Гулиа Нурбей Владимирович

Русский декамерон, или О событиях загадочных и невероятных

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ И ЕЕ АВТОРЕ

Кажется, что Природа избрала этого человека полигоном для своих опытов по всему необъяснимому, необыкновенному, таинственному… Чего только ни случалось с ним в жизни — он был объектом колдовства и магии, он встречался с призраками и привидениями, в основном благожелательными к нему. Он проклинал, бывал проклят сам, слышал голоса судьбы и видел ее указующие персты; даже секс в его жизни был полон чего-то необычного и таинственного. А сколько непостижимых, парадоксально-комических историй приключалось с этим человеком! И ничего — он жив, здоров, спортивен. Он — наш современник, доктор наук, профессор, академик одной из международных академий. Нурбей Гулиа — автор около тысячи научных трудов и изобретений, десятков научных, научно-популярных и научно-художественных книг. Он частый гость на радио и телевидении. О его удивительных приключениях писали газеты и журналы, о них рассказывали писатели в своих книгах. Так что личность он — достаточно популярная.

И вот, наконец, герой этих приключений сам подвигнулся на книгу, в которой он, уже от первого лица, повествует обо всем необычайном, случившемся в его жизни. А читатель пусть задумается — так ли все обыденно и буднично в его собственной судьбе, и нет ли глубоко запрятанных «скелетов» в шкафах его личной жизни.

Александр НИКОНОВ, писатель

ОТ АВТОРА

Честно говоря, подвигнула меня на это сочинение книжка моего друга — писателя Александра Никонова «Russian X-files», изданная в 2005 году. Автор преподнес мне ее с дарственной надписью, в которой присутствуют слова: «…и герою книги». Что ж, в этой книге я нашел аж четыре загадочные истории, случившиеся со мной в разные периоды моей грешной жизни. Особенно тронуло меня такое откровение автора, обращенное к читателю, но касающееся лично меня и приятно «щекочущее» мое самолюбие: «Вы будете смеяться, но это опять история про Гулиа. Удивительный человек! Любимчик Бога. Такие люди и есть главная ценность на нашей планете…». И дальше: «По моей просьбе Гулиа начал писать мемуары — подробный рассказ о своей потрясающей, наполненной самыми невероятными событиями жизни».

Признаюсь, просьба такая была. Но от ее исполнения меня постоянно отвлекали всякие незначительные и второстепенные вопросы, как-то: заведование кафедрой и преподавание на ней, наука, изобретательство, написание учебников и монографий, спорт, деловые поездки и мало ли еще что! Так что сочинение мемуаров откладывалось и откладывалось. Но после того как читатели узнали от Александра Никонова, что я уже начал писать «…о своей потрясающей, наполненной самыми невероятными событиями жизни», уйти от исполнения этой трудной, но почетной миссии мне не позволила совесть.

Сосредоточился я на описании только тех самых «невероятных событий жизни», на которые делал особый акцент писатель Никонов. Все мое «сочинение» я написал на одном дыхании в течение десяти дней, безвылазно проведенных на даче в период майских праздников. По случайному совпадению разделов или повестей в нем оказалось тоже десять. Тогда я решил, что это — «перст судьбы», и назвал мое произведение «Русским декамероном». «Русским» — это чтобы читатель не спутал его с классическим — итальянским «Декамероном» Боккаччо. В новом «декамероне», как и в старом, встречаются истории как печальные, порой даже трагические, так и веселые, доходящие до комизма. Но в старом «декамероне» эти истории — жизненные, типичные для того времени. Мои же истории — в полном смысле слова невероятные, загадочные, таинственные, они крайне редко случаются с «нормальными» людьми. Даже комические события — и те невероятны, прочтете — убедитесь! Иногда я даю объяснение или расшифровку происшедшего с позиций современной науки, но чаще всего этого сделать бывает нельзя. Ну не дает современная наука теории, например, проклятий или колдовства, призраков или телепатии, переселения душ или голосов судьбы!

Я долго решал, в какой последовательности рассказывать эти истории. Излагать их в естественной, хронологической последовательности оказалось нелогичным. Например, после какого-нибудь проклятья может идти телепортация, затем — призрак, а потом — снова проклятье или виденье. Неувязочка получается! Поэтому я подверг все истории классификации, и пунктов этой классификации оказалось десять — по их числу и количество повестей или разделов в книге. Вот они:

Внесистемные загадочные случаи.

Колдовство, магия, подмена законов Природы.

Сны.

Проклятья.

Телепортации.

Призраки и виденья.

Сексуальные таинственности.

Телепатия.

Персты и голоса судьбы.

Funny End.

Итак, классификация имеется, разделы обозначены. Перехожу к изложению обещанных загадочных и невероятных событий.

ВНЕСИСТЕМНЫЕ ЗАГАДОЧНЫЕ СЛУЧАИ

Внесистемными я назвал такие из ряда вон выходящие случаи, которые не подходят ни под один другой пункт вышеприведенной классификации. Почему же о них идет речь с самого же начала? Тут две причины. Первая — чтобы сразу покончить со всякого рода загадками неопределенного характера, не поддающимися строгому учету. Ну не магия это, не телепортация, не телепатия, а призраками или видениями тут и не пахнет! Это — черт знает что такое, а по научному — внесистемный загадочный случай. И произошел первый из таких случаев со мной… еще до моего рождения. Отсюда понятна и вторая причина помещения этих случаев в самое начало повествования: она — хронологическая. Итак, приступаю к изложению сути дела.

ВНУТРИУТРОБНАЯ ПАМЯТЬ

Оказывается, я помню себя и мир еще до своего рождения. Лев Толстой был уникален тем, что помнил само рождение, и этим мало кто другой мог похвастать. Я рождения своего не помню, — мне уже потом об этом много раз рассказывали. А помню я событие, происшедшее в городе Тбилиси (где мы жили) в июле или августе 1939 года, хотя родился я на несколько месяцев позже — 6 октября 1939 года.

Однажды, мне тогда было лет пять, только проснувшись утром, я вдруг спросил у мамы:

— А где находится кино «Аполло»?

Мама удивленно посмотрела на меня и ответила, что так раньше назывался кинотеатр «Октябрь», что на Плехановском проспекте (это ближайший к нашему дому кинотеатр). Но так он назывался еще до войны. Я продолжал:

— А помнишь, мама, кино, где человек застрял в машине, и его кормили через вареную курицу, как через воронку? Наливали, кажется, суп или вино. Было очень смешно… Это мы с тобой видели в кино «Аполло»!

Мама ответила, что это мои фантазии, потому что, во-первых, я никогда в кинотеатре «Аполло», или «Октябре» по-новому, не был (меня водили иногда только в детский кинотеатр, тоже поблизости), а во-вторых, это я рассказываю о фильме Чарли Чаплина, который могли показывать только до войны.

Я, не обращая внимания на слова мамы, вспоминал дальше:

— Вдруг кино прекратилось, раздался свист, крики, и зажегся свет. Все стали смеяться, потому что мужчины сидели голые, без рубашек и маек. Было очень жарко, и они разделись… Ты сидела в белой шелковой кофте. С одной стороны от тебя сидел папа, а с другой — дядя Хорен, оба были без маек и хохотали…

Мама с ужасом посмотрела на меня и спросила:

— А где же сидел ты? Если ты видел это все, то где же был ты сам?

— Не знаю, — подумав немного, ответил я, — я видел вас спереди. Вы сидели на балконе в первом ряду. Может, я стоял у барьера и смотрел на вас?

Мама замотала головой и испуганно заговорила:

— Да, действительно, такой случай был, я помню его. Но это было до твоего рождения, летом 1939 года. Отец ушел в армию в начале 1940 года, и ты его не мог видеть в кинотеатре. После твоего рождения была уже зима — никто не стал бы раздеваться от жары. А я точно помню, что была беременной, и твой отец повел меня в кино на Чарли Чаплина. А был ли там дядя Хорен, я не помню. Но сидели мы точно на балконе в первом ряду. Но как ты мог знать о балконе в кинотеатре «Октябрь» и о барьере на нем, если ты там не был? — И, желая проверить меня, мама спросила:

— А как выглядел дядя Хорен, ведь ты его никогда не видел? Отца ты хоть по фотографиям можешь помнить, а дядю Хорена — нет.

— Дядя Хорен был очень худым, у него были короткие седые волосы, а на груди что-то нарисовано чернилами.

Мама от испуга аж привстала.

— Да, Хорен был именно таким, а на груди у него была наколка в виде большого орла… Нурик, ты меня пугаешь, этого быть не может. Наверно, кто-то рассказал тебе об этом случае, — пыталась спасти положение мама.

— Ты мне рассказывала об этом?

— Нет, зачем бы я тебе стала рассказывать это? Да я и не помню, был ли Хорен там. С другой стороны, ни отец, ни Хорен тебе не смогли бы этого рассказать, так как они ушли на войну. А про наколку Хорена — особенно! — И мама, чуть не плача, добавила:

— Нурик, перестань об этом говорить, мне страшно!

Я замолчал и больше не возвращался к этой теме. И мама тоже.

Как объяснить этот случай? Что это — внутриутробная память, передавшаяся мне через восприятие матери? Почему же тогда я видел всю компанию спереди, а не с места матери? И почему присутствие Хорена не зафиксировалось в памяти матери, а в моей — осталось во всех подробностях? Тут есть о чем поразмыслить психологам, а может, и психиатрам!

И еще — к какому виду или подвиду загадочных случаев можно отнести этот? Только к внесистемному, которые мы и рассматриваем в данном разделе!

«КИРПИЧ» ПОД ШКАФОМ И УПРЯМЫЙ СПАСИТЕЛЬ ГРИГОРЯНЦ

Следующие два случая относятся к моему раннему детству, когда я уже хорошо запоминал происходящие вокруг меня события. Случаи эти имели место в городе Тбилиси, где я и родился.

Я уже говорил, что о самом рождении да и о первых двух-трех годах жизни знаю только понаслышке. Через год и девять месяцев после моего рождения началась война. К сожалению, а может быть, и к счастью, этого этапа своей жизни я не помню: я почти все время болел чем-то желудочно-кишечным, так, что голова почти не держалась на шее — повисала от слабости. Отца забрали в армию в самом начале 1940 года, и главой дома остался муж бабушки — Федор Кириллович Зиновьев. Туго ему приходилось, — во-первых, он был единственным кормильцем семьи, во-вторых, ему припоминали его белогвардейское прошлое, а в-третьих, — чуть не приписывали участие в троцкистско-зиновьевском блоке. Из-за фамилии. Люди при этом забывали, что Зиновьев — это исконно русская фамилия, а «враг народа» Зиновьев («бой-френд» Ленина и его «сожитель» по шалашу в Разливе) был Радомысльским, а до этого — Апфельбаумом. Видимо, для того чтобы, если его спросят: «А кем вы были до Зиновьева?», ответить — «Как кем — Радомысльским!», а потом уже огорошить любопытного колоритной фамилией Апфельбаум. Неужели можно было спутать белого офицера, дворянина Зиновьева с Апфельбаумом? Но путали по безграмотности.

Так вот, лечил меня от перманентного поноса врач — армянин Григорянц. Но лечение не помогало, и голова моя повисала на немощной шее все больше и больше. Зиновьев не стерпел экспериментов над малышом и, схватив свою белогвардейскую шашку (она до сих пор висит у меня на стене), изгнал злосчастного эскулапа. Может, и зря, так как врача этого все очень хвалили. А потом началась война, кормильца Зиновьева мобилизовали, и есть стало нечего. И хоть понос при этом прошел сам собой, но начался голод, и бедная голова моя окончательно повисла, на сей раз с голодухи. Несмотря на то что последнюю еду оставляли мне. Однако размоченный в воде черный хлеб и вареные кукурузные зерна я не усваивал и медленно угасал.

Помню случай, происшедший на Новый, то ли 1943, то ли 1944 год. Похоронки на отца и Федора Кирилловича Зиновьева уже пришли, и бабушка, собрав ненужную теперь одежду наших мужчин, пошла на тбилисский Дезертирский базар. «Колхозный рынок Первомайского района» — никто так не хотел его называть, потому что это был форменный базар, где еще дезертиры Первой мировой войны продавали свое обмундирование и разные ворованые вещи. Кто знает Тбилиси с 20-х по 70-е годы прошлого века, тот помнит, что такое Дезертирский базар. Бабушка иногда брала туда меня с собой, и я не знал места более отвратительного. Голодные люди просили продавцов дать им хоть кусок на пропитание, но те гнали их, и не было этим голодным ни помощи, ни защиты. Торговля — хороша она тогда, когда есть закон и благополучие в стране. Но нет ничего омерзительнее и страшнее торгаша, когда он становится хозяином положения.

Я хорошо помню молодого жирного торгаша на базаре, который, вонзив нож в «кирпич» сала, высокомерно провозглашал: «Двести рублей!». Это было так дорого, что никто не мог купить столь вожделенное сало. У меня тоже слюнки текли, но сало было недоступно. Удивляюсь терпению народа, не уничтожившего этих паразитов и не отнявшего силой жизненно необходимые «дары природы».

Так вот, бабушка продала носильные вещи наших мужчин, а купить на базаре перед Новым годом было почти нечего. Только чачи (крепкой виноградной водки) было навалом — закусывать-то было нечем, и чача оставалась. Бабушка купила два литра чачи, а на все оставшиеся деньги приобрела у спекулянтов большую жестяную банку американской тушенки. Гулять так гулять — Новый год все-таки!

И вот вечером к нам пришили гости — мамины товарищи по студенческой группе — русская Женя, армянин Рубен и осетинка Люба. Бабушка поставила на стол чачу, а Рубен, как мужчина, принялся открывать ножом тушенку.

— Нина Георгиевна, знаете, это вроде не тушенка, — упавшим голосом произнес Рубен, и все почувствовали запах того, что никак не могло быть тушенкой. Это было то, чем был сам человек, который во время войны и голода распаял банку, выложил тушенку, и нет чтобы положить туда песок или землю. Он, пачкая руки, наложил туда дерьма и снова запаял банку. Такой урод нашелся, и мы получили «подарочек» к Новому году!

А я, ползая по полу и шаря под мебелью (мне было тогда три или четыре года), неожиданно нашел под шкафом крупный, никак не пролезавший в щель между полом и шкафом «кирпич» довоенного черного хлеба! Как он попал под шкаф, почему его не тронули вездесущие тогда крысы — это остается загадкой, но целый, без единого изъяна, твердый, как алмаз, «кирпич» был с трудом извлечен из-под шкафа и трижды благословлен. Его размочили в кипятке, нарезали ломтями, подали на фарфоровом блюде и разлили по стаканам чачу. Все были счастливы!

И когда перед самым наступлением Нового года по радио передали короткое обращение Сталина к народу, стаканы сошлись в тосте: «За Сталина, за Победу!» Потом были тосты за Жукова, за Рокоссовского и других военачальников. Рубен провозгласил тост даже за своего земляка — генерала Баграмяна. Всех вспомнили, только того, кто нашел этот хлеб, вернувший оптимизм и накормивший страждущих, почему-то забыли. Ну да ладно, я им это простил!

Утром хозяева и гости долго выползали из-под стола и приводили себя в порядок перед работой. Первое-то января было тогда обычным рабочим днем.

Итак, голод стоял в Тбилиси нешуточный. Не блокадный Ленинград, конечно, но людей умерло немало. Казалось, скоро наступит и мой черед. Но вот появляется на горизонте (а вернее, в нашей квартире) некий армянин и спасает меня от голодной смерти.

У нас в квартире было три комнаты — две занимали мы, а третью — соседка, еврейка Рива. Ей тогда было лет двадцать. Ее муж — милиционер Рубен, сперва бил ее нещадно, а затем ушел, забрав с собой сына Борика. Рива ничего не умела делать, ну ровным счетом ничего, даже обеда себе не могла приготовить. Не знала Рива ни по-грузински, ни на идиш, даже по-русски говорила с трудом. Но, забегая вперед, скажу, что жизнь научила ее и русскому, и грузинскому, и идиш — правда, говорила она на дикой смеси этих трех языков. Научиласв она и обеды готовитв, и субботы соблюдать, и даже мужа нашла себе прекрасного, который и увез ее в большой дом на Ломоносовском проспекте в Москве. Но это — через двадцать лет. А пока сдали мы одну нашу комнату армянину Араму, который приехал из села Воронцовки и устроился заведующим гаражом («завгаром») в Тбилиси. Его машины возили продукты из Воронцовки в Тбилиси: две — направо, одна — налево. Богат Арам был неимоверно!

Бабушка моя (бывшая графиня!) готовила ему обеды, а денег он давал чемоданами. Я хорошо помню платяной шкаф, вся нижняя часть которого была завалена деньгами. Бабушка покупала по заказу Арама икру, груши «Дюшес», фигурный шоколад (напоминавший знакомый мне сургуч: шоколада я до этого просто не видел). Но Арам был болен туберкулезом уже в открытой форме, и аппетита у него не было.

— Отдайте груши ребенку! — говорил он, не в силах съесть этот редчайший в голодное время деликатес. — Нурик, сургуч хочешь? — звал он меня отведать фигурный шоколад, стоивший килограммы денежных знаков. Икру я даже перестал любить с тех пор, перекормленный ею Арамом. Но я выжил и стал крепышом.

Арам же, страшно разбогатев, купил большой дом в Тбилиси, женился на юной красавице и вскоре умер. От туберкулеза тогда не лечили.

В чем же чудеса? Ну хорошо, с хлебом все ясно. Вернее, совсем не ясно, когда и как он попал в узкую щель под шкафом — что, специально поднимали шкаф и засовывали туда нетронутый «кирпич» хлеба? Даже если предположить, что сделали этот странный поступок спьяну, то почему хлеб не съели за два-три военных года голодные крысы, кишмя кишевшие в нашей комнате?

Ну, представим, что хлеб я нашел чудом, однако что же такого необыкновенного в том, что больной туберкулезом человек не имел аппетита и отдавал свою еду мне, чем спас меня от голодной смерти? А то, что имя, отчество, фамилия и национальность этого человека полностью совпадали с таковыми у изгнанного Зиновьевым эскулапа — Арама Мартиросовича Григорянца! Выходит, хотел меня спасти один армянин Арам Мартиросович Григорянц, но ему не дали этого сделать. Тогда пришел его полный тезка и сделал это, возможно, и невольно; он спас меня, после чего вскоре умер сам!

И к какому пункту классификации отнести мне это чудо? Конечно же, к внесистемным загадочным случаям!

ПСИХАНУЛ — И СТАЛ ЛЕГЧЕ!

Следующий внесистемный загадочный случай произошел гораздо позже, уже во время моей учебы в Политехническом институте в Тбилиси. Я занимался спортом — тяжелой атлетикой, уже был мастером спорта, успешно выступал на соревнованиях. Как-то поехал я на соревнования в город Сухуми — это километрах в трехстах от Тбилиси.

Все началось с разговора на тренировочном сборе с великим нашим штангистом, многократным чемпионом мира и Олимпийских игр Трофимом Ломакиным. Он был гораздо старше меня, пришел в большой спорт позже других, но долго оставался самым сильным в мире в своей весовой категории.

Прогуливались мы после тренировки по набережной в Сухуми. Речь зашла о «сгонке» веса перед соревнованиями. Зачем она вообще нужна? Правила суровы: если два атлета покажут одинаковый результат, победителем признают того, чей собственный вес окажется ниже. Взвешивают два раза — до выхода на помост и после. Поэтому и «сгоняют» спортсмены свой вес, хотя сила при этом тоже убывает.

Великий штангист вдруг хитро улыбнулся и, помолчав, сказал:

— Знаешь, я когда-то стоял на весах и при этом крепко психанул на кого-то. Ты не поверишь, но вес мой оказался в этот момент килограмма на полтора меньше! А через пару минут он стал прежним. Попробуй психануть в нужный момент при взвешивании — вот ты и в королях!…

То, что Трофим мог «психануть» на полную катушку, точно: многим окружающим доводилось испытывать это на себе. Но чтобы при вспышке гнева падал вес… Мистика какая-то! С другой стороны, Ломакин не обманывал никогда, не умел и не любил этого делать.

Я заинтересовался проблемой. И вот что узнал. По данным профессора Ковалевского, который наблюдал призывников в Санкт-Петербурге, при головокружениях и обмороках вес юношей уменьшался на один, а то и на четыре килограмма, а при эпилептических судорогах — и того больше. Современные научные данные гласят: при психических расстройствах вес человека может сильно убавиться. Если покопаться в подшивках старых газет, обнаружатся совершенно потрясающие вещи. Например, венская газета «Цайтунг» писала в 1728 году об аресте нескольких «бесноватых», которые лежали на воде, подобно пробке, а когда их поставили на весы, весили… меньше ста граммов. Кто в это мог поверить? Только не я! Пока со мной самим не случилось нечто подобное.

На тех соревнованиях в Сухуми я схватил «нуль», расстроился и, бросив команду, неожиданно возвратился в Тбилиси. Был поздний вечер. Подходя к дому своей любимой девушки, я увидел приглушенный свет в окне. Дай, думаю, погляжу, почему это она не спит. А жила она на первом этаже, стоило подтянуться — и порядок. Да… Дальше все развивалось, как в анекдоте из серии «что делает жена, когда мужа дома нет». Она пила вино с незнакомым мне типом, оба были не совсем одеты, и он по-хозяйски обнимал ее за плечи.

Спрыгивая на землю, я с ужасом заметил, что не падаю, а лечу, словно надутый детский шарик. Пытаюсь бежать — но ноги выписывают замедленные вензеля. Господи, я потерял весь свой вес, как венские «бесноватые»! Правда, посетителя я спустил с лестницы вполне нормально, и встречу нашу он запомнил надолго.

Плохо было на душе — не описать. Однако неприятность не приходит в одиночку. Вскоре меня вызвали на тренерский совет, вопрос стоял жестко и просто: если я еще раз так подведу команду, то могу распрощаться со сборной и спортом вообще. «Спасти себя ты можешь только сам, — заявили мне. — Если успешно выступишь на очередном первенстве, все спишем». По тем временам такие вещи говорились всерьез, могли запросто и из института выгнать.

И я «собрался». С основным моим соперником мы взвешивались по очереди. Его вес был на килограмм меньше моего. Ничего, думаю, на помосте отыграюсь. Борьба получилась тяжелой и напряженной. И… обамы показали равный результат — республиканский рекорд в жиме (было тогда в штанге такое движение). И вот становлюсь на весы вторым, понимая, что проиграл. И тут вспоминаю рассказ Трофима Ломакина. Терять нечего — пробую «психануть»… Вспоминаю тот вечер, свою девушку, чужую руку на ее плечах: все это еще слишком свежо в памяти, и «психанул» я на совесть. Ничего не успел понять, как на меня накинулись тренер, массажист, врач команды. Кричат, обнимают, чуть кости не сломали. Победа!

Один фотограф успел заснять момент взвешивания и подарил мне фотографию. «Извините только, — говорит, — маленький брачок получился». На снимке вокруг моего тела виден был белесый развод. То, что ныне называют аурой или чем-то в этом роде. Парень принял это за фотобрак.

Каюсь, воспользовался я этим феноменом еще несколько раз. Потом закончил выступления на помосте и ушел из спорта.

Но о методике моего экстренного «похудания», разумеется, никому не говорил.

Что это, какова природа такой внезапной потери веса? Непонятно! А ведь наблюдались подобные явления неоднократно, даже велась научная статистика!

АУРА РАДОСТИ И АУРА УНЫНИЯ

А теперь насчет той ауры, которая оказалась на моей фотографии. Аура эта появлялась на моих фотографиях еще не раз. Расскажу и об этом.

Речь пойдет о нескольких фотографиях. На первой из них сфотографирована моя встреча с учениками по поводу какого-то торжественного случая. Я пребывал, как говорят, «на взлете», все ученики были еще со мной, научная школа процветала. Впоследствии большая их часть уехала жить и работать за границу, школа распалась, а оставшиеся занялись «бизнесом». Мне вручили фотографию этой встречи с оговоркой, что она «с браком». Посмотрев на нее, я обомлел. На фотографии вокруг моих головы и рук — белесые пятна, не затрагивающие четкости моего изображения, но «ослабляющие» или затеняющие лица находящихся рядом людей. Это явно была аура, «засветившая» пленку.

Несколько лет спустя я получил две другие фотографии. Как я уже говорил, ученики уехали, разработки мои продвигались с великим трудом. Я лелеял надежды на некую организацию, поддерживающую мою работу. А тут вдруг на очередном совещании эта организация отказывает мне в поддержке. Это было настоящим крахом. По «протоколу» после совещания мы пошли в сауну, где и были сделаны фотографии. И на обоих снимках голова моя закрыта, заслонена белесым пятном, совершенно скрывающим черты лица. Интересно то, что на одной из фотографий я сижу по одну строну стола, а на другой — по другую; однако пятно благополучно перекочевывает через стол и всякий раз заслоняет мою голову. Все тело по плечи вышло резко, так же резко получились все сидящие за столом, включая и «виновника» — руководителя предприятия, сообщившего мне неприятную весть, а фактически и автора этого решения.

Выходит, что аура может как окружать человека, словно бы распространяясь от него (вспомните нимбы вокруг ликов святых!), так и «съеживаться», как бы входя внутрь тела (головы). И первое состояние соответствует радости, победе, ликованию, а второе — краху, печали, унынию. Это уже что-то новое, необычное.

Давать научное объяснение ауры на фотографиях — трудное занятие. Лучей, невидимых глазом, но засвечивающих фотопленку, достаточно — хотя бы ультрафиолет, рентгеновские и гамма-лучи. Последние два вида проникают и через оптику фотокамеры. Но не испускает же голова человека столь мощные электромагнитные волны, иначе это заметили бы другие приборы, измеряющие радиацию. А может, еще не мерили рентгеновский и гамма-фон вокруг головы в моменты стресса, как радостного, так и печального? Или это излучение лептонного типа с проникающими через оптику лептонами, например, вездесущими нейтрино. Но нейтрино так же, как и через оптику, свободно проходит через фотопленку, не оставляя следа. Да это нейтрино через что хочешь может пройти бесследно, хоть через все Солнце насквозь. Маловероятно, чтобы и человек вдруг стал излучать нейтрино. Одним словом, природа ауры все еще остается непознанной.

Но мне кажется, кое-что новое я все-таки подметил. А именно то, что аура человека при его радостном стрессе распространяется вокруг, или вне его тела, а при печальном стрессе, унынии — входит в контуры его тела, преимущественно головы, лишь чуть-чуть «выползая» наружу. Причем в первом случае она затеняет людей и предметы, находящиеся вблизи обладателя сильной ауры, а во втором — лицо самого хозяина.

Вот, пожалуй, и все, что связывало меня с таким явлением, как «аура», таинственная и непознанная…

УПАВШАЯ ВЕТОЧКА

К загадочным случаям внесистемного типа можно отнести и печальную историю, происшедшую со мной и моей женой, когда мы после известного московского урагана 1998 года навестили могилку нашей недавно умершей кошечки Буси, потерю которой мы переживаем до сих пор. Дело в том, что мы явились невольными виновниками ее гибели, и бедное животное несколько дней мучилось, несмотря на все наши старания спасти ее. Умерла кошка ночью, буквально на наших руках, и мы той же ночью похоронили ее в зеленой зоне. Ямку выкопали между двумя тополями, растущими рядом друг с другом, а сверху на могилку поставили крупный и заметный издалека белый камень. Мы часто ходили навестить могилку и всегда сразу находили ее.

После урагана же вся местность предстала в совершенно неузнаваемом виде. Поваленные и вырванные с корнем огромные деревья, кроны которых покрыли всю землю вокруг, не оставляли никакого шанса найти могилку. И вот стоим мы в растерянности, решили было уходить, как вдруг метрах в пяти от нас, в совершенной тишине с поваленного дерева падает довольно крупная веточка. Вокруг штиль — ни малейшего дуновения, все, что могло упасть, уже упало во время урагана, и это падение веточки показалось нам каким-то знаком. Мы посмотрели на место падения и ахнули — сквозь поваленную крону едва просматривался белый камень, тот самый, который мы поставили на могилку Буси. Как будто попросила она нас не уходить так скоро, постоять возле нее, даже указала место, где она лежит.

Раздвинули мы крону и видим — два дерева, между которыми была могилка, вырванные с корнем, окончательно погребли под собой могилку. А камень, видимо, во время падения деревьев скатился по корням, лег совсем рядом и обозначил место захоронения. Поняли мы, что не только люди, но и дорогие нашему сердцу животные после смерти каким-то непостижимым образом связаны с нами, они могут подавать различные знаки и своеобразно общаться с нами. И еще поняли мы, что кошечка наша простила нас — иначе бы она не попросила нас не уходить, а побыть с ней еще, постояв возле ее могилки.

ИНАЧЕ НАМ УДАЧИ НЕ ВИДАТЬ!

Вспоминаю еще одну загадочную историю, напрямую связанную с известной народной приметой, которую я неукоснительно соблюдаю. Особенно после одного случая на испытаниях моего изобретения — землеройной машины скрепера с маховичным толкателем. Этот толкатель позволял увеличивать мощность машины почти вдвое. Был я тогда аспирантом института ЦНИИС, который находился в городе Бабушкине Московской области (теперь это район метро Свиблово в Москве).

По утрам, часов в девять, мы — инженер-тензометрист Коля Шацкий, инженер по оборудованию Леша Пономарев, техник-тензометрист Володя Козлов, водитель Равиль Ралдугин и я — садились в автолабораторию и выезжали на полигон. Там мы испытывали мой скрепер, который был прицеплен к трактору-тягачу.

В первый день мы довольно быстро, подключив все датчики к осциллографу, сделали пять-шесть ездок с копанием грунта. Скрепер шел вхолостую, разгоняя маховик и волоча за собой кабель, который шел в автолабораторию. Мы постоянно перебрасывали кабель, чтобы он не попал под гусеницы трактора. Затем скрепер становился на исходную позицию и по сигналу начинал копать. Ковш опускался, трактор тянул его, и срезаемый грунт медленно заполнял полость ковша. Когда сил трактора переставало хватать, задние колеса скрепера, приводимые от маховика, начинали толкать машину сзади — это было видно по проскальзыванию этих колес.

Наконец, заполненный ковш поднимался, двигатель трактора убыстрял свое тарахтение, и скрепер отъезжал в сторону для разгрузки ковша. Задняя часть ковша поднималась, грунт высыпался и разравнивался ножами, расположенными в его передней части.

Все прошло как по писаному, и мы, довольные, возвращались домой, везя несколько рулонов, записанных осциллографом на специальной фотографической бумаге. Это были самые главные документы испытаний. Проезжая мимо гастронома, шофер сбавил ход.

— Что, обмывать будем? — спросил меня старший по испытаниям, Леша.

— Да ну, окончим испытания, а затем оптом и обмоем, — ответил я, наученный горьким опытом заводских обмывок.

Наутро, уже в автолаборатории, ребята сообщили мне, что фотобумага с осциллограммами не проявилась. Они даже показывали мне рулоны снежно-белой бумаги без единой линии на ней.

— Лампа, что ли, отключилась в осциллографе, не шлейфы же все вместе сорвались? — удивлялся Коля Шацкий.

Я сделал для себя важный вывод — успешные испытания надо всегда обмывать с первого же дня. Мы стали заезжать в магазин прямо с утра, и все осциллограммы начали проявляться.

При этом я заметил, что неудачные испытания, да и любые другие неудачи, нельзя «глушить» выпивкой — все будет опять повторяться. А вот после удачного дела, как у полководца Суворова после бани, — продай последние портки, но выпей! Иначе нам удачи не видать!

Народные приметы, как эта, так и многие другие, на пустом месте не возникают. Другое дело, что научного объяснения некоторым из них, например, описанному выше, нет. Или пока нет. Когда-нибудь ученые найдут его. Может быть, я сам и найду. И получу за это Нобелевскую, или, как шутят мои друзья-евреи, «Шнобелевскую» премию!

К этому же типу загадочных случаев я бы отнес и действие на человека некоторых препаратов, оно может быть ошеломляющим. Например, проявление генетической памяти. А может, эта особенность проявляется только в моем организме, как когда-то внутриутробная память… Описываю результаты моих экспериментов, только упаси вас Бог повторять их!

ДОЙТИ ДО АДАМА!

С ранних лет я был очень любопытным и старался все проверить на собственном опыте. Еще в детском саду, услышав где-то, что за границей градусники кладут в рот, я решил сделать то же самое. Но почему-то засунул градусник поперек: от щеки до щеки. И если с первой частью опыта я кое-как справился, то вынуть прибор самостоятельно уже не смог. Градусник сломался, ртуть попала в рот, а заостренный конец стеклянной трубки продырявил мне щеку. Зато я убедился, что глотать ртуть, да еще заедать ее битым стеклом не всегда смертельно.

Очередная история, окончившаяся визитом «скорой помощи», произошла, когда мне было семь лет. К нам приехали родственники из грузинской деревни и привезли литр чачи. Примерно половину взрослые выпили за встречу, а остальную часть допил я, тайком стащив бутылку…

Раз или два в год из-за повышенного интереса к лекарствам я попадал к врачам. Хорошо помню дегустацию люминала, пантокрина, а главное — настойки опия, оставшейся у бабушки еще с дореволюционных времен.

Психиатры говорили, что у меня неадекватная реакция на алкоголь и наркотические вещества, связанная с малоизвестной патологией — недостаточной выработкой эндорфинов, гормонов радости. Не знаю, кому как, а лично мне эта патология совершенно не мешала и даже нравилась!

Пробуя на «зуб» все знакомые и незнакомые лекарства, яды и наркотики, я добрался-таки до мухоморов. О красных мухоморах, или, по-научному, «аманита мускариа», уже столетия ходят самые невероятные легенды. Небольшой ликбез: в биологии эти грибы относятся к так называемому порядку агариковых, в который включены как съедобные грибы, так и смертельно ядовитые — бледные поганки.

Научные тонкости приводят к путанице, например, описанной в рассказе Герберта Уэллса «Бледная поганка». Герой этой истории, затерроризированный женой и тещей, решил покончить с собой при помощи ядовитых грибов, но ошибся и вместо них насобирал и съел красных мухоморов. Разумеется, уэллсовский персонаж не отравился. Более того, он почувствовал себя настоящим героем, впал в эйфорию и, вернувшись назад, показал, кто в доме хозяин. После чего в семье грибоеда воцарился мир и порядок.

Как же действует на организм человека натуральный красный мухомор, «аманитамускариа» по-латыни, или «флай-агарик» по-английски? Гриб этот, вопреки мифам, не ядовит. Но, попадая в организм человека, он помимо тривиального расстройства желудка вызывает довольно странные эффекты. Кто-то видит цветные глюки, кто-то становится бесстрашным и агрессивным. Видимо, ради этого бесстрашия и ели мухоморы солдаты Юлия Цезаря. А иногда эти грибы… улучшают память: недаром из мексиканских мухоморов (по-научному — псилоцибе) готовят псилоцибин: удивительное лекарство, которое возвращает память, утраченную после аварии или шока.

Итак, добравшись до мухоморов, я начал экспериментировать: настоял сушеный мухомор на водке и хватанул свежеприготовленного зелья. Несколько капель такой настойки совершенно безвредны, их даже рекомендуют народные целители. Но я выпил, разумеется, больше. И вот минут через двадцать вдруг увидел себя сидящим перед окном за столом в белой рубахе и сапогах. Окно выходило в сад, где росли пальмы и акации. Вдалеке слышался шум моря. Несмотря на вечернее время, было жарко, душно и очень влажно. На столе стояла большая чашка чачи с сильным виноградным запахом. В левой руке я держал странную желтую лепешку. Правой брал чашку, отхлебывал, чуть не давясь, крепкую пахучую самогонку и заедал лепешкой с жареным баклажаном. Глаза мои не мигая смотрели на пальмы и акации, слезы капали прямо в чашку, отчего чача становилась горько-соленой, а губы неслышно шептали:

— Эх, Россия, моя Россия…

Причем слово «Россия» я произносил совсем непривычно для меня — «Расея». Затем все вокруг заволокло белым туманом, и я вновь оказался в своей комнате за письменным столом, на котором стоял початый стаканчик с мухоморной настойкой.

Поначалу я решил, что спал и видел странный сон, но потом понял, что состояние у меня совсем не сонное, а наоборот — тревожно-возбужденное, и странная картина была, скорее всего, виденьем. Испугавшись за свой разум, я вскочил, подбежал к окну, распахнул его и жадно стал вдыхать прохладный вечерний воздух. Ни пальм, ни акаций я, разумеется, не обнаружил…

Как я оказался у берега моря в столь непривычной одежде? Почему пью чачу? И почему, наконец, плачу и грущу по России? Меня, вроде, никто отсюда не высылал…

Любопытство взяло свое, и через несколько дней я повторил опыт. Выпив стаканчик настойки, я уселся в кресло и, крепко держась за подлокотники, широко раскрыл глаза в ожидании нового виденья. Оно не заставило себя ждать. Внезапно, как бы без перехода из одного состояния в другое, я увидел себя в необычно широкой лодке со странным треугольным парусом. Сам я, по пояс раздетый, был на веслах, в лодке сидело несколько человек, один из них — мальчик лет семи, очень живой и подвижный. Он постоянно лазил с одного борта лодки на другой, а молодая женщина в черном все пыталась его поймать. Пытаясь урезонить ребенка, я закричал на каком-то странном шипяще-свистящем гортанном языке. Своих слов воспроизвести не могу, запомнил только имя мальчика — Гач.

Я чувствовал усталость и раздражение. Морские волны, отражая яркое солнце, слепили глаза. И вдруг сильная боковая волна чуть не опрокинула суденышко; оно накренилось, раздался женский крик и детский визг. Потом все заволокло туманом, и я, если можно так выразиться, «проснулся».

После второго опыта я прекратил прием дьявольской настойки — мне показалось, что «крыша» моя может съехать окончательно. Но очень уж хотелось разгадать тайну видений. Расспросы мудрецов, в том числе цыганок-гадалок и прототипов современных экстрасенсов, оказались напрасными: каждый высказывал свою версию, ничего не объясняющую и не доказывающую.

Наконец, поздней весной 1960 года, по случаю смерти моего деда, народного поэта Абхазии, автора алфавита, букваря и письменности абхазского народа, Дмитрия Иосифовича Гулиа, я приехал в Сухуми. И встретился со своим дядей Георгием Гулиа — известным писателем, ныне тоже покойным. Я рассказал дяде Жоре о своих видениях.

— Я бы счел твои истории просто фантазией, — сказал дядя, — но ты многого не мог знать. Во-первых, что твоего деда Дмитрия в детстве до крещения звали Гач. Во-вторых, что наша семья была в махаджирах, то есть была похищена с Абхазского побережья Российской Империи турками и насильно перевезена в Турцию. И, наконец, что в конце XIX века наши родные тайно перебрались обратно в Абхазию. Плыли через Черное море на маленьких суденышках — фелюгах или фелуках — точно таких, как ты описал. Судя по всему, тебе привиделись события 80-х годов XIX века, когда прадедушка Иосиф с семьей, в том числе с дедушкой Дмитрием, бежали из Турции на родину. Но, как человек с нормальной психикой, я не могу в это поверить. Наука отрицает наследственность, генетику и прочий бред, — дядя Жора приставил палец к губам и оглянулся, — и нельзя допустить, чтобы в тебе пробудилась память крови. Это какая-то случайность, нелепость, странное совпадение.

Выведя меня во двор, где стены уже не могли иметь ушей, дядя Жора добавил:

— Я еще узнаю у тебя подробности этих видений. Но сейчас не время — похороны, сам понимаешь.

Историческая основа странных галлюцинаций подтвердилась неожиданно. Моя девяностолетняя мама, память которой пробуждалась лишь иногда, вдруг заявила мне:

— Послушай-ка, если ты будешь столько пить, то закончишь как мой прадедушка Кузьма!

Я замер, впервые слыша это имя. Деда моего, отца матери — Александра Тарасовича Егорова, я знал отлично. Прадеда, Тараса Кузьмича, уже не застал — он умер в конце XIX века. Говорили, что он сильно выпивал, отчего и отправился к предкам раньше времени. История прадеда считалась позором семьи, так что о нем практически не вспоминали. А уж о Кузьме я вообще ничего никогда не слышал. Теперь же, после загадочных видений, мне было просто необходимо узнать всю историю рода! И я принялся расспрашивать, пока, наконец, мама не согласилась пролить свет на семейные тайны.

— Тарас Кузьмич Егоров, почетный потомственный дворянин, мой дедушка, был пьяницей и развратником. Он жил в городе Батуми Тифлисской губернии. Часто ходил в Батумский портовый бордель и в конце концов там влюбился в девушку легкого поведения Марию. Дедушка привел Марию в дом и заявил, что женится на ней. Родня была против, но Тарас сказал всем, что если они хотят жить с ним в мире и дружбе, то должны выпить вина из туфельки Марии, поклониться ей и признать родней. Большинство так и сделало — Тарас Кузьмич был очень богатым и влиятельным человеком в Батуми. Но вскоре после свадьбы дедушка Тарас погиб: плавал с друзьями на яхте и перевернулся. Все, разумеется, были пьяны.

Господи, ведь я хорошо знал кроткую набожную старушку Марию Константиновну, мать моего деда Александра Тарасовича. Она умерла под сто лет, уже в 50-х годах XX века. Не могу поверить, что она из батумского борделя! Но самое главное — Кузьма, который был отцом Тараса.

— Мама, а про Кузьму ты что-нибудь знаешь? Ты ведь упомянула что-то о Кузьме, который тоже сильно пил?

Лицо мамы стало сосредоточенным, и она продолжала отвечать как на допросе.

— Прадедушка Кузьма был потомственным русским дворянином и командовал полком, расквартированным в Батуми. Из какого района России он приехал, я не знаю. Знаю только, что очень скучал по родине. Пил сильно, а друзья его говорили, что он при этом плакал и тихо повторял: «Эх, Россия, моя Россия!» — и смотрел на север. Так и умер от тоски…

Вот и полная разгадка таинственных видений: настойка мухомора, содержащая экстракт псилоцибе, возвращала мою память в генетическое прошлое! Я перевоплощался в другого человека — моего пращура, и пока действовало зелье, жил его жизнью, говорил его словами, совершал его поступки…

Думаю на время прекратить опыты с настойкой аманита мускариа. Хотя, наверное, еще поэкспериментирую — лет этак в девяносто, если доживу. А чтобы проникнуть в самые отдаленные уголки генетической памяти, буду постепенно повышать дозу. Уж очень хочется почувствовать себя всеобщим праотцом Адамом и лично пообщаться с Создателем!

КОЛДОВСТВО, МАГИЯ, ПОДМЕНА ЗАКОНОВ ПРИРОДЫ

Если дотошно разобраться, то все эти «таинства» одного типа. В их основе лежит подмена реальных законов природы некими надуманными, так, чтобы все выглядело загадочно, таинственно. Я шепчу игральным костям: «Выдайте семерку!» — и они выдают ее. Колдовство? Нет, правильное использование теории вероятности. Но я-то «подменяю» ее моей якобы уникальной способностью — колдовством! Или — изобрели «магический» диск, который, как норовистый конь, тут же сбрасывает с себя любого желающего стать на него. Я его показываю людям при любом подходящем случае. Что это — магия? Нет, хитроумное использование законов механики. Но до того, пока я понял это, все выглядело как стопроцентная магия. Левитация быстровращающихся маховиков тоже выглядела как магия, пока ученые, не без участия вашего покорного слуги, не объяснили этот эффект с точки зрения науки. Все делается по законам природы, тут двух мнений и быть не может — просто некоторых законов мы пока не знаем. У Природы, Бога, если хотите, не может быть двойного подхода к своим же законам — им некого бояться и не от кого получать взятки. И об этом мы тоже поговорим в этом разделе.

Давайте начнем с тривиального, старого как жизнь колдовства.

КОЛДОВСТВО МОЕЙ БАБУШКИ

Как-то знаменитый физик Нильс Бор прибивал подкову к своей двери, а соседи стыдили его — дескать, как это он, великий ученый, может верить в то, что какая-то железка приносит счастье. На это Бор остроумно ответил, что, конечно же, в чудесные свойства подковы он не верит, но говорят, что она приносит счастье даже тому, кто в это не верит.

Что-то похожее случилось и со мной — мне помогло выздороветь колдовство, в которое я не верил и по сей день не верю.

Было мне лет 12, когда бабушка повезла меня отдыхать летом к дальним родственникам в село Зестафони, что в Западной Грузии. Родственники, надо сказать, были именитые — старинного княжеского рода. Именья их, правда, поотбирала советская власть, но кое-что оставила, и это «кое-что» привлекало меня больше всего. Называлось оно «марани» и представляло собой небольшой участок земли, где были врыты в землю по горлышко огромные кувшины — «квеври», заполненные вином. Вот и повадился я на этот марани с ковшиком — дегустировать вино, которое я любил с младенчества, опять же, по сей день.

Вина моим родственникам было не жаль, но от моих проб могли скиснуть две — три тонны напитка. Ну а сделать замечание им княжеское достоинство не позволяло. Вот и наслал на меня кто-то из родственников «порчу». Потерял я интерес к вину, вообще к жизни, и слег. Без температуры, поноса или еще чего там. Лежал я молча на диване и угасал; при этом, разумеется, ходить за вином перестал.

Бабушка сразу смекнула, в чем тут дело, и решила возвратить «порчу» ее автору. А бабушка моя, хоть и была православной грузинкой, но из горного племени мохевов (фамилия ее была Гигаури, специалисты-этнографы тут же поймут что к чему!). В этом племени колдуны встречаются если не через одного, то ненамного реже.

Вот бабушка как-то вечерком, когда весь народ сидел дома, вывела меня на марани, выкопала в земле небольшую ямку, постелила туда тряпочку и положила на нее: угли, черепки от разбитого кувшина «чури», порванную на маленькие кусочки страницу какой-то книги. И колдовским шепотом провозгласила: «Кто наслал на ребенка порчу — пусть утром же получит ее обратно, и пусть будет эта порча на этом человеке, пока угли снова не станут деревом, черепками от чури можно будет снова носить вино, а клочки бумаги можно будет снова читать!» И добавила какие-то заклинания на мохевском наречии. После чего завязала тряпочку узлом и закопала в землю.

Наутро я уже был здоров, но слегла самая старая из наших родственниц — ей тогда уже было больше девяноста лет. Это была мудрая старушка, и, конечно же, она сразу поняла все. Восприняла она происшедшее, как должное, но все удивлялась: «Надо же, я всю жизнь думала, что колдуньи обязательно должны быть с черными глазами, а вот Нина (моя бабушка) — голубоглазая, а посильнее меня колдунья!»

Так больная и не поднялась с постели, а мы с бабушкой вскоре уехали восвояси. Тяжело было видеть плоды возмездия, может быть, даже и справедливого!

ОБЩЕНИЕ С ДУХАМИ

К рассматриваемому типу загадочных явлений относится и широко распространенный спиритизм, или вызов духов умерших людей, преимущественно знаменитых. А можно ли вообще доверять спиритизму, не является ли это откровенным шарлатанством, да и вообще, нравственно ли тревожить души уже умерших людей? Лично я ни на йоту не доверял этому занятию, пока на собственном опыте не убедился, что здесь не все так однозначно.

Следует знать, что спиритизмом занимались многие серьезные ученые, среди которых светила мирового значения — Менделеев, Бехтерев, Фрейд. По-разному оценивают феномен движения спиритической тарелочки со стрелкой, указывающей на буквы, расположенные по кругу. Кто-то считает, что погруженные в транс участники спиритического сеанса, сами того не ощущая, непроизвольно двигают тарелочку. Но ведь ответы духов тогда были бы простым случайным чередованием букв, а не осмысленными и порой даже мудрыми фразами. Не исключено, конечно, что «ведущий» участник сеанса, наловчившись, сам и сочиняет, и выполняет «в буквах» вердикт духа. Тогда поражают пророческие способности этого ведущего, ведь нередко вердикт духа является довольно точным предсказанием. Кто-то из предсказателей, например, та же знаменитая Ванга, говорила чаще от себя, прямо и непосредственно вопрошающему. А кому-то, может, это удобнее делать «через тарелочку» и не от своего лица, а от имени Александра Македонского или Пушкина, кстати, тоже Александра. И все претензии за нелицеприятный или неточный прогноз — тоже на счет этих умерших великих людей, с которых «взятки гладки». Короче, в этом явлении еще разбираться и разбираться!

В середине позапрошлого века, когда фотография только входила в жизнь, английский исследователь Битти пробовал даже фотографировать дух, вызываемый на спиритическом сеансе. В присутствии четырнадцати человек — английских ученых, был вызван дух умершего человека, который присутствующие видели как туманную фигуру, похожую на человека и висящую в воздухе над спиритическим столиком. Эта фигура получилась и на фотографиях, что говорит об объективности опыта. То есть эта фигура не могла просто пригрезиться присутствующим. К тому же фигура эта изнутри подсвечивалась, как бы помогая фотографировать себя.

Далее, удивительный опыт, проведенный берлинским профессором Райном, позволил зафиксировать форму кисти руки вызываемого духа (если, конечно, у духов вообще могут быть руки!). Вызванного духа просили опустить руку в расплавленный парафин, что дух, на удивление, выполнил. Парафин обволакивал руку и застывал. После этого духа попросили удалиться, и он послушно выполнил и это тоже, как будто хотел помочь исследователям. Надо заметить, что чаще всего духи так и ведут себя в опытах — они помогают исследователям! Дух исчез, но парафиновая оболочка с запечатленной внутри нее формой кисти человека, хранящей даже неповторимые папиллярные узоры, осталась. Никаким другим способом получить такую оболочку невозможно — она же не резиновая, вынуть из нее руку, не повредив парафиновой «перчатки», нельзя.

Ну а о в точности сбывшихся предсказаниях духов имеется чрезвычайно много сведений. К таковым можно отнести и предсказание духа великого спортсмена, о чем речь пойдет ниже.

И последнее — если бы духам не нравилось, что их вызывают, тревожат и т. д., то они либо не являлись бы на призывы, либо, явившись, прямо заявили бы об этом. Но, во всяком случае, не помогали бы исследовать себя!

Когда мы еще жили в Советском Союзе, я часто ездил к себе на родину в Тбилиси. Был у меня там приятель, или, точнее, коллега, по имени Сурен. Он был тренером по боксу, а я в соседнем зале тренировался по штанге. После тренировок мы часто встречались, пили пиво и кое-что покрепче, одним словом — дружили. Сурен в свое время был довольно сильным боксером в легчайшем весе, как тогда говорили «в весе мухи». Вспоминал он, что был в одной команде и даже дружил с великим боксером Николаем Королевым. Сурен очень гордился дружбой с Королевым, он знал про его амбиции в отношении профессионального спорта, про его письма Сталину, Маленкову и Берия по этому вопросу.

— Великий Королев так мне говорил… — обычно начинал свои застольные речи Сурен.

Так вот, в один из моих приездов в Тбилиси нашел я Сурена очень озабоченным. Он все еще работал тренером, но я понял, что он собирается бросать не только работу, но и родной город.

— Связался с этими бандитами, понимаешь, теперь и хожу под ними. От них чего хочешь ждать можно!

«Бандитами» оказались бывшие ученики Сурена — боксеры, ушедшие в криминал, и бедняга тренер никак не мог от них теперь откреститься. Я понял так, что некоторое время они «работали» вместе, а потом Сурен испугался и пытался «залечь на дно». Окончательно испортила настроение Сурену цыганка, которая нагадала ему насильственную смерть. Когда же мой приятель «взял ее за грудки» и потребовал уточнений, цыганка смылась и не доложила, откуда ждать опасности.

— Да я и сам знаю, — грустно признавался Сурен, — что мои ученики меня и порешат!

Чтобы приподнять настроение Сурену, я предложил ему сходить вместе со мной к моей соседке — госпоже Марго, которая была известна среди близких людей своими спиритическими сеансами. И вызываемые ею духи знаменитостей нередко очень точно предсказывали будущее.

По дороге мы с Суреном зашли в хинкальную, выпили по обыкновению и в приподнятом настроении прибыли к госпоже Марго. Она только ради меня — бывшего «любимого соседа» — согласилась провести сеанс. Позвала еще двух соседок — специалисток по спиритизму и рассадила всех за небольшим круглым столиком, где на листке бумаги лежало перевернутое блюдце. На блюдце была краской нарисована жирная стрелка, а на бумаге вокруг блюдца написаны буквы, к счастью русские, так как грузинские я уже успел изрядно подзабыть. Мы приглушили свет и, вытянув руки, почти касались пальцами края блюдца, но, как требовала госпожа Марго, не дотрагивались до него.

— Чей дух вызывать будем? — услужливо спросила госпожа Марго, так, как будто речь шла о выборе выпивки или закуски. — Пушкина, Толстого, царя Николая, Сталина?

Сурен испуганно заморгал и неожиданно спросил:

— А можно вызвать дух великого боксера Королева, моего умершего учителя и друга?

Госпожа Марго недовольно поморщилась, но фамилию боксера записала, и сеанс начался.

— Дух боксера Королева, явись к нам! — бесконечное количество раз повторяла она на разные лады, пока я уже не начал засыпать и не коснулся пальцами блюдца. Госпожа Марго укоризненно посмотрела на меня, и вдруг… блюдце задрожало и запрыгало.

— Дух боксера Королева здесь! — сообщила госпожа Марго и, обратившись куда-то в пространство, произнесла: — Твой ученик и друг Сурен с нами, он желает знать свое будущее, поведай ему, пожалуйста!

Блюдце, продолжая дрожать, начало рывками передвигаться по кругу и стрелка на нем указывала на все новые и новые буквы. Соседка госпожи Марго торопливо записывала их. Наконец блюдце остановилось, госпожа Марго устало откинулась на спинку стула, а соседка начала читать то, что дух великого боксера Королева успел сообщить нам.

Ошибок, надо сказать, было много, слова были перепутаны, но опытная соседка и ассистентка госпожи Марго наконец обработала текст и прочла: «там на себе испытаешь искусство свое».

— И все? — изумился Сурен. — Где это «там», какое «искусство», почему «на себе»?

Но госпожа Марго ответила, что комментировать сообщение духа, а тем более боксера, она не будет и что Сурен сам должен понять своего бывшего друга.

Мы ушли от госпожи Марго в унынии, а Сурен прямо сказал:

— «Там» — это на том свете, точно. Но какое «искусство», как «на себе» — не понимаю!

На неделю я покинул Тбилиси, чтобы поездить по горным селам, где жили мои родственники, а когда вернулся, как обычно забежал в зал к Сурену. Тренера не было видно, а боксеры остервенело колошматили: кто — свои тренировочные мешки и груши, а кто — лица своим приятелям. Я еще раз поразился прочности боксерских мешков — такие удары вмиг разнесли бы обшивку мебели и даже рюкзак, набитый песком. Но огромные боксерские мешки были крепко сшиты из толстой воловьей шкуры и служили годами. Не найдя Сурена, я ушел домой.

А на следующий день поутру ко мне заявился милиционер в сопровождении насмерть перепуганного молодого боксера из учеников Сурена. Я понял, что сбылось предсказание цыганки и бандиты отомстили Сурену. Но то, что я увидел в спортзале, куда нас привел милиционер, повергло меня в шок. На полу лежал распоротый тренировочный боксерский мешок, а на нем — завернутая в половик отбивная, отдаленно напоминавшая моего друга Сурена. В зале стоял запах тленья…

— Его нашли утром в мешке, завернутом в половик, — рассказал милиционер. — Крошечным он был человеком — в «весе мухи», легко в мешок поместился! К сожалению, мы должны допросить вас, сами понимаете…

Три дня молодые ребята, не подозревая ничего, колотили своего мертвого тренера, превратив его в отбивную, пока из мешка не стала сочиться жидкость и не запахло трупом.

Изуверство бандитов меня не удивило — на Кавказе ритуалу мести, ее особой жестокости и изощренности придают большое значение, я знал это. Даже предсказание цыганки мне было понятно — последнее время Сурен действительно имел вид обреченного, и это не прошло мимо наметанного глаза вещуньи. Но вот предсказание духа великого боксера Королева на спиритическом сеансе не укладывалось у меня в голове. Ведь дух-то оказался совершенно прав: «там», то есть на том свете, будучи уже мертвым и засунутым в тренировочный мешок, Сурен сполна испытал на себе искусство бокса, которому он сам же научил своих учеников! Было от чего свихнуться…

Уже из Москвы я несколько раз звонил родственникам Сурена. Бандитов, конечно же, не нашли…

ПРЕДСКАЗАНИЯ

Необыкновенная, загадочная история произошла не так давно со мной в электричке. Еду я как-то на дачу, а это более часа дороги по Нижегородскому направлению. Как на грех, ни газеты с собой не взял, ни книги. В окно смотреть неинтересно — все наизусть знаю. Чем заняться — ума не приложу. И вдруг слышу — соседка позади меня со своим попутчиком разговаривает:

— Что за жизнь, — говорит, — не знаешь, что завтра тебя ожидает, да что там завтра! Вот приеду сейчас домой — и не знаю, что там происходит!

— А что, — подначивает ее сосед, — хотели бы вы знать свое будущее?

Вопрос был настолько интригующим, что я невольно повернул голову назад и посмотрел на говорящего. Невзрачный, лысый, выглядел как обычный дачник. Рядом стоял его маленький рюкзачок, накрытый его же широкополой соломенной шляпой. Но то, что это человек необычный, можно было заметить сразу, хотя женщина, с которой он разговаривал, по-видимому, не понимала этого. Глаза его — светлые, немигающие, уставились наженщину со скрытым интересом. Заметив, что я смотрю на него, сосед отвел один глаз вбок, внимательно посмотрел им на меня и снова навел его на женщину. Так манипулировать глазами мог разве только хамелеон; у человека так не должно получаться.

А женщина все рассуждала, хотела бы она знать свое будущее или нет. Потом вздохнула и призналась:

— Если будущее хорошее, то хотела бы. А если плохое и изменить ничего нельзя, то лучше не знать!

— Почему же изменить нельзя, — не унимался сосед, — вот если вы знаете, что должен, допустим, вам упасть кирпич на голову, не пойдете той дорогой и, стало быть, спасетесь.

Тут я не выдержал, подсел к ним и, извинившись, вступил в разговор.

— Какое же это предсказание, если кирпич так и не упадет на голову? Так можно что угодно напредсказывать, а потом оправдаться, что человек, дескать, свернул на другую улицу, а потому и не сбылось.

Наш собеседник захохотал, потирая руки.

— Так что же, — заключил он, — значит вам нужно только такое предсказание, которое все равно сбудется, как ни крутись?

— Но такого не может быть, — возразил я. — Кажется, великий математик Лаплас говорил что-то вроде: «Дайте мне начальные условия, и я скажу вам, что было и что будет!» Если считать наш мир механизмом, работающим по определенным законам, то так и должно быть. Но на самом деле все не так, все подчинено случайностям, и мы действительно ничего не знаем и не можем знать о будущем!

— Значит, — не унимался странный собеседник, — Господь Бог, создавая мир, не знал, по каким законам этот мир будет жить? Но ведь неизменны же законы физики, химии, механики и так далее. Какие же могут быть тут случайности? Если только не называть так свое невежество. Поэтому, конечно же, истинным предсказанием действительно можно считать только такое, которое неотвратимо сбудется и которого избежать нельзя. Как в той древнегреческой истории, когда человеку предсказано было, что он умрет от падения предмета на голову. Несчастный грек уехал из города и стал жить в чистом поле, чтобы уберечься от падающих на голову предметов. И что ж — орел сбросил на его лысину черепаху, чтобы разбить ее панцирь о крупный голыш, которым показалась ему голова обреченного! От судьбы никуда не уйдешь, она дана заранее и непременно сбывается. Другое дело, нужно ли человеку знать ее. Видимо, не нужно, если Господь сделал так, что он ее и не знает. Предсказания не нужны, ибо все равно ничего изменить нельзя, а нормально жить такой человек уже не сможет. Вот предсказала же Пушкину цыганка, что он погибнет от руки высокого блондина. Пушкин верил предсказаниям, и сам бесстрашно шел навстречу своей судьбе, первым ссорясь с каждым знакомым высоким блондином. И ведь нашелже… Но это — великий Пушкин, а представьте себе обычного человека, которому точно предскажут день его смерти: жизнь его станет невыносимой, и ведь даже заранее прервать ее он не сможет — не получится!

Женщина очень внимательно слушала монолог соседа, а потом, вздохнув, вымолвила:

— Вот я хорошо подумала и решила, что все равно хочу знать, когда мне суждено умереть. Чтобы успеть все сделать, детей вырастить…

Видели бы вы, как встрепенулся странный сосед — как охотничья собака, учуявшая дичь, или, скорее, как карточный шулер, понявший, что жертва сама идет к нему в сети.

— Стало быть, вы хотите знать точную дату своей смерти? — вкрадчиво переспросил сосед.

— Да, — решительно ответила женщина, — но кто мне назовет ее?

— Я! — тут же ответил человек-хамелеон и, даже не делая паузы, отчеканил: — Вы умрете 23 мая будущего года от рака желудка в Балашихинской больнице. Вас устраивает? — и он уставился на обомлевшую женщину немигающими глазами.

— А почему именно в Балашихинской? — только и смогла произнести потрясенная женщина.

— А потому, что это областная онкологическая клиника, — услужливо ответил предсказатель и добавил: — Да это же рядом с вашей Купавной.

— Вы знаете, что я живу в Купавне? — изумилась женщина. — Что же вы еще знаете обо мне?

Незнакомец довольно заулыбался, потирая руки.

— Знаю, например, что ваш муж погиб летом прошлого года, свалившись со строительных лесов в той же Балашихе; знаю…

— Хватит, хватит! — закричала женщина, схватившись за голову. — Замолчите, вы сделали свое дело и теперь можете уходить!

— Ухожу, ухожу, ухожу, — вкрадчиво проговорил незнакомец, вставая, — мне как раз сейчас выходить, вот оно уже — Черное, мне туда — я в Черном живу!

Сложные чувства охватили меня, но главным была обида за несчастную женщину, жизнь которой теперь будет невыносимой. Казалось, садист-предсказатель добился своего: выполнил свою жестокую задачу и теперь, довольный, спешит удалиться. Мне захотелось нагрубить ему, сказать что-нибудь неприятное.

— А я не сомневался, что вы в Черном живете, — только и нашел я, чем задеть его, — такие, как вы, только в Черном и живут!

— Да и вы, батенька, тоже не в Заре живете, не прописывают в Заре таких… — тянул слова незнакомец, глядя на меня в упор. И глаза его снова разошлись — один на меня, другой на женщину. Заря была следующей станцией, и я действительно там не жил. Я понимал, что садист-предсказатель имел в виду нечто другое, но возразить было нечем.

— Как вы это делаете глазами, так же нормальному человеку невозможно? — вдруг неожиданно для себя спросил я.

Незнакомец весело рассмеялся и снова сосредоточился на мне.

— Возможно, батенька, очень даже возможно! Нет ничего невозможного для человека! Хотите, научу? Зайдемте ко мне в гости — туда в Черное, я вас и научу! Могу и не только этому…

Я отшатнулся от него. Электричка остановилась, и страшный незнакомец вышел. Я успокоил женщину, как мог, мы обменялись телефонами. Она, вся заплаканная, вышла в Купавне, а я поехал дальше.

Прошел сезон и уже на следующий год, проезжая мимо Черного, я вспомнил о неприятном незнакомце-предсказателе и о женщине, которая, судя по предсказанию, должна была уже умереть. Мы с тех пор ни разу не созванивались, и я, после некоторого раздумья, в основном чтобы уличить «предсказателя» во лжи, позвонил по оставленному мне номеру. Каковы же были мои изумление и ужас, когда дочь моей знакомой сообщила, что мать ее скончалась именно тогда и там, как было предсказано…

Я решил разыскать страшного предсказателя. У меня рядом с Черным, как раз в Заре, знакомые лет сорок живут, всех жителей Черного знают. Но описанного мной человека ни в Черном, ни в ближайшей округе вообще не видели…

ЗАГАДКИ ИГРАЛЬНЫХ КОСТЕЙ

В случае с предсказателем я упоминал такие понятия, как случайность и закономерность. Математики давно в этом разобрались, а вот у нас — «простых» людей с жизненными эмоциями и слабостями, вопросы возникают. Самый наглядный пример случайного, или стохастического, процесса — играв кости. Бросишь кость — и не знаешь, сколько очков она покажет. Однако и у случайных процессов есть свои закономерности. Граней у кубика шесть, стало быть, шанс «показаться» у каждой цифры — один из шести. Вероятность, что шестерка выпадет два раза подряд, равна одному шансу уже из шести в квадрате, то есть из тридцати шести. В третий раз подряд — уже один из двухсот шестнадцати. Могу сослаться на свой опыт старого игрока в нарды. Однако две шестерки выпадают почти в каждой игре.

А теперь проведем опыт, который мне не дает покоя смолоду. Пойдем в магазин, где продают игральные кости, и попросим продавца выкинуть подряд две шестерки. Рано или поздно (думаю, что примерно через полчаса) он сделает это. Потом положим кости обратно на полку и подождем, когда кто-нибудь купит их. Теперь выкинуть кости попросим уже покупателя. С вероятностью в одну шестую он выкинет шестерку. А ведь для самих костей вероятность этого — уже одна двухсотшестнадцатая! Если же покупатель с вероятностью одна тридцать шестая (что не так уж и невероятно) выкинет опять шестерку, то для самих-то костей это окажется достижением почти невозможным — они ухватят один шанс из тысячи двухсот девяноста шести!

