и старая льдина свободно заменяла моржонку мир. Почувствовав, что малыш уснул, моржиха отодвинулась и поползла, опираясь на передние ласты, к воде. Холодная глубина разомкнулась перед ней, открыв на поросшем водорослями дне боязливое царство моллюсков. Моржиха разинула розовую пасть и втянула вместе с водой кучу твердых пахучих ракушек. Потом она выбралась на поверхность и, шумно выдохнув «у-уфф!», выплюнула добычу в ласты и стала терпеливо растирать хрупкие ракушечные домики. Тяжелые створки раковин быстро шли ко дну, а нежные тела моллюсков трепетали в зеленой воде. Моржиха наклонялась и поедала их. Потом она ныряла еще и еще. Ее желудок мог свободно вместить десять — пятнадцать килограммов этой приятной еды. Льдина шла по мелководью, нырять было неглубоко, но через несколько часов моржиха почувствовала, что тело отяжелело и ласты свела усталость. Тогда она принюхалась и поплыла к своей льдине, которую безошибочно узнавала из тысяч точно таких же старых, синеватых льдин. Навалившись широкой грудью на острый приснеженный ледяной край, она выбралась на лежбище и поползла к нетерпеливо хрюкавшему моржонку.

Лето выдалось в тот год ясное и тихое. Только к началу августа потянуло с полюса пронизывающим арктическим сквозняком, набежали тучи, разболтался океан, и льдины, скрипя и чиркая друг о друга краями, медленно поползли на юг. Полярный день кончился. Белые медведи, рассеяв по льдинам пожелтелую линючую шерсть, приготовили к зимовке теплую белую шубу. Ночью над океаном, как фосфоресцирующий планктон, роились низкие, холодные звезды. Теперь все чаще мимо старой льдины, где лежал моржонок, проплывали другие льдины с моржами, коричневыми и клыкастыми. Они тоже спешили на юг. Чем южнее, тем больше открывалось полой воды и жарче светило солнце. Их толстая торосистая льдина сильно подтаяла и обкрошилась по краям. Теперь моржихи лежали совсем тесно. Мать моржонка, выйдя из воды, пробиралась к нему через храпящие туши соседок, сердито отбивавшихся во сне блестящими ластами. А еще через несколько ночей мать позвала его за собой и, прыгнув в зеленые волны, поплыла в сторону утренней зари. Моржонок никогда еще не видел такой широкой, не закрытой льдами воды, и ему стало страшно, но он терпел, стараясь держаться поближе к рыжеватому материнскому боку. Он совсем уже выбился из сил, когда из розовой воды выступили наконец черные горы. Они все росли, и моржонку показалось, что их несет навстречу, как гигантские черные айсберги.

Проплыв мимо цепочки синеватых стамух, о которые лениво плескались ослабевшие на отмели волны, их стадо круто повернуло к берегу. И тут чуткие уши моржонка заныли от хриплого рева, сотрясавшего прибрежные скалы. У подножия скалистого обрыва, на узкой полоске гальки громоздились гигантские лоснящиеся тела, влажно поблескивали тяжелые бивни. «Ууух! Ууух!» — взметывая вулканы брызги у берега ныряли проголодавшиеся моржи. Вынырнув, они лущили в ластах ракушки. Моржонку смертельно хотелось есть, но еще больше — спать. Дрожа от усталости, он проковылял за матерью мимо храпящих и лающих самцов к теплым сухим камням и тут же уснул, опрокинувшись на спину. В это утро он впервые в жизни ступил на мыс Блоссом, юго-западную оконечность Врангеля, любимое лежбище его сородичей. Отныне каждый сентябрь, перед дальней дорогой, в теплое зимовье Берингова моря, ему суждено было выходить на этот суровый скалистый берег.

Проснулся моржонок от тупой непонятной боли. Что-то крепкое и душное, впиваясь в бока, катило его по прибрежной гальке. Гладкий материнский бок остался позади, а его все волокло и волокло неокрепшим брюхом по холодным, окатанным морем камням. Открыв глаза, он увидел в молочном предутреннем тумане высокие силуэты незнакомых зверей, тянувших его к себе на чем-то длинном и душном. Почуяв смерть, он закричал от страха. Крик его был беспомощен и, слаб. Но через мгновение земля дрогнула от тяжкого прыжка, и мать, ревя и ощерившись бивнями, рухнула всей тяжестью на длинное и больное, и сразу стало хорошо. Моржонок прятался за ее скользким боком. А она, вздымаясь многопудовой громадой, ревела, готовясь к новому прыжку. Соседние моржи, с трудом стряхивая сон, стали тоже приподниматься, истошно и грозно ревя. Высокие звери быстро побежали к воде, издавая странные звуки: «Руби, руби, к черту аркан! Не видишь, лежбище поднимается!» — «А как же зоопарк?» — «Подождут!» Они давно уже растаяли в тумане, а мать все грозилась бивнями и нежно хрюкала над сыном, скатывая ластом с его маленькой спины обрывок смоленой петли.

Потом они долго-долго плыли на восход и где-то у крутых, обрывистых скал повернули в сторону тепла. Моржонок чувствовал, как крепнут его ласты и упругим становится тело. Там, на юге Берингова моря, он полюбил шумные игры на отмелях, где мать лущила ему раковины моллюсков, слишком крепкие пока для его ластов. Насытившись и наигравшись, он вылезал на галечную косу, всегда случавшуюся поблизости, и долго спал, громко храпя. Когда на следующий год в сентябре, возвращаясь из океана, моржонок снова вышел на мыс Блоссом, он уже здорово осмелел и по краям его пасти торчали два острых маленьких клыка.

В тот же час, как первая четверка самцов, устало волоча задние ласты, проковыляла на пляж, из маленькой избушки, примостившейся на голом мысу, полетела в Звездный и на Роджерс радиограмма: «Появились моржи». И знакомые уже моржонку двуногие существа, захватив карабины и острые копья, сели в лодку и торопливо двинулись на Блоссом.

Услышав скрип гальки, моржонок открыл глаза. В серебристой дымке, почти неслышно ступая, скользили высокие существа, от вида которых сердце моржонка заныло тоскливым воспоминанием. Стараясь казаться незаметным, он подкатился к матери под бок. Пахнущий бедой высокий зверь подошел к моржихе и, размахнувшись, вонзил что-то блестящее и острое ей под лопатку. Мать охнула незнакомым, глухим голосом и ткнулась усатой мордой в камни. Что-то теплое и липкое капнуло на моржонка. Полумертвый от страха, моржонок уснул. Утром он тщетно искал мать. Напрасно ползал он по растревоженному лежбищу, опасливо огибая красные, жутко пахнущие пятна. Напрасно нырял в море, хранившее у кромки прибоя странный розоватый оттенок. Так и не найдя мать, он подполз к старой моржихе, чем-то напоминавшей ее, и та терпеливо сносила его ласковые шалости, пока он, требовательно рыча, не попросил есть, — тогда она отогнала его увесистым шлепком. Лая от обиды, моржонок отполз на почтительное расстояние, но новая партия самцов, только что прибывшая с севера, отогнала его еще дальше. Моржонок покорно отполз: его клыки, хотя и острые, были по длине не больше маленькой сайки. Ему мучительно хотелось есть, но он не знал, как утихомирить свой желудок — его ласты были слишком слабы, а глаза неопытны. Между тем клыки вновь прибывающих все дальше отгоняли его от центра лежбища — к уступу, вплотную подступавшему к воде. Наверное, тогда, дрожа от обиды и голода, моржонок упрямо решил выжить. Мать-моржиха кормит свое дитя до трех лет. Двухлетний моржонок, оставшись один, неминуемо должен погибнуть. Но это был хоть и маленький, но сильный и умный морж. И он не хотел погибать.

Когда на рассвете несколько взрослых моржей, шумно войдя в море, поплыли за высокий скалистый мыс, моржонок увязался за ними. Они приплыли в тихую лагуну, отрезанную от залива длинной каменистой косой. На зеленоватой воде дремотно покачивались утки, готовые к перелету на юг. Не обращая внимания на птиц, моржи приступили к завтраку. Набрав полные легкие воздуха, они ныряли на дно лагуны и потом шелушили ракушки. Моржонок, не погружаясь, зорко следил за ними, и, когда сочные тельца моллюсков повисали в тяжелой соленой воде, он подныривал под брюхо приготовившегося полакомиться моржа и жадно выхватывал добычу. Впрочем, терпение моржей скоро истощилось, и моржонку пришлось отказаться от воровства. Нежный вкус моллюсков лишь растравил аппетит, и желудок мучительно сжимался, требуя новой еды. Тогда, озверев от голода, моржонок решился: вынырнув среди стаи уток, косившихся на него с ленивым любопытством, он проглотил зеленоголового селезня, не успевшего даже крякнуть. Желудок свело от колючих, ломких перьев, но чувство голода ослабло. Тогда, снова поднырнув под стаю уток, моржонок съел крупного, самоуверенного птенца. Ночью ему приснилась мать, она гладила моржонка прохладным ластом по вздутому, больному животу.

Во время длительных перекочевок, когда уже не хватало сил, моржонок подплывал к моржихе подобрей и карабкался ей на коричневый, в белых трещинах загривок. Некоторые сердито прогоняли его, но были и такие, что терпеливо везли маленького подкидыша. Он по-прежнему таскал моллюсков из-под носа у неповоротливых старых моржей. Как память об этом остался глубокий рубец на плече — след от удара клыка. Моржонок терпеливо голодал, если долго не попадался косяк сайки. А когда становилось невмоготу, подкарауливал крикливых, шустрых топориков, любопытных краснолапых чистиков и даже стал набрасываться на маленьких кольчатых нерп, мясо и жир которых нравились ему несравненно больше, чем чайки или утята. В стаде стали побаиваться его хищного, вероломного нрава. Однако моржонок не был злым, он просто хотел выжить. И не его была вина, что в немудреном мире моржей выживают только сильные и хитрые. Голодая, он запомнил каждую отмель и лагунку, где можно было хорошо поживиться; уставая больше других, он знал каждую излучину, где можно передохнуть. И когда у него отросли тяжелые бивни, а грудь и шея покрылись рыжеватыми шишками, ни один морж не рискнул бы посягнуть на приглянувшуюся ему самку или потревожить его на лежбище. После гибели старого моржа-вожака он стал предводителем стада. Охотники-эскимосы на Беринговом побережье, завидев свирепую голову со страшными бивнями, рассекавшую волны, как торпеда, предпочитали, не стреляя, пропустить косяк. Морж-хищник, или келюч, со старым шрамом на шее внушал им мистический страх. У каждого на памяти был случай, когда вот такой разъяренный келюч в щепы разносил байдары или даже топил вельбот.

Однажды хитрый, сильный умка, шастая по льдам в поисках нерпы или лахтака, изрядно проголодался и, завидев льдину, на которой мирно храпели два моржа, поколебавшись, направился к ней. Обычно белый медведь не нападает на моржей, но тут голод заглушил осторожность. Медведь выбрался на льдину с подветренной стороны и, отталкиваясь подошвами ног, упрятанных от мороза в длинные белые «штаны», пополз к моржам, то и дело замирая на месте, как грязноватый снежный сугроб. Самка спала, уставив в небо рыжее брюхо и ровные, как у всех самок, клыки. Но самец был подозрителен. Проснувшись, он, как нерпа, стал чутко вынюхивать воздух и крутить головой. Не учуяв ничего подозрительного, он вроде бы успокоился и даже задремал, но когда умка, собравшись в комок, готовился к последнему прыжку, чтобы вцепиться в жирный моржовый загривок, тот, подобрав задние ласты, вдруг сам сделал огромный скачок навстречу медведю. Обескураженный умка хватил моржа лапой по загривку, однако зубы пустить в ход не успел. Морж, взревев, неуклюже метнулся в сторону, подставив умке сабельные свои клыки. Медведь, присев на снег, прикинулся равнодушным. И когда доверчивый морж уже должен был поверить в его доброжелательство, стальные мускулы легко подбросили умку вверх — туда, где за громадным моржовым телом волочились задние ласты. Но это был злой и умный морж. Он не поверил умке и ждал этого прыжка. И в тот момент, когда медведь, предвкушая солоноватый вкус моржовой крови, распластался в прыжке, чтобы стиснуть в мощных лапах круглый моржовый череп, его встретили острые, как пика, бивни. Обрушив на голову медведя передние ласты, морж погрузил ему в горло длинный тяжелый клык. Медведь, еще хрипя, отбивался, но удары были слабы и неточны. Обливаясь кровью, умка зарылся головой в снег и затих. А морж со своей подругой тут же ухнули в море — подальше от неприятного места.

Охотники, видевшие с дальней льдины эту редчайшую схватку, не преминули по всему побережью разнести легенду о бесстрашном, могучем келюче.

Однажды в океане келюч встретил молодую, глянцевитую от солнца моржиху с тугими коричневыми боками. Весной, когда солнце почти не опускается в океан, на старой, торосистой льдине она родила ему маленького моржонка. Все лето они наслаждались счастьем на белых дрейфующих льдах. И келюч, шелуша для моржонка твердые ракушки, совсем, казалось, позабыл о кровавых своих наклонностях. Осенью, как всегда, он повел свое стадо через Берингов пролив на юг. Они благополучно миновали Наукан, залив Лаврентия и Мечигменские лагуны, столь манившие их прежде, — когда недалеко от мыса Чаплина их подкараулил колхозный вельбот. Пропустив вперед келюча и двух передовых самцов, охотники открыли огонь. Стадо, разбившись надвое, стало быстро уходить в море. Но молодая моржиха, оберегая моржонка, замешкалась и отстала. Пули пузырили вокруг нее воду. И юный охотник-эскимос, не заметив моржонка, уже нацелился ей в круглую красивую голову, когда трубный, ни на что не похожий рев и крик «келюч!» заставили его оглянуться. Розовея пастью, выставив метровые клыки, к вельботу стремительно приближался келюч. Он плыл так быстро, что теперь все ружья были повернуты к нему. Самка, воспользовавшись передышкой, поспешно уплывала с моржонком в море, туда, где у горизонта ее поджидали моржи — помочь, если ранена. Замирая от страха, она слышала ружейную пальбу, ей хотелось вернуться, но ради моржонка она уходила все вперед и вперед.

Келюч приближался к вельботу. Охотники, растерявшись, палили наугад, а он все плыл, будто заговоренный, только вода вокруг него становилась все краснее и краснее. Это был удивительно хитрый келюч. Он держался под водой гораздо дольше, чем обычные моржи, и нырял на несколько секунд раньше, чем охотник спускал курок. Поравнявшись с вельботом, морж обрушил на него могучие свои бивни. Перепуганные зверобои расстреливали его в упор, прямо в ощеренную, залитую кровью голову с яростными маленькими глазками. Кровь уже хлестала из расщепленных бивней, слепой пленкой подергивались глаза, а морж все крушил и крушил вельбот, пока тот не стал оседать, черпая краями. Стадо уже было далеко, за горизонтом. Уже давно скрылись из виду широкие моржовые спины, ритмично выкатывавшиеся из воды. И со стадом, выставив круглую усатую голову, уходила молодая моржиха с перепуганным моржонком на загривке. А громадный келюч, захлебываясь кровью, погружался вместе с вельботом на дно. И вода, столь любимая им, казалась невыносимо холодной.

ЗВЕРОБОЙ КРАСНОЯРОВ

Зверобой Петр Севастьянович Краснояров, рассказавший нам эту историю, утверждал, что морж-хищник мстил людям за свою мать и за сына, которого люди, как и его самого, чуть не обрекли на тяжелую участь келюча.

С Краснояровым мы встретились в Марковском аэропорту, когда наш самолет, застигнутый дождем, сел, не добравшись до Анадыря. Света не было, мы сидели в длинном, как взлетная полоса, дощатом коридоре у деревянного бачка с водой. На круглую крышку бачка демобилизованный солдат, летевший в Билибино с Сахалина, положил зажженный карманный фонарик. Было уютно и странно сидеть вот так, тесным кругом, в далеком промоченном дождем аэропорту, положение которого на карте мы знали лишь приблизительно. Из географии я помнила, что этот поселок с густыми зарослями ивняка у широкого, богатого рыбой Анадыря — один из аванпостов проникновения русских на Чукотку.

«Не помешаю алясничать?» — Краснояров, вынырнув из темноты, грузно опустился на свой мешок из пятнистой нерпы и задымил махрой, от которой выдирало глаза. За весь вечер он больше не проронил ни слова, если не считать короткого «ну», передававшего самые разные чувства. Крупнолицый, скуластый, немолодой, с резкой седой прядью в крутом вихре надо лбом и хищным горбатым носом, он чем-то напоминал отчаянную птицу поморника. Глаза были по-северному небольшие, пытливые, намного моложе всего лица. Не по себе становилось, когда оценивающе и насмешливо вперялись в тебя эти глаза.

Парнишка-солдат взахлеб рассказывал, как на Сахалине прет по осени на нерест кета и горбуша, как с пика Чехова у Южно-Сахалинска ясно видно, что Сахалин на самом деле остров: с юга — Анива, с востока — море, с запада — Татарский пролив; и как позапрошлой зимой, прихватила его однажды пурга. Краснояров слушал добродушно, попыхивая вонючей цигаркой, потом вдруг опустил на острое колено, обтянутое солдатским галифе, тяжелую, как кувалда, ладонь:

— Ну полно врать, паря, шел бы ты не в золотокопатели, а на море. Правду тебе говорю: иди на море, в колхоз, наш иди, научу андыщину петь, морды на нерпу ставить, на сельдяжий промусол свожу, дивно много на Ковыме рыбы. Иди — дочь отдам. — Он, озорно усмехнувшись, показал заскорузлой рукой в темноту.

Мы невольно покосились туда, но ничего не увидели. Тогда солдат повернул фонарик, и из сумрака, будто наваждение, выделилась высокая фигура у дощатой стены. Голова, как у нерпы, — глазастая, круглая, глянцевитая от гладко зачесанных смоляных волос. Яркая, красивая эта головка казалась маленькой на крепком по-бабьи бедрастом теле. Серый жакетик лопался на пышных плечах и груди, а низкие резиновые сапожки так и впивались краями в тугие, круглые икры. Девушка прищурилась от света, сказав серьезно: «Шутит батя, я уж невеста». «Наталья, спать иди!» — крикнула низенькая толстушка из дверей нашей 8-й женской комнаты. Девушка нехотя оттолкнулась плечом от стены и опять будто растаяла в темноте.

— В Гижиге у старшей сестры гостил, — гася цигарку о бочонок, сказал Краснояров, — да вот по пути дочку встрел из Ленинграда, на каникулы прикатила. Прошлый год не приезжала, а на этот мы с матерью порешили: всех денег не возьмешь, послали Наташке — приезжай самолетом.

Кто-то поставил через головы, в середину круга, три запыленных бутылки «рябиновки» — видно, из местного магазинчика, где она долго соседствовала с валенками и яловыми сапогами. Солдат сбегал к дежурной за стаканом. Настойка была холодная и чуть горьковатая. Оттого, что ее было так мало на наш кружок, и стакан был один, и свет по-прежнему не горел, и в окно надоедливо, как комар, звенел и звенел мелкий дождь — «мороса», сказал о нем Краснояров, — эта завалявшаяся в сельпо «рябиновка» как-то сроднила нас, размягчив.

— Ну, все бабы спать пошли? — басисто спросил Краснояров, вытряхивая из нерпичьего мешка несколько вяленых нельм, по-колымски вострух. Я прикинулась, что не слышу. А он сделал вид, что не видит. Впрочем, ничего такого Краснояров говорить не стал. Закусив вострухой, рассказал, как и каждый из нас, кто он и откуда, только его история была понаваристей, чем наши. К сожалению, нельзя было использовать блокнот, и я не могу передать колымский его говор — странную смесь русского языка с сюсюкающим колымским наречием, где Л и Р почти исключаются, а Ш, Ч и Ж заменяются Ц, С, 3. Впрочем, Петр Севастьянович грамотно говорил по-русски и к наречью прибегал редко, для выразительности.

Петр Краснояров исчислял свою родословную чуть ли не с XVII века, когда первые казацкие кочи, без единого железного гвоздя, конопаченные мхом, под парусами из оленьих шкур, стали бороздить безлюдные воды нижней Колымы и ближайший морской «рассол». Для сбора государева ясака оставались по рекам Анадырю и Колыме небольшие казачьи отряды, защищавшиеся от немирных жителей бревенчатыми стенами острогов. Жили сборщики податей голодно и сурово, томились по родным деревням, где весной вишни в цвету, а по осени золотеют от душистых плодов бахчи. «А те наши товарищи, живучи у государевой казны и у аманата, помирали голодной смертью, — писал в своей докладной небезызвестный Семейка Дежнев, — кормились корою кедрового, а что было небольшое место свежей рыбы и то пасли и кормили помаленьку государева аманата, чтобы ему с нужы оцынжав не помереть…» От голодной жизни и тоски роднились казаки с местным населением: юкагирами, эвенами, пленными чукчанками. И пошло от них на Колыме племя «смешанцев», своеобразный «койымский найод», промышлявший в основном рыболовством, а в трудные весенние дни, когда рыбные запасы — гоноши истощались, прикармливавшийся у своих гостеприимных родственников-оленеводов. Сестра Петра Красноярова, третья из пятерых детей, в одну из таких голодных весен вышла замуж за оленного чукчу. Сначала скучала по деревянному дому и печке, плакала, не в силах усмотреть за кочующим своим хозяйством, где каждую неделю надо было свертывать ярангу и, грузя всю утварь на нарты, переезжать на другое пастбище, страдала от холода, и, не выдержав, наконец, сбежала в первое же лето. По летней тундре только и бежать — догнать нелегко, да и следов не остается. Но потом беглянка вернулась, и прожили они с мужем дружно, как пара ворон, почти сорок лет. Колхоз лет десять назад построил им деревянный дом, они ни в чем не знали нужды, только не было детей, как во многих русско-чукотских семьях.

Сам Петр долго не женился. Беспокойный, дикий, в казаков-прадедов, оказался у него нрав. Мальчишкой любил он выезжать вместе с отцом на тоню, когда с приходом лета начинался обильный рыбный «промусол», любил выметывать сети с неустойчивой лодки — ветки и, возвращаясь усталый, смотреть, как курится над заимкой дымок, и самому разводить в сумрачном своем летовье огонь. Но потом он соскучился на тихих Колымских берегах, где знал уже каждый прилук, каждую сопку, или камень, как говорят на Колыме. В семнадцать лет Петр подрядился в помощники пожилому кавралину — торговцу из приморских чукчей, колесил с ним по стойбищам и поселкам, увязывал нарты, таскал мешки с мукой и сахаром, считал патроны, укладывал выменянную пушнину, моржовые шкуры и кость. Но скоро опротивел ему зажиревший кавралин, нагло обманывавший своих же земляков-зверобоев. Напившись сердитой воды, как называли чукчи водку, вероломную помощницу кавралина, Петр набил своему хозяину морду и остался в Наукане — охотиться на морского зверя. Эскимосы, как чайки гнездившиеся на скалистом уступе, приняли его не очень охотно. Их удивлял этот странный горбоносый человек, не хотевший жить, как все русские. Однако не знающее оговорок гостеприимство приморских жителей открывало перед ним двери любой яранги. У Петра был винчестер 45,70 калибра, завезенный на Чукотку бородатыми американскими китобоями. К тому же со своей широченной грудью и сильными руками он был незаменим как гребец. Три года выходил Петр с эскимосами на морскую охоту. Жил в яранге, зарос бородой, ел моржатину и нерпичий жир, летом носил штаны из оленьей ровдуги и нерпичьи торбаза, зимой пыжиковые штаны, кухлянку и теплые торбаза — плекты. Сильно отросшие волосы подхватывал, как чукчи, ремешком и, лишь когда замерзало море, надевал на голову лохматый волчий шлык. Эскимосы привыкли к Петру, слушались его советов, но своим в Наукане он так и не стал. Когда в поселке Лаврентия русские затеяли строительство культбазы — несколько деревянных домов, школу-интернат, больницу, Петр охотно подался туда. Вспомнил плотничье дело, которому выучил его когда-то отец, стучал топором. Но как пришло лето, стал все чаще выходить на плоский галечный берег залива, заваленный углем, смотрел, как светит невидимым мореходам маяк. Где-то глухо и вольно шумело море. С последним пароходом Краснояров уехал во Владивосток. Оттуда с группой вербованных он отправился на Командорские острова и несколько сезонов добывал драгоценных котиков. Потом снова вернулся во Владивосток и прибился к первой советской китобойной флотилии «Алеут», недавно прибывшей из Ленинграда. Однако и на «Алеуте» он долго не задержался. Погоня за китом, столь рискованная и хитрая на байдарах из моржовых шкур, показалась Петру здесь, на быстроходных катерах с гарпунными пушками, жестоким, неинтересным убийством. Постояв по пояс в китовой крови, пропахнув до костей амброй и потрохами, Петр заскучал по тихому рыбацкому поселку, где на ветру сохнут сети, а зимой на подоконниках расцветает в бутылках болотный вереск.

Он бросил якорь где-то неподалеку от устья Колымы и вскоре стал известен на ледовитом побережье как отличный охотник на тюленя и моржа.

В марте, когда тюленьи самки рожали на плавучих льдинах беспомощных черноглазых зеленцов, Краснояров и двое его дружков отправлялись в рискованный путь на север — будь то ведро или пурга. Через неделю сосунки-зеленцы превращались в белоснежных бельков, шкурка которых, покрашенная в коричневый цвет, так напоминает прославленного калана. С погодой считаться не приходилось: минет две недели, и нежный белек превратится в жирную, неподвижную хохлушу с ее жесткой, как у взрослого тюленя, короткой шерсткой. Вот почему, едва наступали белые ночи и полярные медведицы выбирались из родильных своих берлог, сильная собачья упряжка уносила лодку охотников к краю берегового припая, достигающего здесь не одного десятка километров. Охотники брали с собой, кроме лодки, лишь запасную меховую одежду да немного еды. Женщины, выходя из домов и яранг, жалостно смотрели им вслед. Это была очень опасная охота, некоторые так и не возвращались назад: ветер с материка далеко угонял льдины в океан, и люди гибли от голода и мороза. Правда, иногда, уже оплаканные и причисленные к погибшим, они вдруг объявлялись на следующее лето: в лоскутьях, полубезумные от голода, добирались с какого-нибудь дальнего мыса, куда их вынесло ветром.

Краснояров рассказал нам об одной такой охоте. «Меня считали неплохим охотником, — начал он, раскуривая очередную цигарку из махры. — Страх никогда не касался меня, но тогда, видно, сердце мое дрогнуло и с тех пор болит по ночам».

Это было, как всегда, в середине марта. На дрейфующих льдинах стали появляться бельки. Погода была неустойчивой. То обжигающий щеки полунощник приносил прозрачную ясность, то воздушные потоки с материка наплывали непроглядным свинцовоночьем. Они отправились в путь рано утром: Петр, его дружок еще по Командорам Федор и крепкий, жилистый старик Терентий, который после встречи с медведем был хром, но зато лучше всех в поселке знал, когда изменится ветер и будет ли на будущий год много моржа и морского зайца. До края берегового льда их провожал старший внук Терентия Терентий-рыжий, возвращавшийся потом с упряжкою в поселок. Старик Терентий, как и Федор, был родом с Мезени и сызмальства кормился рыбой и рискованным промыслом по льду. Ходили оба равно легко, перебегая со льдины на льдину так ловко, что иному со стороны могло показаться, что идти по плавучему льду занятие интересное и даже приятное. Однако стоило новичку-промышленнику выйти на единоборство со льдом, как тот волчком начинал выворачиваться из-под ног, накренялся, скользил, разбегался, ширя разводья. Те, что поосторожнее, тут же кидались плашмя на лед и терпеливо ждали подмоги. Упрямцы платились купаньем в стылой, тяжелой воде, судорогой сводившей тело. И все-таки только упрямцы, наперекор всему, покоряли лед.

