Мод Жульен

Рассказ дочери: 18 лет я была узницей своего отца

Моей матери,

первой жертве Злого Великана

Некоторые имена и личные подробности изменены с целью защитить право на частную жизнь людей, с которыми контактировала Мод Жюльен.

«Вот живое свидетельство жизненной стойкости… Книга столь же захватывающая, сколь и вдохновляющая».

Elle

«Мод Жюльен дает шокирующие свидетельские показания – но при этом ее рассказ полон надежды».

Ouest France

«Манипуляция – серьезная тема, и автор теперь профессионально работает с ней как психотерапевт. Мод Жюльен пишет без обиды и гнева – она несет благую весть надежды».

Livreshebdo

«Прочитав «Рассказ дочери», вы задаетесь вопросом: как такое могло случиться и как Мод после такого воспитания сумела вписаться в общество? Казалось бы, она должна была стать глубоко травмированной дикаркой с агорафобией. Но нет, Мод Жюльен излучает жизненную силу».

Libération

«Несмотря на внешнее сходство, это не «…надцатая» книга о чудесном спасении невинной жертвы. Это – намного больше и лучше. Один из самых восхитительных моментов этой книги – то выдающееся сопротивление, которое развила в себе Мод… ее способность создать для себя собственный мир».

Le Journal de Dimanche

«Это ни в коем случае не слезоточивая сентиментальщина – книга настолько захватывает, что время от времени приходится напоминать себе дышать».

Le Point

«Ее книга – луч надежды».

Metro Belgique

© Мельник Э., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

Предисловие

В 1936 году тридцатичетырехлетний Луи Дидье был обеспеченным человеком. Выходец из семьи со скромным происхождением, он очень быстро поднялся по социальной лестнице и теперь управлял собственной компанией в Лилле. Посвященный масонской ложи, он имел крайне мрачное представление о падшем мире, в котором верховодят темные силы.

В том году он познакомился с шахтером из городка Фив. Мужчина из сил выбивался, стараясь прокормить многочисленных детей. Луи Дидье предложил шахтеру «доверить» ему младшую дочь – светловолосую шестилетнюю девочку: «Жаннин никогда не будет ни в чем нуждаться; она получит блестящее образование и жизнь со всеми удобствами. Мое единственное условие – вы с ней больше никогда не увидитесь».

Не ясно, имела ли эта сделка финансовую основу. Шахтер согласился. Жаннин осталась жить под опекой Луи Дидье и больше никогда не видела своих родных.

Луи Дидье сдержал свое обещание. Жаннин училась в школе-пансионе и получила превосходное образование. Достигнув возраста согласия, она вернулась жить к своему опекуну. Он оплатил ей изучение философии и латыни в университете Лилля и позаботился, чтобы ее диплом был честно заслуженным.

Не знаю, когда именно Луи Дидье раскрыл Жаннин свой грандиозный замысел. Рассказывал ли Дидье о нем, когда она была еще маленькой девочкой и проводила с ним только каникулы? Или дождался, пока она повзрослела и стала его женой? Думаю, в глубине души Жаннин «всегда знала», какова ее миссия: подарить ему дочь, такую же светловолосую, как она сама, а потом позаботиться об образовании этого ребенка.

Дидье верил, что дитя, которое Жаннин произвела на свет, станет, как и его отец, «избранным». Он верил, что его дочь будет призвана «возвысить человечество». Благодаря образованию, специально полученному матерью, этого ребенка предстояло воспитать вдали от оскверняющих влияний внешнего мира. Луи Дидье собирался взять на себя ответственность за физическую и духовную подготовку дочери, чтобы она стала «высшим существом», вооруженным всем необходимым для выполнения трудной и монументальной задачи, которую он перед ней поставил.

Через двадцать два года, после того как Жаннин стала его собственностью, Луи Дидье решил, что ей пришло время произвести на свет дочь и что датой рождения девочки должно быть 23 ноября 1957 года.

Дидье верил, что дитя, которое Жаннин произвела на свет, станет, как и его отец, «избранным». Он верил, что его дочь будет призвана «возвысить человечество».

23 ноября 1957 года Жаннин родила девочку с очень светлыми волосами.

Три года спустя, в возрасте 59 лет, Луи Дидье ликвидировал все свои активы, купил дом неподалеку от Касселя, между Лиллем и Дюнкерком, и удалился туда вместе с Жаннин, чтобы целиком и полностью посвятить себя осуществлению проекта, который разработал еще в 1936 году: сделать своего ребенка сверхчеловеком.

Этим ребенком была я.

Линда

Когда я впервые попадаю в этот дом, мне еще нет четырех лет. На мне красное пальтишко. Я до сих пор ощущаю кончиками пальцев его текстуру – толстую, ворсистую. Никто не держит меня за руку, никого нет рядом. Я лишь чувствую, как мои кулачки сжаты в карманах, они крепко держатся за ткань, цепляются за нее.

Земля здесь засыпана бурым гравием. Я ненавижу это место. Сад кажется бесконечным; у меня такое чувство, будто он проглатывает меня. А потом появляется мрачное, вызывающее смутную тревогу строение – слева надо мной нависает огромный дом.

Я слышу, как тяжелые ворота скрежещут по гравию, закрываясь за мной. Пронзительное «скрип-скрип-скрип», пока две половинки не сходятся с лязгом. Потом раздается «щелк» замка, за которым следует «кланк»: ворота заперты навсегда. Я не осмеливаюсь повернуться. Такое ощущение, будто надо мной только что задвинулась крышка.

Всякий раз как мы оказываемся одни, мать выговаривает мне, мол, это я виновата, что нам пришлось уехать из Лилля и похоронить себя заживо в этой дыре. Что я ненормальная. Что меня приходится прятать, иначе меня сразу же запрут в Байёль. Байёль – это психиатрическая лечебница. Я однажды была там, когда родители брали одну из пациенток на работу в качестве горничной. Это страшное место, наполненное криками и хаосом.

Это правда, я не вполне нормальна. В Лилле у меня были чудовищные истерики, и я билась головой о стены. Я была сгустком неукротимой воли, полным восторга и ярости. Было больно, когда неровная поверхность стен врезалась в голову, когда мать стискивала мою руку в своей и оттаскивала от стены, ухватив за локоть. Но я не боялась. Я чувствовала себя храброй, ничто не могло меня сломить.

Отец велел покрыть стены галечной штукатуркой еще более грубой текстуры, чтобы «усмирить» меня. Толку от этого не было. В припадках гнева я по-прежнему подбегала и билась головой об эти стены. Мне столько раз приходилось накладывать швы, что мой скальп испещрен шрамами. Мать, которой не раз случалось получать ссадины или рвать платья, проходя мимо этих стен и задевая их, очень злилась на меня.

С тех пор как мы поселились в этом доме, я больше не чувствую себя такой сильной. Я одинока. Я уже не хожу в детский сад. Теперь меня учит мать – там, на втором этаже. Я больше не бываю в отцовской автомастерской, где рабочие когда-то смешили меня. Мы вообще почти не покидаем дома, и гостей у нас бывает раз-два и обчелся.

В Лилле у меня были чудовищные истерики, и я билась головой о стены. Я была сгустком неукротимой воли, полным восторга и ярости.

Чего мне хочется – так это ходить в школу, в настоящую школу, где у меня будет учительница и множество друзей. Хотя я до ужаса боюсь отца, я все равно спрашиваю:

– А я смогу когда-нибудь пойти в школу?

Родители смотрят на меня так, словно я только что сказала какую-то жуткую гадость. На лице матери написано отвращение. Взгляд отца буравит меня.

– Неужели ты не сознаешь, – говорит он, – что ради тебя я заставил твою мать столько лет учиться? Ей пришлось несладко, поверь мне. Она думала, что никогда не добьется успеха. А я заставлял ее продолжать. С теми знаниями, которые у нее теперь есть, она могла бы учить целый класс. Но она целиком и полностью в твоем распоряжении, пока в восемнадцать лет ты не сдашь экзамены за курс средней школы. Тебе так повезло в жизни – и ты еще жалуешься?

Не знаю, какой демон подбивает меня на эту дурную идею:

– Если она может учить целый класс, почему мы не занимаемся в классе с другими учениками?

Воцаряется гробовое молчание. Мои конечности леденеют. Я знаю, что больше не осмелюсь поднять эту тему. И в школу ходить не буду.

К счастью для меня, здесь есть Линда. Она попала в дом примерно в то же время, что и мы. Мы росли вместе. В моих самых первых воспоминаниях о ней она еще не совсем взрослая. Когда она виляет хвостом, его кончик задевает мое лицо. Мне щекотно. Я смеюсь. Мне нравится запах ее шубки.

Щенком она спит в кухне, потому что ночи в северной Франции холодные. Но ей не разрешается входить ни в какое другое помещение. Когда мы сидим в столовой, я слышу, как она скулит в коридоре. Вскоре ее выгонят жить в неотапливаемую подсобку.

Отец ждет не дождется, когда можно будет окончательно выставить ее из дома. Он заказал крашеную деревянную конуру, и ее поставили в саду позади кухни. Теперь Линда должна спать там. Ей категорически запрещено появляться в доме – до тех пор, пока не наступают серьезные морозы, которые загоняют бедное дрожащее создание обратно в кладовку; ее шерсть стоит колом от намерзшего льда.

Отец раздражен.

– Собаки нужны, чтобы сторожить дом, – говорит он. – Их место на улице.

Морозы заканчиваются, и Линду все чаще и чаще сажают на цепь, прикрепленную к ограждению на наружном крыльце. Я бегаю туда повидаться с ней при любой возможности. Она кажется мне огромной. Я беру ее за ошейник и зарываюсь лицом в мех. Собака боится отца, который гулким голосом выкрикивает команды. А с матерью Линда общается с холодной любезностью, и мать злится.

– Это моя собака, – твердит она мне. – Но – как же, как же! – ведь все на свете должно принадлежать тебе! Ты ведешь себя так, будто она твоя. И ухитрилась заставить глупое животное поверить в это.

Мне стыдно. Я не понимаю, кто кому принадлежит. Однако Линде это совершенно безразлично. Она продолжает в восторге прыгать вокруг меня.

Однажды появляются строители. Отец говорит мне, что у Линды теперь будет целый дворец. Я вне себя от радости за нее. Когда это сооружение достроено, оказывается, что у него странная форма: передняя часть «дворца» достаточно высока, чтобы взрослый человек мог стоять в ней, выпрямившись в полный рост, а за нею следует помещение с более низким потолком, обшитое стекловатой, «чтобы ей было тепло и хорошо». Отныне и впредь Линда может оставаться вне дома, какая бы ни была погода.

Как ни странно, Линда наотрез отказывается даже лапой ступить в заднюю часть новой конуры. Отец велит мне войти туда и сесть в дальний угол, чтобы она привыкла, и вскоре Линда присоединяется ко мне. Несколько дней подряд мы с удовольствием забираемся в этот маленький альков и лежим там в обнимку.

Спустя неделю отец зовет меня посреди дня и приказывает отправляться в конуру вместе с собакой. Ура! Неожиданная передышка от уроков! Линда восторженно мчится ко мне, и мы с ней вместе сворачиваемся в клубок в нашем маленьком убежище. И в этот момент я слышу, как приближаются рабочие. Не знаю, почему, но у меня замирает сердце. Они входят в конуру, неся тяжелую металлическую дверь с решеткой, выкрашенной черной и белой краской. Поднимают ее, и – кланк – навешивают на петли.

– Мод, выходи оттуда! – кричит отец.

Я повинуюсь. У меня нет иного выбора, кроме как повиноваться. Я выхожу, оставляя Линду за решеткой. Ее глаза полны печального непонимания.

– Видишь, – говорит отец, глядя мне прямо в глаза, – она доверяла тебе, и вот к чему это привело. Никогда никому не доверяй.

С этого дня и до конца жизни Линда заперта в своей конуре с восьми утра до восьми вечера. Она доверяла мне, а я не понимала, чем это грозит. Она оказалась в ловушке из-за меня.

Поначалу Линда скулит, царапает решетку и тянет сквозь нее лапу, когда я прохожу мимо. Останавливаться мне не разрешено. Я смотрю на нее, безмолвно прося прощения. По мере того как проходят недели, она привыкает сидеть за своей решеткой в полном безмолвии, из глаз пропадает искра, только хвост виляет, когда она меня видит.

Затем ее характер меняется. У нее начинаются вспышки агрессии, и никто не знает, что служит поводом для них. Она рычит и скалит зубы, когда слышит шаги. После восьми вечера, когда ее выпускают побегать по саду, она даже гоняется за матерью. Линда – крупная немецкая овчарка, она может, когда захочет, быть очень грозной. Мать защищается, обливая ее водой из ведра. Вскоре Линда начинает дрожать от одного вида ведра.

Отец удовлетворен. Линда стала прекрасной сторожевой собакой. Чтобы отточить ее воспитание, он порой выпускает Линду из ее тюрьмы и приказывает сторожить его велосипед. Она должна неподвижно сидеть рядом с ним. Затем отец заставляет меня подходить к ней и, как только собака вильнет хвостом, прикрикивает на нее. Она тут же поджимает хвост, пряча его между ног. Как только Линда понимает, как именно надо сторожить велосипед, отец гладит ее и вознаграждает часом-двумя свободы.

– Видишь, – говорит отец, глядя мне прямо в глаза, – она доверяла тебе, и вот к чему это привело. Никогда никому не доверяй.

Через пару месяцев такого обучения он решает испытать ее. Когда Линда сидит рядом с велосипедом, неподвижная, точно каменная, отец велит мне подбежать, схватить велосипед и покатить его прочь. Я слушаюсь приказа. Видя, что я подбегаю к ней, Линда вскакивает, бросается на меня и впивается клыками в мое бедро. Я вскрикиваю от неожиданности и боли. Линда тут же разжимает зубы и ложится на землю, глядя на меня полными отчаяния глазами.

– Кто угодно, какие бы глупые приказы ему ни отдавали, нападет на тебя – даже эта собака, которую ты считаешь такой верной, – говорит отец.

Но я все равно продолжаю так же сильно любить Линду; я никогда не поверю, что она укусила меня нарочно. Это была случайность. Отец часто возвращается к этому эпизоду. Он хочет, чтобы я поняла, что он – единственный, кто любит и защищает меня. Что я должна доверять только ему.

Он хочет, чтобы я поняла, что он – единственный, кто любит и защищает меня. Что я должна доверять только ему.

Питу

Каждый вечер ровно в восемь я иду и освобождаю Линду из заточения. Прежде чем выпустить ее в сад на ночь, я потихоньку рассказываю ей разные истории, и она внимательно слушает. Я не хочу, чтобы кто-нибудь подслушал, что я ей рассказываю, поэтому шепчу ей на ухо. Иногда Линде становится щекотно, и она трется ухом о мою щеку. Я часто рассказываю ей об утках. Они живут у пруда, который мой отец велел выкопать в нижней части сада.

Наступил сезон миграций, и над головой пролетают стаи диких уток. Некоторые из них порой приземляются на участке вокруг нашего дома. Отца это тревожит, поскольку эти пришельцы со стороны могут «осквернить» наших птиц. Он хватает карабин и палит по незваным гостям. Мать прогоняет их с помощью здоровенных кузнечных мехов, которые издают нестерпимый трубный звук.

Нам нужно что-то сделать, чтобы не дать сбежать собственным птицам, поэтому мы подрезаем каждой из них одно крыло. Ловить уток приходится мне, поскольку по какой-то необъяснимой причине ко мне они идут с готовностью. У меня сердце разрывается, когда я вижу, как охотно они подбегают, стоит только позвать. Я передаю их матери по одной, и она в поте лица трудится, подрезая им перья короткими толстыми ножницами.

Утиные перья очень жесткие. Она подрезает их очень коротко, иногда настолько, что пускает птицам кровь. Утки смешно ковыляют, их нетронутое крыло кажется огромным по сравнению с обрубком на другом боку.

Я рассказываю Линде об отвратительном хрусте перьев под ножницами, о вони жидкого помета, который птицы выпускают от страха. Я кажусь себе такой уткой в пруду – с одним крылом, которое родители хотят отрастить длинным и красивым, и другим, обкромсанным под ноль.

К счастью, у меня находятся и более жизнерадостные истории, чтобы рассказать Линде. Например, о Питу – птенце мускусной утки, которого мы ухитрились спасти от верной смерти.

Услышав жалобное кряканье, мы втроем подбегаем и видим жалкий комочек перьев, которого подмял под себя большой селезень. Ухватив утенка клювом за голову, он топит его в пруду. Должно быть, этот селезень – его собственный отец, вознамерившийся утопить малыша.

Мать хватает палку и бьет большого селезня, чтобы он отпустил Питу. Но тот упрям: он уклоняется от ударов, не выпуская утенка. Мать тоже не отступает. Она бегает туда-сюда по узким мосткам через пруд и – плюх! – падает в воду. Я наклоняюсь, чтобы подать ей руку, и тоже падаю в пруд.

Я кажусь себе такой уткой в пруду – с одним крылом, которое родители хотят отрастить длинным и красивым, и другим, обкромсанным под ноль.

– Откуда вы, черт вас возьми, взялись на мою голову, две дурехи! – гневно кричит отец.

Мы плюхаем по грязной, вонючей воде; прическа матери разваливается, и ее длинные светлые волосы рассыпаются по грязи. Наконец, она хватает меня за шиворот и поднимает на мостки.

Я вся облеплена грязью, но Питу бросить не могу. Ему удалось удрать от отца, но он беспомощно трепыхается, почти тонет. Я снова тянусь вперед, и мне удается схватить его. Потом моя нога скользит, и я снова оказываюсь в воде. Ухватившись за мостки, наконец, выбираюсь на берег, не выпуская Питу.

Бедняжка дрожит в моих ладонях, его мокрые перышки прилипли к бокам.

– Он замерзает! – плачу я. – Он простудится и умрет!

Отец, который всего пару мгновений назад был вне себя от ярости, внезапно смягчается. Может быть, Питу напоминает ему о кролике, которого он любил в детстве и которого его собственный отец, человек без сердца, однажды вечером подал на стол к ужину?

– Чтобы согреть, надо всего-навсего сунуть его в духовку, – ворчит он.

Вне себя от радости, я бегу в дом. Когда тельце Питу обсыхает, я оставляю его при себе на весь остаток дня – и потом с ним не расстаюсь. Отец определенно неровно к нему дышит. Он позволяет мне таскать утенка повсюду, уютно устроив его в коробке с выстланным ватой дном.

Через пару дней этот «медовый месяц» заканчивается, и мне приходится снова отнести Питу в утиный загон. Но селезень по-прежнему настроен враждебно: едва завидев Питу, он бросается на него и бьет клювом. Я спрашиваю отца, можно ли Питу жить за изгородью вокруг пруда.

– Как пожелаешь, – отвечает он, – но когда его съест Линда, винить тебе придется только себя.

Питу совершенно не боится Линды. Он свободно бродит по всему саду, не считая площадки у пруда, от которой бежит как от чумы. Несмотря на все мои старания научить его плавать, утенок бьется, точно одержимый, и издает жалобные крики, стоит мне поднести его поближе к воде.

Питу вырастает в красивого черного селезня с красной головой. Завидев меня, он, переваливаясь, подбегает ко мне и остается рядом все время, пока я работаю в саду, смеша меня длинными тирадами задорного кряканья. Ему повезло, он – мускусная утка и не может летать; поэтому ему не подрезают крылья, как другим. Но больше всего меня радует, что он прекрасно ладит с Линдой. Когда она днем сидит взаперти, он пролезает между прутьями решетки и проводит время с ней вдвоем в задней части конуры.

Линда и Питу – мои самые дорогие существа, я для них готова на что угодно. Родители это понимают. Если они хотят, чтобы я что-то сделала, им достаточно пригрозить: «Смотри же! Если ты этого не сделаешь, Линда будет заперта лишние два часа в день в течение месяца», или «Мы на три дня посадим Питу в деревянный ящик без еды и питья», или, того хуже, «Мы вернем Питу туда, где ему и место» – то есть в утиный пруд, в котором, уверена, он не выживет. Так что мой маленький бунт мгновенно сходит на нет.

Если ты уйдешь жить с другими людьми, они будут обращаться с тобой так же, как утки на пруду обращаются с Питу. Они, ни на миг не задумываясь, превратят тебя в фарш.

Отец часто упоминает Питу, когда рассказывает мне о человеческой натуре.

– Если ты уйдешь жить с другими людьми, они будут обращаться с тобой так же, как утки на пруду обращаются с Питу. Они, ни на миг не задумываясь, превратят тебя в фарш по глупейшим причинам, а то и вовсе без всякой причины.

Линдберг

Мой отец не любит, когда я ничем не занята. Пока я была маленькой, мне позволяли играть в саду после уроков. Но теперь мне почти пять, и свободного времени стало меньше.

– Ты не должна зря терять время, – говорит отец. – Сосредоточься на своих обязанностях.

Несмотря ни на что, мой разум порой витает где-то в облаках, и я иногда просто сижу, уставившись в пустоту. Или когда замирают идущие в усадьбе строительные работы, я, бывает, тоже останавливаюсь, чтобы перевести дух. И тогда – неизменно – на меня наваливается эта чудовищная тишина. Сердце начинает колотиться, я медленно оборачиваюсь – и вот он, стоит за моей спиной.

– Чем это ты занимаешься?! – ревет он.

Я абсолютно беспомощна. Я не могу раскрыть рта, и это придает мне виноватый вид, я знаю. Охваченная страхом, я лихорадочно возвращаюсь к работе.

Не знаю, как отец это делает, но у него словно просыпается шестое чувство, когда речь идет о моих слабостях. Стоит мне потерять бдительность – и я в ту же минуту знаю: он здесь, прямо за моей спиной, со своим пронзительным взглядом. Даже когда он не присутствует во плоти, я все равно чувствую, как его глаза буравят мой затылок.

Когда мы с матерью выпалываем в саду сорняки, я искоса любуюсь чудесным деревом. Оно не самое высокое и не самое пышное, зато самое красивое. У него есть большая, низко нависающая ветвь, которая горизонтально отходит от ствола, потом грациозно изгибается, прежде чем устремиться в небеса. Я представляю, как сижу в петле этого изгиба, словно специально созданного, чтобы в нем играл ребенок.

Однажды, когда мать отходит подальше, я залезаю на эту ветвь и в восторге усаживаюсь на нее. Не знаю, как долго я там просидела, зато отчетливо помню, как отцовская рука свирепо хватает меня сзади за волосы и швыряет на землю, чуть не вышибая из меня дух. Я не слышала, как он подкрался. С той самых поры я лишь издали любуюсь этим деревом счастья.

В любом случае, свободного времени у меня не так-то много. Мои дни до предела заполнены уроками, музыкой, моей долей работы по дому и прислуживанием отцу. Порой мне удается пробраться в большую комнату, из окна которой видно улицу. Там я могу пару минут понаблюдать за прохожими.

Я стараюсь заходить туда по утрам, около восьми, до уроков с матерью. В это время рабочие идут на фабрику «Катлэн», расположенную по соседству с нашей усадьбой, только с другой стороны. Они быстрым шагом проходят мимо дома, неся с собой обед в корзинках.

Время от времени мне удается увидеть их и по вечерам, около шести. Они выглядят усталыми, но я вижу, что они счастливы. Порой я замечаю, как на полпути кого-нибудь из них встречает женщина или ребенок бежит навстречу, чтобы поздороваться. Я всматриваюсь в эти лица. По вечерам, лежа в постели, я представляю себя взрослой женщиной, женой рабочего с фабрики, который уходит по утрам на работу, неся в корзинке приготовленную мной еду.

По утрам я вижу и детей, идущих в школу группками или парами. Мне это кажется чем-то сверхъестественным – то, что они ходят в школу. Я мечтаю об этом, но моя «школа» находится на втором этаже. Я собираюсь со всем своим мужеством и обращаюсь к матери: предлагаю разрешить мне выходить из калитки на задах усадьбы, словно я тоже иду в школу, а потом возвращаться вдоль забора к передней двери. Мать выслушивает меня без единого слова.

Чуть позже меня вызывают в столовую. Мои родители серьезны – как обычно. Отец начинает рассказывать мне о знаменитом американском летчике Чарльзе Линдберге, с которым он был знаком в молодости. Это один из немногих ныне живущих людей, которых отец уважает. У них много общего. Начать хоть с того, что они оба родились в 1902 году. Как и Линдберг, мой отец был авиатором, и, так же как он, отец – высокопоставленный масон. У Чарльза Линдберга был крошка-сын, которого похитили и убили. Это было «преступление века», и оно произвело огромное впечатление на моего отца.

По утрам я вижу и детей, идущих в школу группками или парами. Мне это кажется чем-то сверхъестественным – то, что они ходят в школу.

Поняла ли я из его объяснений, что это было давно, еще до войны? Как бы там ни было, серьезная мрачность его тона создает у меня такое впечатление, что эта трагедия случилась буквально только что. Мое сердце разрывается от сочувствия к этому бедному Чарльзу Линдбергу.

Тут подает голос мать:

– Сына супругов Пежо тоже похитили, – говорит она.

Я не знаю, когда именно это случилось, но мне представляется, что тоже совсем недавно. К счастью, ребенка спасли, но, тем не менее, ему угрожала ужасная опасность. У моего отца были дружеские связи и с Пежо, потому что он долгое время владел крупнейшей дилерской конторой «Пежо» в Лилле.

– Ты тоже в опасности, – говорит он, пристально глядя на меня. – Люди попытаются похитить тебя. Вот почему ты не должна выходить наружу. Всего одна машина – как тот черный «Пежо-403», в который затащили маленького Эрика Пежо, – проедет мимо тебя, и ты исчезнешь вместе со своими похитителями.

Отец напоминает о еще одной мере безопасности, которая мне уже хорошо известна: ни в коем случае нельзя включать свет, когда подняты жалюзи. Это сделает нас легкими мишенями для потенциального снайпера, прячущегося по другую сторону дороги. Вначале нужно опустить жалюзи, и только тогда можно зажечь лампу.

Ты тоже в опасности. Люди попытаются похитить тебя. Вот почему ты не должна выходить наружу.

Мне дают понять, что в настоящее время идет «волна похищений детей». После малыша Линдберга и сына Пежо я – третья в списке.

Должно быть, вид у меня очень напуганный, и отец снисходит до того, чтобы утешить меня. Он говорит, что мне повезло: у меня есть шрамы, которыми «отмечены обе стороны моего тела», так что я не рискую стать жертвой «торговли белыми рабынями». И эти шрамы, безусловно, помогут отцу узнать меня в любых обстоятельствах. Моя вера в него ни в коем случае не должна поколебаться.

Моя мать подтверждает:

– Мсье Дидье способен сделать и увидеть все, что угодно.

Даже не знаю, утешает это меня или приводит в ужас.

Отец вновь повторяет, что все, что он делает, он делает ради меня. Что он посвящает мне всю свою жизнь, чтобы обучать, формировать, лепить из меня то высшее существо, которым мне суждено стать. Он говорит, что любил меня уже тогда, когда я еще не родилась. Он всегда хотел иметь дочь, которую назовет Мод. Мод – как жена сподвижника Робина Гуда, Уилла Скарлетта. Выдающаяся женщина, воин, амазонка, верная своей любви до самой смерти.

Отец говорит, что мечтал обо мне, когда был совсем молодым. И как только смог, сделал все, что необходимо, чтобы я появилась на свет. Это было долгое предприятие. Вначале ему нужно было найти женщину, которая меня родит. Он нашел мою мать, которой было всего пять или шесть лет, когда он ее выбрал. Она была младшей дочерью одного шахтера с севера, а отец был тогда уже богатым человеком, так что ему без труда удалось убедить родителей доверить ему дочь. Отец не позволял ей встречаться с семьей, чтобы уберечь от внешних влияний. Он сердцем и душой взялся за ее воспитание и дал ей наилучшее возможное образование, а когда пришло время, она родила меня.

Я должна понять, насколько само мое существование является результатом отцовских планов. Я знаю, что обязана показать себя достойной тех задач, которые он поставит передо мной позже. Но боюсь, что не смогу соответствовать его требованиям. Я чувствую себя слишком слабой, слишком неуклюжей, слишком глупой. И я так боюсь его! Даже его грузного тела, большой головы, длинных худых рук и стальных глаз. Я в таком страхе, что у меня подкашиваются ноги, когда я приближаюсь к нему.

Еще страшнее мне от того, что я в одиночестве противостою этому великану. От матери ни утешения, ни защиты ждать не приходится. «Мсье Дидье» для нее – полубог. Она обожает и ненавидит его, но никогда не осмелится противоречить. У меня нет иного выбора, кроме как закрыть глаза и, трясясь от страха, укрыться под крылом моего создателя.

Мой отец убежден, что разум способен достичь чего угодно. Абсолютно всего: он может победить любую опасность и преодолеть любое препятствие. Но чтобы сделать это, требуется долгая, деятельная подготовка вдали от скверны этого нечистого мира. Он всегда говорит: «Человек по сути своей зол, мир по сути своей опасен. На земле полным-полно слабых, трусливых людишек, которых подталкивают к предательству их слабости и трусость». Отец разочарован миром; его часто предавали.

Отец вновь повторяет, что посвящает мне всю свою жизнь, чтобы обучать, формировать, лепить из меня то высшее существо, которым мне суждено стать.

– Ты не знаешь, как тебе повезло быть избавленной от осквернения другими людьми, – говорит он мне.

Вот для чего нужен этот дом – чтобы держать на расстоянии миазмы внешнего мира.

Отец порой говорит мне, что я не должна покидать этот дом никогда, даже после того как он умрет. Его память будет и дальше жить в этом доме, и если я стану о нем заботиться, то буду в безопасности. А иногда заявляет, что потом я смогу делать все, что захочу, смогу стать президентом Франции, повелительницей мира. Но когда я покину этот дом, то сделаю это не для того, чтобы жить бесцельной жизнью «госпожи Никто». Я покину его, чтобы завоевать мир и «достичь величия». Мне придется время от времени возвращаться, чтобы перезарядиться на «домашнем аэродроме» – в этом доме, который с каждым днем впитывает все больше и больше отцовской энергии и силы.

Есть еще и третий возможный сценарий: я остаюсь в доме, чтобы применять на практике уроки дисциплины, которые он вдалбливал в меня с раннего детства. И готовиться к тому дню, когда меня призовут «возвысить человечество». Я спрашиваю, как я пойму, что настало время возвысить человечество.

Отец порой говорит мне, что я не должна покидать этот дом никогда, даже после того как он умрет.

– Я дам тебе знать, даже если меня больше здесь не будет, – отвечает он.

Когда я вспоминаю свои тайные мечты о муже-рабочем и обеде в его корзинке, мне стыдно.

Чтобы не слишком разочаровывать отца, я развязываю войну со своими многочисленными недостатками. Но существует один недостаток, над которым я не властна: у меня есть привычка дергать носом и губами и косить глазами.

– Прекрати корчить рожи, – часто говорит мать.

Отец этого терпеть не может. С тех пор как я была крохой, он заставлял меня сидеть и смотреть ему в лицо, «не шевеля ни единым мускулом».

Поначалу я должна была сидеть неподвижно по две-три минуты подряд. Затем по четверти часа. Когда мне исполняется пять, он добавляет к моему ежедневному расписанию то, что сам называет «испытаниями на бесстрастность». Они проходят с восьми до четверти девятого вечера. Потом эти сеансы становятся еще длительнее и устраиваются в любое время суток, иногда длясь по нескольку часов, из-за чего уроки и выполнение заданий откладываются, а потом все это надо наверстывать. И теперь моя мать тоже должна их выполнять. Когда мы одни, она шипит мне, как ненавидит меня за это.

И готовиться к тому дню, когда меня призовут «возвысить человечество».

– Ты не должна выдавать никаких чувств и мыслей ни лицом, ни телом, – говорит отец басом, – иначе тебя сожрут заживо. Только у слабаков бывают разные выражения лица. Тебе необходимо научиться контролировать себя, если хочешь быть великим игроком в покер.

Хочу ли я быть великим игроком в покер? Не знаю. Я никогда не играла в покер. Но я должна подготовиться на случай, если мне когда-нибудь потом это понадобится. В разные моменты своей жизни отец ухитрялся оставаться на плаву благодаря своей сноровке в покере. Он умел казаться абсолютно бесстрастным, читая язык тел и выражения лиц своих противников, как открытую книгу.

Самое трудное в этом испытании на бесстрастность – желание почесаться. Зуд возникает с самого начала, распространяясь во всех направлениях. Через некоторое время прекращается. Потом начинается заново, еще назойливее, и становится настоящей пыткой. Кто не может с ним справиться, так это моя мать. Всегда наступает такой момент, когда ее рука или нога взлетает вверх, точно на пружине. Мне требуется огромное усилие, чтобы не расхохотаться.

– У твоей матери пляска святого Витта, – с крайним презрением выплевывает отец.

Он пристально изучает стоящее передо мной зеркало, чтобы убедиться, что я даже глазом не моргнула. Он считает «пляску святого Витта» клеймом слабых и бесталанных.

Боюсь, я тоже слаба и бесталанна. Игра в шахматы с отцом – сущее мучение. Я должна сидеть очень прямо на краешке стула и соблюдать правило бесстрастия, обдумывая свой следующий ход. Я чувствую, как растворяюсь под его тяжелым взором. Когда я двигаю пешку, он саркастически спрашивает:

– Ты хорошо подумала, что делаешь?

Я паникую и хочу поставить пешку обратно. Отец не позволяет.

– Ты коснулась фигуры, теперь должна идти до конца. Думай, прежде чем делать. Думай.

Кеннеди

Я сижу в комнате матери, одетая в пижаму. Она диктует мне странное письмо, оно начинается со слов «Мой миленький папочка» и включает многократное повторение фразы «Я тебя люблю». С тех пор как я научилась писать, мать диктует мне поздравительные письма «с Днем отца» и «с Днем матери». Не зная точных дат этих праздников, она решила, что День матери выпадает на третье воскресенье мая, а День отца – на третье воскресенье июня.

Я ничего не говорю, но каждый раз думаю, что это очень странно. Мы не говорим ласковых слов, потому что они «для слабых и сентиментальных». Слово «милый», например, в нашем доме не произносится никогда. Писать «Моя миленькая мамочка» кажется мне еще страннее, учитывая тон, которым она диктует эти слова. Мать терпеть не может мое имя и как только не ухищряется, чтобы никогда его не произносить. А я слежу за тем, чтобы никогда не называть ее «мамочкой».

Поскольку эти письма – «подарки», время, уходящее на их написание, вычитается из времени моего сна. Когда приходит пора ложиться спать, мать заставляет меня сесть на банкетку у ее трюмо, из-за чего мне крайне трудно писать аккуратно. Как правило, когда я сажаю чернильную кляксу на уроках, мать истерит и заставляет меня переписывать заново, десять раз, если понадобится. Но в таких случаях качество моего почерка не имеет значения. Если я не знаю, как пишется какое-то слово, она говорит: «Пиши, как захочешь». И это тоже странно. Обычно она бьет меня по голове линейкой, если я делаю ошибку в правописании.

Порой то, что диктует мать, заставляет меня хихикать про себя. Как, например, сегодня, когда письмо заканчивается словами: «Надеюсь, когда вырасту, у меня будет такой муж, как ты». Совершенная ложь. Если у меня и будет муж, когда я вырасту, надеюсь, он будет похож на рабочих с фабрики «Катлэн», а не на моего отца. В прошлом году мне пришлось написать: «Мне ни за что не нужен другой папочка, только ты». А разве можно выбрать собственного отца?

Когда я заканчиваю писать свое поздравительное письмо «с Днем матери», она отпускает меня спать без поцелуя. В нашем доме так заведено, что мы никогда не прикасаемся друг к другу, даже в День матери. Мне приходится вернуться в комнату и дождаться, пока она ляжет в постель, прежде чем сунуть письмо ей под дверь. На следующее утро она показывает его отцу, говоря: «Смотри, что я нашла, когда проснулась сегодня утром». Письмо для отца следует сунуть ему под дверь за день до Дня отца – чтобы доказать, что я не забыла об этом дне.

Я совершенно не понимаю назначения этих писем, как и множества других вещей. Но вопросов не задаю. Единственный ответ, который я получила бы, был бы таким: «Есть правила, и ты должна им следовать. Прекрати задавать дурацкие вопросы».

Одно из правил касается пробуждения. Мою спальню отделяет от спальни матери ванная комната. Каждое утро в половине седьмого она распахивает мою дверь – хрясь! – включает свет и вопит: «Вставай!» Мать считает людей, которые встают позднее, в семь утра, «бездельниками». Под ее бдительным взором я должна тут же встать с постели и одеться – меньше чем за две минуты.

– Иди, разбуди отца и узнай, как он себя чувствует, – говорит она потом.

Это повторяется в точности каждое утро. Единственная вариация – когда мать порой говорит: «Узнай, в хорошем ли он настроении» вместо «Хорошо ли он себя чувствует».

Но нынешнее утро оказывается другим. Что-то не так. Мать, едва включив свет, возвращается в свою комнату. Я стараюсь одеться как можно быстрее, чтобы не замерзнуть. Потом жду, не зная, что делать дальше. Если я не пойду будить отца, у меня будут неприятности. Но если я пойду без ее распоряжения, у меня тоже будут неприятности.

Я копаюсь в памяти, пытаясь вспомнить, не говорила ли мать чего-нибудь вчера вечером… Под конец решаю, что все же лучше будет пойти и постучаться в дверь к отцу.

«Есть правила, и ты должна им следовать. Прекрати задавать дурацкие вопросы».

Может быть, обычный распорядок изменен, потому что у меня сегодня день рождения? По мнению отца, день рождения – не праздник и меня следует муштровать так, чтобы мой никогда праздником и не стал. Вот почему каждое 23 ноября у меня всегда бывает более длинный «школьный» день и никакого отдыха. Я с опаской дожидаюсь момента, когда узна`ю, каким будет новый «урок», подготовленный к моему шестому дню рождения.

Мы в столовой. Мы с матерью стоим навытяжку перед отцом, который пригвождает нас взглядом к полу. Я еще никогда не видела мать в таком страхе. Она, заикаясь, бормочет, что кого-то убили и жена бросилась на тело и что это «конец света». Отец рявкает мне своим зычным голосом:

– Как она узнала? Как она до этого дозналась?!

Я в ужасе. Я понятия не имею, о чем он говорит. Откуда она узнала – что? Горло перехватило, невозможно издать ни звука. Отец обвиняет меня в том, что я «покрываю» мать», потом поворачивается к ней и забрасывает ее вопросами:

– Как ты узнала? Кто рассказал тебе о Кеннеди? Как ты узнала, что его убили? Отвечай мне, дура! Отвечай!

Кого-то убили? Кого? У нас что, труп в доме? И почему мать все время твердит, что скоро будет третья мировая война?

Наконец она сдается и признается, что втайне слушала радио. Отец вне себя.

– Где это радио? Пойди и найди его! – кричит он мне.

Я приросла к месту; все, что я понимаю, – это что плакать нельзя. Потом мать заходит мне за спину и пинает коленом в спину, шипя сквозь стиснутые зубы:

– Видишь, что творится в твой день рождения!

Она снова поднимается наверх, в свою спальню, и выходит оттуда, неся в руках старенький радиоприемник. Отец посылает меня принести из подвала молоток, а потом велит матери:

– Жаннин, тресни-ка его хорошенько.

В ту ночь я слышу, как мать плачет у себя в комнате. Я чувствую себя виноватой: я сделала что-то ужасное, и кто-то из-за меня умер. Принимаюсь гадать: действительно ли мой отец – это мой отец или он отец моей матери? Я говорю себе, что мужчина, которого убили, на самом деле ее муж. Значит, он мой настоящий отец, и, возможно, он погиб, пытаясь помочь нам. И долго лежу в постели, с тяжестью на сердце, дрожа от холода.

Один вопрос неотступно донимает меня: кто настоящие родители моей матери? Я не имею ни малейшего понятия. Мать никогда не говорит о них. Отец тоже не слишком разговорчив, но в назидательных целях временами все же рассказывает о своем суровом бедняцком детстве. Мальчишкой ему приходилось пролезать сквозь прутья оград или проникать на первые этажи домов и воровать вещи, которые его отец продавал в своей лавке. Он был жестоким человеком и сильно бил сына. Еще мой отец рассказывает о бомбежках во время Первой мировой войны. В 1914 году ему было двенадцать лет, и он пережил настоящий голод: приходилось даже есть крыс. Свою мать он упоминает реже, а когда упоминает, его голос начинает дрожать.

Кого-то убили? Кого? У нас что, труп в доме? И почему мать все время твердит, что скоро будет третья мировая война?

А вот у моей матери никогда не возникает желания поговорить о детстве. Когда я спрашиваю ее: «Кто твоя мама и где она?» – она выдает лишь крохи информации. Я постепенно собираю их воедино и понимаю, что она родилась в семье шахтера в Фиве, на севере. В семье было то ли семь, то ли восемь детей, все девочки, кроме одного сына.

– Они – люди необразованные и неумные, – говорит мать.

Я спрашиваю, почему она ушла от них.

– Однажды моя старшая сестра Генриетта пришла домой вместе с твоим отцом. В то время он казался мне очень высоким и страшным. Они отвели меня в его дом. Я не знала, что никогда не вернусь к родителям, но когда поняла, скучать по ним не стала.

Мой отец отослал ее в пансион в очень юном возрасте, и там она была счастлива. Потом она отправилась учиться в университет, чтобы суметь дать мне домашнее образование, когда придет время.

– Мне было шесть, когда твой отец пришел, чтобы забрать меня, – говорит мать. – Тот же возраст, в котором ты сейчас. Видишь ли, я значу для него столько же, сколько и ты!

В конце тоннеля внезапно вспыхивает свет.

– А я? Теперь, когда мне шесть лет, кто-то тоже придет забрать меня? – с надеждой спрашиваю я.

– Все это мы сделали ради тебя, – ледяным тоном отвечает мать, – а ты ничего не понимаешь. Вечно только и думаешь о том, как сбежать. Если ты скажешь что-нибудь подобное отцу, это его убьет. И во всем будешь виновата ты.

Мадам Декомб

По мнению отца, музыка важнее, чем любой другой предмет. Они с матерью не музыканты, поэтому записывают меня на заочные курсы. Я уже умею называть ноты, когда пою, и читаю все тональности. Заучиваю диезы и бемоли, мажорный и минорный лады. Пора учиться играть на каком-нибудь музыкальном инструменте. Поначалу родители хотят, чтобы я заочно занималась и игрой на фортепиано, но в конце концов приходят к выводу, что это не слишком практично.

И тогда в мою жизнь приходит мадам Декомб. Родители выбрали ее, потому что она преподает фортепиано в Лилльской консерватории[1] и когда-то была концертирующей пианисткой. Это пожилая дама, миниатюрная и худенькая, с короткими седыми волосами, которые кажутся мне очень красивыми. Она спрашивает, умею ли я что-нибудь играть.

– Умею играть гаммы, – стесняясь, говорю я.

– Хорошо. Сыграй мне гамму до мажор.

К ее изумлению, я играю гамму в верном порядке правой рукой, но в неверном – левой.

– Кто, ради всего святого, тебя этому научил? – восклицает она.

Мать присутствует при этом первом уроке, поэтому я не смею сказать, что это она «объяснила», как я должна играть гамму, основываясь на присланном материале заочных курсов.

– Это я сама, по нотам из урока, – заикаясь, мямлю я.

– Если чего-то не знаешь, – сурово говорит мадам Декомб, – надо выяснять! Следовало спросить мать.

Дважды в месяц родители возят меня к ней домой. Она живет неподалеку от Лилля. Всякий раз для меня это мука мученическая. Прежде всего, живо воспоминание о том душераздирающем первом уроке. Мне стыдно, что я утверждала, будто умею играть, когда на самом деле не умела. А еще душит страх, что я не усвоила тот первый урок как следует и, возможно, неправильно выполняла упражнения. Но при этом я очень рада снова увидеть мадам Декомб. Она быстро исправляет мои гаммы и учит распознавать все тональности.

Когда она показывает, как надо играть какую-то пьеску, от ее прекрасной игры у меня сильно колотится сердце. Мадам Декомб – строгая и требовательная учительница, но она справедлива. Она кладет пятифранковые монеты мне на руки, чтобы я, играя, держала их идеально ровно. Если я делаю ошибку, она бьет меня по пальцам линейкой. Но она никогда не уязвляет мой дух, а бьет только для того, чтобы исправить ошибки. Я знаю это правило, и мы обе его уважаем. Она никогда не откровенничает и не делает мне комплиментов. Но я обожаю мадам Декомб, и мне кажется, она довольна моими успехами.

Мы сидим за прекрасным маленьким кабинетным роялем перед картиной, написанной ее дочерью. Мадам Декомб как-то раз сказала мне, что ее дочь никогда не питала ни малейшего интереса к музыке. Ей больше нравилось изобразительное искусство, и поэтому она предпочла стать художницей. Я смотрю на картину и не понимаю, как она могла «предпочесть». Ведь люди делают то, что обязаны.

Мадам Декомб терпеть не может музыкантов, которые, играя, гримасничают. Если я хмурюсь или закусываю губу, она достает из сумочки зеркало и ставит его передо мной.

– Мы здесь не в цирке, а ты – не обезьяна, развлекающая толпу гримасами, – говорит она. – Ты исполняешь произведение, и выразительной должна быть твоя игра, а не лицо.

Еще одно, чего не выносит мадам Декомб, – это пораненные руки. Она бранит меня, когда видит на моей коже ссадины. Я опускаю голову. Я не решаюсь сказать ей, что отец опять затеял строительство. В этом году мы цементируем полы в подвале. Как обычно, он пригласил двух рабочих, Альбера и Реми, и попросил их использовать меня в качестве «чернорабочего» в две смены по два часа каждый день – чтобы я «узнала суровую реальность жизни». Поэтому я должна возить тачками песок, крутить бетономешалку и таскать вручную кирпичи. И мне строго запрещено надевать защитные перчатки.

Если я делаю ошибку, она бьет меня по пальцам линейкой. Но она никогда не уязвляет мой дух, а бьет только для того, чтобы исправить ошибки. Я знаю это правило, и мы обе его уважаем.

Однажды, видя, что подушечки моих пальцев ободраны в кровь, мадам Декомб гневается.

– Довольно! Я переговорю с твоими родителями. Они должны это прекратить.

Как она догадалась? Когда урок заканчивается, я слышу, как она разговаривает с матерью.

– Вы знаете, как важны для пианиста руки, – говорит она. – И в любом случае, это ненормально, когда у маленькой девочки руки в таком состоянии.

Мадам Декомб полна решимости спуститься вниз и обсудить этот вопрос с отцом, который ждет в машине.

– Послушайте, – заверяет мать, останавливая ее, – мой муж плохо себя чувствует, нам нужно ехать. Но я обещаю, что поговорю с ним об этом.

Мадам Декомб добавляет, что я делаю успехи:

– Она талантливая девочка, право, вам следовало бы послать ее учиться в консерваторию, где она сможет как следует подготовиться к экзаменам и конкурсам.

Я тут же представляю, как еду в консерваторию с мадам Декомб, знакомлюсь там с другими музыкантами и упорно работаю. Я сделаю что угодно, только бы она мною гордилась.

Это уже не первый раз, когда мадам Декомб упоминает о консерватории. Но мать даже не заикается об этом.

– Все в порядке? – спрашивает отец, прежде чем завести мотор.

Мать отвечает кратким «да». Я пытаюсь заговорить о консерватории, но она обрывает меня:

– Умолкни, все это чушь! – рявкает она.

– Что – чушь? – интересуется отец.

– Ой, да ничего, я потом объясню, – говорит мать ему.

Долгое время после этого я воображаю, как слышу: кто-то звонит в дверь. Это мадам Декомб пришла поговорить с отцом и настаивает, что я должна поступить в консерваторию. В действительности же я больше никогда не встречаюсь с ней, не слышу о ней ни слова. Родители ничего не говорят, а я не отваживаюсь спрашивать. Словно ее никогда и не было.

Это вовсе не означает, что я перестаю играть на фортепиано. Отец решает, что отныне и впредь Ив, мой учитель аккордеона, будет заодно давать мне уроки игры на фортепиано. Ив руководит маленьким оркестриком, который играет в нашей округе на танцах. Он превосходный музыкант, играет Листа и Шопена, но перепады его настроения пугают меня.

В детстве Ива учили играть на аккордеоне суровыми методами: отец привязывал его ремнем к стулу на двенадцать часов в день. Это превратило его в виртуоза, но учитель из него ужасный. Худой, заядлый курильщик, Ив так и вьется вокруг меня, когда я играю. При малейшей ошибке он бьет меня и осыпает оскорблениями. Он так кричит, что я даже не понимаю, что́ я сделала неправильно.

Это уже не первый раз, когда мадам Декомб упоминает о консерватории. Но мать даже не заикается об этом.

Иногда Ив бывает не так буен, но от этого становится еще тревожнее. В таких случаях, желая меня наказать, он выплескивает мне в лицо пиво. Или тушит сигарету о мою ногу. Я настолько напряжена, что играю все хуже и хуже. Наказания сыплются, как горох. Во время нашего первого урока фортепиано он явно удивлен качеством моей игры, которым я по большей части обязана мадам Декомб.

– Как это вышло, что ты играешь так хорошо, если, занимаясь со мной на аккордеоне, ты совершенно безнадежна? – восклицает он.

Через мгновение его изумление сменяется яростью. Он дважды бьет меня по лицу, а чтобы успокоиться, хватает мои любимые ноты и рвет их в мелкие клочки.

* * *

Однажды отец трижды звонит в колокольчик, вызывая меня на веранду.

– Скоро тебе исполнится семь лет, так что ты поймешь, что я сейчас тебе объясню, – говорит он. – Я уже рассказывал тебе о немецких концентрационных лагерях во время войны. Когда тебя привозят в лагерь, у тебя отбирают все, что при тебе есть. Если у тебя есть золотой зуб, его вырывают. Неважно, богата ты и красива или бедна и уродлива, тебя одевают в точно такую же форму, что и всех, и обривают голову. Какими бы навыками ты ни обладала, их никто не видит. Охранники тупы и жестоки. Показывать признаки ума опасно.

Иногда Ив бывает не так буен, но от этого становится еще тревожнее. В таких случаях, желая меня наказать, он выплескивает мне в лицо пиво. Или тушит сигарету о мою ногу.

Единственные люди, которые выходят из концентрационных лагерей живыми, – это музыканты. Оркестры всегда были и всегда будут. Потому что бараны всегда предпочитают двигаться, а не думать. Охранники, тупейшие из баранов, любят двигаться под ритм музыки, и поэтому они заботятся о музыкантах и кормят их лучше, чем остальных.

Тебе нужно знать все виды музыки, но у тебя будет больше шансов выбраться оттуда живой с мюзетт-вальсом, чем с фортепианным концертом. Что касается инструментов, трудно предугадать, который из них будет пользоваться наибольшим спросом. Так что ты будешь учиться играть на нескольких. Мы изменим твое расписание так, чтобы у тебя было больше времени для занятий. Я попросил Ива дать мне список инструментов, чтобы заказать их для тебя. Иди.

Отец и на секунду не задумывается о звериной жестокости Ива; важнее всего остального, что он играет на нескольких инструментах. Ив становится моим постоянным учителем музыки на много лет вперед. Подстегиваемая его оскорблениями и пощечинами, я учусь играть на гитаре, кларнете, скрипке, тенор-саксофоне и трубе – это помимо фортепиано и аккордеона. К тому времени как мне исполнится восемь, я буду вполне подготовлена к выживанию в концентрационном лагере.

К тому времени как мне исполнится восемь, я буду вполне подготовлена к выживанию в концентрационном лагере.

Мы, стрельцы

В кабинете отец держит два сейфа, оба больше меня ростом. Они такие огромные и прочные, что кажутся мне почти красивыми, почти успокаивающими. У одного из них кодовый замок. Иногда отец зовет меня в эту комнатку, чтобы научить открывать сейф, не зная кода.

Этот навык окажется очень полезным, объясняет он, если у меня когда-нибудь кончатся деньги. Если такое случится, я должна определиться, какое казино ограбить. Преимущество сейфов казино в том, что, хоть в них и полно денег, они не так тщательно охраняются, как сейфы Французского банка. Когда сейф будет открыт, я должна строго придерживаться правила: брать только наличные и оставлять ювелирные украшения и другие ценности. Ведь тебя поймают, когда придешь с драгоценностями к ювелиру, потому что они часто являются осведомителями полиции.

Отец велит мне сесть на пол и приложить ухо к механизму замка. Он осторожно поворачивает ручку с цифрами – сначала в одну сторону, потом в другую, а я должна внимательно прислушиваться к звукам, издаваемым шестернями. Полушепотом отец спокойно описывает каждую стадию с замечательной терпеливостью, разительно противоречащей его обычной резкой манере. Мне нравятся эти моменты, когда, погруженные в глубокое молчание, мы оба напрягаем слух, чтобы уловить едва различимое «щелк-щелк-щелк-щелк» устройства по другую сторону металлической дверцы.

Эта тренировка никогда не длится слишком долго.

– Так, тебе пора возвращаться к учебе, – говорит отец.

Прежде чем уйти, я пытаюсь придумать что-нибудь приятное, чтобы сказать ему. Как-то раз спрашиваю:

– Ты думаешь, я когда-нибудь смогу научиться открывать сейфы, как ты?

– Ты же моя дочь, – отвечает он. – Ты сумеешь открыть любой сейф.

Из его уст это настоящий комплимент, и он согревает мое сердце. Я так хочу, чтобы отец хоть немного ценил меня!

В иные дни он зовет меня в большую бильярдную комнату, чтобы рассказать о мире с помощью огромного напольного глобуса. Глобус стоит на постаменте и опоясан деревянным обручем. Это красивая вещь, и она дает пищу моим мечтам. Не знаю, из чего он сделан, но его поверхность гладкая и приятная на ощупь.

