Лейла Аттар

Бумажный лебедь

Leylah Attar

THE PAPER SWAN

Copyright © 2015 by Leylah Attar

Фотография на обложке:

© Maja Topcagic / Stocksy United / Legion Media.

© 2015 by Leylah Attar

© Maja Topcagic / Stocksy United / Legion Media

© Галушкина Л., перевод на русский язык, 2020

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

⁂

Часть I

Скай

Глава 1

Это был отличный день для лабутенов[1]. Даже знай я заранее, что иду на свидание со смертью, – выбрала бы именно эти туфли. Красные подошвы словно кричали убийце: «Пошел на хрен!»

Пошел на хрен, урод, за то, что выбрал меня в бестолковые жертвы!

Пошел на хрен – ведь я даже лица твоего не увижу перед смертью!

Пошел на хрен со своими кабельными стяжками, от которых у меня порезы на запястьях!

И запомни: ни одна девушка не хочет умирать накануне двадцать четвертого дня рождения, когда ее светлые волосы блестят после визита к парикмахеру, на руках – идеальный маникюр, а в мыслях – мужчина, который, быть может, «тот самый»!

Я хотела бы жить на зависть окружающим: шикарный выпускной, пышная свадьба, дом как в глянцевом журнале, пара идеальных ребятишек. Вместо этого я оказалась на коленях с мешком на голове, а в затылок мне уперлось холодное дуло. Но самое худшее – я не знала, почему это со мной происходит. Я не знала, почему должна умереть.

Впрочем, не все ли равно – случайность или коварный план? Убийства, надругательства, унижения, пытки. Понимаем ли мы причины насилия или вслепую клеим ярлычки на ящички, чтобы упорядочить хаос?

Преследовал корыстные цели.

Был психически болен.

Экстремист.

Ненавидел девиц с наращенными ногтями.

Какой мотив припишут моему убийце?

Хватит! Ты еще не умерла. Дыши, Скай. И думай.

Думай.

Суденышко качалось на волнах; тяжелый дух лежалой мешковины назойливо лез в ноздри.

– Что ты делаешь, Скай? – прозвучал в моей голове голос Эстебана.

Я сражаюсь.

Сражаюсь и не отступаю.

У меня вырвался горький смешок.

Долгие годы я не вспоминала Эстебана, а он взял и уселся на краешек сознания, словно на подоконник моей спальни.

Я вспомнила, как утром проходила онлайн-тест.

«О ком вы думаете перед сном?»

Клик.

«Этот человек вам дороже всего».

Перед сном я никогда не думала об Эстебане. Я думала о Марке Джейкобсе, Джимми Чу, Томе Форде и Майкле Корсе[2]. Ведь, в отличие от друзей детства, они всегда оставались рядом. Когда, поддавшись соблазну, я приобретала их сверкающие творения, то спокойно ложилась спать, зная, что наутро покупки никуда не исчезнут. Например, любимые мною лабутены – игривые, цвета фуксии, с атласными ремешками, или другие – золотистые, с открытыми боковинами.

Хорошо, что я надела именно золотистые, на тонкой шпильке. Я представила заголовок в завтрашних газетах: «ТУФЛИ-УБИЙЦЫ». А ниже – фото: смертоносный каблук, вонзенный в тело моего похитителя.

Так все и будет, подбодрила я себя.

Дыши, Скай, дыши.

Однако я задыхалась в проклятом мешке, задыхалась от страха и обреченности. Это действительно происходило. Здесь, со мной. Всю жизнь я не знала бед, и даже сейчас внутренний голос нашептывал, что мироздание обо мне позаботится. Я цеплялась за безрассудную надежду. Меня так любили и ценили – неужели никто не спасет?

Щелкнул взведенный курок.

– Стойте! – прохрипела я.

Горло саднило, ведь я еще недавно визжала как ненормальная, когда очнулась, связанная, словно дикий кабан, в багажнике собственной машины. Я знала, что это мой багажник, потому что в нем пахло туберозой и сандаловым деревом: пару недель назад я брызнула туда духами.

Незнакомец схватил меня на парковке – выволок из небесно-голубого автомобиля с откидным верхом и прижал лицом к капоту. Я приготовилась расстаться с сумочкой, кошельком, машиной.

Забирай и уходи.

Как бы не так. Его не интересовали ни сумочка, ни кошелек, ни ключи от машины. Ему нужна была я.

Говорят, лучше кричать не «спасите!», а «пожар!», только я не успела издать ни звука, потому что мне заткнули нос и рот тряпкой, пропитанной хлороформом. Хлороформ – хитрая штука: от него не вырубаешься сразу, как показывают в кино. Я брыкалась и отбивалась целую вечность, пока руки-ноги не онемели, и все не провалилось во тьму.

Напрасно я закричала, как только пришла в себя. Уж лучше бы открыла багажник изнутри, выломала задние фары или сделала что-нибудь еще, о чем потом с гордостью поведала бы журналистам. Но знаете что? Панику так просто не заткнуть – визжащая, беснующаяся тварь сразу вырвалась на волю.

Мой похититель пришел в ярость. Я почувствовала это, как только он остановил машину и открыл багажник. Лица я не разглядела – лишь слепящий голубой фонарь над плечом. И сразу поняла, что дела плохи. Еще бы: подонок схватил меня за волосы, выволок наружу и затолкал в рот злополучную тряпку. А затем потащил к пристани – мычащую, со связанными за спиной руками.

Едкий запах хлороформа, пусть и слабый, вызвал у меня тошноту. Я уже захлебывалась рвотой, когда похититель вытащил тряпку у меня изо рта и надел мне на голову мешок. Больше я не кричала. Он мог позволить мне задохнуться, но не стал – выходит, я нужна была ему живой. По крайней мере, пока он не совершит задуманное. Изнасилует? Сделает рабыней? Потребует выкуп? В моей голове зловещим калейдоскопом пронеслись газетные заголовки и фрагменты криминальных репортажей. Я всегда сочувствовала жертвам, однако сразу же нажимала на пульт, переворачивала страницу – и ужасы исчезали.

Но это выключить не получалось. Я могла бы убедить себя, что вижу кошмарный сон, если бы голова не горела в тех местах, откуда мерзавец выдрал волосы. Впрочем, боль меня утешала. Она означала, что я еще жива. А пока я жива – жива и надежда.

– Стойте, – просипела я, когда он поставил меня на колени. – Не знаю, чего вам нужно… Но пожалуйста, не убивайте!

Похоже, я ошиблась: он не хотел оставлять меня в живых. Он не запер меня в подвале, не завел речь о выкупе. Не сорвал с меня одежду, дабы сполна насладиться моими страданиями. Он привез меня туда, где собирался убить, и ничто не мешало ему приступить к делу.

– Пожалуйста, – взмолилась я, – можно мне увидеть небо в последний раз?

Нужно было выгадать время, поискать выход. А если мне действительно пришел конец, я не хотела умирать во тьме, захлебываясь страхом и отчаянием. Я хотела вдохнуть полной грудью, ощутить соленый ветерок и брызги прибоя. Закрыть глаза и представить, будто сейчас воскресный полдень, а я – маленькая девочка с щербинкой между передними зубами – собираю ракушки вместе с МамаЛу.

Повисла тишина. Я не знала, как выглядит похититель, не слышала его голоса; лишь чувствовала, как позади маячит мрачная фигура, словно громадная кобра, готовая ужалить. Я замерла.

Он снял мешок с моей головы, и я ощутила холодок ночного бриза. Как только глаза привыкли к свету, я разглядела на небе луну. Она была тут как тут – идеальный полумесяц из чистого серебра. На эту же луну я смотрела еще девчонкой, слушая нянины сказки.

– В день твоего рождения на небе висели тяжелые тучи, разбухшие от дождя, – говорила МамаЛу, поглаживая меня по голове. – Мы уже думали, грозы не миновать, и тут сквозь тучи пробился луч солнца. Мама держала тебя у окна и увидела, как в твоих серых глазках заплясали золотые искорки. В тот день твои глаза были точь-в-точь как небо. Поэтому мама и назвала тебя Скай[3], amorcito[4].

Я давно уже не вспоминала о матери. Я ее толком не знала: она умерла, когда я была совсем маленькой. И почему я вдруг подумала о ней? Потому что сама готовилась умереть?

У меня внутри все сжалось. Я спрашивала себя: встречу ли там, в конце тоннеля, маму? Правду ли говорили люди на ток-шоу – те, кто побывал по ту сторону, а потом вернулся обратно? И есть ли вообще «та сторона»?

Мы находились на яхте, пришвартованной у безлюдной пристани. На другом берегу залива Сан-Диего мерцали огни многоэтажек, по центральным магистралям красной змеей ползли автомобили. Я подумала об отце, которого просила не беспокоиться обо мне понапрасну и давать мне побольше свободы. Кроме меня, у него никого не было.

Сейчас он, наверное, ужинал во дворе особняка в Ла-Хойя, на отвесном берегу, откуда открывался вид на тихую бухточку. Отец в совершенстве овладел искусством пить красное вино, не замочив при этом усов. Он прихлебывал напиток нижней губой, забавно наклоняя голову. Как же я скучала по его лохматым седым усам – хоть и морщилась каждый раз, когда он меня целовал. Трижды: в левую щеку, в правую, снова в левую. И так каждый раз, спускался ли он позавтракать или отправлялся колесить по миру. Мои шкафы ломились от дизайнерской обуви, сумочек и побрякушек, но теперь я бы все отдала за три поцелуя Уоррена Седжвика.

– Отец вам заплатит сколько угодно! – сказала я. – Обещаю!

Умоляешь. Торгуешься. Слова сами вылетают изо рта, когда стоишь на пороге смерти.

Ответа я не дождалась. Сильная рука пригнула мою голову к настилу.

Убийца хорошо подготовился: поставил меня на широкое брезентовое полотно, застилавшее почти всю палубу и надежно закрепленное по углам. Я представила, как мое тело заворачивают в брезент и выбрасывают посреди океана.

Разум взбунтовался, а сердце… Сердце все понимало.

– Господи, спаси мою душу. И присмотри за папой, за МамаЛу и Эстебаном. – Я не вспоминала эту молитву уже много лет, но слова полились изо рта, будто я перебирала знакомые четки.

В тот самый миг вся моя боль, все обиды и невзгоды превратились в зыбкое марево, которое рассеялось точно дым перед теми, кто меня любил и кого любила я. Вся моя жизнь свелась к трем поцелуям и трем лицам: отца, няни и ее сына, хотя двоих я не видела с тех пор, как уехала из Мексики.

О ком вы думаете перед смертью?

Я крепко зажмурилась, ожидая щелчка – ледяного, свинцового вестника смерти.

О тех, кого вы любили больше всего.

Глава 2

Вокруг было темно. Хоть глаз выколи. В такую тьму даже верилось с трудом – настолько глубокой и неподвижной она казалась. Я как бы зависла в пустоте – частичка сознания, лишенная рук, ног и голоса. Тьма принесла бы безмятежность, не будь тупой, монотонной пульсации, которая то набегала, то отступала, накатывая волнами одна другой яростней, пока не охватила меня целиком.

Боль.

Моргнув, я поняла, что и так лежала с открытыми глазами, просто вокруг ничего не было – ни сверху, ни снизу – только боль, гудевшая в голове. Я снова моргнула, и снова. Ничего. Ни силуэта, ни тени, ни темных расплывчатых пятен. Кромешная, всепоглощающая тьма.

Я села.

Точнее, попыталась.

На самом деле я не сдвинулась с места. Казалось, мой мозг отделили от тела. Я не чувствовала ни рук, ни ног, ни языка. Слава богу, меня не покинул слух – пусть я и слышала лишь собственное сердце, стучавшее так бешено, будто рвалось из груди наружу. Каждый его сбивчивый толчок отзывался болью в голове, как если бы все мои нервные окончания сосредоточились именно в сердце – в трепещущем кровяном насосе.

Ты слышишь.

Ты можешь дышать.

Даже если зрение пропало, ты все еще жива.

Нет.

Нет!!!

Лучше умереть, чем оказаться в его власти!

Что за хрень он со мной сотворил?

И где я, черт возьми, нахожусь?

⁂

Я уже приготовилась умереть, прошептала молитву, а потом наступила тишина. Похититель легонько, почти благоговейно, погладил прядь моих волос – и наотмашь ударил меня прикладом. Мне показалось, что череп раскололся на мелкие кусочки. Высотки Сан-Диего на горизонте дрогнули, исчезая в черном тумане.

– Кто разрешил тебе болтать?! – услышала я, стукнувшись лицом о палубу.

Удар был сильным и резким, но показался мне долгим и мучительным, словно в замедленной съемке.

Прежде чем потерять сознание, я мельком увидела туфли похитителя.

Итальянские, из мягкой кожи ручной выделки.

Я неплохо разбиралась в обуви – такие туфли не так-то просто найти.

«Почему он не спустил курок?» – подумала я и отключилась.

⁂

Не знаю, как долго я пробыла без сознания. Вопрос накрепко засел у меня в голове, словно дракон у входа в пещеру, готовый окатить меня пламенем чудовищных последствий – таких, что хуже смерти.

Почему он не спустил курок?

Возможно, он хотел держать меня в плену, ослепшую и одурманенную.

А может, собирался разрезать меня на кусочки и продать.

Вдруг он уже вытащил мои внутренности, и я это почувствую, как только отойду от наркоза?

А вдруг он решил, что я мертва, и закопал меня заживо?

От таких мыслей боль превращалась в ужас – а ужас, поверьте, намного хуже, чем паника. Ужас поглощает вас целиком.

Я проваливалась в его нутро.

Я чувствовала его зловоние.

Я дышала ужасом.

Он пожирал меня живьем.

Очевидно, мне что-то вкололи, я не знала, временный у меня паралич или постоянный.

Я не знала, изнасиловал ли меня похититель. А может, избил, искалечил?

Мне не хотелось выяснять.

Я не знала, вернется ли он. И если вернется – возможно, худшее впереди?

Ужас гнался за мной по пятам, однако в лабиринтах моих мыслей еще оставалась тихая гавань, куда он не мог добраться. Я забилась в этот спасительный уголок и сосредоточилась на колыбельной МамаЛу.

Вообще-то это была не совсем колыбельная, а песня о бандитах, страхе и опасности. Когда ее пела няня – ласково и немного мечтательно, – она меня успокаивала. МамаЛу пела по-испански, но мне запомнился сюжет, а не сами слова.

С гор Сьерра-Морена

Они спускаются, Cielito lindo[5].

Черные очи.

Cielito lindo, это контрабандисты.

Я представила, что лежу в гамаке, над головой – синее небо. Эстебан легонько, исподтишка толкает меня в бок, а МамаЛу поет нам, развешивая на веревке белье. Мои самые ранние воспоминания связаны с няней и ее сыном, с нашим полуденным отдыхом в Каса Палома. Цвели лохматые живые изгороди, над красным и желтым гибискусом жужжали колибри.

Ай-яй-яй-яй,

Не плачь – подпевай.

МамаЛу пела, когда мы с Эстебаном разбивали коленки или не могли уснуть. Пела, когда радовалась и когда грустила.

Canta y no llores.

Не плачь – подпевай.

Я не смогла сдержать слезы. Я заплакала, потому что не могла петь. Потому что язык меня не слушался. Я заплакала, потому что няне, синему небу и колибри темнота была нипочем. Я плакала, думая о них, и потихоньку ужас начал отступать.

Открыв глаза, я глубоко вдохнула. Меня по-прежнему окутывала тьма, однако теперь я ощутила качку. Наверное, ко мне понемногу возвращались чувства. Я попыталась пошевелить пальцами.

Пожалуйста, окажитесь на месте.

Согнитесь.

Без толку.

Моя голова еще гудела после удара, но на фоне ритмичного «бум-бум-бум» я различила голоса. Они приближались.

– Вы часто проходите таможенный контроль в Энсенаде? – раздался женский голос.

Ответа я полностью не расслышала. Второй голос оказался низким, определенно мужским.

– …ни разу не было проблем на границе.

Голос похитителя намертво засел в моих мыслях, как и его туфли.

– Не волнуйтесь, мы просто проведем проверку… пересечете границу. – Голос женщины становился то тише, то громче. – Позвольте взглянуть… серийный номер судна совпадает с номером двигателя?

«Пересечете границу».

Энсенада.

Вот черт!

Я поняла, почему все вокруг раскачивалось. Мы плыли на судне – наверное, на той же яхте, где похититель чуть меня не убил. Мы находились у берегов Энсенады – мексиканского портового города в семидесяти милях от Сан-Диего, а женщина, скорее всего, – сотрудница таможни.

Мое сердце забилось быстрее.

Лови момент, Скай. Вот он, твой шанс спастись.

Ты должна привлечь к себе внимание!

Я крикнула во всю мощь легких, – изо рта не вырвалось ни звука. Вещество, которое мне вкололи, парализовало голосовые связки.

Шаги доносились сверху – значит, меня спрятали в каком-то отсеке под палубой.

– Вы – Дэмиэн Кабальеро? – спросила женщина.

– Дамиан, – поправил он. – Не Дэ-ми-эн, а Да-ми-ан.

– Что ж, кажется, все в порядке. Я сфотографирую номер вашего судна, и можете быть свободны.

Только не это! Мой шанс на спасение ускользал.

Я не могла ни кричать, ни брыкаться, однако сумела перекатиться с боку на бок. Затем – обратно. С левого бока на правый, с правого на левый. Я каталась все усерднее, все быстрее, не замечая, врезаюсь ли во что-то и есть ли толк от моих действий. После шестого или седьмого раза я услышала сверху скрежет, будто древесина терлась о древесину.

Ну же.

Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста!

Я вложила все силы в последний рывок, даже голова закружилась от натуги.

Раздался грохот. Внезапно посветлело.

– Что за звуки? – спросила женщина.

– Я ничего не слышал.

– Кажется, что-то упало внизу. Я проверю, не возражаете?

Ура!

– Что тут у вас? – теперь женский голос звучал четче.

Она была близко.

Очень близко.

– Тросы, цепи, рыболовные снасти…

Я различила неясные линии, идущие параллельно прямо надо мной, в нескольких дюймах от лица.

Ура, я вижу! Мои глаза в порядке!

Послышался скрип ключа в замке, и в помещение проник долгожданный, дивный свет, от которого у меня заслезились глаза.

Я заглянула в щели, откуда шел свет.

На лестнице показался мужской силуэт, за ним – еще одна фигура.

Я здесь!

Я снова начала кататься с боку на бок.

– У вас там ящик упал, – заметила сотрудница таможни.

Это я его опрокинула! Найди меня! Пожалуйста, найди!

– Точно. – Мужчина шагнул в мою сторону. – Закреплю-ка я его понадежнее.

Он прижал ногу к моему ящику, чтобы я не смогла его сдвинуть.

Через щели в крышке я отчетливо увидела женщину – правда, не полностью, только руки и торс. Она держала какие-то бумаги, на поясе висела рация.

Я здесь!

Отвлекись от своих записей – и увидишь, как блестят мои глаза!

Еще один шаг – и ты меня заметишь!

Один. Чертов. Шажочек.

– Вам помочь? – спросила женщина, когда мужчина поднял ящик, который я умудрилась повалить, и водрузил его на прежнее место.

Конечно, помочь! Помоги мне, тупая ты сука!

– Спасибо, я сам. Веревка, пара крюков и… готово! Теперь уже не упадет.

– Большие у вас ящики. Надеетесь на крупный улов?

Я услышала стук каблуков по ступенькам.

Нет! Не уходи!

Прости за «тупую суку»!

Не оставляй меня с ним!

ВЕРНИСЬ!

– Порой попадается крупная рыба, – ответил мужчина таким довольным тоном, что у меня по спине пробежал холодок.

Дверь захлопнулась, и я снова очутилась в кромешной тьме.

Глава 3

Я ползла по тоннелю из наждачной бумаги. Руки и ноги терлись о грубую шершавую поверхность.

Шкряб, шкряб, шкряб – отслаивались чешуйки кожи.

Я ободрала колени, плечи, спину. Где-то впереди светило солнце. Я знала: если продолжу ползти – выберусь на волю. Я двигалась все дальше, и вскоре уже смогла выпрямиться.

Под ногами зашуршал гравий. Каблуки вязли в мелких камешках.

Хруп, хруп, хруп.

Я шла и шла вперед. Все тело болело, но я упрямо брела к свету. И наконец добралась. Свет залил все вокруг, и я зажмурилась от ослепительной яркости. А затем, шумно выдохнув, распахнула глаза.

Ух! Ну и кошмар мне приснился! Я лежала в уютной постели; за окном ярко сияло солнце. Папа, должно быть, собирался на работу. Я нырнула под одеяло: еще немного полежу – и упорхну в гостиную, за тремя отцовскими поцелуями. Я больше никогда не буду отворачиваться.

Хрум, хрум, хрум.

Странно.

Не думала, что этот звук последует за мной в реальность.

Постельное белье было непривычно грубым и шероховатым, не то что шелковые простыни у меня дома.

Окно, которое я заметила краем глаза, оказалось маленьким и круглым. Как на корабле.

А еще у меня все болело. Тело будто раскалывалось на части. Голова налилась свинцом, язык намертво прилип к небу.

Хрум, хрум, хрум.

Звук не сулил ничего хорошего. Он доносился откуда-то сзади, предвещая недоброе, предупреждая, что скоро я снова окажусь в аду.

«Время пришло», – говорил звук.

Черт, черт, черт!

Да-ми-ан.

Мистер Выдирающий-волосы, Разбивающий-голову, Вгоняющий-в-отключку Кабальеро.

Собственной персоной.

Я крепко зажмурилась. Непокорная слеза обязательно сорвалась бы с ресниц, но мои глаза были настолько сухими, что веки превратились в наждачную бумагу. Да и тело казалось таким же шершавым, ободранным внутри и снаружи. Понятно, почему мне снился тот лабиринт. Наверное, у меня началось обезвоживание. Кто знает, сколько я пролежала без сознания и какими побочными эффектами обладал препарат, которым меня накачали.

– Вы… что со мной сделали? – Мой голос прозвучал непривычно, ломко, но я безумно ему обрадовалась.

Я снова чувствовала руки и ноги. Голова гудела, болели суставы, и все-таки я была цела.

Больше никогда не пожалуюсь на свой живот или целлюлит на бедрах!

Дамиан молчал. Он оставался позади, вне поля зрения, донимая меня этим чертовым звуком.

Хрум, хрум, хрум.

Дрожа всем телом, я еле сдерживала всхлипы.

Похититель вел неспешную игру: я была всецело в его власти и не знала, чего ждать.

Я дернулась, когда он подвинул к кровати табуретку. На ней стояла пластиковая бутылка, полная воды, и миска с чем-то вроде тушеного мяса; рядом лежал кусок хлеба, который, похоже, оторвали от буханки – к чему нож и прочие формальности? У меня в животе заурчало. Я бы с удовольствием запустила миской в лицо мучителю, однако лютый голод взял верх. Я как будто не ела уже несколько дней. Подняв голову, я тут же откинулась на подушку: от усилий и качки перед глазами все поплыло. Я снова приподнялась – уже медленнее, опираясь на локти, – и села.

Хрум, хрум, хрум.

Что за чертов звук?!

– Я бы на твоем месте не оборачивался.

Вот как. Он не хотел попадаться мне на глаза. Собирайся он меня убить, его бы это не заботило.

Я резко обернулась. Вокруг все закружилось, поплыло, и все-таки я обернулась. Наверное, я совсем спятила, но мне захотелось увидеть его лицо. Запомнить все до малейшей черточки, чтобы упечь ублюдка за решетку – если, конечно, выберусь. Если он выстрелит – пускай. По крайней мере, будет не так обидно.

«Я тебя увидела!» – и пуля в висок, все-таки лучше, чем: «Господи, за что?» – и та же пуля в висок.

Похититель никак не отреагировал на бунт, даже не шевельнулся. Он запустил пальцы в бумажный фунтик и отправил в рот горстку чего-то съестного.

Хрум, хрум, хрум.

Козырек бейсболки скрывал его глаза, однако я знала, что мучитель внимательно за мной наблюдает. Я с ужасом поняла: он не спеша обдумывал мое наказание – и точно так же, смакуя, перекатывал во рту содержимое фунтика.

Увидев мерзавца, я возненавидела его еще больше. Я представляла его совсем другим – столь же уродливым внешне, как и внутри. Я не ожидала увидеть человека настолько заурядного. Пройди он мимо, я даже не поняла бы, что едва разминулась с исчадием ада.

Дамиан оказался моложе, чем я предполагала: старше меня, но совсем не матерый, седеющий головорез, которого я себе нарисовала. Рост – вероятно, средний, телосложение – обычное, хоть и силен как черт. Я отбивалась от него на парковке, как дикая кошка: брыкалась, молотила кулаками. Каждый дюйм его тела казался прочным как сталь. Я задумалась, не обязательное ли это требование на должность похитителя – непрошибаемость?

Он подцепил ногой табуретку и придвинул ее к себе. Вместо начищенных, пошитых на заказ туфель на нем красовались потертые, неказистые мокасины яхтсмена. В комплекте шли столь же неказистые треники и футболка. Губы мужчины насмешливо изогнулись, словно он прочитал мой презрительный взгляд, и ему это даже польстило. Говнюк наслаждался моментом.

Он разломил кусок хлеба и погрузил половинку в плошку с варевом, чтобы густая подлива хорошенько впиталась, затем откусил немного и, откинувшись на спинку стула, начал медленно жевать. Я молча наблюдала. Хлеб из кислого теста. Я узнала его по запаху. Ощутила хруст корочки и терпкий вкус мякиша, тающего во рту. Над миской вился дымок. Мой желудок сжимался от предвкушения моркови, лука и нежного мяса – предназначавшихся мне. Но не теперь. Я поняла: Дамиан наказывает меня за то, что я обернулась без разрешения. Он собрался доесть все подчистую.

Самое забавное – он даже не выглядел голодным. Нехотя заталкивал в себя кусочек за кусочком, в то время как мой живот бурлил, а голова кружилась от лютого, невыносимого голода. Я невольно складывала губы в трубочку, когда мужчина обмакивал хлеб в подливу, чтобы подцепить кубики тушеных овощей. Я не отрываясь смотрела ему в рот, словно голодная собака, готовая прыгнуть, если упадет хоть крошка, – Дамиан и крошки не оставил. Он вымазал последним кусочком хлеба все до капли. Затем взял бутылку, открутил крышку и подошел ко мне.

Наконец-то.

Он наклонил бутылку, и я подставила ладони. Мои сухие потрескавшиеся губы молили о живительной влаге.

Однако Дамиан подставил под горлышко перепачканную едой руку, чтобы вода текла мне в рот сквозь его грязные пальцы. Выбор был прост: смириться с унижением или страдать от жажды дальше.

Зажмурившись, я сделала глоток. Я не смогла бы сдержаться, даже если бы захотела. Я превратилась в ненасытное, изнуренное животное. А еще я пила потому, что одна бестолковая частичка меня – та, что напевала себе под нос бестолковые колыбельные, – по-прежнему не теряла надежды. Я пила, пока поток не превратился в тоненькую струйку, пока Дамиан не отбросил бутылку в сторону. Я решила найти ее, лишь только останусь одна, и слизать последние капли с горлышка.

Я вспомнила о бутылочке воды «Bling H_20»[6], украшенной стразами от «Сваровски», к которой мы с Ником почти не притронулись на нашем последнем свидании. Мы отмечали его повышение до помощника окружного прокурора, открыли шампанское. На следующий день Ника ожидало первое дело в новой должности. Как же я теперь жалела, что не выпила ледяную воду из сверкающей бутылочки и не поехала домой вместе с ним! И зачем я пошла на парковку одна?

Пока похититель вытирал руки о штаны, у меня появилась возможность осмотреться. Мы находились в небольшой каюте с широкой кроватью. В стенах – встроенные шкафы из темного дерева: удобно для хранения вещей. Единственное окошко (маловато, не пролезть) пропускало много света, но было надежно заперто. Впрочем, даже выберись я наружу, – что делать на чертовой яхте посреди океана? Ни убежишь, ни спрячешься.

Я перевела взгляд на Дамиана. Его глаза блестели в тени, скрытые козырьком темно-синей кепки с вышитым белым вензелем «С. Д.» – эмблемой команды «Сан-Диего Падрес». Похоже, мой похититель увлекался бейсболом. А может, напялил кепку, потому что две буквы идеально его описывали?

Собачье Дерьмо.

А если он действительно фанат «Падрес» – тогда еще и «Слепой Дурачок», ведь команда так и не попала в Мировую серию. Впрочем, мой отец тоже ждал от нее свершений в начале каждого сезона.

Вперед, «Падрес»! Порвите всех!

– Выкинешь что-нибудь – руки тебе оторву. – Захватив пустую плошку, Дамиан направился к выходу.

Надо было огреть его по башке табуреткой.

Надо было сбить его с ног, чтобы плошка разбилась, а потом пырнуть осколком.

Я же лишь пролепетала:

– Пожалуйста, пусти меня в туалет.

Я не могла думать с переполненным мочевым пузырем. Я вся превратилась в голод, жажду и простейшие нужды организма. И полностью зависела от Дамиана. Мольбы и благодарности легко вылетают изо рта, когда находишься в чьей-нибудь власти. Даже если ненавидишь тирана всеми фибрами души.

Дамиан махнул: «Поднимайся!» Меня шатало, так что пришлось на него опереться. Мою одежду – кремовый топ из креп-жоржета и узкие укороченные брюки от Изабель Марант – не узнать. Какой там парижский шик – я будто всю ночь куролесила с Робом Зомби[7].

Похититель вывел меня в узкий коридор, оттуда – в небольшую ванную комнату с компактной душевой кабинкой, умывальником и унитазом. Я хотела закрыть дверь – Дамиан подставил колено.

– Я при тебе не смогу.

– Ладно. – Он вытащил меня обратно в коридор.

– Стой!

Господи, как я его ненавидела! Раньше я не знала такой жгучей ненависти.

Он ждал у двери, даже не потрудившись отвести взгляд. Хотел убедиться, что я уяснила: меня здесь ни во что не ставят, у меня нет права голоса, я не заслуживаю ни жалости, ни уважения. Как пленница, я должна выполнять любую его прихоть.

Я прошмыгнула к унитазу, радуясь, что умывальник хотя бы частично меня прикрывает, расстегнула брюки и тут только заметила ссадины на ногах. Должно быть, поцарапалась о стенки ящика. На затылке я нащупала шишку с куриное яйцо. Она зудела с тех пор, как я очнулась. Когда я села на унитаз, ноги отозвались болью. Колени пестрели синяками – еще бы, я бог знает сколько болталась в деревянном ящике. Хуже того – я с трудом смогла пописать. Когда моча наконец полилась, я почувствовала жгучую боль. Я быстро иссякла – наверное, дело в обезвоживании, – но осталась на унитазе, чтобы немного перевести дух. Подтершись, я надела брюки и уже хотела вымыть руки и тут увидела свое отражение.

