Ход конем

ПРИКАЗ ЗАЧИТАН…

Вечер. Низкое черное небо. Фонари пучками бросают желтый свет на обледеневшие тротуары. Вздрагивают от ветра клены. Пустынны улицы. Люди укрылись под теплый кров.

Старший оперуполномоченный уголовного розыска капитан Смирнов, зажав в кулак начисто выбритый подбородок, меряет редкими шагами до мелочей знакомый кабинет. Остановился у окна. Задумчиво побарабанил пальцами по стеклу, отошел к столу, склонился над бумагами.

Четыре не раскрытых квартирных кражи! И никакой зацепки! Преступники оставили следы. Но кто оставил? Что он, капитан Смирнов, окажет завтра утром на планерке? То, что кражи совершены одним «почерком»? Но чей это «почерк»? Кто так смело, но осторожно орудовал в квартирах? Курганские? Приезжие? Или те и другие вместе? Пожалуй, одни приезжие не смогли бы хорошо ориентироваться в чужом городе. А если они раньше жили здесь и приезжают только для того, чтобы напакостить? Что нужно сделать, чтобы найти и обезвредить преступников?

Алексей Николаевич вздохнул, сел за стол, достал авторучку и набросал на листе план работы на следующий день, затем запер бумаги в сейф, оделся и вышел из отдела.

Ветер усиливался. Начинало забуранивать.

Смирнов поднял меховой воротник, натянул поглубже шапку и, подталкиваемый ветром, двинулся по улице. Впереди, недалеко от перекрестка, маячила черная фигура. Что это? Навалившись на фонарный столб, стоит человек. Смирнов остановился около него, заглянул, под низко натянутый на глаза козырек.

— Что с вами? — спросил. — Заболели? Помочь?

Человек поднял осоловелые глаза. Лицо капитана посуровело.

— А-а, знакомый? Давненько не виделись. Ты где это так нагрузился?

— А что, дядя Леня? Выпил. Разве нельзя?

— Можно, но не до такой же степени! Погляди-ка на себя: на кого ты похож? На первосортного забулдыгу. Где пил?

— У людей…

— У старых дружков?

— Нет, дядя Леня.

— Частенько пьешь! Знаю. Завтра хотел вызвать тебя на беседу…

— Завязал я, дядя Леня! — встряхнулся парень. Обещал вам — сделал. Мое слово — закон. На честные пил. Может, кто и ворует, а я…

— Кто же ворует?

— Есть люди.

— И все-таки?

— Есть люди.

— Ох, ты и трепаться научился. Ни черта ты не знаешь!

Эти слова задели парня за живое, и он разошелся:

— Я? Трепач?! Да? Я не знаю, да? Да я воров в гробу видал. Мне с ними не детей крестить. Федьку Веревкина знаешь?

— Слышал.

— А бабу его, Вальку, знаешь? Не знаешь? Часики у нее на руке недавно появились. Новые. Подарок, кричит. Пускай подарок, не спорю. Но от кого? На деньги вор покупать не станет, ему деньги самому нужны во как! — Парень перечеркнул горло большим пальцем левой руки. — А ворованное для близкого человека не пожалеет, отдаст. Так что Вальку и Федьку пощупать надо!

— Ну, ладно, иди проспись. Пить будешь — пропадешь, попомни мое слово.

— Пойду, дядя Леня. Осталось недалеко, доползу. Извини, перебрал.

Парень оторвался от столба, поплелся, пошатываясь. Капитан поглядел ему вслед и зашагал дальше.

«Валентина и Федор Веревкины? Интересно. Плохо знаю их, живут не на моем участке. Но ничего. Завтра с утра надо заняться, — размышлял он. — Плохо пока все получается. Люди думают, милиция беспомощна, бессильна… И в этом доля моей вины, старшего оперуполномоченного Смирнова».

Ветер совсем рассвирепел. Мелкий сухой снег лентами плыл по гладкому асфальту. Снежные полотнища с бешеной яростью набрасывались на дома, тревожно хлопали раскрытые калитки. Поеживаясь, Алексей Николаевич юркнул в подъезд, быстро поднялся по лестнице на второй этаж, отпер автоматический замок. Дети спали. Клавдия сидела на диване и довязывала шерстяной носок. Увидев мужа, она прошла на кухню, зажгла газовую плиту, поставила котлеты и чай.

— И когда ты, Алеша, будешь приходить домой вовремя? Когда жить станем по-человечески? Вечно у тебя какие-то дела.

— Скоро, золотко, — как всегда отвечал Алексей Николаевич, усаживаясь за стол. — Вот когда выйду на пенсию, отдохну малость да на «гражданку» работать пойду.

Не любил Алексей Николаевич тихие должности. Такая уж натура. Всегда шел туда, где хлопотливее, беспокойнее. Так было и на фронте. По душе пришлась военная разведка: в тылу врага смерть как тень ходила по пятам, не раз был ранен, лечился. И снова в разведку! Последнее ранение было тяжелым, и его демобилизовали. Перед отъездом домой впервые приколол на грудь два ордена и шесть медалей.

Сложная профессия оперативника немыслима без творческого мастерства. Не только упорство, настойчивость и выдержка, особое чутье и смелость требуются от него, но и умение разговаривать с любым человеком, даже с самым замкнутым, умение расположить его к себе, слушать и рассказывать, а когда надо, молчать. Все это не сразу давалось Алексею Николаевичу, все это пришло с годами.

Алексей Николаевич допил стакан чая, поглядел в окно.

— Ну и непогодь. Давно не бывало такой падеры!

Не успел он пройти в спальню, задребезжал звонок. Смирнов открыл дверь и по лицу шофера догадался: что-то случилось.

— Дежурный послал за вами, товарищ капитан, — полушепотом сообщил шофер. — Убийство. Женщину убили…

— Сейчас выхожу. Ждите.

— Понял, — коротко ответил шофер и мгновенно исчез за дверью.

Алексей быстро сунул руки в рукава пальто, набросил на голову шапку, подошел к жене.

— Вызывают, Клава, — сдержанно произнес. — Серьезное происшествие. Ехать надо. Не ехать нельзя.

— Надо — значит, надо, Алеша. Поезжай. — Она взглянула в лицо Алексея как-то по-особому, ласково и грустно…

«Только убийства и не хватало, — с досадой думал капитан, подъезжая к отделу милиции. — Не было, как говорят, печали, так черти накачали. Не успел с кражами (разобраться, а тут еще убийство. Дела о кражах придется отложить. Не до них теперь».

Снег волной летел по улицам, вырывался за город, на простор.

*

Крытая машина, опоясанная красной лентой, остановилась около милиционера, охранявшего труп. Овчарка Люстра первой выпрыгнула из кузова. За ней ее хозяин старшина Давыдов, потом капитан Смирнов и остальные члены оперативной группы, возглавляемой начальником городского отдела милиции подполковником Гусевым, сухолицым неторопливым человеком лет пятидесяти.

Шофер развернул машину, и яркий свет фар осветил убитую. Она лежала метрах в пяти от тракта на небольшом пустыре.

— Товарищ Давыдов, применяйте собаку, — приказал Гусев. — Потом приступим к осмотру трупа и места происшествия.

Старшина отыскал подходящее место, скомандовал:

— След, Люстра, след!

Описав небольшой круг, овчарка натянула поводок и уверенно пошла по обочине тракта. За ней бежали Давыдов и Смирнов. Метров через сто пятьдесят Люстра метнулась в сторону и тотчас вернулась обратно, держа в зубах мужской клетчатый шарф. Давыдов погладил ищейку, положил шарф в карман и снова скомандовал:

— След, Люстра, след!

Вытянув острую морду, овчарка пошла дальше, натягивая поводок. Но вскоре закрутилась на одном месте.

Почему Люстра не повела дальше, Смирнов не знал, но предположений у него было много… От досады он закурил, подошел к старшине, спросил:

— Неужели дальше не пойдет?

— Нет, — твердо ответил Давыдов, сматывая поводок. — Я ее знаю.

Возвратившись к машине, старшина доложил подполковнику:

— След оборвался. Вот шарф. Люстра нашла недалеко от тракта.

— Это уже хорошо, — ответил начальник, разглядывая находку.

— Товарищ подполковник, преступник, видимо, был одет в пальто, — заключил капитан Смирнов. — Длинные полы мешали ему убегать, он расстегнул пуговицы, и ветер сорвал с него шарф.

— Вполне возможно, — согласился Гусев.

— Пустить бы Люстру на обследование местности, — предложил Смирнов. — Может, что-нибудь еще обнаружит.

— Как думает старшина? Толк будет?

— Можно попробовать, — ответил Давыдов.

— Давайте.

Старшина отстегнул от ошейника поводок, дал понюхать овчарке найденный шарф:

— Ищи, Люстра, ищи!

Собака петляла по снегу, описывала круги, ходила крест-накрест, старательно пронюхивая воздух, несколько раз приближалась к трупу и снова удалялась от него. Вдруг она выпрыгнула на тракт и подбежала к Давыдову, подняв морду. В зубах ее был нож с деревянной ручкой.

— Молодец, Люстра, молодец, — ласково говорил старшина, принимая нож и приглаживая серую короткую шерсть на голове овчарки…

Домой капитан Смирнов возвратился глубокой ночью. Засыпая, он думал о происшествии. Бесспорно, найденные Люстрой шарф и нож при расследовании очень помогут. Убийца побоялся запачкаться в крови и потому бросил нож… Это понятно. Но кто убитая? Надо скорее установить личность. Нужно еще раз хорошенько проверить ее одежду: ночью могли кое-что недоглядеть…

Разбудил Алексея Николаевича резкий звонок будильника. В квартире никого не было: Клавдия ушла на работу, дети — в школу. Умывшись но пояс холодной водой, Смирнов наскоро съел ватрушку с молоком и вышел на улицу.

Начинался день, безветренный, розовый. Морозный воздух отгонял усталость. Под сапогами похрустывал снег. Вот и морг. Здесь капитан Смирнов бывал и раньше, и при каждом новом посещении чувствовал себя подавленно. На фронте у него такого ощущения не было. Там было понятно, за что гибнут люди. А тут…

Алексей Николаевич стал детально изучать одежду пострадавшей: карманы, обшлага на рукавах пальто. Женщины имеют привычку кое-что здесь хранить. Стоп! Что это? Почтовый перевод на имя Пушкаревой Светланы Ивановны… Так. Если даже не она погибла, то личность убитой уже можно установить…

Из морга Алексей Николаевич приехал в отдел милиции. От дежурного узнал, что его ждет начальник. Вскоре в кабинете появился подполковник Гусев. Он сообщил, что для раскрытия убийства создана оперативная группа, что в нее включен он, старший оперуполномоченный Смирнов.

— Сейчас же поезжайте в морг, — продолжал начальник, — и еще раз самым тщательным образам проверьте одежду убитой, нет ли при ней каких бумаг, по которым можно было бы установить личность.

— Я только что оттуда.

— Ну, и как?

— Нашел извещение на получение перевода. — Алексей Николаевич достал из кармана бумажку и протянул начальнику. — Больше ничего нет.

Прочитав извещение, подполковник устало провел ладонью по лицу, негромко сказал:

— Хорошо. Немедленно займитесь, Алексей Николаевич, Пушкаревой. Если убита она, мы сегодня же должны знать о ней все.

— Понял.

Уходя из кабинета, Гусев оглянулся, произнес:

— Моя машина у подъезда. Можете брать ее.

— Ясно, — ответил Смирнов, натягивая пальто.

Через полчаса капитан подъезжал к дому, который значился в извещении. Убитой оказалась Пушкарева.

Остаток дня он провел в городе, собирая данные о пострадавшей. А вечером, по заданию Гусева, разрабатывал план оперативно-розыскных мероприятий и следственных действий. Он понимал, что сначала надо разгадать, за что убита Пушкарева, а потом уже придет ответ на главный вопрос: кто убийца?

Алексей Николаевич перебирал в памяти всю жизнь Пушкаревой. Была замужем. Семейного счастья не получилось. На ребенка получала алименты. Бывший муж в прошлом судим за хулиганство. Его ли рука не дрогнула?.. Кое с кем имела натянутые отношения. Значит, месть не исключена. В быту вела себя достойно, жила для ребенка. Убийство на почве ревности отпадает. Разбой? Нет, не должно быть: денег и ценностей при себе не имела. За что же все-таки лишили жизни Пушкареву? Кому помешала она и почему? Чья рука держала нож?

Утром, после обсуждения на оперативном совещании, подполковник Гусев утвердил план раскрытия убийства. Выполняя его, оперативная группа допросила десятки людей, проверила тех, кого можно подозревать в преступлении, в том числе и бывшего мужа погибшей. Но никакого проблеска на успех.

Поиски затянулись.

Огорченный неудачей, капитан Смирнов, которому теперь поручили одному «вести дело», ходил сам не свой, пришибленный, редко улыбался, злился на себя. Еще и еще раз сопоставлял факты, события, настойчиво проверял малейшие сигналы. Но напасть на след преступника не мог.

*

Валентина Веревкина, рассказывая о своей жизни, заметно волновалась: то и дело пожимала узкими плечами, делая вид, что совсем не понимает, зачем привезли ее в милицию. Разговаривая, она разглядывала Алексея Николаевича: узкое длинное лицо, изрезанное морщинками, аккуратно зачесанные назад седые волосы, карие серьезные глаза под пышными ресницами.

— Вот так и живу, — закончила Валентина, поджав тонкие губы.

— Вы, кажется, не так давно справляли свой день рождения? — поинтересовался оперативник, навалившись плоской грудью на стол и продолжая изучающе следить за каждым движением собеседницы.

— Да, отметили маленько. Что вы? Нет, скандала и шума не было. Все обошлось тихо и мирно.

— Много было гостей?

— Гостей? Господи, какие там гости! Всего один товарищ моего мужа!

— Кто он?

— Зовут Толиком.

— Фамилия?

— Не знаю, он приезжий.

— Где живет?

— Тоже не знаю, не говорил.

— Что он о себе рассказывал?

— Ничего не слышала. Что подарили? Ничего особенного.

— А часы? — резко спросил капитан Смирнов.

— Ах, да…

— Кто подарил?

— Толик. Паспорт? Нет, паспорта на них Толик не давал. Где взял? Не знаю. Купил, наверное.

— Те самые, что у вас на руке?

— Да, эти.

— Взглянуть можно?

— Пожалуйста, — Веревкина подошла к столу, протянула руку.

— Вы снимите их. С вашего разрешения я посмотрю механизм.

— Пожалуйста.

Валентина расстегнула ремешок, подала часы. Алексей Николаевич бережно, как большую ценность, положил их на стол перед собой, достал из сейфа толстое дело, перевернул несколько листов, исписанных размашистым почерком, отыскал нужную страницу с подчеркнутыми красным карандашом цифрами 220 399, осторожно и ловко снял скальпелем корпус, достал из стола лупу и отчетливо увидел на механизме те же самые цифры.

— Часы ворованные, — сказал он, поднимая голову.

— Как?! — вырвалось у Веревкиной.

— Очень просто. Они выкрадены вместе с другими вещами. Из квартиры. Так что вам, гражданка Веревкина, придется проститься с подарком. Мы возвратим часы тому, кому они принадлежат. Да и только ли часы вам подарили?

Оперативник теперь уже не сомневался, что вышел на след: действовать начал решительно, быстро.

Веревкина время от времени умолкала, задумывалась, часто на вопросы отвечала неопределенно. Желая ускорить допрос, получить точные ответы, Смирнов сообщил Веревкиной, что у нее дома немедленно будет произведен обыск. Расчет оказался верным. Веревкина стала отвечать на вопросы быстрее, точнее, хотя не всегда полно. Смирнов чувствовал, что она знает больше, что-то недоговаривает, но обстоятельства торопили его, и он спешил закончить допрос. Главное — обыск! Скорее — обыск! И Смирнов записывал только основное. Вскидывал седую голову, повторяя одно и то же:

— Так, так, дальше.

Спустя несколько минут, Веревкина подписала протокол, недовольно вздохнула и вышла в коридор. Ждать пришлось недолго. Скоро ее пригласили в машину, где уже сидели два парня, одетые в форму курсантов школы милиции. Алексей Николаевич сел рядом с шофером, резко захлопнул дверцу. Газик сорвался с места.