Петр, хотя и не был приучен с детства к спорому бегу по льду, приспособился быстро. Опасная, всегда на краю гибели, охота была сродни его крутому, звероватому нраву. Здесь, среди слепых от солнца или синих от туч ледяных полей, безбрежных и ускользающих, как призрачный горизонт, он дышал полной грудью, и тело его, радуясь свободе, наливалось горячей, пружинящей силой. Любые стены, даже самые дорогие, вскорости начинали теснить его, день ото дня лишая покоя. Что-то квелое, фальшивое виделось ему за суетной, невнятной жизнью города. Были Владивосток, Петропавловск-Камчатский, Магадан. Город легко принимал Петра, но он сам никак не мог приспособиться к городу.

Итак, рано утром, когда солнце уже уселось в седловине между двух воронцов, мысом выдающихся в море, они поставили на нарты свою «Воструху» с обитым железом килем и, мягко, как росомахи, ступая в теплых непромокаемых торбазах, повели упряжку на север. Старик Терентий молча шел сзади. Ему не нравилась погода: капризничает, как баба на сносях. Весна началась рано, солнце изрядно пригревало к полудню. Того и жди: напитавшись теплом, дохнет материк в океан туманом и влагой. Тогда свободный лед далеко отдрейфует на север, и кукуй себе, пока не переменится ветер. Но и Петр, старшой, был прав: бельки ждать не будут, вылиняют в хохлушу — и год пропал.

Припай далеко уходил в море. Прошлой осенью, когда пошло сало вперемешку с осколками льда, когда из грязновато-серой шуги лепился заберег и припай, дули беспорядочные, лихие ветры. Оттого весь прибрежный лед отчаянно заторосило, и нарты то и дело приходилось тащить на руках. Когда солнце достигло высшей своей точки, они наскоро пообедали, разогрев на спиртовой горелке консервы и чай, передохнули и снова двинулись в путь.

В вечернем мягком свете, то золотистом, то розовом, обливаясь потом, с ног валясь от усталости, увидели, наконец, долгожданный плавучий лед. Он шел на северо-восток медленными, широкими пятнами. У неровного края берегового льда распрощались с Терентием-рыжим. Теперь «Воструху» с одеждой и провиантом волоком тащили за веревочные петли. Снег скрипел под железным килем, обнажая неровный лед. Они быстро удалялись от ледового берега и прошли уже километров десять, когда ветер нагнал со стороны заката широкое ледяное поле с темными, живыми пятнами. Это была детная залежки — штук десять самок с детенышами. Учуяв людей, самки попрыгали в воду. И охотники, забравшись на покинутую льдину, занялись кровавым своим ремеслом. Оглушив белоснежного белька, тут же, на льдине, обдирали шкурку — осторожно, чтоб не вымазать кровью. Опустошив всю залежку, сложили легкую свою добычу в лодку и, столкнув ее в воду, стали пробираться вперед по узким, извилистым разводьям. Острые, зазубренные края льдин, дыша пресным холодом, проплывали у самого лица, сыпались в лодку комками смерзшегося зернистого снега. Приходилось отталкиваться багром от синеватых сломов старого, заторошенного льда. В полночь приморозило — градусов тридцать. Ночевать забрались в кукули. Терентий с Федором — в один, Петр — в другой. Трех мешков не брали — лишний вес. Спали в лодке, прикрыв ее от ветра брезентовым навесом. Нижний край брезента плотно приваливали глыбами крупно наколотого льда. А верхний, чтоб не задохнуться, приподнимали на двух веслах. После изнурительной гонки по льду, под северным ветром, и сытного ужина из бельков олений мех кукулей казался знойным, баюкающим раем. Едва коснулись мешков, сон, мертвый и освежающий, разом скосил всех троих. На другой день опять везло, «Воструха» заметно потяжелела. На третий наползла «морока» — низкие растрепанные тучи, порошившие редким снежком. «Моросит, моросит да как задурит… Точь как моя старуха», — ворчал, поглядывая на небо, Терентий. Он жил с юкагиркой, рыхлой старухой, взбалмошной и слезливой, с черными нечесаными космами. У Терентия было семь внуков от троих сыновей, и бедной Терентихе некогда было воткнуть гребень в густую, спутанную свою гриву.

Дул по-прежнему полунощник, прижимавший к берегу тюленьи залежки. На пятый день лодка, наполовину заваленная шкурками, садилась в воду по край бортов. «Еще пару ден — вертаемся, — решил Петр как старшой. — Путь долгой, как бы не засесть».

В тот вечер они, как обычно, подкрепились освежеванным бельком и, натянув над лодкой брезент, дружно завалились спать. На заре Петр пробудился — показалось, будто лодка сама ползет по льду. Откинув с лица меховой клапан, он выглянул из мешка. Колючий снег, набившийся под брезент, густо запорошил глаза. Снега было так много и брезент, похлопывая, так упруго пузырился, что Петр сразу смекнул: ветер меняется и теперь, огибая глухую стенку, врывается под навес. Брезент, став парусом, волок за собой «Воструху». Петр выскочил из мешка (спали они не раздеваясь, лишь тщательно выбивали перед сном меховые кухлянки и штаны) и, упираясь коленом в борт, развернул лодчонку кормой к ветру. Тяжелая глыба льда соскользнула с брезента, и он громко ухал освободившимся краем. Терентий и Федор тоже вылезли из кукуля, потягиваясь и разминаясь: вдвоем было тесновато. «С праздником, христиане!» — Петр выдернул весла-подпорки, шумно согнул заледеневший брезент. «Тью-у-у, робяты! Надоть текать!» — Терентий перекрестился на темный, воспаленный горизонт. Они поспешно сжевали по вяленой вострухе: греть консервы и чай было некогда. В погоне за бельками их тройка далеко забралась в дрейфующий лед. Теперь ветер, повернув на южные румбы, все увеличивал дрейф, ширя расстояние между их льдиной и берегом. Пока море совсем не расходилось и ветер еще круче не забрал на север, охотники хотели проскочить к береговому припаю, от которого крепнущие волны с шумом отламывали тяжелые, с дом, куски. Нагруженная «Воструха» здорово сдерживала бег, и все же за четыре часа они прошли километров шестнадцать. Оставалось чуть меньше. «Ой, робяты, не поспеем!» — тревожился Терентий. По белым, крепким облакам у горизонта, по внезапной теплой волне в воздухе старик чуял, что ветер будет крепчать и поворачивать все северней. Раза два у самого их носа проплывали богатые залежки. На снегу чернели угольки широких бельковых глаз. Но теперь уже было не до них. Охотники шли так прытко, что то и дело приходилось смахивать с бровей набегающий каплями пот. Когда попадались торосистые поля, «Воструху» несли на плечах. Потеплело, запахло туманом. А вскоре небо над океаном надулось, как серый в белых пятнах парус, и тугая, широкая волна воздуха покатилась от берега к полюсу. Тройка все еще карабкалась вперед, балансируя на стремительно несущихся льдинах, а ветер уже до боли давил в грудь, душно упирался в лицо исполинской сырой пятерней. Тревожил глухой, с юга, потом все нарастающий, до оглушительного, грохот сталкивающихся льдин.

Превосходные ходоки, они двигались к берегу все-таки быстрее, чем ветер нес к северу лед. До припая оставалось каких-нибудь два-три километра, когда Терентий крикнул, указывая на небо свободной рукой: «Гля, Петрейка, рассол!» Петр и Федор, разом опустив «Воструху» на лед, стали разглядывать небо. Бело-серое, словно подсвеченное над ними, оно становилось у горизонта лилово-синим, непроницаемым. Любой рыбак знает, что таким темным пятном отражается на облаках вода. Дальше идти было бесполезно: ветер уже опередил их. «Вострухе» никак не осилить такую громаду разболтанной бурей воды. «Здесь посядем!» — Петр, скинув просмоленную лямку, вытер лоб концом шерстяного шарфа. Над морем уже шел ураган, но здесь, внизу, за торосами, можно было держаться на ногах. Они торопливо нарубили льда и укрепили лодчонку с бортов, потом, немного передохнув, выложили из прозрачных ледяных брусков полукруг — в полроста высотой — и натянули брезент. Съев по маленькому кусочку солонины, молча полезли в кукули. Оставалось только ждать, когда снова задует полунощник.

— Думали, вынесет к самому полюсу, — щуря пронзительные глаза, рассказывал Краснояров. — Ревет кругом, крутит, ни дня, ни ночи. Нашу льдину кокнуло пополам, — за малым не под лодкой трещина прошла. Федор тогда маленько подмок — тащил лодчонку, а льдина накренилась, вода подтекла. Холодище нас, однако, донимал. Народец мы привычный, но измотало. Банку тушенки по кусочку морозили — растягивали подольше. Шкурки бельковые с изнанки жевали — жир…

Тюленей больше не попадалось, будто сдуло их южным ветром. Целыми днями бродил Петр по ближним льдинам; ни одной захудаленькой нерпы. Он знал, что ожидает охотников, унесенных в море без пищи и огня. Сам позапрошлой весной перетаскивал в байдару скорченные, звенящие промерзшим деревом, припорошенные снегом тела. То были люди не из их колхоза, но умирают все одинаково.

На шестой день, багровея от жару, свалился Федор. Видно, не прошло ему даром купанье в студеной воде. Четыре раза на дню била его крупная, жестокая дрожь — колени заводило к животу. Потом отпускало, и Федор, слабея, засыпал, а может, забывался, весь в поту. На седьмой рассвет у горизонта показался медведь-самец. Походил, понюхал и скрылся — видно, понял, хитрец, что полакомиться ему здесь нечем. К полудню недалеко от их льдины протащило треугольный зеленоватый обломок с темным продолговатым пятном. «Нерпа!» — обрадовался Петр. Схватив карабин, он осторожно, от льдины к льдине, стал подбираться к добыче. Нерпа спит очень чутко; несколько секунд, потом поднимает усатую головку и прислушивается. Если что — мгновенно ныряет в лунку, выдутую ею во льду. Умелые охотники, добывая нерпу, ползут по льду, двигая перед собой белый холщовый экран с отверстием для стрельбы.

С подветренной стороны льдина была высокой, и у Петра кровь выступила из-под ногтей, пока взобрался по отвесному, скользкому краю. Спрятавшись за торос, стал наблюдать за нерпой. Она вела себя странно: ни разу не подняла головы. И только приблизившись, Петр все понял: здесь побывал умка, возможно, тот самый, что бродил с утра у горизонта. Нерпа с раздавленным черепом лежала у замерзшей уже лунки. Жир и шкура с шеи и груди были небрежно объедены. Видно, медведю перед нерпой перепала сытная добыча.

На остатках спирта сварили Федору мерзлую нерпичью печенку. А сами резали мороженое мясо тонкими-тонкими ломтиками и глотали, присаливая, сырым.

В ночь на одиннадцатый день прорвался наконец полунощник. Когда Терентий и Петр, спавшие теперь в одном мешке, проснувшись, обнаружили эту долгожданную перемену и кинулись к Федору — обрадовать, он уже не дышал. Последние дни Федор мучительно кашлял и почти не открывал притухших глаз. А Петр все грел ему то нерпичий бульон, то чай, подбрасывая в крохотный костерик все новые бельковые шкурки — тюлений жир хорошо горит.

Они вынесли легкое, исхудавшее тело вместе с кукулем и тихо положили за торосами, прикрыв лицо чистым платком, хранившемся в мешочке, с табаком и спичками, у Петра на груди. Потом закинули меховой клапан и вернулись, не встречаясь глазами, обратно.

В те дни Петра настигла тоска, тихая, мучительная и безысходная, та самая жуткая полярная тоска, которая страшнее любой пурги. Целыми днями сидел он, привалившись к брезентовой стенке их маленькой пещеры. И то ли во сне, то ли в бреду видел, как шагают они с Федькой в петропавловский ресторан, разбогатевшие и одичавшие на Командорах, их поначалу еще не пустили — не те были на Федьке сапоги, не того фасона. Петр усмехнулся, не губами, а про себя, припомнив, как Федька вылакал прямо из соусника какой-то хитрый деликатес, подсунутый вертким официантом, за версту, как сеттер, чуявшим богатых гостей. Потом он вспомнил, как полз к нему Федька по скользкой, подтаявшей льдине, как та прогибалась, и он скатывался назад, в полынью, судорожно цепляясь за острый край окоченелыми пальцами.

Очнулся Петр от того, что что-то полузабытое, щекотное, ласковое коснулось его заросших щек. Он не решался открыть глаза, боясь, что вспугнет это райское виденье. «На, дурак, лопай!» — сказал ангел простуженным голосом Терентия. И горячее, пахучее варево коснулось смерзшихся губ. Петр вздрогнул и с усилием разлепил ресницы. В их ледовом домике горел костер, оранжево отражаясь в искрящихся сломах льда. Терентий вжимал ему в губы банку из-под тушенки с горячей нерпичьей похлебкой. Петр жадно выхлебал впервые за много-много дней дымящийся, отдающий рыбой бульон. От горячей еды в мозгу прояснилось, и Петр застонал, поняв, какой ценой добыл Терентий этот рай. ««Воструху», «Воструху», гад, порубил!» — он злобно швырнул в Терентия теплой еще банкой. Старик невозмутимо уклонился от удара: «А ты что, паря, не иначе как в лодке подохнуть хотел?»

Крепкий береговой лед они увидели лишь в середине апреля. Было тепло, с берега пахло весной, белые медведицы уже вывели на лед медвежат.

Берег медленно приближался, безлюдный и безмолвный. Где-то метрах в двухстах от припая, ткнувшись в кашу из битого льда, их льдина надолго застряла. В другое время любой из тройки мигом долетел бы до берега. Но сейчас ноги подгибались от слабости, а на плавучем льду главное — ноги.

— Перво́й пойдешь, Терентий, — осмотревшись, решил Петр. Он был и теперь за старшого и знал, что такой слабый лед после толчка ноги разбредается совсем широко — второму не проскочить.

— Мои чадушки повытянулись, а тебе, однако, дочь кормить, — не уступал Терентий. — Пацанке всего годок, да и жинка с ума рехнется, а моя старуха все стерпит. Они стояли на краю обтаявшей льдины и препирались осипшими, слабыми голосами — рослый мужчина сорока с небольшим и шестидесятилетний крепкий старик — оба жадные до жизни, многого не доделавшие, нужные семьям. А пока они препирались, подталкивая друг друга к берегу, лед вдруг пришел в движение, и Петр, видя, как угрожающе ширится у берега полынья, пихнул Терентия в плечо: «Ступай, я велю, как старшой велю!». Ослушаться старшого нельзя. И Терентий, зорко прощупывая глазами путь, прытко побежал к припаю. Он уже почти добежал, когда ледяной талый огрызок пробкой выкрутился из-под хромой его ноги, и Терентий забарахтался в полынье, неповоротливый в перепревшей своей кухлянке. «Прильнись к льдине, прильнись! — кричал ему Петр. — Я мигом…» Он запрыгал через уширившиеся разводья, поднимая фонтаны брызг. Но лед относило все дальше от полыньи, где молча барахтался Терентий. Чувствуя, что не добежать, Петр мелко перекрестил кухлянку, собираясь броситься вплавь — гибнуть, так уж миром. Но Терентий, видно, заметил безумный этот порыв и, повернув к Петру занемелое лицо, чуть шевельнул губами, вроде «прощай» сказал или «господи, прости!» и тихо исчез под водой. Старик остался верен законам ледовой охоты: спасая старшого, сам решил поскорей потонуть и у бога попросил прощения за добровольную свою смерть. Выбравшись на припай, Петр упал на светящийся снег и завыл, покатился по заснеженному льду, как смертельно отравленный пёс.

Придя в себя, он широко перекрестил льдину, на которой лежал дружок его Федор, потом полынью, ставшую могилой деду Терентию, повернулся и побрел на закат, туда, где должен был быть их поселок. Через сутки его подобрали чукчи, возвращавшиеся на собаках в Рыркайпий.

С тех пор у Петра Красноярова по ночам болит сердце. И он, морщась, глотает крепкий настой из золотистого рододендрона.

Сейчас зверобоям, конечно, легче: появились вельботы, небольшие катера, вроде «Дежнева» или «Ретивого», зверобойные шхуны хорошей мореходности, с гарпунными пушками и бронебойными ружьями. Красноярова это даже огорчает. Одно дело человек и зверь один на один: кто похитрее да посильнее — того взяла, за кого судьба — тому пофартит. А гоняться за беззащитной животиной на быстрой ледокольной машине, прости господи, грех, вроде убийства.

НАТАША

Назавтра, в мглистых рассветных сумерках, пронизанных холодной водяной пылью, мы, чавкая по грязи, пришли в Марковский аэропорт. В тесном деревянном домике душно пахло плесенью и дерматином. Посмотрев рекламу, восхвалявшую аэрофлот, мы толкнулись в буфет, хронически закрытый, — просто удостовериться, что он опять закрыт. Мимо, на поле, протопала группка заспанных летчиков. Наш ИЛ-14 с зачехленным носом уныло торчал на полосе. Пестрый колпак ветроуказателя то приподнимался, надуваясь, как предостерегающий перст, то снова падал: мол, сами видите — дело табак. Краснояров, в тяжелой замшевой телогрейке, медведем прохаживался по мокрому полю. Никто его не выпроваживал — видимо, полагали: если такой серьезный, самостоятельный дядька так спокойно топчет запретную траву, значит, имеет на то право. У крылечка, ведущего на поле, прислонясь к черному от дождя столбику, стояла Наташа, его дочь. Лицо у нее было мокрое от измороси и все сияло нежно-розовым румянцем, будто и не было полубессонных ночей на жесткой, узенькой койке, выделенной ей пополам с матерью. Летчики остановились у края травы, и, посбивав на затылок фуражки, принялись громко острить, поглядывая на Наташу. Она улыбалась краешком губ, не опуская серых, в темных ресницах, глаз. Летчики распалялись все больше, и помятые, усталые пассажиры, выползая на крыльцо, тоже стали подбрасывать стружки в огонь. Досада, вызванная этим туманным, явно нелетным утром, понемногу рассеивалась. Краснояров, перестав мерять запретное поле, тоже приблизился к нам. Он был мрачен и молчалив, как с похмелья. Сердился, наверное, на себя за вчерашнюю откровенность. Мне тоже было как-то не по себе: мучительно ощущалась громадность пустынь, отделявших этот заплаканный, чужой поселок от дома. Неустроенными, бездомными казались хмурые люди, ночевавшие в ожидании погоды на пыльных своих мешках. Было жалко всех и одиноко.

— Ишь, Наталья выставляется, — сердито сказал Краснояров. — Будто Васька́ и на свете нет.

— Что, скоро свадьба? — рассеянно спросила я.

— А может, этим летом и сыграем, — чертя сапогом по мокрой, прижухшей траве, откликнулся Краснояров.

Вчера он рассказывал, что Наташа учится на докторшу в Ленинграде, а этой осенью заберет с собой и Васька, вроде бы в Арктическое училище — будет погоду записывать, лед мерять. Сам Краснояров не очень верил в нужность такой работы, но не хотел перечить молодым.

Васек жил у Краснояровых давно, с того самого года, как с его отцом Федором приключилась беда. Его мать вскоре снова вышла замуж, бездумно и неудачно. Васек, не любивший вечно пьяного отчима, дневал и ночевал у дядьки Петра. Вместе с Наташкой с рассвета до сумерек носился он по тундре — собирал голубику и грибы, как велела Наташкина мать, мастерил весной сетки на уток, удил в лагуне рыбу и бегал с Наташкой взапуски, сопровождаемый лаем лохматых щенков. Рослая, сильная Наташка, обгонявшая любого мальчишку в поселке, обычно верховодила в играх и каждый день изобретала новые шалости, за которые им неизменно попадало от Наташкиной матери, женщины грубоватой и неустойчивой в настроениях.

Петр Краснояров женился вскоре после войны, на которую ушел добровольно, в августе сорок первого, едва не опоздав на последний пароход; весть о нападении слишком долго добиралась до их далекого поселка. Надю он встретил в сорок седьмом, на оловянном прииске, где она работала поварихой. Не то чтобы очень полюбилась Петру эта коротенькая, разбитная бабенка с бесстыжими васильковыми глазами, а просто вдруг захотелось после окопной грязи и кровищи, стылой тундры и копоти рыбацких поварен сесть за крахмальную белую скатерть, почувствовать на огрубелой, с набухшими венами руке нежную детскую попку. Голова кружилась, как представлял, что кто-то маленький и пухлый покличет его «папка!». Надя показалась ему такой крепенькой, чистенькой, проворной, так ясно видел он ее в своем просторном доме из отборного плавника, что впервые за много лет почувствовал себя счастливым и растроганным. Приезжая на прииск, Петр помогал Наде на кухне: чистил картошку, растапливал в котлах лед. А однажды посадил ее на нарты, тугую, пахнущую пончиками, заплаканную и смеющуюся, и увез в свой далекий поселок.

Мечты Красноярова, взлелеянные в жаркой, досиня выбеленной приисковой кухне, не сбылись. Надя оказалась из племени «кобр», как зовут в Заполярье особо вздорных, характерных баб. Приехав по вербовке с голодной, выжженной Орловщины, где от мужиков война оставила лишь подлесок — безусых мальчишек-недомерков, она, раздобрев на столовских харчах, сначала робко и доверчиво, потом жадно и привередливо закружилась в водовороте мужской любви, столь щедрой среди стосковавшихся по женщинам заполярных горняков, зверобоев, золотишников. Легкие победы сделали ее самоуверенной и капризной, а грубость некоторых случайных дружков озлобила, приучила к крикливому цинизму. Петр очень быстро понял, что тихая жизнь за крахмальной скатертью всего лишь ледовый мираж. Обозленный, он хотел было прогнать Надьку, потом стало жаль ее, да и успела привязать его к себе эта жаркая, щедрая на ласки бабенка. Терпеливо, без крика, но со строгостью, а порой и «с позиции силы» Петр добился порядка в доме. Надя поначалу ругалась, плакала, грозила вернуться на прииск, но потом вдруг смягчилась, полюбила свой угрюмый бревенчатый дом, а когда родилась Наташка, черненькая девчонка с ямками на коленках, она вся обмякла, просветлела и привязалась к Петру ревниво и преданно, до самоуничижения. Поджидая мужа с промысла, Надя баловала и тетешкала дочь, мечтала, чтоб выросла Наташка барышней и недотрогой. Чтоб никогда не коснулась ее грязь, через которую так жестоко, по-мужски откровенно протащила жизнь ее мать. А Наташка, как назло, поднималась бедовая, голенастая, некрасивая, с вечно сбитыми коленками. Надя, сердясь, перемежала неумеренные ласки увесистыми, злыми затрещинами. Потом, захватив пуховый платок, привезенный Петром ей в подарок из Магадана, бежала на лагуну — разыскивать дочь и, плача, просила у нее прощения, отчего Наташка сначала сердито крутила головой, пытаясь освободиться из молящих материнских рук, а потом начинала судорожно рыдать. Очевидно, она выросла бы издерганной, замкнутой эгоисткой, если бы Петр, занятый по горло зверобойным и рыбным промыслом, все же вовремя не заметил опасность. Он срочно отписал в Среднеколымск своей младшей сестре Прасковье, всю жизнь прожившей хозяйкой в доме их рано овдовевшего отца, умоляя ее приехать. Сестра долго колебалась, но потом все же приехала и, почти не потеснив в хозяйских правах ревниво следившую за каждым ее шагом Надю, вскоре стала Наташке и Ваську ближе, чем мать. Мать бывала несправедливой и в гневе, и в ласках. Тетка Прасковья была справедливой всегда. Уже в тот год Петр бесповоротно сказал в семье: быть Наташке Василию женой. Раньше браки, решенные с малолетства, довольно часты были на Колыме. Загадывая наперед, Прасковья старалась, чтобы их детская дружба была чиста и глубока, как родничок, из которого потом можно черпать всю жизнь. Это она, выдержав крикливое неистовство, слезы и ревнивые придирки Нади, вырастила Наташку спокойной и гордой, вытеснив до капельки, как ей казалось, беспутную материну несдержанность. Наташа третьей в классе, после чукчи Айо и Васька, закончила семилетку. А потом они втроем, с теткой Прасковьей, перебрались в Лаврентий — учиться дальше. Мать приезжала раз в два-три месяца — на самолете, а когда самолет не летал, на собаках, — вбегала в комнату синеглазая, румяная от морозной гонки, дарила им расшитые бисером рукавицы, угощала замороженными пирожками, конфетами, маринованной моржатиной и свежей строганиной, трясла, целовала, спорила с Прасковьей из-за каждой мелочи, взрываясь, кричала ей гадости, а потом, смеясь и плача, просила у всех прощения, играла с детьми в снежки и снова уносилась к себе на океан, вся круглая, как мячик, от мехов, красивая и грустная.

Сразу после школы Васек и Наташа должны были пожениться. Председатель колхоза уже приготовил место Ваську в правлении, Наташе на радиостанции. Обещали поставить им домик, а потом обеспечить место в яслях.

Но, вернувшись после школы из Лаврентия, Наташа, неузнаваемо повзрослевшая, вдруг сказала отцу, что никогда не пойдет за Васька, что не любит его и вообще уезжает на днях в Ленинград — учиться на докторшу. Отец сначала вспылил, но потом вспомнил отчаянную свою молодость и смирился. Тетка Прасковья лишь пожимала плечами, сердито косясь на Надю: мол, твоя стать, не родится от свиньи бобренок. Вне себя от ярости Надя разбила тогда об стену, чуть выше Наташкиной головы, любимое свое блюдо с журавлями. Но дочь только зябко повела полным, по-женски округлившимся плечом и, твердо глянув в покрасневшее материно лицо широкими нерпичьими глазищами, ушла неторопливо, как в детстве, на лагуну. Надя, выскочив в сенцы, смотрела ей вслед и вдруг с тоской и щемящей радостью поняла, что дочь за эту долгую зиму распустилась вдруг в женщину, красивую и гордую, о какой ей когда-то мечталось.

Через десять дней Наташа улетела в Ленинград, сдавала там экзамены, не добрала положенных баллов, но, узнав, что после института она собирается снова на Чукотку, ее все-таки приняли. Вася, убитый ее отказом, никуда не поехал, остался работать в колхозе. Наташа писала ему о Ленинграде, о том, как ей трудно учиться, о подружках, но никогда ни словом не обмолвилась об их дружбе. Теперь она возвращалась после года разлуки, смягченная и погрустневшая. Буря, вызванная, как считала тетка Прасковья, непрошеным вторжением материнского темперамента, улеглась, и верх снова взяла напористая отцовская рассудительность. Наташа приехала, чтобы забрать Васька с собой в Ленинград — пусть учится на полярника или геолога. Возможно, она полюбит его и станет ему хорошей женой. А может, Наташа пошла в отца, и неукротимая любознательность, лишавшая его в юности покоя, далеко унесет ее и от родного дома, и от вихрастого, тихого парня, фотографию которого Краснояров носит в нагрудном кармане.

Посадку объявили в обед. Пришлось бросить густую, свежайшую марковскую сметану и бежать в гостиницу за рюкзаком. Краснояровы улетели на полчаса раньше нас, первым рейсом. Прощаясь, мы обещали непременно заглянуть к ним в гости и сходить с Петром Севастьяновичем на охоту. Но маршрут наш оказался не из легких. Когда мы выбрались к Ледовитому океану, туманы и снег отрезали нас от побережья. С Краснояровыми мы больше не увиделись. Но мир тесен, и, может, наши пути снова где-нибудь пересекутся.

ЗОВЕТ ВРАНГЕЛЬ

— Пи-пи-пи!