Когда я остаюсь одна в этой комнате, я глажу планету Земля со всеми ее волшебными уголками. Закрываю глаза и вращаю глобус, наугад тыкая в него пальцем, потом открываю глаза и шепотом обещаю себе: «Когда-нибудь ты туда поедешь». Я размышляю о знаках Зодиака, вырезанных на деревянном обруче. Отец научил меня узнавать кентавра, натягивающего лук.

– Это мы, Стрельцы – говорит он.

Он не верит в «астрологическую чепуху», но все равно питает слабость к нашему знаку. При любой возможности я прихожу посмотреть на это фантастическое создание, получеловека-полуконя. Я восхищаюсь его силой, с которой он натягивает лук, и стрелой, «указывающей в верном направлении». Так говорит отец, и всегда добавляет замечание, смысл которого в связи со стрелой я силюсь понять: «Поступай мудро!»

Однажды я спрашиваю, какой знак у матери. Отец презрительно тыкает пальцем в беднягу Скорпиона – постыдно пресмыкающееся создание. Мне жаль мать. Но я думаю, поскольку ее знак непосредственно предшествует нашему, должно быть, в ней тоже есть что-то от лошади.

С помощью глобуса отец показывает мне все страны, над которыми он летал на воздушном шаре вместе со своим любимым вторым пилотом – моей тетей Генриеттой. Отец говорит о ней так, словно она необыкновенная женщина. Она тоже была авиатором, как отец, и страстно любила полеты на воздушном шаре.

С тетей Генриеттой я встречалась лишь однажды: вскоре, после того как мы переехали в этот дом, она приезжала в гости в сопровождении двух чудесных колли. Я была слишком мала, чтобы сохранить в памяти что-то большее, чем смутные образы.

Закрываю глаза и вращаю глобус, наугад тыкая в него пальцем, потом открываю глаза и шепотом обещаю себе: «Когда-нибудь ты туда поедешь».

До войны, когда моя мать была крохотным младенцем, Генриетта и мой отец часто летали вместе и выигрывали гонки на воздушных шарах. Отец с удовольствием вспоминает все те случаи, когда прямо перед приземлением ему приходилось быстро сбрасывать часть балласта, поскольку Генриетта замечала быка, пасшегося в непосредственной близости, и она наотрез отказывалась приземляться в этом месте! И они снова взлетали, не зная, когда и где смогут сесть.

Как-то раз из-за ошибки в навигационных расчетах они пролетели над немецким городком Ландсберг-ан-дер-Варте во время одного из выступлений Гитлера. Отец показывает мне фотографию, на которой они сняты с четырьмя немецкими офицерами и двумя людьми в гражданской одежде; моя тетя нервно улыбается, стоя посреди группы мужчин, которые, похоже, очарованы этой миниатюрной женщиной, одетой в мужскую клетчатую рубашку и бриджи для верховой езды.

Воспоминания о причудах Генриетты всегда вызывают у отца смех. Слушая его, я начинаю думать, что Генриетта действительно великая личность. Если бы мы с матерью могли быть хоть чуточку похожими на нее, возможно, мы тоже заслуживали бы отцовского снисхождения и восхищения.

Во время войны Генриетта пошла служить медсестрой и в военном госпитале познакомилась с врачом, который стал ее мужем. Тем временем мой отец участвовал в Сопротивлении в Лилле. Он рыл подземные ходы, чтобы помогать евреям бежать в Бельгию. Он также торговал на черном рынке, чтобы заработать денег для оплаты продуктов, вида на жительство и услуг контрабандистов, помогавших беглецам.

Лицо отца светлеет, а голос смягчается, когда он рассказывает мне о своей молодости. Я заворожена не только его историями, но и выражением, которое внезапно преображает его обычно каменные черты. В те времена он был героем. Если бы только я родилась пораньше, я могла бы познакомиться с тем страстным, дерзким мужчиной, каким он когда-то был! С крылатым кентавром, пересекающим Европу по неверной стрелке компаса. С Робином Гудом, рискующим своей жизнью, чтобы вырвать угнетенных из лап нацистов. С великим высокопоставленным масоном, который «делал что хотел», появляясь, к примеру, перед королевой Англии в красных ботинках. С «милосердным рыцарем святого града», тайно трудившимся ради блага человечества.

Я до сих пор помню свое изумление при виде этого рыцаря при всех регалиях, с мечом и большим крестом на груди, – таким отец в иные вечера являлся в мою спальню. Но все это было раньше. До того как он решил покинуть гадкий мир и стать затворником в этом доме вместе с нами.

Когда в последний раз отец приказал мне отправиться вместе с ним в мастерскую за плавательным бассейном, он велел мне развернуть какой-то сверток: внутри оказались много метров странной бледно-желтой материи. Эту специальную ткань использовали для изготовления воздушных шаров. Она осталась с послевоенных дней, когда отец усердно трудился, чтобы с аэродрома Бондю вновь стали взлетать воздушные шары на горячем воздухе. Они с Генриеттой первыми стали летать снова, используя воздушные суда, собранные собственными руками. Иногда я прокрадываюсь в мастерскую, чтобы коснуться этой волшебной ткани, и представляю, как сама изготавливаю воздушный шар, чтобы улететь прочь отсюда с Линдой и Питу.

Лицо отца светлеет, а голос смягчается, когда он рассказывает мне о своей молодости. Если бы только я родилась пораньше, я могла бы познакомиться с тем страстным, дерзким мужчиной, каким он когда-то был!

Бассейн

С тех пор как я перестала брать уроки фортепиано у мадам Декомб, мы почти не выходим за пределы усадьбы. Все организовано так, чтобы свести вылазки во внешний мир к минимуму. Нет необходимости ходить в булочную: у нас есть кадушка для теста и профессиональная печь, в которой мы с матерью дважды в месяц печем хлеб. В бакалейный магазин тоже ходить не нужно: четыре раза в год мы делаем по телефону большой заказ, и продукты доставляют грузовиком.

Однако время от времени мы все же выезжаем, всегда вместе и всегда на «Пежо», который в остальное время стоит в гараже, примыкающем к дому. Аккумулятор в нем часто садится. Его приходится заряжать, и этого обычно достаточно, чтобы отложить запланированный выезд, а то и вовсе отменить его.

Если по какой-то счастливой случайности мотор все же заводится, все должно делаться очень быстро: я забираюсь на переднее сиденье, а отец начинает выводить машину, как только мать откроет ворота. Затем она быстро захлопывает их и запрыгивает на заднее сиденье. Большой «Пежо» резво разгоняется, словно нам предстоит исполнить некую жизненно важную миссию. В действительности же мы, к примеру, едем в Азбрук покупать цыплят для птичьего двора.

Во время поездки я стараюсь как можно сильнее съежиться на переднем сиденье. В тех редких случаях, когда мы все же выезжаем, отец всегда велит мне сидеть спереди. В зеркале заднего вида я вижу, как мать пышет негодованием в мой адрес. Знает ли она, что я с готовностью поменялась бы с ней местами?

– Ты знаешь, что это сиденье смертников, – шипит она, когда мы с ней одни и отец нас не слышит. – Если ему придется резко затормозить, ты вылетишь прямо через лобовое стекло. Если случится авария, он погибнет и заберет тебя с собой. Вот почему отец сажает тебя сюда. Но меня он оберегает.

Я не знаю, почему она злится на меня, и ничего не отвечаю. В любом случае, мое сознание слишком занято убийственным напряжением, которое сопровождает все наши вылазки во внешний мир. Родители наблюдают за мной еще старательнее, чем обычно. Боковым зрением я замечаю такое множество вещей, на которые я с удовольствием взглянула бы поближе! Но отец устанавливает время возвращения, которое следует соблюдать до минуты. Он ждет в машине, пока мы с матерью с бешеной скоростью совершаем закупки, одним глазом поглядывая на часы.

Наш последний выезд – в Азбрук за новой партией кур – состоялся три месяца назад. На обратном пути отец остановился на главной площади, и мы с матерью заглянули в книжный магазин. Я спросила, можно ли мне посмотреть книги.

Если случится авария, он погибнет и заберет тебя с собой. Вот почему отец сажает тебя сюда. Но меня он оберегает.

– Детские книги вон там, – ласково сказал продавец.

– Поторопись, отец ждет!

Я схватила первую попавшуюся книжку из серии «Розовая библиотека» и еще одну, из «Зеленой библиотеки». Мать торопливо заплатила за них и спрятала в свою сумку. Ей даже не надо было говорить мне, чтобы я о них помалкивала. Отец хочет, чтобы я читала «важные» книги. Он бы наверняка запретил мне читать такого рода книги и распял бы мою мать за то, что позволила мне их купить. Всю обратную дорогу я не находила себе места от беспокойства. Что, если она откажется отдать их мне, когда мы вернемся домой?

Но в тот день не иначе как случилось чудо. Как только мы оказались наедине, мать, ни слова не говоря, протянула мне сверток из магазина. Я побежала и спрятала книги между матрацем и пружинами кровати. Вечером дождалась, пока из других комнат перестал доноситься шум, а потом принялась изучать свои новые сокровища – картонные переплеты, цветные картинки на глянцевой обложке. Это был первый раз, когда я читала детские книги. Я выбрала их, думая, что это истории о двух разных библиотеках. А на самом деле одна книга была из цикла о «Великолепной Пятерке»[2], а другая – таинственный детектив с Нэнси Дрю.

Каждый вечер после целого дня уроков, музыки и «черного» ручного труда мне разрешают полчаса почитать в постели. Когда я уверена, что отец уже спит, я стараюсь максимально воспользоваться материнской снисходительностью и в экстазе погружаюсь в приключения моих детских героев. В благоговении перечитываю эти книги снова и снова. Нэнси Дрю и Великолепная Пятерка – моя единственная отдушина. Они открывают окошко в головокружительный мир жизни, которую отец не позволяет мне исследовать.

Однажды мать слышит, как я напеваю под нос мелодию, которую разучиваю на фортепиано, и этого хватает, чтобы она впала в ярость. Она вспоминает эти две книги и велит принести их.

– Твое поведение в последнее время становится все хуже и хуже. Должно быть, из-за этих книжонок, которые я имела глупость купить тебе. Они конфискованы.

Я напускаю на себя несчастный вид, как делаю всякий раз, когда она бранит меня. Но на самом деле это уже не имеет особого значения. Я знаю истории своих героев так хорошо, что могу погружаться в них в собственном воображении.

* * *

Время от времени мать смотрит сквозь пальцы на нарушения мною дисциплины. Однако в основном она еще строже, чем отец. Когда он рядом, я вижу, что она нервничает до крайности. Больше всего на свете она боится показаться плохой, слабой или некомпетентной учительницей. Всякий раз как мы с ней занимаемся в нашем классе на втором этаже, она заставляет меня выдавать отличные результаты в учебе – «лучше, чем превосходные».

Первое, чему ей пришлось учить меня, – чтение и письмо. Помню, как ее раздражал мой медленный прогресс. Я делала ошибки, когда отец просил меня прочесть страницу вслух. Я следила за матерью краем глаза, ее лицо темнело от стыда и гнева. С письмом дело обстояло еще хуже. Почему я должна была учиться писать пером и чернилами? Она неотрывно следила за каждыми палочками и крючочками моих букв и впадала в ярость при малейшей кляксе. Рвала страницу и выдавала мне новую. Я была еще слишком мала – не умела сдерживать слезы. Чернила на странице вскоре расплывались, из-за чего мать впадала в еще бо́льшую истерику. К концу уроков письма мои руки были сплошь черными.

Мать считает меня изворотливой тварью, бездонным колодцем дурной воли. Я явно нарочно разбрызгиваю по бумаге чернила, и так же нарочно я отколола кусочек у стеклянной столешницы большого обеденного стола. Я нарочно оступаюсь или сдираю кожу, когда выпалываю в саду сорняки. Падаю и получаю царапины тоже нарочно. Я «обманщица» и «притворщица». Я всегда стараюсь привлечь к себе внимание.

В то же время, когда начались уроки чтения и письма, я училась ездить на велосипеде. У меня был детский велосипед с тренировочными колесиками у заднего колеса.

– Теперь мы их снимем, – сказала однажды мать.

Отец стоял позади нас, молча наблюдая эту сцену. Мать заставила меня сесть на вдруг ставший неустойчивым велосипед, крепко взялась за меня обеими руками и – вж-ж-жж – сильно толкнула вперед по наклонной подъездной дорожке. Упав, я разодрала ногу о гравий и разразилась слезами боли и унижения. Но, когда я увидела эти два бесстрастных лица, наблюдавшие за мной, рыдания прекратились сами собой. Не говоря ни слова, мать снова усадила меня на велосипед и толкала меня столько раз, сколько потребовалось, чтобы я научилась самостоятельно держать равновесие.

Ссадины мои лечили на месте: мать крепко держала мое колено, а отец лил медицинский спирт прямо на ноющие раны. Плакать и стонать было запрещено. Мне приходилось «скрипеть зубами».

Так же я училась плавать. Разумеется, о том, чтобы ходить в местный плавательный бассейн, не было и речи. Летом, когда мне исполнилось четыре года, отец построил бассейн «специально для меня», в конце сада. Нет, не красивый бассейн с голубой водой. Это была довольно длинная узкая полоса воды, стиснутая с обеих сторон бетонными стенками. Вода там была темной, ледяной, и дна я не видела.

Как и в случае с велосипедом, мой первый урок был незатейливым и быстрым: мать просто швырнула меня в воду. Я забилась, заорала и нахлебалась воды. Как раз когда я уже готова была камнем пойти ко дну, она нырнула и выловила меня. И все повторилось заново. Я снова завопила, заплакала и захлебнулась. Мать снова меня вытащила.

Мать считает меня изворотливой тварью, бездонным колодцем дурной воли. Я «обманщица» и «притворщица». Я всегда стараюсь привлечь к себе внимание.

– Ты будешь наказана за это дурацкое нытье, – сказала она, прежде чем бесцеремонно бросить меня обратно в воду.

Мое тело пыталось удержаться на воде, в то время как мой дух с каждым разом сворачивался внутри меня в чуть более тугой клубок.

– Сильный человек не плачет, – утверждал отец, наблюдая за этим представлением с расстояния, стоя так, чтобы не долетали брызги. – Тебе нужно научиться плавать. Это жизненно необходимо на случай, если ты упадешь с моста или тебе придется спасаться бегством.

Я постепенно научилась держать голову над водой. А со временем даже стала хорошей пловчихой. Но я ненавижу воду, так же как ненавижу этот бассейн, где мне по-прежнему приходится тренироваться.

Чтобы показать, что я не «трусиха», мне теперь приходится бестрепетно нырять прямо в ледяную воду. Каждый раз у меня перехватывает дыхание. Но отец настаивает, чтобы я не упускала ни одной возможности «укрепить свои способности к стойкости».

– Сильный человек не плачет, – утверждал отец, – тебе нужно научиться плавать. Это жизненно необходимо на случай, если ты упадешь с моста или тебе придется спасаться бегством.

Мыс Гри-Не

Друзья моего отца, супруги Жинетт и Франсуа, приезжают к нам в гости на пару дней. Мне очень нравится Франсуа, небольшого роста дружелюбный мужчина, совершенно лысый и всегда уравновешенный. Он говорит со мной ласково, он веселый и любит посмеяться.

Есть планы на такую редкую для нас вылазку: мы едем на мыс Гри-Не, который острием указывает на английское побережье!

– О, это будет весело! – восклицает Франсуа, и я нахожу его энтузиазм заразительным.

Заодно с ним я уверена, что это будет куда приятнее, чем поездки на азбрукский рынок. И это решение было принято так легко! Может быть, теперь мы будем ездить и в другие места? Я чувствую себя легкой, как бабочка.

Но как только мы приезжаем на побережье, отец задает мне новое упражнение по «закалке воли»: он настаивает, чтобы я пошла и перегнулась через край утеса. Нет-нет-нет, я не хочу, я не могу! Я теперь уже довольно хорошо научилась скрывать свой страх, но на этот раз это просто невозможно. Я настолько обездвижена ужасом, что не могу сделать ни единого шага. Взбешенный, отец велит матери и Жинетт схватить меня. Они силком волочат меня к краю пропасти и держат там, свесив мою голову за край. Я сжимаюсь от ужаса. Плотно зажмурив глаза, чувствую, как обрыв утягивает меня вниз. Меня тошнит от головокружения.

Но как только мы приезжаем на побережье, отец задает мне новое упражнение по «закалке воли»: он настаивает, чтобы я пошла и перегнулась через край утеса.

Вырываясь, я мельком вижу голубой свитер и светлые брюки Франсуа. Он делает вид, что любуется видами. Руки он сунул в карманы, вид у него неуверенный. Я благодарна ему за то, что он держится в стороне от этих хватающих меня рук, против которых я совершенно бессильна. Я принадлежу своим родителям; я их вещь. Внутри меня и вокруг меня нет пространства для жизни. Кричу ли я? Плачу ли? Помню только, как они швыряют меня на заднее сиденье машины и запирают там.

И я, ни о чем так не мечтавшая, как об этой прогулке, теперь надеюсь изо всех сил, что меня так и оставят запертой здесь… Если уже одна мысль о том, чтобы постоять рядом с краем утеса приводит меня в такое истерическое состояние, значит, я слишком глупа, слишком труслива! Я слишком большое разочарование для всех. Мать права: если бы не они, я оказалась бы в Байёле.

* * *

На следующий день отец трижды звонит в колокольчик. Меня вызывают. Сердце начинает биться часто-часто. Я сразу же прекращаю читать и иду посмотреть на доске в кладовой, откуда идет звонок: оказывается, из его спальни. Полная недобрых предчувствий, поднимаюсь по лестнице, стучу в дверь и жду от него позволения войти. Потом сажусь, стараясь принять «позу сосредоточенности»: не слишком наклоняясь вперед, не слишком откидываясь назад.

Родители считают, что любой, кто опирается на спинку стула, – лентяй, а тот, кто садится на краешек, – слабак. Отец проводит сжатым кулаком по моему позвоночнику, чтобы убедиться, что я не прикасаюсь к спинке. Затем резко пинает одну из передних ножек стула. Если я села слишком близко к краю, то упаду. Поскольку я сижу «точно посередине», этот пинок не выбивает меня из равновесия.

Теперь он садится лицом ко мне и пристально вглядывается прямо в мои глаза. Что бы ни случилось, я не должна отводить взгляд.

Отец начинает свое «поучение»:

– Третий рейх был одним из сильнейших государств, сильнее даже, чем Спарта. Народ Третьего рейха вернется и будет править миром. Он превосходит всех в результате обучения и подготовки, которые дает своей молодежи. Это обучение сурово. – Отец выделяет последнее слово, не повышая голоса. – В нем нет места слабости. – Снова каждое слово подчеркивается отдельно. – Суровые, жестокие, сильные молодые люди, бесстрашные, неколебимые. Таков мой урок. Нет места слабости. Тебе необходимы тяжелые физические упражнения. Твой разум одержит победу, потому что он сильнее, чем твое тело, и тогда он сумеет управлять материей.

Нет места слабости. Тебе необходимы тяжелые физические упражнения. Твой разум одержит победу, потому что он сильнее, чем твое тело, и тогда он сумеет управлять материей.

Отец умолкает, его глаза по-прежнему буравят взглядом мои.

– Теперь иди, – через некоторое время резко командует он.

Я встаю осторожно, чтобы не царапать стулом пол. Царапать стулом пол после «поучения» запрещено.

Мое неописуемое поведение на мысу Гри-Не влечет за собой максимальное наказание: за исключением этих поучений, со мной не будут разговаривать три недели. Жинетт и Франсуа тоже не будут со мной разговаривать. Потом еще три недели ко мне будут обращаться только официально, не глядя в глаза. Мне самой запрещено подавать голос весь этот шестинедельный период, за исключением ответов на обращенные ко мне вопросы, и я тоже должна использовать официальную форму обращения и не смотреть никому в глаза.

Даже при обычных обстоятельствах мы разговариваем очень мало. Мой отец не заводит никаких разговоров. Он или изрекает свои «поучения», или отдает приказы. Стоит ему открыть рот, как я начинаю отчаянно внимательно прислушиваться. Я часто ловлю себя, что не понимаю ни слова из того, что он говорит, и внутри меня нарастает паника. Я заставляю себя смотреть ему в глаза, но чувствую, как мое сознание колотится о несовершенства моего мозга, точно перепуганная птица.

Даже если я собираюсь с храбростью и задаю отцу какой-нибудь вопрос во время трапез, он ревет в ответ: «Открывай рот только тогда, когда можешь сказать что-то интеллектуальное!» Смысл слова «интеллектуальное» мне непонятен, поэтому я по большей части молчу.

Мать говорит обо мне, начиная свои предложения с местоимения «она». Иногда в них звучит и мое имя, и тогда я стараюсь стать как можно меньше и незаметнее, даже если то, что она говорит, не несет отрицательного смысла, например: «Мод сегодня утром учила второе склонение латыни». Ощущение от этого очень странное. Есть только две ситуации, когда я слышу от нее свое имя: когда она говорит обо мне с отцом и когда орет на меня.

Оказывается, запрет на речь куда страшнее, чем я думала. Я чувствую, что заключена в крепости безмолвия, и с каждым днем ее стены сходятся все ближе: мне больше не позволено сопротивляться, больше не позволено чувствовать. Мы едим в мертвенной тишине. Я настолько напряжена, что становлюсь еще более неуклюжей: проливаю питье, звякаю приборами по тарелке. Отец гневно хмурит на меня брови. Мне вдруг становится трудно глотать, и я бесконечно пережевываю пищу.

– Только слабые жуют подолгу. Глотая большие куски, ты заставляешь свой желудок работать, и это воспитывает твой характер и твою силу, – рявкает отец.

Оказывается, запрет на речь куда страшнее, чем я думала. Я чувствую, что заключена в крепости безмолвия, и с каждым днем ее стены сходятся все ближе

В юности он всегда успешно преодолевал придуманное им самим испытание – съесть шесть сваренных вкрутую яиц за то время, которое требовалось часам, чтобы пробить полдень. Но как я ни стараюсь, я не могу глотать.

– Ну все, довольно! – наконец вопит мать. – Убирайся! Иди заниматься!

Я не помышляю о самоубийстве лишь благодаря чудесному утешению, которое мне удается найти. Разговоры животных становятся противоядием к пустоте этого безмолвия. Корплю ли я над своим домашним заданием, занимаюсь ли ручным трудом, я втайне прислушиваюсь к непрерывной болтовне птиц в саду. Одна задает вопрос, другая отвечает, третья перебивает, а потом все они болтают вместе. Потом вдалеке подает голос собака… А потом внезапно все до одной собаки в деревне и вокруг нее включаются в общий гвалт.

Я пытаюсь разобраться, что означают эти пламенные дискуссии. Они начинаются с приватной беседы, тихого бормотания, то и дело взрываясь сильным, энергичным шумом, когда все животные говорят одновременно. То ли скотный двор где-то приветствует вновь прибывших? То ли конюшня радуется за кобылу, воссоединившуюся со своим жеребенком? Я думаю о Линде, сидящей за решеткой. Я уверена, она тоже усиленно вслушивается. Но, как бы я ни напрягала слух, я не слышу ее голоса в собачьем хоре. Может, как и мне, ей велено не разговаривать?

Разучивая на фортепиано «Двухголосные и трехголосные инвенции» Баха, я совершаю еще более волнующее открытие: оказывается, у музыки тоже есть свои разговоры. Правая рука начинает фразу, левая отвечает, правая снова перехватывает, левая идет следом. И потом так же, как животные, обе руки играют вместе. Я в восторге от этих диалогов. Я постепенно добавляю собственные импровизации, основанные на птичьем щебете, который слышу из сада: правая рука воспроизводит фразу из одной птичьей мелодии, левая играет стилизацию из ответа другой птахи. Я воспроизвожу их беседу как можно точнее, потом позволяю рукам свободно пробегать по клавиатуре, симулируя старательное следование нотам. Чтобы замаскировать свою уловку, я делаю вид, что разучиваю пьесу, которой мои родители не знают. Они не умеют читать ноты, и обмануть их не составляет труда.

Даже через несколько месяцев после этих периодов молчания мне трудно говорить вслух. Я заикаюсь и краснею. Я с трудом подбираю слова. Катастрофа происходит, когда по пути вниз со второго этажа мать тихо предупреждает меня:

– Лучше бы тебе не делать ошибок, мсье Дидье собирается устроить тебе экзамен.

К тому времени как я подхожу к отцу, меня уже трясет. Он заканчивает каждый свой вопрос словами:

– Хорошенько подумай, прежде чем ответить.

Этого достаточно, чтобы мой голос начал дрожать и скатился в жалкое заикание.

– Произноси звуки, когда говоришь! Про-из-но-си! – орет он.

Но из моего горла вырывается лишь собачье рычание. Взбешенный, отец отсылает меня:

– Уходи! Вернешься, когда выучишь!

Я удаляюсь, глотая слезы. Я знаю все ответы; я просто не могу заставить их выйти наружу.

Родители убеждены, что я заикаюсь нарочно – чтобы скрыть тот факт, что я не выучила уроки. Они оба крайне раздражены. Мать боится, что на нее будет возложена ответственность за мои скверные результаты. Отец, напротив, содрогается при мысли, что, несмотря на все его усилия и всю подготовку, которой он меня подвергает, я в конечном итоге окажусь тем, что он ненавидит больше всего на свете, – «нюней».

– Ты слушай меня, – всегда говорит он. – Мы не такие, как все остальные. Мы не бараны. Мы принадлежим к сильным духом. Ты разовьешь мощный разум, подобный моему. Не разочаровывай меня, не расти такой слабачкой, как твоя мать.

Наклоняясь надо мной с высоты своего гигантского роста, отец говорит, не отрывая от меня взгляда, подчеркивая каждый слог. Устрашающий, как олимпийский бог. С тех самых пор как я узнала о греческой мифологии, я вижу Зевса – бога грома и молнии – в чертах своего отца.

Я знаю все ответы; я просто не могу заставить их выйти наружу. Родители убеждены, что я заикаюсь нарочно – чтобы скрыть тот факт, что я не выучила уроки

Подвал

Середина ночи. Мы втроем спускаемся по лестнице в подвал. На мне свитер, надетый поверх пижамы, но я босая. Обычно мне не разрешают ходить босиком, чтобы я не подхватила простуду. Я дрожу, спускаясь по ступеням, боясь наступить на что-нибудь острое и порезать ногу. Передо мной – внушительный силуэт отца. Позади – мать, запирающая дверь. Зачем она ее запирает? Я не понимаю, что происходит, и меня начинает трясти. С каждым шагом мы еще чуть глубже погружаемся в запах подвала – вонь влажности и плесени, от которой у меня скручивает желудок.

Отец усаживает меня на стул, поставленный в центр самого большого подвального помещения. Я слышу его тяжелое дыхание и вижу колючую седую щетину, которая отросла с тех пор, как он брился вчера утром. Я исподтишка оглядываюсь, опасаясь увидеть мышей. Недалеко высится угольная куча, и за ней вполне могут прятаться крысы. При мысли об этом я едва не лишаюсь сознания.

– Будешь сидеть здесь, не двигаясь, – говорит отец. – Будешь медитировать на смерть. Раскрой свой мозг.

Я понятия не имею, что это означает, но понять даже не пытаюсь. Чего еще он от меня потребует? Что случится со мной? Они же не оставят меня здесь… или оставят? И вот мой худший страх становится реальностью: я слышу, как они уходят у меня за спиной, а потом в подвале гаснет свет. От лестницы еще недолго исходит слабое свечение. А потом вдруг наступает тьма.

Они ушли – и выключили свет.

Мои глаза лихорадочно вглядываются в полную темноту. Лишь уши способны что-то разобрать, и то, что они слышат, бросает меня в бездну ужаса. Туча мерзких звуков, издаваемых маленькими животными, движущимися в темноте, мечущимися, бегающими, останавливающимися, роющимися и снова бросающимися врассыпную. Внутри я пронзительно кричу, но ни один звук не выходит наружу, потому что мои губы крепко сжаты и дрожат.

Отец говорил мне, что, если я открою рот, мыши или даже крысы почуют это, заберутся вверх по мне, залезут в рот и станут жрать меня изнутри. Он видел, как несколько людей умерли таким образом в подвалах, когда прятался от бомбежек во время Первой мировой войны. Я опасаюсь, что мыши могут забраться внутрь и через уши. Но если я закрою их руками, то ничего не услышу. Я буду слепа и глуха.

Я – жалкая лужица страха. Стараюсь как можно меньше двигаться и дышать. Силой подавляю дрожь и закусываю щеки изнутри, чтобы не стучать зубами. Я пытаюсь исчезнуть, сделаться прозрачной, несуществующей. Может быть, грызуны позабудут, что я здесь. Но мне тошно до самого нутра. Я боюсь, что у меня не выдержит мочевой пузырь; уж этот-то запах наверняка немедленно привлечет целое семейство крыс.

Я слышу, как деятельно стучат вокруг меня их маленькие лапки. Иногда их топоток становится ближе. Иногда я слышу, как одна из них останавливается и трогает ножку моего стула. От этого мои внутренности словно разжижаются. Ступни рефлекторно взлетают над полом. Я держу их поджатыми, но это болезненное усилие. Мне то и дело приходится их опускать. Я делаю это с безмерной осторожностью, чтобы не наступить прямо на спинку или зубы какого-нибудь грызуна.

Наконец, свет возвращается: мать вернулась забрать меня. Я не столько иду, сколько лечу к лестнице и поднимаюсь по ней практически на четвереньках, так быстро, как хватает сил. К этой открытой двери, до которой я просто обязана добраться прежде, чем она закроется снова. Я знаю, что причин, по которым она может сейчас закрыться, нет. Но какой-то голос внутри меня вопит: «Торопись, быстро выбирайся, иначе тебя запрут здесь навечно». Я слышу за спиной голос матери: «Поглядите только на эту трусиху!» А мне и наплевать. Я должна выбраться.

В ту ночь я ушла в такое далекое место внутри своей головы, страх так глубоко отпечатался в моем теле, что я не помню чувства облегчения, когда это закончилось. Я не помню остаток той ночи, не помню, как заснула и в каком состоянии была, когда проснулась.

Отец говорил мне, что, если я открою рот, мыши или даже крысы почуют это, заберутся вверх по мне, залезут в рот и станут жрать меня изнутри

Следующий день был таким же, как обычно. Не было никакой компенсации ни за пропущенные часы сна, ни за эмоциональные мучения во время моего испытания.

– А иначе что это было бы за испытание? – говорит отец.

Спустя месяц родители снова будят меня посреди ночи, и я мгновенно понимаю: это было не одноразовое испытание, это был лишь первый из ряда ежемесячных сеансов тренировок, которым они собираются меня подвергнуть. Не знаю, как мне удается переставлять ноги. Я спускаюсь по этим ступеням как автомат, даже не пытаясь сбежать. Словно я прикована к ленте конвейера, тянущего меня к ломтерезке, которая нарубит меня на куски. Вскоре меня оглушает тошнотворная вонь подвала. Я снова задыхаюсь в ужасе абсолютной тьмы и безмолвия. Что есть сил молюсь, чтобы это закончилось, чтобы я исчезла. Я прошу о смерти, я умоляю ее прийти и забрать меня. Вот это означали слова «медитация на смерть»?

Однажды ночью, когда мы втроем спускаемся в подвал, мой высоченный отец забывает наклониться и с разгону врезается лбом в металлический брус. Мое испытание немедленно забыто. Когда отец ранен или болен, все сразу же прекращается, пока он не поправится. Так что мы спешим обратно по лестнице, чтобы полечить его рану. Я испытываю тайное облегчение, но при этом чувствую себя виноватой. Я плохая дочь, если радуюсь ранению отца. Плохая дочь, которой придется заплатить за свои плохие мысли.

Мне не приходится ждать слишком долго. В следующем месяце отец не идет со мной, когда я спускаюсь в подвал. На пути вниз я замечаю, что кусок желтого поролона приклеен там, где он в прошлый раз ударился головой. С внезапной вспышкой ностальгии вспоминаю неожиданное счастье, которое ощутила тогда. Итак, я действительно плохой человек. А вот и мое наказание: прежде чем усадить на стул, мать заставляет меня надеть жилет с нашитыми на него маленькими колокольчиками. У меня больше нет возможности опереться о спинку, а это означает, что нет возможности поджимать ноги. Если я шевельнусь, родители услышат звон маленьких колокольчиков. Я решаю, что это не имеет значения. Больше ничто не имеет значения.

Но я чувствую, как стук моего сердца ускоряется – прямо пропорционально тому, насколько высоко по лестнице поднимается мать. Свет гаснет; я слышу поворот ключа в замке. И снова меня охватывает тьма. Снова я становлюсь рабой этих звуков. На этот раз я обута – на мне туфли. Время от времени я сдвигаю их вместе, очень стараясь не дать звякнуть колокольчикам на куртке. Должно быть, это помогает, поскольку сразу после того, как я стукну туфлями друг о друга, становится слышно, как разбегаются в стороны маленькие лапки.

Я снова задыхаюсь в ужасе абсолютной тьмы и безмолвия. Что есть сил молюсь, чтобы это закончилось, чтобы я исчезла. Я прошу о смерти, я умоляю ее прийти и забрать меня.

Отец рассказывает, почему мне необходимо медитировать на смерть: чтобы я привыкла к царству мертвых, чтобы я свободно чувствовала себя с мертвецами, а они себя – со мной. Тьма позволяет нам беседовать с ними. Впоследствии мне придется путешествовать между царством живых и царством мертвых. Не думаю, что отец знает, что я боюсь не мертвецов, а крыс. Я ничего не говорю, потому что уверена: если бы он об этом узнал, то придумал бы что-нибудь ужасное, чтобы излечить меня от этого страха.

Артур

Теперь, научившись ездить на велосипеде и плавать, я должна освоить верховую езду. Отец настаивает, что я должна быть такой же талантливой наездницей, как и Мод, жена Уилла Скарлетта. У него есть и более практические мотивы. Во-первых, так же как плавание, навык верховой езды очень пригодится, если мне понадобится бежать. Во-вторых, это будет обязательным требованием, когда я стану посвященной в рыцарский орден – разумеется, выдавая себя за мужчину, это даже не обсуждается. Сколько бы я ни вертела эту идею в мыслях, она все равно меня озадачивает. Да, мой отец – рыцарь, но он же никогда не ездил верхом…

Есть и третья, еще более неоспоримая причина: мне нужно быть готовой получить работу в цирке на случай, если в какой-то момент придется скрываться или уходить в подполье. В цирке никто не требует документов, там требуют, чтобы ты ловко ездила верхом, ходила на руках и крутила сальто.

– Ты освоишь все эти навыки, – говорит мне отец. – Начнем с верховой езды.

Разумеется, нет и речи, чтобы я вступила в клуб наездников. Я буду учиться под руководством матери в усадьбе, где уже есть маленькая конюшня неподалеку от утиного пруда. Отец только что купил коня у одного человека из деревни. Это милый пегий пони по кличке Артур. У нас с Артуром возникает любовь с первого взгляда. Когда он видит меня, у него вспыхивают глаза. Он толкает меня мордой, потом наклоняет голову, чтобы я могла залезть ему на спину. Я забираюсь по его шее, держась за гриву, и в итоге оказываюсь сидящей задом наперед. Он ждет, пока я развернусь, а потом мы пускаемся в путь по тропинкам усадьбы.

Я езжу на нем без седла, цепляясь руками за гриву. Счастье мое неописуемо. Мне нравится, как пахнет Артур; мне нравится стук его копыт по красному гравию. Когда мы добираемся до лужайки, он прибавляет ходу, но идет не слишком быстро: старается беречь меня от падения. Я подскакиваю на его спине в такт легкой рыси, и сердце мое прыгает от радости.

В какой-то момент по почте прибывает посылка: глянцевое коричневое седло, которое издает сильный запах кожи и стоит двадцать тысяч франков. Родители не устают напоминать мне, какое оно дорогое. А я думаю только о том, что оно тяжеловато для такой миниатюрной лошадки, как Артур.

Мать хочет показать мне, как надо седлать лошадь. Она надевает уздечку, затем кладет седло на спину Артуру и начинает затягивать подпругу, не замечая, что Артур надувает живот. Потом мать ставит одну ногу в стремя и отталкивается от земли, чтобы перекинуть вторую ногу через его круп. И тогда дерзкий пони быстро втягивает живот. Седло соскальзывает и… бабах! Мать лежит, распростершись на земле, между ног Артура, и похоже, она в бешенстве. Ее высокая прическа разваливается, и шпильки рассыпаются по всему гравию. Тем временем Артур ведет себя как особа королевской крови, высоко задрав голову, точно весь этот эпизод не стоит ни капли внимания.

Мать поднимается на ноги и пинает Артура в брюхо. Его неколебимая сдержанность, его отказ раздражаться, вставать на дыбы или кусаться так забавны, что я запрокидываю голову и заливаюсь хохотом. Мать в ярости уходит прочь, махнув на нас рукой. Даже пощечина, которую она отвешивает мне, проходя мимо, лишь заставляет меня рассмеяться еще заливистее. Я уже икаю от смеха к тому времени, как мне удается ослабить подпругу и снять седло, такое тяжелое, что я спотыкаюсь под его весом. Затем я расстегиваю уздечку и вынимаю трензель. Отец наблюдает эту сцену без единого слова. Я спиной чувствую его неодобрительный взгляд, но стараюсь не думать о нем – чтобы снова не расхохотаться.

Две недели спустя в другой посылке прибывает хлыст. Мать снова седлает Артура. Но на этот раз пара щелчков хлыстом убеждают его не надувать брюхо, так что ей удается как следует затянуть подпругу и сесть верхом. Артур трогается с места, но медленным шагом, его голова низко опущена, он отказывается перейти на рысь.

– Смотри внимательно, – говорит мать. – Вот так надо ездить верхом, а не как ты, словно маленькая дикарка.

Не знаю, что означает «дикарка», но звучит это слово довольно мило. Я счастлива быть дикаркой, особенно если в это понятие входит удовольствие, которое мы с Артуром получаем вместе.

У Артура есть еще одна любовь – Линда. Я порой вижу, как он стоит прямо у металлической ограды. Когда по утрам без десяти восемь мне приходится запирать собаку, Артур пытается забраться в конуру вместе с ней. Конечно, это невозможно. Но я знаю, что они общаются по ночам: Линда приходит к нему в стойло. Ложась спать, я представляю, как они уютно лежат там вместе. Представляю, как мне самой уютно в их тепле.

Может ли животное сделать человека счастливым? Мне повезло, что в бездне моего отчаяния есть этот невероятный источник радости. Мое сердце трепещет от теплых чувств, когда я думаю, что буду проводить время с Артуром. Или просто смогу пройти рядом, поймать обожающий взгляд, которым он одаривает меня. По ночам я вспоминаю, как он выглядел в тот раз – невозмутимый, терпеливо сносящий пинки. И тихонько смеюсь под одеялом. Я люблю Артура. Я люблю Линду. Линда любит Артура, Артур любит Линду. Вместе мы сильны и прекрасны, даже если жизнь трудна. Все остальное стоит терпеть хотя бы ради этих мимолетных мгновений.

А терпеть приходится все больше и больше. «Суровая педагогика» означает, что я должна привыкнуть к спартанским условиям. Разумеется, все отвлекающие факторы надлежит исключить. Я также должна обходиться без любого из жизненных удовольствий, начиная с вкусной еды, каковая есть вернейший путь к слабости.

Мать договаривается об оптовых поставках сливочного и растительного масла, муки, сахара, дрожжей и прочего. Но нам никогда не позволяют есть фрукты, йогурт, шоколад или любые другие лакомства. Ради своей подготовки я также должна соблюдать особые правила: например, никогда не есть свежий хлеб. Мою порцию хлеба, который мы печем каждые две недели, систематически откладывают в сторону, чтобы она зачерствела.

Ублажать себя – это серьезный грех. Отец полон решимости лишить волшебства любые праздники. В особенности сезон зимних каникул – худший из всех, со всей той натужной жизнерадостностью, которую он порождает во всем мире. Я должна научиться не искушаться этими ложными празднествами. Для нас Рождество и Новый год означают увеличение работы. После ужина в Рождество мы с матерью должны снова вернуться в класс и заниматься еще шесть часов, до двух ночи. И учебный план на это время состоит из самых трудных предметов, таких как латынь, немецкий и математика… На следующий день, несмотря на пропущенные часы сна, отец не позволяет вносить никакие изменения в обычное расписание.

В прошлом году на Рождество приходил почтальон и предлагал нам календари, которые продавала почта. Отец пригласил его в дом и налил бокал коньяку. Потом сказал мне:

– Давай, Мод, выбери календарь.

Я рассматривала их один за другим; все они были такие красивые! В итоге я выбрала один с изображением умилительного выводка щенков. Подняв глаза, я поймала взгляд отца; он уставился на меня с мрачной яростью.

В конце концов мать сунула почтальону банкноту и проводила к выходу. Отец повернулся ко мне. Его голос прогремел как раскат грома:

– Когда я говорю тебе выбирать, Мод, это не означает «выбирать». Это означает брать то, что перед тобой, решительно, так чтобы никто не мог уловить ни малейшего колебания с твоей стороны. Выбор не имеет ничего общего с удовольствием. Только слабые мешкают и получают удовольствие от процесса выбора. Жизнь – это не удовольствие, это безжалостная борьба. Если ты показываешь кому-нибудь, что́ доставляет тебе удовольствие, ты проявляешь свою уязвимость. И этот человек воспользуется ею, чтобы раздавить тебя. Ведя себя так, как ты только что, ты подвергаешь нас всех опасности!

Я уверена, что мой отец прав. Но все же – как может он обвинять меня в одержимости удовольствиями? Я знаю, что такое удовольствия, их упоминают в книгах: мороженое, торты, вечеринки, танцы, рождественские елки… Все это – вещи, которых я никогда не видела и не ощущала, и, если совсем честно, я по ним не тоскую. Отцу нет необходимости тревожиться: я никогда не мечтала о рождественской елке.

О чем я мечтаю, так это о бабочках, жуках и листьях клевера. О цветках львиного зева, который похож на маленький ротик, когда сжимаешь их, заставляя раскрыться; и я воображаю, как разговариваю с ними, сожалея, что я не чревовещатель и не могу подарить им слова, соответствующие их движениям. О крыжовнике, который мы с Артуром потихоньку рвем, чтобы лакомиться кисловатыми ягодами. О птицах, летающих в небе, которым не преграда изгороди вокруг дома. И о горлицах, особенно когда они целуются друг с другом.

Жизнь – это не удовольствие, это безжалостная борьба. Если ты показываешь кому-нибудь, чтó доставляет тебе удовольствие, ты проявляешь свою уязвимость. И этот человек воспользуется ею, чтобы раздавить тебя.

После инцидента с календарем я усвоила, что должна маскировать восторг и энтузиазм, который вызывают у меня разные вещи. Теперь, видя что-нибудь замечательное, я веду себя совершенно безразлично.

Убийца

На взгляд моего отца, комфорт – одно из пагубных «наслаждений», которые необходимо подавлять. Постели не должны быть уютными, простыни – мягкими на ощупь, стулья – расслабляющими. Учитывая, как долго я просиживаю за роялем, мадам Декомб много раз рекомендовала сменить мой табурет на «бетховенский» стул со спинкой. Разумеется, безрезультатно.

Под тем же предлогом, несмотря на морозные зимы, свойственные северу Франции, этот огромный дом почти не отапливается. Мою спальню вообще не отапливают никогда, дабы она соответствовала канонам «сурового» воспитания. Иногда там так холодно, что окна промерзают изнутри. На протяжении полугода ложиться в кровать и вставать по утрам – это сущая пытка, так что я стараюсь одеваться и раздеваться как можно быстрее.

По тем же причинам я должна мыться только в холодной воде. «Горячая вода – для сопляков. Если ты, став взрослой, когда-нибудь попадешь в тюрьму, тебе нужно будет показать, что ты не боишься ледяной воды. Ты должна быть способна мыться даже снегом, и без малейшего колебания». Родителям, напротив, горячая вода разрешена, особенно отцу, которому – поскольку он есть «живой образец силы воли» – больше никому ничего не надо доказывать.

Моемся мы раз в неделю. Отец не верит в полезность ежедневного мытья.

– Твой организм выделяет слой антител, защищающий тебя от микробов. Принимая ванну, ты теряешь иммунитет и подвергаешь себя риску заболеваний, – говорит он мне. – Если только не моешься в той же воде, в которой мылся я: я защищаю тебя от внешних загрязнителей.

Поэтому мне приходится ждать, пока родители по очереди примут ванну, прежде чем залезть в нее, не меняя воду.

– Оставляя свою воду, я оказываю тебе честь, – говорит отец. – Это позволяет тебе пользоваться преимуществами моих энергий, когда они проникают в твое тело.

Эта вода не просто успевает полностью остыть – она покрыта пленкой отвратительной серой грязи, смешанной с хлопьями мыла «Люкс». Я моюсь торопливо, крепко зажмурившись и сжав губы, стараясь дышать как можно реже.

В интересах «закаливания воли» я теперь должна присоединяться к матери и наблюдать за работой мясника; он приходит каждые четыре-пять месяцев, чтобы забивать животных, которых отец заказывает с доставкой. Забой продолжается два-три изнурительных дня, каждый из которых начинается в половине четвертого утра звонком будильника.

Я должна мыться только в холодной воде.

Человек, которого мы зовем Убийцей, рабочий с бойни в Ворму, приезжает в четыре часа. В ожидании грузовика доставки мы угощаем его стаканом белого вина в кухне. Он несет такую несусветную чушь, что мы с матерью обмениваемся изумленными взглядами, вытаращив глаза. Я завороженно пялюсь на его единственный оставшийся зуб – бурый пенек, болтающийся в верхней челюсти, который он постоянно шатает языком.

Я должна идти с Убийцей, когда он выводит заказанное животное из грузовика. Если это молодой бычок, мы идем в конюшню. Он достает из своей сумки что-то вроде пистолета и приставляет его ко лбу животного между глаз. Стреляет. Бычок мгновенно падает на землю с глухим стуком. Мясник подвешивает тушу вниз головой на крюк. Если это баран или свинья, мы выводим животное во двор возле курятника, и Убийца перерезает ему глотку большим ножом. Потом волочит тушу в конюшню, чтобы подвесить ее. Со свиньями труднее. Они понимают, что их ждет, и борются за свою жизнь. От криков у меня кровь стынет в жилах.

Убийцу этим не остановишь. Он продолжает делать свое дело, словно дрова рубит. Он говорит мне, что животных нужно подвешивать на двадцать четыре часа, чтобы мясо гарантированно не стало жестким. Поэтому он уходит и возвращается на следующее утро, так же рано – на сей раз чтобы рубить туши. Вначале он разделывает их на четверти и относит по одной четверти в подвал, где мы ждем следующей стадии процесса. Пока он рубит мясо, мы с матерью заворачиваем куски. Название каждого отруба следует писать на ярлыке, прежде чем уложить в морозильник.

Из туши бычка или барана получаются сотни отрубов, которые постепенно заполняют три морозильника, стоящие бок о бок и подключенные к генератору. Затем мы добираемся до кусков меньшего размера: Убийца опорожняет кишки и готовит кровяную колбасу. Мы работаем весь вечер, окруженные ужасным запахом крови и сырого мяса. Иногда работа остается незавершенной, и Убийце приходится снова возвращаться наутро.

Я ненавижу, когда меня запирают в этом подвале, тонущем в запахе смерти. У меня ноет спина, меня тошнит. Кажется, этим пакетам с мясом нет конца. Но худшее из всего – когда Убийца забивает молочного теленка. Теленок должен оставаться спокойным и расслабленным, чтобы его нежное мясо не «испортилось». Это моя работа – проводить с ним время и подолгу успокаивать.

– Ах, нет на свете ничего лучше ребенка, а еще лучше – маленькой девочки, чтобы успокаивать животных, – говорит Убийца со своей широкой беззубой ухмылкой.

Так что я остаюсь наедине с теленком, прикованным цепью у конюшни. Сколько мне придется тут находиться? Я немного побаиваюсь его, ведь он намного больше меня. А еще я боюсь провалить свое задание. Отец сказал мне, что завтра мы сразу узнаем – по цвету мяса, – подобающим ли образом я с ним справилась. Если мясо будет розовым, все пропало; придется привозить и убивать другого теленка. Я тихонько разговариваю с животным и молюсь, чтобы его мясо не было розовым. Но чем дольше я его глажу, тем сильнее мое сердце проникается состраданием к нему. Мне хочется, чтобы время застыло и его смерть была отложена на бесконечный срок.

– Ах, нет на свете ничего лучше ребенка, а еще лучше – маленькой девочки, чтобы успокаивать животных, – говорит Убийца со своей широкой беззубой ухмылкой.

Я не слышу, как подходит Убийца, но вдруг он оказывается перед животным и одним стремительным движением приставляет пистолет к его лбу. Теленок валится на землю. Мне кажется, его глаза выражают беспомощный вопрос: «Почему?» Я иногда тоже падаю, угодив ногами под безжизненное тело. Убийца вытаскивает меня, громогласно хохоча.

Все время бойни я подавлена недосыпом, физическим изнеможением, вонью и неистовством своих эмоций. Нервы матери тоже на пределе. Время от времени мы обе ни с того ни с сего заливаемся безумным смехом. Если, к примеру, Убийца скроит уморительную рожу или произнесет какое-то дурацкое замечание, нам невероятно трудно держать себя в руках. И потом достаточно лишь поймать взгляд друг друга, чтобы снова визгливо захохотать.

За столом мы прикладываем сверхчеловеческие усилия, чтобы подавить свою веселость. Отца смех раздражает до крайности. Он считает хохот пустой тратой энергии, доказательством полного отсутствия контроля. Улыбки тоже не пользуются его благосклонностью.

– Хочешь быть деревенской дурочкой? – спрашивает он, если ловит меня в момент, когда я смотрю в небо с улыбкой на лице. – Улыбаются только полоумные. Твое лицо должно быть серьезным и лишенным выражения, чтобы вводить в заблуждение врагов. Никогда ничего не выдавай.

Мы сбегаем в кухню под предлогом, что пора подавать десерт. Присутствие гостя за столом – один из тех редких случаев, когда трапеза заканчивается яблочным пирогом, испеченным с яблоками из нашего сада. Когда в прошлый раз приезжал Убийца, случилось несчастье. На пути на веранду пирог соскользнул с блюда и приземлился прямо на клок Линдиной шерсти. Мы с матерью в ужасе уставились друг на друга, уверенные, что отец порвет нас в клочья на глазах у этого кретина. Не обменявшись ни словом, мы подобрали пирог и вернулись в кухню. Мать выскребла его ножом, насколько смогла дочиста, а потом снова водрузила на блюдо для подачи.

Проглотив первый же кусок, Убийца едва не задохнулся.

– Как странно, – проговорил он между двумя приступами кашля, – я словно волос проглотил.

В то время как отец, серьезный, точно судья, наблюдал, как он отплевывается, мы с матерью спешно занялись уборкой стола, опустив глаза, изо всех сил стараясь не встречаться взглядами. Потом поспешили в кухню, где, наконец, дали волю хохоту. Много долгих минут прошло, прежде чем нам удалось достаточно успокоиться, чтобы смотреть друг на друга, не прыская от смеха. На краткий миг взгляд матери, все еще опьяненный весельем, встретился с моим. Потом в мгновение ока мы, смутившись, отвернулись друг от друга. Мы к такому не привыкли.

Улыбаются только полоумные. Твое лицо должно быть серьезным и лишенным выражения, чтобы вводить в заблуждение врагов. Никогда ничего не выдавай.

Вершки и корешки

В жизни есть два типа людей, так же как есть два типа корней: те, что сразу же берутся за дело и роют землю, где бы ни оказались, не теряя ни минуты, упорствуя в выполнении задачи, даже если сталкиваются с камнями или кирпичами, и постепенно, медленно продвигаются вниз; и те, что предпочитают проникнуть в землю как можно быстрее и поэтому решают вначале найти «подходящую» почву. Потом первый тип – настоящие корешки – успешно зарываются глубоко в землю, в то время как вторые – вершки по сути – так и продолжают дрейфовать туда-сюда, не сумев найти местечка, которое не оказало бы им сопротивления.

Мне приходится следовать примеру этих первых корешков, которые одерживают победу благодаря упорству. Но мысль, что однажды я полностью зароюсь в землю, пугает меня. Я бы скорее предпочла тот тип, что прыгает с места на место, так никогда и не остепеняясь. Конечно, я не говорю этого вслух, но родители, кажется, догадываются. Когда я проявляю интерес к чему-то, что не является запланированной частью моего обучения, например прошу позволения выучить испанский или научиться прыгать через скакалку, отец сурово читает мне проповедь о «вершках и корешках».

Прочитав «Гамельнского крысолова», я хочу научиться играть на дудке. Учитывая, на скольких инструментах мне приходится играть, я не ожидаю, что это будет проблемой. Но это желание заслужило повтор «вершков и корешков»! Если во время урока я задаю вопрос о предмете, которым мы в этот момент занимаемся, скажем, «Как живут дети эскимосов?», мать обрывает меня: «Что говорил тебе отец насчет вершков и корешков?»

Наверное, это из-за моей тайной симпатии к беззаботным вершкам, или моего неподобающего любопытства, или моего чрезмерно сильного стремления отправиться посмотреть, каков мир там, за забором, мы полностью перестали выезжать, и уже несколько месяцев никто не упоминает о поездке на рынок в Азбрук или куда-то еще. Когда отец вызывает меня к себе, он всякий раз повторяет свою притчу о корешках. Должно быть, считает меня слишком легкомысленной.

Иногда он приказывает мне смотреть на старые часы на камине в столовой: «А теперь слушай меня, Мод: ты будешь смотреть на эти часы и больше ни о чем не думать, и ты будешь делать это до тех пор, пока я не велю тебе перестать». Отец так любит эти часы со стеклянным куполом и золотыми маятниками, что купил их целую партию. Они занимают почетные места по крайней мере в семи или восьми комнатах дома.