День был теплый. Машина шла быстро. Из-под колес вылетали комки сырого снега. Смирнов повеселел, не чувствовал прежней усталости, недовольства собой. Пускай пока не задержан Федор Веревкин, не получены точные данные о Толике, но уже одно то, что он, Смирнов, сейчас найдет много краденых вещей — хорошо! Все же Веревкина струсила, узнав, что будет обыск. Рассказала. Правда, она во всем обвиняет Толика, выгораживая Федора, но это не так важно, можно разобраться потом.

Машина остановилась на окраине города у старого крестового дома.

— Наша половина от ворог, в другой живет моя мама, — пояснила Веревкина, открывая калитку.

Во дворе, на длинной цепи, заметался, захлебываясь, большой черный пес. Веревкина бросилась к нему, угрожающе прикрикнула, и пес, припав на все лапы, перестал лаять. Валентина затолкнула его в деревянную будку, прикрыла отверстие дощатым щитом, закрепила засовом.

— Проходите, — сказала Она, продолжая стоять у конуры.

— Злой у вас сторож, — заметил капитан. — Богато, видно, живете.

— Какое уж там богатство, — ответила Веревкина, направляясь к дому. — Федор любит собак, приходится держать. Да и живем-то на самом краю города. С собакой повеселее.

— Так оно, — согласился Алексей Николаевич, — поднимаясь на крыльцо. — Товарищи помощники, а понятых полагается нам иметь или нет? — обратился он к практикантам. — Потрудитесь пригласить…

Скоро в доме появились две девушки. Смирнов разъяснил им права и обязанности и предложил Валентине Веревкиной добровольно выдать все вещи, не принадлежащие хозяевам.

Из большого старинного ящика, обитого вкрест широкими лентами железа, Веревкина вытащила длинный черный чемодан, поставила к ногам капитана, стоявшего у кухонной двери, сказала:

— Вот. Принес Толик. Больше ничего нету, хоть дом переверните!

— Дом переворачивать не станем, а обыск сделать обязаны по закону, — официальным тоном произнес Смирнов и, обращаясь к помощникам, добавил: — Приступайте, товарищи, к обыску.

Искали всюду: осмотрели шкаф с посудой, кухонный стол, перебрали содержимое большого старинного ящика, стоявшего у окна, заглядывали на печь, спускались в подполье. Шифоньер, комод, диван, койка — все проверялось тщательно, добросовестно. Старший оперуполномоченный не упускал из виду Валентину и внимательно наблюдал за действиями практикантов, временами предупреждая: «Осторожно, не разбейте» или «Поставьте туда, где взяли».

Но как ни старались помощники Смирнова, ничего не нашли. И, казалось, искать больше негде, каждый квадратный метр проверен, обследован. Парни замерли, вопросительно поглядывая на капитана. Смирнов понял их. Не спеша подошел он к койке, снизу приподнял настенный ковер, постукал по стене кулаком, перевел взгляд на другую часть стены, которой не касался ковер, резко повернулся к Веревкиной.

— Почему под ковром свежая побелка?

— Не знаю, — растерянно ответила хозяйка. — Я не белила.

— Кто белил?

— Не знаю, правда.

Практиканты удивленно переглянулись, поняв, видимо, куда клонит капитан. Понятые зашептались, с неодобрительной улыбкой поглядывая на хозяйку.

По указанию Смирнова помощники убрали ковер, осторожно сняли штукатурку. Еще небольшое усилие — и из открывшегося тайника извлечены два добротных мужских костюма, дамское дорогое платье, туфли. Капитан недовольно поглядел через плечо на Веревкину, повернулся, подошел к ней вплотную и тихо потребовал:

— Дайте нам фотографию Толика.

Смирнов не знал в лицо вора. На вопрос, нет ли фотокарточки, хозяйка могла ответить отрицательно. Поэтому выгоднее было сказать: «Дайте».

Веревкина молча долго переворачивала листы альбома, потом отыскала небольшую фотокарточку. С нее глядел широкоскулый мужчина с челкой на узком лбу. Разглядывая незнакомую физиономию, Смирнов спросил:

— Когда он фотографировался и где?

— Не знаю.

— Давно подарил?

— Не дарил он. Как-то пьяный шарился в своих карманах и обронил. Я подобрала, а отдать забыла. Так она и осталась у нас…

Во второй половине дома обыск прошел быстро. Мать Веревкиной провела участников обыска в комнату, из-под койки вытащила огромный узел…

Проверили сени, чуланы, чердак и сарайки. Безуспешно. Глаза старшего оперуполномоченного задержались на собачьей конуре. Он предложил Веревкиной перевести пса в сарай. Сдвинуть с места конуру не удалось: она была прочно закреплена. Смирнов заглянул внутрь, палкой разрыл солому.

— Ого! Деревянный настил? Неплохо псу живется. А ну-ка, помощники, оторвите одну доску, — сказал капитан, выпрямляясь. — Нет ли там чего-нибудь для нас интересного?

— Есть, товарищ капитан! Есть! — радостно воскликнул один из практикантов, оттягивая топором конец доски. Тут же он извлек из-под пола клеенчатый мешок, туго чем-то набитый.

Да, здесь был второй тайник.

Веревкина разводила по сторонам руками и тараторила:

— Не знала. Честное слово, не знала. Надо же! Надо же!

— Про этот тайник вы, Веревкина, могли и не знать, — произнес оперативник. — Но неужели вы ничего не знали про тайник в стене?

— Тоже не знала. Ей богу. Хотите — верьте, хотите — нет. Могли они и без меня сделать. Если у меня чемодан был — отдала. У мамы был узел — не утаила, на допросе сказала.

Спустя некоторое время работники милиции усаживались в машину. В сарае сердито рычал черный пес. Валентина Веревкина стояла у калитки.

В отдел милиции Алексей Николаевич возвращался в веселом возбуждении. Он много говорил, шутил и улыбался. Улыбался всем: и тем, кто ехал с ним в машине, и тем, кто просто шел по улице.

Скоро капитан докладывал подполковнику Гусеву:

— У Веревкиной и ее матери изъято много вещей. Муж Веревкиной, Федор, находится в командировке. Где живет Толик и куда он уехал — установить не удалось.

— Что говорит Веревкина? — спросил начальник.

— Твердит, что чемодан и узел приносил Толик.

— А ваше мнение, Алексей Николаевич?

— Федор Веревкин, несомненно, причастен к кражам. Его надо немедленно задерживать, допрашивать и ставить вопрос об аресте.

— Верно. Это я беру на себя. А вы займитесь Толиком. Кстати, фамилия его известна?

— Кое-кому рекомендовался Чемодановым. Родом, говорят, из Шадринска.

— Насколько это верно? — осведомился подполковник.

— Утверждать не берусь. При обыске нашли его фотокарточку.

— Да? Отлично. Молодцы. Размножьте ее, используйте в розыске.

— Будет сделано.

— Если ко мне вопросов нет, можете идти.

Алексей Николаевич ушел, плотно прикрыв за собой дверь.

*

Затянувшееся следствие по делу Пушкаревой беспокоило областное управление охраны общественного порядка. Вызывали капитана Смирнова, слушали о проделанной работе, о мероприятиях на будущее. Нет, его не ругали, его только пожурили. На прощание сказали: «Мы надеемся, Алексей Николаевич, думаем, что преступник будет найден».

Вечер выдался теплый. Тихо валился мягкими хлопьями снег. Алексей Николаевич еще раз обходил район происшествия. В этом краю его знали многие, встречали как близкого человека.

В пятистенном домишке, куда завернул Смирнов, горел свет. Окна изнутри задернуты занавесками, снаружи — прикрыты ставнями. Хозяин встретил Алексея Николаевича приветливо. Разговорились. Вспомнили случай, который произошел незадолго до убийства Пушкаревой: некто Загребаев, пьяница и дебошир, изрезал вещи и изломал мебель у своей сожительницы Грибановой, угрожал ей.

— Постой-ка, капитан. А какая одежда была у Пушкаревой? — неожиданно спросил собеседник. — Какая? Припомни.

Закрыв глаза, Смирнов задумался, а затем медленно произнес:

— Неужели ошибка в объекте? Неужели Загребаев с пьяных глаз принял Пушкареву за Грибанову? А могло быть. Ночью тем более. И как мне раньше это в голову не пришло, черт возьми?

— Бывает, капитан.

— Спасибо вам за такую загадку. Даже в том случае спасибо, если Загребаев окажется не виновен. В нашем деле всякое случается. Иной раз многие ниточки тянутся к какому-нибудь человеку. Кажется, еще вот-вот, и он будет уличен в преступлении. А в конце концов — пшик, все лопается, как мыльный пузырь.

— Жизнь — штука сложная, капитан.

— Да, очень сложная. Что верно, то верно. Ну, ладно, мне пора, до свидания.

Алексей Николаевич поднялся со стула и протянул руку хозяину.

Утром старшего оперуполномоченного Смирнова на планерке работников уголовного розыска не было. В отделе милиции он появился во второй половине дня. Раздевшись, поспешил к начальнику.

— Пушкареву мог убить Загребаев, — доложил он.

— Почему?

— По ошибке.

— Именно? И что он за личность?

— В прошлом два раза судим за хулиганство. Вспыльчив. Последнее время не работал, жил, где придется, ночевал чаще у матери. Незадолго до убийства угрожал расправой своей бывшей сожительнице Грибановой. Грибанова имеет точно такое же пальто и шапку, как и Пушкарева. Да и фигурой они схожи, и ростом. В день убийства Загребаев пьянствовал у своего приятеля… Ушел в десять часов вечера. На нем было длинное пальто и такой же шарф, какой нашла овчарка. Пьяный, да еще ночью, он мог принять Пушкареву за Грибанову.

— Где он находился после десяти вечера?

— Время не установлено. Во втором часу заявился к матери, а утром выкрал у нее кое-какие вещи, продал их, снова пил, потом исчез. С того дня ни родные, ни знакомые, у которых он бывал, его не видели. Как в воду канул!

— Да-а. Вот, пожалуй, наиболее вероятная версия, — сказал начальник, выслушав старшего оперуполномоченного. — Ее надо проверить очень тщательно. Мать допросили?

— Пока нет. Но она уже здесь, привезли. Допросим и предъявим на опознание шарф и нож.

— Правильно. Если Загребаев будет достаточно изобличен, объявляйте его розыск.

— Понял. Можно идти?

— Да.

Капитан Смирнов задержался на несколько минут, потом неторопливо шагнул через порог кабинета.

*

Федор Веревкин давал показания. Да, четыре кражи он совершал вместе с Анатолием Чемодановым. Нет, он не совсем хорошо знает своего партнера. Познакомился с ним по пьянке на вокзале, документов не видел. О себе Толик не любил рассказывать. Да и он, Веревкин, не любитель расспрашивать…

Не знали ничего об Анатолии Чемоданове и в Шадринске. Он не значился ни в живых, ни в мертвых. Это не удивило капитана Смирнова. Он понял: фамилия вымышленная, преступник хитер и опытен. Нужно предъявить карточку на опознание тем, кто прежде судился, а сейчас живет честно, и тем, кто хорошо знает в лицо многих жителей города.

Шли дни. Люди подолгу разглядывали маленькую фотографию, вертели ее в руках, близко подносили к глазам или вытягивали руку, стараясь издали разглядеть физиономию с челкой на лбу. Но никто Анатолия Чемоданова не знал. Временами капитана Смирнова охватывало беспокойство, но он не вешал голову, не верил скептикам, которым казалось, что след матерого преступника потерян безнадежно. Какое-то шестое чувство убеждало Алексея в том, что не сегодня, так завтра кто-нибудь все равно скажет: «Да, я узнаю это лицо». И он, Смирнов, вместе с другими работниками продолжал терпеливо и настойчиво искать.

— Помилуйте! Какой же это Анатолий Чемоданов? Валентин Крутиков, вот кто он! Да, да. Чрезвычайно опасный тип, Вор со стажем и опытом. Сидел не раз. Недавно появлялся в городе. Говорят, имеет пистолет.

Алексей Николаевич облегченно вздохнул, сказал:

— Большое спасибо. Теперь Крутиков, он же Чемоданов, не опасен. Песенка его спета.

*

Полученная из управления охраны общественного порядка Новосибирской области депеша гласила: «Разыскиваемый вами Загребаев… прибыл в поселок Коченево…»

В тот же день Смирнов выехал в срочную командировку. Поезд пришел в Коченево поздним вечером. В отделе милиции Смирнову сообщили, что Загребаев весь день пьянствовал. Решено было задержать его утром. Но позвонили с ближайшей станции, сообщили, что на вокзале появились двое подозрительных, навеселе. Один ходил к магазину и осматривал его. «Не Загребаев ли уж тут действует?» — подумал Смирнов. Вместе с коченевскими коллегами он выехал на станцию Захолустное.

Одним из задержанных оказался Загребаев…

И вот — допрос. Скрестив вытянутые ноги, Загребаев неподвижно сидел на стуле, медленно цедил слова сквозь редкие зубы, подолгу обдумывал ответ на каждый вопрос. В охрипшем голосе ни раздражительности, ни нервозности.

К допросу Алексей Николаевич готовился серьезно и тщательно, еще раз изучил уголовное дело, кое-где между листами сделал закладки, чтобы можно было быстро отыскать нужные показания свидетелей и другие необходимые документы. Он понимал: преступника голыми руками не возьмешь. Только неопровержимые доказательства могли подействовать на него, заставить говорить правду.

Загребаев лжет, изворачивается, дает неопределенные и путаные ответы. Но капитан Смирнов терпеливо и спокойно зачитывает показания за показаниями. Каждая новая страница — неприятная неожиданность для Загребаева. Каждый его шаг зафиксирован, изучен, проанализирован.

— Давайте, Загребаев, говорить начистоту: скажите, за что вы убили Светлану Пушкареву? — спросил капитан, решив, что настал момент, когда можно ставить вопрос прямо в лоб.

— Я, убил? Пушкареву? — переспросил Загребаев, нагло округлив глаза. — Никакую Пушкареву знать не знаю.

— Правильно, вы ее не знали, но убили.

— Да бросьте вы нахаловку лепить. Не пролезет, не те времена.

— Скажите, Людмилу Грибанову вы знаете? — неожиданно спросил оперативник, откинув корпус тела на спинку стула.

— Когда-то знал. Ну, и что из этого? — раздраженно прохрипел Загребаев.

— Как вы ее знали?

— Жил с ней. Ну и что?

— А то, что вместо Грибановой вы лишили жизни Пушкареву! — вскипел Смирнов, перекидывая листы и тыча пальцем в неровно исписанные страницы. — Вот показания живой Грибановой, вот — Белозерцевой, здесь — вашей матери, тут — сестры… Дать очные ставки?

— Наговорить можно много.

— А это что? — резко спросил капитан, достав из стола нож и клетчатый шарф. — Что это? Шарф опознали многие, в том числе и ваша родная мать. Этот нож видела у вас Грибанова. Рана нанесена именно этим ножом. Есть заключение экспертизы. Вот оно. — Оперативник раскинул листы с красной закладкой. — Можете прочесть, разрешаю.

Увидев нож и шарф, Загребаев вздрогнул, нераскуренная папироса выпала из руки, лицо побледнело, руки беспомощно отвисли к полу.

— Нож вы выбросили, побоялись испачкаться в крови. Шарф сорвало ветром.

Убийца молчал.

— Ну, будем говорить?

— Пишите, — буркнул Загребаев, и тяжелый подбородок упал на грудь.

— Я Грибанову не хотел убивать. Решил только припугнуть…

*

Напрасно и Валентин Крутиков пытался уйти от возмездия, петляя из одного города в другой: Челябинск, Москва, Ленинград, Новгород. Смирнов задержал его в Валдае.