Почему же кости «помнят», пока находятся в одних руках, а перейдя в другие руки, сразу впадают в беспамятство и начинают новый отсчет?

Так же обстоят дела и с другими «случайными» процессами. Один мой знакомый математик, вообще боявшийся летать после того, как на его рейсе разбился самолет, спокойно полетел следующим самолетом: дескать, две аварии подряд на одном рейсе — явление небывалое. Но получается, что математик он неважный. Ведь следующий самолет «не знает» об аварии предыдущего, он начинает свой собственный отсчет, и вероятность погибнуть у него та же самая. Вот если бы мой математик попал в аварию, остался цел, полетел следующим самолетом и снова попал в аварию — тогда да, тогда это было бы достижение!

Между тем загадка остается загадкой. Все предыдущее почему-то списывается, когда в «игру» вступает новый игрок. Вероятность выбросить шестерку у покупателя — снова одна шестая, хотя должна бы — одна двухсотшестнадцатая, так как шестерка выпадала уже дважды. Авария следующего самолета на одном и том же рейсе (если не принимать в расчет срочно принятых персоналом мер безопасности после первой аварии) произойдет с той же вероятностью, как если бы этот самолет был первым в этом рейсе.

Почему это происходит, почему каждому человеку дается шанс испытать свою судьбу, независимо от всего того, что случилось раньше? Не потому ли, что Господь дает возможность каждому попробовать себя, прожить своей жизнью, не стать обреченным заложником предыдущего. Сам-то Господь, разумеется, прекрасно помнит, и что происходило с самолетами на рейсах, и сколько шестерок «выбросили» кости раньше…

Убежден, что дотошный читатель потребует экспериментального доказательства сказанного. А я просто пошучу с ним.

Возьмите две игральные кости и начинайте их выкидывать, подсчитывая результат. Например, 2 и 3 — пишем 5; 3 и 6 — пишем 9 и т. д. Парные числа не учитываем, например, 2 и 2, 4 и 4 и т. д. — они сбивают с толку «дух» костей. И что ж, как вы думаете, возможность выброса любой суммы цифр — от 3 до 11 (соответственно, 2 и 1, и 5 и 6) равновероятна или нет? Конечно же, равновероятна — ответит «грамотный» читатель. Но я утверждаю, что число 7 (как счастливое!) будет выпадать гораздо чаще остальных. Можете смело спорить и выиграете! А как же теория вероятности? Догадайтесь сами…

Вот типичный пример, когда одно и то же явление — предпочтительный выброс «счастливой» семерки — может считаться чудом или колдовством, если не знать причину этого, и закономерным явлением, если знать ее. Явление это я сперва заметил, не понимая его причины, и надо сказать, долго считал это чудом, что не мешало мне с помощью этого чуда выигрывать хорошие споры. А потом, после затраты некоторой умственной энергии, я понял причину такого «чудесного» поведения костей. Ведь если «откинуть» результаты парных чисел, то семерка может появиться как сумма в трех вариантах выброса костей: 1 и 6, 2 и 5 и З и 4. (Именно эти варианты показаны на обложке книги на видимых гранях костей.) Все остальные возможные числа могут появиться только в двух вариантах. Следовательно, при большом количестве выкидывания костей («опытов») вероятность появления семерки будет в полтора раза выше появления других сумм. А это уже очень большой «запас» вероятности — тут можно смело спорить и выигрывать!

ПОДМЕНА ЗАКОНОВ ПРИРОДЫ

Уж если мы затронули математику (науку, одним словом), то давайте рассмотрим парадоксальные случаи, имеющие научное обоснование, но которые легко выдать за чудеса. Если, конечно, подменить законы природы на какие-то новые, придуманные с корыстными целями. Прославиться там, или грант получить на «уникальное» исследование. Приведу только те случаи, которые имели место в моей практике.

Как-то я неожиданно для себя открыл «вечный двигатель с человеческим лицом». Таковым оказался диск, закрепленный на подставке в подшипниках, или, как его называют в учебниках физики, — «скамья Жуковского». В спортмагазинах его именуют «диск-грация». Он должен легко вращаться, иначе описанного ниже эффекта не последует.

Этот диск мне изготовили в университете, где я работаю. Поставил я его в углу прихожей. Но именно в этом углу пол оказался слегка наклонным, что и обусловило мое «открытие». Встав на этот диск, я почему-то начинал самопроизвольно раскручиваться, все быстрее и быстрее, пока не сваливался на пол. Как профессор механики, я был шокирован таким необъяснимым поведением диска. До середины ночи я вскакивал на этот диск, а он через минуту, опять же, сбрасывал меня на пол.

Я знал, что вечного двигателя, даже с человеческим, то есть моим лицом, не бывает, в чудеса я не верил и был совершенно трезв. Поэтому я и не переставал вскакивать на него с уже известными последствиями. Наконец я догадался поставить на диск вместо себя небольшую гипсовую статую, сохранившуюся у меня еще с советских времен. Но она и не думала раскручиваться. В чем дело? Попахивало новым законом природы…

К утру я нашел решение. Оказывается, живой человек на наклонной плоскости непроизвольно стремится стоять вертикально. При этом центр его тяжести поднимается, а диск, свободно поворачиваясь, стремится опустить этот центр. Человек не сдается и снова «поднимает» центр тяжести, ну а диск тоже не сдается и делает свое дело. Человек раскручивается на диске все быстрее и быстрее, пока не слетает с него. Конечно, если на этот диск поставить не живого человека, а статую, то она вращаться не будет. Но человеку-то кажется, что диск сам его раскручивает! (Поскольку он не подозревает, что подставка диска выполнена с небольшим наклоном.)

Поразительный эффект этого диска я показал по телевидению в передаче «Это вы можете!», где я был членом жюри. Но, каюсь, не удержался и назвал этот диск новым «вечным двигателем». Дескать, дома я ставлю на него гирю, и диск вращается, производя электричество.

Мы вынесли диск на улицу, предлагая прохожим встать на него и удержаться. Так как наклон диска был практически незаметен, прохожие наивно соглашались, но через минуту слетали с него в самых нелепых позах. Они поднимали диск, рассматривали его, убеждались в том, что мотора в нем нет, и недоумевали.

А потом на телевидение тысячами пошли письма с просьбой передать или продать секрет «вечного двигателя». «У нас на селе часто отключают электричество…» — так или похоже начинались письма. Всем, оказывается, нужен «вечный двигатель» — любят у нас в стране все вечное, дармовое…

Пришлось даже делать специальную передачу с «разоблачением» моего фокуса. Но тогда моим изобретением заинтересовались владельцы редких в то время частных кафе и аттракционов. Представьте себе — вам предлагают получить приз в виде бутылки вина за то, чтобы вы простояли за небольшую плату на диске всего лишь одну минуту.

Вы охотно соглашаетесь, особенно если одну бутылку вы уже выпили. И падаете с диска под хохот окружающих. Вы заводитесь, осматриваете диск, убеждаетесь, что здесь все без обмана, и становитесь снова. Вас буквально «подпирают» другие желающие, уверенные в своих эквилибристических способностях, а денежки-то текут в кассу хозяина диска…

Так вот, несколько дисков я продал специально приехавшим за ними из Прибалтики и даже из США. А потом поставил такой же диск дома. Денег за пользование им я не брал, но поспорить на бутылку предлагал. Становился на диск сам в позе статуи и показывал, что удержаться на нем несложно. Потом на диск становились гости, а чем это оканчивалось, было понятно из того, что перепивались за время этих опытов мы по-черному.

Люди очень падки на изобретательство «вечных двигателей». Вы думаете, им не хватает энергии? Ошибаетесь, энергии вокруг хоть отбавляй! Вода, ветер, нефть, уголь, газ, атом — перечислять надоест. Может, нужна «бесплатная» энергия? И здесь наш талантливый народ изобрел десятки способов, как «обойти» все виды счетчиков энергии. Для чего же изобретать «вечный двигатель»? Поверьте мне — только для славы, гонора, мирового признания. Утверждаю это как «старый» эксперт по изобретениям в области энергетики. Кстати, научившийся бороться с изобретателями «вечных двигателей». Не верите? Тогда послушайте наш обычный диалог с таким изобретателем.

Вопрос: Значит, с помощью своего устройства вы создаете энергию из ничего?

Ответ: Да, я могу получить энергию в любом количестве из ничего!

Вопрос: А вы знаете, что энергия имеет массу, определяемую по формуле Эйнштейна?

Ответ: Ну и что же из этого?

Вывод (убийственный): А это значит, что вы можете из ничего создавать массу, то есть вещество, материю, новую Вселенную! Вы что, Господь Бог?

И хотя чаще всего изобретатель начинает отнекиваться, не верьте ему! Он именно претендует на эту роль, хотя и исподволь, — на роль создателя новых законов природы, отменяющих имеющиеся, проверенные всей практикой человечества. Такой человек ставит себя наравне с Создателем: что, ему можно создавать законы природы, а мне, дескать, нельзя? Ведь не будет же сам Создатель придумывать и претворять в жизнь законы, противоречащие друг другу? Если, конечно, не будет доказано, что Создатель, как и мы, может прикладываться к спиртному!

Вот тут мы вплотную приблизились к основополагающему вопросу, волнующему представителей всех времен и народов — а существует ли реально Бог — Создатель, или его роль успешно выполняет Его Величество Случай? Все случайно, без какого либо плана, возникло из ничего, хитроумнейшие законы природы тоже возникли сами собой, случайно, да и человек, как и жизнь вообще, произошел сам собой из первобытной грязи?

Есть несколько доказательств бытия Бога, они широко известны. Но само по себе научное доказательство присутствия Бога — абсурд, нонсенс и парадокс!

Объясню почему.

Итак, если мы исходим из того, что Бог есть, значит это он создал и нас, и весь мир, и науку, с помощью которой мы доказываем его присутствие. Ведь сам факт того, что мы есть и даже пытаемся познать своего Создателя, сам по себе прямое доказательство наличия Бога. Философ Иммануил Кант считал, что ввиду недоказуемости присутствия Бога мы должны согласиться с идеей Бога как основой нравственности всех людей. Но прежде чем прийти к такому замечательному решению, Кант тоже не устоял перед соблазном решить извечную задачку с одним неизвестным.

Наиболее интересные и характерные доказательства бытия Бога приведены в книге философа и теолога XIII века Фомы Аквинского. Этих доказательств всего пять. Но приведу три из них, с моей точки зрения, наиболее интересные:

1. Все движущиеся и движимые вещи должны иметь неподвижный двигатель, каким является Бог (это чисто механическое, или технократическое, доказательство).

2. Все многообразие случайностей обусловлено необходимостью, и эта необходимость и есть Бог (философское доказательство).

3. В мире имеются различные степени совершенства, а источником их является абсолютное совершенство, то есть Бог (эстетическое доказательство).

Красиво, поэтично, но абсолютно риторично. Мне, как специалисту в области механики (я имею звание профессора именно по теоретической механике), конечно же, близко первое доказательство Фомы Аквинского, хотя повторяю, прямо доказать существование Бога в принципе невозможно.

А если этого не делать в лоб, напролом, а воспользоваться обходным маневром? В математике и логике для этого есть свои методы — так называемые доказательства от противного, или абсурда. Так вот: если знать, что все материальное и духовное, то есть весь мир, созданный без участия Бога, будет абсурден, то это было бы корректным, хотя и косвенным доказательством существования Бога.

Итак, существует в механике один из основополагающих принципов — принцип наименьшего действия, который неукоснительно соблюдается во всем материальном мире. Например, река течет не в гору, а с горы, сами горы постепенно, со временем, превращаются в равнину. Даже теплота и та, согласно второму началу термодинамики, стремится переходить от более нагретых тел к менее нагретым. Вся неживая природа следует принципу выравнивания.

Совсем иначе обстоит дело у живых организмов. Деревья растут вверх, а не вниз, как полагалось бы по принципу наименьшего действия. Птицы вообще забираются на небеса. Человек изобретает все новые машины, с помощью которых стремится преодолеть все возможные «привязки» к состоянию покоя — вплоть до ракет, которые вырывают его из сетей сил тяготения. К тому же эти живые организмы постоянно размножаются, чего не бывает в природе неживой. Стало быть, если предположить, что природа возникла сама по себе, как единое целое, то получается неувязочка.

Нет, над созданием такого разного, порой взаимоисключающего, противоречивого мира, который бы при этом еще и «работал», «жил», должен был потрудиться гениальный Генеральный Конструктор. Такой мир, как наш, требует планового «ввода объектов». Здесь нужен был Создатель, Высший разум, Бог, Творец — как угодно называйте, но даже синонимы Бога (Создатель и Творец) наводят на определенные размышления.

Сказанное подтверждает знаменитая фраза Эйнштейна, начертанная, кстати, на камине в его доме: «Господь Бог изощрен, но не злонамерен!» Он создал необыкновенно хитроумные законы, по которым живет природа, но все эти законы прекрасно сочетаются друг с другом и обеспечивают существование Вселенной. Правда, может быть, не столь долговечное, как хотелось бы, но все же… А некоторые люди пытаются «обойти» законы природы и «учредить» новые, которые, существуй они объективно, немедленно обрекли бы Вселенную на распад и уничтожение.

К числу таких можно, без сомнения, отнести так называемую «антигравитацию», будоражащую умы бывших, но «одумавшихся» создателей «вечных двигателей».

В последнее время в печати появляются сообщения о том, что вращающийся диск «приобретает свойства антигравитации», теряет часть веса. К примеру, в одном из журналов рассказывается следующее: «Лондон, конференц-зал Королевского технологического института. Известный английский физик Эрик Лейтуэйт демонстрирует собравшимся сравнительно несложный прибор: электромотор, пара тяжелых латунных роторов и спиральная рамка. Его вес 10 кг. Включается электромотор, роторы-гироскопы начинают вращаться, и вес прибора уменьшается до 7 кг». Сам автор идеи, «один из крупнейших, — как говорилось в статье, — мировых авторитетов в области изучения электромагнитных измерений», объясняет явление следующим образом: «Гироскоп имеет еще одну особенность — он на некоторое время преодолевает гравитацию».

В другом журнале описан опыт, проведенный сотрудниками Общественного института энергетической инверсии. «На столе лежит выходящая за его край подставка с гирей, удерживающей от падения маховик. При достаточно большом количестве оборотов его вес настолько уменьшится, что равновесие сохранится даже при удаленной гире».

Также сообщалось об опыте профессора Н. А. Козырева: вращающийся маховик массой 90 г стал легче неподвижного на 4 мг. А объяснялось это тем, что «направление движения волчка противоречит ходу времени. Время оказало на него давление, возникли дополнительные силы. Их можно измерить».

И, наконец, еще в одном материале утверждается, что «если скорость вращения маховика превысит определенную критическую величину, то прибор приобретает отрицательный вес, то есть уже не притягивается к земле, а отталкивается от нее». Причем это явление имеет теоретическое обоснование. Его автор Г. В. Талалаевский говорит: «Моя теория позволяет по-новому взглянуть на привычные истины. Из нее вытекает новый общий закон материального мира — закон различия природы поступательного и вращательного ускорений. Владея этим законом, мы научимся управлять гравитацией, по своему усмотрению изменять притяжение Земли в нужной нам точке — люди могли об этом только мечтать». Вот она гордыня человечья!

Так с чем же мы имеем дело? Действительно ли с антигравитацией? Сенсацией века или очередным заблуждением?

Прежде всего зададимся вопросом: изменяет ли массу вращающийся маховик по сравнению с неподвижным? Конечно, да. Она всегда увеличивается за счет накопления энергии, которая согласно формуле Эйнштейна, имеет массу М = Е / с^2, (где с — скорость света в пустоте). Правда, даже у самых лучших супермаховиков весом в 100 кг, прибавку в массе, пожалуй, не смогут «поймать» ни одни весы в мире — она составляет всего 0,001 мг!

А вот что касается уменьшения массы вращающегося диска, этот эффект кажущийся. Я самостоятельно провел почти все описанные выше и ниже опыты и наблюдал описанные эффекты. Но объяснил их отнюдь не антигравитацией, а с точки зрения классической «Божеской» механики. Некоторые эффекты были объяснены другими учеными, о чем я тоже упоминаю ниже.

Известно, что, вращаясь, маховик «качает», подобно центробежному насосу, воздух от центра к периферии. Возле торцов возникает разрежение. Внизу, в щели между подставкой и маховиком, оно лишь прижимает их друг к другу, а сверху, где нет никаких поверхностей, «втягивает» маховик вверх.

Как видим, в данном случае работает не антигравитация, а обычная аэродинамика. Чтобы лишний раз в этом убедиться, подвесьте вращающийся маховик за длинную нитку к коромыслу весов — равновесие не нарушается. Разрежения сверху и снизу маховика уравновешивают друг друга.

Вот еще пример аэродинамических эффектов. Сделаем на корпусе маховика отверстия: на верхней поверхности — ближе к центру, а на нижней — дальше от него. Подвесив его на коромысле весов и заставив вращаться, мы увидим, что маховик стал легче. Но переверните его — и он потяжелеет. Объяснение простое. В центре корпуса разрежение больше, чем у периферии (как в центробежном насосе). Поэтому через отверстия, расположенные ближе к нему, воздух засасывается, а через отдаленные — выбрасывается. Так создается аэродинамическая сила, изменяющая показания весов.

Чтобы устранить влияние аэродинамики, маховик помещают в герметичный корпус. Но здесь могут проявиться другие эффекты. Скажем, закрепим корпус на коромысле и придадим маховику вращение в плоскости качания. Положение стрелки будет зависеть от того, в какую сторону происходит вращение. Почему? Дело в том, что электромотор маховика создает на корпусе реактивный момент, действующий на коромысло. При разгоне маховика корпус стремится повернуться в сторону, противоположную его вращению, и тянет за собой коромысло.

Этот момент подчас бывает настолько велик, что маховик может стать «невесомым». Что, вероятно, и произошло в опытах Лейтуэйта. Коромысло возвращается в исходное положение, как только заканчивается разгон. А затем, когда маховик вращается свободно, на корпус действуют моменты сопротивлений (трения в подшипниках) о воздух внутри корпуса. И коромысло весов поворачивается в другую сторону, то есть маховик как бы тяжелеет.

На первый взгляд, этого можно избежать, закрепив гироскоп на весах так, чтобы плоскость его вращения была перпендикулярна плоскости качания. Однако в опытах профессора В. Ф. Журавлева, проведенных в Институте проблем механики РАН, показано, что хотя и незначительно, всего на 4 мг, но вес, тем не менее, уменьшается. Причина в том, что, вращаясь, маховик никогда не бывает полностью уравновешен, да и нет идеальных подшипников. В связи с чем всегда возникает вибрация — радиальная и осевая. Когда корпус маховика идет вниз, он давит на призмы весов не только своей тяжестью, но дополнительной силой, возникающей из-за ускорения. А при ходе вверх давление на призмы на ту же величину уменьшается.

— Ну и что? — спросит читатель. — Суммарный результат не должен изменить равновесия.

Не совсем так. Ведь чем тяжелее вы взвешиваете груз, тем меньше чувствительность весов. И наоборот, чем он легче, тем она выше. Таким образом, в описанном опыте весы с большей точностью фиксируют «облегчение» маховика и с меньшей — его утяжеление. В итоге кажется, что вращающийся диск потерял в весе.

Есть еще один фактор, способный повлиять на показания весов при взвешивании вращающегося маховика, — это магнитное поле. Если он сделан из ферромагнитного материала, то при разгоне самопроизвольно намагничивается (эффект Барнетта) и начинает взаимодействовать с магнитным полем Земли. А если маховик не ферромагнитный, а просто металлический, например латунный, то он при вращении будет выталкиваться из магнитного поля, в том числе и земного. Не поленитесь, приблизьте к вращающемуся латунному волчку магнит, и вы увидите, как волчок «шарахнется» от магнита. Здесь срабатывают токи Фуко.

Позвольте, а не потому ли в опытах хитрого Лейтуэйта маховики были именно латунными?

СНЫ

О снах, в том числе «вещих», сказано и написано — немерено. Кажется, что нового и оригинального здесь уже не может быть ничего. А о любви, например, разве мало сказано, написано, спето и т. д.? Так что, больше, значит, о любви — ни гу-гу?

Очень даже «гу-гу», особенно если иметь в виду первые две буквы моей фамилии. Вы послушайте, какого громадного количества людей касались мои сны и какие грандиозные события они предвещали — тогда не то скажете! Замечу, что об этих моих снах в свое время писали газеты «Оракул» и «Ступени Оракула».

ВСТРЕЧИ С БОГАМИ

Первый такого рода сон приснился мне 5 марта 1953 года в Тбилиси, где я тогда жил. Уже три дня народ во всем Советском Союзе не отходит от радиорепродукторов, слушая неутешительные сводки о здоровье вождя. Я, тринадцатилетний школьник, как и миллионы других людей, молю Бога забрать, если надо, мое здоровье, чтобы отдать его Сталину…

И в ночь на 5 марта я вижу первый мой сон на эту тему…

Переполненный зал заседаний, на сцене в президиуме — правительство со Сталиным во главе. Но я с изумлением ощущаю, что Сталин — это я. Слева от меня — Молотов, справа — Маленков, за ним — Берия и Хрущев.

Вдруг зал встает и начинает аплодировать. Встаю и я со всем президиумом. Ибо в огромных дверях зала появляется… сам Зевс-Юпитер! Каменный, огромного роста, сверкая взглядом, Громовержец идет по проходу, и пол прогибается под его тяжестью. Зевс протягивает мне — Сталину — свою огромную ладонь для рукопожатия и высокомерно смотрит в глаза. Вдруг, к своему ужасу, я снова оказываюсь самим собой, но никто, кроме Зевса, этого не замечает. Он смотрит на меня с нескрываемым презрением и тихо говорит:

— Я с вождем пришел поздороваться, так что не тяни ко мне руку! А тебя через три года и три дня примет мой заместитель!

Просыпаюсь я оттого, что бабушка трясет меня за плечо и плачет — Сталин умер.

Проходит время. Мне шестнадцать, учусь я уже в десятом классе и, как все в тбилисских школах, штудирую латынь. И в одном из жизнеописаний Гая Юлия Цезаря с изумлением читаю, что в ночь накануне смерти ему приснилось, как он обменивается рукопожатием с каменным Юпитером. Я вспоминаю свой сон и то, что Зевс тогда пришел поздороваться со Сталиным, а не со мной…

Тем временем наступил 1956 год, последний для почти тысячи студентов и школьников Тбилиси. Я был в самом центре тогдашних событий марта 1956 года в столице Грузии. Меня до сих поражает их умалчивание в центральной прессе. Про Новочеркасск, Познань, Будапешт, Прагу — пишут и даже по телевидению показывают. Про Тбилиси конца прошлого века, когда советские войска забили саперными лопатками несколько женщин и стариков, — тоже. А про то, когда около восьмисот (это самые усредненные данные) человек, в основном молодежи, были расстреляны, задавлены и утоплены в центре Тбилиси — упорно умалчивают даже сейчас. При том, что грузинские газеты уже с конца 80-х годов (т. е. еще в СССР!) открыто посвящали этому событию огромные статьи.

Я начну рассказ издалека — с описания жизни обыкновенного тбилисского юноши, родившегося и воспитанного в годы «культа личности». Юноша, который до этих дней воспринимал любовь «партии и правительства» ксвоему народу всерьез, сталкивается с чудовищным предательством — и взрывается.

У меня в детстве был целый иконостас портретов Сталина, я обращался к нему утром и вечером. Как я теперь понимаю, молился. Правда, молился и Боженьке, но потом просил за это прощения у Сталина.

И вот в 1952 году я узнаю, что Сталин приедет в Тбилиси. Как должен поступить сын, когда приезжает отец? Я так и поступил — пошел встречать отца на вокзал. Взяв, естественно, с собой свой фотоаппарат «Комсомолец».

Я думал, это будет бронепоезд с красными флагами. Но сталинский вагон оказался обычным с виду; проводник распахнул двери, протер тряпкой поручни и отодвинулся куда-то в глубь вагона. Сердце мое заколотилось. В проеме под аплодисменты толпы встречающих показался Сталин. Я почему-то думал, что Сталин — молодой, высокий и энергичный, а увидел полноватого, рябого старика в белом кителе с брюшком и усталым взглядом. Видимо, дорога утомила старика. Это было мое первое потрясение. Второе не заставило себя ждать.

Старик устало помахал рукой толпе, а потом сделал то, чего я никак не ожидал увидеть. Вместо того чтобы молодцевато, как и подобает Вождю Всех Пролетариев Мира, выскочить из вагона, гордо подняв голову, он вдруг, медленно топчась на месте, повернулся к публике спиной и, выпятив вперед зад в белых брюках, стал неторопливо и аккуратно спускаться по лестнице на низкий перрон, держась за протертые проводником поручни. Я протиснулся со своим «Комсомольцем» поближе и, дождавшись, пока Сталин глянет в мою сторону, щелкнул.

Фотография получилась. Я берег ее всю жизнь, перевозил с квартиры на квартиру и из города в город. Снимок изрядно пожелтел, видимо, я по пионерской неопытности недодержал его в ванночке с закрепителем. Он и сейчас стоит у меня на книжной полке.

Сталин и сопровождающие вышли на привокзальную площадь, но ни в какие машины не сели, а просто и демократично, как и подобает Вождям в самой демократичной и свободной солнечной стране, прошли пешком один квартал по улице Челюскинцев (ныне Вокзальной). И лишь потом сели в авто. Я поехал за ними на троллейбусе, потому что знал, куда поедет Вождь. Это знал весь Тбилиси — он направится во дворец бывшего наместника генерал-губернатора Воронцова-Дашкова, переделанный большевиками во дворец пионеров.

Еще из троллейбуса я увидел толпу мальчишек, прилипших к ограде сада, куда выходил фасад дворца. И я тоже протиснулся к ней. Сталин находился от меня метрах в пятидесяти, не далее. Позже, повзрослев, я дивился, почему не было никакой охраны — ведь через эту решетку ограды любой мог выстрелить в товарища Сталина и убить его! Например, я. Никто никого не обыскивал. Толпа стояла перед решеткой и глазела. А за решеткой был Сталин.

Он сидел на скамеечке и беседовал с людьми. Рядом, ничуть не обращая внимания на самого Сталина, садовник в белом переднике и картузе невозмутимо поливал сад из шланга. Вдруг Сталин что-то сказал окружающим, после чего один из присутствующих бегом удалился. Видимо, Сталин попросил воды.

Но вождь не стал дожидаться посланца, он просто пальцем поманил садовника, взял у него резиновый шланг и, налив себе в ладонь воды, выпил ее прямо из горсти. Вскоре прибежал человек с подносом в руках, на котором стояли бутылка «Боржоми» и бокал. Но Сталин только отмахнулся от него.

5 марта 1953 года Сталин умер. Что было тогда в России, хорошо известно: плакали даже дети репрессированных. Ну а Грузия — она просто потонула в слезах. Моя бабушка сказала: «Теперь брат на брата пойдет, пропадет страна!» А поэт Иосиф Нонешвили писал, что если бы солнце погасло, то мы бы не так горевали — ведь оно светило не только хорошим, но и плохим людям, ну а Сталин, как известно, светил только хорошим.

Народ на стихийных сходках предлагал всю страну или, по меньшей мере, Грузию назвать именем вождя (ну, как Колумбию — именем открывателя Америки), а первым секретарем сделать сына Сталина — Василия или, «на худой конец, Лаврентия Берия, тоже грузина как-никак».

А потом, в начале 1956 года, случился роковой XX съезд партии. Потрясенная Грузия узнала, что Анастас Микоян выступил с разоблачением культа личности Вождя.

И тогда Грузия стала ждать печальную дату — 5 марта, чтобы еще раз убедиться: великая катастрофа случилась. Наступило 5 марта. Все газеты были раскуплены. Люди передавали их друг другу и возмущенно качали головами: «Вах! Вах! Нэ одын слова нэ напысалы про дэн смэрты важдя!» Как будто Сталина и не существовало! Это было невыносимо, и население Грузии, особенно молодежь, взорвалась.

Придя утром 6 марта на занятия в школу, я обнаружил учеников и учителей во главе с директором на улице перед школой. Никто, похоже, не собирался заходить в здание. Завхоз молча с мрачным видом выносил со склада портреты вождей — Ленина, Сталина, Маленкова, Молотова… Хрущев и Анастас Микоян были тут же с гневом отвергнуты и затоптаны школьниками. Мы намеревались идти с портретами и лозунгом: «Ленин-Сталин!» к Дому правительства. Это решение возникло как-то внезапно и сразу во всех головах одновременно. Никто даже ничего не обсуждал.

Старшеклассники остановили пару грузовиков, и мы быстро залезли в кузов. Ехать было куда интереснее, чем идти. Оказалось, что мы со своей школьной идеей были не одиноки — по дороге было много таких грузовиков со школьниками. Было достаточно и пеших демонстрантов. Подъезжая к центру города — улице Руставели, где и находился Дом правительства, мы выкрикивали наши лозунги и боролись с попытками некоторых двоечников крикнуть нецензурщину в адрес строгих учителей.

Возле Дома правительства нас всех встретил какой-то дядя и, махая руками, торжественно пообещал, что завтра газеты напечатают про Сталина все, что надо. И удовлетворенные демонстранты разъехались: завтра напишут, наконец, что 5 марта три года назад умер Сталин!

8 марта было устроено грандиозное представление на центральной площади города — площади Ленина. Но мы помнили, как называлась раньше эта площадь. Люди мрачно шутили, что в Москве даже Институт Стали переименован в Институт Лени…

На площади по кругу разъезжала черная открытая машина «ЗиС», в которой находились актеры, наряженные как Ленин и Сталин. Это был тбилисский народный обычай — на всех демонстрациях и торжественных мероприятиях два актера, любимые народом, наряженные в вождей, ездили по площади на «ЗиСе» с одной и той же мизансценой. Стоящий «Сталин» широким жестом показывал сидящему «Ленину» на ликующий народ вокруг. «Ленин» одобрительно улыбался, похлопывая «Сталина» по талии и жал ему руку. Толпа ликовала.

Кстати, тот дядя, у Дома правительства, сдержал свое слово — тбилисские газеты вышли с громадными портретами Сталина и хвалебными статьями о нем. Казалось, ничего не предвещало трагедии. Но наступило 9 марта 1956 года…

А в ночь с восьмого на девятое марта 1956 года, то есть спустя обещанные три года и три дня после сна о Зевсе и Сталине, мне снится Афродита в образе Венеры Милосской, только с руками и ногами — словом, обычная красивая женщина. Я стараюсь к ней прорваться, но тщетно. Что-то невидимое мешает мне это сделать, я злюсь и в сердцах говорю богине: «А Зевс-то обещал, что вы примете меня именно сегодня ночью!» — «Я бы тебя приняла, — надменно смеясь, отвечает она, — но ты же видишь, что я не живая, а каменная. Да к тому же еще кто-то такой же каменный тебя ко мне не пускает!» И какая-то мужская статуя ударом в грудь, как мне показалось, ревниво отталкивает меня от богини…

Не знаю почему, но представлением и газетами властям успокоить народ не удалось. И на следующий после торжественных мероприятий день демонстранты, в числе которых был, разумеется, и я, подошли к Дому связи, располагавшемуся поблизости от Дома правительства, и многотысячной толпой стали напротив него. У входа в Дом связи находилась вооруженная охрана.

Не помню уже, по какой причине у «инициативной группы» в толпе возникло желание дать телеграмму Молотову. Кажется, хотели поздравить его с днем рождения, который был 9 марта. От толпы отделились четыре человека — двое юношей и две девушки, подошли к охране. И их тут же схватили, выкрутили им руки и завели в дом. Толпа бросилась через улицу на выручку. А из окон Дома связи вдруг заработали пулеметы.

Дальнейшая картина преследует меня всю жизнь. Вокруг начали падать люди. Первые мгновения они почему-то падали молча, я не слышал никаких криков, только треск пулеметов. Потом вдруг один из пулеметов перенес огонь на огромный платан, росший напротив Дома связи, по-моему, он и сейчас там стоит. На дереве, естественно, сидели мальчишки. Мертвые дети посыпались с дерева, как спелые яблоки с яблони. С тяжелым стуком…

Тут молчание прервалось, и раздался многотысячный вопль толпы. Все кинулись кто куда — в переулки, укрытия, но пулеметы продолжали косить убегающих людей. Рядом со мной замертво упал сын бывшего директора нашей школы Клементия Гогия — мой ровесник. Я заметался и вдруг увидел перед собой небольшой памятник писателю Эгнате Ниношвили. Я бросился туда и спрятался за спиной писателя, лицо и грудь которого тут же покрылись оспинами от пуль. Затем, когда пулеметчик перенес огонь куда-то вправо, я бросился бежать по скверу.

По дороге домой я увидел, как танки давят толпу на мосте через Куру. В середине моста была воющая толпа, а с двух сторон ее теснили танки. Обезумевшие люди кидались с огромной высоты в ночную реку. В эту ночь погибло около восьмисот демонстрантов. Трупы погибших, в основном юношей и девушек, еще три дня потом вылавливали ниже по течению Куры. Некоторых вылавливали аж в Азербайджане. На многих телах, кроме пулевых, были и колотые, штыковые, ранения.

Дворами я добрался до дома и, не раздеваясь, спрятался в постель. И только тут я обнаружил, что ранен: в ботинке хлюпала кровь, и я вылил ее, как воду. Штанина была вся в крови и прострелена насквозь. Я даже маме не сказал, что ранен. Да и про расстрел у меня дома еще никто не знал — свобода информации была еще та! Осмотрел рану — кость не задета. Перемотал ногу чем попало, спрятал штаны и, как ни в чем не бывало, утром пошел в школу. Кстати, рана эта потом долго гноилась.

Но только я высунул нос из ворот, как тут же наткнулся на танк, стоящий прямо перед нашим домом на улице. Страшно перепугавшись (арестовывать приехали!!!), я взлетел на свой третий этаж и забился в чулан. Переждав некоторое время, я понял, что танк, видимо, приехал не за мной, а за кем-то другим, и вышел из дома.

Проходя мимо больницы на улице Плеханова, я увидел странную картину: деревья перед окнами больницы были сплошь увешаны окровавленными бинтами. А пожарные, приставив лестницы, снимали их, матерясь. Оказалось, раненые сорвали свои окровавленные бинты, выбросили их из окон больницы и разбежались, боясь, что всех раненых арестуют как участников беспорядков.

Однако арестов, судов и расстрелов, как потом в Новочеркасске, в Тбилиси не последовало. По крайней мере, никого из моих знакомых не взяли. Видимо, власти посчитали, что «и так хорошо».

Оглядываясь на прошлое, я понимаю, что мне страшно повезло. В ту ночь погибли сотни демонстрантов, в основном, студенты и школьники. Я же отделался легким ранением в ногу. Вот так каменный писатель спас меня от встречи с богиней красоты и, видимо, смерти, хотя обещанная Зевсом встреча почти состоялась… Но я на всю жизнь понял — во сне тоже надо вести себя осторожно. У этих ночных видений есть одна пренеприятная особенность — они часто сбываются!

В 1989 году я с моей будущей женой Тамарой побывал в Тбилиси и пошел на место расстрела — поклониться писателю, защитившему меня своей каменной грудью. На памятнике до сих пор видны оспинки от пуль. Прохожие улыбались, наверное, принимая меня за почитателя таланта Эгнате Ниношвили, произведения которого я, к своему стыду, так и не удосужился прочитать…

СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ

В середине августа 1985 года я отправился отдыхать на Киевское водохранилище, называемое еще «Киевским морем», на турбазу близ поселка Дымер. Там уже отдыхал мой друг Юра, и он зарезервировал для меня домик. Со мной поехали наши общие с Юрой друзья, имевшие катер. Они путешествовали по водохранилищу, останавливаясь то тут, то там — где понравится.

Как-то я решил прокатиться по новым местам с ними на катере. Юра побоялся ехать в незнакомые места и остался купаться на пляже. К вечеру я обещал приехать. Друзья забрали меня, и мы «пошли» на катере в район города Чернобыля, в залив, где в водохранилище впадают две реки — Уж и Припять. Говорили, что из-за атомной электростанции в этом заливе вода теплее, чем везде.

Обратно я решил возвращаться своим ходом, попрощался с друзьями и отправился гулять самостоятельно, осматривая красивые места. Перед обратной дорогой я решил искупаться. Сложил и спрятал одежду под приметным деревом, завалив ее сверху листьями лопуха для конспирации, и, полностью раздевшись, пошел купаться. Вокруг не было ни души, и я мог позволить себе такую вольность. Второго такого приятного купания мне и не припомнить. Я, кажется, ощутил тепло чернобыльского атома.

Вода, действительно, была под тридцать градусов. Слева в залив уходило огромное негреющее красное солнце, спокойная красота берегов буквально усыпляла. Пролежав на спине около получаса, я понял, что меня слегка отнесло течением, которого я раньше не замечал. Я перевернулся, отыскал глазами мое «приметное» дерево и вскоре подплыл к нему. Но… лопухов под ним не оказалось, как и моей одежды. Лопухом оказался я сам: теперь в положении голого инженера Щукина мне предстояло отыскать «приметное» дерево среди сотен других таких же. И я побрел по пояс в воде (по вполне понятной причине!) вдоль берега.

Быстро темнело. Я понял, что разыскать мои лопухи сегодня уже не смогу. Стало холодать. Лежать на сырой земле в голом виде — опасно и стыдно. Плыть всю ночь по заливу — тоже опасно. Оставалось, как и инженеру Щукину, одно — пропадать, но пропадать я решил все-таки там, где потеплее. Вскоре я отыскал небольшую копну сена, зарылся в нее и заснул…

И снился мне ужасный сон. Будто я нахожусь в долине реки после наводнения. Вокруг грязь, я бреду весь голый в этой грязи по колено. А вокруг разбросаны трупы животных — кошек, собак и даже людей, видимо, утонувших при потопе. Я еле вытаскиваю ноги, меня засасывает тина, вот я провалился по бедра и понимаю, что уже не выберусь…

Я с криком проснулся. Над горизонтом медленно вставало опять же красное негреющее солнце, как мне показалось, с той же стороны, что и заходило вчера. Поняв, что совершенно заблудился, я выбрался к воде и, пугаясь каждого звука, стал обходить одно дерево за другим. А вот и мои лопухи — они действительно были на виду, и дерево — самое высокое, как я только этого вчера не заметил! Быстро одевшись, я с каким-то неприятным осадком покинул место моего чернобыльского ночлега. Выйдя на дорогу, я сел на автобус и доехал до Дымера, а там добрался и до турбазы, куда прибыл еще до полудня.

Юра, не дождавшись меня вечером, чуть не забил тревогу. Но так как и друзья, с которыми я уехал, тоже где-то заночевали, то искать меня пока не начинали.

Я рассказал друзьям про свое приключение и про сон. Юра не придал сну значения, а вот других друзей он испугал. Они пояснили, что хождение по грязи и трупы во сне — это не к добру.

Вскоре я уехал домой в Москву, но и там меня не покидала тревога, вызванная дурным сном. Тем более в «Соннике» Густавуса Хиндмана Миллера я прочел, что хождение по грязи, а тем более трупы во сне — это «предвестие печальных вестей». Я решил во что бы то ни стало получить конкретное и вразумительное толкование моего сна.

ИОСИФ — ТОЛКОВАТЕЛЬ СНОВ

«Ищущий да обрящет!» — говорится в Священном Писании. Попадается мне в руки книга Томаса Манна «Иосиф и его братья», которую я прочел на одном дыхании. Я понял, что наряду с Библией исключительно полезно читать и толкование ее, так сказать, сопутствующую литературу. Особенно таких талантливых авторов, как Томас Манн. Небольшая история о жизни Иосифа, сына Иакова, рассказанная в Библии в книге Бытия, развернута в романе Томаса Манна на два объемистых тома. И именно оттуда я узнал о замечательной способности Иосифа к толкованию снов. Это был, пожалуй, самый известный за всю историю человечества толкователь снов. Вот что сказано об этом в Библии:

«Он (Иосиф) сказал им (своим братьям): выслушайте сон, который я видел: вот, мы вяжем снопы посреди поля; и вот мой сноп встал и стал прямо, и вот, ваши снопы стали кругом и поклонились моему снопу» (Бытие, гл. 37, ст. 6, 7).

«И видел он еще другой сон, и рассказал его братьям своим, говоря: вот, я видел еще сон, вот Солнце и Луна и одиннадцать звезд (по числу братьев) поклоняются мне» (там же, ст. 9).

Вот за эти самые сны, которые тем не менее сбылись через много лет, братья продали Иосифа купцам, те доставили его в Египет, где начались и новые испытания, и торжество Иосифа. Сперва он достаточно успешно пребывал надзирателем в доме богатого и знатного Потифара; затем жена Потифара стала, как говорится, склонять красавца Иосифа к сожительству, а когда он отказался, коварная женщина имитировала изнасилование и добилась ареста Иосифа. Заключили его, невинного, в тюрьму, где сидели узники фараона.

Но и в тюрьме Иосиф продвинулся и вскоре вновь стал распорядителем. Попали под начало Иосифа два узника, придворные фараона — виночерпий и хлебодар. И увидели эти узники сны. Виночерпию снилась виноградная лоза, на которой три ветви. Лоза развилась, появились цветы и ягоды. Виночерпий выжал ягоды в чашу и подал фараону.

На что Иосиф сказал ему: три ветви — это три дня. Через три дня фараон помилует тебя и возьмет на прежнее место. Хитрый Иосиф не забыл при этом попросить виночерпия: «Вспомни же меня, когда хорошо тебе будет; и сделай мне благодеяние, и упомяни обо мне фараону, и выведи меня из этого дома» (Бытие, гл. 40, ст. 14).

А вот сон хлебодара: на голове у него три корзины решетчатые с хлебами, и птицы клевали из них пищу фараонову.

И сказал ему Иосиф: «Три корзины — это три дня. Через три дня фараон снимет с тебя твою голову, и повесит тебя на дереве; и птицы будут клевать плоть твою» (там же, ст. 18, 19).

Все так и случилось, как предсказал Иосиф. Но виночерпий не сразу вспомнил о просьбе Иосифа, и тот продолжал сидеть в тюрьме еще два года, пока самому фараону не приснился сон. Снилось ему, будто он стоит у реки, из которой выходят семь тучных коров. Но после них из той же реки выходят семь тощих коров, которые набрасываются на тучных животных и, вопреки законам биологии, съедают здоровых и сильных коров.

В ужасе проснулся фараон, заснул снова и увидел другой сон — семь колосьев, тощих и иссушенных, пожирают семь других колосьев — тучных и крупных. Когда фараон окончательно проснулся, то тут же потребовал истолковать его сон. Но никто из египетских мудрецов не смог этого сделать. Вот тогда и вспомнил виночерпий о бедном узнике и рассказал о нем фараону. По приказу фараона привели Иосифа. Фараон рассказал ему свои сны, ну и, конечно же, Иосиф растолковал их.

Будут семь лет изобилия в Египте, сказал он, которые сменятся семью годами засухи и голода. Поэтому надлежит, добавил Иосиф, сделать запасы, которые можно будет расходовать во время засухи.

Все так и вышло. Египет спасся от великого голода, а Иосиф стал вторым, после фараона, человеком в Египте. Он вызвал и приютил у себя отца и братьев, которые покаялись и поклонились ему, как и снилось Иосифу в первых снах его…

РАЗГОВОР С ДУХОМ ИОСИФА

Вот бы и мне спросить у Иосифа о моем сне! Вроде бы и нельзя этого сделать, нет его в живых среди нас, но спрашивают же советы у духов великих людей — Цезаря, Наполеона, Сталина и других, и получают же толковые ответы! Тысячи и тысячи людей вызвали духов на спиритических сеансах, да и у меня уже был подобный опыт с духом боксера Королева.

Но я-то лично не владел искусством спиритов, поэтому мне пришлось поискать таковых, и я таки отыскал нужного мне человека. Это был экстрасенс, знакомый мне по передаче «Это вы можете!» — где я, как уже говорил, был членом жюри. Он обладал способностью получать откровения, общаясь с духами напрямую, без помощи спиритического блюдца. То есть он был медиумом достаточно высокого уровня. В то время, а это было еще при советской власти, открыто такие вещи не делались, поэтому медиум просил имени его никому не называть. Его самого заинтересовала идея общения с духом Иосифа — толкователя снов. Более того, испытывая меня, медиум убедился, что я достаточно восприимчив, и предложил мне самому непосредственно пообщаться с духом через молчаливое его посредничество, ну как бы во сне под гипнозом.

Убедившись в моем крепком здоровье, медиум сказал мне, что для общения с духом через его посредничество, требуется особое состояние психики. Он предложил мне создать таковое, выпив немного спиртовой настойки красных мухоморов, как это делают шаманы и некоторые другие оракулы. Я вспомнил, что уже имел опыт «общения» с мухоморами, и вреда, вроде бы, не было. К тому же, медиум открыл солидный справочник по растениям, где черным по белому было написано, что такой мухомор не ядовит; более того, из него готовят препараты для восстановления памяти. Но готовить и принимать отвар нужно умеючи, чтобы не переборщить.

И вот я, не без опаски, выпиваю разбавленную водой настойку и жду, по совету медиума, около получаса. Я чувствую прилив сил, энергии, возникает состояние всемогущества. Я замечаю изменение цвета предметов, их раздвоение. Тут-то медиум приглушил свет в комнате, а сам продолжил сидеть спокойно, расслабившись в мягком удобном кресле, и занялся вызовом Иосифа. Поставив передо мной блестящий шарик на подставке, медиум велел мне сосредоточить взгляд на нем и начал монотонно твердить что-то про то, что я должен расслабиться и не думать ни о чем, кроме духа Иосифа.

Я уже было начал дремать, как громкий и взволнованный голос медиума разбудил меня:

— Дух Иосифа Египетского уже здесь, говори же с ним быстрее!

Я в замешательстве стал искать дух глазами и вдруг в полутьме и отдалении увидел приятного с виду человека лет сорока в разноцветной одежде с каким-то пестрым покрывалом на голове. Это, видимо, и был Иосиф в период его египетского могущества. Я так растерялся, что не знал, как к нему и обратиться. С перепугу назвал его Иосифом Яковлевичем и на «вы». Иосиф улыбнулся и попросил никак его не называть, тем более на «вы».

— Эту глупость выдумали византийские кесари — чванливые и недальновидные. Они, видите ли, царствовали вдвоем и называли себя «мы». — И с досадой добавил: — Такую страну прозевали, нет им прощения!

По этой реплике я понял, что духу Иосифа известны события, происшедшие после его физической смерти. Я подробно рассказал ему свой сон. Иосиф подумал с минуту, а затем тихо, но внятно, голосом теледиктора, произнес:

— Сон твой очень плохой. Он навеян грядущим огромным несчастьем, которое будет исходить из места, близ которого ты спал. Будет много смертельной грязи, много трупов и это надолго. В этих местах ты больше не появляйся, если дорога жизнь. Судя по сну, ты будешь пытаться это сделать, а зря!

Затем образ его заколебался и растворился в воздухе. Я с трудом поднялся, включил свет и вышел в другую комнату, где лег на диван и глубоко задумался о происшедшем.

Ну хорошо, образ Иосифа мог возникнуть в моем воображении под гипнозом. Внушил мне медиум, что передо мной именно этот образ, как я его себе представил. Но как дух Иосифа Египетского мог разговаривать со мной по-русски, да еще таким поставленным голосом с безукоризненным произношением? Как мог знать он про Византию и обращение на «вы»? И главное, как он сумел дать мне столь точное толкование сна?

Часа через два медиум отпустил меня домой, еще раз взяв устную «подписку» о неразглашении.

А что случилось в районе Чернобыля через несколько месяцев, знают все. Дети моих киевских друзей жили почти весь 1986 год у меня в Москве. А в 1987 году я, несмотря на предупреждение Иосифа, попытался опять проникнуть на Киевское море. Сыграла свою роль лживая информация о безопасности вокруг Чернобыля. Первомайские демонстрации в Киеве, велосипедные соревнования, какой-то известный зарубежный ученый, приехавший в опасную зону со своими детьми… Вот я и купался летом 1987 года в Днепре целыми днями. А потом испытывал последствия облучения лет пять, не меньше. Я еще расскажу про это. Но, как видите, оклемался!

А ведь Иосиф говорил, чтобы я не появлялся более в этих местах. Даже то, что я попытаюсь сделать это, он предвидел! Что это такое? Чудо, да и только! Но, немного поразмыслив, я решил, что, находясь под гипнозом, в особом состоянии — трансе, я мог значительно активизировать свою память и аналитические способности. Опираясь на прочитанные сонники, двухтомник Томаса Манна, другие книги, да и свой опыт, руководимый авторитетнейшим толкователем снов — Иосифом, я мог и сам составить достаточно точное заключение по моему сну. Больше никакого другого объяснения происшедшему я дать не мог.

ПСЫРЦХА И ЧЕРНАЯ ГРЯЗЬ

Каждый год летом я ездил в Абхазию, где в городе Сухуми жила моя мама, дети и другие родственники. При этом я постоянно бывал в Новом Афоне (а это рядом с Сухуми), где много святых, да и просто красивейших мест. Я обязательно посещал Ново-Афонский Пантелеймоновский монастырь — копию Афонского монастыря в Греции, бывал на Иверской горе, где находятся развалины православного монастыря-крепости, а главное — в самой основной святыне, келье святого апостола Симона Кананита, сподвижника Христа. Это тот самый Симон из Каны, на свадьбе которого Иисус воду превратил в вино. Вспоминаете? Так вот, после распятия Христа этот апостол пришел на землю Колхиды и обосновался близ Нового Афона. Вырубил в скале над знаменитой Новоафонской пещерой келью (вернее, две кельи — одну маленькую, а другую, над ней — большую, где и жил основное время).

Судьба Симона, как и большинства апостолов, трагична — его убили с целью грабежа местные жители — дикари-язычники, которых Симон пытался приобщить к христианству. Симон собирал средства на постройку храма, и аборигены знали про это. Вот и ограбили, как водится, убив при этом. К счастью, эти аборигены к современным абхазам никакого отношения не имеют — последние прибыли в эти места значительно позже.

И вот в 1992 году, при последнем посещении святых мест в Новом Афоне, я, устав, прилег на берегу бурной речушки Псырцха, возле большого камня, на котором, по преданию, дикари убили Симона Кананита. На этом камне даже сохранилось углубление якобы от головы казненного Симона. И так как я, по обычаю, выпил, то скоро заснул. И тут я увидел вещий сон.

Как и в Чернобыле, я видел много грязи — ее несла вышедшая из берегов Псырцха. Мутные воды ее несли трупы людей, лошадей, коров, собак. Я успел забраться на огромный камень — плаху Симона Кананита, до которого вода не доставала, и с ужасом взирал на разбушевавшуюся реку.

Сон я видел в начале августа. Через несколько дней я уехал домой в Москву. А еще через несколько дней услышал о начавшейся на территории Абхазии грузинско-абхазской войне, надолго ввергшей этот прекрасный край в запустение и разруху. Сон оправдался полностью. Сам я лично не пострадал, и ближайшие родственники — мама, дети, внуки, проживавшие там, остались живы. Спас камень Симона Кананита, на который я во сне успел взобраться.

Беда, конечно, но она все-таки локальная. Огромной России она коснулась в малой степени, кроме тех, чьи близкие пострадали в этой войне. Но тревожит меня то, что похожий сон я видел недавно, что-то году в 2004, и не где-нибудь, а в Москве, в парке Царицыно.

Я люблю купаться в Царицынском пруду, там, где на высоком его берегу дворцы, построенные Баженовым для царицы Екатерины Второй. Пруд мне нравится, хотя и не все уверены в его экологичности, а вот ко дворцу и прочим постройкам Баженова, частично разрушившимся, у меня двойственное отношение. С одной стороны — красиво и необычно, с другой же стороны — ничего русского, ничего «нашего» в этих постройках. Недаром они так не понравились царице, обвинившей Баженова в масонстве. Да и место это имело раньше подозрительно «нечистое» название — Черная Грязь.

И вот, после купания в пруду и обычных в таких случаях возлияний, я заснул в тени высокой ольхи. И приснился мне сон, как будто со стороны дворца царицы накатывается на берег вал густой черной грязи. Я с друзьями купаюсь внизу и вижу, как с горы стеной нависла эта грязь. Уже все Баженовские постройки с их масонскими символами под толщей этой грязи, а она все надвигается и надвигается на нас.

Сдерживают этот вал пастообразной, черной грязи только ряды высоких деревьев, растущих на склоне, но они уже трещат. Слышен тревожный колокольный звон храма наверху…

В ужасе я проснулся и увидел, что никакой грязи нет, и на ярком солнце сияют масонские символы Баженовских дворцов, ворот и мостов, а в храме наверху звонят колокола, но не тревожно, а радостно. Видимо, там шла служба.

Тут мне стало не до шуток — это уже не Украина с Белоруссией, не Абхазия — тоже, правда, места родные и близкие, а Россия, Москва! Я спешно стал наводить справки о медиуме, который некогда вызывал для меня дух Иосифа Египетского — толкователя снов. Оказалось, что он теперь — один из процветающих экстрасенсов. Когда я, встретившись с ним, рассказал ему о моем сне, медиум не на шутку встревожился. Он помнил о страшной катастрофе, которой предшествовал мой «вещий» сон о Чернобыле.

— Новых революций нам только не хватало! — сердито пробормотал он и стал готовиться к уже знакомому вызову духа Иосифа.

Я, приняв мухоморное зелье, приготовился к разговору с «Иосифом Яковлевичем».

Дух Иосифа удалось вызвать даже быстрее, чем в прошлый раз, — сказался, наверно, опыт медиума. Я поведал ему о моем сне, и вот как растолковал его дух Иосифа.

— Постарайся запомнить и довести до своего народа и его царей следующее:

«Над Россией нависла угроза хаоса и смуты — об этом говорит нависший вал черной грязи. Но если это и случится, то еще не скоро — несколько лет, по числу рядов деревьев, есть еще в запасе. Беду можно предотвратить, только если всем народом покаяться, признать свои грехи, ошибки и попросить у Создателя прощение за них — об этом предупреждает колокольный звон в твоем сне. Те, кто совершал ужасные грехи и преступления перед народом, их последователи должны повиниться перед всем миром и в первую очередь перед всем народом, перестать сеять раздоры и смуту. Надо немедленно снять и уничтожить сатанинские символы прошлых лет, приведшие народ к безбожию и грехам. Об этом говорят масонские знаки и символы в слое грязи, нависшей над людьми в твоем сне. Нация должна духовно объединиться и не делиться на «своих» и «чужих». Ведь сумели же это сделать немцы после их поражения в последней войне, и вот как расцвел этот народ! — с горечью воскликнул Иосиф. — Что же это вы, как бешеные овцы, все в разные стороны рветесь и кусаете друг друга? Или хотите, чтобы Черная Грязь прорвалась и покрыла вас навеки? Что ж, Господь может устроить вам и это — опыт Содома и Гоморры имеется! Все!» — сердито закончил Иосиф, и образ его растворился в воздухе.

Мы с медиумом обсудили мой разговор с духом Иосифа.

«Что делать?» — этот исконно русский вопрос висел в воздухе перед нами. Конечно же, толкование сна могло быть и моим собственным, только активизированным присутствием духа Иосифа…

— Что делать? — одновременно спросили мы с экстрасенсом друг друга.

— А знаете, профессор, — вымолвил, немного подумав, экстрасенс, — напишите-ка вы про это все в газеты или журналы какие-нибудь, а может, и в книгу. Все-таки тысячи россиян, москвичей прочтут и, может, задумаются? Ачто еще мы можем сделать, ума не приложу! Не президенту же писать о своих снах? — печально улыбнулся экстрасенс.

Я подумал и последовал совету экстрасенса…

ПРОКЛЯТЬЯ

Наверное, не зря сказал поэт: «Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется!» А ведь нередко можно услышать всякие «дежурные» проклятья типа: «Чтоб ты сдох, чтоб ты сквозь землю провалился!» Но попробуйте затем проследить судьбу тех, кого вы прокляли, не ужаснетесь ли вы своим словам?

Мне не дают покоя необъяснимые, подчас роковые события, инициатором которых я периодически становлюсь, проклиная кого-то или что-то. Но прежде чем поведать о событиях, происшедших при моем участии, или, вернее, по моей инициативе, приведу рассказ моего сотрудника доцента Б. Ф. Байдакова, завзятого театрала, опубликованный в журнале «Зодиак»:

«Мой старый друг — известный актер — был живым свидетелем того, что однажды случилось в Малом театре. На глазах моего друга и еще двух-трех сотрудников из техперсонала один артист грубо оскорбил великого актера Михаила Царева. Он жутко нахамил ему и не мог остановиться, как его ни пытались удержать присутствующие. Царев подождал, пока обидчик «погас», внимательно посмотрел на него и молча отошел в сторону. Старый гардеробщик, дрожавший на протяжении всей этой безобразной сцены от возмущения и страха, сказал обидчику:

— Что же вы наделали?! Разве вы не знаете, что с Царевым так поступать нельзя? Не дай Бог, он вас проклянет…

На следующий же день тот артист скончался. В Малом все старожилы помнят эту историю и, конечно же, знают, о ком идет речь.

Уверен: многие люди даже не подозревают, что наделены от рожденья даром проклятия. Может, оно и к лучшему?»

Наверно, действительно, к лучшему, а может, и к худшему. Я, например, долго не подозревая о своей «Царевской» способности, в принципе мог своим невольным проклятьем совершить несправедливость — это плохо. Но потом, вспомнив, в какое состояние надо привести меня, чтобы я начал фактически защищаться, решил, что для меня самого обладать такой способностью не так уж и плохо.

Почти все характерные случаи исполнения моих проклятий так или иначе стали известны публике. И вот как объяснил эту мою способность известный экстрасенс Николай Гончаров в своей заметке в газете «АиФ — Есть идея!» (№ 3–4, 1997).

«Ангел-хранитель у каждого свой. На протяжении всей жизни он оберегает нас и наказывает наших врагов. Это процесс отнюдь не эмоционального свойства: ты — хороший, а другой — плохой, а объективного, так как речь идет о том, насколько ты заслуживаешь этой защиты и тем более возмездия…

Есть предположение, что ангел-хранитель — это мыслящая субстанция, которая интегрирована в нашу ауру. Организм наш — живое существо, и вокруг нас есть нечто, что нас охраняет, но охраняет осмысленно. Чем нравственнее и добрее человек — тем сильнее и надежнее защита, тем страшнее возмездие за причиненный ему вред.

Если зло посылается целенаправленно и немотивированно, то сила ответного удара возрастает тысячекратно — отсюда и количество «жертв» профессора Гулиа. Все, описанное профессором, происходило в момент наивысшего напряжения нервной системы и когда достигало пика — наступал мощный гипнотический «удар» по врагу. Так как негатив, бумерангом отосланный злоумышленнику, во много раз увеличивался, то соответствующим образом на это реагировала биоэнергетика — наступали сумеречное состояние, слабость, головокружение. Человек на время «обесточивался».

Сам профессор Гулиа не является при этом генератором зла и не может принести вреда людям по собственному желанию, но он обладает мощной защитой того, кого мы называем ангелом-хранителем».

Я целиком и полностью согласен с такой трактовкой, хотя она и не объясняет «наказаний» неодушевленных предметов, что тоже имело место в моей практике. Однако известно множество случаев, когда человек своей сконцентрированной волей мог вызывать, например, возгорания различных предметов, их движение, даже изменение погоды.

А теперь привожу конкретные случаи из моей жизни, причем в хронологической последовательности.

СГОРЕВШИЙ «ВЕРТЕП»

Первый произошел еще в моем дошкольном детстве, когда меня решили отдать в детский сад сразу в старшую группу. Как назло, все русские группы были заняты и меня определили в грузинскую. Но я ни одного слова по-грузински не знал! «Ерунда, — решила мама, — значит, научишься! Знаешь русский, будешь знать и грузинский!»

И тут я на себе узнал, что такое «детская ксенофобия», да еще кавказская! Сперва дети стали присматриваться ко мне: ни слова ни с кем не говорит — немой, что ли? Сидит или стоит на месте, ни с кем не играет. В туалет не ходит — кабинок там, естественно, не было, а в «азиатские» я заходить стыдился. Попробовали толкнуть меня — адекватного ответа не было, драться мне было мамой запрещено. К концу дня штаны мои на причинном месте потемнели — я не мог целый день терпеть малую нужду, а в туалет — путь заказан. Я стал избегать жидких блюд — супа, чая, молока, чтобы как-то снизить тягу в туалет. Вот так и сидел на скамейке целый день или стоял у решетчатого забора, за которым находилась территория русской группы. Слышать милые сердцу русские слова, видеть своих родных светловолосых и светлоглазых людей — единственное, что мне оставалось в этом проклятом детском саду.

Постепенно злоба детей к чужаку все нарастала. Мне стали подбрасывать в кашу тараканов, дождевых червей. Выливали суп, а иногда и писали на мой табурет за столом. Потом уже стали откровенно бить по щекам, плевали в лицо, не стесняясь. Я видел глаза детей, совершающих это, и до сих пор боюсь темных глаз, темных волос и лиц. Хотя, по справедливости говоря, это в общем случае необоснованно. Славянские дети тоже бывают вредные, но какое сравнение! Они никогда не подойдут к чужому ребенку, не сделавшему им никакого зла, чтобы плюнуть в лицо. Разбить бы в кровь такому обидчику рыло, но нельзя, табу — маме слово дал! Я весь день следил, когда туалет окажется без посетителей, чтобы забежать туда и помочиться. Но это случалось так редко!

Дети заметили эту мою странность и решили, что я — девочка, раз не могу зайти в туалет вместе с ними.

— Того, Того! («девочка, девочка») — звали они меня, подбегали, лапали за мягкие места и пытались отыскать отличительные от девочки части тела. Еще бы — бороды и усов у меня еще не было, женского бюста тоже, а детям так хотелось окончательно убедиться, что я — девочка. Теперь, как мне известно, и в детском саду, и в школе группы общие, а тогда об этом и подумать нельзя было. И детские сады и школы были мужские и женские. По крайней мере, старшие группы детских садов были раздельные.

Я был загнан в угол окончательно. Однажды я стоял, прислонившись к решетчатому забору, смотрел на бегающих русских ребят и плакал. Вдруг ко мне с той стороны забора подошел крупный светловолосый парень и спросил: «Ты чего плачешь, пацан, обижают, что ли?» Я кивнул и быстро, глотая слова, чтобы успеть высказаться, рассказал парню, что я не знаю грузинский, что меня из-за этого бьют, что я не могу больше здесь находиться…

— Погоди немного, — сказал парень и убежал. Через минуту он был уже на территории грузинской группы, подошел ко мне, взял за руку и повел по двору. Вокруг столпились мои обидчики и, как зверьки, с любопытством смотрели, что будет.

— Я — Коля, вы меня знаете. Это, — он указал на меня, — мой друг. Я набью морду любому, кто его обидит! Понятно или сказать по-грузински?

Дети закивали, как болванчики, злобно глядя на меня. Я был восхищен речью Коли, но понял, что завтра мне придет конец и устроит его целая группа злых, как хорьков, детей.

Когда мама вела меня домой, я срывающимся голосом попросил:

— Мама, не отправляй меня больше в этот детский сад, я не буду мешать дома, не буду спускаться во двор, не буду даже ходить по комнатам. Я буду неподвижно сидеть на стуле, чтобы не мешать, только не отправляй меня сюда больше!

Но мама назвала все это глупостями, сказала, чтобы я поскорее подружился с ребятами и выучился говорить по-грузински. Что-то оборвалось у меня в душе, положение стало безвыходным. И вдруг я почувствовал какой-то переход в другую реальность, я стал видеть все как-то со стороны. Вот идет женщина и ведет за руку сутулого печального ребенка — это меня. Солнце перестало ярко светить, все стало серым и блеклым, как бы неживым. Я почувствовал, что наступило время какого-то решения, это время может тут же закончиться, нужно спешить.

И я твердо сказал про себя совершенно чужими словами: «Этот вертеп должен сегодня сгореть!»

Тут опять засияло солнце, я оказался на своем месте — за руку с мамой, она что-то говорила мне, но я не слушал. Я распрямился, мне стало легко, я не думал больше о проклятом детском саде. Мне потом мама сказала, что я весь вечер вел себя спокойно и тихо улыбался.

Утром я не умолял, как обычно, оставить меня дома; спокойно собрался, и мама повела меня за руку куда надо. Приближаясь к двухэтажному деревянному зданию детского сада, я даже не смотрел в его сторону, а только улыбался про себя. Вдруг мама неожиданно остановилась и испуганно вскрикнула: «Сгорел!»

Я поднял глаза и увидел то, что уже представлял себе и лелеял в воображении. Мокрые обгоревшие бревна, раскиданные по двору. Печь с высокой трубой, стоящая одиноким памятником пепелищу. Невысокая металлическая лестница в никуда. Отдельные люди, медленно бродившие по углям.

— Сгорел, — повторила мама, — что же теперь делать?

— Сгорел вертеп проклятый! — чужим голосом, улыбаясь, вымолвил я.

Мама с ужасом посмотрела на меня и даже отпустила руку.

— Откуда ты такие слова знаешь: «вертеп»? Что это такое, где ты слышал это слово?

Мама забежала во двор и о чем-то поговорила с бродившими там людьми, видимо, работниками детского сада.