«Врангель зовет», — сказала радистка метеоцентра и придвинула к себе толстую тетрадь. В приемнике трепыхались лампочки и пронзительно сверлили мозг точки-тире. Зовет Врангель. «УОЩ, УОЩ» — это его имя в гигантской, призрачной стране кодов, где плавают океаны и материки, призраки огромных городов, лесовозы и просто люди. «УАТ, УАТ» — это Москва, так же тревожно пищит, как и Врангель. И тоже помещается в три буквы — со всем шестимиллионным народом. Отраженный, реет мир позывных: антимир? радиомир? великий мир господина Морзянки?

Врангель зовет!

Туманный остров, самый высокий в Арктике, самый жестокий. Гранитная скрепка полушарий, разъединившая два моря.

Уже сгнили каравеллы Магеллана и состарились боцманы Кука, а скалистый «осколок древней Берингии» по-прежнему оставался неведомым и недоступным.

Капитан Гавриила Сарычев, посланный Екатериной II на поиски новых земель, дыша на руки, леденеющие от ветра, записал у мыса Шелагского:

«Мнение о существовании матерой земли на Севере подтверждает бывший 22 июня юго-западный ветер, который дул с жестокостию двои сутки. Силою его конечно бы должно унести лед далеко к Северу, если бы что тому не препятствовало, вместо того на другой же день увидели мы все море покрытое льдом. Капитан Шмалев сказывал мне, что он слышал от чукочь о матерой земле, лежащей к Северу, не в дальнем расстоянии от Шелагского носа».

Будущий адмирал Фердинанд Врангель прочел эти строки, отправляясь в полярное плавание. Его помощник Матюшкин, друг Пушкина по лицею, занес в свой дневник разговор с побережным чукчей:

«На снегу палкой он начертил берег Чаунбухты, сделал мысы Раутан и Шелагский, продолжил потом берег прямо на восток, означив несколько рек, и к ONO от Шелагского мыса нарисовал большой остров, который, по словам его, горист, обитаем и должен быть весьма велик…»

Четырежды выходили Врангель и Матюшкин от Шелагского мыса на север — открывать новую землю. Пробивались в торосах, голодали, обогревали своим телом застывающие приборы. И неизменно перед ними, чудом уцелевшими, открывалась полая вода. «Были минуты, когда мы теряли всякую надежду на возвращение», — признавался потом Врангель.

А чукчи повторяли свое: «Если подняться в хороший день на мыс Якан, увидишь в море снежные горы».

После четырех бесплодных попыток открыть остров Врангель записал:

«С болью в сердце я убедился, что преодолеть поставленные природой препятствия невозможно. Вместе с тем исчезла надежда на открытие земли, в существовании которой мы не могли более сомневаться…»

Прошло сорок пять лет, и впередсмотрящий китобойной шхуны Томаса Лонга крикнул вниз: «Хэлло! Право по борту земля!» У горизонта действительно плыли высокие снежные зубцы. «Назовем ее, парни, Землею Врангеля, — сказал капитан. — Слышите, этот русский моряк писал о ней…» И в синем проливе разнесся сизый, горьковатый дымок салюта.

В 1881 году две английские шхуны — «Корвин» и «Роджерс» — пробились сквозь льды к скалистому берегу. Капитан «Роджерса» Берри распорядился оставить острову имя Врангеля: моряки ценят мужество. Почти три недели составлял экипаж «Роджерса» первую карту острова. Свинцовую бухту, в которой стояла шхуна, так и назвали — бухта Роджерса, а самую высокую сопку нарекли пиком Берри.

И снова остров надолго обезлюдел. Лишь зимой четырнадцатого года китобойная шхуна «Карлук» решила водрузить на Врангеле канадский флаг. Шхуну затерли льды где-то у острова Геральд. Четверо участников экспедиции добрались до его берега, их трупы нашли через десять лет. Остальные достигли Врангеля. Остров ошеломил их своей суровостью. Только осенью удалось снять с острова остатки экипажа. К тому времени двое умерли от цинги и один застрелился от отчаяния. Врангель неприветливо встречал мореходов.

Но моржовые лежбища манили своей нетронутостью. И через семь лет канадский предприниматель Стефансон, тот самый, что снаряжал «Карлук», вновь направил на Врангель четырех канадцев во главе с Алланом Крауфордом за медвежьими шкурами и моржовыми клыками. Через год Стефансон обещал их сменить. Однако шхуна, везшая Крауфорду смену, засела во льдах. Тщетно ждали канадцы подмоги, Американская экспедиция, добравшаяся до острова год спустя, застала в живых только эскимоску, исполнявшую в группе Крауфорда роль поварихи. Американцы спустили выцветший канадский флаг и подняли свой. Они, конечно, знали, что Врангель принадлежат России. Но пусть попробуют русские добраться до своих владений!

В то же лето в бухту Сомнительную вошла избитая штормами канонерка. Американцы бросились ей навстречу: быстро вспомнили Штаты о своих робинзонах! Но на исцарапанном льдами борту белели непонятные буквы. «Красный Октябрь», месяц спустя после торжественных проводов во Владивостоке, водрузил на обрывистом берегу острова Врангеля мачту с советским флагом. Американскую колонию пришлось полностью забрать на борт.

В сентябре, своротив руль, помяв борта, израсходовав почти весь запас горючего, вырвались к Северному мысу (сейчас мыс Шмидта). Еще ни один мореплаватель не проходил этот мыс за навигацию. Решили зазимовать у Северного. Но вскоре штормы разогнали лед. И Капитан Давыдов отважился рискнуть — пробиться к проливу Беринга. В топку пошли внутренняя обшивка корабля, спасательный катер, краски, мешки с сахаром, шлак, политый машинным маслом.

Вот что пишет торговый представитель Н. Галкин, встречавший «Красный Октябрь» у поселка Дежнева:

«Капитан в изодранной рубахе, небритый, косматый, с черными провалами глаз… целыми сутками просиживал он в бочке на мачте, высматривая полую воду среди ледяной массы моря. А все-таки довел. Корабль с круглым дном качку испытывал невероятную, ложился совсем на бок. Эскимосы, привыкшие к морю и его опасностям, и те пришли в отчаяние и готовились к самоубийству».

Четыре месяца продолжался этот мучительный рейс. Он еще раз подтвердил, как необходимо основать на Врангеле русское поселение.

В 1926 году в бухте Роджерса высадились жители первой советской колонии — двенадцать чукотских и эскимосских семей. Начальником острова назначен был Г. Ушаков, составивший впоследствии первую подробную карту Врангеля.

С тех пор остров на границе двух полушарий стал путеводителем арктических морей, островом-лоцманом.

— Пи-пи-пи! — зовет Врангель. Он не зовет на помощь, он приходит на помощь. «Льды в проливе Лонга три-четыре балла, ветер северный, до тридцати метров в секунду. Ожидается ухудшение ледовой обстановки…»

Мы забираемся на скалистый мыс Шмидта и смотрим в море, как смотрел когда-то Врангель. И тоже ничего не видим. Лишь на мгновение облака раздались — и закурился под скалистым мысом пролив Лонга, весь в туманных смерчах, попахивало преисподней.

— На Врангель, если и попадете, то не выберетесь. Не с вашей одежонкой зимовать на Врангеле, — нам советовали, нас предупреждали.

Мы с трудом перебрались через пролив Лонга. Не пролив, а сгущенное молоко. Туман.

У Врангеля туман рассеялся. Рвал пронизывающий, со снегом ветер. Тяжкий остров, как шхуна под парусами, уходил под гребнями гор в океан. И снова, как когда-то на «Полярном», заныл в груди тоскливый вакуум: где небо? где горизонт? Конец августа, а здесь зима, мучительный, вязкий холод. Трудно было взглянуть в глаза стоящему рядом человеку: ему сюда на три года. Наверное, все вот так, недоверчиво и тоскливо, ступали на эту землю. Прислушайтесь к именам здешних рек, бухт, лагун: бухта Сомнительная, лагуна Предательская, река Скелетов. Мороз по коже от этих названий. А земля кругом мерзлая, каменная.

Островитяне назвали свой поселок Звездным, — наверное, в темные вечера: звезд здесь много и горят они долго, всю бесконечную полярную ночь. Домики жмутся поближе к бухте. А в бухте гуляют льдины, ядовито-зеленые, как купорос. Это старые, опасные льдины. Войлочный горизонт тушит их режущий блеск.

На темных проплешинах среди снега голубели незабудки. Целые россыпи незабудок. Мы собирали их и осторожно закладывали в книгу — незабудки с острова Врангеля. И еще положили туда же ломкий пушистый цветок, пахнущий сиренью, какие-то невзрачные желтые цветики и малиновые, лохматые, с начесом. Трудно небось промерзлой громадине родить такой крохотный голубой цветок. Женщины светлыми ночами собирают незабудки, ставят их в граненые стаканы и потом потихоньку плачут над тоненьким букетиком — о садах, которые цветут где-то, о детях, оставленных у бабушки на материке. Цветы с острова Врангеля. Мы будем долго хранить их.

Бухта Роджерса всего километрах в пятидесяти от Сомнительной, хотя и находится уже в другом полушарии. Там знаменитая «полярка», основанная еще Ушаковым. Но в бухту Роджерса не попасть. На острове всего четыре вездехода — на четыре хозяина. Вездеход — тот самый безотказный конек-горбунок, которого берегут и лелеют. Вокруг него уважительно, но непоколебимо сталкиваются воли четырех хозяев острова. «Пришел пароход, высылайте свою машину», — сообщает Роджерс. — «Нет, уж лучше вы пошлите свою». — «А чью, извините, почту надо вернуть в Сомнительную?» — «У меня горючего нет!» — «А у меня, может, гусеница отвалилась…» Жмут, жмут друг на друга, пока кто-нибудь не выдержит.

Мы засели в гостинице (благо, хоть на Врангеле оказались места!) и приготовились ждать. Мы ждали. А маленький костяной бог в оленьей рукавице, подаренный нам зверобоями, делал потихоньку свое дело. Поздно вечером, когда надеяться уже было не на что, на Роджерс двинулся вездеход: подошла «Астрахань» с углем.

Три часа взбесившаяся железная коробка выколачивала из нас дорожную пыль. Молоденький водитель мчал вездеход как танк, презирая всякие объезды. Проскочив 180-й меридиан, мы выпрыгнули ночью из натруженного вездехода на покрытую ледяной коркой землю. Ветер царапал лицо снегом. Стало понятно, как замерзают в тундре: превращаются в сосульку — и все.

Роман с командой вездехода пошел в избенку, где не было света и стола и вообще ничего не было, кроме дощатых, занозистых нар и разбитого окна, наполнявшего комнатку ветром. Мужчины раскочегарили печурку, употребив часть нар и порох из старых патронов, разогрели консервы и попробовали даже спать, разостлав на нарах газеты. Поняв тщетность своих попыток, они всю ночь пробродили по селу, пуская в небо сигнальные ракеты, оставленные в избенке охотниками на моржей.

Меня уложили на кушетке в приемной больницы. Пахло не то эфиром, не то формалином. Над головой краснел плакат, призывавший лечить туберкулез. За окном свирепствовал ветер и надрывно выли собаки, будто чуя вселенский потоп.

Поселок Ушаковский, где мы ночевали, забрался на высокий берег бухты Роджерса. Это усадьба колхоза «Рассвет Севера», единственного на Врангеле. Живут в колхозе потомки первых поселенцев — оленеводы и зверобои. Председатель, молодой парень из Тамбова, ушел на катере в лагуну Предательскую поджидать моржей. Мы встретили его еще в Сомнительной. Он рассказывал, что в колхозе подъели последнее мясо и теперь вся надежда на моржей. Как раз в конце августа — начале сентября они выходят на мыс Блоссом спать. Моржи — известные лежебоки. Часа два в день у них уходит на еду, остальное отводится сну. На лежбище их и бьют, прямо на берегу. Мясо моржа довольно вкусное, особенно горло, печень и маринованные ласты.

Глава у моржа маленькие, тусклые, видит он совсем плохо, зато слух тонок, как у дирижера симфонического оркестра. Морда у моржа помятая, бульдожья. На льдине он неуклюж, но в воде ловок и может победить такого могучего врага, как белый медведь.

Егерь, отлавливающий моржат для зоопарка, жаловался, что, как только накинешь на белька аркан, мать просыпается и кидается на трос, пробует его перегрызть, а потом придавливает своим грузным телом — хоть плачь: в каждой маме тонны полторы. В день нашего приезда егерь был озабочен и молчалив. Неделю назад он вызвал самолет, чтобы вывезти в Москву только что пойманного резвого моржонка. Самолет обещали. А моржонок открыл загончик и сбежал. Отменять спецрейс было неудобно, а моржи, как назло, не спешили вылезать на Блоссом. Раньше их было хоть пруд пруди, а теперь куда меньше: то ли пароходы распугали, то ли выбили в прежние годы.

Сейчас звериное царство Врангеля охраняют два егеря. Они берегут птичьи базары, ограничивают отстрел моржей, беспощадно штрафуют за белых медведей.

В ноябре со льдов океана выходят на северный берег острова отяжелевшие белые медведицы. Они поднимаются на высокие горы, так что позади у них остается океан, а впереди — пустынная тундра Академии. Медведицы роют берлоги в глубоком, утрамбованном ветрами снегу. Иногда берлоги тянутся цепями, метрах в шести — десяти одна от другой. Весной с появлением солнышка медведица выбирается из снежного логова и по глянцевому насту спускается к морю. За ней катятся медвежата. Медведица долго стоит на прибрежных камнях, втягивая ноздрями запах океана. Там, во льдах, охотится на доверчивых нерп ее супруг. Потом она прыгает в полынью и плывет, вытянув над водой длинную белую голову. Медвежата топчутся на берегу. Мать рычит, размягченно и ласково, приглашая их вместе наслаждаться океаном. Но они испуганно жмутся друг к другу. Тогда медведица вылезает, берет малышей за загривок и насильно окунает их в воду. Остров Врангеля — одно из немногих мест на земле, где рождаются белые медведи.

Егери гордятся своей профессией. Они охраняют колыбель, незащищенный вход в царство зверья.

Ниже Ушаковского, у самой бухты, на длинной темной косе лежит поселок полярников. Над чистенькими стандартными домиками ветряк и мачты антенн. У берега засели стамухи — старые льдины, причудливые, как изделия искусного стеклодува.

Пожилой, расторопный человек в стеганке и потрепанной ушанке (мы приняли его за завхоза) на вопрос, как устроиться с жильем, замялся, как и подобает хозяйственникам: дескать, места нет, но вот спальные мешки найдутся, и питаться можно в столовой «полярки», тем паче, что больше и негде. Потом он представился: «Зайцев, начальник полярной станции».

Вечером мы сидели в уютной квартирке Николая Константиновича и листали хозяйственные книги — точнейшие, копейка в копейку, отчеты о каждом дне «полярки». Было тепло и тихо. Скатерть на круглом столике, уютный диван, коврик на полу, коврик на стене. Что-то напоминала эта комната. Пожалуй, квартиру Гутниковых в Лорино. И здесь видна была привычка хозяина везде располагаться основательно. Николай Константинович был поглощен доходно-расходной книгой, ломал голову насчет угля и мяса. Зашли две женщины, рассказали вполголоса о глупой какой-то ссоре, попросили вмешаться. Зайцев слушал их с участием, волновался, переспрашивал, будто от этого зависела судьба знаменитой арктической станции.

Хотелось порасспросить Николая Константиновича о пургах, полярной тоске, о чем-нибудь лондоновском, мужском. Но при взгляде на деловитое лицо и аккуратные с проседью височки просто язык не поворачивался.

— А вот мы сейчас чаечку, чаечку, — хлопотал хозяин. — А потом и на боковую. Вам я раскладушечку в кабинете поставлю, а молодой человек вон там, на диванчике…

Утром на метеоплощадке парень, жмурясь, снимал показания термометра, гелиографа и еще каких-то мудрых приборов. Парень был удивительной внешности: громадного роста, огненно-рыжий, с солнечной бородой и яркими, под цвет островных незабудок, глазами. Звали красавца Иван Стойко. Он пятый год в Арктике, сразу после ЛАУ, Ленинградского арктического училища. Сначала зимовал на острове Четырехстолбовом, а теперь уже второй год зимует на Врангеле. Иван — старший техник метеостанции. Он охотно объяснил нам, что зимой здесь теплее северный ветер, что удобнее всего следить за ледовой обстановкой с крыши вон того домика в Ушаковском и что Врангель передает синоптические сводки через каждые три часа, а климатические — через восемь.

— А ночью тоже снимаете показания приборов?

— Само собой.

— А если пурга?

— Так тут рядом.

— А медведи?

— Они редко. Этой зимой только один раз и был. Открываю дверь — на метеоплощадку идти, а он тут как тут, лежит себе поперек тропинки. Все бы ничего, да на площадку уже Витька ушел, пойдет обратно — будет дело. Я схватил топор — и в топтыгина. Заревел он и ушел, обиделся. Потом еще целый день вон там, на припае, лежал, лапу вылизывал. Видно, повредил я ему…

Иван вполне может ходить на медведя как хаживали раньше — с одной рогатиной. Он знает свою силищу и немного стесняется этой силищи и неуемной своей красоты.

Кроме метеогруппы на «полярке» две смены аэрологов. В полдень, полночь и шесть тридцать утра в небо стартует радиозонд. На запуск уходит три часа. Три часа утром, три днем, три ночью — сутки раздроблены на кусочки, аэрологам, конечно, тяжело.

В высоком сарае самодовольно пыжится огромный пузырь. Его придерживает у земли небольшая чугунная гирька. Прозрачная груша все наливается: по шлангу течет водород. Груша тоскует и рвется, ей уже не терпится в небе. Приходит чернявый, меланхоличный паренек, давно и принципиально не стриженный. Это Юра Космынин. По-моему, он просто давно не получал писем. Отсюда и весь нигилизм. Юра привешивает к зонду миниатюрный передатчик. Потом вдвоем с механиком они хватают летучую грушу и стремглав бегут на волю. Гирька валяется на земле. Шар уносится в небо. Тает, тает, совсем не видно. Мы стайкой направляемся в лабораторию. Там, за пультом следящего устройства дежурный ловит мышиный писк, робкие пи-пи-пи. Шар докладывает — графиками и цифрами, — какая температура в воздушных слоях, каково направление ветра и вообще чего можно ждать от погоды.

Врангель — аккуратный наблюдатель, придиры в Ленинградском институте Арктики ставят за его сообщения «отлично».

Вечером мы возвращаемся домой. Николай Константинович, примостясь у стола, пишет что-то в клеенчатую тетрадь.

Странно на душе, когда читаешь чужой дневник, да еще написанный на забытом людьми и богом островке, вроде острова Жохова, среди долгой полярной ночи.

«26 августа 1959 года. В 11.00 вылетели из Москвы и взяли курс на север. Назначен начальником станции на острове Жохова в архипелаге Де-Лонга. В Тикси прилетели поздно вечером.

5 сентября. Каравана с запада пока нет. Говорят, на остров Жохова пароход пройти не сможет — льды. Если удастся, забросят нас самолетом. Поэтому надо все пересчитать, взять с собой минимальный запас горючего и продовольствия. Идет снег, начались заморозки.

11 сентября. На завтра назначен был вылет, но оказалось, что наш самолет переброшен в Нижние Кресты. А снег все валит и валит. В этом году тяжелая ледовая обстановка. «Седов» сегодня должен был быть на месте, а он все еще в проливе Лаптева. Ожидание начинает тяготить. Рвусь поскорее на место, пока не началась настоящая зима, пока еще есть светлое время. Ведь нужно собрать на острове каждый килограмм угля, каждое поленце, чтобы хватило на полярную ночь.

1 октября. Пришли пароходы из Архангельска, на которые уже не было никакой надежды. Привезли оборудование и овощи для Тикси и Якутии. Сколотил на разгрузку бригаду из наших ребят. Работали по 12 часов. Устали маленько. Стал помогать на передающей станции. Приступили к сборке передатчика.

Все переболели гриппом, меня тоже прихватило, правда, удержался на ногах. Пришла телеграмма: в наше распоряжение выделен самолет полярной авиации пилота Бурого.

14 ноября. В 2 ночи (я всю ночь не спал) пришла машина, забрала груз. На рассвете вылетели и через 4 часа были уже над островом. Но туман сгустился такой, что Бурый повернул обратно. И снова ждем. Туман и туман.

16 ноября. Мы на Жохове! Сели едва-едва — торосы, снег, никакого подобия площадки. Бурый сказал, что садиться сюда больше нельзя. Обещал приходить на сброс. Самолет поднялся, сделал круг, помахал нам крылышками и ушел. Мы остались одни.

19 ноября. Разобрал всю документацию. Сделал электропроводку в склад и проверил спецодежду. Все время готовим дрова. Печурка для отопления соляркой, самодельной конструкции, действует неплохо.

14 ноября. Встал, как всегда, раньше всех. С утра постирал в бане, выполнил обязанности дежурного, натаскал снегу. Осмотрел всю территорию. Погода ясная, Солнышка давно уже нет. И не будет 75 дней. Прибрал в комнатах. Живем мы так: в бывшей кают-компании аппаратура радиостанции, рядом метеокабинет. По стенкам в метеокабинете четыре кровати, в центре стол на крестовине и скамейки, у самой двери наша благодетельница — печь.

26 ноября. Сегодня встал на суточную вахту. Вдвоем с Ананьевым пошли искать место для приемки груза с самолета. Шли по звездам. Отыскали подходящее место километрах в трех от станции. Возвращаясь обратно, любовались северным сиянием. Это единственное внеплановое и довольно частое развлечение.

27 ноября. Сообщили, что будет самолет. Зажгли костры. Он действительно появился, стал сбрасывать мешки. Два мешка картошки попали на оголившуюся землю, разбились. Улетел. Мы опять одни. Почти ежедневно над нами проходит самолет на СП-6, она самый близкий наш сосед, километров за двести. Закончил «Тропой нехоженой», начал «Над Тиссой». Читать можно сколько угодно. Ребята все время шелестят страницами.

7 декабря. Банный день. Хорошая банька на станции — великое дело! Придешь с пару, попьешь чайку с малиновым вареньицем — и будто дома. Тихо, светит луна. Вполне можно принимать лунные ванны. Дома как-то не замечаешь луну, а здесь она полгода в центре внимания. Очень хочется пройти вокруг острова, но придется отложить до появления солнца — безопасней.

22 декабря. Мороз, снег, безлюдье. Самая темная полярная ночь. После этого будет прибавляться светлое время. Все будет веселее, а то затосковали ребята. 19-го у меня был день рождения, стукнуло сорок четыре.

26 декабря. Самолет сбросил газеты, журналы и самое драгоценное — письма. Я получил четыре письмеца. Все расселись по кроватям и читают. Жаль, что ответить никак нельзя — только радио.

1 января. Вот и Новый год! Стол был отличный: яблоки, настойка из спирта на лимонных корочках, лучший портвейн. Не хватало только елочки, конечно, не было и Деда-Мороза со Снегурочкой. Зато был просто мороз сорок четыре градуса, без Снегурочки. Ребята выпили изрядно, но было весело, никто не дебоширил и не ругался. А это немаловажно, когда нас шестеро и мы у черта на куличках.

17 января. Была пурга, оборвала все антенны. Когда утихло, водрузили все на свои места. На улице мороз 35—40 градусов. Очень часто засоряется печная труба, прожигаем сажу. Занимаюсь подслушиванием любительского диапазона. Сегодня хорошо слышал Антарктиду, Мирный.

1 февраля. Ветер восточный, светло, луна. Небольшая поземочка. Ребята изучают радио, а я постигаю метеорологию. Ежедневно занимаемся часика по два.

5 февраля. Готовлю месячный отчет. Сегодня был самолет на сброс. Второй счастливый день на острове Жохова. Почта! Я получил пять писем. Сергеевна меня ругает — не совсем заслуженно. Моя единственная вина, что мы не вместе.

7 февраля. Сегодня солнышко уже подсвечивает облака. Скоро, скоро его увидим! Забрался на самую высокую гору. Видны северный и восточный кончики острова и море. Солнышка не видно. Но гелиограф уже установили.

11 февраля. С горушки видел солнышко!!! На юге очень яркий свет, как зарево от пожара.

14 февраля. Потеплело до минус 25. Сегодня съедим последнюю картошечку. Остров наш бедноват, ни одного зверька, лишь одиночные следы песцов. Кругом торосистые льды. Сможет ли летом пробиться пароход?

26 апреля. Солнышко уже не заходит. Прилетели первые весенние гости — пуночки. Это вроде бы полярные воробьи. Жмутся к жилью. Поют так, что заслушаешься, суетятся, готовятся вить гнезда. Собаки сначала их гоняли, потом привыкли.

5 мая. Всего семь градусов мороза. Теплынь. Ребята второй день загорают. Ходили в скалы — на птичий базар. Птиц уже много — кайры, чистики. Готовлюсь к ремонту радиорубки и комнат.

7 июля. Солнышко, а в его лучах идет снег. На припае стали появляться нерпы. Зацвели полярные маки и еще какие-то махонькие цветочки. Поставили букетик на стол. Подготовил отчет. Трактором выровняли посадочную площадку. На всякий случай собрали вещички, — может, будет замена.

15 августа. Сегодня двадцать лет, как я переступил полярный круг. В тридцать восьмом высадился со «Сталинграда» на мыс Челюскина. С тех пор и носит меня по арктическим морям.

21 августа. Первый заход солнца. Покатило на зиму. Очень тяжелые льды. Пароходы пришли на Диксон с опозданием в две недели.

26 августа. Караван все еще в проливе Вилькицкого. По ночам уже сильные заморозки. На льдине, что села на мель, лежит штук сто моржей — перед дорогой на юг наслаждаются отдыхом, а мы — ими. Лед от берега почти не отходит. Не прорваться к нам пароходу…»

За островом Жохова последовал Мостах, тоже суровый, тоже крохотный, но все же не такой далекий остров.

Вот одна страничка из мостаховского дневника:

«3 августа 1961 г. Ночью ветер был до 20 метров в секунду. Море бушует.

4 августа. Мне присвоено звание Героя Социалистического Труда. Уйма поздравительных телеграмм. Весь день хожу как в тумане. Получил два письма от Ирочки.

7 августа. Второй день на вахте. Концерт для Героев не слышали — видно, мешает ветер…»

Дневник Николай Константинович вел аккуратно, писал разборчивым округлым почерком, как в своих приходно-расходных книгах. Ни о каких ЧП не упоминалось. Все больше о печках и картошке. Поначалу это удивляло. Но прошло несколько дней, задул в бухте Роджерса штормовой ветер, и, сидя в натопленной комнатке с ковриком, мы поняли, что настоящий арктический подвиг не совсем то, что нам представлялось. Нелегко пережидать в заледенелом сугробе пургу, еще труднее шагать навстречу осатанелому ветру, падать, терять сознание и снова вставать и идти. Но пожалуй, труднее всего, вопреки пургам и полярной ночи, вопреки апатии и предательски мудрому «и так переживем» — сделать так, чтобы на «полярке» всегда было чисто и тепло, чтобы светило электричество, топилась баня, не врали приборы и каждый чувствовал себя как дома. За это, очевидно, и дали Николаю Константиновичу Героя: за аккуратность, заботливость, за то, что в любых обстоятельствах умел поднять великий коэффициент работоспособности — быт.

— А сейчас чаек будем пить, жаль лимончика нет, — хлопотливо звучит по вечерам.

В этих «еньках» «ечках», «шечках», поначалу забавлявших нас, непонятное для «материковских» благоговейное уважение к вещам. Потому что в каждом здешнем лимоне — минимум двадцать тысяч километров пути, тревога затираемых льдами пароходов, годовое ожидание зимовщиков. Цена вещей — как жаль, что мы редко думаем об этом!