*

Утром в переполненном зале шла планерка — обычное деловое заседание личного состава отдела милиции. Но закончилась она несколько необычно. В наступившей тишине начальник отдела подполковник Гусев отрывисто и громко зачитал приказ: «…За проявленную при раскрытии убийства Пушкаревой находчивости и смекалку, а также за разоблачение и ликвидацию опасной воровской группы Крутикова старшему оперуполномоченному уголовного розыска капитану милиции Смирнову Алексею Николаевичу объявить благодарность, наградить его ценным подарком…»

СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

Начальник уголовного розыска майор Сергеев, плотный, с широким русским лицом человек, собирался домой. Неотложные дела часто задерживали его на службе допоздна. Но сегодня он твердо решил закончить работу пораньше, побродить на чистом воздухе.

Сергеев решительно повернул в замочной скважине сейфа ключ, надел белую шляпу и направился к выходу. Но перешагнуть порог кабинета не успел, в дверях показалась тонкая фигура старшего лейтенанта Ухова.

— Вы домой, Андрей Захарович?

— Да. Что-нибудь случилось?

— Мамин и Бочкин задержаны, — с досадой сообщил Ухов.

— Неужели? — удивился майор, вскинув вверх густые брови. — Где они?

— В дежурной комнате. Руки в крови…

— Приведите Мамина, — недовольно сказал Сергеев, снимая шляпу.

Старший лейтенант медленно повернулся и вышел.

Минут через пять хмурый Мамин устало вошел к Сергееву, поздоровался, виновато повесил голову. Сергеев молча глядел на него, не предлагая садиться. Тишина, как петля, душила Мамина, и он заговорил:

— Простите, Андрей Захарович. Не хотел с ним связываться. Вынудил…

— Кто?

— Буров. Кто же больше?

— Что произошло?

— Были мы с Бочкиным в саду. Решили освежиться пивом. Смотрим, Буров подходит, ехидно улыбается: «Приветик работягам». Мы не ответили. Думали, пройдет мимо. А он, нахал, взял мою кружку и начал лакать. Потом Колькину опорожнил. Мы молчали. Вдруг он зашипел на Кольку: «Ты мне много задолжал за прошлое. Долг платежом красен, мальчик…» Мы продолжали молчать, думали отвяжется. Он не уходил, на роже — наглая ухмылка. Недоволен, что мы работаем и не признаем его. Потом стал стращать. Ударил Бочкина. Колька не стерпел… и понеслась душа в рай. Раскрасили мы Бурову рожу, ну, и башку, наверно, проломили, потом сами пришли в милицию. Вот и все.

— Да-а, — вздохнул Сергеев. — Случай не из приятных. Не сдержали вы слово, подвели меня. Наказать вас придется.

— Простите, Андрей Захарович, не хотели… Вынудил. Неужели из-за такого подлеца нас опять посадят?

*

Небо потемнело. Звезд не видно. Редкие тополя замерли. Заложив руки за спину, Сергеев тихо шагал по безлюдной улице. Мысли о Мамине и Бочкине не покидали его. Припомнилась первая встреча с ними. Произошла она несколько лет назад.

Слухи о краже денег у Кольки Бочкина поползли по училищу. Борька Буров, высокий, коренастый, с квадратным угреватым лицом и коротким тупым носом, уверял дружков, что деньги украл Мишка Мамин, по прозвищу Пескарь. Худенький, низкого роста, Мишка в самом деле чем-то напоминал пескаря. Учился он неплохо, соблюдал установленный в училище порядок, но ни с кем не дружил, держался от ребят в стороне, в разговоры вступал редко и неохотно. Его знали как тихого деревенского парнишку. Ребята шутили над Мишкой. Он терпеливо переносил насмешки.

Однажды вечером Бочкин вызвал Мамина на улицу. За углом общежития их дожидался Буров. Засунув руки в карманы брюк, он нетерпеливо ходил по какому-то условному кругу, нервно покусывая папиросу. Когда появились Бочкин и Мамин, Буров небрежно выплюнул окурок и тихо заговорил:

— Мишаня, мы тебя пригласили для важного разговора. Ты слыхал, что у Кольки выудили деньги?

— Слышал, — ответил Мамин и насторожился. — А что?

— У своих брать не дело. Возврати их. Немедленно. Сейчас же. Понял?

— Что вы, ребята… Я честное слово…

— Скажи кому-нибудь, Пескарь, а мы с Колькой оба видели, как ты на улицу убежал. Да и все говорят на тебя. У кого вздумал тащить? У Кольки, да? Колька — это я, Бур. А Бур — это Колька. Понял? — рычал Буров.

— Да вы что, ребята! У меня за душой всего пятерка.

— А ну, проверим. — Буров сунул толстый кулак в карман Мамина. — А это что? Откуда червонец, паскудина?

— Десятка? Не знаю, не было. У меня пятерка… Мама прислала.

Мишка растерянно глядел на деньги и дрожащим голосом продолжал твердить:

— Не брал я, ребята, честное слово, не брал.

— Где еще два червонца? Куда дел?

— Хватит, Борис, — вмешался в разговор все время молчавший Бочкин. — Пойдем.

— А ты чего прослезился? — ощетинился Буров, обращаясь к Бочкину. — Иди-ка вон к тому забору и жди меня. Я еще скажу пару слов Пескарю.

— Да брось ты, Борис! Хватит. Пошли!

— Иди, говорю, и жди меня! Ну, иди же!

Узкая спина Бочкина растворилась в сумерках.

Буров закурил, несколько раз подряд глубоко затянулся и прогнусавил:

— Мы, Мишаня, оба видели… У тебя нашли червонец. Доказательство на лицо. Куда ты попрешь? Ну, куда? Хочешь — заявим в милицию. Тогда тебе срок обеспечен. А вообще-то садить тебя жалко. Там не сладко, знаю. На собственном хребте-испытал. Тебе, деревенскому пацану, там житья не будет: каждому шпаненку ботинки чистить будешь. И заступников не сыщешь. Мы тебе простим, если ты поможешь нам провернуть одно пустяковое дело. Так что все зависит от тебя самого.

Буров раздавил ногой недокуренную папиросу. Огляделся. Кругом ни души. Только в темноте искрилась папироса Бочкина, да из-за крыши осторожно выглядывала луна, молчаливый свидетель всех ночных дел.

— Так вот, Мишаня, завтра ночью мы с Колькой пойдем на одно дело, — шепотом продолжал Буров. — Ты пойдешь с нами. Постоишь на карауле, куда поставим — и все: мы тебя не видели и ты нас тоже. Делать ничего не будешь, только постоишь. Минут десять-пятнадцать, не больше. Если кого заметишь — фонариком мигнешь. Колька будет следить за твоим сигналом…

— Но я же не брал, Борис.

— Да ты что, Песик! Докажи попробуй! А чего ты боишься? Ведь я сказал, что делать ничего не будешь, только постоишь… Если нас с Колькой припутают, мы тебя не выдадим. Скажем: были вдвоем. И бояться тебе нечего. Ну, а ежели с нами не пойдешь — тогда пеняй на себя. Я в долгу не останусь, падла буду. Запомни, песик. Меня здесь знают… — Буров взглянул на луну, откинул левую полу пиджака. Из грудного кармана сверкнул острый кончик ножа.

— Гляди и помни, — грозил Буров. — Если что… кишки выпущу… На размышления — сутки. Понял? Да не вздумай языком болтать. Боря Буров, когда надо, шутить не любит. Понял?

*

Спал Мамин беспокойно. Ему казалось, кто-то туго сжимает его горло. Он задыхался, звал на помощь. Лишь под утро, измученный, крепко и шумно захрапел. После подъема его с трудом растолкал сосед по койке.

В умывальной комнате никого не было. Мишка заглянул в зеркало и не узнал сам себя: лицо длинное, нос — острый, тонкий, маленькие серые глаза провалились. Наскоро умывшись, он заспешил на завтрак, на ходу натягивая поношенную рубашку.

Столовая шумела. Мишке казалось, что на него все смотрят косо, недоверчиво, с презрением. Мучительно перекошенное лицо его не выражало ни смелости, ни твердости. Молча пробравшись в угол, Мамин сел за стол, через силу съел суп, не дотронувшись до хлеба. В противоположном углу увидел Бочкина. Колька лениво и задумчиво шевелил толстыми губами.

После завтрака ребята бойко занимали места в классе. Появился преподаватель. Начинался обычный учебный день. На перерывах Мамин уходил из шумной толпы в сторону, изредка наблюдая за Бочкиным, который, видимо, чем-то был недоволен, часто курил и тер рукой широкий лоб.

«Наверно, дуется на меня», — заключил Мамин.

Весь день Мишка избегал встречи с Борькой. Но вечером Буров сам разыскал его…

*

Бурова допрашивал Сергеев. Борис не отрицал своего участия в краже. Да, десять наручных часов, изъятых у него, краденые. Но в магазин он не лазил. Там был Пескарь.

— Значит, стекло ломал Мамин. Он же орудовал в магазине, а вы с Бочкиным дожидались его на улице?

— Точно. Не верите, да? Спросите у Кольки.

— Где, конкретно, стоял ты и где Бочкин?

— Я около угла, где двери, а Колька у окна, слева.

— Когда, где и как вы договорились пойти на кражу?

— Позавчера вечером у нашего общежития.

— Во сколько?

— Около одиннадцати вечера.

— Кто предложил первый?

— Мамин. Что улыбаетесь? Не верите, да? Если я был судим, то и веры нет, да? Думаете, Пескарь не способен, да? Плохо его знаете, гражданин начальник. Мы у него были грузчиками, и только.

— Но грузить-то на вас было нечего. Десять наручных часов, браслеты, бусы, деньги — груз не велик. Один унесет, не так ли? В общем, чепуху не городи.

Буров молчал, упершись злыми глазами в пол. Руки дрожали. Он хорошо понимал, зачем нужны капитану Сергееву подробности. Неужели так же допрашивают и Бочкина? Тогда ему, Бурову, амба… Признают рецидивистом и вкатят срок под завязку.

— Когда, где, во сколько вы встретились перед тем, как пойти к магазину, кто подошел в условленное место первым, кто последним и что вас заставило пойти на такое серьезное преступление? — сыпались вопросы.

Буров, не поднимая головы, продолжал молчать…

В дверях показалось горбоносое лицо лейтенанта Рябковского. Он осторожно подошел к столу, положил перед начальником протокол допроса Бочкина и, наклонившись, шепнул:

— Это все, что я мог из него…

— Выжимают мокрые половые тряпки, — сердито сказал Сергеев, догадавшись, что хотел сказать лейтенант. — Мы же дело имеем с живыми людьми. Это надо понимать.

Лейтенант Рябковский стоял навытяжку, слегка наклонив вперед голову, и часто мигал. Капитан недовольно взглянул на молодого оперативника, ровно произнес:

— Можете идти.

Не обронив ни слова, Рябковский вышел. Некоторое время Сергеев не мог успокоиться. Он закурил, медленно склонил черноволосую, с большими залысинами голову над протоколом допроса Николая Бочкина. Читал не спеша, сосредоточенно анализируя каждую фразу. «Утешительного мало, — думал он. — Бочкин допрошен плохо. Вместо обстоятельного выяснения деталей протокол напичкан общими фразами. Роли каждого из преступников в совершении кражи из показаний не видно. Кто главарь и вдохновитель воровской группы — не ясно. За такие промахи надо строго предупредить Рябковского. Хотя… Хотя какой еще с него спрос. Не хватает опыта. Следует терпеливо доучивать… Хватка оперативника у него все-таки есть…»

Сергеев положил протокол допроса в папку и обратился к Бурову:

— Я жду ответа на заданные вопросы. Для обдумывания времени было вполне достаточно.

Буров упорно молчал. Да и что он мог ответить?

После допроса Андрей Захарович отправил Бурова в КПЗ и зашел к оперуполномоченному Ухову, который допрашивал Михаила Мамина.

— Что говорит Мамин? — спросил, опускаясь на стул.

— Показания интересные, товарищ начальник.

Сергеев прочитал протокол, серьезно взглянул на озабоченное, с провалившимися щеками лицо Мамина, выдохнул:

— Да-а, Буров все валит на тебя, Михаил. Может, историю с кражей денег у Бочкина ты придумал, а?

— Да что вы! Я рассказал всю правду. Никто у Бочкина деньги не крал, у него их не было. Вчера, после кражи, он сказал, что пошутил надо мной. Буров сам сунул в мой карман десятку и подцепил меня на крючок.

Мамин заплакал. Сергеев закурил папиросу сел рядом.

— Ну, ну! Только без слез. Нехорошо распускать нюни. Разберемся. Установим истину. На то мы и поставлены. Давай-ка потолкуем, как мужчины. Ты говоришь, в магазине не был. Так?

— Ага.

— При обыске у тебя нашли перчатки. Они твои?

— Ага.

— Во время осмотра магазина мы обнаружили на раме маленький лоскуток. Он от твоей правой перчатки. Вот и объясни, как лоскуток оказался на раме? Ведь сам он туда не прибежал? Согласен?

Миша вздрогнул. Маленькие глаза его от растерянности не мигали.

— Перчатки я не брал…

— Буров знал, где они лежали?

— Знал. Деньги искал в моей тумбочке.

— Та-ак, — задумчиво протянул Сергеев. — Уведите Мамина, товарищ Ухов. После обеда Бочкина ко мне…

Нет, он, Сергеев, не забыл первую встречу: нагловатый, с прищуром, взгляд Бурова, заплаканные маленькие глаза Мамина, колебания Бочкина на втором допросе, а затем его правдивый рассказ.

С того дня прошло несколько лет. Однажды в коридоре отдела милиции Сергеев встретил заметно возмужавших Михаила Мамина и Николая Бочкина.

— А-а, старые знакомые. Здравствуйте!

— Здравствуйте, гражданин начальник, — в один голос ответили парни.

— Не ко мне ли?

— К вам, Андрей Захарович.

— Заходите. Освободили досрочно?

— Да.

— Молодцы. Как думаете продолжать жизнь?

— Пришли к вам за помощью.

— Что в моих силах, попытаюсь сделать. — Сергеев подошел к окну, распахнул форточку, лицо обдало волной свежего воздуха.

Мамин легким взглядом окинул кабинет. Перед двухтумбовым столом — маленький столик, которого раньше не было. Не было и мраморного чернильного прибора с авторучками. Новое — ковровая зеленая дорожка с малиновыми полями. Вместо дивана — у стены ровный ряд новых стульев. Сергеев — майор, был капитан. Толковый мужик, умный. Такому и подполковника можно дать. Лицо грубеет, морщин стало больше. Начал стареть.

Бочкин думал о своем. Ему не хотелось ворошить прошлое… Мамин же настойчиво советовал рассказать все. Но Николай колебался.

Майор сел. Широкой грудью навалился на стол, раскинул по сторонам согнутые в локтях руки.

— Ну, выкладывайте!

Долго рассказывали Мамин и Бочкин Андрею Захаровичу, что испытали и пережили за минувшие годы. В исправительно-трудовой колонии закончили десять классов вечерней школы, получили благодарности за старание на работе, решили жить честно.

Сергеев интересовался, как в колонии организована культурно-воспитательная работа, какие кинофильмы демонстрировались последнее время, есть ли самодеятельность, каким рабочим специальностям обучают заключенных.

Ребята охотно рассказывали, перебивая друг друга.

— Значит, вы теперь друзья? — майор дружески улыбнулся.

— На всю жизнь! — твердо ответил Мамин. — Вы и лейтенант Ухов нас сдружили. Вам тогда Бочкин рассказал правду. Но он кое-что утаил. Если разрешите, расскажет сейчас.

— Разумеется, разрешаю, даже прошу.

— Ведь Бочкин — тоже жертва Бурова. Правда, Николай?

— Правда, — пробасил Николай и смолк.

Майор доверчиво поглядел на Бочкина. Бочкин продолжал:

— Все произошло неожиданно: сперва Буров казался мне просто парнем-шутником. Пригласил выпить раз, другой… Платил за все. Когда кончились деньги, попросил продать костюм, почти новый. Он его не носил. Говорил, цвет не нравится. Я продал. Вскоре он задумал пошутить над Михаилом. Затея и мне показалась забавной. Я согласился. Потом оказалось, что в тот вечер он, волчина, обработал нас обоих. Как? Очень просто. От Михаила Буров подошел ко мне и говорит: «Колька, если ты не поможешь мне в одном деле, запросто уведу тебя с собой в колонию. Рано или поздно меня все равно посадят. Мне не страшно. Я там бывал. А каково тебе? Костюм-то мы с одним кирюхой украли, а ты продал. Соучастие, браток. Есть в кодексе статья… И в тот вечер я ходил в твоих туфлях, следы твои. Экспертиза скажет слово, пригвоздит к стенке. Подумай. Не поможешь, пойду один. Завалюсь, расскажу и о костюме, мне терять нечего. Нам с тобой следственные органы всадят вилы в горло».