Конечно, он даже не догадывается, что я их ненавижу. Я вижу в них врагов. Я боюсь их, но в то же время презираю – вместе с их дурацким механизмом, их фальшивой позолотой, их бесконечным «качнусь туда, качнусь сюда, чуть влево, чуть вправо» и их абсурдной гордостью за то, что они живут под стеклом…

* * *

Сегодня утром на пути к классу мать внезапно объявляет:

– Кстати, о сегодняшнем вечере, – ты переселяешься в другую спальню. Тебе уже шесть, ты достаточно взрослая. Так решил твой отец.

Я недоумеваю, что подтолкнуло его к такому решению. Подозреваю, это делается не столько ради того, чтобы убрать меня подальше от матери, сколько чтобы ограничить любые возможности отвлекаться. Моя прежняя комната выходит окнами на улицу, и благодаря какой-то сверхъестественной удаче в ней нет жалюзи. Может, отец догадался, что каждый вечер я ныряю головой под красные бархатные шторы и тайком наблюдаю за удивительной жизнью людей через улицу? Я наблюдаю, как они беззаботно переходят из комнаты в комнату, болтают, смотрят телевизор. Иногда они открывают жестянки с печеньем и едят прямо из них. Меня восхищает мысль, что можно есть вот так, не садясь за стол, не спрашивая разрешения. И все это делается при полностью включенном свете, словно они понятия не имеют о снайперах, сидящих в засаде.

Я начинаю в страхе дрожать, когда приближается пора ложиться спать. Я не знаю, где окажусь сегодня. Все остальные комнаты пугают меня. Та, которой я боюсь меньше всего, – это гостевая спальня. Она устрашающе огромна, но, по крайней мере, одно из ее окон выходит на улицу – там машины, прохожие, жизнь. Я отчаянно надеюсь, что мне отдадут эту комнату.

Вечером родители велят мне собрать вещи. Много времени это не занимает. У меня всего одна пижама, зубная щетка, толстый кардиган, две пары носков и четыре пары трусов. Я иду вслед за ними по площадке второго этажа. Мы минуем гостевую спальню. Проходим мимо двери в огромную комнату отца и останавливаемся у следующей.

– Вот здесь ты будешь жить отныне и впредь. Так, чтобы я слышал все, что ты делаешь. А теперь опусти жалюзи, – говорит отец.

Прежде чем уйти, он объясняет, что должен запереть мою дверь – «на случай, если взломщик проникнет в дом; чтобы он не вошел и не напал на тебя».

Я остаюсь одна, растревоженная странным запахом этой непривычной комнаты. Мне так печально и так холодно – вдали от света уличных фонарей и звуков снаружи. Теперь ничто не сможет встать между мной и моими ночными кошмарами.

Со сменой комнаты я вступаю в новую фазу жизни. Теперь я должна соблюдать свое расписание с точностью до минуты. Каждое утро мы сверяем часы, «точно так же, как делают бомбисты и террористы», объясняет отец, потому что, как и у них, наш успех зависит от точности. Отец, крайне пунктуальный, подарил мне взрослые часы, когда мне исполнилось пять, рассчитывая, что я научусь определять по ним время.

Меня восхищает мысль, что можно есть вот так, не садясь за стол, не спрашивая разрешения. И все это делается при полностью включенном свете, словно они понятия не имеют о снайперах, сидящих в засаде.

С малых лет я должна была следовать плотному расписанию. Не так давно мать взялась следить по часам за моими посещениями ванной: стоит мне пробыть там больше трех минут, как она является и стучит в дверь: «Долго ты там еще? Выходи немедленно!» Теперь весь мой день – от звонка будильника в шесть утра до отбоя в половине двенадцатого ночи – должен быть отлаженным, как часовой механизм. Он должен следовать подробной программе, разработанной родителями и записанной в большой тетради, которую мне не позволено читать. Мне читает ее вслух мать, часто в присутствии отца.

Если возникают какие-то изменения – например, учитель музыки переносит урок на следующий день или предстоит какое-то особенное дело в саду, – мать записывает их в тетрадь. Меня информируют об этих изменениях за столом. Каждый день моей жизни изложен в этой тетради, с утра понедельника до вечера воскресенья, что зимой, что летом, без исключений. Момент, когда я встаю или ложусь спать, может меняться, если мы должны помогать Убийце или во время «праздников». Но даже эти вариации подчиняются неизменным правилам.

Еще одна важная перемена: теперь я должна взять на себя ответственность будить всех по утрам. Это означает, что мне приходится вставать раньше всех. У меня есть старый будильник, но пользоваться им мне не разрешается; я должна уметь просыпаться за счет чистой силы воли. Порой, когда рабочий день длится дольше обычного, я тайком завожу будильник и прячу его под одеяло в надежде приглушить звон. Но это тщетная предосторожность. Я настолько боюсь быть пойманной с поличным, что с тем же успехом могла бы и проглотить будильник: мои глаза распахиваются прямо перед выставленным временем. Каждое утро я испускаю вздох облегчения при мысли, что избежала провинности, унижения и наказания.

Расписание

Проснувшись в шесть, я должна одеться и собраться за десять минут. Теперь у меня есть ключ, чтобы отпереть свою дверь и пойти разбудить мать – ровно в шесть десять.

– Когда я говорю «шесть десять», я не имею в виду «шесть девять» или «шесть одиннадцать», – подчеркивает отец.

Я жду в своей комнате, пока минутная стрелка не окажется на девяти минутах, затем иду и встаю в коридоре. В ту самую секунду, как стрелка перемещается на десять минут, я стучусь в комнату матери.

После этого я спускаюсь на первый этаж, чтобы позавтракать в кухне, тратя на еду не больше десяти минут, – стоя, чтобы не терять зря время. Я разогреваю кофе, приготовленный накануне, и добавляю в свою пиалу сгущенное молоко. Мне не нравится запах этого молока, но я должна пить его, чтобы оно меня «укрепляло», так же как и две ложки сахара, которые я должна добавлять в кофе. Беру кусок черствого хлеба, нарочно оставленный для меня с вечера. Порой украдкой макаю его в кофе. Я знаю, что это строжайше запрещено, но иногда у меня так сильно болят зубы, что я рискую нарушать это правило, постоянно прислушиваясь, не раздадутся ли шаги.

Иногда мать беззвучно спускается по лестнице и прячется в кладовке, чтобы следить за мной. Когда я была помладше, едва из собственной шкуры не выскакивала от испуга, обнаружив ее, неподвижно стоящую за моей спиной. Она безмолвно смотрела на меня, потом ее губы искривлялись в бледном подобии улыбки, словно говоря: «Я слежу за тобой, ты от меня никуда не денешься». Я не могла глотать, чувствуя себя виновной в каком-то ужасном преступлении – знать бы еще в каком!

Теперь я изучила все звуки этого дома так хорошо, что могу разобрать даже тишайший из них. Я способна расслышать, как мать на цыпочках спускается по лестнице, как встает за дверью кладовой. Я не оглядываюсь. Я слышу, что она задерживает дыхание, и тоже дышу как можно реже. Я – образец хорошего поведения: ем стоя, потом ополаскиваю свою пиалу. После этого я слышу, как мать снова уходит, и это вскоре подтверждает скрип одной особенной ступени.

В шесть двадцать я иду в столовую, если на дворе зима, или на веранду, если лето, и полчаса занимаюсь сольфеджио. Пропевая вслух ноты, я отбиваю палочкой метр по деревянному ящичку, который сколотил отец. Так мать может следить за моей работой, пока занимается делами в кухне.

В шесть пятьдесят я выхожу в сад на двадцатиминутную прогулку быстрым шагом, причем мне строго-настрого приказано не надевать лишней одежды. Зимой в это время очень холодно и совершенно темно. Свет из кухонного окна – мой единственный ориентир. Имея при себе лишь фонарик, я должна направиться к птичнику и оранжерее, тем частям усадьбы, которые не видны с улицы. Отец настаивает, чтобы я никогда не ходила по одному маршруту дважды.

– Поскольку ты делаешь это каждый день, ты должна менять маршрут полностью, иначе тот, кто перелезет через стену, будет знать, где спрятаться, чтобы похитить тебя.

Я ужасно мерзну, но рада, что иду в эту часть сада. В темноте за мной следует Линда. Я чувствую ее присутствие за спиной. Я не смею заговорить с ней из страха привлечь внимание «людей, сидящих в засаде». Мы идем проведать Артура в конюшне, я торопливо глажу его и зарываюсь лицом в гриву. От его запаха согреваются мои продрогшие кости.

Весной, когда по утрам становится светлее, я должна заходить в курятник и собирать яйца. Иногда я также должна заходить в утиный садок. Ненавижу там бывать! Я знаю, что по ночам там прячутся мускусные крысы – ондатры. Желудок завязывается узлом от страха, я роюсь в соломе, выискивая утиные яйца. Порой я не могу себя пересилить и тогда утверждаю, что в этот день никаких яиц не было. Может быть, их съели крысы?

Потом я поднимаюсь в класс и сорок минут повторяю материал, по которому мать будет экзаменовать меня в течение дня. В семь пятьдесят снова спускаюсь вниз, чтобы найти Линду и отвести ее в конуру. Я должна сделать это быстро, поскольку предстоит важнейшее событие – пробуждение отца.

Ровно в семь пятьдесят восемь я захожу в спальню к матери, и каждый день она произносит одно и то же ритуальное предложение: «Теперь иди, разбуди мсье Дидье и узнай, в хорошем ли он настроении». Мы обе знаем, что его настроение тут совершенно ни при чем. На самом деле я должна пойти и проверить, жив ли он еще, поскольку каждый вечер перед отходом ко сну отец объявляет с мрачным намеком: «Не знаю, буду ли я еще здесь к утру».

В восемь часов я дрожащей рукой стучусь в отцовскую дверь. Пару нескончаемых секунд опасаюсь, что совершила еще одно ужасное злодеяние, что вот-вот разразится какая-то жуткая катастрофа, которая целиком и полностью будет на моей совести. Потом, наконец, слышу его голос: «Входи». Следующие сорок минут я прислуживаю отцу. Я не включаю свет сразу, чтобы не навредить его глазам. Раздвигаю двойные шторы, включаю ночник в его ванной, и только после этого настает черед лампы у его кровати.

Пока отец поднимается и садится на край кровати, я приношу ночной горшок. Это не какой-нибудь там обычный горшок – это миска, изготовленная из стекла, чтобы он мог проверить наличие в моче белых хлопьев – признак избытка альбумина. Встаю перед ним, чтобы он мог помочиться в горшок. Каждое утро я ощущаю нарастающую тошноту по мере того, как миска постепенно согревается у меня в ладонях. Я не хочу этого видеть, поэтому зажмуриваюсь, но нос зажать не могу. Меня шатает, когда я уношу горшок и опорожняю его в туалете на том же этаже.

Пару нескончаемых секунд опасаюсь, что вот-вот разразится какая-то жуткая катастрофа, которая целиком и полностью будет на моей совести.

Мать входит в комнату с подносом. Мы подбиваем подушки за спиной отца, который к этому времени снова сидит в постели, потом стоим и смотрим, как он пьет кофе со сливками и ест хлеб с маслом.

Когда он заканчивает завтрак, мы его одеваем. Ему шестьдесят два года, и он не инвалид; он мог бы делать это сам. Но он пассивно стоит, позволяя нам обихаживать его, надевать брюки и кардиган. Мне достается «привилегия» надевать на него носки и туфли.

В то время как отец спускается вниз, чтобы с удобством устроиться в столовой, мы с матерью поднимаемся на второй этаж. Сейчас восемь сорок, и утренний урок будет длиться чуть больше двух часов, до одиннадцати. Затем я должна вернуться вниз для часового урока немецкого с отцом, во время которого мать готовит обед.

Уроков с отцом я страшусь еще сильнее, чем уроков с матерью. Немецкого он на самом деле не знает. Его метод состоит в том, что он велит мне встать перед ним и читать на память предложения, которые задал выучить, не дав ни малейших указаний на их произношение. Я также должна читать вслух произведения Шиллера и Гете или отрывки из либретто «Волшебной флейты» Моцарта. Я делаю несчетное количество ошибок, за которые он громогласно распекает меня и назначает наказания.

Немецкого он на самом деле не знает. Его метод состоит в том, что он велит мне встать перед ним и читать на память предложения, которые задал выучить, не дав ни малейших указаний на их произношение.

В полдень мы садимся за стол. Обед длится пятнадцать минут.

С двенадцати пятнадцати и до того момента, когда отец в десять вечера уходит спать, время строго распределено в упорядоченную последовательность обязанностей: уроки, музыка, спорт, уход за животными (курами, утками, кроликами и волнистыми попугайчиками). Есть только один перерыв на ужин, который длится пятнадцать минут и начинается в восемь вечера, сразу после того как я выпущу на ночь Линду.

Ровно в десять вечера мы с матерью снова идем в комнату отца на получасовой ритуал отхода ко сну. Затем каждая из нас удаляется в собственную спальню. Мне позволено полчаса почитать – это так называемое «свободное» время. Но на самом деле я читаю книги, выбранные отцом. Свет гасится в половине двенадцатого. Для полной уверенности, что я буду спать, матери дано распоряжение отключать электричество в моей комнате.

Мы втроем подчиняемся этому расписанию, которое меняется только ради внесения в него крупных строительных мероприятий в саду – их отец затевает каждое лето. В эти недели, когда я в качестве чернорабочего должна учиться грубому, но благородному ремеслу каменщика, часы занятий в классе заменяются часами ручного труда.

Я сплю шесть с половиной часов, работаю или учусь пятнадцать или шестнадцать часов. Часто валюсь с ног от усталости, в то время как мать неутомимо выполняет распоряжения отца. Я ненавижу себя за это отсутствие выносливости и пытаюсь следовать ее примеру в надежде, что когда-нибудь буду такой же сильной, как она.

Яма

Каждый вечер, когда мы поднимаемся наверх, чтобы лечь спать, отец велит мне запереть дверь и подчеркивает, что я должна оставить ключ в замке.

– Чтобы взломщики не могли попасть внутрь, взломав замок, – объясняет он.

Но бывают моменты, когда он велит мне не оставлять ключ в замке. Тогда я понимаю: вероятно, мне предстоит пройти очередное «испытание на мужество». Дверь в мою комнату может распахнуться посреди ночи, и мне придется одной идти в сад, воспитывать свое мужество. Довольно часто, несмотря на распоряжение вынуть ключ, ничего не происходит. Отец старательно сохраняет элемент внезапности. Я должна научиться противостоять любым невзгодам – запланированным или неожиданным – с неколебимой решимостью.

Но, несмотря на предупреждение, когда рука отца сжимает дверную ручку, я рывком сажусь в постели, страшно вздрогнув всем телом. После этого у меня есть тридцать секунд – замеренных по секундомеру, – чтобы одеться. В то время как отец возвращается в свою комнату и занимает наблюдательный пост у окна, я должна одна выйти в сад, погруженный в темноту. Испытание состоит в том, чтобы бродить по усадьбе, следуя назначенному маршруту: от кухонной двери к мастерской в дальнем конце сада, через утиный пруд и плавательный бассейн, потом обратно по кустам к кухне. В каждой точке я должна включить свет, сосчитать до трех, затем выключить его, чтобы отец мог следить за моими передвижениями со своего поста у окна.

Не знаю, нарочно ли он выбирает безлунные ночи, но стоит мне хоть немного отойти от дома, как свет во дворе, который должен задавать мне ориентацию, полностью исчезает. Я все глубже и глубже погружаюсь в черную дыру. Даже у Линды не хватает мужества идти со мной. Утратившими от холода чувствительность пальцами я нащупываю дорогу по верхушкам кустов, которых не вижу. Понимаю, что нахожусь возле пруда, различая очертания австралийского тополя, к которому направлялась; иногда мне в этом помогает слабый лунный свет. Однако часто бывает настолько темно, что я вообще ничего не вижу. Я знаю, что должна сделать двадцать восемь шагов вправо от последнего куста, чтобы добраться до тополя. Сердце грохочет в груди, в то время как руки нащупывают загородку вокруг утятника. Я слышу пугающий шорох и шипение. Наконец, нахожу первый выключатель и поворачиваю его.

Медленно считая до трех, планирую следующий этап. Позади, в отдалении, можно разглядеть силуэт отца в обрамлении оконной рамы; он наблюдает за моим путешествием с ружьем в руке. Потом я выключаю свет и, по-прежнему нащупывая дорогу с помощью кустов вдоль маршрута, направляюсь к ротонде, где расположен второй выключатель. Потом к третьему – у мастерской. После этого я должна пройти самый длинный отрезок, который возвращает меня к изгороди перед домом. Я ориентируюсь, проводя рукой по верхушкам кустов и посматривая на освещенное отцовское окно.

Я должна научиться противостоять любым невзгодам – запланированным или неожиданным – с неколебимой решимостью.

Но это окно всегда гаснет на половине пути по маршруту, внезапно погружая меня в полную черноту. Делает ли он это нарочно? Еще один метод укрепления моего мужества? Меня охватывает паника. Дом по-прежнему слишком далек, а теперь меня ориентируют только кусты. Я теряю всякое чувство направления и забредаю в сорняки под деревьями. Позади и повсюду вокруг меня слышится множество устрашающих звуков – шаги, шелест листьев. Я так напряжена, будто у меня судорога во всем теле.

Требуется гигантское усилие, чтобы сохранять спокойствие, переставляя ноги все время, пока я не замечаю слабый свет со двора. Маршрут завершается, когда я поднимаюсь по лестнице обратно в спальню, замученная и продрогшая. Это один из немногих случаев, когда я возвращаюсь в свою комнату с чувством, похожим на облегчение, почти что с ощущением безопасности, отмеченным странной печалью. Мне кажется, я настолько пропиталась садовой сыростью, что у меня нет сил раздеться и натянуть пижаму. Я зарываюсь под одеяло как есть, во всей одежде, опасаясь, что могу не проснуться вовремя на следующее утро.

Должно быть, отец подозревает, что страх – моя главная слабость. Он убежден, что эти тренировочные сеансы научат меня преодолевать трусость. Каждый месяц я должна проходить «медитацию на смерть» и «испытание мужества». Это не обсуждается. Я повинуюсь без единого слова, никогда не заикаясь о своем ужасе.

Единственное мое утешение – мысль, что я могу пойти и рассказать Артуру обо всех своих страхах, так же как рассказываю ему обо всем остальном: о своей новой спальне, о вершках и корешках, о часах, о наказаниях… Я говорю ему прямо в ухо, и он внимательно слушает. Должно быть, мое дыхание щекочет его, так же как щекочет Линду. Но в отличие от нее он стоит совершенно неподвижно, словно больше всего на свете не хочет перебивать меня. Порой, когда я нашептываю ему в ухо обо всех своих несчастьях, он тихонько непроизвольно дергает им, отчего мое сердце тает.

Но сегодня Артур болен: он лежит на траве с чудовищно раздувшимся животом. Завидев меня, силится встать, но он явно слишком слаб и валится обратно. Я опускаюсь на корточки рядом, глажу его и пытаюсь поговорить с ним. Родители велят мне идти заниматься на аккордеоне. Я предпочла бы остаться, но вынуждена слушаться. Пытаюсь утешить себя мыслью, что у меня тоже иногда болит живот… Борясь с большим аккордеоном фирмы «Фрателли Крозио», который оттягивает мне плечи невыносимой тяжестью, я думаю об Артуре. Надеюсь, он вскоре поправится и я смогу увидеться с ним завтра после уроков.

Каждый месяц я должна проходить «медитацию на смерть» и «испытание мужества». Это не обсуждается. Я повинуюсь без единого слова, никогда не заикаясь о своем ужасе.

На следующий день, покончив с домашними заданиями, я спускаюсь на веранду к уроку музыки. Странно, но ни одного из родителей там нет. Может быть, они ждут меня в саду? Неужели я прослушала приказ пойти полоть сорняки? Я сбегаю по лестнице, радуясь мысли, что сейчас увижу Артура. День чудесный. Я направляюсь туда, где он по-прежнему лежит на траве.

– Артур мертв, – говорит мне мать. – Нам придется его похоронить.

Я не понимаю. Торопливо подхожу, чтобы поближе взглянуть на него. А потом пугаюсь. Он выглядит так странно. Как такое может быть? Артур мертв? Я поворачиваюсь к отцу, который сидит в сторонке, метрах в трех, на деревянном ящике. Мой отец, который все знает, который может сделать что угодно. Впервые в жизни я прошу его. Прошу вернуть Артура, сделать его таким, как прежде. Отцу неловко, он ничего не говорит. Молчание нарушает мать.

– Приходил ветеринар, – говорит она. – Он объяснил, что Артур объелся яблок, и это его убило. Ветеринар сказал, что он все равно был старой клячей: человек, который нам его продал, обманул нас.

Мать пускается в объяснения, что продавец, должно быть, натирал десны Артура соломой, чтобы тот казался моложе.

Я не понимаю. Не хочу понимать. Я хочу только одного: чтобы он не был мертвым.

– А когда это приходил ветеринар? – почти кричу я. – Я никого не видела!

– Ой, вот только не начинай реветь, – рявкает мать. – Если бы ты присматривала за ним, он не съел бы столько яблок!

– Все, хватит, – перебивает отец. – А теперь похороните его. Идите и выкопайте яму рядом с утиным прудом.

В каком-то тумане я беру лопату и безнадежно пытаюсь копать землю. Передо мной мать, она тоже копает. Сейчас лето, но земля очень твердая. Я работаю, как автомат. В моей груди – громадная железная рука, она сдавливает мое сердце.

Через некоторое время мать откладывает лопату и говорит:

– Мы не сможем этого сделать.

Отец посылает нас подобрать что-нибудь, чтобы накрыть Артура. Единственное, что нам удается найти, – уродливая клеенчатая скатерть с орнаментом из фруктов и овощей. Пока мы подтыкаем ее вокруг тела, я ловлю себя на том, что не могу отвести глаз от яблок, нарисованных на клеенке. От яблок, которые убили Артура.

Всю ночь Линда безутешно воет. Всю ночь я плачу, мое сердце по-прежнему сокрушает железная рука.

Не знаю, сколько Артур пролежал под этой скатертью с ее отравленными яблоками. Несколько дней. Потом приходит садовник Раймон. Он опирается на лопату, стоя рядом с выкопанной им большой ямой. Мы с матерью убираем клеенку. Я вскрикиваю. Под ней оказываются тысячи мух, ползающих по оплывшему телу. Омерзительная вонь наполняет мои легкие. Меня вот-вот вырвет.

Я не понимаю. Не хочу понимать. Я хочу только одного: чтобы он не был мертвым.

Я понимаю, что все кончено, навсегда. Ощущение такое, будто я падаю в бездну.

Внешне я по-прежнему веду себя как автомат. Помогаю, ухватившись за одну ногу. Она так закостенела, что я содрогаюсь. Но мне не хватает сил. Рывок – и я кувырком лечу в могилу вместе с Артуром. О ужас этого закостенелого тела, лежащего на мне, и удушающей вони! Я отбиваюсь от мух и обрушивающейся сверху черной земли.

– Какого черта ты там делаешь? – вопит отец, появившись словно ниоткуда.

Никто не помогает мне выбраться из ямы. Под конец я ухитряюсь кое-как выкарабкаться сама. Мне стыдно, я грязная, вонючая. И такая одинокая. Как я буду жить без «цок-цок» его копыт?!

– Засыпьте эту яму, а потом, Мод, поможешь Раймону убрать инструменты обратно в подвал.

Нет! Нет! Нет! Ради бога, нет! Только не в подвал. Не с Раймоном. Не сегодня. Эта немая мольба снова и снова крутится у меня в голове, пока я бреду к дому, точно животное на бойню. Крутится, когда Раймон прижимается ко мне сзади. Когда он щиплет меня левой рукой. Когда шепчет мне в ухо: «Ты любила эту свою лошадку», – и обдает меня своим масляным дыханием. Когда по-прежнему грязной правой рукой сдвигает в сторону мою одежду и пробирается в трусы. Нет! Нет! Нет! Пожалуйста! Пожалуйста…

Вечер. Я у себя в спальне, безуспешно пытаюсь отчистить трусы. Иду и запираюсь в туалете, отмывая пятна водой в унитазе, затем пытаюсь выполоскать их, спуская воду. Перед тем как вернуться в комнату, опять надеваю их, мокрые. Снимаю на ночь, чтобы просохли, но, когда снова надеваю их утром, они по-прежнему сырые. Сегодня не тот день, когда меняют белье, а мой разум слишком затуманен, чтобы придумать, как тайком произвести замену. Мне придется носить их еще пару дней. Такое ощущение, что они не высохнут никогда.

На следующий день после похорон, когда я иду утром запирать Линду, оказывается, что ее шерсть вся в земле: она всю ночь пыталась откопать Артура. Она тоскует по нему так же сильно, как я, но думает, что сможет вернуть его к жизни. Отец велит нам снова закопать яму. Потом приказывает разбить несколько бутылок и разбросать осколки вокруг ямы. Пустое: на следующее утро мы обнаруживаем, что Линда снова вся в земле, но теперь у нее еще кровоточат нос и лапы. Через пару дней приходит электрик и ставит вокруг могилы проволочную изгородь под напряжением.

Только тогда Линда расстается с надеждой воскресить Артура.

Раймон

Это был не первый раз, когда грязные лапы Раймона испачкали мое белье. Он уже долгое время при любой возможности зажимает меня по углам подвала или в конюшне. Отец зовет его раз или два в месяц по субботам для тяжелых работ в саду, подрезки деревьев или стрижки живых изгородей. Отец настаивает, чтобы я помогала Раймону, как помогаю любому рабочему, который приходит в усадьбу выполнять тяжелую ручную работу. «Ты худая, тебе легче подниматься на сеновал, чтобы спускать вниз соломенные тюки» или «Иди, помоги Раймону достать инструменты из подвала». Мне непонятно, почему нужна я, чтобы достать инструменты.

Раймон скрывается в подвале и поджидает меня. Хватает поперек талии сзади, а предплечьем левой руки – поперек шеи. Если я сопротивляюсь или пытаюсь освободиться, он сильнее давит на шею, перекрывая трахею. Я не могу ни двигаться, ни дышать. Лапая меня правой рукой, он прижимается ртом к моему уху и шипит в него угрозы. Мне тошно от его горячего вонючего дыхания. Его правая рука расстегивает молнию на моих брючках и проскальзывает внутрь. Иногда он стаскивает с меня брюки и трусы. Порой полностью расстегивает кофту и обшаривает меня всю похотливыми руками.

Когда Раймон впервые поймал меня в подвале, мне было шесть лет.

– Если хоть что-нибудь вякнешь, – шептал он мне на ухо, – я убью твоих родителей.

Боролась ли я с ним? Пыталась ли позвать на помощь? В любом случае, он явно понял, что эта угроза недостаточно убедительна. Он снова предупредил меня, подчеркивая каждое слово:

– Если проболтаешься, я убью твоих родителей. Но сначала я убью твою собаку.

Только не Линду! Пусть бы он прикончил родителей, но мне была невыносима мысль, что он может навредить Линде, что она будет страдать или умрет из-за меня.

После этой угрозы Раймон понял, что может делать все, что захочет. Он повторяет ее каждый раз. Иногда он произносит ее слово в слово, иногда просто напоминает:

– Помни, что я тебе говорил.

Когда это случается в подвале, он подтаскивает меня к стене, где инструменты – отвертки, плоскогубцы, молотки, клещи – развешаны на щите и положение каждого инструмента обведено белой линией. Он берет отвертку с красной деревянной рукояткой и проводит ею по моему телу. Часто он с силой заталкивает ее мне во влагалище или анус. Я не понимаю, что он делает, знаю только, что это очень больно, а потом я обнаруживаю кровь на туалетной бумаге. Единственное для меня средство спасения – уставиться на белый силуэт отвертки на доске. Я проникаю в белый силуэт на доске, в то время как отвертка проникает в мое тело.

Только не Линду! Пусть бы он прикончил родителей, но мне была невыносима мысль, что он может навредить Линде, что она будет страдать или умрет из-за меня.

Иной раз это случается в конюшне. Когда я понимаю, что отец сейчас велит мне пойти сбрасывать солому, я мчусь к конюшне, торопливо поднимаюсь по лестнице и сбрасываю вниз тюки. Я боюсь мышей, которые, потревоженные моими резкими движениями, разбегаются во все стороны. Но еще больше я боюсь Раймона, который уже идет сюда; я слышу, как приближается его беззаботное насвистывание.

Иногда мне удается спуститься вниз до того, как он войдет в дверь. Тогда я бегу со всех ног, прошмыгиваю мимо, уворачиваясь от его лап. Но чаще Раймон уже стоит в дверном проеме, вперившись в меня своим хищным взглядом, упиваясь тем фактом, что загнал меня в ловушку. Я чувствую себя беспомощной. Я не могу бежать. Не могу кричать. Не могу плакать. Мне просто хочется свернуться в комочек в самом темном углу. В его глазах появляется звериный блеск, губы кривятся на сторону в полуухмылке. Я чувствую, как падаю в бездонную яму глубоко внутри себя.

По ночам он продолжает мучить меня в кошмарных снах. Я сплю в своей комнате; открываю глаза и вижу Раймона, стоящего возле моей кровати с красной отверткой в руке. Я пытаюсь закричать, но не могу издать ни звука. Или, бывает, я прихожу выпустить вечером Линду, но она не выходит. Я наклоняюсь и вижу, что она лежит там мертвая с отверткой, загнанной в тело. Или я сижу в подвале, только что закончив медитировать на смерть. Я поднимаюсь по лестнице, но когда тяну руку к двери, она не открывается. Я сражаюсь с дверной ручкой и внезапно чувствую руки Раймона, хватающие меня сзади.

Я чувствую себя беспомощной. Я не могу бежать. Не могу кричать. Не могу плакать. Мне просто хочется свернуться в комочек в самом темном углу.

Поэтому каждый вечер перед сном я придумываю тысячу и один способ убить его. Как раз когда он подносит ко мне отвертку, я выхватываю ее, разворачиваюсь и всаживаю ему в сердце. Или прошу его подняться на сеновал над конюшней, чтобы помочь мне, и когда он добирается до верха, толкаю его. Он разбивается о землю, и его череп раскалывается. Или когда он подрезает деревья, я выбиваю из-под него высокую лестницу, и он насаживает сам себя на секатор. Или просто, когда он приближается ко мне в подвале с тем самым хищническим взглядом в глазах, я беру отцовский дробовик, стреляю ему в грудь, и он падает с изумлением на лице.

Я настолько ненавижу Раймона, что, помимо своих фантазий об убийстве, стараюсь вообще о нем не думать. Я стираю его, распыляю его. Он больше не существует. Он никогда не существовал.

Я настолько ненавижу Раймона, что, помимо своих фантазий об убийстве, стараюсь вообще о нем не думать. Я стираю его, распыляю его. Он больше не существует. Он никогда не существовал.

Но теперь Артур умер. Теперь то, что делает со мной Раймон, внезапно становится бо́льшим, чем я в состоянии вынести. Грязь под его ногтями – это тело Артура. Артур мертв, и все мои шлюзы открылись. Я больше не могу притворяться. Я не могу играть в «как будто». Я хочу, чтобы Артур не был мертв. Я хочу, чтобы Раймон никогда не прикасался ко мне. Я чувствую себя убитой горем. Грязной. Мертвой.

Кто-то воет внутри меня. Но никто этого не слышит. Никто и не слушает.

Так где же мой отец, когда все это происходит, где мой щит, мой заступник, мой ангел-хранитель? Который видит все и знает все, особенно то, что для меня лучше всего? Который посвящает каждый миг своей жизни защите меня от порочности этого мира и зла человеческой расы? Который по часам отмечает все, что я делаю, даже походы в туалет? Который следит, насколько быстро я поднимаюсь по лестнице, каждый день, каждый раз? «Ты путаешь быстроту с торопливостью, начни заново». Или: «Ты топаешь как слон, начни заново». Сколько раз мне приходилось снова подниматься по лестнице и снова спускаться, пока он, наконец, не решал, что я добилась «верного ритма»?

Где его легендарное чувство «верного ритма» теперь, когда мне требуется гораздо больше обычного времени, чтобы принести инструмент из подвала или сбросить соломенные тюки в конюшню? Никто не замечает этого, никто не находит это странным. Я вся охвачена гневом и болью. Раймон делает с моими родителями что пожелает; они его марионетки. Как такое возможно?

Когда мне позволяют выйти в сад, я иду к тому месту, где похоронен Артур. Сооружаю маленький крест из двух дощечек, связанных вместе, и пишу на одной из них его имя. Я стою у его могилы и зову его. Умоляю, чтобы он вернулся. Или, по крайней мере, сообщил мне, как я могу к нему присоединиться. Я так беспокоюсь о нем! Если он умер от боли в животе, значит ли это, что у него до сих пор болит живот? Я боюсь, что ему по-прежнему больно. Или что он оказывается во тьме, испуганный. Я изо всех сил молюсь, чтобы, где бы он ни был, он был счастлив. Говорю ему, что скучаю. Что люблю его. С тех пор как он умер, дни мои стали длинными, черными безрадостными туннелями без надежды и любви.

Отец недоволен, что я так часто посещаю могилу Артура. Он сообщает мне, что следующим летом над этим местом будет выстроен гимнастический зал. Теперь я должна серьезно работать над своими физическими способностями – это совершенно необходимое условие, чтобы со временем стать «сверхчеловеком».

Белыш

Когда-то я любила запахи сада – запахи кустарников, деревьев и цветов, нарциссов. А больше всего мне нравилась сирень. Но теперь мне больше ничто не нравится. Мне не нравится бродить по усадьбе. Иногда я вижу Питу, теперь – единственное свободно пасущееся живое существо на этой земле; он поджидает меня на ступенях у веранды или в конуре вместе с Линдой. Тянет шею, чтобы увидеть, не иду ли я. У нас выдалось арктически холодное лето, утонувшее в дождях. Потоки ледяной воды снаружи, потоки слез внутри меня.

Я читала в книгах, что люди рассказывают своим детям сказки на ночь и укладывают их спать. Я одна, поговорить мне не с кем. Очевидно, я «особой породы», а раз так, то должна выделяться из толпы. Но я не хочу. Когда ты «особой породы» – это ад. Я хочу быть такой, как все остальные. Мне нужно держать кого-то за руку, быть в чьих-то объятиях.

Раньше одной из моих любимых грез наяву была та, в которой я в мастерской изготавливаю собственный воздушный шар из специальной ткани и улетаю прочь вместе с Артуром, Линдой и Питу. Точь-в-точь как Самуэль Фергюсон, герой книги «Пять недель на воздушном шаре», который вместе со своими спутниками отправляется искать истоки Нила. Так отправляемся в путь и мы, пролетая над деревнями и полями, над Парижем и Лондоном, городами, о которых я читала в книгах. С высоты мы наблюдаем за людьми, занимающимися своей повседневной жизнью; машем им, и они машут нам в ответ…

Когда ты «особой породы» – это ад. Я хочу быть такой, как все остальные. Мне нужно держать кого-то за руку, быть в чьих-то объятиях.

Я перестала мечтать о путешествии на воздушном шаре. Без Артура в нем нет смысла. Без Артура я едва жива. Жизнь идет вокруг меня в замедленном воспроизведении. Даже с Линдой, даже с Питу. Я делаю вид, что я здесь, притворяюсь, будто слушаю уроки матери, или делаю домашние задания, или играю на аккордеоне. Притворяюсь, что слушаюсь. Меня здесь нет. Я не знаю, где я есть. Может быть, нигде.

Отец заговаривает о покупке другого пони – при условии, что я сделаю по три сальто-мортале три дня подряд. В отцовском мире многое бывает в трех экземплярах. Но я не хочу делать три сальто-мортале. И не хочу нового пони.

Дни проходят, сливаясь друг с другом. Мне кажется, что вся моя жизнь – просто один и тот же день, бесплодный, скучный, бесконечный, безжалостный день. Я прикована к своему расписанию, точно вол к телеге. Я тяну изо всей силы, но не понимаю, не думаю, не задаю никаких вопросов. Я вообще почти не дышу.

Когда позволяет погода, отец регулярно назначает дополнительные работы на наших землях: прополку, стрижку лужайки, прочистку водосточных труб… На пару дней дневное расписание летит вверх тормашками.

– Тебе придется наверстать вечером, – говорит отец, устремляя на меня свой испытующий взор.

«Наверстывание» означает, что мои уроки переносятся и длятся до половины двенадцатого ночи. Это означает отсутствие кратких моментов передышки, таких как час повторения материала по утрам и час чтения по вечерам. Моментов, когда я могу мечтать, втайне выбирать то, что буду читать, или думать о тех, кого люблю. «Наверстывание» означает, что к моей телеге прицепом идет десятитонный трейлер.

Когда предстоит ручной труд, у меня больше нет времени на самостоятельные занятия музыкой, но уроки с Ивом все равно продолжаются. Я пытаюсь объяснить родителям, что мне нужно время для разучивания пьес.

– Оправдания – для трусов и ленивцев, – отвечают мне родители. – Где хотение, там и умение.

Как бы я ни заставляла пальцы двигаться по нужным нотам с нужной скоростью силой воли, у меня никогда не получается. Раздраженный моими посредственными успехами, Ив осыпает меня оскорблениями. Мне не позволено говорить ему, что я работаю в усадьбе.

Расписание – мой деспот, а я – раба, прикованная к нему. И это усугубляется тем, что мне никогда не удается «наверстать» отставание. Я изнуряю себя, пытаясь догнать расписание, выполнить все задания. Теперь в моей голове раздается постоянное «тик-так», которое становится все громче и громче, не давая мне думать ни о чем другом.

Я прикована к своему расписанию, точно вол к телеге. Я тяну изо всей силы, но не понимаю, не думаю, не задаю никаких вопросов. Я вообще почти не дышу.

Не знаю, в чем дело, может быть, в пронизывающе холодном лете, но вскоре после смерти Артура мои зубы порой начинают стучать без всякой видимой причины. Я не способна прекратить это движение, но оно в конечном итоге прекращается само. Всякий раз как мои челюсти начинают дрожать, мне приходится прикладывать огромное усилие, чтобы никто не слышал клацанья зубов.

Мать обвиняет меня, что я «играю на публику». Отец назначает специальное «противоклацное» упражнение для силы воли. Несмотря на ругань и наказания, я просто не могу остановиться. Под конец родители сдаются, но при одном условии: чтобы я стучала зубами «молча». Чтобы заглушить этот звук, я взяла в привычку втягивать внутрь щеки, чтобы их плоть служила амортизатором для челюстей. Теперь внутренняя сторона моих щек превратилась в кровоточащую рану. Когда приступ случается по ночам, я просовываю между зубов указательный палец, чтобы дать отдых ранам на щеках.

Несмотря на омерзительную погоду, отец решает перестроить оранжерею. Он хочет выращивать там виноград. Работать над ней приходят Альбер и Реми, а я помогаю таскать кирпичи и цемент. Учитывая холода, обычный аперитив «Рикар»[3] заменен глинтвейном. Каменщики снимают свои рабочие комбинезоны в половине седьмого вечера и выходят на веранду, где я наливаю по порции напитка каждому, включая себя. Отец следит, как я наполняю свой стакан: он хочет убедиться, что я выпью столько же алкоголя, сколько рабочие. Я пью без возражений, хотя мне не нравится запах вина, и я терпеть не могу, когда у меня кружится голова.

Когда работы в оранжерее закончены, отец решает расширить голубятню. Голуби мне нравятся. Сердце согревается, когда видишь яичко, а на следующий день находишь вместо него маленькое живое существо. Я наблюдаю, как мать-голубка кормит своих малышей, а потом садится на гнездо. Я думаю, как, должно быть, тепло там, под ней.

Пару дней назад из двух яиц вылупились птенцы. Один из них не шевелится. Его братец – крохотное голое создание – надрывает мне сердце видом своего широко раскрытого маленького клювика и плотно сжатых розовых лапок. Наверное, ему так грустно одному в гнезде! Я вижу, как он постепенно покрывается белым пухом, и нарекаю его Белышом. Я тревожусь о нем: вскоре он встанет на крыло, а мать как раз любит убивать и готовить голубят такого возраста.

Я собираю все свое мужество и обращаюсь прямо к отцу, как раз когда мы встаем из-за стола.

– Извини, папочка…

Так странно называть его «папочкой»! Я всегда использую это слово только в поздравлениях с Днем отца. Должно быть, он тоже удивлен, потому что оборачивается ко мне, весь внимание.

Отец следит, как я наполняю свой стакан: он хочет убедиться, что я выпью столько же алкоголя, сколько рабочие.

– Папочка, можно я буду долго заботиться о Белыше?

Я не знаю, как иначе сформулировать свою просьбу. Я не решаюсь прямо сказать: «Можно не убивать Белыша?»

И дрожу, дожидаясь его вердикта.

– Что еще за Белыш?

– Белый голубь. Я буду о нем заботиться. Я не стану отрывать время от своего рабочего расписания. Я буду раньше вставать.

Не знаю, то ли дело в магии слова «папочка», то ли в том, что, хоть отец этого и не говорит, он понимает мою скорбь, но он отвечает:

– Да, если хочешь.

И с моих губ срывается вздох облегчения за Белыша. Мое сердце лишено радости, но я буду присматривать за этим маленьким комочком белого пуха. Наверное, Альберу и Реми не понадобится подсобный рабочий для той скромной перестройки, которую предстоит провести в голубятне, но мне придется подниматься туда как минимум дважды в день, принося им пиво. Это будет мой шанс позаботиться о Белыше.

Он вырастает в красивого и ласкового белого голубя, который никогда не забывает свою приемную мать. Завидев меня в саду, он слетает мне на руку, чтобы поздороваться. Однажды вечером, выпустив Линду, я даже познакомила их друг с другом. Я вижу, что между ними не будет такой же связи, как между Линдой и Питу, но я рада знать, что Линда никогда не причинит Белышу вреда.

Красная зубная паста

Чистоплотность не входит в число приоритетов отца, так что у меня не так много обязанностей по дому. В тех редких случаях, когда мне велят подмести просторные комнаты первого этажа, я собираю огромные кучи свалявшейся пыли. Живущие по углам комнат пауки привольно плетут свою паутину как им заблагорассудится. Некоторые из них создают произведения такие гигантские, что не вмешаться уже нельзя. Я приношу из прачечной специальную метелку из перьев на длинной ручке, и моему отцу как самому высокому из нас приходится снимать паутину.

Может быть, он и рыцарь, и великий магистр, но с координацией у него не ладится. Он трясет метелкой как попало, держа ее своими длинными, болезненно худыми руками, сокрушая пыльную паутину и оставляя на стенах серые полосы. Мы с матерью молча наблюдаем за этой операцией с безопасного расстояния – метелка известна своей привычкой обрушиваться нам на головы.

Что касается мытья посуды, это признано пустой тратой времени. Отец решил, что после еды мы должны просто накрывать тарелки и использованные приборы салфетками и ставить их вместе с использованными стаканами на сервант в столовой – до следующей трапезы. Посуда и приборы моются раз в неделю.

С другой стороны, раз в два года он приказывает нам чистить огромную люстру в гостиной. Мы с матерью забираемся на большую стремянку и полируем каждую хрустальную подвеску в отдельности. И так же раз в два года все медные предметы в доме надлежит надраивать до блеска полиролью «Брассо».

Время от времени мне еще приходится мыть шваброй полы в ванных комнатах. Но никто не моет ни сами ванны, ни раковины, которые покрыты отвратительной пленкой жирной грязи. По словам отца, мытье уничтожает нашу иммунную защиту. Вот почему постельное белье и полотенца стираются лишь дважды в год. Трусы – раз в месяц. У нас дома есть какой-то профессиональный утюг, но ни мать, ни я не умеем им пользоваться: мы почти никогда ничего не гладим.

Стираное белье развешивается в подвале, где пропитывается омерзительным запахом. Еще долго потом, когда я ложусь в постель или вытираюсь полотенцем, этот запах вызывает у меня тошноту. Родители, похоже, его даже не замечают.

Должно быть, у меня нездорово развито обоняние. Я ненавижу все эти запахи – когда держу горшок, в который мочится отец, или спускаю воду в унитазе, полном его экскрементов, или снимаю с него носки по вечерам. Я ненавижу этот запах, когда приходится подбирать гниющие сорняки и листья. Спускаясь в подвал, я едва не задыхаюсь от его затхлости, смешанной с запахом прорастающего картофеля и фруктов, хранящихся на полках.

По словам отца, мытье уничтожает нашу иммунную защиту. Вот почему постельное белье и полотенца стираются лишь дважды в год.

Я завороженно смотрю, как прихорашиваются утки, тратя на приглаживание своих перышек целую вечность. Линда тоже тщательно вылизывает свои лапы, когда они пачкаются. Одна из моих любимых обязанностей – поливать из шланга камни, которыми вымощены дорожки, и видеть, как они становятся чистыми и сияющими. Когда Раймон елозит по мне своими отвратительными руками, я давлюсь от отвращения. Как бы мне хотелось отмыть свою оскверненную кожу под струей из шланга!

В общем отсутствии чистоплотности есть только одно исключение, и это – зубы. Мать очень гордится своей dents du bonheur – так по-французски называется щель между передними зубами, – которая является чем-то вроде почетного отличительного знака. И она неукоснительно требует чистить зубы утром и вечером.

Мать ответственна за заказ зубной пасты. В прошлом году она совершила промах, и нам доставили огромный пакет с маркой «Эмаль Диамант». Эта паста имеет странный красный цвет, и она слишком жидкая, плохо держится на щетке. На тюбике нарисован матадор с дурацкой улыбочкой, из-за которой кажется, что он насмехается надо мной. К своему огромному стыду, чистя зубы, я оставляю грязноватые красные брызги на всей раковине, полу и своих туфлях.

Мать, напротив, мастерски управляется с матадорской пастой. Это умение будто дает ей некую особенную власть, особенно над моим отцом, который еще более неуклюж, чем я. Мать презрительно косится на результаты нашей некомпетентности. Через некоторое время я, приноровившись, начинаю оставлять все меньше и меньше пятен, а отец – все больше и больше. Когда мать видит созвездие бесчисленных красных отметин на его банном коврике, она поедает его глазами в презрительном молчании. На лице отца мелькает непривычное выражение: он чуть ли не робеет.

Мать, мнящая себя великим специалистом по зубам, всегда говорит, что кариес и зубная боль – целиком и полностью вина тех, кто ими страдает. Однажды, заметив, что я трогаю языком зуб, который начинает шататься, она ведет меня в прачечную. Достает из швейной коробки «сверхпрочную» нить – когда-то использовавшуюся для шитья воздушных шаров – и обматывает ее вокруг моего расшатавшегося зуба, а другой конец привязывает к дверной ручке. Бах! Мать хлопает дверью, и вот зуб уже вырван. Я столбенею – как от элемента неожиданности, так и от боли.

С этого момента у нее входит в привычку регулярно осматривать мой рот. Одной рукой она запрокидывает и крепко удерживает мою голову; другой исследует челюсти. Приходит день, когда мать выявляет еще один шатающийся зуб и решает подвергнуть его той же процедуре. Но этот зуб сопротивляется. Она повторяет операцию, хлопая дверью сильнее. Боль меня буквально ослепляет.

Заслышав шум, приходит отец и застает ту еще сцену: кровь льется из моего рта, а зуб болтается на дверной ручке. Бросив на нас убийственный взгляд, он вопит:

– Иди и принеси виски, Жаннин!

Мой отец – великий целитель, а виски – его чудесная панацея от всего на свете, от царапин до зубной боли. Он заставляет меня выхлебать добрый стакан, веля держать напиток во рту как можно дольше.

Я знаю, что мать ни за что не упустит возможности силой выдрать мой очередной молочный зуб. Особенно из-за того, что злится на меня – ведь я привлекла отцовское внимание. Она становится одержима состоянием моих зубов. Чувствуя, что один из них начинает шататься, я сопротивляюсь желанию постоянно трогать его языком, когда рядом мать. Но скоро будет уже невозможно скрыть это от нее. И я решаю вырвать его самостоятельно.

Мне удается потихоньку стянуть катушку сверхпрочной нити, и я достаю ее из кармана только тогда, когда все расходятся по спальням. Но как отрезать кусок? В моей спальне запрещено держать ножницы. Я долго перетираю нить о край ящика, пока она, наконец, не поддается. Тогда я привязываю ее к дверце шкафа и пытаюсь резко хлопнуть – так, как на моих глазах делала мать. Но никак не могу заставить себя не смягчать рывок. Зуб немного расшатывается, но вылетать не желает. Мне приходится повторять все заново, еще и еще. С каждой попыткой мое мужество улетучивается, а злость на себя растет. Я мысленно выкрикиваю себе оскорбления: «Ты, неженка! Трусиха! Ты никогда не совершишь в жизни ничего достойного!»

С каждой попыткой мое мужество улетучивается, а злость на себя растет. Я мысленно выкрикиваю себе оскорбления: «Ты, неженка! Трусиха! Ты никогда не совершишь в жизни ничего достойного!»

Я ложусь в постель, потерпев поражение. Ненавидя свой зуб, свое тело, ненавидя все в себе. В качестве наказания я кусаю себя за руку до тех пор, пока она не начинает кровоточить.

Я не хочу жить в страхе перед тем днем, когда мать сама найдет шатающийся зуб.

– У меня зуб шатается, – говорю я ей на следующее же утро.

Ее лицо освещается радостью. Она дожидается момента, пока мы будем одни в классе, чтобы отец ничего не услышал. Захлопывает дверь одним твердым рывком. Я вижу на ее лице тень пренебрежения, но это ничто по сравнению с презрением, которое питаю я к своей собственной трусости.

Пещера

В восемь лет отец вручает мне для прочтения сокращенное издание «Капитала». Карл Маркс – важный мыслитель, и отец хочет, чтобы я начала знакомиться с его идеями. Почему он так важен? Потому что он не просто описал внутреннее устройство человеческих отношений: он дерзнул пойти дальше и предложить способ создать более справедливый мир.

Разумеется, его идеи утопичны, но отцу нравится их смелость, и ему жаль, что масонство сторонится любых революционных мер. Большинство масонов неверно понимают Маркса, видя в нем воплощение дьявола. По словам отца, они неправы. И поэтому с младых ногтей меня знакомят с чистым и мощным мышлением, которое защищает меня от «бараньего хлева».

Может быть, этот вариант «Капитала» и написан упрощенными терминами, но я все равно не понимаю ни слова из него. Я читаю и перечитываю текст, но вижу просто последовательность бессмысленных, бессвязных слов. Я прошу мать объяснить мне хотя бы начало.

– Ни в коем случае! Ты что, хочешь, чтобы коммунисты нас вышвырнули? – с ужасом отвечает она.

От ее реакции я пребываю в такой же растерянности, как и от содержания книги.

Не знаю, в курсе ли отец, что мать не разделяет его мнение о Марксе, да и о политике в целом. В данный момент он приятно взволнован, почти сияет при мысли, что Миттеран, возможно, наконец «вышибет вон де Голля», в то время как мать, похоже, этого боится.

Не уверена, что понимаю происходящее. Шарль де Голль – президент Франции, и я думаю, что именно поэтому в его фамилии содержится название Франции[4]. Я не знаю, кто такой Миттеран, знаю только, что сейчас идут президентские выборы. Впервые за этот год мы выезжаем из дома, чтобы родители могли проголосовать. Мой отец настаивает на обязательности голосования. Прежде чем сесть в машину, он вручает матери маленький запечатанный конверт и повелительно говорит:

– Опусти это в урну для голосования. – Потом поворачивается ко мне и велит: – Ты останешься с матерью и проследишь, чтобы она сделала то, что я сказал.

Мать не особенно этому рада, но делает, как ей велено.

Когда объявляют результаты выборов, отец ярится на «глупых, безвольных баранов, которым ничего не надо – только продолжать блеять под прежним пастухом». Мать не говорит ни слова, но я вижу, что она злорадствует.

Отец часто разговаривает со мной о Марксе.

– Теперь ты прочла его труд, – говорит он, – знаешь об эксплуатации человека человеком и можешь понять, что эмансипация рабочего класса должна быть делом самого рабочего класса. Маркс так хорошо выражает это.

Он часто повторяет эту мысль. Я не понимаю слова «эмансипация» и не осмеливаюсь спросить, что оно означает. Все это очень меня беспокоит, но я с энтузиазмом киваю головой. Меня пробирает дрожь при мысли, что отец обнаружит весь масштаб моего обмана и глупости. Я заучила несколько отрывков наизусть в надежде, что этого будет достаточно, чтобы обвести отца вокруг пальца, если он как-нибудь решит проэкзаменовать меня по этой теме.

Теперь появились и другие авторы, которых я обязана изучать: Платон, Кафка и Ницше. Вначале – платоновское «Государство». Как и мой отец, Платон – «Посвященный», я буду развиваться благодаря ему, он поможет мне познать истинный свет. Он не даст мне тянуться к ложному сиянию, как глупые насекомые тянутся к свету электрических лампочек, который их убивает. Я также разовью глубокое понимание жизненно важной концепции, которую отец уже несколько раз обсуждал со мной: концепции «пещеры» и того, как все люди скованы цепью в ее глубинах.

Еще с тех пор как я была совсем маленькой, отец рассказывал мне, что эта пещера погружена в почти полную тьму, в то время как снаружи ее сплошь Свет, Красота и Свобода – все то, чего не видят пленники. Они способны видеть только мерцающее отражение на стенах своей тюрьмы-пещеры. Отец всегда заканчивает это поучение словами:

Когда объявляют результаты выборов, отец ярится на «глупых, безвольных баранов, которым ничего не надо – только продолжать блеять под прежним пастухом».

– Эта темная пещера – там, за нашими воротами. Однако в нашем доме ты можешь наслаждаться светом и свободой, которые я даю тебе. Надеюсь, ты понимаешь, как тебе повезло.