Ветер крепчал день ото дня. Тяжеловесные стамухи покидали свои пьедесталы и отправлялись в свободный дрейф. Вода из лагуны захлестывала косу — того гляди, затопит «полярку». А за лагуной — смотреть страшно — пролив кипел, будто его подогревали. Врангель — чемпион ветров. Баллы Бофорта начинаются здесь с седьмого. Роман, заинтересованный своеобразной иерархией ветров, выписал баллы Бофорта в блокнот:

«10—12 метров в секунду (6 баллов) — сильный ветер; 13—15 метров в секунду (7 баллов) — крепкий ветер; 16—18 метров в секунду (8 баллов) — очень крепкий ветер; 19—21 метр в секунду (9 баллов) — шторм; 23—25 метров в секунду (10 баллов) — сильный шторм; 26—28 метров в секунду (11 баллов) — жестокий шторм; 34—40 метров в секунду (12 баллов) — ураган».

На Врангеле бывает и шестьдесят метров в секунду. Тогда обнажается от снега земля, и камни, поднятые в воздух, бомбардируют стены домов.

Было не больше семи баллов, но антенны выли, как ездовые собаки, посаженные на цепь. И даже полярная сова, с виду совершенно невозмутимая, распушила, как оренбургскую шаль, сизое оперение. Ее желтые круглые глаза гипнотизировали черными провалами зрачков. Собаки жались к домам. Резко холодало. Нас отреза́ли от мира лед, небо, шторм.

Мы бродили по обрывистому черному берегу, глянешь вниз — сердце обрывается. Врангель дрейфовал среди льдов, как корабль, потерявший управление. Был и флаг корабля — резной железный стяг на старой железной мачте. У мачты маленькая ржавая табличка: «Флаг СССР поднят на о. Врангель н-ком экспедиции на канлодке «Красный Октябрь» Б. В. Давыдовым. 1924 г. 20 августа». И ниже: «Отремонтирован в 1934 г. 27 августа л/к «Красин», начальник экспедиции на «Красине» Н. И. Смирнов». Черная скала отвесно уходит в море. Мачту видят все, кто входит в бухту Роджерса. В остервенелых порывах ветра поскрипывает флаг. Он как вызов свинцовому небу и морю, нахмуренным голым сопкам. Он в бою, и бой этот закончится нескоро.

Недалеко от мачты три могилы. Крайняя — врача Вульфсона. Воспользовавшись ледяной блокадой, один из начальников «полярки» на Врангеле возомнил себя диктатором, стал унижать и запугивать людей, требовать рабского повиновения. Врач Вульфсон не захотел повиноваться. За ним взбунтовались и другие. Тогда по приказу начальника зимовки Вульфсона заманили в тундру и убили. Начальник зимовки надеялся на полную безнаказанность: Врангель оставался недоступным. Но скрыть преступление не удалось. Вся страна узнала о беззаконии, учиненном на самой дальней советской зимовке. Начальник станции был отдан под суд. Вульфсон все-таки победил.

«Непартийному большевику, погибшему от руки убийц в зимовку 1934—35 гг. в борьбе за советские принципы освоения Арктики. Д-ру Ник. Льв. Вульфсон от Главсевморпути и политуправления» — написано на запорошенном снегом памятнике.

Продрогнув, мы вернулись на станцию. Было уже время обеда.

Столовая на «полярке» вроде кают-компании на корабле. Утром, в обед и вечером здесь собираются все полярники. Сухощавая, белокожая Лида Липочкина раздает из окошка наваристый суп, домашние блинчики или рагу. Потом она выходит и садится к столу — усталая хозяйка, накормившая большую семью. Лида и готовит, как для своей семьи, — вкусно и экономно, как не готовят ни в одной московской столовой.

Тут же, у стола, бегают, трясут кудряшками Лидины дочки — чистокровные полярницы. Они играют в прятки с крохотной метиской — дочерью радистки-чукчанки. Время от времени все трое забираются на стулья в соседней комнатке-библиотеке и заглядывают в длинный ящик, где заботливо, как орхидеи, выращиваются для них огурцы. Урожай они любят снимать собственноручно.

Вечером, кому не лень, сами могут прокрутить себе в столовой кино. Но сейчас год кончается, и все ленты смотрены-пересмотрены по миллиону раз. Вот подойдет «Комсомольск» — обменяются с ним драгоценными жестяными коробками. И тогда уж накрутятся вволю. А пока разбиваются привычно на четверки и выгружают из коробок домино. Ревет за стеклами пурга, до слез сечет снег. А в кают-компании пахнет булочками, что пекла Лида к ужину, щелкают костяшки домино: «Рыба, дорогие, рыба!» Среди лотошников женский голос выкликает на одной ноте: «Девяносто один! Барабанные палочки! Трешка!»

Уютно и спокойно. Но по глазам парней, когда они кончают забивать «козла», видно, что спокойствие это обманчиво. Парням по двадцать — двадцать пять, и они смутно чувствуют, что не имеют права просто так убивать время. Да и Николай Константинович упорно напоминает им, что сейчас на полярных станциях уважения достойны не те, кто выживает, а те, кто нормально работает и живет. Им двадцать. Их время очень дорого. Это время закладки фундамента, духовного возмужания, когда все поры человека открыты для принятия нового: музыки, знаний, слов. Потом придет период полной отдачи, настоящая зрелость. А пока надо набирать, узнавать, учиться.

В Якутии я познакомилась с молодым геологом-алмазником. Он закончил техникум как способный, многообещающий геолог. Приехал в якутскую тайгу. И тут закрутилась карусель. Днем — маршрут, вечером — преферанс. Сначала он пробовал сопротивляться: «Я, ребята, лучше почитаю, в институт хочу поступать!» — «Успеешь! — успокаивали ребята. — Вернемся с поля, засядем в камералке, тогда начитаешься вот так. На доктора сразу сдашь». После тяжелого маршрута, конечно, приятнее сражаться в преферанс, чем зубрить неподатливую кристаллографию. Поначалу, правда, сверлила совесть, но он научился ставить ее на место: «Цыц! На нашей работенке и без книг горб заработаешь». Он и сейчас небось ходит в старших коллекторах и никуда не сдвинулся с места, несмотря на многие километры добросовестно пройденных маршрутов.

— Пи-пи-пи! — зовет Врангель. В радиорубке «полярки» нам озорно подмигивают лампочки. Сейчас откликнется Шмидт. «УОЬ, УОЬ!» — Шмидт слушает.

Старший радиотехник Голубев передает утренние замеры: ветер, влажность, температуру. Эфир распирает от голосов. Один говорун особенно назойлив, пищит и пищит. Помолчал — и снова за свое.

— Ледокол «Сибирь» разговорился, — усмехнулся Голубев.

«Сибирь» беспокоится. Она караулит суда у ледяных заторов и проводит их в чистую воду. Пока ведет одного, другой где-то застрял. «Сибирь» и перебирает их, как наседка цыплят: где «Комсомольск»? «Астрахань» где? Успокойся, ледокол, в Сомнительную ушла «Астрахань». Но «Сибирь» пищит до тех пор, пока «Астрахань» не подает голос. Позывные ледокола на минуту исчезают из эфира. Но потом он снова начинает тормошить море и мысы. Удивительно беспокойный ледокол.

— Вы лучше скажите, куда задевали «Комсомольск»? — ворчит Голубев.

— Пи-пи-пи! Скажите Роджерсу, где «Комсомольск».

— На подходе «Комсомольск», тяжелые шторма, — отвечает «Сибирь».

— Сам знаю, что на подходе, — вздыхает Голубев.

А эфир все рвется на точки и тире. Тревожна для непривычного уха морзянка. Так и чудится — пока прыгает на ключе рука, пока перемигиваются красными зрачками лампочки, кто-то гибнет, кто-то тихо зовет на помощь, кого-то надо спасать. Но оказывается, в этом сумасшедшем мире точек и тире есть минуты молчания: каждый час с пятнадцатой по восемнадцатую и с сорок пятой по сорок восьмую. Это минуты для трех слов: «Спасите наши души!»

А «Комсомольск» все молчит…

Целый год остров ждет, ждет парохода типа «лесовоз». Он привезет на Врангель огурцы, картошку, шампанское. Его стремительно разгрузят. И, проводив, снова начнут ждать. И каждый последний день этого годового ожидания снова будет особенно невыносимым.

Врангель ждет. В столовой, на почте, в радиорубке говорят только о «Комсомольске», прикидывают, что он привезет. В столовой составляют будущее меню за тарелкой сухой картошки, которая царапает рот.

Но ветры раскачивают океан, наступила полярная осень. Льды закрыли горизонт. «Сибирь» выбивается из сил. Ее вертолет озабоченно стрекочет над проливом Лонга: высматривает, где какой лед.

В пятницу на «полярке» оживление, забыли даже про «Комсомольск». С обеда начались сборы. А сразу после ужина женщины с эмалированными тазами и узелками торжественно двинулись к маленькому домику у лагуны. Банный день. На улице ветер валил с ног, сек лицо льдистым снегом. А здесь обжигало легкие. Четыре огромные бочки у плиты создали влажные тропики. Пар взвивался к потолку, размывая очертания лиц. Как живые, шипели и колыхались пузырчатые ошметья пены. В эти часы домик у лагуны становился кусочком Большой земли.

После бани Николай Константинович, конечно, потчевал чайком. Он был озабочен: готовил ответственные материалы в Ленинград.

— Ну, Николай Константинович, загостились мы у вас. Завтра в путь…

— Да, обещали вездеход из Сомнительной. Только ой ли — «Комсомольск» подошел! — Зайцев тянул из блюдечка чай и жмурился от удовольствия, представляя, видно, что творится сейчас в Сомнительной. Ему ли, прозимовавшему в Арктике двадцать восемь лет, не знать, что сейчас там творится! Мы заерзали на стульях, не зная, что предпринять: мы-то ни разу не видели, как встречают единственный в году пароход.

Наутро гремел настоящий ураган. Напрасно мы висли на окнах и бегали, пригнувшись, в Ушаковский.

— Готовлю на вас обед, все одно не будет вездехода, — посмеивалась Лида Липочкина, глядя на наши страдания. — Погостите еще недельку-другую, или мои булочки надоели?

Осеннее небо как антрацит. Дома редко разглядываешь небо. А здесь, просыпаясь, сразу бежишь босиком к окну и долго стоишь, запрокинув голову. И, отправляясь спать, внимательно присматриваешься к звездам: подмигивают или светят чисто? Прав был все-таки капитан Биллингс, говоря о Чукотке:

«Климат самый несносный: до 20 июля неприметно лета, а около 20 августа приближение зимы во всем уже является…»

Вечером мы поднялись в Ушаковский. От ветра слезы застывали на глазах. У той самой избенки, где ночевал в первый день Харитонов, тарахтел С-100 со смешной железной тележкой на высоких губчатых колесах. С крыльца то и дело, стуча сапогами, сбегали голые по пояс парни, очевидно строители, хватали ведро с углем или водой и исчезали в дверях, выпустив плотный ком пара. Мы с ходу впихнулись в переполненную комнатенку. Там было человек десять, полуголых, разморенных жарой. Ребята смущенно пересмеивались. Но нам, откровенно говоря, было не до этикета.

— Здравствуйте! Куда трактор?

— Здравствуйте, коли не шутите. В Сомнительную.

Сзади галантно подставили колченогую табуретку:

— Погрейтесь, отдохните…

— Нас возьмете?

— К сожалению, не могу, — механик, желтый от усталости, с видимым огорчением покачал головой. — Рад бы, но не могу — нас четверо, а в тележке ведь вы не поедете.

Я представила этот железный гроб на колесиках.

— Конечно, поедем в тележке! — сказал Роман.

— Если б не ветер… — неуверенно начала я.

— Ну, вам мы, пожалуй, найдем местечко в тракторе, — сдался механик, — кто-нибудь сядет на пол. А вот молодой человек…

Парни стали примерять Харитонову свои ушанки: штормовой ветер при минус пятнадцати — это чувствительно и для бывалых островитян.

Николай Константинович чуть смутился, когда мы ворвались в комнату собирать рюкзаки. Перед ним лежала фотография — сын Женя с внучкой Оленькой. Как бы невзначай он прикрыл ее газетой. Мы знали, что у Зайцева есть сын Евгений, родившийся на мысе Челюскина. Он бывал у отца на разных зимовках и закончил арктическое училище по специальности гидролога. Работать Евгений остался в Москве, в исследовательском институте. И непонятно было, одобряет или нет Николай Константинович поступок сына. С одной стороны, так спокойнее, а с другой — может, втайне мечтал, что подрастет сын, выучится и будет работать бок о бок с отцом в Заполярье.

Рядом с прикрытой газетой фотографией лежала свежая телеграмма: «Оленьку отдали ясли выезжаю тебе целую Ирина». Жена. Эта при первой возможности всегда перебиралась к нему.

— Едем! — хором выдохнули мы. — Удачной вам зимовки!

— Погодите! — Зайцев засуетился, пошел в сени и вернулся оттуда с двумя грандиозными овчинными тулупами.

— Вот так-то надежнее будет! — удовлетворенно сказал он. — Примерьте-ка шубеечки.

Окинул нас, затонувших в тулупах, по-женски придирчивым взглядом:

— Хорош! В Сомнительной сдайте на метеостанцию. Ну, как говорится, с богом! В Москве будете — Женьке позвоните…

Он вышел на крыльцо в своих мягких домашних туфлях. Ветер поставил дыбом тщательно подстриженные волосы. Когда мы, поскальзываясь под тяжестью рюкзаков, отбежали уже метров двести, Николай Константинович что-то закричал. Мы остановились, но он досадливо замахал рукой: идите, идите! «Ечку ить», — донес ветер. Переглянувшись, мы засмеялись: «Чаечку не успели попить!»

Трактор пыхтел, выпучив зажженные фары. Все уже были на местах. По нетерпеливо клацающим тракам я пробралась в кабину. Подождали, пока Роман умостится в железном кузовке. Двинулись. Тележка запрыгала за нами, как гигантская черная жаба. Лучше уж было не оглядываться. Иногда механик, сидевший за рычагами, останавливал трактор, выскакивал и заглядывал в тележку. Возвращался, усмехаясь:

— Жив еще!

Мне виден был огонек харитоновской папиросы. Он то проваливался вниз, то взлетал выше нашей кабины. И кто придумал ездить по тундре на колесах?

Шесть часов спустя, разминая затекшие ноги у дверей гостиницы, Харитонов дал нам интервью как испытатель, участвовавший в опробовании новой машины:

— Педантичный рентгенолог, просветив меня, тут же ушел бы на пенсию.

Было два часа ночи. В гостинице, прежде полупустой, все было увешано кожаными куртками. По комнатам перекатывался храп. Что за нашествие, откуда?

Утро пришло детское, как новогодняя сказка, где кристаллами горного хрусталя вырастают ледяные замки и мальчики в красных сапожках спасают большеглазых снегурочек, заплутавшихся в зимнем лесу.

— С Новым годом! — сказали мы друг другу. Уж очень напоминало это снежное утро любимый праздник — Новый год.

Что может быть прекраснее новогодних вечеров в детстве, когда весь лес приходит домой, добрый и загадочный, как елка, от которой пахнет Дедом-Морозом и лесными звездами. И в стеклянных фонариках поселяются крохотные человечки, каждый вечер зажигающие внутри огонек. Все существо переполняет доброта, хочется сказать взрослым, как ты их любишь и как будешь заботиться о них, когда вырастешь. Забираешься с ногами в мягкое, глубокое кресло. Слезы щиплют глаза, елка расплывается в радужных паутинках. И ватная Снегурочка из универмага вдруг встает из-под елки и тихо гладит по щеке. От этого прикосновения, теплого и легкого, становится совсем счастливо.

— С Новым годом! — будит утром мама. Едва одевшись, бросаешься к елке. А хитрые человечки попрятались, Снегурочка неподвижно стоит под елкой, да и вся елка вроде чужая — редкая, прозрачная. Правда, конфеты виднее. Но их пока не разрешают срезать. А на улице волшебный снег из сказки. И пахнет арбузом, и люди все румяные и смеются. Внутри что-то растет, растет, и от избытка радости кубарем скатываешься с крыльца. Бороздишь валенками пухлые траншейки, комкаешь податливый снег в кулаке, бросаешь в курносую пятилетнюю соседку, она — в тебя. И вдруг становится жаль ровную снежную белизну, хочется сохранить ее, оставить. Но скоро все выйдут на улицы — и тогда все. Надо пользоваться, пользоваться снегом! Валишься в сугроб и катаешься по нему, отплевываясь, ослепнув. И жизнь так прекрасна, что опять хочется кричать. Но выходит чья-нибудь мама и просит играть потише.

— Самолет! — воскликнул Роман.

Я проследила за его рукой и увидела самолет, странный, как все это утро, алокрылый, будто пламя на снегу. Через всю Арктику видно. Откуда вдруг самолет?

— Разрешите пройти!

Из гостиницы вывалила группа коренастых мужчин, в тех самых кожаных куртках, что висели ночью на вешалке. У самого старшего на груди несколько массивных красных значков, вроде ордена Красного Знамени. Это летчик-миллионер. Небось, командир той самой огненной машины, от которой плавится врангелевский снег.

Я возвратилась в номер и вытряхнула из камосной рукавицы костяного бога с мудрой треугольной головой. Он усмехался загадочно и широко. «Над истоком бегущей воды, — зашептала я, — на вершине белого хребта, у гремящего ледника, живет молния — мать горного эхо; она летает по небу, гремя железными крыльями…» Не помню, где я вычитала это заклинание шаманов. Но мне хотелось, чтобы, выслушав его, насмешливый эскимосский бог не только удержал безветренную погоду, но и немножко помог нам попасть на красный самолет.

— Я все узнал, — сказал, входя, Роман. — Это самолет ледовой разведки. Он садится, где захочет, без всяких аэродромов и допусков.

Весь день за стеной, у ледовиков, разливался баян, грустил о подмосковных вечерах и о девчонке во дворе. Летчики смеялись, видно, хорошее было настроение. Мы спрятали пелекена обратно в рукавицу. Пора было идти проситься на борт.

— Михаил Васильевич Цыбин, командир экипажа…

— Очень, очень приятно.

— Евгений Кудряшов, второй пилот.

— Тоже очень приятно.

— Еще раз Евгений, но уже Щеглов.

Они поднимались и раскланивались с подчеркнутой галантностью.

— Георгий Миньков, радист.

— Подпольная кличка…

— Бросьте, ребята…

Куда-то исчез только механик Костя Борисов и нет обоих Анатолиев — гидрологов Криницына и Кудрявцева. Весь экипаж — москвичи, за исключением Толи Криницына, он ленинградец — тот самый красивый паренек в импортном тулупчике с белым воротником, которого мы видели у бухты. Над ним тяготеет рок: третий раз встречает день рождения на Врангеле.

«Миллионер» оказался добрейшим человеком. Он, как и Зайцев, по-домашнему относился к Арктике. И вообще мы заметили, что матерые полярники в чем-то очень сходны между собой, как люди, долго прожившие в одной семье. Михаил Васильевич любил ходить в теплых, по-домашнему уютных ботинках, и незастегнутые медные пряжечки тихо позванивали на ходу. Был он нетороплив, осторожен, спокоен. Все в Арктике и все в небе было ему знакомо. Четырнадцать тысяч часов в воздухе — можно, пожалуй, привыкнуть.

Цыбин согласился вывезти нас с Врангеля.

У каждого летчика есть пилотское свидетельство. Например: «Летчику такому-то разрешается производить полеты командиром корабля самолета АН-2 днем по минимуму № 2. Допускается к ночным полетам командиром самолета АН-2 при минимуме погоды: высота облачности — 600 метров, видимость — 4000 метров, ветер до 16 метров в секунду». Ледовики садятся без площадок, где хотят, и летают в любую погоду, при любых минимумах. Поэтому можно было считать, что вынужденная зимовка на Врангеле на этот раз откладывается.

Звездный жил разгрузкой. Метеорологи, работники разных служб, усталые, с воспаленными глазами, раздраженные и возбужденные, заскакивали изредка в столовую, глотали наскоро жидкий чай и мчались обратно на берег.

На гальке, черной от масла и угля, еще дымились остатки костра для «Астрахани». «Астрахань» выгрузила уголь и ушла. А дальше, за батареями ящиков и бочек, поднимался до неба жирной копотью костер. Не подойти — зажаришься. Это ориентир для «Комсомольска». Его стройное тело качается в бухте, на грузовых стрелах огни. Поодаль от костра, на бревнышке, отдыхают парни из Звездного.

— Идет!

— Подожди, рано еще. Ох, косточки мои трещат!

Темная коробочка с белым лучистым глазом отделяемся от «Комсомольска». Через четверть часа баржа налезает на берег тупым задранным носом. Со скрежетом отпадает железная челюсть, и ребята, схватив металлический трос, прыгают в гулкое, пахнущее мазутом чрево. Трактор, кряча от усталости, разворачивается прямо у нашего носа, пятится назад и рывком выдергивает с баржи тяжеловесную гроздь бочек, нанизанных ребятами на трос. Бочки гремят по гальке, что-то кричат грузчики. Костер, сожрав солярку, заметно тускнеет, ему на подмогу, жужжа, включаются прожектора. От холодного света прожекторов почему-то становится не по себе.

— Правее! Правее! Ну, куда, черт побери, куда лезешь?

Снова вязанку бочек выволакивает с баржи трактор. «Левее! Правее! Давай! Стой! Стой, тебе говорят!»

Потом парни, спотыкаясь, идут к костру ждать следующий рейс. Раз в году все островитяне становятся грузчиками. Сотни тонн груза надо принять, дотянуть до места, сохранить на год. Баржа оборачивается туда-обратно за час. Двадцать четыре раза в сутки, как ткацкий челнок, она снует от корабля к берегу.

У капитана «Комсомольска» глаза лунатика. Всю прошлую ночь он стоял на мостике: ветер раскачал-таки море до шторма. А тут, как торпеды, бродят льдины. Капитан сам уводил корабль от опасных ледовых атак. А утром, как обычно, вахта: двенадцать часов.

— В Сомнительную «Сибирь»-матушка провела, лед тяжелый. Спасибо, шторма разогнали. Всю дорогу штормило.

— Да, вас ждали давно.

— Вы думаете, мы не спешили? Но что поделаешь — Ледовитый…

Валит снег, трюмы прикрывают досками.

— Осторожно, братишки, трюм глубокий! — кричит стармех.

Братишки ходят по скользким ребрышкам досок, ровняют, чтобы не было щелей.

Капитан сказал с горькой усмешкой:

— Эх морюшко-море, в этом году совсем-таки не пустило домой. Пожалуй, откажешься от него…

Измотанные разгрузкой матросы, сменившись с вахты, отправлялись смотреть кино. Им навстречу из душного кинозала выходили взволнованные островитяне: смотрели «Суворова», в порядке культобмена.

А на берегу все те же парни вязали бочки тросом. Небось ладони уже в лоскутья. Не руками разгружают, а нервами, обнаженными нервными волокнами. Зато в поселке уже жарили детям свеженькую картошку.

Утром егерь пригласил нас на отлов бельков: моржи все-таки вышли на Блоссом.

Хотелось, конечно, побывать на моржовом лежбище. Но через час краснокрылый самолет уже качался над проливом Лонга.

Снаружи ледовый самолет — воинственная полярная птица. И потому сначала немного шокируют набор кастрюлек и сковородок, шкафчик, столик и плитка — все начищенное и удобное, как у домовитой хозяйки. Желтые спасательные костюмы и пробковые пояса аккуратно разложены на скамейках. Неужели хоть несколько минут можно проплавать живым в ледяной океанской воде? Но все-таки, наверное, спокойнее, когда пояса тут, желтые, как цыплята.

Через час мы приземлились на материке. Дождь, никого не принимают. Наша алая машина в одиночестве расплескивает лужи — ее принимают всегда. Жора запросил штаб морских операций: можно ли двум москвичам вылететь на ледовую разведку? Штаб молчал.

В буфете, где царила за стойкой дебелая бойкая бабенка, мы торопливо жевали печенье и пили консервированный компот. Не было ни чая, ни кофе, ни бутербродов.

— Не поспели еще! — отрезала буфетчица, глядя мне в переносицу прозрачными, наглыми глазами. Из-за ее мощного плеча выглянула краснощекая девица, улыбнулась иронически: ишь чего захотели — чаю.

— Безобразие! — вяло сказала я. — Для чего же вы тут сидите?

Не хотелось лететь на разведку с холодными абрикосами в желудке.

Пришел из пилотской Жора: штаб разрешил нам вылет.

Штурман Женя Щеглов и гидрологи сверили часы. Маршрут нашей разведки — Ледовитый океан, по меридиану, на тысячу километров к полюсу.

Гидрологи, скинув пиджаки и закатав рукава, склонились над картами. Вот Врангель, а вот тут идем мы. На карте, по океану, странные зеленые, синие, желтые пятна. Там, где мы идем, пока что белое пятно.

Толя Криницын, с нежным румянцем на тонких щеках, весь в черном, смотрит за окно, насвистывая: «Я знаю, скрыта в этом сердце тайна…»

— Паковый! — кричит он Кудрявцеву.

На карте появляется первое цветное пятно.

Я приникаю к окну. Внизу синие айсберги. Вот он какой, паковый.

— Женя, проверь широту!

Точность ледовой карты зависит от штурмана. Женя тщательно осматривает КПК-52, свое навигационное чудо. Чудо не должно ошибаться. Женя рослый, красивый брюнет лет тридцати — тридцати двух. У него красный значок — миллион километров налета. В «полярке» Женя уже лет восемь и навидался всякого: на одном моторе тянули вместе с Цыбиным пассажирский самолет от Тикси до Нижних Крестов, в торосы садился, туман вжимал в море. Жизнерадостность Жени не поколеблена, очевидно, она вообще непоколебима. А надо быть чрезвычайно жизнерадостным человеком, чтобы вот так, по пятнадцать часов в день, болтаться над морем.

— Ниже пятидесяти метров не спускаться! — кричит Жора, голова его оседлана наушниками. Для него весь мир взаимосвязан. Он уже поговорил с Певеком, выяснил, что за погодка в Нижних Крестах, каково на Шмидте.

Я залезаю под тяжелый тулуп и сплю. Сплю, очевидно, долго, потому что, когда просыпаюсь, весь самолет благоухает петрушкой и еще какими-то гастрономическими специями. Надо мной стоит Жора, непривычный без своих наушников:

— Вставай, вставай! Обед остынет, ну и соня!

Честное слово, это был удивительный суп.

— Нужда и не такому научит, — отмахивался от комплиментов Костя Борисов, — на голодный-то желудок много не налетаешь.

— Моржи! — крикнул Цыбин из кабины. — Вы ведь хотели посмотреть моржей?

По очереди с Романом мы вывешиваемся в покрытый ледяной корочкой блистер — выпуклое окно в виде полусферы. Коричневые лоснящиеся моржи панически скачут по льдине, поблескивая белыми клыками. Бултых в воду, бултых! Осталась голая льдина, грязно-коричневая. Изрядные трусы эти моржи. Самолета они, разумеется, не видят, но гул моторов вселяет в них ужас.

Когда высунешься в блистер и смотришь вперед, кажется, что паришь над морем — один, без всякого самолета. Вверху — небо, внизу — волны и льды. Наедине с океаном и полюсом.

В кабине спокойно. Наверное, потому, что Михаил Васильевич такой спокойный.

— Жаль, дочка не поступила в МАИ, — вздыхает он, — ничего, работать пойдет — устроится на вечерний…

Разговор сам собой перескакивает на Москву: и летчики, и мы уже второй месяц на севере.

А под крылом все то же, без изменений.

— Михаил Васильевич, чем опасны ледовые разведки?