Бочкин потер ладонью лоб, пошевелил губами.

— Боялся я раньше говорить об этом. Сейчас решил: дело прошлое. Да и жизнь пообтерла немного.

В цепкой памяти майора всплыло дело о костюме. Кража, правда, была раскрыта. Костюм возвращен хозяину, Арюмин, по кличке Тигренок, осужден. Он, очевидно, взял все на себя, побоялся тянуть Бурова. Лишившись Тигренка, Буров стал искать новых помощников. И нашел…

Нет, Сергеев не может простить себе недоработку по делу Арюмина. Ведь если бы с ним разобрались по-настоящему, значит, Бурова обезвредили бы раньше. Значит, жизнь Михаила Мамина и Николая Бочкина могла сложиться не так.

Бочкин по-своему оценил наступившую тишину. Ему показалось, что майор обиделся. И Николай негромко сказал:

— Мы сами виноваты, Андрей Захарович. Во всем. Были желторотые. Пускай бы сейчас Бурав попробовал…

— К сожалению, Буровы пока еще не перевелись, — озабоченно заметил Сергеев. — Они очень опасны тем, что втягивают на преступную тропинку неискушенных в жизни. Вот вы повзрослели, мыслите верно, решили честно жить и трудиться. Это похвально, очень похвально. Но одно дело — мыслить, другое, более сложное — уметь правильно жить каждодневно. И, если хотите, каждую минуту. И чтобы Буровы нам не мешали, надо добровольно, по велению совести контролировать их, контролировать строго. Всегда. Всюду. Всем обществом. Спрашиваете, как? Форм очень много.

Сергеев взглянул на часы и продолжал:

— Буровы живут среди честных людей. Так? Так. Люди видят их, соприкасаются с ними. Так устроена наша жизнь земная. Обокрал, скажем. Буров чью-нибудь квартиру. Что он делает дальше? Прячет похищенное. Где прячет? Чаще — у людей. Потом? Что украл — продает. Почти всегда за бесценок, иногда сам, иногда через барыг. Кому продает? Опять же людям. Купит у него костюм какой-нибудь Иван Иванович и доволен дешевой покупкой, не задумываясь над тем, почему добротную вещь отдают за пустяковую цену. Вот и получается: Иван Иванович помог преступнику избавиться от тяжелого груза, от доказательств. А когда милиция изымет покупку, Иван Иванович проклинает всех чертей, руками разводит: «Да я разве знал? Если бы знал — даром не надо». Для вора кражу совершить — раз плюнуть. Труднее найти надежное место для хранения краденого. И самое трудное — благополучно сбыть его. И если покупатель будет более осмотрителен и бдителен, у Буровых загорит земля под ногами.

— Это здорово! — воскликнул Мамин.

— А ты думал, в жизни все так просто, — серьезно заметил Бочкин, искоса поглядывая на друга.

Сергеев опять взглянул на часы:

— Ну, ладно, чем могу быть полезен?

Мамин и Бочкин переглянулись.

— На работу не берут, — пояснил Михаил. — Как увидят наши документы, отрубают: «Мест нет». Вот и решили к вам обратиться, Андрей Захарович.

— Хорошо. Помогу. Только учтите: моральная ответственность за вас на моей партийной совести…

Майор встал, пожелал Мамину и Бочкину удачи.

— Спасибо, Андрей Захарович, — почти в один голос радостно ответили друзья, покидая кабинет.

Сергеев хорошо помнит эту встречу: серьезные лица Михаила и Николая, их остриженные головы…

Вскоре после нее Сергеев поручил старшему лейтенанту Ухову почаще бывать на заводе, интересоваться поведением Мамина и Бочкина и, если надо, оказывать им помощь советом и делом. Все шло хорошо. Парни работали в одном цехе, в одной смене, работали на совесть. Их перестали контролировать.

И вдруг… через два года… «руки в крови…»

Да, он, Сергеев, знает: недавно возвратился из заключения Буров. Пока не работает, сидит на шее родителей… Он мог понахальничать… Мамин, конечно, не врет, не в его характере. Но Мамин и Бочкин неправы. Придется возбуждать уголовное дело…

*

Красный уголок, где проходило собрание рабочих, переполнен. Как только старший лейтенант Ухов изложил суть дела, градом посыпались вопросы. Затем выслушали Мамина и Бочкина. Начались прения. Первым выступил молодой рабочий Саша Мякишев.

— Ясное дело, товарищи, — начал он. — Буров — закоренелый преступник. Мамин и Бочкин случайно влипли в его грязные делишки. Прошу следственные органы отдать их нам на поруки.

По другому начал свое выступление секретарь комсомольской организации Игорь Волгин:

— Скажите, пожалуйста, разве в нашем законе сказано, что уголовника можно бить? Не сказано. Разве этого не знают Мамин и Бочкин? Знают. Почему они распустили руки, затеяли драку? Кто им дал такое право? Закон? Нет. Они опозорили нас, товарищи…

Волгин окинул взглядом собравшихся, оценивая, какое впечатление произвела его речь, и мягко добавил:

— Можно, конечно, взять их на поруки.

Юрий Резниченко говорил медленно, но резко:

— Нечего здесь много судить-рядить. По-моему, Буров, Бочкин и Мамин — одного поля ягода. Хулиганов надо держать за решеткой, а не баюкать на руках общественности.

Красный уголок зашумел, как растревоженный улей. Список выступающих быстро пополнялся новыми фамилиями. Наконец, председатель собрания крикнул:

— Тише, товарищи! Слово имеет начальник уголовного розыска, майор милиции Сергеев!

Все притихли. Сергеев говорил тихо, спокойно:

— Товарищи рабочие! Кого можно брать на поруки и как — вот что главное. Одно дело, когда проголосуют — и с плеч долой, тут же забывают о человеке, за которого поручались. Это чисто формальный подход к вопросам поручательства. Я лично против таких порук. Они не оправдывают себя на практике. Другое дело, когда за нарушителя будет отвечать не только весь коллектив, но и кто-нибудь персонально от имени коллектива!

— Правильно! — пронеслось по рядам.

— Преступление, совершенное Маминым и Бочкиным, не так уж опасно для общества, — продолжал майор. — Именно поэтому прокурор поручил вам решить их дальнейшую судьбу. Прокурор так и сказал: «Пусть решают рабочие. Скажут отправить Мамина и Бочкина в колонию — отправим. Возьмут на поруки, на свою ответственность — пускай берут». Вот и решайте сами.

— Правильно!

— Возьмем на поруки!

Председательствующий громко застучал по графину, призывая соблюдать тишину. Когда красный уголок угомонился, председатель сказал:

— Кто за то, чтобы Мамина и Бочкина взять на поруки — прошу голосовать.

Взметнулся лес рук.

— Кто против? Воздержался? Таких нет? Кто согласен персонально воспитывать их, отвечать за них?

И снова, как по команде, поднялись руки.

Мамин и Бочкин, бледные, сидели в переднем ряду и часто дышали. Они готовы были обнять каждого и всех вместе, весь коллектив.

ПОСЛЕДНЯЯ КРАЖА

Александр Михайловский пил вторые сутки. На столе, кроме водки, хлеба и соленых огурцов, стояла большая стеклянная пепельница, переполненная окурками. Вдавленные щеки Михайловского посинели, глаза опухли. Временами голова беспомощно падала на стол, и он засыпал, но ненадолго. Через час-два снова тянулся за рюмкой, кусал соленый огурец, дрожащей рукой нервно совал очередную измятую «беломорину» в широкие, пропитанные табаком, зубы.

Вот уже полмесяца Михайловскому не сиделось, не лежалось, не спалось. Пока на работе — забывался. А придет домой — холодная змея внутрь заползает, жалит и жалит.

И зачем он обзарился на проклятый аккордеон? Зачем украл? Пьяному дурь в голову ударила? Да. Трезвый бы ни за что не решился. А суду все равно: пьяный ли, трезвый — неважно. Украл, значит, вор.

Надоело за решеткой сидеть, видеть колючую проволоку, чувствовать за спиной дуло автомата или карабина, слышать от конвоя одно и то же: «Шаг вправо, шаг влево — считаю побег, применяю оружие…» Не хочется туда, не хочется!

Только зажил по-человечески! Правда, вкалывать грузчиком тяжело, но зато платят добрые деньги. Да и бригадир хороший, с таким работать можно… Что же делать? Подкинуть аккордеон хозяину? Не гоже. Можно засыпаться. Уголовное дело по краже возбуждено, все равно искать будут, кто украл… Продать? Мало радости… Хранить у себя? Нельзя. Может нагрянуть угрозыск… Скажут: «Собирайся, Барбос, погулял — хватит». По имени не назовут. Таких они больше знают по кличкам. А Сергеев — это же ходячая картотека: многих помнит по фамилиям, адресам, кличкам… Ну, что делать? Может быть, Чирок прав? Если милиция накроет, засудят и срок дадут на полную катушку. Заявиться с повинной — тоже посадят, но срок будет меньше. Чирок советует топать прямо к самому Сергееву и выложить все. Сергеев — мужик стоящий. Но поверит ли он в раскаяние Барбоса? Поверит ли, что Барбос решил завязать навечно? Другому бы поверил, а Барбосу?..

Эти тяжелые размышления не давали покоя Александру уже много дней и ночей, особенно после встречи с Чирком. А тут еще в отпуск послали. И он запил.

Жил Михайловский с бабушкой на окраине города в пятистенном домишке. Бабушка не умела ворчать, как другие. Она только хлопала руками и вздыхала:

— Санушко, как жисть-то хорошо шла! Любо-мило было. И ты золотой человек был. А тут опять стал какой-то нелюдимый, ночами худо спишь, извелся весь, сосешь и сосешь папиросы, пировать стал. Пошто ты, Сано, кинулся в пьянку-то? Чует мое нутро беду-горюшко. Ох, Сано, Сано, замаялася я с тобой, грешница.

Михайловский, скрестив руки на груди, угрюмо кружил по избе, беспрерывно дымил папиросой, молчал. Бабушка продолжала:

— И в кого ты у меня пошел? Мать, покойница, была кроткая, добрая. Отец, слава ему небесная, был человеком обходительным, никого не обижал, старался добро людям делать. Пошел на войну — вся округа провожала. А ты? Неужто тебе такая жизнь не надоела? Пошто людей обижаешь, Сано? Не надо их обижать!

Михайловский останавливался, медленно поворачивал лицо к бабушке, тихо говорил:

— Раньше обижал, бабушка, теперь не обижаю.

— Неправда, Сано. Я на днях слыхала твою беседу с товарищем-то… как ты его… Чирком зовешь. Он велел тебе самому объявиться в милицию, что-то отнести велел.

— А-а, чушь городил.

— Чушь? А пошто он сказал, узнал тебя, а ежели бы кто другой, не ты, он сам бы увел в милицию-то.

— Ладно, бабушка. Потолковали, и ладно. Мне и без твоих слов тошно! — И Александр опрокидывал в рот рюмку за рюмкой. — Во всем разберусь сам, бабушка. Твое дело — поменьше говорить.

— Нет, Сано, не обижайся, но куролесить хватит.

Александр не отвечал, допивал остатки и бросался на койку, не раздеваясь.

На третий день утром Михайловский долго умывался, полоскал горло, растирал под глазами мешки. Потом съел огурец, попил рассолу, отошел к окну, замер в угрюмой позе, молча рассуждая сам с собой: «Вот так, Александр Васильевич, поколобродил, хватит. Пора за ум браться. Многие за последнее время завязали. Скула, Попенок, Крот, и даже Чирок. А какой он был! Пройдоха из пройдох, ворюга из ворюг. Пять раз садили. Если бы не амнистии и не другие скидки — умер бы в заключении стариком… А теперь? Человеком стал. Семьей обзавелся, детей заимел, хату отгрохал, телевизор собственный по вечерам смотрит. На работе — лучший электросварщик. Почет, уважение. По городу ходит — не озирается, с угрозыском рукопожатием обменивается. Живет и в ус не дует! А ты, Александр Васильевич? Кто ты? Барбос — и только. Почета и уважения пока не заработал. Да и не стремился к этому. Средненький рабочий — тем и доволен. Эх, если бы не этот дьявольский аккордеон. Зажил бы и я. Нет, хватит! Решено — пойду к Сергееву. Посадит — пускай садит. Много не должны дать. Отсижу последний раз — и на прошлое крест. Начну делать новую жизнь, честную, настоящую…»

Вытряхнув в печь окурки из пепельницы, Александр оделся, зашел в сарай, раскидал поленницу, взял мешок, в котором находился аккордеон, закинул его на широкую спину, через огород вышел на следующую улицу.

К центру города он пробирался неторопливо и настороженно, обходя стороной многолюдные места, боясь столкнуться с работниками милиции: могли задержать, а потом попробуй, докажи, куда и с какой целью шел…

Вот оно, белое здание городского отдела милиции. Сюда Барбос добровольно еще никогда не приходил. Его приводили или привозили… На минуту Михайловским овладел страх, он остановился, но затем решительно двинулся вперед. Не заметил, как миновал длинный широкий коридор, без стука открыл дверь начальника уголовного розыска майора Сергеева и сразу заговорил:

— Вот аккордеон. Украл я. На Заречной улице. Из дома… Прошло полмесяца.

Потом снял кепку, обнажив мокрую приплюснутую голову, продолжал:

— О пощаде не молю, знаю — отгулял на свободе. Прошу одно: пускай прокурор и суд примут во внимание мое раскаяние. Это последняя моя кража.

Удивленный неожиданным визитом, Сергеев внимательно глядел на Михайловского, слушал его. Майору не верилось, что перед ним стоит Барбос, тот самый Барбос, который за свои тридцать лет от роду не раз изолировался от общества судебными органами, имел авторитет в среде таких же, как и он. Кого, кого, но Барбоса Сергеев с повинной не ждал. Правда, майор знал о сносном поведении Александра Михайловского на производстве, но в свободное от работы время Барбос иногда появлялся в кругу «своих», держался независимо.

У отдельных оперативных работников уголовного розыска сложилось мнение, что сам Барбос на преступление не пойдет, но подтолкнуть кого-нибудь способен. Выходит, ошиблись. Плохо. Но уж коль скоро Барбос заявился добровольно, то наверняка он всерьез решил зачеркнуть прошлое.

— Присаживайся, Александр Васильевич, — деловито предложил Сергеев. — В ногах, говорят, правды нет.

Михайловский сел на второй от двери стул. «Александр Васильевич», — кольнуло Барбоса (так его никто не называл, и тем более угрозыск).

— Пришел, говоришь, с повинной? — задумчиво произнес майор, редко постукивая карандашом по большому настольному стеклу. — Правильно сделал, очень правильно. Сам додумался или кто посоветовал?

— И то и другое. После кражи места себе не находил. К вам идти боялся… Потом решил.

— Очень верно. Добровольная явка, будем надеяться, облегчит твое положение, намного смягчит ответственность. А наказание отбывать сейчас трудно. В заключении вашего брата не балуют.

Майор достал папиросу, размял ее, но вспомнил, что дал себе слово курить реже, положил обратно, пошевелил губами, проглотил слюну и снова заговорил:

— Возьмем, к примеру, тебя. Разве пришел бы ты сам, скажем, лет пять назад? Разумеется, нет. А сегодня пришел. И, наверное, мы, Александр Васильевич, можем надеяться, что с прошлым покончено.

— Начальник! Барбос двум верам не служит, ты знаешь. Ежели раньше я был «в законе»[1] — все знали и я не скрывал. Надумал жить честно — пятиться не стану, хоть голову мою отрежь.

— Пожалуй, верно, — согласился Сергеев. — Тогда ближе к делу. — Майор снял телефонную трубку, позвонил кому-то. В кабинет вошел старший лейтенант. Обращаясь к нему, Сергеев сказал:

— Это Александр Михайловский. Пришел сам. С повинной. Изымите аккордеон, допросите, приведите обратно.