— Пожар начался поздно вечером от короткого замыкания. Спавших детей успели вывести, так что никто не погиб!

Так я и прокантовался дома до самой школы, куда меня поспешили отдать еще в шесть лет.

ПРОПАВШИЙ УРОЖАЙ И УВОЛЕННЫЙ ТУГАЙ

Следующий случай произошел гораздо позже, когда я, уже будучи студентом-отличником и спортсменом-штангистом, был по комсомольской путевке направлен на лето 1958 года на уборку целинного урожая.

В августе, по мнению совхозного руководителя, хлеба созрели до молочно-восковой спелости, необходимой для раздельной уборки. Управляющий совхозом, похожий на борова мужик по фамилии Тугай, сам приехал к нам в отделение и объявил готовность № 1. С утра — на комбайны! Большинство комбайнов были прицепные, типа «Сталинец-6» — его тянул трактор ДТ-54, а сзади был прицеплен копнитель. Тракторист и комбайнер были из местных специалистов, а нас использовали копнильщиками. Комбайнер должен был получать 100 % оплаты, тракторист — 80 %, а копнильщик — всего 40 %.

Расскажу, что такое копнитель, и как должен работать копнильщик, чтобы вдруг никто не позавидовал легкой работе за 40 % оплаты. Копнитель-бункер, этакий куб, размерами примерно 2,5x2,5x2,5 метра, катившийся на паре колес, прицеплялся сзади к комбайну. В него из тяжелой, казалось, чугунной трубы, торчащей сзади из комбайна, сыпалась солома и всякая другая труха. По бокам бункера справа и слева были дощатые мостки с перилами для копнильщика. Когда бункер заполнялся соломой, копнильщик, по инструкции, должен был разравнивать ее вилами, потом прыгать внутрь и утаптывать солому ногами, а затем вскакивать обратно на мостки и нажимать педаль. Дно копнителя откидывалось, и кубическая копна вываливалась на поле. Это все теоретически.

А практически уже с первых минут копнильщика всего так засыпало сверху соломой и пылью, что он только чесался и отряхивался. При первом же повороте комбайна труба выходила за габарит копнителя и сбрасывала неопытного, не успевшего пригнуться копнильщика с двухметровой высоты на землю. Он еще должен был потом догонять комбайн и вскарабкиваться по болтающейся подвесной лесенке снова на свой проклятый копнитель.

В результате никто не хотел работать на копнителе и вскоре все ушли с этой работы. Копнильщиками нанимали местных женщин(!), которые покорно, за нищенские деньги, выполняли эту идиотскую и опасную работу. Конечно же, никто из них не бросался самоотверженно в бункер и не утаптывал его содержимое под водопадом из соломы и половы, грозящем засыпать копнильщика с головой. Бедные копнильщицы, посыпаемые сверху трухой, сгорбившись и накрывшись с головой брезентом, сидели на мостках, изредка поглядывая в бункер. Когда он наполнялся, они нажимали педаль, и копна, конечно же, не такая плотная, как положено, вываливалась из копнителя, а днище захлопывалось для набора новой копны.

Но неужели я, изобретатель по природе, мог мириться с таким рабским трудом? Я просто привязал к педали веревку, сам удобно устроился на комбайне, а конец веревки положил рядом с собой. Для комфорта я постелил на комбайне одеяло, лежал и загорал на нем, а время от времени поглядывал: не наполнился ли копнитель? Если он был уже полон, то я дергал за веревку, днище открывалось, и копна, точно такая же, что и у женщин-копнильщиц, вываливалась наружу. Но в отличие от несчастных женщин, я не сидел, согнувшись, весь день под водопадом из соломы и трухи на подпрыгивающем, как мустанг, копнителе, а лежал и загорал на удобном большом комбайне.

Честно говоря, я ожидал премии за такое рацпредложение, и на одном из объездов Тугаем подведомственных ему комбайнов с гордостью показал управляющему новшество. Но ожидаемой премии не последовало. Тугай побагровел, как боров, испеченный в духовке, и заорал:

— Так что, бабы пусть горбатятся, а ты, как барчук, загорать тут будешь! — и распорядился снять меня с «поста» копнильщика, а веревку сорвать и уничтожить. Логика Тугая мне осталась непонятной до сих пор. А потом я, подумав, решил: какая же может быть логика у пламенного коммуниста Тугая, которому мозги заменяют инструкции из райкома партии. И я простил ему. Сам же, оставшись без работы, как и остальные экс-копнильщики, разгуливал по бескрайним целинным просторам, постигая загадки жизни. Только стишки стал сочинять про нашего управляющего, где рифмовались слова «Тугая — бугая», и писал их мелом, а иногда и масляной краской на любых гладких поверхностях — амбаре, кухне, доске приказов и т. д.

Не знаю, как самому Тугаю, а студентам, и особенно местным жителям, стишки понравились. Появилось и много других вариантов стишков про интимные связи Тугая с бугаем — что-что, а народ наш на безобидные шуточки горазд!

Интересно то, что настоящий бугай-то в совхозе был, жил он на ферме, откуда мы на лошади привозили молоко на кухню, и похож он был на Тугая, может, даже больше, чем боров.

А еще была у Тугая собственная бахча километрах в пяти от нашего амбара. Я с приятелем Максимовым случайно наткнулся на нее во время очередных прогулок по необозримым просторам целины.

Маленькие аппетитные дыньки-«колхозницы» сотнями созревали там, скрытые от глаз целинной общественности. Спелые, вкусные дыни — на целине, где не то что самых завалящих яблок — воды нормальной не было, пили рассол какой-то. Прямо на бахче поедать дыни было не с руки, и мы, набрав пяток штук, пошли искать укромное местечко для трапезы. Долго искать не пришлось — прямо в поле стоял до боли знакомый мне отцепленный копнитель.

Я привычно взобрался на мостки, нажал педаль, днище открылось, и мы влезли внутрь копнителя. Чтобы получше представить себе внутренность копнителя, нужно вообразить себе маленькую комнатку, что-то вроде карцера, только без потолка и с решетчатой задней стенкой. Тюрьма, но без потолка!

Когда мы оказались внутри, днище, естественно, захлопнулось, но мы не придали этому значения — быстрее бы съесть халявные дыни. Но дух Тугая наказал нас за воровство его дынь. Мгновенно, как это нередко бывало на целине, над нами собрались грозовые тучи, сверкнула молния и полил дождь, переходящий в град.

Мы метались по тесному копнителю, пытаясь выбраться. Но по отполированным соломой стенкам взобраться было невозможно. Попытки взломать заднюю решетчатую стенку тоже не помогли. Мы вымокли до трусов, и уже мокрых нас избивал град. Наконец я, взобравшись на плечи Максимова, вылез на мостки и нажал педаль. Мы освободились и затрусили домой, поливаемые остатками заканчивающейся грозы.

Мы запомнили это злодеяние «духа Тугая» и решили отомстить ему. Назавтра мы уговорили шофера Ваську Пробейго-лова (по прозвищу «Бобби Динамит») съездить с нами на своем газике на бахчу. Набрав полкузова дынь, мы вернулись. Проезжая мимо нашего общежития — амбара, я закинул одну «колхозницу» в открытую дверь. Видели бы вы, что там началось! Бедные целинники, не видевшие никаких фруктов после Грузии, накинулись на дыню, как в зоопарке крокодилы — на брошенный им филейный кусок мяса.

Но месть — штука обоюдоострая. Естественно, Тугай узнал, кто был автором стишков и похитителем его личных дынь. Доброхотов-стукачей нам на Руси не занимать!

И вот на доске приказов, прямо на замазанном краской стихе про вечный союз Тугая с бугаем, появляется объявление о собрании партийно-комсомольского актива отделения прямо у нас в амбаре. С утра, когда многие безработные студенты еще лежали на своих нарах, к нам вошли: Тугай, Тоточава — парторг нашего факультета, неизвестная дама в кирзовых сапогах и два местных механизатора.

Дама провозгласила, что «есть мнение считать собрание открытым», все пришедшие, подняв руки, проголосовали «за», и фарс начался. Естественно, разговор был только о моем поведении. Как будто в разгар уборочной не было больше дел, как обсуждать возмутительное поведение студента «Гулий», даже сняв для этого с комбайнов механизаторов. Но инкриминировать мне стишки они не могли — не доказано; на счет дынь тоже разговоров не могло быть — с какой это стати дыни, выросшие на «всенародной» земле, принадлежали только Тугаю? А вот рацпредложение мое горячо обсуждалось. Докладывал, конечно же, сам Тугай.

— В то время как наши женщины в поте лица… — лицо, вернее, ряшка, у Тугая побагровела, в углах рта выступила пена. Мне казалось, что под фуражкой у него даже зашевелились вырастающие рожки…

И тут я повел себя, как говорится, неадекватно. Встав с нар, я извинился перед собранием и сказал, что мне нужно на минутку выйти. Потом товарищи рассказывали, что дама даже испугалась, как бы я ненароком не повесился от позора: «Потом отвечай за него!» Но я не собирался вешаться. Зайдя на кухню, я разбил тройку яиц в алюминиевую кружку, насыпал туда сахарного песку и ложкой стал сбивать свой любимый «гоголь-моголь», или «гогель-могель», как называли его в еврейских местечках. Так я и зашел в амбар обратно.

Актив аж голос потерял от моей наглости. Потом заголосили все вместе: Тугай и дама — от ярости, механизаторы — от смеха, студенты — от восторга. Только Тоточава сидел молча, широко раскрыв глаза и рот. Я смотрел на этот театр абсурда, взбивал свое еврейское лакомство и почему-то спокойно думал: «Вот приехал я сюда с благими намерениями, чуть не помер, заболев по дороге, потерял надежду на рекорд в жиме, оставил в Тбилиси невесту. Конечно, обманывал десятника Архипова, но в уборочной участвовал честно — даже рацпредложение сделал, как вообще избавиться от копнильщика (позже на комбайнах эту должность действительно упразднили), а меня тут, как врага народа…».

— Погоди, — обратился ко мне Тугай, — сейчас на это времени нету, соберем урожай, а тебя отошлем с письмом в институт, чтобы выгнали тебя оттудова!

И вдруг — у меня помутилось в голове и «наступило» то особое состояние отчужденности, какое было знакомо мне со времени предсказания пожара в детском саду. Я увидел весь амбарный театр со стороны — кричащего багрового Тугая, чопорную даму в кирзовых сапогах, студентов на нарах и себя с алюминиевой кружкой в руке. Чужим, громким, но бесстрастным, как у автомата, голосом, я заговорил чьими-то чужими словами, от которых в амбаре наступила гробовая тишина:

— Так, теперь слушайте меня! Выгнать, Тугай, надо прежде всего тебя, за то что в данных метеоусловиях ты дал приказ косить раздельно. Тебя предупреждали, что это преступно, что надо быстрее косить напрямую. Поэтому урожай будет потерян, а тебя уволят! Выгляни за дверь — идет снег, и это надолго; скошенные валки засыплет, и ты не подберешь их! Это конец твоей карьере, Тугай!

Тугай, слушавший меня с вытаращенными глазами, вдруг сорвался с места и бросился к выходу. Когда он открыл дверь, все ахнули от удивления — снег, крупный снег, падающий сплошной пеленой, скрыл все вокруг — и кухню, и многострадальный туалет, и доску приказов, и все остальное целинное убожество…

— … твою мать! — глухо выкрикнул Тугай и исчез за пеленой снега. Вслед за ним бегом исчезли члены партийно-комсомольского актива. А вслед исчезающим фигурам из амбара № 628 понеслись аплодисменты и свист студентов-целинников.

Меня всего трясло, кружка с еврейским лакомством прыгала у меня в руке, я медленно приходил в себя. Окончательно оклемавшись, я первым делом доел гоголь-моголь (не пропадать же добру!), а потом выглянул за дверь и убедился в правоте своих слов.

«Битва за урожай» была проиграна. В район приехал «большой начальник», кажется, предсовмина Казахстана Кунаев, раздавать выговора и снимать нерадивое руководство, которое слепо выполняло указания того же Совмина. Пал «жертвой борьбы роковой» и дружок бугая — Тугай.

Так сбылось мое второе предсказание-проклятье, произнесенное, кстати, при большом числе свидетелей.

ПОСТРАДАВШИЙ ЦЕХ

Следующий случай, на мой взгляд, совершенно глупейший, произошел уже во время учебы в аспирантуре в подмосковном городе Бабушкине. Жил я в рабочем общежитии под названием «Пожарка» (это было здание бывшей пожарной части). Вернее, в описываемый период я в общежитии только числился, а жил у любимой женщины Тани в доме по соседству. Раньше и Таня жила в «Пожарке» со своим мужем — моим другом Володей. А потом супруги разошлись, и место друга занял я. Таня работала крановщицей в три смены: неделю — в дневную, неделю — в вечернюю, и неделю — в ночную. Завод, где она работала, я хорошо знал — он был недалеко от нашей «Пожарки», я даже как-то бывал на самом заводе по делам.

Таня часто рассказывала про свой цех, там изготовляли стеновые железобетонные панели для домов. Рассказывала о сотрудниках — злом и кляузном бригадире, начальнике цеха с непредсказуемым поведением, который, по словам Тани, пытался принудить ее к сожительству. О добром пьянице-такелажнике с татарской фамилией, которую я уже забыл, и другом такелажнике — Коле, который симпатизировал Тане. Она не могла скрыть, что нравился ей этот Коля, и постоянно рассказывала про него. Глаза ее при этом глядели куда-то в бесконечность с нежностью и любовью.

Я спрашивал Таню, какую роль играю я сам в ее жизни. Она отвечала, что я — ее любимый человек, любовник, если быть точной. А Коле она просто симпатизирует, и никакой близости между ними не было.

Однажды, когда Таня ушла в ночную смену, меня одолела ревность — а вдруг она в перерыв или когда нет работы находит в цеху укромное местечко (ночь ведь!) и встречается там с этим Колей. Заснуть я не мог, выпил для храбрости, добавил еще и — пошел на Танин завод.

Через проходную прошел легко — ночью никто посторонний на заводы не ходит. Вокруг была тьма, и только вдали горело огнями высокое, этажа в три, производственное здание, и оттуда же раздавались звуки вибрирующих прессформ, крана, идущего по рельсам, его сигналов, воздуха вырывающегося под давлением.

Я нетвердой походкой побрел к зданию. По дороге мне встретился спешащий на выход человек, и я спросил у него, где цех стеновых панелей. Он указал мне на это же здание. Я нашел дверь и вошел в цех. Меня обдало сырым теплым воздухом, запахом жидкого бетона, цементной пылью.

Мостовой кран был только один — стало быть, на нем Таня. Если не обманула, конечно, что ушла в ночную смену, а не гулять с этим Колей. Я вышел на середину цеха, где в формах виб-рировались еще жидкие панели. Но крановщицы видно не было, кран сновал туда-сюда, а кто им управлял — Таня, или кто другой — неизвестно.

Я заметил сидящего на какой-то тумбе маленького пожилого человечка, жующего что-то вроде плавленого сырка. Подойдя к нему, я спокойно спросил у него, кто сегодня на кране.

— Танька, — тихо улыбаясь, ответил он.

— А кто здесь такелажник-Коля? — продолжал я свой «допрос».

Я понял, что это тот добрый татарин, о котором рассказывала Таня. Человек поднялся и, обняв меня за плечи, отвел в сторону.

— Я знаю, кто ты, Таня мне все о себе рассказывает. Она любит тебя, но у тебя жена где-то там, на Юге. А Коля — это чепуха, дурость, это чтобы разозлить тебя. Я тебе покажу его, и ты все поймешь.

Татарин свистнул, помахал рукой и тихо позвал: «Колян!» К нам подошел маленький, худенький мужичок в серой рваной майке. Лицо его было совершенно невыразительным, из носа текла жидкость, запекшаяся в цементной пыли.

— Вот это наш Колян, ты хотел его видеть! — все еще улыбаясь, тихо сказал мне татарин.

Я на секунду представил в своем воображении этого мужичка с Таней в интимном действе. И вдруг мгновенно, совершенно непроизвольно, я схватил Коляна за горло и сжал его так, что у него выпучились глаза.

— Таньку не трожь, убью падлу! — не своим лексиконом заговорил я. Мужичок заголосил и стал вырываться от меня. Я схватил его за майку, которая тут же порвалась на куски. Колян шмыгнул между колонн и исчез. Татарин держал меня сзади. Я вырвался, схватил арматурину и стал ею размахивать.

— Всех убью на хер! Где Таня? Устроили здесь притон! — мне показалось, что у меня начинается белая горячка, хотя выпил я мало.

Вдруг разъяренная, как тигрица, Таня хватает меня за плечи и трясет. Я не узнал ее. В какой-то зеленой косынке, грязной робе, лицо в цементной пыли.

— Позорить меня приперся? — плача кричала Таня. — Нажрался и сюда стал ходить, как Володя! Какие же вы все одинаковые, гады! Ну, увидел Колю, доволен? Она повернула меня к двери и толкнула в спину: — Уходи, добром прошу, утром поговорим! А сейчас уходи, не позорь меня!

Вдруг подскочил плотный, властного вида мужик и стал орать на меня.

— Это бригадир, — шепнул мне татарин, — уходи лучше, если не хочешь навредить Тане, уходи, пока не напорол беды!

Я разъярился, повертел в руках арматурину, осмотрел цех бешеным взглядом и сказал, казалось бы, совершенно глупые слова, причем каким-то чужим, «синтетическим» голосом:

— Разрушить бы все здесь, раскидать колонны, сорвать кран на хер!

Потом повернулся и тихо ушел домой. Завалился в койку и заснул. А утром проснулся оттого, что кто-то тряс меня за плечи, приговаривая:

— Проснись, соня-дрыхуня, хулиган, алкоголик!

Надо мной было смеющееся лицо Тани — вымытое, накрашенное, надушенное. Она простила меня, она не поссорилась со мной!

Я мгновенно ухватил ее за талию мертвой хваткой и подмял под себя.

— Дверь запри! — только и успела пролепетать Таня, прежде чем ее губы нашли мои. Двери я, разумеется, не запер. Даже потом, валялись на койке, отдыхая, и то дверь не заперли.

— Ну, увидел Колю, успокоился? — только и спросила Таня. — А бригадир с меня месячную премию снял, чтобы хахалей больше на завод не приводила, — вздохнула Таня.

Это было в конце апреля. На майские праздники цех не работал. А третьего мая Таня пошла на работу в утреннюю смену и вскоре же вернулась. Оказывается, пока не было людей, в цеху произошел взрыв. То ли взорвался паровой котел, из которого пропаривали бетон, то ли какой-то крупный ресивер со сжатым воздухом, но цех на ремонте и всех отпустили.

— Самое удивительное то, что мой кран сорвало с рельсов. Такое бывает, только если весь кран приподнимется или хотя бы одна его сторона. Но что могло приподнять такую тяжесть? Неужто от взрыва котла? — удивлялась Таня.

Я вспомнил свои глупые слова ночью в цеху и поразился. Это уже в третий раз — детский сад сгорел, на целине урожай накрылся, а теперь — взрыв в цеху, и главное — кран сорвался, как я об этом и сказал! Совпадение или закономерность?

НАКАЗАННЫЙ «ЗЕК»

Этот случай произошел, когда мы с Таней еще вместе жили в «Пожарке», правда, каждый в своей комнате.

В июне, когда я все дни был на испытаниях скрепера, до меня дошли слухи, что вышел из тюрьмы бывший Танин любовник, «гулявший» с ней еще до Володи. Таня и про него мне рассказывала, какой он был сильный, волевой и красивый. Попал в тюрьму, выгородив друга. Таня очень страдала, потом вышла замуж за Володю. И теперь этот «зек» на воле, в нашем городке.

Как-то я, возвращаясь домой, случайно увидел у магазина Таню с каким-то типом небольшого роста, чуть повыше ее. То есть сантиметров на десять поменьше меня; это маловато для сильного красивого человека, каким мне представляла Таня своего бывшего любовника. Они что-то взволновано говорили друг другу, а потом пошли вдоль Вересковой улицы.

Я мигом забежал домой, зарядил мой пневматический, переделанный на огнестрельный пистолет, засунул его за пояс и побежал искать «гадов». Я заметил, что от ярости стал как бы весить меньше — едва касаясь асфальта подошвами, я «порхал» по дороге. Это мешало мне продвигаться быстро, так как обувь пробуксовывала. Я бегал по немощеным улочкам городка, заглядывая в каждый подъезд.

Я представлял себе, что я сделаю, если поймаю их. Ему — пулю в лоб, а Таню… Я наступлю ей на одну ногу, а за вторую разорву изменницу на две части. Умом я понимал, что это не под силу человеку, но я так решил, и живыми они от меня не должны уйти!

Обегав весь городок, я вернулся в «Пожарку». Заглянув в зеркало, увидел, что у меня в глазах полопались сосуды и белки глаз стали красными, как у кролика. Я дернул дверь Тани, и она открылась. За столом сидела сама Таня, красивая молодая девица крепкого сложения и высокого роста, и тот тип, которого я видел у магазина.

Таня схватила меня за руку и усадила за стол.

— Это моя племянница Оля, только сегодня приехала из Мичуринска погостить у меня. А это — мой давний друг Витя… — она замялась.

— Тоже погостить приехал? — со скрытой яростью прошептал я. — Так представь же и меня гостям, — посоветовал я.

— Это мой большой друг… — начала Таня.

— Не такой уж большой, но покрупнее некоторых, — я посмотрел на неказистую мелкую фигурку Виктора, его широкое лицо, на котором одна за другой менялись ужимки бывалого «зека». — А вообще, такой друг называется любовником, а если угодно, сожителем, хахалем… продолжать? — спросил я.

Витька вскочил и с ужимками павиана стал прыгать вокруг меня, заложив между пальцев лезвие безопасной бритвы. Я ухватился за спинку кровати, чтобы не упасть, и нанес ногой сокрушительный удар в грудь бывшего «зека». Легкое тельце его было отброшено на стенку. От удара ногой в грудь и о стенку спиной Витька свалился замертво. Мы бросились щупать ему пульс — удары были заметны, зеркало у рта мутнело. Жив, собака!

— Я вызову «скорую помощь»! — крикнул я и побежал в коридор.

— Не надо «скорую»! — прошептал Витька, обращаясь к Тане, — замотай мне грудь полотенцем, и я сам дойду домой.

Мы вместе с девушками туго замотали его полотенцем и закололи конец английскими булавками. Видимо, были сломаны ребра. Витька медленно побрел из комнаты, дошел до двери и, обернувшись ко мне, сказал:

— А тебя я убью!

Я подскочил к нему, чтобы сделать это первым, но девушки удержали меня.

— Раньше в тюрьму загремишь, козел вонючий! — орал я ему из объятий девушек, в полном смысле слова не своим голосом, похожим на голос Буратино или робота из кинофильмов. У меня началось погружение в уже знакомый транс.

Витька поковылял вон.

Я принес из своей комнаты портвейна, и мы выпили за все сразу, в том числе и за приезд Оли, которая во все глаза, казалось, восхищенно, смотрела на меня.

— А мы с Витей тебя видели, как ты летал по улицам, глаза красные, морда свирепая! Ну, — говорю я Вите, — давай прятаться, а то поймает — убьет обоих, он зверски силен, да и пистолет у него огромный! И мы спрятались в подъезде, а ты пролетел в двух шагах от нас… — лепетала Таня.

Вдруг в дверь комнаты раздались удары ногами. Я кинулся открывать и тут же получил удар ногой в подбородок. За дверью стояли три приятеля Витьки, как потом сообщила мне Таня. Я был в нокдауне и мало что соображал.

Зато Оля не растерялась. Она мгновенно скинула с ноги приличного размера туфлю на шпильке и нанесла молниеносные удары этой шпилькой по головам нападавших. Враги залились кровью. Таня, видя это, оживилась, взяла в руки свою скалку, которую так не любил мой друг Володя, и «добила» врагов. На шум из комнат повыскакивали соседи и добавили свое — они терпеть не могли «бандита» Витьку и его дружков.

Некоторое время я носил с собой пистолет и нож для самообороны. Но примерно через неделю Таня сообщила мне, что звонила матери Виктора, и та поплакалась ей, сообщив, что сына снова забрали, и снова несправедливо. Кто-то кого-то зарезал в драке, а Виктор оказался крайним. Очередное проклятье сбылось!

Мне снова стало не по себе из-за своего языка, но я легко пережил это, благо тень Виктора с бритвой преследовала меня все эти дни.

«ПОТЕРЯННЫЙ» ГЛАЗ

Следующее мое проклятье сбылось с необыкновенной точностью, причем было произнесено при большом скоплении народа. Это были сотрудники института в Тбилиси, куда я по глупости уехал работать после защиты кандидатской диссертации в Москве.

Я сразу не поладил с начальником отдела — Гераклом Маникашвили, и в ответ на его мелкие пакости нанес свой «удар». Пока он отдыхал на море, я срочно провел испытания нового уникального автомобиля, создание которого Геракл хотел приписать себе. Причем испытания я провел в присутствии вице-президента Академии наук Грузии академика Тициана Трили, курировавшего наш институт, приехавшего немецкого профессора Янте и руководства института, не говоря уже о сотрудниках. И, конечно же, я не скрывал, что этот автомобиль — мое изобретение.

Расскажу, как все было.

Уехал отдыхать Хрущев — и его за это время сняли; отдых Горбачева в Фаросе тоже стоил ему карьеры. Таких примеров множество, но они никого не учат. Если ты сам слаб, а у тебя остается мощный конкурент, то хотя бы не уезжай на отдых в самое решающее время! Примеры, конечно, солидные, но вот вам и более мелкий пример: зная, что автомобиль практически готов, — испытай его, припиши себе все заслуги, а потом езжай хоть к такой-то матери! Но нет, не терпится слабым руководителям сунуть голову в уже смазанную мыльцем петельку, так что останется только затянуть ее!

До приезда Геракла я провел еще несколько испытаний автомобиля с гибридной силовой установкой, составил акт испытаний, который подписали: Бут — сотрудник отдела, я и водитель. Этот акт с удовольствием утвердил заместитель директора Авель Габашвили, в очередной раз обозвав Геракла идиотом. Ненавидел Авель Геракла люто…

Перед самым приездом Геракла я вынул из установки некоторые штифты, нарушив центрацию валов, затянул некоторые гайки и, наоборот, ослабил другие, сделав установку неработоспособной. Когда мы встретились с Гераклом на работе, он уже знал об испытаниях — видимо, доброхоты позвонили.

— Как ты посмел проводить испытания без начальника отдела? — был первый его вопрос.

— Уважаемый Геракл, ты с отдыха приехал или с зоны? Почему такой вздрюченный?

— Да ты что, совсем распустился здесь без меня? — начал повышать голос Геракл.

— Батоно Геракл, если не умеешь с людьми культурно говорить, иди овец паси. У тебя, кажется, предки мецхваре были! («мецхваре» — по-грузински «овечий пастух» — это не только профессия, но еще прозвище тупого, малограмотного человека; как-то Геракл обмолвился мне, что предки его пасли овец в Кахетии).

Крики и визг Геракла собрали всех сотрудников отдела.

— Я увольняю тебя! — кричал Геракл, делая рукой жест Юлия Цезаря.

— Меня только директор уволить может, — спокойно ответил я, — как и тебя тоже. А на твои грубые слова я напишу начальству докладную!

И я быстро настрочил докладную записку на имя замдиректора по научной работе Авеля Габашвили, где жаловался на грубость и самоуправство со стороны начальника отдела Маникаш-вили в ответ на мою напряженную работу в период его отдыха на море. Не теряя времени, я зашел с этой запиской к Авелю. Он внимательно прочел докладную, пригласил меня присесть и поручил секретарше срочно вызвать к нему Маникашвили.

Пока Геракл поднимался, Авель быстро расспросил меня по существу вопроса. Тяжело дыша, Геракл вошел в кабинет зам. директора.

— Рашия сакме, батоно Геракл? («В чем дело, господин Геракл?») Что ты такой злой с отдыха приехал? Вот Нурбей за тебя всю работу сделал, батони Тициан остался доволен, немецкий профессор тоже, а ты еще ругаешь его, уволить хочешь?

— Да нет, батоно Авель, никого я увольнять не хочу, просто с языка сорвалось, но я приказывал не испытывать автомобиль без меня…

— А батони Тициан приказал показать машину в действии! Немецкие профессора ждать не будут, когда ты с моря приедешь! — громко, по-начальственному, пояснил Гераклу Авель.

— Батоно Авель, прошу освободить меня от работы в отделе Геракла: после таких слов перед всем коллективом я не могу там больше работать! — твердо заявил я.

— Хорошо, я подумаю, в какой отдел тебя перевести, а сейчас идите и успокойтесь! — выпроводил нас Авель.

Я добился, чего хотел, и весело шел рядом с Гераклом. Тот аж лопался от злобы.

— Иуда ты, а не друг после этого! — громко уже во дворе при зеваках заявил мне Геракл.

— Тамбовский волк тебе друг, а не я! — почти криком ответил я, провоцируя ссору при народе. Собралось во дворе уже почти пол-института. Децибелы нашей ругани все нарастали, как вдруг Геракл использовал неспортивный прием.

— Хорошо, пусть нас двоих уволят, я хоть шофером устроюсь работать, а ты — слепой очкарик, тебя даже шофером не возьмут! — сморозил явную глупость Геракл. Как говорят, «на свою же голову».

Я рассвирепел, и вдруг наступило уже привычное для меня в этих случаях потемнение в глазах и головокружение. Почувствовав себя где-то в стороне и выше от толпы, я увидел себя и Геракла в ее центре. И я услышал исходящие от моей фигуры незнакомые слова, отчетливо сказанные чужим голосом:

— Я уволюсь раньше тебя; тебя же уволят через три месяца после меня. Шофером ты работать не сможешь, так как потеряешь глаз!

Постепенно я вошел в свое тело, народ вокруг безмолвствовал. Я повернулся и молча прошел через расступившуюся толпу. Маникашвили, также молча, ушел в другую сторону. Я вспомнил все предыдущие случаи с таким необычным моим состоянием. И сгоревший детский сад, и снег летом на целине, и увольнение Тугая, и взрыв в цеху, и арест противного Витьки… Это необычное состояние всегда сопровождалось чужим голосом и чужими словами, головокружением и потемнением в глазах, а также иногда я чувствовал будто я выхожу из тела и смотрю на происходящее со стороны.

Я проработал еще год, правда, перебравшись в другой отдел, и уволился из института по собственному желанию. Предусмотрительно я прошел по конкурсу в Тольяттинский политехнический институт доцентом и уехал работать туда. Уехал в октябре месяце, а в декабре, то есть через три месяца после моего увольнения, Маникашвили решил испытать перед начальством и «народом» восстановленный мой автомобиль. Но Геракл ухитрился так «восстановить» его, что испытания закончились достойной кинобоевика аварией, при которой едва не погибли люди. Академик Трили, как и руководство института, были в шоке. Вот «репортаж с места событий».

…Наконец, Трили пришел в себя. На секунду он закрыл глаза ладонью, видимо, представив себе людей, стоящих на этом месте. Это был бы конец всему, конец полный, «амба», как говорят в народе! Резко повернувшись, Трили пошел к входу в главное здание института. Руководство заспешило за ним.

— Маникашвили и Бут — в кабинете Самсона! — с удовольствием скаламбурил Авель Габашвили, догоняя своих коллег.

Все собрались в кабинете директора — Самсона Блиадзе. Трили сел во главе длинного стола, покрытого, как и было в то время положено, зеленой суконной скатертью. Над его головой висел портрет Ленина с открытым ртом, сжимающего в вытянутой руке свою скомканную кепку, как задушенную птицу.

Видимо, вождь произносил пламенную речь о необходимости отстрела реакционных ученых. Если таких, как Геракл Мани-кашвили, то вождь был, безусловно, прав.

Я не скажу, что Трили был мрачнее тучи, не хочу использовать набивший оскомину штамп. Но тем не менее это было так. Батони Тициан подождал, пока все рассядутся по местам и, молча сорвав очки с носа, швырнул их по столу туда, где на самом краю друг перед другом сидели бледные Маникашвили и Бут. Самсончик вскочил с места и засеменил к очкам; подобрав их, он осторожно понес очки хозяину и в поклоне подал их Трили. Тот молча взял очки и снова без разговоров зашвырнул их туда же. Самсончик бросился доставлять их обратно. Так очки проделали свой путь туда и обратно несколько раз.

Кто-то вспомнил, что Трили так швырял очки еще один раз — когда снимал начальника отдела, устроившего по пьянке пожар в служебном помещении. Начальника сняли и отдали под суд — он «достал» всех своими пьянками и безобразиями. Кого будут снимать сегодня — всем было ясно. Наконец к академику вернулся дар речи.

— Ну что, батоно Геракл, доигрался? — задал риторический вопрос академик. — Выжил молодого человека, так что он вообще уехал из Грузии. За год ты не смог даже повторить его опыт, имея готовую установку! Чем ты думал, когда создавал этого урода? Ведь у тебя был целый отдел в подчинении!

— Не было у меня никакого отдела, это не отдел, а сборище тупиц!

— Ах, у тэбэ нэ было атдэла? И нэ будэт! — закричал Трили, от волнения не сдержав сильный грузинский акцент. — Пиши по собственному желанию, если не хочешь по статье! Уходи, куда хочешь, чтобы только ноги твоей у меня в институте не было! Говорят, ты хотел поработать шофером? — съязвил Трили, — скатертью дорога!

Геракл встал из-за стола и вышел, хлопнув дверью. За ним нерешительно засеменил Бут. У двери он обернулся, поклонился и, сказав «до свидания», вышел, тихо затворив за собой дверь.

Я знал, что Геракл страдает придурью, но что до такой степени — не думал. Как же еще оценить его поведение после ухода из института? Геракл устроился мелким чиновником в Комитет по науке Грузии (был такой «младший брат» Госкомитета СССР по науке и технике). И первым делом вызвал с отчетом об академической науке… самого Трили! Это стало анекдотом — сотрудники института только и говорили друг другу: «Слышал новый анекдот — Маникашвили вызвал к себе Трили!».

И что ж, Трили пришел и спокойно доложил об успехах академической науки. Но перед уходом на доклад он позвонил своему другу — Председателю Комитета по науке, и сказал: — Васо (Вано, Сандро и т. д.), дорогой, сделай так, чтобы этого идиота Маникашвили в твоем Комитете не было!

И не стало Геракла в Комитете. Но доклад Трили он выслушать все же успел…

Пару слов о дальнейшей судьбе моего «приятеля» Маникашвили. После того как его уволили уже из Комитета по науке, он запил и загулял. Вот тут-то сбылась вторая часть моего проклятья, которое слышали десятки людей. Первая его часть, если помните, состояла в том, что Геракла выгонят с работы через три месяца после моего ухода из института — и это сбылось. Вторая же часть заключалась в том, что Геракл должен «потерять» один глаз после того, как его выгонят с работы.

И вот, в пьяной драке во время загула, Геракл и «потерял» один глаз. Ну, не в буквальном смысле слова «потерял» — мол, выпал он сам собой из глазницы и поминай как звали, — а выбили ему глаз приятели-драчуны. Пришлось вставлять стеклянный. Научный коллектив института был в шоке — проклятия опального абхаза сбываются, надо спасать Геракла — бывший «свой» все-таки!

И вот несколько человек из института приезжают в Тольятти (это уже поздней весной 1968 года). Находят меня в Политехническом и зовут выпить — давно, мол, не виделись, приехали, дескать, по делам на строящийся завод и нашли тебя. А выражения лиц у всех — странные. Ну, пошел я с ними в гостиницу, выпили немного, а они как хором вскричат:

— Слуши, прасти Геракли, сними с него твои проклиати!

И рассказали о последовательном исполнении проклятий. Я пытаюсь все обратить в шутку — не выходит: «Сними да сними с него проклиати!».

Ну, тогда я, как бы всерьез, сделав страшное лицо и подняв руку вверх, провозгласил: «Снимаю мое проклятие! Больше Геракла не будут выгонять с работы, если только не на пенсию, и больше не будет он «терять» своего, уже единственного глаза!»

Компания осталась довольной, и мы, выпив еще, расстались.

И надо бы рассказать о последней моей встрече с Гераклом, которая состоялась в середине 80-х годов в Сухуми.

Я каждое лето навещал маму, которая в 80-х годах переехала туда из Тбилиси. Помню, я очень тосковал и скучал в этом городе. Приятелей у меня там не было, подруг тоже. Вот я и бродил вечерами по набережной Руставели, бесцельно рассматривая прохожих. И вдруг среди толпы я замечаю моего «заклятого друга» Геракла. Весь седой, обрюзгший пожилой человек, но как я могу забыть его — он мой благодетель — из-за него я так удачно уехал из Грузии! Я в страшных снах вижу, что я еще там, особенно в период грузино-абхазской войны — русскоязычный абхаз в окружении свирепых грузин. Это даже похуже, чем в грузинской группе детского сада! Висеть бы мне там на ближайшем платане!

Я уже жил и работал в Москве и благодаря участию в популярной телепередаче «Это вы можете!» меня узнавали не только на улицах Москвы, но и в неосвещенных общественных туалетах Сухуми. Поясняю — захожу как-то в сухумский туалет, а там кромешная темнота. Ну, я и матюгнулся изощренно, пытаясь пристроиться к стенке. А тут голос от кого-то, сидящего сбоку: «Профессор Гулиа, передача «Это вы можете!», узнал по голосу!» Я так и рванул из туалета, даже не выполнив до конца своего дела.

— Батоно Геракл, — неуверенно позвал я, — ты ли это?

Он узнал меня, несмотря на мою бороду, мы обнялись, и я пригласил его к себе домой — выпить за встречу. Жила мама почти прямо у моря, пять минут хода от набережной. Мы зашли ко мне, мама была хорошо знакома с Гераклом — мы часто выпивали у меня дома в Тбилиси. Она быстро организовала закуску, чача была, и мы выпили с Гераклом основательно. А он все старался у меня выпытать, знаю ли я про то, что он одноглазый.

— Посмотри мне в лицо, — говорит, — находишь ли ты в нем изменения?

Глаз стеклянный так и смотрит вбок, но я делаю вид, что не замечаю этого.

— Да поседел сильно, — говорю я, — а больше ничего не замечаю!

Он начинает плести что-то про КГБ, дескать, охотились за ним, пытались убить — базу подводит под отсутствие глаза, стыдно ему, что в пьяной драке выбили. Ну и решил я над ним подшутить по сценарию грузинского писателя Нодара Думбадзе.

Мама постелила Гераклу постель в свободной комнате, он ложится, сильно выпивши, а я ему чашку с водой приношу.

— Я не пью воды ночью! — гордо отказывается от чашки Геракл.

— Да нет, батоно Геракл, это чтобы глаз положить! А то опять потеряешь и скажешь, что Нурбей виноват!

Что с ним было — это и истерика, и неистовство вместе! Я же поддаю ему под дых и приговариваю: «Не делай гадости людям — глаза будут целее!» Поддаю по ребрам: «Не присваивай чужой работы — ребра будут целее!» Наконец, положил его, побитого, на постель, и он заснул. Утром же я сделал вид обиженного:

— Ну и драчун же ты, батоно Геракл! Никак не мог тебя спать уложить — то ты под дых мне дашь, то кулаком по ребрам — раньше ты, выпивши, смирнее был. Пришлось тебя силой укладывать!

А про глаз — ни слова! Поднялся бедный побитый Геракл с постели, налил я нам по рюмочке опохмелиться, и расстались мы. Даже не знаю, жив ли он сейчас…

«АГЕНТ МЕЖДУНАРОДНОГО СИОНИЗМА»

Идем дальше. В 1973 году я должен был защищать докторскую диссертацию в Москве на ученом совете института МАДИ. Пришло много положительных отзывов, даже из Америки от известного ученого Дэвида Рабенхорста, где он писал, что я сделал «значительный вклад в мировую науку». Добрые они ребята, эти американцы!

Но был и один отрицательный отзыв от «закрытого» профессора Красина из военной организации — Бронетанковой академии. Мы не были знакомы, но он был как раз оттуда, откуда профессор Р. В. Ротенберг дал мне отрицательный отзыв на изобретенный мной первый супермаховик.

Я-то получил через двадцать лет патент на это изобретение, а Ротенберг лишь нанес ущерб нашей стране, которая могла бы продать патент за рубеж. Все развитые страны в это время патентовали свои супермаховики, в том числе и мой «друг» Рабен-хорст из США. Но первый-то был мой, и этим патентом можно было бы торговать.

Ротенберг вскоре после выдачи отрицательного отзыва уехал в Израиль и умер там. Я же тогда объяснил его поступок тем, что он был «скрытым агентом израильской разведки». Причина для того времени — обоснованная. Хорошо, а почему же Красин, не имея никакого отношения ни к израильской разведке, ни к моей работе, дал тоже резко отрицательный отзыв? Этого так просто не бывает! К тому же отзыв написал человек, либо толком не читавший работы, либо не понявший ее напрочь. Думаю, что умный Красин, если бы прочитал работу, то обязательно понял бы ее.

Но в научных «кулуарах» МАДИ мне объяснили, в чем дело. Очень жаль, что профессура наших вузов так мало загружена делом — в ее свободные от занятий мозги лезут такие замысловатые интриги! Профессор В. А. Илларионов, выступивший против меня, оказывается, был на своей защите докторской «опущен» моим покровителем — «корифеем» Б. С. Фалькеви-чем. Илларионов, занимаясь транспортными проблемами в пчеловодстве, был весьма далек от науки, но меду, да и денег, у него было предостаточно. А потому и отзывов тоже. Однако принципиальный Фалькевич, как выражались в «кулуарах», «раздел диссертанта до трусов», показав его примитивные знания в науке.

И все же Илларионов защитился. А Фалькевича возненавидел. А заодно и того, кого Фалькевич поддерживал, кому дал прекрасный отзыв и с кем у него много совместных трудов — то есть меня. В то же время Илларионов был дружен с Красиным, который особенной принципиальностью не отличался, часто ездил в Грузию оппонировать диссертации и гулял там на славу…

«Стоп, стоп — в Грузию, оппонировать! Тогда без Трили это не обходится, в одной же области знаний работаем!» — И я, после долгого перерыва, звоню Трили домой. Рассказываю, как живу, что считаю его своим учителем, где собираюсь защищаться и что Красин дал мне отрицательный отзыв, а Фалькевич и все остальные специалисты, даже из Америки — положительные.

— Красин, Красин, — после долгого молчания повторил Трили, — смотри, как это на него непохоже! Знаешь что, — неожиданно заключил Трили, — встреться ты с этим Красиным и расскажи, что звонил мне и я был удивлен его отрицательным отзывом. И что я даю на твою работу резко положительный отзыв, причем пришлю его с нарочным!

Я всеми способами начал искать встречи с Красиным. И, наконец, подловил его у входа в ВАК, где было совещание, — он был там лицом влиятельным. Красин оказался невысоким человеком в военной форме с полковничьими погонами. Я представился и подарил ему мою недавно вышедшую монографию «Инерционные аккумуляторы энергии», между прочим, первую в мире по этой тематике! И сказал также, что получил его отрицательный отзыв, удививший академика Трили…

— Трили, — удивился Красин, — а какое он к вам имеет отношение?

— Как какое? — удивился в свою очередь я, — он мой первый учитель, у меня с ним десятки совместных трудов, под его руководством я работал и проводил испытания. Да и вообще он — мой родственник! — не удержавшись, соврал я. Мне стало окончательно ясно, что Красин не читал моей диссертации, иначе бы он не спросил, какое отношение ко мне имеет Трили.

Красин замялся и, после раздумья, сказал:

— Хорошо, я не приду на вашу защиту и не устрою разгрома, хотя обещал… — Тут он прикусил язык, поняв, что сказал лишнее. — Но я обещаю, что в ВАКе ваша работа пролежит долго! — почти радостно сообщил он. — Меня назначают председателем секции, и я буду подробно знакомиться с вашей работой! — и дверь в ВАК захлопнулась перед моим носом.

Когда Красин весело и хвастливо сообщил мне, что его назначают председателем секции и что он «завалит» меня в ВАКе, «что-то» заклинило во мне.

«Ишь, какой принципиальный выискался, — взбесился я. — В Грузии оппонируешь всякую «плешь» за пьянку-гулянку! Губишь жизнь молодому ученому, даже не прочитав его работы! Трусливо избегаешь открытых конфликтов, да еще хвастливо заявляешь, что тебя назначают «большим начальником», и тогда уж ты добьешь его!»

Тут у меня помутилось в голове и наступило знакомое странное, потустороннее состояние. Лампы в коридорах потускнели, и я увидел в сумерках ссутулившегося молодого человека с портфелем, нерешительно стоявшего перед входом в ВАК.

— Нет, не бывать тебе председателем секции, агент международного сионизма! — послышался какой-то неживой, посторонний голос, похожий на голос роботов из фантастических кинофильмов. И слова какие-то суконные, чужие! И причем тут «международный сионизм»?

Грозное обещание Красина звучало эхом в моих ушах, вызывая жажду мщенья…

Но не сдержал Красин своего грозного обещания, да и не смог бы его сдержать. Не назначили его председателем секции, да и вообще вывели — выгнали из ВАКа! Злые языки утверждали, что Красин скрыл свое еврейское происхождение, а при назначении на столь ответственные должности компетентные органы «роют» достаточно глубоко. Еще не хватает, чтобы в нашей советской ВАК председателями секции были бы скрытые сионисты! Хорошо, что «злые языки» не были в нужное время у входа в ВАК и не слышали «вещего» роботизированного голоса. Иначе бы им стало известно, почему вдруг компетентные органы спохватились и начали «рыть» столь глубоко!

ПЕРВЫЙ ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД

Итак, моя докторская степень успешно прошла через ВАК, а вскоре меня утвердили и в ученом звании профессора. Я прошел по конкурсу в Московский автомобилестроительный институт и переехал в Москву. Тут-то я «по уши» влюбился в очередную Тамару — Тамару Ивановну, о которой я еще расскажу ниже, когда буду вспоминать, как меня угораздило стать «тамаро-ведом». Я страшно ревновал Тамару, к сожалению, не без оснований. В Москве же я подружился с сотрудником Института Машиноведения (ИМАШ) — Моней и «секретным» (работающим на военном предприятии) специалистом Эликом, который, как и я, часто бывал у Мони в ИМАШе.

И вот наступает момент, когда мои проклятья начинают заканчиваться летально.

Вдруг мне звонит Элик и взволнованно предлагает встретиться в ИМАШе. Встречаюсь и вижу, что мужика так и распирает от желания высказаться. Мы вышли с ним в коридор, и Элик серьезно пожимает мне руку: «Поздравляю тебя, ты породнился с Лениным!»

— Чего угодно ожидал, только не родства с вождем мировой революции, которого, к тому же, я принципиально не переношу. Спасибо, дорогой, может, расскажешь, как это меня угораздило? — поинтересовался я.

— Слушай сюда внимательно! — начал со своей любимой фразы Элик. — У меня есть знакомый молодой генерал «из органов» по фамилии Ульянов. Мастер спорта по вольной борьбе и с виду — качок! Правда, в голове всего одна извилина, ну от силы полторы! Как говорят в нашем народе: «Баим поц ликт ауф дер пунэм!» (на идиш: «Будто «хвостик» поперек лба лежит»). Кстати, у него жена здесь в ИМАШе работает — кандидат наук, Ликой зовут. И вот этот Ульянов через свою жену Лику находит меня в ИМАШе и просит свести со специалистами по вентиляции. Что он собирается там вентилировать — бомбоубежище или скорее свой коттедж, не знаю. Но помню, что твоя Тамара…

— Которая? — перебиваю я, чтобы разговаривать предметно.

— Понимаю, ты же тамаровед! Докладываю — Тамара Ивановна, которая работает во ВНИИТоргмаше. Помню, что она как раз по работе занимается вентиляцией и у них есть бригада типа «шараш-монтаж» в этом направлении. Так вот, свожу я, значит, вчера Ульянова и Тамару в кафе «Кудесница», что рядом, на Лермонтовской площади. Выпили по стакану коньяка, Тамару твою развезло. Но договориться успели, телефонами обменялись. Выпили еще, она что-то ему на ушко нашептывать стала. Потом Тамара отзывает меня и просит ключи от моей «конспиративной» квартиры. «Ему, — говорит, — неудобно, он женат на какой-то твоей знакомой!»

— Дал я ей ключи, не мог же отказать твоей ближайшей подруге, — всерьез заметил хитрец Элик, — а сегодня утром здесь же в ИМАШе их мне отдает сам Ульянов. И хвастает: «Не успел двери запереть, она тут же кидается на меня, валит на койку, раздевает сама. "Ты, — говорит, — самый красивый мужик в моей жизни, одни чистые мышцы! Мой бывший тебе в подметки не годится!" Ну, поползала она по мне, сколько надо, потом отвалилась, и мы стали выпивать. Я и спрашиваю, а кто это твой бывший? "Да это приятель Элика, доктор наук, мастер спорта по штанге!"» Вот такая история имела место быть! «Знаешь, Элик, — говорит Ульянов, — если бы не устанавливать вентиляцию мне в коттедж, ни в жисть с такой не стал бы! Как баба — никуда не годится, не возбудила она меня ни капли! Да и болтушка страшная, черт знает что может наговорить!»

— Ну, положим, он и сам болтун порядочный, даром что из «органов»! — высказал свое мнение о генерале Элик и спрашивает: — Что делать с Тамарой будем? Ведь это измена, предательство! — возмущенно провозгласил Элик, ударяя кулаком по перилам лестницы.

— А ничего, — спокойно ответил я, — убью ее как-нибудь при встрече!

А сам вскипел весь внутри — все-таки и любил, и ревновал я Тамару Ивановну бешено.

«А зачем же мне убивать свою любимую Тамару? — вдруг подумал я. — Убить надо обидчика — генерала Ульянова! Или его жену "оприходовать" в отместку — она же здесь рядом — в ИМАШе! А лучше — и то и другое!» — стал распаляться я и вдруг отчетливо представил Тамару, ползающую по голому телу здоровяка-генерала. От ярости у меня помутилось в голове, и я, как уже бывало в экстремальных случаях, увидел себя и Элика со стороны, как бы с угла потолка.

В сумраке коридора застыли две фигуры — одна энергичного толстяка с кулаком, занесенным над перилами, а другая — моя, прислонившаяся к стенке, с понурой головой. Вдруг голова у моей фигуры поднимается, упирается взглядом в толстяка и произносит чужим отрывистым металлическим голосом:

— Убивать Тамару не будем! А наставим рога Ульянову! Обидчик же мой сам себя погубит!

Постепенно я вернулся в свое тело, и первое, что увидел — это вытаращенные глаза Элика.

— Что с тобой, ты вроде как бы не в себе? — Элик трясет меня за плечи. — Да и голос у тебя стал как у Буратино! Что ты сказал — наставим рога генералу? Я — не буду, а ты — как знаешь! Это интересно, но опасно! Что, думаешь, он застрелится с досады? Да он скорее тебя сам застрелит! Ты что, серьезно все это или прикидываешься?

Но бурный поток эмоций Элика был прерван — в коридор вдруг выбежал Моня и позвал меня:

— С тобой Инна хочет поговорить!

Эта Инна — сотрудница Мони, постоянно знакомила меня со всеми своими подругами, не забывая и себя. На этот раз звала она меня на какое-то застолье, которое «имело место быть» в одной из лабораторий, запертой для посторонних.

Когда выпили прилично, Инна решила познакомить меня с еще одной ее подругой, на сей раз из ИМАШа.

— Она умница, кандидат наук, старший научный сотрудник, может, ты слышал — ее фамилия Ульянова, Лика Ульянова…

— Ульянова, — переспросил я, холодея, — жена генерала Ульянова?

— Ты что, знаешь ее мужа? — поинтересовалась Инна.

— Знаешь, мы с ним — дальние родственники; но Лика пока не знает об этом. Инна, я очень хотел бы познакомиться с Ликой!

Инна сбегала куда-то и привела бледную худенькую женщину лет тридцати пяти. Она чем-то напоминала монашенку — строгое выражение на красивом, как из мрамора изваянном, белом лице, черное платье с белым воротничком, гладко причесанные русые волосы.

Взгляд ее почти постоянно был устремлен «долу»:

«Ну и жена у этого кобеля-генерала, — подумал я, — монашенка нетронутая! Может, генерал, как тот грузин Коридзе, «в нэволе нэ размножается?»

— Я хочу выпить за нашу Лику Мизинову! — провозгласил я тост, поскольку меня выбрали, как обычно, тамадой.

— Я — Ульянова! — серьезно поправила меня Лика, видимо, не очень знакомая с Чеховым.

— Еще лучше, — вдохновился я, — за Лику — родственницу вождя! Она столь же красива, как и умна, она — мечта Данте, Петрарки, а если говорить о присутствующих — то и моя!

За столом засмеялись и поддержали тост. Лика посмотрела на меня долгим взглядом и, привстав, чокнулась со мной. Вечер продолжался, я отпустил множество комплиментов по адресу Лики, при этом пристально глядя на нее и незаметно вводя ее в гипнотический транс. И при этом мысленно посылал ей приказы влюбиться в меня немедленно и безоглядно.

А днем, после лекции, секретарь кафедры Ира сказала мне, чтобы я позвонил в ИМАШ по такому-то телефону.

— Кому? — спросил я Иру.

— Женский голос сказал, что вы сами знаете! — невозмутимо ответила Ира.

Звоню, хочу спросить, кто интересовался мной, но только я произнес «алло», тихий женский голос сказал мне:

— Нурбей Владимирович, это — я!

Вспомнил — это Лика Мизинова, вернее — Ульянова!

— Лика, я только что с лекций! А в чем дело?

— Мне так и сказали, что вы на лекции. Вы можете подойти к памятнику Лермонтову, что около ИМАШа? — тихо, но настойчиво спросила Лика.

— Буду через час! Не поздно? — спросил я.

— Как раз! — последовал ответ.

Разные мысли лезли мне в голову, когда я стоял в скверике у памятника Лермонтову. Лика что-то хочет узнать у меня про своего мужа — была первая мысль. Я нужен ей по какому-то делу, вроде вентиляции в коттедже — это вторая мысль. А третья… неужели подействовало? Но я не успел эту мысль четко сформулировать, так как неожиданно меня взяла под руку Лика и тихо сказала:

— Пойдемте быстрее, здесь могут быть знакомые.

Мы завернули к сталинской высотке — тогда Министерству транспортного строительства, и пошли вправо мимо книжного и ювелирного магазинов. Там Лика завела меня в подъезд, и мы вошли в лифт.

— Куда мы едем? — только и спросил я.

— Сейчас узнаете! — твердо ответила Лика, глядя мне прямо в глаза. — Вы помните, что сказали вчера вечером? Что вы полюбили меня с первого взгляда! Это — шутка? Не шутите с женщинами — эти шутки глупы и неприличны, как говорил Козьма Прутков. За эти шутки надо отвечать!

Мы вышли из лифта, и Лика, достав ключ, открыла одну из квартир. Мы вошли внутрь, и я огляделся.

— Это квартира генерала Ульянова? — только и спросил я.

— Нет, это квартира моей подруги Люды, которая сейчас на работе! — засмеялась Лика и достала из холодильника початую бутылку белого вина.

И тут до меня стало доходить понемногу, что эта «монашка» — таковая только с виду, наверно, я ее вчера раззадорил своими гипнотическими посылами и она поддалась. Что ж, осрамиться нельзя — ведь она жена мастера спорта, здорового человека!

Мы едва успели выпить по бокалу вина, и Лика, без всякого брудершафта, даже не переходя на «ты», обняла меня за шею и стала осыпать поцелуями. Ей так не терпелось, что она стала раздеваться, не прекращая целовать меня. Я не поспевал за ней. Раздевшись, Лика кинулась на застеленную постель и легла на спину, держа правую руку на сердце.

— Послушайте, как бьется мое сердце, — задыхаясь, попросила она.

Я приложил ухо к ее груди и ощутил сильные, гулкие и необыкновенно частые удары, на опытный слух, не менее 120–130 в минуту.

— Это от страсти, я так хочу вас! — прошептала мне на ухо Лика, и мы прекратили мыслить и поступать логически, остался один инстинкт — верный, четкий и безошибочный! В квартире мы были одни, а стенки в сталинских домах толсты, и я не стал даже прикрывать Лике рта. Мне были так удивительны эти крики и стоны от худенькой, казалось бы, слабой и хрупкой женщины, кандидата наук!

«Что ей, мужа не хватает, что ли?» — сверлила меня мысль, и я не знал, как удовлетворить свое любопытство.

Мы с Ликой стали регулярно встречаться на квартире «подруги Люды». Такую страстность, как у нее, я встретил впервые в жизни. «Неужели мой гипноз так подействовал?» — подумал я, но ошибся. Оказывается, муж Лики — Владислав Ульянов — мастер спорта, «качок», давно принимал анаболические стероиды и был… импотентом! Вот, пожалуй, главная причина страстности Лики.

Итак, сбылась первая часть моего очередного предсказанья-проклятья. А про вторую часть и говорить не хочется! Познакомились мы с Ликой поздней весной, в июле она с мужем уехала отдыхать на море. А в сентябре в ИМАШе я узнал новость, которая была просто ужасной. Мне сообщили, что у Лики на море утонул муж — Владислав Ульянов. Это было ужасно еще и оттого, что опять сбылись мои слова, которые я сказал в своем «особом состоянии». И моя связь с Ликой, и гибель ее мужа по собственной вине — все было отражено в моих словах, произнесенных в присутствии Элика голосом Буратино! Я немедленно зашел в отдел, где работала Лика, и едва узнал ее. На ее месте сидела осунувшаяся и, казалось, постаревшая женщина. Я чуть было не спросил ее, где Лика. Она вышла, и мы уединились в закутке коридора.

Лика заплакала и закурила, хотя я раньше никогда не видел ее с сигаретой.

— Ты все знаешь? — спросила она меня.

— Знаю, но не все, — тихо ответил я, — жду твоих комментариев.

— Итак, — вздохнув, начала Лика, — мы поехали в санаторий Министерства обороны, что в Сухуми. Да ты, наверно, хорошо знаешь его? — Я кивнул. — Владик прекратил прием анаболиков уже весной, страшно похудел, куда-то исчезли все его мышцы. Он начал «чистку» организма, хотел снова стать полноценным мужчиной и человеком. Ты знаешь, как это происходит? — Я снова кивнул. — Владик пил каждый день бутылку водки и много воды, а чтобы вывести эту воду, принимал мочегонное, причем в больших количествах…

— А калий? — быстро спросил я.

Лика горько усмехнулась.

— Вот этого-то мы и не учли! И я хороша — кандидат наук все-таки, должны же быть хотя бы элементарные познания в медицине! А Владик вообще советовался только со своими тупоумными «качками»! У нас же все сведения о допингах за семью печатями! Начнешь у врача команды консультироваться, а тебя сразу заподозрят, на партсобрание вызовут! Тьфу! — вспылила Лика. — Вот так он и продолжал пить водку и много мочегонного. В туалет бегал каждые полчаса.

И в Сухуми у него вдруг начались судороги — то ногу сведет, то руку. Я ему массаж делала, видела, как он хочет избавиться от свой беды. Купили «но-шпу», судороги чуть поутихли. Обрадовались мы, что вроде все как надо идет. Я уже и водку вместе с ним пить стала, чтобы помочь ему.

«Знаешь, — как-то в постели признался мне Владик, — а я ведь почти что изменил тебе весной. Пристала некая женщина, как оказалось, любовница одного профессора и бывшего спортсмена-штангиста. Пришлось лечь с ней в постель — она без ума была от моего тела. "Тебе, — говорит, — в подметки не годится мой бывший!" А когда дошло до дела, как я ни старался — ничего не вышло. Пришлось сказать ей, что жена у меня красавица, а она — не в моем вкусе. Боюсь, что она своему "бывшему" все расскажет, а он часто в твоем институте бывает. Пойдут гулять сплетни. Хотя бы уж скорее настоящим мужиком стать, все сделаю для этого!»

И тут я совершила ошибку — сказала, что знаю этого «бывшего» и назвала твою фамилию, — призналась Лика. — А потом уже ошибку роковую — выпила, дура, и призналась, что была с тобой. А он только и спросил: «Ну и как этот штангист в койке?» Я и сказала, как.

Посмотрел Владик мне так пристально в глаза и повернулся к стенке.

«Может, и прощу тебе это, когда опять мужиком стану, но только не сейчас!» — прошептал он в стенку.

— А назавтра пошли мы с ним на море купаться, ты знаешь, там пляж весь в спасателях и наблюдателях. Было десятое августа… — Лика всплакнула и, утерев слезы, продолжила. — Плывем вместе, чувствую, Владик задыхается. Перевернулся он на спину, лежит, пытается отдышаться. Вдруг глаза его закатываются и тело как-то задергалось. Я — к нему, голову поднимаю, чтобы не захлебнулся, ору благим матом, машу рукой. Помогите, мол, тонем!

Подоспели спасатели, вытащили Владика на берег, начали откачивать, а воды в легких нет! Подошел врач, посмотрел и говорит мне: «Остановка сердца, мы бессильны!»

— И все, делай что хочешь! Как это ужасно — все отошли в сторону, оставили меня одну с мертвым мужем. Сама, дескать, и разбирайся с ним. Поодаль отдыхающие купаются, в волейбол играют… Нет, не по-людски все это! Как антилопы в Африке — лев только задрал одну из них, а остальным — хоть бы хны! В Москве подтвердили — остановка сердца из-за дефицита калия. Принимаешь мочегонное — принимай и препараты калия! Говорят, от этого много спортсменов погибает, футболисты прямо на поле мрут! Нет, чтобы везде кричать, писать об этом, — держат в секрете, у нас, мол, в СССР допингами не пользуются! — снова взвинтилась Лика. — Так он и не простил мне измену с тобой! Что делать теперь? — снова заплакала Лика.

— Молиться, а что еще? — высказал я то, что думал. — Тогда и я скажу тебе, раз такое дело. То, что ты жена Ульянова, только раззадорило меня. Я узнал, что моя любовница Тамара переспала с твоим мужем, мы с ней и поссорились из-за этого. И то, что она была восхищена его физическими данными — тоже знаю, мир не без добрых людей, а Владик имел неосторожность проговориться друзьям. Но про его беду я впервые от тебя узнал. Правда, потом и Тамара подтвердила это.

Конечно же, про мое «особое состояние» и слова, произнесенные голосом Буратино, я не сказал.

— Лика, ты молодая и красивая женщина, у тебя еще все впереди! — сделал я попытку успокоить ее. — Но знай, что «чистка» спиртом и мочегонным обычно не восстанавливает утраченных мужских качеств. В лучшем случае прекращается лишь тяга к анаболикам — это же своего рода наркотик! Если бы это вернуло твое душевное равновесие, я бы предложил тебе руку и сердце, — соврал я, — но думаю…

Лика замахала руками, не дав мне закончить фразу.

— Прошу тебя — о былом ни слова! Если хочешь — будем просто друзьями, но знай, что теперь мне очень тяжело тебя видеть, так что лучше…

— Ухожу, ухожу, ухожу! — понял я намек, а Лика вся в слезах пошла к себе в отдел.

Пожалуй, это самый противоречивый и страшный случай исполнения моего проклятия.

Остались еще два случая, и оба трагичны и лишены какой-либо романтики — ревности, там, или измены. И вспоминать тяжело, но уж раз пошла такая пьянка — режь последний огурец! Вернее, последние два огурца.

Первый из них произошел вскоре после гибели Владислава. Я встретился близ ИМАШа с друзьями — сотрудниками института. Прекрасно помню, где это произошло — у памятника Грибоедову на Чистых прудах. Там я и получил от них известие, что один хорошо знакомый человек, которому я доверял, подготовил «смертельный удар», который намеревается нанести мне завтра на Ученом совете института.

Снова, как и десять лет назад, закружилась голова, все вокруг померкло, затихло, остановилось, я словно отодвинулся и откуда-то из-за пьедестала памятника Грибоедову услышал чужой и безучастный голос, исходящий из уст моего тела, стоящего в кругу друзей:

— Не успеет. Сегодня же вечером разобьется на автомобиле!

Наутро я пришел на работу с небольшим опозданием — помню, покупал полушубок, который для меня отложили в магазине. И сотрудники с каменными лицами сообщили мне, что слова мои с точностью сбылись — поздно вечером человек тот попал в автокатастрофу, причем погиб не один. Я тогда от испуга чуть голоса не лишился и вспомнил случай с Владиславом…

Уже в начале девяностых годов в пятницу вечером вдруг звонит мне домой близкий человек, как говорится, «друг номер один» и сообщает следующее. Некий влиятельный, молодой и жесткий человек, хорошо мне знакомый, подсунул ему такую «свинью», что дальнейшее пребывание в нашей стране, то есть в СССР, становится для него если не опасным, то, по крайней мере, бесперспективным. Услышав это, я понял, что могу лишиться одного из самых близких мне людей, да в результате и лишился, так как он вскоре уехал в США.

Произошло опять то же, что и раньше: в бешенстве я ударил кулаком по столу и взревел в трубку: «Да чтоб он сдох, гад…» — после чего, вспомнив прошлое, закрыл себе рот рукой, но было уже поздно. Наступили все те же симптомы, и в тишине, полутьме и безвременье некто похожий на меня добавил, как потом мне рассказывал мой друг, «электронным» голосом: «от апоплексического удара!» Никогда раньше я этот архаический термин не произносил, но тем не менее в понедельник утром я узнал, что накануне наш недруг — молодой и внешне здоровый человек — умер от тяжелейшего инсульта.