— Высота маленькая, сесть негде, — как о чем-то постороннем говорит Цыбин и, надев круглые старушечьи очки, разглядывает моржей на далекой льдине. — Потому и считают опасными…

Самолет ведет Женя Кудряшов, невозмутимый широколицый крепыш. И вдруг, посреди разговора, Цыбин поворачивается и берется за штурвал. Я не вижу, что он сделал, но по глазам Жени догадываюсь, что что-то нужное и, может, единственно правильное. Абсолютное знание всех мелочей — при пятидесяти метрах, отделяющих самолет от океана, — это и есть, наверное, главное.

Наш путь на карте уже весь расцвечен цветными карандашами. Тысяча километров осталась позади. Декадный ледовый облет закончился.

Туман спускался до самой воды, когда вечером мы вышли к Чаунской бухте.

— Мыс Шелагский — противная штучка, один здесь уже накололся, — бормочет Женя, заглядывая в локатор.

Да, неприятный мыс. Здесь погиб купец Шалауров, здесь застрял корабль Биллингса, здесь льды прижали Врангеля, здесь чуть-чуть не перевернулись байдары Обручева.

Шелагский выскочил из тумана. Мы летели прямо на него.

КАК ВЫЛЕТАЮТ В ЧЭКОВСКУЮ ТРУБУ

«Певек» — это слово запомнилось мне с детства. Мама всегда плакала, получая письма со штампом «Певек». Мы старались развеселить ее, лезли на колени, приносили любимых кукол. Но она подолгу плакала над каждой строчкой. С тех пор я запомнила слово «Певек».

Вечер был пасмурный, с тяжелой зарей у горизонта. Земля покачивалась, передразнивая наш полет. Упираясь лбом в холодный встречный ветер, мы побежали в гостиницу Апапельхино. Всегда кажется, что, пока плетешься с рюкзаком, кто-то уже занял последнюю койку в гостинице. Нам повезло: две последние койки заняли мы. Роман попал с ледовиками в пилотскую. Летчики, привыкшие к смене мест и передрягам, везде чувствовали себя как дома.

Высокая, худощавая хозяйка гостиницы, похожая на артистку Сухаревскую, бездетная, прошедшая всю войну, хорошо знала ледовиков, особенно Цыбина, с которым в Подмосковье они были соседями по даче. Она похлопотала насчет чайку и даже угостила нас хрустящими солеными грибами с маслом и лучком. Два месяца состоявшие на скудном общепитовском довольствии, мы чуть не плакали от благодарности. Грибы были местные, из окрестной тундры. А хозяйка, видно, слыла мастерицей по части разных варений и солений.

Утром мы выехали из Апапельхино в Певек. Дорога вилась среди невысоких сопок, голых и приснеженных. Справа шумела Чаунская губа, сплошь заваленная плавником.

Чаунский район — старейший и, пожалуй, самый освоенный на Чукотке. Певек, его центр, стал перевалочной базой с океана в глубь полуострова. Караваны из Мурманска, Архангельска и Владивостока привозят сюда пшеницу, овощи, бочки с горючим, увозят олово, вольфрам, золото. Знаменитые оловянные прииски «Красноармейский» и «Валькумей», золотой колосс «Комсомольский» связаны с Певеком хорошими дорогами, открытыми круглый год. Певек — столица арктической навигации. В одном из его домов расположен ШМО — Штаб морских операций, тот самый, что дал нам «добро» на ледовую разведку к полюсу.

О Певеке мы знали из книжки С. Обручева:

«Певек в 1934 году был необычным даже для чукотского севера поселением. По самому краю треугольной галечной косы, выдвигающейся от кочковатых склонов горы Паакынай, стоят в ряд девять круглых цилиндрических домиков около семи метров в поперечнике, с конической крышей. Они похожи на какие-то чудовищные грибы, продукт болотистой тундры… К востоку от них «рубленые» дома: три избы и землянка…»

Певек лежит у темной губы, черный от осенней грязи, перемешанной со снегом. Двухэтажный и одноэтажный, довольно большой. Конечно, и помину не осталось ни от цилиндрических грибков, ни от рубленых избенок. Осталась только гора, нависшая над поселком.

Впрочем, прошлое не уходит бесследно. Оно вплетается в облик поселков и городов, делая их радостными или грустными, величественными или жалкими.

Ветер, снег, мокрые причалы с грудами тусклого угля. В Чаунской бухте качаются иззябшие пароходы. И над всем возвышаются, дымят три знаменитые «чэковские» трубы. Еще в Полярном мы слышали такой разговор:

— Ой, держите меня, ты чего же, Гришка, опять не выбрался на материк?

— Чего гогочешь? Зато я, брат, газанул…

— В чэковскую трубу пролетел?

— А то куда же?

Едут рабочие с приисков в отпуск, на материк, иные — истомившись от «сухого закона». И не успевают «аннушки» приземлиться в Апапельхино, как устремляются золотишники в зеленый гастрономчик и начинают «гудеть». Это и называется «пролететь в чэковскую трубу». Труба — самый заметный ориентир Певека: Чаунская электростанция — единственный энергетический центр золотой Чукотки.

«Билибино пока закрыто», — каждый день сообщала диспетчер в Апапельхино. Гостиница давно исчерпала запас матрацев и раскладушек. По ночам в прихожей возмущались свеженькие пассажиры магаданских рейсов, отложенных до утра. На них, снисходительно ухмыляясь, посматривали с выставленных в коридор раскладушек рабочие с прииска Бараниха. Они «загорали» уже третью наделю. Последние рубли были обобществлены и разложены на рассольники и котлеты в местной столовке. Сидели старики, парни, женщины с грудными ребятишками. С каждым днем усиливался мороз, закручивал ветер.

Снегопур — зовут Певек моряки, в противовес знойному Сингапуру. О свирепых здешних южаках Обручев писал:

«Снежный поток все расширяется и захватывает один за другим дома селения, а с горы к нам начинают спускаться юркие, быстрые, тонкие снежные смерчи. Бывали дни, когда целый десяток их сбегал одновременно… Мы сами видели, как мимо нашего дома два певекца провезли ползком, запрягшись на манер собак, тяжелые сани с дровами. Пурга с визгом перекатывала снег через береговой галечник, и они ползли под защитой берегового обрыва…»

К счастью, до южаков было еще далеко.

Изо дня в день мы слонялись по Певеку, не решаясь с кем-либо поближе познакомиться (вдруг через час назначат вылет!), и то и дело натыкались на злые атавизмы прошлого. Все нелепости Чукотки, встречавшиеся нам по пути, вдруг разом подняли ядовитые головки.

При нас в райкоме комсомола собрали бюро и постановили: второму секретарю немедленно сбрить бороду. Возмущение было искренним: в самом деле, Маркс он, что ли, чтобы бороду отпускать? Сам по себе носитель бороды сомнений не вызывал — парень свой и образованный. Но борода мозолила глаза: «Не понимают комсомольцы твоей бороды». Секретарь был гордый, бороду не сбрил. Тогда его сняли, вместе с бородой. И лишь вмешательство «сверху» восстановило «статус-кво».

Помню, на Палявааме четырнадцать человек пробирались шесть километров по колено в воде — к самолету. Вечерело. Самолеты не появлялись. Мы сушились у железной печурки, мечтая о какой-нибудь еде. На закате прилетела «аннушка». Мы высыпали на поле, радуясь, что не придется брести назад — шесть километров по болоту. «Сейчас вас возьму, только переговорю по рации», — пообещал молодой летчик. Мы нетерпеливо ждали, глотая голодную слюну. Ждали, а самолет между тем разбежался и ушел в небо, безоблачное и нестерпимо летное. Летчик был зафрахтован, он мог не брать людей.

Город Анадырь от поселка Комбинат отделяет довольно широкий лиман, я уже писала о нем. Так вот мы возвратились с приисков уже поздно, автобус тащился едва-едва, так что в первом часу ночи мы с трудом добрались до лимана. Шел снег, мокрый ветер пронизывал до костей. Катера в Анадырь все не было. Потом выяснилось, что он сломался. Мы поплелись в местную гостиницу и долго объясняли сонной дежурной, почему не решаемся в такой мороз ночевать на улице. Дежурная внимательно выслушала нас, потом отрезала, безразлично и твердо: «Местов нет, не видите, что ли!» Судя по холодным, сердитым глазам, увещевать ее было бесполезно. Мы вышли. Окна уже были темные, постучаться мы не решались: суровая тетка еще свежа была в памяти. Спрятав свои гербастые удостоверения, мы стали играть в пятнашки, чтобы не замерзнуть — в самом печальном смысле слова.

Мы и сейчас пытаемся понять: почему на трудной земле, которая, казалось бы, сама побуждает держаться ближе друг к другу, встречаются еще хамство и нерадивость?

Даже на самом Крайнем Севере не должно быть бесконтрольности. Буфетчица на Шмидте, продавщица в Шахтерском, зарвавшийся прораб на глухом прииске должны знать: плохо будут работать — снимут. Ей-богу, государству выгоднее привезти на Чукотку еще одну повариху или буфетчицу, чем отправлять летчиков в полеты голодными. Бесконтрольность на Севере слишком дорого нам обходится. А контролировать здесь не так уж трудно: все завозится, от рабочих до сахара. Я предвижу возражения кадровиков: попробуйте набрать на Чукотку уйму благовоспитанных и квалифицированных людей!

В том-то и дело, что при хорошей механизации никакой такой уймы не надо. В. И. Ленин писал о горных запасах Сибири: «Они находятся в тех условиях, где требуется оборудование лучшими машинами». Ленин знал, что, если везти далеко и надолго, надо везти хорошее.

Те, кто ответствен за горную Чукотку, тоже должны это понять. Старые машины, которыми оборудованы сейчас колымские и чукотские прииски, разорительны для страны.

Механизация сократит число рабочих. Значит, появится возможность еще повысить заработки и учредить тот самый жесткий отбор, который избавит Чукотку от рвачества, сезонщины и невежества.

Возможно, пора объявить новый призыв молодежи на Север и путевки давать только самым достойным, тем, кому действительно выгодно платить высокие северные коэффициенты.

Отдаленные районы — это то, что мы строим сами. И строить надо крепко, на века, чтобы потом не приходилось переделывать.

Билибино все не открывалось. Оно лежит среди гор, в глубокой чаше, и если опускается в чашу туман, это надолго.

— Очень трудная трасса, — вздыхали пилоты, косясь на озлобленных пассажиров. — Горы — и сразу посадка, промахнулся чуток — осколков не соберешь.

— Билибино — известно какая дыра, — поддерживал их морщинистый горняк в желтом полушубке. — Как зимой бабы печки затопят, так закрывается аэродром. Как затопят, так закрывается!..

Смешнее всего, что это была правда: от печного дыма конденсируются в долине пары и зависает туман.

Маленькая комнатка аэропорта была нашпигована людьми. Открывая дверь, приходилось искать, куда бы поставить ногу. Сидели на стульях, на полу, на чемоданах и узлах. Трое корешей с татуированными руками разухабисто пели под дребезжание гитары. Все трое были старатели из Сусуманского района. Артель распалась, и они подались к дружку, на Бараниху. Артельщики напомнили мне одну историю, услышанную на далеком колымском прииске. История эта довольно длинная, но я все-таки ее расскажу.

На рассвете Булыгина разбудил телефон. Шлепая по холодным половицам в прихожую, директор прииска с раздражением думал о том, что разные ночные ЧП стали приключаться именно с тех пор, как он провел себе домой телефон.

— На Черном человека убили… — издалека сказал незнакомый голос. Булыгин ругнулся в трубку, но та уже отмалчивалась, настораживая тишиной.

Черный был самым дальним участком. Пробирались туда одни «крабы» — мощные трехосные ЗИЛы. А так как всю последнюю неделю сеялся дождь, то директор только крякнул: «Придется на «козле» до стрелки, а там через сопки пешком вверх-вниз, километров двадцать». Он оделся, взял ружье: у Черного погуливали медведи. Подумал и прицепил еще финку. Крыльцо было мокрое — опять шел дождь. Булыгин зябко поежился и пошел будить шофера.

В длинной палатке, распяленной на лиственничных опорах, выстроились в два ряда штук тридцать разворошенных коек. Потрескивала железная печурка с коленчатой трубой. Булыгин уселся на табуретку около печурки, стал стягивать сапоги: промок.

— Грязь-то развели, как в конюшне! — поморщился он, разматывая портянку.

Двадцать пар глаз следили за ним: вся вторая смена налицо.

— А чем мы не кони? — сказал блондин-альбинос с челкой, закрывавшей один глаз. — Отработали — и в стойло.

Булыгин повесил портянку и покосился на парня. Из летунов — таким везде плохо.

— При нынешней конъюнктуре можно и получше оформлять трудящимся жизнь. — Из дальнего угла вышел сухопарый мужчина в пижаме и теплых домашних туфлях. — Газет и тех не везут, не говоря уж о хлебе.

Директор с шумом выдохнул воздух и сунул ноги обратно в сапоги. Поднялся, поправил ремень.

— Бригадира сюда и всех с первой смены.

В спину понесло холодом. Откинув полог палатки, один за другим входили бульдозеристы, рабочие приборов, опробщики. Они здоровались с директором и рассаживались на койках, что поближе. Вошел бригадир, плотный, красивый мужчина.

— Сейчас обвиняемый придет, Иван Артемьич. А пострадавший, вон он…

— Что, труп? — спросил Булыгин.

— Нет, зачем же, живой.

На койке, упершись локтями в колени, сидел голубоглазый рыжеватый парень в васильковом свитере: У парня было узкое интеллигентное лицо, но руки рабочие — заскорузлые, с обломанными ногтями. На левой руке из-под свитера выглядывала белая полоска бинта.

По шуму, пронесшемуся по палатке, Булыгин понял, что вошел преступник и что можно начинать. Преступник прошел так, чтобы быть видным директору, и остался стоять, прислонившись к лиственничной опоре и скрестив на груди руки. На вид ему было года двадцать два, но от работы на полигонах под ветром и солнцем люди кажутся старше — значит, не больше девятнадцати.

Бульдозеристы второй смены, что вели вскрышу четвертого полигона, показали, что накануне вечером обвиняемый Виктор Бобров напал на бульдозериста Бориса Афанасьева, когда тот мыл золото на ручье Черном, нанес ему несколько ударов и, пока ребята добежали до места драки, успел его ранить его же ножом.

— Да из-за Нюрки это у них! — крикнул альбинос с челкой и захохотал.

Его не поддержали.

— Выпимши парень был, — примирительно сказал один из свидетелей, — не помнил себя…

— Я все помнил, — сказал Бобров, и пальцы его, обхватившие руки пониже плеч, сжались. — Афанасьев — последняя сволочь.

Афанасьев привстал. Но овладел собой, усмешка скользнула в уголки губ, уголки чуть опустились, и усмешка погасла.

— Как они работают? — спросил Булыгин.

— Оба из лучших, — вздохнул бригадир. — Гордость, можно сказать.

Сам пострадавший говорил тихо, без злости. Дело тут вовсе не в нем, Афанасьеве: Бобров мутит людей, срывает добычу золота лотком.

Бригадир кивнул: да, да, вчера уже никто не мыл, все будто взбесились.

Бобров стоял, все также прислонившись к опоре. Плечистый, сероглазый здоровяк. «Не судился, — чувствуя глухое раздражение от того, что этот глазастый крепыш ему нравился, решил Булыгин. — Ну что ж, теперь сядет».

— Собирайся! — он хотел сказать спокойно, но от зычного его голоса дрогнул брезент палатки. — Прокурор разберется!

— Погодите, — Бобров отодвинулся от лиственницы. — Тут ребята остаются. Прокурор пусть разбирается, но они тоже должны знать…

С центральной базы с нежным названием «Аленушка» Витьку направили на Черный. Это был недавно открытый, не освоенный еще участок, и его спешили укомплектовать. Комплектовали желторотыми новичками вроде Витьки, проштрафившимися рабочими и «февралями», как зовут золотодобытчики летунов.

Витька ничего этого, разумеется, не знал. Вышагивая от шоссе к участку, он горланил песни, пугал трусливых бурундуков и бегал на вершины сопок за зернистым снегом. Черный, как пробка, вынырнул из-за седловины. На пригорке белым пятном — палатка, ниже — три-четыре балка, перевозные будки на полозьях. Тайга топорщилась вдали за полигонами. Рядом не было ни кустика. Витька шел, проваливаясь сапогами во влажную гальку: ну и грязь!

Мимо, держа тазик с мыльной водой, мелкими шажками пробежала невысокая полная женщина. Выплеснув воду, она быстро взглянула на Витьку. Женщина была молодая, с очень белым лицом и яркими карими глазами.

— Добрый день! — весело крикнул ей Витька.

В огромной палатке было тихо.

— А, новенький? — Белобрысый парень с челкой, закрывавшей один глаз, отбросил старый журнал и приподнялся на локте, чтобы лучше видеть.

Витька покрутился, не зная, куда поставить чемодан.

— Садитесь, сеньор, не будьте застенчивым! — К нему, шлепая домашними туфлями, приближался пижамник с лицом спившегося заведующего Домом культуры. — Наши апартаменты, пардон, загажены, но чего можно ждать от этих ханыг?

Он просительно глянул на Витькин чемодан. Витька расстегнул чемодан и вытянул поллитровку, захваченную на «пожарный» случай. Раздался приглушенный стук: пар десять ног разом спустились с коек.

— Ребята, «московская»! — проникновенно сказал блондин. — Где брал? Неужели на «Аленушке»?

— В Магадане, — сказал Витька, еле выдерживая напор желающих посмотреть на «московскую».

— Э-э-эх, обобрали уже человека! — давешняя кареглазая молодка, работая круглыми локотками, проложили себе дорогу и, не обращая внимания на соленые шуточки, потянула Витьку за рукав.

— Идем, паренек, бери свой чемодан.

Витька поставил бутылку и вышел за ней. Палатка загоготала, засвистела вслед (ай да Нюрка!), но выбежать никто не решился: шла дележка.

— Ты, видать, к такому не привык, — быстро говорила Нюра. — Да ведь другие сюда не пойдут, а эти не жалуются. Жизни у них искалеченные, а так народ неплохой, не обидят…

В домике, куда она его привела, было опрятно и тихо. В углу стояла радиола.

— Вон место свободное… Лезь, а я пошла!

По стенам балка были сколочены нары. Витька напружинился и заскочил на вторую полку. Ему было низковато, приходилось пригибать голову. На потолке красовались отпечатки чьих-то грязных голых ступней. Внизу спали двое. Один — прямо в сапогах поверх одеяла. Другой, тонколицый, с сильно отросшей рыжеватой щетиной, — под одеялом, в чистой нижней сорочке. «Инженер», — решил Витька, еще раз взглянув на тонкий, медальный профиль. Дальше он ничего уже толком не помнил: сказались две бессонные ночи.

Проснулся он от стука и шепелявой джазовой музыки. На весь балок пахло жареным луком. Нижний сосед с рыжеватой щетиной, уже одетый, в толстом свитере и сапогах, вытирал полотенцем алюминиевую миску. Второй, маленький, смуглый, с черно-кудрявой бородкой, жучок жучком, вертелся у радиолы.

— Поставь Бетховена, Жучок, — сказал рыжеватый, — напоследок…

— Ты вчера слушал, — отрезал тот и прошелся, смешно подрыгиваясь и приседая под сиплый вопль джаза.

За окном заметно посинело.

— Эх, если бы денек да круглые сутки! — вздохнул Жучок.

— Ты б тогда совсем спать перестал, — откликнулся рыжий и заглянул на верхнюю полку. — А, проснулся! Давайте знакомиться: Афанасьев Борис, бульдозерист. А это Жучок.

«Экие тут бульдозеристы», — удивился про себя Витька.

— Ну, пойдем помогать Родине! — Борис накинул стеганку и подмигнул Витьке.

Жучок вытянул из-под нар мешок, поставил на радиолу «Марш Черномора», и они вышли под музыку, напустив в дверь холодного, пьянящего воздуха.

От этого воздуха, от голубого свечения за окном Витьку разом сбросило с нар. Достав из чемодана хлеб, колбасу, яйца, он снова запустил «Марш Черномора», уничтожил все запасы, рассчитанные на три дня, и выбежал из балка.

Было холодно, на пустых консервных банках туманился иней. Под ногами повизгивал тонкий ледок. Людей не было ни у палатки, ни у балков. Витька жадно глотал пахучий морозный воздух. Раньше он и не знал, что бывает такой июнь. Скорее это походило на октябрь, если б не тихое свечение неба и воздуха. И вдруг его осенило: так это же белая ночь, знаменитый полярный день!

— Куда же люди подевались? — спросил он у Нюры, раздувавшей на улице железную печурку.

Она вскинула на него глаза, большие и ласковые, как у теленка.

— Как тебя мамка-то отпустила в такую даль? Ну, чего обиделся? Заходи…

В Нюриной комнатенке было тепло и уютно. У стола на высокой табуретке сидел кудрявый малыш, настолько вылитая Нюра, что и спрашивать не было нужды.

— Вот знакомься — мой Сергуня…

Сергуня заулыбался всем лицом и спрятался за стол.

— Еще не знает, стесняется, — пояснила Нюра, — а так он ласковый, весь в меня…

Половину Нюриного балка занимала продовольственная лавка. Нюра отпускала ребятам продукты, а те скидывались по пятерке и платили ей, так как должность ее штатом не предусматривалась. Нюра понимала, что, платят ей слишком много. Но ребята только отмахивались: ты о хлопчике подумай, ему то-се нужно, а нас та пятерка не разорит.

От тепла и домашней стряпни Витька расчувствовался, мучительно взгрустнулось по дому. А Нюра все совала ему то маринованного хариуса, то пирожок и понемногу выпытывала: небось, прямо из школы уехал? И сама, вперемежку с хозяйственной воркотней, рассказала, как ушел от нее муж к учительнице на тонких каблучках и как они с Сергуней остались ни при чем, потому что она и не расписывалась: разве бумажкой человека удержишь? Жила далеко отсюда, под Пятигорском. А враз собралась и уехала на Колыму. Здесь многие заглядываются, мужа найти не мудрено, а вот отца Сергуне — труднее.

— Ты заходи, — сказала Нюра на прощание и, помолчав, спросила: — А что, рыжий Борис-то опять на Черный ушел? Горюшко мое этот Черный ручей, будь он проклят!

Выйдя от Нюры, Витька решил взглянуть, что это за Черный ручей. Он шел минут десять. Синева сгустилась, но видно было хорошо. Взбежав на невысокий пригорок, Витька замер.

Внизу, недалеко от темного гремучего ручья, как кочки, там и здесь на корточках сидели люди. Время от времени они разгибались и сбегали к ручью с ведрами ж чем-то длинным, напоминавшим плавательный ласт. «Лотки, — догадался Витька, — золото моют». Кое-где горели костры: подогревали воду. В синем воздухе растворялся запах дыма с легкой примесью солярки. Витька спустился и подошел к ближайшему костру.

— Дерьмовый участочек подсунули, — сказал чернявый мужичонка, и Витька узнал Жучка, — сколько ни упирайся, на черный хлеб не вытянешь.

— Прикидывайся, — сказал чей-то обиженный голос, — сколько сработал?

— Граммов десять, — осклабился Жучок.

Вокруг зашумели: лихо!

— Вот то-то, а я выбросил все, — сказал тот же обиженный голос, — одни знаки, ногтем не поймаешь. А мучает оно, стерва, хуже водки — весь взмок…

Кружок молчаливо раздвинулся, пропуская кого-то к огню. Это был Борис. Среди грубых, обветренных физиономий он казался еще красивее.

— Ну, наловил золотой рыбки?

— Ни черта, — с досадой сказал Борис, — зря мерзли. — Он вытянул над огнем руки. Все кисти были в кровавых ссадинах.

Домой Витька пошел со своими соседями и взял у Жучка мешок с лотками.

— Ты вправду ничего не добыл? — спросил Жучок.

Борис достал из кармана холщовый мешочек и подбросил его на ладони.

— Матерь божья, граммов пятнадцать!

— Зачем людей дразнить? — усмехнулся Борис. — Жадничают, торопятся — вот и не получается. А тебе, Виктор, тоже надо учиться: это же спорт, азарт! За каждый грамм — рубль с гаком. Зря такие деньги платить не будут.

Назавтра после работы Витька едва добрался до своей полки. И во сне ему все казалось, что едет он на бульдозере, а впереди обрыв. Витька видит обрыв, но мастер с курсов бульдозеристов кричит: «Езжай, салага, езжай, не то документ не выдам!» В конце-концов бульдозер все же сорвался вниз, и Витька, сжавшись в комок, шарахнулся в дверцу.

— Этак ты, парень, шею сломаешь! — Борис, смеясь, держал Витьку на руках. — Скажи спасибо, что поймал. И вот что — одевайся, идем стараться!

Витьке смертельно хотелось спать, и он обалдело и зло полез обратно к себе на вторую полку.

— Э, не пойдет! — Борис сдернул его обратно. — Бульдозерист ты хороший, теперь сделаем из тебя старателя, мужчину!

Жучок включил «Марш Черномора», и они вывалили из балка. Витьку трясло: настоящий мороз. При мысли, что нужно бродиться в воде, сводило скулы.

— Уже понабежали! — сплюнул Жучок. — Небось, и жрать не жрут. Давай, паря, за холмом пройдем, не то сейчас все за нами увяжутся.

Они сделали солидный крюк и за обрывчиком спустились к ручью. У Витьки гулко забилось сердце. Жучок вытряхнул из мешка лотки.

— Бери вот этот, поглубже, для начала как раз, — сказал Борис — Лопатой нагребай песок и мой.

Витька весь облился и промок, но вода то упорно не желала уходить из лотка, то увлекала за собой весь шлих. Он давно уже сбросил ватник и остался в свитере, как и Борис: ему очень хотелось походить на Бориса. Пот заливал глаза, руки тряслись от усталости и волнения. Но неизменно из-под черного песка показывалось пустое дно. В голове мутился знакомый жар. Так бывало с Витькой в детстве, когда тайком от матери он играл со взрослой шпаной в очко.

— Да ты ж не кастрюлю моешь, байстрюк, — будто сквозь сон, услыхал он голос Жучка. — Борька, ты глянь, как он его полощет! — И Жучок весь заклокотал и забулькал: он так смеялся.

— Брось, — сказал Борис, — ты сколько лет золото моешь? Лет двадцать уже есть? То-то.

Он высыпал отмытое золото в мешочек, набрал лоток и подозвал Витьку: «Смотри!» Вода тихо покачивалась, как бы баюкаясь в деревянном лотке, и, слизывая песок, ускользала в землю. Шлих становился все тоньше и тоньше, песок как бы таял на глазах.

— Золото! — воскликнул Витька, — Ты выльешь его!

Он хотел пальцами выудить желтый кусочек, но Борис остановил его руку: «Положи, никуда оно не денется!» И продолжал баюкать лоток до тех пор, пока не сгреб в его пятку желтую кучку металлических крупинок.

— Я так никогда не сумею, — с отчаянием сказал Витька.

— Эх ты, налим! — сплюнул Жучок. — «Не суме-ею!» А ты сумей…

На следующий день Витька проснулся сам и, хотя от работы на бульдозере здорово ломило поясницу, поднял всех.

— А ну, айда стараться!

В тот вечер в его лотке впервые мелькнули тусклые золотые блестки.

— Золото! — завопил Витька и помчался, хрустя галькой, к Борису. — Золото!

— Выплесни, — сказал Борис, — это только знаки. Ну, когда очень мало золота…

Но Витька все-таки собрал искристые чешуйки.

— И тебя Черный ручей околдовал? — спросила его как-то Нюра, и глаза у нее стали грустные. — Далось вам это золото. Корень с Мишкой опять подрались из-за места у ручья… Лучше приходи вечером, Сергуня про тебя спрашивал.

Витька в тот вечер к ней не пошел, не пошел и на следующий и вообще, пожалуй, не пошел бы, если б Нюра не пришла за ним сама.