Я была тогда весьма впечатлена этими описаниями. Гадала: неужели под деревней тоже есть пещера? И кто те бедные люди, что прикованы там во тьме? Теперь я понимаю, это метафора мирового зла и человеческого бессилия. Мне нравится погружаться в содержание «Государства». Я не особенно много из него понимаю, но в отличие от «Капитала» даже те фрагменты, которые мне непонятны, обладают успокаивающим эффектом благодаря их спокойной упорядоченности. Она кажется мне наполненной смыслом. То, что Платон говорит о Сократе, вызывает у меня желание узнать и о нем тоже. Я прошу разрешения почитать его книги.

– Нет, нельзя, – говорит мать.

Почему? Нет ответа.

«Государство» – полная противоположность хаотическим поучениям отца, который перемешивает пугающие идеи с эпизодами из собственной жизни и чудовищными историческими событиями. В прошлый раз он вызвал меня, чтобы снова пройтись по двум темам, которые особенно занимают его: «энергии» и нацисты.

Неужели под деревней тоже есть пещера? И кто те бедные люди, что прикованы там во тьме? Теперь я понимаю, это метафора мирового зла и человеческого бессилия.

Отец объяснял, что вызвало падение Третьего рейха, самого могущественного режима в истории: Гитлер пытался делать все «слишком быстро», решив «замкнуть свои энергии на самих себя». Это ясно следует из свастики, которая является всего лишь инверсией древнеиндийского религиозного символа.

По мнению отца, это худший выбор, какой только можно сделать. Когда энергии закручены в верном направлении, они помогают Существам Света в их миссии по воссоединению человечества и спасению падшего людского рода. Но требуется огромное количество времени и усилий, чтобы сфокусировать эти энергии в верном направлении. Ориентированные неверно, энергии могут быть намного более сильными даже при меньших усилиях. И поэтому торопыги вроде Гитлера, вроде тех, у кого дурные корни, испытывают искушение развернуть это направление в обратную сторону. Эти неверно направленные энергии приводят к хаосу и даже, в конце концов, обращаются против тех, кто их использовал.

В окружении Гитлера был один сто́ящий человек – Роммель. Если бы Гитлер к нему прислушался, мир не был бы там, где он сегодня. Но Гитлер решил слушать Геринга, который был куском дерьма и неудачником, думавшим, что его дерьмо не пахнет. Геринг крал произведения искусства не потому, что любил искусство, а потому что умел лишь рабски подражать во всем фюреру, своему хозяину. Геринг был самым опасным из них всех, потому что, как все слабоумные, умел апеллировать к эгоизму, глупости и жадности стада.

Это жалкие презренные типы, которых мне нужно остерегаться в будущем, потому что все они будут пытаться уничтожить меня. Только благодаря усиленной подготовке я могу надеяться хоть как-то противостоять им.

Отец описывает и другие невзгоды, с которыми мне, вероятно, придется бороться. Например, меня будут «пытать, чтобы заставить заговорить», – выдергивать ногти, прищемлять или прижигать соски, раздирать в кровь подошвы ног, затем присыпать солью.

– Это одна из причин, по которым ты должна быть сильнее, чем твое тело, понимаешь? Ты должна быть способна переносить пытки, не выдавая им того, что они хотят знать.

Пока отец говорит, я внимательно, не отрываясь, смотрю ему в глаза, но чувствую, что мой разум превращается в лед. Меня постоянно мучит один и тот же вопрос: смогу ли я продержаться, так и не заговорив? Если честно, думаю, что не смогу. Отец ошибается: я сделана не из того теста, из которого делаются высшие существа. Я обречена его разочаровать. Я уже сама полностью, безнадежно разочарована в себе.

Отец описывает и другие невзгоды, с которыми мне, вероятно, придется бороться. Например, меня будут «пытать, чтобы заставить заговорить».

Грегор и Эдмон

Читая «Превращение» Кафки, еще одну из обязательных книг, я испытываю ужас от преображения Грегора. Неизвестно, как это получается, но его ночной кошмар становится реальностью: он просыпается однажды утром и обнаруживает, что превратился за ночь в отвратительное насекомое. Я не могу дышать, когда думаю, что то же самое может случиться со мной. Я тоже могла бы выродиться в мерзкое создание, загнанное в комнату, которая постепенно низводится до уровня хранилища всей семейной грязи.

Я нахожу Грегора омерзительным, я вижу в нем себя. Как и он, я не способна общаться, у меня нет товарищей. Я чувствую себя тараканом, запертым в удушающем пространстве.

Меня преследует мысль о судьбе Грегора – быть выброшенным на свалку. Еще недавно я наивно мечтала о приключениях Одиссея, вдохновленная его ослепительной храбростью и умом, в восторге от его замечательной изобретательности, примененной против циклопа. Или об историях Жюля Верна, чьи персонажи – Филеас Фогг, капитан Немо, Сайрус Смит и Самуэль Фергюссон – незабываемые герои моего детства. После прочтения «Превращения» я постоянно слышу, как леденящий голос внутри моей головы говорит: «Перестань мечтать. Ты – Грегор, ты кончишь так же, как Грегор».

К счастью, мне удается получить разрешение отца читать и других писателей, помимо Платона-Кафки-Ницше, в свои «свободные» часы для чтения. Ему нравится Александр Дюма – вот удача! Отец предписывает мне обязательно прочесть «Могикан Парижа» и «Шевалье де Мезон-Руж». Кое-как продравшись через их темные политические интриги, которым не удается меня увлечь, я беру с книжной полки отца «Графа Монте-Кристо», двухтомное издание с черно-белыми иллюстрациями, в красивом бежевом переплете.

И увлекаюсь мгновенно. Я – Эдмон Дантес, мы с ним – одно. Я ощущаю каждую его эмоцию: непонимание чудовищного наказания, назначенного ему; ужас, когда его бросают в подземелье, неизвестно за что и неизвестно на сколько; его обманутые надежды; безрассудное скатывание в бунт, ярость и отчаяние. Я – Эдмон, когда он бьется головой о стены, когда он почти умирает, отрезанный от мира. Все в этой книге вызывает во мне живой отклик.

Я ощущаю встречу в тюрьме с его спасителем, аббатом Фариа, как избавление. Аббат излечивает от отчаяния, освобождает от жажды мести и меня. Он раскрывает перед моим разумом бесконечные горизонты знаний и позволяет понять их неисчислимую ценность. Я наизусть помню слова Дантеса: «Мой истинный клад – это ваше присутствие… Это те лучи знания, которыми вы озарили мой ум».

Я – Грегор, но я нашла свой образец для подражания, свой пример, свой идеал. Дантес показывает мне путь к свободе. Когда я по ночам пускаю тоненькую струйку холодной воды, чтобы тайно вымыть голову, я ухожу от Грегора и иду к Дантесу. Когда я вижу рабочих с фабрики «Катлэн», целенаправленно шагающих вдоль переулка, или слышу голоса школьников, смеющихся на улице, я приближаюсь к Дантесу. Жизнь сильнее всего остального; всегда есть решение, и я его найду. Я в этом уверена.

Но когда отец ругает меня, моя уверенность рассыпается, и реальным кажется только мир Грегора. Когда мать смотрит на меня, я не то что становлюсь Грегором – я уже Грегор, лежащий на спине, заключенный в панцирь, с обнаженным животом, абсурдно размахивающий в воздухе коротенькими лапками, не способный перевернуться.

Как и Эдмон, я теперь понимаю, что мой главный недостаток – невежество. Я не буду свободной до тех пор, пока у меня нет доступа к истинному знанию. Я хочу, чтобы меня послали в школу-пансион, где меня будут учить математике, точным наукам, языкам, истории мира, географии, астрономии и естествознанию. Если все, чем мне придется довольствоваться – это горстка предметов, которые знает мать (и которыми делится очень неохотно), то я задохнусь. Я умоляю ее отослать меня в пансион, выбрать среди них по-настоящему строгий, где учат, используя в качестве воспитательного средства розги.

Я – Эдмон Дантес, мы с ним – одно. Я ощущаю каждую его эмоцию: непонимание чудовищного наказания, назначенного ему; ужас, когда его бросают в подземелье, неизвестно за что и неизвестно на сколько.

– Как можешь ты вот так предавать учение мсье Дидье! – отвечает мать. – Тебе очень повезло, потому что я даже не собираюсь говорить ему, что ты произнесла нечто столь постыдное.

Я проглатываю свое разочарование и избегаю ее взгляда. Думаю о «лучах разума» аббата Фариа. Воображаю, как они просачиваются ко мне сквозь бесконечный космос, учат меня, ласкают меня своим сиянием, утешают меня. Под искристой энергией лучей аббата Фариа все образы ночных кошмаров, в которых я вижу себя запертой за воротами дома навечно или гниющей на дне мусорного бака, постепенно бледнеют и в конечном счете исчезают в безмерном свете разума.

Вчера обвалилась целая секция высокой стены вокруг усадьбы.

– Это из-за мороза, из-за нашей арктической зимы, – объявляет отец.

Но я различаю в его голосе нотку тревоги и неверия, словно это событие ни в коем случае не должно было произойти.

Каменная кладка выпала наружу.

– Нам придется расчищать поле соседа, – говорит он. – Но ты не будешь этого делать, ты не должна выходить за стену.

Я задумываюсь, уж не боится ли он, что сосед рассердится на него. Мне хотелось бы увидеть кого-нибудь из наших соседей. Я никогда никого из них не видела, и мне очень нравится это слово – «сосед».

Спешно вызваны каменщики, Альбер и Реми. Они устанавливают металлические столбы и натягивают между ними проволоку, потом прикрепляют ко всей конструкции отрезы брезента, чтобы закрыть провалы. Это временное решение. Пока стоят холода, они не могут отстроить стену. Говорят, что придется дожидаться оттепели.

С тех пор как обрушилась стена, мои утренние прогулки в минимальной одежде отменены – наверное, чтобы я не расшиблась о развалины, которые трудно разглядеть в темноте. Отец беспокоится, что это «импровизированное устройство» не будет держаться, поэтому мне велено ежедневно в одиннадцать утра, перед уроком немецкого, проводить инспекцию. Время выполнения этой задачи скрупулезно рассчитано: на весь путь туда и обратно отведено десять минут – ровно столько, чтобы бросить взгляд через барьер.

Каждый день после утренних уроков я направляюсь на обход в дальний конец усадьбы. Дойдя до пролома, приподнимаю уголок брезента. Я могла бы с легкостью пролезть сквозь сеть из проволоки. Я думаю об этом всю ночь: если поспешить, то можно выгадать пару минут и попытаться выбраться на другую сторону. К утру я решаюсь. Пускаюсь в путь быстрым шагом и перехожу на бег, как только скрываюсь из виду.

Когда я добираюсь до стены, меня переполняют эмоции. Я быстро приподнимаю брезент и проскальзываю сквозь проволоку. Вот оно, я на другой стороне! Мои ступни стоят на твердой земле внешнего мира. Я впервые снаружи одна, без родителей, почти свободная. Смотрю завороженно: вокруг меня во всех направлениях, сколько хватает глаз, простираются поля. Там и сям видны низенькие изгороди, рощицы хилых деревьев. Ни стен, ни ворот, ни заборов.

Мне хотелось бы увидеть кого-нибудь из наших соседей. Я никогда никого из них не видела, и мне очень нравится это слово – «сосед».

Сердце раздувается в груди, словно даже воздух здесь слаще. Я делаю несколько неуверенных шагов. Слева вижу маленький холмик, из чего он – мне не разобрать. Он всего в паре шагов от меня, и я отчаянно хочу рассмотреть его поближе. Но «тик-так» таймера в моей голове говорит мне, что времени нет: я должна возвращаться.

Я весь день думаю об этих странных маленьких штуках, сваленных кучками на соседском поле. А еще чувствую, что воздух становится теплее; скоро Реми и Альбер будут восстанавливать стену. Я должна воспользоваться этой возможностью для исследований. На следующий день я бегу к пролому еще быстрее. Мне устроят выговор, если я выйду за пределы отведенных десяти минут, но мне все равно – я сгораю от любопытства.

Снова ступаю на другую сторону. Ах, как замечательно пахнет здесь воздух! Подхожу к холмику: он состоит из тысяч маленьких сверкающих металлических штучек. Там их множество – разных форм винтиков и гаечек, а еще каких-то невероятно маленьких пружинок, не похожих ни на что из ранее виденного мной. Они напоминают древесную стружку, свернувшуюся вовнутрь, только из металла. Я подбираю одну такую, идеальной формы, плотно свернутую, и кладу в карман, стараясь не порезаться об острые края.

Вдыхаю огромную ширь окружающего пространства. Как жаль, что «тик-так» в моей голове не дает мне думать ни о чем, кроме ждущих в доме родителей, отмеряя по часам время моей прогулки.

Вскоре приходят каменщики, чтобы чинить стену. Вначале они сносят временное заграждение. Я представляю, как зияет провал, голый и открытый, и ничто не преграждает путь наружу. Пока продолжаются работы, отец запрещает мне ходить в эту часть усадьбы.

Поразмыслив, я понимаю, что таинственные кучи, вероятно, служат хранилищем отходов расположенной поблизости фабрики «Катлэн»; что куски металла – те самые отходы. Этот вывод ничуть не уменьшает ценности моей драгоценной маленькой стружки, которую я старательно прячу в подкладке балдахина своей кровати. Порой, оставаясь по вечерам одна, я достаю ее, чтобы полюбоваться. Она напоминает мне о моей великолепной, волшебной пьянящей вылазке.

Оранжевая книга

Уход за садом – это труд, труд и еще раз труд: копать, сажать овощи, собирать фрукты, чинить изгороди. Мы с матерью посвящаем ему много часов. Самое монотонное дело – прополка. У матери есть специальные перчатки, заказанные по почтовому каталогу «Манюфранс», так что в теории именно ей и полагается выдергивать колючки. Но в зависимости от настроения отца порой эта обязанность достается мне. Я работаю голыми руками. Очень стараюсь хватать чертополох у самого корня, но это удается не слишком хорошо, и мои руки часто покрываются волдырями.

Отец никогда и мизинцем не шевельнет. Он «направляет» и «отслеживает» наши труды, восседая на своем ящике – деревянном коробе с отпечатанной на нем надписью «Либурн», некогда использовавшемся для перевозки вина. Когда отцу кажется, что мы отошли слишком далеко от него, он кричит: «Мод, перенеси ящик!» Я должна спешно вернуться, поднять ящик и тащить его вперед, пока он не скажет «стоп!». Потом отец снова садится.

Со временем этот приказ становится все короче. Теперь он просто командует: «Ящик!» Но его голос по-прежнему разит меня, как удар молнии.

Отец тщательно следит за электрической изгородью, которая установлена вокруг могилы Артура, чтобы не дать Линде выкопать пони. Он велел установить электрические изгороди вдоль всех пешеходных дорожек, стремясь «всех дисциплинировать». Думаю, его главная цель – не дать приходить и свободно резвиться на наших землях «посторонним» животным, в особенности бродячим котам, которых он ненавидит.

Отец считает котов предателями, злобными тварями, которые крадут у нас наши энергии. Он говорит мне, что любые кошки, отважившиеся ступить на нашу землю, будут пойманы. Хоть они и способны свободно пролезать под изгородью, их хвосты неизбежно коснутся электрических проводов, и они получат основательный удар током.

Вскоре вся усадьба перечеркнута крест-накрест этими проводами. В определенных местах на изгородях накручено по три ряда колючей проволоки, один над другим. Чтобы сделать их более эффективной ловушкой для незваных гостей, отец заказывает выкрасить столбы зеленой краской «Риполин» – ради маскировки.

Теперь, подбирая опавшие сучья, мне приходится лавировать между этими изгородями. Ветки, которые касаются одновременно изгороди и земли, издают раздражающий треск «тц-тц-тц-тц». Однажды, пропалывая сорняки рядом с полосой деревьев, я оказываюсь недостаточно внимательной и получаю удар током. Вскрикиваю. Отец подскакивает от неожиданности, едва не свалившись с ящика.

– Идиотка, дура, ничтожество, неженка! – ревет он в ярости.

Отец велит мне взяться за проволоку обеими руками и держаться, пока он не позволит мне ее выпустить. Я касаюсь пальцами проволоки, но тут же отдергиваю их, напуганная металлическим привкусом во рту и участившимся сердцебиением. Пытаюсь снова, несколько раз. Безуспешно. Наконец, отец доходит до такого невероятного бешенства, что я все же зажимаю провод в кулаке. Не знаю, сколько проходит секунд. Я нахожусь в шоковом состоянии, и это невыносимо.

Отец рявкает, что отныне и впредь я буду проходить новое «испытание электрической изгородью» – оно станет частью моих испытаний для силы воли. Каждый день или как минимум дважды в неделю я должна держаться за электрическую изгородь в течение десяти минут, не выдавая своих чувств, не дергаясь и не гримасничая, даже не моргая.

Вскоре я обнаруживаю, что на самом деле неплохо справляюсь. Это просто вопрос терпимости к тому, что, разумеется, неприятно, но количество этой неприятности известно. Я бы с готовностью поменяла целый день на электрической изгороди на один-единственный сеанс подвальной «медитации на смерть» – испытания, после которого я чувствую себя такой же опустошенной, как и в первый раз.

Мои успехи в укреплении силы воли слишком медленны, так что отец подкрепляет мою подготовку другими упражнениями. Например, испытание «вращением», которое происходит рядом с плавательным бассейном, в высокой беседке, построенной там, где сходятся две цементные дорожки. Я должна встать посередине, зажмуриться и по приказу отца начать кружиться на месте, все быстрее и быстрее, точно волчок. Оставаться нужно точно в центре круга. Едва услышав слова «Стоп! Выход справа» или «Выход слева», я должна, не пошатываясь, пройти по указанной дорожке.

Каждый день или как минимум дважды в неделю я должна держаться за электрическую изгородь в течение десяти минут, не выдавая своих чувств, не дергаясь и не гримасничая, даже не моргая.

Мои усилия тщетны. У меня кружится голова, в висках лихорадочно стучит, ноги подкашиваются, меня начинает бить дрожь от тревоги. Когда слышится приказ остановиться, я пытаюсь идти прямо, но, как правило, шатаюсь и врезаюсь в балюстраду. Тут я понимаю, что провалила испытание, и меня захлестывает паника. Я не могу даже оглядеться, чтобы отличить лево от права. Отец очень недоволен.

– Даже не думай, что тебе это так сойдет, – говорит он. – Мы будем продолжать, пока ты не сделаешь упражнение правильно; это просто вопрос силы воли.

Мне ужасно стыдно. Ведь для этого не надо быть семи пядей во лбу. Может быть, что-то не так с моим мозгом, и отец пытается излечить его. Испытание вращением – одно из тех, которые огорчают меня сильнее всего. По вечерам в постели я представляю, как успешно преодолеваю его; я концентрируюсь, и мне удается идеально пройти по прямой. Но, как бы упорно я ни старалась в реальности, неудача следует за неудачей, и это вызывает у меня все большее и большее уныние.

В этом году отец вводит антипраздничный ритуал для моего девятого дня рождения. Утром он вызывает меня в самую большую комнату, настолько холодную в это время года, что мы редко заходим в нее. Он сажает меня перед оранжевым учебником математики, дает мне список задач для решения и оставляет одну. Встать нельзя, пока я не закончу. Уже просто от чтения условия первой задачи у меня начинается головокружение: «Между городом А и городом В расстояние составляет 20 км. В 10 утра мсье Х выезжает поездом из А в В. Поезд идет с постоянной скоростью 60 км/ч. В 10 часов 10 минут мсье Y выезжает на велосипеде из В в А и едет с постоянной скоростью 15 км/ч. В какое время мсье Х и мсье Y разминутся в пути?» Есть еще задача о велосипедисте, который меняет скорость на одном из отрезков пути, есть еще одна – о текущем кране и наполняющейся раковине…

Как я ни бьюсь, мне неясно даже, с чего начать решение. Мне не разрешается плакать, не разрешается выходить, не разрешается просить объяснений. Зато разрешается с каждой минутой чувствовать себя все большей дурой. Проходят часы; я пробую разные действия и записываю разные цифры. Перехожу к следующей задаче, думая, что вернусь к этой потом; но со второй мне ничуть не легче.

Меня мучит жажда, но я знаю, что мне не разрешат ни есть, ни пить до тех пор, пока я не закончу. Время трапез приходит и уходит. Близится поздний вечер. Уже десять часов. Я решаю отнести работу отцу. Он бросает на нее взгляд, потом переводит стальной взор на меня.

Мне не разрешается плакать, не разрешается выходить, не разрешается просить объяснений. Зато разрешается с каждой минутой чувствовать себя все большей дурой.

– Ты действительно думаешь, что это правильно? – спрашивает он. – Если думаешь, что правильно, оставь решение мне. Но если ты наделала ошибок, за каждую ошибку тебе придется решить еще три задачи. Выбор за тобой.

Я торопливо забираю листок и возвращаюсь к работе.

Около полуночи мать говорит:

– Иди в постель. Можешь закончить завтра утром. Отец позволит тебе позавтракать, но и только.

Ночью я мечусь в лихорадочных снах, преследуемая поездами и велосипедистами, катящими навстречу друг другу. На следующее утро я снова усаживаюсь за оранжевый учебник. Единственная дарованная мне передышка – это сорок минут, в течение которых я прислуживаю отцу. Я изо всех сил напрягаю мозги, роюсь в них, пришпориваю. Под конец дня, аккуратно переписав все задачи, мучаюсь, думая о том, как буду вручать их отцу. Я знаю, что он спросит: «Ты думаешь, это правильно?» А думаю ли я, что это правильно? Нет, не думаю…

Еще одна ночь мучений и ужасное пробуждение с мыслью, что предстоит снова сидеть перед оранжевым учебником в моем зомбиподобном состоянии. После какого-то времени, кажущегося мне бесконечным, отец, наконец, решает отсрочить это испытание. Он закрывает оранжевый учебник и говорит:

– Мы вернемся к этому на следующий год. Посмотрим, научишься ли ты за это время пользоваться мозгами.

Вино урожая 1945 года

Мнение моих родителей по поводу болезней можно выразить одной строкой: «Никаких болезней не существует. Все это только у тебя в голове. Вставай!» Кроме тех случаев, когда эта самая штука, которая существует только в умах слабаков, добирается до моего отца. Тогда всякая деятельность немедленно прекращается. Непрерывная беговая дорожка моего расписания стопорится наглухо.

Мы с матерью идем в комнату отца, закрываем дверь и задергиваем двойные шторы. И стоим там, неподвижные, безмолвные, в темноте, в спертом воздухе и непереносимом смраде, пока он не почувствует себя лучше. Поскольку мне выходить не позволяется, Линду не запирают с восьми утра до восьми вечера. Даже время трапез смещается. Мы должны ждать, пока отец не пожелает поесть.

Обычно он просит сварить очень сладкий рис. Мать идет и варит большую порцию на троих. Мы должны есть в точности ту же еду и пить те же напитки, что и он. Мы держим его тарелку, пока он ест. Он роняет крошки на простыни и одеяло, и мы отчищаем их, прежде чем сами сядем есть за письменный стол. Иногда ему хочется горячего тодди – напитка с коньяком, и мать приносит три стакана на подносе.

Я – ответственная за ночной горшок, поэтому не могу никуда уходить. Я также обязана следить за его дыханием, которое должно быть чистым и «регулярным». Я не слишком хорошо понимаю, что это значит. И не знаю, что мне делать в случае возникновения проблем. Как мне представляется, отец сам об этом скажет. Но время от времени он засыпает, и тогда его тяжелое дыхание пугает меня. Я подхожу и пристально всматриваюсь в него, испытывая легкое отвращение при виде седеющей щетины на его подбородке. Я ненавижу себя за эту реакцию; я плохая дочь.

По ночам одна из нас спит в кресле, другая – на стуле за столом, положив голову на сложенные руки. Иногда ночью мы меняемся местами. Самое трудное – улучить возможность сходить в туалет. Никто из нас не отваживается спросить на это разрешения. Мы обмениваемся уклончивыми взглядами в полумраке, пока он не выручает нас, потребовав принести горшок. Мать пользуется этой возможностью ускользнуть в туалет, а я, в свою очередь, делаю это, когда иду опорожнять горшок.

Наше дело – «смотреть за ним»; нет и речи о том, чтобы мы занимались чем-то еще: никакого чтения, письма, рисования, уборки, разговоров… Горячий тодди, который я пью, слегка ударяет в голову. А от неподвижности начинаются болезненные судороги. Кажется, что время тащится ужасно медленно. Под конец третьего дня одна из нас выходит проверить, все ли в порядке в доме и саду, и покормить животных.

Мнение моих родителей по поводу болезней можно выразить одной строкой: «Никаких болезней не существует. Все это только у тебя в голове. Вставай!»

Как-то раз мы оставались в таком затворничестве больше недели подряд. Помню странное ощущение, будто я сжимаюсь вовнутрь, будто меня наполняет апатия, которая будет длиться бесконечно долго.

Как только отцу становится лучше, он требует, чтобы мы «наверстали» все те часы, которые потеряли зря, «ничего не делая».

Несмотря на гигантские размеры тела, конституция у отца хрупкая. Он астматик, и холод, от которого никуда не деться в едва отапливаемом доме, часто вызывает у него приступы бронхита. Я безуспешно силюсь понять, как такое бесстрашное высшее существо, рыцарь, образчик воли, который способен править миром чистой силой разума, может чувствовать себя настолько плохо, что не способен встать с постели. Может быть, это моя вина? Может быть, ему нужно регулярно «восполнять свои энергии», потому что они истощаются в результате значительных усилий, которые он тратит на подготовку такого убогого существа, как я?

В отличие от отца, мать тверда, как скала, и переносит на ногах даже грипп. Только дважды на моей памяти ей пришлось слечь в постель с высокой температурой. Тогда обо всем заботился отец. Он пошел в кухню – помещение, в которое обычно и носа не кажет, – и показал мне, как готовить горячий тодди: подогреть добрую меру коньяка, добавить пару ложек сахару и яичный желток. Эта смесь выглядела гнусно, и я видела, как мать в отвращении закатила глаза, когда пила ее.

Для меня же, поскольку я готовлюсь стать сверхчеловеком, болезнь недопустима. Если у меня когда-нибудь заболевает живот, зуб или голова, я словно совершаю какой-то проступок. Если у меня действительно сильно поднимается температура, отец выдает мне пару таблеток аспирина.

То же самое относится к боли: мне не позволено ее чувствовать. Однажды, когда мы в очередной раз занимались строительством, я упала на брус, утыканный гвоздями, которые впились в мою голень. Отец вылил на раненую область полбутылки виски, стараясь, чтобы оно попало прямо в раны, из которых текла кровь.

– Я жертвую половиной бутылки «Джонни Уокер Ред Лейбл» ради какой-то дурацкой маленькой ранки. Надеюсь, ты сознаешь, как много ты значишь для меня, и ценишь расходы, на которые я иду.

Я до сих пор чувствую, как мой язык прижимается к нёбу, как сведены судорогой конечности. Потребовались огромные усилия, чтобы подавить крики.

Но иногда я заболеваю так тяжело, что уже трудно отмахнуться от этого как от «притворства». Зимой у меня начинается такой сильный тонзиллит, что мне кажется, будто в гортани у меня сидит пара мячиков для пинг-понга. От лихорадки я впадаю в беспамятство.

Для меня же, поскольку я готовлюсь стать сверхчеловеком, болезнь недопустима. Если у меня когда-нибудь заболевает живот, зуб или голова, я словно совершаю какой-то проступок.

Отец, утверждающий, что он «лучший врач на планете», лечит меня особым средством, которое приберегает исключительно для меня: оно состоит из банки тунца в масле с добавкой изрядного количества выдержанного белого вина 1945 года. От масла меня подташнивает, хлопья тунца застревают между миндалинами, а горло болит так сильно, что трудно глотать. Темно-желтая, густая, как сироп, жидкость напоминает мне отцовскую мочу в горшке.

Но я вскоре забываю об этом, потому что меня поражает поведение отца. Он наклоняется небывало близко ко мне, когда поит меня из ложки и держит мой стакан, пока я пытаюсь глотать.

Я не верю своим глазам: он никогда не беспокоился обо мне, однако вот – идет на такие жертвы, ведет себя так терпеливо, почти нежно, даже выглядит озабоченным. Словно я вдруг стала кем-то очень дорогим, кого необходимо спасти любой ценой. Это слишком резкий контраст с моей повседневной жизнью. От изумления у меня голова идет кругом, в то время как остальное тело сдается под натиском головокружительной лихорадки.

Должно быть, выдержанное вино 1945 года помогает. Бо́льшую часть времени я провожу в глубоком сне-забытьи, выныривая из тумана только тогда, когда слышу отцовские шаги. Стоит ему войти в комнату, как он заполняет ее всю, до последнего сантиметра. Я автоматически задерживаю дыхание. Потом вспоминаю, что я больна, и сегодня отец – мой врач.

– Ты выздоровеешь, девочка, – говорит он странно нежным тоном, которого я никогда прежде не слышала.

Я вижу, что ему неловко, и эта «девочка» не слишком меня подкупает. Но это единственный знак нежности, на который он способен, единственный, который он мне предложил, и – о господи! – это лучше, чем ничего! Один краткий миг я смотрю в его встревоженные глаза, потом мы оба торопливо отводим взгляд.

Он подносит руку к моему лицу, кладет необыкновенно длинные пальцы на мой лоб, проверяя температуру. Я надеюсь каждой своей клеточкой, что он погладит меня по щеке. Всего одна ласка кончиков его пальцев – и этот дом исчезнет, исчезнут ворота и стены, мы будем снаружи, счастливые и свободные. Но ласки так и нет. Его пальцы убрались с моего лба. А в следующую минуту он разрушает волшебство, крича в сторону двери:

– Она очнулась, Жаннин! Принеси белое вино!

– Ты выздоровеешь, девочка, – говорит он странно нежным тоном, которого я никогда прежде не слышала. Я вижу, что ему неловко, и эта «девочка» не слишком меня подкупает.

Из подполья

Алкоголь теперь составляет важную часть тренировки моей силы воли. С тех пор как мне исполнилось семь или восемь, отец требует, чтобы во время трапез я употребляла аперитив и пила вино. Разум сильнее всего остального, поэтому я должна научиться пить, не пьянея. Кроме того, трудные переговоры в жизни часто идут рука об руку с большим количеством алкоголя, так что те, кто способен совладать с опьянением, одерживают верх.

Еще алкоголь полезен, когда нужно добыть у кого-то информацию: я могу наливать человеку, пить наравне с ним, а потом через пару бокалов он опьянеет и будет в моей власти. Потому что моя голова останется по-прежнему ясной.

Точно так же после состязания «кто больше опрокинет» я должна суметь удержать в руке пистолет на случай, если ввяжусь в дуэль. Я гадаю: каким образом я могу оказаться втянутой в дуэль? Но не смею спросить. Возможно, с вещами типа дуэлей я столкнусь потом, когда стану рыцарем.

Подрастая, я должна привыкнуть к еще большему количеству алкоголя. В полдень я обязана выпивать стакан «Рикара» с водой перед обедом. Потом добрый стакан белого вина во время еды, за которым следует стакан красного. И завершает все коньяк. На еду отводится всего пятнадцать минут, так что эти напитки приходится глотать залпом.

Отец утверждает, что «Рикар» – превосходное средство от любых инфекций, особенно тех, что во рту. Он время от времени заставляет меня пить его неразбавленным. От одного запаха возникает ощущение, будто у меня в голове вот-вот взорвется ракета. Первый глоток обжигает мне десны, потом огонь катится вниз по глотке и вспыхивает в желудке.

И это не все. Теперь мы должны начать особые тренировки «алкоголь и сила воли», которые проводятся каждый месяц или раз в два месяца. Для этого упражнения мы с матерью должны нарисовать две длинные белые полосы – шириной сорок сантиметров и длиной десять метров – на зацементированных площадках в саду. Упражнение состоит в том, что я должна залпом выпить стакан неразбавленного «Рикара», за которым вскоре следует стакан виски, а иногда и стакан коньяка, потом уверенно пройти по десятиметровой полосе, не заступив за линию. Я держусь этой линии изо всех сил. Не знаю, как мне это удается, но, похоже, я достаточно часто добиваюсь успеха в этом упражнении.

Я ненавижу алкоголь, а больше всего ненавижу запах неразбавленного «Рикара». Естественно, я не говорю об этом отцу, который считает, что все – женщины, дети, рабочие – должны пить столько же, сколько он сам. Отец приписывает алкоголю всевозможные полезные свойства, но я помню тех конченых алкоголиков, с которыми встречалась в литературе: Дмитрия из «Братьев Карамазовых», душераздирающих героев «Западни» Золя. Я смутно осознаю, что мне грозит серьезная опасность потерять себя, если алкоголь «овладеет мной».

Я должна суметь удержать в руке пистолет на случай, если ввяжусь в дуэль. Я гадаю: каким образом я могу оказаться втянутой в дуэль

В основном именно ради самой себя я так старательно сосредоточиваюсь и преодолеваю опьянение в этих испытаниях. Мне не нужен еще один «хозяин». Я хочу научиться противостоять алкоголю – не для того чтобы уметь манипулировать противниками или сокрушать их, но чтобы позволить лучам разума аббата Фариа достичь меня.

Я поддерживаю себя мыслями о спасении и образами сильных, притягательных героев. Во мне все сильнее потребность в книгах, которые проливают хоть немного света в мою тьму. Всякий раз как мне удается урвать момент для себя, я обшариваю отцовские книжные полки. Нахожу Золя, Мопассана, Доде. Мать никогда не читает романы и уж точно не прикасается к популярной беллетристике; она закатывает глаза к небу, когда отец поет хвалу Александру Дюма, и придерживается самого низкого мнения об Эжене Сю.

Я очарована «Парижскими тайнами» Эжена Сю и обожаю Родольфа, всегда готового защищать вдов и сирот: «Я достаточно страдал в собственной жизни; это объясняет мое сострадание к тем, кто страдает». Он уводит меня с собой в глубины мира мошенников и воров. Я растрогана тем, что он способен видеть добро в сердцах этих «падших несчастных».

Когда я открываю для себя «Идиота», я словно натыкаюсь на золотую жилу. Во мне рождается настоящая страсть к Достоевскому. Я заворожена всеми его персонажами.

Они такие живые, такие объемные, такие неустроенные! Точная противоположность «идеальным существам», которых так любит мой отец; они буквально пульсируют жизнью. Они ненавидят, они любят, они полны энтузиазма. Они спотыкаются и борются с психологическим сумбуром. Они задаются бесчисленными вопросами, не думают об ответах и упрямо пробиваются вперед со своими желаниями, прихотями и ошибками. Они обезоруживающе прекрасны.

Достоевский показывает мне, что жизнь еще ужаснее, чем говорят родители, что она полна насилия, унижения, мести, предательства… Но она все равно стоит того, чтобы жить! Вместо того чтобы бояться жизни, подозревать ее во всех грехах или отгораживаться от нее стенами, его персонажи дорожат ею, ныряют в нее с головой и тонут в ней, если придется. «Все стоит того, чтобы это пережить, – кажется, говорят они мне. – Перестань бояться».

Когда мать хоть на какое-то время выходит из класса, я люблю пробираться в соседнюю комнату, которую мы используем как склад. Это запрещено, но мне нравится рыться в коробках, даже если в них нет ничего особенно волнующего: покрывала для кроватей, старые газеты, иногда случайно затесавшаяся книга.

Достоевский показывает мне, что жизнь еще ужаснее, чем говорят родители, что она полна насилия, унижения, мести, предательства… Но она все равно стоит того, чтобы жить!

Однажды я нахожу том Достоевского, который еще не читала, – «Записки из подполья». У меня есть время прочесть лишь пару страниц. Я не могу унести ее в спальню: это выдало бы мои несанкционированные поиски. Я прячу книгу под кипой старых скатертей.

В последующие дни возвращаюсь к ней, прочитывая по три-четыре страницы за раз, захваченная водоворотом противоречивых мыслей, донимающих этого необыкновенного героя – фанатичного, злобного, язвительного, эгоистичного, измученного, трусливого… Он вздорный, он неудачник, мстящий за оскорбления, которые, как ему кажется, ему наносят, он притворяется великодушным с Лизой, молодой проституткой. Даже дает ей свой адрес на случай, если она захочет исправиться.

Когда Лиза приходит к нему, он буквально вытирает об нее ноги. Но она догадывается об ужасном страдании, которое кроется под его ненавистническим поведением, и предлагает себя ему. На миг он обезоружен ее великодушием, жалеет, что не может поверить в него. Но его внутренние демоны вскоре одерживают верх. Она прощает его, но спасается бегством.

Я гадаю: может, отец тоже прячет открытую рану под своей внешней жесткостью? Может ли быть так, что все, что он делает, на самом деле результат какого-то его тайного страдания.

Я настолько потрясена этой историей, что перечитываю ее снова и снова, по-прежнему тайно и по-прежнему урывками. Со временем я прихожу к пониманию, что этот герой, который так трогает меня, напоминает мне отца. У них общая склонность отвергать других людей, мир и его условности; у них общая лихорадочная убежденность, резкость и любовь к разглагольствованиям…

Я гадаю: может, отец тоже прячет открытую рану под своей внешней жесткостью? Может ли быть так, что все, что он говорит, думает, делает, что весь этот мир, в котором он держит нас заключенными, на самом деле результат какого-то его тайного страдания и вовсе не связан ни с каким высшим пониманием?

С каждым новым прочтением я проникаюсь суровыми уроками этой книги. «Не жди от него ничего, – кажется, говорит она мне. – Даже если он когда-нибудь осознает собственную глупость, он опасен, и искупление для него невозможно. Беги!»

Пирамида

Я сижу, безмолвная и неподвижная, полностью сосредоточенная на вилке, лежащей передо мной на столе в столовой. Мать сидит напротив, выполняя то же упражнение. Отец, сидя во главе стола, басом дает распоряжения:

– Сосредоточьтесь на металле. Физически проникните в него. Овладейте им физически. Теперь заставьте его двигаться. Толкните его.

Я напряжена, как натянутый лук, не могу даже дышать. Пожалуйста, сдвинься, металл, пожалуйста! Глядя на эту вилку, я чувствую, как у меня начинают косить глаза. Я вижу две, три вилки; иногда вижу даже, как она скользит. Но она не шелохнется, она не делает того, чего хочет отец.

Я слышу дыхание матери, спокойное и размеренное, в то время как я пребываю на грани удушья. Я боюсь неудачи. Отец в упор смотрит на меня; такое ощущение, будто он проникает прямо в мой мозг, внутрь моей головы.

Внезапно я вижу, как вилка меняет форму. Я сделала это! Тогда я ослабляю фокус глаз и приглядываюсь внимательнее. Теперь вилка выглядит точно так же, как и всегда. Как и вилка матери. Я разочарована.

Отец говорит, что вначале вилка будет лишь чуть вздрагивать. Что этого следует ожидать, потому что я пока не умею удерживать свой разум под контролем. На самом деле металл действительно шевельнулся, совсем капельку, говорит он, но мой разум слишком неопытен, чтобы заметить это, и потому продолжает концентрироваться на той же точке. Именно это несоответствие заставляет вилку дрожать. На следующем этапе, когда я научусь стабилизировать свою «хватку», я буду сдвигать всю вилку целиком. Самое трудное – «достичь первого движения». Стоит только им овладеть, как остальное придет само.

Еще один вариант этого упражнения – заставить двигаться стрелки на часах, которые уже много лет не работают. Мать считает, что эта игра отлично ей удается. Она триумфально показывает нам стрелку своих часов, которая передвинулась с 10.00 на 10.01. Это очень маленькие часики, и их стрелки довольно трудно разглядеть, но я почти уверена, что она права. Как и в случае с вилкой, стрелки пляшут перед моими напряженными глазами, и мне порой кажется, будто я добилась успеха, заставив двигаться и свою.

Временами я даже думаю, что заставила ее сдвинуться назад! Наверное, я столько тренировалась, что мои психические силы успешно научились контролировать плотную материю. Или, может быть, я так долго смотрела на эти крохотные стрелки, что мои глаза начинают видеть то, чего нет. Не знаю. Но отец, несмотря на ухудшающееся зрение, не испытывает сомнений. Он исследует наши часы и одобрительно кивает. Меня затопляет волна облегчения. Я не вполне понимаю, но, видя, как он доволен…

Я наслаждаюсь этими упражнениями на психическую концентрацию. Они длятся час и требуют абсолютно спокойной атмосферы. Я могу быть уверена, что в эти шестьдесят минут не услышу ни одного вопля. И определенно предпочитаю их упражнениям с гвоздем, которые были моими первыми тренировками по овладению твердой материей.

Однажды отец вручил мне толстую деревянную планку, в которую мать одним ударом молотка частично загнала гвоздь. Упражнение состояло в том, чтобы каждый день загонять гвоздь глубже, стуча по нему раскрытой ладонью. Спустя несколько месяцев это действительно случилось – ценой большой раны посередине моей ладони. Признаюсь, смысла в этом упражнении я не видела.

Мой отец никогда не снисходит до того, чтобы согнуть хоть одну вилку или сдвинуть часовую стрелку. Это упражнения для «подмастерьев». Он достиг таких высот в психической силе, что мог бы согнуть пополам Эйфелеву башню, если бы захотел. Но, разумеется, он не станет делать ничего подобного, поскольку Эйфелева башня – символ и точка отсчета для всех Существ Света.

– Потому что это пирамида, испускающая свет своей вершиной, – объясняет он.

Кроме того, Гюстав Эйфель был масоном и великим Посвященным, так же как Огюст Бартольди, чья статуя Свободы несет в руке – что? – факел. Люди не знают, что эти два сооружения служат еще одной цели, ретранслируя вибрации и таким образом позволяя Существам Света вступать через них в контакт с осью чистой энергии. Таким образом, когда Существа Света регенерируют, эта чистота рассеивается по всей Вселенной.

Я ошеломлена сложностью окружающих меня вещей и процессов, происходящих без моего ведома. Подумать только, меня увлекают какие-то там бабочки, птички и другие подобные глупости! Правильно родители называют меня «деревенской дурочкой».

Есть одна тема, которую я сумела понять и запомнить из многочисленных поучений отца. Египтяне, в частности высшие жрецы Мемфиса, открыли особое свойство пирамид концентрировать свет и вибрации – как это происходит в поклонении Ра, богу Света. Геометрия, как правило, модифицирует циркуляцию энергий. Из всех геометрических форм пирамиды наилучшим образом подходят для «поддержания жизни» недавно почившего фараона. Нам нужно лишь вспомнить масонский треугольник, первую геометрическую форму, и пирамиду, которая представляет его трехмерную проекцию. Эта триада действует как генератор жизни, обновления и перерождения – полной противоположности процесса умирания.

Все фараоны – в высшей степени просветленные существа, которые знали, как совершать переход из мира живых в мир мертвых: их слуги, домашние животные и жены замуровывались в гробницу вместе с мумией, чтобы помочь господину продолжить его жизнь в небесных Тростниковых полях, в то время как молодой фараон увековечивал его земные труды. Но непосвященные не понимали, что фараоны могут обратить это путешествие вспять, если возникнет необходимость. Они познали тайны вселенной и могут являть их или скрывать по собственному желанию.

Мой отец никогда не снисходит до того, чтобы согнуть вилку или сдвинуть часовую стрелку. Это упражнения для «подмастерьев». Он достиг таких высот в психической силе, что мог бы согнуть пополам Эйфелеву башню, если бы захотел

Сеансы поучений о Египте проводятся в самой величественной части дома – в обширной бильярдной. Время от времени меня вызывают в комнату, куда мы редко заходим, – в общую гостиную. Отец убежден, что она транслирует волны от предыдущих обитателей дома, трех сестер, старых дев, которые провели свои последние годы, затворившись в этой семейной комнате. Они умерли там одна за другой; живые присматривали за умершей, и так было, пока последняя из них не покинула этот мир. По словам отца, ее дух до сих пор «заперт» в этой комнате.

Когда мы находимся там, он надевает на шею шнурки разных цветов, прикрепленные к металлическому треугольнику на конце. Я должна надевать такую же штуку, только с белым шнурком.

Отец берет с книжного стеллажа деревянную шкатулку, достает долларовую банкноту и показывает мне на ней знаменитую усеченную пирамиду в центре великой печати. Сияющий треугольник, венчающий пирамиду, в действительности является вибрационным призывом к богу Ра. Основатели Соединенных Штатов, разработавшие оформление этой купюры, все сплошь масоны и выдающиеся Посвященные, изобретательно придумали включить призыв к Ра в рисунок банкнот – как способ «собирать урожай вибраций» всего, что их касалось. Так что едва ли следует удивляться тому, что Соединенные Штаты – самое компетентное государство в мире.

Отец не скрывает своего восхищения организацией этой страны, ее трудолюбием и эффективностью. Говоря о ней, он словно становится выше, и в его голосе проскальзывает нотка гордости, будто он сам американец. Франция, напротив, возбуждает в нем только презрение.

– Галлы были всего лишь племенем неорганизованных дикарей, а Верцингеториг – кретином. Как могли французы получиться чем-то иным, кроме как глупцами?

Говоря о разных нациях, он часто вспоминает притчу: когда что-то нужно сделать, французы говорят: «Я собираюсь это сделать», даже не думая браться за дело; немцы говорят: «Я уже это делаю», когда берутся за задачу; американцы, которые ничего не говорят, пока не выполнят задачу: «Я это сделал».

При этом, вопреки общепринятым представлениям и даже вопреки тому, что американский президент – масон высокого ранга, он не самый могущественный человек на планете. Истинные хозяева мира – другие масоны: во‐первых, это королева Англии в своем качестве исторической покровительницы масонства, а во‐вторых, тайный верховный магистр, который управляет как миром бизнеса, так и духовным миром, – папа римский.

Когда что-то нужно сделать, французы говорят: «Я собираюсь это сделать»; немцы говорят: «Я уже это делаю»; американцы, ничего не говорят, пока не выполнят задачу: «Я это сделал».

Ватикан также создал и довел до совершенства уникальную систему сбора вибраций от максимального числа людей. Используя традиционное папское обращение – Urbi et orbi[5], – папа стоит на доминирующей позиции, с видом на всю площадь Святого Петра, и складывает руки в особом жесте. Верующие принимают его за благословение, но на самом деле это способ притягивать и присваивать энергию тысяч последователей, собравшихся под его балконом.

Роль папы как верховного повелителя не означает, что вся церковь состоит из Посвященных – это далеко не так. Священники, получившие некую степень власти, – в основном презренные людишки с низкими, нечистыми душами, и это делает их опасными. Что касается верующих, то они – не что иное как огромное стадо баранов, совершенно не осведомленных, что происходит на самом деле.

Отец всегда предупреждает меня остерегаться людских толп, поскольку индивидуальные энергии слабеют, когда вступаешь в контакт с другими, особенно могущественными людьми. Они умеют высасывать жизненные соки и использовать слабых в собственных целях. Если я когда-нибудь окажусь на большом сборище, жизненно важно найти способ утвердиться над ним, если я хочу избежать этого процесса растворения.

Есть, конечно, и другая высшая группа людей – это не христиане, а евреи. Они, вечно преследуемые, должны разыгрывать свои карты, никому их не показывая, выдавая себя за неудачников и скряг. На самом деле пока те, кто не подвергается преследованиям, постепенно превращаются в «огромные бесхребетные массы», одержимые лишь собственным комфортом, евреи развили в себе острый интеллект, замечательную способность к кооперации и, самое главное, чувство секретности, без которого невозможно достичь ничего значимого.

Раввины, которые в тысячу раз разумнее католических священников, учились обуздывать энергии с начала времен. Они, в частности, используют семирожковый подсвечник – менору. Унаследовав свою магию от Древнего Египта, раввины тщательно поддерживают этот традиционный источник в активном состоянии и не дают замереть жизни в своих священных писаниях. Некоторые раввины – великие алхимики, они передают свое искусство ученикам в обстановке крайней секретности.

Вот почему Гитлер задался целью истребить евреев: свастика, которую он обратил – и таким образом сделал неконтролируемой, – начинала ускользать из его хватки, и он боялся, что она может попасть в руки раввинов, которые сумели бы использовать ее гораздо эффективнее, чем он.

Отец говорит, что наша семья – потомки евреев. Он временами упоминает двоюродную бабку Сару и двоюродного деда Самуэля. Я никогда с ними не встречалась и не знаю, живы ли они. В любом случае, оказав такую значительную помощь евреям во время войны, отец теперь считается «одним из них», и на самом деле благодаря им он сколотил свое состояние.

– Как моя дочь ты можешь попросить их о помощи, если это когда-нибудь понадобится тебе в дальнейшей жизни. Помни это, – говорит он.

Я запечатлеваю эту информацию в своей памяти. Единственная проблема – я не знаю, где их искать, а отец никогда не говорит мне, как с ними связаться.

Тигровый ковер

В отличие от территории вокруг дома, где строительные работы проводятся каждое лето, внутри дом никогда не меняется. Картинка, приклеенная на какой-нибудь предмет мебели, может остаться там на целую вечность. Однажды по дороге в класс мать внезапно встает как вкопанная перед персидским ковром посреди коридора второго этажа. В мгновенной вспышке творческого озарения она говорит:

– Он лучше смотрелся бы на площадке первого этажа.

Я не могу понять ее тон; она словно спрашивает моего мнения. Это на миг ошарашивает меня: никто никогда не интересовался тем, что я думаю. Взволнованная мыслью о такой перемене в моем монотонном существовании, я энергично киваю.

С самого раннего детства мне нравится этот ковер с его лоснящимися, величественными тиграми на красном фоне. Он напоминает мне о днях, когда мы еще жили в Лилле, до того как заточили себя в эту тюрьму. Я помню, как отец говорил мне ошеломительно мягким голосом: «Если ты повнимательнее вглядишься в этот узор – например, вон в того тигра, – если будешь смотреть на него, не отрывая глаз, то увидишь, как он шевельнется».

Никто никогда не интересовался тем, что я думаю. Взволнованная мыслью о такой перемене в моем монотонном существовании, я энергично киваю.

И тигры на этом ковре действительно двигались перед моими глазами. Теперь же мне не терпится переместить сам ковер.

Мы беремся за него, каждая со своей стороны. Он невероятно тяжел, и мы никак не можем сдвинуть его по полу, потому что он цепляется за нижний ковер – широкий, от стены до стены. Пытаясь скатать его, мать несколько раз валится с ног. Я сдерживаю смех: отец, как обычно, сидящий в столовой, не должен нас услышать. Но потом мы обе поддаемся приступу истерического смеха.

Я уверена: мать, как и я, сейчас думает об одном случае с актером Морисом Шевалье и клоунессой Мистенгет – эту историю рассказывает нам отец, когда хочет проиллюстрировать опасности контактов между мужчиной и женщиной. Шевалье и Мистенгет показывали вместе эстрадный номер. Они оба появлялись из большого ковра, который помощники раскатывали на сцене. Однажды, когда ковер развернулся слишком быстро, перед ошеломленными зрителями предстали… актеры, слившиеся в страстном поцелуе.

– И подумать только, у каждого из них были в то время другие отношения! – всегда укоризненно завершает свой рассказ отец.

Нам требуется очень много времени, чтобы дотащить ковер хотя бы до лестницы. Здесь проблема усугубляется: мы плохо представляем, как снести его вниз хотя бы по первому пролету, и еще хуже – как развернуть на середине лестничной площадки, чтобы спустить на второй пролет.

– Давай перевалим его через перила, – шепчет мать.

Мы с трудом переваливаем ковер через перила, и – плюх! – вот он уже лежит этажом ниже, балансируя на ограждении и грозя продолжить свое падение. Мы на цыпочках спешим вниз, едва успевая подхватить его, прежде чем он свалится на нижний этаж.

И тут мы чудом избегаем катастрофы: ковер едва не опрокидывает бронзовую статую, стоящую на почетном месте у подножия лестницы. Эта статуя – отцовский талисман: Афина, держащая в левой руке сферу знания. Я была удостоена нескольких сеансов поучений на тему этой статуи. Почему именно сфера? Это символическая форма, олицетворяющая знание, мир идей, каким его определял Платон, но, кроме того, еще и идеальная геометрическая форма, содержащая бессчетное число треугольников, а также «магический квадрат мудрецов».

Отец считает, что все на свете символично, и приписывает экстраординарную ценность простейшим геометрическим формам, таким как треугольники и квадраты. Он утверждает, что они несут в себе крохотную часть первозданной энергии творения. Понимание этих форм и уважение к ним – первый шаг к умению задавать энергиям вращение в верном направлении, а следовательно, и к шансу получить доступ к оккультной философии. Отец не дает никаких объяснений по поводу магического квадрата мудрецов, а я не осмеливаюсь спросить. И представляю сборище великих Посвященных, сидящих так, что их ряды образуют квадрат, и обсуждающих Вселенную и ее энергии.

Отец считает, что все на свете символично, и приписывает экстраординарную ценность простейшим геометрическим формам, таким как треугольники и квадраты.

В конце концов мы с матерью укладываем ковер на первом этаже и торопливо возвращаемся наверх, чтобы позаниматься в оставшееся недолгое время. Спускаясь вниз под конец дня, мы проходим мимо ковра и соглашаемся: здесь он смотрится намного лучше. И все равно с опаской ждем, как отреагирует отец, когда увидит его по дороге в спальню.

Наконец наступает время вечернего шествия. Мы поднимаемся по лестнице гуськом, мать возглавляет процессию, чтобы смягчить падение, если отец споткнется и упадет вперед, а я в арьергарде – на случай, если он опрокинется назад. Ковер с тиграми лежит, купаясь в свете ламп, прямо посередине площадки первого этажа. Отец проходит по нему и входит в спальню, не говоря ни слова. Мы обмениваемся встревоженными взглядами за его спиной. Во время вечернего ритуала по-прежнему не следует никакой реакции. Мы выходим в коридор, слегка ошарашенные, и идем спать. Уж завтра-то он все нам выскажет.