Вот и все! Страшно не хочется добавлять слово «пока», Бог даст, на этом и закончится! Итак список жертв достаточен, да и невинные пострадали — в том автомобиле, что разбился, например. Теперь если кто-нибудь меня «доводит», то я просто тихо говорю ему: «Бог с вами!» или «Бог с тобой!». А недавно узнал, что именно эти слова говорил Сталин людям, которые его «доводили» еще в 20-х годах. В 30-х он уже этих слов не говорил…

ПРОКЛЯТЬЕМ ЗАКЛЕЙМЕННЫЙ…

А чтобы уменьшить гнетущее впечатление от всего предыдущего, расскажу напоследок, как прокляли меня самого, причем буквально за считанные недели до того, как я впервые применил, а может, и обрел этот свой «дар». Возможно, это первое проклятье в мой адрес, мгновенно и с необыкновенной точностью исполнившееся, и дало «первотолчок» для обретения этого «дара» у меня самого. Могу только признать, что проклятье было вполне адекватно моей вине.

Еще в период моего раннего детства, сразу после окончания войны, наша соседка по коммунальной квартире — Рива, сдавала угол в своей комнате постояльцам. Мне запомнилась заезжая перезрелая пышнотелая оперная певица — немка Ольга Гильберт, непомерно гордившаяся своей арией Брунгильды. Ольга пила, постоянно срывая концерты, и приводила любовника, которого отпускали на это время из тбилисской тюрьмы. Фамилия его была Кузнецов, и я его называл Кузнечиком, благо он был очень похож на это насекомое.

Певица Ольга буквально затерроризировала всю квартиру. Во-первых, своим громким оперным пением, особенно в пьяном виде и дуэтом с Кузнечиком. Во-вторых, своим полным пренебрежением к нам. Обращение к нам было одно: «Шайзе!» Она, правда, утверждала, что это по-немецки «уважаемые». А Риву называла не иначе как «юдише швайне» — «юная красавица» в ее интерпретации. Наше терпение было и так на пределе, а тут мы еще вдруг узнали реальный смысл ее обращений, что означало «дерьмо» и «еврейская свинья». Фрау Гильберт сделалась «персоной нон грата» в нашей квартире.

Взбешенная Рива стала выталкивать спившуюся «Брунгиль-ду» из комнаты, выбрасывать вон ее концертные платья и туфли. Ненавидя «фрю» всей душой, я принялся посильно помогать Риве, плюясь на обидчицу из-за угла и приговаривая: «Шайзе, шайзе!». И тогда мерзкая гримаса исказила опухшее от пьянства, порочное лицо «фри». Она глянула мне прямо в глаза и прошипела:

— Ах, гаденыш, и ты против меня? Да чтобы тебе сегодня же всему, с головы до ног, оказаться в шайзе!

Наконец Рива палкой прогнала пьяную Ольгу из комнаты и спустила ее вниз по лестнице, причем жили мы на последнем третьем этаже дома с многочисленными верандами, столь характерными для Тбилиси. «Шайзе!» — кричала ей снизу разъяренная Ольга. «Юдише швайне!» — отвечала ей сверху не менее разъяренная Рива. Соседи высыпали на веранды и аплодировали победе Ривы над «фашистским» угнетателем.

Изгнание фрау Гильберт было столь радостным событием для меня, что я сразу же позабыл о проклятии «Брунгильды». А зря — если бы помнил и опасался, возможно, уберегся бы, пожалуй, от самой позорной истории в моей жизни.

Дело было летом, и меня водили, как в летний детский сад, на так называемую детскую площадку. Это была отгороженная территория бывшего детского парка «Арто», близ нашего дома. Контора, столовая и кавказский туалет. Последнее — это крупные дырки в полу с двумя кирпичами по обе стороны оных в помещении без перегородок, и с многочисленными дырочками в наружных деревянных стенах женского отделения. Дырочки были и в стене, отделявшей мужское отделение туалета от женского. И эти дырочки почти постоянно были заняты глазами наблюдателей. Поначалу и я, чтобы не отстать от других, проковырял свою дырочку и делал вид, что внимательно смотрю туда. Было неинтересно, да и запашок стоял неподходящий для летнего отдыха, но я не хотел отставать от других.

За этим занятием ко мне как-то подошел старший мальчик лет двенадцати (мне было около пяти лет), непонятным образом шастающий по площадке для дошкольников. Приветливо улыбаясь, он предложил мне, на смеси русского и кавказских языков, стать с ним «юзгарами». Потом я узнал, что это, кажется, по-азербайджански означает «дружками». Я немедленно согласился, ведь предлагал старший мальчик, а он плохого не предложит.

Но в обмен на «юзгарство» он предложил мне, как я понял только позже, побаловаться с ним не очень традиционным способом. Его предложение меня смутило, и я поделился своим беспокойством уже дома с мамой. Но мама, вместо спокойного разъяснения вопроса, подняла крик и все рассказала бабушке.

— У них на площадке завелся педераст, я не знаю, успел он или нет… — кричала мама бабушке, а та привычным движением пододвинула к себе страшный кухонный нож.

— Не педераст, а юзгар! — плакал я, не понимая ровным счетом ничего.

Назавтра, уже после изгнания фрау Гильберт, которое произошло утром, на площадку отвела меня не мама, а бабушка. Я вынужден был указать ей на «юзгара», а затем бабушка зашла в контору к директору площадки и долго с ним разговаривала.

— Ничего не бойся, тебя защитят, если понадобится, — уходя, успокоила меня бабушка. Я остался на площадке, совершенно не понимая сути происходящего. Но скоро мне все пояснили.

Дело в том, что на детской площадке помимо упомянутых выше сооружений находился и аттракцион для детей, представлявший собой огромный деревянный барабан на оси, помещенный между двух лестниц с перилами. Дети забирались по лестнице наверх, держась за перила, толкали ногами барабан, который с грохотом крутился на своей оси. Я часто крутил этот барабан, не подозревая, что и барабан может покрутить меня. Закон жизни!

Уже под конец дня, незадолго перед тем, как родители начинали приходить за детьми, мне снова встретился «юзгар». Я было испугался, что «предал» его, но тот приветливо улыбался гнилыми зубами, как будто ничего и не произошло.

— Золот хочиш? — спросил он меня. — Тама много, я сама видэла, — и «юзгар» указал на барабан, который уже никто не крутил. — Тама много, я сэбэ взяла, думала, юзгар тожэ пуст сэбэ вазмет! — с закавказским «прононсом» добродушно проговорил «юзгар» и показал, как забраться сквозь деревянные спицы внутрь барабана.

Решив, что золото мне не помешает, я почти в полной темноте пролез сквозь спицы барабана внутрь. Запах там чем-то напомнил наш любимый туалет с дырками и дырочками. Но, несмотря на это, я жадно принялся шарить по полу барабана, в надежде найти золото. И таки нашел — «юзгар» был прав, там его было предостаточно! Тут барабан завертелся — видимо, «юзгар» успел взобраться наверх и начал ногами крутить его. Барабан вертелся долго, стонов и криков моих из-за его грохота никто не слышал. «Юзгар», видимо, следил, когда придут за мной, и тогда уже, соскочив с лестницы, был таков.

Я, обливаясь слезами, в глубокой печали вылез из барабана и, оставляя за собой густой пахучий след, направился к маме, которая уже пришла за мной.

Вот если бы меня такого увидела незабвенная Ольга Гильберт, то она с полным основанием могла бы воскликнуть: «Шайзе!»

С тех пор я страшно боюсь оперных певиц, особенно полных, а от арии Брунгильды просто прихожу в форменный ужас!

Но хватит о проклятьях! Как «специалист» по этому вопросу, хочу дать совет — старайтесь не проклинать никого, сдерживайтесь! А если уж твердо решили наказать какого-нибудь, с вашей точки зрения, гада, делайте это не непосредственно, а в молитве Всевышнему. Поверьте, Господь умеет карать грешников, причем делает это подчас очень даже остроумно! «Господь Бог изощрен!» — любил повторять великий Эйнштейн. Приведу только один пример, возможно, малоизвестный, но поучительный.

Поэтесса Анна Ахматова невзлюбила Сталина. Возможно, у нее и были причины для этого — у великих людей всегда много ненавистников. Известное дело — всем не угодишь!

Целые легионы людей ненавидели Александра Македонского, Юлия Цезаря, Петра Великого, Наполеона Бонапарта, Владимира Ленина, других гигантов. Я, например, тоже не очень жалую последнего, но не праздную же каждое 21 января — день его смерти! Молюсь только, чтобы его мятущаяся душа упокоилась, наконец, и перестала творить зло. А что вы еще хотите от души, тело которой до сих пор держат непогребенным, выставляют напоказ, устраивая «черное» шоу!

А вот поэтесса Ахматова каждое 5 марта — день смерти ее великого недруга, устраивала у себя дома веселый праздник и гулянку. Не совсем по-христиански получалось, вам не кажется? И Господь наказал ее — умертвив… именно 5 марта и по прошествии 13(!) таких языческих, буквально, Валтазаровых пиров!

Пусть теперь соучастники этих страшных пиров — друзья поэтессы, решат для себя задачку — радоваться им в этот день или печалиться?

Так что не будем очень-то усердствовать и изощряться в своей мести нашим недругам; если мы правы — справедливость наступит и без наших «пожеланий». Не пришлось бы после жалеть о том, «как наше слово отзовется»!

ТЕЛЕПОРТАЦИИ

Как представитель точных наук, я — ярый противник всех «псевдонаучных» домыслов и толкований. И к такому «нематериалистическому» явлению, как телепортация, до поры до времени относился резко негативно. Пока жареный петух, как говорится, не клюнул меня самого в то самое место.

Мое постижение телепортации складывалось из трех основных этапов — ярких впечатлений, подкрепленных свидетельским показанием, почти забытого эпизода из прошлого и, конечно же, научного анализа происшедших явлений. Поэтому я и разбиваю мое повествование на три соответствующих раздела.

НОЧНОЙ ПОЛЕТ В МОКРОЙ ШУБЕ

Происшествие это относится к середине 80-х годов теперь уже прошлого века, когда я, в отличие от нынешнего времени, вел еще недостаточно серьезную жизнь. И хотя я уже свыше десяти лет был доктором наук и профессором, мой образ жизни моему общественному статусу не соответствовал. Я был дважды разведенным и, не будучи отягощенным супружескими обязанностями, попивал и погуливал.

В то время я жил на Таганке, дом мой находился в Пестовском переулке, ну а моя «главная», или «основная», подруга Тамара, на которой я даже подумывал жениться, жила довольно далеко от меня в Кунцево.

Всем хороша была Тамара, — как оказалось, последняя моя Тамара, — и красива, и умна, и хозяйка хорошая. Но уж очень вспыльчива и жестока в состоянии аффекта. Поэтому я и придумал ей прозвище — Грозная.

Так как Новый Год был уже, образно выражаясь, «на носу», то я и заявил друзьям:

— Новый Год встречаю на этот раз — у Грозной на дому!

Тамара кроме меня на встречу Нового года пригласила еще и двух своих друзей — молодых супругов. Видимо, хотела представить им своего избранника и спросить дружеского совета на предмет замужества. В чем я на сто процентов убежден, так это в том, что Тамара этот совет или рекомендацию от друзей получила, причем «железную», без всяких оговорок или двусмысленностей.

Чтобы не отвлекать читателя ненужными подробностями, заявлю сразу, без экивоков, что я на этом званом вечере «нажрался» (терминология не моя, это Тамара Грозная так выразилась) и устроил дебош с рукоприкладством. Ну, в чем-то с мужем подруги — членом партии, о коммунизме не договорились. И хоть он и член партии, но я в споре оказался правее, потому что был мастером спорта по штанге, хотя и беспартийным.

Одним словом, бежали наши гости со встречи Нового года, куда глаза глядят. А моя грозная подруга вся в слезах, злая как сто тысяч чертей, принялась гоняться по квартире за мной с унитазным ершом в руках.

До двенадцати часов оставалось каких-нибудь минут двадцать и мне страшно не хотелось выходить на улицу в тридцатиградусный мороз. Но именно на этом настаивала Тамара Грозная, помахивая перед моим лицом отвратительным предметом.

Что ж, надел я свою шубу — мохнатую такую — синтетическую, меховую шапку и уже готов был, скрепя сердце, уходить, но вдруг задорная мысль мелькнула в моей хмельной голове. Заскочив в санузел (он был совмещенным) якобы по нужде, я как был в шубе, ушанке, так и встал в ванну и открыл душ. Вроде бы пошутить хотел и разыграл из себя нового Ипполита из фильма «Ирония судьбы». Рассмешу, думаю, мою грозную пассию, и не решится она выгнать меня, почти жениха, на трескучий мороз в мокрой одежде. Это же явная смерть! Но не тут-то было, на то и была Тамара Грозной, что выгнала меня в таком виде, причем еще даже ершом поганым по лицу отхлестала…

Выскочил я наружу — ни души! Только ветер снежную порошу гоняет. Еще бы — через четверть часа время бить курантам! Поливая дорогу теплой водой, стекающей с моей шубы, я тщетно пытался найти хоть какой-нибудь автомобиль. Но узкий темный переулок, куда выходил подъезд Тамары, был пуст, и надежды не оставалось никакой.

Что делать? Вернуться, просить прощения? Никогда! Меня — профессора, доктора наук, мастера спорта — и дерьмовым ершом по морде! Лучше умереть! И я присел на садовую скамейку близ подъезда, чтобы дать Морозу-воеводе побыстрее исполнить свой приговор… Присел, поднял мокрый воротник шубы и… забылся.

Очнулся я, лежа лицом вниз на каком-то мокром коврике. Сзади веет холодом, а над головой сетевое радио передает бой курантов. Я прислушался: «Поздравляем с Новым Годом!» — весело проговорили чьи-то голоса.

С трудом приподнявшись на колени, я обнаружил себя… в своей же квартире на Таганке. Я лежал на коврике в прихожей; входная дверь была открыта настежь, и ноги у меня даже высовывались за порог. На стене справа на стенке орало радио.

Я встал на ноги, захлопнул дверь, снял с себя шубу и шапку. Интересно, что мокрая шуба нисколько не застыла и на ней не было ни сосулек, ни снега. Если я вышел, вернее, был изгнан из дома Тамары без четверти двенадцать, минут десять про-кантовался на улице и на скамейке, то на весь путь от Кунцево до Таганки я затратил всего около пяти минут! Да за такое время и на реактивном самолете не долетишь!

Я так испугался, что почти протрезвел. Звоню по телефону Тамаре. Она хватает трубку и спрашивает, где я. Говорит, что тут же за мной выбежала на улицу, но никого поблизости не обнаружила.

— Ты не поверишь, — сам не веря себе, говорю я, — звоню тебе из моей квартиры на Таганке.

— Опять врешь! — жестко заявила Тамара Грозная.

— А ты проверь, перезвони мне сама! — предложил я и повесил трубку.

Через минуту раздался звонок. Изумленная Тамара убедилась, что за пять минут я пролетел в мокрой шубе почти через всю Москву.

— Такого не бывает! — медленно произнесла она, конечно же, не веря в реальность происходящего.

— Сам знаю, что не бывает, но объяснить не могу. Пока! — закончил я разговор и повесил трубку.

Я разделся, принял горячий душ, повесил сушить мокрую одежду. Но в голове все вертелась загадка, не дававшая мне покоя. И вдруг я вспомнил сходный случай, происшедший со мной в конце 60-х годов, когда я еще жил и работал в городе Тольятти на Волге. Тогда я не придал значения этому случаю, посчитав его за сон или недоразумение по пьяному делу. Но теперь постарался вспомнить и тщательно его проанализировать.

ЗАПЛЫВ ЧЕРЕЗ ВОЛГУ

Отдыхал я на турбазе на Волге близ Самары, тогда города Куйбышева. Познакомился там с компанией молодых людей. Мы выпили, а поскольку показалось мало, то решили вдвоем с одним из новых знакомых переплыть Волгу на моторке, чтобы купить водку в сельмаге. Знакомый этот часто совершал такие рейды, потому что иным путем добыть выпивку на турбазе было нельзя. Ширина Волги в этом месте километра два, так что всего дел-то — на полчаса.

Сели в лодку, запустили мотор и поплыли. Посреди Волги на нашем пути оказался маленький песчаный остров, совершенно круглый, метров в пятьдесят диаметром. Остров выглядел так привлекательно, что я попросил знакомого высадить меня позагорать в лучах вечернего солнца, а на обратном пути — забрать.

Загораю, купаюсь; проходит час, другой, а лодки с приятелем все нет. Не знаю, что и думать; вечереет уже, крупные чайки с диким пронзительным мяуканьем пикируют на меня. На острове они выводили птенцов и законно считали его своей собственностью.

Перспектива ночевки на острове в одних плавках замаячила передо мной со всей реальностью. Что случилось с приятелем и его лодкой — оставалось только гадать. В голову лезли самые невероятные мысли. Первая: приятель, купив водку, не выдержал и выпил все четыре бутылки сам, после чего управлять лодкой не смог. Вторая: в сельмаге водки не было, и он поплыл в другое село. Третья мысль — самая коварная. Я заметил, что моему приятелю понравилась девушка на турбазе, с которой я «гулял». Так вот, он взял водку и поплыл на турбазу, минуя остров. Там он скажет, что я остался в селе на берегу — напившись до упаду, встретив знакомого, познакомившись с женщиной и оставшись у нее — мало ли чего еще он придумает. И «завладеет» моей девушкой, благо водки много. А потом — поминай, как звали!

От ярости я чуть не бросился в воду. Но пересекать Волгу вплавь — рискованно. Во-первых, далеко. Во-вторых, вода в Волге холодная. В-третьих, пока доплывешь (если доплывешь вообще!), течение снесет настолько далеко вниз, что всю ночь будешь в плавках по буеракам до турбазы добираться.

И вот я в панике стою по колено в воде и вглядываюсь в темнеющую даль, как вдруг… Неожиданно помутилось в голове, и я почувствовал, что падаю.

Очнулся я опять же на песчаном берегу; ноги мои были в воде, а голова и плечи — на суше. Я вскочил и осмотрелся — впереди росли деревья, а сбоку виднелась пристань. Я очутился возле турбазы, то есть незаметно перенесся почти через километр воды!

Оказалось, что приятель на обратном пути налетел на топляк, на моторке срезало штифт гребного винта и течение отнесло лодку далеко вниз. Девушка моя пребывала в целости и сохранности; она очень беспокоилась и ждала меня. Рассказ о моей «телепортации» друзья встретили со смехом, но похвалили за то, что я так хорошо плаваю, да и сочиняю не хуже. Приятель-«лодочник» прибыл на турбазу почти одновременно со мной, стало быть, водка поспела вовремя.

НАУЧНАЯ ПОДОПЛЕКА ВОПРОСА

После моего ночного полета и воспоминаний о ночном же заплыве, я стал интересоваться, происходило ли с кем-нибудь нечто подобное. И нашел десятки подтверждений — да, происходило!

Люди переносились мгновенно и туда, куда им хотелось, как, например, мне. Или куда не хотелось, например, Степе Лиходееву из «Мастера и Маргариты» Булгакова. Иногда люди исчезали совсем — не исключено, что они могли быть перенесены в середину океана или пустыни, в Арктику там или в Антарктику. А может быть, даже в Космос, на Луну или в глубь Земли! Но обычно эти переносы бывали на расстоянии от десятков метров до нескольких километров, а случай с Лиходеевым — уникален. Но его ведь переносил сам Воланд!

А сколько таких переносов люди вообще не замечали! Ну закружилась голова, и очнулся человек не на этой стороне улицы, а на той. Или не у этого дерева, а у того. Кто придаст этому значение?

Кстати, я заметил, что наиболее часто «переносятся» люди в особых состояниях — стресса или опьянения. А тут уж все списывается на стресс и на водку! Ну поверит разве жена клятвам загулявшего на ночь пьяного мужа, что «нечистая сила» перенесла его «на ночь глядя» на территорию какого-нибудь колхоза «Заветы Ильича»? А ведь это могло быть той самой загадочной телепортацией!

Но должно же быть какое-то научное объяснение этому явлению? Однако наши познания окружающего мира и его закономерностей пока настолько слабы и поверхностны, что мы не можем брать на себя смелость авторитетно заявлять: «Это может быть, а этого быть не может, потому что не может быть никогда».

Приведу пример: в XVIII веке, когда об электричестве почти ничего не было известно, ученые авторитетно писали в научных журналах: «Электричество — это сила, хорошо изученная человеком». Ни в таком ли положении находимся сейчас мы, пытаясь авторитетно судить о том или ином «загадочном» для нас явлении?

Но так или иначе, а научное объяснение явлениям телепортации есть, и дали его в первую очередь лауреаты Нобелевской премии, великие физики Эрвин Шредингер и Вернер Гейзенберг. В годы моей учебы в вузе мы изучали уравнение Шредингера и «принцип неопределенности» Гейзенберга. Из этих положений следует, что нельзя определенно указать, где в настоящий момент находится та или иная элементарная частица. Более того, частица эта иногда может быть сразу в двух местах. Положения квантовой физики часто предполагают существование «абсолютного духа» — Бога, который и решает окончательно, где все-таки находится частица.

Материалисты такого воспринять не могли и поэтому в 50 — 60-е годы, когда я учился, физиков этих называли «реакционными» и скрывали многие философские выводы, следующие из их теории.

Так, например, Шредингер в своих философских трудах описывал эту неопределенность, или половинчатость, нашей сути следующим образом (я не цитирую, а рассказываю близко к тексту для простоты).

В закрытом ящике находятся кошка, баллончик с ядовитым газом, счетчик Гейгера и частица радиоактивного излучения. Если последняя, будучи корпускулой, подействует на счетчик Гейгера, тот включит клапан баллончика, и кошка погибнет. Если же частица проявит свои волновые свойства (что вполне возможно из квантовой физики), то счетчик не сработает, и кошка останется жива. Но ведь частица и волна могут существовать одновременно, причем с одинаковой вероятностью, что является одним из главнейших выводов квантовой физики. Стало быть, кошка и жива и мертва одновременно с одинаковой вероятностью, и только Бог может определенно (будем говорить «субъективно»!) решить — жить ей или нет. А этого не могли стерпеть материалисты.

Поэтому-то и были «преданы анафеме» у нас имена Шредингера и Гейзенберга как философов. Скрепя сердце признавали мы, что в микромире, на уровне электрона, например, «принцип неопределенности» имеет-таки место, но не на уровне атома, а тем более «осязаемых» предметов. То есть электрону исчезать «здесь» и появляться «там» можно, а атому, тем более молекуле — нельзя.

В общем, квантовой телепортации соответствует следующая процедура: объект дезинтегрируется в одном месте, а в другом месте возникает его совершенная копия. И теоретически не исключена телепортация таким образом чего-то материального.

И вот ученые из Массачусетского университета и Института стандартов и технологий (США), а затем и другие, показали, что законы квантовой физики могут распространяться на атомы и молекулы, то есть на макромир, на нас с вами.

В частности, в Институте стандартов и технологий сумели «раздвоить» атом гелия так, что он начал существовать сразу в двух местах. В журнале «Nature» за 17 июня 2004 года было объявлено об успешном экспериментальном наблюдении сразу двумя исследовательскими группами квантовой телепортации целых атомов кальция и бериллия. А атомы — это уже «осязаемая» материя, так и до человека недалеко. Специалисты утверждают, что в рамках существующей теории ничто не мешает и макросистеме, в частности, тому же человеку, «пропадать» в одном месте и «появляться» в другом. Правда, этот процесс пока невозможно воспроизвести опытом. Но и шаровую молнию тоже пока никому не удалось воспроизвести, и тем не менее сомнений в ее существовании еще никто не высказывал!

Так что, может, не материалистическое, но почти научное объяснение моим ночным «полету» и «заплыву», а также классическому «перемещению» из Москвы в Крым злосчастного Степы Лиходеева, так подробно описанному Булгаковым, как ни крути, имеется!

ПРИЗРАКИ И ВИДЕНИЯ

Не раз приходится слышать и читать, что призраки и привидения, которыми так любили пугать людей в прошлые времена, нередко можно встретить и в наши дни. Действительно ли это так, и какое объяснение этому дают ученые? Вот что говорится в одном из современных научно-популярных журналов.

«По мнению британского биолога, доктора Кеннета Бартона, уже более 30 лет занимающегося парапсихологическими исследованиями, современные привидения, или фантомы, как принято их еще называть, достаточно адаптировались в окружающей среде, и сегодня их совсем не пугают многомиллионные мегаполисы с суперсовременными сооружениями, морем огней и шумом автомобилей.

— Мы обследовали более 8000 сообщений, свидетельствующих о появлении разного рода призраков, — говорит доктор Бартон, — и на их основе выявили 361 абсолютно достоверное событие. Все они были подробно проанализированы и описаны в так называемой «Книге духов», переведенной на 36 языков мира. Судя по почте, поступающей в адрес издателей этой книги, количество случаев с участием призраков растет день ото дня.

Особый интерес вызывает фантомная география. Она свидетельствует, что на первом месте, как и в прежние времена, находится островная замковая Британия. Ее жители 147 раз встречались с разного рода призраками. Следом идут испанцы (99 раз). За ними — французы (48), бельгийцы (32) и т. д.

Меньше всего встречались с призраками скандинавы: всего 14 историй на три страны. Немногим больше — жители государств Восточной Европы. Хотя в нынешней Польше, например, близ старинных замков можно встретить указатель — «осторожно — привидения!».

В России только в последнее время ученые стали серьезно заниматься изучением фантомных явлений. Причина проста — раньше, при советской власти, за такого рода исследования можно было вполне угодить в психушку. Сегодня у нас такой проблемы не существует.

Что же касается научных объяснений этих загадочных явлений, то они, как и раньше, носят в основном описательный характер».

Ну что ты еще скажешь, — нет пока научного толкования появлению призраков и привидений, и все тут!

ВИЗИТ ЛУКАВОГО

Мне и в голову не могло прийти, что когда-нибудь я встречусь с нечистым, лукавым, или, как его еще называют, искусителем, что ли…

Он появился как раз в тот момент, когда я переживал «кризис жанра». Я был молод, считался неплохим спортсменом, довольно легко и рано — в 33 года — стал доктором наук, затем профессором, заведующим кафедрой… Все шло так просто и гладко, что я… запил. Да-да, запил по-черному, да еще и загулял. Жена с детьми уехали к родителям, предоставив мне возможность или прийти в себя, или пасть окончательно.

И тут как-то утром в дверь моей квартиры позвонил гость. Открыв, я увидел перед собой улыбающегося смуглого человека с темными глазами, темными же вьющимися волосами и пышными, на пол-лица усами. Модно одетый незнакомец был среднего роста, рыхлого телосложения.

— Чертко Горимир Львович! — представился он. — Я давний поклонник ваших трудов, которые считаю глубоко талантливыми! — и гость ловким движением извлек из портфеля бутылку шампанского.

Поначалу я не хотел пускать незваного гостя в квартиру, но меня сбило с толку его имя — Горимир. Это редкое имя принадлежало ученому, академику в моей же области знаний, да и фамилия была похожей. Я опешил и пригласил человека войти.

Однако положение мое было достаточно щекотливым. По отъезду жены у меня поселилась новая приятельница, как и я, не дура выпить, и квартира вскорости стала похожа на настоящий вертеп. К тому же я не знал, как представить мою пассию, и назвал ее на всякий случай женой. Шампанское оказалось весьма кстати, а так как застолье хотелось продолжить, мы по предложению гостя поехали в гостиницу, где он остановился, и зашли в ресторан.

Тот факт, что вечером мне предстояло читать лекцию студентам, меня не остановил — я выпил еще, а когда спешно покидал своих друзей, пир у них был в самом разгаре. Надо заметить, что выпивать перед лекцией мне приходилось не впервой, но на этот раз я, начисто забыв даже тему, стоял этаким столбом перед доской, не в состоянии вымолвить ни слова. Ну, вечерники — народ взрослый, понятливый — тихо разошлись. А один даже уважительно проводил меня до дома, где вашего покорного слугу поджидал сюрприз: подруга не пришла ночевать.

Утром же явился мрачный Горимир Львович и рассказал, что пригласил мою знакомую к себе в номер с тем, чтобы она отдохнула, но разбудить так и не смог. Утром, по его словам, проспавшаяся дама наговорила про меня всяких гадостей и велела передать, чтобы я ей больше не звонил. Когда же я попросил процитировать эти гадости, то понял, что выдумать их сам гость не мог.

Горимир Львович, или, как я его прозвал, Горик, поселился у меня, и мы с ним весело запили вдвоем. Горик рассказал, что, воспользовавшись отпуском, специально приехал из Белоруссии ко мне, так сказать, проведать своего «учителя» и вообще «гения». И был страшно рад, что тот оказался таким простым и душевным человеком…

Как-то вечером в очередном походе в магазин нам встретились моя прежняя пассия лет двадцати и ее мать, которой не было еще и сорока. Последняя настолько понравилась Горику, что он буквально заставил меня пригласить мать и дочь вечером в ресторан. Как ни странно, они согласились.

Мы сильно выпили. Я пригласил свою подругу танцевать, а потом мы тихонько «слиняли» ко мне домой к вящей радости Горика — он остался наедине с женщиной, поразившей его воображение.

Утром, когда подруга ушла, пришел мрачный, как грозовая туча, Горик и рассказал, что мамаша оказалась настоящей стервой: «продинамила» его, бросила пьяного и сбежала из ресторана.

А уже днем, рыдая, позвонила моя подруга и сообщила, что маму утром насмерть сбила машина… Подозрение закралось ко мне в душу, и я пристально посмотрел Горику в глаза, но он не отвел их — взгляд его оставался твердым и жестким. Мы продолжили пьянку…

Вскоре приехала моя жена. Горимир вел себя с ней весьма галантно, даже заискивал. Поначалу жена отвечала ему столь же любезно, но потом совершенно неожиданно заспешила куда-то и попросила проводить ее до лифта — только тут я увидел ее серьезное, буквально посеревшее лицо.

— Я больше здесь не появлюсь, — скороговоркой сказала она. — На развод подам сама. Но если ты еще не окончательно потерял разум, немедленно расстанься с этим… — она замялась и с трудом вымолвила слово: — нечистым.

Она ушла, а у нас все пошло по-прежнему — выпивка, подруги… Однажды Горимир заявил, что его отпуск кончился, он уезжает, но «дарит» мне красавицу, с которой познакомился специально для меня. И это несмотря на то, что со мной дома уже была одна из моих подруг. Весьма привлекательная женщина сама проводила Горика до двери, поскольку я подняться был не в состоянии.

Мы с подругой и красавицей выпили еще, а проснувшись утром, я обнаружил, что меня разбил паралич — правая рука отнялась, лицо перекосило, речь нарушилась. Мои дамы отправили меня в больницу.

У меня появилось достаточно времени для размышлений — в больнице я провел несколько недель. Зря говорят, что инсульт отбивает память — я вспомнил все, что было в моей жизни, а среди прочего и такой эпизод.

Около пятнадцати лет назад я, выпускник вуза, был направлен в командировку в город Могилев на машиностроительный завод имени Кирова. Остановился в гостинице «Первомайская» и тут же попал в «добрую» компанию пропойц и прощелыг. В первый же день вечером мы пошли «снимать» девочек у гостиницы. Мне не повезло, и я решил вернуться обратно. Но у входа в гостиницу меня плотным кольцом окружили крутые ребята из местных. И я отчетливо увидел, как один из них обмотал ладонь мотоциклетной цепью. Я пятился вдоль стены за колоннадой туда, где виднелась закрытая железная дверь. И когда надежда уже покинула меня, дверь за моей спиной неожиданно открылась. Я ввалился в образовавшуюся пустоту, и дверь тут же захлопнулась перед носом у озверелой толпы.

Я взглянул на моего спасителя. Склонившись надо мной, стоял полноватый, среднего роста молодой человек с пышными усами и темными кудряшками на голове. Он поднял меня на ноги и, глядя прямо в глаза, сказал: «Живи пока, мужик! Помни добро! Мы еще встретимся!»

Я котом взлетел на свой третий этаж, наглухо запер дверь номера, напился и напрочь забыл про своего спасителя. Теперь же, лежа на больничной койке, я припомнил и этот голос, и эти кудряшки, и эти усы — Горик!

В свои 38, будучи «перспективным ученым», спортсменом, я и не думал, что вот так, в один момент, можно стать инвалидом. Ушла жена, покинули подруги — кому я нужен такой? И это я — мастер спорта, штангист! Кровь бросилась мне в голову и я чуть не получил второй инсульт.

Поначалу я роптал: «Господи, чем я провинился, за что такое наказание?» А потом сам себе же и ответил: «Бога и совесть забыл, гордыня заела, грешил много и самозабвенно. Разве только воровства и убийств не было, а остальной "букет" — пожалуйста! И вот, лукавый — тут как тут!»

Вот в таких невеселых мыслях лежал я как-то вечером на больничной койке и принимал седуксен — таблетку за таблеткой. В палате никого не было — больные в холле смотрели телевизор. И вдруг невысокая грузная фигура отделилась от стены и приблизилась ко мне. Я прикрыл глаза и замер. Фигура наклонилась надо мной, и я почувствовал, как чьи-то усы коснулись моего лица и чьи-то губы поцеловали меня в лоб.

— Вот был человек, мнил себя сильным и умным, ан нет его! — слышу я голос моего «друга» Горика, — думал, небось, — молод еще, вся жизнь впереди! Жалость-то какая!

Я раскрыл глаза и увидел над собой лицо гадко улыбающегося Горика. Ярость охватила меня, захотелось наговорить ему что-нибудь резкое и обидное, но понял — зря! Он только и ждет этого, и надеется, что помру я от гнева тут же, при нем.

Горик продолжал говорить уже жестко:

— А если бы этот «живой труп» не пропил свою память, то вспомнил бы, как мы с ним в Могилеве в гостинице «Первомайской» пили вместе после того, как я спас его. Помню, пили портвейн армянский, под названием «Лучший». Молодой, но уже с гордыней, человечишка, подвыпив, заявлял, что славы хочет всемирной, чтобы все вокруг знали его! А я его и спрашиваю — может, согласишься на золотишко, на денежки, на них же все купить можно, в том числе и славу? Но человечишка выплеснул остаток портвейна из своего стакана мне в лицо и провозгласил напыщенно: «Золото и деньги — отставить! Славы, повторяю, хочу!» Адушу, — спрашиваю, — заложишь, за славу-то свою? Человечишка протрезвел: «Ты что, всерьез? Не хочу по пьянке важных вещей обсуждать, но если бы все было взаправду, думаю, договорились бы!» Вот мы и встретились — всерьез и на трезвую голову, давай договариваться! Да сейчас ты заложишь душу, прости, «за милую душу» и не славы всемирной попросишь, а годик-другой своей презренной жизни! Ну что, по рукам? Хотя, по каким рукам, ты же ими и двинуть-то теперь не можешь! — и Горик гадко расхохотался.

От ярости я и про болезнь забыл. Не учел «дружок», что эти слова он говорит спортсмену-силовику!

— Отчего же, — я старался говорить спокойно и как бы устало, — по рукам так по рукам, правой еще маленько пошевелить могу!

Я с трудом извлек из-под одеяла ослабевшую правую руку. Горик, презрительно улыбаясь, подал мне свою… И тут я молниеносным движением здоровой левой обхватил его за шею моим любимым «удушающим захватом сбоку». Не ожидавший такой прыти, Горик упал на постель и, хрипя, пытался разжать захват. Но теперь-то его и домкратом нельзя было разжать! Пока он хрипел, я шептал слова, которые слышал как-то от попа в церкви: «А на нечистого, на лукавого, на искусителя — тьфу на него, тьфу на него, тьфу на него, отрекаюсь я от него!»

Шепчу и думаю, чем бы доконать лукавого? И вспоминаю — под кроватью стоит «ночная ваза», которую еще не выносили. Нашарил слабой правой рукой эту «вазу», повернул ослабевшую голову Горика мордой кверху и, пачкая собственное одеяло, залил пахучую жидкость прямо ему в раскрытый от удушья рот.

— Попей, дружок, теперь портвейна «Худшего», не всегда же «Лучшим» баловаться!

Закашлялся Горик, аж посинел весь. Скинул я его с койки, и пополз он прочь, подметая пол пышными усами. И постепенно исчез, как бы растаял в воздухе.

ТРОФИМ

И вот опять я один в палате. Лежу себе на койке в прострации, в голове — сумбур. Никак не могу взять в толк — существовал ли этот Горик вообще или все, что связано с ним, — только моя фантазия? А может, только в больнице меня посетил его призрак, ну а довел меня до этой больницы — реальный человек, плохой, конечно же. Путаясь в этих мыслях, я дотянулся до тумбочки, достал опять пачку седуксена и проглотил три таблетки. Вскоре «словил» кайф, в полусне стали возникать беспорядочные «глюки». И вдруг один из «глюков», а может, это был и не «глюк» вовсе, приобрел очертания моего покойного товарища по спорту — великого штангиста. Это был чемпион мира и Олимпийских игр в среднем весе, знаменитый русский богатырь — Трофим Ломакин. Я познакомился с ним на сборах в Сухуми, о чем уже писал. Трофим как-то по-отечески отнесся ко мне (да и был он почти вдвое старше), как говорят, «курировал» меня, научил многому полезному и интересному в спорте.

Трофим сел на стул рядом с моей кроватью и стал кулаками тереть себе глаза. Мне показалось, что он пьян — это случалось с ним, по крайней мере в Сухуми, частенько.

— Трофим, что с тобой, ты что — плачешь? — удивленно произнес я, не вполне воспринимая реальность происходящего. Только что позорно исчез призрак моего недруга Горика, а тут — снова виденье, теперь моего доброго приятеля. Было отчего крыше поехать!

— Жаль мне тебя, — печально сказал Трофим, — ты же спортсмен, штангист — и лежишь на койке в раскоряку, как дохляк! Что, сдался, врачам поверил? Себе не веришь, а врачам поверил? Да разве понимают они, что такое — штангист, на что он способен? Если их послушать, то и кости, и мышцы наши давно бы загнулись от таких нагрузок! А ты вот с твоим диагнозом только что самого нечистого чуть не удавил до смерти — и продолжаешь считать себя больным? Позор, прибил бы тебя, если бы не считал своим другом!

«Выходит, и Трофим знает про Горика, только откуда?» — удивился я.

Странным было лицо у Трофима — он диковато улыбался, а слезы капали. Таким я его даже не мог себе представить. Он встал, пошатываясь, поднял стул и легко переломил его об колено.

— Вот так и с тобой будет, если ты сдашься! Поверь мне — ты здоров, завтра же выписывайся из этой богадельни и начни тренировки! Тогда будешь жить, а раскиснешь — подохнешь, как слизняк на солнце!

Трофим устало махнул рукой и, шатаясь, вышел в дверь.

Я долго лежал, не решаясь подняться. Голова моя вдруг стала ясной, и появилось огромное желание жить. Вскочив с постели, я включил свет — рядом со мной лежал сломанный стул. Тот, что сломал Трофим. Или я сам на него неловко сел и сломал? — усомнился я. Но покинуть больницу по совету Трофима я решил твердо.

Выйдя из больницы, я пошел консультироваться со «светилами». И вот академик Бадалян, в то время главный невропатолог Москвы, подытожил: «Оставьте работу, отдохните, успокойтесь — может, еще десять лет проживете. Будете работать, нервничать, нагружаться, не дай Бог, пить — и трех лет не протянете!» Каково это услышать спортсмену-штангисту в 38 лет?

И в выборе дальнейшего образа жизни я послушал не академика, а Трофима. Я понял, что Бог послал мне испытание и я должен его выдержать. Устами явившегося мне в воображении Трофима Бог решил помочь мне, видя, что я сдаюсь. И я… стал тренироваться с тяжестями, нагружал больную руку, все повышая вес. Я ни в коем случае не призываю больных инсультом поступать так же! Это смертельно опасно! Но это был мой путь, путь спортсмена-штангиста, видимо, одобренный свыше…

И вот прошло более четверти века. Правой рукой, что висела плетвю, я поднимаю 65 килограммов — это две двухпудовые гири! Двумя руками выжимаю лежа 140 килограммов. Людей, далеких от тяжелой атлетики, призываю не пробовать повторить — это тоже смертельно опасно!

Это не все — в 1993 году я в третий раз женился (конечно же, на Тамаре!), обвенчавшись при этом, чтобы без всяких там шуточек! Вместе с женой плаваем в проруби, а я к тому же люблю пробивать лед головой из-под воды. Это инсультной-то головой! Конечно, если лед не очень толстый, не в середине зимы.

Работу и науку я тоже не бросил, как «советовало светило». Заведую кафедрой, написал за это время около 20 книг, сотни статей, получил много патентов, консультирую иностранные фирмы — от Европы до Австралии. Стал академиком Международной академии экологии.

Вот и подумайте — стоит ли унывать при трудностях, будь это проблемы со здоровьем, бытом, работой, семьей… Будьте мужественны, оптимистичны, не сдавайтесь — и Бог обязательно поможет вам! Может, даже послав вам какого-нибудь доброго призрака, как мне Трофима!

И добрые призраки не перестали являться мне. Один из них даже спас меня от неминуемой, причем весьма мучительной смерти.

ПРИЗРАК-СПАСИТЕЛЬ

Я всю жизнь интересовался пребыванием человека в воде без какого-либо снаряжения. В бассейн любил погружаться «на время» под присмотром кого-нибудь из друзей. Так мог продержаться минут до трех.

Слышал я про рекорды и в пять минут, и в семь, но у меня самого и близко к этому не подходило. После трех минут пребывания под водой меня охватывал страх, начинались судороги, и я уже готов был «пить» воду, а вернее, дышать ею, но успевал выскочить на воздух. Знал я, что пираты своего провинившегося товарища протаскивали за веревку под килем судна. Конечно же, воздуха ему не хватало, он испытывал все смертные муки, нахлебывался воды, говоря попросту, тонул: ну а потом его извлекали из воды и откачивали.

Прочел я где-то, что великий трюкач Гарри Гудини нырял в прорубь со связанными руками и ногами и находился там невероятно долго, поскольку дышал воздухом, накопившимся между водой и льдом в виде больших пузырей. Потом уже, когда я стал «моржом» и заходил довольно далеко под лед, я все искал такие пузыри, чтобы, по примеру Гудини, подышать ими и удивить зевак на берегу.

И, наконец, как-то в начале апреля мне удалось наткнуться подо льдом, метрах в семи от проруби, на довольно солидный пузырь. Обернувшись назад, я ясно увидел столб света в воде, идущий от проруби. День был солнечный, и я решил, что дорогу назад легко найду. Откинув голову, я завел нос в пузырь и, выдохнув брызги воды, осторожно втянул, как мне казалось, воздух. И тотчас в нос ударило тухлыми яйцами — пузырь был с сероводородом, видимо, весной пошло гниение органических останков. В голове потемнело, я рванулся назад, но столба света от проруби не увидел — солнце успело зайти за облако. Делаю десять гребков, а это почти десять метров — проруби нет; я понял, что промахнулся.

Положение создалось аховое, клясть Гудини уже бесполезно, надо что-то решать, воздух на полном исходе. Лед надо мной толщиной сантиметров десять, по нему свободно ходят люди. Глубина — метра полтора, я как бы зажат между льдом и дном. Ну, думаю, хана мне приходит. И обидно так, ведь надо мной люди ходят, жена моя на берегу, но до них ведь не достучишься. Чувствую, скоро наступят судороги, а там темнота в глазах и — вечный покой.

Вдруг в мутноватой воде я вижу белесую, как бы из света сотканную фигуру человека. Пригнувшись под толщей льда, фигура медленно приближалась ко мне, и я узнал в ней черты великого Гудини, столь знакомые по фотографиям. Руки и ноги великого фокусника были связаны толстыми веревками, как в его знаменитом трюке с прорубью, и было непонятно, за счет чего он передвигался в воде. Я заметил только, что сквозь колышущуюся фигуру просвечивался купол льда, находящийся сзади.

«Все, глюки пошли, значит, конец близко», — успел подумать я, но вдруг призрак Гудини чуть присел передо мной, положил связанные на запястьях руки себе на затылок, уперся головой и руками в лед над собой и кивком головы призвал меня сделать то же самое. Я понял, что единственное спасение в создавшейся ситуации только в пробивании льда над головой, и послушно повторил позу призрака.

Упираюсь темечком и давлю что есть силы ногами. Чувствую, что лед прогибается, но не ломается. На берегу в это время была жена, она рассказала потом, что лед «ходуном» ходил. Под водой то преимущество, что вес уравновешен, и к тому же я, как штангист, отжимаю ногами килограммов четыреста. Выдержала бы шея.

Наконец последнее усилие — лед затрещал и пробилось маленькое отверстие, куда мог пройти разве только кулак. Еще одна отчаянная попытка — и голову уже можно просовывать. Что я поспешно и сделал, расцарапав весь лоб, — лед-то острый, как стекло.

Отдышался, глянул — а я по другую сторону проруби — «перелетел», значит. Но теперь-то я уж выверил курс и вынырнул, как положено. Страх прошел быстро, солнечный свет вытравил последние следы только что пережитого кошмара. Но память о добром призраке великого Гудини не исчезла.

Что это было? Галлюцинация обедненного кислородом мозга? Но этот агонизирующий мозг вряд ли сумел бы дать такой дельный совет своему обладателю. Да и потом, разве такое уж редчайшее явление — призрак умершего человека в его стихии, где он страдал и находил спасение?

Во всяком случае «мой» призрак спас мне жизнь, теряемую в таких муках. С тех пор, ломая лед головой каждую весну, и по традиции, и чтобы навык не потерять, я добрым словом поминаю Гарри Гудини и прошу у его духа помощи и защиты в возможных экстремальных ситуациях подо льдом.

Пресса и телевидение не оставили без внимания это мое хобби. Даже во «Времечке» демонстрировали мою «ледокольную» технологию. Но нигде еще я не рассказывал, кто подсказал мне спасительный выход из создавшегося положения, — все равно не поверили бы.

БОЛЬШАЯ ПТИЦА С КАЕМКОЙ НА ШЕЕ

Я уже говорил, что мы с женой моржи, то есть купальщики в проруби. И как-то весной в конце апреля, когда лед на прудах и озерах уже остался только отдельными островками, а прорубь достигла размера бассейна, отправились мы купаться на Красный пруд, что в Измайловском лесопарке. А надо вам сказать, что название свое этот пруд получил из-за того, что в старые времена в нем мясники мыли мясо и вода окрашивалась в цвет крови.

Жена зашла в воду с берега, а я решил прыгнуть с пристани «ласточкой», благо это позволяла «ледовая обстановка». И вот уже на середине пристани услышал я как бы хлопки вертолета. Но при ближайшем рассмотрении «вертолет» оказался громадным гусем, который, подлетев к краю пристани, сел на нее прямо передо мной.

Таких птиц я раньше не видел. Гусь, или какое-то подобие его, был как гриф, с совершенно лысой головой. Грязно-белые перья его были мокры и сваляны, совсем как шерсть у больного животного. А на толстой, с руку толщиной шее чудо-гуся была видна синяя каемка. Гусь глядел прямо мне в лицо сощуренными глазами-щелочками, из которых виднелась белесая муть глазных яблок. Нос у птицы был грязно-серого цвета, короткий и толстый, переходящий в лоб.

Поглядев на меня с полминуты, гусь поднял крылья и, вытянув их вперед, как руки, пошел на меня. Мне вспомнился фильм «Вий», когда мертвая панночка шла таким же образом на перепуганного Хому Брута. Подойдя ко мне вплотную, гусь уставился на мой серебряный нагрудный крестик, благо голова его была как раз на этом уровне. Клюв птицы приоткрылся, издал тихое, угрожающее шипение и попытался схватить крестик. Я отступил, гусь наступал на меня, щипая меня за грудь клювом, но не попадая в крестик. Отступая, я оступился на мокрой пристани и упал на спину. На какое-то мгновенье я увидел страшную голову над своим лицом, его полуоткрытый клюв почти касался моего носа, а мутные белесые глазницы казались слепыми. Грязно-синяя каемка на шее гуся будто была выдавлена на мохнатых, свалявшихся перьях.

Я в ужасе закрыл глаза, боясь, что страшный зверь клюнет меня в лицо, и раскрыл их, когда услышал уже знакомые «вертолетные» хлопки. Птица, хлопая крыльями, уже улетала прочь.

Оправившись немного от неприятного и непонятного инцидента, я решил все-таки прыгнуть в воду. Подойдя к краю пристани и изготовившись, я заглянул в черную глубину и… к ужасу своему разглядел в ней голову человека и его расставленные руки. Это был утопленник, зависший где-то в полуметре от поверхности воды, и я чуть было не врезался в него в своем прыжке.

Я кликнул людей, на пристани собралась толпа. Сбегали к телефону, позвали милицию. Пока милиционер со следователем подъехали, тело выплыло почти на поверхность. Тщетно пытался следователь уговорить меня и других моржей помочь ему вытащить утопленника — мы в ужасе разбежались. Следователь надел болотные сапоги и с помощью милиционера длинным сучком подогнал мертвое тело к берегу. Вытащив утопленника на берег, они положили его на спину и начали раздевать.

Это был мужчина лет пятидесяти с лицом, заросшим короткой седой щетиной. Нос его, серый и крупный, щелочки глаз, в которых виднеласьлишь белесая муть, даже седая щетина, мокрая и свалявшаяся, придавали утопленнику удивительную схожесть со страшной и нелепой птицей, которая так неожиданно появилась и исчезла. Но когда я увидел синюю, как бы вдавленную каемку на шее мертвеца, совсем как у той птицы, то содрогнулся от суеверного страха.

— Гляди, удавили! — воскликнул следователь, обращаясь к милиционеру, — а потом в прорубь, под лед спустили. Тело пробыло там до весны, а когда лед растаял, всплыло…

Я больше не слушал. Отвернувшись от ужасной картины на берегу, отошел от пристани, нашел жену, и мы молча пошли домой.

Откуда появилась эта страшная птица? Что она хотела от меня? То ли отгоняла от края пристани, чтобы я не врезался в прыжке в утопленника. То ли в какой-то бессильной злобе напала на меня, и крестик помешал ей клюнуть меня в лицо. То ли это была мятущаяся душа покойного, желающая что-то поведать живым людям, но так и не сумевшая это сделать.

А синяя каемка на ее шее до сих пор стоит у меня в глазах, и я каждый раз вспоминаю этот странный неприятный случай, когда купаюсь в Красном пруду.

НЕВЕРОЯТНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

— Чувствую я, будто на меня кто-то налег сверху и придавил так, что я ни крикнуть не в силах, ни вздохнуть. Задыхаюсь, пытаюсь сбросить с себя этот груз, но не могу. Наконец я, собрав последние силы, выкрикнула что-то бранное, непристойное и… груз свалился с груди. Открываю глаза — никого нет, но в оконном проеме стоит человеческая тень. Этаж-то второй, таких высоких людей не бывает. Ругнулась еще — тень исчезла… И так почти каждую ночь…

Эту историю рассказала мне приятельница, молодая хозяйка квартиры, куда я пришел в гости. Я неловко чувствовал себя, ерзал на стуле, пытался перевести разговор на другую тему, смотрел на часы, но приятельница была непреклонна. Она, во что бы то ни стало, решила докопаться, что же это такое лежало у нее на груди, а при нецензурных криках пропадало. Она, видите ли, считала, что если я профессор, то все знаю и могу ей растолковать.

— Понимаешь ли, — пытался я объяснить ей, — такое часто бывает, особенно у тонких нервических натур. Я эти жалобы слышал от многих людей, и преимущественно от женщин. Это оказывалось или апное (форма сильного храпа, вызывающая временную остановку дыхания)…

— Какое апное, ты меня обижаешь, ты что, полагаешь, я могу храпеть, как извозчик? На меня действительно давила какая-то тяжесть, эта тяжесть с меня свалилась, а потом она смотрела на меня в окно и боялась брани… А ты — апное! Вот проверил бы сам, как друг моей семьи, да я считаю, что и мой тоже…

Приятельница в то время еще была незамужней и жила одна в большой квартире, жена же моя была в отъезде, в принципе препятствий к эксперименту не было. А заодно можно было бы не ехать домой, на ночь глядя.

Чтобы доказать, что никакой тяжести у моей подруги на груди не лежало, я задумал тонкий опыт. Но так, чтобы сама подопытная об этом не знала. И пока она возилась на кухне с чаем, я нашел в кладовке пенопластовую коробку из-под магнитофона и воткнул в нее сверху полдюжины вязальных спиц, найденных там же. Незаметно положил этот прибор под кровать подруги в районе груди, благо конструкция кровати и упругость ее сетки позволяли это сделать. Когда хозяйка зашла в комнату, я попросил ее улечься на кровать и показать, где примерно находилась пресловутая тяжесть. Воспроизвела она всю сцену избавления от тяжести, включая нецензурщину, вскакивание с кровати и наблюдение за тенью в окне. Дальше был чай, а когда хозяйка снова вышла мыть посуду, я извлек свой пенопластовый прибор и пилкой для ногтей отметил глубину, на которую спицы погрузились в пенопласт под тяжестью подопытной. Суть эксперимента заключалась в том, что если на женщину надавит сверху какая-нибудь тяжесть, то это неминуемо отразится на глубине погружения спиц в пенопласт. По секрету скажу вам, что такой прибор был опробован мной еще в молодости на проверке верности любимых подруг в мое отсутствие и показал достаточную точность. Я пошел спать в отведенную мне комнату, а приятельница расположилась в своей. Заснуть я никак не мог — непривычная постель, чужая комната…

Часа в три ночи я услышал приглушенные стоны в соседней комнате, а когда дело дошло до нецензурщины, уже был там. В свете фонарей с улицы я увидел матюгающуюся приятельницу, лежащую на спине и пытающуюся сбросить кого-то с груди. Я почувствовал, что она прикладывала к этому «кому-то» немалую силу, и когда, наконец, этот «кто-то» был сброшен, то я заметил, что «он» хоть и хорошо виден не был, но и абсолютно прозрачным не выглядел. Просто воздух в том месте, где находился «он», был как-то гуще и темнее обычного. Покрутившись по комнате, «он» метнулся к окну и исчез сквозь стекла. Несколько мгновений я видел размытую тень в окне, благо фонарь на улице был как раз напротив него. Зажгли свет, приятельница, всхлипывая, стала приводить себя в порядок, а я, не теряя времени, извлек пенопластовый измеритель из-под койки перепуганной женщины и посмотрел на спицы. Они оказались погруженными в пенопласт сантиметра на три глубже, чем только от веса подопытной! Последующие измерения показали, что это соответствовало дополнительному весу около пятидесяти килограммов!

Конечно же, на погружение спиц повлияла динамика ерзанья и подскакивания на кровати, но даже если я ошибся вдвое, то все равно вес получился приличный!

Хозяйка ничуть не удивилась этому результату, но я-то, я, считающий себя противником всего трансцендентного, или попросту — чертовщины, сейчас «по-научному» взвесил беса, призрака, инопланетянина или кого-то там еще, формально не существующего…

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК

А теперь — о призраке или привидении, названном поэтом Есениным «черным человеком». Мне тоже повезло, а может, напротив, — не повезло его увидеть. И вот как это случилось.

Испытал я как-то сильный стресс: мать моей первой Тамары «застукала» меня со своей уже замужней дочерью у нее в квартире рано утром, когда мы даже одеться-то не успели. Случился страшный скандал с истериками, после чего я стал панически бояться таких «разоблачений». Уж лучше это был бы сам муж — он уже стал моим приятелем, с ним как-нибудь договорились бы, без истерик во всяком случае. Беда не пришла одна — жена моя Лиля, неожиданно приехав в Москву, также застала нас с Тамарой, на сей раз в моей комнате в общежитии. Опять же последовал скандал, и мы с Тамарой вынуждены были расстаться. Приехала жена в середине декабря и тут же увезла меня в Тбилиси. Во-первых, Новый год приближался и она хотела встретить его со мной. А во-вторых, обнаружилась причина и посущественней.

Дело в том, что «разоблачение» меня в квартире Тамары, а главное — внезапный приезд жены и мой позорный разрыв с любимой женщиной так подействовали на мою психику, что я перестал спать. Сосед Вадим милостиво уступил нам комнату, перебравшись в другое — «культурное» общежитие (куда ранее перешли жить наши аспиранты), где так и остался в дальнейшем.

Но, несмотря на «комфорт», сон ко мне не шел. Я был слишком возбужден, в голову лезли нездоровые мысли; я лежал с открытыми глазами и мучился. Потом решил встать и хоть почитать что-нибудь полезное для диссертации. Выпил кофе, чтобы взбодриться и позаниматься «теорией» до утра.

День прошел как-то сумбурно — я с утра сбегал за выпивкой, познакомил жену с моими друзьями-собутыльниками — Серафимом и Лукьянычем; мы погуляли немного по заснеженному институтскому городку, а вечером выпили снова. Чтобы заснуть, я «поддал» как следует. Но сон снова не шел ко мне.

Тогда я поднажал на кофе, чтобы добиться какой-нибудь определенности. Но так как после кофе я протрезвел полностью, то опять принялся за водку. И к своему ужасу заметил, что не пьянею. Я выпил все, что было, но в голове — хрустальная чистота. И я стал понимать, что это все не просто так, а меня травят. Подсыпают, подливают мне в кофе и в водку какую-то отраву, а потом исчезают. Выбегают из комнаты, как тени, и ходят под окном. Ждут, когда я отвернусь или выйду в туалет, чтобы снова забежать ко мне и сделать подлость. Ну, погодите, я вам покажу!

Был уже восьмой час утра. В окно было видно, как по снегу в сумерках пробежали какие-то серые тени; они иногда оборачивались и злобно скалились на меня.

«Обложили кругом, сволочи!» — подумал я, и осторожно, чтобы не разбудить жену, достал из тумбочки мой огромный пистолет. Положив на подоконник коробку с патронами, я вставил один из них в ствол. Закрыл затвор и, открыв окно, прицелился в одну из теней на улице. Гулко прозвучал выстрел. Тень молча рванулась и исчезла. Я перезарядил пистолет и выстрелил в другую тень, которая тоже безмолвно ускользнула.

«Вот гады, пуля не берет — значит нечистые! — мелькнуло вголове, — что же делать?» Обернувшись, я увидел бледное лицо жены позади себя, а в глубине комнаты, прямо на нашей кровати, я заметил нечто такое, чего не могу забыть и по сей день. Это нечто (или некто) оказалось коротышкой, похожим на большое толстое полено, стоявшее в изголовье. Полено было как бы обтянуто черной замшей, мягкой и нежной, а в верхней части его горели зеленым фосфоресцирующим светом большие глаза. Глаза были спокойными и уверенными, и сам «он» стоял твердо, как забетонированный столб.

«А вот и главный!» — покрывшись холодным потом, подумал я и, глядя «главному» в глаза, не раздумывая, выстрелил в него. «Главный» и не пошевелился.

Тогда я в ужасе швырнул в него пистолет и со звериным ревом кинулся на «главного». Я кусал его, рвал на части, а он спокойно и уверенно продолжал смотреть мне в глаза. В комнате вдруг зажгли свет, и я почувствовал, что меня крепко держат за руки. Я рванулся, куснул кого-то, а потом вдруг увидел, что меня держат соседи по общежитию. Лиля трясла меня за плечи и что-то кричала, вся в слезах.

Увидев, что я пришел в себя, меня отпустили. Я сел на кровать и оглянулся на изголовье. Там было пусто.

— А где главный? — спросил я.

Меня снова схватили. Так продержали меня, уже не помню сколько. Кто-то успел вызвать «скорую помощь», как я понял, с психиатрическим уклоном. В комнату вошли два здоровых мужика в белых халатах, сделали мне укол в вену. Я не сопротивлялся, так как начал понимать неадекватность своего поведения. Вкололи мне, как я узнал позже, аминазин.

С этим препаратом я встретился еще раз гораздо позже, и действие его я никогда не забуду. При полном сознании я почти не мог шевелиться. Состояние было каку животного, тигра, там, или медведя, в которого стрельнули обездвиживающей пулей; по крайней мере, как это показывают по телевизору.

Мужики подхватили меня под руки и снесли вниз. Усадили, вернее, уложили в машину типа УАЗика, жену посадили рядом, и мы поехали. Минут через сорок (я понял, что мы ехали не в Москву, а в пригород) меня выволокли и затащили в красное кирпичное двухэтажное здание. Немного посидели в коридоре, а потом завели в комнату врача.

К тому времени я уже соображать начал хорошо, но двигался с трудом. С врачом старался говорить с юмором: перепили, дескать, и я решил попугать друзей игрушечным пистолетом. А соседи приняли всерьез, ворвались в комнату, схватили и ребят этих вызвали.

— Ну, виноват я, но не в тюрьму же сажать из-за этого! — заключил я.

— За хулиганство можно и в тюрьму, — устало ответил врач и проверил мои реакции.

— Что это мне вкололи ребята? — успел спросить я врача. — Сильная вещь, первый раз встречаю!

— Будешь буянить, встретишь еще раз! — сердито ответил врач и, взглянув в какую-то бумажку, сказал: «Аминазин, три кубика двух с половиной процентного раствора с глюкозой — внутривенно!».

— А-а — ответил я, — запомню, может, пригодится!

Меня отпустили под честное слово жены, что она первое время не оставит меня одного. Она ответила, что сегодня же отвезет меня домой в Тбилиси.

— Вот так будет лучше! — с облегчением сказал врач.

Лиля остановила такси и отвезла меня в «Пожарку». Собрала вещи, и мы поехали на Курский вокзал. Долго стояли в очереди, но сум ели-таки взять билеты на вечерний поезд на Тбилиси — нам продали разбронированные билеты. Стоили тогда билеты сущий пустяк, сейчас электрички дороже!

Ехали в плацкартном вагоне, я преимущественно спал, отсыпаясь за две бессонные ночи.

Про случай со мной договорились никому не говорить. Я понял и хорошо запомнил, что же это такое — «белая горячка», никому не советую повторять мой опыт! Даже если очень захочется познакомиться с «черным человеком»!

Надо сказать, что мой «черный человек» оказался как-то подобрее, или посимпатичнее, что ли, чем есенинский. И терпеливее, и не болтает лишнего. Мне, конечно же, повезло в этом больше, чем Есенину!

СЕКСУАЛЬНЫЕ ТАИНСТВЕННОСТИ

Любовь и секс — это само по себе уже удивительно и таинственно. Есть люди, начисто лишенные сексуального влечения, встречались такие и среди великих ученых. Не буду называть имена, так как слишком уважаю их, особенно самого великого механика «всех времен и народов». Так вот ему приписывают такое «гениальное» определение сексуального действа: «куча смешных и нелепых движений».

Но если миллионы и миллиарды людей считают любовь и секс чем-то обыденным, стандартным, то меньший, я бы сказал, пикантный, контингент проявляет себя в этом нестандартно. А высшую степень такой нестандартности или необычности впору назвать «таинственностью».

В любимой книге небезызвестного Васисуалия Лоханкина (да что скрывать — и моей тоже!) «Мужчина и женщина» (СПБ: т-во «Просвещение», 1911), во втором ее томе есть глава «Болезненные проявления полового влечения». Написал ее приват-доцент доктор барон Альбрехт фон Нотхафт, что из Мюнхена — большой «спец» по разврату, я вам доложу! Как жаль, что такие грамотные и интересные люди уходят из жизни, как и все мы грешные! Мне так бы хотелось, хоть кратенько, но побеседовать с этим умудренным научным опытом бароном, обменяться, что ли, мнениями, а может, и поговорить по душам о любимой нами обоими науке. Как профессору с приват-доцентом! Но, увы…

Так вот, в этой главе описаны самые различные случаи отклонений сексуальных влечений от нормы (я бы добавил — от скукотищи!). Случаи, начиная от комических и заканчивая тошнотворными, со всеми промежуточными.

К комическим можно отнести, например, такой, когда добропорядочная жена перед половым актом с бюргером-мужем надевала на голову парик, который муж во время оргазма с воплями раздирал в клочья. Конечно же, спаривалась эта немецкая семья нечасто, без нашего русского размаха, а то париков-то на все половые акты не напасешься! Парики-то всегда были дороги!

К тошнотворным же случаям можно отнести описанный на странице 519 упомянутой книги случай, когда некий русский (как про что-нибудь непотребное, так опять — русский!) купец бродил по борделям с пивной кружкой в руках. Там он просил бордельных работниц, или, простите, — проституток, кого за деньги, а кого — так, плевать ему в эту кружку. А по мере наполнения ее использовал полученную жидкость в качестве пенистого пива, то есть выпивал. Вот бы такую антирекламу пива — да по телевизору! Вмиг бы половина любителей пива отсеялась! Я пробовал зачитывать эту 519 страницу перед пивными алкоголиками, так они после этого без рвотных позывов на пиво смотреть не могли.

Вообще я бы очень рекомендовал всем половозрелым прочитать эту главу, а если есть время, то и весь том второй этой замечательной книги, а еще лучше — все три тома! Ваш покорный слуга учился грамоте по этой книге, и не думайте, что сексуальной грамоте, а обычной. Потому что он обнаружил свою любимую книгу в манящем золотом переплете в родительском шкафу еще в шесть лет и до сих пор не может от нее оторваться! Выражаясь современным языком — «на ней отрывается»!