Уплетая пирожки с картошкой и луком, Витька почти забыл свою досаду, когда в балок без стука вошел Борис. Увидев Витьку, он вроде смутился. А Нюра засуетилась, обмахнула передником табуретку, зачем-то побежала в сенцы. Они посидели втроем, попили чаю. И Витьке жутко было смотреть, какие большие и нежные были у Нюры глаза.

— Так я, пожалуй, пойду. Третий лишний, — вдруг усмехнулся Борис и стал выбираться из-за стола.

Нюра опустила глаза и катала из хлеба шарик.

— И я пойду, — сказал Витька, — поздно.

Он попрощался и пошел на крыльцо — подождать Бориса. Но тот так и не вышел.

В середине лета на Черный приезжал большой начальник из управления. В бригадирском балке его напоили чаем с медом, Нюра притащила румяных крендельков. День был синий и такой ясный, что все казалось красивым, даже Черный. Начальник похвалил участок за выполнение плана и хорошую лоточную добычу золота: «Комсомольский поход за золотом — это очень важно на сегодняшний день». И польщенные ребята больно трескали друг друга между лопаток: видал, герои мы — во как! Среди лучших лоточников бригадир назвал Афанасьева. Он работал в первой смене. За ним посылали, но он не пошел: работа есть работа.

Жучок по этому поводу сказал:

— Борька свое дело знает туго. Плата сдельная, а кто ему заплатит за простой?

Однажды Витька проснулся оттого, что кто-то с грохотом разбирал крышу. За окном смачно шлепало.

Жучок с тазиком метался в углу, где стояла печка: ловил звонкую струйку, низвергавшуюся с потолка. Гроза! Витька любил грозу. Трах-тара-рах! Комната залилась электросварочным светом.

— Светопреставление! — причитал Жучок. — Гроза на Колыме! Ах ты, матерь божья, опять треснуло!

Витька с облегчением подумал, что вечером, хочешь не хочешь, придется остаться дома и можно пригласить Нюру и запустить радиолу.

По правде говоря, он вконец измотался за эти недели. Днем клевал носом в своем бульдозере, и его сто шестьдесят процентов благополучно загремели за сто двадцать. А ночью — лоток. Иногда Витьке все было противно до тошноты. Слабак… Вот Борис — тот настоящий мужчина.

— Сам Джек мыл золото охотно, пески Клондайка и Юкона, — запел Борис.

В песенке говорилось, что уж если сам Лондон не брезговал золотом в целях личной наживы, то им и сам бог велит: ведь они моют золото не для себя.

Фиолетовый свет молнии на секунду залил лицо Бориса, он не зажмурился.

— Как Виктор, спит? Витя, ты спишь? — спросил Борис.

Витька притворился спящим: пусть будят.

— Спит! — сказал Жучок. — А ты что, никак погулять решил? Ко вчерашнему местечку? А не накроют?..

Пока они собирались, Витька не решался пошевелиться. Почему-то стыдно было дать знать, что он не спит. Куда они собрались? Неужели на полигон? На полигон! Там раз плюнуть — и двести граммов. У Витьки взмокли виски: на полигонах запрещено мыть золото, ведь это воровство! Хлопнула дверь, и в балке запахло дождем. Нет, Борис не пойдет на воровство.

Промучившись часа полтора, Витька все-таки не вытерпел, пошел бродить по полигонам.

Когда он вернулся, Борис и Жучок уже были дома. Печка раскалилась докрасна. На веревке сушилось все их барахло.

— Тоже прогуляться захотел? — поинтересовался Жучок.

— Ага! — нагибаясь, чтобы стащить сапоги, Витька заметил, что из мешка торчит лоток Бориса. Лоток был мокрый.

Борис откуда-то извлек бутылку перцовки и портвейн.

После длительного поста их быстро развезло. Они сидели красные, осоловевшие и говорили все разом.

— Раньше была житуха, — кричал Жучок, — на лошаденку да по тайге! Один! Жилку нашел — бери, все твое. Один!

И на глазах у него навертывались слезы. «Какой я подлец, — думал Витька, — я ведь их подозревал».

— Слушай, Борь, — сказал он, чувствуя, как голос дрожит от умиления. — Борь, ты послушай, я же думал… Я знаешь, что думал… Борь, ты послушай, черт, забыл… Нет, я думал, вы на полигоне золото мыли лотком. Ударь меня, Борька, а? Я ж вас ворами посчитал…

Борис с Жучком громко смеялись. И Витька смеялся и просил его ударить. Потом он погрустнел и сказал:

— Борь, ты, когда на Нюре женишься, Сергуню не обижай…

— Откуда ты взял? — удивился Борис — Откуда ты взял, что я на Нюре женюсь?

— Нюрка сука, — икнув, вставил Жучок.

— Откуда ты взял? — повторил Борис. — Она баба, а я врач. У меня образование высшее, я в Москве институт кончал…

— Как врач? — спросил Витька и засмеялся. — Ну, уморил — врач! Да ты знаешь — врач, он людей лечит. Он бог!

Витька пытался что-то объяснить. Но язык нес такую чушь, что все было обидно и непонятно.

— Ты не смейся, — сказал Витька, — но ты не знаешь… Врач — это бог, а мы что?

— Захмелел ты, паря, — вздохнул Жучок. — Бог-то твой полторы косых получает, а Борька имеет верных четыре. Вот и решай, кто бог.

Прошел месяц или больше. Витька, ошалев от бессонницы, повредил себе руку на бульдозере и сидел дома.

Вдруг дверь распахнулась и вбежала Нюра. Витька вскочил, потому что никогда не видел ее такой. По ее лицу волнами пробегала дрожь.

— Сергуня… — силясь проглотить раздиравший ей горло комок, сказала она, — Сергуня умирает… Видать, что-то несвежее съел. — И повалилась на нары без слез, все так же дрожа всем телом.

И тогда Витька вспомнил. И побежал. Он бежал, проваливаясь в мокрую гальку и обливаясь потом. Он бежал, умоляя кого-то, чтоб мальчонка немножко потерпел, не умирал.

Добежав до ручья, он не удержался и покатился, гремя камнями, вниз по склону. В бок что-то больно садануло. Ладони горели, как обожженные.

— А, и ты пришел! — скороговоркой сказал Борис, не отрывая глаз от лотка. — Золото, понимаешь, пошло…

— Слушай, Борь, — с трудом выдохнул Витька, — ты… ты не заливал тогда? Ты врач?

— А тебе зачем?

— Тогда идем! Сергуня заболел…

— Какой еще Сергуня? — Борис осторожно покачивал лоток. — Ты лучше сюда посмотри, видал?

— Ну, Нюркин сын, отравился мальчонка, что ли…

— А я при чем? — огрызнулся Борис — Не загораживай мне солнце, ни черта не вижу.

— Да идем, тебе говорят! — Витька потянул у Бориса лоток. Лоток вырвался и опрокинулся на гальку.

— Ну ты, гад! — Бориса подбросило, будто в нем мгновенно распрямилась стальная рессора.

Витька невольно отступил.

— Да ты что, Борька, ошалел, не слышишь? У Нюры сын отравился, бежим!

Борис наклонился и стал сгребать в лоток выплеснутый Витькою шлих.

— Идем, — дрожа губами, прошептал Витька. — Ты же врач, ты говорил.

— Катись ты к… — неестественно спокойно сказал Борис — Сейчас я не врач, я золотишник. Говорят тебе — золото пошло.

И он побежал к ручью, куда, тяжело дыша, сбегали еще двое старателей.

— Ты пойдешь! — заорал Витька и на бегу схватил Бориса за рукав. — Ты пойдешь, понял, сволочь! Ты пойдешь!

Борис резко оттолкнул его, и Витька, потеряв равновесие, въехал руками в гальку. Секунду он стоял так, на четвереньках, задыхаясь от ярости и стыда. Потом поднялся и, не оглядываясь, побежал обратно. «Гадина, гадина, гадина! — шептал он на бегу, — За золото душу продал!» Сердце душно колотилось в горле. «Ну, подожди, гадина!»

До телефона от ручья было километра два с половиной. Витька бежал, разбрызгивая лужи, падал, срываясь на отвалах, и снова бежал, чувствуя, как едко щиплет глаза — не то пот, не то яростные слезы.

В «Аленушке» долго ничего не могли понять (грозой где-то повредило линию), ругались, потом наконец сказали, что фельдшер уехал на «Зимний» и будет только завтра.

На рассвете за Сергуней пришел «краб» Федюхина, единственного водителя, который мог после дождей пробиться на Черный. Федюхин был весь в грязи, даже на щеках засохла грязь. Но машину он все-таки привел.

В районной больнице Витька сидел рядом с Нюрой на жестком диванчике, пахнувшем уколами, и придерживал ее за плечи. Она всхлипывала без слез, не открывая глаз. Сестра влила Нюре сквозь сжатые губы что-то пахучее. Нюра обмякла и, казалось, уснула.

Часа через полтора вышла врач, принимавшая Сергуню, посмотрела на Витьку измученными глазами и сердито сказала:

— Э-эх, родители, что же раньше не привезли?

— Не может быть! — одними губами сказал Витька.

— Что «не может быть»? — громко сказала врач. — Все может быть! Да вы… вы что? Как вам не стыдно! Да жив, жив ваш малыш…

Витька не слышал последних слов. Он выскочил во двор, перескочил через деревянную ограду и побежал к автобазе.

Вечером на попутном самосвале он добрался до стрелки, протопал двадцать километров до Черного и, не заходя домой, пошел к ручью.

— Это тебе за Сергуню! — сказал он, тяжело опуская кулак в запрокинутое лицо. — А это за меня, за то, что тебе, шкуре, верил…

— Ладно, — сказал Булыгин, поднимаясь и поправляя ремень, — оставайся пока, Бобров, и работай. На днях будет суд. Я свое мнение скажу… А лоток запрещаю! К черту!

По всей Колыме был объявлен тогда поход за вольноприносительское золото. Об этом писали газеты, за это боролись райкомы комсомола. «Дадим стране больше золота!» И только немногие директора приисков понимали: лоток не увеличивает добычу золота, напротив, он разваливает дисциплину, снижает производительность труда на полигонах, разлагает людей. И эти немногие, вроде Шуринка, директора «Адыгалаха», запрещали лоток — под свою ответственность. Не знаю, продолжается ли сейчас кампания за вольноприносительское золото. То, что она вредна, уже доказано, по-моему, временем.

Восемнадцатого сентября стали регистрировать наконец билеты на Билибино. ИЛ-12 весь промерз за время стоянки. От дыхания потолок стал постепенно оттаивать, и за воротник шлепались крупные капли. Скамейки были как лед. Мы сидели, прижавшись друг к другу, мерзлые, как эскимо. Болтанка была отменная. Под крылом качались высокие горы. Одна гряда, другая. Мы были счастливы, несмотря на болтанку и холод. Мы ждали Билибино, как обетованную землю.

ЗОЛОТАЯ СТРАНА БИЛИБИНО

Они шли второй месяц — начальник поискового отдела и рабочий. Терпеливо пережидали туман у гор, чтобы не попасть из одной системы хребтов в другую, переходили вброд реки, в партиях меняли потрескавшиеся сапоги и снова шли — к следующей партии. Иногда им встречались яранги чаучей — оленных чукчей. Под гостеприимным пологом, обливаясь потом от жары, жевали копальхен — моржовое мясо с душком, от одного вида которого все переворачивалось внутри. После третьей чашки чаю хозяин обычно спрашивал: «Раапынгль? Что нового?» И они рассказывали, кто они и зачем идут и что видели в соседнем стойбище. Чукчи хмурились, им казалось, что, когда раскопают землю, пропадет у оленей корм и разбежится зверь.

— Наоборот, будет хорошо, — втолковывал им геолог, — немельхен, хорошо!

— Ы кайва! Правильно! — соглашались хозяева, но видно было, что они не верят его словам.

Потом вся яранга устраивалась на ночлег: потные голые тела вплотную укладывались на оленьих шкурах. Русские брали свои кукули — спальные мешки и выбирались на улицу.

Звездное небо низко нависало над головой, ничем не заслоненное. Если долго смотреть в него, начинала кружиться голова. Отдышавшись от зловонной яранги, геолог думал, что вот и здесь когда-нибудь откроют олово или золото, построят поселок с чистенькими домишками и, может, чукчи тоже осядут в поселке и будут уходить только мужчины — на лето, со стадом.

А утром они снова отправлялись в путь — к ближайшей партии. Чукчи показывали им, где в последний раз видели белых — таньги.

К сентябрю их отделяли от Певека шестьсот километров тундры. Проверив последнюю партию, они вышли на берег огромной лагуны и стали ждать самолет. Он не прилетал.

— Слушай, Игорь Евгеньевич, — сказал рабочий на третий день, — так и загнуться можно, а какая польза будет с того?

— Пропадать — так с музыкой! — усмехнулся геолог. — Дай-ка мне вон тот камень.

Он присел на корточки и начертил камнем на песке Чаунскую губу, потом Шелагский мыс, все побережье до мыса Шмидта.

— Мы где-то вот тут, у Рывеема, дальше река Пильхенкууль. Вон там Чемоданов нашел богатое золото. У Валькумея — олово. А здесь, что же, пусто? То-то, милый мой…

На руку геолога упала легкая пушинка, потом еще и еще. Пошел снег.

— Чукча все про «манеман» говорил, — сказал рабочий, — Это наверняка золото. А еще говорят: нет на Чукотке золота…

Потом спустился туман. Они слыхали, как дважды проурчал и улетел разыскивавший их самолет. Снег лег уже прочно.

В самом начале нашего века на Чукотке появился геолог Богданович. Он провел поисковые работы по берегу Берингова пролива и записал:

«На протяжении от мыса Литке до мыса Дежнева геологические условия оказались вполне тождественными с Номскими[10], и по обе стороны от мыса Кунтугелен золото обнаружено в каждом лотке…» И дальше: «Продолжение осадочных метаморфизированных пород (золотоносных) на Чукотском полуострове надо искать внутри страны. Туда же, следовательно, необходимо направить и поиски за золотом».

Удивительное сходство Чукотки и Аляски не давало покоя не только ученым, но и журналистам. Через четырнадцать лет после Богдановича журналист, побывавший на Чукотке, утверждал:

«Далеко за пределами всякой цивилизованной жизни… прозябает в беспросветной глуши богатейший край — Чукотский полуостров».

Он не сомневался в богатстве края, еще совершенно неведомого, и сокрушался, что не берут на Чукотке золото и позволяют американским шхунам грабить причукотские моря.

Советский торговый представитель на Чукотке отметил в своем дневнике:

«1 марта. Имтук остался позади… Павлов показал место, где была застолбовка золота, сделанная в 1920 году инженером Корпухиным. Чукчи знак уничтожили…» И ниже: «Брюханов, проживающий у нас в Дежневе старый американский проспектор, затянутый севером, говорит, что золото есть по всему полуострову».

Шел тридцать первый год. А Чукотка по-прежнему оставалась белым пятном для геологов и географов. Были лишь скупые записи Ф. Врангеля да признание И. Толмачева:

«Геологическое строение Чукоцкой землицы просто и однообразно».

Весной тридцать третьего года на Чукотку отправилась экспедиция В. Вакара. Перед Вакаром стояла почти невыполнимая задача: покрыть съемкой двадцать восемь тысяч квадратных километров — к востоку от реки Колымы. Геологи спешили: шутка ли, за один сезон управиться с таким пространством! Но, измученные стремительным маршрутом, они аккуратно брали шлихи на косах встречных ручьев и рек. Малый Анюй неожиданно бросил на дно их лотков хорошее золото. Чукотка золотоносна, делает вывод Вакар.

На следующий год известный геолог С. Обручев, сын прославленного исследователя Сибири, изъездил на аэросанях тысячи километров по чукотской тундре и горным плато.

«Могу вас уверить, — писал он впоследствии, — что при 50° мороза даже в меховой маске чувствуешь себя скверно — ведь нужно непрерывно смотреть вперед, чтобы вовремя заметить предательский овраг, грозящий катастрофой. Маска быстро превращается в ледяной ком, примерзающий к носу и рту, нельзя ни снять ее, ни спрятать голову от ветра; и ждешь с нетерпением, когда же конец пути или хотя бы авария…»

Члены экспедиций Обручева успели многое: они изучили Чаунский район, дотоле совершенно неизведанный, составили карту огромной горной страны, изучили ее геологическое строение, указали на явные признаки полезных ископаемых, и прежде всего олова. Но золота Обручев не нашел.

Что же, казалось бы, страшного? Ведь Вакар нашел. И потом строение Чукотки действительно напоминает золотую Аляску. Обручев не нашел — другие найдут.

Есть темная сила, лишающая людей самого их светлого достоинства — способности мыслить. Это догма, слепая вера в авторитет. Вера, отметающая анализ и здравый смысл, когда очевидное признается несуществующим, доказанное — недоказуемым. Обручев не нашел на Чукотке золота. Имя — залог непогрешимости. Имя отделили от человека и превратили в дубину для защиты худосочных идей. Обручев просто не остановился на золотых перспективах Чукотки. Чиновники сделали за него вывод: «На Чукотке золота нет, и нечего его там искать».

Поисковые отряды открыли Валькумей и Иультин — богатейшие клады олова. Горная Чукотка стала знаменитой. Но золото не искали.

Год проходил за годом. Еще не одна экспедиция прилетала на Чукотку, спускалась к Малому Анюю. В лотках то и дело попадалось золото. Но в него уже не верили.

Перед Отечественной войной геолог Ушаков собрал партию, чтобы исследовать Малый Анюй у притока Большой Кэпервеем (запомните это название, сейчас оно известно каждому жителю Чукотки).

Партии Ушакова фатально не везло: то самолеты никак не могли сесть в Островном и приходилось добираться до базы пешком, через тайгу, то начался грандиозный разлив на Анюе, а потом вдруг зарядили проливные дожди, превратившие берега речушек в непроходимые топи: немыслимо было брать шлихи. Но все же Ушаков вынес с поля почти четыре сотни проб. В каждой третьей из них было обнаружено золото.

«Несмотря на то что золото имеет лишь знаковый характер, — писал в своем отчете Ушаков, — если принять во внимание крайне неблагоприятные условия обследования, можно сделать только положительную оценку…»

Он требовал тщательного исследования района Большого Кэпервеема.

Попади этот отчет в хорошие руки, уже четверть века назад мы прибавили бы к Колыме и Алдану огромную золотую страну. Но отчет положили в архив. Нет на Чукотке золота. Нет — стало быть, нет.

На следующее лето в поле вышел отряд Андрианова. Он изучал долину соседнего с Кэпервеемом притока Анюя — Майныпоуктуваам (запомните и это название, сейчас оно знаменито).

Золото лезло в лотки. Андрианов колебался: как же так, ведь на Чукотке нет золота? Но не с неба же оно падало в лотки!

Измучавшись сомнениями, Андрианов нерешительно пишет в отчете, что «получены некоторые положительные данные россыпной золотоносности по притокам реки Майныпоуктуваам». А рядом — цифры, кричащие на весь свет, что открыто новое золотое месторождение.

Этому отчету тоже суждено было пролежать в архивах больше десятка лет.

И снова в оцепенении Центральная Чукотка, приговоренная к бесплодию. Цветет золотая Колыма. Ей повезло: Билибин дал блестящий прогноз золотого колымского пояса. Пояс утюжится поисковиками, и открываются все новые перлы — прииск за прииском. Везут с Колымы тяжелые ящики с золотом. И уже надрывается Колыма: слишком много нужно золота, чтобы расквитаться с войной. Где-то в тиши запыленных кабинетов рождается злая, паническая теория: истощается золотая Колыма, скоро ей крышка! А Колыме просто было трудно: брали много, давали мало.

Вскоре после войны дотошный геолог Н. Кикас извлек из архива отчет Ушакова. Он сидел над конторского вида книгой в тесной комнатке геологического управления и представлял туманные извилины Большого Кэпервеема.

Летом Кикас вывел партию на этот приток. Ушаков оказался прав: на Кэпервееме было золото. Кикас решил это доказать. Но его не стали слушать.

И вдруг Чукотку потрясло известие: километрах в ста от Певека, в районе, истоптанном оленями Обручева, молодой геолог Николай Чемоданов открыл богатейшее месторождение золота. Комсомольский затмил прославленные прииски Колымы. Он зиял, как гигантская пробоина в «золотой теории» Чукотки. Выходит, золото все-таки есть. Запрет на поиски, казалось бы, снимался сам собой.

Но догматики без боя не сдаются, иначе ведь придется признать, что ты дурак и на протяжении многих лет приносил стране непоправимый вред. Они не хотели признаваться, они предпочитали приносить вред. Призрачной силой имен, искореженными цитатами из классиков они защищали свое «кредо». Пусть открыто богатое золото, но это север Чукотки. А кто сказал, что где-то на Анюе тоже должно быть золото? Ушаков сказал, Вакар сказал. А кто они, Ушаков и Вакар?

И еще десять лет держали Чукотку в плену пустопорожней «теории». Наконец, Константин Александрович Иванов, человек пробойный и смелый, создал под свою ответственность Анюйскую экспедицию — специально для Центральной Чукотки. Он оберегал «внеплановую» экспедицию — выкраивал для нее трактора, забрасывал в тайгу все новые партии, выпрашивал дополнительное оборудование. «Золото будет!» — твердил Иванов на совещаниях в Магадане.

Летом пятьдесят пятого года партия Д. Егорова вышла в долину реки Майныпоуктуваам. Вам уже знакомо это название — по трагической судьбе андриановского отчета.

Было довольно сухое лето, досаждали комары. Под ногами шныряли ожиревшие за лето евражки. Ручьи обмелели, иногда они были едва заметны среди россыпей гальки и зарослей осоки. Пробы брали через каждые триста метров. Егоров не сомневался, он собирал доказательства, чтобы и другие не могли усомниться. Сто одиннадцать дней они вставали с зарей и возвращались в становище измотанные, с задубевшими от ледяной воды руками. Солнце уже не скрывалось по ночам. В розовом мареве трепетали ольхи. В этом мареве вода у кос казалась теплой и тихой.

Партия Егорова проверила сто три ручья и речки. Бредни об отсутствии золота на Чукотке пора было развеять раз и навсегда.

После отчета Егорова никто уже не сомневался, что сделано серьезное открытие.

Новый золотоносный район назвали Алискерово. Кто из северян не знает теперь этот участок прииска Билибино?

В тот же год сомкнулся круг у речки Каральваам. Еще одна чукотская жар-птица попалась геологам в силки.

Если посмотреть на геологическую карту Малого Анюя, видно, как три неровных круга, все сужаясь, стремятся к маленькой веточке, скользнувшей вправо от Анюя. Эта веточка — река Кэпервеем. Вы уже знаете ее: о ней писал четверть века назад Ушаков. Самый размашистый круг — это путь Ушакова. Круг поменьше — Кикас. И наконец, выстрел в десятку — партия Соколова села на приток Кэпервеема, золотоносную Каральваам, маленькую речонку с королевским именем. Здесь, среди мрачных гор, утыканных беспорядочно растущими лиственницами, было обнаружено «золотое дно».

Мы листали геологические отчеты — страницы трагической истории чукотского золота. Отчет Ушакова, Андрианова, Соколова. Годы помогли рассеять сомнения, прояснили истину. И мы наконец воздали должное геологам-первопроходцам.

— Ну, а как, Игорь Евгеньевич, вы выбрались тогда с лагуны?

— Это когда партии на Чауне обходил? Да прилетел Леша Старов на гидросамолете. Два дня не мог сесть в море: туман. Мы уже все, что было, на костры пожгли. А холодно: снег идет. На третий день смотрим: что-то странное плывет. Оказалось, самолет сел далеко в море, где посветлее, а за нами Леша отрядил резиновую лодку. Ох, и праздновали мы свое возвращение!

Игорь Евгеньевич Рождественский, командарм билибинских геологов, невысок, плотен, кряжист. Он знает Чукотку, все ее углы, пожалуй, лучше, чем родной Ленинград. «Лаврентий? Ну, я бывал там, наша партия стояла у озера Иони, на байдаре ходил по Мечигменской губе… Пильхенкууль? Доходил до нее пешком из Певека…»

Перед самой войной Рождественский закончил геологоразведочный техникум и уехал в Башкирию. Оттуда добровольцем ушел в разведку. Война трижды бросала мальчишку в госпиталь. Когда он демобилизовался, на поношенной гимнастерке были три планки: желтая и две красных.

Война как будто не кончалась: снова разведка, снова километры пути, незнакомые сопки и сухари в рюкзаке. А потом был призыв на Север. За войну он многое подзабыл, но надеялся, что походит по Колыме геологом годик-другой и все вспомнит.

В Магадане ему сказали: «Пойдете начальником партии, людей больше нет». В стареньком грузовике Игорь нагонял свою партию. Была весна, снег еще лежал между сопок, но цвели ярко и густо непахнущие северные цветы. Небо было легкое и синее. Жизнь рисовалась безоблачной и простой. Правда, водитель грузовичка был какой-то странный. Вроде не замечал ни весны, ни Игоря. На остановках молча ходил за водой, молча разбалтывал в котелке пересохшие концентраты. «Вы тоже по договору?» — спросил его Игорь: уж больно тоскливо, когда единственный собеседник молчит и молчит. «Отбываю, — вздохнул шофер и впервые поднял на Игоря тяжелые серые глаза. — Двадцать пять дали, за убийство».

Потом Игорь уже привык: в партии, кроме одного-двух вольнонаемных, остальные были зеки. Многие ходили с ним из лета в лето: весной — в партию, осенью — обратно в лагерь. А в первый год трудно было привыкнуть, то и дело вскакивал по ночам, обходил базу, прислушиваясь к шорохам.

В первый же год Игорь открыл новое месторождение олова. Местечко назвали Умкарын — смерть медведю. Благодарная была земля под ногами — земля Чукотки.

Каждый раз, как кончался договор и Игорь мог вернуться к матери в Ленинград, мог бродить по рассветной Неве и обзванивать друзей, он не возвращался, а подписывал новый договор, который опять привязывал его к каменистой замшелой пустыне — на несколько лет. Наконец и он, и жена Зина поняли, что это на всю жизнь. Чукотка завораживала: каждый год она являла что-нибудь новое, ослеплявшее своим блеском и непочатостью. Игорь был уже начальником Геологического управления в Певеке, когда открывали «Пламенное» — редкостное ртутное месторождение, где копни сапогом — и киноварь, кровавая земля. А потом еще чудо, на Пильхене, близ которой когда-то он чуть не замерз, поджидая гидросамолет. И наконец, в каменистых распадках, под болотистой тундрой, нащупали подземное царство — Билибино. Случилось бесповоротное в истории Чукотки.

Рождественского назначили туда, на Анюй. В его руках оказался огромный край в двести сорок тысяч квадратных километров — Англия, Ирландия и Швейцария.

Семья осталась в Певеке, а он жил в Билибино, тогда еще в палатке, как полководец на поле сражения. От его палатки в тайгу уходили отряды геологов.

Карта Чукотки разметнулась по стене. Звездочки на ней — новые золотые прииски. Сколько их, звездочек! Золотой звездопад. Такого еще не было в истории. Из девяти партий, вернувшихся с поля, шесть принесли промышленное золото. Темпы нарастают, как лавина. Звучат новые имена, которым суждено стать знаменитыми: Баимка, Чимчимемель, Уральский. Геологи перехлестнули Малый Анюй и вторглись в притоки Большого. Земля раскатывается, как папирус с предсказанием славы и богатства.

Игорь Евгеньевич достает карандаш и наносит на карту пару новых месторождений. Когда он поворачивается к окну, на отвороте пиджака поблескивает звездочка Героя Труда.