– Какого черта?! – повернулась я к Дамиану. – Что ты со мной сотворил?

Он равнодушно посмотрел на меня, не удостоив ответом.

Я снова вгляделась в зеркало. Мерзавец обрезал мои длинные светлые волосы и перекрасил меня в брюнетку: обкорнал голову тупыми ножницами, полив сверху едким дешевым красителем. Клочья светлых волос местами проглядывали из-под черных, отчего я выглядела готессой в драном парике. Серые глаза, всегда привлекавшие внимание к моему лицу, казались тусклыми на фоне кошмарной прически, а бледные брови и ресницы добавляли сходства с привидением.

На носу и щеках багровели царапины. Над ушами – там, откуда Дамиан выдрал клочки волос, – запеклась кровь. Под глазами залегли глубокие синие тени, а губы, как я и думала, потрескались и воспалились.

Во мне закипели невыплаканные слезы. Еще пару дней назад я была совсем другой – готовилась пышно отмечать день рождения, купаясь в мужском внимании.

Отец, должно быть, понял, что я пропала. За все годы я не пропустила ни одной вечеринки в свою честь. Наверняка он поговорил с Ником, который видел меня последним. Я не знала, сколько времени прошло, но сердце подсказывало: отец уже бросился на поиски. Он привлечет к поискам лучших людей и не остановится, пока меня не найдет. Как только мою машину обнаружат на причале, он догадается, что меня увезли морем. Мысль утешала. Возможно, папа уже плыл за мной. Тогда все, что требовалось, – выиграть время, пока он нас не догонит.

Я ощупала шею под воротом блузки и облегченно вздохнула. Он по-прежнему висел на месте – кулон, который отец подарил матери в честь моего рождения. После ее смерти украшение досталось мне, и с тех пор я носила его, не снимая. Это был круглый медальон на простой золотой цепочке, с прозрачной стеклянной дверцей, на манер книжной обложки. За дверцей сверкали два редких драгоценных камня – александрита – и розовая жемчужина конк[8].

– Смотри. – Расстегнув цепочку, я показала похитителю кулон.

Я не надеялась купить свободу, ведь Дамиану не составило бы труда отнять украшение. Однако я могла разжечь в нем интерес к выкупу и тем самым выгадать немного времени.

– Этот медальон стоит кучу денег, – проговорила я.

Сначала мне показалось, что Дамиану плевать. Однако безразличие его покинуло. Он напрягся всем телом. Зачем-то снял бейсболку, словно узнал о чьей-нибудь гибели или увидел нечто священное. Он взялся за козырек и медленно стянул кепку с головы.

Я впервые увидела его глаза – невероятно темные, черные. Таких я раньше не встречала. Черный – особенный цвет, без оттенков и переходов. Абсолютная, непроницаемая тьма, что вбирает все другие цвета. Упадешь в такую – и она поглотит тебя целиком. Его глаза были другими: льдистыми и угольно-жаркими одновременно. Чернота колодезной воды и ночной пустыни. Беспокойная, точно буря, и застывшая, как стекло. Словно одна чернота сражалась с другой – и в то же время сливалась с ней в сплошную тьму.

Отражение кулона сверкало в его глазах. Я вспомнила, каково это – стоять между двух зеркал и смотреть на бесконечную вереницу отражений, убегающую вдаль. Что-то в его глазах, в его лице не давало мне покоя. Казалось, Дамиан зачарован, он словно впал в оцепенение.

Похоже, я наконец-то нащупала слабое место.

– У меня дома есть еще драгоценности.

Дамиан посмотрел мне в глаза и вдруг схватил за руку. Он потащил меня через кухню, вверх по лесенке – на палубу. Спотыкаясь, я едва поспевала следом.

– Видишь? – Он махнул рукой.

Яхта раскачивалась посреди неизвестности, окруженная милями темных ревущих вод.

– Океану плевать на твою стекляшку! – Он тряхнул медальоном на цепочке.

Твои цацки – песок у меня под ногами.

– Жаль, – продолжил Дамиан чуть мягче, глядя, как камни играют на солнце. – Симпатичная вещица.

Отец рассказывал, как тщательно выбирал камни для кулона. Он остановился на александритах, потому что они напоминали радугу – при разном освещении меняли цвет. Дома камни смотрелись красновато-лиловыми, а под ярким солнцем искрились зеленцой. Отблески заплясали на лице у Дамиана.

– Симпатичная вещица, – повторил он тихо, с ноткой грусти.

– Это очень редкие камни, жемчужина – тоже. Они обеспечат тебя на всю жизнь. Уедешь куда угодно. Исчезнешь. Заживешь, как хочешь. Если нужно еще, то…

– И сколько стоит твоя жизнь, Скай Седжвик?

Он знал мое имя. Ну конечно: наверняка обчистил мою сумочку. А может, давно меня выслеживал, планировал похищение?

– А моя жизнь сколько стоит? – продолжил Дамиан, рассматривая кулон. – Как эта цепочка? Или как жемчужина? Как два этих камешка – очень редких, говоришь?

Я не знала, что ответить.

– Ты когда-нибудь держала в руках чью-то жизнь? – Он вложил украшение мне в ладони. – Чувствуешь?

Спятил, подумала я. Совсем рехнулся.

– Знаешь, как просто разрушить жизнь? – Выхватив медальон, Дамиан бросил его на палубу и немного погонял носком ботинка. – Проще простого!

Глядя мне в глаза, он наступил на кулон. Стеклышко треснуло.

– Не надо! – крикнула я. – Это единственное, что напоминает мне о матери!

– Напоминало, – поправил Дамиан и надавил сильнее.

К моему ужасу, украшение раскололось.

Напоминало.

Я тоже лишь напоминала себя прошлую.

Все, что попало на эту яхту, никогда уже не останется прежним.

Дамиан поднял разбитый медальон и осмотрел.

Я испытала мимолетный триумф: оба камня и жемчужина уцелели. Наверное, я выдала свою радость – Дамиан схватил меня за шею и сдавил так сильно, что я начала задыхаться.

Наконец он ослабил хватку.

– Ты любила свою мать?

Я рухнула на колени, тяжело дыша.

– Я ее почти не знала.

Дамиан подошел к перилам и замер, держа кулон над водой. Все еще не в силах подняться, я смотрела, как ветер треплет золотую цепочку. Я знала, что случится дальше, однако не могла отвести взгляд.

– Пепел к пеплу, – произнес Дамиан и разжал пальцы.

Он как будто выбросил за борт частичку меня самой, осквернил любовь отца к матери. Мои родители – два радужных александрита – канули в пучину, а вместе с ними и я – их розовая жемчужина. Дамиан Кабальеро уничтожил мой чудесный, хрупкий мирок.

Плакать я не могла: слишком устала. Я будто ползла по туннелям из наждачной бумаги, обдирая кожу, теряя себя слой за слоем: сперва – свободу, затем – красоту, следом – гордость. Я лежала на палубе, глядя на солнце, по которому так тосковала, – и мне было на все наплевать.

Плевать на Дамиана, который поднял меня на ноги и загнал обратно в каюту. Плевать на поиски лазеек для побега. Плевать, что мучитель запер меня и завел двигатель, увозя меня все дальше от дома, отца и прошлой жизни.

Я застыла на койке, глядя в иллюминатор, где клубились облака, принимая странные, пугающие формы. В голове звенела единственная мысль: если представится шанс, я не колеблясь убью Дамиана Кабальеро.

Глава 4

Ночью Дамиан вернулся в каюту.

Мне снились пиньяты[9], торт с розовой глазурью и Эстебан.

«Только тронь ее – и даже в аду от меня не скроешься!» – однажды крикнул он.

Эстебан когда-то вызвался меня защищать. Теперь даже он не мог спасти меня от человека, что вызвался меня мучить, – от того, чье появление меня разбудило.

Силуэт Дамиана темнел на фоне ярко освещенного коридора, отбрасывая зловещую черную тень. Мне захотелось спрятаться туда, где тень до меня не доберется.

Похититель поставил на кровать поднос и придвинул себе табуретку. Я почувствовала запах еды. Дамиан принес ужин.

Потупив глаза, я села поближе к подносу. Я прекрасно помнила, как опасно показывать характер, так что решила вести себя тихо. Быть хорошей, разумной девочкой. Несмотря на голодные спазмы в животе, попыталась есть культурно, не спеша.

На тарелке лежали незатейливо обжаренные кусочки рыбы с рисом в качестве гарнира. Господи, как же вкусно пахло! Столовых приборов не было – ну и ладно. Больше всего на свете я хотела вцепиться в рыбу зубами! Зная, что Дамиан наблюдает, отщипнула маленький кусочек. Рыба оказалась сочной; жир закапал с моих пальцев, пропитывая рис.

– Стой, – остановил меня Дамиан.

Нет! Неужели опять? Пожалуйста, дай поесть!

Можно хотя бы пальцы облизать?

– Вставай! – приказал он.

Я сглотнула слюну. Подавив желание кричать и плакать, скулить и умолять, поднялась с кровати.

– Раздевайся, – продолжал голос из тени.

Я так и знала. Рано или поздно, так или иначе, все сводится к одному: возьми его в рот, оближи, оседлай, погладь.

Потому что мать меня не любила.

Потому что отец меня избивал.

Потому что учитель меня облапал.

Потому что надо мной издевались в школе.

Потому что меня бросила жена.

Потому что дети знать меня не хотят.

Вот поэтому я алкоголик.

Я часами пропадаю в казино.

Я слишком много ем.

Я помешан на сексе.

Наношу себе увечья.

Выдираю себе ресницы.

Я наркоман.

Только иногда хочется большего. Иногда бывает сложно держать все в себе, и ты жаждешь, чтобы другие ощутили твою боль, прониклись твоим гневом, – потому что раненому зверю чертовски тяжело в мире глянцевых обложек, белозубых рекламных улыбок и счастливых людей. Порою жизнь несправедлива. Поэтому – возьми его в рот, оближи, оседлай, погладь.

Впрочем, какая разница, из-за чего обезумел Дамиан? Иногда ты встречаешь чистое зло, и других объяснений нет. Расстегивая блузку, я думала о своей награде. Могло показаться, что я смущенно опустила взгляд, а на самом деле я пожирала глазами рыбу с рисом. На что только не согласишься, если на кону – твоя жизнь. Я стянула джинсы и предстала перед похитителем в черных трусиках и бюстгальтере от «Ажан Провокатер»[10]. Коллекция называлась «В плену у ночи».

– Все снимай, – велел Дамиан с нажимом, будто злясь, что я такая непонятливая.

Я расстегнула кружевной, в сеточку, бюстгальтер, выскользнула из трусиков и выпрямилась, абсолютно голая.

Скрипнула табуретка.

– Включи свет.

Рыба. Думай о рыбе, твердила себе я, шаря рукой по стене в поисках выключателя.

– Выше и правее, – подсказал Дамиан.

Дрожащим пальцем я надавила на кнопку.

– Умница. А теперь подойди ближе.

Я как будто оказалась в дурацком порнофильме.

Я шла, опустив глаза, пока не уперлась взглядом в его уродливые мокасины. Боже, как же я их ненавидела! Шнурки, кожу, подошву и каждый чертов стежок, скреплявший эти опорки воедино. Я их ненавидела, потому что у меня отняли любимые золотые лодочки на шпильке, потому что я стояла босая, голая и беззащитная, меня мучил голод, терзала боль, а еще мне предстояло трахаться за рыбу. Да пошел он со своими мокасинами, грязными играми и…

– Повернись, – сказал Дамиан.

Я ожидала увидеть в его взгляде похоть, однако он смотрел совершенно равнодушно. Меня это разозлило: обычно мужчины глазели на меня, вожделея. Моя фигура не дотягивала до модельной, но я любила каждый дюйм своего тела. Оно было моим козырем, пропуском в элитные клубы, на модные показы и красные дорожки. Мужчины старались мне угодить, женщины старались мне угодить – их привлекала я, а не громкое имя, деньги или отцовская сеть отелей. Обладая красивой фигурой, я не стыдилась ее демонстрировать. Я не спала со всеми подряд, впрочем, и лишней скромностью не страдала.

Дамиан отобрал у меня и это: не просто раздел меня, он препарировал мое тело. Он внимательно меня изучил – руки, бедра, ступни, – не всю целиком, как женщину, а по частям, как наложницу или набор отдельных конечностей. В подобном осмотре нет ничего сексуального, и меня это разозлило, ведь я стала еще беззащитнее. Я повернулась к Дамиану спиной, ощущая его взгляд и гадая, не облизать ли незаметно пальцы: вдруг на них осталась хоть крошка еды?

Я почувствовала дуновение: Дамиан наклонился ближе и теперь дышал мне в спину.

– Ты воняешь, – произнес он. – Сходи в душ.

Душ. Мыло, вода. Хоть какая-то передышка.

Дождись меня, рыбка.

Бросив тоскливый взгляд на тарелку, я вышла в коридор.

В крохотной душевой кабинке негде было развернуться, но теплая вода меня расслабила, пусть кожу и покалывало из-за царапин и ссадин. Намыливая голову, я чуть не ахнула: совсем забыла, что роскошных длинных локонов больше нет. Я едва успела смыть пену, когда дверца кабинки распахнулась и Дамиан выключил воду.

– Тут тебе не хренов спа-салон! Мы на яхте, воды в баке мало. Советую помнить об этом.

Он сунул мне в руки полотенце. Местами протертое до дыр, зато вроде чистое. Выходя из ванной, я мельком взглянула в зеркало и снова вздрогнула при виде незнакомой девушки с жалкой прической.

Моя застенчивость пропала без следа. Я вытерлась на глазах у Дамиана и огляделась в поисках одежды. Он распахнул один из шкафов и швырнул на кровать пакеты с покупками. Мои собственные: из «Кейт Спейд», «Мейсис», «Олл Сейнтс», «Сефоры», «Зары». Мне не было нужды зарабатывать на жизнь. Я выучилась на магистра изобразительных искусств и решила поработать модным консультантом – просто так, любопытства ради. Поэтому частенько ходила по магазинам, и покупки иногда лежали в машине по нескольку дней, а то и дольше.

Черт!

Мои пакеты могли оказаться у Дамиана только в том случае, если он возвращался к машине. А если так – он, должно быть, избавился от нее или спрятал. В любом случае мои планы рушились. Я так надеялась, что отец найдет меня. Теперь мой след из хлебных крошек развеялся по ветру. Разве что камеры наблюдения на парковке запечатлели похитителя. Рост, телосложение, лицо – хоть что-нибудь, способное помочь детективам. Так или иначе, отец не из тех, кто легко сдается.

И я не сдамся. Ни за что.

Я заглянула в пакеты. Дурацкая мини-юбка в пайетках. Дурацкое платье с американской проймой – ткань просвечивает, на вороте аляповатый обруч. Ужас! И когда я успела накупить столько хлама? Уж лучше постирать и снова надеть белье, в котором меня сюда притащили. «Агент Простирни и Прополоскай».

Не дождавшись, пока я выберу вещи, Дамиан затолкал пакеты обратно на полки. На кровати остались лишь черные легинсы (о да!) и белые тонюсенькие стринги (о нет!). Он извлек из шкафа убогую, затрапезного вида футболку и швырнул мне. Судя по размеру, носил ее сам.

– Сними полотенце, – сказал Дамиан.

Как я уже говорила, рано или поздно все сводится к одному. Теперь-то от меня уже не воняло.

Я зажмурилась, ожидая услышать шелест, с которым его штаны упадут на пол.

И не услышала. Вместо этого он принялся втирать мне в висок какую-то мазь. Она пахла аптекой и чертовски щипала кожу, особенно в тех местах, откуда мне выдрали волосы. Он смазал все царапины, синяки и ссадины, которые заметил во время осмотра.

Я поняла: это награда за послушание. Наверное, он ждал, что я обрадуюсь поблажкам, а потом привяжусь к нему – ведь так и работает стокгольмский синдром? Я ничего подобного не чувствовала. Найди я свои туфли на шпильке – с радостью пригвоздила бы его поганое сердце к мачте поганого суденышка.

Умри, Да-ми-ан. УМРИ!

– Дальше – сама. – Он бросил тюбик на кровать и вышел, оставив дверь открытой.

Я услышала, как полилась вода: он чистил зубы.

К черту мазь! Я метнулась к тарелке с остывшей рыбой.

Рыба не подвела. В жизни не ела ничего вкуснее! Я жевала, и по щекам катились слезы счастья.

Закрыв глаза от удовольствия, я отправляла в рот щепотки риса и смаковала его густую, крахмалистую вязкость. Мои вкусовые рецепторы бились в экстазе от обычного белого риса.

О да, боже, да! Еще!

Я облизала тарелку. Да-да. Я вылизала ее дочиста, а потом прошлась языком еще раз. Кто знает, когда мне снова дадут поесть и что мне придется ради этого вытерпеть? Затем я надела лежавшие на кровати вещи. От футболки пахло Дамианом. Я чуть не выблевала рыбу обратно. Нет, запах не был противным. Скорее невыносимо животным: запах солнца, моря и пота – настолько въедливый, что не вывести никаким порошком.

Я мельком взглянула на дверь. Дамиан еще не вышел из ванной. Тогда я бросилась к шкафам. Нашла постельное белье, полотенца, дождевики, водолазное снаряжение. Осмотрела почти все полки, как вдруг наступила на что-то твердое и округлое. Я подняла ногу: к подошве прилип орешек. По полу был рассыпан жареный арахис: похоже, орехи выкатились из фунтика, который я видела в руках у Дамиана.

Усевшись на стул, я отправила орешек в рот.

Хрум, хрум, хру…

Дамиан вернулся.

Он зачесал назад влажные волосы – видимо, принял душ; переоделся в серые спортивные штаны и белую футболку. Прищурившись, посмотрел на меня.

– У меня жуткая аллергия на арахис! – выпалила я. – И я только что съела целую горсть! Срочно вызови врача, а то умру!

Он секунду глядел на меня, а потом открыл шкафчик, до которого я не успела добраться.

Получилось, подумала я. Сейчас он достанет спутниковый телефон, или рацию, или что там еще используют для связи на кораблях.

Дамиан извлек какую-то баночку, открутил крышку и, усевшись на кровать, начал втирать в свои ступни крем.

Он сидел и мазался чертовым кремом!

– Ты меня слышишь?! Я умираю! – Я изобразила пару судорожных вздохов.

Он продолжил возиться с кремом. Сначала намазал одну ступню, затем другую, словно это было делом первостепенной важности. Затем надел носки и, закрыв баночку, проронил:

– Что ж, умирай.

Ненависть жгла меня изнутри. Подонок не хотел ни денег, ни секса. Плевать ему, жива я или мертва! Он не говорил, куда мы плывем и зачем. А сейчас он с легкостью понял, что я блефую.

– Чего тебе надо?! – крикнула я и тут же об этом пожалела.

Дамиан молнией метнулся ко мне.

Я даже пикнуть не успела, а он уже вставил кляп мне в рот, а руки привязал к изголовью кровати.

Потом выключил свет и лег рядом.

Ублюдок даже не запыхался!

Заломленные руки болели, уголки потрескавшихся губ кровоточили от кляпа. Хуже всего – я понимала, что теперь так будет всегда. Одна каюта, одна кровать. Ночь за ночью я буду делить постель с чудовищем.

Глава 5

Я проснулась привязанной к кровати. Мышцы затекли. Дамиан где-то пропадал, а когда наконец вернулся с подносом, я испытала облегчение.

Однажды на семинаре по духовному развитию я услышала, что жить нужно здесь и сейчас, не задавая себе лишних «почему?» и «зачем?». Вообще-то семинар был предлогом, чтобы встретиться с девчонками, попробовать аюрведический массаж и посплетничать за стаканчиком смузи. Тех подруг уже и след простыл – обычное дело, когда вас объединяют лишь модные тренды и клубы. Время течет, люди меняются. Расставшись с МамаЛу и Эстебаном, я стала довольно закрытым человеком. Я больше не доверяла никому, кроме отца. Разве что Ник мог бы стать исключением. Я встречалась с ним дольше, чем с предыдущими парнями, в том числе и потому, что они с отцом поладили. Мне нравилось, что мои мужчины, мои защитники сдружились.

Я с улыбкой представила, как они вдвоем избивают Дамиана. Такие проблески радости мне были приятны гораздо больше, чем моя странная реакция на похитителя. Мой мозг потихоньку начал связывать его визиты с едой, передышками в ванной комнате и освобождением от болезненных пут.

Дамиан принес мне на завтрак склизкое нечто, похожее на овсянку, зачем-то сдобренную протеиновым порошком, яичным белком или чем-то столь же гадким. Но будь там хоть сырая печень с луком, я доела бы все до последней крошки. Целую ночь пролежав со связанными руками, которые, казалось, вот-вот отвалятся, я наконец-то заслужила ложку. И яблоко. И стакан воды.

Дамиан наблюдал за мной. В его глазах мне почудился странный проблеск, однако через миг ощущение пропало. Когда я доела, он выдал мне расческу и зубную щетку, разрешил пойти в уборную. Жизнь налаживалась.

О прическе я больше не волновалась – просто старалась не смотреть в зеркало. Дамиан наблюдал за мной и у входа в ванную. Затем я последовала за ним обратно в каюту и позволила себя запереть. Я даже улыбнулась, едва он захлопнул дверь. Упала на кровать и выдохнула.

Неизвестность меня убивала. Скрепя сердце я готовилась к новой порции унижений и боли, чтобы заслужить очередную подачку. Дамиан вел себя совершенно непредсказуемо, что пугало сильнее систематических пыток. Он держал меня в постоянном напряжении: я опасалась того, что вот-вот случится, и нервничала, когда ничего не происходило.

Как же мы убьем его?

Закрыв глаза, я представила, как мы с Эстебаном сидим в моей комнате и придумываем план. Я была серьезной восьмилетней девчушкой, на четыре года младше товарища, но во всех затеях выступала с ним на равных.

⁂

Эстебан хорошенько обдумал мой вопрос, прежде чем ответить. Я любила смотреть, как он, размышляя, накручивал на палец длинные темные волосы – так что получались завитки. МамаЛу все время рвалась его подстричь, и когда добивалась цели, лицо у Эстебана становилось открытым и беззащитным.

– Необязательно убивать, – сказал он. – Мы просто его проучим.

Десятилетний Гидеон Бенедикт Сент-Джон (он произносил свою фамилию «Син-Джин»), которого мы окрестили Гидиотом, был моим кошмаром наяву. Вдвое крупнее ровесников, он любил больно, до синяков, щипать меня за ноги.

– Сделай мне бумажный зуб. – Я кисло улыбнулась, глядя в зеркало.

Растянувшись на кровати, Эстебан вертел в руках лист бумаги – размышлял, как бы сложить из него жирафа.

– Хочешь спрятать дырку между зубами?

Кивнув, я вновь уставилась на свое отражение.

– Он все равно найдет, к чему прицепиться, güerita. – Эстебан частенько называл меня «блондиночкой» по-испански. – К тому же, как мы этот зуб прикрепим?

– Ты, главное, вырежи, а я приклею скотчем. – Открыв рот, я указала, куда.

Тут распахнулась дверь, и мы с Эстебаном подпрыгнули. Вошла разгневанная МамаЛу.

– Эстебан! Ты почему не в школе?

Получив подзатыльник, он взвыл:

– Уже бегу!

МамаЛу, бывало, отвешивала сыну затрещины, когда тот ее огорчал, – несильные, будто отмахивалась от назойливой мухи. Эстебану частенько попадало, потому что он частенько бедокурил. Оставив недоделанного жирафа на подоконнике, он вылез из окна, спустился по дереву во двор и был таков. МамаЛу задвинула шторы.

– Сколько раз я говорила: не впускай его! Вот узнает сеньор Седжвик…

– Не узнает, – перебила я.

– Не в нем дело, cielito lindo. – Няня начала расчесывать мне волосы. – Вы с Эстебаном… – Она покачала головой. – Наплачусь я из-за вас.

– А сделай мне прическу, как у тебя?

Волосы у няни были темными и густыми; она заплетала их в косы, а затем собирала в узел-кренделек. Эта корзинка из кос так напоминала маленький гамак, что хотелось в нее забраться.

– Старушечья прическа, – ответила МамаЛу и все-таки заплела мне две косички по бокам головы, связав их резинкой на затылке, а основную массу светлых волос оставила свободно ниспадать на плечи.

– Красавица! – Она вынула крохотный алый цветочек из своей прически, чтобы дополнить мою.

– Гидиот сказал, что только ведьмы ходят с дырками между зубов.

– Не Гидиот, а Гидеон, – поправила МамаЛу. – Когда Бог тебя создал, Скай, он оставил щелочку между зубами, чтобы сквозь нее настоящая любовь нашла дорогу к твоему сердцу.

У няни имелись истории на все случаи жизни.

– А как тогда папа Эстебана нашел дорогу к твоему сердцу? – спросила я. – У тебя-то зубы ровные.

Отец Эстебана был отважным моряком-рыболовом. Он погиб во время шторма, когда МамаЛу ждала ребенка. Она нам все-все рассказала о его приключениях: о чародеях, русалках, морских чудищах.

– Быть может, он так и не нашел дорогу к моему сердцу, – улыбнулась няня и легонько щелкнула меня по носу. – А теперь – бегом на урок! Мисс Эдмондс уже пришла.

– А Гидиот? Он тоже здесь?

Няня оставила вопрос без ответа.

Захватив портфель, я спустилась в столовую. Ребята уже расселись за обеденным столом. Пустовало лишь одно место – рядом с Гидиотом, потому что никто не хотел с ним сидеть.

– Отлично, все в сборе, – сказала мисс Эдмондс. – Начнем?

Не успела я открыть учебник, как Гидиот под столом наступил мне на ногу. Я поморщилась.

– Все хорошо, Скай? – спросила учительница.

Я кивнула, выдавив улыбку. Ябедничать не хотелось, так что вечерок меня ждал не из легких.

Мисс Эдмондс приезжала к нам из города трижды в неделю. Наше поместье – Каса Палома – мама получила в подарок на свадьбу от своего отца. Это был шикарный особняк в испанском стиле на окраине рыбацкого городка Паса-дель-Мар. Местные отправляли детей в маленькую городскую школу, а приезжие и семьи побогаче предпочитали частное обучение, и уроки проходили у нас – в самом большом доме в округе.

Учительница рассказывала нам про эрозию почв, оползни и землетрясения, и тут Гидиот дернул меня за волосы так сильно, что красный цветочек, который вплела МамаЛу, упал на пол. Я часто заморгала, сглатывая слезы, и уставилась на диаграммы в учебнике. Как же хотелось, чтобы Гидиот провалился в тектонический разлом – прямиком в раскаленное ядро!

– Ой! – вскрикнул Гидиот, потирая коленку.

– В чем дело? – спросила мисс Эдмондс.

– Что-то меня ужалило!

Пожав плечами, учительница продолжила урок. Обычное дело: жучки водились повсюду.

– Ай! – Снова подпрыгнул Гидеон. – Там кто-то есть! Честное слово!

Мисс Эдмондс заглянула под стол.

– Кого-нибудь еще кусают?

Все помотали головами.

Мое внимание привлек буфет за спиной у мисс Эдмондс – большой, старинный, с резными дверцами. Решетчатый узор выглядел декоративным, но, как мы с Эстебаном выяснили, через отверстия можно было подсматривать за происходящим в столовой.

Я хихикнула, догадавшись, что Эстебан тайком пробрался в дом. Он терпеть не мог свою школу, поэтому частенько прятался в буфете, когда приходила мисс Эдмондс, а потом рассказывал матери о том, что якобы узнал на своих уроках.

Эстебан просунул пальцы сквозь решетку и едва заметно мне помахал. А затем из отверстия показалась соломинка – или хитрое бумажное устройство? Спустя мгновение Гидиот уже скакал вокруг стола на одной ноге, держась за лодыжку.

– Ой-ой-ой!

– Гидеон! – возмутилась мисс Эдмондс. – Ты всех отвлекаешь! Посиди-ка в коридоре до конца урока.

Когда Гидиот выходил, я заметила у него на икрах маленькие красные точки. Под столом валялись апельсиновые косточки: вот чем стрелял через соломинку Эстебан. Выглянув из укрытия, он показал мне большой палец.

⁂

Я рассмеялась, вспоминая, как из старинного буфета высунулась ладонь с оттопыренным большим пальцем. И тут в замке скрипнул ключ.

Вернулся Дамиан, на сей раз без подноса.

– Состряпаешь обед сама, – буркнул он.

Я покорно пошла следом – в помещение в форме буквы «С», служившее кухней. Интерьер был выполнен из тика и красного дерева. Часть столешницы выдвигалась на манер барной стойки, к ней придвинуты стулья. Я огляделась: раковина, холодильник, плита с двумя конфорками, микроволновая печь и шкафчики – похоже, запертые. На стойке лежали несколько картофелин, разделочная доска и здоровенный мясницкий нож.

– Почисть картошку и нарежь кубиками, – велел Дамиан.

Он позволит мне взять в руки нож? Рисковый парень.

– Хорошо. – Я бы с радостью искромсала на кусочки его самого.

Я начала мыть картошку. Голова по-прежнему болела, а ноги подкашивались, так что пришлось на мгновение ухватиться за раковину. Я прикрыла глаза, и вдруг Дамиан схватил меня за левую руку, с силой прижал ее к разделочной доске и… ХРЯСЬ!

Он отрезал мне фалангу мизинца – ноготь, кость, плоть – отсек одним ударом, будто шинкуя морковь для салата. Боль накатила мгновение спустя, когда кровь хлынула на столешницу.

Я завизжала от ужаса, глядя на кончик собственного пальца, который лежал отдельно, мертвенно-бледный, словно реквизит для Хэллоуина. Дамиан надавил на рану, чтобы остановить кровь, и я заорала еще громче. Попятилась, врезалась во что-то спиной и осела на пол.

Как я ни сопротивлялась, Дамиан не отпускал. Он держал мою ладонь на весу, чем-то ее заматывая, делал бог знает что еще, а я только и могла, что кричать, ведь каждое его действие умножало боль. Крики постепенно сменились всхлипами; я съежилась на полу и лежала клубком, пока слезы не иссякли, уступив слабым, почти беззвучным стонам.

Опомнившись, я увидела, что мучитель стоит надо мной со спутниковым телефоном.

– Ну как, записал? – крикнул Дамиан в трубку. – Хорошо! – Он прошел вдоль стойки. – Отправь Уоррену Седжвику. Скажи: это ее предсмертные крики. Пусть послушает, как я кромсаю ее на кусочки.

Он положил отрезанную фалангу в герметичный пакет и швырнул в морозильник.

– Еще передай, что я пришлю ему маленький подарок. Последний привет от дочери. А остальное разбросаю по всему побережью.

Из трубки раздался неразборчивый ответ.