Я привел эти сведения для того, чтобы читатель не принял автора за простодушного дилетанта в рассматриваемом тонком вопросе. К разряду сексуальных таинственностей я здесь отнес такие случаи, которые или не описаны в соответствующей литературе вообще, или описаны, но частично, я бы сказал, неполно.

Приведу пример. Пигмалионизм, или сексуальное влечение к художественным произведениям, главным образом статуям, описан подробно даже в цитированной выше книге приват-доцентом Альбрехтом фон Нотхафтом. Но вот про любовь, настоящую духовную и чувственную любовь к надувной резиновой кукле, лично я подробно и на русском языке нигде не встречал. Про то, что с такими куклами, а в последнее время и с силиконовыми роботами, сексуально озабоченные люди живут, как, простите, нормальные особи с женами, — читал, и много. А вот про любовь к надувной кукле, любовь с душевными переживаниями и смертельной ревностью, с «убийством» этой куклы — что-то не приходилось! Хотя не сомневаюсь, что таковое встречалось и неоднократно. Жизнь богаче любых фантазий!

А последующие истории и вообще невероятны, их вполне можно считать некими загадками.

Что ж, перейдем к делу.

МУСЯ

На одной из пьянок в общежитии «Пожарка» я подружился с бывшим аспирантом, который потом каким-то образом женился на англичанке и уехал за кордон. Имущество свое он распродал, но оставалось у него нечто такое, что и выбрасывать было жалко, и продавать опасно. А это «нечто» было надувной резиновой бабой, невесть как попавшей из-за кордона к моему другу. Сам хозяин говорил, что его приятель-дипломат привез для смеха и подарил ему. Муляж женщины верой-правдой служил ему женой вплоть до законного брака с англичанкой, а теперь надлежало им расстаться. Ну, хозяин и подарил ее мне, будучи уверен, что я не разболтаю секрета, по крайней мере, до его отъезда.

— Дарю, — говорит, — именно тебе, потому что уверен — ты, как джентльмен, не будешь над ней издеваться, а используешь по делу, честно и без особого разврату…

Что ж, я обещал, что особого разврата не будет, сложил бабу, завернул ее в куртку и принес домой — в общежитие. Спросят: откуда — что я скажу? Да и потом пойдет слух по аспирантуре — еще выгонят. Поэтому пользовался я моей надувной бабой, только когда был уверен, что Вадим, сосед по комнате, ушел надолго. Кроме уборщицы, никто комнату отпирать не мог. Да и уборщица Маша уже относилась ко мне иначе.

Я уже говорил, что у меня был старый большой пневматический пистолет, которым я иногда забавлялся. Позже я его переделал под однозарядный мелкокалиберный, а еще позже продал Вадиму. А пока он у меня лежал в тумбе.

Как-то я забыл его спрятать на ночь, и он остался лежать на тумбочке. А тут с утра заходит крикливая Маша и начинает шуровать шваброй по ножкам кроватей. По своей стервозности, разумеется. Я лежу, притворяюсь крепко спящим. Маша заметила пистолет, перестала махать шваброй, спрашивает у Вадима, что, дескать, это? Она уважала Вадима, считалась с ним, так как он был уже «в годах» и не такой охламон, как я. И тут Вадим проявил талант артиста.

— Тсс, Маша! — он приставил палец к губам, — подойди сюда, тебе лучше знать обо всем, чтобы не проколоться. Как ты думаешь, кто он такой? Почему ему все с рук сходит? Почему его институтское начальство само сюда подселило? Так знай, что он — оперативный сотрудник КГБ, капитан, но в штатском. Он слушает, кто что говорит, и записывает. Магнитофон у него видела? То-то же! А вчера он ночью с задания пришел, уставший, говорит, что пару шпионов пристрелить пришлось. Почистил, смазал пистолет и вот забыл на тумбочке. Принял снотворное, так до полудня спать будет. Ты, Маша, по утрам лучше дергай за дверь, если открыта — заходи, убирай, а если заперта, лучше не беспокой его, пусть отдыхает. Чего тебе хорошую работу терять? А я — его старый друг, он меня не трогает…

Спасибо Вадиму, Маша перестала шваркать шваброй по ножкам кроватей, не заходила утром, пока я спал, да и здороваться стала совсем по-другому — с поклоном. А я, как ни в чем не бывало, нет-нет да и спрошу ее:

— Ну как, Маша, что говорят в конторе? Жрать-то ведь нечего, ничего не купишь в магазинах, аплатят — гроши, не так ли? — и сверлю ее глазами.

— Нет, что вы (на «вы» перешла, подхалимка!), это все временные трудности, мы властям нашим верим и любим их!

Да и Вадим остался не в накладе — он тоже любил по утрам поспать.

Итак, возвращаюсь к моей надувной подруге, которую назвал я ласковым именем «Муся». Сперва я пользовался ею просто из любопытства. Надувал ее то сильнее, то слабее, исследовал все ее явные и скрытые возможности. Надо отдать должное создателям этой прелести — потрудились они на славу и знание вопроса проявили изрядное.

Теперь продают каких-то надувных уродин — от взгляда на них импотентом можно заделаться. А моя Муся была красавицей — все было продумано, все было натурально — ни швов не видно, ни клапанов. Максимум натуральности — каждый пальчик отдельно, кожа — бархатистая, как настоящая. Краски, правда, кое-где пооблезли, на сосках, например. Чувствовалось, что они раньше были коричневыми, а теперь облезли до белизны. Сосал, что ли, их ее бывший «муж»? Ротик приоткрыт чуть-чуть, не разинут настежь, как у современных чучел. И зубки белые (мягкие, правда!), чуть-чуть виднеются. Глазки полузакрыты, не смотрят нагло прямо в рот! Ну просто не кукла, а Мона Лиза!

Постепенно я стал чувствовать к Мусе привязанность, разговаривал с ней, а за лето успел даже полюбить ее. Да, да, как настоящую женщину. Как молчаливую, скромную, покорную, верную жену! Таких и в жизни-то не бывает! Возвращаясь домой, я тут же нащупывал ее в тумбочке. Надувая, придирчиво осматривал ее и принюхивался — не прикасался ли к ней кто другой. Понемногу я прекратил заниматься с Мусей излишествами, ну разве только по сильной пьяни. Нежно целовал ее после надувания, ласкал, как живую бабу.

Наступила на меня болезнь, называемая «пигмалионизмом», по имени скульптора Пигмалиона, влюбившегося в свое создание. Да я уже и на живых-то баб перестал смотреть, быстрее бы домой, к моей родной Мусе. Теперь я понял, почему сейчас таких уродин надувных выпускают — чтобы не влюблялись!

Чувствую, что крыша моя едет, причем с ускорением. Подарить Мусю другому — никогда! Чтобы ее коснулась рука или (о, ужас!) какая-нибудь другая часть тела чужого человека — ни в жисть!

И решил я ее «убить». Пусть ни мне, ни другому! А оставаться с ней — тоже невозможно, с ума схожу, в натуре! Надул я ее, поцеловал во все любимые места, попросил прощения, и ножом кухонным — пырь, пырь! Муся засвистела, задергалась, сникла и опала. Я завернул ее в газеты и, озираясь, как натуральный убийца, вынес «тело» на кухню. Там никого не было, угольная печь пылала.

«Крематорий!» — грустно улыбнулся я и засунул свернутое тельце убитой Муси в дверцу печи. Печь заполыхала, разнесся запах горелой резины. В моей душе творилось что-то ненормальное — я плакал, как по человеку, а ведь, по сути, горела-то резиновая камера.

А скульптура Галатеи — не кусок камня ли? А человек — не химические ли элементы, собранные в известной пропорции? Если же главное — душа, то почему она не может быть в статуе, картине, кукле? Так как в то время я был гораздо менее подкован в этих вопросах, чем сейчас, то не нашел ничего лучшего, чем пойти в магазин, купить бутылку и нажраться — напиться то есть.

Магия Муси прошла быстро, но даже сейчас, когда вспоминаю эти «пырь, пырь!» ножом, этот свист воздуха и полузакрытые, укоризненные глаза Муси, волосы на теле шевелятся.

Даже не знаю, хорошо было бы или нет, если бы моя Муся ожила, как пигмалионовская Галатея. Наверно, сначала я был бы просто счастлив, но кончилось бы все, безусловно, плохо. Потому что ненатурально это — любить даже ожившую, но статую, пусть даже надувную куклу. А какой у нее окажется нрав, характер? Не будет ли у нее вредных привычек? Нет, лучше иметь дело с натуральной бабой, пусть даже с плохим характером и вредными привычками. Надежнее как-то!

МЕРИЛИН МОНРО

В 1973 году я защитил в Москве докторскую диссертацию и вернулся к себе в Курск, где работал в Политехническом институте заведующим кафедрой теоретической механики. Там меня встретили как героя — во всем Курске, с его четырьмя вузами, было всего пять докторов наук и все — старцы. А у меня — возраст Христа! Женщины с восхищением смотрели на молодого доктора наук, вызывая негодование жены.

А как раз в этот период я неожиданно увлекся, как сейчас говорят, «секс-символом» мировой величины — артисткой Мерилин Монро, или Нормой Бейкер по паспорту. Я даже не столько смотрел фильмы с ее участием (где их было взять в то время?), как читал про нее, про ее удивительную карьеру, пристально разглядывал ее фотографии. Особенно через лупу, когда фотографии как бы оживают (попробуйте и убедитесь!). И я постепенно влюбился в Мерилин, хотя знал, что ее давно нет в живых. Я знал, что есть такая патология — влюбляться в кумиров, эта патология «прилипла» и ко мне.

Часто, запершись в своем служебном кабинете, я раскладывал, как пасьянс, на столе фотографии моего кумира и любовался красивейшей женщиной мира. Я мечтал, чтобы и Мерилин полюбила бы меня так же, как я — ее, и была бы верной мне — я ведь так ревновал ее! Хотя, повторяю, я отчетливо представлял, что моего кумира в этом мире уже нет. Но ведь и Петрарка знал о том, что его Лауры тоже нет на свете, но тем не менее…

По ночам я зажмуривал глаза, представлял себе улыбающуюся Мерилин и настойчиво посылал ей сигналы:

— Мерилин, дорогая, люби меня, ты же знаешь, как я сохну по тебе, полюби же и ты меня, где бы ты ни была! Люби только меня одного, прошу тебя, будь верной мне, только мне! Я так бы хотел надеть на тебя «пояс верности», чтобы ты была только моей!

Вот в таком нездорово-влюбленном состоянии я и пребывал, когда произошло удивительное событие. Стою я как-то у расписания экзаменов второго курса вечернего факультета, ищу свои группы и чувствую, что меня толкают локтем в бок. Оборачиваюсь и замираю от неожиданности — толкает меня улыбающаяся голубоглазая красавица лет двадцати, вылитая Мерилин Монро.

— Ты из какой группы, что-то не припоминаю тебя такого! — обращается ко мне Мерилин, а так как я молчу, продолжает: — Чего, язык проглотил, что ли?

— Боже, Мерилин, неужели это ты? — только и вымолвил я.

Глаза девушки внимательно осмотрели меня и, видимо, осмотром остались довольны.

— Трепач! — весело заметила она и медленно, покачивая бедрами, пошла прочь от расписания, видимо, рассчитывая, что я пойду за ней, но я остался на месте. Остолбенел — так это называется.

— Ладно, на лекциях встретимся! — обернувшись, сказала мне Мерилин.

И мы встретились. Но не на лекциях, а в тот же день — в пятницу вечером у железнодорожной билетной кассы, где я стоял в «голове» огромной очереди. Мерилин узнала меня и бросилась на шею.

— Вот ты где, дорогой, еле нашла тебя! — целуя в щеку, радостно щебечет она. А тихо на ушко: — Возьми мне билет на Москву!

Я все понял — не хочет в очереди стоять! И озорной план вдруг созрел у меня в голове. Я взял два билета в купе международного вагона и подошел к стоящей поодаль студентке.

— Взял, отправление через полчаса, мы — в одном купе, — радостно сообщил я ей. Она полезла в кошелек за деньгами, но я попросил спрятать деньги: — В следующий раз ты мне возьмешь!

В портфеле у меня была бутылка душистого вина «Кокур», предназначенного для встречи в Москве с моей любимой женщиной — Тамарой, по отчеству Ивановной. Но оказалось, что бутылка все-таки пошла по ее прямому назначению. Мерилин Монро тоже оказалась… Тамарой! «Что, имен больше нет, что ли?» — поразился я. Но, узнав ее имя, решил не сдаваться и идти до победного конца.

Томочка (так я стал ее сразу же называть) удивилась, когда мы подошли к международному вагону, и это удивление усилилось, когда она узнала, что в этом вагоне удобные двухместные купе. Оказавшись со мной вдвоем, она немного утратила браваду, стала тихой и скромной. Но «Кокур» все поставил на свои места.

Томочка осмелела, язык у нее развязался и она рассказала, что работает секретарем у главного инженера Курского завода тракторных запчастей и встречается с ним. Сейчас едет к нему в Москву.

— Он боится даже ехать вместе со мной, а в Курске мы и не встречаемся, так как он женат и она работает в обкоме партии. Дрожит, как цуцик, перед ней! — с великолепным презрением высказалась Томочка. — Старый, пятьдесят лет ему, но кобель еще тот, — вздохнула девушка, — а откажешь — ищи другую работу! А так и отпускает, когда надо, и премии выписывает…

Я вспомнил, что знаком с этим человеком — мы не раз ходили в баню одной компанией. Зовут его Василием Митрофановичем. Васей. Это мрачный, замкнутый тип, страшный матерщинник. Однажды он помогал мне в изготовлении какого-то стенда на его заводе и при мне ругал проштрафившегося начальника цеха:

— Ты… твою мать, почему хороший завод позоришь? Да я тебя…!

Мне нравилось, что он суров с подчиненным, так как это было в моих интересах. Но столкнуться с ним как с соперником по любви мне не хотелось бы, от мата ведь не отмоешься…

Мы выпили еще, и я решился поцеловать Томочку. Она с охотой позволила мне сделать это и отвечала на поцелуй всем телом. Мы провели хорошую ночь и были довольны друг другом. Обратно договорились ехать тоже вместе. Она дала мне свой телефон, я же наврал, что у меня телефона нет.

В поезде Томочка рассказала мне удивительные вещи. Например, что ей стал сниться по ночам один и тот же сон: мужчина, похожий на меня, постоянно говорит ей о своей любви и умоляет полюбить его тоже. Это, видимо, происходило синхронно с моими ночными любовными «посылами» Мерилин, только доходили эти «посылы», за отсутствием самой Мерилин в этом мире, до ее «двойника» — Томочки.

Наверно, существовали и другие женщины, похожие на Мерилин, но, видимо, ближайшей по расстоянию оказалась именно она. Во время своих «посылов» я мысленно представлял себе образ Мерилин, и каким-то телепатическим образом они передались территориально ближайшей женщине, соответствующей этому образу. Больше я никакого другого внятного объяснения дать этому феномену не могу.

И когда Томочка-Мерилин увидела меня у расписания, то узнала во мне того мужчину из ее снов. Но представляла она меня не студентом-вечерником, рабочим завода тракторных запчастей (как я ей отрекомендовался), а значительным, авторитетным человеком. Так она прямо и заявила мне.

Кое-как я пережил субботу и воскресенье с Тамарой Ивановной, которая не могла не заметить перемены во мне, а обратный путь в Курск провел опять с моей Мерилин.

Мы стали встречаться с Томочкой и в Курске на квартире у моего приятеля. Я любил ее как ожившую Мерилин и даже звал ее «Мэри». Она же, не вполне освоив мое трудное имя, называла меня просто «Котя». Я чувствовал, что она любит меня нежно и чувственно.

А в начале семестра мы неожиданно встретились у входа в поточную аудиторию.

— Привет! — крикнула Томочка и кинулась мне на шею.

Студенты странно посмотрели на нас, а я не знал, как себя и повести. Кивнув ей, я быстро занял место у доски, а она, ошарашенная, села на передний ряд. Я начал лекцию. В перерыве она подошла ко мне и спросила:

— Теперь тебя на «вы» называть? Зачем наврал, что студент?

Мне ответить было нечего.

— Я позвоню тебе! — тихо сказал я и отошел в сторону.

Узнав, что я ее преподаватель («молодой доктор наук», как меня называли в институте) Томочка «зауважала» меня еще больше.

Примерно раз в месяц по пятницам она ездила в Москву на встречу со своим «старцем» Васей. Он останавливался у своего друга, и Томочка приезжала туда. А сопровождал ее туда и провожал обратно в двухместном купе, конечно же, я.

И если «старец» боялся встречаться со своей юной пассией в Курске, то я не был таким трусом. Иногда, хотя бы раз в неделю, я уговаривал Томочку прогулять занятия и встретиться со мной у моего приятеля. Этот приятель, преподаватель с моей кафедры, жил у своей подруги, а его однокомнатная квартира пустовала. Вот он и давал мне ключи от нее.

Конечно же, в «маленьком» Курске все тут же стало всем известно. Всем, кроме моей жены Лили, хотя я этого боялся далеко не в той степени, как наш Митрофаныч. А тут вдруг мне — «повестка» в баню.

Периодически, по той или иной причине — дня рождения, повышения, выхода в отпуск, праздников — наша компания ходила в баню. В компанию кроме меня входили наш проректор, пара-тройка заведующих кафедрами, инструктор обкома партии и Митрофаныч.

С некоторым страхом я пожимал руку Митрофанычу. Но тот ничем себя не выдал. Мы парились, делали массаж друг другу, выпивали пиво и кое-что покрепче, и у меня уже отлегло от души. Но тут я, в свой черед, лег на каменное ложе для массажа и меня взялся массировать Митрофаныч. Спину он мне промассировал нормально, и я перевернулся лицом к нему. Он промассировал ноги, подобрался к животу, груди, шее. И вдруг я чувствую быстрый зажим горла. Руки тут же разжались, но через пару секунд опять сдавили мне горло.

— Вась, ты что, оборзел, что ли? — тихо спросил я его.

— Брось Тамару! — так же тихо, но зловещим тоном ответил мне «старец», — ты же, гад, женат!

— От такого слышу, — шепчу я ему, — ты сам, что ли, холостой?

Так мы во время массажа и не договорились. Но потом, когда мы «врезали» еще по «ершу», я отвел «старца» подальше и «промыл ему мозги».

— Слушай, Вася, ты что хочешь, чтобы девчонка была только с тобой, ты же ее отца старше! Другое дело, если вы поженитесь, но этим же и не пахнет! Да и встречаетесь вы нечасто, это не жизнь. Я — твой спаситель, если ты что-то понимаешь.

Я вакуум в ее жизни заполняю. А ведь его может заполнить ее ровесник, жених, и тогда хана тебе! Ты мне водку должен ставить за то, что я сохраняю сложившийся статус-кво. Перевести на русский?

Митрофаныч молча выслушал меня и вздохнул.

— Люблю я ее, не знаю, что и делать! Убил бы жену, но греха боюсь, а развестись не могу — она же меня раздавит. Что мне делать? — этот суровый и некрасивый, как граф Жоффрей из «Анжелики», человек тихо заплакал.

— Вась, твою мать, прекрати, люди увидят! — испуганно уговаривал его я. — Хочешь, брошу ее, если это надо! («Не дождешься, хрыч старый!» — думаю я про себя.)

— Нет, ты, пожалуй, прав! — вздохнул Митрофаныч. — Но постарайся убедить ее, чтобы не сошлась еще с кем-нибудь, особенно с холостым. Я как-нибудь решу вопрос с женой или удавлюсь!

И забегая вперед, доложу вам, что я таки однажды действительно выручил Митрофаныча. А было это так. Почувствовал я, что у Томочки кто-то наклевывается. Разок не смогла встретиться у моего приятеля, стала холоднее в постели. Жена как-то уехала с детьми в Тбилиси на весенние каникулы, и я пригласил Томочку вечером ко мне домой. Ее, видимо, заинтересовало, как я живу, и она пришла. «Переспали», выпили. У нее, как обычно, развязался язык, она и сообщила мне, что завтра едет на неделю в Киев к подруге.

— С Митрофанычем? — спрашиваю.

— Клянусь, что нет! — отвечает она убежденно. — К подруге, и все!

Хорошо, думаю, проверим.

— Мэри, ты знаешь, что такое «пояс верности»? — спрашиваю я.

Кивает, — слышала что-то.

— Так вот, если бы у меня был современный «пояс верности», ты позволила бы мне его надеть на тебя? — продолжаю я. — Для общения с подругой это не повредит, а с мужиком быть ты не сможешь!

— Надевай, если не веришь! — гордо согласилась Томочка, и вдруг что-то вспомнила: — Так ты ревнуешь меня! Вот почему ты говорил в моих снах: «Люби только меня, будь верной мне!» И даже про «пояс верности» сказал что-то, я и не поняла тебя тогда как следует. Все, сон сбывается! Надевай свой пояс, если не веришь!

— Тогда я просто заклею тебе это место! — объявил я ей.

— Как заклеишь, а писать как я буду? — испугалась девушка.

— Не боись, все предусмотрено! — успокоили ее.

Я посадил Томочку на стул и снял с нее трусики. Она со страхом наблюдала за моими действиями. Достал маленький тюбик циакринового клея, того, который мгновенно твердеет и растворить его ничем нельзя. Нашел толстую авторучку «Паркер» и, не раскрывая ее, ввел, куда следует, примерно на половину длины. Томочка взвизгнула. Я надел резиновые перчатки и, быстро выдавив клей на волоски, обрамляющие ее самое любимое мной место, мгновенно соединил их. Клей тут же затвердел, склеив даже пальцы перчатки друг с другом.

Я вынул ручку, с удовольствием поводил ею у своего носа и сказал обескураженной девушке:

— Теперь тебе можно будет общаться только с таким джентльменом, у которого член тоньше этой ручки. Но ведь это же совсем неинтересно! А приедешь «честной» — распломбирую тебя, срежу волоски — и буду любить, как Джон свою Мерилин!

Но Томочка не оценила моего «черного» юмора. Поцеловав мою Мерилин в «пломбу», я одел ее и проводил домой.

— Будь паинькой в Киеве! — посоветовал я ей. — И знай, что я тебя жду в Курске!

Домой я возвращался довольный, что выполнил свой рыцарский долг за себя и за того парня, Митрофаныча, то бишь.

Через неделю Томочка вернулась из Киева, и мы встретились на квартире у моего приятеля. На все мои вопросы Томочка презрительно отвечала: «Сам увидишь!». И я увидел то, чего никак не ожидал — пломба цела! Напрашивалось два варианта ответа на эту ситуацию: первый — то, что Томочка действительно ездила в Киев к подруге; второй же я с гневом отметаю, так как Томочка — юное провинциальное создание, не допустила бы такого разврата. Не подсказывайте — и другого тоже!

Одним словом, пломбу я распечатал, место пломбировки обработал бритвой и стал любить мою верную подругу, как Джон Кеннеди свою Мерилин Монро, даже еще страстнее.

Но любовь наша довольно быстро исчерпалась — я понял, что моя Томочка только по внешности — Мерилин Монро. Что поняла она сама — я так и не узнал. Я влюбился в реальную красивую женщину, преподавателя нашего же института. Да, да, конечно же, по имени Тамара! А Томочка нашла-таки себе молодого человека из ее же группы, хотя продолжала встречаться и с Митрофанычем.

Так что даже ожившая Галатея, скорее всего, ненадолго завладела бы сердцем кипрского царя, а по совместительству — скульптора Пигмалиона. Одно дело — влюбиться в человека, которого знаешь и внешне, и как личность, а другое — только во внешность человека или в легенду о нем. Сколько людей влюблялось по фотографиям, например, из брачных объявлений, а потом в ужасе бежало, узнав личность этого человека. Или так, как описано писателем Шолом-Алейхемом, когда два еврея-учителя влюбились друг в друга по письмам, которые они тайно писали за своих недорослей-воспитанников.

Лично мне опыт подсказывает, что для уверенной совместной жизни партнеры должны достаточно «притереться» друг к другу, например, ведя не только общую духовную и сексуальную жизнь, но и хозяйственную, без которой не обходятся даже очень богатые люди. Поэтому знакомства по переписке или фотографиям — дело очень рискованное. Хотя бывают и исключения.

Так что зря, наверно, Пигмалион женился на Галатее, оживленной самой Афродитой по его просьбе. Как художник, он мог придать своей будущей жене только внешний вид, пусть даже очень привлекательный. А характер, внутренний мир, менталитет, выражаясь по-современному, кто ей даст? Афродита, оживившая статую? Ой, не доверял бы я этой Афродите — не очень идейно проявила она себя в истории с Парисом да и в последующем ходе Троянской войны! С менталитетом «от Афродиты» жене придется каждый день, уходя на работу, «пояс верности» надевать, вернее, заклеивать!

Поэтому считаю, что Пигмалионизм, как объемный (любовь к статуям, куклам, роботам), плоский (любовь по фотографиям), так и эпистолярный (любовь по переписке), — дело ненадежное и рискованное!

МАТИЛЬДА-ЛОРА

А вот и совершенно необычная история, где смешалось все — любовь, секс, телепатия, переселение душ и многое другое…

Защитив кандидатскую диссертацию, мой друг Моня устроил банкет в Доме архитектора, что в самом центре Москвы.

Меня, как обычно, выбрали тамадой, я был в ударе, дело было знакомое и вечер прошел прекрасно. У меня уже был билет на Курск, поезд уходил точно в полночь с Курского вокзала, времени, чтобы добраться до вокзала, оставалось предостаточно.

Чтобы «выкурить» посетителей из зала часов в 11 вечера, в ресторане уже начали гасить свет на секунду-другую, и вдруг при очередном «затмении» я почувствовал, что меня обняли за шею и поцеловали. А зажегшийся вслед за этим свет вырисовал передо мной стройную улыбающуюся женщину с загадочным и многообещающим взглядом.

Я узнал сотрудницу Мони по лаборатории в Институте машиноведения (ИМАШ), которой я заинтересовался еще раньше, но познакомиться — никак не выходило. А тут — все само собой. Звали эту сотрудницу Лорой.

Что произошло далее, вспоминается как в тумане. Мы шли пешком на Чистые Пруды, где жила Лора, пели на ходу, и в перерывах между песнями мне даже казалось, что я слышу гудок моего отходящего в Курск поезда. Мы конспиративно поднялись на второй этаж бывшего генеральского особняка, где в огромной коммунальной квартире с десятком жильцов, в большой комнате с видом на Чистые Пруды жила Лора.

Мы выпили у Лоры какой-то странный напиток, который хозяйка приготовляла, сливая в одну бутылку все, что оставалось от прежних выпивок. Но я тогда так и не понял, что пью, да и мне было все равно. И тут я заметил, что на нас, с нескрываемым возмущением, широко раскрытыми глазами со шкафа глядел огромный черный кот по имени Мур. Заметив взгляд кота, Лора как-то смутилась, а потом вдруг неожиданно предложила… выкупать Мура.

И вот — зрелище достойное кисти Босха или Гойи — два голых, сильно выпивших разнополых человека в огромной «генеральской» ванной ночью моют большого черного, молчащего, отчаянно сопротивляющегося кота. Мур, надо сказать, разукрасил нас на славу, но под конец успокоился и принял происходящее как суровую действительность, а может, даже рок. И после этого купания мы с Муром стали друзьями, по крайней мере, мне так показалось: он не мешал нам с Лорой лежать в постели и заниматься, чем нам хотелось.

Я прожил у Лоры безвылазно несколько дней.

Наконец загул кончился, и я уехал в Курск. Но забыть этих волшебных дней, а особенно ночей, я не мог, и через неделю снова был в Москве — уже в отпуске. С вокзала я радостно позвонил Лоре, но трубку взял, казалось, совершенно чужой человек…

— У меня болит голова, не звоните сюда больше! — сухо проговорила Лора и повесила трубку.

Я понять ничего не смог, опыта общения с женщинами тогда у меня было не так уж много. И я совершил типичную мужскую ошибку — стал преследовать Лору. Мне удалось поймать ее в ИМАШе на работе и вынудить пригласить меня домой. Но побыть наедине сколь-нибудь долго мы не сумели, так как сразу же в гости пришла ее подруга Лена и мы оказались втроем. Вернее, вчетвером, так как с нами был Мур, не сводивший с меня сердитых глаз. Казалось, совместное купанье было забыто и мы с Муром вновь стали антагонистами.

Меня поразили странные отношения Лоры с Муром, которым я не придал значения в первую встречу. Лора постоянно как бы советовалась с котом, ну а тот выглядел этаким начальником.

Видели бы вы ужас Лоры, когда я попытался «шугануть» Мура, но кот и ухом не повел.

Кончился вечер тем, что Лора с Муром неожиданно исчезли, оставив меня с Леной вдвоем. Видимо, так было задумано заранее, и «задумка» эта удалась. Потом от Лены я узнал, что Лора с Муром ушли на ночь к ней на квартиру. Как и следовало ожидать, времени мы с Леной не теряли, но душевно были далеки друг от друга.

Так повторялось несколько раз: хозяйка с котом исчезали, а я оставался наедине все с новыми подругами. И все эти подруги были осведомлены о странностях Лоры. Но, тем не менее, ночь проводили со мной, ведя себя так, как будто выполняли просьбу Лоры.

Мне это надоело, и я на несколько дней переехал к моей «старой любви» — Тане. А затем снова прибыл, якобы из Курска, к Лоре. Но в этот мой «приезд» я, буквально, едва узнал Лору. Я увидел перед собой душевно смущенного человека. Реакции ее были неадекватны, она стала бояться соседей, случайных голосов, слышимых только ею, даже электрического счетчика, который она считала «микрофоном инопланетян».

Оказывается, Мур исчез. Лора обвиняла всех подряд в похищении кота; хорошо, что у меня было железное алиби. Теперь, когда Мур пропал, Лора уже не боялась видеться со мной. Мы встречались и в ее городской квартире, и на ее даче, в подмосковном поселке «Луч». Казалось бы, я должен был быть доволен, так как мы могли видеться постоянно.

Меня смущала одна из странностей Лоры. Она заключалась в том, что Лора не любила проводить время со мной (а потом я узнал, что и с другими мужчинами тоже) одна. Все время встреч, было ли это на квартире или изредка на даче, с нами пребывала одна из подруг Лоры. Чаще всего, почти в подавляющем большинстве случаев, это была Лена. Однако, когда я встречался отдельно с Леной, а было и такое, та не звала к себе ни Лору, ни кого-нибудь другого.

Лена была своеобразной натурой. Полька по национальности (девичья фамилия ее — Лехницкая), она была интересной и внешне, и по поведению. Лет тридцати пяти (они с Лорой ровесницы, и обе чуть старше меня), среднего роста, фигуристая блондинка с тонкой талией, пышным бюстом и бедрами, нежной белой кожей и голубыми глазами — она казалась идеальной сексуальной «моделью».

Наши встречи втроем продолжались еще год-полтора, а потом Лена постепенно отошла в сторону — мы ей наскучили. А с Лорой я продолжал встречаться. У меня в дальнейшем были и другие женщины в Москве, но с Лорой я прекратить отношений не мог. Вот и приезжал я к моей очередной любимой женщине надень позже, а один «неучтенный» вечер и одну «неучтенную» ночь проводил с Лорой.

Правда, с психикой у Лоры становилось все хуже и хуже. «Голоса» беспокоили ее все чаще. Жертвами подозрений становились соседи. Вот, полковник Петров, дескать, тайно заходит к ней в комнату и «издевается» над цветами.

— Как же он издевается над цветами? — недоумевал я.

— Ты что, не знаешь, как издеваются над цветами? — искренне удивлялась Лора.

Я не знал этого, и мне становилось стыдно.

— А как же он заходит в комнату? — не унимался я.

— Ты разве не знаешь, что ключ лежит под ковриком? — раздражаясь, уже кричала Лора.

Как-то мы с Моней купили новый замок и в обеденный перерыв вставили в дверь комнаты Лоры (она жила рядом с ИМАШем). Ключи вручили Лоре прямо на работе и предупредили, чтобы она не клала их под коврик, а носила с собой — ведь в комнате жила она одна. А назавтра, придя на работу с перерыва, Лора во всеуслышание заявила:

— Этот негодяй Петров опять издевался над моими цветами!

— Как, — закричали «мы с Петром Ивановичем», то есть с Моней, — мы вставили тебе новый замок и предупредили, чтобы ты не оставляла ключ под ковриком!

— Вы что, с ума посходили, как я могу не положить ключ под коврик? — бурно возмущалась Лора, но объяснить, почему она не могла не положить ключ под коврик, не сумела.

Смог объяснить все только знакомый врач-психиатр, у которого мы с Моней попытались разузнать причину такого поведения Лоры.

— Ребята, — сказал врач, — вы хотите, чтобы место этого полковника Петрова занял кто-либо из вас? Тогда вставьте ей еще один замок, и издеваться над ее цветами будете каждое утро именно вы. Оставьте все, как есть, и пусть «негодяй» Петров продолжает издеваться над этими несчастными цветами — и он и цветы к этому уже давно привыкли!

Как-то в конце июня, когда Лора уже жила на даче и ездила туда после работы, она пригласила меня приехать в пятницу и провести с ней выходные. Однако я задержался в Москве и приехал на электричке, когда было уже темно. Я сильно устал, но дорогу знал хорошо: по тропинке через лесок к дачному поселку Дома ученых, где был домик Лоры, ходить приходилось часто, правда, в дневное время.

Но на этот раз меня по дороге охватил жуткий страх. Я, сколько мог, держался, а потом побежал. Ужас подгонял меня и, передвигаясь с такой скоростью, я давно уже должен был прибыть в поселок. Алее все не кончался. Мне казалось, что прошло несколько часов, когда я наконец выбрался на поле, освещенное луной. Невдалеке я заметил некое сооружение и, приблизившись к нему, с суеверным страхом увидел в чистом поле огромные железные ворота, причем запертые на замок! Ни стены, ни забора — одни только ворота в никуда!

Морально и физически раздавленный, я присел около этих ворот и просидел до утра. А утром даже не стал искать дачи Лоры, дошел до станции, сел на электричку и уехал в Москву. Я осознал, что наши с ней отношения — это дорога в никуда, и мне было об этом предупреждение. Больше мы с ней не встречались.

Вскоре я уехал в отпуск на море, а приехав обратно в Москву, узнал, что Лора погибла. Она почему-то шла по железнодорожному пути, не обращая внимания на гудки электрички. Поезд затормозить не успел…

Дальше идет сплошная мистика. Или у меня на какое-то время «поехала крыша». Прошу перенестись со мной лет на пятнадцать вперед со времени гибели Лоры в дом на Таганке, где я жил уже с третьей и, по-видимому, последней моей женой Тамарой.

К нам часто заходила в гости соседская кошка Матильда. Изящнейшее создание, с телом миниатюрной черной пантеры и маленькой умной головкой египетской богини-кошки Бает. Подбородочек и кончики лапок у Матильды были белоснежные, а большие тревожные и настороженные глаза — желто-зеленые.

Когда жена кормила Матильду, кошка с достоинством принимала пищу, была аккуратна и разборчива в еде, а закончив трапезу, долгим взглядом благодарила Тамару за угощение. Меня Матильда при жене практически не замечала — смотрела как на комод какой-нибудь или на другую громоздкую, но неодушевленную вещь.

Но я-то знал нашу с Матильдой тайну. Стоило только жене в восемь утра выйти из дверей квартиры на работу, как Матильда черной молнией, совершенно незаметно для нее, проскакивала в квартиру. Я обычно долго, часов до десяти и даже дольше лежал в постели, а потом уж медленно поднимался и собирался на трудовой подвиг.

Так вот, с недавнего времени Матильда, незаметно для жены оказавшись в квартире, неторопливо шла ко мне и, глядя прямо в глаза, прыгала на кровать. Она забиралась под одеяло со стороны подушки, держа, тем не менее, голову снаружи, прямо на уровне моих глаз. И начиналось традиционное, длительное «смотрение» друг другу в глаза. Я не знаю, что выражали мои глаза, я этого не видел, но глаза Матильды постоянно меняли выражение. Это была то настороженность с каким-то жгучим интересом, то она любовалась мной страстно с полузакрытыми глазами, то выражение лица (да, да, именно лица!) кошки принимало какой-то страдальческий оттенок, то в ее глазах начинал появляться бесенок чуть ли не любовной игры. И все это молча! Потом Матильда с головой уходила под одеяло и, положив голову на мою согнутую руку, засыпала. Я лежал, боясь пошевелиться, чтобы не потревожить чудное животное, и часто сам засыпал вместе с нею. Волшебные, таинственные сны обуревали тогда меня, и я сам не мог объяснить своего состояния.

Наконец Матильда просыпалась, бодро соскакивала с постели, шла прямо к выходу, и требовательное: «Мяу!» заставляло меня без промедления открывать дверь. День захватывал меня в круговерть событий, и я забывал о Матильде до следующего утра. Наши молчаливые встречи наедине вошли уже в привычку, как вдруг… Матильда заговорила!

А произошло это так. В наш очередной сеанс «смотрения» друг другу в глаза, я стал ощущать буквальное «очеловечивание» взгляда Матильды. Это был чисто женский взгляд, выражавший интерес с примесью некоторого смущения и легкого испуга, такой примерно, когда женщине предлагают отведать какое-то новое, неведомое для нее, необычное, но дорогое и деликатесное блюдо. Ну, устрицы какие-нибудь или морские гребешки с трепангами заморскими, например… Вот так смотрела на меня Матильда, и вдруг я с удивлением и ужасом узнал этот взгляд… Нет, не может этого быть, ведь ее давно нет в живых!

— Отчего же не может быть! — не раскрывая губ, промолвила, казалось, глазами Матильда. — Жизнь ведь богаче любых мечтаний, — улыбнувшись ее улыбкой, проговорила она ее любимые слова.

Теперь сомнений не могло быть — это Лора, это моя подруга былых лет — Лора, давно трагически погибшая. Это был ее взгляд, ее улыбка, ее слова!

И вот я смотрю Матильде в глаза и чувствую, как реальное мироощущение покидает меня.

— Лора… — пытаюсь я позвать кошку, но она перебивает меня.

— Я — Матильда, и ты хорошо знаешь мое имя! Наверно, в меня и переселилась душа Лоры, может быть, я сама ощущаю себя Лорой, но ты видишь перед собой не женщину, а кошку Матильду, и называй меня, пожалуйста, так. Особенно при жене! — насмешливо добавила Матильда, как я уже отмечал, не раскрывая рта, одними глазами.

— Хорошо, Матильда, — покорно согласился я, — но скажи мне, что теперь мы должны делать, и вообще, как это все понимать?

— А никак, — деловито ответила Матильда-Лора, — если не хочешь прослыть умалишенным, не рассказывай об этом никому, особенно жене, — опять насмешливо и, как мне показалось, ревниво добавила она. — Мы будем иногда встречаться, наедине, разумеется, и сможем наговориться вволю. Но, как сам понимаешь — только наговориться! Если, конечно, не хочешь неприятностей!

Сказать по правде, иного, как только поговорить, мне в моем шоковом состоянии и не хотелось. И вот что «мысленно» рассказала мне в наши фантастические встречи удивительная кошка.

В кота Мура, как пояснила Матильда, была вселена душа любимого человека Лоры, первого ее любовника — хорвата по национальности, Лора упоминала мне о нем, я знаю его имя и фамилию — Мехмет Тринич.

Человек этот умер давно, но Лора продолжала любить его и подчиняться ему. Разумеется, ему, то есть Муру, было не очень приятно видеть Лору с другим человеком, и он всячески противодействовал этому. Исключение составляли случаи, когда Мура купали или обливали водой. Тогда, из-за шокового состояния животного, душа, вселившаяся в него, теряла свое влияние. Это по опыту узнала Лора и иногда пользовалась этим приемом. А в остальном она полностью находилась под диктатом бывшего возлюбленного, иначе говоря, Мура.

Куда Мур пропал, Лора, то бишь Матильда, так и не узнала. Большие подозрения пали на соседа по коммуналке — полковника Петрова, который не любил Мура и мог похитить его, увезти, а то и убить. Лора получила вроде бы свободу действий, но душевное равновесие ее было нарушено и свобода ей уже была ни к чему.

И вот однажды, в то последнее лето, Лора словно услышала голос ее любимого, как если бы он был жив, который приказал срочно ехать на дачу в Луч, где он должен был ждать ее. Но поезд дошел только до города Чехова, Лора не смогла дождаться следующей электрички, не вытерпела и пошла пешком по шпалам…

Вот такую историю бывшей хозяйки души молчаливо рассказала кошка. Душа переселилась не сразу, а только через несколько лет после рождения Матильды. Первое время сама Матильда не вполне осознавала это, но, познакомившись со мной, вдруг ощутила неожиданный интерес ко мне, как к старому знакомому. Во время наших встреч она вспомнила все, что произошло с бывшей хозяйкой новой души в жизни, и поняла, наконец, носителем чьей души она является. А кроме того, она получила способность к телепатическому общению со мной…

Года через два мы обменялись квартирами с семьей моего младшего сына и переехали на новое место жительства. Покидая таганский дом, я зашел к соседям повидать Матильду. Кошка грустно и укоризненно смотрела на меня, как бы обвиняя в бегстве. Надо сказать, Матильда была в чем-то права — от постоянных общений с ней у меня начала постепенно «ехать крыша» и расставание стало неизбежным. Мы, как всегда, потерлись с ней носами и расстались…

А недавно я снова побывал в таганском доме, уже не рассчитывая увидеть старушку-Матильду живой. Но выходя из дома, я приоткрыл дверь подъезда и вдруг — черная молния! Матильда, не замечая меня, прыгнула с карниза в открытую дверь.

— Матильда, Матильдочка! — позвал я, и мой голос от волнения застрял в горле.

Кошка резко обернулась и, узнав меня, вспрыгнула обратно на карниз, оказавшись на уровне моего лица.

— Это ты, надо же, увиделись все-таки! — удивленно проговорила Матильда. — А я и не узнала тебя! Думала, не встретимся больше!

Кошка взволнованно оглядывала всего меня огромными глазами, влажными то ли от волнения, то ли от старости. Видно было, что это уже очень немолодая кошка. Мне стало жаль ее — как несправедливо, что кошки старятся так быстро и живут так мало. На кого они нас потом оставляют?

Мы постояли с Матильдой несколько минут, влюблено глядя друг другу в глаза.

— Ну, дружок, давай прощаться, — сказала наконец Матильда и подставила мне свой носик, — а то ведь долгие проводы — лишние слезы!

Я потерся носом об ее влажный, холодный носик, и мы попрощались. Оказалось, что навсегда.

Матильда деловито проскользнула в щель двери, и я захлопнул подъезд. Стараясь не оборачиваться, я быстро пошел прочь от дома, и вдруг слезы начали душить меня. Счастливые женщины, они могут иногда выплакаться, а нас, мужиков, слезы душат — и все! Ну да ладно, такова она — жизнь, и никуда тут не денешься!

А примерно через год после нашей последней встречи, снова побывав на Таганке, я узнал, что Матильду разорвали собаки. Не успела старая кошка быстро вскарабкаться на дерево! Печально и грустно.

Много загадок таит и сама жизнь, и психика человека. Мы, люди, по-видимому, находимся в самом начале постижения этих тайн. А нередко высокомерно думаем, что о чем-то знаем и что-то понимаем. Это я, как ученый, вам говорю!

Как кошка, глядящая на экран телевизора и наблюдающая там знакомые ей изображения, никогда не поймет внутреннего устройства этого прибора и принципа передачи изображения на расстояние, так и мы, воспринимая отдельные картинки мира, никогда не постигнем его с той полнотой, как бы нам хотелось!

ТЕЛЕПАТИЯ

Про телепатию у нас в стране всерьез заговорили в конце 50-х годов прошлого века. Даже книги про нее стали выходить. За рубежом о ней давно уже знали и не стеснялись писать и говорить. У нас же телепатия долго считалась лженаукой и «продажной девкой империализма».

Но вот «русский шаман», родоначальник сенсомоторного психосинтеза Владимир Кучеренко, еще учась на начальных курсах психфака МГУ, поставил ряд интереснейших экспериментов по телепатии. Вот как рассказывает об этом мой друг — писатель А. Никонов — в своей книге «Russian X-files»:

«Эксперимент проводили по всем правилам научной методологии — взяли таблицу случайных чисел, составили схему эксперимента, выбрали несколько испытуемых. Сначала провели серию установочных опытов: словесно внушали человеку, что он падает назад — он падал назад. Вперед — вперед. Проводя установочную серию, заметили интересную вещь — гипнотизер еще не успел сказать испытуемому, чтобы он падал, как тот уже упал.

Дальше начался собственно эксперимент. Гипнотизер теперь давал команду (чтобы тот не видел), ассистент показывает гипнотизеру табличку, на которой были нарисованы либо нолик, либо плюс, мысленно приказывает испытуемому упасть вперед. Минус — назад. Таблички были придуманы для того, чтобы сам гипнотизер не знал, какой приказ он отдаст в следующий раз, дабы испытуемый в трансовом состоянии не смог бы уловить закономерность, в которой мог неосознанно работать мозг гипнотизера. Причем таблички со значками ассистент поднимал в соответствии с таблицами случайных чисел, а не по собственной прихоти. Это было сделано из тех же соображений: чтобы испытуемый подсознательно не уловил какую-нибудь закономерность, в которой мог неосознанно работать ассистент. То есть все было построено грамотно.

И что же выяснилось? Во всех случаях, кроме двух, бессловесная суггестия сработала! Девяносто с лишним процентов совпадения никак нельзя назвать случайностью, а можно и нужно — закономерностью. Передача мыслей на расстоянии существует! Это было подтверждено экспериментально несколькими студентами-второкурсниками с психфака МГУ почти четверть века тому назад.

Резонный вопрос — и где же «нобелевка»?

И второй резонный вопрос — как? То есть чем, с помощью чего осуществляется взаимодействие?

Ответ на вопрос № 1. Получив столь сенсационные… пардон, слово "сенсация" в годы советской власти имело «негативно-буржуазный» оттенок и употреблялось только применительно к капиталистической прессе. Скажем лучше "интересные"… да, именно так — получив столь интересные результаты, ребята немедленно пошли к своему университетскому начальнику поделиться радостью.

Партийное начальство радости не разделило. Более того, оно сказало, что опыты эти вредные, попахивающие телепатией и оттого не очень научные, потому как идеалистические. А возможно, и антикоммунистические. На том все и кончилось.

…Теперь что касается второго резонного вопроса. Товарищ Леонтьев — декан психфака, к которому и прибежали озадаченные открытием телепатии студенты во главе с Кучеренко, именно этот резонный вопрос ребятам и задал:

— Как передается информация?

— Откуда я знаю, я даже не физик! — также резонно ответил декану студент Кучеренко. — Я психолог. Моя задача сделать эксперимент методически точно — так, чтобы его можно было повторить где угодно, когда угодно. Я это сделал, феномен открыл. А в теории поля я не специалист.

На что Леонтьев не менее резонно ответил, что пока не известен материальный носитель передачи информации, забивать себе голову этим не стоит.

Если же подходить к проблеме с точки зрения эволюции, а не физики, вот тут-то у Кучеренко подобие объяснения было:

— Эволюционно все дистантные органы восприятия сформировались из контактных: зрение и слух возникли из тактильной чувствительности, обоняние — из вкусовой. Так шла клеточная эволюция. Клетки лобных долей можно рассматривать как орган "контактной чувствительности" мозга. И если возникновение сознания — не случайность, а закономерный этап эволюции психики, возможно, следующий шаг — формирование дистантной способности мышления. То есть способности воспринимать не только свои мысли, но и чужие… В принципе, некоторые намеки на это были уловлены в экспериментах нейропсихологов по формированию навыков. Оказалось, что импульс доходит до нужных нейронов раньше, чем это возможно обычным путем — через синапсы. На деле нейроны в разных разделах мозга включаются в работу практически одновременно. Это говорит о том, что сигнал, видимо, передается полем, то есть практически мгновенно, а не только по "проводам". Но если излучение, распространяясь, "долетает" из одного отдела мозга до другого, то почему оно не может "залететь" в чужой мозг?»

Таким образом, объективно телепатия существует, хотя материальный носитель передачи мысли на расстояние пока не обнаружен. Почти как в случае с шаровой молнией — все знают, что она существует, но никто пока не может внятно объяснить, что же это такое.

По мнению академика В. Казначеева, в древности наши предки обладали способностью обмениваться мыслями без слов. Способность эта сохранилась и по сей день, особенно у жителей северных районов. Но при грамотно поставленном эксперименте обнаруживается она и у жителей южных районов. Однако приступим к телепатии в моей жизни. Начать придется с печальной истории, но обещаю, что постепенно я обязательно перейду к историям более веселым и радостным.

ПЕЧАЛЬНАЯ ТЕЛЕПАТИЯ

В конце апреля 1960 года я собирался на тренировку, которая начиналась около шести часов вечера. Чувствовал я себя хорошо, погода была отличная. Апрель в Тбилиси превосходен — все цветет, город как будто обрызган духами, яркое солнце, но еще нет жары. Я бросал тренировочные принадлежности в чемоданчик — пояс, бандаж, штангетки, трико, как вдруг меня неожиданно качнуло в сторону. Впечатление такое, как при землетрясении, — пол уходит из-под ног. Я выпрямился, но снова и снова толчки в стороны — голова шла кругом, равновесие было совершенно потеряно. Я ощупью добрался до тахты и лег. Мама налила мне валерьянки — тогда от всего лечили валерьянкой. Я чувствовал, как бешено колотится сердце, не хватает воздуха, силы совершенно покинули меня — руки не мог оторвать от тахты.

Постепенно сердце успокоилось, дыхание нормализовалось, голова перестала кружиться. Я легко привстал с тахты и прошелся по комнате — все недомогание закончилось бесследно. У меня не осталось и сомнения — надо идти на тренировку, как намечалось. Посмотрел на часы — пять минут шестого, успеваю с запасом. Подсобрал вещи и пошел. Тренировка прошла хорошо, сил было даже больше, чем обычно.

Около половины восьмого весело возвращаюсь домой — у мамы и бабушки суровые лица. Бабушка протягивает мне телеграмму из Сухуми, я помню ее наизусть: «Дорогие мои сегодня в пять часов скончался отец Дмитрий Иосифович Гулиа тчк Жора».

Так вот в чем дело, сразу подумал я — время моего приступа совпало со временем смерти деда!

Но почему только от смерти деда мне передался на расстоянии такой мощный импульс? Ведь умирали же у меня и другие близкие люди — и ничего! Мама умерла вообще в соседней комнате, почти в том же возрасте, что и дедушка, — никакой телепатии, утром заглядывая к ней в комнату, я и представить не мог, что ее уже нет в живых.

Я не специалист по телепатии, но уверен, что она в этот момент была — поступил сильнейший сигнал от умирающего деда ко мне, и удивительно, что только ко мне, — ни у кого другого из близких родственников сходных ощущений не возникло. Может быть потому, что мы с дедом были очень схожи и по характеру, и по поведению, и по отношению к жизни?

Самой колоритной фигурой из моих предков по отцу был, вне всякого сомнения, Дмитрий Гулиа, мой дед — основатель письменности, литературы и театра, то есть всей культуры абхазского народа. Он создал алфавит (это в 18-то лет от роду — вундеркинд!) абхазского языка. Более того, известен факт, что в Абхазии тех времен жених и невеста не могли, не имели права даже разговаривать друг с другом, — только через посредников. Дмитрий Гулиа нарушил этот вековой обычай и написал стихотворные обращения жениха и невесты. И теперь, когда сваты знакомили жениха и невесту, те вынимали листки со стихотворными посланиями Дмитрия Гулиа и складно говорили по ним.

Но, став мужем и женой, они все равно, чаще всего, меняли имена, чтобы нечистые силы не внесли раздора. Так, например, мои двоюродные дядя и тетя, крещеные православные Зоя и Павел, стали после женитьбы (не формально, а друг для друга, для родственников и, видимо, для нечистой силы!) Ицкой и Джамфером, но и так они не имели права непосредственно обращаться друг к другу.

— Пусть Ицка несет на стол чачу и мамалыгу! — провозглашал в пустоту, не глядя на жену, Джамфер.

— Пусть Джамфер меньше приказывает, а то не получит ничего! — отвечала уже в другую пустоту Ицка. Сначала гостям это казалось довольно диким, но после рюмки-другой привыкали. То есть православие существовало в Абхазии достаточно формально. Но не для Дмитрия Гулиа, который, как и Сталин, и в одно с ним время, учился в Горийской семинарии.

Дмитрий Иосифович был не по-кавказски педантом. Уже при советской власти, когда он стал Народным поэтом Абхазии, депутатом, орденоносцем и вообще очень влиятельным человеком, его часто приглашали на всякие там собрания «актива» республики, чаще всего в качестве «свадебного генерала». Назначали, допустим, собрание на 17.00. Дмитрий Гулиа приходил в половине пятого и ждал начала собрания. Видя, что народ подходит медленно, он постепенно свирепел, багровел, а точно в 17.00 вставал и уходил, если собрание не начиналось. Так он приучал абхазов к точности.

Но в отношении своего здоровья он таким педантом не был. У него был сильнейший диабет, ему запрещались многие продукты. Но он улавливал момент, когда строгая жена Елена отворачивалась, хватал со стола то, что ему не положено, и убегал, на ходу сжевывая запрещенный продукт. В конце концов, его стали кормить за отдельным столом.

Когда наступила советская власть, деда несколько раз пытались арестовать и даже расстрелять. Это потому, что он был внешне похож на белогвардейского генерала Кауфмана, и потому, что он нагрубил (сказал правду) местному партийному вождю Нестору Лакобе. Но Господь спасал его каждый раз. Умер Дмитрий в глубокой старости в 1960 году.

Мы с мамой на следующий же день выехали в Сухуми и прибыли как раз к панихиде, которая состоялась в Доме литератора. Меня, да и не только меня, поразило, как выглядел дедушка — лицо розовое, ни одной морщинки, как живой спящий человек. При том, что он болел диабетом почти сорок лет, а под конец жизни практически ослеп и оглох. И внешне выглядел он неважно — совершенно высохший, бледный старик. А тут — помолодевший и румяный! Бабушка никак не могла успокоиться — она говорила всем и каждому: «Посмотрите на него, как он выглядит — ни одной морщинки!»

На следующий день гроб перенесли в здание театра им. Самсона Чанба, что в центре Сухуми, на набережной Руставели. Два дня проходили панихиды в здании театра, народ шел непрерывным потоком. Казалось, во всем Сухуми, во всей Абхазии нет столько людей, сколько проходило мимо его гроба.

И характерно еще одно: хоронили деда в Сухуми, а ночевали мы с мамой, как и все близкие родственники, в загородном доме в Агудзера. По дороге мама захотела купить цветы на похороны. И вот парадокс — в конце апреля, когда в Абхазии цветет все, когда цветы можно собирать с любого куста, с любого дерева — цветов в продаже не оказалось.

— Вы что не знаете, где сегодня все цветы? — сурово спросила нас продавщица. — Все цветы сегодня у Дмитрия Гулиа, и ничего больше не осталось!

Во время панихиды и митинга на центральной площади Сухуми вдруг заморосил небольшой дождик. И люди мигом догадались снять с магазинной витрины гнутое стекло и покрыть им открытый гроб.

Похоронили деда в саду филармонии в центре Сухуми. В подготовленной бетонированной яме был заготовлен массивный железный ящик, погруженный в расплавленный битум — гидроизоляцию. Гроб стали опускать в этот железный ящик и обнаружили, что он не проходит по длине. Тут же отпилили в ногах небольшую полоску дерева, и гроб прошел в ящик. Железный ящик покрыли железной же плитой, которую несколько сварщиков приварили к ящику толстым и плотным швом. Сверху уже закрытый ящик снова залили битумом, а затем — бетоном.

Бабушка при этом постоянно спрашивала у моего дяди Жоры, своего сына:

— Для чего это, Жорочка, для чего так сильно закрывают?

— Мама, это же на тысячелетия! — скороговоркой отвечал взволнованный Жора.

Позже на могиле деда установили гранитный бюст. Дед изображен этаким энергичным красавцем-мужчиной в галстуке. В жизни же он был сутулым, нерешительным в движениях, а в галстуке я лично его никогда не видел. Конечно, хорошо, что у народного поэта такой энергичный и жизнерадостный вид. Как у Гоголя на Гоголевском бульваре в Москве — он там стоит веселый и жизнерадостный! Но у Гоголя есть и другой памятник — в сквере на Арбате, более «естественный». Так и у моего деда есть памятник в Тбилиси в районе Ортачала: дед сидит в кресле, у него задумчивый и сосредоточенный вид. На мой взгляд, этот памятник больше похож на реального Дмитрия Гулиа. Кстати, памятник цел, и слухи о том, что его снесли грузины во время грузино-абхазской войны, не обоснованы.

Вот и все про мою печальную телепатию. Дальше, как я и обещал, будет все веселее и веселее.

ВНУШЕНИЕ В ГЛАЗА

Я с детства увлекался гипнозом, даже научился вводить своих товарищей в гипнотический транс. Помогла мне в этом брошюрка «Сон и гипнотизм», выпущенная вскоре после окончания войны в серии «Библиотечка солдата и матроса».

Я всерьез увлекся гипнозом, считая его могущественным и таинственным явлением, средством подчинения людей своей воле. Ведь можно было выделывать со своими школьными товарищами черт знает что, причем при наблюдателях из нашего же класса. Усажу, бывало, в затемненную комнату кого-нибудь, сам сажусь напротив, беру в руку блестящую чайную ложку, держу ее перед глазами подопытного и начинаю нудно бормотать:

— Тебе хочется спать, тебе очень хочется спать! Блестящий предмет в моей руке мешает тебе, он слепит тебя, но ты закроешь веки, и тебе станет хорошо! У тебя тяжелеют веки, глаза слипаются, тебе тепло и уютно — ты спишь! Спать! — приказываю я, и подопытный «кролик» засыпает.

— Ты — собака, — продолжаю я, — ты мой сторожевой пес. Вот идет чужой. Чужой! — почти кричу я, — а ну, облай его, напугай чужого!

— Гав, гав, гав! — вяло, с закрытыми глазами, облаивает «чужого» подопытный.

— Молодец! — хвалю я его. — А ну, теперь лизни мне руку, ты же мой верный пес! — приказываю я и тычу подопытному в нос руку. Тот покорно лижет руку с умильной улыбкой на лице, и кажется, будь у него хвост, то он подобострастно завилял бы им!

Иногда подопытный не поддавался гипнозу — таращился на ложку, а засыпать не хотел. Тогда я применял запрещенный прием: незаметно поглаживая подопытного по горлу, я слегка прижимал ему сонные артерии, и тогда уже он, чаще всего, просто сваливался со стула. Не очень честно, конечно, но эффектно.

Классе в десятом захотелось мне выучить английский так, чтобы можно было говорить на нем. Я установил в моей комнате магнитофон — этакую приставку на проигрыватель для пластинок, с крупными открытыми катушками для пленки. Такие в то время были в Тбилиси магнитофоны. Ленту я перекинул через блоки, закрепленные на стенах комнаты, а конец замкнул на начало. Получилась замкнутая система с циклом между повторами минут в десять. Я наговорил в микрофон в эти десять минут английских слов с переводом.

Будильник, перепаянный на таймер, должен был включать систему часа в три ночи и отключать в шесть утра. И что ж, утром я с удивлением понял, что знаю с полсотни новых английских слов! Назавтра — новые слова, а через неделю — повтор. Не прошло и месяца, как я смог говорить на ломаном английском, связывая слова по своему усмотрению. Но учительница меня понимала. Редкие иностранцы, которые попадались в то время в Тбилиси и с которыми я мог завязать беседу, тоже понимали меня, правда, со смехом.

Все закончилось приводом в НКВД, контора (сейчас сказали бы «офис») которого находилась тогда на площади имени товарища Бебеля. Знать не знаю, что за это птица — товарищ Бебель, и как она залетела в Тбилиси, но вышел я из этой конторы, как вы понимаете, живым, однако гораздо более осторожным в разговорах с иностранцами.

Полученные знания в области гипноза я пытался использовать для улучшения успеваемости, исподволь гипнотизируя учителей. Конечно же, ложку я им показать не мог, но, совершенствуя свою практику, я научился вводить людей в транс, не доводя до сна. В трансе человек становится податливым, как бы подчиняясь чужой воле, но не замечая этого.

Самое главное — полностью завладеть вниманием человека, чтобы он слушал тебя, не отвлекаясь, и глядел тебе в глаза. Вот так я, в конце концов, «подкатил» после уроков к молодому учителю латинского языка Джуаншеру Иосифовичу Мчедлиш-вили и, преданно глядя в глаза, уселся напротив него.

— Джуаншер Иосифович, — монотонно и не отрывая взгляда начал я, — понимаю, что виноват перед вами, я не ходил на занятия, но подумайте сами, что мне будет, если я получу двойку в четверти… Вы, пожалуйста, поставьте себя на мое место, вот вы приходите домой…

По взгляду учителя я понимаю, что он уже в трансе, он лишен своей воли. Со стороны это выглядит как мирная, спокойная беседа, а ведь идет «зомбирование» объекта.

Здесь все определяет опыт и практика гипнотизера, тут не требуется особых знаний — только опыт. Ведь известно, что и безграмотная цыганка может спокойно ввести вас в транс, заставить не только передать ей все ваши деньги и ценности, но и привести ее в квартиру на разграбление последней.

Итак, латинист ставит мне в четверти пятерку и мы договариваемся, что я приду опять только в конце следующей четверти. Все путем, все добровольно!

Правда, иногда, когда преподавателя отвлекали, или он спешил, или начинал замечать что-то странное в моем поведении — «опыт» не удавался. Так, например, при всех отличных оценках в аттестате, у меня оказалась тройка по… Конституции СССР! Да, да — была такая дисциплина в школе! Так я и остался без медали — ни золотой, ни серебряной, все медали были уже распределены заранее. Кавказ-с! И все мои попытки пересдать эту Конституцию, даже с помощью гипноза, успеха не имели, поскольку преподаватель — хитрый и опытный Александр Ильич Шуандер (не путать со Швондером!), был начеку и не дал себя охмурить.

Но «нет худа без добра». Уже при поступлении в институт я на собеседовании с проректором (а оно было обязательным для всех!) сумел тайно внушить ему, что «тройка» эта — результат моей нелояльности к советской власти. Все знали, что проректор этот был грузинским националистом, скрытым противником «советов». Проректор был очень доволен и обещал, что меня в институте обязательно научат «нашей» конституции. Но для этого нужно было еще в этот институт поступить. И я прошел по конкурсу с высшим баллом — 25 из 25 возможных! Но если честно, я готовился очень тщательно.

Правда, на устном экзамене по математике чуть не получился «облом». Видимо, все отличные и хорошие оценки были уже распределены по «своим» (Кавказ-с!), и математик уже собирался ставить мне тройку. Я, пристально глядя ему в глаза, принялся монотонно рассказывать, почему такая оценка мне не подходит. Предлагал ему стать на мое место и подумать, как бы он сам поступил в этом случае. Математик слушал меня очень внимательно, а затем, быстро заглянув в список группы, нашел мою фамилию. После чего ошалело посмотрев на меня, тут же проставил в ведомость пятерку.

Что тут повлияло — мои гипнотические способности или «галочка», проставленная проректором возле моей фамилии, — я до сих пор не знаю. Но ведь и «галочка» — тоже результат внушения проректору моего антисоветского кредо. Так что — без гипноза не учиться бы мне на инженера!

ВНУШЕНИЕ В ЗАТЫЛОК

И вот я уже на целине по комсомольской путевке. До уборочной нас — студентов, привлекали к различным строительным работам. У меня завелся «заклятый друг» — десятник Архипов, который постоянно хотел объегорить меня, а я, в свою очередь, его. Последний раз в выигрыше был я, но злопамятный Архипов решил доконать меня следующим заданием. Он предложил уложить фундамент для большой печи в строящейся конторе. Цоколь конторы был уже выложен саманными блоками — «саманами». Изготовлены они были из навоза, глины и рубленой соломы и весили, наверно, по пуду штука. На дворе валялись куча саманов и куча земли, вырытой из ямы под фундамент. Нужно было замесить глину (бочка воды и глина имелись), уложить саманы в фундаментную яму в пять слоев, подогнать их, положить на глину и подровнять топором и лопатой, которые лежали тут же рядом.

Кучу земли нужно было вывезти подальше и рассыпать — для этого стояла лошадь с телегой. Одной бочки воды не хватило бы, и на этой же телеге мне пришлось бы привозить воду из озера. На это давался целый день и двести рублей оплаты. Архипов должен был заехать часов в шесть и проверить работу.

Я почесал голову и понял, что не в коня корм. Работу эту я не осилю, а уж Архипов разнесет «парашу» по всему совхозу. Тогда я (даром что ли отличник!) решил схитрить. Я вылил бочку воды в глину и размешал ее, затем засыпал лопатой кучу земли обратно в фундаментную яму и как следует утрамбовал ее ногами. Небольшой остаток разровнял по полу конторы. Затем уложил сверху один слой саманов, обильно смазанный глиной и даже отштукатуренный ею же сверху. Остальные саманы набрал в телегу, отвез подальше и свалил в овраг, а затем улегся отдохнуть на траву близ строящейся конторы.