Они сто́ят друг друга, этот жизнерадостный лихач-автомобилист и упрямая чукотская земля. Рождественского никогда не ошеломит и не утомит беспредельное раскручивание золотых километров. Он никогда не скажет земле: «Хватит!» Приносят шесть отчетов с богатым золотом. Он поднимает смеющиеся глаза: «Еще! Давайте, ребята, еще! Надо пощупать вот здесь, у левых притоков…»

Мы полюбили Билибино. Был голубой, по-зимнему морозный сентябрьский день, когда мы выскочили из запотевшего самолета и ослепли от снега, солнца, глаз пассажиров, которые лезли через перильца, — улететь, пока светит солнце, улететь.

Вокруг поднимались высокие горы, таких высоких еще не было, разве что в Провидении. Но то были совсем не такие горы и вообще на Чукотке не было… Чего не было? Почему вокруг так щемительно красиво и кажется, что мы уже на Большой земле, на нашей спокойной земле? Деревья… Здесь росли живые деревья. Лес опушил окрестные горы, сбежал золотистым парком в поселок, закрутился тополями между домиками геологов.

Поселок весь кудрявился инеем, под ветром вспыхивали розово и радужно закуржавевшие плети берез.

Мы надели рюкзаки и отправились искать партком.

Морозно пахли простыни, развешанные между тополями. Длинноногая девушка в пыжиковой шапке прогуливала породистого пса. Из-за меха виднелись ее пунцовые щеки и круглые черные глаза. Парни, направлявшиеся, судя по разговорам, на местный футбольный матч, озорно косились на пыжиковую шапку: «Веди, красавица, своего пуделя на стадион!» Пудель лаял на парней, а девушка смотрела молча, без улыбки, очень хорошенькая и серьезная.

Зимний матч кипением страстей, запахом пирожков и обилием лоточниц опять напомнил Большую землю. Билибино толкало нас — смеясь, нечаянно, от избытка воскресной радости. Поражало обилие людей, весьма беспокойных по сравнению с певекскими. Что-то юное, размашисто-самоуверенное было в красивом поселке, рождавшемся не поселком, а городом. Билибинцы будто чувствовали, что у них еще все впереди, и это все — большое и значительное. Это ощущалось даже в ровных шеренгах домов, принаряженных архитектором в краски нашей весны — розовые и нежно-зеленые.

Секретарь Билибинского райкома партии Рябов, крепкий, загорелый, показал нам генеральный план поселка.

— В пятьдесят девятом я прилетел, было всего два домика, вот тут, где книжный магазин, — он ткнул коричневым пальцем недалеко от берега Кэпервеема. — А теперь школу строим с интернатом — на девятьсот двадцать мест. Первая на Севере атомная станция тоже будет у нас, правда, мощность ее уже маловата, еще не построили, а уже маловата…

Рябов закончил Томский политехнический институт. Работал на Колыме механиком бульдозерного парка, начальником обогатительной фабрики, завом промышленного отдела Чукотского окружкома партии и, наконец, направлен сюда, почти три года назад.

— Вы вот жалуетесь — неделю в порту просидели, — сказал Рябов, — а для нас эта неделя знаете что? Мы без горючего и без продуктов…

— А зимой?

— Зимник Билибино — Зеленый мыс, он только и спасает.

Этой зимой самолеты забросили в Билибино около трех тысяч тонн грузов. Для маленьких самолетов это очень много. А для Билибино — капля в море. Машины, буровые станки, бочки с дизельным топливом — все это везут по зимнику, по укатанной снежной дороге. Земля надежнее неба: ни туч, ни туманов. Спешат караваны машин. Придет весна, пригреет солнышко — и поплывет дорога. Надо успеть проскочить, напитать хлебом, соляркой, железом растущий не по дням — по часам край. И не успевают напитать. Тает зимник. А потом ложатся на Билибино туманы, и синоптики то и дело закрывают порт. Кончается топливо, кончается хлеб. А в гаражах изнывают без дела шестьсот могучих, но бессильных машин: топь, садятся на брюхо даже трехосные «крабы».

Выход один — пробить дорогу к Зеленому мысу на реке Колыме. Так надежнее, так лучше для людей, так дешевле для государства. Я вспоминаю дебаты вокруг трассы Мухтуя — Мирный, которая должна была соединить алмазную столицу с Леной. Строительство было мучительным. Теперь бесспорно, что оно было необходимым. Дорогу назвали трассой жизни. Так должно быть и на Чукотке. Дорога необходима Билибино. Прииски и сейчас уже задыхаются в жестких «воздушных тисках». А перспективы края безграничны, поиски продолжаются. Золотая Чукотка вернет сторицей. Она вернет золотом.

Рябов сгорбился над планом поселка, опустив глянцевую голову на короткие загорелые ладони.

— Триста километров дороги нам не надо, — с просительной настойчивостью, будто на приеме у большого-большого начальства в Госплане, несколько раз повторил он.

— Пятьдесят мы уже сами отсыпали — между приисками. Остается двести сорок. Да и того поначалу не надо — помогли бы мосты построить, мостики соорудить и бетонные трубы. Зимник сразу станет длиннее месяца на полтора. — И, лукаво блеснув темными глазами, предложил: — Считайте сами, как это выгодно, — зимник за эти полтора месяца пропустит еще сорок тысяч тонн груза, а самолеты за всю зиму перетаскали тысячи три…

«Газик» дребезжал, колотясь о колдобины на дороге. Поселок Караль был километров за двадцать, а ехали мы что-то долго. Очень хотелось взглянуть на Каральваам. Это к ней концентрическими кругами подбирались поисковые партии: Ушаков, Кикас, Соколов… Мы помнили, как набрасывали силки на Каральваам. Она казалась таинственной, как пожелтевшие страницы отчетов, где между картами затерялись сухие травинки.

В болоте, среди чахлых лиственниц, промелькнули промывочные приборы Дымного. Золото уже не может уйти от преследования, его настигают везде: в тайге, в болоте, на страшной глубине, как было, например, на Крутом.

У дороги сидел по фары «краб». Он крутил всеми тремя ведущими осями и был похож на белку в колесе. «Крабу» было стыдно, потому что он вездеход. Трактор, ремонтировавший дорогу, шел к оконфузившемуся «крабу», и мы стояли и ждали, пока он неторопливо проползет.

«Газик» перемахнул полузамерзший ручей, и поселок приветствовал нас двумя маленькими колоннами домов, светлых, будто игрушечных.

Ласковыми лопухами планировал с неба снег. Все было немятое, первозданное, тихое. Стиснутый горами, извивался маленький ручей, тот самый, что мы переехали вброд. «Каральваам!» — сказал шофер. Это и была речка с царственным именем и довольно звонкой историей.

У берега на веревке мерзло цветное детское белье. Не то беспомощным, не то уютным показался нам этот крохотный поселок в долине обрывистых гор.

— Какой бешеный ритм у лиственниц, — сказал Роман.

Лиственницы на склонах росли не прямо, как положено, а разметались кто куда, будто день застал их в разгаре ночного шабаша.

В поселке храпела ночная смена. Расспросить было некого: здесь нет неработающей прослойки.

Мы потоптались в пустой конторе и отправились на полигон. Промывочные приборы уже демонтировали на зиму. У костров грелись рабочие-промывщики, ставшие монтажниками. Они окружили нас, расспрашивали, как на других приисках, нет ли чего получше Караля и где как нынче платят. Потом показали нам, что это за зверь промывочный прибор.

Зверь оказался допотопным. Бункер был уже разобран, и прибор явно похож был на инвалида с оторванной челюстью.

Рыжебородый рабочий в солдатском бушлате влез в лужу у полуразобранной колоды, зачерпнул наугад песку и стал его мыть в старом железном совке, каким подбрасывают в печку уголь. Огромные кисти рук, густо покрытые рыжими волосками, налились багровой синевой. А он все мыл, сплевывая и сопя от напряжения. В пятке совка проблеснуло золото.

Ребята поглядывали на него без интереса. «Нельзя здесь мыть! — сам себя одернул рыжебородый и выплеснул золото обратно в лужу. — Ступай себе, рыбка, в море!» Наверное, здесь, в отвале, было до черта золота. Рыжебородый все стоял над мутной лужей с мокрым совком в задубевших пальцах и сердито, раздумчиво моргал. Такие дядьки в драном тулупишке, с сухарем в кармане, в жуткой таежной тиши проходили тысячи километров, роясь в косах студеных рек, перекапывая одинокие ручьи в поисках золота. Их звали золотишниками, старателями. Именем одного такого мужика назван прииск на Колыме — «Борискин». Наверное, их гнала все-таки не жадность, их гнал извечный инстинкт — искать, узнавать, открывать.

— Плохо моем золотишко! — сказал, ни к кому не обращаясь, бородатый и снова сплюнул. — Голову надо кое-кому оторвать.

— Кому же голову отрывать? — спросила я.

— Кому надо, тому и оторвать. Разве ж это дело — золото в землю… — Ребята у костра захохотали.

Полигон был страшен, как поле кровопролитного сражения, изнурившего обе стороны. Неясно было, выявился ли в том сражении победитель.

Тринадцать начальников сняли на Карале за два года. Четырнадцатым пришел Рябошапка. «Это не участок, это ад», — сказали нам в управлении. Валуны, огромные, как вагонетки, дикий, варварский разгул валунов. Их рвали динамитом, их яростно бодали бульдозеры, их сбрасывали с транспортерных лент обливавшиеся потом рабочие. Гробились планы области, планы билибинцев — «из-за тяжелых условий», как объясняло радио. Но никакое радио не могло объяснить, что это были за условия.

Вечером мы сидели у Саши Логинова. На плитке закипал чайник. Бесшумно сновала маленькая женщина Света. Она готовила постель для Саши-младшего, уроженца Чукотки, который наотрез отказался ложиться спать и сидел с нами, сонно отвесив губы и теребя себя за ухо. Это была маленькая ячейка Караля, впрочем весьма значительная.

Когда-то на уроках химии нам говорили, что кристаллизация начинается вокруг правильного кристалла. У людей, по-моему, то же самое.

Семь лет назад трое ленинградцев — Саша Логинов, его тезка Когер и Ваня Ефимов — подошли в Магадане к спискам завербованных и обнаружили, что их фамилии стоят рядышком в графе «Участок Полевой прииска Бурхала».

Их долго везли по душной от белой пыли колымской трассе — почти целый день, пока в семужном закате не показался из-за сопок черный, среди черных склонов, поселок. Встретил их высокий, плечистый человек со светлыми мальчишескими глазами, цепко смотревшими из-под кустистых смоляных бровей, — Фейгин, один из первопоселенцев Колымы. В свое время он многим помог здесь выжить.

— Участок новый, — сказал им Фейгин. — Кто не из пугливых, останется.

Из двадцати пяти приехавших на следующую весну остались трое: Когер, Ефимов, Логинов. Их взял в свою бригаду Корбут.

Помню, в прошлую поездку по Колыме мы сидели в кабинете Фейгина на Бурхале. Была уже ночь, а люди все шли и шли. Отвечая на бесчисленные телефонные звонки, директор прииска расспрашивал нас о прошедшем дне: «Драгу видели? Чью смену застали? А раньше тачками песок возили — на каждый прибор». Постепенно, звонки редели, непроницаемо становилось за окнами. Фейгин, размягший от усталости, разговорился и даже пожаловался: «Целую бригаду своими руками на Чукотку отдаю. Слыхали о Корбуте?» Все газеты писали тогда об этой бригаде, принесшей на Колыму тугой ритм материковских шахт. «Корбута отдаю, — вздыхал Фейгин, — тяжело сейчас на Чукотке…»

А через год мы пили чай на Карале, в домике, где бок о бок, вернее, квартира о квартиру жили знаменитые корбутовцы.

— На Чукотке шахтеров не было, — рассказывал Саша, — нас и вызвали с Полевого месяца на три — бить первую шахту. Мы и жили, как в командировке, — двенадцать в одной палатке. Фейгин сказал: поезжайте, ребята, помогите. Мы и помогли. А потом смотрим: нет и нет нам замены. Да и откуда ей быть? Построились и перевезли своих женщин с детишками. В это лето уж шестую шахту отработали…

У Саши ладная, спортивная фигура, хорошее лицо. Лицо человека, привыкшего обдумывать свои поступки. К работе он относится бережно и строго. Саша понимает, что они — начало рабочего класса Чукотки, которого в общем-то пока еще крохи. Есть сезонники, неудержимо подвижная, аморфная масса. И есть прочный каркас вроде Корбута. Строить без каркаса нельзя. Без него прииски — вроде бы забегаловки «бистро» для оголтелого сезонника. Каждую весну накрывает с головой волна летучих ханыг. «В это лето выдавал по восемьдесят семь пар рукавиц, — невесело усмехался Саша. — А теперь снова пятнадцать». Схлынула волна искателей удачи, схлынула, унеся с собой все, чему их научили на Карале. Но некоторые все же оседают, продолжая собой «кристаллизацию».

Золото поманило Ивана Суховея из глухого прикарпатского села на Колыму. Через всю страну рвался к двоюродному брату в старательскую артель на Контрандью. Брат писал:

«Моем золото, получаем деньгу — по четырнадцать рублев за грамм. Живем не тужим. Жизнь наша таежная…»

И захотелось Ивану золотой таежной жизни. Летел и думал: «Лежит нетронутая земля, вся в золоте. Мой себе, не ленись». Выкладывая наличными за билет, рассчитывал: «Все с лихвой верну и хоромы еще построю».

Под Сусуманом целыми днями гуляли и до хрипоты обсуждали житуху будущие вольные золотари, все больше шоферы с Берелехской автобазы, которым прискучило катать на «татрах» уголь и руду.

Как показалась вода, двинулись на артельную базу, в тайгу. Там было похуже, чем ожидали: едва разместились на нарах в тесной, с гнильцой избе. Промокшие спецовки не хотели просыхать. От мокрого тряпья и резиновых сапог стоял в избе тяжелый, болотный дух. А кругом лес да мари — кукуй себе от тоски. И хоть бы золото — черта с два. Только у Кривого и Степки с Благовещенска бывал неплохой улов. Но они помалкивали. Видно, золото тоже со своей хитростью — кому хочешь в руки не пойдет. Едва дотянули один сезон. Жили скучно, впроголодь. Половина еще летом сбежала обратно в Берелех: баранка все-таки надежней лотка. В письмах Иван подвирал, как и двоюродный брат: уж больно худо было на самом деле, стыдно такое писать. И случись же так, что младший братишка Димка соблазнился Ивановыми письмами и тоже захотел попытать счастья — прилетел в артель.

«Ищи места получше», — признался ему Иван. Димка далеко не поехал, а устроился электриком на Полевой. Там его прибрали к рукам ребята Корбута, посоветовали учиться на скреперщика. Стал Димка хорошо зарабатывать, приоделся, обзавелся книжками. Посмотрел-посмотрел Иван, бросил намозоливший руки лоток, бросил старую старательскую робу и пришагал на Полевой. Захотелось пожить как люди и работать по-людски. Его, как и Димку, взял в свою бригаду Корбут. Теперь Суховеи — уважаемые люди на Чукотке.

Наконец вернулся из Билибино сам Рябошапка, грузный, краснолицый, голубоглазый человек, говоривший через силу, будто с кашей во рту (потом он признался: «Ангина замучила, а ходить все одно надо. Как тридцать восемь на градуснике набежит — ложусь»).

Рябошапка потел в теплой комнате, как в бане, и шумно отдувался, утираясь огромным платком. Чукотка привязала его к себе сердцем, без всяких метафор. Привыкшее за четверть века к лютым холодам и недостатку кислорода, его сердце томилось от жары на Украине. Приехав к отцу на побывку, Николай Федорович изнывал от жары в прохладную украинскую весну. «Дыхать у вас нема чем!» — посмеивался он дома, под Донецком, и наливалась кровью могучая шея. «О це здоровый, буйволяка!» — радовалась сестра. А жена потихоньку сморкалась в платок: она-то знала, что это Север уже не пускал его от себя. Старые друзья, те, что уезжали с Чукотки, отработав по четверти века, уезжали отдохнуть, погреться на южном солнышке, подышать травами у рыбных омуточков, вскоре уходили из жизни. Сдавало сердце, прирученное Севером.

Рябошапка утирает горячее лицо платком, и стул жалобно скрипит под мощным, еще не сдавшимся телом. Ему некогда подлечиться: и прошлом: году, пока был в отпуске, четверых замов сняли за развал работы. Не потому, что были плохие — участок уж больно тяжелый, невпроворот. Мало того что сплошные валуны, так и геологи еще подвели — завысили содержание золота. Тянется участок в струнку, чтобы выполнить план по металлу. Песков горы переворочают, а золота все одно не хватает.

Рябошапке одному оказался под силу капризный и коварный Караль. Изо дня в день, из месяца в месяц совершается здесь чудо: участок выполняет план. Чудо питают мужество, нервы, здоровье упорного, умного человека. И не ломается человек только потому, что за двадцать восемь лет привык к непосильному, выматывающему напряжению.

В июне тридцать седьмого к обрывистому берегу бухты Нагаево подвалил пароход «Джурма». С трапа сошел длинный русоволосый паренек вполне самостоятельного вида. Он поставил на землю обшарпанный баулишко, неторопливо оглядел окрестные холмы, пестрый палаточный городок у бухты, лодки, прыгающие на прибое. Скудость земли не смутила его. Девятнадцатилетний слесарь из Донецка, сын потомственного шахтера, всякого насмотрелся уже в жизни.

— Как бы мне, хлопец, пробраться на Мальдяк? — спросил он у татуированного до невозможности грузчика.

— Пешочком вон по той тропочке.

— Писали, будто ехать надо.

— Тогда не спрашивай.

Хотелось дать наглому парню по шее (Николай был сильнее, хотя и тот не лыком шит), но потом он раздумал: и без того много еще дел было впереди.

Через неделю на попутке Николай трясся на Мальдяк — дальний колымский прииск. Он еще не знал, как надо ценить розовый иван-чай у дороги, теплую землю, смешную перепалку птиц. Он разглядывал другое, что сразу смутило его, вывернуло, сбило бодрую радость: ногастые вышки, закопченные длинные бараки, напоминавшие заброшенные свинофермы, Он следил за грузовиками, пыльно проносившимися мимо. В кузове на корточках сидели серые люди, а у кабины, лицом к вам, стояли усталые конвоиры. Он разглядывал черные сопки с пятнами снега на боках, глухие, ветреные перевалы. И до отчаяния, до тошноты захотелось обратно в Донбасс, к гордым силуэтам терриконов. «Долго надо вкалывать, чтоб заработать на обратную дорогу?» — спросил он у пожилого человека в очках и широком полосатом галстуке. Тот покосился на круглое мальчишеское лицо, покрепче ухватился за борт в поправил очки, съезжавшие от бешеной тряски: «А вы не спешите, молодой человек. Договор-то подписывали?» И Николай заметался, затосковал, пока не сморила его затрещинами знаменитая колымская трасса.

А потом Север затянул, как затягивает людей море, тайга и небо. Был бригадиром, потом начальником шахты.

Где-то гремела воина, немцы топтали Донбасс. Да и здесь тоже вроде была воина.

От тяжелых мыслей спасала работа, круглосуточная, без просвета, Возвращался из шахты, падал на кровать, и сон наваливался тяжелый, как руда. Жил Николай один, сурово и неуютно. О семье не думал. Пока не приехала Надя. Надежда Владимировна. Прислали из Ленинграда двух девчушек, двух отчаянных инженерш с туманными глазами. Он видел, как растерянность заползала о доверчивые, жаждавшие северной романтики глаза. Он пришел на помощь к потерявшимся девчонкам. И не заметил, как полюбил. Жаркой, поздней любовью: ему было уже за тридцать. Он сказал Наде о своей любви среди развороченных торфов, когда открывали участок Удачный. Сказал неуклюже, неожиданно для себя, не надеясь и даже в мыслях не ставя себя рядом с Надюшей. А она ответила, что тоже любит его.

На Удачном он оставил ее в новом доме с крохотным сыном и ушел открывать следующий участок. Его посылали вперед, как надежный и сильный таран. Сила действительно бушевала в Рябошапке и работал он за четверых. Никакая усталость и хворь не вязались к могучему, жилистому телу, Когда открывали Полевой, он ночевал три дня под кустом на голой земле один-одинешенек. Лишь на четвертые сутки пришел бульдозер и начал вскрышу. Поставили палатку. Постепенно набралось человек шестнадцать рабочих. Ночью четырнадцать спали, а двое дежурили. Время было неспокойное. В поселках боялись ходить в кино. Рябошапка тревожился за Надюшу и успокоился только тогда, когда она перекочевала с Володькой на Полевой. Он верил, что пока жена с ним, ничего не случится.

Полевой надолго стал для них домом. Володька там вырос и пошел в школу. И казалось, никуда уже не бросит их судьба: сдавать понемногу стали, пора бы и успокоиться, да и Колыма постарела, обжилась.

Но тут поднялась Чукотка. Тревожили, сбивали с толку своей неприступностью новые золотые прииски. Знаменитая Каральваам издевалась над горняками — планы горели на корню.

Рябошапку вызвали в Магадан: «На центральном участке прииска Билибино сменилось тринадцать начальников. Хотите стать четырнадцатым?»

Вместо отпуска он отправился на Караль. Там спал в переполненной палатке у Корбута — до часу ночи на одной койке, потом, когда возвращалась смена, — на другой. Годы бунтовали в нем, он смирял их сердитым упорством.

В первый же день по приезде Рябошапка с трудом протиснулся через узкую дверь в клуб-палатку (рабочие, конечно, фыркнули), отдышался и уселся на последней скамейке — послушать. Горячо, но бестолково шло собрание. Стараясь перекричать расходившихся слушателей, выступал простуженный шурфовщик: «По пятьдесят в этом месяце выдали, жрать не на что…» — «Как по пятьдесят?» — Рябошапка вскочил с места.

К тот же вечер он потребовал у бухгалтера расценки и стал платить шурфовщикам по сто восемьдесят.

«Рябошапка — мужик хороший, строгий, к человеку со всем уважением, — говорили нам ребята-прибористы. — Только один и держит. Уйдет — побежит народ с Карали».

Нервами, здоровьем, упрямством вытягивает Рябошапка Караль. Компрессоров не хватает, нормы бестолковые, золото «не отходит». А он тянет. И ведь может надорваться человек. Не пора ли помочь ему? Достать злосчастные компрессоры, пересмотреть нормы, установить истинное содержание золота в песках. Прошло ведь время, когда человек был единственным резервом роста золотодобычи.

Бородач на полигоне говорил: «Головы надо кое-кому пооторвать». Наверное, действительно надо. Кустарщина, бестолковость, сезонщина заедают прииски. До смешного устарели промывочные приборы. Гидроэлеваторы, на которые возлагалось столько надежд, вышвыривают без всякой жалости гордость чукотских приисков — крупные самородки. Может, все-таки пора собрать группу талантливых инженеров — а вдруг (чем черт не шутит!) возьмут или и придумают что-нибудь поумнее древнего промприбора, поаккуратнее гидроэлеватора? Синхрофазотрон придумали, «Огру» придумали, может, и для золота что-нибудь придумают?

Синеет воздух, налитый в долину Каральваама. И от итого тихо становится на душе. В домиках загораются красные и желтые оконца. Хорошо ли здесь жить? Ходить на полигон по мерзлой, дикой тропе, варить на плитке нехитрый обед из оленьего бока, а вечером смотреть кино в длинном дощатом клубе.

Мы расходимся по общежитиям. И мужском пахнет табаком, разбросаны по столу и тумбочкам «Техника — молодежи» и «Смена». Шофер в мятой кепке, сидя на разостланной постели, рассказывает, как в разгар зимника запоролись они с машинами (полопались от мороза баллоны) и тайком угнали из гаража заспавшуюся «пожарку» и как таскали их потом за это «мордой по песку», но «пожарка» успела-таки поработать. Парень рассказывает и косится на чайник, приветливо похлопывающий крышкой. Побалуются чайком — и спать.

В женском общежитии пахнет деревенской избой. Этот кисловатый, домашний дух привезла сюда из Кировской области вместе с ситцевыми цветастыми занавесками новая уборщица тетя Поля. По стенам над кроватями цветные фотографии хозяек, подкрашенные щедрым ретушером. На тумбочках кремы, зеркальца на косолапых ножках, затрепанная книжка про шпионов. Усталые от работы, с морозными щеками, похлебав наскоро щец, девчата бегут в кино. А потом, ночью, долго переговариваются вполголоса, посмеиваясь и сердясь, о героях картины к о своих ухажерах. Все они ходит на волосок от замужества, возбужденные и деланно-капризные. Девушек здесь совсем мало, конкуренция отсутствует, успехом, очевидно, пользуются все. Я смотрю на девчат исподтишка; они уверены, что не разбудили меня своей воркотней, и пробую представить, как они чувствуют себя здесь, на далеком чукотском прииске, давит ли их эта белая долина? Тоскуют ли по Большой земле? И мне кажется, что нет — не давит, не тоскуют. Сейчас Чукотка, пожалуй, доступнее глухого приуральского села, из которого приехала тетя Поля. Совсем не то, что десяток лет назад, когда невыносимо жестокой казалась Колыма, а Чукотка — а вовсе пустыней.

— Пятнадцать лет домой вырваться никак не мог, — рассказывал Рябошапка. — Сколько в Дону воды утекло! Уехал мальчишкой — приехал мужик-мужиком, свой сынище уже, Володька. Наш поселок Горбачево-Михайловское километрах и восемнадцати от Донецка. Сел я на местную «кукушку», смотрю в окно — будто каждая тропочка знакомая. Едем потихоньку, женщины смеются, подсолнухи лущат, какого-то Прохора все вспоминают. А я смотрю в окно — и слезы градом. Будто всю жизнь заново прожил. Вышел из поезда — колени дрожат. И узнаю вроде все, и не узнаю ничего. Деревья выросли, дома новые. Тут сестра подбежала, на шее повисла. «Ой, Николка, — кричит, — братик мой, узнать тебя не могу!» Домой подходим — соседка выбежала, тоже в слезы, «Вот, говорит, вы и дождались своего, а мне своих уж не дождаться». У нее три сына погибли. Война между нами прошла. Моих сверстников в поселке человек сто семьдесят было — уцелело трое. У меня самого два брата погибли. Макар совсем возле дома: не хотел немцам поселок отдавать. А я к отцу вроде бы из плена вернулся. Страшенной казалась Колыма — край спета. Через час человек триста к дому понабежало — посмотреть живого колымчанина. Некоторые про своих расспрашивали, не видел, не встречал ли. Многих загнала тогда судьба на Колыму. А люди песню помнили: «Оттуда возврата уж нету…»

Через несколько дней мы уехали с Каральваама. По дороге в Билибино нам встретилась зеленая «коробочка» с детьми — из школы. Шофер «коробочки» помахал нашему рукой. Мы остановились. Мальчонка и собачьем треухе высунулся из кузова:

— Дядя Володя, я тапочки в школе забыл!

— Эх ты, растяпа! — крикнул ему наш шофер. — Ну, ладно уж, захвачу!

И мы снова затряслись по мерзлым ухабам. Морозный ветер пощипывал щеки.

Куда ты уведешь нас в следующий раз, крутая тропа билибинских геологов?

О КРАБАХ, ИСТОРИИ И АЭРОПОРТАХ

В Билибино по соседству со мной жили девчонки-геологи из Москвы. Они попали на Чукотку сразу после института и впервые переживали тревожно-радостное, неуютное чувство самостоятельности. Мы брали у них то чашки с тонкой розовой полосочкой по краю, то чайник, то чайные ложки, когда надоедало размешивать сахар широким охотничьим ножом. Это было женское общежитие, но нелегально в нем обитали вернувшиеся с поля геологи-мужья. Басовитые голоса нелегалов под тихие переборы гитары напевали по вечерам грустные песни геологических трубадуров.

За окном был чистый, свежий снег. На беленой стене резким раскрылием чернела мохнатая от мха рогулина, подобранная Харитоновым где-то в окрестных горах.