После утреннего ритуала на следующий день мы идем за отцом по лестничной площадке, обе в напряжении. Возбуждение предыдущего дня поутихло. Мы проходим по ковру друг за другом и достигаем лестницы. По-прежнему никаких комментариев. Спускаемся вниз в предписанном порядке: я впереди, мать позади. Ничего. Ни слова.

Так проходит неделя. День за днем мы ждем от отца выговора. Но ничего подобного не случается. Однажды вечером, когда мы направляемся наверх, мать не выдерживает. То ли чтобы положить конец ставшему невыносимым тревожному ожиданию, то ли потому что у нее не хватает духу скрыть от него даже сущую мелочь.

– Мсье Дидье, – нерешительно начинает она. – Вы сейчас увидите, мы перенесли ковер на первый этаж…

У нее нет времени закончить предложение. Отец скачками несется вверх по лестнице и, увидев ковер, впадает в устрашающую ярость:

– Это неприемлемо! Сделайте все, как было, – и немедленно!

Легче сказать, чем сделать. Наши ноги подгибаются от напряжения, мы тащим ковер – по сантиметру за усилие. То и дело слышим неистовый грохот шагов отца, когда он подлетает к двери своей спальни, распахивает ее и гремит:

– Какого черта вы там копаетесь? Неужели еще не закончили?

Каким-то образом мы ухитряемся поднять ковер обратно на второй этаж. Повесив головы со стыда, заканчиваем прислуживать отцу и возвращаемся в свои комнаты, не глядя друг на друга.

На следующий день отец решает провести генеральную инспекцию по дому, чтобы проверить, не передвинули ли мы что-нибудь еще. Он бурей носится из комнаты в комнату, а мы молча следуем за ним. Ему кажется, что перемещенные предметы попадаются буквально на каждом шагу, и он агрессивно допрашивает нас. К счастью, толстый слой пыли подтверждает наши ответы.

Под конец – потому что у нас явно слишком много свободного времени – отец наказывает нас новыми обязанностями. Мать должна выполнить дополнительные упражнения по бухучету, а я – переписать целиком «Практическое руководство по музыкальным тональностям» Дандло.

Это кажется мне легким наказанием за целую неделю такого волнующего сообщничества с матерью. Мы сделали что-то, чтобы скрасить наше унылое существование, у нас был общий секрет, общие тревоги, общие страхи, общее напряжение. И мать не возлагает на меня ответственность за провал нашего предприятия, отчего у меня на сердце почти легко.

Я иногда думаю о пути, который проделали эти тигры. Теперь мне хочется передвигать все – мебель, украшения, книги… Переворачивать вверх дном все, даже расписание. Словно распахнулась дверь перемен, и я поняла, как можно раз и навсегда положить конец запечатыванию наших судеб. Какой замечательной была бы жизнь, если бы мы с матерью были подругами и смогли придумывать другие приключения! Если бы мы смогли своими маленькими заговорами бросать вызов все более гнетущей власти отца.

Какой замечательной была бы жизнь, если бы мы с матерью были подругами и смогли придумывать приключения! Смогли своими маленькими заговорами бросать вызов гнетущей власти отца.

Хирам Тирский

«Я не принадлежу ни к какому времени, ни к какому месту; я вне времени и места, мое духовное существо живет в вечном существовании». – Так мой отец любит описывать себя. Во время своих поучений, которые все чаще и чаще связаны с «фундаментальными вопросами», он объясняет, что уже прожил множество жизней и встречал других Существ Света. Ему пошли на пользу учения Пифагора, одного из великих основателей тайной доктрины. Он принимал участие в Крестовых походах, нося доспехи тамплиера. Он был катаром-«совершенным». В трудную эпоху Французской революции – во время которой он томился в тюрьме под именем Джузеппе Бальзамо, ставшего знаменитым под псевдонимом графа Алессандро Калиостро, – отец был учеником другого великого Посвященного, графа Сен-Жермена…

Наверное, в результате многочисленных перерождений мой отец теперь «тавматург», чудотворец; он может исцелять просто наложением рук, как Людовик Святой и короли из династии Меровингов, от которых мы происходим.

– Мы – Дидье, прямые потомки «ленивых королей», мы чисты, – часто говорит он мне.

Отец объясняет, что неверно понимаемый большинством термин «ленивые» происходит от того, что эти просветленные монархи не тратили свои энергии на низменные занятия вроде пешей ходьбы. Они путешествовали в повозках, которые тянули волы, и это означало, что они умели размышлять о высших материях. Поскольку такое поведение не влекло за собой «конкретных, видимых или немедленных» результатов, низкие смертные трактовали его как лень. Мир не был готов к их мудрости. Однако они достигли величия в невидимой вселенной, и их воздействие будет понято впоследствии, в грядущие времена.

Еще мой отец умеет пользоваться спиритической доской «уиджа» – иными словами, общаться с умершими. Например, он беседует со своей матерью в ее посмертии. Я не должна путать эти его истинные способности с демонстрациями, устраиваемыми «подмастерьями», которые способны общаться только с «призраками цирка уродов». Бараны благоговеют при виде этих представлений, и так им и надо, поскольку это позволяют истинно свободным беседовать с высшими духами. Аналогичным образом, я не должна восхищаться людьми, которые превращают свинец в золото: это просто «мелкие людишки», их умения не выходят за пределы набора навыков стоящего на низшей ступени «новичка-алхимика».

Наверное, в результате многочисленных перерождений мой отец теперь «тавматург», чудотворец; он может исцелять просто наложением рук, как Людовик Святой и короли из династии Меровингов, от которых мы происходим.

Великие Посвященные вроде моего отца обладают куда более величественными способностями – например, умеют проникать в разум других людей. Они также умеют контролировать людей, гипнотизируя их.

– Я могу сделать что угодно с любым слабым разумом, – утверждает отец.

По определению слабаки не имеют никакой власти над собственным разумом. Напротив, сильные умы полностью овладевают своими психическими энергиями и, следовательно, могут проникать в разум других людей и манипулировать ими, как марионетками, – так же легко, как умеют сопротивляться боли и опьянению или гнуть металл и передвигать неодушевленные предметы. Гипнотизм – мощный инструмент, и к тому же долговечный: нужно лишь однажды «подчинить кого-то» – и этот «кто-то» будет подвластен тебе и годы спустя.

Отец уверяет, что никогда не гипнотизировал меня и никогда не будет. Поскольку моя судьба – самой однажды стать сверхчеловеком, я не должна подвергаться никакой форме ментального обладания. Когда моя подготовка будет завершена, я буду контролировать слабых разумом и способствовать великому возрождению вселенной.

У меня нет ни малейшего желания кого-то контролировать. Неужели быть сильной означает затворничать в этом доме, как мой отец? Что ж, тогда я предпочла бы иметь слабый разум и жить, как живут фабричные рабочие с фабрики «Катлэн». Однако если я обречена соответствовать отцовским ожиданиям, «проникать в людские головы», то я использую свои силы, чтобы освобождать эти так называемые слабые разумы. Я воображаю, как отворяю металлические врата, но, вместо того чтобы входить внутрь и обладать кем-то, я оставляю эти врата открытыми, чтобы все эти плененные души могли бежать.

Эта фантазия дарит мне такое же сладкое чувство, как и момент, когда я открываю дверь Линдиной конуры. Не имеет значения, что я рискую быть затоптанной толпами людей, рвущимися к выходу. В моем воображаемом сценарии я вижу, как умираю с улыбкой на губах, гордая тем, что подарила другим их свободу…

Я никогда не видела, как отец общается с духами, читает по картам будущее или контролирует человека, которого загипнотизировал. Это и логично: он настолько полностью реализованное существо, что ему больше не нужно ничего доказывать. Не знаю, как отец обрел свои способности, были ли у него когда-нибудь учителя, которые терпеливо тренировали его. Я прихожу к выводу, что его дарования, должно быть, врожденные, поскольку он – уникальное существо, воистину высший «Избранный». Он передаст все свое знание мне, при условии что я покажу себя достойной и буду почтительной ученицей.

Во время поучений всегда возникает момент, когда отец берет очень торжественный тон.

– А теперь слушай меня внимательно. То, что я расскажу тебе, крайне важно.

Я воображаю, как отворяю металлические врата, но, вместо того чтобы входить внутрь и обладать кем-то, я оставляю эти врата открытыми, чтобы все эти плененные души могли бежать.

Затем он объясняет мне, что этими оккультными силами можно злоупотреблять. Эгоистичные люди с презренными намерениями могут эксплуатировать их ради приобретения власти и богатства. Это пытался сделать Гитлер, а до него – Нерон и Филипп Красивый, который казнил рыцарей Храма. Эти злые колдуны оскверняют священные силы и тянут мир в пучину хаоса. Что еще хуже, они затрудняют работу Существам Света, которые тысячелетиями посвящали себя спасению Вселенной от падения в тюрьму материи.

Чтобы помочь мне понять трагедию этого падения, отец часто рассказывает об одной из своих прошлых жизней, в которой он говорил с духами на берегах Нила.

– Пирамиды тогда еще только строились. Еще не было книг; я читал по глиняным табличкам.

В те времена он был Хирамом Тирским, знаменитым архитектором. Он построил Храм Соломона с бронзовыми столпами, именуемыми Яхин и Боаз, по обе стороны от входа, символами равновесия между противодействующими силами. Отец описывает свою трагическую судьбу в образе мудрого Хирама, который знаменит среди масонов всего мира. Он был предан ремесленниками, которым планировал передать «секрет мастеров». Хирам доверял этим людям, но, поскольку те были тщеславны и нетерпеливы, они подкараулили его у врат храма и, когда не сумели добиться от него «главного слова», закололи кинжалами. Так это слово было утрачено навеки. Отец и его учителя верят, что эта утрата является причиной падения мира во тьму материи.

Гибель Хирама наполняет отчаянием и меня: если бы он не был так постыдно предан и убит, отец прожил бы нормальную жизнь, и мне не пришлось бы совершать эту искупительную миссию, столь сильно превосходящую мои способности. Отец искренне верит, что эта трагедия повторится и ученики захотят убить его снова. Но на этот раз он полагается на меня – я должна буду предотвратить это преступление.

Благодаря долгим годам подготовки я смогу отличить истинных мастеров от самозванцев, разоблачить предателей и их планы и спасти отца – иными словами, Хирама – вместе с его тайной доктриной. Такова причина, по которой я здесь, на Земле; вот для чего он меня создал. Моя роль жизненно важна для всей Вселенной, потому что, уничтожив этих предателей, я, наконец, дам Существам Света возможность трудиться с совершенной безмятежностью, дабы освободить разум от клетки материи. Таким образом, после тысячелетий, проведенных во тьме, все будет очищено и возрождено.

Чтобы подготовиться к этому титаническому предприятию – возвращению Вселенной на путь истинный, – мне нужно самостоятельно проделать огромную работу. Но ничто из этого не получится, если я не буду полностью предана своей миссии.

Для начала я должна отбросить глупые, ребяческие представления, до сих пор загромождающие мой разум. Нет, мир не рай, а люди не святые. Люди предают, крадут, убивают и с готовностью скатываются в каннибализм, если никто не видит.

– Любовь – колоссальная подделка для развлечения масс. Если кто-нибудь когда-нибудь скажет тебе, что любит тебя, не верь ему. Это потому, что он чего-то от тебя хочет – твоей силы или твоих денег. Никогда, никогда, никогда никому не доверяй. Я один знаю, что для тебя хорошо. Если будешь делать, как я говорю, сможешь править миром и ниспровергнуть тьму.

Наилучшее положение для ведения этой битвы – это, разумеется, положение папы римского. Увы, я никогда не смогу претендовать на эту роль, поскольку каждый будущий святейший отец должен пройти испытание: епископ сует руку под одеяния претендента, ощупывает его яички и громко объявляет на латыни: «У него две тестикулы, и обе отлично свисают».

Пусть папой я стать не смогу, зато могла бы стать президентом Французской Республики. Однако есть вариант еще лучше.

– Короли приходят и уходят, президенты приходят и уходят, но остаются другие – кардиналы Мазарини, Ришелье, мадам де Помпадур, истинные обладатели власти.

Отец говорит мне, что эти «серые кардиналы», правящие миром из-за кулис, – Посвященные, которым назначены особые миссии другими Посвященными. Мадам де Помпадур, высокообразованная женщина, оказывала поддержку графу Сен-Жермену. Она работала наравне с ним, чтобы поднять всеобщий уровень сознания, чтобы позволить циркулировать первичным энергиям. Делая это, они вносили вклад в развитие движения Просвещения, одновременно способствуя реинкарнации Существ Света. В отличие от мадам де Помпадур, Мазарини и Ришелье потерпели прискорбную неудачу: соблазнившись богатством и властью, они использовали свои энергии «в неверном направлении» и умерли от ужасных болезней.

Любовь – колоссальная подделка для развлечения масс. Если кто-нибудь когда-нибудь скажет тебе, что любит тебя, не верь ему. Это потому, что он чего-то от тебя хочет – твоей силы или твоих денег.

Помимо мадам де Помпадур, я могу черпать вдохновение из других примеров сильных женщин, таких как Жозефина де Богарне. Сверхчеловек, она изначально была рядом с Наполеоном, чтобы направлять его. Но, когда успех ударил ему в голову, он потерял контакт с благотворным влиянием Жозефины, и именно это в конечном итоге привело его к заслуженно жалкой кончине. Шарлотта Корде, которая убила радикального якобинца Марата, тоже была достойной восхищения женщиной. Она действовала ради блага Франции, а не по собственному капризу, как часто утверждали.

Жанна д’Арк, напротив, была Посвященной лишь наполовину. Ей не хватало знаний, и поэтому она позволила себе отклониться с пути и удариться в глупое религиозное поклонение, вместо того чтобы оказать поддержку Существам Света. Если бы Жанна д’Арк была лучше образована, она могла бы увести мир с пути тьмы. Но Существа Света все равно не обозлились на нее за это: наоборот, они спасли ее от сожжения на костре с помощью рыцарей Храма и епископа Кошона, которого неверно описывают как ее преследователя. Истинная история была скрыта, как это часто и бывает. Лишь немногие знают, что Жанна потом вышла замуж и мирно прожила свой век.

Мой отец питает истинную страсть к одной выдающейся героине – Бландине. Ее чистота усмирила львов, выпущенных на арену, чтобы разорвать ее, хотя она и была затем предана мученической смерти римлянами. Увы, ей тоже не хватало знаний. Если бы у нее нашлись слова, чтобы поднять на восстание толпы, когда львы покорно легли у ее ног, она могла бы добиться убийства императора и сокрушить империю…

Разумеется, манипулирование толпой – крайне трудное искусство.

– Нужно действовать молниеносно, поскольку, если слишком долго выжидать, бараны не двинутся с места. А когда удастся успешно мобилизовать их, нужно немедленно убраться подальше, потому что они всегда восстают на сильных и затаптывают их насмерть.

После этих уроков я выхожу удрученная и пришибленная. Я понимаю, что отец ждет от меня умения призывать львов к ноге, как Бландина, и проявлять стойкость перед лицом войск, как Жанна д’Арк, и делать все это с блеском и утонченностью мадам де Помпадур… Как вообще я сумею совершить такие подвиги?! Что хуже всего, я предаю отца, питая тайное стремление к обычной жизни.

Четвертование

Когда отец определяет, какие новые постройки мы будем возводить на землях усадьбы грядущим летом – в числе прочего мастерскую и птичник, – он должен решить, где именно их строить. Это он делает с помощью маятника. Он садится на свой деревянный ящик и велит нам обходить сад до тех пор, пока мы не достигнем места, которое его вдохновит. Тогда он достает маятник, который держит на бархатной подушечке в зеленом футляре, и раскачивает его, держа за конец шнура. Мы с матерью должны неподвижно стоять позади него, пока маятник описывает круги, – что длится, кажется, целую вечность. Наконец, отец качает головой и убирает его. Потом все представление повторяется столько раз, сколько потребуется, чтобы найти идеальное место.

Отец не советовался с маятником, только когда решил выстроить гимнастический зал точно над могилой Артура. Этот человек, у которого имеются бесчисленные теории о посмертии, об энергиях, о планетах, не может найти ни единого объяснения этому выбору. Но он словно желает, чтобы Артура никогда не существовало, чтобы существо, которое я любила больше всех в мире, погрузилось в забвение.

Отец по-прежнему решительно настроен сделать из меня потенциальную артистку цирка. Пока гимнастический зал не будет построен, я должна тренировать сальто в столовой и выходить на веранду, чтобы практиковаться в ходьбе на руках, стойке на руках и шпагатах. Я понятия не имею, как выполнять все эти трюки. Этого не знают и родители, но продолжают упрямо инструктировать меня: «Поставь руки на землю, рывком подними ноги к стене и стой так».

Поскольку физический контакт строго-настрого запрещен, никто из них не помогает мне, поддерживая мои ноги. Лишь после несчетных попыток и десятков падений мне кое-как удается выполнить стойку на руках.

Однако когда речь идет о сальто, даже после месяцев попыток я не могу заставить свои ноги «переворачиваться». Отец в бешенстве из-за моих постоянных неудач, а мать обвиняюще говорит:

– Если ты не можешь этого сделать, то только потому, что не хочешь. Это вопрос силы воли.

Я продолжаю больно ушибаться, падая навзничь. Мою карьеру в цирке никак не назовешь многообещающей.

Еще отец хочет, чтобы я избавилась от своего абсурдного страха перед крысами. Время от времени он сопровождает меня, когда я иду собирать утиные яйца. Он стоит снаружи, а я вхожу в утятник, где часто сталкиваюсь нос к носу с большой ондатрой, готовой к нападению. Я не должна ни вопить, ни убегать; если нарушу запрет, рискую провести ночь взаперти в утятнике.

Если ты не можешь этого сделать, то только потому, что не хочешь. Это вопрос силы воли.

Ондатры так и кишат вокруг утиного пруда. Я часто вижу, как они плавают в черной воде. Порой, когда меня ловят на какой-нибудь трусости, в качестве наказания я должна пойти и поплавать в этом пруду. К счастью, это случается редко. Думаю, вмешивается мать, потому что именно ей придется вылавливать меня из пруда, если я попаду в беду в воде.

Мой ужас перед крысами не только не утихает, но и становится настоящей полноценной навязчивой идеей. Мы с матерью обязаны чистить цинковые водостоки всех служебных строений в усадьбе. Мы приставляем длинную лестницу к стене и по очереди поднимаемся по ней, чтобы выгрести гниющие листья, которые перекрывают водосточные трубы. Однажды, выковыривая отвратительную кучку растительного мусора, я нащупала что-то странное. Посмотрела на комок в руках и осознала, что держу дохлую крысу, один глаз которой вывалился и свисает из глазницы. Ноги мои подкосились, и я упала, сильно ободравшись о перекладины лестницы, а после полностью потеряла сознание.

С тех пор, стоит только отцу сказать: «Сегодня вы пойдете чистить водостоки», меня начинает тошнить. А тем временем мать беспечно поднимается по лестнице и балансирует на верхней ступеньке, ни за что не держась. От одного ее вида у меня болезненно кружится голова.

Когда меня окатывает волна ужаса, я переживаю особенное физическое ощущение: мои конечности будто тянут в разные стороны, пока они не отрываются, словно меня подвергают пытке четвертованием, которую отец описывает в рассказе о смерти Равальяка[6]. Он говорит мне: когда лошади оторвали Равальяку конечности, его оставили на земле умирать в муках – это заняло больше суток.

Отец открывает книгу и показывает мне ужасающую иллюстрацию с заголовком «Пытка Равальяка». Пока он говорит, я становлюсь Равальяком: ни единого лучика надежды, мои руки и ноги оторваны. Все кончено, и единственная перспектива – длительная агония на виду у злорадствующей толпы.

Я настолько парализована страхом, что слушаю остальное вполуха. Отец утверждает, что Равальяк был жертвой заговора. В действительности он не виноват в смерти Генриха IV. Короля убил один из его собственных спутников, ехавших вместе с ним в карете. Я должна привыкнуть к мысли, что невиновность – не защита от мучительной и несправедливой смерти.

– Вот тебе истинная человеческая натура, вот тебе то, что может сделать с нами внешний мир, даже если – или особенно если – мы невиновны. Одни только воля и психическая сила могут защитить нас.

Ощущение четвертования, которое овладевает мной на этой лестнице, ужасно – настолько, что мое тело постепенно учится действовать на автомате, как солдат под огнем. Жизнь вытекает из меня, все гаснет, внутри меня нет жизни. Когда задача завершена, я не чувствую ни облегчения, ни гордости, ни удовлетворенности хорошо сделанной работой. Есть только пустая телесная оболочка. Лишь спустя несколько часов вновь начинают появляться чувства, но это трудный процесс, словно жизнь, просачивающаяся обратно по капле, навеки лишена своей силы.

Я должна привыкнуть к мысли, что невиновность – не защита от мучительной и несправедливой смерти.

Я использую тот же метод, чтобы пережить очередную «медитацию на смерть», которая по-прежнему происходит раз в месяц. Подвалы дома претерпели серьезную перестройку, но все надежды на то, что они станут лучше, обмануты. Новое покрытие полов, к несчастью, лишь делает громче топоток разбегающихся крыс.

Вопреки всему я принуждаю себя сосредоточиваться на Существах Света, которые вроде бы должны являться мне во тьме. Меня немного пугает перспектива встретиться с духом моей бабки, который часто присутствует в доме: отец говорит, что она по ночам посещает его в спальне. Мертвые знают все, и я боюсь, что бабка расскажет ему, как вместо выполнения упражнений я полностью занята собственным страхом, одержима «крысиными звуками» и жажду лишь одного – чтобы снова включилась лампочка.

Кирпичная стена

В опасном мире, куда однажды уведет меня моя миссия, мне придется вспомнить о защите. Она по праву полагается мне как дочери великого мастера масонства и великого рыцаря тайного ордена. Если я буду похищена или окажусь перед расстрельной командой, нет нужды паниковать. Я должна просто вспомнить: скрестить руки, повернуть их ладонями вверх над головой и вскричать: «О, Господь мой Бог! Неужели никто не поможет сыну вдовы!» Помощь придет. Кто-то из расстрельной команды остановит процесс и спасет меня. Или крестьянин, работающий в полях поблизости, вытащит свое оружие, придет и освободит меня. Любой обычный прохожий может оказаться масоном и сделает все, что необходимо, чтобы помочь мне.

Я сама должна выполнить серию подготовительных упражнений, например концентрироваться на своих руках, чтобы делать их все тоньше и тоньше, пока они не смогут выскользнуть из наручников. Или фокусироваться на металле наручников или веревках, чтобы «расшевелить» их.

Отец также говорит мне, что, если я закрою глаза, смогу покинуть тело и услышать, о чем говорят в соседней комнате. На данном этапе эти уроки – всего лишь теория, потому что в моем возрасте есть риск, что более сильная или более опытная сущность завладеет моим телом, пока я «отсутствую», и тогда я не смогу вернуться. Я должна тренироваться видеть серебряную нить, соединяющую меня с моим телесным сосудом, чтобы суметь найти дорогу обратно. Я должна дождаться двадцати одного года, возраста посвящения, прежде чем начнется моя настоящая подготовка.

Хотя я не очень верю в вероятность оказаться перед расстрельной командой, от самой идеи о выходе из тела меня прошибает холодный пот. Отец вколачивает в меня представление, что страх – это «самопотакание слабых». Но, как бы я ни старалась, я все время боюсь.

Уже некоторое время мой отец пользуется своими способностями к ясновидению. Он может внедриться внутрь головы любого – кого захочет, когда захочет. Ему даже не нужно присутствовать для этого физически, потому что он способен двигаться, оставаясь невидимым. Я должна понять, что никогда ничего не смогу от него скрыть.

– Я повсюду. Я вижу все. Что бы ты ни делала, я об этом знаю. Что бы ты ни собиралась делать, я об этом узнаю, – говорит он.

Не понимаю, почему отец так настойчив. Неужели он думает, что я скрываю какие-то идеи, вынашиваю греховные планы?

Отец вколачивает в меня представление, что страх – это «самопотакание слабых». Но, как бы я ни старалась, я все время боюсь.

Порой, когда я лежу по вечерам в постели, мною овладевает сокрушительная печаль. Я обнимаю подушку и воображаю, что кто-то ласково утешает меня. Произношу слова, которые хотела бы услышать: «Не плачь, дитя мое. Не беспокойся, ты не одна. Мы любим тебя, ты же знаешь. Ты не так плоха, как тебе кажется, ты еще это поймешь». Но вскоре эти слова тонут в упрекающем голосе: «Давай-давай! Жалей себя… Вот притворщица!»

Словно кто-то щелкает выключателем: у меня появляется неудержимое стремление – я должна немедленно себя наказать. Для начала я впиваюсь ногтями в свои бедра. Но это недостаточное наказание. Я свирепо вцепляюсь зубами в предплечье, зная, что этих отметин никто не увидит. Все глубже и глубже погружаю зубы в плоть и все дольше и дольше не разжимаю челюстей.

Ночь за ночью я истязаю себя, даже пускаю кровь. Это странно успокаивает. Я знаю, что боль прекратится, стоит мне только захотеть. Ведь это я сама решила, когда ей следует начаться; я буду и той, кто решит, когда ей кончиться. Как бы больно ни было, я нахожу некоторое утешение в мысли, что у меня все под контролем.

Я больше не могу это выносить, я не могу мириться со страданием, которого не понимаю и не знаю, когда оно закончится. Но когда я постепенно расслабляю свои сжатые зубы, ненависть и презрение, которые я чувствую к себе, слабеют. Буря оскорблений, бушующая в моей голове, со временем тоже утихает, и я, наконец, могу заснуть.

Ночь за ночью я истязаю себя, даже пускаю кровь. Это странно успокаивает. Я знаю, что боль прекратится, стоит мне только захотеть. Ведь это я сама решила, когда ей следует начаться; я буду и той, кто решит, когда ей кончиться.

Я в растерянности пытаюсь найти способ перекрывать доступ отцовскому вторжению в мои мысли. Если он может проникать в мою голову по желанию, то и животные, которых я люблю, тоже в опасности. Если я выпускаю Линду чуть раньше обычного, я должна заботиться, чтобы отец не мог «прочесть» это в моих мыслях. Ведь он выместит злость на ней, а я не могу этого вынести. Поэтому я стараюсь держать разум пустым. Заставляю себя стирать все мысли – или скорее не думать ни о чем, оставаться «лишенной мыслей».

Открывая дверь в конуру, я твержу: «Отсутствие мыслей, отсутствие мыслей…» Аналогичным образом, когда я прячу Бибиш – бродячую кошку, которая только что принесла котят в саду, – я создаю в своей голове нечто вроде затемнения. Если отец сможет отыскать их убежище, погрузившись в мои мысли, я уверена, он возьмет дробовик и убьет Бибиш и ее потомство.

Временами я выстраиваю кирпичную стену при входе в свою голову и прячусь за ней, чтобы подумать. Эта идея пришла мне, когда я помогала Альберу и Реми в строительстве. Я часто наблюдала, как они возводят стены, и теперь знаю, как это делается. Нужно как следует сосредоточиться и присматривать за множеством мелких деталей: консистенция раствора должна быть не слишком жидкой и не слишком густой; его не должно быть слишком много или слишком мало на мастерке; кирпич нужно класть правильно, когда пристукиваешь его; каждый новый слой кирпичей должен быть ровным… И не успеешь оглянуться, как перед тобой уже стоит стена, и за нее нельзя заглянуть!

Мысленным взором я возвожу стену так, как видела это наяву: набираю немного раствора мастерком, беру красный кирпич и укладываю его на место, затем еще раствор, еще кирпич… Я укладываю целый ряд кирпичей, потом перехожу к следующему – и так далее. Работа идет быстро, потому что мой разум выстраивает стены со скоростью молнии. Мне достаточно подумать – «кирпичная стена», – и вот она уже стоит на месте за считаные секунды.

Я то и дело строю свою кирпичную стену, особенно когда хочу сделать что-то тайком. Если бы отец наткнулся на нее, то подумал бы, что столкнулся с моей глупостью. Он часто говорит мне, что рабочие, вынужденные выполнять одни и те же задачи – например, затягивать гайки и болты или работать на конвейере, – со временем тупеют. Это действительно лучший способ отуплять массы – заставить их снова и снова делать одно и то же, позволить каждый год в День Бастилии пускать фейерверки и обжираться каждые новогодние праздники.

Когда тело повторяет одни и те же действия, разум привыкает к ним и поддерживает повторяемость день и ночь, прекращая все мыслительные процессы. Так я убеждаю себя в том, что, если отец увидит мою кирпичную стену, он подумает, что я «заразилась» тупостью в результате работы на стройке с Альбером и Реми.

Временами я выстраиваю кирпичную стену при входе в свою голову и прячусь за ней, чтобы подумать.

Мать тоже одержима идеей, что я скрываю свои мысли и облекаю их в ложь.

– Если ты солжешь, – предупреждает она меня, – я сразу узнаю об этом, потому что утром твой отец умрет.

Эта угроза порождает лихорадочную деятельность в моем сознании. Хотя я порой представляю, как счастливо и свободно живу без родителей, меня охватывает ужас при мысли, что мой отец умирает и покидает меня одну в этом свирепом мире. Как бы там ни было, мне непонятно, как я могла бы солгать или в чем, учитывая, как пристально за мной следят. Но мать так достает меня всепоглощающей важностью полной честности, что со временем на заднем плане моего разума появляется дьявольская мысль: что, если бы я попробовала чуть-чуть солгать, самую малость, просто чтобы проверить, что будет?

Должна сказать, что со времени инцидента с тигровым ковром у меня появились некоторые подозрения. Если отец знает все и видит все, то как же он целую неделю ходил по тигровому ковру утром и вечером, не замечая, что мы его перенесли? Как получилось, что он не узнал, что мы чуть не разбили его святая святых – бронзовую Афину?

Мать так достает меня всепоглощающей важностью полной честности, что со временем на заднем плане моего разума появляется дьявольская мысль: что, если бы я попробовала чуть-чуть солгать, самую малость, просто чтобы проверить, что будет?

После долгих колебаний я пробую одну очень незначительную ложь, связанную с второстепенным «правилом», касающимся туалетной бумаги. Когда я иду в туалет по малой нужде, мне позволено использовать только один квадратик. Уже само это – пожалованная мне «привилегия», потому что в прошлом женщины вообще не пользовались никакой бумагой.

– Ты ведь не используешь больше, чем тебе позволено, верно? – часто спрашивает меня мать. – Клянешься, что нет?

Итак, однажды я решаю воспользоваться двумя квадратиками туалетной бумаги.

Все идет прекрасно вплоть до отбоя – а потом, ночью, меня преследуют кошмары. Я вижу расстрельную команду, но у стены стою не я, а Линда или Бибиш – они должны заплатить за мои преступления. Или когда я иду будить отца, нахожу его мертвым. Значит, все то, что он говорил, – правда! Я встревоженно гадаю, как можно его воскресить. Я в панике, что он захочет возродиться во мне, изгнав меня из собственного тела и завладев им. Наконец, рывком просыпаюсь от ужаса, потому что во сне, когда я открываю рот, чтобы что-то сказать, из него слышится отцовский голос.

Когда я на следующее утро иду стучаться к нему, меня наполняет страх. Наконец, слышу его «Войди». Значит, он не умер. Он даже не болен. Не знаю, что я испытываю – облегчение или разочарование. В следующие несколько дней я придумываю другие маленькие неправды: слегка меняю маршрут своей ранней утренней прогулки, но утверждаю, что повиновалась инструкциям; вношу небольшие изменения в свои упражнения по сольфеджио или, проходя мимо статуи Афины, шиплю ей: «Ненавижу тебя» или «Ты уродка», хоть мне и полагается ее почитать.

Несмотря на все эти мелкие проступки и большие оскорбления, угроза о неминуемой смерти отца так и не исполняется. Преступная мысль постепенно пробирается в мою голову: а что, если отец на самом деле не является сверхчеловеком с даром великих сил? Возможно ли, что все, что он говорит, – просто вздор?

Эта мысль одновременно приводит в ужас и пьянит меня. И все равно я гадаю, не следят ли находящиеся где-то там, во Вселенной, Существа Света за всеми моими прегрешениями. Я спрашиваю себя, не разорвет ли однажды моя собственная ложь меня на части – как Равальяка, который в данном случае полностью заслуживает своей пытки.

Преступная мысль постепенно пробирается в мою голову: а что, если отец на самом деле не является сверхчеловеком с даром великих сил? Возможно ли, что все, что он говорит, – просто вздор?

Серый жилет

В фирменном пакете «Ла редут» приходит для меня новая пара черных туфель на маленьком трехсантиметровом каблучке; я буду носить их весь следующий год. Я примеряю их. Они мне жмут. Мать сделала заказ по каталогу, не измерив мою стопу, просто выбрав следующий размер по сравнению с предыдущей парой.

Не знаю, может, я росла быстрее, чем мне полагалось, но эти туфли причиняют мне сильную боль. Когда я говорю об этом, мать отвечает: «Это вопрос силы воли». Отец рассказывает мне о китайцах, высокоразвитых существах, которые туго перевязывали себе ступни, чтобы те оставались маленькими. Я должна понять, как мне повезло, и перестать жаловаться.

Оформлять для меня специальный заказ – немыслимо. Прежнюю пару, которая разваливается, я больше носить не могу. В их подошвах так много дыр, что с недавних пор мне пришлось подкладывать внутрь листья, чтобы ноги не слишком промокали.

Я также должна теперь носить чудовищный жилет из тяжелого серого твида, который специально для меня заказал отец. Он хочет, чтобы я носила его летом и зимой, поверх блузы или свитера. Жилет специально заказан слишком большой, чтобы я могла носить его несколько лет, и в нем шесть карманов, в которых я должна держать перьевую ручку, шариковую ручку, карандаш, точилку, ластик, кусок промокашки, маленький блокнот и листки, нарезанные из официальных бланков разнообразных масонских организаций, в которых состоит отец.

Я также должна иметь при себе пару алюминиевых скрепок для бумаг – ни в коем случае не обычных зажимов, которые отец считает «аксессуарами для лентяев», – и коробку с перьями, которые надо держать отдельно от перьевой ручки в другом кармане. Они специально предназначены для написания нот, их следует выводить пером и чернилами.

Еще у меня есть носовой платок, отвертка с корковой насадкой на конце, чтобы я ею не поранилась, и компас, которым мне предстоит воспользоваться, если меня похитят. Если это случится и мне придется пробираться по лесу, отец советует всегда держаться севера, иначе я буду плутать кругами.

Внутренний карман предназначен для словарных карточек по немецкому – на одной стороне написано слово на немецком, на другой его французский перевод, – которые отец задал мне заучить. Я также должна носить с собой пару плоскогубцев, но, поскольку они очень тяжелые и оттягивают карман, меня обычно избавляют от их ношения.

– Ты должна постоянно держать при себе инструменты, чтобы смочь работать всегда, везде.

Где бы я ни была, я должна быть готова засесть за импровизированный экзамен, сдать тест по латыни и так далее. В то же время мне следует уметь, скажем, заделать протечку в трубе при первой же необходимости. На взгляд отца, этот жилет соответствует некоему рангу. Он уподобляет его рабочим фартукам «Спутников Тур де Франс» – мастеров, которые всегда имеют при себе инструменты. Этот жилет означает, что я уже никак не смогу «по-лентяйски» сослаться на отсутствие у меня инструментов для выполнения той или иной работы.

Отец настаивает, чтобы я носила этот жилет с утра до вечера, за исключением тех часов, когда играю на аккордеоне. Но жилет ощущается как тяжкое бремя, цепь, постоянно напоминающая, что мне предстоит выполнить определенную миссию. Я стараюсь использовать любую возможность снять его, будь то хоть пара минут, когда я остаюсь одна в классе, хоть тридцать секунд, когда иду в туалет. Не знаю, почему родители так на нем зациклены.

– Ты ведь не снимала свой жилет, правда? – спрашивают они по нескольку раз в день.

Я смотрю им в глаза и отвечаю:

– Нет, я ношу его постоянно, – дрожа при мысли, что они могут узнать правду.

Но моя ложь остается никем не замеченной – как и дамоклов меч, висящий над головой отца. Я начинаю задумываться, действительно ли мне необходимо выстраивать кирпичные стены в своей голове.

А еще у меня давно появилось желание исследовать каждый уголок этого огромного здания, и мне все труднее сопротивляться ему. Разумеется, мне приходится проявлять крайнюю хитрость. Моменты, когда я могу ускользнуть от постоянной слежки, ограничиваются всего парой-тройкой минут. Поскольку все помещения дома запираются, первое, что я должна сделать, – выяснить, где спрятан каждый ключ.

Теперь я знаю, что отец держит ключ от своей спальни под дверным порожком. Я максимально использую те моменты, когда оба родителя находятся на нижнем этаже, чтобы бесшумно проскользнуть наверх, осторожно вынуть ключ из тайника, трепетно повернуть его в замке и сделать первый шаг в огромную спальню. Не тратя ни мгновения, я подхожу к большим платяным шкафам, которые мне строго-настрого запрещено открывать. Обнаруживаю рапиры и шлемы, стеганые безрукавки. Я никогда не видела, чтобы отец фехтовал. Может быть, это «реликты» прежней жизни? В другом шкафу я нахожу шесть или семь разных рыцарских нарядов: туники с большим крестом на груди, длинные накидки с капюшонами и мечи в ножнах с поясами.

Порой мне удается проникнуть в отцовский кабинет на нижнем этаже. Я просматриваю содержимое ящиков, очень стараясь ничего не сдвинуть. Нахожу разные бланки: бланки масонских лож, к которым он принадлежал, бланки его автомастерской, бланки аэродрома, которым он управлял. Не знаю, что именно ищу, да и в любом случае не могу оставаться там больше двух-трех минут. Уходя, я непременно кладу ключ на место – точно так, как он лежал.

Со временем моя цель проясняется: теперь я веду поиски в надежде найти «документы на удочерение» или любые документы, доказывающие, что мои родители – не мои настоящие родители. По ночам я говорю себе, что мои настоящие родители далеко, исследуют опасные части света. Им пришлось доверить меня этой паре богачей, которые теперь отказываются отдавать меня обратно. Вот почему меня держат пленницей.

Мое сознание часто возвращается к тайнам, скрытым в двух сейфах в отцовском кабинете. Я чувствую, что в них находится ключ от моей жизни. Иногда я гадаю, что сделала бы, если бы смогла получить доступ к этим документам. Мне пришлось бы забрать их, тут же сбежать и направиться прямо в полицейский участок. Но как отсюда выбраться? На окнах решетки, входная дверь всегда заперта, и, несмотря на все усилия, я никак не могу выяснить, где прячут ключ от нее. Чем больше я об этом думаю, тем меньше у меня остается надежды.

Перед Рождеством я обещаю себе, что передам весточку через почтальона или местных пожарных, когда те придут за своими ежегодными чаевыми. Не знаю почему, но родители предпочитают не показываться им на глаза и вручают мне конверт с деньгами, которые я передаю через маленькое окошко в столовой. В тот час, когда меня оставляют одну, чтобы делать домашнее задание, я пытаюсь составить записку. На ум приходят с десяток вариантов, каждый из которых начинается словами «Расскажите полиции…». Но что писать дальше? Меня ведь не морят голодом, не приковывают цепями, не бьют… Кто мне поверит?

По ночам я говорю себе, что мои настоящие родители далеко. Им пришлось доверить меня этой паре богачей, которые теперь отказываются отдавать меня обратно.

После уроков я спускаюсь вниз, обескураженная своей беспомощностью. На нижнем этаже вижу со спины отца, сидящего в столовой. Желудок словно сжимает твердый кулак, как бывает всегда, когда я стою на этой площадке. Я знаю, что должна очень тщательно следить за скоростью своих шагов и громкостью издаваемого мной шума. Если отец дремлет, и я, подходя, разбужу его, он обвинит меня, что я к нему «подкрадываюсь». Я нарочно заставляю поскрипывать каждую ступеньку. Если есть хоть малейшие сомнения, безмолвно возвращаюсь на пару шагов назад и снова спускаюсь, всем весом налегая на каждую ступень, чтобы она издавала как можно больше шума.

Оказавшись в столовой, я должна сесть с опущенной головой, не заговаривая и не шевеля ни единой мышцей, пока к столу не выйдет мать. Присутствие отца вызывает во мне неуютную смесь страха и отвращения. Краем глаза я вижу его, развалившегося в кресле, со сгорбленной спиной, в чудовищном изношенном жилете, который воняет застарелым потом и гнилью. Я бросаю беспомощный взгляд на окно, выходящее на улицу, и сквозь тюль мне удается разобрать машины и грузовики, идущие в обе стороны по шумному шоссе к Сент-Омеру. Однажды я слышала, как мать сказала, что они направляются в Англию. О, если бы я только могла тайком уехать на одном из этих грузовиков!

Оказавшись в столовой, я должна сесть с опущенной головой, не заговаривая и не шевеля ни единой мышцей, пока к столу не выйдет мать. Присутствие отца вызывает во мне неуютную смесь страха и отвращения.

У меня есть один повторяющийся страшный сон: я просыпаюсь и обнаруживаю, что моя комната необыкновенно ярко освещена, дом весь затоплен солнечным светом, и осознаю`, что давно проспала наше обычное время подъема. Странно, что родители позволили мне так заспаться. Я иду и стучусь в спальню к матери; там никого нет. Как и в спальне отца. Я спешу в столовую; она пуста. Это что же, я вчера пропустила мимо ушей какие-то распоряжения? Поднимаюсь в классную комнату, расстроенная тем, что на мне нет наручных часов. Открываю дверь… и вижу родителей, лежащих под большим столом у доски. Наклоняюсь ближе: они явно мертвы. Голова идет кругом.

«Я убила их», – думаю я. Должно быть, я встала ночью и убила их, как в тех историях о лунатиках, которые с упоением рассказывает отец. Вот так, все кончено. Я чувствую невероятное облегчение. Но потом меня настигает чувство вины. Я в ужасе. Я совершила немыслимое. Как я с этим справлюсь?

Я не ощущаю ни малейшей скорби по родителям. Только одна мысль: я попаду в тюрьму за их убийство. Даже в смерти они не выпускают меня из своей хватки.

Я не ощущаю ни малейшей скорби по родителям. Только одна мысль: я попаду в тюрьму за их убийство. Даже в смерти они не выпускают меня из своей хватки.

Бежать? Но куда? Оставить их здесь, прикрыть дверь и продолжать жить в этом доме, словно ничего не случилось?

Я просыпаюсь в поту, с глухо колотящимся сердцем, лихорадочно гадая, не сбылся ли уже мой кошмар, не получилось ли так, что я – в момент забытья – убила своих родителей.

Хрустальный шар

Гимнастический зал, выстроенный над могилой Артура, – огромное здание с восьмиметровыми потолками. В нем есть гимнастический конь, параллельные брусья, бревно, кольца, канат, шведская стенка и так далее. Теперь я должна стать способной гимнасткой – без всякого тренера, кроме матери и, разумеется, моей собственной силы воли. Родители заказали для меня спортивную экипировку: черные гимнастические тапочки и шорты.

Это первый раз, когда я надеваю шорты. По пути в зал, где ждет меня мать, чтобы в течение часа заниматься со мной упражнениями, я прохожу мимо Реми, который добавляет последние штрихи к внешней отделке здания. Он замечает что-то на задней стороне моего бедра.

– Что это за шрам такой большой? – спрашивает он, ему явно не по себе.

– А, этот? Не знаю, у меня тут еще один есть, – говорю я, указывая на грудь.

На лице Реми отражается еще больший ужас. На меня обрушивается волна стыда. Эти два шрама были у меня всегда, но я никогда всерьез о них не задумывалась. Разве такие есть не у всех?

Войдя в зал, я спрашиваю о шрамах у матери. Она отвечает уклончиво, говоря, что это отметины, оставленные рентгеном, который она делала, когда была беременна. Но ужас Реми пронзает меня, точно нож. Я чувствую себя «клейменой», как животное, направляющееся на бойню. Я каждый день вижу себя в большом зеркале в гимнастическом зале и теперь не могу не замечать этой неровности, бегущей по всей длине моего бедра от ягодицы.

Образ этого шрама, похожего на гримасу, преследует меня. Всякий раз, оказываясь в зале, я верчусь и изгибаюсь перед зеркалом, чтобы получше разглядеть его. Да, он похож на большой беззубый рот с завернутыми внутрь губами, небрежно зашитый рядом крупных, неровных стежков. По банным дням я пытаюсь получше рассмотреть другой шрам, который тянется по левой стороне тела от груди и уходит в подмышку.

Это вздутый змеящийся разрез, схваченный большими косыми полустежками. Проводя пальцем по этим отметинам, я чувствую узлы впадин и бугров под затвердевшей кожей. Я чувствую себя изуродованной, как Гуинплен из «Человека, который смеется» Виктора Гюго. Такое ощущение, словно у меня, как и у него, есть «выгребная яма боли и гнева в сердце и маска презрения на лице».

Через пару недель я снова поднимаю эту тему в разговоре с матерью. На этот раз она объясняет, что вскоре, после того как мы переехали в этот дом, когда мне еще не было четырех лет, я играла в саду и провалилась через подвальное окно, поранив бедро. Пытаясь выбраться, я поранила еще и грудь. Неужели она забыла о «следах, оставленных рентгеном»? Очевидно, нет, потому что еще через пару недель она возвращается к первому объяснению. А еще позднее туманно намекает на какое-то «посвящение».

Я не осмеливаюсь говорить о своих шрамах с отцом. Не могу даже представить, как буду задавать ему самый пустячный вопрос. «Исподтишка набрасываться на него» с вопросами, когда мать уже дала мне свой ответ, было бы предательским ударом. Кроме того, отец сам порой поднимает эту тему во время уроков о мертвых, но никогда – в связи с рентгеном или падением.

– Ты должна научиться переходить из царства живых в царство мертвых, как делают Существа Света. Твои шрамы – опознавательные знаки, которые помогут им узнать тебя, когда вы встретитесь между царствами.

Я никак не могу увидеть связь между опознавательными знаками и шрамами от падения в детстве. Но, возможно, мой отец использует закодированный язык для какого-то высшего уровня посвящения, и я пойму его лишь позднее, в ходе обучения? Я отчаянно надеюсь, что на каком-то этапе он скажет мне, что эти ужасные метки исчезнут. С тех пор как Реми побледнел при виде моего шрама, я чувствую себя еще большим отребьем, чем прежде. Я не хочу быть такой, как преступники былых времен, о которых говорит отец: клейменые буквой К – «каторжник» и Ф – «фальшивомонетчик». Я не преступница. Когда Существа Света узнают меня, для этих шрамов больше не будет причин, и я очень надеюсь, что они исчезнут.

Я чувствую себя изуродованной, как Гуинплен из «Человека, который смеется» Виктора Гюго. Такое ощущение, словно у меня, как и у него, есть «выгребная яма боли и гнева в сердце и маска презрения на лице».

К счастью, мое посвящение продвигается семимильными шагами. Три-четыре раза в год в сокровенные дни, известные отцу, он говорит матери:

– Иди в свою комнату, Жаннин, и не выходи, пока я тебя не позову.

Потом он зовет меня в бальный зал, и я понимаю: это означает, что мы будем исполнять ритуал, который я про себя называю «ритуалом хрустального шара». Отец никогда об этом не говорит, так что я не знаю, действительно ли шар этот сделан из хрусталя. Он надевает белые перчатки, потом снимает с полки квадратную шкатулку из светлого дерева, которая стоит на большом книжном стеллаже.

Мы садимся лицом друг к другу. Отец снимает крышку. Затем, держа деревянное основание обеими руками, осторожно ставит его на стол; шар балансирует на своей опоре. Очень важно не коснуться его даже кончиками пальцев, чтобы не «нарушить его чистоту». Отец совершает круговые движения руками в нескольких сантиметрах от поверхности шара. Затем приходит моя очередь подхватывать эти движения по часовой стрелке. Когда отец чувствует, что нам следует «заново сбалансировать» энергии, я должна начать описывать круги руками в противоположную сторону.

Я не преступница. Когда Существа Света узнают меня, для этих шрамов больше не будет причин, и я очень надеюсь, что они исчезнут.

Я на самом деле не понимаю, для чего все это нужно, и, думаю, предпочла бы не знать. Какой-то инстинкт, кроющийся глубоко внутри меня, нашептывает: «Будь осторожна, если ты в это впутаешься, то не выберешься уже никогда, останешься запертой здесь навеки». Но в то же время я боюсь сделать что-то не так, потому что отец придает такое большое значение правильной ориентации энергий.

– Именно потому что Гитлер повернул в обратную сторону энергии свастики, у него ничего и не вышло, – говорит он.

Потом отец достает один из своих маятников. У него их десятки, но зеленый – с зеленым шнуром и в зеленом футляре – самый любимый. Когда отец раскручивает его вокруг шара, чтобы «перезарядить его энергией», я едва дышу, чувствуя, что что-то важное происходит прямо у меня на глазах. Далее он отсаживается подальше, оставляя меня одну смотреть на шар. Я должна неотрывно глядеть прямо на него и «открываться его учениям».

Однажды, концентрируясь на шаре, я вдруг слышу храп. Бросив быстрый взгляд на отца, чтобы убедиться, что он на самом деле спит, я решаю уступить своему дьявольскому любопытству. Этот шар – такая таинственная штука! Да хрустальный ли он? Мне обязательно нужно его потрогать. Я медленно подношу руки ближе; мое дыхание учащается. Если я коснусь его, все взорвется? Но я не могу противиться этому побуждению: я должна знать. И все равно слегка вздрагиваю, когда мои ладони вступают с ним в контакт.

Ничего не происходит. Мои пальцы не отваливаются.

Я заворожена этой странной субстанцией: это не стекло; она плотная и непрозрачная. Чуточку приподнимаю шар. И его тяжесть оказывается настолько неожиданной, что я заваливаюсь на сторону и едва не роняю его. Страх прошибает меня, и руки начинают дрожать под тяжестью шара. К счастью, отец продолжает храпеть. Продолжая держать шар, я ухитряюсь встать с места, не скрипнув стулом. Теперь я стою, крепко держа шар обеими руками, и пытаюсь снова насадить его на опору. Несколько минут силюсь поставить шар так, чтобы он не терял равновесия. Потом каким-то чудом нахожу правильный угол, и он идеально становится на место.

Когда я сажусь, скрежет стула будит отца. Он тихонько прокашливается и снова садится напротив меня. Я остаюсь неподвижна, словно под заклятием, приклеившись глазами к шару. Должно быть, отец замечает пот на моем лице и туман в глазах, потому что я слышу удовлетворение в его голосе, когда он говорит:

– Ага, вот так-то! Ты, наконец, открываешься ему…

К своему ужасу, я внезапно замечаю отпечатки своих пальцев на шаре. Меня же испепелят на месте – либо сам шар, либо отцовский гнев!

– На сегодня достаточно, – говорит отец, берясь за основание руками в перчатках. Исполняет некий намек на поклон, прежде чем убрать эту штуку обратно в шкатулку. Я бормочу, что плохо себя чувствую, и бегу в ванную; меня рвет.

Я медленно подношу руки ближе; мое дыхание учащается. Если я коснусь его, все взорвется? Но я не могу противиться этому побуждению: я должна знать.

Выходя из ванной, я ошарашенно вижу, что отец стоит на страже у двери. О боже! Шар выдал ему мое преступление! Отец испытующе смотрит на меня.

– Это хорошо, ты начинаешь понимать и принимать учение.

Я бормочу, что мне снова нужно в ванную. К моему удивлению, он с этим соглашается. Я слышу сквозь дверь его голос:

– Грязь из твоего разума и тела изгоняется. Это делает знание.

По ночам я иногда размышляю, не следует ли мне спуститься вниз с тряпкой и стереть свои отпечатки. Но так и не могу набраться храбрости и сделать это. Поэтому мой желудок растекается лужицей всякий раз, как отец зовет меня в бальный зал. Я представляю, как он открывает шкатулку, и шар пищит: «Она меня трогала!», или отец все-таки сам замечает отпечатки. В страхе я шумно сглатываю, по лицу катятся крупные бисерины пота.

А тем временем отец по-прежнему уверен, что я открываю свой разум знанию Посвященных. К счастью, мать к этому посвящению не допускается. Она бы сразу заметила эти грешные отметины.

Перисо

После двух лет болезненных, неуклюжих попыток мне, наконец, удается выполнить по три сальто три дня подряд. Отец вознаграждает меня, покупая пони, которому дает кличку Перисо. Артур умер два года назад; я тоскую по нему. Новый пони не вернет моего друга. Но отец этого не понимает.

Когда привозят Перисо, перед грузовиком открываются большие ворота. Продавец выводит маленькое животное с коричнево-белой шерсткой – оно больше напоминает собаку. Перисо – шетлендский пони, ему всего пара месяцев от роду.

– Вы должны подождать, пока ему не исполнится хотя бы шесть месяцев, прежде чем ездить на нем, иначе можете сломать ему спину, – предупреждает мужчина.

Отец придумал целую тренировочную программу. Перисо будет помогать нам со стрижкой травы: он привязан к большому железному столбу посреди лужайки с восьми утра до восьми вечера. Теперь, объясняет отец, он будет создавать «идеальные круги», пока пасется вокруг этой центральной точки. Я иду забрать Перисо из стойла, и мать прикрепляет к его недоуздку металлическую цепь. Но все идет не так, как планировалось: пони такой маленький, что вес тяжелой цепи заставляет его падать вперед на колени. Нам приходится смириться с тем, что цепь нужно заменить веревкой, но Перисо то и дело прогрызает ее и уходит бродить по территории усадьбы.

Хотя отец не признает этого открыто, он отказывается от своих планов «кругового выпаса» и вместо этого принимается тренировать Перисо, чтобы показать мне, как работает принцип условных рефлексов. За несколько месяцев до этого я должна была разметить круг трехметрового диаметра в ровной части сада. Отец хотел, чтобы там я тренировала свои сальто. Теперь он хочет, чтобы Перисо оставался внутри этого круга.