И вдруг, выражаясь словами гения: «я помню чудное мгновенье, передо мной явилась ты…» По тропинке мимо стройки идет крепко сбитая, загорелая молодая женщина в косынке с хозяйственной сумкой в руках. А я — девятнадцатилетний здоровяк, кавказец, да еще с отсутствием сексуального опыта, смотрю на нее лежа и страдаю от неудовлетворенности. Я заметил, что если смотреть на женщину лежа, то она кажется существенно красивее, вот проверьте, если не верите! Тепло, солнечно, птички поют. И мне так сильно, почти безумно захотелось любви — вы меня понимаете — простой земной, неплатонической любви, иначе говоря — секса!

Догоню и изнасилую — было моей первой мыслью. Но я быстро прогнал ее, как нереальную и опасную. «А что, — было моей второй мыслью, — не попробовать ли применить гипнотический опыт и здесь?» Но ведь женщина не смотрит на меня и уже удаляется. Я уставился ей взглядом в затылок, напрягся, что было сил, и молча приказал: «Остановись, повернись и подойди ко мне! Я ведь так тебя хочу, захоти и ты меня!»

И женщина остановилась. Потом медленно повернулась и, заметив меня, пошла в мою сторону. Я быстро закрыл глаза и притворился спящим. Но вскоре почувствовал, что меня будят, нежно тряся за плечи. Открываю глаза: надо мной стоит женщина в косынке, загорелая, глаза голубые, улыбается. Зубы — как у всех местных — находка для стоматолога.

— Я — Ульяна, — представилась она, — подойду, думаю, посмотрю, не помер ли часом? Вижу — здоров!

Увидев, что я в порядке, Ульяна улыбалась все шире и шире.

— Может, за здоровьечко самогончику по чуть-чуть? — подмигнув, предложила Ульяна и, раскрыв холщовую сумку, показала горлышко бутылки, заткнутое газетной пробкой.

Я поднялся и оглядел Ульяну. Надо сказать, что снизу она казалась существенно привлекательнее. Маленького роста, кре-пышка лет тридцати, Ульяна была скорее не загорелой, а вся в коричневых веснушках-конопушках. Нос — чухонский, губы обветренные. Настроение упало, но сразу поднялось при мысли о самогоне, а возможно, и закуске. Как-никак — весь день без обеда!

Мы уселись на цоколь, Ульяна постелила газету, поставила бутылку и один граненый стакан. Затем положила на газету нарезанное соленое сало, полбулки хлеба и несколько огурцов.

— Стакан-то один всего, — виновато улыбнулась Ульяна. Но я быстро налил самогон в стакан, вручил его Ульяне, а сам взял в руки бутылку.

— У нас на Кавказе, откуда я приехал, пьют только из бутылки! — уверенно соврал я.

— Так ты тоже с Кавказа? — радостно удивилась Ульяна. — Ты что, не грузин ли? Слово «тоже» насторожило меня, но я бодро доложил:

— Грузин — первый сорт, мегрел называется, мы на Черном море живем, — хвастался я, хлопая себя кулаком в грудь, совсем как это делает самец гориллы, который, правда, живет еще несколько южнее.

Мы выпили за здоровье, как предложила Ульяна, потом — за встречу, а последнюю — уже за любовь. Меня поразила метаморфоза, которую я испытал тогда впервые в жизни. До первого глотка Ульяна, как я уже говорил, казалась мне невзрачной, даже некрасивой женщиной, намного старше меня. После первого тоста я стал находить ее загадочной незнакомкой, этакой пастушкой, забредшей к соседнему пастушку на посиделки. После второго тоста Ульяна преобразилась в красивую мулатку, необычайно привлекательную и сексуальную. Обнимая ее за талию, я ощутил здоровую упругость сильного тела, созданного как будто специально для плотской любви. Тогда я еще не знал народной мудрости: «Не бывает некрасивых женщин, бывает только мало водки!» Солнце грело, но не пекло, вокруг конторы зеленела густая трава, поодаль — кусты.

Мы выпили по третьему разу и как-то вместе встали. Обняв друг друга за талии, мы, пошатываясь, пошли в известную нам одним сторону. Я пошатывался больше (наверно, больше выпил или привычки было меньше!), но Ульяна твердой рукой направляла мое движение в нужную нам сторону — к кустам.

Как голодные звери набрасываются на свою добычу, как вольные борцы горячо схватываются друг с другом после сигнала судьи, так и мы с Ульяной, рухнув на траву, обхватили друг друга всем, чем можно было только обхватить. Задыхаясь и рыча, мы срывали друг с друга одежды, стараясь не очень повредить их, так как помнили, что надо будет еще и одеваться…

Опыта подобных встреч у меня еще не было, но как-то все получилось само собой. Вот она — сила инстинкта! Вокруг никого не было, но я все же прикрывал рот Ульяны рукой — мне казалось, что ее финальный вопль слышен аж в архиповской конторе. Затем мы разом откинулись друг от друга и, лежа на спинах на прохладной траве, дышали так тяжело, как будто выполнили всю работу, порученную мне прощелыгой Архиповым.

Постепенно наше дыхание стало ровнее, реже; мы снова посмотрели друг на друга — и снова в бой. Второй раунд был поспокойнее, но и подольше.

— Ты не очень-то вопи под конец, — попросил я Ульяну, — десятник скоро должен подойти, как бы не услышал, гад!

Ульяна, страдальчески улыбаясь, кивнула, но обещания своего не сдержала…

Когда Ульяна уже пришла в себя и, отдохнув немного, стала собираться уходить, я спросил ее:

— Ульяна, а почему ты, проходя мимо, остановилась, а потом подошла ко мне? Я же не спал и все видел!

Ульяна поцеловала меня и ответила улыбаясь:

— А мне показалось, что ты позвал меня, что прошептал на ушко, как ты хочешь меня! Что, разве неправда?

— Правда, Ульяна, еще какая правда! — вздохнул я и сам поцеловал Ульяну.

Это был первый секс в моей жизни.

Архипов пришел, как и обещал, в шесть. Увидев выполненную работу, он потоптался на фундаменте, похвалил его, но, посмотрев на меня — уставшего и всего взмокшего, выжатого, простите за банальность, как лимон, даже пожалел:

— Ты уж не убивался бы так, завтра можно было бы закончить!

— Я — человек слова! — был мой ответ Архипову. — Я — комсомолец, на целину не отдыхать приехал!

Тот молча выдал мне обещанные двести рублей.

Вот так, внушением взглядом в затылок, произведенным с колоссальным напряжением воли и с огромным желанием успеха, я его и добился. Иначе ждал бы я своего первого секса еще неопределенно долго.

Про затылок человека говорят много и всякое. Чаще всего утверждают, что там находится рудиментарный «третий глаз», который вроде бы когда-то в древности был, а потом исчез за ненадобностью. В полном соответствии с теорией Дарвина. Не знаю, не биолог, а тем более не палеонтолог и не дарвинист тоже. Но что от пристального взгляда в затылок люди оборачиваются, знаю не понаслышке. Правда, в основном, без описанных выше последствий.

А тем, кто не верит, предлагаю проделать следующий опыт. На тихой малолюдной улице (чтобы не мешали шум и сутолока) вы встречаетесь с идущим навстречу прохожим противоположного пола (так надежнее!). Желательно, чтобы он шел спокойно, неторопливо, а не несся во весь опор. Пропустив его шагов на пять вперед, обернитесь и напряженно, вложив всю волю в свой взгляд, пристально посмотрите этому человеку в затылок. И приказывайте про себя: «Остановись, я тебе приказываю!». А потом подсчитайте, в скольких случаях из десяти у вас получится. Согласно общепринятой науке он не должен обернуться ни разу!

Необходимое предостережение! Проделывая этот опыт на малолюдной улице, все-таки обращайте внимание на личность прохожего. Чтобы потом не случилось беды! Например, чтобы он не был явно душевнобольным, пьяным или накачанным «братком» с бритой головой, толстой шеей и с такой же золотой цепочкой на ней… Боже, да я, кажется, описал здесь свой собственный портрет! До чего же бывает обманчива внешность — просто диву даешься!

ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ КАДР

Ну что, обещал я вам, что дальше будет веселее? Тогда послушайте историю про внушение на уровне подсознания — метод, уже имеющий колоссальное применение. В чем же тогда необычность этой истории? А в пикантности применения метода.

Шел 1965 год, я заканчивал аспирантуру, и дело шло к защите диссертации. Всю весну я готовил материалы к защите. Написал автореферат, после чего ученый совет официально утвердил оппонентов и день защиты — что-то в конце июня. В июле все массово уходили в отпуск, и уже кворума на совете не соберешь. Отпечатали и разослали по списку адресов авторефераты, и я стал готовить плакаты к докладу. Двадцать — двадцать пять плакатов — это нешуточная работа месяца на полтора-два. Да еще их надо было выполнить красиво — денег-то на художника не было.

Но главная проблема была в том, что я под конец испортил отношения с аспирантурой. В аспирантуру поступила анонимка (как говорил мой друг-собутыльник пенсионер Лукьяныч — «онанимка»), что я хулиганю в общежитии, веду аморальный образ жизни и даже целюсь из пистолета в аспиранта Уткина. Уткина вызвали, он подтвердил, что я целился в него, но почему-то не выстрелил.

Так или иначе, мне в характеристику (которая была обязательна при защите диссертации) все это вписали. Подписали начальник аспирантуры и профорг, который меня даже не знал. А комсорг Саша Лисицын, который учился в том же вузе, что и я, и который потом стал директором нашего огромного института — ВНИИЖТа, подписывать отказался, дескать, нужно разобраться. Он встретился со мной и сказал, что эту характеристику не подпишет, а руководство не напишет хорошую. И поэтому бери, говорит, другую характеристику в другом месте, где сможешь. Я — к моему научному руководителю Федорову, покаялся, так, мол, и так. Он, сощурясь, посмотрел на меня и высказал свое мнение:

— Ну и сволочи же у тебя друзья-аспиранты! Хорошо, если ты морду побил кому-нибудь, то это, может, так и надо было. Особенно автору анонимки! А то, что ты целился из пистолета в аспиранта — не верю! Ты же мог запросто его побить, зачем же стрелять в него? Будет тебе характеристика!

Но несколько членов ученого совета были настроены враждебно, и число таковых было мне неизвестно. Они могли существенно повлиять на ход голосования при защите диссертации.

И вот что тогда я придумал. Где-то я слышал или читал в газете под рубрикой «Их нравы» про двадцать пятый кадр. Сейчас все знают про него, даже используют при изучении иностранных языков, а тогда это было совсем в новинку.

Писали, что некоторые «недобросовестные западные фирмы» вставляют в киноленты, где в секунду проходит 24 кадра, этот 25-й кадр, например, с надписью: «Пейте кока-колу!». После чего все, кто просмотрит фильм с этими вставками, тут же гурьбой отправляются пить эту неведомую нам тогда кока-колу до полного мочеизнурения. При этом никто не осознает этого 25-го кадра, его просто невозможно заметить, но на подсознание он вроде бы действует.

Ау меня имелся фильм — 10-ти минутка про испытания скрепера, — который я хотел показать на защите диссертации. И начал меня точить червь экспериментаторства — дай-ка, вставлю в этот фильм через каждые 24 кадра еще один — с надписью: «Голосуй — за!» Но что бы я сам ни сделал с пленкой, мимо киномеханика ведь это не пройдет.

Поэтому познакомился я с киномехаником, мрачным парнем по имени Леша, и полушутя-полусерьезно рассказал ему о своей затее. Леша уже слышал про эти «западные штучки» и заинтересовался. Мы выпили с ним за эксперимент, и он не только дал согласие на демонстрацию такого сборного фильма, но и обещал помочь.

Я изготовил бумажный плакат с четкой надписью: «Голосуй — за!». Затем Леша около минуты снимал этот плакат киноаппаратом. Кадров получилось даже больше, чем надо. А потом мы нарезали весь фильм на кусочки по 24 кадра и вклеивали 25-й кадр. Заняло это часа два, причем на это время мы заперли монтажную комнату и никого туда не пускали. Коробку с фильмом забрал я, а плакат и лишние кадры мы уничтожили. Я попросил Лешу держать язык за зубами, и он ответил: «Могила!», сделав такой жест, как будто зашивает себе губы иголкой с ниткой.

Итак, 26 ноября в 14.00 — защита. Я принял «на грудь» стакан портвейна для храбрости и пошел в конференц-зал развешивать плакаты. Фильм отдал мрачному Леше-киномеханику.

Члены совета, покашливая, собирались. Среди гостей был мой дядя со своей женой, моя жена Лиля и специально приехавший из Тбилиси ее начальник Геракл Маникашвили.

По залу прошел слух, что известный писатель Георгий Гулиа пришел послушать защиту своего племянника. Члены совета подходили к нему — поздороваться и выказать восхищение его произведениями. Это подняло мой, как сегодня скажут, «рейтинг».

Я бодро и, главное, громко сделал доклад. На сей раз без кавказского акцента, даже со столичным «шиком». Да и работа была, говорят, неплохой, много публикаций, ну а скрепер мой все члены совета знали, — если не видели на опытном заводе, то, по крайней мере, слышали «реактивный» свист его раскрученного маховика.

А в заключение я предложил членам совета посмотреть фильм про испытания скрепера. Я нажал кнопку на пульте, в зале погас свет и пошел фильм. Я так боялся, что лента оборвется и остановится на кадре: «Голосуй за!», но этого не случилось. Фильм я потом забрал у Леши и уничтожил.

Все члены совета поступили так, как рекомендовал им сделать 25-й кадр, и после подсчета голосов меня стали поздравлять. Банкет был назначен вечером того же дня в ресторане Будапешт. Деньги привезла из Тбилиси Лиля, да и дядя помог. Все было путем, Лиля танцевала с моими коллегами по лаборатории. Она блистала своей прической и танцевальным мастерством — гимнастка все-таки! Я постарался не «нажраться» и не устроить дебош. Короче говоря, все было до неправдоподобия культурно!

КОШАЧЬЯ ТЕЛЕПАТИЯ

Ну а сейчас и вовсе неправдоподобная история. Мало нам человечьей телепатии, а тут — нате вам еще и кошачью! Прямо чушь собачья, вернее, кошачья, получается! Но как ни крути, все, о чем я сейчас вам расскажу, — истинная правда.

Живет у нас в семье любимый кот по кличке Бася. Важный сибиряк такой, с большим собственным достоинством. Главнейший член нашей семьи — у него и паспорт есть, в нем так и записано — Бася Гулиа. Национальность? Да! Кошачья, разумеется.

Так вот, с некоторых пор наш Бася, стоит моей жене Тамаре войти в подъезд, подходит к дверям на лестницу и начинает, мяукая, царапать обивку. Как будто пытается открыть дверь. Даже если он до этого спал, то внезапно просыпается и уверенно бежит к двери.

Живем мы на девятом этаже, в подъезде постоянно ходят люди, да и дверь там закрывается бесшумно. Пока подойдет лифт, пока он останавливается на промежуточных этажах, проходит до трех минут. Но Бася подходит к дверям именно тогда, когда Тамара заходит в подъезд. «Вычислить» время ее прихода домой Бася не мог бы — Тамара может появиться когда угодно, здесь нет никакой закономерности.

Но это не все. Бывало, что Бася не подходил к двери даже тогда, когда Тамара уже входила в квартиру, открывая дверь ключом. Поднимет голову, посмотрит — кто пришел, и снова засыпает. В чем же дело?

Исследовательская работа, проведенная в этом направлении, дала свой результат. Оказывается, Бася встречает Тамару только тогда, когда она, входя в подъезд, думает о нем. Например, несет ему корм или что-нибудь другое — игрушку, посуду, сумочку и т. д. А то и просто подумает: «А как там наш Бася?» В те же разы, когда Бася ее не встречал, Тамара при входе в подъезд или в лифте не думала о нем. Например, опаздывая на работу и забыв ключи или пропуск, она спешно возвращалась. Тогда уже она не вспоминала о любимом коте и Бася ее не встречал. Но уже после того, как мы заметили эту особенность, жена просто не может не думать о Басе и при входе в подъезд и в лифте. А тот, разумеется, встречает ее у дверей.

Интересно, что если Тамара думает о Басе на работе или даже дома, он не подходит к дверям или к ней непосредственно. Более того, иногда он не откликается даже на настойчивые призывы, когда он почему-то становится нужен. Повести гулять, например, или в поликлинику. Спрячется, да так, что и с фонарем не отыщешь. А у дверей — встречает, правда, если только думаешь о нем. Меня же Бася не встречает, независимо от того, думаю ли я о нем или нет.

По-видимому, это все-таки связано с его едой, и вот почему. Я никогда не приношу Басе корма ни из магазина, ни из холодильника. А Тамара постоянно кормит его, да и еду из магазина приносит именно она.

И еще один случай подтверждает это предположение. Как-то Тамара шла в гости к подруге, у которой жил кот — тоже сибиряк — Триша. По дороге Тамара взяла в магазине для Триши угощенье, долго выбирала его, вспоминая, что же он любит. А тем временем Триша, чего с ним никогда не бывало раньше, уверенной походкой подошел к двери, встал на задние лапы и принялся царапать ее, пока Тамара не пришла с угощеньем. В то же время свою хозяйку, в том числе и с угощеньем, Триша не встречал.

Анализ рассказа позволяет сделать два вывода:

1) Бася и Триша, как, наверно, и другие «умные» коты, чувствуют, когда им несут угощенье или даже просто думают о них, и реагируют на это;

2) у Тамары, видимо, имеется какое-то скрытое излучение, воздействующее именно на котов-сибиряков, потому что другие животные и даже люди не ощущают этого.

Но все мои попытки выведать у Баси тайну его телепатии наталкивались на непонимание с его стороны. Бася возмущенно таращил глаза, топорщил усы, орал и всячески препятствовал изучению этого важного вопроса. А глаза-то умные — понять бы только, что за мысли бродят в его гордой, красивой головке…

ПЕРСТЫ И ГОЛОСА СУДЬБЫ

Вновь обращаюсь к уже упоминаемой мной книге моего друга Никонова. Цитирую: «Короче, лежал я, смотрел в потолок и думал. Думал не просто поток мыслей, как обычно, а вполне конкретно: что есть жизнь? Точнее, есть ли вообще что-нибудь на белом свете или все это иллюзия.

И вдруг с потолка мне ответил голос. Мужской баритон. Мне никогда раньше не отвечали с потолка, поэтому я просто поразился… Нет, я не пил. Я, как ты знаешь, не курю, не пью и наркоту не принимаю…

Голос сказал:

— Ты знаешь, а на свете ничего нет».

Вот он — типичный пример «работы» голоса. Сколько раз я слышал такое и не верил себе. «Глюки», думал, после вчерашнего.

А еще разительнее другой пример (из той же книги):

«И была у нас такая тренировочная отвесная стенка. Я сто раз по ней лазил, без страховки мог уже. И вот однажды полез… долез примерно до пятого этажа. И вдруг камень, за который я схватился, вываливается из стены, остается у меня в руке и я начинаю падать. Я видел, как люди с меньшей высоты падали и разбивались насмерть, и понял: «Все. Как глупо…» И вдруг какой-то голос извне, как бы со всех сторон говорит: «Нет! Это еще не все. Не бойся. Твое время пока не пришло…» Мне показалось, мое падение вместо секунды-полторы длилось несколько часов. За эти часы я успел вспомнить свою жизнь, кого я там обидел, не обидел… А потом я падаю плашмя, спиной на камни, и мне кажется, будто я, как мячик, несколько раз подскакиваю — пам-м, пам-м, пам-м. А потом просто встаю на ноги. Я уже знаю, что ничего у меня не будет — даже переломов».

Меня аж в жар бросило, когда я это прочел. Ведь я думал, что только у меня случалось подобное. Значит, я не псих и не уникум! Но от этого мне не легче, а почему — поясню в конце этого раздела.

И еще — ничего зря или просто так не бывает. Любое событие — это перст судьбы, оно может изменить вашу жизнь до неузнаваемости. Как и вообще прекратить ее. Купил, например, билет на самолет, пришел вовремя, сел — и привет! Выпил на дорогу, позубоскалил с друзьями, опоздал — и спасся! Кстати, внутренний голос или способность чувствовать события, которые должны произойти — по научному «проскопия», спасли жизнь многим людям. Американский социолог Д. Стаунтон проанализировал 250 случаев авиакатастроф и пришел к удивительному выводу. 15 % пассажиров этих рейсов предчувствовали катастрофу и не сели в самолет. А сколько людей предчувствовали опасность, но все же полетели — спешили, заставили себя, не хотели нарушить планы и т. д.

Вот один из примеров: швейцарский теннисист М. Россе должен был лететь из Нью-Йорка в Женеву 3 сентября 1998 года. Не в силах сопротивляться проскопии, он сдал билет. А самолет, которым он должен был лететь, разбился под Галифаксом, и все пассажиры погибли. Говорят, что даром проскопии обладали наши предки, но цивилизация притупила эту способность. Уходят же животные от цунами, предчувствуют землетрясения, птицы заранее знают о капризах погоды и т. д. Известно множество случаев такой проскопии и у известных людей — принцессы Дианы, Уинстона Черчилля, Авраама Линкольна, Андрея Тарковского — всех и не перечислить. А что говорить о «простых» людях!

Вот что случилось со мной в детстве, года четыре мне было. Сплю в своей кроватке и вдруг слышу во сне: «Вставай, вставай скорее, а то умрешь!» Я вскакиваю, таращу испуганные глаза на маму. И тут на мою подушку беззвучно падают слепленные вместе два кирпича. А на стене у самого потолка на четырехметровой высоте (дом-то старинный был) — дыра! Сосед дурной — наш же квартирант, дымоход искал. Время было военное, холодное, все печки-буржуйки ставили. Потом он плакал, извинялся, просил, чтобы не выгоняли…

Вот он — голос судьбы, вот он — перст ее! И такие события с каждым из нас происходят сплошь и рядом, может, даже и без отчетливых «голосов» или других явных «знаков». Поэтому все это и считается обыденным, просто жизнью.

В этом отношении характерна такая история, происшедшая со мной не так давно…

РАЗГОВОР В ПРЕДБАННИКЕ

Еще в предбаннике меня предупредили — сегодня к нам в сауну пожаловал «большая шишка». «Шишка» этот уже парился, а когда вышел в предбанник, то я узнал в нем моего бывшего студента-вечерника, окончившего наш вуз лет пятнадцать назад. Студентом он был уникальным — не часто встречаются хорошо успевающие «вечерники», а он за все время обучения не имел ни одной четверки, только «отлично»! Мы оба были рады встрече, как водится, выпили, разговорились. Оказалось, что «шишка», которого звали Сергеем, интересуется всем загадочным, мистическим и даже регулярно читает в соответствующих газетах и журналах о моих историях.

— Удивляюсь, как это у вас все в жизни мистически выходит, — съязвил Сергей, — то покойные друзья учат, как надо жить, то телепатическое сообщение приходит, то знамение важное случается. А тут живешь серенькой жизнью, работаешь день и ночь, как лошадь какая-нибудь, ни внутренний оракул ничего тебе не подскажет, ни знамения тебе, ни перста свыше. О жизни даже некогда подумать! — казалось, сожалел Сергей.

— Если действительно о жизни некогда подумать — это плохо на самом деле и как-то действительно по-лошадиному выходит. Только не верю я тому, что в твоей жизни было все так серо и обыденно, что все доставалось одним только тяжким трудом. Так почти не бывает, тем более у человека, добившегося столь высокого положения в обществе! Знаю я, что ты родом из глубинки; расскажи, как оказался в Москве, — предложил я ему.

Сергей настороженно посмотрел на меня, — жизнь, видимо, научила его держать язык за зубами, — но, подумав, он начал рассказывать.

— Родился я в одной из деревень на Смоленщине. Родители рано умерли, и я жил с бабушкой, которая меня и воспитала. После армии работал в колхозе шофером. Меня очень тянуло в город, но бабушка и думать об этом не желала.

— Уедешь — повешусь! — твердила она. — Пусть люди узнают, что ты бросил меня на старости лет. Не для того я вырастила тебя, чтобы ты оставил меня умирать одну! Вот когда умру — можешь ехать куда угодно!

И добилась от меня клятвы, что я до ее смерти буду жить с ней вместе. Здоровье у бабушки было отменное, такие до ста лет живут, вот и приготовился я промаяться в этой глуши до самой пенсии. Но случилось иначе. Бабушка любила по ночам читать при керосиновой лампе. Видимо, задремала, а лампа то ли перевернулась, то ли вспыхнула — одним словом, дом загорелся. Помню, в ту ночь снится мне баня, жарко, я задыхаюсь, а выйти не могу — дверь забита. Просыпаюсь — все в дыму. Ну, выбил я окно, выпрыгнул во двор, а бабушкина комната вся в огне! Остался таким образом я один и понял, что теперь ничего уже меня с колхозом не связывает и можно уезжать куда угодно, хоть в Москву.

Сказав это, Сергей удивленно посмотрел на меня и воскликнул:

— Да ведь это и есть знамение свыше! Надо же, раньше я и не подумал об этом, — и продолжил рассказ: — Собрали мне в деревне немного денег, приехал я в Москву, а что делать, куда идти — не знаю. Зашел в какой-то сквер, взял в палатке кружку пива, сел на скамейку, пью и думаю — куда же мне теперь податься? А когда встал со скамейки — зеленая такая, садовая скамейка была, и на том месте, где я сидел, ножом вырезано: «Серега-ЗИЛ»…

Сергей вторично, уже испуганно посмотрел на меня, пробормотал про себя: «Вот тебе и на!» и продолжил:

— Понял я, что Сереге, то есть мне, прямая дорога на ЗИЛ, тем более знал ведь и раньше, что водителей там по лимиту берут! Устроился «адским водителем» на отгон готовых автомобилей ЗИЛ-130 с конвейера на склад-стоянку. Общежитие получил, москвичом стал. Но работа мне не нравилась — слишком она была опасной. Чем больше машин отгонишь — тем больше получишь, поэтому приходилось гнать, несмотря ни на что. А машины были не лучшего качества — такая же лимита, как я, их и делала. И вот разогнался я как-то, а дорога шла прямо на стенку из бетонных панелей, а за ней рельсы метро — открытая линия, что на Коломенскую идет. Приближаюсь к стенке, отпускаю педаль газа, а она запала и не шелохнется — потом узнал, что пружина выпала. Жму на тормоз, а давление — ноль! Двигатель ревет, машина несется на стену. Как я сумел свернуть — не помню, но занесло сильно. Выхожу, весь трясусь и думаю — хватит руками да ногами работать, пора и голову нагружать! И подал заявление о переводе на любую другую работу. И, надо сказать, вовремя, так как буквально на завтра пробил-таки мой коллега «адский водитель» злополучную стенку и оказался прямо на рельсах метро. А это мог бы сделать и я…

Сергей снова взглянул на меня и, видя, что я улыбаюсь, покачал головой.

— Но это было на завтра, а в тот день, все еще в легком шоке, решил я не садиться прямо у проходной на автобус, а прогуляться до метро пешком. Было лето, жарко, перешел я на другую сторону Автозаводской улицы, гляжу — а прямо напротив проходной высокое здание, а на нем надпись: «Завод-ВТУЗ». Никогда раньше я даже не замечал этого дома…

Сергей снова остановился, глядит на меня вытаращенными глазами, а я откровенно хохочу:

— Вот тут-то мы с тобой и встретились, и довел я тебя здесь до красного диплома, — вступил я. — Дальше можешь не рассказывать, дальнейший твой путь до генерального директора мне хорошо известен. И даже из этого твоего короткого рассказа ты сам уловил как минимум четыре явных, как ты выражаешься, «знамения», которые резко меняли твою жизнь, подсказывали, как поступить, предупреждали об опасности. И после этого ты еще говоришь о «серенькой» жизни, лишенной «перстов» и «знамений»!

И не давая Сергею опомниться, я перешел в давно запланированное наступление:

— А не кажется ли тебе, что и сегодняшняя наша встреча неспроста? Вот мне, видишь ли, было знамение, что встречу я в бане человека властного и богатого, желающего материально помочь взрастившей его кафедре…

— Понимаю, понимаю, куда вы клоните! — со смехом перебил меня Сергей. — Я и сам хотел сделать вам взаимовыгодное предложение, искал вас и вот — «случайная» встреча в бане, еще одно знамение!

И продолжая хохотать, Сергей увлек меня в парилку для серьезного, как он утверждал, разговора…

Вот так, одно событие к другому — и выстраивается сложная цепь взаимоотношений, заключаются важные контракты, делаются совместные изобретения.

А знакомства с женщинами, будущими женами (для противоположного пола — понимай «с мужчинами, будущими мужьями») — разве это не «перст судьбы»? Упала со стенда в студенческом спортзале моя фотография, девушка-гимнастка Лиля на тренировке подобрала ее, передала мне. И стала моей первой женой. А если бы эту же фотографию подобрала волейболистка, тренирующаяся в том же зале?

Со второй женой Олей у меня было все так необычно и запутанно, что рассказывать ни времени, ни места не хватит. Если кратко, то познакомился мой друг с девушкой. Я случайно (!) увидел ее, «отбил» у друга и женился на ней. Потом уже друг «отбил» назад (!) и развел нас. Через годик я снова (!) «отбил» мою бывшую жену и стал жить с ней. А потом уж она сама «отбилась» (!) от нас двоих, нашла третьего и с ним уехала жить в Америку! Что это такое — юмор, шуточки? Ведь мы с другом были молодыми докторами наук, профессорами, занимали солидные должности. Что, баб больше не нашли? Вот они — персты судьбы, и никуда от них не денешься! Просто мы, в нашей суетной жизни, их не замечаем или не придаем им значения.

А с третьей женой просто анекдотический случай вышел, как по поговорке: «От судьбы не уйдешь». Об этом случае стоит поговорить особо. Тут замешана еще одна загадка — магия имени, всю жизнь довлеющая надо мной.

ФЕНОМЕН «ТАМАРОВЕДЕНИЯ»

Как оказалось, суждено мне было в жизни стать «тамарове-дом». Вот как все вышло.

Еще в годы моей учебы в аспирантуре встретилась мне на улице «Охотный ряд», тогда еще «проспекте Маркса», красивая экстравагантная девушка. Я, чтобы произвести на нее впечатление и познакомиться, заговорило ней по-английски. А оказалась она… молодой преподавательницей английского языка из МГУ. Почему я заговорил с ней именно по-английски, а не по-грузински, по-армянски, на идиш — все эти языки я знал одинаково плохо. Ну не перст ли это судьбы? Девушку звали Тамарой, у нее был жених, и свадьба состоялась недели через две после нашей встречи.

Но мы влюбились друг в друга тут же, еще когда я провожал ее с Охотного ряда до Моховой, где тогда был филологический факультет МГУ. Тамаре родители снимали квартирку, туда мы зашли после ее занятий и там остались до утра. Это была первая Тамара в моей жизни и, как оказалось, далеко не последняя…

Надо ли описывать мое состояние в эту ночь? И вот, просыпаюсь я в середине ночи, смотрю на чудесный профиль едва знакомой любимой девушки, на странные тени на потолке комнаты и слышу голос. А надо сказать, что квартира, которую родители снимали для Тамары, находилась почти у Кремля, «цент-рее» просто не бывает. Она была в проходе между Площадью Революции и Никольской улицей, — нависала над проходом на уровне второго этажа. Не знаю даже, что там сейчас, давно не ходил по этому проходу. И вот в этом загадочном месте — сердце Москвы, смотрю я на потолок, на гуляющие по нему таинственные тени, и слышу далекий громкий голос как бы из-за окна, то есть почти с Красной Площади: «Тамара — это твоя судьба!»

Я вновь гляжу на профиль Тамары рядом со мной — она крепко спит и голоса этого не слышит. Тогда я (видимо, в силу своей дотошности) тихо переспрашиваю: «Вот эта Тамара, что рядом — моя судьба?» Голос медленно, как Фантомас, рассмеялся и добавил: «Нет, это твоя первая Тамара, но у тебя их будет достаточно!» Я поразмыслил и логически пришел к выводу, что если моя судьба — не эта, первая Тамара, то таковой может быть только последняя. Потому что, найдя свою судьбу, я остановлюсь именно на этой, последней Тамаре. И, как настырный студент, переспрашиваю Голос: «Тогда получается, что моя судьба — последняя Тамара?» И Голос, как мне показалось, уже раздраженно ответил: «Нет, последняя твоя Тамара будет нести корону над головой той, что была до нее!» Я понял, что Голос больше не желает общаться со мной. Тамара Первая, которая, оказывается, не моя судьба, тихо спала рядом, не подозревая, какую задачку задал мне Голос.

Тамара Первая вскоре вышла замуж, несмотря на нашу любовь. Однако мы продолжали встречаться и были «застуканы» сначала на квартире Тамары ее матерью, затем в моей комнате общежития неожиданно «нагрянувшей» туда женой, и бесславно расстались.

А я в своих знакомствах стал предпочитать Тамар, раз это имя — моя судьба. Но везло не всегда, попадались и другие имена. Второй моей женой, например, стала Оля.

Вторая Тамара встретилась мне лишь через пять лет, когда я жил и работал уже в городе Тольятти. Но она была настолько красива и хороша во всех отношениях, что я никак не мог потерпеть, чтобы она была последней Тамарой — тогда она не стала бы моей судьбой. Поэтому я экстренно завел следующую Тамару (вернее, она сама меня «завела», я просто позволил ей это сделать). Но не понесла она венчальную корону над головой красавицы Тамары Второй, потому что вскоре приехала моя жена и снова весь «кайф» сломала.

Четвертая моя Тамара была опять москвичкой, и полюбил я ее за доли секунды — пока ее нога проходила расстояние от подножки автобуса № 24 до асфальта. Потому что именно этот автобус привез еще не знакомую мне Тамару на встречу со мной, назначенную по телефону. Я любил эту Тамару бурно, страстно, безумно ревнуя, благо поводов для ревности было достаточно. И я поспешил завести Пятую Тамару, чтобы она и понесла корону над головой любимой Четвертой. Но эта Пятая, уже ку-рянка — моя студентка, оказалась настолько красивой — вылитой Мерилин Монро (о ней я уже рассказывал), что я, простите, позабыл о Четвертой. Великая киноактриса Мерилин Монро была моим кумиром, я, как Пигмалион, влюбился в нее по фильмам и фотографиям. Поэтому юная Томочка была в моих глазах лишь ожившей Галатеей — образом великой Мерилин. А жениться на ожившей Галатее мог разве только Пигмалион, да и то в легенде.

Поэтому я, не долго думая, влюбился в нормальную красивую Тамару Шестую — преподавателя института, где я работал. Но хоть я и развелся с первой женой именно из-за нее, однако понял, что последней Тамарой она быть не может. Потому что я уже не хотел жениться на предыдущей Тамаре-Галатее, да и она нравилась далеко не мне одному.

И я стал искать Седьмую Тамару, а в процессе поисков «отбил» у друга юную подругу Олю и женился на ней. Краденое-то и «отбитое» всегда слаще законного — народ это давно заметил! Оля была артистической натурой с необычайным менталитетом — очень уж любила она сводить меня со своими подругами. Она и нашла мне мою Седьмую Тамару. Но, несмотря на ее общую привлекательность, я с этой Тамарой на людях никак не мог появиться, потому что рост у нее был почти как у Петра Великого, а именно — 2 метра и 2 сантиметра. Если, конечно, я не ошибся с ростом императора. Мы с ней были совсем как сенбернар и тойтерьер из учебника по кинологии, ибо мой рост — 172 сантиметра.

А так как я уже был женат на Оле и менять ее на Тамару Шестую не хотел, да и она на это не согласилась бы, пришлось искать новую Тамару. Причем, не только восьмую, но и девятую. Поясняю, в чем дело. Ведь Восьмая Тамара, будь она последней, должна была бы нести венчальную корону над головой Тамары Седьмой. Но поднять эту корону над головой Тамары-каланчи, как я ее прозвал, мог разве только Дядя Степа, а не дама приемлемых для меня размеров. К тому же, как я упоминал, я рядом с Тамарой-каланчой производил смехотворное впечатление.

Хочу заметить, не знаю, к месту или нет, но высокий рост женщины — совсем не помеха для нормального секса. «Постель всех уравнивает!» — как говорят в народе, и это — истинная правда. Не верите — проверьте хоть специально! Ведь женщину делают высокой только ноги, а в постели они обычно не мешают.

И вот, снова «всплывает» моя знакомая из ИМАШа — Инна, которая любила знакомить меня со своими подругами. Ее-то я и попросил найти мне кошку, которой нам с Олей и не хватало для счастливой семейной жизни…

Инна сообщила, что у ее подруги Тамары (меня насторожило имя и, как оказалось, не зря!) как раз имеется породистая сиамская кошка. Кошку эту оставила Тамаре ее подруга, надолго уехавшая за рубеж работать. А создание это (имеется в виду кошка) беспокойное, за ней требуется тщательный уход. И Тамара хотела бы передать ее еще кому-нибудь «в хорошие руки». Инна созвонилась с Тамарой, которая работала в Президиуме Академии Наук СССР, и после работы мы пошли на встречу с ней. По дороге Инна рассказывала:

— Ты не думай, что если Тамара работает в таком месте, то она — академик или другой большой начальник. Она — сотрудница библиотеки, получает очень мало, живет с дочкой и на кошку у нее денег не хватает. Правда, дочка живет у бабушки, а с мужем Тамара в разводе, так что тут у тебя может быть личный интерес и помимо кошки!

Инна рассказала, что Тамара по национальности болгарка — отец ее болгарин, хотя и москвич. Он тоже в разводе с матерью Тамары, в общем, коллектив в ее семье — женский.

Тут мы подошли к станции метро «Ленинский проспект», и у входа я увидел худенькую, небольшого роста девушку — смуглую, с темными волосами и глазами. «Точно — болгарка!» — подумал я и оказался прав — это действительно была Тамара. Губы у нее были полные, яркие, а форма глаз — «а-ля Людовик XIV»: это когда у носа углы глаз приподняты, а у висков — опущены, иными словами, «раскосые наоборот».

Эта «мышка» подошла к нам и тоненьким детским голоском поздоровалась.

«Оля выглядит школьницей, но хоть голос имеет низкий, — подумал я, — а у этой что внешность, что голос — начальная школа. И как такая может еще и дочку иметь, непонятно!» Мы пошли по улице Вавилова и скоро подошли к дому Тамары. Жила она на четвертом этаже, лифта не было, потолки высоченные — аж запыхались, пока поднялись.

По дороге мы с Инной зашли в магазин, и я, по ее совету, купил бутылку марочного коньяка. «Тамара пьет только хорошие коньяки!» — предупредила Инна.

Квартира оказалась коммунальной. Тамара жила ближе всех к входной двери, ее комната стеной выходила на лестничную клетку.

Нас встретила красивая сиамская кошка; она промяукала пару раз басом и лениво пошла к кормушке, где лежало несколько небольших нетронутых рыбин. Кошка тосковала по хозяйке, почти не ела и вела себя беспокойно. Звали кошку Мелиской.

Животное мне понравилось, и мы решили «отметить» его передачу мне. Открыли коньяк, разлили по стаканам, а закусывать… оказалось нечем. Не было даже кусочка хлеба или рафинада. Тамара стала отбирать рыбу у Мелиски, но кошка возражала.

«Сам ни гам, и людям не дам!» — кошка шипела, царапалась, но свою рыбу не отдавала. Насилу отобрали, и Тамара быстро отварила ее. А я держал кошку на руках и уговаривал ее успокоиться. Рыба-то все равно останется здесь, когда сама Мелиска уедет со мной. Так что зря она борется за свою еду. Но кошка царапалась и покусывала меня за руку.

Наконец Тамара принесла рыбу и мы выпили за передачу Мелиски. Коньяк с кошачьей рыбой — это что-то новое, но пошло ничего. Я запихнул Мелиску в авоську и понес ее на улицу. Там остановил такси, и мы с кошкой поехали домой к Оле.

Оля в восторге не была, потому что Мелиска буянила — она прыгала на шкафы, орала басом, царапала все и всех вокруг. В довершение всего она «сходила» прямо на наше одеяло, и взбешенная Оля потребовала экстрадиции Мелиски.

Что было делать — опять переговоры с Инной, Тамарой, и я еще раз зашел в знакомую уже квартиру, неся Мелиску в авоське. Кроме кошки я нес бутылку мадеры, но уже с закуской. Оказалось, что Тамаре вино нравилось больше крепких напитков, а коньяк любит сама Инна. Так раскрылась хитрость Тамариной подруги. А еще Тамара курила, что ей совсем не шло. Я хотел приударить за ней, но из-за этого куренья чуть не отложил своего намерения. Выпили, посидели, Мелиска злобно сверлила нас глазами со шкафа. Тамара была молчалива и проронила всего несколько фраз за весь вечер. Говорил в основном я. Договорились в выходные пойти купаться на пруд где-то на Юго-Западе. Туда часто ходили Тамара с Инной.

Пруд оказался в бетонных берегах, достаточно чистым и благоустроенным. И тут я увидел Тамару в купальном костюме, причем достаточно «бикинистом». Я был просто потрясен античной красотой ее тела — это была настоящая древнегреческая богиня, не знаю, правда, какая конкретно. Чуть похудевшая Венера Милосская, только с руками и ногами. А если быть точным, то Тамара была буквальной копией со скульптуры «Девушка-рабыня, выставленная на продажу». Это что-то из Древней Греции; может, ваял не сам Фидий, но кто-то из его компании — точно!

Одним словом, я забыл про курение и решил всерьез приударить за Тамарой. Инна, сперва сама толкавшая меня на это, почему-то была моим поведением недовольна и вскоре ушла домой. Мы гуляли до вечера, зашли в какое-то кафе неподалеку и даже целовались. Я проводил Тамару до дома, но наверх она меня не позвала.

Однако своих «атак» я не оставил, и они вскоре увенчались успехом. Как-то мы возвращались после концерта из Кремлевского дворца съездов, я снова проводил Тамару домой. Мы хорошо выпили в буфете дворца, да и с собой захватили бутылку. Тамара опять было решила не звать меня наверх, но я попросил ее пустить меня хотя бы в туалет.

Сходив в туалет под пристальным взглядом пьяной старухи-соседки, я зашел в ванную. Но вышел «озираемый» уже всем старухиным семейством — дочкой, тоже Тамарой, слегка выпившей, затем Леней — цыганом по национальности, но почти трезвым, и совершенно трезвым маленьким ребенком-цыганенком, а также собаками — хином и пекинесом. В комнате, где жила вся эта веселая семейка, были еще и рыбки в аквариуме, но они решили не покидать своей естественной среды обитания из-за праздного любопытства.

Я вежливо сказал соседям: «Бон суар!» и зашел к Тамаре. Уже заходя в комнату, я увидел, что дверь напротив приоткрылась и в ней показалась молодая, весьма красивая женщина. Мы, осмотрев друг друга, кивнули и зашли каждый к себе. То, чего так не хотела Тамара, сбылось — мы с соседями повидались.

— Теперь пойдут разговоры, — переживала Тамара, — они такие сплетники! Красавицу, кстати, зовут Людмилой, но она замужем! — язвительно добавила Тамара, заметив мой интерес.

Мы выпили бутылочку вина, прихваченную «из Кремля», и я стал приставать к Тамаре. Она как-то формально и по-провинциальному посопротивлялась, но силы были явно неравны. Все, что должно было произойти, произошло. А сразу же после «этого» Тамара заявила мне, что она была против и я ее изнасиловал.

— Давай, — говорю, — сейчас позвоним в милицию и сделаем заявление. Все обстоятельства против меня! Пришли вместе, поздно и выпивши. Я зашел в туалет под надзором соседей. Вместе распили бутылку, после чего я изнасиловал хозяйку. Бьюсь об заклад, что под дверью стояла и слушала все перманентно пьяная соседка. Все факты работают против меня! — заключил я.

— Тогда давай спать! — спокойно предложила Тамара, что мы и сделали.

Это было роковой ошибкой. Оказывается, Тамара совершенно не предохранялась. Как и Оля, она была «дитем природы», еще более наивным и безынициативным. Чтобы отличать мою новую Тамару от всех предыдущих, я прозвал ее про себя Тамарой-маленькой. Действительно, она была существенно меньше по габаритно-массовым показателям (простите за техницизм!) всех моих предыдущих Тамар, особенно последней — «каланчи».

Дома на меня сразу накинулась Оля: «Где пропадал всю ночь, почему не позвонил?»

— Да если бы я мог позвонить, я бы приехал! — соврал я.

Оля — в слезы, она обвинила меня в цинизме и жестокости. Прием, который оказала мне Тамара, и наша первая ночь мне не понравились. Не вызывали восторга и соседи по квартире. Чтобы не встречаться с ними, я в дальнейшем выходил в туалет по ночам, ощупью добираясь в темноте туда и обратно. Походив к Тамаре до летних отпусков, я распрощался с ней до осени. Она без эмоций отпустила меня на лето, и мы расстались. А осенью просто не встретились и, казалось, позабыли друг про друга.

ОТ СУДЬБЫ НЕ УЙТИ

Как-то года через полтора я снова увидел Инну, она весело меня приветствовала и таинственно пригласила в свою комнату после работы. В шесть вечера я зашел в комнату к Инне и увидел на столе колбу с какой-то жидкостью, бутылку газировки и два гамбургера. По какому-то случаю пьянка, и это неплохо!

Инна заперла дверь, чтобы не беспокоили уборщицы, и мы врезали за встречу. В колбе оказался спирт, его иногда выдавали, как мы шутили, для «протирки электронной оптики». Уже захмелели, а причины «застолья» я не обнаруживаю.

— Инна, — не выдерживаю я, — скажи, в чем дело, ты что, хочешь переспать со мной или к чему мне готовиться?

— Нет, — фыркнула Инна, — про это забудь, а вот красивую бабу я тебе «подобрала». Она, оказывается, как-то видела тебя и «не возражает»! Едем?

Кто же будет возражать против красивой бабы, тем более что она сама «за»? Я позвонил Оле, предупредил, что еду по делам, и мы с Инной выпили за успех «безнадежного дела». Если бы Инна знала, за какое «безнадежное дело» она пьет!

Мы остановили горбатый «Запорожец», который вела дама. Она согласилась подбросить нас, хотя предупредила, что только учится водить.

— Я езжу очень медленно, но зато не возьму с вас денег! — весело предупредила она.

Инна села с ней рядом и показывала дорогу. Почти через час я увидел, что мы подъехали к дому… Тамары-маленькой!

— Инна, ты что мне голову морочишь! — вскричал я. — Илия не вижу, куда мы приехали?

Инна поблагодарила даму-водителя, извинившись за мою горячность, и мы вышли.

— Я тебя веду к Людмиле, помнишь такую красивую женщину? — пояснила мне Инна. — Она с мужем развелась и сейчас свободна. А Тамару не бойся — у нее полно поклонников. Она ушла из Академии наук и теперь работает официанткой в ресторане «Охотничий». Ты представляешь, какой у нее там контингент? Приходит домой к часу ночи, а встает поздно, ты ее и не увидишь.

Людмила действительно была очень красива, и я, будучи подшофе, зайти согласился. Пошли мы «через магазин», где я купил вина. Пока Инна звонила в дверь, я стоял поодаль с бьющимся сердцем. Наконец Людмила открыла, и я прошмыгнул к ней в комнату.

Было около девяти вечера. Мы прилично набрались, сидели, шутили, смеялись. В комнате было жарко, и я разделся до плавок. К тому же я так выглядел выгоднее, чем одетый.

Когда пьешь много вина, извините, часто бегаешь «куда король пешком ходит». Я выразительно посмотрел на Людмилу:

— Иди так, там все спят, — успокоила она меня.

И я пошел, хватаясь за стены темнющих коридоров, с трудом вспоминая дорогу в туалет, куда по ночам ходил из комнаты Тамары. После яркого света в туалете дорога назад показалась еще темней и запутанней. Я, напрягая всю свою память, шел на «автопилоте»; наконец, нащупал дверь и, открыв ее, вошел.

В комнате горел ночник, и у кровати почти раздетая Тамара снимала с себя чулки. Ничего не понимая, я замотал головой. Тамара взглянула на меня и спокойно спросила:

— Нурик, это ты?

Я закивал, дескать да, она не ошиблась.

— Откуда ты? — продолжала Тамара, не меняя тона.

— Из дому вестимо, — с сомнением ответил я.

— Прямо так в плавках и шел? — не удивляясь, спросила Тамара.

— Атокакже! Нам, грузинам, все равно… — но дальше не стал продолжать.

— Садись, коли пришел, — пригласила Тамара и накинула халатик.

Я присел на детскую кровать с проваленной сеткой, и колени мои тут же оказались выше головы.

В таком положении застала меня разъяренная Инна, отворившая дверь без стука. С Тамарой она и не поздоровалась.

— Вставай, пьянь, мы тебя по всей квартире ищем! — кричала она, пытаясь натянуть на меня свитер. — Уже думали, что ты в унитаз провалился!

— Инна, добрый вечер, — спокойно поздоровалась Тамара, — присядь, поговорим спокойно!

— Я в твоих советах не нуждаюсь! — сверкнула на нее глазами Инна и выскочила за дверь. Через минуту она забросила в дверь Тамары мои шмотки и исчезла.

Так я и остался на ночь у моей «рабыни, выставленной на продажу». Оказалось, что Тамара забеременела от меня и сделала аборт поздно, с осложнениями. Я повинился, что ничего не знал о состоянии Тамары после наших встреч; к тому же Инна сказала мне, что я «вам больше не нужен».

Тамара грустно улыбнулась:

— Как она здорово за нас двоих решила!

Потом Тамара без обиняков призналась, что она и сейчас беременна после лета. Она была на Азовском море в пионерлагере с дочкой. Сама устроилась на работу, а дочка отдыхала там же. Познакомилась с вожатым — и вот результат.

— Зато сегодня можно не опасаться, — рассудительно добавила она. Мы последовали этому совету и не ошиблись.

Утром я спросил Тамару, что заставило ее перейти из Академии наук в официантки.

— Хотела больше зарабатывать, — призналась она, — а оказалось еще хуже. Обсчитывать клиентов я не могу, а обворовывают свои же. То скатерти украдут, то посуду. За все платить надо, да еще и откупаться — ведь предполагается, что официант обязательно обсчитывает клиента! Надо уходить — а то так и до тюрьмы недалеко. Уже вся в долгах!

В полночь я подошел к «Охотничьему» — встретить Тамару. Люди заканчивали выходить из ресторана. Шел бойкий разбор проституток, они перебегали от одного автомобиля к другому. Какие-то мужики пересчитывали пачки денег, передавая их друг другу.

«Бежать надо отсюда Тамаре, пока цела!» — решил я.

Наконец, одной из последних вышла Тамара, и я взял такси. Таксист, точно решив, что я «снял» девушку, начал сальные разговоры. Потом понял, что мы давно знакомы, и замолчал.

Я настоял, чтобы Тамара ушла из этого ресторана, откуда она уже начала приходить подшофе, и устроилась в НИИ, хотя там платили немного.

И еще — Тамара одержала над собой очень важную победу — бросила курить. Одномоментно и навсегда, сделавшись яростной противницей этого вредного и неэстетического занятия. Это был первый на моей памяти случай успешного отказа от курения.

Вот так судьба снова вернула меня к Тамаре Восьмой, по прозвищу Маленькая. Но я пока и не подозревал, что она и станет Тамарой-предпоследней.

ТАМАРА-ПОСЛЕДНЯЯ, ОНА ЖЕ ГРОЗНАЯ

Одно время я работал в Контрольном совете при Госкомитете по делам изобретений и открытий внештатным экспертом. Штатным куратором у меня первое время был молодой человек по имени Олег, быстро ставший моим другом. Сидели мы как-то с Олегом и сочиняли решение по какой-то заявке на изобретение, а в комнату вдруг входит нечто такое, от чего у меня отвисает челюсть и из рук выпадает лист бумаги. Мне показалось, что комната осветилась золотистым светом, исходящим от этого «нечто». «Нечто» было необыкновенной красоты женщиной лет тридцати, с ярко-золотыми волосами, небесного цвета глазами и ярко-розовыми губками. Кто видел этикетку от сыра «Виола», тот может представить себе эскиз или абрис этой женщины. Но действительность была куда эффектней этого абриса: улыбка, выражение глаз, поза, голос — все завораживало.

— Кто это? — только и спросил я у Олега.

— Это наша Тамара (опять, опять, опять — Тамара!), переводчица с английского из библиотеки. Фамилия у нее, каку шведского кинорежиссера, — Бергман. Не ты, Нурбей, первый, не ты последний из тех, кто терял сознание от одного взгляда на нее. Забудь и не пытайся! — грустно посоветовал мне Олег.

Милое создание ворковало с сотрудницами отдела, периодически бросая взгляды на нового человека, то есть на меня. Поворковав, Тамара-переводчица вышла, а я стал выталкивать Олега из комнаты:

— Пойдем, познакомишь меня с ней!

Олег вышел один и минут через десять вернулся, загадочно улыбаясь. Он вывел меня в коридор и рассказал о разговоре с Тамарой:

«Тома, ты понравилась нашему профессору! — затравливаю я ее.

— Этот молодой и здоровый хмырь — профессор? — удивилась Тамара. — Женат, наверное?

— Не угадала — недавно развелся, квартира в центре! — продолжаю заводить я ее.

— Врешь, такого не бывает! — раззадорилась красавица.

— Бывает, Томочка, только долго такое состояние не длится! Спеши, и он попадет именно в твои сети! — дразню я ее.

— Заметано — знакомь! — решилась Тамара. — Зови его сюда.

— Да придет ли, не знаю, — начинаю сомневаться я, — скромен уж очень!

Тамара аж вскочила от нетерпения.

— Тогда выведи его в коридор и стой с ним, а я пройду мимо и поздороваюсь, так и познакомимся. Он по-английски понимает?»

— Я сказал, что понимаешь, так что готовься!

Минут через пять появляется наша красавица, глазами так и сверкает. Заметив нас, останавливается и здоровается, на английском, разумеется:

— Хэлоу, Олег! Хаудуюду, профессор?

Олег, улыбаясь, кивнул, я же решил поздороваться по всей форме:

— Хау ду ю ду? Вэри глэд ту миит ю! Май нэйм из Ник!

— Ой, мне надо решение писать! — забеспокоился Олег и убежал в комнату.

Мы отошли в конец коридора и начали общаться. Помню только, что, разговаривая, мы, не отрываясь, смотрели друг другу в глаза. Она не отводила взгляда, да и я не решался этого сделать. Мы не заметили, как к нам подошел Олег и спросил:

— Вы домой пойдете, а то уже пять?

Мы, оказывается, простояли так свыше двух часов! О чем говорили — не помню, я был как под гипнозом. Тамара была классным специалистом по очаровыванию, а я и не хотел ей противостоять. Мы прошли пешком от Патентной библиотеки до Киевского вокзала по Бережковской набережной. Было тихо, падал редкий снег; я не верил, что рядом со мной находится такое совершенство и что оно, в принципе, может быть моим. Мне показалось, что я всю жизнь смотрел не туда, встречался не с теми, любил не тех! Вот — женщина моей мечты, чудо со снежинками на золотых волосах, на золотых и ненакрашенных ресницах…

На Киевском Тамара простилась со мной, сказала, что живет в Кунцево и что у нее сегодня еще много дел дома. Она дала мне свой домашний телефон, а я ей — служебный. Живу, дескать, пока в одной квартире с разведенной женой, мало ли что она может ответить по телефону. По глазам вижу, что Тамара сомневается. Тогда я подвел ее к фонарному столбу, вынул паспорти, извинившись, попросил прочесть запись. Она внимательно прочла, но только спросила:

— Почему же вы сказали, что зовут вас Ник? А можно, я буду называть вас «Нур»?

«"Нур" — это ново», — подумал я и согласился, хотя и заметил, что крещен Николаем, а стало быть, я — Ник, особенно по-английски.

Домой я шел уже «по уши» влюбленным в Тамару. Господи, опять и опять влюблен в Тамару. Это рок, это какое-то наваждение! Такого не бывает — это фетишизм чистой воды! В человека, наконец, влюбляюсь или в имя?

В понедельник я снова в Контрольном совете. Наконец вызываю Тамару в коридор. Уходим в тупичок у окна и общаемся. Оказывается, и отчество у нее подстать фамилии — «Витольдовна», налицо скандинавские корни. Вот откуда картинка с сыра «Виола»! Далее, Тамара разведена, у нее дочка — школьница-первоклашка, и она не хотела бы, чтобы дочка видела в гостях чужого дядю, поэтому и не пригласила меня в пятницу. Но в понедельник ее из школы забирает бабушка и ведет к себе на ночь. Так что сегодня, если я свободен, то могу зайти к ней в гости…

Счастье само плывет в руки! Едем вместе домой к Тамаре, около дома у нее какой-то «спецмагазин», где все есть. Загружаемся и поднимаемся в лифте на восьмой этаж. Квартира двухкомнатная, отлично ухоженная — Тамара хорошая хозяйка! Пока я смотрю телевизор, Тамара мгновенно готовит красивую закуску. Открываю шампанское, и — тост за любовь! Пьем за любовь до брака, до нашего, разумеется! Все очень культурно, чинно и благородно!

Пьем на брудершафт (ведь мы до сих пор на «вы») и целуемся.

Мне хочется выпить еще, но Тамара убирает бутылку.

— Я так не хочу видеть тебя пьяным, весь шарм пропадает, — раскрывает свое кредо Тамара. — Ты можешь сегодня не пойти домой? — загадочно спрашивает она.

— Могу, я же свободный человек! — гордо объявляю я.

— Тогда, если хочешь, можешь остаться у меня! — шепчет моя красавица.

— Хочу! — не веря в саму возможность этого, тихо отвечаю я.

— Тогда раздевайся и ложись, — включая ночник и выключая верхний свет, шепотом говорит Тамара, — а я зайду кое-куда!

Она уходит в ванную, а я тем временем быстро раздеваюсь и — под одеяло. Жду, сердце вылетает из груди. Наконец в сумерках появляется белое стройное тело, оно быстро движется к постели, и шмыг ко мне!

«Вот это женщина, — успеваю подумать я перед тем, как логическое мышление покидает мою голову, — все нужное успела сделать, не то что мои бестолковые "дюймовочки"!»

Тамара Витольдовна — фемина на все сто процентов — и красива, и умна, и сексуальна, и хозяйка хорошая. Одно только плохо — не переносит пьяных мужиков! Ну что ты будешь с ней делать, разве только обманывать, но это же грешно!

Вот так я и сошелся со своей, как оказалось, последней Тамарой. Сперва мы встречались раз в неделю, потом — два-три. Съездили пару раз в Киев на отдых. А потом я стал подумывать — не жениться ли мне в очередной раз. Женщина она красивая, умная и хозяйственная, правда, стервозная немного, но это, решил я, с замужеством пройдет.

Дело в том, что Тамара напрочь запрещала мне пить, периодически устраивая по этому поводу скандалы. Отчего я и прозвал ее — Тамара Грозная. И решил я предложить Витольдовне вариант. Поживем, дескать, вместе июнь, а в начале июля поедем в Сухуми, где я познакомлю ее с мамой и детьми, как мою невесту. Я даже письмо об этом маме написал и показал Витольдовне. Она подумала, согласилась, и я переехал жить к ней. Тем более Тамара-маленькая уезжала на все лето работать в пионерлагерь в село Ивановское, близ Ногинска.

Что такое переехал? Забрал пару рубашек, всякую мелочь, рукописи — как раз портфель и набрался. Стали жить-поживать, но добра не наживать, ну почти как муж с женой. Я к такой жизни быстро привык. А вот Тамара так и не смогла привыкнуть спать вместе. Стоило мне во сне повернуться или, не дай Бог, всхрапнуть (вообще, мне никто об этом не говорил, кроме Витольдовны), как Тамара просыпалась и пыталась перейти в детскую комнату.

Но это полбеды. А сама беда состояла в том, что я привык к определенному режиму сексуальной жизни и этим замучил бедную Витольдовну.

Она сперва держалась из последних сил, а потом взмолилась.

— Не могу столько! И как ты только раньше всю неделю воздерживался?

Я объяснял непонятливой Тамаре, что держался потому, что спал в постели один, а теперь, с такой красивой женщиной, спать раздельно — преступление!

— Мы что, для того пожениться хотим, чтобы спать врозь? — задавал я Витольдовне провокационный вопрос.

Раньше на отдыхе тоже возникала подобная проблема, но там Тамара целый день отдыхала, а вечером выпивала со мной и была, в общем, на взводе. А тут — работа, да и выпивать каждый день она отказалась. Потом уже Тамара стала буквально спаивать меня, чтобы я заснул и не требовал исполнения супружеского долга. Она плохо представляла себе режим жизни закаленного в питье и сексе хлыща и чахла с каждым днем.

— Послушай, мисс, может, пойдешь еще раз на компромисс? — шутливо уговаривал я мою «сожительницу» на очередное грехопадение.

— Знаешь, если мисс часто идет на компромисс, то он превращается у нее в компромиссис! — съязвила мне она моей же любимой присказкой.

— Думаю, что это тебе не угрожает! — философски заметил я на это.

— Что ты имеешь в виду? — взвинтилась Витольдовна.

— Успокойся, совсем не то, о чем ты подумала! — парировал я. — Ты же не идешь на компромисс, вот тебе ничего и не угрожает! — лицемерно успокоил я разволновавшуюся мисс.

Когда я собрался выкупать билеты для поездки в Сухуми, которые заказал заранее на начало июля, она мне позвонила на работу и сказала неестественно скрипучим голосом:

— Дождь идет, плохое настроение, ты знаешь, я тут подумала и решила (это было ее любимым выражением) — не поеду я с тобой в Сухуми. Приходи вечером, забери свои вещи!

Я, конечно, ожидал этих слов расставания, но только после отдыха в Сухуми. Однако лучше разобраться сейчас, чтобы не портитьлета на ругань и упреки. Тем более в Сухуми, при всех. Что ж, пришел вечером и сложил вещички.

— Может, ляжем на прощание? — предложил я.

Тамара возмущенно указала мне на дверь. Пожав плечами, я вышел.

Дело в том, что, уезжая в Ивановское, Тамара-маленькая пригласила меня приехать к ней, уверяла, что там можно хорошо отдохнуть и квартира на съем есть. Оставила «маршрутку» — как доехать, и дала телефон директора пионерлагеря, по которому можно до нее дозвониться. Вечером же, придя домой, я дозвонился до Тамары-маленькой и сообщил, что хочу приехать. Она искренне обрадовалась и сказала, что завтра же «забронирует» квартиру, вернее, маленький частный домик.

А утром, часов в восемь, раздался телефонный звонок. Звонила Витольдовна, просила срочно встретиться у метро «Кунцевская»! Я был свободен и через полтора часа уже стоял в назначенном месте. Тамара пришла нарядно одетая, хорошо причесанная, «причепуренная» и надушенная моей любимой «Красной Москвой», в которой, как говорят, содержится мускус.

Увидев ее, почувствовав этот знакомый запах, я так непреодолимо захотел с ней «у койку», что все сжалось внутри, аж дыханье сперло. «Спокойно, спокойно, джигит, — сказал я себе, — не давай себя оседлать! Ты сделал выбор, и не мельтеши теперь, как цанцар!» (цанцар, или цанцари, — грузинское слово, означающее человека малодушного, слабовольного, необязательного, у которого «семь пятниц на неделе», «перекати поле» и тому подобное. Не могу даже подобрать точного русского синонима!)

— Нур, сердце разорвалось на десять частей! — целуя меня, сладким, манящим голосом заговорила соблазнительница-Витольдовна. — Зря я тебя обидела, каюсь и беру свои слова назад! Давай сейчас пойдем домой, а потом поедем вместе в Сухуми!

У меня так засосало внутри, что в глазах потемнело от желанья. «Вот она, сирена Одиссева, губительница мужиков! — твердил я самому себе. — Улисс выдержал, а ты, мастер спорта, силовик, и поддашься?! А Тамара-маленькая, бесхитростная и простодушная, зря будет ждать тебя! Обещал ведь, а еще мнишь себя европейцем!»

— Тамара, у тебя семь пятниц на неделе, а у меня — только одна! Я уже обещал другой женщине провести с ней лето. Конечно, после того как ты мне указала на дверь. Не я нарушил слово, а ты. И тебя я не подвел, не подведу и другую женщину, которой обещал!

— Ах, ах, у тебя есть и другая женщина! — запричитала Тамара. — А я-то тебе верила!

— Ни ты мне девственницей не досталась, ни я тебе нецелованным! — жестко сказал я Тамаре. — Будем хоть честны и верны слову. Я обещал поехать с тобой и поехал бы, но ты отказалась. Тогда я дал слово другой и теперь сдержу его, если теперь она сама не пойдет на попятную. Такова уж наша мужицкая доля!

— А как же мое лето, мой отдых? Куда я поеду, ведь я уже вышла в отпуск! — проговорилась Тамара и тем самым облегчила мне расставание.

— Надо было думать, когда указывала мне на дверь! Чао-какао! — я «сделал ручкой» и зашел в метро. — Господи, спасибо тебе, что не дал мне смалодушничать!

Этим же днем я прибыл в Ивановское через Черноголовку. Это сейчас мы знаем Черноголовку как мощного производителя водки и газводы; а тогда знали как поселок весьма серьезных физиков. Что-то они опасное для человечества производили, а что — не было дано знать простому народу.