– Да знаю я, не впервой! – Казалось, Дамиан занервничал. – На этот раз все вышло иначе. Я растерялся, понимаешь? Я хотел выстрелить – а она начала молиться! Молиться, черт ее дери! – Он стукнул кулаком по столешнице.

Подскочил, звякнув, нож.

– Я облажался, Рафаэль. Я хотел, чтобы день рождения дочери он встретил в морге, опознавая ее труп. Знаю. Что-нибудь придумаю. – Дамиан взъерошил волосы. – Да пусть хоть всех ищеек мира наймет – плевать! Главное – он прочувствует все сполна. Хочу, чтобы он страдал. Пусть думает, что дочь мертва. – Дамиан взглянул на меня. – Возможно, через три недели так оно и будет.

Договорив, он вытер кровь с ножа. Затем усадил меня прямо и поднес к моим губам стакан апельсинового сока.

Я пила медленно: зубы отстукивали дробь. Меня бросало то в жар, то в холод; кружилась голова. Со стойки все еще капала кровь.

– Почему ты меня не убил?

Он не собирался меня похищать. Должен был застрелить, а вместо этого взял в заложницы. Поддался мимолетной слабости. За что, интересно, он мстил отцу?

– Что случится через три недели?

Дамиан не ответил. Он вытер следы кровавой расправы, затем осмотрел мою руку. Бинты уже порозовели, рану невыносимо жгло, однако он оставил все как есть.

Я по-прежнему сидела на полу, прислонившись спиной к буфету, а мучитель взялся за недочищенную картошку.

– Как насчет картофельного салата с мясной нарезкой?

Глава 6

Что-то во мне безвозвратно сломалось, и Дамиан это почувствовал. А может, он немного стыдился того, что сотворил. Так или иначе, он перестал меня связывать, однако по-прежнему запирал на ночь дверь, а ключ держал при себе. Когда я просыпалась, дверь уже была открыта. Он оставлял мне завтрак на той самой стойке, где отрезал мой палец, и, хотя ножа я с тех пор не видела, страх глубоко укоренился в моем сердце.

Мне дозволялось свободно гулять по палубе, но я все время лежала, свернувшись клубочком на кушетке напротив кухонной зоны. Дамиан большую часть времени проводил в рубке. Два человека, вынужденные жить бок о бок днями напролет, могут многое сказать друг другу, не произнеся при этом ни слова. Дамиан напоминал мне о боли, мраке и забинтованном в два слоя пальце. А я, должно быть, напоминала ему о неудавшейся мести и таящемся внутри него чудовище. Он тоже меня избегал, за исключением совместных обедов и сна.

Я не спрашивала, как отреагировал мой отец. Не важно, на что обозлился Дамиан – он либо лгал, либо заблуждался. Уоррен Седжвик был самым добрым и щедрым человеком на свете. Благодаря своим связям в гостиничном бизнесе он строил плотины в глухих деревнях, о которых никто больше не думал, снабжал местных жителей колодцами и водяными насосами. Он выдавал кредиты неимущим, вкладывал деньги в постройку школ, доставку продуктов и медицинскую помощь. Он ратовал за справедливость, уважал своих работников и каждое – каждое! – воскресенье пек блинчики для своей дочери.

Когда мы с отцом только приехали в Сан-Диего, он поджарил блинчики в форме мордочки Микки-Мауса, посыпал их сахарной пудрой и щедро полил сиропом. Затем последовали блины в форме сердечек и другие кулинарные фантазии на тему принцесс. И даже когда я повзрослела, отец продолжал свой забавный обычай. Недавно он начал печь карикатуры на мои туфли и сумочки – бесформенные кляксы из теста – и обижался, если я их не узнавала. Вслед за моими вкусами менялись и добавки к блинчикам: бананы с «Нутеллой», свежие ягоды с тростниковым сахаром и корицей, стружка из темного шоколада с апельсиновыми цукатами.

Отец обладал немного пугающим даром заглядывать в мою голову, извлекать на свет мечты, а затем воплощать их в жизнь. Думая о лимонном мармеладе с сыром маскарпоне, я не так уж хотела блинчиков – скорее стремилась, чтобы отец прочитал мои мысли, чтобы помнил: я – рядом.

Почти все мои синяки прошли, только мизинец по-прежнему напоминал о том, что частичка меня, обернутая в целлофан, покрывалась инеем в морозильнике. Я избавилась от наращенных ногтей, отгрызая и отковыривая акрил по кусочку, пока не показались родные ногти – неровные, расслоившиеся, девять вместо десяти. Так я решила почтить их павшего собрата – отдать честь девятью пальцами.

Мне не хватало маминого кулона. Не хватало фаланги мизинца и длинных волос. Я будто рассыпалась, кусочек за кусочком. Разрушалась, как скала под натиском волн.

Я поднялась на палубу впервые с тех пор, как Дамиан выбросил мой медальон. Мы плыли на средних размеров яхте, достаточно мощной для выходов в открытое море, вместе с тем довольно неприметной. Оставив судно свободно дрейфовать, Дамиан устроился на палубе с удочкой – поймать что-нибудь к ужину.

Я подошла к перилам, спиной ощущая его пристальный взгляд. Яхта взрезала водную гладь, деля ее на два пенных потока. Мне стало интересно, насколько там глубоко и как долго я продержусь, когда вода проникнет мне в легкие. Я всерьез задумалась: не лучше ли пойти ко дну несломленной, чем мучительно терять себя, частичка за частичкой?

Прости меня, папа.

Я покосилась на Дамиана. Он замер, как зверь в засаде, – словно прекрасно понимал, что за мысли бродят в моей голове. Я узнала эту позу: весь подобрался, мышцы напряжены. Он выглядел так же перед тем, как бросился на меня с ножом.

Ублюдок. Он ни за что не позволит мне спрыгнуть. Повалит прежде, чем я сделаю шаг. Я всецело ему принадлежала – моя судьба, моя жизнь, моя смерть. Не нужно слов – все читалось во взгляде. Он приказывал отойти от края. Я подчинилась и, не в силах больше сдерживаться, зарыдала.

Я плакала совсем как в тот день, когда Гидеон Бенедикт Сент-Джон порвал мое колье, оставив на шее красный след от цепочки.

⁂

Эстебан разыскал меня; он рвался устроить Гидиоту взбучку.

– Не смей! – Я заставила его поклясться. – Ты же знаешь, что будет, если снова попадешь в переделку.

– Плевать! – Он откинул волосы со лба.

Этот жест означал, что Эстебан не шутит.

– Пожалуйста, не надо! МамаЛу отошлет тебя к дяде, и мы больше никогда не увидимся.

– МамаЛу блефует.

Эстебан с раннего детства называл свою мать «МамаЛу». Он начал лопотать нечто среднее между «мамой» и ее именем «Мария Луиза», а остальные подхватили. Теперь ее так величали все, кроме Виктора Мадеры, одного из отцовских работников. Тот называл ее полным именем, что ей явно не нравилось. Да и самого Виктора она недолюбливала.

– МамаЛу сказала: еще раз набедокуришь – отправит тебя к дядюшке.

– Ха! – фыркнул Эстебан. – Да она и дня без меня не выдержит!

Чистая правда. МамаЛу и Эстебан были неразлучны – они любили друг друга всем сердцем, хоть и постоянно ругались. А я не могла представить свою жизнь без этой парочки. Они жили во флигеле для прислуги, поодаль от особняка, но порой я слышала их перебранки даже со второго этажа – например, однажды, когда Эстебан пропадал весь день и вернулся только за полночь.

Виной был открывшийся в городке кинотеатр. Там крутили вестерн «Хороший, плохой, злой», и Эстебан посмотрел его четыре раза подряд. МамаЛу нашла на сына управу: замахнулась метлой, как только тот показался на пороге.

– Эстебандидо!

Эстебан знал: когда МамаЛу его так называет, хорошего не жди. Даже из своей комнаты я услышала, как он взвыл от боли. На следующее утро он пришел выполнять работу по дому в образе Блондинчика – персонажа, которого воплотил на экране Клинт Иствуд. Кутаясь в материнскую шаль, Эстебан постоянно щурился и не выпускал изо рта обструганную веточку.

Годом позже он посмотрел «Выход дракона» и возомнил себя Брюсом Ли.

– Что ты делаешь, Скай?

– Сражаюсь и не отступаю. – Я выпалила заученную фразу – цитату из какого-то фильма, полюбившегося Эстебану.

– Готова? На счет «пять»!

Раз, два, три, четыре, пять…

Я должна была вывернуться из удушающего захвата. Обеими руками я схватила его за предплечье и попыталась выполнить прием, которому он учил: зацепить своей ногой ногу соперника, затем резко развернуться и оттолкнуть его прочь.

Мы повалились на траву – барахтающаяся куча рук и ног. Я расхохоталась. Эстебан заключил, что мои боевые навыки оставляют желать лучшего.

– Тебе практики не хватает. И дисциплины. Как ты наваляешь Гидиоту, если даже со мной не справилась?

Мы продолжили тренировки. Эстебан каждый день становился Эстебандидо, хоть и не любил изображать плохишей.

– Это только ради дела, – сказал он. – Ради тебя, güerita. Повторяй за мной: «Кий-я-а-а!» Готова? Считаю до пяти!

Раз, два, три, четыре, пять…

– Э нет! – покачал он головой. – Где воинственный клич?

– Ки-а-а-а!

– Да нет же! Пронзительнее! Кий-я-а-а!

Когда я все же смогла уложить Эстебана на лопатки, его глаза засияли от восторга.

– Неплохо для девчонки!

Мы лежали под деревом, глядя в небо. Среди ветвей желтели гроздья нежных цветочков, напоминавшие кружево на загорелой коже.

– Завтра принесу тебе кусок торта, – пообещала я.

Эстебан кивнул и сдул челку со лба.

– Если Гидиот к тебе полезет – надери ему зад! Договорились?

Улыбнувшись, я сжала его руку.

Эстебана на мой день рождения не позвали, зато был приглашен Гидиот. А также остальные дети, что учились у мисс Эдмондс. Выступали клоуны и фокусник, приехал фургончик с мороженым, повсюду висели пиньяты. Сад пестрел от воздушных шаров. Я задула свои девять свечей, но папа не смог совладать с видеокамерой.

– Стойте! – воскликнул он. – Я не успел снять. МамаЛу, зажги свечи снова. А ты, Скай, задувай помедленнее.

Эстебан мыл окна, взобравшись на стремянку. Время от времени я глядела на него, и он улыбался в ответ. Под столом я припрятала для него кусок торта – большущий, с тремя клубничинами. Эстебан обожал клубнику, ему редко доводилось ею полакомиться.

Когда с играми и пиньятами было покончено, а розовая глазурь на припрятанном куске торта начала подтаивать, я решила улизнуть от гостей к Эстебану.

– Куда это ты собралась? – преградил мне дорогу Гидиот.

В одной руке я держала тарелку с тортом, в другой – стакан газировки.

– Дай пройти! – разозлилась я.

– Ты все это съешь одна?

– Тебе-то что?

– У Скай в зубах дырка, живот просит каши! Скай – жирная ведьма, живет без мамаши! – Гидиот толкнул меня, и торт плюхнулся на землю.

Я плеснула в лицо обидчику газировкой. Рассвирепев, он схватил меня в охапку и, словно тряпичную куклу, поднял над землей.

Тут подоспел Эстебан.

– Скай! – он запыхался и вспотел. – На счет «пять»!

Посчитав про себя до пяти, я пнула Гидиота под коленку, и тот скорчился от боли. Эстебану этого хватило, чтобы застать соперника врасплох.

– Кий-я-а-а! – его кулак врезался Гидиоту в подбородок.

Наш враг пошатнулся и наконец-то меня отпустил. Он поднес руку ко рту и выплюнул осколок зуба. Гидеон Бенедикт Сент-Джон превратился в шамкающую, беззубую старушку. А затем заорал так, что услышала вся округа.

– Если боишься – не нарывайся! – заявил Эстебан.

Наверняка он подслушал эту фразу в кино – не факт, что в хорошем переводе. Развить свою мысль ему не дали: нас нашел Виктор Мадера. Он мельком оглядел поле боя и схватил Эстебана за воротник.

– Ах ты мелкий паршивец!

Виктор потащил его к дому, а Эстебан, крутясь и извиваясь, крикнул Гидиоту:

– Только тронь ее – и даже в аду от меня не скроешься!

Он продолжал сыпать киношными цитатами. Я бы рассмеялась, но очень за него переживала.

Сбежались взрослые. Суетясь вокруг Гидиота, они топтали клубнику, припасенную для Эстебана.

Жуткая несправедливость!

Я побежала вслед за Виктором и Эстебаном, не нашла их и поплелась в свою комнату.

Оказалось, Эстебан побывал там еще до начала праздника. На кровати меня ждал подарок: мастерски сложенный бумажный жираф.

Я бережно взяла его, восхищаясь тонкостью работы. В детстве Эстебана не баловали игрушками, зато МамаЛу научила его складывать фигурки из бумаги. Денег на дорогие подарки у него не было, поэтому он создавал для меня бумажные миры, населенные чудесными животными, о которых узнавал из книг: львами, драконами, верблюдами. Однажды у Эстебана вышло похожее на кенгуру существо, только с рогом на носу. Кенгурог?

– Скай! – В комнату заглянул отец. – Расскажешь, что случилось с Гидеоном?

– Не хочу. – Я поставила угловатого жирафа на ножки.

– Это Эстебан подарил?

Я промолчала.

– Дай-ка взгляну. – Он повертел фигурку в руках, рассматривая золоченую каллиграфию на бумаге.

– Разве не прелесть? – воскликнула я.

– Прелесть. А ведь раньше этот жираф был страницей книги. Редкой книги, пропавшей из моей библиотеки. Я знаю, Эстебан – твой друг, но он выбил Гидеону зуб, а еще, выходит, украл мою книгу. Воровство – не шутки, Скай.

– Он не крал! Я дала ему книгу сама.

– Неужели? – Отец вернул жирафа мне. – Тогда скажи, какого цвета у нее обложка.

– Папа… – Я едва не плакала, вынужденная выбирать между отцом и другом. – Эстебан мог не знать, что книга редкая. Решил, что она старая и никому не нужна. И он вовсе не украл ее, а одолжил. Он просто любит дарить мне красивые фигурки.

Отец надолго погрузился в молчание.

– Ты так похожа на маму. – Он погладил медальон у меня на шее. – Она тоже веревки из меня вила.

– Расскажи, как вы с мамой познакомились.

– Опять?

– Ага.

Он рассмеялся.

– Что ж, в тот год я окончил колледж, за душой у меня не было ни пенни, но я хотел повидать мир, и однажды отправился с друзьями в Каборас. В ночь перед возвращением домой мы завалились на чью-то свадьбу. Там-то я и встретил твою маму – Адриану Нину Торрес, самую прекрасную девушку на свете. Я представился другом жениха, успешным бизнесменом. А она вызвала охранников, и меня увезли в участок за незаконное вторжение. Оказалось, жених приходился ей братом. И когда наутро она пришла забрать меня под залог, я понял: это – любовь.

– Жаль, что я не знала маму.

Мне никогда не надоедало слушать про знакомство родителей или о том, как отец завоевал симпатию маминой родни.

– Адриана любила тебя больше всего на свете, – сказал отец. – Ее я защитить не смог, но клянусь, с тобой все будет по-другому. Я почти у цели. Еще немного – и мы с тобой свободны.

Я не поняла, о чем речь. Я знала одно: отец скучает по маме и очень мною дорожит, несмотря на то что часто бывает в разъездах.

– Сеньор Седжвик! – К нам заглянул Виктор Мадера. – Вас ждут родители Гидеона Сент-Джона. Требуют наказать Эстебана.

– Папочка! – Я потянула отца за рукав. – Пожалуйста, не говори МамаЛу про… – Я кивнула в сторону бумажного жирафа. Мне не хотелось, чтобы Виктор узнал больше, чем нужно. Ему, похоже, нравилось мучить Эстебана. – Иначе МамаЛу увезет его отсюда, – добавила я.

– Пусть сейчас же вернет книгу. – Отец строго посмотрел на меня. – И чтобы больше никаких «одолжил».

Он взял меня за руку, и мы спустились к Гидиоту и его родителям. Чопорные Сент-Джоны сидели на диване, МамаЛу стояла рядом с Эстебаном.

Несмотря на ссоры, она с готовностью встала на защиту сына, однако, зная свое место, старалась держаться в рамках.

– Какое бы наказание вы ни выбрали, мистер Седжвик, я возражать не стану, – заявила она с гордо поднятой головой.

Мистер и миссис Сент-Джон выжидающе посмотрели на отца, а Гидиот насмешливо воззрился на нас с Эстебаном.

Тут у отца зазвонил телефон.

– Прошу прощения. – Бросив в трубку пару фраз, он завершил звонок. – К сожалению, у меня возникли неотложные дела. Обещаю вам, мистер и миссис Сент-Джон, что накажу виновника по всей строгости.

Не дожидаясь ответа, он проводил гостей к выходу и закрыл за ними дверь.

– Разберись с Эстебаном, Виктор. – Обратился он к помощнику.

Мадера, улыбнувшись, поглядел на МамаЛу, – та осталась холодна. Ей явно не нравилось, что именно Виктору поручили наказать ее сына.

– И еще кое-что, – добавил отец. – Передайте мисс Эдмондс, что со следующей недели в классе появится новый ученик. Я хочу, чтобы Эстебан тоже ходил на занятия.

МамаЛу раскрыла рот от удивления.

– Спасибо, сеньор Седжвик! Огромное вам спасибо!

– А вы, молодой человек, должны мне кое-что вернуть, – обратился отец к Эстебану и уже мягче добавил: – Учись хорошо, парень, и больше не влипай в неприятности.

Я поняла: папа специально так задумал, чтобы МамаЛу не выслала сына из поместья.

– Слушаюсь, сэр! – Эстебан расплылся в такой широченной улыбке, что я испугалась, как бы у него не треснули щеки.

– С днем рождения, Скай! – подмигнул мне отец.

В тот миг меня охватило счастье. Я даже не обратила внимания, как Виктор увел Эстебана, чтобы он отработал повинность.

МамаЛу осталась со мной. Мы развернули подарки, няня восторженно ахала при виде самых роскошных. Последним мы поставили на полку бумажного жирафа: МамаЛу знала, что этот подарок мне дороже остальных.

Поздно вечером няня подошла к окну и тяжело вздохнула. Тоже выглянув в сад, я увидела, как Эстебан ползает на коленях, подстригая газон… ножницами. Лужайка на заднем дворе заросла шипастыми маками и колючими сорняками. Эстебан то и дело морщился от боли. Он ободрал себе ладони и коленки и так взмок от усердия, что футболка прилипла к телу.

МамаЛу не проронила ни слова. Я видела, как ей хочется обрушить на Виктора Мадеру поток проклятий. Она расчесала мне волосы и уложила в кровать.

– Расскажи сказку, – попросила я.

Няня легла рядом, обняв меня за плечи.

Когда Эстебан подстриг лужайку, он забрался к нам в окно, чтобы тоже послушать сказку о волшебном лебеде, жившем когда-то в здешних садах. МамаЛу рассказывала эту историю впервые. Лебедь был редчайшей красоты, говорила она, и мало кому хотя бы раз посчастливилось его увидеть. Он прятался в саду, но раз в месяц, в новолуние, любил поплавать в пруду, где цветут лилии, – в том самом, возле которого растет дерево с желтыми цветами.

Эстебан улыбнулся. Он пошевелил затекшими пальцами, разминая их после долгой работы в саду. Я улыбнулась в ответ. «Casa Paloma» означало «Дом с голубями». Превратить голубя в лебедя – очень в нянином духе. Мы с Эстебаном знали, что волшебных лебедей не бывает, – нам просто нравилось слушать голос МамаЛу.

– Спой колыбельную, – попросила я, когда сказка подошла к концу.

Эстебан сел по-турецки возле кровати. МамаЛу отвернулась: все еще злилась из-за стычки с Гидиотом, но, когда сын положил голову ей на колени, возражать не стала.

De la Sierra Morena,

Cielito lindo, vienen bajando…

Эту колыбельную Эстебан слышал еще до приезда в Каса Палома, до того, как они с матерью повстречали меня – свой маленький кусочек неба, cielito lindo. Я еще крепче прижалась к няне, когда она запела о птицах, покидающих гнезда, о стрелах и ранах. Песня закончилась, однако мы не сдвинулись с места; было так тихо и уютно, что хотелось продлить этот миг навсегда.

– Пойдем, Эстебан, – наконец сказала МамаЛу. – Спокойной ночи, Скай.

– Погодите! – Я не желала спать в свой самый лучший день рождения.

Плохо, что Эстебана наказали, зато ему больше не нужно будет прятаться в шкафу. Завтра он пойдет со мной на урок.

– Погодите, я хочу прочесть молитву.

Мы втроем встали в круг, взявшись за руки, и закрыли глаза.

– Господи, спаси мою душу. И присмотри за папой, за МамаЛу и Эстебаном.

Я говорила, еле сдерживая смех, потому что Эстебан, приоткрыв глаза, заметил, что я тоже подсматриваю. А потом открыла глаза МамаЛу и отвесила нам обоим по подзатыльнику.

⁂

Эта молитва спасла мне жизнь. Или обрекла на муки?

Убедившись, что я не рискну прыгнуть за борт, Дамиан вернулся к рыбалке. Не двигаясь, он что-то высматривал на горизонте.

Стая чаек, поймав воздушный поток, устремилась к далекому берегу.

К берегу?

Я моргнула.

Впервые за долгое время я наконец-то увидела землю. Я даже разглядела деревья, крошечные домики, яркие блики на стеклах.

Что ты делаешь, Скай?

Я в волнении оглядела палубу.

Хватаю огнетушитель и вышибаю ублюдку мозги.

Я медленно подкралась к блестящему красному баллону.

Дамиан сидел ко мне спиной и не успел отреагировать. Размахнувшись, я ударила, почувствовав странное возбуждение, когда металл врезался в ненавистную челюсть. ХРЯСЬ! Голова свесилась набок, удочка со стуком упала на палубу. Вторым ударом я свалила его с шезлонга. Дамиан рухнул, прижав колени к груди и обхватив голову руками.

Получай, ублюдок! Побудь-ка в моей шкуре!

Я думала огреть его снова, а он внезапно обмяк. Руки безвольно повисли, взгляд застыл. Я несколько раз пнула мерзавца и даже огорчилась, что он больше не шевелится. Пальцы у меня дрожали, а внутри бушевало чудовище – оно рвалось бить и крушить, пока лицо мучителя не превратится в кровавое месиво. Я не хотела, чтобы он умер так быстро. Я хотела, чтобы он страдал.

И тут я вспомнила: Дамиан говорил точно так же о моем отце.

Главное – он прочувствует все сполна. Хочу, чтобы он страдал.

Я превращалась в Дамиана: думала и вела себя, как он, становясь рабой тех же низменных, темных порывов. Теперь его чудовище пожирало меня. Даже понимая, что происходит, я по-прежнему держала огнетушитель над головой и хотела лишь одного – наносить удар за ударом, без остановки. И это пугало до чертиков.

Месть порождает новую месть, сеет все больше хаоса и мрака. Месть держит нас в заточении и терзает, терзает, пока мы разжимаем ее ядовитые клешни.

Я медленно выдохнула и отбросила огнетушитель в сторону. Собравшись с мыслями, обыскала Дамиана. Где же телефон? В карманах его не оказалось. Я бросилась на поиски в рубку. Там находилась панель управления яхтой, штурманский стол, диван и телевизор на комоде из красного дерева. Я выдвинула ящики. Нашла кипу бумаг и карт, чипсы, спасательные жилеты, фонарик, жареные орешки, которые просыпались на пол. Телефона не было. Остался один ящик – запертый.

– Не это, случайно, ищешь? – Шатаясь, ввалился Дамиан; в его руке поблескивал ключ.

Черт!

Он не умер – просто вырубился, а я, суетясь, не заметила, как он пришел в себя, будто гидра, которая оживает, сколько ее ни обезглавливай. Надо было расквасить ему голову в кровавый блин.

Я бросилась наружу через другую дверь. Теперь я бегала быстрее. Обхватив руками голову, Дамиан ковылял следом. Я взобралась по лесенке на крышу рубки. Если спущу на воду резиновую шлюпку – доберусь до берега. Лодка крепилась к чему-то вроде кронштейна с помощью крюков и канатов. Я дернула один из крюков. Дамиан уже схватился за верхнюю перекладину лестницы. Я налегла на крюк.

Показалась макушка Дамиана.

Я была почти у цели. Но если даже я успею открепить лодку, надо еще снять с нее брезент. И как мне запустить мотор?

Дамиан перевалился с лестницы на крышу.

Времени не осталось. Я бросилась к краю. Берег по-прежнему маячил на горизонте. Плавала я хорошо.

Все получится.

Услышав позади тяжелые шаги, я глубоко вдохнула и прыгнула за борт.

В соленой воде мой мизинец взорвался болью. Я вынырнула, ловя ртом воздух. С яхты глядел Дамиан – темный силуэт на фоне белых облаков. Зловещая фигура шаталась.

Отлично. Я здорово его отделала.

Определившись с направлением, я поплыла к берегу. Вода оказалась холоднее, чем я думала, но океан был спокойным. С каждым вдохом по моим венам разливался адреналин. Отплыв довольно далеко, я обернулась.

Яхта не сдвинулась с места, а Дамиан пропал из виду. Возможно, решил меня отпустить. Ведь отец уже и так «прочувствовал все сполна». В общем, за мной никто не гнался.

Я поплыла дальше. Раз, два, три, вдох. Раз, два, три, вдох. Прошла, наверное, целая вечность, когда я остановилась и посмотрела вдаль. Берег не приблизился ни на дюйм. В море расстояния обманчивы: короткий с виду путь может растянуться на долгие часы. Избавившись от легинсов, я продолжила грести и дышать, грести и дышать. Когда боль в пальце поутихла, я ощутила, как цепенеют руки и ноги, и решила перевести дух.

Яхта по-прежнему виднелась неподалеку; Дамиан рыбачил.

Что за черт?! Почему он не лежал при смерти? Почему не убрался подобру-поздорову? Отец его в порошок сотрет!

Я проплыла еще немного и вдруг застыла на месте. Под водой, буквально в паре футов от меня, скользнуло что-то большое. У самой поверхности мелькнул плавник. Потом исчез, однако я почувствовала, как темное нечто нарезает круги совсем рядом.

Черт!

Понятно, почему Дамиан не стал меня преследовать. Здесь водились акулы, а я прыгнула за борт с кровавой повязкой на пальце.

Можно сказать, сама себя устранила.

Да, еще недавно я думала утопиться – только я совсем, ни капельки, не хотела умирать вот так: разорванной на части зубастым морским чудищем.

– Дамиан! – я замахала руками. – Дамиан!

Не знаю, почему я позвала его на помощь. Наверное, сработал инстинкт – в опасной ситуации тянуться к другим людям. Возможно, какая-то частичка меня надеялась, что у Дамиана проснется человечность.

По ногам чиркнуло что-то твердое и холодное. Лучше бы я молча замерла, но я не знала, как еще привлечь внимание Дамиана. Я сорвала с руки размокшую повязку и отбросила подальше.

– Дамиан! Помоги! – снова крикнула я.

Он поднял голову и всмотрелся вдаль. Потом ушел в рубку и появился оттуда с биноклем. Я неистово замахала руками. Чертова тварь кружила уже не таясь, вот-вот готовая напасть.

Дамиан понаблюдал еще немного, отложил бинокль и, усевшись в шезлонг, открыл ящик со снастями.

Ура! Сейчас он достанет оружие. Снайперскую винтовку? Гарпун?

Я не смогла разглядеть, что он извлек. Закинув ноги на перила, он принялся что-то жевать.

Я хлебнула морской воды и закашлялась.

Да он же уплетал арахис – словно пришел с попкорном на дневной сеанс!

Я забарахталась в воде. С чего я только взяла, что ублюдок поплывет мне на помощь? Да, он меня не убил и не дал утопиться, однако явно не возражал, чтобы моя жизнь оборвалась, как у типичной блондинки из ужастика про акул.

Вода вокруг забурлила и вспенилась. Что-то темное взрезало поверхность, и я завизжала. Чудище исчезло, затем показалось снова. Меня должны были пронзить острые зубы, но я увидела лишь вытянутый нос-клюв. На меня смотрел, будто улыбаясь, дельфин. Сердце бешено колотилось. Дельфин легонько ткнулся мне в плечо, словно говоря: «Не раскисай!»

Я с громким бульканьем выдохнула. Похоже, я спугнула незваного гостя, и он отплыл подальше. Его спинной плавник стоял торчком, а грудные были длинными и заостренными.

Не акула, Скай. Дельфин.

Судя по размеру – любопытный детеныш.

Он еще немного порезвился, сверкая розовым брюшком, затем уплыл. Вдали я различила силуэт покрупнее – видимо, маму малыша. Дельфины что-то друг другу просвистели, и детеныш вернулся. Какое-то время он скользил рядом, словно повторяя мои движения: то погружался, то выныривал. Потом трижды чирикнул по-дельфиньи – и рванул вслед за матерью.

Я глядела, как они уплывают. На яхте блеснули стекла бинокля: Дамиан тоже наблюдал. Он хорошо знал море и, конечно, мог отличить дельфиний плавник от акульего, однако предпочел не вмешиваться.

Я плыла на спине – уставшая, напуганная до чертиков, но вместе с тем окрыленная. Я чувствовала себя на волоске от гибели – и в то же время удивительно живой. Послышался рев мотора: Дамиан отправился следом. Он заглушил двигатель в нескольких футах от меня. Я с тоской поглядела на далекий берег. Глупо было надеяться. Дамиан знал, что мне не доплыть, и спокойно ждал, пока я выбьюсь из сил. Дождался. Я больше не могла ни плыть, ни держаться на воде.

В следующий раз надо лучше продумывать план.

Я вскарабкалась по лесенке на корму яхты и рухнула без сил.

Дамиан продолжил рыбачить.

Глава 7

Когда я очнулась на палубе, в небе уже появились звезды. Дамиан накрыл меня пледом. Июнь сейчас или еще май? Я потеряла счет времени. Знала только, что мы плывем на юг вдоль Тихоокеанского побережья Нижней Калифорнии.

Я родилась в Мексике, в Каса Палома, прожила там девять лет и с тех пор ни разу не возвращалась. Интересно, подумала я, далеко ли мы сейчас от городка Паса-дель-Мар? Живет ли там по-прежнему МамаЛу? Может, она уже вышла на пенсию и купила белый дом с красной черепичной крышей – вроде тех, которыми любовалась по дороге на рынок? А Эстебан – поставил ли он кованую ограду и помог ли матери посадить цветы в саду? Домик, должно быть, у них небольшой: няня не мечтала о недостижимом и беспокоилась, когда так делал Эстебан. Еще в детстве он хотел многого добиться, и ничто не смогло бы встать у него на пути. Узнай он, что меня похитили, нашел бы меня и спас, а что сделал бы с Дамианом – страшно представить.