Барбоса увели. Майор походил по кабинету, взвешивая все «за» и «против» Михайловского. Потом долго говорил по телефону с начальником отдела, который никак не соглашался оставлять Михайловского до суда на свободе, требовал немедленного ареста. Сергеев был против и упорно отстаивал свое мнение, выдвигая убедительные доводы. Наконец, начальник отдела сдался, предупредив, однако, что майор берет на себя большую и серьезную ответственность. Сергеев осторожно опустил на рычаги трубку, приподнял край левого рукава, заглянул на циферблат и, убедившись, что выдержал два часа, открыл пачку «Любительских», закурил.

Временами в кабинете появлялись сотрудники уголовного розыска. Один приходил просто посоветоваться по какому-либо неясному вопросу, другой — приносил для изучения и оставлял на столе толстое дело еще нераскрытого преступления, третий — какой-то план. Сергеев внимательно читал и после слова «согласен» аккуратно и старательно, хотя и неразборчиво, выводил свою подпись. Иные заходили по личным вопросам. Некоторых он вызывал сам…

Михайловского привели, когда Сергеев собрался на обед. Прочитав протокол допроса, майор громко сказал:

— Можешь шагать домой, Александр Васильевич. Придешь ко мне через два дня, во вторник, значит. К десяти. Да и прокурору, видимо, понадобишься.

Барбос растерялся, замигал, не находя слов для ответа. Он был уверен, что после допроса его уведут в КПЗ, а тут вдруг — домой! Овладев собой, он быстро заговорил:

— Спасибо. За доверие спасибо. В долгу не останусь. Я еще покажу, на что способен Барбос.

— Да ну? — Сергеев улыбнулся.

— Точно, начальник. Вот увидишь. Не я буду, если…

— Тайна?

— Тайна.

— Доверь.

— Не могу. Рано. Можно топать?

— Можно.

— До свидания. — Михайловский шагнул к двери.

*

В назначенное время Михайловский в отдел милиции не явился. Миновала неделя. Барбос не приходил. Дважды звонил прокурор, хотел лично поговорить с Михайловским. Сергеев беспокоился. Неужели Барбос струсил? Неужели скрылся? Если так — себе хуже наделал. Никуда не девается, под землей найдем и арестуем. А не дал ли Сергеев маху, уговорив начальника отдела не задерживать Михайловского до суда? Может, не стоило рисковать. Было бы куда проще сказать одно слово: «Посадить». И теперь не пришлось бы ломать голову, беспокоиться. Впрочем, плох тот оперативник, который разумно не рискует, огораживая себя догматическими рассуждениями.

Где же все-таки Барбос? На работе нет, говорят, в отпуске. Дома не бывал. Куда исчез? Почему?

Телефон предупредительно тикнул, потом раздались короткие настойчивые звонки. Майор понял: вызывает междугородняя станция.

— Сергеев, слушаю.

В трубке кричали: «Камышное, Камышное! Милиция? Говорите! Сергеев у телефона?»

— Да, майор Сергеев. Здравствуйте. Кого? Михайловского? Знаю. Задержали? Не отпускайте!.. Вас плохо слышно! Говорите громче! Редькина? Разыскиваем, да! Очень опасный. У вас натворил что-нибудь? Что? Редькина задержал Михайловский? Здорово! Так. Тогда передайте ему, пусть едет домой. Нам нужен. Редькина держите в КПЗ. Вышлем конвой… До свидания.

— Так вот она, Барбосова тайна! — И Сергеев вспомнил его слова: «Вот увидишь, начальник». Действительно, кто бы мог подумать, что Александр Михайловский решится на такой рискованный поступок! Ведь Редькин, пожалуй, похлеще Михайловского: сидел за разбои. Последний срок отбыл полностью, от звонка до звонка. А после освобождения продолжил свое гнусное дело, но успел ускользнуть. Надо полагать, нелегко пришлось Михайловскому. Вот и пойми ее, матушку-жизнь.

*

Сергеев возвращался с завода, где проводил беседу об участии общественности в борьбе с преступностью. Не доезжая квартала до отдела милиции, шофер, по просьбе Сергеева, затормозил.

— Меня не жди, — коротко бросил майор, захлопывая дверцу «газика».

Машина фыркнула и тронулась вперед. Сергеев остался стоять на тротуаре. Прямо на него, пересекая улицу, усталой походкой шел Барбос. Правая ладонь его была обмотана бинтом.

— Андрей Захарович, здравствуй! — Круглые навыкате глаза Михайловского искривились виноватой и в то же время торжествующей улыбкой.

Сергеев искренне обрадовался встрече, широко улыбнулся и крепко зажал в своей руке руку Михайловского.

— Здравствуй, Александр! Молодчина… Такого волка взял. И как это ты решился на такое?

Михайловский ответил словами майора:

— Времена настали новые. — И лукаво улыбнулся. — А вы, поди, меня уже в розыск и постановление на арест заготовили?

— Если бы Камышинская милиция не внесла ясность, могло бы и это случиться. Да что мы тут стоим, как базарницы. Рядом сквер, воздух чистый, беседки. Идем.

Среди молодой стройной зелени дышалось легко, ветер доносил аромат цветов. Сергеев и Михайловский, не спеша, прошли в дальний угол и сели под самый развесистый куст. Взглянув на перевязанную руку собеседника, майор спросил:

— Где повредил? Уж не Редькин ли?..

— Он распорол. Лучшего от него я не ждал. Еле управился. Упругий, как пружина, тварь.

— Молодец, Александр Васильевич. Рана серьезная?

— Не особенно. К концу отпуска зарастет.

— Как же оказался ты в Камышном?

— К сеструхе ездил. Она одна у меня. Посадят, думаю, долго не увидимся. Вот и решил съездить. Хотел быстро вернуться, но там попал под ливень, дорога раскисла. Машины, как слепые котята, по кюветам ползают. Пришлось задержаться.

— Почему не позвонил?

— Не догадался. Да и номер телефона не знаю.

— Редькина один брал?

— Один. Увидел — и меня всего затрясло. Упустить не мог, знал: в нашем городе он хвост оставил… Да и раньше его ненавидел. Мы с ним враги были… А потом, он ведь живых людей обдирал, даже девушек, скотина, не щадил. За червонец мог человека на тот свет отправить. К этому добавьте мою тайну. Помните? Так вот, я задумал лично прихватить кого-нибудь и доказать, что Барбос двум верам не служит. А тут случай подпал. Ловить, так щуку — не кильку. Ну, думаю, держись, Барбос: или пан, или пропал. Умирать — так с музыкой…

— Мести не боишься?

— За кого? Что вы, Андрей Захарович! С такой тварью и блатные не больно-то уживаются. А ежели какой чокнутый найдется, то в открытую не боюсь, не дамся.

Михайловскому захотелось высказать Сергееву многое. Он закурил, закинул ногу на ногу и задумчиво продолжал:

— Я был подлец, Андрей Захарович! Но живого человека никогда не обдирал. Ежели делал кому боль, то все равно не такую, как Редькин. Возьмем тот же аккордеон. Когда он прыгнул ко мне в руки, хозяин не видел, большого нервного потрясения не пережил. А ежели бы перед ним выросла где-нибудь в тихом переулке, да еще ночью, наглая рожа Редькина? Каково, а? Хорошо, ежели бы мужик или парень оказался боксером, самбистом, тяжелоатлетом, или просто ловким смельчаком и надавал бы Редькину по всем правилам. Ну, а окажись он смирным? Трусоватым? Сколько бы он пережил? В одно мгновение мог поседеть?

— Не причинять людям боли — самое лучшее, — серьезно заметил Сергеев. — Доживем мы, Саша, до таких дней, когда наше общество будет чистым, как этот сквер. — Андрей Захарович приподнял голову и ладонью в воздухе описал полукруг…

*

А пока:

— Именем Российской Советской Федеративной Социалистической Республики… — раздается громкий голос судьи.

Зал замер. Подсудимый Александр Михайловский стоял прямо, вытянув руки по швам. Ему никогда еще не приходилось так сильно волноваться. На лбу выступила испарина. Во рту пересохло. По всему телу разлилась мелкая дрожь. Раньше перед судом он себя так скверно никогда не чувствовал.

Томительно тянулись минуты. Михайловский глядел на судью безнадежным погасшим взглядом, ожидая самые важные, самые главные для него слова. Наконец, судья отрывисто произнес:

— Суд приговорил Михайловского Александра Васильевича к трем годам лишения свободы… условно с испытательным сроком в течение пяти лет…

Легкий шумок пролетел по залу. Какой-то бородатый мужчина с укором поглядел на подсудимого.

Михайловский ничего не слышал и не видел.

НАЧАЛО КОНЦА

Неужели не было дороги

Лучше той, которой ты пошел?

Автор

В первой половине дня, когда я сидел за столом, склонившись над толстым, изрядно потертым уголовным делом, в кабинет ввели невысокого сутуловатого мужчину, доставленного конвоем из исправительно-трудовой колонии. На нем была летняя лагерная одежда — черные отлинявшие куртка и брюки. Только яловые сапоги не относились к комплекту казенной одежды.

Заключенный остановился недалеко от двери, небрежно бросил на меня колючий, недоверчивый взгляд, поздоровался, продолжая держать скрещенные руки за спиной. Я предложил ему сесть. Он устало опустился на стул, повернув остриженную голову в сторону. На вид ему можно было дать лет тридцать восемь. Я с минуту разглядывал его морщинистое, с отвисшими дряблыми щеками лицо, потом спокойно и мягко спросил:

— Ваши фамилия, имя?

— Иван Юкляевских, — безразлично ответил заключенный, словно мой вопрос относился не к нему, а к кому-то другому.

В бесцветных тусклых глазах Ивана Юкляевских сквозила тоска. Он недовольно хмурился и потому казался старше. Иван, видимо, понимал, что его пригласили в милицию не чай пить и не анекдоты слушать, а по какому-то другому делу, серьезному, неприятному.

Я скорее почувствовал, чем понял, что задавать ему конкретные вопросы по преступлению, совершенному три года назад, в эти минуты бессмысленно. Да и в поднятом из архива суда уголовном деле, с которым я, изучая личность Юкляевских, заранее познакомился, нет ни одного его признания, не говоря уже о раскаянии, хотя состав преступления полностью и неопровержимо доказан.

Мне очень хотелось, чтобы на этот раз Юкляевских вел себя иначе, признал свою вину и раскаялся чистосердечно. Раздумывая над тем, с чего начать разговор, я молчал, продолжая наблюдать за поведением Ивана. Наступившая в кабинете тишина угнетала и раздражала заключенного, и он, нервно покусывая нижнюю толстую губу, первый заговорил.

— Закурить можно?

— Закуривайте.

Иван лениво достал из бокового кармана черной отлинявшей куртки газетную бумагу, свернутую в маленький рулончик, махорку и задумчиво начал делать самокрутку.

— Закурите, может, папиросу? — спросил я, протягивая пачку.

— От роскоши отвык, — коротко бросил он, не поворачивая остриженную голову.

— «Прибой» — не роскошь, крепкие.

— Махорка лучше.

— Что же вы, Юкляевских, за три года так сильно похудели? — спросил я, когда наши взгляды встретились. На мой вопрос Иван ответил тоже вопросом:

— А вы откуда знаете, какой я был раньше?

— Узнаете? — Я поднял над столом фотокарточку, на которой было изображено красивое лицо с открытыми глазами и носом с горбинкой, густые волосы гладко зачесаны назад.

Юкляевских медленно повернул голову, устало улыбнулся, выдохнул:

— Как не узнать. Таким я был до ареста.

— А теперь? Старик?

— Почти, гражданин начальник, хотя мне всего тридцать второй идет.

— Я — не начальник, а оперуполномоченный уголовного розыска.

— Все равно. Милиция, значит, начальник по-моему.

Так незаметно началась наша беседа. Было видно, что с Иваном Юкляевских давно никто не разговаривал по душам, просто, непринужденно. С каждой минутой он все больше «оттаивал», и теперь не казался таким отчужденным, как вначале. Но приступить к допросу я не спешил. Разговаривая, мы глядели друг другу в глаза, прямо, открыто, честно. И, может быть, потому Иван задумчиво рассказывал:

— Когда мне шел девятнадцатый год, я совершил кражу. Эта роковая ошибка и посадила меня впервые на скамью подсудимых. Дали пять лет. В заключении работал до ломоты в костях. Освободили досрочно. Устроился на работу, женился. Жил и радовался. Но однажды по пьянке попал в компанию «своих», тоже освобожденных из колонии, и жизнь опять вышибла из седла. В декабре пятьдесят шестого года мы обокрали два магазина. Суд лишил меня свободы на пятнадцать лет, остальных на меньшие сроки. Три года я уже отсидел, осталось еще двенадцать. Если не скинут, то свободу увижу только на сорок пятом.

Иван тяжело вздохнул, замолчал, раскуривая новую самокрутку. Сидел он теперь спокойно. Щеки не вздрагивали, лицо было задумчиво, но не хмуро. Лишь в глазах временами вспыхивали искорки беспокойства.

— А ты понял, Иван, почему суд тебя наказал строже? — негромко спросил я, переходя на «ты», стараясь придать беседе меньше официальности.

— Виновным себя не признал…

— Почему?

— Сперва на следователя сердился. Он хотел горлом взять, по-доброму разговаривать не стал. Ну, думаю, ори, пока глотка не пересохнет, черт с тобой, а от меня признания не получишь, не на того нарвался. Незадолго до суда в тюремной камере встретил одного кирюху. Он посоветовал: «Раз в магазинах не прихватили, тряпок у тебя не нашли — не колись, лучше будет. Оправдают или дадут меньше…»

Я, дурак, послушался его. Мне и отломили под завязку. Потом дошло, да поздно. Не зря говорят: «Близко локоть, да не укусишь». Эх, если бы жизнь начать снова!

И Юкляевских задумчиво качнул головой.

— Да, жизнь твоя, Иван, сложилась неважно, — сочувственно сказал я. — Неужели не было дороги лучше той, которой ты пошел?

Иван пожал широкими костлявыми плечами и, растягивая каждое слово, сказал, грустно вздыхая:

— Что прошло, того уж не вернешь. Сейчас бы рад в рай, да грехи не пускают.

— Грехов у тебя многовато. Но не все еще потеряно. Ты задумывался над этим?

— Пытаюсь думать. Да и раньше думал, сразу после суда. В колонии стараюсь честно искупить свою вину. Пораньше, может, освободят. С темными делишками решил покончить.

— Но чтобы покончить, надо очистить себя от прошлого грязного, Иван.

Юкляевских слегка насторожился, лицо его приняло серьезный, несколько удивленный вид.

— Да, да, надо очистить себя, — повторил я. — На твоей совести, Иван, лежит еще одно серьезное преступление, за которое тебя пока не беспокоили.

Я достал из правой тумбы стола старые кирзовые сапоги, поставил их перед Юкляевских и спросил:

— Может, припомнишь, где снял и оставил ты эти сапоги, надел новые, яловые, которые и сейчас на твоих ногах? Могу показать и портянки твои, и остаток материала, из которого они сделаны. Или познакомить с показаниями твоей жены?

Иван долго глядел на кирзовые сапоги, затем опустил остриженную голову, отчего казался еще сутулее, помолчал, задумчиво улыбнулся, тихо попросил:

— Покажите в протоколе допроса только подпись жены.

Я показал.

— Значит, через три года, но все-таки докопались. — Иван полез в карман за махоркой и бумагой.

— Не раскрытых преступлений не бывает, Иван Константинович. Когда они раскроются — другой вопрос. Одни раскрываются быстро, другие через месяцы и даже через годы, но обязательно раскрываются.

Я взглянул на Ивана. Он сидел, как больной, откинувшись всем корпусом на спинку стула.

— Итак, Иван Константинович, когда, где и при каких обстоятельствах ты оставил сапоги?