Мы встретились в пионерлагере, и Тамара пошла показывать мне наш домик. Домик принадлежал местному жителю — Витьке-горбуну, доброму, но сильно пьющему парню. Сдал он этот домик нам дешево, а сам жил у какого-то приятеля. Комната в домике была одна, с койкой у печки, которую не топить было почему-то нельзя. Так что мы ночами просто плавали в поту от жары. Иногда Витька, уже сильно пьяный, приводил в домик своих друзей, и когда они допивались до положения риз, то оставались и на ночь. А нам приходилось перешагивать через валяющиеся на полу тела.

Туалет был во дворе, и туда нужно было проходить мимо собачьей будки, где на цепи сидела большая и свирепая с виду собака. Ее пасть, при натянутой, как струна, цепи, находилась в миллиметре от тела человека, проходящего в туалет. И именно этого миллиметра не хватало разъяренному чудовищу, чтобы задрать насмерть страждущего. Поэтому иногда человек так до туалета и не доходил — страх делал свое дело раньше.

Но, несмотря на все эти страсти, все было путем и весело. Сексуальный режим Тамару-маленькую в отличие от Тамары Грозной вполне устраивал. Не мешала даже жаркая печь, пьяные тела на полу и свирепая собака. Тамара-маленькая все воспринимала спокойно и как «подарок от Бога».

Купались мы в озере, вода в котором была хоть и прозрачной, но с рыжим оттенком. Наверно, присутствовали соли железа или что-нибудь подобное. Тамара совсем не умела плавать, и я научил ее этому искусству именно в этом озере.

— Плыву, неужели я плыву? — удивленно кричала Тамара, делая круги по озеру. Плавала она «по-собачьи», но очень быстро, почти как ильфопетровский Скумбриевич.

Вот так отдохнули мы с Тамарой-маленькой почти что до самого сентября. С ней было в меру весело, в меру сексуально и в меру спокойно. Никаких коллизий, сцен, скандалов, упреков, запретов, нравоучений и других атрибутов сосуществования полов. Я «подумал и решил» (прямо цитата из Витольдовны!), что для жизни это не так уж плохо. Витольдовне бы поучиться такой толерантности!

И по приезду в Москву мы стали жить с Тамарой-маленькой на Таганке. Оля к тому времени уже эмигрировала в США, и мы с Тамарой оказались в квартире вдвоем.

СЬЮЗИ

Тамара не реже раза в неделю уезжала к своей матери с дочкой и нередко оставалась там на ночь, а то и на две. И я чаще всего использовал эти моменты, приглашая к себе давних, а то и случайных знакомых.

Наша телепередача «Это вы можете!» была тогда в зените славы. После записей, которые происходили обычно в большой аудитории — чаще всего в студии Останкино или на ВДНХ, у меня оказывалось достаточно новых знакомых дам. Выбрать из них подходящую и пригласить посмотреть, например, мою чудо-сауну, труда не составляло. Бывало, что для этого девушки даже оставляли своего кавалера, с которым пришли на запись. А Тамара же обычно в эти дни уходила к матери, во-первых, потому что меня не было дома весь вечер, а во-вторых, я сам способствовал этому.

Вечер мы с новой знакомой обычно проводили, как сейчас говорят, в «тестировании» чудо-сауны, заготовленного заранее шампанского, а под конец — и друг друга. Утром мы пили — кто кофе, а кто пиво, и разбегались, иногда даже не обменявшись телефонами.

Конечно же, я читал газеты и слушал сообщения про ужасную болезнь — СПИД, но считал ее пока уделом Африки. Разных там — Заиров, Зимбабве, Мозамбиков и так далее. Но, на всякий случай, держал в ящике письменного стола презервативы, хотя в самые ответственные моменты про них забывал. Да и девушки хороши — нет чтобы самим вспомнить о безопасном сексе, бесстрашные они какие-то! Или влияло то, что мы оба были сильно выпившими и в охотничьей эйфории.

И вот однажды — пишу и сам замираю от волнения в ожидании роковой встречи — я возвращаюсь из Останкино с очередной записи передачи, причем один. Не все коту масленица! Еще со студии я позвонил Тамаре, убеждая ее прийти домой, но получил отказ.

Злой и обиженный, я выхожу из метро у театра на Таганке. Домой не хочется, к тому же мы прилично выпили в Останкино «на выход». Оглядываю милых дам, стоящих возле выхода метро, и вдруг вижу… негритянку. Высокая, худая, очень темная, с миллионом тонких косичек. Днем бы, да на трезвую голову — испугался! А тут — ничуть!

Подхожу, здороваюсь по-английски и с места в карьер предлагаю: «Лет ас гоу хоум ту ми — дринк э литтл! Ай лив ниир!» («Пойдемте ко мне домой, выпьем немного! Я живу близко!» Англичане, простите меня за «инглиш», но я ведь был выпивши!) «Визплежар!» («С удовольствием!») — отвечает мне «красавица южная», и мы в обнимку идем ко мне.

По дороге я обнаружил две вещи: негритянка, которую звали Сьюзи, немного пьяна и к тому же ни слова не понимает по-русски. Или притворяется. Мы добавили шампанского, я включил сауну. Сьюзи была приятно шокирована. После сауны мы допили все, что оставалось, и я забылся.

Утром просыпаюсь от сильной головной боли. Пытаюсь определить, где я. Но потолок так высоко, что я ничего не понимаю. Поворачиваю голову налево и — о, ужас! — рядом со мной лежит нечто голое, черное, с оранжевыми ладонями и змеями вместо волос.

«Все, — думаю, — я на том свете или еще хрен знает где!» Оказывается, лежим мы с негритянкой голые на паласе на полу — поэтому и потолок так высоко. Понемногу память стала возвращаться ко мне, и я покрылся холодным потом. Негритянка — значит Африка, а Африка — это СПИД! Одна надежда — вдруг мы по-пьянке забыли о «любви».

Бужу мою пассию как можно аккуратнее и, нарушая все законы языка, спрашиваю: «Милая, у нас была любовь вчера?».

— Оф коурс, дарлинг! («Конечно, дорогой!») — отвечает Сьюзи, без тени беспокойства.

«Все пропало!» — думаю я, не находя рядом и следа презервативов.

За утренним кофе я спросил Сьюзи, откуда она приехала. Она назвала какое-то государство, в котором уж точно была буква «з». То есть в числе самых спидоопасных в Африке!

Я по-быстрому выпроводил Сьюзи и принялся названивать в антиспидовую лабораторию Вадима Покровского, что на Соколиной Горе. Телефон у меня был давно записан. Связавшись с кем-то из лаборатории, я спросил, когда сегодня можно прийти на обследование.

— В чем проблемы? — спросил меня недовольный мужской голос.

— Да переспал с негритянкой без презерватива! — с досадой доложил я.

— А негритянка-то — наша? — спросил голос.

— В каком смысле «наша»? — не понял я.

— Живет она в СССР или приехала откуда-то? — с раздражением проговорила трубка.

— Приехала из Африки, — ответиля, — страна какая-то с буквой «з». Заир или Зимбабве, а может, — Мозамбик!

— Это все плохо! — упавшим голосом ответил телефон. — Все очень плохо!

— Так когда можно на анализ? — забеспокоился я.

— Через полгода, не раньше! — ответил голос. — Когда появятся антитела. У нас другого оборудования нет. Но даже и через полгода антитела могут не появиться, они могут вообще не появиться, а человек — инфицирован! — голос раздражался все больше. — Думать надо было, когда ложитесь с африканкой! — и человек повесил трубку.

Потом, когда я услышал голос Вадима Покровского по телевизору, я понял, что, видимо, по телефону говорил со мной именно он. Положение у меня было аховое. Никаких «концов» Сьюзи у меня не было, да если бы и были, что бы я с ней делал? Тамара должна прийти сегодня вечером. Как мне с ней поступать? Жить, как будто ничего не произошло, или признаться во всем? Тем более я Тамаре уже стал все рассказывать про свою личную жизнь. Решил покаяться, все равно я по-пьянке во всем бы признался позже. Ожидаю истерики, упреков, слез. Тамара выслушала мои признания молча, сидя на стуле и опустив глаза в пол.

— Что ж, — наконец подытожила она, — жили вместе, а если надо — и умирать вместе будем. Где ты, там и я! Не надо было тебя одного оставлять, тем более выпившего, тут и моя вина. Жизнь продолжается, а теперь давай выпьем! — резюмировала Тамара.

Другим Тамарам я ни о чем не рассказывал. Как бы невзначай предложил пользоваться презервативами, но был осмеян.

Я не понимал, что делаю. Взрослый, достаточно умный человек — и совершает преступление. Ведь не было исключено, что я инфицирован. Тогда, кроме Тамары-маленькой, которая добровольно согласилась так рисковать, я мог погубить еще двух Тамар и одну, совсем молодую еще, Иру — мою новую любовницу, живущую в Киеве. И если сторонние сексуальные контакты двух Тамар еще под вопросом (хотя какие тут могут быть вопросы?), то Ира официально живет с мужем. Стало быть, кроме женщин должны погибнуть и их сексуальные партнеры. А у этих партнеров — свои партнерши, и так далее. И во всем буду виноват один я!

Голова шла кругом. Постижение этой страшной истины приходило как-то не сразу, а постепенно, день за днем, неделя за неделей. Я стал читать труды по вирусологии о восприимчивости различных фенотипов к вирусу иммунодефицита человека. Стал изучать симптомы заболевания — сильное похудание, на 10–12 килограммов, опухание лимфатических желез, кашель.

Анализировал методы задержки перехода латентного периода болезни в активную форму. Прочел в зарубежной научной литературе о пользе укрепления иммунитета холодными обливаниями и моржеванием.

Пока морозов не было, я заполнял ванну холодной водой и ложился туда минут на пять-семь. Советую попробовать эту процедуру, и тогда вам ничего больше не будет страшно!

В конце июня я решился пойти на сдачу анализов, на Соколиную Гору. Вместе с Тамарой мы вошли во двор инфекционной больницы и нашли флигель, куда тянулась длиннющая очередь. Это и была лаборатория, где брали анализы на СПИД. Мы попытались пристроиться в хвост, но вся очередь тут же обернулась и уставилась на меня.

— Что, скрытой камерой снимать будете? — раздраженно заворчала толпа. — Кто пустил сюда телевидение?

Мы все поняли и быстренько ретировались. Меня в очередной раз узнали и совсем не там, где хотелось бы. Тогда я решил изменить свой «имидж» до неузнаваемости — сбрил бороду и длинные, до плеч, волосы. Я поразительно стал напоминать один персонаж, знакомый мне из учебника латыни. Это был римский меняла, мужчина без бороды и без волос на голове. Мошенничество и обман были просто прописаны на его лице.

Я вспомнил грузинский термин «коса» или азербайджанский «кеса», который означает «безбородый обманщик». Интересно, что нет термина «бородатый обманщик», а термин «безбородый обманщик» можно выразить одним словом! Вот на такого «кесу» я и стал похож. Никогда не думал, что борода так хорошо скрывает мошеннический тип лица! Надо посоветовать некоторым нашим олигархам немедленно отпустить бороду!

Что ж, на этот раз в очереди меня не узнали. Мы сдали кровь, результат должен был быть известен через три дня. Я не знал, куда девать себя все это время. Продумав все варианты, я пришел к выводу, что если анализ будет положительным, я прежде всего убиваю Тамару, чтобы не мучилась и не подвергалась позору. Затем убиваю двух других Тамар и их сексуальных партнеров, из тех же альтруистических побуждений. Пока не поймали, еду в Киев и убиваю Иру с ее мужем. После этого, естественно, убиваю себя.

Когда я уже должен был звонить в лабораторию и весь трясся от страха, Тамара спокойно доедала свой обед. Меня взбесило это спокойствие, и я сообщил Тамаре о моих планах в случае положительного анализа. Она очень возмутилась и сказала, что это — самоуправство и самодурство, но обед, все-таки, спешно доела.

Я дозвонился до лаборатории и сообщил номера анализов. Жующий голос лаборанта попросил подождать и замолк. Молчание продолжалось минуту, другую, третью… Я понял — анализ положительный и лаборант сейчас срочно направляет к нам на дом санитаров, чтобы те силой забрали нас в больницу…

Наконец голос ответил безразличным тоном, что анализы отрицательные. Я выдохнул, наверно, кубометра два воздуха и с ним все беспокойство. Срочно побежал в ближайшую церковь и страстно молился — благодарил Спасителя.

У Тамары отпуск был в августе, и мы решили поехать в Сухуми, благо у меня там родилась внучка Маргарита — надо было взглянуть на нее. А в июле Тамара отпустила меня в Киев к другу Юре потренироваться в спортгородке в Гидропарке. Хотя и знала, что я еду встречаться с Ирой.

Ира с мужем снимали квартиру. Жили они, по словам Иры, плохо. Встречались мы с Ирой днем у Юры на квартире, пока он был на работе. А в выходные дни и этого нельзя было сделать.

Как-то мы пошли с Ирой в Гидропарк. Я решил искупаться, но Ира удержала меня от этого, дескать, вода в Днепре радиоактивная — дело было в 1987 году, спустя год после Чернобыльской трагедии. На людях мы решили особенно не появляться, взяли выпивку-закуску и сели в кустах. Я с досады перепил, а тут еще пошел дождь. Ира побежала спасаться от радиоактивных, как она говорила, осадков под мост, а я остался лежать на пляже, на топчане. Она и меня тащила под мост, но я заупрямился, и так пролежал под дождем.

А назавтра мы встретились в Пуще-Водице, зашли в чащобу и занялись тем, чем положено заниматься в чащобах. Было жарко, я весь вспотел, а потом тут же искупался в пруду. Вечером у меня поднялась температура, на утро я попытался излечиться в терме (сауне с температурой до 140 градусов), что была при бывшем заводе «Большевик». Но в бане мне стало плохо, я даже там упал, разбившись до крови. Вот так скомканно и в неудобствах мы провели с Ирой дней двадцать, а потом я уехал обратно в Москву. У меня постоянно держалась невысокая температура, и я начал кашлять.

В Сухуми я уже заболел серьезно, с температурой, и вызванный врач констатировал бронхит. Так и провалялся я дома целый август. В Москву вернулся весь больной. На работе меня перестали узнавать, мало того, что у меня уже не было бороды и волос, я еще и похудел на 12 килограммов. В паху, под мышками и на шее опухли лимфатические узлы и был постоянный кашель. Спать я перестал, исчез аппетит.

Сейчас я подозреваю, что получил-таки свою долю облучения, когда лежал в Гидропарке под дождем и купался в Путце-Водице. Но симптомы легкой лучевой болезни и СПИДа так похожи, что я перестал сомневаться и окончательно поверил, что инфицирован. У меня развился психоз — характерные подозрительность и мнительность. В медицине он получил название «спидофобии», оказывается, такое случается с мнительными людьми частенько.

Мы с Тамарой постоянно ходили сдавать кровь, но я не верил отрицательным результатам. Я стал мрачным, раздражительным, все свободное время лежал, отвернувшись к стене. Я изменился неузнаваемо — из веселого, бесшабашного бородача, гуляки и повесы, превратился в мрачного, нелюдимого трезвенника, борца за собственное здоровье и нравственность. Меня перестали узнавать даже в нашей телепередаче — чужой бритый «лысый» мрачный мужик никак не коррелировал со знакомым веселым и агрессивным профессором.

Я стал снова подумывать о своих страшных кровавых планах. Целые дни я валялся в постели, вынашивая ужасные подробности и постоянно принимая транквилизаторы. И однажды, не выдержав напряжения, в пустой комнате я возопил: «Господи, когда же это кончится? Когда я умру, долго ли мне еще мучиться?»

И вдруг откуда-то с потолка прозвучал голос, громкий и какой-то неестественный, электронный, что ли. Но это не был голос Буратино, как у меня в «особых» состояниях, — это был низкий баритон, хотя, повторяю, какой-то искусственный, синтетический.

— Успокойся, умрешь ты еще не скоро, ты доживешь до 13 февраля 2011 года!

Я ушам не поверил и долго мотал головой, пытаясь прогнать возможный сон. Но я не спал, все реакции были нормальными. Что делать? Наверно, уместнее всего побежать в церковь и помолиться. Я вскочил с постели и помчался в церковь Николы на Болванах, что прямо за метро «Таганская». И — вы не поверите — случилось настоящее чудо! На том же самом месте, что и в прошлый раз, я встречаю… Сьюзи! Я узнал ее, я узнал бы и среди тысячи негритянок, я столько думал о ней все это время!

Подбегаю, окликаю, а она шарахается от меня — не узнает. Я же радикально изменился за это время! Она уже начала звать людей на помощь, но я упросил ее уделить мне хотя бы минутку. Оказалось, она сносно говорит по-русски. Или дурачила меня тогда, или подучила с тех пор.

— Сьюзи, — умоляющим голосом говорю я ей, — вспомни меня, я — Ник, я был с черной бородой, мы провели ночь у меня дома. Я так искал тебя (я решил применить хитрость, чтобы вынудить Сьюзи сделать анализ крови), оказалось, что я инфицирован ВИЧ. Видишь, как я выгляжу. Я боюсь, не заразил ли я тебя! Тебе надо сделать анализ крови, обязательно!

— Ник, — взволнованно отвечает мне Сьюзи, — я очень огорчена твоими проблемами, я полагаю, ты не знал об этом, когда пригласил меня к себе. Но ты не беспокойся за меня — я здорова, я регулярно сдаю кровь на анализ, когда приезжаю с родины сюда, это обязательно. И, кроме того, мы же с тобой не занимались сексом, ты что, не помнишь? Ты же был сильно пьян и сразу же заснул!

— Как, я же спросил тебя утром: «у нас была любовь вчера?» и ты ответила: «конечно, дорогой»!

— Английский надо получше знать! — жестко ответила Сьюзи. — Ты, видимо, перепутал «йестеди» и «туморроу». Ты меня утром на дурном английском спросил: «Дорогая, будет ли у нас любовь завтра?». Ну а я, чтобы не огорчать тебя, ответила: «Конечно, дорогой!». Успокойся, ты не мог меня заразить! Повторяю, я очень сожалею, что с тобой все так получилось!

Сьюзи сама поцеловала меня на прощанье и поспешно ушла.

Я, как пьяный, добрел до церкви, зашел туда, упал на колени и стал отбивать земные поклоны… Там же я обещал Богу, что обязательно обвенчаюсь с Тамарой-маленькой, тем более она у меня — «предпоследняя». А корону над ее головой уговорю нести Тамару Грозную, мою последнюю Тамару!

И я осторожно так, намеками, говорю Тамаре, что хорошо бы, наконец, узаконить наши отношения. И обвенчаться, чтобы потом, на небе (а я не сомневаюсь, что мы попадем именно туда!) оказаться в одном департаменте. Но Тамара удивленно отвечает:

— А так, что ли, жить нельзя?

— Нет, — говорю, — я не какой-нибудь обормот, чтобы незаконно жить с бабой на стыд всем соседям! А что родственники скажут, какой пример молодым мы подаем? И имею ли я право воспитывать молодежь, если сам незаконно сожительствую?

— Ты что вдруг моралистом заделался, снова с негритянкой переспал, что ли? — поинтересовалась Тамара.

— А вот чтобы ни мне, ни тебе не повадно было к разврату обращаться, предлагаю обвенчаться в церкви и закрепить наш брак на небесах! Без всяких там Мендельсонов! — И я рассказал Тамаре о последней встрече с Сьюзи, чем несказанно ее обрадовал.

Как положено, подали сначала заявку в ЗАГС. Дали нам пару месяцев на размышления. Я даже возмутился — что, пятнадцати лет, которые мы прожили вместе, — мало, еще двух месяцев не хватает? Но закон — есть закон!

За эти два месяца я договорился с священником в ближайшей к нам церкви о венчании. Это была маленькая старинная церковь Покрова Богородицы, что на Лыщиковой горе. Священник, как и Тамара, оказался тоже болгарином по национальности, и звали его отец Иоанн Христов. Наметили венчание на И июня, прямо после ЗАГСа. Все эти два месяца Тамара шантажировала меня, если что не так — не пойду, мол, за тебя замуж! Но я терпел — намеченное надо было реализовывать непременно! Ведь это — перст судьбы, жди, когда еще все так точно сойдется!

11 июня нас по-быстрому расписали в ЗАГСе. «Именем Российской федерации» нас объявили мужем и женой. Смешно, ей Богу — почти как «именем революции»! А просто, по-человечески нельзя? Женщина-инспектор уже было собралась нажать музыкальную кнопку, но я прижал ее руку к столу и попросил: «Пожалуйста, нам без Мендельсонов. Мы сейчас в церковь идем!»

— Ну и правильно, — обрадовалась она, — так и надо!

— О, я вас понимаю! Конечно же, без Мендельсонов быстрее, там вон какая очередь брачующихся еще!

Своим «шафером» я попросил быть преподавателя нашей кафедры Виктора Клокова, с которым успел подружиться. Оставалось уговорить Витольдовну быть при венчании «подругой» Тамары. Она неожиданно легко и быстро согласилась, и я познакомил мою последнюю Тамару с предпоследней. Они давно были знакомы заочно и сразу перешли на «ты».

И июня 1993 года погода была солнечная, теплая. Прибыли в церковь всей компанией, а там перерыв. Нашли отца Иоанна, он позвал регента, который как-то «не по-русски» стал торговаться:

— Хор я уже отпустил, теперь нужно всех по телефону вызывать, такси оплачивать!

— Сколько? — коротко спросил Клоков.

Регент назвал сумму — сейчас она будет выглядеть странной и непонятной, какие-то там большие тысячи, — долларов около ста. Я отдал ему деньги.

Подошел звонарь.

— Звонить будем? — спросил он почему-то Клокова.

— Сколько? — просто, по-русски спросил Клоков.

— Сколько не жалко, — замялся звонарь.

Мало разбираясь в непонятных для меня деньгах, я протянул ему сто рублей. Вполне приличная сумма, но пару лет назад. Звонарь так и встал с вытаращенными глазами.

— Он иностранец, в наших деньгах не разбирается, — пояснил Клоков и дал звонарю тысячу. «Потом отдашь!» — прошептал он мне.

Осталось узнать у самого «главного» — отца Иоанна, сколько подобает заплатить ему. Но спросить сам не решился — выручил Клоков. Он же и заплатил, не забыв прошептать: «Потом отдашь!»

Хор оказался на месте без такси, отец Иоанн позвал помощников, и обряд начался. Помощник принес какие-то короны, но поп строго приказал ему: — Неси царские!

Принесли «царские» короны — ажурные, большие. Витольдовна — красивая и торжественная, несла корону над головой Тамары; Клоков, чуть не засыпая на ходу, — над моей. Добрый отец Иоанн, давая нам с Тамарой испить вина, налил в чашу столько кагора, что я даже захмелел.

Запел хор ангельскими голосами, зазвонили колокола, отец Иоанн водил нас вокруг алтаря — все было очень торжественно. У Тамары даже навернулись на глаза слезы от значительности момента. Под конец отец Иоанн выдал нам свидетельство о венчании, подписанное размашисто — Христов. «Почти Христос!» — простодушно заметил отец Иоанн.

Меня записали с моих слов Николаем, как меня и крестили, никаких справок не потребовали. Хорошо, что у Тамары оказалось «легитимное» имя, а ведь могли назвать какой-нибудь «Лениной» или «Октябриной». Тогда опять хлопоты!

Закончив обряд венчания, мы отправились пешком домой, благо идти было минут пять. Клоков отстал немного, а потом, к нашему удивлению, подошел вместе с попом — отцом Иоанном, уже одетым цивильно. Поп перекрестился на огромное распятие, висевшее у нас на стене, и мы сели за стол. Отец Иоанн поначалу пытался поучать меня цитатами из Евангелия. Но видя, что я, подхватывая их, продолжаю наизусть, махнул рукой, и мы принялись за вино.

Мне было страшно находиться в такой непринужденной обстановке с таким большим «начальником» — посредником между Богом и нами, грешными. А потом вино сделало свое дело, и под конец мы сидели чуть ли не в обнимку, напевая псалмы царя Соломона.

Но все кончается, кончилось и наше свадебное застолье. Начались будни женатого человека. Поначалу мне казалось, что это невозможно — долго сохранять сексуальную верность одной женщине. Несколько раз я был очень близок к грехопадению, но либо случай, либо сам Господь Бог предотвращали это падение. То в сауне, где уже был готов свершиться грех, гас свет, и приходилось вызывать электрика, а в сауне третий, тем более электрик, как известно, обычно лишний. То я сильно перепивал в номере гостиницы и сопровождающая дама оставалась неопороченной, а я уходил с молитвами благодарности.

А последний случай произошел уже совсем недавно. Последний не потому, что в жизни таких больше не будет — всякое случается, а потому, что произошел он тогда, когда рукопись книги была уже завершена, и этот эпизод пришлось уже в готовый текст вставлять.

Ну, так сложились обстоятельства, подфартило, одним словом. Какой же мужик будет отказываться, если только он не импотент или святоша? Но в самый ответственный момент я вдруг слепну на правый глаз. Совсем как злодей Савл, он же потом апостол Павел. Только он ослеп сразу на оба глаза, а я — на один, греха, видимо, было меньше.

Моргаю, моргаю — проморгаться не могу. Темнота полная, как после выстрела «световой пушки». И вот, вместо любовных утех — скорая офтальмологическая помощь в клинике, что возле площади Маяковского. Оказалось — из-за спазма закупорилась артерия, питающая глазной нерв. Постепенно зрение вернулось, а страх-то остался!

Я все думаю — отчего ко мне несправедливость такая? Ведь Господь, еще при изгнании Адама и Евы из рая, обещал людям полную свободу действий. А ответ за все — лишь на Страшном Суде. Почему же Он меня постоянно курирует, как малое дитя? Туда «низя», сюда «низя»! Зато — шлепок, за это — подзатыльник! То электрика в сауну пошлет, то слепоту не во время. Никакой жизни! Дал бы возможность, как другим, погрешить вволю, а там уже на Страшном Суде «оптом» я бы за все и отчитался!

Итак, после моего спасенья и свадьбы я был счастлив безмерно, а вот сейчас уже начинаю подумывать о 2011 годе. Тем более в книге Александра Никонова этот год назван наиболее вероятным годом Конца Света. Кроме того, мудрецы таинственного народа майя подсчитали, что именно на 2011 год, по нашему, конечно, летоисчислению, придется в принципе неизбежный Конец Света. К тому же, на этот год астрономы подгадали либо прохождение в непосредственной близости от Земли крупной кометы, либо роковое столкновение с ней.

Это вызывает у меня все большие подозрения — ведь Голос не сообщил, меня одного или всех нас вместе касается обозначенная им дата! Одно дело — отбросить копыта одному, дело это привычное, а другое — сделать это всем миром! Второе — уже трагедия неслыханного масштаба. Поэт Дмитрий Веневитинов, бедняга, проживший всего 22 года, уже смертельно больной, радовался тому, что с его смертью мир не прекратит своего существования. А мне как быть, к чему готовиться?

У кого есть какие-нибудь обоснованные соображения на этот счет, прошу откликнуться!

ПОПЫТКИ СУИЦИДА

В своей жизни почти каждый хоть разок, да подумывал о самоубийстве, или, по-научному, — суициде. Кто-то пробовал, а кому-то это даже удавалось. Плохое это дело во всех отношениях, уж поверьте мне — я пробовал аж три раза и, как видите, все «неудачно»! Расскажу вам о моих попытках и о роли Голоса при этом. Может быть, эти истории, или воспоминания, кого-то и отвадят от подобных поступков.

Попытка, первая

Первый раз я решился на этот греховный поступок в шестнадцать лет. На мою еще детскую психику свалилось сразу много испытаний. И расстрел молодежной демонстрации в Тбилиси, когда я был ранен, и ненависть любимой девушки по моей же вине, и грехопадение любившего меня младшего друга, которого я грубо оттолкнул от себя. Одним словом, все тридцать три несчастья сразу свалились на мою голову.

И я принял решение уйти из жизни, а именно отравиться. Зашел на кухню, запер за собой двери, открыл потайной ящичек, где у меня лежали яды — порошок опия, цианистый калий, кантаридин. Улыбнувшись про себя, я выбрал кантаридин — любовный напиток. Раз решился на смерть от любви, пей любовный напиток — и подыхай! Тем более этот кантаридин я с такой любовью приготовлял сам из шпанских мушек…

Налил полстакана воды, накапал туда десять капель настойки. Вода стала мутной, как молоко. И я чуть не рассмеялся — вот педант — отмерил точно смертельную дозу, как будто больше — повредит! Какой-то голос шепнул мне: «Лей все — быстрее отмучаешься!» Я опрокинул весь пузырек настойки в стакан и залпом выпил его.

Затем отпер двери кухни, вышел на веранду и стал безучастно смотреть во двор. В окне второго этажа я сразу заметил золотые волосы моей «несчастной любви» — Фаины, которая смотрела в окна квартиры моего соперника — Томаса.

Вдруг голова моя пошла кругом, резко заболел живот, и я упал на пол:

— Мама, — тихо прошептали губы, — я умираю!

На мое счастье мама услышала шум падающего тела и вышла на веранду.

— Ну и умирай! — услышал я слова наклонившейся надо мной мамы. — Опять, небось, фокусы твои! Фаину увидел в окне, или что еще?

Но тут страшная отрыжка выдавила у меня изо рта кровавую пену. Резь в животе была невыносимой. Мама испугалась, стала трясти меня за плечи, непрерывно спрашивая: «Что с тобой, что с тобой?»

— Мама, я принял яд! — пытаясь изобразить улыбку, проговорил я.

Мама панически закричала, из комнаты выбежала бабушка.

— Зови Нателлу, срочно зови Нателлу! — закричала она маме, и обе стали кричать в открытое окно: «Нателла, Нателла!»

Нателла — это мама Томаса, врач по образованию, правда, никогда еще по специальности не работавшая. Но она хоть что-то могла посоветовать, к тому же у них был телефон. У нас своего телефона не было, чтобы самим вызвать скорую помощь. Да приедет ли она — еще большой вопрос. Машина скорой помощи тогда была почти автобусом — огромная, неповоротливая, с большим красным крестом. Приезд ее был настоящим событием.

Нателла оказалась дома. Эта молодая красивая женщина проявила большое участие и смекалку. Переговоры с Нателлой велись с третьего этажа на первый, к ним присоединились все высыпавшие на свои веранды соседи. Узнав, что я принял яд, Нателла сразу же закричала:

— Марго, узнай, что и сколько он принял!

— Тинктура кантаридис ординариум, грамм двадцать, — в полуобморочном состоянии проговорил я. Мне пришлось несколько раз повторить это название, и наконец мама прокричала его Нателле. Та побежала звонить своему знакомому профессору-терапевту.

Тем временем на крик и гомон соседей вышла из своей квартиры управдом, или, как ее называла бабушка, «вахтер» — Тамара Ивановна Цагарели, властная женщина под два метра ростом.

— Марго, — закричала она снизу маме, — к Лине приехал любовник на машине (во дворе стоял «Москвич-401»), сейчас я его позову, а ты быстро выводи мальчика во двор!

Мама и бабушка подхватили меня под руки и стали спускать по лестнице под испуганными взглядами соседей. Я так хотел, чтобы на втором этаже нам встретилась Фаина, но она не вышла на лестницу.

— Дело плохо, — мрачно сказала Нателла маме уже во дворе, — профессор спросил: «И он еще жив?» Я ведь назвала ему яд и его количество!

Растерянный любовник нашей соседки Лины уже стоял около машины, и Тамара Ивановна с деловым видом объясняла ему обстановку. Мама со мной села на заднее сиденье, Тамара Ивановна — рядом с водителем. Минут через десять мы были уже у ворот Больницы скорой помощи, находящейся поблизости от нашего дома.

Тамара Ивановна была рождена распорядителем — она шла впереди и перед ней раскрывались все двери. Позади ковылял я, поддерживаемый мамой. Не прошло и получаса с момента приема яда, как я был уже у врача.

Меня посадили на табурет, покрытый клеенкой, под ноги поставили таз. Врач, похожий на военного фельдшера, принес огромный чайник с теплой водой, налил в стакан и протянул мне: — Пей!

У меня все болело внутри, и я замотал головой. Врач показал на толстый шланг, висящий на стене, и сказал:

— Не будешь пить — сейчас засунем в горло шланг и будем наливать! Жить хочешь — выпьешь!

Я пересилил себя и стал давиться водой. Не успевал я проглотить один стакан, врач наливал второй. Рвота не заставила себя ждать, таз понемногу наполнялся.

Затем врач выпроводил в соседнюю комнату маму и Тамару Ивановну и снял со стены шланг. Оказывается, он предназначался для той процедуры, которая в старые времена называлась «катаклизмой». Я уже перестал замечать боль, стыд и прочие мелочи; мне казалось, что через меня, как через засоренную трубу, пропустили целый водопад воды, и я не знал, остались ли еще при мне хоть какие-нибудь внутренности.

С меня сняли промокшую насквозь одежду, надели серо-бежевый халат огромного размера и повели по больничному коридору. Врач отпер ключом какую-то комнату, завел меня туда и, указав на койку, приказал: «Ложись, отдыхай!» И тут вдруг сознание покинуло меня, я мягко провалился в небытие. Затем я будто снова очнулся, но стал видеть все сверху, как бы из верхнего угла помещения. В комнату набежали люди в белых халатах, они делали какие-то манипуляции над телом, лежавшим на койке. С удивлением я узнал в этом теле себя. Мне стало необычно и страшно.

— Что, я умираю? — спросил я кого-то, сам не понимая кого.

— Нет, ты выживешь! — ответил чей-то спокойный голос, гулко и откуда-то отовсюду, как будто мы были в огромном пустом зале. — Не получится у тебя убить себя, ни первый раз, ни второй, ни третий. Тебе помешают это сделать, тебе подскажут, как. Ведь тебе же подсказали, чтобы ты выпил весь пузырек! — насмешливо закончил голос.

Я снова ощутил себя лежащим в койке, но слов Голоса не забыл. Они успокоили меня, вселили какую-то уверенность, что кто-то сильный заботится обо мне, спасает меня.

В комнату, где я лежал, вдруг вошла высокая красивая женщина в белом халате, помню даже ее фамилию — Горгадзе (как потом оказалось — главврач) и строго спросила по-грузински:

— Ак кантаридини вин далия? («Кто здесь выпил кантаридин?»).

— Мэ! («Я») — как мне показалось, радостно ответили и привстал с койки.

— Ты что, сумасшедший? — переходя на русский язык, продолжала Горгадзе. — Ты не знаешь, что от этого можно умереть? Откуда он у тебя?

Я подробно рассказал технологию приготовления этого яда в домашних условиях.

— Что, девочек хотел соблазнять? — допытывалась врачиха. — Так зачем сам выпил? Себя хотел возбудить, что ли? С потенцией плохо или с головой? — И добавила: — Твое счастье, что так много выпил. Жидкость обожгла слизистую пищевода и желудка, начались сильные боли. Вот тебя и привезли сюда, промыли и прочистили. А выпил бы десять капель, болей не было бы и яд всосался бы в организм. Тогда — конец!

Я с благодарностью вспомнил голос, шепнувший: «Лей все!» Мне сделали несколько уколов и перевели в общую палату. Полежал я в больнице еще дней пять — были сильные рези в животе, а когда они прошли, меня выпустили. Стыдно было возвращаться домой, когда все знали, что я принял яд. Соседи при встрече отводили глаза, очень немногие спрашивали, как здоровье. Фаина опять избегала встреч со мной.

Но постепенно все «устаканилось» и началась обычная жизнь. Я твердо дал себе слово никогда больше не пытаться покончить жизнь самоубийством. Но, как говорится, «заклялась свинья на помойку не ходить»…

Попытка вторая

После злоключений в Тбилиси я переехал жить и работать в город Тольятти в Тольяттинский политехнический институт, где меня выбрали по конкурсу доцентом. Поселили в студенческом общежитии — двухэтажном бараке. Занятий у меня еще не было, я страшно скучал и попивал водку в одиночестве, поскольку никого еще не знал.

В последний раз я поехал в Тольятти через Москву. Пару дней провел с любимой женщиной Таней, рассказал ей об изменениях в моей жизни. Она, посмотрев, как я был одет, немедленно повела меня в комиссионный магазин и купила длинное черное кожаное пальто с меховой подстежкой, которую можно было снимать. Это пальто застегивалось на металлические пуговицы, а кроме них был еще широкий пояс с металлической же пряжкой. Купила она мне также черную меховую «ушанку» с кожаным верхом и опускающимся «козырьком» и черные кожаные же перчатки.

— На Волге бывают сильнейшие морозы с ветром — дыхание Сибири! — пояснила Таня, — мигом в ледышку превратишься!

Конечно же, деньги я выслал Тане сразу, как только получил «подъемные». Когда я надевал всю эту «кожу», то становился похож на комиссара времен Гражданской войны. Пальто имело огромные внутренние холщевые карманы, в каждом из которых помещалось по три поллитры. Находка, а не пальто! Пропал бы я без него, первой же зимой холода зашкаливали за сорок три градуса и при этом еще дул сильный ветер. Но наступления зимы я, возможно, и не дождался бы, не будь этого пальто, купленного мне любящей и любимой душой.

Заканчивался октябрь, в Тольятти уже несколько раз шел снежок, но таял. Дул ледяной пронизывающий ветер. Наконец выпал устойчивый снег. Из моего окна, выходящего на запад, открывался вид на шоссе и бескрайнее поле. Очередной день мой прошел в тех же мучениях сексуальной и трудовой недостаточности, что и раньше. Часам к четырем я выпил настолько сильно, что заснул. Проснулся на закате, чего не пожелаю даже злейшему врагу. Народная мудрость говорит, что сон на закате приводит к страшнейшей депрессии при пробуждении.

Так случилось и со мной. Меня разбудил луч заходящего за снежный горизонт огромного красного солнца. Я понял, что наступил вечер, а перспектив — никаких. Пить водку не хотелось, я был сыт ею по горло. Впереди — пустота, черная дыра, сплошная энтропия!

Я привстал с постели, случайно потянув за собой простыню. Обнажился край грязно-серого матраса с огромной иссиня-черной печатью «ТФКПИ». Я догадался, что это «Тольяттинский филиал Куйбышевского политехнического института» — матрас был старый, еще тех времен, когда наш Политехнический был филиалом.

«Ну и занесло же меня! — с ужасом подумал я и похолодел от этой мысли. — Москва, Тбилиси, теперь вот этот филиал… А дальше что? Дальше — ничего!»

Я резко поднял голову и оглядел верх комнаты. Над окном с видом на уже зашедшее солнце проходила труба водяного отопления.

«Вот на чем надо вешаться, — решил я, — но где взять прочную веревку?»

«Пояс, у тебя есть кожаный пояс от пальто, что купила тебе Таня!» — вдруг посоветовал мне вкрадчивый «голос ниоткуда».

Я выдернул из пальто кожаный пояс, просунул его конец в пряжку, соорудив подобие петли, и забрался на подоконник. С этой высоты я увидел самый верхний краешек заходящего за снежный горизонт солнца.

«Успеть, успеть!» — забеспокоился я и лихорадочно стал завязывать узлом конец пояса на горячей железной трубе. «Успеть, пока не зашло!» — бессвязно бормотал я, спешно просовывая голову в петлю. «Успеть!» — как в бреду проговорил я, прыгая с подоконника.

Рывок за шею, затем — темнота в глазах, и вот я уже ощущаю себя лежащим на полу с петлей на шее. Я взглянул на трубу — на ней торчал завязанный узлом конец пояса. Порвался, порвался Танин пояс, не дал мне повисеть вволю! Я встал на колени и повернул петлю на шее оборванным концом вперед. Пояс лопнул по косому шву; было заметно, что он сшит из мелких кусочков кожи. Воспользуйся я брючным ремнем, вынули бы меня из петли еще не скоро…

Резкий стук в дверь прервал мои мысли; я, пошатываясь, подошел к двери и отпер ее ключом, торчащим из замка. В дверях стоял незнакомый молодой человек интеллигентной наружности.

— Меня зовут Геной, фамилия — Абросимов, я живу в комнате под вами. У вас падало на пол что-нибудь тяжелое? — Гена взглянул на мой оригинальный галстук, на оборванный кусок пояса на трубе и все понял. Он вошел в комнату и затворил за собой дверь. — Вы разрешите мне пригласить вас к нам на чай? Я живу с женой Леной и сейчас у нас в гостях еще одна дама. Уверен, что вам сейчас необходимо развеяться. Только, пожалуйста, снимите этот ваш ужасный галстук!

Глупо улыбаясь, я снял «галстук», бросил его на койку и пошел за Геной. По дороге Гена сообщил мне, что он меня знает — я новый доцент с теоретической механики, и что дама, которая у них в гостях, тоже живет в нашем общежитии — она доцент с кафедры химии.

Мы зашли в комнату Гены, где за столом пили чай две женщины — однойлет двадцать, другой лет на десять больше. Япред-ставился дамам и сказал, что у меня со стены свалилась тяжелая полка с книгами и чуть было не зашибла меня.

— Я — Лена, — сообщила молодая женщина, — работаю на Иностранных языках, а это — и она кивнула на женщину постарше: — Наташа Летунова, она работает вместе с моим мужем на Химии. — И предложила: — Выпейте чаю!

— А как насчет водки, у меня есть бутылочка? — осторожно спросил я.

Лена замотала головой, а Наташа заинтересованно посмотрела на меня огромными голубыми глазами и ответила неожиданной фразой:

— С большим и толстым удовольствием!

Голос у Наташи был низкий и хрипловатый. Мы встретились с ней взглядами, и я понял, что она — наш человек! Я сбегал наверх за бутылкой и «мухой» спустился вниз. Лена достала из шкафа два яблока и нарезала их; поставила три рюмки — мне с Наташей и Гене, сама она не пила совсем.

— Давайте выпьем, мой любимый тост — за жизнь! — предложили. — По-еврейски это звучит так — «лыхайм!».

Гена внимательно посмотрел на меня, хитро улыбнулся и пригубил рюмку. Наташа выпила залпом; я медленно и с удовольствием отхлебывал водку — в голове у меня был ураган. Лена захлопала в ладоши и спросила, не еврей ли я (потом я узнал, что она сама — еврейка).

— Учусь этому! — загадочно ответил я.

Гена весь вечер допивал свою рюмку, а остальное выпили мы с Наташей. По ее реакции на знакомство со мной я понял, что «встретились два одиночества». Она стала называть меня «Нури», а я, ее — «Натой». Вскоре она захотела спать и попросила проводить ее; я заметил, что Наташу сильно «вело».

Провожать оказалось недалеко — она жила на первом этаже в конце коридора. Наташа отперла дверь и, отворив ее, быстро протолкнула меня в комнату, видимо, чтобы не заметили студенты. Затем она заперла дверь уже изнутри, но свет зажигать не стала. Достаточно света проникало через два окна, завешанные газетами. Наташа без обиняков обняла меня за шею и поволокла к постели, которая уже была разобрана. Все это казалось мне какой-то фантастикой или сном, но я решил, что так, видимо, и должно быть — судьба!

Уже в «койке» я интуитивно почувствовал, что скоро Наташа собирается нарушить тишину, и прикрыл ей рот ладонью. Звуки получились сильно приглушенными.

— Проклятые студенты! — успела только, задыхаясь, прошептать Наташа, так как ей пришлось «глушить» уже меня.

И вот мы, как рыбы, вытащенные из воды, лежа на спинах, пытаемся дышать, беззвучно открывая рты. Студенты не дремлют! Им интересно все, чем занимаются их доценты! В голове моей все постепенно «устаканивалось».

«Да, висеть бы мне сейчас с вываленным набок языком, не порвись пояс! — не давала мне покоя эта одна-единственная мысль. — А ведь это Голос подсказал, какой пояс брать! Никаких суицидов больше, что бы ни случилось!» — поклялся я себе. Заклялась, как говорят, свинья…

Попытка третья и, пожалуй, последняя…

У меня только что произошло расставание с Тамарой Шестой в Курске, и я уже подал заявление в ЗАГС с моей юной невестой Олей, которую я «отбил» у лучшего друга Мони. Перед подачей заявления я зашел в ИМАШ, где кроме Мони, который хотел пойти в ЗАГС вместе с нами, встретил Элика. Он только что купил «с рук» красивый синий костюм и добротный кожаный пояс к нему. Но костюм не «шел» Элику — пиджак висел, а брюки почти не застегивались. Он уже не знал, что и делать — купленное «с рук» проще было снова продать, чем сдать обратно (не забывайте, что это было время сплошного дефицита, а продавца «с рук» называли страшным словом — «спекулянт»). Я примерил пиджак — он сидел на мне, как влитой, однако в брюки могли залезть двое таких, как я! Но Элик вдел в брюки пояс, затянул его на мне — и получилось ничего! Я купил костюм вместе с поясом, оказавшимся необычайно длинным (запомните его — он еще сыграет роль в моей жизни!), и в этом костюме я подавал заявление в ЗАГС.

В тот же день я должен был выехать во Львов в ГСКБ, с которым вел хоздоговорную тему, для подписания акта процентовки. Затем я должен был вернуться с этой процентовкой в Курск, где я тогда еще работал. В Курск я решил возвращаться через Киев, так намного короче.

Вечером я выехал с Киевского вокзала во Львов, меня провожали Моня с Олей. Шел дождь, и хоть он не попадал под дебаркадер вокзала, было прохладно. Моня обнимал Олю, надев на нее свой пиджак, и они выглядели очень счастливыми.

«Сейчас придут домой и лягут вместе с радости, что меня захомутали!» — почему-то подумал я. У меня вызывал все больше подозрений готовящийся «странноватый» брак. Что же ждать от него? Пока только болезненного разрыва отношений с курской Тамарой. А что дальше, когда брак зарегистрируют? А где я буду жить, если легкомысленная Оля вдруг найдет себе еще кого-нибудь? А где работать? Ведь устроиться с места в карьер профессором — не так просто! Не пойду же я работать грузчиком или землекопом на кладбище, где всех подряд берут!

Под эти неоднозначные мысли отошел поезд. Во Львове дождь шел не переставая, а у меня — ни плаща, ни зонта. Я был все в том же костюме, купленном у Элика. На такси добрался до ГСКБ, подписал процентовки, а до отхода поезда — прорва времени! И вдруг я вспомнил, что сегодня — шестое октября, мой день рожденья. Я всегда готовился к этой дате заранее, а тут — напрочь забыл! «Тридцать восемь исполнилось, как Пушкину», — почему-то провел параллель я.

Я зашел в кафе, взял вина, выпил за свой день рождения. Первый раз я его встречаю один, и как на грех — ни одного товарища, ни одного знакомого. Не идти же обратно в ГСКБ и предлагать практически чужим людям выпить со мной!

В кафе я попытался познакомиться с девушками, но был грубо «отшит». Хорошо, решил я, здесь — ладно, а завтра в Киеве я встречусь с учеником — Осей Юдовским, с которым столько связано, которого я устроил в Киев на работу! Звоню Осе, он дома. «Ося, — говорю я, — сегодня выезжаю в Киев, завтра позвоню тебе, встретимся!» Но Ося, оказывается, сегодня же вечером едет в Москву, билет уже взят и отложить поездку нельзя, так как он сдает экзамены в аспирантуру.

— Вы же сами меня туда устроили, — напоминает Ося, — не срывать же поступление!

До отхода поезда оставалось свыше трех часов. Посидев еще немного в кафе, я пошел гулять по магазинам. В одном из них взял бутылку вина, дешевого, но крепкого — «Биле мицне». В народе его называли биомицином.

Магазин, где я брал вино, был с самообслуживанием. И вот одновременно со мной туда зашел мальчик, или, правильнее сказать, парень лет восемнадцати, с признаками ненормальности. Таких детей обычно называют имбецилами или олигофренами. Учатся они в «спецшколах», работают по несложным специальностям. Парень схватил бутылку водки и спрятал ее за пазуху. Это не укрылось от меня, и я стал наблюдать, что же будет дальше. Паренек долго ходил по магазину, надеясь запутать охрану. Но две здоровенные тетки-охранницы, конечно же, заметили воровство и, пошептавшись друг с другом, стали ждать у выхода больного паренька. И когда он выходил, одна из теток, засунув руку ему за пазуху, достала бутылку, а вторая нанесла ему оглушительный удар по затылку.

Парень оказался слаб духом, он повалился на кафельный пол, покрытый жидкой грязью, и, катаясь по нему, завопил диким голосом. Тетки пинали его ногами, вымазывая в грязи, а парень, гримасничая от боли, истошно орал.

— Уже который раз ворует, никак не можем отучить! — жаловалась охранница публике.

И хоть я понимал, что она в чем-то права, но от увиденной картины тошнота подступила к горлу. Невозможно было смотреть на этого парня, который и не думал подниматься с грязного пола, а продолжал некрасиво, с ужимками, плакать и размазывать грязь с кровью по лицу.

Я с омерзением вышел из магазина и тут же на улице выпил «из горла» бутылку вина. Бросив «тару» в урну, я заспешил на вокзал, благо он был недалеко. И вдруг — Голос, знакомый, вкрадчивый. «Возьми еще бутылку — пригодится!» Уговаривать меня в этом было делом излишним. К тому же я смекнул, что эта бутылка поможет мне легче осуществить задуманное.

Затем зашел на почту и отослал заказным письмом акты процентовок в бухгалтерию института в Курск. Пусть хоть люди деньги получат! Выбросив квитанцию и хитро улыбаясь, я пошел на перрон. До отхода моего поезда, который стоял на ближайшем пути, оставалось минут сорок. Но решение уже было принято…

Я прошел вдоль поезда туда, где перрона уже не было, но решетчатая ограда продолжалась. Около ограды росли мощные деревья, кажется, липы. Я поставил портфель на землю и распоясался, придерживая огромные брюки рукой, потом вынул из ботинок шнурки и одним из них подвязал брюки, стянув петельки на талии. Затем с трудом забрался по решетке на ограду, держа ремень и второй шнурок в зубах. Я выбрал ветку покрепче и, опустив вниз ременную петлю с пряжкой, стал шнурком крепить конец ремня к ветке. Помогли мне достаточно крупные отверстия, шедшие почти до самого конца ремня, — в них-то я и продел шнурок для крепления.

«Этот не подведет, как Танин ремешок!» — пришла в голову грустная мысль.

Надежно закрепив ремень на ветке, я спустился и достал вторую бутылку вина — не пропадать же добру, тем более Голос посоветовал! Сел на свой портфель и выпил эту вторую бутылку тоже «из горла».

«И чем же эта бутылка может помешать мне совершить задуманное? — успел подумать я. — Что имел в виду Голос?»

Поджидая, пока «дойдет», я решил, что пора лезть на ограду в последний раз.

Но теперь это оказалось не так уж легко сделать — вторая бутылка сыграла свою роль, а кроме того, у меня исправилось настроение и я призадумался, вешаться ли вообще… Захотелось в Киев, в мой любимый Гидропарк. Вспомнилась Москва, Оля и Моня, которые могут лишиться мужа и друга. Представился теплый уютный поезд, мягкая постель…

Вот оно спасительное «коварство» Голоса!

Я быстро достал перочинный ножик и, подпрыгнув, ухватился за ременную петлю. Подтянув ее как можно ниже, полоснул ножом по ремню и отхватил его нижнюю часть. До отхода поезда оставалось около пяти минут. Спрятав ремень в портфель, я, качаясь, побежал к своему вагону. Проводница подозрительно оглядела бородатого и хмельного пассажира в заляпанном костюме, перекошенных брюках и ботинках без шнурков. Однако билет был в порядке и в вагон меня пустили. Я упал на свою нижнюю полку и мгновенно заснул. Проснулся я только тогда, когда в окнах поезда засияло яркое киевское солнце.

В Киеве было тепло, сухо и солнечно. Я тут же сел на метро и через десять минут уже проезжал над великолепным Днепром, любуясь золотыми куполами Лавры. А еще через несколько минут я был в моем любимом Гидропарке и побрел к закусочной «Колыба».

Там мне выдали шампур с нанизанными на него кусочками сырого мяса, и я с удовольствием принялся сам готовить себе шашлык над длинным стационарным мангалом. Когда шашлык был готов, я взял бутылку «Ркацители» и прекрасно позавтракал.

А потом, раздевшись на пляже, выбил и вычистил свой костюм, вдел в брюки остаток ремня, который оказался как раз впору. Выйдя в город, купил шнурки и завязал, наконец, ботинки. После чего стал полностью готов к труду и обороне! И еще раз дал себе крепчайшее слово джигита — ни в коем случае больше не вешаться. А если травиться — то только алкоголем!

На этой оптимистической ноте я заканчиваю свои истории о трех суицидах, которые не дал мне довести до конца Голос судьбы.

Однако для меня все не так весело — если помните, надо мной довлеет дата расставания с этим миром, тоже предсказанная Голосом. Возможность Конца Света, ввиду его маловероятности, пока исключим. Что это — рок, или «конца» все же можно как-то избежать? Ведь известно, что многим людям заранее была предсказана дата их смерти, и эти предсказания сбывались. Например, Андрей Тарковский даже показал эту дату на листке календаря в своем фильме «Сталкер».

Может, кто из читателей откликнется, подскажет, как мне поступать, ведь еще время, хотя и небольшое, остается! А я не собираюсь сдаваться — так мне велел призрак моего спасителя Трофима. Я буду активно возражать Голосу — шалишь, не на того напал! И может, Господь, увидев мое упорство, на этот раз тоже меня выручит!

FUNNY END

Ну вот — на десерт получите Funny End! Любое хорошее дело должно заканчиваться весело и счастливо. Тем более — мой «Декамерон», где грустного и трагического — хоть отбавляй!

Но веселые истории, имевшие место в моей жизни, я выбирал не любые, а такие, где конец — неожиданный, порой даже парадоксальный. Чтобы эти истории по необычности были под-стать предыдущим, но при этом имели явно комический оттенок. Иногда я, возможно, буду прерывать повествование и задавать вопрос — ну, как вы думаете, чем все должно закончиться? А потом сравним ваш ответ с реальностью. И вы убедитесь, что, как говорил «Отец народов» — товарищ Сталин, жизнь окажется «богаче всяческих планов»!

Итак, начинаю в хронологическом порядке.

ШИНЕЛЬ

Эта история произошла со мной на целине, когда я был там по «комсомольской путевке» от института. Нашу группу поселили в амбаре (даже сейчас помню его номер — 628!), а недалеко от нас в сарае располагалась группа грузинских студентов, которые ехали с нами в одном вагоне. И был среди них студент по фамилии Дадиани, которому я необыкновенно завидовал. Во-первых, потому, что у него была княжеская фамилия, да не простая, а царей мегрельских. Я, правда, убеждал себя, что русский граф, которым был мой дедушка по матери, по всем показателям старше мифического мегрельского царя, но зависть все же глодала меня. Во-вторых, потому, что у Дадиани была шикарная черная шинель, каковой у меня не было. И в-третьих, у Дадиани были нарды — популярная игра на Кавказе. Он предусмотрительно взял с собой нарды и, будучи прекрасным игроком, вы-игрывалу всех все, что ему нравилось. Думаю, что и шинель была у него выигранная.

Я играл в нарды посредственно, и хоть брал иногда у князя их взаймы, чтобы тренироваться, толку от этого не было. Для незнакомых с этой игрой расскажу, в чем состоит ее наиболее распространенный вариант. Нарды раскрываются как шахматная доска, только фишки ставятся «внутри» доски, у каждого игрока по два поля — правое и левое. Левое поле — это «дом», куда надо собрать все фишки (обычные шашки), а потом «сбросить» их. И ходы и «сброс» фишек определяют две игральные кости, которые перед каждым ходом выкидывает игрок. Если ход фишки попадает на единичную фишку противника, то она считается «убитой», и ее обязательно надо поставить на поле «дома» противника, чтобы, опять же, довести до своего «дома». Самое главное — если в доме противника соответствующее гнездо занято его фишками, то поставить «убитую» фишку некуда и игрок может проиграть даже «марсом». «Марс» — это очень обидная форма проигрыша «всухую», когда один игрок «сбросил» все свои фишки, а другой — ни одной.

Нарды — не шахматы, там все зависит от того, какие цифры выбросят кости. «Что делать хорошему игроку в нарды, если вовремя «шаш» не выпадет!» — писал знаменитый грузинский писатель князь Илия Чавчавадзе; он был и прав, и не прав. Конечно, «шаш», или «шесть» по-нашему, очень нужная, высшая цифра на костях. Особенно ценно, когда выпадают одновременно две шестерки — «ду шаш». Это очень помогает игроку — он быстро продвигает фишки к своему «дому». Но если есть «убитая» фишка, то нет ничего хуже счета «ду шаш», потому что шестая лунка в «доме» обычно всегда бывает занятой, хотя бы из-за первоначального построения фишек.

Ну а не прав великий писатель в том, что хороший игрок все равно выиграет у плохого — кости по теории вероятности при большом числе выбросов показывают практически одинаковый счет обоим игрокам. Повторяю, это если работает теория вероятности, а она может и не работать. И я добился «отмены» теории вероятности, если не в глобальном масштабе, то, по крайней мере, для нард Дадиани.

Поколебавшись немного, я отправился в сарай вызывать князя на соревнование.

Вопрос: Как я добился отмены теории вероятности и почему решился выступить против такого знатного игрока, как князь Дадиани?

Ответ: Я «испортил» кости княжеских нард и сделал их своими агентами. Со стороны «ду» (где были две точки) раскаленным тонким гвоздем я прожег небольшие дырочки, точно в черных точечках. На обратной стороне кости был «шаш» — шесть точек. В эти дырочки я на клею вставил отрезки железного гвоздика и черной краской поставил на них точки. Кости — «агенты» внешне ничем не отличались от первоначальных «честных» костей. Нужен был лишь сильный магнит, подложенный под нарды, чтобы заставить кости стать на «ду шаш».

Магнит я выдрал из старого динамика, висевшего на стене пустующего совхозного клуба. Оставалось прибинтовать этот магнит к своему колену под брюками и отправиться вызывать князя на поединок. Зная мои способности в нардах, князь не захотел даже разговаривать со мной. Тогда я при его группе, сердитой на князя за его постоянные выигрыши, обвинил его в трусости и мошенничестве. Но и это не подействовало. Я добавил, что «раскопал» его родословную и нашел, что его предок был не князь Дадиани, а армянин Дадьян, паспорт которого был специально подчищен.

— Вах! — вскричал князь и схватился за нож.

— Вах! — ответил я и успел вынуть свою ножовку-кинжал чуть пораньше князя.

Обращаю внимание на то, что восклицание «вах» — это чисто кавказское слово и ничего общего не имеет со словом «бакс», если «вах» читать по-английски. Хотя, что-то в кавказской любви к баксам здесь есть, не без этого!

— Ставлу миллион против копейка! — высокомерно сказал князь, «купившись» на мою хитрость.

— Став свой шинел против мой телогрейка! — парировал я, выражаясь на понятном ему диалекте.

Он кивнул, мы сели на стулья, нарды поставили на колени, разложили фишки и игра пошла.

Студенты грузинской группы обступили нас кругом, и я с холодком в душе подумал, что будет, если кому-нибудь придет в голову пощупать меня за колено. Но, во-первых, на Кавказе щупать мужиков за коленки неприлично, а во-вторых, — перебинтованная нога указывала на травму, а магнитом, как известно, лечат ушибы. Что кости-то «крапленые» ведь никто не знает!

Кинули первые кости — я подставил князю коленку с магнитом и у него выпал «ду шаш». Бедный, попавшийся на удочку Дадиани орлом посмотрел на меня  и начал ходить. Он так верил в свою скоротечную победу, что по рассеянности «зевнул» фишку, и я «убил» ее. Все, князь был обречен. Он так и не смог поставить фишку в «дом», потомучто ему выпадал только «душаш». Мне же выпадали обычные цифры, я методично заполнил свой «дом» и уже начал сбрасывать фишки.

Кто играет в нарды, тот поймет, что ситуация складывалась парадоксальная и смехотворная. Меня никто не мог обвинить в том, что я жульничаю, потому что мне-то выпадали обычные цифры. А князь, как царь Мидас в золоте, захлебывался в своих «ду шашах» не в состоянии выкинуть другие цифры. Я же набрался такой наглости, что стал обвинять князя в шулерстве: дескать, кости у него «заколдованные», если у него выпадают только «ду шаши», а у других — нет. Выиграл я у князя «марсом».

— Бакс! — вернее «Вах!» — выдохнула группа, и князь швырнул мне шинель.

— Реванш! — вскричал он, бледнея.

— Хорошо, — согласился я, — только играем на твои нарды.

Князю уже было все равно, на что играть.

На сей раз я дал ему возможность «выбрасывать» и другие цифры, поселив в нем огонек надежды, однако вовремя корректировал игру своим «травмированным» коленом и выиграл с небольшим перевесом.

Уходил я в новой шинели, держа под мышкой нарды с «краплеными» костями.

— Реванш! — орал взбешенный князь, удерживаемый за руку товарищами.

— Слушай, князь, ты пока в шашки потренируйся — в нарды тебе еще играть рано! — усмехался я. — Тем более с русским графом. Армянин Дадьян — с русским графом! Невероятная самоуверенность! — Я на всякий случай не снимал руки с рукояти моей ножовки, слушая звериный рев князя.

Придя в свой амбар, я тут же спрятал «магнитные» кости, а в сельмаге купил другие. Потом, в знак примирения, принес нарды с новыми костями князю обратно и предложил сыграть снова. Князь выиграл, я вернул ему нарды с новыми костями и назидательно сказал:

— Я разобрался в твоих прежних костях — они были «заговорены» на «ду шаш». Вот ты и попался сам на этом. Я уничтожил эти нечестные кости и купил тебе новые. Выигрывай мастерством, а не обманом!

С этим гроссмейстерским напутствием я ушел к себе, гордо неся на плечах «честно» выигранную шинель.

КАК РОЖДАЮТСЯ АНЕКДОТЫ

Эта история произошла со мной, когда меня, студента четвертого курса, поселили в общежитии МИИТа в Вышеславцевой переулке, 17.

Я прошел в комнату, где стояли три кровати, две из которых были заняты. Хозяева в задумчивости сидели на своих кроватях.

— Гулиа! — представился я фамилией, решив, что в общежитии МИИТа так лучше.

— Сурков! — представился один из них, коренастый крепыш.

— Кротов! — представился другой, высокий и худенький.

— Что грустите, ребята? — спросил я.

— А ты что предложишь? — переспросили они.

Я, зная народный обычай обмывать новоселье, вынул из портфеля бутылочку чачи, что привез с собой из Тбилиси. Сама бутылка была из-под «Боржоми», и это смутило соседей:

— Ты что, газводой решил обмыть койку? Не уписаться бы тебе ночью от водички-то!

— Что вы, ребята, — чистейшая чача из Грузии, пятьдесят градусов!

Ребята встали.

— Пойдем отсюда, — предложил Сурков, — проверки бывают, сам знаешь, какое время. Выйдем лучше на улицу.

В стране шла очередная кампания по борьбе с алкоголем.

Я положил бутылку в карман, ребята взяли для закуски три куска рафинаду из коробки, и мы вышли в скверик. Экспроприировав стакан из автомата с газировкой, мы засели в чащу кустов. Я открыл бутылку, налил Суркову.

— За знакомство! — предложил тост Сурков и выпил.

Следующий стакан я налил Кротову; тост был тем же.

Наконец, я налил себе. Стою так, с бутылкой в левой руке и со стаканом — в правой, только собираюсь сказать тост, и вдруг появляются живые «призраки» — милиционер и дружинник с красной повязкой.

— Ну что, распитие спиртных напитков в общественном месте, — отдав честь, констатировал старшина. И спросил: — Штраф будем на месте платить или пройдемте в отделение?

Вопрос: Что я мог предпринять для благополучного разрешения конфликта? Не забывайте об очередной кампании по борьбе с распитием…

Ответ: И тут я внезапно стал автором анекдота, который в те годы обошел всю страну:

— Да это же боржомчик, старшина, — сказал я, показывая на бутылку. — Попробуй, сам скажешь! — и я протянул ему стакан.

Старшина принял стакан, понюхал, медленно выпил содержимое и, вернув мне стакан, сказал дружиннику: — Действительно боржомчик! Пойдем отсюдова!

Через несколько дней я уже слышал эту историю от других людей как анекдот.

ЯПОНСКАЯ ДУЭЛЬ

Место действия — опять общежитие МИИТа. У меня там появилась любимая женщина — студентка Настя, муж которой — Саша, служил в армии по призыву. У нее в период моего очередного отъезда в Тбилиси завелся любовник — студент, родом из города Сасово, Шурик. Настя жила в одной комнате с подругой Зиной, которая мне симпатизировала. Итак, я захожу к девчонкам в комнату и застаю там Шурика.

Настя сидела за столом, Шурик развалился на ее койке. Было видно, что он подшофе. Невыразительное угреватое лицо, русые вьющиеся волосы с «чубчиком». Соперник уставился на меня светлыми водянистыми глазами и молчал. Настя сидела, по обыкновению опустив глаза. Я сел на стул Зины и понял, что разговор надо начинать мне.

— Я так понимаю, что Шурик знает, кто я такой, кем прихожусь Насте, да и я знаю про ваши дела. Я люблю Настю и хотел бы прожить с ней всю жизнь. — Настя подняла глаза и посмотрела мне в лицо. — Но и я, и Настя сейчас находимся в браке с другими людьми. Однако брак — государственный, а не церковный — дело наживное. Его заключают и расторгают, если на это есть серьезная причина.

— А мне и разводиться не надо, — с вызовом вымолвил Шурик, — захочу — хоть завтра женюсь!