Он велит мне принести один конец электрического провода от изгороди и крепко держать пони за недоуздок. Всякий раз как Перисо заступает копытом за белую линию, я должна нанести ему удар электрическим током в грудь. Мать несет караул на другой стороне круга с хлыстом, которым вытягивает пони вдоль спины, если он пытается выступить из круга. Перисо напуган; он пятится и тоненько ржет. Несколько раз лягает меня и сильно кусает за руку. Этот шрам остался у меня до сих пор. Вынужденная мучить животное, я безмолвно прошу его о прощении.

В конечном итоге Перисо сдается. Теперь, когда я завожу его в круг, он опускает голову и остается там, не делая никаких попыток уйти. По вечерам отец зовет меня к себе в комнату и включает внешнее освещение этой ровной области сада, чтобы показать, как работает установка условного рефлекса. Часто идет дождь, и я смотрю, как вода бежит по гриве бедняги Перисо, понуро стоящего в своем кругу.

Во время этих жестоких тренировок мне позволено приносить пони только воду. Я шепчу ему, что, хоть мы с ним и не понимаем смысла этих упражнений, наверное, для них есть какая-то обоснованная причина, которой мы не видим. Перисо смотрит на меня печальными глазами, которые, кажется, вопрошают: «Почему?»

Его «почему» усиливает все остальные «почему», которые так долго и неотступно преследуют меня. Почему следует запирать Линду? Почему нужно привязывать Перисо? Почему мне не разрешается выходить за пределы усадьбы? Почему я не должна получать никакого удовольствия от еды? Почему Ив тушит сигареты о мое колено? Почему Раймон делает то, что он делает со мной? Почему в моей спальне не может быть никакого отопления? Почему мы не моемся? Почему никто не обнимает и не целует меня, как делают люди в книгах? Почему мне не позволено ходить в школу с другими детьми? Почему?

Но есть еще большее «почему»: почему моя мать так меня ненавидит? Вчера я показала ей, как у меня раздулось веко от укуса паука. Я посмотрела на себя в зеркало и сказала:

– Я выгляжу как чудовище.

– Если так ты себя видишь, – отозвалась мать ледяным тоном, – значит, это и есть настоящая ты – чудовище.

Почему мне не разрешается выходить за пределы усадьбы? Почему я не должна получать никакого удовольствия от еды? Почему Ив тушит сигареты о мое колено? Почему в моей спальне не может быть никакого отопления?

Мени Грегуар

Мое обязательное чтение пополняется автором, которого я мгновенно невзлюбила, – это де Сад. Отец, который всегда называет его не иначе как «маркиз де Сад», говорит о нем в восторженных выражениях.

– Вот человек, который по-настоящему все понял. Его никогда не могли обдурить ни бараны, ни манипуляторы! И потому-то он и попал в итоге в тюрьму…

Порой он берет одну из книг де Сада, выбирает какой-нибудь длинный пассаж – как правило, на философскую тему – и клочками промокашки отмечает начало и конец выдержки. Потом велит мне сидеть одной в бальном зале и читать его. Я ненавижу читать де Сада: он вымораживает меня до костного мозга, и единственное, чего я хочу, – это дочитать и пойти трижды стукнуть в дверь столовой, чтобы отец вышел и забрал книгу.

Отец хочет избавиться от моей «тупости»; она его сердит, и он надеется, что здравые мысли де Сада ему в этом помогут. Если мне случается продемонстрировать свою увлеченность персонажами, скажем, «Одиссеи», он отвечает:

– Прекращай верить в то, во что тебя хотят заставить верить другие. Пенелопа никогда не была верной женой, она спала со всеми своими поклонниками. Ни одна женщина не бывает верной. Что касается Телемаха, он был гомосексуалистом. И если пес Улисса вилял хвостом, завидев хозяина, то только потому, что надеялся, что тот бросит ему кость.

Я согласно киваю. Но Эдмон Дантес, Гаврош, Родольф, Пятница, Одиссей и Телемах по-прежнему остаются героями, которых я обожаю. Я разговариваю с ними внутри своей головы, и они отвечают. Я слушаю рассказы Телемаха о его странствиях с отцом. Хотелось бы мне, чтобы у меня тоже был отец, который брал меня с собой в приключения, умел бы бегать, прыгать…

Иногда я разговариваю и с Нэнси, с которой познакомилась в детективных историях о Нэнси Дрю. Но наши разговоры никогда не длятся долго. Словно между ее миром и моим нет никакой общей почвы. Я стыжусь себя и своей жалкой жизни в затворничестве, в то время как Нэнси такая красавица – с безупречными волосами, с многочисленными друзьями и отцом, который ее любит.

Эти разговоры с моими «невидимыми друзьями» начались, когда я была совсем маленькой. Первым человеком, который навещал меня, была Афина. Не отцовская Афина, держащая сферу знания у подножия лестницы, а Афина из «Одиссеи». Я обожаю ее, потому что она умна и красива. Она успокаивает меня, когда я начинаю паниковать. Когда расписание следующего дня оказывается слишком трудным, она дает мне здравые советы. Если, к примеру, приходится выходить в сад ночью и я никак не могу найти выключатель возле утиного пруда, я слышу, как она шепчет мне на ухо: «Считай шаги, чтобы не заблудиться. Ты знаешь, что нужно отмерить двадцать восемь шагов вправо, прежде чем ты дотянешься до выключателя…»

Я никогда не заикалась об этом в разговорах с родителями. Уверена, отцу не понравилось бы, что я разговариваю с кем-то еще. С тех пор как я прочла «Записки из подполья» Достоевского, я чувствую себя более уверенной в своем психическом здоровье. В этой книге герой беседует с отсутствующими слушателями по нескольку страниц подряд, и все же он не безумец. Он злой, а это – другое дело.

Иногда я также придумываю старшего брата, который успокаивает меня, когда я слышу странные звуки в доме и опасаюсь, что передо мной внезапно появится призрак. «Ничего плохого с тобой не случится, – говорит он. – Я здесь». Еще у меня есть школьные подружки, и мы шепчемся с ними, спускаясь по лестнице, сплетничая о директоре, строгом «мсье Дидье», который накажет нас, если мы будем слишком шуметь, и о нашей учительнице «мадам Жаннин», которая непременно на нас донесет. Мы хихикаем, хоть нам немного и страшно.

Но сильнее всего я бываю растрогана, когда втайне слушаю радио и слышу все эти чудесные голоса, кипящие жизнью. Мать сумела избежать пристальной слежки отца и купила маленький транзисторный приемник, который каждую ночь берет с собой в комнату, чтобы послушать свою любимую программу. Днем она прячет его в классе, потому что, хотя отец может решить обыскать наши спальни в любое время, по какой-то таинственной причине он никогда не обыскивает класс. Мать все чаще и чаще оставляет меня днем одну, так что я быстро делаю домашнее задание, а потом в оставшееся время слушаю радио. Она ничего не подозревает.

Иногда я также придумываю старшего брата, который успокаивает меня, когда я слышу странные звуки в доме и опасаюсь, что передо мной внезапно появится призрак. «Ничего плохого с тобой не случится, – говорит он. – Я здесь».

По случайности я натыкаюсь на программу Мени Грегуар – ведущей, которой звонят по телефону слушатели и рассказывают истории своей жизни. Я совершенно заворожена. Для меня Мени – обладательница самого прекрасного голоса в мире, и она в мгновение ока уносит меня из этого дома туда, где отцу меня не достать.

Больше всего я люблю, когда Мени говорит: «Я никого не осуждаю». Она кажется мне одновременно очень доброй и очень твердой в своих взглядах. Люди, которые пишут и звонят ей, похожи на меня: они напуганы, кажутся себе глупыми, уродливыми, нелюбимыми. И Мени «понимает» их, никогда не обвиняя в трусости или слабости. Она дает им простые, осмысленные советы. Кажется даже, что они ей небезразличны. Впервые в своей жизни я осмеливаюсь надеяться, что где-то в мире может найтись человек, который если и не полюбит меня, то хотя бы не будет считать меня дурой или ненавидеть. Мени – как великая Афина, но в ней есть еще и теплота.

Впервые в своей жизни я осмеливаюсь надеяться, что где-то в мире может найтись человек, который если и не полюбит меня, то хотя бы не будет считать меня дурой или ненавидеть.

Возвращаться после этого в отцовский мир болезненно тяжко. В данный момент Перисо служит подопытным в разных экспериментах, кулинарных и алкогольных. Поскольку он упрямо отказывается от своей роли газонокосилки, отец решает, что пони должен забыть о своих инстинктах и стать всеядным. Отец хочет доказать мне, что сама природа не в силах сопротивляться его силе. Перисо привыкает есть нашу пищу, и ему по вкусу омлеты. Однако его любимое блюдо – то же, что и у меня: спагетти с томатным соусом.

Однажды отец заказывает Убийце привезти конины и велит матери приготовить ее. Затем нас торжественно призывают в свидетели важнейшего научного эксперимента. Отец наполняет оловянную миску мясом и добавляет томатный соус. Перисо съедает все с жадностью, и отец победно поворачивается ко мне:

– Видишь, каковы они, живые существа? Ты думаешь, что Перисо такой милый и так тебя любит, но он не задумываясь съел бы тебя, если бы мог – ведь он с удовольствием ест себе подобных! И люди такие же, они каннибалы, всегда готовые предать и сожрать тебя. Понимаешь теперь, почему нельзя доверять никому, кроме меня?

Я отвечаю:

– Да, понимаю.

Но нет, я не понимаю, почему отец так счастлив, что сделал из Перисо каннибала. Когда он рассказывает, как его собственный отец обманом заставил его съесть своего любимого ручного кролика, он делает это весьма эмоционально. А теперь словно пытается перещеголять этого жестокого человека.

Еще Перисо должен каждый день пить алкоголь и проходить испытание белым вином – как и я. Он быстро привыкает пить белое вино, красное вино, разбавленный «Рикар» и глинтвейн, но наотрез отказывается от чистого «Рикара». Когда он пытается уклониться от этого напитка, нам троим – матери, Раймону и мне – приходится держать его, чтобы влить алкоголь ему в глотку. Стоит нам отпустить Перисо, как он разражается самым душераздирающим визгом. Ему никогда не удается пройти прямо по белым линиям, и он часто валится вперед, носом в землю. Отец крайне разочарован.

Перисо разочаровывает и мать – тем, что категорически отказывается позволить кому-либо ездить на себе верхом. Несмотря на неистовую порку хлыстом, седло на него надеть невозможно. Он кидается на мать или хватает зубами отцовские брюки – короче говоря, они ничего не могут с ним сделать. В конце концов они отступаются.

«Венгерская рапсодия»

Уже три года – с моих семи лет – Ив учит меня музыке; три года он измывается надо мной по нескольку раз в неделю. Он всегда выходит из себя, когда у него нет денег. А деньги, похоже, ему нужны постоянно: он вечно в долгах, и его преследуют судебные приставы. Отец предлагает ему и его жене Мирей комнату на втором этаже в обмен на восемь часов музыкальных уроков в день, за исключением, разумеется, тех дней, когда Ив играет на местных танцах. В итоге Ив на несколько месяцев перебирается в наш дом. Это кошмар. Я едва не начинаю ненавидеть музыку.

Мое расписание перевернуто вверх тормашками ради того, чтобы вместить его занятия. Когда Ив уезжает играть, я могу с облегчением вздохнуть на пару дней. Но стоит ему вернуться, как я снова оказываюсь в аду. Он словно мстит мне за лишнюю работу, навязанную ему отцом. Когда я играю на рояле, он хватает меня за волосы и оттягивает голову назад, вопя: «Что я тебе только что сказал?!» Иногда он заставляет меня стоять больше часа подряд, играя на ужасном аккордеоне, который весит двенадцать килограммов.

Восемь часов в день мы занимаемся попеременно на фортепиано, аккордеоне, кларнете, саксофоне и трубе. Есть еще двенадцатиструнная гитара – настолько огромная, что я даже не могу охватить пальцами ее гриф. Сверх этого отец находит еще одно применение постоянному присутствию Ива: я начинаю заниматься на ударных и органе с педальной клавиатурой – и то и другое он поручает купить Иву.

Я очарована двойной клавиатурой органа. Благодаря своему близкому знакомству с фортепиано и заданиям по сольфеджио, которые давала мне мадам Декомб, я даже довольно бегло читаю трехстрочные партитуры. Баховскую Кантату 147 я расшифровываю с относительной легкостью. Ив изумлен и спрашивает, учила ли я уже эту пьесу.

– Нет, но я вспоминала то, чему учила меня мадам Декомб.

Он замечает почтительный блеск в моих глазах, когда я упоминаю ее, и впадает в бешенство, расшвыривая лежащие на рояле ноты по всей комнате. Когда я вижу на полу свою драгоценную «Венгерскую рапсодию», у меня перехватывает дыхание. Ив стразу же замечает это и с ненавидящим взглядом хватает ноты и разрывает их в мелкие клочки.

Вторая «Венгерская рапсодия» Листа является для меня священным воспоминанием. Мадам Декомб подарила мне ее давным-давно со словами: «Вот ради чего ты трудишься. Однажды мы поработаем над ней вместе». Когда мне грустно, стоит лишь подумать об этих нотах – и у меня хватает духу держаться. Словно она говорит мне, что другая жизнь возможна, и я не обречена оставаться здесь вечно.

Не знаю, почему мне приходит в голову обратиться к Мирей, жене Ива. На самом деле ей не разрешается со мной разговаривать, и она рискует быть избитой своим скорым на расправу мужем. Но я все равно незаметно передаю ей маленькую записку, в которой прошу раздобыть для меня клейкую ленту. В доме такой нет, но у Ива она есть, я видела, как он подклеивал ею ноты. Мирей удается тайком сунуть мне бобину ленты.

От ее доброты у меня заходится сердце. Однако, по-прежнему тревожась, я прошу ее не говорить об этом никому. Она прикладывает к губам палец и шепчет:

– Не волнуйся, я понимаю.

Той ночью я склеиваю свою драгоценную «Рапсодию», кусочек за кусочком, как пазл. Закончив, я прячу ее в сборнике этюдов Черни. Ив их терпеть не может, так что невелик риск, что он когда-нибудь их откроет.

Мне уже десять лет, и я отваживаюсь делать вещи, о которых всего пару месяцев назад мне и не мечталось. По ночам, к примеру, хоть мне и по-прежнему не разрешается выходить из спальни, я встаю и иду на «прогулку» по дому. Это прогулки не ради удовольствия: я получаю синяки, ударяясь о стены, но надеюсь, что мне удается наставить пару синяков и этому проклятому дому. Я ненавижу его и хочу, чтобы он знал, что́ я чувствую.

Мне уже десять лет, и я отваживаюсь делать вещи, о которых всего пару месяцев назад мне и не мечталось. По ночам, к примеру, хоть мне и по-прежнему не разрешается выходить из спальни, я встаю и иду на «прогулку» по дому.

Совершаю я и худшие проступки. Когда по ночам не слишком холодно, я поднимаю жалюзи – со всяческими предосторожностями, чтобы они не скрипнули. Вылезаю через окно и спрыгиваю на крышу веранды. Оттуда я могу соскользнуть на крышу конуры и на землю. После всех тех лет, когда отец заставлял меня ходить по ночам по саду, я без труда нахожу дорогу в темноте.

Хотя мне по-прежнему страшновато, страх вскоре перевешивает радость быть свободной. Линда подбегает поздороваться со мной, и мы вместе идем искать Перисо, который спит стоя возле курятника. Конюшни он обычно избегает, потому что очень боится оказаться запертым. Но когда пони видит нас на одной из этих ночных прогулок, он направляется к конюшне по собственному желанию и ложится на солому. Тогда мы с Линдой можем вдвоем угнездиться у его брюха и урвать пару минут ничем не омраченного счастья.

Я беспокоюсь насчет частых наказаний Перисо за то, что он отказывается пить неразбавленный «Рикар» или кусает Раймона: его запирают между внешней дверью конюшни и зелеными воротцами внутри ее. Я ненавижу это узкое пространство: именно здесь Раймон любит притаиться, дожидаясь, когда хочет поймать меня. Перисо стоит там, заключенный в темноте, иногда по трое суток подряд.

Отец по-прежнему настаивает, что пони должен «стричь» траву в разных местах, в частности перед скамейкой рядом с верандой. Если он не пасется на этих участках, то навлекает на себя новые наказания. Прежде чем снова забраться в свою комнату, я делаю крюк к лужайке и срезаю траву вокруг скамейки ножницами из конюшни, по одной охапке за раз. Отец каждый день придирчиво разглядывает траву и кажется удовлетворенным. Он верит, что его система выработки рефлексов работает: Перисо всеяден и проявляет все меньше и меньше охоты есть траву – за исключением тех мест, где отец хочет видеть ее скошенной.

Аспирин

Ив и Мирей каждый раз уносят еду к себе в комнату на втором этаже. Они очень скрытные и избегают находиться в одних помещениях с нами. Но по вечерам мы порой слышим, как они ссорятся за закрытыми дверями. Наверное, с женой Ив не добрее, чем со мной. Порой по утрам Мирей спускается в столовую с синяком под глазом и унылым видом.

Она добрая женщина, чуть полноватая, с широкой костью, парикмахерша по профессии. Ее темно-каштановые волосы меня интригуют. Мне хотелось бы иметь красивые волосы средней длины, как у нее, как у девушек в каталоге «Ла редут». Отец всегда запрещал мне и матери укорачивать волосы хотя бы на сантиметр.

– У шлюх короткие волосы, и вот потому-то во время войны…

Его логика озадачивает нас. В общем, мы носим волосы длиной до талии. Нам даже велено прикасаться к ним как можно реже, а мыть только раз в месяц. Мать всегда убирает волосы наверх, а мои всегда заплетены в косы, потому что «распущенные по плечам волосы – для распущенных женщин». Что касается наших лбов, волосы с них нужно убирать, чтобы «не мешать свободной циркуляции интеллекта». По словам отца, «пара занавесок перед глазами удерживает внутри глупость».

Однажды после урока немецкого я собираюсь с мужеством и озвучиваю святотатственную просьбу: спрашиваю отца, позволит ли он Мирей немного подстричь меня. Он свирепо глядит на меня.

– Ты действительно этого хочешь? Ну хорошо, – просто говорит он.

Проходят дни, но я не осмеливаюсь напомнить отцу, что он дал разрешение. Потом, наткнувшись на Мирей в коридоре, он окликает ее:

– Есть у тебя минутка?

Она заметно бледнеет. Думаю, она боится его еще сильнее, чем я.

– Есть у тебя эти твои парикмахерские штучки? Пойди и принеси их. Ты позаботишься о Мод.

Мирей расслабляется:

– О да, с удовольствием. Но мне вначале нужно вымыть ей голову…

– Нет необходимости, – перебивает отец.

Мирей возвращается со своей сумкой.

– Обрей ей голову! – рявкает он.

Она на миг застывает, потом говорит дрожащим голосом:

– Я могла бы сделать ей хорошенькую коротенькую стрижку…

– Обрей ей голову.

Когда Мирей пробегает ножницами по моей голове, я вижу в зеркале страдание на ее лице. Мои длинные светлые волосы падают, как жгуты пакли, которой мы оборачиваем водопроводные трубы на зиму, чтобы не дать им замерзнуть. На себя я смотреть избегаю, сгорая со стыда. Но ведь я не спала с немцами. Если отец подвергает меня тому же наказанию, что и этих недостойных женщин, о которых он иногда рассказывает, значит, я должна быть совершенно никчемной. Наверное, меня наказывают за унизительные переживания, которые я терплю с Раймоном…

Я жду, пока она закончит. Поднимаю голову – и каменею. Я не узнаю собственного лица, которое стало еще уродливее, чем прежде. На моем скальпе отчетливо видны десятки маленьких шрамов, которые я сама нанесла себе в детстве, когда билась головой о стены. Следующую пару недель голова у меня немилосердно чешется. Я чувствую себя все более и более чужой в собственном теле и избегаю зеркал еще усерднее, чем прежде.

Родители, должно быть, довольны, поскольку они терпеть не могут, когда я смотрюсь в зеркало. Если отец застает меня перед зеркалом, он ядовито гундосит песенку «Вы видели новую шляпку Зозо?»[7]. Я полна стыда. Теперь Мирей старается не встречаться со мной, словно терзается чувством вины при виде моего голого скальпа.

Вновь отрастающие волосы не такие светлые, как раньше. Теперь они светло-русые, что, похоже, вызывает у родителей сильнейший ужас. Всякий раз, упоминая Бландину, отец многословно воспевает ее сияющие волосы и бросает неодобрительный взгляд на мою голову. Все женщины-посвященные очень светловолосы. В детстве у матери волосы были светлые почти до белизны, и у меня такое чувство, что именно поэтому отец и выбрал ее как мою будущую мать. Я тоже была очень светлой блондинкой, но теперь это не имеет никакого значения.

Когда мои волосы отрастают, я агрессивно кромсаю локоны, падающие на лицо, так что теперь они выглядят как какая-то безумная лесенка. Я врезаюсь ножницами в их густую массу как попало, оставляя проплешины то на боку, то на макушке. Я почти что получаю удовольствие, обезображивая себя. Брови, которые потемнели давным-давно, я выдираю маленькими плоскогубцами, которые стянула из подвала и прячу под ковриком на втором этаже. Теперь мои глаза похожи на совиные. Что до уродства, уродливее и быть не может. Отец, похоже, ничего не замечает. Мать же, напротив, торжествует: вот и доказательство, что я сумасшедшая!

Отец снова велит мне идти помогать Раймону. Я спускаюсь в подвал за инструментами, и он возникает прямо позади меня. Я в ловушке. Всякий раз в такие моменты какая-то часть меня умирает. Вдруг я слышу, как открывается дверь в другой части подвала. Раймон пыхтит, точно пес, и ничего не слышит. Наконец-то случится что-то, что положит конец этому кошмару! Я узнаю шаги матери, я спасена: она, наконец, узнает, что́ мне приходится выносить. И для него все будет кончено.

Я не узнаю собственного лица, которое стало еще уродливее, чем прежде. На моем скальпе отчетливо видны десятки маленьких шрамов, которые я сама нанесла себе в детстве.

Вот она… Мать видит меня, наши глаза встречаются, и… она отводит взгляд. Похоже, она позабыла, зачем пришла сюда, и уходит.

Лишь пара секунд прошла с тех пор, как я услышала звук открывающейся двери. Я падаю в самую бездну отчаяния. Не может быть, чтобы мать не заметила Раймона, прижимающегося ко мне сзади, обхватившего меня рукой за талию. Она должна была видеть мою беду… Значит, я настолько дурна, что не заслуживаю даже маленькой помощи?

* * *

Приближается зима. Отец по-прежнему боится снайперов и настаивает, чтобы механические жалюзи на всех окнах, выходящих на улицу, были опущены, прежде чем зажигать по вечерам свет. Теперь я ответственна за это дело – крутить заржавелые старые скрипучие рукоятки, опуская их. Порой отец встревоженно наблюдает, как я все кручу и кручу их. Потом однажды объявляет: «Отныне и до весны будем держать жалюзи закрытыми». У меня сердце падает при мысли, что придется проводить зиму в этих ледяных комнатах, которые отныне будут погружены во тьму.

Мой разум постоянно воспроизводит тот взгляд, которым мы с матерью обменялись в подвале. Она видела меня – и отвела глаза… А видела ли она меня? Как она могла уйти и бросить меня в лапах этого грязного вампира? Или мне это привиделось?

По утрам мы прислуживаем за утренним ритуалом отца в унылом полумраке. Я боюсь уронить гладкую миску с его мочой. Меня переполняет отвращение к нему, к себе, к этому дому и всему миру. Когда я иду опорожнять горшок в туалет, мне порой бывает так дурно, что я иду слишком быстро и проливаю часть содержимого миски на ноги. В ужасе останавливаюсь. У меня нет другой пары брюк или туфель, чтобы переодеться. Моя одежда будет смердеть этой чудовищной вонью; она будет липнуть к коже и заклеймит меня навсегда. Теперь мне дурно все время.

Еще только сентябрь, но температура уже падает. Я все еще должна плавать по тридцать минут трижды в неделю до самого октября. Я ныряю в черную воду, словно бросаюсь в бездну. Холод будет вечным. Иногда я думаю, что единственное, что нужно сделать, – это остаться под водой и перестать дышать…

Тянутся дни, тусклые и серые. Моя природная радость угасла раз и навсегда. Что бы я ни делала, завтра будет таким же, как все остальные дни, а то и хуже. Только чтение дает мне возможность спасаться, но в тот момент, когда я закрываю книгу, гнетущая жизнь снова хватает меня за горло. Читая «Рюи Блаза» Виктора Гюго, я чувствую, что меня убивает яд, который он принимает. И умираю вместе с Ромео, когда он осушает роковой флакон. Я хочу вырваться отсюда, и смерть была бы для меня единственным способом бегства. Но как же мне отравиться? Где взять флакон со смертельным зельем?

Тянутся дни, тусклые и серые. Моя природная радость угасла раз и навсегда. Что бы я ни делала, завтра будет таким же, как все остальные дни, а то и хуже.

За отсутствием яда я прибегаю к аспирину – единственному лекарству в доме. Его запас хранится в ящике в гостевой комнате. Однажды мне удается забраться туда на пути вниз из класса и стащить почти полную коробку. Я решаюсь: сегодня тот самый день.

Вечером я достаю коробку из-под матраца, где прятала ее. Откладывать нельзя, поскольку мать иногда осматривает мою постель. Но я не подумала принести с собой воды. Все равно проглатываю пару таблеток. Но третья встает поперек горла. Придется отложить бегство на завтра. Я прячу коробку рядом с камином. На следующий день я никак не могу найти подходящую емкость для воды. Наконец мне удается спрятать пенал с карандашами под жилетом и наполнить его водой из-под крана в ванной, прежде чем вернуться в спальню.

Вместо того чтобы читать, я принимаю таблетки одну за другой, экономно расходуя воду. Ложусь в кровать и представляю, как родители находят меня в коме, зовут на помощь и везут в больницу. Они обеспокоены, они заботятся обо мне. Я спасена, и завтра не похоже на сегодня.

Но тут же другой образ захватывает мое сознание: родители в ярости, они оставляют меня страдать, я корчусь в муках целую вечность. Под конец оправляюсь без всякого постороннего вмешательства, и мое обучение становится еще более суровым! Нет, завтра не будет таким, как сегодня, оно будет еще хуже. Я снова встаю и прячу розовую упаковку под ковер: если они не узнают, что́ я приняла, у меня будет больше шансов умереть.

Я рассчитываю мягко соскользнуть в забытье, но разум принимается бороться, как обычно делает во время моих тренировок «алкоголь и воля». Одна часть меня готова сдаться, но другая крепится, поскольку обдумывает последствия: что, если Линда останется запертой, что, если никто никогда не выпустит ее снова и она умрет, утратив разум? Кто будет кормить Бибиш и ее котят?

Всю ночь я мечусь между кошмарами, то засыпая, то просыпаясь. В шесть утра открываю глаза. Я по-прежнему здесь, день снова начинается – такой же, как всегда. Чувствую я себя немного странно и думаю, что, возможно, я умру позже. Но наступает вечер, и я падаю от изнурения.

Не могу даже умереть как следует.

Ницше

Когда мои учебные курсы по переписке противоречат учению отца, мать «исправляет положение». Например, учебник истории описывает Верцингеторига как отважного воина и талантливого полководца, который противостоял римским легионам. Но мать категорически объявляет: «В действительности он был просто идиотом, каких мало». Если я указываю, что в моем учебнике Жанна д’Арк умирает на костре, в то время как отец говорит, что она была спасена тамплиерами, она фыркает: «Не трать зря время. В любом случае, теперь это уже не имеет никакого значения».

Несмотря на жесткие ограничения моего чтения, мой разум полон идей, часть которых отец счел бы неприемлемыми.

– Ты не должна себя вести так же, как бараны, и верить всему, что тебе говорят.

С другой стороны, я должна слепо соглашаться со всем, чему он меня учит, начиная с его религиозных идей.

– Возьмем Бога и дьявола, которых большинство людей считают противоположностями: в действительности они есть одно и то же, поскольку оба они – эманации Великого Архитектора Вселенной.

Понятие «милосердного Бога» было придумано церковью, чтобы «усмирять людские умы», говорит он мне. В то же время понятие о дьяволе было намеренно «дьяволизировано», чтобы подавлять творческое начало. Например, инквизиция использовала эту концепцию, чтобы преследовать великих мыслителей, которые искали иные ответы на фундаментальные вопросы. Поступая так, она тормозила прогресс человечества.

В действительности мир является творением Великого Архитектора Вселенной. Люцифер, который эманирует из него, был мастером света, но оступился со своего пути. Нужно с осторожностью относиться к тому, что люди говорят о Люцифере. Только Великие Посвященные могут распознать его руку в определенных поступках – таких, например, как искушение развернуть энергии не в ту сторону.

Что касается Иисуса, он действительно существовал: он был хорошим человеком, Посвященным, но не сыном Божиим. Тупые люди распяли его на кресте, но я не должна воспринимать все эти истории о распятии буквально. Отец пространно объясняет, что, если подвесить на крест мужчину весом в восемьдесят два килограмма, проткнув его ладони парой гвоздей, его плоть прорвется, и он упадет с креста лицом вперед. Распятие не могло происходить именно так. На самом деле Иисус был привязан к кресту веревкой. Аналогичным образом Мария была хорошей женщиной, но совершенно точно не девственницей!

Поскольку бараны не способны осознать значимость серьезной идеи, церковь кормит их сенсациями: больше их ничто не интересует.

Что до Адама и Евы, ангелов и святых, то – за исключением редких и немногочисленных Посвященных, таких как Бландина, – это в основном сказки, которые нужны, чтобы занять глупые умы. Достаточно только взглянуть на Лурдес, «превосходный пример святилища глупости, построенный, чтобы выманить у неудачников их деньги и набить карманы церкви…».

При всем при том в церкви есть и кое-что хорошее. Возьмем, к примеру, соборы. Они возведены на «энергетических местах» строителями, наследниками древних традиций, восходящих к архитектору Хираму Тирскому, который выстроил идеальный храм в Иерусалиме в честь прибытия царицы Савской. Отец, его современное воплощение, знает, о чем говорит. Давным-давно соборы были местами посвящения. Если Посвященные оказывались недостойными своего учения, со свода на них могли посыпаться камни. Соборы также были священными местами, где бедные и несчастные могли укрыться от несправедливости мира.

Но проблема церкви в том, что она не может мириться с существованием Посвященных, независимых от ее власти. Взглянем на историю катаров, истинных Носителей Света, которых истребляли тупые католики. Катары, будучи Посвященными, могут перерождаться. Из жизни в жизнь они совершенствуются и аккумулируют ценное знание. Церковь явно боялась их силы, но не преуспела в искоренении катаров. Их орден выжил, уйдя в подполье.

Поскольку бараны не способны осознать значимость серьезной идеи, церковь кормит их сенсациями: больше их ничто не интересует.

То же относится и к ордену тамплиеров. Все они – сверхчеловеки. Вся их организация основана на секретности – почему они и не были на самом деле истреблены вопреки утверждениям учебников истории. Они просто ушли в подполье и до сих пор существуют и незаметно действуют. Мой отец – тому доказательство. Если я буду усердно следовать его учению, то тоже стану тамплиером и получу доступ к тайнам Вселенной.

Когда отец говорит о Существах Света, он настаивает, чтобы я не отводила от него глаз, даже не моргала. Глубоко внутри меня срабатывает тревожная сирена, и я втайне сопротивляюсь тому, что он говорит. Но какая-то часть меня не может не слушать эти странные и удивительные истории.

Такие как история Ноя, истинно великого Посвященного, которую Библия трактует неверно. Ной был ясновидящим, он мог распознавать Существ Света, как в человекообразной, так и в животной форме. Он свел их вместе в Ковчеге, зная, что все творение будет уничтожено, поскольку оно испорчено ненасытной жаждой богатства. Ной пожертвовал собой: как и мой отец, он удалился от мира, чтобы присматривать за своими протеже, дабы жизнь на земле могла начаться заново после потопа.

В глубине души я восхищаюсь Ноем. Я восхищаюсь Изидой, вдовой Осириса и матерью всех масонов. Меня иногда вызывают в бильярдную, чтобы рассказать о Гермесе Трисмегисте. «Гермес Трижды Величайший» – так называет его отец. Тихий голосок внутри меня цинично хмыкает: «Опять это число три!» Но я на самом деле благоговею при виде огромной книги, которую отец раскрывает передо мной.

В нижней части титульной страницы я вижу слова: «Дидье и компания, книготорговцы и издатели». Значит, мой отец написал эту чудесную книгу! Я должна прочесть ряд довольно туманных пассажей и погладить определенные страницы, совершая круговые движения по часовой стрелке (ну вот, опять!). Его низкий голос проникает прямо в мою голову, говоря, что в этой книге содержатся все ключи к истинной мудрости. К великой алхимии. К пониманию Вселенной. Знание, содержащееся на этих страницах, перейдет в мой разум. Я должна принять его; я должна раскрыть свой ум.

После этих уроков я ухожу расстроенная и встревоженная. Потом отец заставляет меня рассказывать наизусть тайные коды, которые помогут мне впоследствии узнавать масонов: если я услышу, как кто-то говорит «идет дождь», я должна ответить: «Я не умею ни читать, ни писать, знаю лишь буквы, дай мне первую букву, а я дам тебе вторую». Если кто-то пожмет мне руку особым образом, я должна сказать: «Мне семь лет». Эти уроки я нахожу волнующими: они означают, что когда-нибудь я отсюда выберусь и встречусь с другими людьми. В основном, конечно, с Посвященными, но и они лучше, чем ничего.

Мне задано читать «За гранью добра и зла» Ницше. Ницше – важный философ, и отец убежден, что он «поможет мне превзойти себя». Мне понравилась книга «Так говорил Заратустра», которую я читала в девять лет. Мне ошеломили слова «Бог умер» и очаровали разговоры с животными. Я не всегда схватывала смысл предложений, но наслаждалась тем, как они звучали, например: «Я люблю человечество». Ницше часто пишет «я люблю».

Это слово, которое никогда не используется в нашем доме, просачивается в мое сознание, как теплый мед. Даже слово «сверхчеловек» имеет не тот жесткий, резкий звук, слетая с уст Заратустры, как тогда, когда его произносит мой отец.

Я рада, что мне предстоит прочесть еще одну книгу Ницше. Я говорю себе, что эту наверняка пойму лучше. Но не тут-то было. Отец думает, что я прекрасно поняла смысл прочитанного. Он рассказывает мне историю Натана Леопольда и Ричарда Лёба, двух молодых американцев, завороженных концепцией сверхчеловека, который настолько хорошо владеет своими эмоциями, что способен совершить идеальное преступление.

Леопольд и Лёб хотели доказать собственное превосходство, убив четырнадцатилетнего мальчика. Но это преступление было далеким от совершенства, поскольку один из них был слаб. Вскоре их арестовали, и весь мир, затаив дыхание, следил за судом над ними. Отец с восхищением говорит о Леопольде, «истинном ученике Ницше», рассматривавшем убийство как акт, полный смысла, который позволит ему стать сверхчеловеком. Напротив, к Лёбу – «последователю», а следовательно, «чудовищу» – он не питает ничего, кроме презрения. Доказательством этого является то, что Леопольд менялся и развивался в те годы, которые провел в заключении, и теперь живет свободным и продолжает стремиться к свету, в то время как Лёб был убит в тюрьме.

Отец заставляет меня рассказывать наизусть тайные коды, которые помогут мне впоследствии узнавать масонов.

На самом деле мне непонятна его мысль. Отец предостерегает меня против попытки доказать превосходство путем совершения идеального преступления? Или на самом деле полагает, что мне следовало бы его совершить? Эти вопросы мучают меня. Когда я, вздрогнув, просыпаюсь после повторения сна о том, что тела родителей лежат под столом в классной комнате, мне оказывается еще труднее стряхнуть с себя ужас. Пару мгновений я пребываю в кошмарной убежденности, что убила их сама… В рамках своего посвящения… В рамках становления сверхчеловеком.

Отец предостерегает меня против попытки доказать превосходство путем совершения идеального преступления? Или на самом деле полагает, что мне следовало бы его совершить?

Матильда

Мои медитации на смерть по-прежнему проходят раз в месяц. Я должна оставаться неподвижной, чтобы мертвые согласились войти в меня. Они входят с одной стороны, размещают свои учения и выходят с другой. Поскольку я «чиста», я буду естественно впитывать только «ясность» их учений.

Отец снова поднимает вопрос моих ужасных шрамов. Он считает их полезными: благодаря им он узнает меня где угодно. Поскольку я «отмечена с обеих сторон», когда бы он сам или один из Избранных Духов, которые учили его, ни вошел в меня, он сразу же поймет, кто я, и будет чувствовать себя в безопасности. Эти духи должны быть крайне бдительными и избегать прохождения через кажущихся чистыми личностей, которые в действительности суть дьявольские ловушки, тщательно расставленные «мастерами-охотниками». Избранные Духи рискуют оказаться запертыми внутри этих «демонических» ловушек, которые смогут затем высосать всё их знание. Это было бы катастрофой для Вселенной.

Даже не знаю, что для меня предпочтительнее – знать причину, по которой меня следует мучить в подвале, или не знать. Эти духи пугают меня почти так же, как крысы. Я не хочу, чтобы какие-то мастера проходили сквозь меня, хоть бы и Избранные. Мне грустно за отца, который кладет столько трудов, чтобы вдолбить в столь недостойную «Избранную» свои драгоценные знания.

В то же время я втайне негодую на него за то, что он швыряет меня, задыхающуюся, в это море ужаса. Когда я засыпаю, всевозможные духи – добрые и злые, светлые и темные – кишат в моей голове. Мне невероятно трудно отключиться от звука отцовского голоса. Посреди ночи позади моей подушки бесшумно расходятся стены. Оттуда высовываются две руки, сжимают мою голову и начинают тянуть назад. Я борюсь и пытаюсь кричать, но из моего рта не вылетает ни звука. Меня втягивают в стену, и она смыкается вокруг меня – я замурована заживо, и никто не знает, что я там.

Этот новый кошмар возвращается так часто, что я боюсь засыпать. Я пытаюсь что-то изменить, ложась головой в изножье кровати. Там между кроватью и камином остается довольно большое пространство. Но теперь по ночам раскрывается камин, и оттуда появляются призрачные руки, тянутся ко мне и охватывают мою голову. Они волокут меня к камину и затаскивают внутрь. В конце концов я оказываюсь в скрытой камере, о существовании которой никто не знает.

Я больше не могу это терпеть. Если бы я только могла заставить себя умереть силой воли! Если бы только мой разум мог унести меня далеко-далеко от этого места, которое я ненавижу, и забрать Линду! Мне нужно тренировать свои психические силы – не для того чтобы стать повелительницей мира, а для того, чтобы помочь нам спастись. Я нахожу применение отцовским упражнениям: фокусирую всю свою волю до последней капли, словно сжимая свой мозг. Плотно зажмуриваю глаза, воображаю, как мои шрамы вскрываются и вся я выливаюсь через них. Я становлюсь текучим телом, которое струится, перетекая в конуру, забирает с собой Линду… И мы с ней вместе просыпаемся где-то в другом месте.

Даже не знаю, что для меня предпочтительнее – знать причину, по которой меня следует мучить в подвале, или не знать. Эти духи пугают меня почти так же, как крысы.

В иные моменты я зарываюсь прямо внутрь себя, все глубже и глубже, словно нахожусь внутри ледяной горы. Мои жизненные функции замедляются. Отец говорил мне, что некоторые узники ухитрялись таким образом ускользать из концентрационных лагерей. Они замедляли сердечный ритм настолько, что их считали мертвыми, грузили на телеги вместе с другими трупами и сбрасывали в братские могилы. Оказавшись там, они разогревали свои тела, воображая под собой костер. Возвращались к жизни и бежали. Так что я тренируюсь делать сердцебиение все более и более слабым, но пока не смогла сообразить, как забрать с собой Линду.

Я больше не могу терпеть наши трапезы. Я по горло сыта тем, что меня заставляют съедать все до крошки. Что вынуждена глотать, давясь, отбивную, которую мать жарит до тех пор, пока она не станет жесткой, как подошва, и подает плавающей в подгорелом масле. Глядя на меня кинжально-пронзительным взглядом, отец говорит:

– Съешь все, у тебя меньше минуты, чтобы закончить.

В ярости я запихиваю в рот всю отбивную целиком. Она не лезет в горло. Я давлюсь. Помогите, я не могу дышать! Дыхательное горло перекрыто. Я задохнусь… Отец не двигается. Под конец я сую пальцы в рот, стараюсь ухватить кусок мяса, засевший в глотке, и, наконец, мне удается выудить его на тарелку. Голова кружится.

– Подбери это, пойди и выброси в туалет, – велит отец.

Я по горло сыта тем, что приходится заглатывать все подряд, как машина. Своим удушьем и рвотой под презрительным взглядом отца. Каждую пятницу происходит битва – в этот день мать готовит еще одно блюдо, которое я ненавижу: рыбу в горчичном соусе. Годами я подавляла тошноту, но теперь больше не хочу. Я ничего не говорю, но сижу, скрестив на груди руки. Обед подходит к концу, и мать убирает со стола. Отец говорит свое обычное:

– Ты не встанешь из-за стола, пока не съешь все.

Он остается сидеть напротив, сверля меня взглядом. Решительная, я не поднимаю головы. Проходят часы. Гложущая внутренняя ярость обращает меня в камень. Под конец отец поднимается, приказав:

– Не шевелись.

Отлично, я не буду шевелиться. Настает время ужина. Они едят, сидя передо мной, притворяясь, что не видят меня. Мне плевать; единственное, о чем я думаю, – это о том, как отчаянно мне нужно в туалет. Они поднимаются наверх, чтобы ложиться спать, и я должна помочь в отцовском ритуале отхода ко сну. Должно быть, это единственный раз, когда я рада опорожнить его горшок, и использую эту возможность, чтобы сходить в туалет. Затем мать отводит меня вниз и вновь усаживает перед моей тарелкой. Я остаюсь в темной столовой, напротив этой ужасной рыбы в ее ужасном горчичном соусе, которую отказываюсь есть.

На следующий день после утреннего ритуала отец говорит:

– Хорошо, мы приберем твою еду до обеда. Сможешь съесть ее потом.

За ужином в тот вечер рыба снова возвращается, но уже в половинном количестве. Это мне по силам, я ее съедаю. Топор войны зарыт до следующей пятницы.

Я готова начать все заново. Или скорее это Матильда готова начать заново. Мод – жалкая девчонка; она дрожит от страха и повинуется. Но Матильда – воин; она принимает битву. Я познакомилась с ней в «Красном и черном», и она буквально ослепила меня. Я обожаю ее энергию, ее страстность, ее бескомпромиссную натуру. Она пожертвовала бы жизнью за свои идеалы. Она становится моей тайной подругой, подбадривает и поддерживает меня.

Как-то раз отец пускается в лекцию об имени Мод, которое можно во французском варианте писать с е на конце или без е. «Мод без е» – производное от Мадлен. Мадлен – плакса. Но «Мод с е» происходит от Матильды. Не знаю, правда ли это, но я сразу же понимаю, что каким-то образом связана с храброй, умной и красивой Матильдой. Теперь я не только единственная дочь Луи Дидье, я – сестра-близнец Матильды. И она выходит на передний план всякий раз, как я должна сражаться в битве.

Мод – жалкая девчонка; она дрожит от страха и повинуется. Но Матильда – воин; она принимает битву.

Одна из вещей, с которыми Матильда не станет мириться, – это желание отца, чтобы я играла на аккордеоне для гостей, будь то всего лишь Альбер и Реми, когда им подносят аперитив, или кто-то из наших редких визитеров-масонов. К этому времени отец уже должен знать, что я никогда не соглашалась быть его дрессированной обезьянкой. Однажды утром он приглашает Раймона на стакан «Рикара». Мало того что я должна прислуживать этой свинье, теперь отец еще и велит мне сыграть ему «Под парижскими мостами». Я отказываюсь. Он настаивает, я стою на своем; он гневается и начинает орать. Не помню, что он говорит, но Матильда слепнет от бешенства. Я хватаю аккордеон и швыряю ему в лицо. Я получаю хорошую порку тростью по спине и шестьдесят часов занятий на аккордеоне сверх моего обычного расписания.

– Будешь ложиться на час позже и вставать на час раньше в течение месяца, – говорит отец.

Это тяжкое наказание. Но да будет известно всем, что Матильда не станет играть на аккордеоне для Раймона.

Теленок

Ежеквартальные визиты Убийцы теперь становятся моим наваждением, поскольку мне все труднее играть лицемерную роль утешительницы бедного обреченного теленка. Накануне очередного визита Убийцы я представляю, как освобождаю обреченное животное и максимально использую ту пару минут, когда ворота дома открыты для грузовика доставки, чтобы бежать вместе с теленком. Но когда этот день настает, теленка всякий раз предательски убивают.

В этот раз, когда теленка сажают на цепь, я замечаю, что крюк меньше обычного. Стоит мне остаться наедине с животным, как я пытаюсь вытащить крюк. Получается! Я подталкиваю теленка к открытым воротам, подгоняя вполголоса: «Беги, убегай!» Но он начинает метаться из стороны в сторону, создавая неописуемый шум. Убийца с воплями бегает за ним. Мать кричит, веля мне ловить теленка. Отец, должно быть, разбуженный шумом, появляется в окне и палит из дробовика в воздух. Теленок забегает в электрическую изгородь, неистово скачет и все сильнее паникует.

Под конец Убийца его ловит. Теперь нам придется ждать двадцать четыре часа, чтобы животное снова успокоилось, прежде чем его убьют. Никто не видел, как я расшатала крюк, поэтому обходится без наказания. Но меня снедает стыд, что я так и не смогла спасти бедное создание, вогнав его вместо этого в еще больший ужас.

Не знаю, то ли это связано с бунтами Матильды, то ли это такой окольный способ призвать ее «к ноге» и заставить замолчать, но отец достал из шкафа пару костылей и начал вести себя как калека. Он не падал, не ранился, но, хотя он с легкостью мог бы ходить без всякой помощи, я должна помогать ему усаживаться в кресло – а также садиться на унитаз и вставать с него.

Когда мы обихаживаем отца по утрам и вечерам, он теперь не делает сам абсолютно ничего. Он не приподнимает зад, когда мы с матерью должны надеть на него брюки. Не поднимает ноги, чтобы мне было легче надеть на него носки. Каждый день я должна массировать ему ступни, которые чудовищно воняют. Меня тошнит от этих ног с их длинными черными ногтями. Я чувствую себя виноватой, что я такая плохая дочь, но в то же время ненавижу его. Отец чувствует мою ненависть и хочет «усмирить» меня.

Сейчас лето, и мы обедаем на веранде. Мне велят отрезать кусок выдержанного голландского сыра, настолько твердого, что мне трудно вогнать в него нож. Раздраженная, мать забирает у меня нож и случайно ранит себя. Они оба слетают с катушек, утверждая, что это я виновата в ее ранении. Отец говорит, что назначит мне наказание, «от которого будет больно». И вдруг я взрываюсь. Хватаю нож и со всей силы вгоняю его в свою другую руку, лежащую на сырной доске. Кричу во все горло:

– Давай, давай! И что ты теперь со мной сделаешь?

Его глаза вбуравливаются в мои. Я не отвожу взгляд. Пусть он хоть убивает меня – я не отступлю. Не знаю, сколько времени это длится; нож по-прежнему торчит в моей руке. Наконец, отец сдается; он сдается первым.

– Иди и принеси виски, – говорит он матери, – и заодно сделай себе перевязку.

– Да-да, точно! – ору я вслед матери. – Иди и принеси виски. Если найдется что покрепче, тоже неси. Если пожелаешь, я полью и на твой порез!

Мать возвращается с бутылкой «Джонни Уокера». Я выдергиваю из руки нож и лью виски на рану, которая обильно кровоточит. Виски струйками стекает на землю, но мне нет до этого никакого дела. Я по-прежнему не отвожу взгляда от отца. Он не заставит меня отвернуться.

В конце концов, я возвращаюсь за рояль, и клавиши в итоге пачкаются кровью. Матильда довольна, но меня что-то беспокоит. Поливая руку виски, я заметила кое-что в глубине пылающих глаз отца. Я увидела намек на… гордость. И теперь удовлетворенность бунтом вдруг куда-то делась. Не дала ли я ему именно то, что он хочет, – демонстрацию своей силы, мужества, решимости и способностей? Что, если по сути своей я – лишь жалкая марионетка, которая даже не понимает, что по-прежнему просто повинуется его ментальным приказам?

Отец говорит, что назначит мне наказание, «от которого будет больно». И вдруг я взрываюсь. Хватаю нож и со всей силы вгоняю его в свою другую руку, лежащую на сырной доске.

Не знаю, манипулирует ли отец мною. Не знаю, контролирую ли я свои собственные поступки. Моя ярость неописуема. Я думаю об этом, подбирая опавшие сучья на лужайке, прежде чем косить траву. Отец неподалеку, сидит на своем деревянном ящике. Спина болит от согнутого положения, я выпрямляюсь. Но это запрещено: я не должна ни вставать коленом на землю, что было бы проявлением лени, ни выпрямляться. Отец свирепо прикрикивает на меня. Я подбираю с земли длинного земляного червя, который извивается в моих пальцах. Притворяюсь, что швыряю его в отца, и тот отшатывается в сторону. Потом со злобным блеском в глазах я раскачиваю червяка перед своим лицом и опускаю в рот. Жую его, глядя прямо в отцовские глаза.

– Ты ничего не можешь мне сделать! – кричу я. – Ты никогда не сможешь ничего сделать!

Сердце бешено колотится. Больше нет сил лететь на волне гнева. Пытаюсь проглотить червяка, но у меня сводит желудок. У меня внутри все трясется, и я чувствую всей глубиной души, что теряю рассудок. Что бы я ни делала, хуже я делаю только себе. Неужели я никогда не уберусь из этого ада? Я наклоняюсь, продолжая собирать сучья. Чувствую, что я в ужасной опасности. Помогите, я схожу с ума! Мать права: мне самое место в психиатрической лечебнице в Байёле.

У меня внутри все трясется, и я чувствую всей глубиной души, что теряю рассудок. Что бы я ни делала, хуже я делаю только себе. Неужели я никогда не уберусь из этого ада?

Из отцовского кабинета я краду маленький перочинный ножик, который однажды заметила в нижнем ящике. Прячу его под ковром в своей спальне. Тем же вечером раскрываю его и рассматриваю: он старый, с истертым лезвием. Во время войны отец знавал людей, которые скорее сами перерезали бы себе запястья, чем сдались врагу. Вот это я и хочу сделать сейчас; тогда он поймет, что я вижу в нем врага.

Я провожу ножом взад-вперед по запястью. Он царапает кожу, но вены только скользят под лезвием, невредимые. Может быть, это потому, что нож слишком тупой? Или потому что я недостаточно сильно нажимаю? Я чувствую, как сильный инстинкт борется с тем, что я решила сделать. Но мне так отчаянно хочется убраться отсюда…

* * *

Хотя в моей жизни ничего не меняется, у меня возникает ощущение, что снаружи происходит что-то важное. Мы теперь почти не слышим поездов, проходящих по железнодорожным путям всего в пятидесяти метрах от дома. На главной дороге тоже стало меньше грузовиков. По вечерам царит почти полная тишина.

– Жаннин, – говорит отец, – завтра позвони в магазин и попроси, чтобы нам доставили сорок килограммов сахару и двадцать литров постного масла.

Он говорит, что мы должны открывать морозильники как можно реже, потому что вероятны отключения электричества. У нас есть генератор, который обычно включается, когда такое происходит, но нам все равно нужно поддерживать как можно более низкую температуру в морозильниках. Он решает, что на завтрак и ужин нам следует есть яичницу, чтобы не брать мясо из морозильников.

Меня убивает то, что Раймон теперь приходит втрое чаще обычного. Очевидно, в порту Дюнкерка забастовка, так что на работу он не ходит. Когда мы пьем аперитив, он заговаривает с отцом о «событиях в Париже», студентах на улицах и людях, швыряющихся булыжниками. Это напоминает мне о Гавроше из «Отверженных». Но отец избегает этой темы. «А твоя жена, как у нее дела?» или «Как думаешь, когда нам следует заняться обрезкой деревьев?» – переводит он разговор.

Эта ситуация была бы почти волнующей, если бы чертов Раймон не торчал здесь, пользуясь любой возможностью зажать меня в углу. Я больше не могу этого терпеть, я хочу, чтобы он снова вернулся на работу. Сколько еще будет длиться эта забастовка?!

Ключ

Зима кончилась, но жалюзи окон, выходящих на улицу, по-прежнему остаются опущенными. Никогда больше я не увижу ни рабочих, идущих к фабрике «Катлэн», ни грузовиков, отправляющихся в Англию. Отец отдает такой же приказ относительно всех ставен нижнего этажа с видом в сад. Большие комнаты нижнего этажа теперь стали огромными мавзолеями, наполненными тенями.

По мере того как жизнь постепенно вытекает из нашего дома, отец учащает свои инспекции и обыски. Он никогда не занимается этой работой сам, но без предупреждения появляется в моей спальне или в комнате матери и говорит: «Так, теперь снимите все с постели». Он наблюдает, пока мы откидывает одеяла, сдираем с них пододеяльники, вытаскиваем из-под матраца подоткнутые углы простыней, переворачиваем матрацы… Потом кивает, мол, можно снова застилать, и уходит.

Это может случиться как раз в год, так и трижды в месяц. Не знаю, что он ищет. Думаю, главным образом хочет создать атмосферу неуверенности. Мать раздражается, что с ней обращаются так же, как со мной. Она ничего не говорит, но это очевидно по резкости ее движений.

Родители не разговаривали со мной шесть недель – в наказание за то, что сшибла на пол стопку тарелок и (что ближе к истине) едва не довела этим отца до инфаркта. Думаю, я начинаю предпочитать эти периоды, когда их презрение ко мне так очевидно, тем моментам, когда оно по капле добавляется в острые, разъедающие душу взгляды.