— Осенью пятьдесят шестого года мы приезжали в Кособродск, обворовали магазин и уехали. В магазине я надел яловые, а свои оставил. Об этой краже я много думал в колонии, ночами думал. Лежу на нарах, заснуть не могу, хоть глаза зашивай. Душу кошки царапают. Отсижу, думаю, этот срок, а старый грех откроется, и меня снова в суд. Сколько раз хотел сходит к о́перу[2], обо всем рассказать, но не осмелился. Теперь душа будет спокойна, чиста…

Я подробно записал показания Ивана Юкляевских и предложил прочитать лично. Он расписался в протоколе, не читая, осторожно положил ручку на чернильный прибор и коротко произнес:

— Верю.

А это уже кое-что значило.

ХОД КОНЕМ

Ждали гостей. Стол был накрыт. Вырываясь из-за белых облаков, солнце заглядывало в отпотевшие окна нового рубленого дома, огороженного палисадником с молодыми кленами. Николай Стратонович Терентьев прошелся по комнате, остановился у этажерки, взял тетрадь со стихами и, прочитав первое четверостишье, спросил у жены:

— Ну как, Лидочка, нравится?

— Так себе, — равнодушно ответила Лидия, не глядя на мужа.

— Эх, Лида-обида, — вздохнув, сказал Терентьев. — Не берет тебя за живое пейзаж. Да ты послушай дальше!

Лыжня, немного извиваясь,

Ведет в озябший березняк.

Здесь шел охотник, нагибаясь,

Здесь снег прошил косой беляк…

Не успела Лидия ответить улыбающемуся мужу, дверь распахнулась, и в дом вбежала запыхавшаяся щупленькая старушка.

— Николай Стратонович! Батюшка ты наш! Оголили… Днем оголили! Ироды проклятые! Помоги, будь добрый…

— Успокойтесь, Галина Селиверстовна. Объясните толком, что стряслось. Деньги у вас украли, что ли? В карман залезли?

— Не-ет. Дом оголили, ироды проклятые… Чтоб они подохли!

— Вещи выкрали у вас?

— Ага.

— Давно?

— Сегодня.

— Во сколько примерно?

— Не знаю, батюшка. С утра дома-то не бывала.

— Соседи кого-нибудь видели? Может, кто заходил во двор?

— Ванька Волков, сказывают, вертелся у дому-то. На разъезде Малышкино живет.

— Какой он? Молодой или старый? Высокий или низкий? Черный или белый? Во что одет?

— Не скажу, батюшка, не видела сама-то, а расспросить толку не хватило с расстройства. Да и торопилась к тебе.

— Какие унесли вещи — расскажете в пути…

Лидия стояла посреди комнаты с опущенными руками и не вмешивалась в разговор до тех пор, пока не услышала «расскажете в пути». Она думала, что Николай откажется, посоветует старушке заявить в милицию, но поняла: он этого не сделает, сам уйдет на поиски преступника и когда возвратится — неизвестно. И возвратится ли? Всякое бывает… Лидия бросилась к мужу и умоляющим голосом заговорила:

— Николай! Разве ты забыл, что сегодня у нас вечер? Через час-другой соберутся гости, а ты? У тебя отпуск… Пускай бабушка заявит в отделение милиции…

— Лида, я не могу оставить старушку в беде. Не могу, пойми! В таком деле каждая минута дорога. Гостей займи чем-нибудь. Я скоро вернусь, дорогуша. — Николай поцеловал Лидию в щеку и выбежал на улицу, где его поджидала Галина Селиверстовна.

Лидия продолжала стоять у окна, навалившись на косяк маленькой кудрявой головой. Она видела, как уходит Николай, разговаривая о чем-то со старушкой.

*

На перекрестке Терентьев попрощался с Галиной Селиверстовной и свернул вправо. Шел он быстро, на ходу коротко обменивался приветствиями с знакомыми.

До прибытия местного поезда оставалось пятнадцать минут. Николай Стратонович ходил по перрону и бегло, но внимательно осматривал незнакомых пассажиров, незаметно поглядывая на чемоданы и узлы. Волков, если он обокрал Галину Селиверстовну, мог уехать с этим поездом. А там — ищи ветра в поле. Да и вещи может размотать. Хорошо бы встретить кого-нибудь из знакомых с разъезда Малышкино. Помогли бы отыскать Волкова, если он здесь, на вокзале…

— Николай Стратонович тоже куда-то едет? — вдруг донеслось сзади.

Терентьев оглянулся. За спиной стоял и добродушно улыбался Анатолий Боровский, сын продавца на разъезде Малышкино. Николай обрадовался, подмигнул Боровскому, молча крепко сжал руку и шепнул:

— Вот кстати. Мне тебя надо позарез. Ты хорошо знаешь в лицо малышкинских?

— Знаю. А что?

— Ивана Волкова знаешь?

— Кто его не знает, забулдыгу. Где-то здесь отирался. Недавно видел. А что, Николай Стратонович?

— Покажи мне его, а?

— Можно. А что?

— Да нужен он мне.

— Зачем, Николай Стратонович? — допытывался Боровский.

— Когда-нибудь расскажу. Длинная история. Сейчас некогда. Скоро прибудет поезд. Пойдем поищем.

— Пошли.

На перроне Волкова не оказалось. Не было его и в пристанционном буфете. Когда паровоз, тяжело дыша, медленно подтягивал хвост поезда к платформе, Боровский увидел Волкова. Он сидел на ящике за углом магазина и жадно глотал вино из горлышка.

Поблагодарив Анатолия за помощь, Терентьев направился к магазину. Боровский бросился к поезду. Николай на ходу расстегнул ворот рубашки. Квадратное лицо его окаменело. Мысль работала лихорадочно. Никаких вещей около Волкова не было. «Где они? — думал Терентьев. — Неужели успел продать? Хотя не такой он, наверное, глупец, чтобы рисковать… Да и кто их купит в нашем поселке, даже за бесценок? А если не виновен? Если не он? Если кто другой? Нет, он! Во всяком случае, проверить надо. Ведь Боровский рассказывал о его беспутной жизни. Столько времени не работать и так часто пить? Деньги с неба шока никому не сыплются, калачи на березах не висят. Жаль, что Малышкино не на территории нашего отделения находится. Мы бы давно такого прохвоста поставили на место, заставили работать. Брать его сейчас, без вещей? Бессмысленно. Значит… Значит, выход из положения один: попытаться сделать ход конем, как в шахматной партии…»

Николай Стратонович надвинул серую кепку на широкие сросшиеся брови, решительно подошел к Волкову и молча остановился. Не вставая, Волков поднял мутные пьяные глаза, буркнул:

— Чего уставился? Хошь заглотить? Приземляйся. Потом скинемся.

— А ну-ка, встань, паскудина! — почти выкрикнул Терентьев, засовывая обе руки в карманы серых брюк. Волков крякнул, тяжело поднялся, удерживая в правой руке недопитую бутылку.

— Ну, шо тебе надо? Ну, шо? — зарычал он, выпячивая грудь.

— Где тряпки?

— Как-кие? Ты шо, стерва, рехнулся?

— Заткнись, дешевка! И мне мозги не компасируй! Понял? Ты же мою матушку обобрал, паскудина! Понял? Отдай, говорю, тряпки, или…

В голосе Терентьева звучала такая неподдельность и угроза, что Волков заколебался, а потом дружеским тоном залепетал:

— Извини, кирюха. Не знал, чья хата. Я не здешний. Но ты будь потише, могут услышать… Сплавить не успел. Решил малость отлежаться… Все цело.

— В надежном месте оставил? — уже более снисходительно спросил Николай Стратонович и улыбнулся. — Получается здорово: вор у вора дубинку… а? Потеха.

— Быват. Приземляйся, заглотнем.

— В надежном месте оставил? — переспросил Терентьев. — А то, пока мы здесь базарим, уплывут.

— У одной шлюхи.

— Она не размотает их?

— Не-е. Не знает, что темные. Думает, мои.

— Ну, ладно, хватит базарить. Идем, — миролюбиво позвал Николай Стратонович.

— На, заглоти малость, — настаивал Волков, протягивая бутылку и немного покачиваясь.

— Там, на месте, по-человечески, — категорически отказался Терентьев, разглядывая тусклые, с короткими ресницами глаза вора. — Там обмоем…

— А матушка твоя не брякнула в угрозыск? — забеспокоился Волков, отдирая от толстых мокрых губ горлышко бутылки.

— Не-е, ко мне притопала.

— А как ты узнал, что это моя работа?

— Потом расскажу. Пошли.

— Ладно. Ты, видать, тоже битый…

*

День морщился. Солнце ныряло в облаках. Ветер усилился. В воздухе висела пыль.

Шли молча. «А если Волков схитрил и ведет куда-нибудь в удобное место, чтобы свести счеты? — думал Николай Стратонович. — Если он разгадал мой ход и ответил таким же ходом? Но нет, шалишь! Игра в самом разгаре, конца не видно. Посмотрим, как она будет разворачиваться».

Волков еле тащил ноги, покачиваясь из стороны в сторону. Вдруг он качнулся влево, свернул за угол старенького пятистенка и остановился у калитки.

— Здесь. Заходи, — промямлил, уступая дорогу Терентьеву.

— Извини, братуха, меня тут не знают, первому не с руки…

— Понятно. Только при шлюхе о тряпках ни гу-гу. Зайдем, полбанки допьем, чемоданы на горб — и вся любовь. Лады?

Николай Стратонович понимающе кивнул головой.

Волков первым шагнул в калитку.

На кухне, за столом, сидела хозяйка, разбрасывая атласные карты вокруг червонного короля. Увидев вошедших, она встала и застыла на месте. Терентьев приложил палец к губам. Хозяйка бойко сверкнула глазами, шаловливо спросила:

— Кому погадать?

— Тряпки целы? — зло спросил Волков, упершись пьяными глазами в карты, удерживаясь обеими руками за стол. — А то тебе вини навалились.

— Куда они денутся, — ответила хозяйка. — Надо — забирай. В горнице под койкой лежат.

— Ладно. Давай стаканы.

— Давно бы так. А то тряпки, тряпки… Будто все счастье в тряпках.

— Хватит, стерва!

— Только не злись, — с упреком сказала хозяйка, ставя стаканы на стол.

Пока Волков разглядывал карты и разливал вино, Терентьев, стоявший позади, на листке из блокнота быстро написал: «Вещи крадены. Срочно понятых. Поняла?» И, перегнув листок, жестами дал понять хозяйке, чтобы она прочитала записку, а сам сказал:

— У кирюхи противная кислятина. Вот записка. Отдай продавцу Зине, она меня знает, получи «Столичную» и обратно. А мы пока перекинемся в картишки.

— Ладно, — на ходу обронила хозяйка и выпорхнула в заставленные сундуками, бочками и ведрами сени.

*

Волкову явно не везло. Первый кон выиграл, а потом несколько раз подряд проиграл. Он нервничал, не выпускал папиросу изо рта, но с азартом продолжал играть.

Дверь, скрипнув, распахнулась. За хозяйкой в дом вошли две пожилые женщины. Николай Стратонович встал. Волков продолжал сидеть, недовольно косясь на незнакомок.

— Игра окончена, Волков. Я — Терентьев, из уголовного розыска. Вы задержаны. Эти женщины — понятые. Встаньте! Спиной ко мне. Руки поднять. — Оперативник обыскал задержанного.

Хмель у вора вышибло из головы. На лице — противная гримаса.

— Что я наделал? — Он обеими руками схватился за голову, готовый вырвать вздыбившиеся волосы.

— Мария Николаевна, — обратился Николай Стратонович к хозяйке дома, — найдите, пожалуйста, листа два чистой бумаги. На вещи протокол надо составить.

— Бумаги? Можно, — ответила Мария Николаевна, с недоумением поглядывая на Терентьева. — А разве у вас, товарищ старший лейтенант, отпуск кончился?

— Откуда вам известно, что я в отпуске?

— Земля слухом полнится. Вот и знаю.

— Тоже верно, — согласился Терентьев.

— Тогда почему вы работаете?

— Такая должность.

— Вот как, — уронила хозяйка и скрылась в горнице.

Только сейчас Николай Стратонович вспомнил о гостях, о Лидии. Он взглянул на часы. Стрелки показывали 16.00. «Наверно, уже собрались, — думал Николай. — Суббота — день короткий. Ждут. Нехорошо получилось, нехорошо…»

Мария Николаевна принесла тетрадь и два чемодана.

— Вот вещи, которые принес Иван, — негромко сказала она.

Николай Стратонович торопливо начал писать протокол.

ПОСТОВОЙ БУЛАТОВ

Был июль. Ночью на город упал дождь. Утро стояло прохладное, тусклое. Почернело полотно асфальта. Тихо шумели клены.

Виктор Павлович Булатов остановился у распахнутых железных ворот, задумался. В асфальтированной низине шумел колхозный рынок. Это его новое место службы, его пост. Он отвечает здесь за общественный порядок, за происшествия, большие и малые.

Рынок наполнялся людьми. Слева, под полосатым навесом, стояла женщина в белой куртке и кричала:

— Беляши! Горячие беляши!..

Ее голос перебивал репродуктор:

— Уважаемые покупатели! Говорит радиоузел колхозного рынка!..

Раньше Виктор ничего этого почему-то не замечал. Просто приходил сюда по воскресеньям, покупал необходимое, не обращая внимания на шумный людской прибой.

«Справлюсь ли? Такая уйма людей! Попробуй, угадай, кто с хорошими, а кто с плохими намерениями заявился сюда», — думал он.

Рынок шумел. Сержант шагал медленно, спокойно поглядывая по сторонам. Его бесхитростные доверчивые глаза иногда задерживались то на прилавках, то на очередях, то на прохожих. Во взглядах сержант улавливал доброту, доверчивость и уважение. Но замечал и иные взгляды, косые, боязливые. Такие глаза он старался всегда запомнить…

Первые месяцы доставили Виктору Павловичу немало хлопот: на рынке появлялись хулиганы, мошенники, карманные воришки, иногда случались кражи с прилавков.

— Пришлось работать без выходных, — вспоминает Булатов. — Сколотил я своеобразный актив из продавцов, работников рынка. Не пропускал ни единого случая нарушения. Всякое дело доводил до конца.

Разговаривая со мной, сержант Булатов не отрывает внимательного взгляда от окна, из которого просматривается часть рынка.

— Ну, а покупатели как, помогают? — интересуюсь я.

— Помогают. Особенно, когда надо задержать нарушителя.

Шло время. Креп общественный порядок. Преступлений на рынке не стало. Но постовой Булатов не успокаивался, не отсиживался в служебной комнате, по-прежнему находился среди людей, у всех на виду. Люди обращаются к нему постоянно: одни наводят какие-нибудь справки, другие просят совета, третьи — помощи. Многим он здесь нужен.

Как-то подбежала к нему расстроенная женщина:

— Что это такое, товарищ милиционер? У всех на глазах торговка набавила цену на картошку. Пять копеек на килограмм! С ума сошла! Неужто на нее управы нету?

Казалось бы, какое дело постовому до рыночных цен! Другой пожал бы беспомощно плечами, объяснил:

— Помочь не могу. Базар.

Не такой сержант Булатов. Он спокойно выслушал женщину, немного подумал и пошел с ней. Он знал: картофеля в тот день на рынок привезли мало, к обеду продали. Этим, видимо, и воспользовалась торговка.

Очередь у прилавка шумела.

— Почему цену повысили? — спросил сержант у торговки.

— Картошка моя — сколь хочу, столь и прошу.

— Но вы только что продавали дешевле.

— Ну и что? Базар цену знает!

— Но базар знает и совесть!

— Напишите протокол за спекуляцию! — донеслось из очереди. — Ишь, какая выискалась!

Виктор Павлович понимал: составлять протокол нет оснований. Он убеждал торговку до тех пор, пока она не сдалась.

*

В один из октябрьских дней шестьдесят пятого года рынок кипел своей обычной жизнью. На посту было все спокойно, и сержант Булатов неторопливо передвигался от павильона к павильону, временами ненадолго останавливался с знакомыми, обменивался рукопожатиями. У мясного павильона задержался: из репродуктора неслись щемящие сердце слова песни:

Дымилась роща под горою,

И вместе с ней горел закат…

Нас оставалось только трое

Из восемнадцати ребят…

…Как будто вновь я вместе с ними

Стою на огненной черте…

Виктор Павлович тяжело вздохнул. Память перенесла его в суровые военные годы… Задумавшись, Булатов не заметил, как к нему подошел милиционер Харитонов.