Возможно, Эстебан уже знал. Увидел сюжет в новостях и поверил, как и отец, что я мертва. Так или иначе, Эстебан не успокоится, пока не разыщет моего мучителя. Мой герой, мой защитник, бесстрашно сокрушивший Гидиота. Я представила, как Эстебан в костюме пирата, с бутафорской повязкой на глазу ведет корабль из Паса-дель-Мар, бороздит моря ради меня.

Я улыбнулась: порой мой разум порождал сценарии, настолько нелепые и далекие от реальности, что оставалось лишь дивиться силе воображения. Даже находясь далеко, Эстебан отгонял от меня грустные мысли и плохих парней.

Послышался скрип: Дамиан разложил второй шезлонг, установил его напротив своего, а между ними – маленький столик.

– Ешь. – Он указал мне на тарелку, сам взял другую.

Свободной рукой он прижимал к подбородку мешочек со льдом.

Я осторожно приблизилась, не зная, чего ждать. Еды? Наказания? Расплаты? Дамиан молчал. Он, видимо, устал не меньше моего. Я вдруг вспомнила, что стою без штанов, и поплотнее закуталась в плед.

Поужинали, как обычно, рыбой с рисом. Может, рыба и отличалась, но рис остался неизменным. Я сочла его сносным – блюдо он не портил и вполне справлялся со своей задачей. Простой, бесхитростный рис.

Мы ели в тишине; на небо взошла половинка луны. Месяц был ярким и оранжеватым, будто лимонная долька в сахарной пудре. Здесь, вдали от городских огней, звезды сверкали яркими бриллиантами. Под водой мелькали сполохи: косяки рыб вычерчивали светящиеся дорожки. Спасаясь от крупных, темных силуэтов, рыбки кружили у яхты, точно дервиши.

Это представление – свет, блеск, музыка ночи – увлекло меня сильнее, чем дорогие показы мод. Океан разливался вокруг милями полуночного бархата, качая яхту, словно пушинку – ничтожную перед его величием.

Я подумала о том, сколько ночей провела в хорошо отапливаемых клубах и ресторанах под искусственными лампами, пила искусственные коктейли со своими искусственными друзьями. Фальшивые проблемы. Фальшивые эмоции.

Как же много я пропустила настоящих, блистательных ночей, таких как эта, когда вселенная кружится в танце прямо перед тобой – крошечной ноткой ее симфонии.

– Скай, – нарушил тишину Дамиан, и тут я заплакала.

Я как будто пережила великое очищение. Все хорошее и плохое, горести и радости вырвались наружу.

Я ненавидела себя за то, что дала слабину. За то, что прижалась к мучителю, когда он поднял меня с шезлонга. За то, что позволила отнести меня в душ, вытереть, одеть, уложить в постель. А хуже всего – я хотела, чтобы он остался, обнимал меня, гладил по голове. Наверное, так и выглядит стокгольмский синдром? Я не верила, что все это происходит со мной.

Глава 8

Наутро я проснулась от громкого плеска, как будто море вдруг оказалось под обстрелом. На яхту напали – возможно, нас настигла полиция? Я бросилась наверх, ожидая увидеть множество катеров и отца, кричащего в рупор: «Всем выйти на палубу! Руки за голову!»

Сейчас отец меня увидит. Увидит, что я жива. И поцелует меня трижды – нет, не меньше двенадцати раз.

Папа! Слава богу, ты здесь! Я жила тут одна с этим Дамианом, и он отрезал мне палец! Когда меня окружили акулы, он бросил меня на съедение, правда, оказалось, что это всего лишь дельфины. А потом я увидела настоящую ночь, и я что-то почувствовала, у меня в голове помутилось, и…

Не было ни катеров, ни рупора, ни отца.

Мы стояли на якоре под сенью отвесной скалы. Десятки пеликанов камнем падали в волны и выныривали с сардинами в клювах. Временами сразу несколько птиц взрезали воду с таким громким всплеском, будто рвались боевые снаряды.

Дамиан плавал по другую сторону от яхты. Он греб длинными, мощными взмахами, словно не замечая творившейся вокруг кутерьмы. Его тело было идеально сложено для пловца: сильные ноги, широкие плечи, узкие бедра. Размеренно дыша, он поворачивал корпус влево и вправо, выбрасывая вперед то одну, то другую руку. Он плыл тихо и умело, держа подбородок у самой воды. Я вслушивалась в каждый его вдох, и все прочее как будто исчезло: смолкли птичьи крики, остался только влажный шелест его дыхания. Ритмичный, уверенный звук – мощный, завораживающий и такой… дурманяще мужской.

В моей голове словно щелкнул переключатель. Я посмотрела на себя со стороны и осознала, с какой легкостью раньше осуждала других, поливала грязью и клеймила то, о чем не имела ни малейшего понятия.

Ужас, да как она может фантазировать о парне, который ее похитил? ОН ЖЕ ПАЛЕЦ ЕЙ ОТРЕЗАЛ!

Или:

Она сама виновата: зачем садиться в машину к незнакомцу?

Или:

Почему она так долго его терпела, если он мучил ее днями напролет?

Или:

Он – чудовище! Застрелил своих родных!

Есть вещи, которых мы делать не должны, однако внутри у нас таится зернышко необъяснимого, дающее мрачные побеги, не находящие оправдания. Я понимала: нельзя романтизировать похитителя – и ничего не могла поделать с этим чувством, нездоровым и мерзким. Я испугалась не на шутку, увидев отблеск ужасных вещей, на которые способна; ведь наша психика невероятно хрупка: нежный желток, заключенный в ломкую скорлупу. Одна-единственная трещинка – и содержимое проливается: сосед совершает самоубийство, племена истребляют друг друга, целые страны закрывают глаза на беспредел. И это начинается в наших головах, потому что здесь зарождается все на свете.

Я бросилась обратно в каюту и захлопнула дверь. Мне надо было отгородиться… от самой себя. Подумать о настольном футболе, «Пакмене» и пицце, о вечерах, проведенных с Ником – приятным, нормальным мужчиной, которого можно – и нужно – романтизировать.

– Завтрак.

Конечно, в дверь никто не постучал. Дамиан плевал на правила приличий.

Мы впервые оказались лицом к лицу после моей дурацкой истерики с объятиями. Тогда, уложив меня спать, в каюту он больше не вернулся.

Дамиан смотрел на меня как всегда – пристально и невозмутимо. Он пах полынью и мятой: должно быть принял душ. Уж лучше б вонял пеликанами и рыбой!

– Вечером мы прибудем в Байя-Тортугас, – сообщил он за завтраком. – Нужно заправиться и пополнить бак с водой.

Я понятия не имела, где находится Байя-Тортугас, но возможность заправиться означала, что это порт или яхтенный причал – а значит, там будут люди.

Дамиан меня предупреждал: только без глупостей.

Я кивнула и доела завтрак.

Посмотрим.

Мне захотелось сбежать еще сильнее.

⁂

Когда показался гористый берег Байя-Тортугас, уже стемнело. Я подозревала, что это неспроста. Дамиан выбрал позднее время, чтобы привлечь как можно меньше внимания. Яхта вошла в гавань, и мое сердце забилось быстрее. У меня будет несколько часов; нужно хвататься за любую возможность.

Я подошла к зеркалу и вздохнула. Волосы спутались и слиплись, а очередная футболка Дамиана висела на мне мешком. Скользнув в душевую кабинку, я вымыла голову. Люди вряд ли бросятся помогать похожей на мальчишку беглянке с жирными волосами. Порывшись в пакетах с покупками, я надела облегающий топ и шорты из рваной джинсы: ножки и декольте всегда привлекали внимание. Затем отыскала косметичку, немного подвела глаза и накрасила губы блеском.

Когда я закончила, судно уже стояло на якоре. Мы не подошли вплотную к причалу, как я надеялась; в иллюминаторе виднелись только две другие яхты. Дамиан выбрал самое пустынное место для остановки.

Я немного приободрилась, увидев пару рыбацких лодок, плывущих навстречу. Если бы не керосиновые фонари на мачтах, я бы не заметила эти маленькие, выдолбленные из дерева каноэ. Моего знания испанского хватило, чтобы понять: Дамиан обсуждал с торговцами тарифы на топливо и воду. Я думала выбежать наверх и позвать на помощь, однако было темно, и он успел бы заткнуть мне рот, прежде чем меня увидят.

Я все еще смотрела в иллюминатор, и тут вошел Дамиан. Взглянув на меня, он замер. На целый триумфальный миг он перестал владеть собой. Его взгляд скользнул вдоль моих длинных, обтянутых шортами ног и задержался на груди, выпиравшей под соблазнительной кофточкой. Ха! Все-таки у него имелись слабости. Я не успела скрыть самодовольную улыбку, и Дамиан прищурился.

Черт.

Я попятилась, а он пошел навстречу, пока не прижал к стене.

Я не ожидала такого напора. От пристального взгляда у меня внутри все сжалось. Половина лица у Дамиана была перекошена и покрыта синяками. Одной рукой он схватил оба моих запястья и задрал мои руки над головой. И хотя мы почти не касались друг друга, от него повеяло жаром, который передался и мне. Дамиан скользнул пальцем в глубокий V-образный вырез моей кофточки и погладил ложбинку между грудями – легонько, едва ощутимо.

Моя грудь вздымалась и опадала.

– Скай…

Я сглотнула комок в горле.

– Не играй со скорпионом, если боишься жала. – Он резко рванул на мне кофточку.

Круглые стеклянные пуговки рассыпались по полу, словно глаза, удивленные внезапной наготой.

– Скорпионы быстры и ядовиты, – осклабился Дамиан.

Оторвав полоску ткани, он связал мне запястья. А за остатки блузки, как за поводок, втащил на кровать.

– Ты целыми днями меня провоцировала. Что ж, ты своего добилась. И что теперь?

Он наклонился, и я откинулась на матрас, стараясь отползти подальше.

– А, так ты хочешь, чтобы я сделал все сам? Чтобы ты, похотливая сучка, получила желаемое, а потом убедила себя, что я тебя заставил?

Он медленно придвинулся, и мы оказались лицом к лицу.

Я балансировала на краю преисподней. Снаружи слышались голоса: рабочие заправляли баки. Услышат ли они мой крик?

– Хочешь, позову их сюда? – Дамиан привязал меня за руки к столбикам кровати. – Думаешь, с ними будет безопаснее?

Он оторвал еще один лоскут от моей кофточки. Я могла бы завизжать или крикнуть: «Помогите!» – но не стала, и Дамиан заткнул мне тряпкой рот.

Он отполз немного ниже и его пальцы, скользнув по моей шее, спустились к застежке бюстгальтера, располагавшейся спереди. Я затаила дыхание. Пальцы направились ниже, вдоль живота – к поясу шортиков. Дамиан немного поиграл с язычком молнии, упиваясь тем, как мое сердце то замирает, то несется вскачь.

– Какие мы пугливые, – проворковал он.

Затем сильнее раздвинул мне ноги и навалился сверху. Я залилась краской, ощутив его каменную твердость.

– В следующий раз подумай перед тем, как меня дразнить.

По-прежнему одетый, Дамиан надавил на меня всем своим весом, словно демонстрируя, насколько он крупнее и тяжелее. Затем он встал и развел мои ноги еще шире, привязав их к столбикам кровати. Обошел вокруг, проверяя надежность узлов. Дрожа, я крепко зажмурилась. Я была полностью в его власти.

– Может, теперь ты станешь паинькой.

Сердце бешено стучало.

Я ждала, что Дамиан на меня набросится, однако он надел бейсболку, выключил свет и вышел, заперев дверь. Я слышала, как он что-то обсуждал с моряками, а затем, судя по треску мотора, одна из лодок уплыла.

Интересно, подумала я, взял ли он с собой трофей из морозильника, чтобы отправить его почтой?

Уоррену Седжвику. Доставить лично в руки.

Мне бы обрадоваться передышке, но я ощущала лишь тревогу, не зная, чего ожидать. Мой разум нырял в червоточины вероятностей, и самой худшей, самой постыдной была та, где Дамиан возвращался к задуманному, а я не возражала.

⁂

Заправка еще шла полным ходом, когда Дамиан приплыл обратно. И не один. Я услышала цоканье каблучков: он привез с собой подружку.

Шаги раздались за дверью, и я замерла. Пот лился с меня ручьями, мизинец снова болел. Я вздрогнула от громкого стука. Думала, дверь распахнется, однако она осталась закрытой. Послышался сдавленный стон, и стук возобновился.

На мгновение я подумала, что Дамиан приволок еще одну жертву, что она борется с ним, пытаясь сбежать. Вскоре стук превратился в ритмичные толчки, а в звуках, которые издавала женщина, смешались боль и наслаждение.

Дамиан трахал ее у двери. Быстро и жестко. Ублюдок хотел, чтобы я уяснила: он предпочел ее мне, чтобы выплеснуть желание, которое я в нем разожгла. Он предпочел заплатить портовой шлюхе, лишь бы не поддаваться влечению ко мне. Он считал меня ничтожеством, безликим орудием мести. Пока я представляла, как он меня насилует, – он меня наказывал. Жестокая, продуманная пытка. Он заронил эту мысль мне в голову, а мой мозг продолжил начатое. Я позволила себя унизить, отыметь самыми грязными способами – сама, в своих собственных фантазиях.

То, что я испытала, мне совсем не понравилось. Мне бы радоваться, что он меня не тронул, – а я почувствовала себя униженной. Растоптанной. Отвергнутой. От звуков за дверью мне должно было стать противно, но я ощущала лишь досаду и смущение.

Женщина отрывисто вскрикнула и замолчала, тяжело дыша. Впрочем, тишина не продлилась долго. Толчки возобновились. Я слушала ее умоляющие стоны и не знала, просит она продолжать или прекратить.

Они переместились дальше. На что-то с грохотом налетели. Я зажмурилась, надеясь отгородить себя от стонов и вздохов, доносившихся с кухни. Глупо, конечно, закрывать глаза, чтобы отделаться от звуков. Стало только хуже. Теперь я представляла, как женщина стоит, прогнувшись и опираясь на спинку стула, а Дамиан входит в нее сзади со звериной яростью – потому что именно так звучал их секс: дико, первобытно, неистово.

Это продолжалось целую вечность. Не мужчина, а ненасытное животное! Он кончил, коротко и хрипло выдохнув. Я тоже выдохнула, осознав, что все время была напряжена, словно находилась на кухне вместе с ним.

Женщина что-то сказала – тихо, я не расслышала. Мне показалось, что Дамиан засмеялся. Я отвергла эту мысль: не могла представить его смеющимся. Какое-то время они вполголоса переговаривались. Потом я услышала шаги наверху.

Дамиан расплатился с мужчинами, с женщиной или сразу со всеми. За топливо и воду для яхты и отличный перепих для владельца. Все было готово к отплытию. Я упустила свой шанс – теперь возможности сбежать уже нет. Гул моторных лодок утих.

Дамиан вернулся в каюту. На нем все еще красовалась бейсболка. Не думаю, что он снимал ее при проститутке. Может, вообще не раздевался полностью: просто спустил штаны и поимел свою гостью у двери.

Он пристально посмотрел на меня. Я лежала в одних шортах и бюстгальтере, с раздвинутыми в стороны ногами.

– Ужин готов. – Он вынул тряпку у меня изо рта.

– Не хочу есть.

Он не спеша отвязал меня от кровати.

– Похоже, ты забыла, какие здесь правила, – сказал он тихо, погладив мой перевязанный палец.

Больше слов не требовалось. Я ненавидела Дамиана и ненавидела себя за то, что позволила ему взять верх. Я побрела на кухню, потирая покрасневшие запястья. Дамиан развернул лоснившийся от жира бумажный пакет и выложил на тарелку несколько хот-догов. Мне бы сразу на них наброситься, после рыбной-то диеты, да только запах шлюхи перебил мне аппетит. Сушилка для посуды валялась на полу, как и другие вещи, сметенные со столешницы.

– Ешь. – Дамиан уже умял свою порцию и начал разбирать продукты, которые купил.

Заполнив холодильник, он достал консервный нож и открыл банку сгущенного молока, затем перелил содержимое в чистую склянку и закрыл крышкой. Видимо, такое молоко хранилось дольше свежего. Дамиан занялся приготовлением кофе.

Мое внимание привлекла зазубренная крышка от консервной банки, лежавшая в мусорном ведре прямо у ног. Я наклонилась. Дамиан по-прежнему стоял ко мне спиной.

Я зажала крышку в ладони, чувствуя ее острый зубчатый край. Сгодится, чтобы перерезать яремную вену.

На счет «пять», Скай.

Я глубоко вдохнула и мысленно посчитала.

Раз, два, три, четыре, пять…

Дамиан повернулся, и я ударила. Все бы хорошо, однако он перехватил мою руку, прежде чем я смогла ранить достаточно глубоко. Черные глаза расширились от боли, и он с размаху влепил мне пощечину. Меня отбросило к стене, на щеке расцвел красный отпечаток ладони.

Дамиан зажал порез рукой. Я хотела, чтобы стойку, на которую пролилась моя кровь, теперь захлестнула его собственная. Я хотела, чтобы он упал на колени и умер в липкой алой луже. Я хотела смотреть ему в глаза, когда он испустит последний вздох.

Все пошло иначе. Ругнувшись, Дамиан приподнял ладонь, чтобы оценить ущерб. Порез был длинным, но неглубоким – пара пластырей, и проблема решена. Он надвинулся на меня: беспощадная, неуязвимая стихия, от которой нигде не укрыться, – и я сдалась. Я погладила распухшую щеку и зарыдала.

– Если боишься – не нарывайся! – прорычал Дамиан.

Если боишься – не нарывайся.

Однажды эти слова произнес мальчик, в котором я души не чаяла, – после того как выбил зуб Гидеону Бенедикту Сент-Джону.

Мысли заметались, как ток по перегруженной электросети.

Нет!

Все мое существо восстало против очевидного.

Мальчик превратился в мужчину – изменился лицом, телом, голосом. Но разве могли его глаза поменяться так сильно, что перестали быть зеркалом души? Могли двери в прошлое закрыться наглухо?

– Эстебан? – прошептала я.

Нет. Пожалуйста, скажи, что это не ты.

– Эстебана больше нет. Эстебан умер много лет назад. – Он поднял меня за руки и припер к кухонной стойке. – Есть только Дамиан. Даже не пытайся его одурачить или соблазнить. И главное – не смей о нем фантазировать.

Я моргнула, пытаясь свыкнуться с мыслью, что мальчик, которым я восхищалась, и мужчина, которого презирала, – один человек; увы, Эстебана и Дамиана по-прежнему разделяла холодная черная пропасть. Она разверзалась все шире, ощерив пасть. Пол уплывал у меня из-под ног.

– Скай! – Дамиан потряс меня за плечи, пропасть сделалась глубже.

Проваливаясь в черноту, я с облегчением раскрыла ей объятия.

Глава 9

Я очнулась на кровати. Рядом спал Дамиан.

Он самый. Да-ми-ан.

Вот в кого он превратился. Я искала хоть что-то от знакомого мальчика, однако тот бесследно растворился в резких линиях чужого лица. В прошлый раз я видела его двенадцатилетним. Следующие пятнадцать лет превратили его в мужчину, забрав с собой мягкость черт и живость эмоций; его голос стал низким, а сердце – безжалостным. В лунном свете его кожа казалась серебристо-голубой, под носом и бровями залегли тени. Он впервые спал без футболки, словно разом покончил со всеми масками и покровами. Возможно, вообще улегся голышом.

Я отодвинулась подальше. Подо мной обнаружилось что-то мокрое и бугристое – пакет с подтаявшими овощами из морозильника. Видимо, Дамиан прикладывал его к моей щеке.

Спасибо, дружище. Сначала бьешь, потом лечишь.

Не можешь ни убить, ни отпустить.

Я наконец-то поняла, что именно увидела в его глазах. Чернота сражалась с чернотой, Дамиан боролся с Эстебаном. Отсюда проблески милосердия: былая дружба не давала мести развернуться.

Я хотела понять, почему он ненавидел моего отца. Насколько я знала, в последний раз они виделись на мой девятый день рождения, когда отец поручил записать Эстебана на уроки к мисс Эдмондс.

Эстебан так и не появился в классе. И няня не пришла – ни в тот день, ни на следующий. Когда горничная начала паковать мою одежду, я закатила отцу истерику.

– Почему Абелла собирает мои вещи? Где МамаЛу?

– Мы уезжаем в Сан-Диего. – Отец отложил документы, которые держал в руках, и помассировал виски. – Какое-то время поживем там. А МамаЛу нашла другую работу.

– Ты ничего не говорил про переезд! Когда едем? МамаЛу и Эстебан ни за что не ушли бы, не попрощавшись!

– Знаю, ты считала их частью семьи, но работа няни предполагает переезды. Я уверен, они просто не хотели тебя огорчать.

– Неправда! – Я оттолкнула отцовскую руку. – Никуда не поеду, пока с ними не увижусь!

– А это оставь здесь, – сказал отец Абелле, которая сложила в коробку бумажные подарки Эстебана.

– Я возьму их с собой! – Я вырвала коробку из рук горничной.

– Скай, в чемодане не хватит места. Бери только самое нужное, и быстрее, иначе опоздаем на самолет. Помоги Абелле и оденься в дорогу. Ладно?

– Нет! Никуда я не поеду! И собираться не буду! Уезжай без меня.

– Скай…

– Тебя все равно постоянно нет дома! Я остаюсь. Когда МамаЛу узнает, она обязательно вернется, и мы с ней…

– Скай!

Отец влепил мне пощечину. Не знаю, кого из нас больше потрясло случившееся. Он ударил сильно и больно. Коробка выпала у меня из рук, бумажные фигурки рассыпались по полу.

– Пойми наконец: они – прислуга! – воскликнул отец. – Они – не наша кровь, не наша семья. Только на меня ты можешь положиться, а я могу довериться только тебе. Остальное не важно. Люди приходят и уходят. Если МамаЛу с Эстебаном захотят с тобой увидеться – они найдут способ. Ты можешь писать им письма, когда захочешь. Но сейчас нам нужно ехать, Скай. Выбора нет.

Мы покинули Каса Палома. Я оглядывалась всю дорогу. Когда мы выехали за ворота, мне послышался голос Эстебана, однако я не смогла ничего разглядеть среди клубов пыли на грунтовой дороге. Я обернулась, когда мы покидали Мексику. Я обернулась, когда мы приземлились в Штатах. Я оборачивалась всякий раз, когда видела смуглого мальчика или женщину с цветами, вплетенными в длинные темные косы.

Прошло время, и я перестала оглядываться. МамаЛу и Эстебан не отвечали на письма, сбрызнутые клубничными духами и дополненные аккуратными коллажами из фотографий.

Вот моя новая школа. А вот – моя новая комната. Такая у меня теперь стрижка. Просто волосы чересчур отросли, а расчесывать их было некому. Я скучаю, МамаЛу. Очень жду ответа. Пиши, Эстебан. Давай на счет «пять»?

В конце концов я надежно заперла воспоминания, а с ними и боль. Мы с отцом так и остались в Сан-Диего. Его пощечина захлопнула дверь в прошлое – в мою жизнь вошли недоверие и осмотрительность. Главное – семья. Дружба не длится вечно. Люди уходят. Подпустишь близко – наплачешься.

Ударив меня по щеке, Дамиан снова разбил мой мир на кусочки, рассыпав детали, которые я так долго пыталась собрать воедино. Выходит, отец рассказал мне не все. МамаЛу и Эстебан не просто уехали. Что-то случилось. И поэтому Эстебан стал Дамианом.

Я думала, он обстриг и покрасил мне волосы, чтобы люди меня не узнали. На самом же деле он не хотел вспоминать о девочке, с которой когда-то дружил. Он мстил моему отцу за какой-то проступок – по его мнению, ужасный и подлый – и запер память обо мне глубоко в подсознание, чтобы творить нечто не менее гнусное. Обращаясь со мной как с вещью, Дамиан отгородился от самого себя. Он бил меня и унижал, лишил голоса, лица и возможности выплакаться. Однако изредка воспоминания возвращались, рассеивая кровавую пелену. Эстебан был все еще где-то там, и он услышал, когда я о нем молилась. Благодаря ему я все еще жила.

Я не знала, сколько времени у меня в запасе. Знала только, что бесполезно выяснять мотивы. Дамиан не зашел бы так далеко, не будь он уверен в своей правоте. Лишь одна женщина могла до него достучаться.

Пока не поздно, я должна была встретиться с МамаЛу.

Глава 10

За завтраком мы с Дамианом молча глядели в тарелки, а я так хотела увидеть его при дневном свете – увидеть по-настоящему. Жевать было больно. Губа распухла, и ела я через силу. Дамиан залепил порез на шее куском марли. Чем дольше мы жили вместе, тем длиннее становился список наших ран и синяков – телесных и душевных.

– Как дела у МамаЛу? – спросила я, отпив немного кофе.

Бушевали волны, и утварь ездила туда-сюда по столешнице.

– Хочу с ней повидаться, – добавила я, не дождавшись ответа.

– Мы к ней и плывем. – Дамиан швырнул тарелку в раковину. – Продержишься две недели – встретитесь.

До этого он упоминал три недели. Выходит, считал дни до встречи с МамаЛу.

– Она знает?..

…что ты хотел убить меня?

– Она знает, что я тоже приплыву?

Дамиан отвернулся, однако я успела заметить в его глазах искорку боли. Конечно, МамаЛу ничего не знала. Она бы такого не допустила. Если я с ней увижусь, все изменится. Моя няня знала, как найти пропажу, склеить разбитое, вылечить рану, утешить. Она могла все исправить.

Бухта Байя-Тортугас осталась позади. Я глядела в иллюминатор на морских львов, что скользили, резвясь, вслед за яхтой.

Ай-яй-яй-яй,

Не плачь – подпевай.

Надежда увидеть МамаЛу, хоть и слабая, немного меня успокоила.

Мы плыли вдоль скалистого берега, едва различимого в клубящемся тумане. К полудню волны стали выше, а небо зловеще потемнело. Дамиан наверху разговаривал по рации, и вдруг раздался грохот: на кухне опрокинулись барные стулья. Все попадало и покатилось: яхту замотало из стороны в сторону.

Прижимаясь к стенам, я поднялась на палубу. В кожу ледяными иглами впивался дождь. Над головой разыгрался целый спектакль: клокотали черные тучи, отбрасывая тени на вспененную воду. В снастях завывал ветер, накатывая промозглыми порывами. Горизонт пропал из виду. Вглядевшись в зловещий мрак, я поняла, почему: прямо на яхту надвигалась стена воды, такая высокая, что пришлось запрокинуть голову.

МАТЕРЬ БОЖЬЯ!

– В каюту, быстро! – крикнул Дамиан.

Я едва держалась на ногах. Судно то взмывало на гребень волны, то летело вниз. Затем – небольшая пауза, от которой замирало сердце, – и новый, леденящий кровь подъем. Я хваталась за поручни, руки постоянно соскальзывали. Сверху ушатами лилась вода, ноги разъезжались в разные стороны.

Дамиан что-то гаркнул в трубку и рванул ко мне, сражаясь с ветром. Он набросил мне на плечи спасательный жилет. Я не расслышала слов. Очередная волна с оглушительным ревом врезалась в борт. Дамиан указал мне на лестницу и начал потихоньку отступать к рубке.

Я уже почти добралась до ступенек, как вдруг раздался звук, похожий на удар хлыста, – резкий, металлический свист. Задрав голову, я увидела, что один из тросов, закреплявших спасательную шлюпку – возможно, тот самый, который я пыталась отцепить, – свободно мотается на ветру. Я чудом разминулась с тяжелым стальным крюком на его конце, теперь он снова качнулся в мою сторону. Я застыла, не дыша, не в силах сдвинуться, а смертоносный маятник несся навстречу.

– Берегись! – Дамиан оттолкнул меня за миг до удара.

Я упала и покатилась по палубе. Послышался звук удара, за ним – звон разбитого стекла. Я открыла глаза. Крепеж троса врезался в иллюминатор, крюк застрял в раме. Шлюпка едва держалась на двух оставшихся тросах, грозя вот-вот рухнуть.

– Дамиан!

Он неподвижно лежал рядом. На виске зияла глубокая рана; кровь струилась, смешиваясь с дождем.

– Дамиан! – Я опустилась на колени.

Господи. Пожалуйста, очнись!

Он продолжал безвольно лежать на палубе; голова моталась то в одну, то в другую сторону, пока яхта дыбилась, точно необъезженный жеребец.

– Дамиан!

Мне без тебя не справиться!

Океан бушевал вокруг в дикой, пугающей свистопляске. Мне нужен был Дамиан, его свирепое мужество, чтобы победить стихию и доплыть до МамаЛу. Мне так не хватало его хладнокровия, хватки и упорства.

Когда я погладила его раненую голову, мне показалось, он прошептал:

– Что ты делаешь, Скай?

Я оглянулась на рубку. Дамиан не успел спрятать рацию. В трубке до сих пор шуршали помехи. У меня появился шанс – сбежать, смыться, убраться подальше. Почему же я медлила?

Потому что он спас тебя.

Если вызовешь полицию, его упекут за решетку.

Не будь дурой, Скай! Звони сейчас же!

Спотыкаясь, я рванула к рации. Всякий раз, когда волна врезалась в яхту, у меня замирало сердце. Какое-то время я возилась с кнопками, пока не поняла, какую именно нажать, чтобы меня услышали. Я понятия не имела, куда звонить тут, у мексиканских берегов, и как правильно подавать сигнал бедствия.

– Это Скай Седжвик. Прием! Меня кто-нибудь слышит?

Тишина.

– Это Скай, пропавшая дочь Уоррена Седжвика. Меня похитили, я нахожусь на яхте у Тихоокеанского побережья Мексики. Мы попали в шторм. Нам срочно нужна помощь! Пожалуйста, ответьте!

Я затаила дыхание. Повсюду валялись вещи: книги, карты, шариковые ручки, подушки.

И тут из трубки донеслись неразборчивые слова.

– Алло! – встрепенулась я. – Вы меня слышите?

Затрещали помехи, затем раздался мужской голос. Собеседник говорил, что меня плохо слышно, я разобрала слово «телефон».

– Секундочку.

В замочной скважине ящика, который Дамиан держал закрытым, торчал ключ. Внутри я обнаружила три предмета: ржавую жестянку, револьвер и спутниковый телефон.

– Нашла! – я схватила телефон. – Продиктуйте ваш номер!

Трясущимися пальцами я набрала цифры, перезвонила мужчине со спутникового и наконец рассказала, что случилось.

– Где похититель?

– Он ранен. Лежит без сознания на палубе.

– Назовите мне ваши координаты.

– Я не разбираюсь в корабельных приборах.

Собеседник объяснил, что делать, и я, следуя указаниям, продиктовала ему нужные данные.