Я возобновляю привычку свирепо царапать собственные бедра и руки. Еще я наматываю шнуры от толстых занавесей вокруг предплечий, кистей, бедер или голеней. Я перетягиваю их как можно туже; потом делаю глубокий вдох и тяну еще сильнее, пока от боли не перехватывает дыхание. Останавливаюсь тогда, когда сильнее затянуть уже невозможно. Теперь, занимаясь прополкой, я хватаю жалящую крапиву и чертополох голыми руками. Я больше не испытываю никакого страха перед болью, потому что я сама ее причиняю и сама могу решить, когда она прекратится. Родители видят, что в моих руках полно заноз, но ничего не говорят.

Теперь я знаю, кем хочу быть, когда вырасту: не «повелительницей мира», а «хирургом по голове». Я только что закончила читать «Чуму» Альбера Камю и благодаря доктору Рие понимаю, что разум может страдать так же сильно, как и тело. Со времен прочтения «Идиота» у меня возникло пламенное желание исцелить эпилепсию удивительного князя Мышкина.

– Врачи – ослы, – постоянно говорит отец.

Не знаю, не знаю – я никогда никого из них не видела. Когда я больна, отец лечит меня белым вином и аспирином. Но образы врачей, с которыми я сталкивалась в книгах, наполняют мое сердце восхищением. Возьмите «Сельского врача» Бальзака – какой хороший человек! Он не ограничивается исцелением одного только тела, он также помогает деревне жить более здоровой жизнью, развиваться и становиться привлекательнее. Вот кого я назвала бы Существом Света.

То, что я читаю, начинает сказываться на мне; я становлюсь плавильным котлом идей, персонажей и историй. Когда мать оставляет меня одну делать домашнее задание, я берусь за написание своего рода новеллы в стихах, герой которой – птица, сидящая на самой высокой ветке австралийского тополя, растущего в усадьбе. Оттуда птица наблюдает за обитателями усадьбы. Видя уток, плавающих в пруду у подножия тополя, она делает вывод, что утки – хозяева дома и что у них есть свой зоопарк со львами (Линда), зебрами (Перисо) и жирафами (родители и я). Птица размышляет, как эти животные оказались так далеко от своих естественных мест обитания.

Я очень довольна своим произведением, которое кажется мне и развлекательным, и познавательным. Возможно, оно понравится и матери, заставляющей меня писать сочинения. Мне так хочется, чтобы она поняла, что я не так плоха, как она думает! Я решаю посвятить ей свою новеллу в стихах. Прочитав ее, она, возможно, перестанет меня ненавидеть.

Я больше не испытываю никакого страха перед болью, потому что я сама ее причиняю и сама могу решить, когда она прекратится.

Во время урока французского я вручаю ей свое творение, немного волнуясь. Удивленная, она пробегает листок взглядом, бегло просматривая текст. Затем швыряет его мне в лицо.

– Когда я вижу все, что способно измыслить твое воображение, как ты можешь рассчитывать, что я поверю, будто ты говоришь правду?

По мнению матери, воображение и ложь – одно и то же. Я также вижу, что она крайне оскорблена, что ее сравнили с жирафом. Я очень расстроена и пытаюсь объяснить, что маленькой птичке мать кажется ужасно большой.

– Вижу, у тебя слишком много свободного времени, – рявкает она. – Пойду принесу тебе оранжевый учебник, можешь порешать для нас арифметические задачи…

Я отступаю. Ничего больше не буду ей посвящать.

Но истории продолжают множиться в моей голове. От них мне едва ли не дурно, мне необходимо их выплеснуть. Я краду с отцовского стола папиросную бумагу, по вечерам сижу в постели и покрываю листки плотными рядами строк. Прежде чем лечь спать, складываю бумагу вдвое и засовываю ее между двумя коврами на лестнице, основным и верхним. Родители ходят по этой лестнице каждое утро, не догадываясь, что я прячу там, и это заставляет меня дрожать от смеси удовольствия и страха.

Но эта система слишком рискованна. Чтобы дойти до лестницы, я должна миновать дверь материнской спальни, и она может услышать меня. Я начинаю подыскивать место для тайника в своей спальне и замечаю, что дно моего одежного шкафа расположено примерно на восемнадцать сантиметров выше пола. Я поднимаю планку и обнаруживаю, что она опирается на кирпичное основание. И решаю выкопать под ней тайник.

По мнению матери, воображение и ложь – одно и то же. Я также вижу, что она крайне оскорблена, что ее сравнили с жирафом.

Вначале нужно разделаться с раствором вокруг кирпичей. Я краду ключ от спальни второго этажа, и он оказывается достаточно прочным, чтобы выскребать им раствор. Я работаю над этим каждый вечер. Крошки я ссыпаю в карман и выбрасываю их в саду на следующий день. Чтобы ослабить швы между кирпичами, много времени не требуется. Теперь мне нужен достаточно мощный инструмент, чтобы подцеплять кирпичи, но при этом достаточно узкий, чтобы проникать в щели между ними.

Об использовании какого-нибудь из отцовских инструментов, которые висят над верстаком, нет и речи. Я думаю о большом ключе, который иногда приносит с собой Раймон и которым он делает мне больно. О да! Он бы идеально подошел для расшатывания кирпичей. Выкраду его у Раймона.

Всякий раз как он приходит, я нахожу предлог, чтобы пойти в оранжерею рядом с курятником, где он оставляет свою куртку. Я роюсь в его карманах, но никаких ключей там нет. Однако я не сдаюсь, и спустя долгие недели мне улыбается удача: ключи на месте. Я беру их, выкапываю ямку в земле и зарываю там.

Да, я пошла на огромный риск, но какое ликование я ощущаю! Я знаю, что потеря ключей кое-что значит для Раймона. Он не только не сможет попасть домой сегодня вечером, ему еще придется объяснять своим нанимателям – совету Дюнкерка – что́ он сделал с ключами от муниципальных магазинов… Надеюсь, они вычтут солидную сумму из его заработка. А тем временем я наблюдаю за отчаянием Раймона со скрытым, но огромным удовольствием: он бегает взад-вперед по всей обширной усадьбе, лихорадочно пытаясь отыскать ключи.

При первой возможности я выкапываю связку, снимаю с нее большой ключ и выбрасываю остальные в отхожее место в саду. Ключ Раймона оказывается идеальным инструментом. На протяжении нескольких месяцев я обкапываю кирпичи по ночам и опустошаю карманы днем. Я – Эдмон Дантес и аббат Фариа в одном лице. Ничто не способно удержать меня теперь, когда я тружусь над своим духовным побегом. Когда тайник становится достаточно большим, чтобы туда поместились мои рукописи и фонарик, ключ Раймона присоединяется к остальным на дне нужника.

Должно быть, мать на каком-то уровне осознает, что я занимаюсь незаконной деятельностью. Теперь она устраивает собственные обыски, без ведома отца. Мать гораздо более тщательный инспектор, чем он: она переворачивает ящики, опустошает шкаф, заглядывает под коврик и за плинтусы. Она убеждена, что я что-то прячу. Но мой тайник обнаружить невозможно. Пресытившись этими бесплодными обысками, она поворачивается ко мне и говорит:

– Не беспокойся, я его найду.

Летательная машина

Шекспир – не просто писатель. На самом деле он – это несколько разных авторов. Пять, если точнее. Пятеро Посвященных (так же как в «справедливых и совершенных» масонских ложах) плодили эти знаменитые пьесы с закодированными посланиями, которые ни один мирянин никогда не расшифрует. Это был вернейший способ увековечить их идеи, не рискуя быть уличенными цензурой.

И шекспировский театр «Глобус» в Лондоне был символическим местом, заряженным энергиями. Он был выстроен на многоугольном основании, как баптистерий, чтобы излучать скрытые идеи и увеличивать превосходство Англии. Отец заставляет меня читать множество шекспировских пьес – «Генриха IV», «Ричарда III», «Короля Лира», «Кориолана», «Гамлета» и так далее – в оригинале, на английском. Многого я не понимаю – и уверена, что он тоже не понимает. Но это не имеет значения: он говорит, что это чтение вслепую все равно очень эффективно питает мой разум.

Меня же больше завораживают сами чудесные книги, отпечатанные на бумаге такой толстой, что буквы кажутся выгравированными на ней. В этой комнате присутствует безмятежная литературная аура, которую я нахожу умиротворяющей. Наверное, мой отец прав; наверное, эти пьесы действительно питают мой разум.

Он показывает мне другие красивые книги – например, те, что посвящены изобретениям Леонардо да Винчи. Я глажу их позолоченные переплеты, и мои пальцы почти что читают их заглавия, вдавленные в кожу. Я замираю, наткнувшись на колдовские рисунки, которые мой мозг силится расшифровать. Отец объясняет, что Леонардо спроектировал летательную машину задолго до изобретения самолетов и даже начертил схему вертолета. Он был гением и величайшим Посвященным, он просвещал Франциска I, короля Франции, и сумел дать отпор волне религиозного мракобесия.

Леонардо – реинкарнация Существ Света, и поэтому он знал, как лучше использовать энергии. Его особенным даром было полное владение «божественной пропорцией», которая присутствует в любом одушевленном и неодушевленном аспекте Вселенной, пропорцией, известной под названием «золотое сечение». Части человеческого тела подчиняются ей так же, как пятиугольники и пентаграммы. Египтяне следовали этой пропорции, когда строили пирамиды, а Хирам Тирский использовал ее при строительстве Храма Соломона.

Отец говорит, что Леонардо да Винчи до сих пор присутствует среди нас благодаря ряду перерождений и живет в Венеции, где руководит тайными ложами. Я восхищена живописью этого человека, его интеллектом и широтой познаний. Как он умудряется помнить все, когда перерождается? Мне стыдно, что у меня нет никаких воспоминаний о своих прежних жизнях. Ах, как бы мне хотелось познакомиться с да Винчи! Интересно, отец знает, как его разыскать?

Должно быть, замечательно быть таким умным! Может, мой отец прав? Если я стану сверхчеловеком, я буду интересна для людей вроде Леонардо да Винчи. И избавлюсь от пытки, разрывающей мою голову изнутри, когда не понимаю, чего от меня требуют. Мне нужно собраться! Вначале я должна перестать быть такой слабохарактерной тряпкой.

Я решаю, что не стану смотреть на Линду, выпуская ее. И когда буду запирать, не стану извиняться перед ней или баловать лаской. Привожу свою программу в действие. Линда жадно стремится к визуальному контакту. Я бросаю ей резкое «Убирайся!». Чувствую, как у меня разрывается сердце при мысли, какие страдания это причиняет ей. Но я держусь, скрежеща зубами. В смысле – держусь ровно до следующего утра, когда вся моя решимость тает при одном взгляде на нее. Я говорю ей, что мне жаль и что я ненавижу себя за то, что сделала. Но Линда не держит зла – она вне себя от радости, получив меня обратно.

Но как сверхчеловеки поднимаются над своими эмоциями? Этот вопрос мучит меня неделями. Единственное существо, которому я способна причинять страдание, – это я сама. Я наказываю себя за сентиментальность. Я рву часть своих записок на папиросной бумаге; даже подумываю, не разорвать ли мне ноты «Венгерской рапсодии». В моем сознании происходит сражение между той половиной меня, которая говорит: «Нет! Эта «Рапсодия» – память о мадам Декомб, ты не смеешь этого делать!», а другая половина возражает: «Да ну, правда? Прекрати свои жалкие отговорки!».

Потом однажды – понятия не имею почему – эта потасовка резко прекращается. Может быть, медитация на смерть оказалась необычно тяжкой? Или испытание мужества пришлось на неудачный момент? Как бы там ни было, моя увлеченность внезапно испаряется. Я вижу отца таким, каков он на самом деле – не имеющий друзей, не имеющий любви человек, который никогда не проявляет и не принимает никакой доброты, который терроризирует даже животных.

Я смотрю на мать и вижу женщину, которая не может говорить свободно даже с собственным мужем, не может называть его по имени и должна слушать радио тайком. И что же, это путь к просветлению? Да ведь это полная противоположность летательной машине да Винчи! Мой отец не пытается летать; он стреляет по птицам в небе и предпочитает оставаться затворником в этом омерзительном месте.

Но я хочу быть свободной, я хочу улететь прочь! Если это означает жизнь под открытым небом – что ж, я не против. Если это означает не иметь куска хлеба – что с того? Единственная пища, которая имеет значение, – это любовь в глазах моей собаки и надежда познакомиться с людьми, которые дерзают жить по-настоящему. Я не могу помешать отцу, «хозяину моего разума», набивать мне голову своей чушью… Но в мыслях я больше не привязана к его миру так называемых сверхчеловеков.

Я вижу отца таким, каков он на самом деле – не имеющий друзей, не имеющий любви человек, который никогда не проявляет и не принимает никакой доброты, который терроризирует даже животных.

К счастью, у меня есть музыка и книги, чтобы утихомиривать свистопляску внутри моей головы. По вечерам я перечитываю «Отверженных», и это идет мне на пользу. Я ощущаю почти физическое удовольствие в мозгу, словно что-то раскрывается внутри него, перенося меня в иной мир, наполненный иными историями. Я знаю, что эти истории вымышлены, но верю, что они очень близки к реальной жизни.

Когда отключается электричество, я кладу книгу на грудь и восторженно вспоминаю ее заключительные пассажи. Перечитывая «Собор Парижской Богоматери», я полностью захлестнута чувствами. Я впервые влюблена, и моя любовь – Квазимодо. Я растрогана его скрытой красотой. Лежа в темноте с широко раскрытыми глазами, я представляю себя, с гордостью идущую под руку с ним. Когда мы проходим мимо, люди оборачиваются, чтобы посмотреть на нас, внезапно ослепленные его впервые открывшейся им красотой.

Дружба

Скосив траву на лужайке, мы с матерью сгребаем ее в кучи граблями. Отец – ответственный за операцию «Костер», что не так-то просто в той части света, где зелень редко бывает сухой. Он раскапывает несколько ямок в куче скошенной травы и льет в них бензин. Потом сворачивает газетные страницы в подобие маленьких факелов, поджигает их и бросает в ямки.

Как-то раз один из бумажных факелов не попадает в цель. Язык пламени охватывает отцовские ноги; он принимается скакать, как козел, лихорадочно изгибаясь, пытаясь потушить пламя на нижней части брючин. Мы с матерью прирастаем к месту, ошеломленные видом этого Джека-попрыгунчика. Уже не один год отец едва ходит, словно у него какая-то серьезная травма ног. С тех пор как он начал вовсю пользоваться костылями, мы беспокоились, что дальше он потребует инвалидную коляску.

Наконец мать бормочет сквозь сжатые зубы:

– Твой отец – жалкий мошенник. Ненавижу этого человека.

Она ждет, что я соглашусь с ней, но я слишком боюсь, что мать использует мои слова против меня.

– Конечно, ты всегда на его стороне, – фыркает она.

– Чем вы там заняты? – гремит отец. – Поджигайте немедленно!

Я рывком выныриваю из своего оглушенного состояния и делаю что мне велено, полная беспредельной печали – мать потянулась ко мне, я упустила шанс потянуться к ней в ответ.

Перед отцом я съеживаюсь от страха, но когда мать отзывается о нем отрицательно, она вносит настоящую сумятицу в мое сознание. Обычно это случается, когда мы спускаемся вниз, чтобы присоединиться к нему в саду или когда он «вызывает» нас обеих.

– Ненавижу этого человека, – бормочет она. – Да что это за дерьмо такое? Твой отец только и учился, что в средней школе. Кем он себя мнит?

Но, как только мы оказываемся рядом с ним, она становится маленькой и послушной, сплошь «Да, конечно» и «Я сейчас же это сделаю». Это так озадачивает, словно мать заставляет меня садиться на эмоциональный шпагат – как в гимнастическом зале, когда она давит мне на плечи, чтобы раздвинуть в стороны мои ноги.

Я иногда задумываюсь: может, эти ее выпады – всего лишь западня, чтобы подловить меня на высказывании моих негативных мыслей? Но нет, ее ненависть неподдельна. Особенно когда относится и ко мне. Эти моменты поражают меня, как молния.

– Кем ты себя мнишь? – внезапно выплевывает мать, и я столбенею от страха и растерянности. Словно кто-то что-то нашептывает ей на ухо и злит ее. – О, ты считаешь себя папиной дочкой, верно? – говорит она ядовито. – Что ж, ты получишь чего хочешь… Я торчу здесь только из-за тебя. Все это твоя вина.

«Твой отец – жалкий мошенник. Ненавижу этого человека.»

Я настолько потрясена, что мне трудно сдержать слезы. И тогда она припечатывает:

– Прекрати этот фарс!

В другие моменты она поет отцу хвалы, перечисляя все жертвы, которые он принес за все эти годы. Это ради меня он оплатил ее долгую учебу, чтобы я теперь могла пожинать ее плоды. Я – неблагодарная дочь, не способная оправдать его ожидания.

Я просто не понимаю, чего она хочет, и не знаю, как ее удовлетворить. Как бы мне хотелось, чтобы мать сказала: «Он держит нас обеих пленницами, и мы должны вместе потрудиться, чтобы сбежать». Думаю, я даже предпочла, чтоб она честно сказала, что любит его, что делает все ради него и что если это мне не подходит, то это мои проблемы. Это было бы понятно, по крайней мере. Я знала бы, с чем имею дело, и мое сердце перестало бы рваться в клочья из-за внезапных перемен ее отношения и непоследовательности.

В конце концов, я больше не жду от нее ничего особенного. Каждый день я готовлю новый тайник в своей комнате. Тихонько достаю все заметки на папиросной бумаге, которые складывала под ковер на лестнице, и перечитываю истории, прежде чем снова их спрятать.

Как бы мне хотелось, чтобы мать сказала: «Он держит нас обеих пленницами, и мы должны вместе потрудиться, чтобы сбежать».

Действие той, которая кажется мне самой трогательной, происходит в окопах во время Франко-прусской войны 1870 года. Прусский солдат по имени Леопольд ранен. Жан-Батист, француз, бросается на Леопольда, чтобы убить его. Но как раз в тот момент, когда он готов заколоть того штыком, их взгляды встречаются, и Жан-Батист не может заставить себя прикончить раненого. Он дезертирует из своего полка, уносит Леопольда с передовой и лечит его раны.

Эти двое мужчин не понимают языка друг друга, но общаются при помощи взглядов и жестов. В конце концов их ловят французские солдаты, и они приговорены к казни. Они предстают перед расстрельной командой, их руки сцеплены в рукопожатии. Офицер в ярости отдает приказ стрелять.

Двое друзей падают, не размыкая рук. Все растроганы историей их дружбы, даже пруссаки. Приветствия Жану-Батисту гремят из прусских окопов, в то время как французы скандируют имя Леопольда. Солдаты с обеих сторон бросают оружие и идут навстречу друг к другу с рукопожатиями, подражая последнему жесту Жана-Батиста и Леопольда. С обеих сторон фронта вспыхивают мятежи, и война заканчивается.

Франция и Пруссия подписывают договор «Леопольда – Жана-Батиста», который становится пактом мира во всем мире. Первая и Вторая мировые войны так и не начинаются.

Засыпая, я нахожу заглавие для своего рассказа: «Дружба».

Теорема Фалеса

Отец всегда говорил, что менструации у меня начнутся в тринадцать лет. Мне уже тринадцать, и сегодня я обнаруживаю на трусах кровь. Дожидаюсь уроков и говорю об этом матери. Она бросает все и идет сообщить отцу, потом снова является с пачкой больших прокладок и протягивает их мне без единого слова объяснения. Хорошо, что инструкции напечатаны на упаковке.

– Иди в бальный зал и жди отца, – говорит мать, закончив урок раньше положенного.

Я нервничаю. Одному богу известно, что я услышу. Войдя в зал, я поражена изобилием света, льющегося внутрь: прежде чем подняться наверх, мать подняла все жалюзи, которые были опущены по меньшей мере год. Я стою и жду. Отец входит, явно растроганный почти до слез. Он подходит к бару, наполняет один из своих драгоценных хрустальных бокалов виски «Чивас» и подает его мне. Я прирастаю к месту от удивления: отец никогда не давал себе труда взять бокал, бутылку и налить кому-нибудь напиток – никогда.

– Сядь, – говорит он. – Ты теперь женщина. Это нужно отпраздновать. Выпей все.

Пока я пью виски, один жгучий глоток за другим, он возвращается к поучениям, которые уже давал мне, – насчет менструации. Во-первых, судороги в животе, связанные с месячными, существуют только в умах истеричек. Во-вторых, месячные длятся лишь два с половиной дня, самое большее – три, и повторяются каждые двадцать восемь дней. А в‐третьих, эти дни – период восприимчивости.

– Ты особенно восприимчива к хорошим энергиям, так же как и к плохим. Так что никто не должен даже знать, что ты менструируешь. Ты должна также держаться подальше от животных, потому что они способны это почувствовать и ненамеренно открыть эту информацию твоим врагам.

Из-за этой большей открытости и чувствительности я должна еще избирательнее подходить к тому, что поступает в мой мозг: я не должна читать ничего «легкого» или слушать рекламу. Мне следует кормить свой разум только интеллектуальными материалами и медитациями с ду´хами. Но мне не о чем беспокоиться. Я буду регулярна, как часы, так же как и моя мать. Он будет записывать даты моих менструаций и позаботится, чтобы я не «осквернилась».

Отец также объясняет особую силу, которой женщина обладает в этот период. Ее кровь, проливаемая естественно, является силой самой жизни, силой обновления. Мужчины этой силой не владеют, поскольку их кровь проливается только насильственно. Поэтому они не обладают женской способностью к личному обновлению, так что их энергии неумолимо тают – что не касается, разумеется, великих Посвященных, но это другая история.

Большинство религий боятся этой женской силы. Иудаизм, к примеру, заставляет женщин верить, что они нечисты, чтобы отдалить их от этих сил. Аналогичным образом материализм заставляет женщин верить, что у них судороги в животе. Однако я должна избегать этих ошибок и максимизировать свои силы, полностью впитывая отцовские учения.

То ли потому что я теперь женщина, то ли отцу просто надоело весь день напролет слушать мои гаммы, но этим летом он затеял строительство «музыкального павильона» с тщательной тепло- и звукоизоляцией. Все мои инструменты будут храниться там, и там же я буду заниматься. С тех пор как у меня появились месячные, я выполняю меньше работы как подмастерье каменщиков. Мать часто держится поблизости, и у меня такое чувство, что она приглядывает за моими контактами с Альбером и Реми.

Мать по-прежнему дрожит при мысли, что мои работы будут возвращаться из заочной школы с плохими отметками, а хоть бы даже и средними. Отец тут же устроит ей грубый выговор на моих глазах. Она сумела найти лазейку, которая позволяет ей заранее получать листы с ответами. И теперь мать посылает экзаменаторам мою «домашнюю работу», состоящую из листов с ответами, которые она заставляет меня переписывать, внося пару мелких изменений.

Теперь мои оценки превосходны. Отец удовлетворен, мать испытывает облегчение. Мне тоже следовало бы радоваться, но в глубине души я на нее злюсь. Наплевать мне на хорошие отметки. Я хочу учиться.

– Я тебя предупреждаю, – говорит она, – если обмолвишься об этом отцу, я скажу ему, что это ты списываешь ответы. И это в любом случае правда!

Восемнадцать или девятнадцать из двадцати баллов – это недостаточно хорошо. Мать хочет произвести впечатление на отца и похвастать своими выдающимися педагогическими навыками. Я должна блистать. Она заставляет меня пройти программу седьмого и восьмого класса за один год. В тринадцать с половиной лет я уже в девятом классе. Это легко, когда просто копируешь листы с ответами, но мы обе знаем, что это мошенничество.

Я все сильнее злюсь; мать лишает меня настоящего образования, которое абсолютно необходимо мне, чтобы развиваться и становиться достаточно сильной, чтобы в один прекрасный день смыться отсюда. Мое «чистое» и «превосходное» образование – фальшивка. Защита, которую я должна получать в этом доме, – фальшивка. Грандиозные учения отца – фальшивка. Вся моя жизнь – фарс.

Когда я прошу нормальных уроков, мать говорит:

– Ты просто должна учиться по листам с ответами. А это требует интеллекта и воли.

Когда дело доходит до математики, это полная катастрофа. Мать совершенно ее не понимает, и помощи от нее никакой. Я корплю над учебниками, но без помощи со стороны развитие невозможно. Поскольку мои работы всегда превосходны, я даже не могу обратиться к учителям из заочной школы. Я нигде не могу найти помощь.

Мое «чистое» и «превосходное» образование – фальшивка. Защита, которую я должна получать пользу в этом доме, – фальшивка. Грандиозные учения отца – фальшивка. Вся моя жизнь – фарс.

Однажды мы добираемся до теоремы Фалеса. Я прочитываю материал и не понимаю ни слова из него. Бесконечно черчу разные треугольники, но никакого смысла не вижу. Отец разбирается в своих пирамидах, так что я могла бы спросить его, но мать категорически запрещает. Я в отчаянии. Если я не научусь решать задачи по математике, значит, нет и речи о медицине. Прощай моя мечта стать «хирургом по голове», прощайте, мои герои, медики и целители… Я обречена быть запертой здесь навеки. Даже если каким-то чудом я сумею вырваться, я не буду ничего уметь.

Прощай, Линда

Линде почти тринадцать – она очень стара для немецкой овчарки. Она одряхлела, у нее слабеет зрение. Несмотря на все это, отец по-прежнему желает, чтобы она была заперта в своей конуре. Вечерами, выпуская ее, я порой замечаю, что у нее случилась маленькая «неприятность». Она поднимает на меня взгляд с таким стыдом в глазах, что у меня сжимается сердце. Нет, это не твоя вина, Линда, ты не должна сидеть за этой загородкой.

Однажды вечером я нахожу в ее конуре следы кровавого поноса. Сразу же сообщаю об этом матери. Она явно обеспокоена, но мы не должны говорить отцу, потому что он болен. Мы не знаем, как устроить Линду поудобнее. Собака перестала есть, и ей явно становится хуже. Отец как раз сейчас решает не вставать с постели, так что мы теперь прикованы к его комнате бог знает на сколько дней.

Перисо не отходит от Линды ни на минуту. Когда я выхожу кормить его, он всегда стоит там, сунув голову в конуру.

Второй вечер подряд мы ухаживаем за отцом. Внезапно тишину разбивает громкий плач. Это Перисо беспомощно ржет во всю мочь легких. Я вижу, мать тоже прислушивается. Я хочу что-то сказать, но она шепчет:

– Молчи, разбудишь отца.

Мое сердце колотится. Я знаю, я понимаю… Линда мертва, и Перисо оплакивает ее. Я помню, как безутешна была Линда, когда умер Артур. Я охвачена той же болью, болью скорбящего ребенка – снова.

Проснувшись, отец посылает меня посмотреть, что происходит в саду. Я спускаюсь со ступеней террасы. Перисо там, роет копытом землю; он подходит ко мне, поворачивается к конуре, потом опять возвращается к кухне. Я вижу, как он расстроен, но, кажется, не могу ступить дальше ни шагу. Пока я ее не вижу, Линда жива. В конце концов мне удается заставить себя добраться до конуры. Пол залит кровью, Линда лежит, вытянувшись, и вся задняя часть ее тела в крови.

Когда я захожу в дом, чтобы сообщить о случившемся, мать выглядит расстроенной. Мы принимаемся копать могилу у птичников, недалеко от того места, где похоронен Артур. Недавно шли сильные дожди, так что земля мягкая. Перисо идет за нами и смотрит, как мы работаем. Мать запирает его в конюшне, опасаясь, что он захочет откопать Линду – так же, как Линда пыталась откопать Артура. Мы слышим его печальное тихое ржание, хороня его подругу. Когда я открываю дверь, чтобы выпустить его, он продолжает стоять в стойле, словно отбывая наказание. Нам с матерью приходится провести третью ночь подряд присматривая за отцом. Перисо плачет вплоть до самого утра.

Мое сердце колотится. Я знаю, я понимаю… Линда мертва, и Перисо оплакивает ее. Я помню, как безутешна была Линда, когда умер Артур. Я охвачена той же болью, болью скорбящего ребенка – снова.

Я слишком сокрушена, чтобы лить слезы. Мне больно думать о жизни, которую прожила Линда. Я не понимаю, зачем, имея такой большой дом и такие обширные земли, надо было мучить бедную собаку.

Отец решает, что нам нужна другая собака. Он договаривается о доставке еще одной немецкой овчарки, девочки, разумеется, и ее будут звать… Линдой. Что же, по мнению великих Посвященных, незаменимых существ на свете нет?

В следующую субботу отец посылает меня в подвал, чтобы я принесла какой-то инструмент. Раймон тут как тут. Когда он приближается, чтобы схватить меня, я разворачиваюсь и смотрю ему в лицо. Я не говорю ни слова, но смотрю ему прямо в глаза. И, пока я смотрю на него, передо мной мелькают картинки прошлого.

Он разводил в стороны руки, говоря: «Подойди поближе», улыбаясь мне. Это была странная улыбка, но я, непривычная к улыбкам, не могла распознать, какие из них ненастоящие. «Иди сюда, ко мне поближе», – говорил он, положив руки мне на плечи. «Обнимемся?» – предлагал он. Мне следовало бы радоваться, поскольку я жаждала, чтобы кто-то сжал меня в объятиях. Но я не радовалась. Мне не нравился его запах, не нравилось его странное дыхание.

Он терся об меня, сильно, и я это ненавидела. В следующие разы он заходил дальше, намного дальше…

Вся сила моей ненависти восстает изнутри меня. Теперь весь ужас, весь стыд и страх этих последних семи лет, все угрозы, сказанные и повторенные, – все они сметены прочь неистовой яростью. Я смотрю на него в упор, и страх появляется уже на его лице. Чего он может бояться? Что я кому-то расскажу? Кому я расскажу? Мне никто не поможет. Но он этого не знает. Все, что он видит, – это мою ярость. Он пятится. Он больше никогда ко мне не подойдет. Никогда. Это ему сегодня ночью будут сниться кошмары.

Когда я тем вечером лежу в постели, дамба, сдерживавшая слезы с момента смерти Линды, наконец, рушится. Я плачу по ней – и плачу потому, что мне пришлось потерять ее, чтобы, наконец, освободиться от этого вампира.

Вся сила моей ненависти восстает изнутри меня. Теперь весь ужас, весь стыд и страх этих последних семи лет, все угрозы, сказанные и повторенные, – все они сметены прочь неистовой яростью.

Страж храма

Как обычно, летом приходят рабочие, чтобы возвести в усадьбе новые строения: хлебопекарню и маленькую круглую комнатку, которую отец называет «баром». Здесь он теперь проводит бо́льшую часть времени, когда не спит. Он установил интерком, чтобы слышать, что происходит в музыкальном павильоне. Спокойный, что может следить за мной, отец бо́льшую часть дней тратит на переписывание немецких детективных романов на открыточной плотной бумаге, перьевой ручкой, все более корявым почерком.

Проходит день – и отцовские костыли исчезают. Каждое утро в девять он направляется в «бар», где проводит весь день. Каждый вечер в восемь он идет обратно. Помимо хлебопекарни, в саду добавились уборная и маленькая кухонька. Отныне именно там мать готовит, и там же мы едим.

Я не понимаю, почему отец сиднем сидит в этом маленьком пространстве, где воздух густ от дыма сигарилл, которые он курит одну за другой. Ему сейчас только семьдесят, но ведет он себя как глубокий старик. Я должна усаживать его на туалетное сиденье и помогать ему потом надевать брюки. Я стыжусь его запаха, стыжусь этого своего стыда, стыжусь своей ненависти к нему и неблагодарности за все его «жертвы». Из-за кипящего котла противоречивых эмоций у меня начинаются мигрени.

Думаю, моему отцу, непревзойденному умельцу опрокидывать выпивку залпом, теперь трудно бороться с действием спиртного. Он то и дело спотыкается, и его приходится поддерживать на пути к дому. Он списывает все на «слабеющее здоровье», но, может, это результат выпивки? Я замечаю, что он весь день наливает себе большими стаканами «Чивас» и часто откупоривает бутылки с превосходным шампанским. Дважды в год отец заказывает доставку сотен бутылок изысканных вин и крепкого спиртного. Он словно торопится пропить все свои деньги.

Он моется все реже и реже, порой раз в две недели, порой раз в три. Когда он принимает ванну, мне полагается мыться в этой воде после него. В действительности я просто громко плюхаю мочалкой по ванне. Поскольку отец, наконец, заказал установку раковин в спальнях, я каждый вечер моюсь, пользуясь своей. Пускаю тоненькую струйку воды, чтобы водопроводные трубы не издавали никаких звуков.

В норме я должна приходить в «бар» каждый день на свой «урок немецкого в половине двенадцатого. Но сегодня по какой-то причине меня вызывают в бальный зал. На этот раз все ставни опущены. Атмосфера торжественная. Отец сидит на почетном месте в центре комнаты, серьезный, внушительный. Он жестом велит мне сесть на скамеечку для ног перед ним. Мать тоже вызвана, стоит, прислонившись к двери, позади меня.

Я стыжусь его запаха, стыжусь этого своего стыда, стыжусь своей ненависти к нему и неблагодарности за все его «жертвы». Из-за кипящего котла противоречивых эмоций у меня начинаются мигрени.

– Ты знаешь, что ты – страж храма, – говорит он.

Внутри моей головы раздается тревожный звоночек.

– Когда я умру, меня похоронят в саду. И именно ты будешь вечно нести караул над моей могилой.

Чем дальше отец говорит, тем сильнее нарастает во мне паника.

– Ты не будешь одна. Я буду навещать тебя, я всегда буду рядом с тобой, чтобы продолжать свои поучения.

Он рассказывает мне, где должна быть его могила: там, где сейчас стоит скамья в саду, лицом к веранде.

Выходя из зала, я замечаю, что мать пепельно-бледна; похоже, она потрясена не меньше меня. Мы запираемся в классе и в отчаянии шепчемся: «Не может быть! Это невозможно! Не навсегда!»

Как и я, мать всегда знала, что моей миссией будет «охранять» память отца после его смерти, но мы думали, что долго это не продлится. Она не представляла, что мне придется сторожить его могилу и что его физические останки останутся в усадьбе.

– Но я собираюсь бежать! – восклицаю я.

– Когда я умру, меня похоронят в саду. И именно ты будешь вечно нести караул над моей могилой.

Это всегда было навязчивым страхом матери – что я убегу и оставлю ее здесь, одну перед лицом отцовского гнева.

– Нет, не убежишь! Ни за что! Я на это не соглашусь.

Она словно умоляет меня не покидать ее.

Тем вечером я обдумываю это последнее отцовское объявление. Он что же, действительно думает, что я горю желанием сторожить его могилу и видеть, как он выходит из нее после смерти? Интересно, неужели каждому, кто перерождается, нужна дочь, чтобы приглядывать за его могилой? У Леонардо да Винчи дочери не было.

Кроме того, прежде чем подумывать о начале новой жизни, неплохо бы сделать что-нибудь из прежней. Я никогда не видела, чтобы кто-то из моих родителей занимался хоть чем-то стоящим. Великие умы защищают человеческие ценности – справедливость, как Виктор Гюго, равенство, как Эмиль Золя. Чем вообще занимается мой отец, если не считать переписывания немецких детективных историй, которые он даже не понимает?

Я силюсь не дать ему утянуть меня с собой в эту бездну. У него на самом деле и жизни-то нет; это больше похоже на живую смерть, и мы захлебываемся в его вони и грязи. Прошло уже двенадцать лет с тех пор, как он похоронил себя заживо – забрав с собой и нас – за воротами этой усадьбы. Пусть идет и строит себе мавзолей в саду. Пусть возводит над ним пирамиду, если пожелает. Может даже прихватить в посмертие свою жену, как те славные фараоны, о которых он вечно твердит…

Но я не буду сторожить эту гробницу. Я даю себе безмолвное обещание, что не буду.

Экзамен

Вот-вот произойдет выдающееся событие. В июне я держу экзамены по французскому за курс средней школы – на аттестат зрелости. Поскольку мать заставила меня перескочить через год, все идет так, как и хотел отец: экзамен по французскому в пятнадцать, остальные выпускные экзамены – в шестнадцать.

Мать заказывает мне брючный костюм из бархата темно-синего цвета и новые туфли. Мне также нужен паспорт, так что нам приходится отправиться в деревенскую ратушу. Мать надевает шарф и темные очки, берет большую сумку, которую я не видела уже многие годы – с тех пор как мы ездили к мадам Декомб. Мы выходим с территории усадьбы через маленькую садовую калитку: «Так мы будем незаметнее».

Сколько времени прошло с тех пор, как мы выбирались наружу? Пытаюсь сосчитать. Восемь лет, может быть, девять? Как странно, даже воздух пахнет здесь почти по-другому. Я пугаюсь проходящего грузовика, который, кажется, так и утягивает меня за собой струей воздуха. Мы поворачиваем направо и проходим мимо домов с красивыми цветочными горшками, висящими перед открытыми окнами. Кажется, я никогда не видела цветов в горшках. Я так привыкла к зацементированным дорожкам, что мне трудно не спотыкаться на неровной брусчатке, и приходится замедлять ход. Но мать торопится; я вижу, что она нервничает. За домами, сколько хватает взгляда, видны поля. Как прекрасен горизонт! Никого никогда не следует лишать горизонта!

На главной площади перед церковью стоит ратуша со своим красно-бело-синим флагом, точно как в книгах. Милая женщина приветствует нас и заполняет бланк.

– Цвет глаз? – спрашивает она, поднимает на меня взгляд, потом говорит: – Ой, какие у вас красивые голубые глаза!

По пути домой мы перестаем узнавать улицы, кружим, не способные найти дорогу. На какой-то миг у меня возникает безумная идея, что мы могли бы уйти – мы вдвоем – и никогда не возвращаться в этот дом. Но мать в полной панике. Шарф соскользнул с нее, и она так сильно закусила губу, что появилась кровь. Вдруг мы слышим шум поезда. Мать чуть ли не бежит к железнодорожным путям; нам нужно лишь идти вдоль них, и вскоре мы уже будем у главного входа в дом.

Прежде чем войти в ворота, я бросаю один последний взгляд на дорогу, которая идет параллельно металлическому забору и ведет в Сент-Омер – далеко-далеко за горизонт.

Приходят извещения о моем экзамене: я должна быть в средней школе Поля Азара в Армантьере в восемь часов утра. Родители рассказывают мне, что я должна сделать: пойти на станцию, которая находится всего в тридцати метрах слева от наших главных ворот, найти платформу для поездов, отправляющихся в Лилль, и поехать в Армантьер. Там я возьму такси и доеду до школы.

– Цвет глаз? – спрашивает она, поднимает на меня взгляд, потом говорит: – Ой, какие у вас красивые голубые глаза!

Ночью накануне экзамена я не сплю – совсем. Утром выхожу на улицу одна, потому что мать должна остаться рядом с отцом. Одна! Но я так встревожена, что на самом деле не чувствую, что оказалась снаружи. Каждые десять секунд смотрю на часы, проверяя, правильно ли делаю все, что мне сказано. На той ли я платформе?

Я чувствую себя такой крохотной, что могла бы провалиться в асфальт. Но в то же время ощущаю себя такой большой! Ненавижу свой рост. Я великанша по сравнению со всеми остальными, и люди на меня пялятся. Нервно гадаю, смогу ли я открыть дверь в вагон, и решаю пристроиться за другими пассажирами. Я копирую их действия, поднимаюсь в вагон вслед за ними и сажусь позади них. Во время поездки меня гложет другая паническая мысль: как долго поезд будет стоять в Армантьере? Как я из него выйду? И как найду нужную школу? В Азбруке я пристально наблюдаю, как сходят с поезда другие пассажиры. Похоже, это не слишком трудно.

Когда поезд въезжает в Армантьер, с мест вокруг меня встает целая толпа других пассажиров. Ага, я об этом и не подумала: я не единственная, кто сдает экзамен. Какое облегчение! Я радостно смешиваюсь с группой подростков и следую за ними без волнения, в восторге от того, что мне не нужно брать это самое «такси», чем бы оно ни было. Наконец, я осуществляю мечту, которая была у меня всю жизнь: смешиваюсь с толпой, сливаюсь с потоком, я такая же, как все. Я иду вместе с компанией ребят из школы!

И все же мне трудно подстроиться под их ритм. Такое впечатление, что все они идут в ногу, а я не могу заставить свои ноги двигаться в том же темпе. Под конец я принимаюсь отсчитывать метр, как в музыкальном произведении: это помогает и позволяет мне перестать спотыкаться. Но почему мне так грустно? Почему так одиноко? Я «особой породы», я белая ворона, такая странная в своем великоватом бархатном пиджаке, слишком коротких брюках и туфлях, которые, разумеется, причиняют мне ужасную боль. Другие дети одеты в джинсы, у девочек распущены волосы, все они болтают и смеются. Они красивы, а я уродлива.

Мы доходим до школы, и я переступаю порог; мне бы булькать и пениться счастьем, но я чувствую себя чудовищно неловко и неуютно.

Я нахожу свою парту, а когда открываю экзаменационную папку, с удивлением обнаруживаю, что должна выбрать между тремя разными типами экзаменовки. Там есть сочинение (как я и ожидала) и два других вида тестирования, которые мне не знакомы: какие-то «анализ текста» и «краткое изложение текста». Единственное, что я умею делать, – это писать сочинения, но решаю, что все это, должно быть, примерно одно и то же. Выбираю «анализ текста», потому что его предстоит делать по красивому стихотворению – «О чем ты думала, девчонка».

Я осуществляю мечту, которая была у меня всю жизнь: смешиваюсь с толпой, сливаюсь с потоком, я такая же, как все. Я иду вместе с компанией ребят из школы!

Еще сильнее я нервничаю насчет устного экзамена. Я совсем не привыкла говорить, особенно с незнакомыми людьми. Голос не повинуется мне; он дрожит, хрипит и пищит. Порой вообще не удается издать ни звука. К счастью, меня экзаменуют по стихотворению Бодлера, которое я обожаю, – «Аромат». Похоже, моей экзаменаторше оно тоже нравится; я начинаю, заикаясь, но благодаря подбадривающему выражению ее лица мой голос выравнивается, и под конец мне кажется, что мы с ней чуть ли не просто сидим и беседуем. Когда я возвращаюсь домой, мать просматривает сделанные мной заметки и кажется удовлетворенной.

Наконец, приходит по почте конверт с моими результатами. Уверенная в своих преподавательских навыках, мать с гордостью вскрывает его. Катастрофа: у меня хорошие шестнадцать из двадцати за устный экзамен, но за письменный… Два из двадцати! Родители смотрят на меня так, будто я кого-то убила. Я только что доказала, что я – «ходячее разочарование». И все же отец требует дать ему прочесть комментарий к моему письменному экзамену: «Это прекрасное философское сочинение, а не текстовый анализ».

Я молюсь, чтобы родители поняли: образование, которое они мне дают, неадекватно. Умоляю мать послать меня в пансион.

– Да как ты смеешь просить о таком? – говорит она оскорбленным тоном. – Неужели ты не понимаешь, что это убило бы твоего отца?

Мсье Молен

Отец хочет купить салонный рояль для музыкального павильона. О том, чтобы он сам поехал в магазин выбирать инструмент, нет и речи, так что мать ищет варианты по телефону. Наконец, она связывается с неким мсье Андре Моленом, который управляет лучшим музыкальным магазином в Дюнкерке, и он предлагает лично приехать к нам домой, чтобы обсудить наши требования.

Наверное, нашу первую встречу с ним я буду помнить всегда. Я открываю дверь – и вижу маленького человечка, опирающегося на костыли. Ему около шестидесяти лет, у него небольшое брюшко и добрые глаза. Он улыбается мне, и возникает ощущение, будто внутрь меня протягивается солнечный лучик. Даже отца подкупает его мягкость.

Для начала мсье Молен изучает наш кабинетный рояль и с удивлением узнает, что мой отец даже не представлял, что фортепиано нуждается в настройке. Он решает эту проблему с огромным тактом:

– О, это нужно делать лишь время от времени. Особенно в таком прекрасном доме, как этот!

Словно дом способен сам настраивать рояли!

Отец очарован и просит его немедленно заняться этим делом, добавляя:

– Если бы вы могли взглянуть и на другие инструменты… Помимо рояля, Мод уже много лет играет на других музыкальных инструментах: на аккордеоне, кларнете, саксофоне, трубе, органе и ударных.

По мере того как длится это перечисление, моя голова опускается все ниже. Я чувствую, что съеживаюсь, уменьшаюсь, низводимая до своей роли дрессированной обезьяны.

– Иногда я заставляю ее заниматься по десять часов в день, – говорит отец, и наш гость издает уклончивое «Хмм, хмм». Я не в состоянии взглянуть на него.

– Принеси бокалы, Мод, – приказывает отец.

Подняв глаза, я замечаю, что наш гость вглядывается в меня с неясным изумлением, смешанным с тревогой. Я уже видела это выражение – когда мадам Декомб замечала ссадины на моих руках.

– Вы же выпьете виски, не правда ли, – без тени сомнения говорит отец.

Сейчас девять часов утра; мсье Молен поднимает брови, но мешкает лишь долю секунды. Стоически сражаясь со своим бокалом, он рассказывает нам, как путешествовал в качестве музыканта на борту океанского лайнера «Франция», где играл на многих разных музыкальных инструментах. Лицо отца светлеет: с тех пор как исчез Ив – предварительно заняв у него денег, – невозможно найти учителя, играющего на множестве инструментов.

Подняв глаза, я замечаю, что наш гость вглядывается в меня с неясным изумлением, смешанным с тревогой. Я уже видела это выражение – когда мадам Декомб замечала ссадины на моих руках.

– Так вы и на аккордеоне играете? – спрашивает он.

– Разумеется!

И – вуаля! – мсье Молен становится моим новым учителем музыки. И каким учителем! Выдающийся музыкант, но при этом само воплощение доброты. С ним даже аккордеон становится удовольствием. Я на пятнадцать сантиметров выше него, но он называет меня «малышкой» – никто никогда меня так не называл. Мсье Молен рассказывает мне о музыкантах, чьи сочинения я разучиваю, и о том, на каком этапе своей жизни они создали конкретное произведение. Музыка оживает внутри меня; это уже не просто последовательность нот. Даже «Хрустальные жемчуга», виртуозная пьеса для аккордеона, которую меня заставил выучить отец, теперь кажется мне поэтичной.

Мой учитель приезжает, хромая на костылях, на два часовых урока в неделю. Его слух так же остер, как мой, и он тоже слышит щелчок интеркома, когда отец решает нас подслушать. Тогда его тон становится строже, но он смягчает выражение лица настолько, что мы оба улыбаемся, когда он бранится.

– Нет, право! Твои успехи на аккордеоне совершенно недостаточны… Если бы ты приезжала в мою студию в Дюнкерке, то поняла бы, что такое по-настоящему упорный труд. Тогда бы у тебя что-то начало получаться.

Думаю, мсье Молен все понимает. Он интуитивно догадался, что я на грани взрыва. Не знаю, как он это вычислил, поскольку я ничего ему не говорила. Должно быть, у него есть шестое чувство. Он способен обо всем догадаться, лишь взглянув на меня, и, полагаю, отца он читает, как открытую книгу. Наверное, он решил помочь мне и придумал план, как уломать отца.

Под конец уроков мать приходит отдать ему конверт с деньгами и пытается сразу проводить к боковой калитке.

– О, но я же должен поздороваться с мсье Дидье, – говорит он и направляется к «бару», весело болтая, словно не замечая недовольной мины матери.

Хотя врач строго предостерег его против выпивки, он всегда соглашается выпить порцию какого-нибудь горячительного. Должно быть, понимает, что от этого зависит уважение отца.

Мсье Молен завел привычку, когда во время наших уроков щелкает интерком, резким тоном говорить:

– Вижу, у тебя здесь слишком легкая жизнь. Тяжко тебе пришлось бы, если бы ты приезжала заниматься в студию под моим руководством. Я заставил бы тебя играть на контрабасе. О, вот бы ты намучилась! И я заставлял бы тебя чистить все инструменты и полы тоже мыть…

– Вижу, у тебя здесь слишком легкая жизнь. Тяжко тебе пришлось бы, если бы ты приезжала заниматься в студию под моим руководством. Я заставил бы тебя играть на контрабасе. О, вот бы ты намучилась!

Я давлюсь беззвучным смехом; он перебарщивает, это ни за что не сработает!

Но все получается. Когда мсье Молен приезжает в следующий раз, отец спрашивает его:

– Как думаете, стоит заставить Мод учиться играть на контрабасе?

– Мод? Я и не подумал об этом, но это очень хорошая мысль!

– В таком случае, – говорит отец, – могли бы вы в следующий раз привезти его с собой?

Мсье Молен может собой гордиться! Потом отец спрашивает, известно ли ему, были ли контрабасы в концлагерях. Мсье Молен на мгновение лишается дара речи, потом говорит:

– Эмм, я попробую узнать…

Для меня мсье Молен – глоток свежего воздуха. Во время поездки на экзамен я осознала, насколько выбиваюсь из картины реального мира. Я в ужасе от того, что это несоответствие необратимо, что у меня всегда будет лишь подобие нормальной жизни и я всегда буду прозябать на периферии. Поэтому я чувствую, как кровь отливает от лица, когда мсье Молен говорит, что ему придется некоторое время отсутствовать из-за операции.

– Но я принес тебе две прелюдии Рахманинова, – говорит он. – Можешь начать разбирать по нотам вот эту, до-диез минор, и мы поработаем над ней вместе, когда я снова встану на ноги.

Я всей душой бросаюсь в Рахманинова. Даже по ночам в своей комнате я прекращаю тайные литературные труды, чтобы поиграть на воображаемой клавиатуре. Я провожу часы за роялем с аккордеоном на коленях; стоит мне услышать щелчок интеркома, как мои руки перепрыгивают на аккордеон. Когда он щелкает снова, я возвращаюсь к роялю. К середине лета я более-менее разучиваю прелюдию до-диез минор и обращаю внимание на соль-минорную. Она труднее, и в конце концов я начинаю думать о ней постоянно. Когда родители обращаются ко мне, их голоса звучат словно издалека.

Мсье Молен, наконец, возвращается, и я хочу удивить его, сыграв обе прелюдии. Он действительно удивлен, но я вижу, что он еще и встревожен. Я прошу его заказать для меня Второй фортепианный концерт Рахманинова.

– Может быть, мы какое-то время позанимаемся чем-то другим, – предлагает он.

Когда я настаиваю, мсье Молен уступает, но при условии, что я также буду работать над произведениями двух других композиторов.

Когда ему приходится лечь в больницу на вторую операцию на бедре после инфекции, я бросаюсь в этот концерт сердцем и душой. Он гораздо объемнее прелюдий, и мне он не по силам. Я упорствую, становлюсь одержимой, теряю себя в нотах, слышу их внутри головы днем и ночью. К счастью, мсье Молен вскоре возвращается и с тревогой видит, в каком я состоянии: играю слишком быстро, говорю слишком быстро, с трудом контролирую себя. И, к его изумлению, ставлю аккордеон на колени, прежде чем сесть за рояль. Это стало такой отработанной привычкой, что я даже не замечаю, как делаю это.

Он очень мягко начинает рассказывать мне о Рахманинове, который перенес четырехлетнюю депрессию после провала своего Первого фортепианного концерта. Говорит о Римском-Корсакове, который был учителем Рахманинова и примером для подражания. Я могла бы разучить его «Полет шмеля». Мне понравится, уверяет мсье Молен. «Понравится» – что за странная мысль, думаю я.

– Но берегись, – добавляет он. – Это трудная пьеса. И мы могли бы убить двух зайцев одним ударом, потому что есть ее переложение для аккордеона. Это понравится твоему отцу.

Я с первых же нот очарована «Полетом шмеля», а заодно открываю для себя Мануэля де Фалью: мсье Молен играет мне его «Ритуальный танец огня», и я ослеплена этой музыкой. Он постепенно уводит меня от одержимости Рахманиновым. Через пару месяцев я возвращаюсь к прелюдиям и осознаю, что играю их иначе, серьезнее. Что касается Второго концерта, я расстаюсь с ним без сожалений, потому что мы теперь перешли к «Венгерской рапсодии» Листа – моей высшей мечте с тех пор, как десять лет назад я лишилась мадам Декомб.

Мари-Ноэль

Спустя год я снова еду поездом в Армантьер – нервничая еще сильнее, чем в прошлый раз – на остальные экзамены за курс средней школы. Мать наказала мне: «Если кто-то начнет спрашивать, почему ты учишься дома, говори, что у тебя тяжелая астма, и ты не можешь ходить в школу». Но никто ни о чем не спрашивает.

Немецкий как первый иностранный язык: я учила Шиллера и Гете, но здесь сталкиваюсь с современными текстами, от которых у меня голова идет кругом. Та же проблема и с английским: я работала над Шекспиром, но мне надо справиться с сюжетом, взятым из книжки, на обложке которой красуется американский флаг. Единственное утешение – музыка, экзамен по выбору: я играю прелюдию до-диез минор Рахманинова, и экзаменатор восклицает:

– Да вы же прекрасно играете! Почему вы не сдаете профильный музыкальный экзамен?

А я и не знала, что такой экзамен существует.

На устном экзамене по истории и географии мне достается один вопрос, который я знаю хорошо, – «Война с Россией», и один, который знаю хуже, – «Развитие Латинской Америки». Экзаменатор посасывает трубку, слушает, как я рассказываю, потом словно оживает и спрашивает меня о Бразилии и «короле Пеле». Я никогда не слышала о «короле Пеле».

– Но вы же наверняка знаете, что бразильцы – мировые чемпионы благодаря Пеле? – спрашивает он, подняв бровь. – Не знаете? Или что только что в Германии начался чемпионат мира по футболу?

Я лишаюсь дара речи.