— Между голубыми киосками двое подозрительных, — сообщил он. — Продают новый костюм.

— Идем, — бросил Виктор. — Я справа пойду, а ты слева — не ускользнут.

— Один здоровый, дьявол, высокий.

— Если что, я беру его. Ты другого.

— Ладно.

Задержанные не сопротивлялись. Предъявив паспорта, они громко возмущались, грозили жалобой прокурору. На шум собралась толпа. Нашлись заступники:

— Зачем пристаете к ребятам, портите им настроение? Никому они не мешали, не скандалили, трезвехоньки!

— Известно — милиция! Всегда придирается!

Милиционеры с укором глядели на «адвокатов», молча увели задержанных в служебную комнату. У порога Булатов шепнул Харитонову:

— Я видел за мясным павильоном нашу машину. Посмотри, если не ушла — подъезжай, отправим в отдел. Там разберутся.

Харитонов кивнул головой и выскользнул за дверь.

— Садитесь, — предложил Виктор Павлович задержанным, продолжая стоять у двери.

Низкий сел на деревянный, обитый железом, ящик. Долговязый незаметно выдвинул вперед левую ногу, буркнул:

— Насиделись.

И в неуловимый миг корпус его развернулся вправо, потом качнулся вперед… Булатов успел увернуться. Кулак вскользь задел бровь, сбил фуражку. Ловким ответным ударом сержант свалил долговязого на пол, всем телом навалился на него сверху. Тут же вспомнил о втором, оглянулся и… увидел над головой блестящую отвертку. Рывок — и второй тоже оказался на полу.

В эти секунды долговязый сумел вывернуться, бросился на улицу.

— Держите! — крикнул Булатов в раскрытую дверь и метнулся за убегающим. Сержант видел, как долговязый рухнул на асфальт метрах в четырех от порога: ему кто-то подставил ногу. В два прыжка Булатов оказался у противника…

*

В кабинете следователя задержанные поочередно давали показания. Выяснилось, что за шесть краж и грабеж их разыскивала челябинская милиция. Оба не раз бывали там, где хождение ограничено колючей проволокой. В Курган заявились с целью: продать часть украденных костюмов, сорочек, меховых воротников, которые держали в камере хранения, и, если удастся, совершить новое преступление.

Но по каким бы дорогам вор ни ездил, его настигнет возмездие.

Нападение на постового Булатова не помогло преступникам уйти от расплаты, им не удалось скрыться. Да и откуда им знать, что в прошлом Виктор Павлович — фронтовой разведчик, не в таких переделках бывал. В восемнадцать лет на его грудь легла первая боевая медаль «За отвагу», в девятнадцать — «За взятие Вены», потом еще две правительственных награды украсили мундир. Уголовники не знали и другое: Булатов превосходный спортсмен, награжден шестью грамотами и тремя дипломами.

— Мы не за то воевали, — озабоченно говорит Виктор Павлович, — чтобы кто-то мешал нам спокойно жить.

— Да, так оно. — Я молча протягиваю сержанту папиросу. Он крутит головой.

— Не курю.

— Давно?

— Отроду.

До прихода на службу в милицию Виктор Булатов был активным ее помощником: бригадмильцем, дружинником, нештатным участковым уполномоченным. В мае шестьдесят пятого по рекомендации парткома мясокомбината, где он работал электриком, надел синюю форму с красными погонами. С того дня неоднократно поощрялся за активную борьбу с преступностью и с нарушителями общественного порядка, награжден значком «Отличник милиции».

День на исходе. Близится вечер. Мы с Виктором Павловичем не спеша проходим вдоль торговых рядов. Отшумел колхозный рынок. Происшествий не было. Все спокойно.

Под сапогами хрустит притоптанный к асфальту снег. Сверху плавно опускаются легкие кристальные пушинки.

*

— Пост на рынке трудный, — говорит начальник отдела милиции Октябрьского района подполковник Геннадий Александрович Колебин. — Раньше средь белого дня обворовывали ларьки. Сейчас за рынок мы спокойны. Там порядок. В шестьдесят шестом году преступлений вообще не было.

— В чем же секрет? — поинтересовался я.

— Никакого секрета. Просто сержант Булатов очень активный постовой.

— Выходит, не просто постовой, а хозяин рынка?

— Не возражаю.

Подполковник улыбается, хотя улыбка — редкая гостья на его лице. Он на похвалы не щедрый.

ТРУДНОЕ ДЕЛО

Когда Александра Никандровна Горшкова принимала дела, ей сказали:

— Самое трудное из всех дело по розыску Шумова. Два года искали — никаких следов, как в воду канул.

— Учту, — ответила она, складывая бумаги в несгораемый сейф.

Вскоре занялась изучением дела Шумова Ивана Никитича. Заявление о розыске поступило от его сестры Валентины. До семи лет они были в одном детском доме. Потом Валя заболела, ее положили в больницу, а после выздоровления направили в другой детский дом. Брат и сестра в то время разыскивали друг друга, переписывались. Иван писал из Денисовки Кустанайской области. Но однажды Валентинино письмо возвратилось с пометкой: «Адресат выбыл». И она несколько лет ничего не знала о брате. Все самостоятельные попытки разыскать его оказались напрасными. Тогда она обратилась в Курганскую милицию.

Года и места рождения брата Валентина не знала, как и не знала, впрочем, где сама родилась. Иван писал как-то, что у них были еще сестра Нина и бабушка, но где они жили или живут, не сообщил.

Двухлетняя переписка милиции с многими районами Кустанайской области результатов не дала. Ответы поступали однообразные и краткие: «Шумов Иван Никитич не проживает и не проживал…»

— Вот и все, — задумчиво вздохнула Александра Никандровна, перевертывая последнюю страницу дела. — М-да, небогато.

Горшкова встала, подошла к окну. На улице — ветер, осенний дождь, мелкий, густой, назойливый. Холодно. По стеклам вниз сбегали извилистые капли-слезы. Перед окном вздрагивал одинокий клен. «С чего же начать розыск? — думала Александра Никандровна, возвращаясь к столу. — Если с самой Валентины? Попытаться установить, когда и откуда привезли ее в наши края? Может, какие-нибудь хоть мелочи вспомнит».

*

Валентина Шумова, серьезная и тихая, сидела на стуле, изредка несмело поглядывая на черноволосую женщину средних лет с ласковыми карими глазами. На все вопросы неторопливо отвечала: «Не помню… Не знаю…»

— Валя, а в детском доме были девочки старше тебя?

— Были.

— Они не говорили, откуда вас привезли, из какой области?

— Нет, не говорили.

— А про войну ничего не рассказывали?

— Про войну? Рассказывали.

— Что?

— Говорили, что на наш поезд немецкие самолеты бросали бомбы. Многие малыши погибли, а мы как-то уцелели… Страшно, говорят, было. Нас прятали в лесу.

Валентина замолчала.

— Рассказывай, рассказывай, Валя, дальше.

— Я больше ничего не знаю.

— В каком году это было?

— Не знаю. Ведь я была совсем маленькая.

— А фотокарточки с Ивана у тебя, случаем, нет?

— Есть. Присылал из Демьяновки.

— Принеси, Валя, пожалуйста. И свою тоже. Договорились?

— Ладно.

Александра Никандровна тепло попрощалась с Валентиной. «Значит, детей увозили от линии фронта, от ужасов войны», — думала Горшкова, и ей на миг представилось, как уходит эшелон с детьми на восток, воют бомбы, со свистом врезываются в середину эшелона… Варварство!

*

После долгих расспросов, трудных поисков Александра Никандровна установила, что Шумовых в числе других детей привезли в Курганскую область в 1943 году, но откуда — неизвестно.

Где в это время проходил фронт? Курск? Орел? Белгород?… На запад полетели запросы, требования, письма, в которых Горшкова просила установить, не из такого ли города эвакуировали Шумовых в Зауралье. И вскоре из Курска пришла радостная весть:

«В 1943 году значатся эвакуированными Шумов Иван Никитич, 1937 года рождения. Шумова Нина Никитична, 1934 года рождения и Шумова Валентина Никитична, 1940 года рождения, уроженцы деревни Игуманка Белгородской области…»

Александра Никандровна торжествовала: наконец-то первый проблеск! Место рождения установлено, возраст тоже. Теперь легче будет продолжать поиски. Но радость оказалась преждевременной. Из Белгорода поступило загадочное сообщение: Шумовы — Иван, Нина и Валентина — действительно одно время находились в детских домах, но в 1946 году их взяла к себе родная бабушка, и с того времени они связи между собой не теряли и из Белгородской области никуда не выезжали.

В эту ночь Александре Никандровне не спалось. «Неужели не они? Но ведь очень многое совпадает. А бабушка? Где она? Живая ли? Что ей известно о внучатах? Запрос, немедленно новый запрос в Белгород! Пусть поговорят с бабушкой, с соседями, возьмут подробные объяснения с Шумовых. Выслать Валентинину фотокарточку…»

*

Хотя Александра Никандровна одновременно занималась поисками других, потерявших связь с родственниками, а также «пап», которые злостно уклоняются от уплаты алиментов своим детям, дело Шумовых стояло у нее на особом контроле. Каждое утро Горшкова заходила к начальнику и спрашивала:

— Ответил Белгород?..

Услышав короткое: «Пока нет», уходила в свой кабинет, погружалась в новые заботы… Поиски вести трудно, очень трудно. Давность многое стерла в памяти живых… Архивы не везде сохранились.

И вот ответ пришел. Сообщалось, что Валентина Шумова, судя по фотографии, имеет большое сходство с Шумовой Ниной, что Иван и Валентина Шумовы, проживающие в Белгородской области, в детдоме воспитывались под фамилией Цукановых и являются братом и сестрой; что перемены фамилии для них добилась бабушка, которой в живых нет, летом 1962 года умерла; что отец Шумовых погиб на фронте, мать — Раиса Степановна — расстреляна немецкими фашистами; что в момент расстрела при ней находилась двухлетняя дочь Валя, которую удалось спасти, но о месте ее нахождения в настоящее время и о месте подлинного Ивана Шумова в Белгороде сведениями не располагают.

В дверь постучали. Александра Никандровна не ответила — не слышала стука. Дверь скрипнула. Горшкова подняла голову и увидела озабоченное лицо Валентины Шумовой.

— Можно, Александра Никандровна?

— Входи, Валя, входи.

Валентина перешагнула порог и растерянно остановилась. По лицу Александры Никандровны она поняла, что произошло что-то неладное.

— Может, я не вовремя, Александра Никандровна?

— Садись, Валя, есть разговор.

Горшкова не знала, как поступить: открывать все Валентине или кое-что утаить? Но, немного поколебавшись, протянула ответ из Белгорода…

Недели через две Валя вернулась из Белгорода. Радостная, счастливая, пришла она к Александре Никандровне.

— Валюта? Здравствуй! С приездом. Ну, как встретили?

— Ой, так хорошо, так хорошо!

— Расскажи подробнее. Садись, устала небось с дороги.

— Ой, что вы! Валентина села рядом.

— Знаете, Александра Никандровна, когда проводница объявила, что мы подъезжаем к Белгороду, я места себе не могла найти. В тамбур выскочила первой. На перроне сразу увидела группу людей с цветами. Вот, думаю, кто-то счастливый! Меня так встречать некому… Поезд остановился. Людей на вокзале много-много. Глазами ищу Нину и не вижу. Неужели, думаю, не пришла встречать. Вдруг слышу: «Она! Она!» И люди с цветами — те самые — окружили меня. Кто-то обвил мою шею руками, целует и плачет… Гляжу: Нина…

— Ну, ну, не надо плакать. Встретили, значит, тебя хорошо?

— Ага. Спасибо вам, Александра Никандровна, большое спасибо от всех!

— Я, Валя, рада за тебя, так рада!

— И дядя с тетей нашлись. Там же живут.

— А как Цукановы?

— Они очень просили, чтобы мы их всех считали родственниками. Мы, конечно, с радостью согласились — ведь они воспитывались у нашей бабушки вместе с Ниной, привыкли к ней. И нет у них никого из родни. А Ваню можно найти, Александра Никандровна?

— Можно, конечно, хотя и очень трудно. Будем продолжать поиски.

*

Горшкова послала в Денисовку новый запрос и фотокарточку Ивана Шумова. В письме особо подчеркнула: не изменил ли Шумов фамилию? Если такое могло случиться с Цукановыми, которых усыновила бабушка Шумовых, то почему не могло случиться с Иваном?

И вот ответ:

«В июле — августе 1962 года Шумов появлялся в Денисовке под фамилией Ермолаев. В настоящее время проживает в поселке Чураковка Кустанайской области».

В тот же день Горшкова послала в Убаганскую районную милицию срочное требование. Через десять дней пришел ответ:

«Шумов Иван Никитич проживает в поселке Чураковка под фамилией Ермолаева Валерия Васильевича. Изменение фамилии, имени, отчества объясняет тем, что был усыновлен…»

Вот и все. Нашелся и Иван Шумов. Завтра Горшкова сообщит Валентине его адрес, и на этом дело Шумовых будет закончено.

Александра Никандровна отложила в сторону «самое трудное» дело и взяла новое. А кто знает, будет ли оно легче?

ЮРКА РАССКАЗЫВАЕТ ВСЕ

В полдень принесли повестку: Юрия Быстрова с матерью вызывали в милицию. Юрка повесил нос и до конца дня просидел дома. Даже в кино не пошел. Хотел сбегать к Витьке Заклепкину и рассказать о повестке, но раздумал. Вечером раньше обычного забрался в постель, долго бился, не мог заснуть. Мать весь вечер вздыхала. Это угнетало Юрку, он натянул одеяло на голову, прижался к стене, затих.

Утром, когда мать разбудила Юрку, в окна сыпались косые лучи солнца. Мать молчала, недовольно поглядывая на сына. Юрка тоже молчал. Молча позавтракали, оделись и вышли на улицу. Солнце спряталось за серые рыхлые облака. Клены потемнели. На улицах сердито фыркали моторами автомашины и автобусы. Юрка плелся за матерью.

Какая-то неотразимая боль жалила Юркино сердце. В памяти с новой силой зашевелились события недавних дней. Перед глазами плыла широкая неторопливая река, большой разноцветный и разноголосый пляж. Там все и началось. На пляже было шумно. Ребятишки то и дело сновали из воды на берег и обратно. Как всегда, Юрка купался долго, далеко заплывал, легко и быстро возвращался на отмель. Немного отдохнув, он не спеша обмыл ноги, тонкой рукой поправил светлый чуб и, стреляя серыми глазами, на цыпочках подошел к маленькой горке одежды. Не успел он натянуть брюки, как ватага мальчишек с шумом понеслась в воду. Один парень зацепил ногой Юркину майку.

— Сука! — крикнул Юрка вслед мальчишке, зло стиснув зубы.

Это слово, смысл которого Юрка, пожалуй, и не знал, привлекло внимание двух парней. Один, лет двадцати пяти, со шрамом на щеке, в скромном сером костюме, беззаботно сидел на бревне около забора и внимательно рассматривал Юрку, словно старался запомнить его на всю жизнь. Другому было не более двадцати двух. Идеально отутюженный костюм кофейного цвета, элегантные полуботинки и модный галстук не говорили о том, что их владелец — карманный вор, уже знакомый с тюремными порядками. Смуглое продолговатое лицо его украшали тонкие черные усы. Он жадно глядел на щуплую Юркину фигуру, следил за каждым движением рук. А когда Юрка оделся, тонким указательным пальцем поманил его к себе и дружелюбно спросил:

— Голубей надо, пацан?

Юрка от радости просиял. Он давно мечтал заиметь голубей, но раздобыть их нигде не мог.

— Надо, — взволнованно ответил Юрка. — Только у меня нет денег.

— Вот, чудак. Зачем деньги? Пару подарю, а ты поможешь мне ходить за моими, будешь голубятню чистить. Согласен?

— Ага. — Юрка радостно заулыбался.

— Тебя как зовут? — спросил усатый.

— Юрка, Быстров.

— А где живешь?

— По Лесной, в сто двадцатом доме.