— Не женишься ты завтра, Шурик, еще Насте надо разводиться, а Саша может развода и не дать. Армия — не причина для развода! Поэтому я, как человек не чужой в этой компании, хочу поставить вопрос так — с кем из нас хотела бы остаться Настя, если считать, что мы — свободны и оба хотим жениться на Насте?

— А ты не москвич, ты не можешь жить здесь! — сдуру брякнул Шурик.

— И Сасово — не Москва, а к тому же если я женюсь на Насте, то могу жить там же, где живет моя жена!

— Я не позволю! — в Шурике вдруг заговорил пьяный мужчина. — Я убью тебя, и все дела!

— Руки коротки! — вдруг в сердцах сказала Шурику Настя. Я понял, что Настя склоняется в мою сторону.

— А что, Шурик, ты смелый и решительный человек, но готов ли ты действительно убить меня, ведья буду обороняться? — Остроумный план уже созрел в моей голове. — А я человек неслабый, и потом — грузин, а мы, грузины, с финками ходим!

Шурик вскочил с кровати и замахал руками.

— Было бы старое время, я вызвал бы тебя на дуэль и убил бы как собаку! — махая перед собой руками, разглагольствовал Шурик. — Да в тюрьму из-за такого чмура идти неохота!

Настя смотрела на Шурика с нескрываемым презреньем.

Я встал и серьезно спросил Шурика:

— Значит, если бы у тебя была возможность убить меня так, чтобы про это никто никогда не узнал, но с равным риском, что убью тебя я, ты пошел бы на это? — завлекал я Шурика в хитрые сети, но он не понимал этого.

— Конечно, но все равно — убью тебя я! — как-то быстро согласился Шурик.

— Все, — подытожил я, — завтра я хочу предложить способ, как одному из нас остаться вдвоем с Настей и чтобы все было тихо и по закону. Настя, это и тебя касается, попроси, пожалуйста, Зину пойти погулять часа два, с семи до девяти вечера, а я зайду сюда ровно в семь! — и я, вежливо поклонившись, вышел.

«Лишь бы не сорвалось, лишь бы Шурик не передумал!» — лихорадочно думал я, идя к себе в комнату, где я жил уже с тремя ребятами из Тбилиси.

Когда я зашел к ним, очередная выпивка уже кончалась. Но у меня в чемодане, разумеется, была бутылочка отменной чачи. Ребята восприняли ее с энтузиазмом, я налил чачи и предложил тост:

— За успех безнадежного дела!

Все выпили и похвалили мой тост — они такого не слыхали раньше. Я сейчас уже не помню, слышал ли я его сам или экспромтом придумал, но предложил такой тост в своей жизни впервые. Я-то уж знал, какое «безнадежное дело» меня ожидало, и очень уж хотелось его осуществить!

На следующий день я походил по аптекам, приобрел кое-что, затем купил бутылку «Старки», бутылку шампанского и пошел домой — в общежитие. Там я немного «поколдовал» в одиночестве в пустой комнате, а потом прилег отдохнуть. К семи часам вечера я цивильно оделся, взял с собой портфель и, не торопясь, поднялся в знакомую — «заветную» комнату. Там уже сидели за столом Настя и Шурик, лица у них были серьезные.

«Слава Богу, — подумал я, — они все восприняли всерьез!»

Я спокойно, с достоинством зашел и попросил Настю запереть дверь на ключ, что она и сделала. Затем поставил на стол бутылку «Старки» и предложил выпить за любовь, что и было выполнено с охотой.

— Здесь присутствуют два человека, которые любят одну и ту же женщину, — дипломатично начал я, — но остаться с ней может только один (несовременно как-то, но происходило-то это в 1960 году!). Другой должен уйти, и я предлагаю сделать это по-японски.

Я попросил у Насти блюдечко, достал из кармана пробирку и вытряхнул из нее на блюдечко две серо-белые горошины.

— Одна из горошин — адреналин, другая — «плацебо», или просто наполнитель, сахар, если угодно, — начал пояснять я. — Если принять горошину адреналина, а это очень большая доза, но только обязательно нужно проглотить ее, а не удерживать во рту, — медленно и выразительно говорил я, чтобы «наживка» была заглочена, — то минут через пять кровяное давление поднимется до невероятных величин и сосуды мозга лопнут, не выдержав его. Человек сначала чувствует тяжесть в голове, потом ощущает там удары сердца, как молотком по наковальне, ну а потом — летальный исход. Сразу и без мучений. Кому же попадет горошина из сахара, тот — счастливец, он будет мужем Насти. Через час-полтора адреналин в организме умершего разложится на уксусную кислоту и углекислый газ и никакой анализ не покажет его. Кстати, надпочечные железы у человека сами вырабатывают адреналин, так что сосуды мозга могли лопнуть, например, от стресса, вызвавшего выброс натурального адреналина. Таким образом, отвечать никто не будет — оставшийся в живых через часик-другой вызывает скорую помощь, дескать, человеку стало плохо, думали — просто заснул, а он — навеки!

Я методично вешал Насте и Шурику «лапшу на уши», но лапша-то таковой была лишь наполовину. Человек без специального медицинского образования, даже достаточно эрудированный, мог все воспринять серьезно и вполне поверить легенде. Серьезный врач или биохимик, конечно же, обнаружил бы ляпсусы, в основном, намеренные, в моем рассказе.

Вопрос: Как я мог решиться на убийство человека или на такой риск для себя? Может, тут была какая-то хитрость?

Ответ: На самом деле обе горошины были изготовлены из нескольких толченых таблеток нитроглицерина, свободно продаваемого в аптеках, и клея. Те, кто пользуется или пользовался нитроглицерином, знают, какие неприятные ощущения в голове вызывает даже одна таблетка — кажется, что она должна разорваться от сильнейшей пульсации крови. Но вреда от этого лекарства нет никакого. Таблетки сладковатые на вкус и действительно почти целиком состоят из сахара — нитроглицерина там крохи.

Я прогнозировал поведение Шурика следующим образом. Мы одновременно берем по горошине в рот, я тут же глотаю ее и показываю пустой рот. Проглоченный нитроглицерин хоть и действует, но гораздо слабее, чем спрятанный под языком или за щекой. Шурик осторожно пробует горошину на язык, чувствует сладость и полагает, что ему попалась «плацебо». На всякий случай он не глотает горошину, а прячет ее под язык, чтобы она не была видна при открывании рта. И тут-то нитроглицерин ударит по Шурику во всю мощь трех таблеток, слепленных в горошину. Минуты через три, когда горошина рассосется и выплюнуть ее уже будет нельзя, начинаются «удары кувалдой» по голове и сильнейший страх смерти для непосвященного. А дальше я предполагал действовать по обстоятельствам.

Все произошло так, как и планировалось. Настя, казалось, была шокирована происходящим настолько, что, раскрыв рот и вытаращив глаза, просто молча наблюдала за происходящим. «Старка» придала Шурику уверенность — после того как я, морщась, как бы от неприятного вкуса горошины, проглотил ее, он, прикоснувшись языком к своей, тут же запрятал горошину под язык и открыл рот для проверки. Я долго заглядывал ему в горло, но потом признал, что все честно.

Мы с Шуриком уставились друг на друга, ожидая исхода, а Настя — со страхом смотрела то на одного, то на другого. И тут я со злорадством увидел, как расширяются от ужаса глаза Шурика. Он хватается за голову, вскакивает с места и начинает метаться по комнате.

— Я, кажется, съел эту гадость! — стуча зубами, сказал он мне. — Что, я умру сейчас? А если я откажусь от нее, — он пальцем указал на Настю, — ты можешь спасти меня? Ну, сделай же что-нибудь!

Я понял, что «кувалда» заколотила Шурика по голове. Он начал плеваться, совал два пальца в рот, пытаясь вызвать рвоту, но ничего не получалось. Он рухнул на колени передо мной и обнял меня за ноги.

— Помоги, умоляю, у тебя должно быть лекарство! Рабом твоим буду всю жизнь, спаси! — Шурик бился в истерике. Вслед за ним рухнула на колени Настя и принялась умолять меня спасти Шурика, целовала мне колени и гладила по бедрам.

«Не помер бы от испуга, — подумал я, — бывает и так!»

— Ну хорошо, — произнес я, вставая, — ты проиграл! — театральным жестом я указал пальцем на поверженного и плачущего Шурика. — Так неужели тебе захочется жить, если я заберу себе Настю?

— Да, да, захочется, забирай ее себе, только спаси меня как-нибудь! — причитал Шурик. Опасаясь, что действие нитроглицерина может закончиться, я быстро спросил у Насти:

— Такты — моя?

Она быстро закивала, не в силах произнести слова от страха. Тогда я достал из портфеля огромную трехграммовую таблетку чистой аскорбинки для витаминизации пищи и протянул ее Шурику.

— Грызи и глотай ее быстрее — может, и спасешься!

Обезумевший Шурик с хрустом принялся жевать эту кислейшую в мире таблетку и, икая, заглатывал кашицу аскорбиновой кислоты. Я велел ему прилечь на кровать Зины (чтобы вдруг его не вырвало на теперь уже «нашу» постель!) и глубоко дышать. Он дышал и часто икал от ужасной кислятины. Настя продолжала стоять на коленях, сжимая себе виски руками, как будто голова должна была расколоться у нее самой. Зрелище было незабываемое, Станиславский рыдал бы от восторга!

Постепенно Шурику стало лучше, я налил ему «Старки», и он, шатаясь, вышел из комнаты. Вся сцена японской дуэли заняла около получаса. У нас с Настей осталось почти полтора часа до прихода Зины.

Я поставил на стол шампанское, мы выпили его гранеными стаканами; я слышал, как зубы Насти лязгали по стеклу — ее охватила нервическая дрожь. Я приказал ей раздеться и лечь, чему она повиновалась, как зомби. Степенно, как хозяин, раздевшись, я потушил свет и лег с Настей. Зубы ее продолжали стучать, пока я своими поцелуями не укротил эту дрожь.

И совсем несвоевременно я стал размышлять о том, правильно ли я поступил, так жестоко разыграв Шурика и Настю. Но потом решил, что если даже поступил я неправильно, то, по крайней мере, на всю жизнь запомню эту маленькую, но насыщенную действием пьесу.

ИЗНАСИЛОВАНИЕ В ПРАЧЕЧНОЙ

Эта душераздирающая история произошла в том же богатом приключениями общежитии. Надо сказать, наконец, почему я в нем оказался. Готовилась Спартакиада Профсоюзов СССР и спортсменов из республик Закавказья должны были летом разместить именно в этом общежитии. Только я прибыл туда на месячишко раньше других, надеясь «пробить» свое изобретение (скрепер с маховиком) в Москве. На официальное время сборов меня поселили вдвоем с акробатом Толей.

И вот прибыли остальные спортсмены, пустующие комнаты заполнились, в общежитии стало людно, зазвучала речь на всех языках народов СССР. В соседнюю с нашей комнату поселили трех спортсменок из Армении — то ли толкательниц ядра, то ли метательниц диска. Огромные такие тетки, килограммов по сто двадцать, несмотря на молодость. Глаза огромные, черные, волосы курчавые, кожа смуглая.

— Вот с такими — не хотел бы оказаться в койке? — пошутил Толя и, как оказалось, достаточно пророчески. Теткам не сиделось у себя в комнате, они то и дело ходили в своих криво стоптанных шлепанцах на кухню и обратно, громко разговаривая через весь коридор по-армянски:

— Че! Ха! Ахчик, ари естех! Урэс гнум? Инч бхавунэс? Глхт котрац?! — гремели «мелодичные» армянские словечки из края в край этажа.

Как-то утром мы с Толей принимали душ в нашей «законной» мужской душевой. И вдруг туда одна за другой ввалились наши спортивные тетки («телками» назвать их даже язык не поворачивается!) и на ломаном русском говорят:

— Женски душевой весь польный, ти не протиф, мы здесь моимся? — и плотоядно хохочут — откажись, попробуй!

Мы с Толей забились в крайние кабинки, правда, кабинок, как таковых, и не было, были только коротенькие перегородки, тетки же заняли всю середину. Мы стояли под душем, глупо улыбались и не знали, как достойно исчезнуть.

Адамы не терялись. Намывшись, они стали бриться. Нет, не подумайте, что они стали брить себе бороду и усы, хотя и это следовало бы сделать. Они сперва стали брить ноги, на которых росла черная курчавая шевелюра. Затем, поднявшись повыше, побрили поросшие черной проволочной щетиной лобки и ягодицы, на которых тоже курчавились волосы, правда, пожиже, чем на ногах. Такой же густоты волосы были и на животах. Наши с Толей взгляды поднимались вверх вместе со станком безопасной бритвы, срезающей шерсть, мохер или меринос (не знаю, что ближе к истине!) с тел наших «граций». И, наконец, мы увидели то, что перенести было невозможно — меж арбузных грудей с темно-коричневыми, почти черными, сосками свисала вьющаяся шевелюра, напоминающая пейсы у ортодоксального иудея.

Мы прикрыли наши донельзя поникшие достоинства ладонями и, сгорбившись, под улюлюканье наших дюймовочек, выбежали в раздевалку. Наскоро вытершись и сбросив с ног налипшую курчавую шевелюру (бежать-то приходилось почти по ковру из бритых волос!), мы, дрожа то ли от холода, то ли от животного ужаса, бросились к себе в комнату и заперли дверь.

После нашего позорного бегства из душевой соседки начали просто издеваться над нами. Подловят иной раз кого-нибудь из нас в коридоре, одна спереди, другая сзади, и начинают сходиться, расставив руки. Глаза черные горят, рты приоткрыты, сквозь крупные зубы слышится то ли смех, то ли рычание. Рванешься вперед или назад — обязательно схватят и облапают вдвоем, сладострастно приговаривая: «Иф, иф, иф…» Тьфу, ты!

Мы: штангист, мастер спорта — я и акробат-перворазрядник — Толик, чувствовали себя несчастными девственниками, попавшими в какое-нибудь африканское племя. Бить по морде? Неудобно как-то, да и явно проигрышно. Жаловаться коменданту — засмеют на всю жизнь. Оставалось запираться и не попадаться, что мы пока и делали.

Вечерами мы с Толей обычно принимали стимулирующий массаж в стиральных машинах. Поясняю. В подвале общежития располагалась студенческая прачечная с огромными стиральными машинами активаторного типа. Это были баки из нержавейки с большую бочку величиной, в боках которых вращался активатор — небольшой диск с гладкими выступами. Вечером, когда прачечная почти всегда была свободна, мы запирали дверь на щеколду, набирали в стиральные машины теплой воды, садились в них и включали активатор. Вода приятно массировала кожу, разминая мышцы лучше любой джакузи!

И еще одно надо пояснить для полноты картины тех драматических событий, которые уже нависали над нами. У меня в тумбочке была початая бутылочка с зеленым ликером «Бенедиктин». Но бутылочка была с секретом — помните «тинктуру кан-таридис» из шпанских мушек, которая чуть не отправила меня на тот свет? Так вот, я добавил чуть-чуть этой настойки в ликер, и когда мы с моей девушкой Настей, уже потушив свет, быстро выпивали по маленькой рюмочке «любовного напитка», ночь наша после этого была активной почти до членовредительства. Толя знал, что в тумбочке у меня ликер, но не ведал его секрета.

И вот однажды вечером (думаю, что это была пятница тринадцатое число!) я налегке пошел в прачечную подготовить машину — вымыть ее, залить воду и т. д. Толя должен был спуститься следом за мной. Я уже набрал воды, а Толя все не шел. Минут через десять он вбежал с полотенцами и рассказал:

— Только я вышел из комнаты, наши тетки, уже поддатые, обступили меня и затолкали обратно в комнату. «Где твой друг? — говорят — хатым с вамы выпыт!» Я и объяснил, что мы должны белье постирать в прачечной и что ты уже ждешь меня там. «Тогда давай водка!» — потребовали они. Я им и отдал твою бутылочку ликера… — Толя замер, разглядев выражение моего лица. — Я верну, ты не сердись… — залепетал он.

Вопрос: Что повергло меня в такой ужас и что могло произойти дальше? Что бы вы ни ответили, реальность оказалась во сто крат хуже!

Ответ:

— Бежим отсюда, они знают, где мы! — закричал я, пытаясь выскочить вон. Но уже было поздно.

Дверь распахнулась и наши три грации с бесстыжими улыбочками на красных губах, шатаясь, вошли в прачечную. Тинктура кантаридис из бутылки с ликером возымела свое роковое действие. Две грации прошли вперед, а последняя заперла дверь на щеколду и часовым встала возле нее. Дамы, скинув халаты и оказавшись в одних стоптанных шлепанцах, привычно раздвинув руки, двинулись на нас, как толстые привидения. Мы осмотрелись — помещение подвальное, бежать некуда. Припертые к стенке, мы приняли бойцовскую стойку.

— Гаянэ, — обратилась одна из обнаженных дам к нашему часовому, — иды аткрой двэр, крычи, зави помощ! Нас хатят изнасиловат!

— Че!!! (Нет!!!) — завопил я Гаянэ, которая уже пошла отпирать щеколду, — ари естех, ни бхави! (иди сюда, не кричи!) Делайте — инч узумес, лав? (что хотите, договорились?) — кричал я на диком армянском. Я представил себе, что будет, если нас поймают в подвале с этими голыми чудовищами. Поверят ли, что жертвы насилия — мы, а не наоборот? Поэтому я крикнул Толе, чтобы он не «ломался», а сам добровольно лег на стопку сложенных занавесей в углу.

— Шмотки скидавай! — приказала «моя» гигантша, а Толика его «пассия» просто подхватила, как ребенка, и поволокла в угол.

Я покорно скинул майку, тренировочные брючки, закрыл глаза, зажал зубы и замер, лежа на спине. Я почувствовал, что на меня ложится что-то вроде гигантской породистой свиноматки с колючими бедрами, икрами и животом («Небось, после того раза не брилась!» — мелькнуло у меня в голове). Хуже всего то, что «свиноматка» чуть не задушила меня своими арбузными грудями, нависающими как раз над моими ртом и носом.

Я понял, что она пытается вставить мне в рот свой черный сосок, который я хорошо запомнил с момента душа с бритьем. Я замотал головой, как уже насытившийся молоком младенец, и моя гигантская «кормилица» прекратила эти попытки. И тут меня буквально обжег липкий, засасывающий, пахнувший бенедиктином и водкой густой поцелуй, от которого я чуть не лишился сознания. Я мычал, мотал головой, пытаясь высвободить губы из высоковакуумного засоса. Моя насильница попыталась раздвинуть своим языком мне зубы и просунуть его мне в рот. Но и этот маневр не удался. Тогда она, надавив на меня всей тяжестью, стала использовать меня по прямому сексуальному назначению. Я знал, что если она не удовлетворится, то может вытворить что угодно, и поэтому отчаянно помогал ей, мысленно представляя себе Настю. Но эти два образа не «ложились» друг на друга, и я чувствовал, что скоро стану недееспособным. Поэтому я собрал все силы и, как последняя проститутка, имитировал оргазм.

Видимо, получилось натурально, потому что вскоре оргазм охватил и ее. Удивительно только, что я остался жив после такого и что на ее вопли никто не прибежал. Моя насильница (подруги называли ее Ахчик, но это могло и не быть именем, это слово по-армянски означает «девочка», «девушка») медленно сползла с меня, не забыв «отвесить» прощальный густой поцелуй, и с рук на руки передала уже раздетой и готовенькой Гаянэ.

«Это несправедливо, — все возмущалось во мне, — а Толик? Почему мне — две, а ему — одна?» Но Толик с его напарницей сопели и ворочались в углу и, видимо, не без взаимного удовольствия. К моему ужасу я оказался не готов к сеансу с Гаянэ.

«Сейчас перевяжут шнурком, и тогда конец!» — успел подумать я, но все обошлось более гуманно. Гаянэ, более мелкая из трех гигантских подруг, быстро восстановила мою потенцию оральными упражнениями, и началась моя «вторая смена». Удивительно, а может, и грешно, но акт с Гаянэ был мне менее противен, чем первый. Она не душила меня своими сосками, не пыталась протиснуть язык мне в рот, а совершала привычные и непринужденные сексуальные движения, которые были мне близки и понятны. И случилось то, чего я не мог никак ожидать — я изменил моей Насте — у меня произошел самый натуральный оргазм! Гаянэ, видимо, не ожидала этого, но быстро подстроилась и, прежде чем я окончательно лишился сил, успела удовлетвориться. Не так громко и бурно, как Ахчик, но оргазм явно ощущался. Я даже ответил на ее прощальный поцелуй.

Мои дамы растормошили Толикину партнершу, и все три грации быстро покинули прачечную. Мы с Толиком, жалкие и «опущенные», сели в стиральную машину и минут десять приходили в себя, промывая царапины и ссадины на своих телах. Но как нам свою поруганную честь-то было успокоить!

Потом мы вытерлись, оделись и понуро побрели к себе. Скажу только, что после этого я поддерживаю суровые меры наказаний, применяемые к насильникам. Высшую им меру — негодяям и негодяйкам!

МХИТАРОСКОП

Наконец я закончил институт. С отличием, между прочим. И сдал экзамены в аспирантуру. Но чтобы получать стипендию, я должен был перед аспирантурой поработать и получать зарплату. Поэтому я вернулся в Тбилиси и устроился там на работу в военную организацию — специальное конструкторское бюро по телетайпам. Начальником моего отдела был хитрый армянин по фамилии Мхитаров.

Надо сказать, что в отделе, где начальником был Мхитаров, все инженеры были армяне. Не всем это нравилось, например, начальнику предприятия — грузину Нижарадзе, да и самим работникам это было не по душе. Нет, не то, что все вокруг были армяне, а то, что они сами были этой национальности.

Дело в том, что родившиеся и выросшие в Тбилиси армяне (а их в те годы было более половины всего населения Тбилиси) считали себя грузинами, но фамилия-то выдавала их происхождение. Сколько я знал людей по фамилии Мхитаришвили, Тер-терашвили, Саркисашвили и других, фамилии которых имели армянский корень и грузинское окончание. Тот же Мхитаров — это Мхитарян, но переделанный под русского, а если переделывать под грузина — будет Мхитаришвили. Тертерян — от армянского слова «тертер» — «священник»; фамилия Тертераш-вили нереальна, как, например, «Рабинов». Рабин, раввин — это еврейский священник, русское окончание «ов» звучит с ним так же нелепо, как и грузинское «швили» с армянским священником — «тертером».

Надо сказать, что я активно включился в работу и даже сделал усовершенствование — новый механизм лентопротяжки к телетайпу, который разрабатывало предприятие.

Новый вариант лентопротяжки был тут же изготовлен, и телетайп пошел на госиспытания в модернизированном виде. А Мхитаров сделал мне доброе дело, выручил в серьезной ситуации.

Как-то мне понадобились латунные прутки определенного диаметра, но я нигде их не мог достать. А на работе такие были. Вынести что-нибудь из военной организации — уголовное дело. Но я решился — просунул себе в брюки и под пиджак два прутка, концы вставил под носки в туфли и пошел в конце рабочего дня на проходную. Шел, правда, не очень нормально — ноги-то не сгибались! И вот меня по дороге догоняет Мхитаров, дружески берет под руку и чувствует — под пиджаком пруток. Пощупал с другого бока — другой пруток.

— Ты что, в тюрьму захотел? — бледнея, спросил меня Мхитаров, но так как дело было уже в проходной и нас толкали сзади, взял меня залокоть и, подталкивая, провелчерез проходную. Его знали все вахтеры и отдали под козырек. Уже на улице Мхитаров серьезно предупредил меня, чтобы это было в последний раз, по крайней мере, в данной организации.

Кроме лентопротяжки я сделал еще несколько более мелких усовершенствований в конструкции телетайпа, за что мне положили оклад 100 рублей в месяц. Больше мне и не надо было, так как это было верхним пределом для стипендии.

Но после достижения своей цели — ста рублей в месяц, охота к работе прошла. И я стал делать другие изобретения, за которые Мхитаров меня бы не похвалил. Прежде всего я изобрел «мхи-тароскоп».

В бюро, где я сидел, было еще человек пятнадцать конструкторов среднего звена. Работать они не очень любили, но в картишки перекинуться на работе были не прочь. А женщины предпочитали вязать. Я же делал эскизы, не совсем относящиеся к телетайпу. Но хитрый Мхитаров обычно тихо крался по коридору, а затем стремглав врывался в дверь нашего бюро, ловя нерадивых сотрудников за посторонними занятиями. Выставить же дежурного за дверь мы не могли — нас тут же разоблачили бы. Но мое изобретение перехитрило хитрого армянина.

Вопрос: А что бы вы сами предложили, чтобы перехитрить Мхитарова?

Ответ: Под потолком бюро было маленькое вентиляционное отверстие, куда я вставил старое зеркало заднего вида от автомобиля, без металлической оправы, разумеется. Выделялся дежурный, который из комнаты снизу смотрел в зеркало, названное «мхитароскопом», и видел все, что происходило в коридоре.

Забавно было наблюдать, как Мхитаров на цыпочках крался вдоль коридора, а потом врывался в комнату, где все были заняты своими прямыми обязанностями. Дошло до того, что он вызвал меня к себе в кабинет и расспросил, что бы это такое могло значить. И я, не смущаясь, поведал ему, что предупредил сотрудников, которые занимались посторонними делами: дескать, я все расскажу Мхитарову, так как многим обязан ему и, кроме того, болею за свою организацию.

Мхитаров как-то недоверчиво посмотрел на меня, похлопал по плечу и сказал:

— Скоро у нас в бюро появится новый ведущий инженер!

— Благодарю за доверие, — отвечал я, скромно потупясь.

Наступил декабрь, скоро мне нужно было увольняться и ехать в Москву в аспирантуру. О чем я, естественно, не предупредил Мхитарова, поступая на работу. Мне было стыдно перед Мхитаровым, но я успокаивал себя тем, что кое-что все-таки сделал для предприятия. И для трудящихся — изобрел «мхитароскоп»!

Фокусы-покусы

Теперь я уже учился в аспирантуре и жил в другом общежитии под названием «Пожарка». Там у меня был старший товарищ — он мне в отцы по возрасту годился. Звали его Серафимом — дядей Симой, и он был большим любителем выпить. И мы с ним придумывали хитроумные способы изымания выпивки, или денег на нее, с населения. Решения были разные. Расскажу о трех из них, причем ответы на сей раз дам без вопросов. И так все будет ясно!

Тогда, в начале 60-х годов, магнитофоны бвіли еще в новинку, особенно среди не шибко «современного» населения нашего общежития и городка в целом. Я купил недорого в комиссионном магазине магнитофон «Днепр» и быстро приспособил его для изымания бутвілок с населения.

Магнитофон был спрятан в тумбочке, а микрофон закамуфлирован в настольной лампе. Одновременно с включением этой лампы включался и магнитофон, настроенный на запись. Когда приходил очередной солидный «клиент» к Серафиму на выпивку, я ввязывался в разговор и предлагал очередной анекдот про тогдашнего генсека Хрущева (тогда эти анекдоты ходили сотнями). Например, что купил Хрущев на базаре поросенка и несет домой, завернув в детское одеяльце, чтобы скрыть покупку. Встречается знакомая, спрашивает, что в руках. А Хрущев отвечает: «Это сынок родился, несу из роддома домой!». Знакомая откидывает край одеяльца и говорит: «Весь в папу!» Ха-ха-ха!

«Клиент» тоже вспоминает анекдот про Хрущева, например, что на обеде у индийского премьер-министра Неру Хрущев украл серебряную ложку и спрятал в карман. А Булганин (с которым Хрущев первое время всегда ездил вместе), заметив это, говорит: «Господа, я покажу вам русский фокус. Вот я беру со стола и кладу себе в карман серебряную ложку, фокус-покус, и достаю ее из кармана Никиты Сергеевича!» Ха-ха-ха!

Но перед анекдотом «клиента» я успеваю включить лампу на тумбочке, и весь текст записывается на ленте магнитофона. Отогнав ленту обратно, я даю «клиенту» возможность выслушать его анекдот. «Клиент» сереет лицом и просит: «Сотри!». Серафим смотрит на часы и деловито предлагает: «До закрытия магазина осталось больше часа. Давай, беги за бутылкой, а потом сотрем вместе». «Клиент», сорвавшись с места, убегал и вскоре прибегал обратно с бутылкой, а нередко и с другим «клиентом-анекдотистом». Если сам «вляпался», то почему бы и не подставить другого. Выпивать-то все равно вместе! Сейчас трудно представить себе, что за подобный анекдот можно было запросто «вылететь» с работы, а коммунисту заодно — из партии тоже.

Однако постепенно клиентура начала исчезать. К нам в комнату стали опасаться заходить. Но мы не «потерялись» и на этот раз. Прихватив бутылку, мы с Серафимом заходили куда-нибудь в чужую компанию «на огонек». Послушаем у дверей, если в комнате громкие полупьяные разговоры, мы стучим в дверь — просим спички, там, или соли. Хозяева наливают, мы вынимаем свою бутылку и пошло-поехало. А потом я начинаю показывать фокусы. Например, разворачиваю носовой платок и прошу положить на его середину сложенную в несколько раз трехрублевку. Засучив рукава, я под пристальными взглядами компании сворачиваю платок «котомкой», на дне которой лежит денежка, и предлагаю пощупать там ли она. Все щупают, засовывая руку в «котомку», и подтверждают, что, дескать, денежка там. Последним засовывает руку Серафим, долго копается, придирчиво ищет бумажку, сперва не находит ее, но потом вынужденно соглашается, что она там. При этом, конечно же, незаметно забирает ее себе в кулак.

«Фокус-покус!» — и я, встряхивая платком, показываю, что он пуст. Пьяная компания взволнована, она просит повторить фокус. Они следят за моими руками, чуть ли не придерживая их своими. Больше всех обвиняет меня в шулерстве Серафим — он долго копается, никак не может найти бумажку в платке, гневно сердится на меня, но чуть ли не с посторонней помощью находит ее и, конечно же, забирает. «Фокус-покус!» — и платок снова пуст. Мне проверяют карманы, залезают чуть ли не в трусы, но трешки-то у меня нет!

Или еще один более интеллектуальный фокус. Вроде я могу по отпечаткам пальцев тут же найти их «хозяина». Но тоже за трояк.

Делалось это так. На небольшое зеркальце клалась трехрублевка, и кто-нибудь из присутствующих должен был взять ее, оставив на зеркальце отпечаток любого пальца. Меня, конечно, на это время выводили из комнаты и следили, чтобы я не подглядывал. Когда дело было сделано, меня вызывали, я быстро глядел на отпечаток и тут же стирал его платком. Потом каждому из присутствующих предлагал оставить свой отпечаток, но так, чтобы он не налезал на чужой. Потом рассматривал эти отпечатки «оптом» и указывал на того, кто взял трояк. Однажды в такой компании случайно присутствовал следователь-криминалист, так он чуть с ума не сошел. Говорил, что я — уникум, что меня надо брать в МУР и платить бешеные деньги за такое мастерство.

Но скромно признаюсь, что в дактилоскопии я был совершенным профаном, просто Серафим, оставляя свой отпечаток на зеркале, указывал пальцем на того, кто взял трояк.

КОВАРНЫЙ Фикус

Как-то поступил приказ о переселении всех жильцов «Пожарки». В экстренном порядке всем постоянным жильцам дали по комнате, а аспирантов переселили на первый этаж бывшего здания поликлиники, где на втором этаже уже жила часть ранее переселенных жильцов «Пожарки». Почему-то туда же, но в отдельную комнату, переселили из его старой коммуналки ветерана войны, моего друга и собутыльника Федора Зайцева.

Тайна переселения Федора Зайцева открылась не сразу. Но уж если мы заговорили о ней, то стоит рассказать в назидание холостым мужчинам.

Федор иногда приводил в свою комнату дамочек. Но так как он очень боялся соседей по коммуналке, то делал это тайно. Тайно запускал даму, убедившись, что соседи сидят по своим комнатам, и так же тайно выпускал. В туалет, если это было нужно, тоже отпускал гостью под своим строгим надзором.

И вот однажды гостья перепила, что ли, или приболела, но не смогла уйти утром вместе с Федором, который спешил на работу. Федор и запер ее в комнате, а когда пришел в перерыве (работа была в двух шагах), то с соблюдением конспирации выпустил невольную пленницу.

Все бы ничего, но через некоторое время — неделю или больше, Федор учуял в комнате запах канализации. Действительно, в стене проходила эта труба и, решив, что она течет (ибо запах чувствительно стоял в комнате), начальство переселило Федора в другую комнату. Но злосчастный запах не исчезал, и я тому свидетель, ибо частенько поднимался к Федору поболтать, да и выпить. Так Федора безрезультатно переселяли уже три раза.

Вопрос: Что могло быть причиной ужасного зловония, которое преследовало Федора, куда бы он ни переезжал?

Ответ: Тайна зловонных комнат разрешилась тогда, когда Федор случайно встретил на улице ту даму, которую когда-то в целях конспирации запер у себя в первой комнате. Пожаловавшись ей на ситуацию с переездами, Федор признался в своем бессилии — запах устанавливается в любой комнате, куда бы он ни переезжал. А дама неожиданно спрашивает:

— А фикус большой ты перевозишь с собой?

Федор подтвердил, что его любимый старый фикус в большой деревянной кадке переезжает вместе с ним. Дама засмеялась и рассказала, что еще в тот раз, когда Федор запер ее в комнате, ей «приспичило» в туалет по большой нужде. Комната заперта, делать нечего, она и вытащила фикус из кадки, справила туда нужду, а растение посадила обратно. Землицу утрамбовала, пригладила — все в порядке. А запашок-то пошел! И прочно устанавливался в том помещении, куда прибывал щедро унавоженный фикус!

Федор достал фикус из кадки, сделал ему соответствующую «санацию», и пить вино в его комнате стало значительно комфортнее!

СТРАШНАЯ БОЛЕЗНЬ

Следующая история произошла в городе Тольятти. Я уже говорил о том, что после неудачной попытки суицида в этом городе я неожиданно познакомился с красивой и пьющей Наташей — доцентом политехнического института. Наташа быстро получила квартиру, и мы стали в ней жить. Но произошла досадная «загвоздка» — Наташа «забыла» сообщить мне, что она замужем. За майором, который служил в городе Могилеве, и который нежданно-негаданно нагрянул к жене в гости. Мне «чудом» удалось спастись, и только утром я сумел тайком ретироваться к себе в общежитие. А вечером следующего дня Наташа, проводив мужа обратно, забежала в общежитие, чтобы «забрать» меня «домой». И я увидел большой «фингал» под глазом у моей леди.

Мы заскочили к Абросимовым — помните Гену и Лену, у которых я познакомился с Наташей? Так вот Гене в это время пришла с родины (из Баку) посылка с экзотическими фруктами, называемыми фейхоа. Гена надавал нам в подарок этих фруктов — зеленых снаружи и клубничных внутри, с сильным запахом йода. Я-то к ним привык еще в Тбилиси, а вот Наташа таковых даже не видела.

Мы забрали фейхоа с собой, по дороге захватили выпивку, закуску и потопали на пятый этаж обмывать отъезд мужа.

Мы постелили на матрасы чистые простыни и спешно легли «спать».

Утром, часов в семь, меня разбудили вздохи и причитания Наташи. Горел свет, Наташа стояла на коленях у кровати и плакала, почему-то разглаживая простыню руками.

Я вскочил и увидел, что простыня на том самом месте, как говорят, «в эпицентре событий», была вся в каких-то багровых пятнах с фиолетовыми каемками, пахнущими больницей.

— Это все твой муж! — вскричал я и схватил даму за горло, — ты с ним вчера переспала, вот он тебя и заразил какой-то страшной болезнью! А самое худшее, — ты успела заразить и меня! Теперь нам хана!

— Что теперь делать, что теперь делать?! — причитала несчастная женщина в отчаянии. Да и я был недалек от этого — не хватало только страшной «могилевской» болезни, которую принес «наш муж» Игорь. До меня, кажется, стал доходить тайный иужасный смысл названия этого города. С Могилевом у меня были связаны не лучшие воспоминания. Могила — одним словом!

Вопрос: Как вы думаете, что за ужасной «могилевской» болезнью успел заразить муж Наташу?

Ответ: Я снял простыню, чтобы посмотреть пятна «на просвет», и обомлел: на матрасе лежали раздавленные в блин мои любимые фрукты — фейхоа! Видимо, вечером я их второпях положил на кровать, а она, не заметив зеленых фруктов на фоне зеленого же матраса, накрыла их простыней. Ну а потом мы их размолотили в блин в наших любовных схватках!

— Наташа, а ведь бутылка с тебя! — сказал я плачущей леди загадочным тоном. Леди повернула ко мне удивленное, заплаканное, с фингалом под глазом лицо, а я поднес к ее носу раздавленные фрукты с необычным запахом и непривычным для русского уха названием.

— Ети твою мать! — только и сумела произнести моя прекрасная леди.

— Мамуне трогай! — пригрозил я ей, и послал ее, радостную, в магазин — за бутылкой.

С тех пор непривычное для русского слуха название экзотической фрукты стало для меня еще и неприличным…

СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

В середине 70-х годов прошлого века в одной из Калининградских местных газет появилась небольшая заметка.

«В окрестностях нашего города наконец-то пойман снежный человек. Йети был помещен в наш замечательный зоопарк, для чего пришлось срочно освобождать клетку в обезьяннике. Тело йети густо покрыто темной шерстью, на лице и голове также имеется избыточная растительность. Мышцы, обильно присутствующие на теле, внушительные по размерам, выдают достаточно сильный экземпляр дикого животного. Наш калининградский йети свободно передвигается по клетке на задних конечностях, иногда он быстро взбирается до потолка по ячейкам клетки и сильно трясет ее, при этом издавая нечленораздельные звуки. К сожалению, клетка оказалась ненадежной, и обладающий страшной силой йети сумел сорвать дверь и сбежать. Видимо, снова в те же места, где обитал он раньше и где, возможно, у него осталась семья…»

Вопрос: Неужели в окрестностях Калининграда действительно поймали неуловимого йети?

Ответ: Как-то я с моей Четвертой Тамарой — Ивановной (помните, которую я успел пылко полюбить за доли секунды?) поехал летом отдыхать в Светлогорск Калининградской области. Оттуда мы часто ездили в Калининград осматривать достопримечательности. Особенно любили мы посещать знаменитый зоопарк, а в нем — обезьянник.

Почему мы, люди, любим смотреть на обезьян? Да потому, что ощущаем себя значительно культурнее и красивее их! Вы заметили, что люди, которые уступают в этих качествах приматам, не очень-то любят смотреть на них. Им остается любоваться разве что крокодилами!

И вот наступил день, ставший для нас с Тамарой одним из самых веселых в наш калининградский вояж. Как обычно, мы пришли к обезьяннику. И там заметили одну небольшую клетку, которая оказалась не только свободной, но и с открытой дверью. Или она освободилась только сегодня, или просто мы ее не замечали раньше. Когда Тамара выпивала, у нее, в отличие от трезвого состояния, иногда возникали яркие, оригинальные идеи и мысли.

Так вот, идея Тамары заключалась в том, что «слабо» мне тихо раздеться и, пока никого поблизости нет, зайти в свободную клетку? И попытаться изобразить из себя гориллу, нет, шимпанзе, нет, Арон Гутана, или как там его? Гениальная мысль пришла сама собой — изобразить снежного человека, которого никто толком не видел, и поэтому не будут говорить, что, дескать, непохож!

Мы подобрали на помойке кусок ровного картона от коробки и, изводя шариковую ручку, написали жирными печатными буквами: «Снежный человек. Возраст 30–35 лет. Пойман в окрестностях Калининграда. Не дразнить — опасно!».

Мы дождались, пока поблизости не было ни души, и кусочками проволоки прикрепили эту картонку на клетку. Потом я в момент сбросил с себя одежду и «мухой» влетел в клетку, закрыв за собой дверь и закрепив ее той же проволокой.

Когда меня спрашивают, снял ли я тогда с себя трусы, то я, поражаясь неуместности вопроса, отвечаю на него вопросом же: «А видел ли когда-нибудь спрашивающий снежного человека в трусах?» Да этого даже представить себе невозможно!

Раздетый, я мало чем отличался от снежного человека нашей средней полосы.

Народ стал стекаться к клетке, и в этом немалая заслуга Тамары. Она стала разыскивать группки людей, подбегать к ним, возбужденно крича: «Вы видели? Снежного человека видели? Только сегодня появился, недавно поймали, говорят!»

Народ гримасничал, повторяя за мной мои нечленораздельные звуки. Тамаре пришла в голову удачная мысль уговорить какого-то зеваку подать мне початую четвертинку водки. Я, ревя, принял ее, неуклюже запрокинул над головой и сделал большой глоток. Подняв опять голову кверху, прополоскал себе горло и с диким бульканьем выпил водку. Народ ахнул: «Водкой горло полощет — во, сила!» Вторым глотком я прополоскал себе зубы и пустил водку тонкой струйкой в публику. Та шарахнулась в стороны.

Мне стали протягивать зажженные сигареты. Я не люблю дыма, но фокус решил все-таки показать. Оторвав от тлеющей сигареты «насусленный» кончик (мы, снежные люди, тоже брезгливые!), я быстро положил ее себе на язык и спрятал в рот. «Съел горящую сигарету!» — восхитился народ. Затем открыл рот, выпустил клубы дыма и пальцем «выстрелил» горящий окурок в толпу. Толпа восторженно завыла.

В меня стали тыкать палками, «стрелять» окурками, и, что хуже всего, я заметил людей, наставивших на меня объективы фотоаппаратов.

«Оставить свое изображение в таком виде? В городе великого Канта? Никогда!» — твердо решил я, грозным рыканьем предупредив народ, сильно рванул дверь и, сорвав проволочную петлю, вышел наружу.

Визг, вопли и мат сотрясли воздух, и толпы в момент не стало.

«Вот как надо в капстранах демонстрации разгонять!» — успел подумать я и стрелой бросился в кусты. Тамара — за мной. Через минуту аккуратно одетый джентльмен в очках, с бородкой и под ручку с красивой дамой уже удалялся подальше от обезьянника. И никто даже заподозрить не мог в нем дикого «йети».

Интереснее всего то, что четверть века спустя мне посчастливилось увидеть свою фотографию в клетке. А привез ее в Москву один мой знакомый, работавший в Калининграде на заводе электропогрузчиков. Ему удалось «щелкнуть» меня в клетке, правда, снимок получился неважным.

— Чем-то на меня похож! — осторожно спровоцировал я на откровенность удачливого фотографа.

— Скажете тоже, Нурбей Владимирович — это же зверь дикий, а вы — наш уважаемый профессор! — широко улыбаясь, разубеждал меня земляк Канта.

— И то правда! — вздохнув, согласился я.

ЗНАЛА БЫ, ДУРОЧКА, ГДЕ НЮХАТЬ-ТО НАДО!

Эта пикантная история произошла уже тогда, когда я жил у своей последней — Девятой Тамары, по отчеству Витольдовны, по кличке Грозная. Хочу напомнить вам, что Грозная Тамара не позволяла мне выпивать, даже обнюхивала меня каждый раз, когда я приходил домой.

Сижу как-то за столом, ем прекрасные закуски, а в рот не лезет! Выпить страсть как хочется! И я набираю номер телефона Мони.

— Друг у меня заболел, надо спросить, как здоровье! — поясняю я моему куратору.

— Моня, как здоровье? — спрашиваю я, услышав его жующий голос в трубке. — Что, скорая помощь? И дома никого нет? Погоди, я через полчаса — у тебя!

— Ты что, с ума сошел, какая скорая помощь? — испуганно бормочет по телефону Моня, но я уже лечу к нему.

— Томочка, с другом плохо, надо спешить! Я скоро приду, он рядом живет! — одеваясь, информирую я Тамару.

— Попробуй только нажрись там, увидишь у меня! — уже на лестнице предупредила меня грозная Тамара.

Я только рукой махнул и сел в лифт. Когда я, придя через часок обратно, звонил в дверь Тамары, я на ногах еле стоял.

— Нажрался! — с кровожадной улыбкой констатировала Тамара Грозная.

— Постыдись, филолог, — тихо ответил я ей. — Моню без лифта на горбу тащил — не полезли носилки в лифт и санитары стали уезжать. А человек умирает — с животом что-то у него. Ну, взвалил я его к себе на спину и потащил по лестнице! Устал, еле хожу, а ты: «Нажрался, нажрался!» Можешь обнюхать, если не веришь!

Тамара Витольдовна деловито приказала: «Дыхни!» — и по-овчарочьи обнюхала меня.

— Извини, погорячилась! — признала свою ошибку Витольдовна и ласково пропустила меня к себе в квартиру.

Вопрос: Как могло случиться так, что я был явно пьян, а моя грозная леди не учуяла этого?

Ответ: От «Кунцево» до «Филевского парка», как говорят в народе, «рукой подать и ногой поддать». Минут через двадцать я уже звонил Моне в дверь.

— В чем дело, ты что, с ума сошел…

— Сойдешь тут, — перебил я его, — когда ни капли выпить не дают. Что у тебя есть?

— Ты же знаешь — стальник (настойка травы стальника на спирту, 70 градусов — наш с Моней любимый, дешевый и безвредный напиток) в избытке! Сколько? — по-деловому подошел к вопросу Моня.

— Моня, дорогой, я у тебя видел стеклянную кружку Эсмарха, далеко ли она? — спешно откупоривая пузырьки, спросил я (для тех, кто не знает, кружка Эсмарха — это емкость для клизмы).

— Ты что, шизанулся, зачем тебе кружка Эсмарха? — удивился Моня, но кружку достал.

Я залил туда грамм триста настойки стальника, разбавил таким же количеством воды, попробовал прямо из кружки на вкус и, закрыв краник на клистире, ввел последний куда следует.

— Теперь себе налей, я же не алкоголик, чтобы пить один! — потребовал я.

— У меня нет второй кружки Эсмарха! — взвизгнул ошалевший Моня.

— Зачем? Зачем тебе кружка Эсмарха? Ведь у тебя нет ненормальной бабы, которая не позволяет тебе выпить. Ты — счастливый человек, у тебя сейчас вообще нет бабы! Никто не экспериментирует над тобой, никто не командует тобой, никто не изменяет тебе, никто не исчезает из дома на ночь! Пей, дорогой, как человек, — из стакана! — произнес я пылкий, но выстраданный монолог.

Мы чокнулись с Моней — он своим стаканом, я — кружкой Эсмарха; я открыл краник и поднял кружку повыше.

— О, я понял! — вдруг взволнованно прокричал Моня. — Я сделал открытие! Вот почему в песнях поют: «Поднимем кружки!» Видимо, в старину все делали так, как ты сейчас, и чтобы жидкость пошла в организм, поднимали кружки, как и ты! Но я не понимаю, зачем тебе сейчас понадобилось пить таким странным способом?

— Потому, что у тех древних мужиков, как и у меня сейчас — бабы были садистками и не позволяли выпить, а по прибытию домой — обнюхивали. А этому способу меня знакомый шофер научил из Тольятти. Ни один гаишник не мог догадаться, пока кровь на пробу наконец не взяли. Действует сильнее и запаха нет!

Я дождался, пока вся жидкость вытечет из кружки, потом вымыл ее и поставил на место.

— Ты хоть закуси, там же больше поллитры! — и Моня протянул мне здоровенный огурец.

— Не влезет! — заявил я, критически взглянув на габариты огурца.

— Извини, зарапортовался! — пробормотал Моня. — А ведь выгодно — и закусывать не надо!

Я бегом бросился в Кунцево, ведь спиртное, употребленное таким образом, действует гораздо быстрее, чем через желудок…

Вот почему даже опытная Тамара Грозная с овчарочьим нюхом и то не учуяла запаха у меня изо рта!

«Знала бы, дурочка, где нюхать-то надо было, не то сказала бы!» — мелькнула у меня крамольная мысль, но я тут же отогнал ее.

ГЕНЕРАЛ-ИЗОБРЕТАТЕЛЬ

Я уже говорил, что работал экспертом в Контрольном совете. А потом мне дали повышение — перевели в Экспертный совет при председателе Комитета по делам изобретений и открытий. Я там заведовал секцией энергетики и транспорта, так что все «вечные двигатели» были «мои».

Много забавных случаев произошло у меня там с горе-изобретателями. Но подлинным шедевром экспертизы я считаю историю, происшедшую с изобретателем-генералом. Вдруг срочно вызывают меня в Комитет провести экспертное совещание по изобретению, которое сделал генерал-лейтенант. Ему отказали, так как изобрел-то он «вечный двигатель».

Генерал, превосходный старичок, весь при параде, в боевых орденах, пришел не один, а захватил с собой инструктора ЦК КПСС со Старой площади, благо, это находилось рядом. И этот инструктор дал понять, что не позволит обижать боевого генерала, и чтобы мы «бюрократию кончали».

Положение аховое, а предлагаемое устройство — полный «финиш». Много маленьких и больших поршеньков, соединенных с колесиками, а под конец — турбинка. Заливаем ведро воды, оно в системе поршеньков, каким-то одному генералу ведомым способом, превращается в два ведра и крутит турбинку. Одно ведро возвращается назад в систему, а другое дает энергию. Несмотря на полную нелепость идеи, генерал с инструктором стоят насмерть. И тут меня осенило.

Я пошептался с генералом о чем-то в сторонке. Генерал выслушал меня очень внимательно, потом подошел к столу, закрыл свою папку, спрятал в портфель и сказал, что забирает изобретение обратно. Так как понял, что идея не годится и устройство работать не будет. Инструктор был в шоке, мои коллеги также, но в радостном.

Вопрос: Что такого я мог сказать генералу, что он решил забрать свое изобретение обратно?

Ответ: А время было, если помните, когда действовал сухой закон — водки не достать. Отзываю генерала в сторону и спрашиваю, будет ли его устройство работать, если в него залить не воду, а, например, водку. Генерал с подозрением, но твердо отвечает, что на любой, какой угодно, жидкости устройство работает.

И я решился предложить ему построить модель изобретения, работающую на водке, и держать ее дома в секрете. Залил бутылочку — получил две, да еще и энергию дармовую. И так далее, без конца. И не надо никаким экспертам показывать, знаю, мол, я их, сами мне говорили, что хотят похитить у наивного генерала его идею и тайком производить водку…

После ухода генерала с инструктором я рассказал коллегам-экспертам сказочку под названием: «Как один мужик генерала с инструктором обманул». И тут-то мы решились нарушить закон. Сухой, конечно, — выпили на радостях!

«БАЛДЕЖНОЕ» УДОБРЕНИЕ

Вот какая удивительная история произошла в нашем садоводческом товариществе.

Заходит как-то ко мне сосед по участку и просит помочь разобраться в странной ситуации на его даче. Дело в том, что как только он растопит печку в домике, так сразу в нем, как он выразился, «дурдом делается».

Прихожу к нему в домик и вижу следующую картину. Тесть соседа с тещей сидят на диване и горланят частушки, которые я даже наедине не решусь воспроизвести. Жена соседа — солидная полная женщина, увидев меня, вскакивает на стол и начинает исполнять танец живота со стриптизом. Сам сосед тоже вдруг начал почему-то чечетку отбивать — на трезвую-то голову!

И вдруг меня тоже «повело», как после двухсот граммов, но по особенному, с буйством, что ли.

Вопрос: Как, по-вашему, в чем здесь дело?

Ответ: Выбежал я во двор, дохнул свежего воздуха, и тут меня осенило. Такое же чувство буйного веселья я испытывал в детстве, когда баловался «веселящим газом» — закисью азота. Грели мы с приятелем на плитке сковороду с аммиачной селитрой — самым популярным удобрением, и нюхали выделяющийся газ. Он, в общем-то, безвредный, используется для легкого наркоза в медицине, и получают его именно тем способом, как мы и делали.

Забегаю обратно в домик, начинаю шарить по печке — ничего! Заглядываю в духовку — а там большая жестяная банка, полная белого порошка, на которой гвоздем нацарапано: «аммиачная селитра»! Видимо, после окончания сельхозработ кто-то сунул банку в духовку, как в шкаф, и забыл там. Вот соседи при каждой топке печи и балдели!

Вынул я банку из духовки и конфисковал ее — чтобы не дурили больше! Забрал ее себе — у меня тоже печка имеется, причем тоже с духовкой. Придут гости — я незаметно суну банку в духовку и растоплю печку. То-то веселья будет, да и водки уйдет меньше. Экономия!

В «МОСКВИЧЕ» СО СТАЛИНЫМ

Однажды я попал в комическую ситуацию на записи очередной телепередачи «Это вы можете!». Обсуждалась автомобильная тематика. Мое внимание привлек высокий худой старик с невероятно презрительным выражением лица, одетый в засаленную куртку и необыкновенной формы картуз. Странный старик интересовался всеми представленными автомобилями, заглядывая во все щели и пробуя машины почти что на вкус. Презрительное выражение на его лице при этом все усиливалось.

Неожиданно я оказался в одной группе с этим стариком. Разговор зашел о кузовах — двух- и четырехдверных, и я почему-то решил рассказать незнакомому старику известную в автомобильных кругах байку о том, как «Москвичи» стали четырехдверными. Вроде бы первая модель была двухдверная, и когда ее показывали Сталину, он сел рядом с водителем, а сзади разместился главный конструктор завода. Машина сделала несколько кругов по заводскому двору, потом остановилась. Сталин сидел молча и не выходил. Главный конструктор подождал немного и говорит: «Товарищ Сталин, мне выйти нужно!». А тот отвечает: «Вам нужно, вы и выходите». Но конструктор не может, нужно, чтобы его Сталин пропустил. А тот выходить не хочет. Вот после этого и стали «Москвичи» делать четырехдверными.

Рассказывая эту историю, я заметил, что вся группа как-то настороженно слушает байку, а старик смотрит на меня с явным раздражением.

Вопрос: Что могло так не понравиться странному старику в моем рассказе?

Ответ: — Молодой человек, — обратился он ко мне, когда я закончил, — знаете ли вы, кому рассказываете эту «лабуду»?

— Нет, не знаю — растерялся я.

— Так вот знайте — я и есть тот главный конструктор, который сидел позади Сталина!

Так я познакомился с профессором Борисом Михайловичем Фиттерманом, по его словам, конструктором первого «Москвича».

А Фиттерман смотрит пристально на меня и ехидно улыбается.

— А хотите ли знать, молодой человек, что я — ваш ангел-хранитель? — задал мне неожиданный вопрос Борис Михайлович.

Я аж рот раскрыл от удивления — вот и встретился, наконец, с моим ангелом-хранителем в лице этого еврейского старца.

— Мне направили вашу докторскую диссертацию из ВАК как «черному оппоненту». Знали, что я почти никому положительных отзывов не даю. А ваша работа мне понравилась. Она — смелая и ни на чью другую не похожа. Несколько преждевременная, правда, лет через пятьдесят ей бы появиться — в самый раз! Но положительный отзыв я вам дал, а сегодня и познакомился лично! А вы мне байки про то, кто сидел позади Сталина, рассказываете!

Я с благодарностью пожал протянутую Борисом Михайловичем руку, и он показался мне красивее самого Алена Делона.

ГОЛОВОЙ НАДО РАБОТАТЬ, ГОСПОДА УЧЕНЫЕ!

История эта произошла в середине 90-х годов прошлого века, когда деньги считали миллионами. Думаю, что тогдашний миллион — это долларов двести. Попросила меня жена плащ ей купить кожаный, «всего» за два миллиона рублей. Но я отказал — долгов по зарплате еще за ноябрь не вернули. А на дворе — апрель.

— Эх ты, — говорит жена, — а еще профессор, завкафедрой, маститый русский ученый! Шел бы лучше на рынок торговать, если головой не можешь заработать!

Обидно мне стало от слов жены, но тут Господь, видимо, решил помочь мне. И вот звонит телефон.

— Это говорят из «Времечка», мы тут прослышали, что вы на пруду лед головой прошибаете, мы хотим заснять вас за этим занятием!

— Я — морж, — отвечаю, — и у нас, моржей, все по-моржовому. В том числе и пробивание лунок из-под воды головой. Снимайте, если вам это интересно!

Наутро встретились мы со съемочной группой у Красного пруда в Измайлово, быстро засняли сюжет, где я из-под воды лунки во льду головой пробиваю. Лед — сантиметров десять толщиной, по нему еще люди ходят. Я тогда об него весь лоб расцарапал!

И что ж, тут же вечером показали все это в «Времечко». А наутро опять звонок, оттуда же.

— Вы выиграли приз, — говорят, — два миллиона рублей, приходите получать!

Поразился я величине этой суммы — точь-в-точь, что жена просила, и пришел получать.

Отсчитывают мне на телевидении двадцать сотенных (это по сотне тысяч рублей каждая бумажка!), все при журналистах, телекамерах. И подсказывают: «Вы бы что-нибудь в ответном слове сказали для телезрителей!»

Вопрос: Что я мог такого ответить, чтобы нашу русскую науку перед обществом выгородить?

Ответ: Я ответил: «Вот, кое-где приходится слышать, что нынче российский ученый своей собственной головой не может денег заработать! Я же считаю, что очень даже может, если постарается! Тюк об лед головой — и два миллиона, плохие деньги, что ли? Так что, головой, головой надо работать, господа ученые!»

СТРАШНО ХОЛОДНЫЕ СЪЕМКИ

Узнав, что я «морж», московский телеканал ТВЦ попросил меня поздравить москвичей с Новым 1998 годом прямо из проруби.

Сценарий был несложен: в плавках, в красной шапочке Деда Мороза и при своей натуральной седой бороде я должен был залезть в прорубь и спрятаться подо льдом. Снегурочка в купальном костюме — моя жена Тамара, тоже «моржиха», три раза ударяла по льду серебряным посохом и говорила: «Дед Мороз, вылезай, Новый год на носу!» Когда же я недовольно выбирался из проруби, ворча: «Кто меня разбудил, кто меня побеспокоил?», Снегурочка должна была сообщить мне, что пора поздравлять телезрителей с Новым 1998 годом. После чего я говорил: «Тогда чарку мне!», провозглашал поздравления и выпивал чарку. Для этого я забрал из дома свою «кровную» бутылку — 0,75 литра водки.

Но тут перед самыми съемками ударили страшные морозы — ниже 30 градусов. Однако не отменять же назначенного!

И вот мы всей съемочной группой поехали на Красный пруд в Измайловском парке, где я привык «моржеваться». Расставили аппаратуру, все приготовились, и я по команде режиссера Жени Островского полез под лед — ждать ударов посоха Снегурочки. Но… их все не было. Задыхаясь, я вынырнул на поверхность и на всякий случай громко завопил: «Кто меня разбудил, кто меня побеспокоил?» А оказалось, что, занявшись перестановкой камеры, группа обо мне просто забыла. Снегурочка, она же Тамара, «для сугреву» налила мне чарку, и я снова полез под лед. Секунд через двадцать послышались удары посоха, и я вылез. Произнес, что было положено, и выпил чарку.

— Не пойдет, не пойдет! — закричал Женя. — Вы что, Снегурочку поздравляете? Обращайтесь, пожалуйста, не к ней, а на камеру!

Третий дубль снова не удался — я перепутал слова поздравления, но чарку, разумеется, испил до дна. На четвертом дубле поначалу было все хорошо, но я поскользнулся на лестнице, грохнулся на лед и разодрал локоть. Рану залили водкой, остатки которой я допил для храбрости. На пятом дубле я уже сам не мог вылезти из воды, и на меня надели пояс с веревкой, за которую незаметно тянули вверх. Но водка кончилась, и я отказался поздравлять без чарки.

Сердобольные зрители, к этому времени скопившиеся у проруби, великодушно предложили свою бутылку. Поэтому шестой дубль прошел нормально, за исключением того, что вместо слов «С Новым Годом!» я произнес тоже три слова, но совсем других. Но «халявную» чарку все равно выпил. На седьмом дубле я заснул прямо подо льдом, и меня не разбудили удары Снегурочки посохом. Тащили меня из проруби за веревку всей съемочной группой, причем активнее всех работала Снегурочка. Последнее, что я помню: как допивал дареную бутылку прямо из горлышка.

Одеть меня так и не смогли — уложили на сиденье, покрыли моей же одеждой и привезли домой. Спал я два дня и проснулся как раз к Новому Году.

А тут передачу смонтировали. И когда мы со Снегурочкой смотрели ее и слушали свои же поздравления, никаких мук творчества на экране заметно не было. Вспомните, может, и вы видели эту передачу и слушали мои поздравления из проруби. Можно ли поверить, что я при этом выпил почти полтора литра?

Вопрос: Могла ли действительно произойти такая невероятная история?

Ответ: Да!!!

Content

Гулиа Нурбей Владимирович
Русский декамерон, или О событиях загадочных и невероятных

ОБ ЭТОЙ КНИГЕ И ЕЕ АВТОРЕ

ОТ АВТОРА

ВНЕСИСТЕМНЫЕ ЗАГАДОЧНЫЕ СЛУЧАИ

ВНУТРИУТРОБНАЯ ПАМЯТЬ

«КИРПИЧ» ПОД ШКАФОМ И УПРЯМЫЙ СПАСИТЕЛЬ ГРИГОРЯНЦ

ПСИХАНУЛ — И СТАЛ ЛЕГЧЕ!

АУРА РАДОСТИ И АУРА УНЫНИЯ

УПАВШАЯ ВЕТОЧКА

ИНАЧЕ НАМ УДАЧИ НЕ ВИДАТЬ!

ДОЙТИ ДО АДАМА!

КОЛДОВСТВО, МАГИЯ, ПОДМЕНА ЗАКОНОВ ПРИРОДЫ

КОЛДОВСТВО МОЕЙ БАБУШКИ

ОБЩЕНИЕ С ДУХАМИ

ПРЕДСКАЗАНИЯ

ЗАГАДКИ ИГРАЛЬНЫХ КОСТЕЙ

ПОДМЕНА ЗАКОНОВ ПРИРОДЫ

СНЫ

ВСТРЕЧИ С БОГАМИ

СОН В ЛЕТНЮЮ НОЧЬ

ИОСИФ — ТОЛКОВАТЕЛЬ СНОВ

РАЗГОВОР С ДУХОМ ИОСИФА

ПСЫРЦХА И ЧЕРНАЯ ГРЯЗЬ

ПРОКЛЯТЬЯ

СГОРЕВШИЙ «ВЕРТЕП»

ПРОПАВШИЙ УРОЖАЙ И УВОЛЕННЫЙ ТУГАЙ

ПОСТРАДАВШИЙ ЦЕХ

НАКАЗАННЫЙ «ЗЕК»

«ПОТЕРЯННЫЙ» ГЛАЗ

«АГЕНТ МЕЖДУНАРОДНОГО СИОНИЗМА»

ПЕРВЫЙ ЛЕТАЛЬНЫЙ ИСХОД

ПРОКЛЯТЬЕМ ЗАКЛЕЙМЕННЫЙ…

ТЕЛЕПОРТАЦИИ

НОЧНОЙ ПОЛЕТ В МОКРОЙ ШУБЕ

ЗАПЛЫВ ЧЕРЕЗ ВОЛГУ

НАУЧНАЯ ПОДОПЛЕКА ВОПРОСА

ПРИЗРАКИ И ВИДЕНИЯ

ВИЗИТ ЛУКАВОГО

ТРОФИМ

ПРИЗРАК-СПАСИТЕЛЬ

БОЛЬШАЯ ПТИЦА С КАЕМКОЙ НА ШЕЕ

НЕВЕРОЯТНЫЙ ЭКСПЕРИМЕНТ

ЧЕРНЫЙ ЧЕЛОВЕК

СЕКСУАЛЬНЫЕ ТАИНСТВЕННОСТИ

МУСЯ

МЕРИЛИН МОНРО

МАТИЛЬДА-ЛОРА

ТЕЛЕПАТИЯ

ПЕЧАЛЬНАЯ ТЕЛЕПАТИЯ

ВНУШЕНИЕ В ГЛАЗА

ВНУШЕНИЕ В ЗАТЫЛОК

ДВАДЦАТЬ ПЯТЫЙ КАДР

КОШАЧЬЯ ТЕЛЕПАТИЯ

ПЕРСТЫ И ГОЛОСА СУДЬБЫ

РАЗГОВОР В ПРЕДБАННИКЕ

ФЕНОМЕН «ТАМАРОВЕДЕНИЯ»

ОТ СУДЬБЫ НЕ УЙТИ

ТАМАРА-ПОСЛЕДНЯЯ, ОНА ЖЕ ГРОЗНАЯ

СЬЮЗИ

ПОПЫТКИ СУИЦИДА

FUNNY END

ШИНЕЛЬ

КАК РОЖДАЮТСЯ АНЕКДОТЫ

ЯПОНСКАЯ ДУЭЛЬ

ИЗНАСИЛОВАНИЕ В ПРАЧЕЧНОЙ

МХИТАРОСКОП

Фокусы-покусы

КОВАРНЫЙ Фикус

СТРАШНАЯ БОЛЕЗНЬ

СНЕЖНЫЙ ЧЕЛОВЕК

ЗНАЛА БЫ, ДУРОЧКА, ГДЕ НЮХАТЬ-ТО НАДО!

ГЕНЕРАЛ-ИЗОБРЕТАТЕЛЬ

«БАЛДЕЖНОЕ» УДОБРЕНИЕ

В «МОСКВИЧЕ» СО СТАЛИНЫМ

ГОЛОВОЙ НАДО РАБОТАТЬ, ГОСПОДА УЧЕНЫЕ!

СТРАШНО ХОЛОДНЫЕ СЪЕМКИ