– Ваша яхта на автопилоте? – уточнил мужчина.

– Как это узнать?

Он рассказал, а затем попросил проложить новый курс, чтобы наши яхты встретились быстрее.

– Мы уже близко, – заверил мужчина. – Держитесь и не паникуйте.

Я поблагодарила его дрожащим голосом и с облегчением выдохнула.

Наконец-то меня спасут. Пройдя огонь, воду и медные трубы, я все-таки вернусь к отцу; он снова трижды поцелует меня в щеку, и нас ждет еще множество воскресных блинчиков со всевозможными начинками. Меня охватило жгучее желание его услышать, предупредить, что я жива.

Я набрала его номер.

– Алло? – ответил сонный, усталый голос.

Наверное, там, где сейчас находился отец, уже наступила ночь.

– Папа? – Я едва не заплакала, однако сдержалась, чтобы его не волновать.

В трубке было удивительно тихо по сравнению с клокотанием и качкой вокруг.

– Скай? – Судя по шороху, отец искал очки, словно хотел убедиться, что не спит. – Скай, это ты? – В его голосе не осталось ни капли сонливости.

– Папа.

– Скай. – Он будто нащупал руку помощи и с радостью за нее ухватился.

– Я жива, папа.

Мы оба не знали, что сказать. Я впервые услышала, как отец плачет.

– Где ты? – спросил он.

– На яхте. Не знаю, где именно, но спасатели уже в пути. Я сообщу, когда… – И тут звонок прервался.

– Алло! – Я немного подождала. – Алло!

Сел аккумулятор. Я прижала телефон к груди, зная, что отец еще ждет где-то там, далеко.

Не уходи.

Побудь со мной подольше.

Когда я отложила телефон, ветер уже утих. Шторм заканчивался. Шлюпка удержалась на тросах, но океан все еще волновался. Дамиан по-прежнему лежал без сознания.

Я схватила найденную в рубке аптечку, затем вернулась за револьвером и заткнула его за пояс: рисковать ни к чему. Поспешив к Дамиану, я промыла и обработала рану. Она была глубокой, требовались швы. Я знала лишь азы первой помощи, поэтому просто наложила свернутый в несколько раз кусок бинта. Кровь пропитала его насквозь. Тогда я прижала к голове Дамиана полотенце, надеясь, что кровотечение замедлится.

Яхта по-прежнему дрейфовала на автопилоте, когда запищал радар.

Спасатели на подходе.

Я откинула волосы у Дамиана со лба. Они слиплись от крови.

Как же так, Эстебандидо?

Мне хотелось плакать, потому что в этом человеке погиб другой, которого я любила, а я даже не знала, когда это случилось. Теперь этого мальчика в теле мужчины заберут у меня навсегда.

На небе сверкнула ветвистая молния, и на миг я увидела его. Эстебана. С перепачканными пальцами и широкой улыбкой на лице: он только что впервые попробовал клубнику.

Что же с тобой случилось? Что?

Я долго гладила его по голове, легонько раскачиваясь.

Нас нагнала другая яхта, и на борт поднялся незнакомый мужчина.

– Все будет хорошо, – успокоил он. – Оружие вам больше не понадобится.

Я и забыла про револьвер; мужчина его забрал.

Веки у Дамиана задрожали.

– Рафаэль, – прошептал он.

У меня кровь застыла в жилах.

«Ну как, удалось?» – еще недавно спрашивал Дамиан у некоего Рафаэля, который записывал мои крики на диктофон.

– Я здесь, Дамиан, – сказал мужчина, которого я приняла за спасателя. – Я здесь.

Глава 11

Мы плыли вдоль ночного побережья, изрезанного бухтами и бухточками. Рафаэль управлял яхтой Дамиана, а следом на другом судне плыл его друг Мануэль. Дамиан истекал кровью; я сидела на палубе, устроив его голову у себя на коленях. Он изредка открывал глаза, взгляд его невидяще блуждал, и всякий раз меня охватывала ясная, пронзительная горечь: я видела в этом взгляде отголоски Эстебана. Как бы Дамиан ни противился. Он лежал передо мной, абсолютно беззащитный. Казалось, я чувствую его боль. Не ту физическую боль, которая медленно его подтачивала, а душевные терзания, таившиеся глубоко внутри. Что-то большое билось в железные прутья его сердца, не в силах вырваться наружу. Дамиан вздрагивал всем телом, а я пыталась его удержать.

– Тише. Ш-ш-ш.

Сама не заметив, я замурлыкала под нос колыбельную МамаЛу. Не знаю, для себя или для Дамиана. Он перестал метаться: похоже, песня его успокоила.

Мы оба промокли до нитки, и хотя волны уже улеглись, дул холодный ветер. Дамиана трясло. Я прижала его к себе, и он задрожал у меня на коленях, уткнувшись носом мне в живот.

Совсем как ребенок. Наверное, думает, что я – МамаЛу.

Я хотела обнять его крепче и в то же время оттолкнуть. Зачем мне только понадобилось утешать Дамиана? И разве могла я поступить иначе?

Я все еще пела ему, когда солнце выглянуло из-за горизонта. Ближе к вечеру яхта пристала к маленькому острову, покрытому лесистыми холмами, которые спускались к бело-песчаным берегам. Я не заметила ни крупных зданий, ни дорог, ни автомобилей.

Мужчины отнесли Дамиана в небольшой коттедж, притаившийся среди пальм, и положили на диван цвета перьев фламинго. Дамиан застонал. Удивительно, как он вообще протянул целый день, потеряв столько крови. Рафаэль, похоже, не разделял моего беспокойства.

– Все будет хорошо, слышишь? – произнес он, хотя Дамиан побелел и ни на что не реагировал.

Рафаэль отправил Мануэля на лодке за лекарствами, а сам заглянул в аптечку первой помощи.

Их с Дамианом сходство ограничивалось смуглой кожей. Рафаэль был на несколько дюймов выше, светловолосым и зеленоглазым. Его одежду я не назвала бы ни страшной, ни заурядной. Футболка – из первосортного хлопка без примесей, с ровными, хорошо проглаженными швами. Часы стоили больше, чем яхта, на которой мы приплыли, а туфли… туфли напомнили мне те, что красовались на ногах у Дамиана в день моего похищения: мягкая итальянская кожа, ручная выделка.

Я наконец-то поняла, что произошло вчера. Когда начался шторм, Дамиан, должно быть, разговаривал по рации с Рафаэлем. Возможно, они заранее условились о встрече на этом острове. Рафаэль оказался достаточно близко, чтобы нас перехватить, а здешний клочок земли выглядел слишком затерянным, чтобы наткнуться на него случайно. Рация была настроена на канал, по которому Дамиан общался с другом. Обнаружить канал мог кто угодно, поэтому Рафаэль и попросил меня перезвонить с телефона.

– Он должен был тебя прикончить. – Пристально взглянув на меня, Рафаэль продолжил зашивать рану на виске у Дамиана.

– Он вез меня к МамаЛу.

Я знала: если Дамиан умрет, мне несдобровать. Кем бы ни оказался Рафаэль, нужно скорее выпутываться. Пока что в моей копилке лежал лишь звонок отцу. Папа понял, что я жива. А так как спутниковые телефоны используют GPS-навигацию, отцовским людям не составит труда отследить номер и сузить участок поисков.

– Дамиан вез тебя в Паса-дель-Мар? – Рафаэль удивленно вскинул брови. – Обычно он ездит туда в одиночку.

– Вы знаете МамаЛу? – спросила я.

По крайней мере, я выяснила, где ее найти.

– Мы познакомились с Дамианом, когда ему было двенадцать. Вместе росли. Ради него я пойду на все.

– Значит, если что-то случится… если он умрет… вы исполните его обещание? Отвезете меня к МамаЛу?

Рафаэль закончил накладывать шов.

– Я что, твой личный водитель? – Он надвинулся на меня. – А может, лакей? Или гребаный консьерж? – Он шагнул еще ближе. – Да тебе плевать на Дамиана и МамаЛу! Не притворяйся, что хочешь ее увидеть! Все, чего ты хочешь – спасти свою задницу! Вернуться в свои хоромы, к брендовым шмоткам. Думаешь только о себе, испорченная дрянь! Знаешь что? – Он вытащил револьвер и направил дуло мне в лицо. – Я не позволю Дамиану оступиться. Да, он дал слабину – со мной, Ваше Высочество, такой номер не пройдет. Я покончу с этим раз и навсегда.

Он толкнул меня к двери.

– Но как же… – Я бросила взгляд на Дамиана: тот метался во власти беспокойного сна.

– Он тебя не спасет, принцесса. Марш на улицу!

Рафаэль вывел меня на широкую веранду, а оттуда, мимо шеренги кокосовых пальм – в джунгли.

– Стой! Сюда, – велел он, когда мы добрались до небольшой прогалины.

Я встала к нему спиной, глядя на собственную тень на песчаном наносе – длинную и зыбкую в закатном свете. Сзади приблизилась тень Рафаэля. Вместе наши тени смотрелись двумя длинноногими пришельцами: один вот-вот отправит другого в далекую галактику.

Сдаться, принять неизбежное казалось мне почти избавлением. Надежда, будто слабый позвоночник, сгибалась под весом реальности, и я устала поддерживать эту хорду, устала латать в ней трещины. Нельзя постоянно обманывать смерть, нельзя бороться вечно.

– Прежде чем ты выстрелишь… – Я повернулась к Рафаэлю и посмотрела ему в глаза, – расскажи мне, что случилось с Эстебаном. Почему он превратился в Дамиана?

Часть II

Эстебан

Глава 12

Эстебан впервые увидел Скай за частоколом деревянных столбиков. Он не понимал, для чего нужна эта решетка: чтобы держать малышку внутри, словно зверя в зоопарке, или наоборот, чтобы не подпускать к ней других, как не пускали городские витрины, к которым мальчик любил прижиматься носом.

– Зачем сажать ребенка в клетку? – спросил он.

– Это не клетка, – рассмеялась МамаЛу.

– Это колыбель, – объяснила Адриана Седжвик – мама девочки, словно сошедшая с обложки глянцевого журнала.

Эстебану шел пятый год, детскую кроватку он видел впервые. Сам он спал вместе с МамаЛу в маленькой комнатушке во флигеле для прислуги. Там ему нравилось больше, чем у дяди Фернандо, брата МамаЛу. Временами Фернандо возвращался домой пьяным, и сестра запиралась в комнате. Он орал, ругался и колотил в дверь всю ночь напролет. А в другие дни он покупал вареные кукурузные початки – elote – и отправлялся с племянником в море на рыбацкой лодке. Эстебан не мог предугадать, в каком настроении застанет дядю, поэтому всегда ходил перед ним на цыпочках.

Однажды вечером Фернандо привел домой приятеля.

– Иди-ка сюда, – дядя жестом подозвал Эстебана. – Поздоровайся с моим другом, Виктором Мадерой.

В комнату вошла МамаЛу, сразу же приковав к себе внимание гостя.

– Моя сестра, Мария Луиза, – представил ее Фернандо.

Виктор глаз не мог от нее отвести. Он уже слышал о Марии Луизе. Такая у него была работа: следить за всем и за всеми. Фернандо многое рассказывал о сестре, даже то, что лучше бы держать в тайне; но когда у человека есть слабость – будь то алкоголь, женщины или азартные игры, – всегда найдется способ развязать ему язык.

– Фернандо сказал, вы ищете работу, – обратился Виктор к МамаЛу.

– Ищу.

Платье туго обтягивало ее фигуру.

– Я могу кое-что предложить. – Виктор многое бы отдал, чтобы увидеть ее без одежды.

Тем же вечером он сообщил Адриане Седжвик, что нашел подходящую няню.

– Пусть приходит на собеседование, – велела Адриана.

Виктор работал телохранителем у ее отца, состоятельного бизнесмена, которому приходилось иметь дело с преступным миром Мексики. Виктор занимал свою должность много лет, но Адриана ему не доверяла. К сожалению, телохранитель сопровождал ее повсюду по настоянию отца – иначе тот не выдал бы ее замуж за Уоррена Седжвика. Согласно второму условию, ее жених должен был вступить в семейный бизнес.

– Зачем приходил Виктор? – спросил Уоррен, поглаживая живот беременной жены и уткнувшись носом в ее шею.

Адриана не ответила. Она направила его ладонь чуть левее – чтобы муж почувствовал, как толкается ребенок.

– Ты не жалеешь? – спросила она.

– О чем?

– О том, что женился на мне. Переехал из Сан-Диего в Паса-дель-Мар, связался с моей родней.

– Мы уже обсуждали, Адриана. Твои родные не замешаны ни в чем серьезном, я – тоже.

– Когда помогаешь картелю отмывать деньги, ты замешан напрямую – все равно, сколько между вами посредников. Знаю, ты пошел на это ради меня. А отец…

– Твой отец увидел американского раздолбая, который по уши влюбился в его дочь, – и предоставил мне шанс. Он нашел того, кто сможет вывозить деньги из Мексики, а я теперь могу обеспечить тебе безбедную жизнь. Мы скопим денег и через пару лет выйдем из бизнеса. Такой у меня план, дорогая. Простой и выполнимый. – Уоррен поцеловал жену. – И все-таки чего хотел Виктор?

– Он сказал, что знает женщину, из которой получится отличная няня.

– Он уже и прислугу нам подыскивает?

– Если она похожа на него, – усмехнулась Адриана, – мы с ней вряд ли поладим.

Однако миссис Седжвик была приятно удивлена. Она ожидала увидеть пожилую чопорную даму, а МамаЛу оказалась бойкой и проницательной. Она свободно владела двумя языками, легко переходя с испанского на английский. Больше же всего Адриане понравилось, что Мария Луиза пришла вместе с сыном.

– Это Эстебан, – гордо сказала МамаЛу, словно хвастаясь своим лучшим достижением.

Адриана задавала вопросы, между тем внимательно наблюдая за общением матери и сына. Вскоре миссис Седжвик поняла: если кому и суждено помогать ей с ребенком, то только МамаЛу. Мария Луиза обращалась с сыном ласково и в то же время держала его в узде. Она могла отдать всю себя воспитанию ребенка. Она знала множество историй обо всем на свете, выдуманных и реальных, – и в них, как и в ней самой, чувствовалось что-то волшебное.

– Я рожу через неделю, не раньше, но хочу, чтобы вы освоились в доме, – сказала Адриана. – Сможете прийти завтра?

Так и завязалась крепкая дружба, сплотившая двух непохожих женщин.

⁂

Когда Скай исполнилось три года, ее мать умерла. В тот день Адриана навещала отца. Все понимали, что пуля предназначалась ему – из-за конфликта с наркоторговцами. Похоронив дочь, он прекратил все дела с картелем, однако зятя вывести из бизнеса не смог. Человек с американским гражданством был очень важен для боссов, и те его не отпустили, пригрозив убийством Скай. Уоррену понадобилось шесть лет, чтобы выпутаться, и все это время МамаЛу заботилась о дочери Адрианы как о своей. По утрам Скай первым делом видела няню, а вечерами засыпала под ее колыбельные.

Поначалу Эстебан обижался на богатую девчонку, укравшую у него маму. Он хотел, чтобы колыбельные и сказки предназначались ему одному. Каждый вечер он ждал МамаЛу, и если она задерживалась, забирался по дереву в комнату Скай и садился на подоконник, нахмурив брови. Скай уже выросла из своей колыбельки, и няня укладывала ее в кровать. МамаЛу предлагала Эстебану посидеть рядом, он всякий раз отказывался, подозревал, что девочка – ненастоящая. Волосы у нее были светлые-светлые, как нимбы на церковных росписях, а под лампой превращались в невесомый золотистый пух. Впрочем, Эстебана не проведешь. Он-то знал, что однажды девочка возьмет и улетит, а пока лишь притворяется настоящей, чтобы купаться в няниной заботе.

Сидя на подоконнике, Эстебан пытался хотя бы краешком уха услышать сказки МамаЛу. Вскоре он уже забирался в комнату и садился на пол, подползая все ближе, дюйм за дюймом, пока не прижимался к материнской ноге. Однажды МамаЛу затянула колыбельную, которую сын частенько слышал, когда был маленьким. Она пела для него, ведь Скай уже уснула, но как только колыбельная закончилась, девочка шевельнулась и попросила:

– Спой еще!

– Ну уж нет! – Эстебан дернул мать за руку. – Это моя колыбельная!

– Бан? – Скай потерла кулачками заспанные глаза.

– Вот еще! Я – Эстебан!

– Бан! – Девочка выбралась из кроватки, волоча за собой одеяло, и бросила его у ног Эстебана.

– Чего ей надо? – спросил он с опаской.

– Скай хочет, чтобы ты остался с нами, – улыбнулась МамаЛу.

Не успел он вылезти в окно, малышка схватила его за руку. Ее пухлые пальчики были настоящими на ощупь, и тянули они по-настоящему. Эстебан плюхнулся на одеяло, а девочка положила голову ему на колени. Растерявшись, он оглянулся на МамаЛу – та лишь накрыла малышку пледом и снова запела. Эстебан сидел не шевелясь, пока Скай не уснула, и тогда, осмелев, потрогал ее ангельские волосы. Гм. Они тоже оказались вполне настоящими.

С тех пор каждый вечер Скай ждала нового друга в гости. Она отказывалась засыпать, пока он не забирался в окно. «Бан» вскоре превратился в «Тебана». А «Тебан», наконец, – в «Эстебана».

Вначале он приходил только ради МамаЛу, теперь уже – ради Скай. С годами их дружба крепла. Эстебан научил девочку мастерить воздушных змеев из газет и рукояток от метел, а она давала ему послушать компакт-диски, которые отец привозил из Штатов. Когда они слушали «Drops of Jupiter»[11], солнце играло у девочки в волосах, и Эстебан подумал, что планета Юпитер, должно быть, состоит из бледного золота. Иногда он представлял, что в кулоне на шее у Скай таятся целые галактики.

Глядя на Седжвиков, Эстебан задумывался, как бы ему самому жилось с отцом. Он надеялся, что МамаЛу не выйдет замуж за Виктора Мадеру, который пробирался к ним в дом на цыпочках, думая, что мальчик уже уснул. В такие ночи МамаЛу ставила посреди комнаты самодельную ширму из плотной ткани. Эстебан ничего не мог разглядеть, зато слышал прекрасно – и ненавидел всем сердцем голодные, похотливые звуки, которые издавал Виктор. О его визитах становилось известно заранее: в такие дни МамаЛу совсем не пела.

Однажды ночью она поругалась с Виктором и выгнала его вон. На следующий вечер он появился на пороге с белыми лилиями в глиняном горшке.

– Выходи за меня, Луиза, – произнес он.

Виктор упорно называл ее Марией Луизой, потому что не любил думать о ней как о матери Эстебана – другого мужчины, к которому она прикасалась.

МамаЛу попыталась молча захлопнуть дверь.

– Значит, так ты меня встречаешь? – Подставив ногу, Виктор удержал дверь открытой. – Забыла, кто вытащил тебя из клоповника, кто нашел тебе работу и новый дом?

– Это было давно, и я выплатила долг сполна. Теперь – все. Больше знать тебя не хочу.

Отшвырнув цветы, мужчина распахнул дверь. МамаЛу попятилась.

– Я для тебя недостаточно хорош? – осклабился он. – А твой сынуля знает, что родной отец его бросил?

МамаЛу охнула.

– Думала, я не в курсе? Фернандо мне все рассказал! Папаша Эстебана не утонул – он удрал, когда ты уже фату примеряла! Я – твой шанс вернуть себе доброе имя. Скажи спасибо, что дам мальчишке свою фамилию.

– Сдалась она ему, да и мне тоже! Лучше жить без доброго имени, чем с фамилией гада, который торгует чужими жизнями!

– Я – телохранитель! Я защищаю людей!

– И где же ты был, когда убили Адриану Седжвик? Ты должен был ее защищать! Странно, что тебя куда-то вызвали в самый нужный момент. Готова поспорить, ты просто…

– Заткнись! – Он схватил МамаЛу за шею и начал трясти, пока она не захрипела.

Эстебан вскочил с кровати и бросился на Виктора.

– Пусти ее! – Мальчик двинул головой в живот противнику и сбил ему дыхание.

Мужчина был гораздо сильнее. Он выпустил МамаЛу, поднял брыкающегося Эстебана за ворот и швырнул на пол.

– Вы еще пожалеете! – Голос Виктора прозвучал безжалостно и твердо.

– Пошел вон! – рявкнула МамаЛу. – Убирайся, а не то позову сеньора Седжвика!

Виктор плюнул ей под ноги и ушел. МамаЛу проводила его гордым взглядом, а потом бросилась к Эстебану.

– Как ты, cariño?[12]

Эстебан сглотнул.

– Это правда? Папа не умер? Он просто… бросил нас? Наверное, ему не нужен был сын?

– Ты не виноват, Эстебан. Это все я – молодая и глупая. Думала, он меня любит.

Сколько Эстебан себя помнил, МамаЛу была настоящим бойцом. Сильная, гордая женщина, она ни разу не заплакала. А теперь крупные, горькие слезы задрожали на ее ресницах. Она держалась, сколько могла, но, когда моргнула, на щеках остались две блестящие дорожки.

МамаЛу зарыдала – непривычные, сдавленные всхлипы ранили Эстебана в самое сердце. Он не смог ее защитить и не знал, как утешить. Поэтому сделал то единственное, что успокаивало его самого, – обнял ее и запел.

Ай-яй-яй-яй,

Не плачь – подпевай.

Глава 13

С тех пор Эстебана стали преследовать неприятности. Однажды он допоздна задержался в деревне, глядя, как на экране хорошие парни сражаются с плохими. Он был совсем как Блондинчик – умелый стрелок из фильма «Хороший, плохой, злой», – разве что не грезил о деньгах. Эстебан решил стать крутым, чтобы защищать МамаЛу. Правда, возникла загвоздка. Когда он пришел домой, защита понадобилась ему самому.

– Эстебандидо!

МамаЛу называла его так, только сильно разозлившись. А когда она злилась – доставала метлу.

Почувствовав, как по спине хлестнули жесткие прутья, Эстебан рванул со всех ног. МамаЛу удалилась в дом, однако метлу оставила у двери. Немного выждав, Эстебан снова появился на пороге.

– МамаЛу, это я. – Он нерешительно топтался у двери. – Твой Эстебандидо.

Мать открыла дверь и строго поглядела на сына, а когда он сник под гневным взором, отправилась спать. Она всегда оставляла ему на столе тарелку с tostadas[13] и стакан орчаты[14]. Эстебан ел в кромешной тьме и улыбался, мечтая, как в один прекрасный день надерет Виктору зад.

После первого похода в кино Эстебан нарисовал на заборе портрет врага, а потом выломал доски ударом ноги. За что МамаЛу выкатила ему список дел по дому на год вперед. Она предпочитала метод кнута, а не пряника. Добавляло проблем и то, что Виктор постоянно придирался к Эстебану – мстил МамаЛу за отказ. Когда Эстебан затеял драку на празднике, Виктор едва сдержал довольную ухмылку. Он выволок мальчика из дома за шиворот, надеясь, что МамаЛу бросится следом и попросит обойтись с ее сыном помягче, но гордость ей не позволила.

Месть вышла не такой уж сладкой. Подстригая ножницами жесткий, заросший сорняками газон, мальчик должен был запросить пощады, однако он молча и без жалоб выполнял свою работу. Выбитый зуб Гидеона Сент-Джона того стоил. Несмотря на ободранные локти и колени, Эстебан с улыбкой вспоминал о своем триумфе и о том, что ему позволили посещать уроки вместе с лучшей подругой.

Виктор с радостью стер бы улыбку у мальчишки с лица, но его ждали важные дела. К Уоррену Седжвику собирался приехать сам Эль Чарро – легендарный наркобарон, глава одного из крупных подразделений картеля Синалоа. Уоррен впервые виделся с capo[15] с глазу на глаз, а за безопасность встречи отвечал Виктор.

Эль Чарро путешествовал с собственной охраной, Виктору поручили убедиться, чтобы на территории усадьбы было прибрано, а слуги держались подальше от хозяйского дома. Никто не знал, что Уоррен связан с картелем, так что встреча намечалась без свидетелей.

В назначенный день Виктор выставил дополнительную охрану у ворот и по периметру участка. Затем зашел в дом, ожидая, когда спустится мистер Седжвик.

Уоррен глубоко вздохнул, глядя на свое отражение. Шесть лет он дожидался этой встречи. Задача предстояла непростая: убедить босса освободить его от работы на картель. Мало кто выходил из бизнеса без последствий – если вообще выходил. Уоррен взял с полки свадебное фото и погладил пальцем улыбающееся лицо жены.

Я так по тебе скучаю, милая.

Из комнаты Скай донесся смех, и мистер Седжвик отложил фотографию.

Я увезу ее отсюда, Адриана. Чего бы мне ни стоило.

Он постучал в комнату дочери.

– МамаЛу, я жду важного гостя, – сказал он, когда няня открыла дверь. – Проследи, чтобы Скай никуда не выходила, пока встреча не закончится. Ни в коем случае нас не беспокойте.

– Хорошо, сеньор Седжвик.

Уоррен спустился в холл и вместе с Виктором пошел встречать подъехавший автомобиль.

МамаЛу уже собралась вернуться к Скай, и тут увидела Эстебана: тот зашел через заднюю дверь с тетрадью и карандашом в руках. Он еще не знал, что урок с мисс Эдмондс отменен.

– Эстебан! – МамаЛу махнула ему с лестницы. – Беги домой, занятий сегодня не будет. И не попадайся на глаза сеньору Седжвику! Он запретил заходить в дом. Ясно?

– Ладно. – Эстебан не понимал, из-за чего сыр-бор, но, судя по тону, спорить с матерью не стоило.

МамаЛу вернулась к Скай. Эстебан немного замешкался, размышляя, не проскользнуть ли наверх, – и вдруг распахнулась парадная дверь. Вошел Уоррен Седжвик в сопровождении незнакомых мужчин. Эстебану больше не хотелось влипать в неприятности, поэтому он юркнул в столовую. Там он по привычке забрался в буфет, чтобы переждать, пока гости пройдут по коридору, однако те зашли в комнату и расселись за столом. Виктор закрыл дверь и встал за спиной Уоррена. Остальных Эстебан рассмотреть не смог. Через отверстия решетки он видел только их ноги.

– Для меня это большая честь, – сказал Уоррен. – Не ожидал, что вы приедете.

– Вы давно на нас работаете, Уоррен. Пора и познакомиться, – произнес мужчина, сидевший рядом.

– Конечно. Не хотите ли выпить, джентльмены? – Уоррен направился к буфету.

Эстебан услышал звяканье льда.

Вдруг дверь распахнулась, и в столовую влетела Скай.

– Эстебан! Я забыла ему сказать…

– Скай! – следом ворвалась МамаЛу, пытаясь удержать подопечную. – Сеньор Седжвик, простите ради бога!

На мгновение повисла тишина. Уоррен медленно обернулся и посмотрел на МамаЛу. Она оглядела присутствующих и тут же опустила глаза.

– Простите нас за беспокойство. Идем, Скай. – Она потянула девочку за руку.

– Но как же… – Скай заглянула отцу за спину – туда, где стоял буфет.

– Идите наверх, – сухо произнес Уоррен. – Прошу прощения, джентльмены.

МамаЛу и Скай вышли.

В комнате воцарилось долгое, гнетущее молчание.

– Мы же договаривались, Уоррен, – проговорил один из гостей.

– Это няня моей дочери. Она работает у нас много лет. Ей можно доверять, Эль Чарро. Даю вам слово.

Мужчина, сидевший рядом с Эль Чарро, что-то сказал боссу на ухо. Остальные тоже зашептались.

– Нам нужны надежные гарантии, Уоррен, раз уж вы решили отойти от дел. Вы выполнили наши условия, и картель вас отпустит, но мы не можем позволить, чтобы остались ниточки, ведущие к нам. Мы и за вас беспокоимся, понимаете? У вас дочь. Уверен, вы не хотите ее вмешивать.

Уоррен открыл было рот, однако быстро понял, что сказать тут нечего. Эль Чарро припер его к стенке. Если не решить проблему с МамаЛу, в опасности окажется Скай.

– Хорошо, – проговорил Уоррен. – Я все улажу.

– И побыстрее, – прибавил Эль Чарро.

Встреча продолжилась. Эстебан слушал уже вполуха. Он с облегчением вздохнул, когда мужчины встали из-за стола и пожали друг другу руки.

Проводив гостей, мистер Седжвик подозвал Виктора:

– Что касается МамаЛу… Разберись с этим. Только… без крайних мер, хорошо?

Виктор коротко кивнул и вышел вслед за Уорреном. Эстебан не все понял, точно знал лишь одно: надо рассказать матери. Он никогда еще не видел мистера Седжвика таким подавленным.

Эстебан подождал, пока в доме станет тихо, и покинул укрытие. К тому времени уже стемнело. У флигеля прислуги он едва не столкнулся с Виктором и юркнул за дерево, чтобы тот не заметил. Виктор не навещал МамаЛу с тех пор, как она его отшила. Творилось что-то неладное. Эстебан хотел ее дождаться, но заснул.

МамаЛу поцеловала сына в щеку и поправила сползшее одеяло. У нее сжалось сердце при мысли, что Эстебан, должно быть, не ужинал.

– Mi chiquito[16]. Мой Эстебандидо.

МамаЛу завела будильник на раннее утро. Она решила побаловать сына: испечь ему pan de yema – мягкий, посыпанный сахарной пудрой хлеб, замешанный на яичных желтках, – и вдобавок сварить горячего шоколада с корицей.

Отведать этот завтрак Эстебану было не суждено. Мальчик проснулся от резкого, бьющего в лицо света. Все еще стояла ночь; по комнате бродили мрачные люди с карманными фонарями.

– Сынок!

Спотыкаясь, он побежал на голос; незнакомцы уводили МамаЛу прочь.

Кто-то схватил Эстебана за шиворот. Вырваться он не смог; оставалось лишь наблюдать, как мужчины заталкивают МамаЛу в машину и увозят неизвестно куда.

– Идем. – Это был Виктор Мадера.

– Куда ее увезли? – Эстебан высвободился, гневно сверкая глазами.

– Если хочешь еще хоть раз ее увидеть – иди за мной. Entiendes?[17]

Эстебан кивнул. Он понимал: произошедшее как-то связано с тем, что случилось днем в столовой. Мальчик безропотно сел в машину вслед за Виктором.

– Я отвезу тебя к дяде Фернандо. Поживешь у него, пока не прояснится ситуация с МамаЛу.

– Что за ситуация? – Ежась в тонкой пижаме, Эстебан глядел, как вдоль дороги проплывают темные силуэты деревьев.

Его ботинки остались дома.

Виктор молчал.

Когда они приехали, Виктор велел мальчику подождать во дворе. Мужчины о чем-то недолго беседовали, потом Фернандо, шатаясь, появился на пороге. От него разило мочой и дешевым спиртным.