— Завтра, Юрик, я к тебе заверну и пойдем ко мне, познакомишься с моими красавцами. Договорились?

— Ага. — Юрка торжествовал. Подпрыгивая с ноги на ногу, он помчался к городу.

*

Витька Заклепкин, прозванный за низкий рост Шкетом, сидел на ступеньках летнего кинотеатра и курил. Увидев Юрку, лениво поднялся, зевнул и неторопливо пошел ему навстречу.

— Культпоход отменяется, Юрка, — грустно сообщил Заклепкин, покачивая круглой, как арбуз, головой.

— Почему?

— Тетя Дуся заболела. Дежурит другая контролерша… Злющая. Без билетов не пустит.

— Что делать?

— Не знаю.

Разговаривая, они не заметили, как из-за кустов вынырнула гибкая и легкая фигура усатого.

— Мое почтение Шкету. — Улыбаясь, он протянул тонкие, мягкие пальцы Заклепкину.

— Усик? Привет. Юрка, знакомься: мой новый знакомый — Евгений Жердин.

Жердин подал Быстрову руку, лукаво подмигнул и шутливо пропел:

— Сын собственных родителей, родился ночью, под лавку головой. Опоздал знакомить, Шкет. Мы с Юриком уже немного знакомы. Так ведь, Юрик?

— Да? — удивился Заклепкин.

— Точно, — утвердительно сказал Усик. — Помнишь, мы ехали в автобусе и ты через окно показал мне его. Вскоре я встретил его на пляже. Так что все в полном порядочке, Витек. По такому случаю полагается… — Жердин хлопнул руками по оттопыренным карманам пиджака.

В углу сада Усик выбрал тихое местечко, окруженное со всех сторон густыми кустами акации сирени, раскинул газету на примятую траву, выложил кусок сыра, две пачки дорогих папирос, вытянул из кармана бутылку водки, зубами сдернул алюминиевую головку, кивнул головой и, широко улыбаясь, мягко произнес:

— Да будем ласковы, друзья! За дружбу!

Булькая, водка полилась ему в горло. Бросив в маленький рот ломтик сыра, Жердин передал бутылку Заклепкину, который сосал горлышко как соску, потом долго нюхал сыр и крякал. Быстров пытался отказаться, но Усик, ядовито сверкнув глазами, властно отрезал:

— Пей! За знакомство. За дружбу.

И Юрка нехотя потянулся за бутылкой. Третий глоток застрял в горле. Юрка закашлял.

— Ну что ты, Юрик, ломаешься? — пролепетал Жердин. — Глотай смелей, и порядок.

— Не могу, Женя, — виновато оправдывался Юрка. — Не пивал, честно говорю.

— Тогда учись, Юрик. — Жердин, высоко закинув лохматую голову, большими глотками опорожнил бутылку, не морщась. Захмелев, он запел песню, которой ни в одном сборнике песен нет, сочинил ее он сам о своей жизни, песню блатного мира. Пел тихо, с надрывом:

Я родился в Кургане в ненастную ночь,

Когда в лагере батя ишачил.

Мать любила меня, даже больше, чем дочь,

И шалить не на шутку я начал…

Шкет задумчиво курил, часто стряхивая с папиросы пепел. Быстров, присмирев, не шевелился, изредка несмело поглядывая на Усика. Незнакомые страшные слова песни раньше Юрка никогда не слышал. Он хотел незаметно встать и уйти. Но Усик заскрипел зубами, его маленькие злые глаза — два кровавых пятна — надолго задержались на Юркином лице. Юрка замер от страха, еще больше съежился, а Усик продолжал:

Ранен был атаман прямо в белую грудь,

Остальные в ловушке метались…

— Эх! — выдохнул Усик, прервав песню на полуслове. — А теперь — спать! Без меня никто не уходит. Шкет, ложись на край, Юрка — в середину, рядом со мной.

Они улеглись под куст акации. Заклепкин скоро захрапел, Жердин, заложив руки за голову, лежал на спине с полузакрытыми глазами, осторожно наблюдал за Быстровым и думал: «Не уйдешь! От меня не уйдешь!»

Юрка с трепетом в сердце ждал, когда уснет Усик, чтобы убежать и никогда не видеть эти страшные, налитые кровью, глаза, не слышать песен. А голубей он где-нибудь все равно раздобудет. Закрыв глаза, Юрка мысленно видел в небе пару сизарей. Они стрелою уходили ввысь, камнем падали вниз, то, раскинув крылья, описывали круг и садились на Юркины плечи. Юрка осторожно пересаживал их на руку и ласково приглаживал нежные мягкие перышки.

Сон подкрался к нему незаметно.

Первым поднялся Жердин, задымил папиросой, растолкал приятелей. Его холодные глаза остановились на Юрке. Быстров услышал:

— Сверчок! На мои деньжата пил? Пил. Ел? Ел. Иди достань что-нибудь пожевать, я жрать хочу. Ну, чего замигал? Не таращи глаза, мальчик! Знаю, ты — Сверчок!

— У меня, Женька, нет денег, — хотел отговориться Юрка.

— Знаю. Это меня не касается. Найди. Жить уметь надо, мальчик, и деньжата будут водиться.

Быстров встал и задумался. Болела голова, во рту горчило. «Уйти и больше не возвращаться? — размышлял Юрка. — Усик осердится, наколотит. Ведь он мой адрес знает…»

Думать помешал все тот же грубый и страшный голос Усика:

— Ну, что стоишь, морда? Пойдешь или нет?

Не оглядываясь, Юрка молча побрел к выходу из сада. Улица встретила его разноголосым шумом. Юрка не спешил, медленно шагая по тротуарам, не осмеливаясь заходить в магазины. На перекрестке он свернул налево, твердо решил уехать домой и больше не возвращаться: будь что будет. Но не успел втиснуться в автобус, как услышал голос Усика:

— Сверчок! Куда, рожа? Решил смотаться? Не выйдет! От меня не уйдешь.

От страха Юрка чуть не присел, отстал от автобуса. К нему вразвалочку подходил Усик.

— Ну, мальчик, потопали. — Жердин дернул Быстрова за рукав и потащил за собой. Скоро они оказались в большом продовольственном магазине. За ними вошел парень в сером костюме.

В отделе, где витрину украшали конфеты, печенье, шоколад, толпилась очередь. Внимание продавца было занято чеками и стрелкой весов. Усик протолкнул Юрку к стене, прикрыл расстегнутой полой пиджака и показал глазами на отбитый нижний угол витринного стекла. Юрку трясло. Он оглянулся и, убедившись, что никто его не видит, дрожащей рукой взял несколько дорогих конфет, сунул их в карман и, не помня себя, выскочил на улицу.

Шли быстро. Разговаривали. Усик размахивал руками и что-то доказывал Юрке. Миновав квартал, свернули вправо к большому голубому киоску. Усик заюлил, заметив на прилавке двадцать копеек, подтолкнул их Юрке и подмигнул.

Размахивая тройкой, зажатой в левой руке, Усик просил у продавца папирос, искоса поглядывая на карманы покупателей. Очередь зашумела. Усик оглянулся и, увидев, как крайняя женщина переложила из сумки в карман пиджака пять рублей, встал за нею. Через человека молча занял очередь парень в сером костюме.

Юрка, скользнув глазами по очереди, шмыгнул за киоск. «Уйдет», — заключил Усик и шагнул за угол. Вскоре он возвратился, спросил у подошедшего пожилого мужчины время и снова исчез за киоск. За ним последовал парень в сером костюме.

— Иди и вытащи, — услышал он шипящий голос Жердина.

— Не пойду… я… я… — От испуга Юрка не мог выговорить ни слова.

— Пойдешь, Усик шутить не любит!

Парень в сером костюме осторожно выглянул из-за угла. Спиной к нему стоял Усик. В его руке зажата финка. Не раздумывая, парень в сером рванул Усика за шиворот на себя. Жердин рухнул на землю. Нож со звоном вылетел из разжатого кулака.

— Встаньте, Усик! — почти крикнул парень в сером.

Злыми глазами вор впился в своего противника, не сразу сообразив, с кем имеет дело.

— Не знал я, что здесь пасется волк в овечьей шкуре, — прорычал он наконец, медленно вставая.

— Зато я знаю шакала с лисьими повадками, — спокойно ответил парень. — Попался наконец-то.

Взбудораженная очередь вмиг перекинулась за киоск.

Полная женщина кричала:

— Батюшки! Да что это творится! Днем поножовщина! И куда только милиция смотрит!

— Туда, куда ей положено смотреть, — отрубил парень в сером костюме, показывая красные корочки удостоверения. — Уголовный розыск. А вы, мамаша, без малого не простились с пятеркой, что лежит у вас в правом кармане.

Женщина тотчас схватилась за карман. Толпа стихла. Оперативник быстрым взглядом отыскивал Юрку. Но его здесь уже не было. Он во весь дух мчался домой, довольный, что выпутался из неприятной истории и отделался от Усика.

*

Из открытых дверей милиции доносился треск пишущих машинок. В вестибюле Быстровых остановил постовой, выписал пропуск, пояснил:

— Третий этаж, первая дверь налево.

Юрку охватил внезапный страх. Сгорбившись, он неторопливо плелся за матерью. Чем выше поднимались по широкой лестнице, тем тревожнее становилось у Юрки на душе. А когда вошли в кабинет, сердце бешено заколотилось, руки и ноги задрожали. За столом, у окна, сидел молодой мужчина в обычном сером костюме. Он встал, вышел из-за стола, заговорил:

— Здравствуйте, Елизавета Петровна. Будем знакомы. Лейтенант Крылов. Присаживайтесь, пожалуйста. И ты, Сверчок, садись.

Сверчок? У Юрки похолодела спина, холодные капли пота выступили на лбу, лицо побледнело. Что-то знакомое прозвучало в голосе Крылова. Да и это скуластое лицо со шрамом на щеке он, Юрка, где-то видел. Быстров опустился на стул, уперся глазами в ободранные носки своих ботинок. Откуда стала известна милиции его кличка? Что о нем еще знают? А если знают все? Нет, нет, не может быть!

На столе — лист бумаги, неразборчиво исписанный синими чернилами. Лейтенант Крылов подчеркнул некоторые места красным карандашом, взглянул на Юрку, заговорил:

— Извините, Елизавета Петровна, но я вынужден пригласить вас сюда. Дело в том, что один опытный преступник пытался сделать вашего сына вором. Пока Юрий проходит по делу свидетелем, и мы обязаны его допросить. В вашем присутствии, конечно. Правда, кое-что по мелочи он и сам натворил. Думаю, Юрий нам расскажет все.

Крылов перевел взгляд на Юрку. Он сознательно не задавал вопросы, хотел, чтобы Юрка сам освободился от тяжелого гнетущего груза. Мать глядела на Юрку недовольно, сердито.

Юрка отвел в сторону глаза, заерзал на стуле, теребя пальцами старую кепку. Рассказать? Нет, не так-то просто это сделать, когда рядом сидит хмурая мать. Если бы ее не было, Юрка, конечно, мог бы кое-что выложить. Но при матери? Нет!

— Ну, рассказывай! — с волнением в голосе потребовала Елизавета Петровна. — Или у тебя язык отсох?

— Что рассказывать? Я в карманы не лазил, — буркнул Юрка, не поднимая головы.

— Ах, вот как! Тогда отвечай на прямой вопрос: когда и где ты познакомился с Женькой Жердиным, по кличке Усик?

Быстров поднял вихрастую голову и увидел серьезные немигающие глаза Крылова. В голове пронеслось: «Неужели он знает о конфетах и двадцатчике?»

— Усика не знаю, честно говорю, — пролепетал Юрка, мучительно перекосив лицо.

— А еще честнее, а?

Юрка неопределенно пожал узкими плечами, насторожился. Лейтенант Крылов достал из стола фотокарточку, протянул ее и спросил, как выстрелил:

— Узнаешь?

От неожиданности Юрка вздрогнул. На снимке он увидел себя, Жердина и тусклую панораму пляжа.

— Ну, как?

— Он, — тяжело выдохнул Юрка и беспомощно уронил руки на колени.

— То-то же.

Юрка впервые задержал взгляд на Крылове. Да, это же лицо и серый костюм он видел у киоска. Да, перед ним сидит тот самый, ловкий и смелый парень, который обезоружил Усика и спас его, Юрку. Он бы сейчас все рассказал, но мать рядом мучительно вздыхает.

— Так будешь рассказывать? — дружелюбно спросил оперативник, немного улыбаясь.

— Что рассказывать? Наставил он на меня финку, а вы…

— Кто — он?

— Усик.

— Финку?! — Елизавета Петровна не поверила своим ушам. — Да как же так! За что?

— Не послушался его.

— В чем именно? — спросил лейтенант.

— Заставлял вытащить деньги из кармана у толстой тетки. Сперва я отказался. Усик остервенел, стал грозиться. Я испугался и спросил, как вытащить.

— Юрка! — крикнула Елизавета Петровна, вскакивая со стула.

— Елизавета Петровна, имейте выдержку и не мешайте, пожалуйста. Не для этого вас сюда пригласили, — строго предупредил Крылов. — Продолжай, Юрий.

Юрка замялся, но тут же овладел собой и продолжал:

— Усик ответил: «Смотри на меня» — и пошел к крайнему в очереди мужику. Скоро он вернулся, в разжатом кулаке я увидел трешницу, а Усик сказал: «Вытащил, пока мужик глядел на часы». Тут он стал настаивать, чтобы я вытащил у женщины деньги. Я не шел. Он вытащил финку…

— Усик обманул тебя, Юрий. Тройка у него была. На краже у женщины он хотел испробовать твои способности. Сам же Усик из-за пятерки рисковать не решился.

— А где сейчас Усик? — осмелев, спросил Быстров.

— Задержан. Судить будут за то, что тебя заставлял воровать, и за финку. Если, скажем, не только Усик, но и кто-то другой носит финку, кастет, наладошник, то уже за это можно садить в тюрьму. Такой закон.

Лейтенант Крылов встал, прошелся по кабинету и, остановившись против Юрки, спросил:

— А теперь скажи, зачем ты взял с прилавка двадцать копеек?

— Так просто.

— Так просто в жизни ничего не бывает. Запомни навсегда. Все начинается с мелочей. Сегодня ты двадцать копеек украл, завтра рубль. Потом и на грабежи потянет. Усик хотел из тебя сделать карманного вора. Он готовил тебе судьбу подлеца и негодяя. Но не теперь сказано: «Сколько вор ни ворует, а тюрьмы не минует». Для вора дорога одна — в тюрьму! Вот так.

— Я не воровал, я так взял… Усик велел… Он подсунул… — залепетал Юрка.

— Допустим. Но деньги не твои? Нет. Значит, брать их ты не имел права. Понял?

Юрка кивнул головой.

— А сейчас расскажи, как вы с Усиком украли конфеты, как пили водку в саду…

Пака длился допрос, Елизавете Петровне пришлось немало поволноваться. То, что произошло с Юркой, не укладывалось в ее голове. Крылову она будет всю жизнь благодарна, благодарна за то, что он вовремя выдернул Юрку из лап преступника. Опоздай — и неизвестно, как бы сложилась Юркина жизнь и чем бы все кончилось. Ведь она совсем ничего не знала…

Закончив допрос, лейтенант Крылов предложил Юрке выйти в коридор. Когда Юрка ушел, он облегченно вздохнул, долго разминал папиросу, закурил и грустно поглядел на Быстрову. С нею он должен поговорить наедине. Ведь оба они за Юркино будущее в ответе.

По уставшему, с отпечатками горести взгляду Крылова Елизавета Петровна поняла, сколь тяжела и необходима работа милиции. А ведь раньше она думала иначе.

Примечания

1

Быть «в законе» — упорно следовать воровским обычаям.

2

Оперуполномоченный при исправительно-трудовой колонии.

Content

Ход конем

ПРИКАЗ ЗАЧИТАН…

СТАРЫЕ ЗНАКОМЫЕ

ПОСЛЕДНЯЯ КРАЖА

НАЧАЛО КОНЦА

ХОД КОНЕМ

ПОСТОВОЙ БУЛАТОВ

ТРУДНОЕ ДЕЛО

ЮРКА РАССКАЗЫВАЕТ ВСЕ

Примечания