– Учеба – это очень хорошо, девушка, но нужно также интересоваться и окружающим миром, – наставительно говорит он. – И в любом случае, если вы не сдадите свои экзамены в шестнадцать лет, это не имеет значения. Так даже лучше. Это даст вам время созреть и развить хоть какую-никакую любознательность.

Неудивительно, что оценки мои ужасны. Несмотря на двадцать из двадцати по музыке и шестнадцать из двадцати по философии, я провалилась. Мои мечты об университете мгновенно испаряются, и у меня такое ощущение, что стены дома смыкаются вокруг меня. Родители со мной не разговаривают; но они больше разочарованы неудачей своих педагогических методов, чем обеспокоены моим будущим. Как бы я ни умоляла мать послать меня в пансион, она всегда ссылается на фатальное воздействие такого решения на отца. А как же я? Кто защитит меня от куда как худшего заключения – в доме умалишенных?

Я перетекаю от уныния к какой-то внутренней истерии, когда у меня начинают дергаться нервы под кожей. Я должна что-то делать. Сочинения историй и игры на музыкальных инструментах недостаточно. Мне нужно движение. С тех пор как я побывала снаружи, у меня словно развилась наркотическая зависимость: мне просто до смерти хочется сделать это снова.

По ночам, выходя на тайные прогулки по усадьбе, я чувствую, как меня все сильнее тянет к заборам, что ограждают нас от дороги. Высокие и неприступные, с устремленными к небесам пиками. Глядя на них, я постоянно вижу образы насаженных на колья тел, которые отец с таким удовольствием описывает в страшных подробностях. Но все равно залезаю на низкую стену, хватаюсь за ограду, подтягиваюсь и перебираюсь через эти смертоносные пики. Спрыгиваю на пешеходную дорожку: ну вот, я на другой стороне.

Боже мой, как это приятно, здесь действительно пахнет по-другому… Я смотрю на дорогу, ее полотно поднимается к горизонту. Нет, я не хочу умирать. Я хочу жить! Но я не могу отделаться от страха. Я как пленница, прикованная к столбу, и могу отойти от него лишь настолько, насколько позволит моя цепь. В конце концов я перебираюсь через ограду обратно и возвращаюсь в свою комнату, разрываясь между жаждой свободно дышать снаружи и подавляющим страхом.

Однажды утром, спускаясь на первый этаж, я замечаю в почтовом ящике конверт и едва не падаю, видя на нем свое имя, выведенное красивым почерком. Никто никогда не писал мне. Мои руки трясутся от возбуждения. Я вижу на обороте письма, что оно от Мари-Ноэль, с которой я познакомилась во время экзаменов, – девушки, полной радости и энергии, и притом красавицы. Ее роскошные черные волосы стянуты на затылке в «конский хвост».

Мои мечты об университете мгновенно испаряются. Родители со мной не разговаривают; но они больше разочарованы неудачей своих педагогических методов, чем обеспокоены моим будущим.

– Слушай, мы могли бы переписываться, – сказала она тогда. – Дашь мне свой адрес?

Я лихорадочно вскрываю конверт и разворачиваю два полных листа, покрытые с обеих сторон строчками синих чернил, с цветочками, нарисованными на полях. Мари-Ноэль рассказывает мне, что провалила свои экзамены, но это не важно, у нее все равно замечательное лето. Значит, можно провалить экзамены – и все равно не быть ходячим разочарованием.

Помню, она говорила мне, что вышла замуж в семнадцать, но теперь сообщает, что рассорилась с мужем. Она познакомилась с другим парнем, и они целовались. Потом Мари-Ноэль рассказывает мне о своих каникулах, о «маме» и «папе» и о том, как она рада с ними увидеться, потому что ей так много нужно им рассказать. Она надеется, что я напишу ей и что мы снова встретимся. Если я захочу приехать повидаться с ней, ее родители будут рады принять меня и я могу остановиться в их летнем домике.

Я вне себя от радости: она меня помнит! Ее счастье и энергия заразительны. А письмо наполняет меня надеждой. Оказывается, что после проваленных экзаменов жизнь продолжается, что любовь не кончается, что есть родители, которые продолжают разговаривать со своими дочерьми.

О чем я могла бы написать ей? Мне нечего ей рассказать… А потом я думаю: нет, есть! Я могу рассказывать ей о книгах, которые читаю, о саде и о Питу, который только недавно умер, прожив хорошую долгую жизнь. Я могу рассказать ей, как в последние недели он превратился в «хромую утку» и как я с любовью смотрела на его ковыляющую походку. Я осознаю, что мне, даже отрезанной от мира, есть что сказать, что жизнь продолжается повсюду.

Мысленно я пишу ей письмо на нескольких страницах; у меня нет любимого, но я влюблена в жизнь, в природу, в только что вылупившихся голубят… Я прошу у матери красивую бумагу и марки. Она требует вначале дать ей прочесть письмо Мари-Ноэль и едва не задыхается от возмущения:

– Ты побывала снаружи всего раз – и уже спуталась с местными проститутками! Девица, которая выходит замуж в семнадцать, – это проститутка! И она целовалась с другим парнем!

– Но она же разводится…

Мать конфискует письмо и строго-настрого запрещает мне контактировать с «этой грязной шлюхой».

Я в унынии. Что теперь делать? Я расхаживаю по своей клетке и со всех сторон бьюсь о решетки. Я одновременно раздражена и обижена пафосными речами, которые произносит мать за столом.

Письмо наполняет меня надеждой. Оказывается, что после проваленных экзаменов жизнь продолжается, что любовь не кончается, что есть родители, которые продолжают разговаривать со своими дочерьми.

– Мы хотели создать из тебя идеального человека, – говорит она, – и вот что мы получили. Ты – ходячее разочарование.

Отец выбирает этот самый момент, чтобы подвергнуть меня одному из своих безумных упражнений: перерезает горло курице и требует, чтобы я пила ее кровь.

– Это полезно для мозга.

Нет, это уже слишком. Он что, не понимает, что мне больше нечего терять? Что он имеет дело с камикадзе? Нет, не понимает. Он настаивает, выговаривает, угрожает… Когда он начинает орать тем самым басом, от которого у меня в детстве стыла кровь в жилах, я взрываюсь:

– Я сказала – нет! Я не стану пить куриную кровь, ни сегодня, ни в любой другой день. И, кстати, я не стану присматривать за твоей гробницей. Ни за что! И если придется, залью ее цементом, чтобы никто не мог из нее вернуться. О том, как приготовить цемент, я знаю все – благодаря тебе!

Я смотрю прямо в отцовские глаза, выдерживая его взгляд. О поддержании визуального контакта я тоже знаю все – кажется, даже больше, чем он сам, потому что это он отводит глаза. Я на грани обморока, но я это сделала.

Отец выбирает этот самый момент, чтобы подвергнуть меня одному из своих безумных упражнений: перерезает горло курице и требует, чтобы я пила ее кровь.

– Это тебе с рук не сойдет, – ледяным тоном говорит он. – Я сильнее тебя.

Но он проиграл.

Через пару дней он говорит:

– Даже не думай, что соскочила с крючка. Даже если ты откажешься присматривать за мной, я никогда не оставлю тебя, а ты никогда не покинешь меня. Нравится тебе это или нет, я контролирую твой разум.

Мсье Делатай

Я начала заниматься на контрабасе с мсье Моленом. Я обожаю древесный запах этого инструмента, чувственность смычка, вибрирующего на струнах. Какое наслаждение учиться играть на инструменте без насилия и угроз! Дважды в неделю он продолжает «петь хвалу» неумолимо суровой музыкальной студии в Дюнкерке, где преподает.

Когда мсье Молен после урока идет в «бар» выпить, отец взял в привычку спрашивать его, ускорит ли мой прогресс, если я стану учиться «где-то еще». Мсье Молен не слишком словоохотлив в ответах: «Возможно… Да, такое может быть… Но может быть, и нет». Именно это и требуется, чтобы заставить моего отца настаивать, чтобы мсье Молен немедленно принял меня в свой класс. И он ни в коем случае не должен быть со мной мягок! Мсье Молен притворяется, что дает согласие против собственной воли.

– Ну, ладно, пусть ваша дочь приезжает завтра в два часа дня в мой магазин на улице Насьональ, 11.

Я не могу поверить своим ушам – завтра я еду в Дюнкерк! И буду ездить туда раз в неделю, чтобы заниматься музыкой в настоящей Музыкальной академии[8]. Мсье Молен, вы мой спаситель! Подумать только, сколько виски, «Рикара» и чуши вам пришлось проглотить! Через два года терпеливого труда и дипломатических уловок вы наконец преуспели и добились того, что ворота моей тюрьмы приоткрылись.

Мать отводит меня на станцию и покупает билеты в первый класс, чтобы я не «смешивалась с толпой», потом торопится домой. Я должна справляться самостоятельно, хоть и не имею никакого представления, как попасть на улицу Насьональ. К счастью, мсье Молен ждет меня на вокзале и отвозит в Академию.

Это большое здание, в котором замечательно пахнет и много людей, то и дело говорящих: «Привет! Как поживаете?» Там полно учеников самого разного роста и веса, с волосами всех оттенков. Как это прекрасно – разные люди, которые, похоже, без труда общаются друг с другом. Атмосфера в классе серьезная, но жизнерадостная: мсье Молен – замечательный учитель; я очень горжусь тем, что меня приняли в его класс – и, тем не менее, все равно удивлена. Это что же, те самые джунгли, где человек человеку волк, – как отец описывает внешний мир? Кроме того, я немного растеряна: почему мсье Молен так упорно сражался, чтобы привезти меня сюда? У него с избытком хватает других учеников, гораздо более интересных, чем я.

* * *

Мсье Молен по-прежнему приезжает, чтобы заниматься со мной дома на рояле и аккордеоне. После уроков он следит, чтобы меня ни в коем случае не было рядом, когда идет поздороваться с отцом. У меня такое чувство, что он что-то затеял и опасается, что мое присутствие может разрушить его план. Однако в следующий раз отец включает интерком и просто говорит мне: «Иди сюда». Придя в «бар», я вижу мсье Молена, опирающегося на костыли, с непроницаемым лицом, и страшусь худшего.

– Пришло для тебя время, – начинает отец, – столкнуться с жизненными трудностями. Хватит с тебя коконов. Мсье Молен согласился принимать тебя в Дюнкерке трижды в неделю, чтобы ты могла как следует заниматься на аккордеоне и скрипке и совершенствовать свои навыки на других инструментах. Ты также должна начать работать: всю субботу ты будешь проводить в магазине мсье Молена в качестве продавщицы и уборщицы.

Трудно представить, чего мне стоит скрыть мой энтузиазм. Когда мсье Молен уходит, отец заставляет меня сесть перед ним и объясняет, что настало время начать мою миссию в мире. Я должна выйти замуж; он об этом позаботится. Через шесть месяцев он заплатит за мой развод, и я вернусь, чтобы жить в этом доме. За это время я не должна забеременеть. Я не очень-то понимаю, но соглашаюсь: я на все согласна без всяких условий.

Отец долго смотрит мне в глаза, и мне ясно, что жизненно важно не выдать свое волнение, поэтому не отвожу взгляд. Я позволяю ему «испытать мой разум», который надежно спрятан за стеной, обложенной отражающими зеркалами – недавним усовершенствованием моего метода кирпичной стены.

Пришло для тебя время столкнуться с жизненными трудностями. Хватит с тебя коконов. Мсье Молен согласился принимать тебя в Дюнкерке трижды в неделю.

Вероятно, в соответствии с отцовскими планами на меня в доме происходит крайне редкое событие: родителям наносит длительный визит таинственный незнакомец. Потом они вызывают в гостиную меня.

Отец представляет меня очень маленькому, худому, странному человечку; ему, должно быть, за пятьдесят, он говорит пронзительным и подчеркнуто снобистским тоном. Подробно рассказав, как ему нравится гладить свои маленькие кружевные платочки, мсье Делатай осматривает меня с ног до головы, потом принимается расспрашивать о Платоне, Аристотеле и итальянском Возрождении. Он спрашивает, что я думаю о Макиавелли, нравится ли мне импрессионизм… Я говорю, что нравится, я вообще очень впечатлительная. К моему крайнему изумлению, он даже касается моих волос!

После того как он уходит, отец вызывает меня.

– Пора подумать о браке, – говорит он. – Замужняя женщина может делать в жизни все, что пожелает; она всегда пользуется уважением. Она может даже развестись, это не имеет значения. Но замуж надо выйти обязательно.

Потом он рассказывает мне о мсье Делатае: он гомосексуалист, богач и масон. Ему тоже необходимо жениться, предпочтительно на красивой молодой девушке, «ради приличий». Так что он не причинит мне никакого вреда и не будет против, если я бо́льшую часть времени стану жить с родителями.

Я столбенею, немею. Не знаю, что и думать. Что это – величайшая возможность в моей жизни, шанс действительно убраться отсюда? Или я рискую оказаться еще более связанной по рукам и ногам, если выйду замуж за отцовского друга?

Мне не приходится долго мешкать, потому что решительно вмешивается мать:

– Нет! – восклицает она. – Нет, я на это не согласна. Мод не может выйти за гомосексуалиста втрое старше нее!

Я смотрю на нее, пораженная. Впервые в жизни она защищает меня и противостоит отцу. Может быть, этот странный замысел пробудил глубоко похороненные воспоминания тех дней, когда она, маленькая девочка, смотрела, как взрослые решают ее судьбу, не учитывая ее желаний? Реакция отца оказывается еще более сюрреалистической.

– Ой, ладно, – вздыхает он и больше об этом не заговаривает.

Невероятная победа. Но какая же горькая! Я благодарна матери за то, что она бросилась мне на помощь, но почему она выжидала так долго? Она могла попытаться бросить вызов его диктату давным-давно, и могла бы добиться успеха. Мне так нужна была тогда ее защита…

* * *

Но я все равно на седьмом небе от счастья. Я люблю ездить в Дюнкерк на электричке, а не в том поезде, где ездила первым классом по требованию отца. Я предпочитаю второй класс, где иногда встречаю пару железнодорожных рабочих, которые взяли меня под крыло и даже научили карточным играм. Они замечают, что я на каждой станции поднимаю голову, готовая выскочить из поезда, и говорят: «Нет необходимости так следить за каждой остановкой. Дюнкерк – конечная».

По воскресеньям я помогаю матери работать в саду. Если идет дождь, мы остаемся в «баре» и вынуждены сносить долгие периоды «молчания и бесстрастности». Отец объясняет, что это способ «перезарядиться энергией» путем контакта с ним – после того, как я была заражена всевозможными внешними загрязнителями. Он никогда не расспрашивает меня о жизни за пределами дома. По вечерам он дожидается меня, чтобы поужинать жидким омлетом, плавающим в подгорелом масле, и по-прежнему настаивает, чтобы мы пили столько же алкоголя, сколько и он. Нам с матерью порой удается исподтишка опорожнять свои стаканы в раковину. Во время своих «поучений» отец теперь скачет с одной темы на другую, и речь его все чаще становится бессвязной.

Каждое утро я занимаюсь подготовкой к школьным экзаменам. Родители не захотели записать меня на музыкальный экзамен, так что мне придется сдавать вместо него экзамены по латыни и литературе. Я работаю одна; мать отказывается растрачивать свои силы на такую никудышную, неблагодарную ученицу. Это нелегко, но я упорна и стараюсь использовать свой опыт прошлого года, чтобы заниматься более разумно.

Что это – величайшая возможность в моей жизни, шанс действительно убраться отсюда? Или я рискую оказаться еще более связанной по рукам и ногам, если выйду замуж за отцовского друга?

Я не забыла наставление аббата Фариа: я должна сделать все возможное, чтобы поступить в университет, от этого зависит моя свобода. Теперь я выхожу за ворота почти каждый день – еще пару месяцев назад я и представить такого не могла. Но это лишь потому, что моя цепь стала длиннее, а не потому, что я по-настоящему свободна. Как могу я с этим мириться?

Из-за отсутствия помощи в подготовке мои результаты не блестящи, и я снова проваливаю экзамены. На этот раз я дерзаю спросить самого отца, не пошлет ли он меня в школу-пансион. Мне всего семнадцать, и если я буду усердно трудиться, то смогу сдать экзамены в восемнадцать. Он говорит, что у него есть на меня иные, «гораздо бо́льшие» планы, и от его слов меня пробирает дрожь ужаса.

Я должна смотреть в лицо фактам: моей мечте – учиться медицине – сбыться не суждено. У меня нет выбора: я должна вкладывать всю энергию в решение мсье Молена. Это тот путь, по которому я буду рыть свой подземный ход к свободе.

Теперь я выхожу за ворота почти каждый день – еще пару месяцев назад я и представить такого не могла. Но это лишь потому, что моя цепь стала длиннее, а не потому, что я по-настоящему свободна. Как могу я с этим мириться?

Джаз-бэнд «Сантинас»

Это просто невероятно, на что мсье Молен сумел уломать моего отца! Теперь я работаю в его музыкальном магазине каждый день и занимаюсь вместе с его классом контрабаса, который он ведет в консерватории в Дюнкерке. Отец согласился, несмотря на то что занятия проходят поздно вечером.

Я приезжаю домой поездом в половине десятого, когда уже темно, и порой в вагоне попадаются пьяные мужчины – я стараюсь не обмолвиться об этом дома. Разумеется, мне даются торжественные инструкции: «Теперь ты начинаешь проходить свое посвящение в миру. Но будь осторожна, повторяю снова: ты не должна забеременеть. Иначе все мои планы на тебя рассыплются».

Потом отец предостерегает меня насчет «сект» – людей, которые попытаются убедить меня уйти жить с ними; эти секты хуже религиозных групп, и их лидеры называются гуру. Эти гуру заставят меня принимать наркотики, которые сведут к нулю всю подготовку, данную мне отцом. Стоит нам с матерью остаться наедине, как она навязчиво возвращается к той же теме. Она считает меня «идеальной добычей» для сект, потому что я слаба, и боится, что я не смогу устоять перед этими гуру, у которых на уме только одно – затащить меня в постель.

Меня раздражает, что мать то и дело возвращается к теме секса. Я не имею абсолютно никакого желания оказаться в чьей-то постели. Я по-прежнему чувствую себя очень неуклюжей и ненавижу свое слишком рослое тело. К счастью, я подружилась с Анжель, молодой женщиной, которая держит магазин по соседству с салоном мсье Молена на улице Насьональ. Она уговаривает меня примерить разную одежду, объясняет, какие цвета сочетаются между собой, в чем разница между различными тканями, что такое пояс, шаль… Благодаря ей я теперь ношу нормальную одежду, что до некоторой степени помогло мне примириться со своей внешностью.

Однажды в среду в декабре прямо посреди урока игры на контрабасе распахивается дверь, и в помещение входит высокий, очень худой молодой человек; чуть ли не единственное, что виднеется поверх его толстого красного шарфа, – это черные волосы.

– А, вот и долговязый Ришар, – говорит мсье Молен. – Входите.

Я никогда не видела человека настолько высокого или настолько же стеснительного с виду, как я сама. Может быть, он тоже переживает из-за своего роста?

– Какими судьбами вы здесь, друг мой? – спрашивает мсье Молен.

Ришар, заикаясь, отвечает, что пришел на пятничный урок.

– Так ведь нынче среда, – говорит мсье Молен со своей неотразимой улыбкой.

Ришар открывает рот, и его сигарета падает на пол. Он наклоняется и неловко пытается собрать пепел.

– Вот, – говорит мсье Молен, беря его под руку, – позвольте мне представить вас юной Мод. Она прекрасный музыкант, да еще и красавица…

Я вспыхиваю и становлюсь такой же красной, как Ришаров шарф.

Оказывается, Ришару двадцать пять лет, и он только что начал учиться игре на контрабасе и сольфеджио.

– Рад видеть, что у двадцатипятилетнего человека не пропало желание и кураж, чтобы заниматься на музыкальном инструменте, – говорит мсье Молен, и тонкое лицо Ришара внезапно светлеет.

Я замечаю, как он смотрит на мсье Молена – так глядят на мессию.

Я сразу же проникаюсь симпатией к этому высокому молодому человеку, к его стеснительности и рассеянности. Он порой приходит в музыкальный магазин покупать струны и ноты. Ришар – полная противоположность морякам, которые ходят за мной по улицам, смущая меня своими шуточками, и от которых почти невозможно отделаться. Ришар же едва осмеливается улыбаться мне. Он кажется таким же новичком в обыденной жизни, таким же потерянным, как и я сама.

Возвращаясь по вечерам домой, я застаю родителей точно в том же положении, в каком оставила их утром. Не могу заставить себя спросить мать, сидит ли она все дни напролет, запертая наедине с отцом в «баре». Теперь он старается проводить в доме как можно меньше времени: как только оканчивается его утренний ритуал, мы помогаем ему спуститься вниз, и он испускает вздох облегчения, выходя во двор. Он не возвращается в дом до самого отхода ко сну; он словно стал бояться этого большого старого здания. Никто больше не заходит в обширные комнаты первого этажа, где царит атмосфера мертвенной угрюмости.

– Вот, – говорит мсье Молен, беря его под руку, – позвольте мне представить вас юной Мод. Она прекрасный музыкант, да еще и красавица…

Я понимаю, что отец рассматривает мою работу помощницы в магазине и уроки контрабаса всего лишь как некую временную фазу, которой он может в любой момент положить конец. Мне нужно найти способ вырваться на свободу. Однако в данный момент я полностью сосредоточена на годовом экзамене, который мсье Молен решительно настроен принять у меня в консерватории. После удара, нанесенного моему самолюбию провалом на школьных экзаменах, ему приходится долго подбадривать меня, прежде чем я соглашаюсь. Ришар обещал прийти и поддержать меня.

Когда настает день экзамена, я исполняю «Чакону» Баха. Мои руки дрожат, как листья, а смычок кажется смазанным маслом. Я цепляюсь за что-то, прячущееся глубоко внутри меня, – так же как делала во время алкогольных экзерсисов, которые заставлял выполнять отец. К тому времени как я заканчиваю играть пьесу, с меня градом льет пот, и я полна странного чувства нереальности.

Другие ученики ждут своей очереди вместе с родителями, которые подбадривают их, целуют в лоб и гладят по голове. Как это, должно быть, замечательно! Точно сирота, я сжимаю смычок – я слишком «особой породы», чтобы заслуживать материнскую любовь.

Мсье Молен вытряхивает меня из ступора:

– Малышка моя, ты потрясла жюри! Ты завоевала первый приз консерватории. Поздравляю! Ты это действительно заслужила.

Я улыбаюсь, я довольна, но сомневаюсь, что на самом деле это заслужила. Я знаю, что «великие музыканты» играют естественно: благодаря мадам Декомб, мсье Молену и музыкальным записям, которые я теперь могу слушать, я знаю, что такое настоящая музыка – того рода музыка, которая, кажется, взмывает к небесам. Но для меня музыка – синоним пытки, страданий и многих часов труда. У меня нет спонтанности.

– Что случилось? – спрашивает мсье Молен. – Что-то не так?

– Я не умею даже импровизировать…

– Ну, малышка, – уверяет он меня, – в отличие от того, что ты там себе думаешь, импровизировать можно научиться. Сама убедишься, когда придешь и будешь играть вместе со мной в моем джаз-бэнде «Сантинас»…

Мать обеспокоена, что я так часто бываю вне дома; она убеждена, что я «встречаюсь с людьми» и что мне грозит серьезная опасность пасть жертвой первого попавшегося мужчины. Может быть, потому-то родители так и спешат выдать меня замуж.

Другие ученики ждут своей очереди вместе с родителями, которые подбадривают их, целуют в лоб и гладят по голове. Как это, должно быть, замечательно!

Однажды, когда на общественном транспорте происходит забастовка, Ришар подвозит меня домой на своей машине. Мать приглашает его зайти и провожает в «бар», где восседает отец, утонув в своем обычном кресле. Он просит, чтобы Ришару налили большой стакан виски, и принимается расспрашивать, сколько ему лет и где он работает. Потом отсылает нас с матерью прочь. После долгого приватного разговора отец вызывает меня обратно и объявляет, что мы с Ришаром должны пожениться через три недели – это минимальный срок для оглашения в церкви. Дата назначена на субботу, 24 июля. Я лишаюсь дара речи от неожиданности.

Тем вечером, лежа в постели, я не могу поверить, что покидаю этот дом навсегда, чтобы отправиться жить с этим болезненно стеснительным, красивым молодым мужчиной. Может, мне это снится?

В последнее воскресенье перед свадьбой отец задает нам с матерью упражнение на «бесстрастность», которое мне трудно выполнить: внутри у меня все горит. После этого он просит мать выйти и оставить нас наедине.

– Все эти годы были посвящены твоему формированию, – говорит отец. – Теперь ты вступаешь в важную фазу, но прежде всего тебе необходимо побывать замужем. Поэтому ты выйдешь за этого молодого человека. Но брак консуммировать[9] вы не будете. Не беспокойся о том, как с этим справиться. Через шесть месяцев я оплачу твой развод, и ты сможешь вернуться, чтобы жить здесь и исполнять свою миссию.

После долгого приватного разговора отец вызывает меня обратно и объявляет, что мы с Ришаром должны пожениться через три недели.

Слушая его слова, я сдерживаю содрогание. Голос отца становится еще более торжественным, когда он добавляет:

– Теперь, если ты хочешь, чтобы я позволил тебе уйти, ты должна пообещать, что вернешься через шесть месяцев. Если ты откажешься дать обещание, ты не уйдешь.

Он велит мне поднять правую руку и трижды поклясться. Я поднимаю руку и трижды клянусь; в глубине своего истерзанного сердца я знаю наверняка, что нарушу эту клятву. Я не стану разводиться через шесть месяцев, не стану возвращаться, чтобы жить с ним, не стану выполнять его «великую» миссию. Напротив, я сделаю все возможное, чтобы сохранить свой брак и добиться свободы.

Утром в субботу перед свадьбой мы в молчании исполняем утренний ритуал. Последний для меня. Мать не говорит ни слова; я с тяжелым сердцем понимаю, что теперь, отныне и впредь, ей самой придется выносить отцовский горшок; она будет делать это совершенно одна. Потом я беру небольшую сумку, в которую уже уложила ночную сорочку и два платья, купленных в магазине Анжель. Украдкой кладу туда же свою склеенную «Венгерскую рапсодию» вместе с «Записками из подполья», которые стащила из коробки на втором этаже. После всех лет, проведенных в этом доме, это единственные две вещи, которые я хочу забрать с собой.

– Теперь, если ты хочешь, чтобы я позволил тебе уйти, ты должна пообещать, что вернешься через шесть месяцев. Если ты откажешься дать обещание, ты не уйдешь.

Без двадцати девять; церемония назначена на десять часов в городской ратуше Дюнкерка. Родителей там не будет. Мать провожает меня к садовым воротам, у которых только что припарковался Ришар. Она выпускает меня без единого слова, без поцелуя. Может, так оно и лучше; если бы она раскрыла мне объятия, думаю, я так и похоронила бы себя в них.

Мне до смерти не терпится убраться отсюда, и все же я дрожу от страха. Жалюзи на отцовском окне поднимаются, и я вижу, как шевелится занавеска. Он не попрощался со мной; он прячется, исподтишка наблюдая за моим отъездом. Мое сердце сжимается. Я люблю отца и уже скучаю по нему. Я ненавижу отца и хочу убраться отсюда.

Когда ворота закрываются за мной, воспоминание о ложной клятве вонзается в меня, точно нож. Мать права: мне нельзя доверять. Я убегаю, как воровка, как предательница, как крыса с тонущего корабля. Я стыжусь себя, но сажусь в машину Ришара и хлопаю дверцей, чтобы отсечь звук ворот, которые впервые захлопнулись за мной пятнадцать лет назад.

* * *

Я зарабатываю на жизнь, работая полный день у мсье Молена. Когда мы сталкиваемся с проблемой – придирчивым покупателем, трудностями в починке рояля или чем-то подобным, – он заговорщицки подмигивает мне:

– Ах, моя малышка Мод, мы с тобой вдвоем сумели выпутаться из куда как более сложной ситуации, правда? Мы не дадим такой маленькой проблемке остановить нас.

Уже долгое время он хочет, чтобы я играла в джаз-бэнде «Сантинас» – коллективе, где все музыканты умеют играть на любом из инструментов.

– Теперь, когда ты замужем, ты можешь приходить репетировать с нами по вечерам, – уговаривает он.

Мне очень нравятся все четыре музыканта квартета, которые играют на трубе, контрабасе и рояле. Но хотя я худо-бедно научилась выступать перед профессионалами, мне не хватает духу играть для настоящей публики. Мне кажется, будто я подвергаю себя ужасной опасности: отец рассказывал мне столько историй о людских толпах, которые закидывают гнилыми помидорами великих оперных теноров.

Когда настает день выступления, желудок у меня завязывается в такие узлы, что я не могу съесть ни крошки. Я выбираю темную одежду – на случай, если меня закидают помидорами. Выйдя на сцену, вцепляюсь в свой контрабас и старательно вывожу ноты, в то время как остальные трое музыкантов и мсье Молен, играющий на банджо, похоже, просто искренне наслаждаются музыкой. Концерт подходит к концу, и мы покидаем сцену под аплодисменты. Ффуух, мы избежали помидор!.. Но что происходит? Хлопки становятся все громче, люди кричат: «Еще!»

Мсье Молен похлопывает меня по плечу.

– Давай, малышка, нам снова на выход.

Я в легкой панике: я не знаю, что мы будем играть, я больше ничего не подготовила!

– Вперед, ребята, – говорит мсье Молен, – сыграем им «Когда святые маршируют».

Слушатели вскакивают на ноги, хлопают в такт. Музыканты начинают расходиться вовсю, дурачиться. Значит, можно хорошо делать свое дело – и при этом получать удовольствие? Я постепенно поддаюсь общему возбуждению. Никогда ничего подобного не чувствовала! Ощущаю, как мои пальцы на струнах становятся гибче, тело расслабляется, лицо светлеет и самопроизвольно расплывается в улыбке. Я подмигиваю трубачу, и он подмигивает мне в ответ!

Изумительное чувство эйфории.

Я не в концентрационном лагере. Я играю не для того, чтобы остаться в живых. Я и есть живая. И я играю музыку ради удовольствия делиться этой радостью с другими музыкантами и другими людьми.

Я вырвалась из родительского дома. Я вырвалась.

Я не в концентрационном лагере. Я играю не для того, чтобы остаться в живых. Я и есть живая. И я играю музыку ради удовольствия делиться этой радостью с другими музыкантами и другими людьми.

Эпилог

В детстве я давала себе обещание и скрепляла его молитвой: «Если я когда-нибудь выберусь, я буду благоговеть перед всем, что увижу. Я молю, чтобы голос моего отца оставался запертым в этом доме и не преследовал меня повсюду».

Думаю, я сдержала свое обещание, но иногда сомневаюсь, что моя молитва была услышана. Я часто приезжаю на полуостров Арнем-Ленд в Северной Австралии, ухожу далеко в буш[10] с австралийскими аборигенами и останавливаюсь у Макса Дэвидсона, рейнджера, который уже больше тридцати лет руководит лагерем в этой идиллической местности. Когда я была там в последний раз, мне снилось, что я живу в замечательном доме Макса, окруженная этими прекрасными пейзажами, которые всегда дарят мне острое чувство свободы. Потом фокус сна внезапно сместился, чудесная панорама стала головокружительно съеживаться перед моими глазами, пока не превратилась в маленький макет, стоящий на столе на веранде перед моим отцом. Он рассмеялся: «Ха-ха! Подумать только, все эти годы она думала, что находится снаружи, в то время как в действительности никогда не покидала этот дом». Мое тело закостенело от ужаса; я повернулась, чтобы взглянуть на Макса, который кивнул и сказал: «Да, я тоже считал все это реальным, но это был всего лишь макет». Я вздрогнула и проснулась.

К счастью, этот сон снится мне не слишком часто, но напоминает, что надо сохранять бдительность. Прошло тридцать восемь лет с тех пор, как я покинула дом моего детства, чтобы выйти замуж. После этого началась борьба за обеспечение моей эмоциональной свободы. Очень долго я не могла говорить о своем прошлом ни с мужем, ни с друзьями. Ни даже со своими психотерапевтами. Стоило зайти речи о моем воспитании, как я всегда начинала темнить. Да и кому это могло быть интересно?

На самом деле я скрывала свою историю, как постыдную тайну. Я боялась, что люди от меня отвернутся. Что они будут смотреть на меня с отвращением, как смотрел Реми, заметив мой шрам. Я была в ужасе от перспективы остаться в одиночестве – снова.

По большей части я была так счастлива, что сбежала из своей тюрьмы, что у меня не было никакого желания возвращаться к ней, пусть даже мысленно. Я ездила повидаться с родителями каждую неделю, испытывая всевозрастающий дискомфорт. Меня терзало чувство вины за то, что сбежала с тонущего корабля. Отец в конце концов привык к Ришару и перестал требовать, чтобы я с ним развелась.

Но, едва выйдя за ворота, я ныряла «солдатиком» в свою «реальную» жизнь с «реальными» людьми и «реальными» отношениями. У меня не было времени размышлять о своем прошлом. Лишь намного позднее мои похороненные страхи проявились снова, заставив меня разбираться с язвами моего детства.

А пока у меня были гораздо более срочные и гораздо более волнующие планы и стремления. Я хотела часами гулять, не ограниченная клетками заборов, бегать по пляжу, который тянулся к горизонту, зарабатывать на жизнь рука об руку с коллегами, путешествовать, переставлять мебель, ходить в книжные магазины и покупать любые книги, какие захочется, слушать «Битлз», смотреть кино, смеяться до упаду, плакать от души.

Однако мне пришлось учиться самым элементарным правилам жизни в обществе: разговаривать с незнакомыми людьми, находить дорогу в открытых местах, есть в ресторане с друзьями. Это может казаться кому-то очевидным, но как можно есть, пить, жевать, отвечать и глотать одновременно, не брызгаясь слюной и не давясь? Как разминуться с человеком на тротуаре, когда навстречу тебе идут люди? Как сказать «нет»? Или «да»? Я была слишком занята стараниями сориентироваться во всем этом, чтобы размышлять о прошлом.

Только после смерти отца в декабре 1979 года мое тело начало выражать страдание, которое я похоронила. Как только я оказывалась вне профессиональной обстановки, где все шло гладко, меня принимались мучить мышечные спазмы, обмороки и эпизоды, которые я по ошибке принимала за приступы астмы. Теперь я понимаю, что все это были классические симптомы состояния, известного как «общее тревожное расстройство». Я намертво сцепляла зубы и тащила себя вперед на чистой силе воли, как и учил меня отец. Кроме того, у меня не было никакого желания обращать внимание на эти признаки, поскольку я тогда только-только родила чудесную зеленоглазую девочку. Я то и дело повторяла себе: «Ты вырвалась, ты свободна».

Но «быть снаружи» оказалось недостаточно, чтобы сделать меня свободной. Я по-прежнему оставалась заперта за «воротами» своего воспитания: я чувствовала себя виноватой, если хоть минуту проводила в безделье; я всегда просыпалась раньше будильника и вскакивала с постели, даже не дав себе времени потянуться; я планировала свои поездки так, чтобы прибыть на встречу точно в назначенное время, вплоть до минуты. Я чувствовала, что невысказанные страхи детства рыщут в темных лесах моего разума, дожидаясь момента, когда смогут разорвать меня на части.

Эти страхи набросились на меня в тот день, когда я решила изменить свою жизнь, убраться подальше из прежних мест, раз и навсегда установив дистанцию между собой и отцовским домом. Мне было двадцать пять лет. Когда я ехала в машине к Парижу, у меня случилась паническая атака, которая едва не стоила жизни мне и моей дочери. Она была лишь первой из многих.

Внешне я была весьма успешным и продуктивным юристом в строительной фирме. Но внутри оставалась добычей тех ужасов, которые испытывают люди, страдающие паническими атаками: кошмарных снов, которые уносили меня обратно в подвал, кишащий крысами, где мне полагалось «сливаться» с мертвецами; фобий, которые делали простейшие задачи непреодолимо трудными; разрушительного обсессивно-компульсивного поведения; ритуалов для «самозащиты от числа три»; головокружений, обмороков и приступов страха.

Мои чувства пребывали в постоянном и ужасающем беспорядке: боли и покалывания, головокружение, ощущение удушья, чувство неминуемой смерти… Словно, удалившись от отцовского дома, я нечаянно выпустила на свободу завывающую стаю волков – моих детских страхов.

В то же время я начала испытывать другие физические побочные эффекты, часть из них были острыми. Я ни разу не была у стоматолога до восемнадцати лет, так что зубы у меня крошились, десны были полны абсцессов. Сутулая спина была склонна к разрывам мышц из-за бесчисленных падений, которые я перенесла в детстве, тренируя сальто. Обильное употребление алкоголя непоправимо повредило мою печень, которая выделяла гамма-глутамилтрансферазу и трансаминазу, как только вступала в контакт с такими обычными веществами, как парацетамол. Что касается шрамов на обеих сторонах моего тела, они приводили в недоумение врачей, которые сразу отмели данное родителями объяснение, что они «оставлены рентгеновскими лучами» или были результатом падения. Я и по сей день не знаю, что было их причиной.

Я чувствовала, что невысказанные страхи детства рыщут в темных лесах моего разума, дожидаясь момента, когда смогут разорвать меня на части.

В определенный момент я была настолько несчастна, что у меня больше не оставалось выбора: мне нужна была реабилитация. И тогда начался мой долгий путь в психотерапии, в конце которого я сама стала психотерапевтом.

Порой я балансировала на краю бездны, тщетно силясь найти подходящий мне вид помощи. У меня был аналитик фрейдистской школы, который встречался со мной на протяжении года и все это время не говорил почти ни слова: мне, столько настрадавшейся от молчания, казалось, что меня снова подвергают пытке отвержением. Был и другой психоаналитик, который упивался игрой слов и счел уместным на первом же сеансе огорошить меня «шуткой»: «Не может быть, это же Плакса Мод!»[11] Был излишне чувствительный психиатр, которого вконец расстроила моя история: он был убежден, что я совершу попытку самоубийства и что я не из тех, кому такие попытки не удаются.

Наконец, я нашла теплую сердцем женщину-психиатра, с которой у меня установились доверительные отношения. Свои первые настоящие «инструменты для жизни» я опять-таки нашла в книгах. Я прочла об Институте психических исследований в Пало-Альто, где движение ученых революционизировало психологию и психиатрию, открыв их для сотрудничества с антропологией и социологией, – и начала искать свой путь. Чтение само по себе было формой терапии: оно придало мне мужества, чтобы заново вскрыть раны, которые я старательно прятала, исследовать их спокойно, не представляя себя пациенткой лечебницы для душевнобольных в Байёле. Эти исследователи стали моими новыми товарищами, как были ими в прошлом герои романов.

Рождение второй дочери стало великой поворотной точкой в моей жизни. Я решила учиться, чтобы стать психотерапевтом и помогать другим людям находить пути к свободе. Пусть и окольно, но я осуществляла мечту, которую лелеяла в детстве, – мечту быть «хирургом по голове». Я страстно углубилась в психопатологию, когнитивные науки и исследования гипноза, учась в американских, канадских, потом французских университетах и проходя подготовку по широкому спектру терапевтических подходов. Отец был бы не слишком доволен: мои методы являли прекрасный пример «плохих корней». Я отказывалась «зарываться в грунт» в одной точке, прыгая вместо этого с одного участка на другой.

По мере того как прогрессировала моя учеба, я училась контролировать свои панические атаки, тревожность и фобии. И все же отцовский дом по-прежнему ухитрялся прокрадываться в мои сны каждую ночь: во сне ни с того ни с сего я пересекала бильярдную, или стучалась в дверь к матери, или направлялась в «бар». Чтобы положить конец этим вторжениям, я старалась «строить» собственный замок – место, где я буду не пленницей, а хозяйкой.

Я создавала комнаты для удовлетворения различных нужд или разрушения разных ментальных блоков. Так я могла назначить для каждой проблемы наиболее подходящий инструмент, позволив ему работать как лекарству, введенному в самое сердце проблемы. Отдельные комнаты также позволяли мне изолировать разные проблемы и не давать им «заражать» друг друга.

Этот терапевтический метод, который я назвала «За`мковыми хрониками», оказался очень полезным впоследствии, когда я начала помогать другим людям, которые, как и я, ускользнули из-под чужого психологического и эмоционального контроля.

В контролирующих отношениях такого рода всегда есть хищник, злой великан, который заботится лишь о собственном психологическом мире, нуждах и побуждениях. Другие люди – всего лишь инструменты или препятствия. Ловушка устанавливается, когда хищник находит жертву. Затем злой великан постепенно овладевает жертвой, постоянно заставляя ее поверить, что это любовь с большой буквы Л, но при этом обращаясь с жертвой как с презренной тварью, чья единственная ценность получена от самого хищника. Ловушка захлопывается, когда жертва начинает отождествляться с этим униженным представлением о себе.

Превосходный пример отношений психологического и эмоционального контроля – культ. Но было бы неправильно думать, что все подобные отношения следуют шаблону «гуру и толпа учеников». Существуют и «культы на двоих», пары, в которых один поглощает другого, или «семейные культы», где злым великаном является мать или отец, бабка или дед; иерархии на рабочих местах, искаженные хищником. Даже некоторые психиатры и коучи по личностному развитию бывают злыми великанами. Они еще более деструктивны, поскольку могут злоупотреблять мощными терапевтическими инструментами – такими как гипноз, которым злоупотреблял мой отец, – чтобы порабощать пациентов.

В своей практике я часто подбираю потерпевших крушение жертв таких порабощающих отношений. Их присылают ко мне обеспокоенные близкие или врачи. Некоторые случаи считаются безнадежными, но я знаю глубоко в душе, что выход есть всегда. Я часто говорю своим пациентам, что свобода способна струиться сквозь что угодно, проявиться в чем угодно: в кажущихся мелочами поступках, незначительных встречах, глупых мыслях, мелких жестах сопротивления, крохотных дозах прогресса. Все, что угодно, способно пригодиться в борьбе с контролирующими отношениями.

«Трехчленный семейный культ» моего детства демонстрировал практически все характеристики культа религиозного. Отец, который предостерегал меня насчет гуру в большом широком мире, сам был воплощенным гуру. Знакомство с оккультизмом и вера в «духовные силы» развили в нем вкус к доминированию, убедили, что он – «Избранный Дух», и подготовили к нарушению общепринятых правил. Разочарованный жизнью, он повернулся спиной к «падшему» миру, предпочтя ему все более иллюзорную утопию.

Я часто говорю своим пациентам, что свобода способна струиться сквозь что угодно, проявиться в чем угодно: в кажущихся мелочами поступках, незначительных встречах, глупых мыслях, мелких жестах сопротивления, крохотных дозах прогресса.

Мать была его первой жертвой. Он сделал ее зависимой и не способной к сопротивлению. Он не давал ей тех прав, какие были у него; для него она была всего лишь инструментом, обязанным служить его возвышенным целям – привести в этот мир и воспитать меня. Мать ощущала побуждение к бунту, но не смела противоречить своему «защитнику». Любая возможность восстания в зародыше подавлялась безжалостной и жесткой системой, установленной отцом.

Даже много десятилетий спустя мать остается жертвой отца. В культах люди принимают сторону гуру, даже когда ненавидят его. Я думаю, что мать до сих пор верит в теории отца, что делает ее «добровольным последователем». Это объясняет, почему мы с ней так и не смогли выстроить отношения. Сегодня мы едва поддерживаем контакт друг с другом, хотя я все еще надеюсь, что она примирится с тем фактом, что является жертвой. Вот почему я посвятила эту книгу ей.

И все же я в итоге нашла свой путь к свободе. Мне повезло: мне дарили безусловную любовь и нежность четверо замечательных животных – собака, два пони и селезень. А также некоторые люди – моя первая учительница фортепиано, запуганная парикмахерша, девушка-школьница, которая завалила свои экзамены за курс средней школы. Книги и музыка открывали мой разум для идей, чувств и воображаемых миров, которые бросали вызов моей психологической обработке.

Собравшись с мужеством, я выстроила собственный путь психологического бегства, камень за камнем, используя все возможные средства: изобретая воображаемых друзей, выкапывая тайник, сочиняя запретные истории и прибегая к намеренной лжи, чтобы утверждать свою автономию. Я была готова схватиться за руку моего спасителя, когда судьба, наконец, послала его мне навстречу, – это был мой учитель музыки, мсье Молен. Он был человеком бесконечной доброты, который видел прекрасное во всем и благоговел перед жизнью. Он был полной противоположностью моему отцу и живым доказательством того, что отец ошибался: на самом деле люди – выдающиеся существа.

Благодарности

Во время работы над этой книгой я вернулась в дом своего детства – впервые за тридцать лет. Я была потрясена, обнаружив, что он превращен в образовательный центр для девочек – своего рода тюрьму для несовершеннолетних правонарушительниц. Я предпочла бы видеть его восстановительным учреждением или домом отдыха… Однако на меня произвела глубокое впечатление замечательная работа педагогов, как преподавательская, так и воспитательная, и то, как они трудились вместе и подбадривали своих юных подопечных.

После выхода книги я еще раз приехала в этот дом, который был когда-то моей тюрьмой, чтобы произнести там речь: как ни иронично, темой ее была свобода. Моя искренняя благодарность учителям, которые пригласили меня и поделились своим опытом, особенно Марку и Северин. И сердечное спасибо юным девушкам – я была растрогана их красотой, любознательностью и способностью ценить чудеса мира.

Моя глубокая благодарность тем, с кем я повстречалась на своем пути. Одни из этих людей остались неизвестными – это те, кто улыбкой или добрым взглядом придавал мне мужества держаться в трудные времена. Невозможно переоценить, сколь многое способна изменить в жизни простая улыбка и как одно слово или один агрессивный взгляд способны омрачить этот мир.

Спасибо людям, которые были рядом со мной и продолжают оставаться со мной во время процесса исцеления. Я не могу назвать их всех; я никогда не забуду, как они демонстрировали свою поддержку и сочувствие.

Андре и Женевьев Молен, которые оставили ворота приоткрытыми и позволили мне выскользнуть наружу. Анри Ибару и Софи Рикверт, которые дали той совершенно потерянной маленькой девочке шанс в профессиональной жизни, которые водили меня на мои первые художественные выставки и пригласили в ресторан, где показали, как пользоваться ножом и вилкой. Музыкантам джаз-бэнда, которые пригласили меня в ансамбль как одну из «своих». Марку Жюльену, которому я обязана своими первыми комиксами, первыми походами в кино и замечательными годами, проведенными вместе. Мари-Жанне, первой женщине, которая по-матерински обняла меня: одним стремительным движением ты растопила айсберг, внутри которого я была, как мне казалось, погребена. Жану, в чьем сердце и глазах живет вся доброта этого мира.

Изумительным врачам и терапевтам, которые дарили мне внимание, преданность, доброту. Им я обязана тем, что жива сегодня: Доминику Верхаку – за то, что сказал мне: «Беги, у тебя впереди целая жизнь»; Жаку Пьери – за то, что разглядел истинные раны в глубине моего физического страдания; Мартине Бувье, первому психиатру, которая разговорила меня и помогла открыть двери моей внутренней тюрьмы; Франсуа Тиоли, который учил меня избегать других контролирующих отношений.

Превосходным учителям, с которыми мне повезло и которые верили в меня достаточно, чтобы включить в свои рабочие группы: Джеффри Зайгу – за то, что показал мне, что гипноз можно использовать во благо, чтобы освободить человека, и что выздоровление – это работа, которая делается минута за минутой; Эрнесту Росси – за то, что познакомил меня с психобиологией; Стиву де Шазеру, который учил меня связывать воедино музыку, эмоции и психотерапию; Стиву Андреасу, который показал мне этическое измерение нейролингвистики; Джону Грэю – за то, что научил меня приправлять юмором терапию для супружеских пар; Роджеру Соломону, моему неутомимому учителю, супервизору по ДПДГ[12] и другу.

Тони Роббинсу, который чуть больше двадцати лет назад сумел найти верные слова, чтобы показать мне, что такое радость. Меня восхищают его беспрецедентная энергия и способ, которым он использует ее, чтобы пробуждать мотивацию и жизнерадостность. Как и мой отец, он заставлял меня упорно трудиться, но – в отличие от отца – фокусировался на ослаблении моих психологических блоков, уча меня мало-помалу освобождаться от чувства вины и получать удовольствие от хороших сторон жизни. Когда мы вместе обедали в Финиксе в 2004 году, я смогла оценить путь, который прошла благодаря его поддержке.

Филиппу Дюверже, который так много рассказал мне об отрочестве. Мари-Роз Моро, которая помогала мне совершенствоваться в сферах психопатологии и психотерапии на протяжении пятнадцати лет. Мари-Роз, ты отличаешься редким сочетанием скрупулезности, справедливости и увлеченности и, я не устану повторять, ты для меня пример – как в профессиональном, так и в личном плане.

Преподавательским коллективам, столь милым моему сердцу: факультета медицины Университета Париж-13, госпиталя Кошен, Дома подростков; а также коллективу психиатрического отделения больницы Авиценна и команде Института Милтона-Эриксона в Финиксе.

Моим партнерам по исследованиям, Джорджу Киршнеру и Марджори, – за то, что подбадривали меня всякий раз, когда я испытывала искушение бросить учебу в Соединенных Штатах.

Людям, с которыми у меня было так много увлекательных бесед: Рону Дэвису, который в те дни, когда моя речь была очень невнятной, ни разу не позволил мне забыть, что трудности могут быть и дарами; Анни Дюмон – которая, кроме того что она моя подруга, была замечательным соратником по исследованиям в неврологии; Тринху Ксуану Тхуану, который открыл мне галактику, хотя я до сих пор понимаю не все, что он говорит! Марилии Бейкер – за ее энтузиазм и время, которое мы провели с Элизабет Мур Эриксон; Дэвиду Серван-Шрайберу, по чьей дружбе и нашим разговорам я скучаю.

Моим австралийским друзьям, Деборе Рок и Рису Джонсу, – за то, что познакомили меня с трудной жизнью австралийских аборигенов; Максу Дэвидсону – за его борьбу против того, чтобы австралийских аборигенов загоняли в резервацию. Комитету аборигенов в Дерби, Тичикале, Арнем-Ленде и Маунт-Боррадейл, в том числе Чарли, моему «брату по коже», и Алексис Райт, которая всегда говорит, что «борьба – это вера в невероятное», и которая также верит, что «жизнь течет во всем».

Моим пациентам, которые каждый день делятся со мной самым сокровенным.

Тебе, Урсула Готье, моя сообщница и соратница в исследовании лабиринта моих воспоминаний. Ты преуспела в открытии моих внутренних дверей, которые, как я думала, были запечатаны навечно.

Всем книжным магазинам, которые я с таким пылом посещала с тех пор, как вышла «наружу», и которые своими советами помогали создавать мою свободу. Парижскому книжному «Открытое письмо», которого, увы, больше не существует.

Моим дочерям, которые сделали меня матерью и дали мне силы никогда не сдаваться. Мир становится прекраснее с каждым днем – благодаря вам.

Моему мужу, моему верному спутнику, который держал меня за руку, когда мой литературный труд пробуждал страхи из прошлого, и напоминал мне, что теперь я счастливая женщина.

Особое спасибо животным моего детства, которые учили меня быть хорошим человеком, и моим четвероногим друзьям, Твистеру и Трезору, которые терпеливо оставались рядом со мной, пока я писала эту книгу.

Дорогой Сюзанне Ли – спасибо за то, что ты привнесла свой свет, свое сердце и свою прекрасную энергию в эту книгу. Ты воистину солнечный луч.

Примечания

1

Консерватории в западных странах не обязательно являются высшими учебными заведениями. В частности, Лилльская консерватория – это музыкальная школа, где обучаются дети 5–12 лет. – Здесь и далее: Прим. перев.

2

Очень популярная серия детских детективных книг английской писательницы Энид Блайтон.

3

Сорокапятиградусный анисовый аперитив.

4

В судьбе Шарля де Голля (Charles de Gaulle) несомненную роль сыграло созвучие его фамилии с древним названием Франции – la Gaule (Галлия).

5

Буквально «К городу (Риму) и к миру» – торжественное папское благословение, с которого начинались важные объявления в Древнем Риме. Сейчас папа ежегодно провозглашает его на Рождество и Пасху.

6

Убийца короля Франции Генриха IV.

7

Это первая строчка из песни Мориса Шевалье «Шляпка Зозо». – Прим. авт.

8

В данном случае это тоже не высшее учебное заведение.

9

Консуммация брака – его довершение вступлением в половые отношения. Неконсуммированный брак расторгнуть гораздо легче.

10

Обширные неосвоенные пространства, поросшие кустарником или низкорослыми деревьями (от англ. bush – куст).

11

Имеется в виду созвучие имени Maude (Мод) слову maudlin (плакса).

12

Десенсибилизация и переработка (травмы) движениями глаз (ДПДГ) – метод снижения тревоги за счет концентрации на ритмичных движениях глаз.

Content

Мод Жульен
Рассказ дочери: 18 лет я была узницей своего отца

Предисловие

Линда

Питу

Линдберг

Кеннеди

Мадам Декомб

Мы, стрельцы

Бассейн

Мыс Гри-Не

Подвал

Артур

Убийца

Вершки и корешки

Расписание

Яма

Раймон

Белыш

Красная зубная паста

Пещера

Грегор и Эдмон

Оранжевая книга

Вино урожая 1945 года

Из подполья

Пирамида

Тигровый ковер

Хирам Тирский

Четвертование

Кирпичная стена

Серый жилет

Хрустальный шар

Перисо

Мени Грегуар

«Венгерская рапсодия»

Аспирин

Ницше

Матильда

Теленок

Ключ

Летательная машина

Дружба

Теорема Фалеса

Прощай, Линда

Страж храма

Экзамен

Мсье Молен

Мари-Ноэль

Мсье Делатай

Джаз-бэнд «Сантинас»

Эпилог

Благодарности

Примечания