– Гляди, что мне дал сеньор Седжвик, чтобы я за тобой присматривал. – Он потряс внушительной пачкой денег. – Иди сюда, мой маленький джекпот. Обними своего tío[18].

Эстебан поплелся к Фернандо. Он ненавидел этот дом всей душой: промозглые комнаты, холодный бетонный пол; ненавидел вспоминать о том, как они с МамаЛу прятались от пьяного дяди. Почему мистер Седжвик отправил его именно сюда?

– Где МамаЛу? – спросил мальчик у Виктора.

– Твоя мать за меня не вышла. Решила, что я недостоин. Теперь она получила по заслугам, а защитить ее больше некому. – Ухмылка Виктора напугала Эстебана.

– Где она? Отвечай! – крикнул мальчик вслед уезжавшему автомобилю.

– Заткнись, щенок! – Фернандо схватился за голову, вечно гудевшую от похмелья. – Иди лучше спать. Твою мать отправили в Вальдеморос, ничего не поделаешь. – Он положил в карман пачку денег и отправился восвояси.

Вальдеморос.

Эстебан похолодел. Так называлась женская тюрьма к северу от Паса-дель-Мар. Мальчик понятия не имел, почему мать там оказалась и скоро ли ее выпустят. Он зашел в свободную спальню и рухнул на кровать. Матрас был тонюсеньким, простыни – в пятнах. Похоже, их ни разу не стирали с тех пор, как отсюда уехала МамаЛу. Работа на Седжвиков казалась ей манной небесной, теперь же Эстебан понимал: это было началом конца.

Глава 14

Вальдеморос предстал перед Эстебаном бесконечной бетонной стеной с колючей проволокой и сторожевыми башнями. Посередине находились массивные железные ворота, которые изредка открывались, чтобы впускать и выпускать бронированные автомобили. К стене примыкало крошечное унылое строение – вход для посетителей. Он выглядел жалкой дрезиной, плетущейся за огромным серым поездом.

Стоя у зловещей стены, мальчик почувствовал себя крошечным и беспомощным. Тюремные охранники со снайперскими винтовками наперевес наблюдали за периметром с башен. Группа вооруженных людей патрулировала главный вход. Где-то там, за неприступным фасадом, томилась МамаЛу, и Эстебан должен был до нее добраться.

Посетители длинной цепью стояли у входа. Когда подошла очередь Эстебана, охранник несколько раз оглядел его с ног до головы.

– Прошу прощения, – сказал мальчик, – я хотел бы навестить маму.

Охранник притворился, что не слышит, и пропустил в тюрьму следующего посетителя. Эстебан весь день бродил неподалеку; сдаваться он не собирался. Когда на посту сменился страж, мальчик обрадовался, но и этот служащий его проигнорировал.

– Держи. – Мужчина, который тоже ждал у входа, протянул Эстебану бумажный фунтик с жареным арахисом. – Туда не впустят, пока не заплатишь.

Мальчик непонимающе уставился на него.

– Иди домой, парень. – Мужчина поднялся с земли и отряхнул брюки. – Ты просто зря тратишь время.

Вечером, когда очередь сократилась, Эстебан попытал счастья еще раз. Он был уверен: если прождать достаточно долго, тебя непременно пустят – не этот охранник, так другой. Однако каждый новый страж оказывался не сговорчивее предыдущего.

С утра Эстебан вернулся. И на следующий день. И на следующий. В конце концов один из охранников его подпустил.

– Имя заключенной?

– Мария Луиза Альварес.

– А тебя как звать?

– Эстебан Самуэль Альварес.

– Ты принес мне обед?

– Какой обед?

Мужчина сложил руки на груди и прищурился:

– Ты давно уже тут слоняешься. Разве еще не дошло? Кое-кто должен оплатить мне обед.

Наконец Эстебан понял, как тут все устроено.

– Сколько стоит… ваш обед?

– Триста пятьдесят песо, amigo[19]. И сможешь целый месяц видеться с матерью.

– А сколько стоит один визит?

– Столько же.

– Прошу вас! У меня нет денег. Просто позвольте мне ее увидеть. Завтра я приду со своим дядей, принесу вам обед и…

– Нет денег – нет madre[20]. – Охранник оттолкнул Эстебана.

Его место в очереди заняла какая-то женщина. Она украдкой сунула охраннику в руки конверт. Похоже, всем были известны здешние порядки.

Эстебан вспомнил о толстой пачке денег, которая досталась дядюшке. Вернувшись домой, застал родственника лежащим без чувств. Изо рта у мужчины капала слюна.

– Tío Фернандо! – Мальчик потряс его за плечо, прекрасно понимая, что без толку.

Обшарив дядины карманы, он нашел лишь горстку монет: Фернандо пропил все деньги разом.

– Нет, нет, нет!

Эстебан готов был растерзать своего дядю и вырвать триста пятьдесят песо из его черной, отравленной алкоголем печени. Мальчик обыскал весь дом и ничего не нашел – даже банки бобов, чтобы продать.

Остался лишь один человек, который мог помочь, – мистер Седжвик.

«Разберись», – велел он Виктору Мадере после собрания в столовой, как и в тот раз, когда пострадал Гидиот.

Эстебан почти не сомневался: узнай сеньор Седжвик про стрижку газона ножницами, он запретил бы такое наказание. И если рассказать, как именно Виктор «разобрался» с МамаЛу, – Уоррен за нее вступится. Он хороший человек. Он пытался защитить МамаЛу от загадочного Эль Чарро, чьего лица Эстебан так и не увидел. Уоррен дал денег – много денег, – чтобы мальчик не остался на улице, не подозревая, что дядя Фернандо – беспробудный пьяница. Эстебан не сомневался: если сеньор Седжвик узнает правду, то вытащит МамаЛу из Вальдемороса.

Дорога от дома Фернандо в Паса-дель-Мар до поместья Седжвиков занимала полчаса. Эстебан проделал весь путь бегом, царапая ноги об острые камешки, которыми была усеяна тропа через джунгли. Надежда окрыляла мальчика. Он лез сквозь заросли, уворачивался от веток, норовивших хлестнуть по лицу. Наконец растительность поредела, и вдали показалась ограда усадьбы.

Уоррен и Скай сели в серебристый «Пежо». Водитель поддал газу и вырулил с подъездной дорожки, кольцом опоясывавшей дом. Машина уже миновала кованые ворота, когда подбежал Эстебан.

– Подождите! – Он бросился следом по грунтовой дороге.

Из-под колес вырывались клубы песка.

– Скай! – крикнул Эстебан и закашлялся; в легкие проникла пыль.

Девочка обернулась и посмотрела на него сквозь песчаное облако.

– Стойте! – Эстебан замахал руками. – Скай!

Он согнулся, пытаясь унять колотье в боку.

Скай отвернулась, и автомобиль скрылся за поворотом.

– Скай, – прохрипел Эстебан, рухнув на колени.

Пот закапал на пыльную, иссушенную землю.

Эстебан не понимал, почему Седжвики бросили его на дороге. Он не видел подругу с тех пор, как уехал к Фернандо. Неужели Скай его не искала? Неужели не скучала по нему и МамаЛу?

Наверное, у них возникли срочные дела, и когда подруга вернется, обязательно ему расскажет. Эстебан решил дождаться. Чем скорее он поговорит с сеньором Седжвиком, тем лучше.

Мальчик вновь подошел к воротам и увидел, как Виктор Мадера закрывает их на висячий замок. Виктор. Это он во всем виноват! Он отправил МамаЛу в тюрьму. Весь гнев, все отчаяние Эстебана выплеснулись наружу. Мальчик забыл, что ему всего двенадцать, а перед ним – наемный боец со стажем. Забыл, что даже Блондинчик и Брюс Ли порой проигрывали в драке. Он помнил лишь одно: из-за этого человека МамаЛу попала в Вальдеморос.

– Виктор! – Эстебану удалось застать его врасплох, к тому же за месяцы тренировок он неплохо отработал удары.

Он зарядил ногой прямо в грудь сопернику.

– Estás puto![21] Ты спятил? – Виктор отшатнулся, и цепь звякнула о ворота. – Я же велел оставаться у Фернандо! Сейчас научу тебя слушаться старших! – Он шагнул к Эстебану.

Драки как таковой не случилось. Мальчик зажмурился, и на него обрушился град ударов – в грудь, в спину. Когда Эстебан упал, Виктор пнул его в живот.

– Проваливай, говнюк!

Эстебан мотнул головой.

– Я не уйду, пока не увижу сеньора Седжвика, – прохрипел он, морщась от боли.

– Думаешь, сеньору Седжвику есть до тебя дело? Думаешь, он вытащит твою мамашу из тюрьмы? – рассмеялся Виктор. – Бедный ты, наивный bastardo[22]. Ты для этих богатеньких gringos[23] – как вчерашняя газета: прочитали и выкинули.

– Неправда! – Эстебана смахнул слезы, оставив на грязных щеках бурые разводы. – Скай – моя подруга!

– Неужели? – Виктор состроил жалостливую мину. – Тогда ответь: твоя подруга с тобой попрощалась? Она сказала, что уезжает и больше никогда не вернется?

– Врешь! Грязный, поганый лжец!

– Что ж, валяй, жди дальше.

Виктор ушел. Боль и усталость помешали Эстебану его удержать. Весь в синяках и ссадинах, мальчик дрожал от гнева и стыда. Он чувствовал себя сломленным и немощным, съежившись у запертых ворот под безжалостным полуденным солнцем.

Прошло несколько часов; Эстебан ждал. В усадьбе было тихо. Слишком тихо. Ворота никто не отпер, прислуга не появлялась. Куда подевался охранник? Где садовник? Эстебану не хотелось верить, что все исчезли. Скай ни за что бы не уехала, не попрощавшись. Ни за что!

Когда на небо высыпали звезды, Эстебан приковылял к воротам и поглядел сквозь решетку. Наружное освещение дома не работало, фонари вдоль дорожки к флигелю тоже не горели. Тогда Эстебан перелез через живую изгородь на заднем дворе и взобрался по дереву на подоконник спальни Скай. Подняв раму, открыл окно, которое никто не запер на ночь.

Мальчик включил свет и осмотрелся. Странно было находиться в этой комнате одному. Как-то неправильно. Кровать была заправлена, а вот платяной шкаф выглядел так, будто кто-то в спешке собирал вещи. Любимые книги Скай, ее нарядные платья – все исчезло. Под ногами что-то зашуршало. Паркет был усыпан бумажными фигурками. Здесь валялись все волшебные, чудесные звери, которых он складывал из самой лучшей бумаги, какую только мог найти. А теперь их с презрением рассыпали по полу. Некоторые были растоптаны, превратившись в нелепые, бесформенные комки.

Мальчик поднял бумажного скорпиона, вспомнив, как долго и кропотливо его мастерил. Кто-то расплющил его тельце, но жало по-прежнему торчало вверх. Возможно, Виктор не лгал. Возможно, Уоррену и Скай плевать. Возможно, они просто держали Эстебана и МамаЛу при себе, а потом раздавили, словно ненужный ворох бумаги.

Эстебан отшвырнул скорпиона и скривился от боли: полученные тумаки давали о себе знать. Он выглянул в окно и увидел тонкий месяц, отражавшийся в пруду. Вспомнил, как Скай, свернувшись калачиком, лежала под одеялом, а МамаЛу рассказывала о волшебном лебеде, что прятался в здешнем саду, – о лебеде, который показывался лишь изредка, в новолуние.

Лебедь был редчайшей красоты, и мало кому хотя бы раз посчастливилось его увидеть.

Эстебан не поверил тогда, не верил и сейчас. Все это ненастоящее – и волшебство, и сказки, и «жили они долго и счастливо». Все пустое и бессмысленное. Его отец не был храбрым моряком и никогда не любил ни сына, ни невесту. Скай никогда не была хорошей подругой.

Думаешь, сеньору Седжвику есть до тебя дело?

Думаешь, он вытащит твою мамашу из тюрьмы?

Ты для этих богатеньких gringos – как вчерашняя газета: прочитали и выкинули.

Вот ледяная, суровая правда.

Эстебан выключил свет и замер в пустой темной комнате. Выбравшись в сад, он многое оставил позади: свое детство, наивность, глупые мечты, – бросив их лежать на полу россыпью смятых бумажных фигурок.

Глава 15

Эстебан сидел на бетонном крыльце небольшой кантины[24] «Ла Сомбра»[25], расположенной в Паса-дель-Мар. Покатый жестяной козырек защищал его от проливного дождя. Мальчик наблюдал, как вода струится по грунтовой дороге. В лужах яркими бликами отражались керосиновые фонари, висевшие у входа в лавки, которые еще не закрылись на ночь. Откуда-то звучала «La Bikina» в исполнении Луиса Мигеля – песня о прекрасной женщине с израненной душой, о печали и реках слез.

– Эй, мальчик! – крикнул мужчина из кантины.

Эстебан обернулся:

– Вы мне?

– Si[26]. Есть хочешь?

Незнакомец внимательно посмотрел на мрачное, опухшее лицо Эстебана. Понял, наверное, что мальчику крепко досталось.

– Хуан Пабло! – Мужчина подозвал официанта. – Принеси пареньку oreja de elefante[27] и что-нибудь попить. Как тебя зовут, мальчик?

– Эстебан.

Мужчина кивнул и продолжил уплетать свой ужин, запивая его мичеладой – пивным коктейлем с лимоном и пряностями. На его моложавом, открытом лице немного инородно смотрелись седые лохматые брови с изломом. Черные как вороново крыло волосы – вероятно, крашеные – он зачесал назад и уложил с помощью геля. С виду мужчине было около пятидесяти. На столе рядом с ним лежала трость из полированного дерева, черная и блестящая. Золотой набалдашник сверкал в простой и неказистой забегаловке, словно лучик надежды.

Эстебан сел напротив. При виде еды у него в животе заурчало. Здесь были энчилады[28] с сыром, политые сливками. Затем официант принес теплые кукурузные тортильи, миску с зелеными перчиками халапеньо и бутылку воды. Мальчик старался есть помедленнее, пока не подоспел его собственный ужин – две большие телячьи отбивные, напоминавшие уши слона.

Эстебан молча ел, слушая музыку и шум дождя. Портреты Педро Инфанте и Марии Феликс – кинозвезд времен расцвета мексиканского кино – взирали на него со стен. Железные ворота усадьбы Седжвиков много лет ограждали мальчика от суровой реальности, однако теперь он очутился совсем в другом мире, увидел иную жизнь. Теперь он должен был сам о себе позаботиться и найти способ попасть к МамаЛу.

Человек-из-кантины доел энчилады и развернул газету. Бегло просмотрев заголовки, он усмехнулся.

– Гляди, Хуан Пабло! – Он указал на одну из заметок официанту, который пришел забрать тарелки. – БА-БАХ!

Человек-из-кантины вскинул руки, изображая взрыв, и оба мужчины рассмеялись.

Когда Эстебан разделался с ужином, дождь утих, превратившись в слабую морось. Мальчик не мог просто встать и уйти. Он считал, что одного «спасибо» будет мало, поэтому медлил. А еще ему не хотелось идти домой к дяде Фернандо.

– Тяжелый выдался денек? – поинтересовался Человек-из-кантины.

Эстебан промолчал. Шишка над глазом уже раздулась вдвое.

– Камила! – Мужчина подозвал низенькую полную женщину, работавшую на кухне; на ней был фартук, заляпанный кетчупом и соусом pico de gallo[29]. – Принеси парнишке льда.

– Спасибо, – сказал Эстебан, стараясь не морщиться, когда Камила приложила к шишке несколько кубиков льда, завернутых в кухонное полотенце.

– Хочешь подзаработать, парень? – предложил Человек-из-кантины.

Эстебан мог не отвечать: все было написано у него на лице.

– Я заплачу пятнадцать песо, – продолжил мужчина, – если опустишь вот эту газету в мраморный вазон у статуи Архангела Михаила. Знаешь, где это?

Эстебан кивнул. Мужчина вложил между страницами прозрачный пакетик с белым порошком, свернул газету вдвое и передал мальчику.

– Приходи завтра вечером, и я тебе заплачу. Tú entiendes?

– Si.

Эстебан понимал, что дело опасное, однако на кону стояли пятнадцать песо. Не триста пятьдесят, конечно, но надо же с чего-то начинать.

Он взял газету. Спрятать ее оказалось некуда. На нем по-прежнему красовалась пижама, в которой он спал, когда забрали МамаЛу. На ярко-зеленой футболке улыбалась неоново-желтая обезьянка. Надпись под картинкой гласила: «Макака-забияка». На шортах, тоже зеленых, пестрел узор из бананов.

Дорога к площади пустовала. Все сидели по домам и смотрели вечерние novelas[30]. Дождь размягчил землю, и Эстебан с радостью шлепал уставшими, натруженными ногами по прохладной грязи.

Церковь Архангела Михаила являлась главным украшением Паса-дель-Мар. Ее белоснежный силуэт высился среди пальм, цитрусовых садов и журчащих фонтанов. Позади располагалось кладбище; надгробные плиты темнели стройными рядами, будто стражники. МамаЛу водила Эстебана в церковь каждое воскресенье, пока они жили у дяди Фернандо. Мальчик помнил мерцание свечей, резные фигуры святых и терпкий аромат застарелого ладана. Больше всего ему запомнилось, как крепко мать сжимала его руку, когда они сидели на скамье под высоким сводом.

Белоснежная мраморная фигура Архангела Михаила красовалась у входа. Местные шутили, что, если к церкви приближался грешник, статуя плевала ему на голову. МамаЛу и Эстебан всегда заходили через боковую дверь.

Мальчик огляделся в поисках вазона, о котором говорил Человек-из-кантины. Это был тяжелый мраморный сосуд около трех футов в высоту, внутри которого стоял горшок с цветами и папоротником. Эстебан сунул газету в зазор между горшком и стенкой вазона, развернулся и пошел домой.

⁂

Когда Эстебан пришел в «Ла Сомбра» за своими пятнадцатью песо, Человек-из-кантины передал ему новый пакет. Вскоре мальчик стал регулярно доставлять наркотики. Иногда – незнакомцам в машинах с затемненными стеклами, иногда – красивым женщинам, которые встречали его в шумных, прокуренных клубах. Порой он зарабатывал больше, порой – меньше. Не задавал Человеку-из-кантины лишних вопросов и всегда благодарил за выручку.

Каждую ночь Эстебан пересчитывал деньги.

Пятнадцать песо.

Пятьдесят песо.

Сто тридцать песо.

Человек-из-кантины появлялся не каждый вечер. Иногда он где-то пропадал неделями. В его отсутствие официант и повариха – Хуан Пабло и Камила – подкармливали Эстебана курицей под зеленым соусом, фрикадельками с хлебом или остатками другой еды. Мальчик в качестве благодарности мыл посуду, вытирал столы и подметал веранду в конце рабочего дня. В кантинах по соседству посетителей было больше, хотя Эстебану казалось, что Камила готовит вкуснее. Наблюдая, как она хлопочет на кухне, вытирая руки о замызганный фартук, мальчик начинал тосковать по матери – так сильно, что приходилось выходить на улицу. Какое-то время он стоял в темном проулке между кантиной и рыбным магазинчиком, глубоко дышал и ждал, пока печаль отпустит.

Каждое утро он приходил к стенам Вальдемороса и усаживался через дорогу – там, где лоточники продавали чуррос[31], сладкие эмпанады[32] и свежие тортильи, начиненные полосками говядины. Эстебан не тратил деньги попусту. Он пристрастился к жареному арахису, а когда становилось жарко – баловал себя ледяной кока-колой. Еще он приобрел пару ботинок, несколько футболок и новые шорты. Он даже придумал объяснение на случай, если Фернандо спросит, откуда взялись обновки, однако дядя ничего не замечал, а Эстебан надежно прятал свои покупки.

Как-то раз Эстебану почудилось, что из-за серых равнодушных стен тюрьмы доносится пение МамаЛу. Ее голос перебил даже звуки магнитофона, который весь день слушали торговцы. «Mexico Lindo y Querido»[33], – пела она.

И хотя в песне говорилось о тоске по дому, по всему родному и близкому, Эстебан ощутил покой. Он не виделся с матерью больше трех недель, но покуда он слышал ее голос – все было хорошо.

Эстебан продолжал работать на Человека-из-кантины, потихоньку вникая в суть дела. Пакетики с зелеными листьями продавались дешевле, чем прозрачные кристаллы, похожие на битое стекло. Поручения становились все опаснее. Порой перед самым его носом сверкало лезвие ножа, порой приходилось удирать со всех ног. Человек-из-кантины злился, когда Эстебан терял товар, и вычитал убытки из его жалованья. Временами мальчик оказывался должен больше денег, чем заработал. В такие моменты он ощущал себя мухой, попавшей в паутину. Недели превращались в месяцы, надежда увидеть МамаЛу придавала ему сил. Накопить триста пятьдесят песо оказалось сложнее, чем он рассчитывал, и все же он собрал нужную сумму. Почти. Оставалась еще одна ходка.

В тот вечер Эстебан вернулся домой в приподнятом настроении: завтра он наконец-то увидит МамаЛу. В предвкушении он выдвинул из задней стены дома кирпич, под которым хранил свои сокровища, но тайник опустел.

Деньги исчезли.

Мальчик тщетно обшаривал пустую выемку.

– Выпьешь со мной, Эстебан? – В дверях, покачиваясь, возник дядя, размахивая бутылкой из-под текилы.

Эстебан сжал кулаки, едва на него не набросившись. Мальчик знал: обвинять дядю в краже бесполезно и драться с ним смысла нет. Фернандо ничего не помнил, ни о чем не думал, кроме как о новой попойке.

Эстебан спрятал деньги, заработанные в тот вечер, к себе в карман. В глазах щипало от невыплаканных слез. Он вернулся туда, откуда начинал. Хотелось что-нибудь пнуть, кого-нибудь ударить, схватить Фернандо за горло и душить, пока его пьяные зенки не выпадут из глазниц – и тогда раздавить их, как виноградины.

Фернандо поплелся в дом и рухнул на диван. Пустая бутылка выкатилась у него из пальцев. Пройдя мимо, Эстебан закрылся в своей комнате.

Нужно заработать еще. Он решил поговорить с Человеком-из-кантины, как только тот приедет в город. Перед сном мальчик достал из кармана банкноты и привязал веревкой к груди. Если дяде нужны его деньги – пусть придет и попробует отнять.

⁂

Эстебан взвалил на себя еще больше работы. Он докладывал о том, что происходило у тюрьмы – описывал надзирателей и заключенных, запоминал, когда приезжали бронированные машины и когда менялся караул на башнях. Он записывал имена больших шишек, которые посещали Вальдеморос, и номера их автомобилей. Сам того не зная, он стал одним из «halcones», или «соколов» – младших членов картеля, служивших глазами и ушами организации. Журнал наблюдений приносил Эстебану больше денег, чем его прошлая работа, а это значило, что он скорее сможет увидеться с МамаЛу. Вечерами он выполнял другие поручения босса.

– Ты хоть понимаешь, во что ввязался, chico?[34] – спросил однажды вечером Хуан Пабло, официант «Ла Сомбры».

Они с Эстебаном сидели на ступеньках. Хуан Пабло курил «Мальборо». Как и Камила, он успел привязаться к славному пареньку, который погряз в опасном бизнесе.

– Знаешь, почему никто не приводит в нашу кантину жен и детей? – продолжил Хуан Пабло; он сдвинул фартук, и Эстебан увидел закрепленную на поясе кобуру. – Я не просто официант. Твой босс – хозяин кантины – платит мне, чтобы я его охранял. Здесь проводятся важные встречи, заключаются сделки. Понимаешь?

Эстебан кивнул. Он давно уже об этом подозревал, хотя Хуан Пабло и Камила ему нравились. Уходить он не собирался: цель была так близка.

– У каждого есть причина. – Хуан Пабло выбросил сигарету.

Причина замарать руки.

– Какова твоя? – спросил он у Эстебана.

– Дело в моей матери. Ее посадили в тюрьму, но она невиновна.

– У нас тут любой виновен, пока не докажет обратное. Все покорно сидят за решеткой, дожидаясь суда. И если кто-то дал на лапу нужным людям – ревнивый любовник или партнер по бизнесу, – твоя мать может навсегда застрять в тюрьме. Никому нельзя доверять, Эстебан. Ни полиции, ни судьям, ни охране. Все хотят урвать кусок побольше.

Не стоит себя обнадеживать – вот что хотел сказать Хуан Пабло.

Эстебан откинул волосы со лба. Надежда – все, что у него оставалось, и если деньги открывали любые двери, он заработает как можно больше.

⁂

За столиком напротив Человека-из-кантины сидел незнакомец. Мужчины тихо о чем-то беседовали. Точнее, говорил незнакомец, а Человек-из-кантины внимательно слушал. Эстебан обогнул главный вход и проскользнул на кухню. Кто-то забыл снять суп с плиты. Варево выплеснулось, бок кастрюли обуглился.

Мальчик выключил конфорку и подошел к служебному окошку, откуда Камила обычно передавала тарелки Хуану Пабло. Эстебан решил закусить кукурузными чипсами, дожидаясь, пока из зала уйдет посетитель. Приезжая в город, Человек-из-кантины устраивал множество встреч – в разное время, с разными людьми.

Немного подождав, мальчик заглянул через окошко в зал, надеясь увидеть Хуана Пабло или Камилу. Столы и стены почему-то забрызгало кетчупом. Эстебан зашел в помещение и застыл. Это был не кетчуп. Кровь.

Хуан Пабло лежал на полу рядом с Камилой. Их застрелили в голову. Глаза на обезображенном лице Хуана Пабло невидяще смотрели в потолок. У его ноги валялся пистолет: видимо, мужчина не успел им воспользоваться.

Незнакомец, которого Эстебан приметил раньше, целился в Человека-из-кантины. Пистолет был на столе, поэтому издали казалось, что мужчины просто беседуют, однако палец незнакомца лежал на спуске. Человек-из-кантины сжимал свою трость так сильно, что побелели костяшки.

Эстебан понимал, что лучше развернуться, тихонько выскользнуть через кухню и рвануть без оглядки. Он понимал, что не стоит ползти в зал, хватать пистолет Хуана Пабло и вытирать с него кровь, чтобы не скользила рука. Он знал, что не следует приставлять пистолет к затылку незнакомца, пытаясь унять дрожь в пальцах.

Эстебан все прекрасно понимал, но этот незнакомец застрелил его друзей, а теперь из того же пистолета хотел убить его босса. Мальчик представил, как пуля попадает в цель, разбрызгивая кровь во все стороны и обрекая на смерть его единственный шанс попасть к МамаЛу. Эстебан увидел, как превращаются в пыль пятнадцать песо. Увидел тюремного охранника, который просит принести ему обед. И самого себя, сидящего у стен тюрьмы днями напролет, буквально в шаге от цели, с дурацким фунтиком арахиса.

Эстебан нажал на спусковой крючок. Отдачей его отбросило к соседнему столу.

Мальчик не знал, попал ли в чужака: тот по-прежнему сидел прямо. И тут мужчина завалился на бок и рухнул. Из затылка хлынула кровь.

Человек-из-кантины изумленно поглядел на Эстебана.

Мальчик отбросил пистолет, словно горячую головешку. В ушах еще звенело от громкого «ба-бах!».

Босс расцеловал его в обе щеки.

– Я только хотел увидеть маму. – Мальчик дрожал всем телом; ему не верилось, что он убил человека. – Я только хотел увидеть маму.

Человек-из-кантины хорошенько протер пистолет, а затем вложил в руку Хуана Пабло.

– Я отведу тебя к матери, – пообещал Эстебану босс и сделал несколько звонков.

Вскоре подъехал черный автомобиль.

– Где твоя мать, парень? – спросил Человек-из-кантины, забираясь туда вслед за Эстебаном.

– В Вальдеморосе. Но сейчас нас не пустят.

У кантины, взвизгнув тормозами, остановилась полицейская машина. Вышли два человека в форме.

Босс крикнул:

– Наведите тут порядок!

Офицеры застелили заднее сиденье своей машины пакетами и погрузили три мертвых тела.

– Хуан Пабло… Камила… – Эстебан не узнавал свой голос.

У мальчика будто отняли тело и душу. Его друзья мертвы, а сам он убил человека.

– В Вальдеморос! – Босс постучал тростью по стеклянной перегородке, отделявшей пассажиров от водителя. – Vámonos![35]

Ночью тюрьма выглядела еще внушительнее. Без суетливых торговцев и посетителей она казалась огромным кораблем, выброшенным на пустынные берега. Вдоль периметра скользили круги прожекторов; один из часовых направил луч на подъехавший автомобиль.

Водитель подозвал знакомую надзирательницу.

– Консуэло!

Она поздоровалась с Человеком-из-кантины.

– Проводи юношу внутрь, – сказал тот. – Он хочет увидеться с матерью.

– Si, señor. Пройдемте, молодой человек. – Женщина постучала дубинкой по массивным железным воротам, и те с оглушительным скрежетом отъехали наверх.

«Так просто?» – подумал Эстебан.

Ни очередей, ни взяток, ни регистрации.

– Как зовут твою маму?

– Мария Луиза Альварес. – Сердце у мальчика бешено колотилось.

Он пожалел, что не взял расческу. Не хотелось выглядеть неряхой перед МамаЛу.

– У меня рубашка не грязная? – спросил он надзирательницу.

Нет ли багровых пятен? Господи, хоть бы их не было! Нельзя, чтобы мама увидела кровь убитого мной человека.

– Мария Луиза Альварес! – крикнула Консуэло, когда они миновали короткий коридор и вышли на огромную территорию под открытым небом.

Тюремный двор наводняли разнообразные постройки: общежития, рабочие помещения, камеры заключенных. Почти никто не сидел за решеткой. Женщины и маленькие дети, одетые в простую поношенную одежду, выглядывали из жилых закутков.

Консуэло обратилась к женщине в темной военной форме; та зашла в кабинет и начала что-то искать в картотеке.

– Вам нужна Мария Луиза Альварес? – спросила одна из заключенных.

– Si, – ответила Консуэло.

Узница задержала взгляд на Эстебане, а затем отвела пришедших в свою каморку.

Местные сооружали отдельные закутки с помощью палочных каркасов и одеял. Где-то стояли узкие двухъярусные кровати, где-то – кухонная утварь и шкафчики для одежды, и все это пестрело на грубом цементном полу, словно рассыпанные детали мозаики. Одни женщины кормили грудью младенцев, другие спали на самодельных матрасах. В воздухе висел тяжелый смрад заточения: пахло маслом для волос, мочой и потом.

– Мария Луиза Альварес. – Заключенная удалилась в свой угол и принесла оттуда ржавую жестяную коробочку зеленого цвета с красным кругом посередине.

Надпись в круге гласила: «Lucky Strike», а ниже, золотыми буквами: «сигареты».

– Зачем? – отмахнулся Эстебан. – Я свою мать ищу.