После бесконечных, утомительных перелетов приятно было наконец осесть в чистеньком, тихом общежитии, где можно спокойно пить чай по утрам, а вечером почитывать книжки, прихваченные с собой из Москвы. Так бывает — бездомностью, дальностью переходов изматывает дорога.

И все-таки нет ничего на свете прекраснее дальних, изматывающих дорог. Паустовский, великий любитель скитаний, писал:

«Это непременное качество всех путешествий — обогащать человека огромностью и разнообразием знаний — есть свойство, присущее счастью».

Как-то на мысе Шмидта, возвращаясь с ионосферной станции, мы вышли к берегу океана. Трое молодых рабочих бросали в накатывающуюся волну неуклюжего серого канадского гусенка: «Ну, лети же, дура, лети!» И даже взмахивали для убедительности руками — лети. Но гусенок, выращенный дома, с лихорадочной поспешностью выкарабкивался из воды и косолапо устремлялся к своим хозяевам, протягивая к ним на ходу тонкую серую шею. Его снова брали на руки и бросали в океан. Гусенок шлепался в воду с томным видом персидской принцессы, сброшенной с казацкого струга, немного перебирал крыльями и лапами и, с первой же попутной волной достигал берега, снова выгибал шею и бежал к своим огорченным хозяевам, тщетно умолявшим его: «Ну, лети!» Гусенок смотрел недоуменными глазами и жался к знакомым сапогам, подальше от незнакомого океана.

— Называется канадский гусь, аристократ, чтоб ему пусто было! — чуть не плача от досады, парень поддал трусливому гусенку сапогом. Раскрылясь и отбежав в сторону, тот глянул на хозяина с укором. Он не понимал, чего от него хотят. Он привык жить дома, в прихожей, есть мелко нарезанный омлет, и слабые крылья не поднимали его ожиревшее тельце.

«Бедняга! — подумала я тогда. — Знал бы ты, как я понимаю тебя». Ведь и нам, людям, долго сидевшим под чьей-то опекой, тщетно кричат потом: «Ну, лети же, лети! Ведь ты хотел летать — ну, лети!» А человек пугливо жмется к земле: крылья не держат его, они ослабели взаперти.

Ездить, наблюдать, думать, обветриваться на рыбацких сейнерах, уходящих в море, самостоятельно оценивать то, что видишь, — это необходимо. Иначе есть риск — на всю жизнь остаться бескрылым.

— Собирайся! — крикнул однажды Харитонов, врываясь в мою комнату и подхватывая надутый, будто рассерженный от беспорядочно натолканных вещей рюкзак. — Самолет через десять минут!

На ходу попрощавшись с геологинями, мы побежали в аэропорт. В рюкзаке что-то твердое, наверное фотоаппарат, настойчиво долбило мне под лопатку.

Недалеко от избушки аэропорта высилась пузатая, самодовольная бочка, еще не успевшая проржаветь. Не сговариваясь, мы свернули к ней. Харитонов с подчеркнуто рассеянным видим ритмично похлопывал ладонью по гулкому железному боку. А я, чуть расставив руки и подавшись вперед, пошла по кругу, не очень часто семеня ногами, так, чтобы по возможности замаскировать наше просительное шаманство: не очень-то хотелось, чтобы кто-нибудь заметил, что здесь, в цивилизованном центре золотой Чукотки, вершится танец отлетающего самолета.

Посадка между тем задерживалась, небо хмурилось.

Посидев часок на рюкзаках в переполненном зале ожидания, мы на всякий случай еще раз сбегали к бочке. А когда вернулись, пассажиры нашего рейса уже шагали наперегонки по снежному полю к самолету.

«Производится посадка на самолет, следующий по маршруту Билибино — Нижние Кресты — Сеймчан — Магадан», — тщательно, будто давая урок иностранного произношения, выговаривала диспетчер.

В Нижних Крестах мы садились в багровые расплывы заката. По Колыме, синей и алой, стремительно шныряла моторная лодка туда-сюда, будто оберегая несуществующую границу. Где-то здесь, поблизости от Крестов, в Колыму впадает Малый Анюй, мы видели его коричневое русло с самолета. Когда я вижу с самолета слияние рек или место их впадения в океан, мне кажется, что я подсмотрела что-то запретное, таинственное, чего человеку не дано заметить там, внизу, на земле.

Малый Анюй впадает в Колыму: узкая извилистая полоса сливается с полосой пошире. Отсюда в глубь неведомого полуострова Чукотка уходили первые исследователи. По Колыме, а потом по Малому Анюю плыли их лодки, тяжело груженные — борт почти вровень с водой — оборудованием, меховой одеждой, галетами и ящиками с мясной тушенкой.

В порту заправлялся красный самолет, мы впились глазами в его крыло, надеясь увидеть знакомый помер «04195». Это были не «цыбинцы», но все равно перелет с Врангеля и десять часов разведки немножко приобщали нас к племени ледовиков. И когда они, вырулив на старт, коротко разбежались и рывком ушли в набухшие закатом облака, мы пожелали им счастливого пути, как пожелали бы его своему другу, отправляющемуся в опасное дальнее путешествие.

В Крестах сел всего одни пассажир — парень лет двадцати трех, с волосами до плеч, узкими курчавыми баками, в ярких японских носках и с золотым перстнем на безымянном пальце. Он прогуливался у трапа с независимым видом фата и сердцееда. Но в глубине зрачков стыла растерянность человека, давно не ухаживавшего за девушками, тяжело и много работавшего, прожившего все эти годы в неуютном мужском общежитии, где отовсюду дует и неделями не вытирают пыль.

В Сеймчане мы успели съесть по стакану густой свежей сметаны. Захмелев от столь калорийной пищи, я протиснулась слова к буфету и захотела купить еще и банку маринованной селедки, и черствую булку с витрины, очевидную ровесницу буфетчицы, и пяток окаменевших от крутого кипятка яиц, и еще граммов триста сметаны, которую не во что было взять. Два месяца на Чукотке напрочь лишали уверенности в завтрашнем обеде.

Зеленый Сеймчан оставил впечатление обеспеченного, по-материковски плодородного и устроенного поселка.

Только сев в магаданский автобус, мы постигли, как обтрепала нас Чукотка. Массивная женщина в светлом макинтоше, потребовавшем не меньше шести метров габардина, испуганно отодвинулась от нас, заняв всю переднюю часть автобуса. Но на следующей остановке, несмотря на наше застенчивое сопротивление, нас снова притиснули к макинтошу. Мы расплющивались о его кофейные складки, чувствуя свое неуклюжее ничтожество и стараясь запихнуть ногой как можно дальше под сиденье запыленные грузные рюкзаки. Макинтош сошел на пятой остановке, наградив нас последним негодующим взглядом. В освободившуюся часть автобуса тут же вобрался хвост очереди, ежившейся под дождем. Это были в основном рабочие, возвращавшиеся со стройки, и мы снова почувствовали себя людьми.

На следующий день мы приняли все меры, чтобы выглядеть как можно приличнее. Магадан очень опрятный город, одевается со столичной требовательностью, и наши обтрепанные рукава и сапоги действительно разрушали привычную респектабельность улиц.

Нельзя сказать, чтобы место, выбранное для Магадана, было на редкость удачным. Даже в самые погожие дни, когда в поселке на «четвертом километре», уставив в небо облупившиеся носы, загорают мальчишки и девчонки, а на «пятьдесят шестом» — и вовсе пекло, над Магаданом зависает серая хмарь, разражающаяся то и дело долгим, безутешным дождем.

Когда взбираешься на гору, Магадан обычно предстает сквозь мокрую, зыбкую вуаль. Ровный четырех-пятиэтажный проспект Ленина, замкнутый с одного конца нашей гостиницей «Магадан», с другой — ажурным колпаком телевышки. Маленький парк с тонкими лиственницами и видным отовсюду колесом обозрения. Группка новых панельных домов в районе Фестивальной улицы, неуместно хрупких и игрушечных здесь, на Севере. За развилкой гор — пятка бухты Нововеселой, лучшего магаданского пляжа. А в другой стороне, в тумане, знаменитая бухта Нагаево.

Харитонов записал на корочке блокнота:

За сопками, рядом, гремит океан.

И прямо из океана

Две речки по небу текут в Магадан —

Две полосы тумана.

В самом деле, от бухты к бухте постоянно тянул сырой морской ветер, напитанный туманом. Может, из-за этого над Магаданом такое хмурое, бессолнечное небо?

Магаданцы гордятся своим морем. Летом, лишь проглядывало солнце, весь город с транзисторами в детьми устремлялся в Нововеселую — загорать, купаться, играть в волейбол. Мы не хотели тогда загорать, мы рвались на Чукотку. Правда, перед отлетом в Анадырь нас успели-таки свозить к Сахарной головке, на Охотское море. Сахарная головка — высокий, закругленный на вершине обломок скалы, вполне оправдывающий свое название, такие камни зовут еще чертовыми пальцами. Рядом был зажиточный рыбацкий поселок с внушительным сельмагом и капроновыми сетями. Но нас поразило море. Еще издали мы увидели, что голубая черноморская вода — что-то совсем не то. Охотское море лежало перед нами буднично-серое, чуть с зеленцой, тяжело дыша — точь-в-точь усталый рыбак в заскорузлой брезентовой робе. Море работало, это чувствовалось по густому, соленому духу (рыбой, йодистыми ремнями морской капусты, мидиями, гнильцой), исходившему от воды. Чайки лениво выклевывали глаза у выношенных волною рыбин. Лежит себе полуметровая горбуша на песке — никто не подбирает. И рядом бегают непуганые крабы, и навалом перламутровых ракушек. Все это щедрое богатство раскинулось вольно, на виду. Здесь не было и в помине праздничной красоты Черноморье, но море-трудяга очаровало нас, хотя мы слыхали от капитанов, что оно буйно и ужасно порой, как захмелевший биндюжник. Во-о-он за той седловиной его плодородные воды. Жаль, с Магаданской горушки никак не увидишь побережья.

Наши наблюдения каждый раз прерывала коза, прогуливавшаяся по горе с видом единовластной хозяйки. Она сразу замечала нас и принималась раздраженно мемекать, а убедившись, что этим нас не пронять, подходила почти вплотную и вызывающе мотала бородой, уставляя вперед рога. Если мы и на этот маневр не обращали внимания, настойчивое животное впадало в такую ярость, что, щадя козлиные нервы, мы покорно спускались вниз.

Спускаясь с горы, минуешь остатки «частного сектора» — маленькие домики, вскарабкавшиеся зелеными двориками на склон. Домики жмутся к горе, чувствуя спою неуместность в каменном светлом городе, построенном по четкому плану. Здесь же приютился рынок, где можно купить букет морковок — каждая с мышиный хвостик, связку зеленого лука — плод сложных агротехнических ухищрений и, наконец, голенастого, пучеглазого краба, из которого сочится горьковато-соленый рассол. Но крабов лучше покупать не здесь, а на черном рынке, в бухте Нагаево. Их поставляют на рынок сейнеры, промышляющие в Охотском море сельдь и камбалу. Крабы не значатся в планах улова и, следовательно, не оплачиваются. «Хоть за борт их, клешнятых, кидай, — жаловался мне старый тралмастер. — У японцев вон сколько сетей понаставлено на крабов — значит, доходная статья. А нам какой смысл с крабом возиться, ежели за него не платят?» Мы с Харитоновым в отличие от рыболовных управлений без колебаний выкладывали за краба рубль с полтиной и, счастливые, тащили в гостиницу свою красновато-оранжевую добычу с воинственно торчащими во все стороны ногами. От краба пахло пряно и солоно — водорослями, морской водой и чем-то неповторимо крабьим, никому больше не свойственным. В номере мы брали свой охотничий нож и с хрустом вскрывали рогатый панцирь, извлекая нежное, сладковатое мясо с красными прожилками.

«Вы попробуйте хотя бы, как нежны и вкусны крабы!» — этот ласковый призыв исчез из наших магазинов. Почему исчез, об этом знают только крабы да разные рыболовные ведомства. Крабы помалкивают, плодясь себе потихоньку в уютных прибрежных водах, а ведомства составляют хитроумные планы, где вопреки всякому здравому смыслу крабам отводится обидно унизительно мало места.

Мы частенько наведывались в бухту Нагаево посмотреть, как поднимает прибой звенящие цепями лодки — все выше, к обрывистому берегу, и никак не может дотянуться до каменистой, диковатой крутизны. Пароходы озабоченно втягивались в бухту, чтобы поскорее встать к причалу и отдохнуть от штормовых тисков Охотоморья. Бухта Нагаево, как и Золотой Рог, считается самой удобной и безопасной на нашем Тихоокеанском побережье. Магадан привязан к этой бухте, как привязан к ней весь огромный Колымский край. Отсюда, собственно, он и начинался.

Сидя на просолившихся, обросших ракушками камнях и машинально подсовывая набегающим волнам свой изношенный резиновый сапог, я представляла себе тех, кто первым сошел на этот берег. Пустынную бухту пронзали тогда слабые пароходные гудки, обрывистый берег густо населялся, и горьковатый, непривычно холодный ветер перекатывал голоса, перевитые медью самодеятельного оркестра. Прибалтийский акцент выхватывал из толпы высокого, старой военной выправки человека. Это Берзин. Легендарный командир латышских стрелков, первый начальник «Дальстроя». Поодаль от Берзина, в толпе, только что сошедшей с парохода, смеющаяся блондинка в белой блузе с шелковым синим галстучком. Это Таня Маландина из Ленинграда, ей двадцать четыре года, потом рабочие и инженеры Южного горнопромышленного района выберут ее своим комсомольским вожаком и именно ей будет суждено стать душой огромного, сурового края. В тридцать седьмом, во время поездки на отдаленный прииск, ее убьют бандиты-рецидивисты. У гранитного памятника в Оротукане, городе горного машиностроения, летом всегда лежит букетик таежных цветов. Память не выцвела от времени — годы сделали имя Тани легендарным.

Потом в толпу втискивается могучая фигура Рябошапки, спрыгивает с шаткого трапа шестнадцатилетняя «учителка» Лида Зеленская, вертит головой вслед летящим на Врангель гусям молоденький горный мастер Фейгин.

Воображение, растревоженное прошлым, уже начало высадку экспедиции Ю. А. Билибина. Уже двинулись в гору, неся тяжелые ящики с оборудованием, Цареградский и Раковский, уже открылась им с высокого берега гористая Колыма, где Билибин, распутав клубок рек, водоразделов и ручьев, даст знаменитый прогноз золотого пояса. Но пришлось все отставить, потому что я вспомнила, что экспедиция высаживалась не здесь, а в Оле, старом поселке, километрах в тридцати от Магадана, где, говорят, в те времена еще стояли полуразвалившиеся избы острога, заложенного служивыми казаками для охраны царских границ.

На Олу нас отвезли на обкомовском «газике». В этом не по-северному пышном, благодатном местечке, подкармливающем магаданцев то капустой, то молодой картошкой, мне особенно запомнилась Гадля — небольшая речонка с ртутными перекатами по колено глубиной. Вода неслась через перекаты, свиваясь в прозрачные упругие жгуты, закручивая в этих жгутах обессилевших, ободранных о донную гальку, ошалевших от жгучего инстинкта размножения, отощалых кет и горбуш. Тяжелые рыбины, отливающие на солнце жемчугом, благоухая свежестью и водой, лежали распластанные на лотках. Грозди прозрачной икры закатно светились тут же, готовые окунуться в острый рассол и оттуда через пару суток перекочевать на чей-то стол, сводя гурманов с ума спелостью и налитой упругостью каждой икринки. Между деревьями на длинных бечевках, как красные детские фартучки, вялились в великом множестве половинки кеты и горбуши. Мы щелкали фотоаппаратом, томясь извечным желанием путешественников хоть как-нибудь увековечить для себя пряный осколок чужой экзотики.

Вечерами мы ходили в гости к молодым магаданским журналистам и Оттовичу, интеллигентному эстонцу средних лет, с которым неожиданно подружились. Встречали нас с неизменным, радушием, хотя, изрядно измотанные дорогой, мы вряд ли годились в собеседники. Усаживаясь где-нибудь в уголке, мы великодушно предоставляли хозяевам право заниматься своими делами. Магадан — город интеллигенции. Если верить местным эрудитам, он первенствует в Союзе по числу дипломов на сотню жителей. Очень может быть, потому что Магадан сам почти ничего не производит, управляя огромным краем от шестидесятой параллели до острова Врангеля. Редакции, ведомства, учебные заведения — все тяготеет к Магадану. И все же он кажется несамостоятельным городом не потому даже, что не выпускает своих машин и ситца. Мы никак не могли отделаться от ощущения, что Магадан — заброшенный далеко на север осколок Москвы или Ленинграда, связанный с ними родственниками, квартирами, манерой одеваться, но со своим налетом северной грусти, даже, пожалуй, не грусти, а неудовлетворенности. Не так-то легко пробиваются корни в мерзлотную северную землю, никак не могут уйти они вглубь, разбрасываясь хотя и широко, но у поверхности, И зябко иногда корням. Большинство живущих здесь рано или поздно уезжает — пять лет проживут, десять, даже двадцать, а потом все равно уедут. Но годы, прожитые в Магадане, они будут вспоминать как, может быть, самые лучшие в жизни. Такой уж Север — не удерживает, но и не отпускает.

Помню, перед отъездом мы сидели в уютной квартирке с низкими креслами и причудливым торшером, уроженцем каких-то дальних заграниц. Молодой художник, хозяин квартиры, тихо играл на гитаре. Красивая сероглазая ленинградка, его жена, рассеянно улыбаясь не то своим мыслям, не то заезжему киношнику, толковавшему о Севере с восторженной жадностью поклонника пыжика и нерпичьих шкур, стряхивала с сигареты пепел в радужную раковину — чей-то опустевший дом. Я смотрела на ее тонкие пальцы, на точеные серьги в маленьких ушах и думала: если раздвинуть тяжелые занавеси на окнах и заглянуть в темноту — увижу сырую невскую набережную с желтыми листьями, прилипшими к парапету. Нет, нет — за окном колючий колымский снег. Люди приносят с собой свой город: северные столицы — лишь мозаики материковских городов. И все же, несмотря на торшер и ленинградские шторы, заслонившие нас от тундры и океана, ясно, что это север, край земли, очень-очень далекий. И от этого грустно, и что-то щемит внутри, и хочется подержаться за ускользающий земной край, пожить здесь лицом в океанский ветер. И досадно, что этому не быть — тянуло, звало к себе привычное. В умной сутолоке городов трудно быть свободным: даже нежные цепи культуры — все же цепи. Уйти от них можно разве что в тайгу или в океан. Но мы не уходим, потому что привыкли к цепям, нам сладостна их привычная тяжесть, мы консервативны, как маленький гусенок, выросший в теплых сенцах.

И я с уважением, исподтишка разглядывала полнеющую сероглазую женщину, красивую умницу, приехавшую в Магадан года три назад. Здесь, в далеком полярном городе, заиграла ее богатая натура каждой гранью — все оказалось нужным и заметным. Предвидя возможность такой судьбы, она нашла в себе силы — в тридцать два года — уехать от блеска Петрова града, от привычного тепла родительской семьи, от друзей. Ее смелость была вознаграждена — чуть запоздалым счастьем, привязанностью новых друзей, потребностью в ее остром уме, растворявшемся в блеске Ленинграда. Полудремля в ласкающем кресле, я думала, что наше счастье зависит только от нас самих — от нашей смелости и упорства. Ждать счастья дома, на диване, скучно и ненадежно. Вот пройти за ним землю из края в край — это уже дает право что-то сказать о судьбе. Непривычная двойственность здешней жизни просачивалась в нутро, и грустно было уезжать. Но такая у нас судьба — осколки чужого счастья, чужих городов торчат в сердце, и нет сил отдаться нему-то целиком.

Возбужденному киношнику пообещали прислать пыжиковый треух и унты, он успокоился. А Харитонов, чтобы сгладить как-то его неловкость, стал читать стихи, посвященные Северу:

Не грели нас морские кителя,

Мы жили здесь,

Теплом домашним бредя.

Кругом снега,

Как будто вся земля

Покрыта шкурой белого медведя.

Нас в эти необжитые места

Вели проводники тропой звериной.

Казалось, промерзает пустота,

И воздух можно расколоть

на льдины.

Любой из нас

К семнадцати годам

Всерьез считал себя землепроходцем,

И верил я, что по моим следам

Сюда пришло впервые даже солнце…

По голубым фарфоровым чашкам разлили медового цвета пахучий чай. Семь лет назад мои однокурсницы, распределившиеся в Магадан, тоже повезли с собой хрупкие сервизы. Тогда это показалось нам пижонством, но теперь, сидя за магаданским столом, я вдруг поняла трогательную гордость этого вызова: за окном метель и полярная ночь, а на столе — фарфор. Под свист ледяного ветра с Нововеселой мы пили чай из полупрозрачных, тонко позванивавших чашек. Хозяин снова взял гитару, и художники-оформители из местного издательства тихо запели, собравшись в кружок. Они любили те же песни, что и мы. И от этого родства, связывавшего нас, людей одного поколения, через всю страну — тринадцать часов на ИЛ-18 — тяжело было встать и попрощаться, может быть, навсегда.

Уезжали мы на рассвете. Гулко цокая по только что выметенным плитам тротуара, мы поднялись от гостиницы вверх по проспекту Ленина к стали поджидать автобус. Рюкзаки, отягощенные моржовыми клыками, в последний раз оттягивали плечи. Было по-утреннему морозно, день нарождался прозрачный, не замутненный ни одной тучкой. Только высоко-высоко в темно-синем зените, просвечиваясь насквозь, как месяц в полдень, стояло длинное перистое облако.

В бестолковом Магаданском аэропорту — новое здание еще не действовало и только снисходительно поблескивало огромными модерными стеклами — мы протиснулись к одной из стоек и спросили, где наш самолет. «Опаздывает!» — ответила кудрявая дежурная и тут же убежала по каким-то совершенно неотложным делам. Мы и сами догадывались, что если самолета нет, то он опаздывает, но никаких уточнений так и не последовало. Выстояв порядочную очередь в столовке, мы съели биточки с холодными макаронами, а потом в мрачноватом, похожем на запущенный ангар или старое овощехранилище зале ожидания дожевали грудинку, предусмотрительно заготовленную в магаданском гастрономе.

Нашего ИЛа все не было. Ходили слухи, что он сел не то в Охотске, не то в Якутске и вроде бы сегодня его вовсе не будет. Велись раздумчивые переговоры: возвращаться ли в Магадан или попробовать выбить местечко в тесной аэропортовской гостинице. Мы не участвовали в этих совещаниях, потому что денег на гостиницу все равно уже не было.

Наш ИЛ-18 прилетел незаметно и тихо, когда пассажиры, истомившись, уже не в силах были его ожидать. Он сел в сторонке, будто чувствуя, что провинился, и мы заметили его усатое туловище только тогда, когда от него к аэропорту потянулась ниточка «чернокожих» с сетками, набитыми круглощекими арбузами, яблоками и дынями, светившимися, как портативные солнца. Север возвращался из отпусков. Душный аромат черноморских курортов, осеннее изобилие южных базаров — соблазнительная и недоступная уже нам роскошь волной прокатила сквозь бледные, не скрывающие своей восторженной зависти наши ряды и исчезла в отверстых дверях автобусов в такси.

— Пять лет в отпуске не был, и сейчас вот задержался! — мужчина в новенькой соломенной шляпе и желтых сандалиях, наверное час назад еще красовавшихся на полке магаданского универмага, нетерпеливо переминался у входа на поле. — В Минводы лечу, а солнышка, однако, уж не застану, — ни к кому не обращаясь, нервничал он. И вдруг, подхватив свою синюю авоську, ударился к самолету, придерживал на бегу новенькую шляпу, которая была ему маловата и все норовила соскочить. Тоненькая стюардесса прогнала нетерпеливого дядьку от трапа.

— Хоть бы немножко солнца застать, а тут тянут и тянут кота за хвост, — смущенно посмеиваясь, оправдывался он, покидая поле под надзором строгой стюардессы.

Когда мы взлетали, в самолете еще стоял тонкий аромат ташкентских дынь и переспелого дюшеса.

Сопки плавно повалились под крыло. Еще немного, и мы перестанем различать знакомые очертания Колымской земли.

Женщина-чукчанка, сидевшая впереди меня на кресле 3а, несколько раз беспокойно оглянулась, не то принюхиваясь, не то приглядываясь. Мы удобно откинувшись на креслах, безмятежно встречали ее озадаченный взгляд. Да, да, она не ошиблась: здесь, в салоне изящного лайнера, запахло ее родиной — тундрой. В сборчатом кармашке позади ее кресла, в камосной рукавице, излучающей запах яранги, мудро усмехался раскосый бог зверобоев — костяной пелекен, принесший нам удачу.

ФОТОГРАФИИ

У бухты Провидения.

Каждое утро охотник подходит к морю и вглядывается в даль, то свирепую, то прозрачно-спокойную. Какой подарок приготовило ему море — от Мечигменских лагун до мыса Дежнева?

Мыс Дежнева — самый край нашей земли. Сюда падают первые лучи восходящего солнца. Жители поселка Уэлен просыпаются раньше всех.

Сурова Чукотка и далека. Люди здесь почти не расстаются с меховыми одеждами. Но «Спидола», вертолет, свежие газеты — этим здесь никого не удивишь.

В этих горах проходили экспедиции геологов. Здесь, в центре открытой ими золотой страны, вырос юный город Билибино. Чукотское золото обрело мировую известность.

Киты — богатство, гордость, предмет вдохновения для чукчей. Самые ловкие и храбрые выходят в море, чтобы добыть кита. Бригадир уэленских зверобоев Лёлич — храбрейший из храбрых.

Жизнь любого хозяйства побережной Чукотки — олени и море. В колхозе имени Ленина 35 тысяч оленей. Да и в морском промысле лоринцы не менее удачливы: каждый день возвращаются зверобои с добычей. У председателя колхоза Г. Гутникова есть все основания быть довольным.

«Богата моя земля, — поет народный певец. — Стада жирных моржей лениво выходят на отмели. Самые сильные собаки несут на восход наши груженые нарты. Мой народ счастлив. И солнце над ним ласковее, чем вчера».

Остров Врангеля. Полярная ночь над Звездным.

Примечания

1

Копытница — болезнь копыт у оленей.

2

Керкер — женский меховой комбинезон.

3

Маттак — кожа кита с тонким слоем жира.

4

Ворвань — жир, вытопленный из морских животных.

5

Чаат — аркан, которым ловят оленей.

6

Чоттагын — передняя часть яранги перед теплым пологом.

7

Пыгпыг — мешок из тюленьей шкуры.

8

Местное название сусликов.

9

Бало́к — передвижная будка.

10

Ном — столица Аляски.

Content

Семь баллов по Бофорту

ТАНЕЦ ОТЛЕТАЮЩЕГО САМОЛЕТА

КОЛОКОЛЬЧИК У КОЛЮЧИНСКОЙ ГУБЫ

С ЛЕТЧИКАМИ НЕ ПРОЩАЮТСЯ

МЫ ОХОТИМСЯ НА КИТА

УАНГА

В ГОСТЯХ У «КОРОЛЕВЫ МЕХОВ»

МНОГО ДОРОГ — МНОГО ВОРОТ

АВГУСТ — В ТУНДРЕ ДОРОГИ ТОПКИЕ…

ЧЕМ ПАХНУТ ЯБЛОКИ?

КОГДА ЗАДУВАЕТ ПОЛУНОЩНИК

КЕЛЮЧ

ЗВЕРОБОЙ КРАСНОЯРОВ

НАТАША

ЗОВЕТ ВРАНГЕЛЬ

КАК ВЫЛЕТАЮТ В ЧЭКОВСКУЮ ТРУБУ

ЗОЛОТАЯ СТРАНА БИЛИБИНО

О КРАБАХ, ИСТОРИИ И АЭРОПОРТАХ

ФОТОГРАФИИ

Примечания