– Вот, – заключенная вложила коробочку ему в руку. – Tu madre[36].

Мальчик открыл жестянку. Внутри лежали серьги, которые носила МамаЛу, ее заколка для волос и газетная вырезка. Он уже хотел захлопнуть крышку, как вдруг увидел заголовок. Расправив смятую бумагу, Эстебан подошел к лампе и прочитал:

«НЯНЯ ОБВИНЯЕТСЯ В КРАЖЕ СЕМЕЙНОЙ РЕЛИКВИИ».

Текст ниже содержал чудовищную, гнусную ложь о том, как МамаЛу украла у Скай кулон и как ее потом взяли с поличным. В заявлении, переданном властям, Уоррен Седжвик признавался, что огорчен и до последнего не верил в случившееся:

«Мария Луиза Альварес была подругой моей жены и хорошей няней. Кулон принадлежал Адриане. Он многое значит для Скай. Мне до сих пор не верится, что няня моей дочери так подло воспользовалась доверием нашей семьи».

Теперь все встало на свои места. В ту ночь, когда Эстебан заметил Виктора у флигеля, мужчина подбросил кулон. Копы, которые забрали МамаЛу, обо всем прекрасно знали.

«Только… без крайних мер», – велел Уоррен Виктору Мадере.

Виктор упек МамаЛу в тюрьму, а Уоррен наклепал ложное обвинение. Эстебан почувствовал себя идиотом. Бежал со всех ног в Каса Палома, надеялся на помощь. Виктор всего лишь выполнял приказ, а над ним стоял сеньор Седжвик! Это он во всем виноват, вместе с боссом по прозвищу Эль Чарро. Они пошли на это, потому что МамаЛу видела их. Она могла их выдать, как и других членов картеля, что собрались в тот день в столовой.

«Разберись с этим», – попросил Уоррен своего подручного, потому что не хотел пачкать руки; он никогда не марал руки. Седжвик в спешке уехал, чтобы ниточки не привели к нему, если МамаЛу проговорится. А может, боялся, что Эль Чарро передумает выпускать его из страны.

Из-за двух подонков МамаЛу теперь прозябала в тюрьме.

– Где она? – Эстебан повернулся к надзирательнице. – Где моя мать?

Женщина в форме, которая просматривала картотеку, вышла из кабинета с листом бумаги.

Прочитав документ, Консуэло взглянула на Эстебана.

– Мне очень жаль. Мария Луиза Альварес мертва.

Это прозвучало настолько нелепо, что Эстебан рассмеялся:

– Что? Вы с ума сошли? Я недавно слышал, как она пела!

Он бросился на поиски, раздвигая самодельные шторы и отшвыривая картонные перегородки.

– МамаЛу! – он метался от одной комнатушки к другой, а позади ревели напуганные младенцы. – Это я, Эстебандидо! Спой мне, чтобы я тебя нашел!

Консуэло на пару с коллегой оттащили Эстебана.

– Прекрати! Здесь, в бумаге, все написано. Твоя мать подхватила туберкулез и умерла от осложнений. Мы сообщили ближайшему родственнику – ее брату Фернандо, но за телом никто не пришел. Ее похоронили вместе с другими заключенными без семьи. Вот номер участка на кладбище.

Хватит, думал Эстебан. С каждым словом становилось только хуже. Он хотел зажмуриться и заткнуть уши. Хотел вернуться в кантину, взять пистолет Хуана Пабло и выстрелить себе в голову.

– Нет! Нет! Нет! – как заведенный повторял он.

Взгляды местных обитательниц приводили его в ярость: одни смотрели с жалостью, другие злились, что их разбудили, у большинства в глазах читалось равнодушие. Случившееся с МамаЛу здесь никого не удивляло. В тюрьме все покупалось за деньги: кровати, одежда, привилегии. Не можешь оплатить себе доктора – лежи и умирай. Чего только не повидали эти женщины: ангину, корь, туберкулез, СПИД. Здесь существовали все условия для паразитов и болезней, нередко приводивших к смерти.

Консуэло подняла коробочку, которую уронил Эстебан, и вложила ему в руку. Крошечная ржавая жестянка – вот и все, что осталось ему от матери. МамаЛу не курила, видимо, коробка из-под сигарет была единственной вещью, которую удалось раздобыть в этой дыре. Мальчик не мог понять: как женщина, занимавшая столько места в его сердце, вдруг съежилась до размеров жестянки, пропахшей табаком?

– Mi madre está muerta, – прошептал Эстебан, баюкая коробочку на ладони. – Моя мать умерла! – крикнул он, чтобы услышала вся тюрьма.

Его голос заметался эхом меж серых равнодушных стен.

Всем плевать. Никто ему не рассказал. Никто не спросил, как лучше ее похоронить. Они украсили ее волосы цветами? Они знали, какой оттенок – ее любимый? Эстебан надеялся, что ее похоронили в платье цвета спелых мандаринов. МамаЛу и сама светилась, как оранжевое солнце – сладкое, но с горчинкой.

Эстебан достал из коробочки серьги. Она всегда носила одни и те же. Каждая сережка изображала пару голубей, соединившихся клювиками в серебристое кольцо. На кольцах висели бусинки бирюзы, которые звякали всякий раз, когда МамаЛу гналась за Эстебаном с метлой. Как же он хотел услышать этот звон снова! Он должен был услышать – ведь он плохо себя вел. Очень, очень плохо.

Где твоя метла, МамаЛу? Я не убегу, обещаю. Мне так жаль, что я не успел вовремя! Я пытался! Я сделал все, что мог. Мне пришлось совершить ужасное. Я стал убийцей. Вернись ко мне, МамаЛу. Ведь только ты можешь меня спасти. Одна лишь ты способна все исправить.

Серьги безжизненно застыли на ладони. Она не придет: не спасет, не накажет, не погладит по голове, не споет колыбельную.

Эстебан ждал, что нахлынут слезы. И пусть все видят: охрана, женщины, дети. Пусть выплеснется море печали, которое бушует внутри. Слезы так и не пришли: все затмевала ярость. Эстебану хотелось молотить кулаками по бетонным стенам, пока те не рассыпятся, похоронив все и вся. Беспомощность и предательство превратили его сердце в камень. Мальчик не заплакал, когда этот холодный камешек опустился на дно его души, словно брошенный якорь; он не заплакал, когда вышел из тюрьмы и вернулся к Человеку-из-кантины.

– Ты увиделся с матерью? – спросил босс.

– Моя мама мертва, – собственный голос показался Эстебану таким же холодным и ржавым, как жестянка в его руках.

– Сочувствую. – Человек-из-кантины вздохнул. – У тебя есть родня?

Эстебан подумал об отце, который его бросил. О пустой бутылке, выкатившейся у дяди из рук. О подруге, которая оставила его в облаке пыли. О растоптанных бумажных фигурках, о трехстах пятидесяти песо, о Хуане Пабло и Камиле и о мандариновой кожуре, гниющей в земле.

– У меня никого нет, – ответил он.

Помолчав, Человек-из-кантины произнес:

– Ты спас мне жизнь, и я о тебе позабочусь. Отныне ты больше не Эстебан. Тебя будут звать Дамиан – «укротитель», «покоритель».

Да-ми-ан.

Эстебану понравилось, как звучит его новое имя. Оно как будто говорило: «Да мне плевать!» Он думал, как призвать к ответу Уоррена Седжвика и Эль Чарро, да так, чтобы они не смогли откупиться.

Дамиан хотел, чтобы они ответили за все сполна.

Человек-из-кантины передал Консуэло пачку банкнот. Ее коллеги жадно смотрели, надеясь урвать кусочек.

Водитель спросил:

– Куда едем, Эль Чарро?

Эль Чарро!

Окаменевшее сердце Дамиана понеслось галопом. Он перевел взгляд с водителя на босса и обратно. Его накрыло безумным, тошнотворным осознанием.

Человек-из-кантины – треклятый Эль Чарро!

Дамиан спас человека, виновного в смерти МамаЛу, – одного из тех, кому поклялся отомстить.

– Домой, Гектор, – велел Эль Чарро водителю. – Отвезем мальчика домой.

Глава 16

«Домой» означало «в Каборас» – городок в трех часах езды от Паса-дель-Мар. Наркобарону принадлежало множество баз по всей стране, но дом у него был один – хорошо охраняемый особняк в туманных горах неподалеку от Кабораса. И хотя Дамиан спас боссу жизнь, тот не собирался приглашать мальчика к себе. Эль Чарро сентиментальностью не страдал.

– Держи рот на замке и не высовывайся, пока я тебя не вызову, – сказал он, когда автомобиль остановился у розового трехэтажного здания.

Дом стоял в пригороде, где жили семьи среднего достатка, и ничем не выделялся среди прочих. На самом же деле он служил ночлежкой для работников картеля.

Дамиан все понимал. Не стоило болтать на каждом углу, что двенадцатилетний пацан спас жизнь самому Эль Чарро. Нужно было поддерживать репутацию босса, как и всеобщее представление о его брутальности. Дамиан решил подыграть, пока не появится возможность свести счеты.

Шофер по имени Гектор отвел мальчика в квартиру на втором этаже. В воздухе стоял тяжелый запах марихуаны. Около дюжины молодых людей, расположившись на диванах, смотрели телевизор.

– Я привел вам нового compadre![37] – объявил Гектор.

Парни и ухом не повели: происходящее на экране интересовало их гораздо больше. Новички считались расходным материалом; чаще всего они надолго не задерживались, и знакомиться смысла не было.

После краткой экскурсии по дому Гектор отвел Дамиана в комнату, служившую спальней, где на полу рядком лежали матрасы. Три уже были заняты.

– Отдохни немного, – сказал шофер. – Завтра начнется обучение.

Дамиан положил коробочку МамаЛу под подушку, ласково погладив ржавые уголки. Лежа в темноте, он слушал, как бубнит за стеной телевизор. Мальчик грезил не об отдыхе, а о чем-то куда более мрачном: он станет прилежным учеником, он освоит все, чему научит Эль Чарро, а потом обернет эти знания против босса.

⁂

Вскоре Эль Чарро вызвал Дамиана к себе. Новость о покушении на жизнь наркобарона породила множество слухов, и боссу не терпелось проучить своих врагов.

– Отведешь этого мальчика к церкви, – велел Эль Чарро Дамиану.

Водитель вез их по бетонным джунглям Кабораса.

Дамиан посмотрел на мальчика, сидевшего рядом. Тот выглядел лет на восемь-девять. С отсутствующим взором он сжимал в руках холщовый мешок – крепко и бережно, будто младенца.

– Ты знаешь, что делать, – повернулся к нему Эль Чарро, когда машина остановилась у церкви с изящными декоративными башенками, обрамлявшими вход.

– А ты, Дамиан, жди его снаружи.

Мальчики вышли из машины и друг за другом поднялись по широким закругленным ступеням. Дамиан встал у дверей, как условились. Только сейчас он заметил, что мешок в руках напарника сочится кровью.

В зале шла погребальная месса. У гроба стояла фотография в черной раме, на которой был запечатлен мужчина средних лет.

«Альфредо Рубен Самора. Помним, любим, скорбим», – гласила подпись.

Вдова и дети покойного, всхлипывая, сидели в первом ряду. Священник читал молитву. И тут все стихло: вошел напарник Дамиана. Он развязал мешок, и что-то выкатилось оттуда в проход между скамьями.

Раздался женский визг. Дамиан понял: на полу лежала голова человека, которого здесь отпевали.

– За родителей! – крикнул мальчик с мешком и выбежал из церкви.

Дамиан мельком заметил кровавую букву «Ч», вырезанную на лбу мертвеца.

«Это сделал Эль Чарро!» – донеслось вслед убегавшим.

Они запрыгнули в машину, и мальчик помладше вытер о рубашку перепачканные кровью руки. На обратном пути никто не проронил ни слова.

– Дамиан, проводи парнишку в дом, – велел Эль Чарро, когда автомобиль подъехал к ночлежке. – Он теперь тоже работает на меня.

Новенький первым вылез из машины.

– Как его звать? – спросил Дамиан у босса.

– Рафаэль. Сын Хуана Пабло и Камилы.

– Я думал, у них нет детей.

– Они старались держать его подальше от кантины.

«За родителей!»

– Значит, хоронили того самого…

– Да. Парня из картеля Лос-Сетас. Он убил родителей Рафаэля и пытался убить меня.

А в итоге его убил я, подумал Дамиан.

Эль Чарро отправил обезглавленное тело вдове, а голову доставил на похороны. Так он втянул Рафаэля в преступный мир и заодно убедился, что Дамиан осознал последствия своих действий. Обратного пути у мальчиков не было. Они, словно мухи, угодили в паутину.

– Смотри… – Эль Чарро открутил с трости золотой набалдашник, в котором пряталось выдвижное лезвие в форме буквы «Ч». – Так я оставляю свои послания. Встанешь у меня на пути – и на твоем трупе появится метка Эль Чарро. Мое имя означает «всадник». Я ведь не всегда был capo, Дамиан. Я работал фермером, заводчиком лошадей. Клеймил животных тогда и продолжаю клеймить сейчас. – Вернув набалдашник на место, он прибавил: – Завтра нас ждут другие похороны.

⁂

Хуана Пабло и Камилу провожали в последний путь как героев. К их телам, окруженным цветами и свечками, тянулась длинная вереница соболезнующих. Уходя, гости целовали Рафаэля в обе щеки. Им сказали, что Хуан Пабло заслонил Эль Чарро от пули, а Камила умерла, сражаясь бок о бок с мужем.

Мальчики оставались у гробов, пока в церкви не отзвучали шаги последнего посетителя.

– Я знаю, что это сделал ты, – Рафаэль впервые обратился к Дамиану.

– Ты о чем?

– Я видел, как застрелили родителей. Я прятался в туалете, боялся выйти. Просто замер и не двигался. Ничего не мог сделать, – Рафаэль уставился на свои ботинки.

Он был в куртке, несмотря на жару, потому что не смог отстирать с рубашки кровь Альфредо Рубена Саморы.

– Послушай. – Дамиан сжал холодную руку мальчика, липкую от пота. – Ты правильно сделал, и стыдиться тут нечего. Если бы ты вышел – тебя бы тоже убили.

– Я хочу стать таким, как ты, – сказал Рафаэль. – Научи меня быть храбрым и стрелять в злодеев!

Дамиан подумал о человеке, которого убил, о семье, оставшейся без кормильца. Лучше бы он застрелил Эль Чарро.

– Бред это все, Рафаэль. Нет ни плохих парней, ни хороших. У каждого есть причина.

«У каждого есть причина» – эти слова Дамиан услышал от Хуана Пабло. А теперь повторил их его осиротевшему сыну.

Глава 17

Дамиан и Рафаэль оказались отнюдь не самыми юными работниками картеля. Множество других детей перевозили героин и кокаин через границу, отвлекали внимание полиции, тайком добывали информацию. Некоторые шли на это осознанно, соблазнившись властью и деньгами. Других втягивали против воли: тех, у кого погибли или пропали родители, тех, кто нуждался в деньгах и совсем отчаялся. Дети придумывали друг другу прозвища, чтобы почувствовать себя частью целого, не потеряться в огромном жестоком мире. Так появлялись Тощий Луис, Неуязвимый Марко, Эдди-Ягненок, Раненный Дважды.

Когда дети помладше назвали Дамиана Одноглазым Дамми, потому что он спал, закрыв лишь один глаз, мальчик так грозно на них посмотрел, что ребята бросились врассыпную, мигом раздумав давать ему кличку. Дамиан прослыл суровым одиночкой. Его боялись и не отвлекали по пустякам. У него не было времени точить лясы. Пока остальные часами слушали наркокорридо[38], хором горланя напыщенные припевы, он выстраивал в ряд жестяные банки и практиковался в стрельбе из рогатки. А если comandante[39] в тренировочном лагере велел десять раз подтянуться на турнике, то Дамиан, вернувшись домой, подтягивался в три раза больше.

Это страстное, зловещее рвение не пугало только Рафаэля. Он всюду следовал за старшим товарищем, с радостью за ним наблюдая и не требуя разговоров. Он не спрашивал про сигаретную жестянку, с которой друг не расставался ни днем, ни ночью, или про вырезку из газеты, которую Дамиан изредка перечитывал, думая, что никто не смотрит.

Каждый вечер в ночлежку прибывали новички. Девочек и женщин отправляли на третий этаж, на первом обитали суровые, проверенные бойцы, а второй этаж был отдан мальчикам и молодым парням. Каждый день кто-нибудь уходил, чтобы уже никогда не вернуться. Новеньких, отобранных лично боссом, объединяло одно: их всех кто-то предал – любимые, родные, друзья, власть имущие. Выбора у таких ребят не оставалось: ни учебы, ни работы, ни будущего. Они злились на весь белый свет.

Не важно, откуда они приходили – каждому отводилась своя роль. Дамиана, Рафаэля и еще нескольких мальчиков обучали на sicarios – наемных убийц. Sicarios служили солдатами картеля: убивали, похищали, шантажировали людей, грабили банки и магазины, защищали территорию от конкурентов и полиции.

Каборас прекрасно подходил для размещения тренировочных лагерей картеля. Их устраивали на заброшенных территориях, скрывавшихся среди типовой железобетонной застройки. Молодые мужчины и женщины упражнялись в стрельбе и проходили курс боевой подготовки. Большинству новобранцев эти навыки в дальнейшем не пригождались. Лишь немногих подающих надежды учеников допускали в специальные ангары, где учили обращаться со взрывчаткой. Дамиан идеально подходил для этой работы. Его пальцы, годами складывавшие бумагу, были будто бы созданы для сборки и обезвреживания бомб. Мальчик выучил, в чем разница между C‐4 и тротилом, оружейным порохом и пиротехническими смесями, узнал все о радиусе поражения, электронных платах, часовых механизмах и детонаторах.

Дамиан продолжал размышлять над заковыристыми задачками дома. Как-то раз он не смог совладать с вычислениями и вышел за калькулятором.

Вернувшись, он увидел, что Рафаэль уже вписал все ответы в его тетрадь.

– Как ты это сделал, черт возьми? – воскликнул Дамиан, убедившись, что все сходится.

– Посчитал в уме.

Дамиан недоверчиво прищурился.

– Люблю математику, – пожал плечами Рафаэль. – Я много упражнялся, пока ждал родителей с работы.

– А эту слабо решить? – Дамиан указал на следующую задачку.

Рафаэль расплылся в улыбке: наконец-то он смог впечатлить товарища. Склонив головы над учебником, мальчики решили оставшиеся примеры.

⁂

Новобранцам уже поручали серьезные задания: проследить за информатором, угнать машину, обчистить супермаркет. Отличившиеся получали награду: деньги, одежду, оружие, наркотики, спиртное. Тех, кто не справился, забирали в тюрьму, отдавали на суд местным жителям или бросали истекать кровью в канаве. Если кто-то и возвращался, его клеймили позором.

Дамиан знал, что главное испытание ждет их на ранчо у босса, затерянном у подножия гор. Там юнцы становились мужчинами; там выяснялось, кто из новеньких поступит на службу к Эль Чарро, а кто останется за бортом. И хотя другие ребята жили сегодняшним днем, Дамиан тщательно готовился к испытаниям. Он хотел попасть в число приближенных, чтобы уничтожить босса, а затем отойти от дел.

В дни отдыха Дамиан покидал дом. Купив лодку, он часами рыбачил, учился вязать узлы, предсказывать погоду по облакам и шелесту волн. Ему нравилось уединение, что дарили ему океанские воды – безбрежные и беспощадные, совсем как пропасть, на дне которой билось его сердце. Порой, когда он лежал в своей лодчонке, закрыв глаза, в шуме ветра ему слышался голос МамаЛу.

Однажды Дамиан вернулся после очередного плавания и увидел, что Рафаэль, съежившись, лежит в углу. Спина у него пестрела синяками и ссадинами. Дамиан вскипел от ярости. Его друг не походил на остальных мальчишек. Воспоминания о смерти родителей до сих пор не давали Рафаэлю покоя, поэтому он панически боялся огнестрельного оружия. Услышав выстрел, он вздрагивал, хоть и ненавидел себя за это. Другие мальчишки над ним издевались, дразнили гомиком и трусом.

– Кто его так? – спросил Дамиан у Мануэля – маленького мальчика, сидевшего рядом.

– Не важно, – подал голос Рафаэль; он не хотел прослыть стукачом.

С тех пор, куда бы Дамиан ни направлялся, он брал Рафаэля с собой: пусть только сунутся снова – друга он в обиду не даст!

Глава тренировочного лагеря – девятнадцатый по счету comandante на этом посту – разозлился, узнав, что Дамиан с Рафаэлем ходят на задания вместе. Он сделал Дамиану внушение, а когда тот ослушался снова – направил на него пистолет. Мальчик шагнул навстречу и уперся лбом в дуло.

– Валяй, – произнес он, – порадуй меня!

Остальные столпились вокруг. Еще никто не побеждал в схватке с Команданте-девятнадцать. Ослушаться его значило умереть. Мальчишки затаили дыхание.

– Грязный Гарри! – воскликнул вдруг команданте. – Гаденыш процитировал Грязного Гарри! – расхохотавшись, он посмотрел на остальных.

Ученики недоуменно молчали.

– Издеваетесь? «Внезапный удар»[40] – лучшее, что сняли гринго! И только один из вас, паршивцев, его смотрел?

Команданте разогнал зевак, велев наглецу тренироваться до рассвета. После этого случая мальчишки отвязались от Дамиана с Рафаэлем. Возможно, не обошлось без вмешательства Эль Чарро. Похоже, он выбрал Дамиана в любимчики и готовил его для чего-то большего.

Вызов на ранчо босса последовал год спустя. К тому времени в группе осталась лишь горстка мальчишек. На рассвете Команданте-девятнадцать посадил подопечных в пикап и повез в горы. Дамиан знал, что там находилось не просто ранчо, а место, где Эль Чарро расправлялся с врагами.

Мальчиков загнали в душное помещение с голыми стенами и цементным полом. Стоял отвратительный смрад. Здесь томились в плену человек двенадцать, мужчины и женщины: члены вражеских банд, стукачи, перебежчики, должники. Кого-то похитили ради выкупа. От узников разило потом, кровью и страхом.

– Ну что, готовы пополнить ряды sicarios? – поприветствовал новичков Эль Чарро.

– Ты готов? – Он упер ствол пистолета в шею одному из мальчишек. – А ты? – Он указал на следующего. – Или хотите оказаться здесь? – Босс кивнул на черные мешки, лежавшие на полу. – Сейчас поглядим.

Он вложил в руку первого паренька нож и ткнул пальцем в пленника.

– Принеси мне его ухо, Эдуардо.

Мальчик подошел к мужчине, привязанному к стулу. Лицо узника испещряли еще не зажившие ожоги от сигарет.

– Чего ты ждешь? – Эль Чарро нетерпеливо взмахнул пистолетом.

– Какое хотите – правое или левое? – спросил Эдуардо.

Босс расхохотался, заглушив стоны пленника.

– А ты мне нравишься, Эдуардо.

Эль Чарро подошел к узнику, повернул ему голову в одну, затем в другую сторону.

– Пожалуй, левое.

Мальчик сделал все, что требовалось. Не обращая внимания на крики жертвы, Эль Чарро поднял отрезанное ухо и продемонстрировал новичкам.

– Берите пример!

Эдуардо сел рядом с Команданте-девятнадцать.

Босс вызывал новобранцев по очереди. Он давал им молотки, чтобы дробить коленные чашечки, кислоту, чтобы жечь кожу, ведра и кляпы для пыток водой. Зверская церемония посвящения длилась два часа. Эль Чарро забирал души, словно дьявол, штамповавший себе соратников в царстве крови и огня.

Наконец он дошел до паренька слева от Рафаэля и протянул заряженный пистолет.

– Давай вон ту. – Босс указал на женщину со связанными за спиной руками, которая съежилась на полу, оглушенная криками и стонами других пленников.

Ученик прицелился, однако выстрелить не хватило духу. Вздохнув, он снова навел пистолет на жертву. Женщина извивалась на полу.

– Эль Чарро… – пролепетал мальчик.

Прежде чем он успел продолжить, босс выстрелил ему в грудь. Паренек завалился на бок, рухнув на пленницу. Эль Чарро открутил набалдашник с трости и оттиснул кровавую «Ч» на лбу у трупа. Команданте-девятнадцать оттащил тело в сторону и упаковал в мешок.

– Теперь ты. – Босс поднял с пола пистолет и передал Рафаэлю.

Рукоять была еще теплой.

– Прикончи ее.

Рафаэль шагнул вперед.

– Por favor[41], – взмолилась женщина.

Мальчик прицелился. На лбу у него выступили бусины пота.

Дамиан сжал кулаки. Он знал: в этот самый миг его друг оказался лицом к лицу со своим страхом, заново переживая гибель родителей.

– Не могу. – Рафаэль опустил пистолет.

Дамиан пребывал в смятении. С одной стороны, он хотел, чтобы друг выстрелил и спас себе жизнь. А в глубине души он обрадовался, что Рафаэль воспротивился злу. Эль Чарро его не сломил.

Босс вырвал пистолет у Рафаэля и протянул Дамиану.

– Пристрели сопляка!

Дамиан оцепенел.

– Ты что, не слышал? Вышиби его чертовы мозги!

Дамиан понял, что ему удавалось так долго защищать друга только с молчаливого согласия Эль Чарро. Настоящей проверкой должно стать убийство Рафаэля – единственного мальчика из группы, к которому Дамиан по-настоящему привязался. Эль Чарро стремился лишить подопечного всех эмоций и слабостей. Он не хотел, чтобы его sicario колебался или оспаривал приказы. Дамиан знал: убив Рафаэля, он докажет преданность боссу – и подберется достаточно близко, чтобы отомстить за МамаЛу. А ведь ради этого он и связался с картелем.

Дамиан прицелился. По лицу Рафаэля бежали слезы, однако мальчик не стал молить о пощаде. Он понимал, что у друга нет выбора. Если ослушаться, Эль Чарро застрелит обоих.

– Рафаэль. – Дамиан пошел ва-банк. – Скажи, сколько граммов кокаина мне продадут за тысячу песо?

Рафаэль растерянно посмотрел на товарища.

– Отвечай! – поторопил его Дамиан.

Тот назвал число.

– А сколько граммов дадут за сто американских долларов?

Мальчик ответил.

Дамиан снова и снова повторял вопрос, только доллары менял на евро, йены, рубли…

Рафаэль без запинки сыпал числами.

– Он правильно считает? – уточнил Эль Чарро у Команданте-девятнадцать.

– Не знаю. Сейчас проверю. – Мужчина достал мобильник, вбил числа и раскрыл рот от удивления. – Все верно, босс!

– Вы только поглядите! – воскликнул Эль Чарро. – Sicario из мальчишки никудышный, зато считает как калькулятор! Такие люди нам пригодятся.

Забрав у Дамиана оружие, босс обнял его за плечи.

– Молодец! Ты не только меня впечатлил, но и спас другу жизнь. Sicarios! – обратился Эль Чарро к прошедшим испытание. – И ты, мой маленький вундеркинд… – Он посмотрел на Рафаэля. – Примите поздравления! Вы начинаете новую жизнь. Отметим же это!

Дамиан вышел вслед за боссом; в памяти навсегда отпечатались леденящие кровь картины: мешки для мусора, изуродованные тела, багровые брызги на стенах.

Действительно, подумал Дамиан. Начало новой жизни, Эль Чарро, начало твоего конца. Я не сдамся, пока тебя не уничтожу.

Глава 18

Для уничтожения Эль Чарро требовался план. Дамиан знал, что спешить не стоит: шанс у него будет один-единственный, поэтому нужно тщательно все продумать. Даже если удастся прикончить Эль Чарро, за убийцей начнет охоту весь картель, а Дамиан еще хотел расквитаться с Уорреном Седжвиком. Так что предстояло не только организовать нападение, но и продумать дальнейшие действия.

Два момента работали в пользу Дамиана. Во-первых, Эль Чарро держал его подальше от уличных разборок. После того как Команданте-девятнадцать погиб в перестрелке, к юноше постепенно перешли обязанности преподавателя по работе со взрывчаткой. Он стал слишком ценным кадром, чтобы рисковать его жизнью. Эль Чарро советовался с ним, когда нужно было уничтожить базы конкурентов, улики или тела – в общем, Дамиан пользовался полным доверием. Вторая вещь, за которую он благодарил судьбу, – босс отправил Рафаэля в частную школу далеко за пределами Кабораса. Картелю требовалась не только грубая сила. Эль Чарро считал выгодным инвестировать в молодых специалистов, находившихся в начале карьерного пути. Дамиан понимал, что Рафаэля готовят к работе на картель, и собирался прикончить босса еще до того, как друг завершит обучение.

Следующие несколько лет Дамиан копил деньги – и собрал очень много. В шестнадцать он переехал в квартиру с видом на океан и обменял с доплатой свою старую лодку на подержанную яхту. Завидев моряков, возвращавшихся с богатым уловом, Дамиан спускался на набережную и покупал себе свежей рыбы, крабов или креветок. Он одалживал рыболовам деньги на починку старых траулеров и прохудившихся сетей. А моряки в качестве благодарности брали его с собой в плавание и делились секретами мастерства. Кроме того, они совсем не возражали, когда их дочери бросали на юношу игривые взгляды.

Дамиан не только работал со взрывчаткой – он и сам был словно тлеющий фитиль, готовый в любой момент привести в действие бомбу. Окружавший его ореол плохого парня пугал и манил одновременно. Дамиан выглядел отрешенным – недоступным и равнодушным, что только разжигало в девушках интерес. Однако юноша избегал романтических связей, хмельного румянца первой любви, дрожащих рук, несмелых признаний и горько-сладкого томления. Он помнил, что впервые поцеловал женщину после церемонии посвящения, но ее губы и лицо стерлись из памяти. В ту ночь Эль Чарро закатил вечеринку в честь новых sicarios – с угощением, выпивкой и проститутками. Дамиан открыл для себя мир секса и решил, что ему довольно женщин, которым платят за любовные услуги. Привязанности делали его слабым, чего он допустить не мог.

Ежегодно он приносил на могилу матери букет мексиканских подсолнухов[42]. Он выбирал цветы глубокого оранжевого оттенка с самыми яркими сердцевинками. МамаЛу была похоронена в Паса-дель-Мар, на кладбище у церкви Архангела Михаила – той самой, куда она ходила вместе с маленьким сыном и возле которой он выполнил первое поручение Эль Чарро. Могила ничем не отличалась от соседних, где покоились другие одинокие узницы Вальдемороса: груда камней да простенькая плита с именем, фамилией и тюремным номером. Дату смерти не указали, потому что надзиратели забыли ее записать. МамаЛу лишили даже этого. Впрочем, юноша не стал менять плиту: она служила напоминанием. Каждый раз, когда он видел незавершенное надгробие, пламя у него внутри разгоралось сильнее. Он хотел взять молоток с зубилом и высечь слова возмездия прямо на вражеских сердцах, а потом уже – воздвигнуть матери достойный памятник.

Однажды Рафаэль, приехав на каникулы, предложил Дамиану поглядеть на кантину «Ла Сомбра», где когда-то заправляли Хуан Пабло и Камила. Ресторанчик по-прежнему принадлежал Эль Чарро, он часто проводил там встречи. Теперь там работала другая семейная пара – помладше родителей Рафаэля. Судя по круглому животу, туго обтянутому фартуком, женщина ждала ребенка. Друзья так и не решились зайти, поэтому купили у лоточника рыбные тако и пообедали на улице.

– Я жив благодаря тебе, – сказал Рафаэль – тринадцатилетний, высокий не по годам парнишка. – Ты спас меня, Дамиан.

Они сидели на капоте машины неподалеку от имения Каса Палома.

– Я себя спасал, Рафаэль. – Маленькое, забрызганное кровью помещение снова всплыло у Дамиана перед глазами. – Если бы ты встал у меня на пути, я бы выстрелил, не колеблясь. Будь уверен.

Отхлебнув пива, Рафаэль усмехнулся:

– Притворяешься, что у тебя стальные cojones[43] и нет corazón[44]. Но я-то знаю.

– Ни хрена ты не знаешь. – Дамиан подошел к железным воротам опустевшего поместья.

Сад одичал и зарос высокими колючими сорняками. Окна были заколочены, а замок, который Виктор навесил на ворота, покрылся пятнами ржавчины. Дамиану это понравилось. Место выглядело таким же, как и воспоминания о нем: надежно запертым, пустынным и заброшенным.

Держитесь подальше. Входа нет.

Здесь МамаЛу пала жертвой политических игр властных, алчных людей, которые считали, что им все дозволено, и бесчеловечно распоряжались чужими жизнями.

– Когда-нибудь я куплю этот особняк, – сказал Дамиан, садясь в машину.

Однажды он низвергнет Уоррена его же собственными методами: с помощью денег и беспринципности. Однажды он заберет у сеньора Седжвика самое дорогое.

Рафаэль закатил глаза.

– Ты купишь этот дом до или после того, как расправишься с Эль Чарро?

Он беспокоился за Дамиана, надеясь, что друг оставит свои мечты о мести. Босс казался ему неуязвимым.

Дамиан сомневался, что Эль Чарро запомнил няню, которая вместе с юной подопечной случайно угодила на слет воронья. Босс – настоящий стервятник, и МамаЛу всего лишь пополнила список его безликих жертв. Дамиан не собирался ему напоминать: Эль Чарро не заслуживал объяснений и возможности оправдаться. Он заслуживал лишь огня и пепла, мучительной дороги прямо в ад.

– Сперва Эль Чарро, затем – Седжвик. – Дамиан завел машину. – А уж потом я завладею местом, где все началось.

Уезжая, Дамиан не думал о Скай. Он вообще о ней не думал. Он запер ее в темной комнате с заколоченными фанерой окнами. Дамиан больше ни разу не прикасался к клубнике и держался подальше от златовласых девушек с щербинкой между зубами.

⁂

Вражда картелей Синалоа и Лос-Сетас набирала обороты. В подворотнях находили все новые трупы; кровь ручьями текла по сточным канавам. Эль Чарро решил созвать совет, куда пригласил самых доверенных подельников.

Босс внимательно осмотрел кровавую букву «Ч» на лбу очередной жертвы.

– Лезвие опять затупилось, Дамиан. – Он протянул помощнику трость.

Каждый год Дамиан отвозил трость к кузнецу в Каборасе, и тот менял лезвие на новое, острое как бритва.

– Встречаемся завтра на новом складе в Паса-дель-Мар. Ровно в три. Лезвие должно быть готово, – сказал Эль Чарро. – А ты, Команданте-двадцать-один, разберись с трупами. – Он перешагнул через тело, прижимая к носу платок.

Проводив босса до шикарного автомобиля и убедившись, что тот уехал, Дамиан заменил сим-карту в своем телефоне и набрал номер.

– У меня есть важные сведения для Эмилио Саморы.

Ответили сразу. Эмилио Самора приходился младшим братом Альфредо Рубену Саморе – человеку, который покушался на жизнь Эль Чарро. Альфредо пал от рук Дамиана, однако Эмилио, как и остальные, считал, что брата убил Хуан Пабло. С тех пор как отрезанную голову Альфредо подбросили на похороны, Эмилио жаждал поквитаться.

– Завтра в три часа дня. Новый склад в Паса-дель-Мар. Придет Эль Чарро со всеми приближенными.

– Кто вы? – спросил Эмилио, но Дамиан отключил телефон.

Наконец-то представилась возможность отомстить.

⁂

Дамиан встал на страже у двери склада, а Команданте-двадцать-один проводил Эль Чарро внутрь. Один за другим приезжали солидные мужчины и рассаживались за длинным столом. Телохранители вставали на почтительном расстоянии за спинками стульев. Место собрания раскрыли в последний момент в качестве дополнительной меры безопасности. Могло показаться, что склад служил для хранения консервированных сардин. Дамиан, однако, знал, что в картонных коробках и ящиках лежали замотанные в полиэтилен тюки с марихуаной, брикеты с кокаином и метамфетаминами, а также тщательно запечатанные пакеты с коричневым героином.

Каждый человек в комнате так или иначе имел отношение к картелю. Одни владели фермами, где выращивали коноплю, другие устраивали поставки из Колумбии, Боливии или Перу. Кто-то заведовал секретными лабораториями, в которых производились метамфетамины. Все здесь изготавливали или распространяли наркотики, перевозили дурь в США на легковушках, грузовиках и моторных лодках, использовали наркотоннели и наркокурьеров. На этих дельцов работали продажные полицейские и судьи. Со складов в Лос-Анджелесе, Эль-Пасо, Хьюстоне и Тусоне наркотики отправлялись в другие крупные города, откуда просачивались в пригороды и мелкие деревушки. Интересно, думал Дамиан, кто из этих воротил приезжал к сеньору Седжвику, когда их случайно увидели Скай и МамаЛу? Часы показывали без пятнадцати три.

– Дамиан! Как дела, приятель? – Кто-то хлопнул его по спине.

Юноша побледнел.

– Что ты тут делаешь, Рафаэль?

– Это я его позвал. Садись сюда, мой матемаг. – Эль Чарро указал на соседний стул.

Рафаэль помогал боссу выглядеть внушительнее. Во время важных совещаний тот подсовывал пареньку записки, а Рафаэль проводил расчеты и подсказывал выгодные решения.

– Послушай… – Дамиан попытался отвести Рафаэля в сторонку.

– Дамиан, закрой дверь, – велел Эль Чарро. – И подай мне трость. Пора начинать.

Юноша вынул трость из полиэтиленового чехла и протянул боссу.

Люди Эль Чарро охраняли периметр, пока король держал совет со своими темными рыцарями.

Дамиан снова взглянул на часы. Все детали мозаики встали на место, кроме одной. Нужно действовать быстро. Дамиан незаметно сунул Рафаэлю записку и встал из-за стола. Эль Чарро удивленно вскинул бровь.

– Я на минутку, – бросил юноша и вышел через заднюю дверь.

Охранники узнали его и пропустили. Дамиан отошел под дерево – якобы по нужде. За складом высились холмы, поросшие кокосовыми пальмами. Обезьяны-ревуны, сбившись в стаю и издавая пронзительные, лающие вопли, прыгали с ветки на ветку, нервируя одного из охранников.

– Chupame la verga![45] – рявкнул тот на коллегу, который над ним потешался.

Охранники все еще переругивались, когда подкрались приспешники Эмилио Саморы и перерезали им глотки. Дамиан, юркнув за дерево, спрятался в зарослях.

Люди из картеля Лос-Сетас действовали тихо и беспощадно. Никто не ожидал их появления, и они, воспользовавшись преимуществом, перебили всю охрану во дворе. Бойцы орудовали ножами, мачете, веревками, цепями, камнями и дубинками. Никакого огнестрельного оружия. Эмилио Самора не хотел спугнуть Эль Чарро или пустить ему пулю в сердце. Он собирался схватить главаря живым и прикончить самым болезненным из способов.

Конечно, не все пошло по плану. Люди Эль Чарро начали палить, как только поняли, что происходит. Впрочем, у них не было ни единого шанса. Эмилио Самора не мог слепо довериться анонимной наводке. Сперва он отправил лазутчиков, а уж затем – настоящую армию. Началась перестрелка. Разделавшись с охраной, налетчики ворвались на склад.

Дамиан подполз к задней двери, прячась за мертвые тела. Надо выручать Рафаэля. Боевые навыки, полученные на тренировках, и гулявший по венам адреналин несли юношу вперед. Он не обращал внимания на свист пуль, на щепки, летевшие во все стороны, на частый звон стреляных гильз, ударявшихся об пол. Освещение потускнело: половину ламп разбили. Повсюду лежали тела: одни неподвижно, другие бились в агонии. Весь склад заволокло дымом и наркотической взвесью из расстрелянных ящиков. Задыхаясь и часто моргая, Дамиан упорно полз дальше, пока не оказался под столом. Там, съежившись, сидел Рафаэль. Закрыв уши руками, он раскачивался взад-вперед.

Дамиан уже почти подполз к товарищу, когда двое мужчин упали на пол, опрокинув стулья. Они покатились по бетону, пытаясь отнять друг у друга автомат. В полутьме блеснули черные, прилизанные гелем волосы: Эль Чарро боролся с Эмилио Саморой.

– Дай мне его, Дамиан! – Босс заметил пистолет, лежавший под столом.

Дамиан посмотрел врагу в глаза. Ему захотелось схватить оружие и начинить ненавистное тело свинцом – однако это разрушило бы план. В то же время юноша пока не мог позволить Эль Чарро убить Эмилио Самору.

Дамиан отшвырнул пистолет в сторону.

– Мария Луиза Альварес! – крикнул он боссу. – Вспомни имя моей матери, когда отправишься к дьяволу!

Лицо наркобарона исказилось от шока: не потому, что он вспомнил, о какой женщине речь, а потому, что ближайший соратник его предал. Уже через миг Эмилио Самора схватил его за ворот, и у Эль Чарро появилась проблема посерьезнее.

Дамиан снова пополз к Рафаэлю. Пути назад не было. Он открыл боссу правду и увидел ненависть в его глазах. Если Эль Чарро выживет, Дамиану конец. Тем не менее юноша хотел, чтобы соперник прожил еще немного.

– Рафаэль! – Дамиан потряс друга за плечо.

Парнишка пребывал в оцепенении, совсем как в тот раз, когда стал свидетелем убийства родителей. Он боялся выстрелов больше всего на свете.

– Рафаэль! – Дамиан влепил ему пощечину, затем – еще одну.

Этого хватило, чтобы вытащить друга из персонального ада.

– Я спрятался под столом. Как ты велел. – Рафаэль все еще сжимал в кулаке записку.

– Молодец. А теперь послушай. Пригни голову и ползи к задней двери.

– А ты?

– Я догоню. Ползи и не оглядывайся. Как только выберешься – беги к деревьям. Понятно?

Рафаэль съежился, когда сразу несколько пуль выбили ямки в бетоне прямо у его ног.

– Ты меня понял, Рафаэль?

Мальчик кивнул и пополз к выходу.

Дамиан заметил неподалеку Команданте-двадцать-один. Мужчина лежал с открытыми глазами, мертвый. Юноша нащупал ножны, закрепленные у тренера на лодыжке, и вытащил кинжал, с которым тот не расставался. Эль Чарро и Эмилио Самора все еще сражались, точно борцы на татами. Снова забравшись под стол, Дамиан подождал, пока сцепившиеся боссы окажутся ближе. Затем он выпростал руку и полоснул Эмилио Самору сзади по ногам, перерезав сухожилия. Тот рухнул на колени.

– Зачем? – изумился Рафаэль.

– Я же велел тебе уходить!

– Но Самора мог убить Эль…

– Шевелись!

Друзья вместе выбрались со склада и рванули к деревьям. Позади продолжалась бойня. Забравшись на холм, Дамиан обернулся.

– Ничего не понимаю. – Рафаэль согнулся, тяжело дыша. – Почему ты не прикончил Эль Чарро?

– Он нужен мне живым.

– Но…

Вдруг раздался оглушительный грохот, и склад исчез в туче дыма и огня. Уши моментально заложило, звенело лишь тоненькое «и-и-и-и-и», а новое солнце продолжало изрыгать обломки бетона и битое стекло. Одна стена еще немного простояла, шатаясь, а потом обрушилась, подняв облако пыли и пепла. Все вокруг смолкло: ветер в кронах, птицы, животные. Повисла странная тишина, нарушаемая лишь воем автомобильных сигнализаций.

– Как… ты это сделал? – раздался из клубов дыма голос Рафаэля.

– Я начинил склад взрывчаткой, а детонатор встроил в трость Эль Чарро. Как только он надавил на лезвие… БА-БАХ!

– Вот почему ты не позволил Саморе его убить. Ты хотел, чтобы вышло наоборот. Ты знал, что Эль Чарро поставит свое клеймо.

Дамиан молча глядел на разрушенный склад. Все рассыпалось в прах: люди, наркотики, фальшивые банки с сардинами.

– Черт возьми, Дамиан! – Рафаэль наконец понял главное. – Мы отделались от проклятого картеля! Все подумают, что мы погибли вместе с остальными. Решат, что между Эль Чарро и Эмилио Саморой разразилась смертельная бойня. «Ч» – значит «Чудесно»! Все кончено! Свобода! Ты поджарил их, как индейку на вертеле!

– Мы еще не в безопасности, Рафаэль. На складе обнаружат следы взрывчатки и начнут гадать, кто мог ее заложить.

– Да, но Синалоа обвинит Лос-Сетас, а те в ответ обвинят Синалоа. Гениально! Не зря ты готовился все эти годы.

– С одним покончено, остался другой, – пробормотал Дамиан, отряхивая брюки от пыли.

Рафаэль знал: речь об Уоррене Седжвике.

– Господи, отдохни ты хоть немного! Даже в кино бывают антракты[46].

– Да что ты говоришь! И где была бы сейчас твоя задница, если б я отошел за попкорном и леденцами?

– Ты прав. Ты дважды спас мне жизнь, – признал Рафаэль. – Что будем делать теперь?

– Теперь мы затаимся и подождем, пока страсти не улягутся. Считай это антрактом.

– И долго он продлится?

– Пока не придумаем новый план, Рафаэль. Пока не придумаем план.

Глава 19

– Мы проделали долгий путь! – Рафаэль поднял бокал с пивом.

Друзья сидели на освещенной бамбуковыми факелами террасе ресторана на берегу залива Мишн-Бэй[47]. В огромном, до потолка, аквариуме плавали экзотические рыбки, на столе сверкали нетронутые приборы.

– Да, путь был долгим, – произнес Дамиан.

– Одиннадцать, мать их, лет! – Рафаэль пробежал глазами меню. – Что закажешь?

– Бургер. – Дамиан даже не заглянул в список блюд. – А это мне обязательно было напяливать? – Он нервно потеребил запонку на манжете.

– Раз уж захотел влиться в светское общество, надо соответствовать. Как тебе туфли, кстати? Мой личный обувщик пошил их вручную.

– Знаю, для крутых финансовых консультантов вроде тебя они незаменимы, но, черт возьми, Рафаэль! Подумай, сколько труда и пота вложено в несчастную пару обуви.

– К черту труд и пот! Ты заслужил эти туфли, Дамиан. Когда же ты начнешь наслаждаться своими кровно заработанными? Если не научишься кайфовать, так и останешься хмурым брюзгой и девушки от тебя разбегутся.

Дамиан отмахнулся. В свои двадцать семь он уже привык, что женщины относятся к нему неоднозначно. Находясь среди людей, он предпочитал сидеть в углу или в тени. Он никогда не вписывался в общество, да и не стремился к этому. Однако людское внимание преследовало его повсюду. Порой Дамиан чувствовал себя зверем в клетке, выставленной на всеобщее обозрение. Женщины стайками вились вокруг него, хотя и боялись заговорить или прикоснуться.

– Деньги – пустое, – процедил Дамиан. – Всего лишь способ добиться цели.

– Верно. Просто признай, что уже многого достиг. После истории с Эль Чарро нас спасли только твои накопления. И ты успешно пустил их в оборот. Сперва одна яхта, затем – две, пять, десять. Мелкая рыболовная компания стала чертовой судоходной империей! Ты оплачивал мне колледж, пока сам пахал как проклятый. Всем, чего я добился, я обязан тебе. И вот мы здесь – в двух шагах от свержения Уоррена Седжвика.

Дамиан вспомнил первые годы после смерти Эль Чарро. С Уорреном все оказалось сложнее. Эль Чарро был незнакомцем, решившим устранить потенциальную угрозу, а Седжвик… он знал МамаЛу. Она заботилась о его дочери девять чертовых лет – шесть из которых заменяла ей мать. МамаЛу любила Скай не меньше, чем собственного сына, и не задумываясь ставила его интересы на второй план, когда девочка больше нуждалась в заботе или болела. И как же отблагодарили верную няню? Уоррен предал ее, спасая свою шкуру! Трус заслуживал расплаты, причем не после смерти, а уже при жизни. Дамиан хотел, чтобы ублюдок страдал весь остаток своих дней, лишившись шикарного особняка в Ла-Хойе, всех автомобилей вместе с шоферами и сети дорогих отелей в самых живописных уголках мира. Дамиан решил отобрать у Седжвика все, шаг за шагом: славу, богатство, положение в обществе – разрушить фундамент, на котором он выстроил свой лживый мирок. Чтобы достать Уоррена в башне из слоновой кости, требовалось обзавестись собственным оружием, сколотить состояние, которое зиждилось бы на более мощном фундаменте, чем у Седжвика: на ржавой жестянке из-под сигарет и незавершенном надгробии.

Дамиан всегда носил с собой коробочку с надписью «Лаки Страйк». Жестянка была у него в кармане, когда он осматривал отдаленные острова и атоллы в поисках места, где можно укрыться. Жестянка была у него, когда толки о гибели Эль Чарро и Эмилио Саморы улеглись и все забыли двух пропавших без вести. Жестянка была тут как тут, когда друзья переехали в порт и Дамиан купил свой первый траулер, назвал его «Эль Кабальеро» – в честь своего нового «я». Жестянка была с ним, когда он отправил Рафаэля в престижный интернат и когда пришел на его выпускной в колледже. Жестянка была у Дамиана, когда дела его пошли в гору и он как инвестор подал прошение на грин-карту США, а потом, через несколько лет, получил американское гражданство. Жестянка была с ним и сейчас, во внутреннем кармане ветровки, когда они с Рафаэлем прилетели на главный курорт Уоррена – «Седжвик», Сан-Диего.

Уоррен переехал в США, по-прежнему оставаясь марионеткой картеля. Его выпустили из Мексики лишь потому, что это устраивало боссов. Чтобы отмывать деньги, полученные от продажи наркотиков и другой преступной деятельности, – превращать их в чистую валюту, которую можно снова пустить в оборот. Уоррен стал одним из винтиков сей махины. Дамиан быстро смекнул, в чем заключалась роль Седжвика. Сначала тот покупал первоклассный участок американской земли. Строил там пятизвездочный отель, обставлял его по первому разряду – лучшие ткани, столовые приборы, мебель, фарфор. Затем объявлял, что отель заполнен, хотя тот никогда не бывал заселен полностью. Каждый день к отелю приезжал бронированный фургон, куда отгружали всю выручку от сдачи номеров, из ночных клубов, казино и баров – «грязные» деньги вперемежку с легальным доходом. Уоррен получал свою долю, остальное отправлялось на офшорные счета к Эль Чарро – а тот, в свою очередь, распределял деньги между подчиненными.

Гибель Эль Чарро вырвала Уоррена из когтей наркоторговцев. Целая ветвь картеля Синалоа перестала существовать, и ниточка, ведущая к Седжвику, оборвалась. Уоррен свернул нелегальную деятельность и продолжил развивать бизнес, вкладывая собственные деньги. Через несколько лет его отели стали очень популярны. Спрос на акции компании вырос. Уоррен думал, ему ничего не грозит. Он даже не представлял, кто именно придет по его душу.

– А вот и он! – Рафаэль повернулся к Дамиану. – Как по расписанию. Каждый вторник, ровно в восемь.

Дамиан почувствовал, как внутри закипает гнев. Ему захотелось взять бургер и впиться в него зубами. Уже много лет Дамиан скупал акции «Отелей Седжвика» от имени фиктивных компаний, которые регистрировал Рафаэль, и теперь владел достаточным количеством акций, чтобы влиять на будущее империи Уоррена. И вот, накануне часа расплаты, Дамиан решил в последний раз взглянуть на человека, из-за которого умерла МамаЛу. Завтра жизнь Седжвика круто изменится. Завтра он будет раздавлен.

– Готово? – спросил Дамиан у Рафаэля.

– Одно твое слово – и все будет сделано.

Дамиан отодвинул тарелку.

– Мне нужно выпить. – Он направился к барной стойке, откуда смог бы наблюдать за Уорреном и смаковать последние капли ярости, которая так долго гнала его к цели.

Рафаэль кивнул. Он хорошо знал Дамиана и чувствовал, когда другу требовалось побыть одному.

– Ступай. Я подожду тебя здесь.

Дамиан уселся у дальнего безлюдного конца зеркально отполированной стойки; лампы там едва светили, музыка звучала приглушенно. Глотнув пива, он отыскал взглядом своего врага. Седжвик сидел на диване в отдельной нише. Официанты, очевидно, знали, кто он и каковы его предпочтения. Не задавая вопросов, они принесли ему напиток и закуску на длинной прямоугольной тарелке.

Фотографии Уоррена нередко мелькали в газетах, но увидеть его во плоти оказалось гораздо волнительнее. Прошло пятнадцать лет с тех пор, как Дамиан погнался по пыльной дороге за его серебристым «Пежо». Теперь Седжвик стал ниже и худее и больше не казался внушительным, как тогда, в Каса Палома. Ему было чуть за пятьдесят, хотя выглядел он старше; лохматые усы почти полностью поседели. И как он только мог спокойно сидеть в ресторане, такой веселый и живой, когда МамаЛу превратилась в кучку хладных костей и горстку праха? Как он мог оставаться таким невозмутимым, зная, что разрушил чужие мечты, колыбельные, жизни? Уоррен хуже Эль Чарро. Наркобарон хотя бы не пытался скрыть свое чудовищное нутро, а Седжвик прятался за маской благодетеля.

Если бы Дамиан ушел сразу, он бы завершил свой план: захватить власть над империей Уоррена, а затем обчистить ее, обесценить, разобрать на кирпичики, тем самым лишив Седжвика власти и привилегий, за которые тот продал душу. Однако все сложилось иначе. Допивая последний бокал пива, Дамиан поперхнулся: к Уоррену подошла молодая девушка. Она села не напротив, а рядом, заключив его в крепкие, сердечные объятия. Дамиан не видел ее лица. Очевидно, Седжвик ждал ее с нетерпением. Он весь преобразился. В его взгляде засветилось что-то едва уловимое, настоящее – Дамиан видел это раньше лишь во взгляде МамаЛу, когда приносил ей цветы, чтобы она вплела их в волосы, когда мастерил для нее ожерелья из ракушек, когда заболевал или приходил с синяком на коленке, когда смешил ее, а порой – и когда доводил до слез. Таким взглядом – ее взглядом, за который Дамиан отдал бы что угодно, – Уоррен смотрел на свою спутницу. Весь чертов мир читался в этом взгляде.

У Дамиана перехватило дыхание.

Отвернись, отвернись сейчас же!

Он не смог. В тот самый миг Скай Седжвик откинула назад свои длинные золотистые волосы и поцеловала отца в щеку.

Черт!

Дамиан почувствовал что-то сродни удару в живот. Воспоминания, надежно запертые за железными воротами, едва не вырвались из оков.

– Еще пива! – Он грохнул бокалом по стойке, заставив барменшу вздрогнуть.

Когда она наполнила бокал, он выпил содержимое одним жадным глотком, пытаясь утопить все, что рвалось наружу: воздушных змеев, торты с клубникой и деревья, усыпанные ярко-желтыми цветами.

Взяв себя в руки и укрепив оборону, Дамиан снова взглянул на Скай. Она бурно восторгалась свертком, который протянул ей отец. Разорвав упаковку с узором из логотипов, она достала новенькую сумочку.

– «Эрмес!» – взвизгнула девушка.

Трогательная щербинка между зубами исчезла: стоматологи залатали изъяны и навели лоск. Улыбка у Скай изменилась, и точно так же переменилось ее сердце. Она не попросила отца остановить машину, когда Дамиан бежал следом. Она даже не попрощалась. Она растоптала его сердце и его бумажные подарки, она плюнула на любовь МамаЛу, на ее сказки и колыбельные. Эта девушка – истинная дочь своего отца – оказалась бесчувственной, меркантильной пустышкой. Фальшивой подругой, фальшивой соратницей, фальшивой детской грезой. Подделкой, завернутой в дорогую дизайнерскую упаковку. И главное – самое главное: она была для Уоррена всем. Отцовский взгляд не оставлял сомнений. Седжвик отдал бы за дочку все на свете: и особняк, и автомобили, и компанию, которой владел. И если Дамиан хочет, чтобы Уоррен страдал по-настоящему, он должен разлучить врага с дочерью. Навсегда.

– Жизнь в обмен на жизнь, – произнес Дамиан, вернувшись за столик.

– Что? – не понял Рафаэль.

– Одна жизнь в обмен на другую. Он убил мою мать, а я убью его дочь.

– Ты о чем?

– Видишь? – Дамиан указал на столик Уоррена. – Там сидит отец, который души не чает в своей дочери. На свете нет ничего страшнее, чем лишиться ребенка. И я устрою так, чтобы остаток своих дней Седжвик провел в мучениях.

Рафаэль уставился на друга.

– Убийство? Ты готов на это пойти?

– Не убийство, Рафаэль. Справедливость. Скай Седжвик в обмен на МамаЛу.

– Я думал, ты отберешь у него бизнес.

Дамиан достал из кармана жестянку «Лаки Страйк».

– План поменялся. – Погладив облупившиеся золотые буквы, он подумал о газетной вырезке, лежавшей внутри, о лжи, которую наплел Уоррен. – Я отберу у него Скай.

Часть III

Скай

Глава 20

– Вот так Эстебан и стал Дамианом, – закончил рассказ Рафаэль. – Твоя молитва о нем и МамаЛу его обескуражила. Он не смог тебя убить, но заставил твоего отца думать, что убил. А теперь, – Рафаэль прицелился точнее, – тебе уж точно конец, принцесса.

Почти стемнело. Волны накатывали на берег, стрекотали ночные насекомые, пронзительно кричала какая-то островная птица: я будто слушала диск «Звуки джунглей».

Закрой глаза. Расслабься. Смирись.

Пусть Рафаэль стреляет.

Я и так все равно что умерла. Правда не всегда освобождает. Правда может убить – вскрыть и вывернуть тебя наизнанку. Все, во что я верила, все, что считала настоящим, перевернулось с ног на голову. Отец оказался другим человеком, Дамиан – тоже, а МамаЛу не отдыхала сейчас в домике с белыми стенами и цветущим садом.

– Ты лжешь, – произнесла я. – МамаЛу жива. Дамиан обещал отвезти меня к ней.

– Он вез тебя к ее могиле: показать, что натворил твой отец. Дамиан ездит туда каждый год. В этот раз он хотел поставить новую надгробную плиту и наконец-то вздохнуть свободно, но ты… ты нашла его слабое место. Его что-то терзало, я чувствовал. Чем больше времени он с тобой проводил, тем сложнее ему было держать дистанцию. Я понял это по голосу. Ты его, черт возьми, надломила. Я должен был вмешаться раньше. Но теперь-то я здесь, и пора уже с этим покончить!

Рафаэль сжал револьвер дрожащими пальцами. Я встала к нему спиной. Как бы я хотела вернуть тот вечер, когда мы с отцом уезжали из Мексики: разогнать клубы пыли, разглядеть вдали лучшего друга, остановить машину и броситься к нему.

Эстебан, как бы я хотела, чтобы в тот день шел дождь!

– Отпусти ее.

Открыв глаза, я увидела темный, зыбкий силуэт. Дамиан едва держался на ногах, но все-таки пришел.

– Мы оба знаем, что ты не выстрелишь. Ты не сможешь, – сказал он Рафаэлю.

– Смогу. – Тот покрепче схватил револьвер, придерживая правую руку левой. – Ради тебя я смогу! Наплюю на треклятый страх и вышибу ей мозги! Пойми, Дамиан: либо она, либо ты. Она позвонила отцу! Проверь вызовы на своем телефоне. Ты понимаешь, что это значит? За тобой уже едут! Это всего лишь вопрос времени.

– Я же сказал: отпусти ее. – Пошатываясь, Дамиан направил другой револьвер на Рафаэля.

Мы трое застыли в безмолвном напряжении: в центре, на коленях, стояла я, Рафаэль целился мне в голову, а Дамиан целился в него. Я поняла, что между мужчинами не просто дуэль: каждый пытался удержать другого от неверного шага. Рафаэль хотел уничтожить то, что угрожало Дамиану, а тот, в свою очередь, знал: решившись на убийство, товарищ обречет себя на душевные муки. Глядя на друга, Дамиан видел единственное благое дело, которое совершил. Надежду на искупление. Он слишком долго оберегал Рафаэля, чтобы позволить ему оступиться.

Однако в игру вмешался новый фактор – я. На яхте Дамиан спас мне жизнь. Я знала, что он и сейчас меня защищает. Знала и то, почему инстинктивно потянулась к нему, когда приняла дельфина за акулу. Какая-то частичка моей души узнала родную частичку его души, пусть и погребенную под гнетом ярости и боли.

– Ты меня не застрелишь, – сказал Рафаэль, по-прежнему держа палец на спусковом крючке.

– Уверен? – откликнулся Дамиан. – Я уже говорил: встанешь у меня на пути – уничтожу!

Его слова, похоже, не убедили Рафаэля.

– Ты ранен и сам не понимаешь, что несешь! С ней твоя жизнь в опасности! Седжвик не остановится, пока не найдет свою дочь. Нам нужно оборвать эту ниточку прямо сейчас.

– Я сам решу! – прорычал Дамиан. – Решу, что и когда нужно сделать! Тебя это не касается, так что проваливай! Убирайся с острова! Это моя жизнь, моя борьба, мои правила!

Рафаэль не сдвинулся с места. Дамиан тоже. Оба стояли с оружием в руках, не в силах признать, что просто заботятся друг о друге.

Внезапно появился еще один мужчина.

– Я привез все, что нужно. – Мануэль вернулся с материка. – Дамиан, твое фото показывают в новостях. Повсюду рыщут ищейки Уоррена Седжвика.

Мануэль внимательно посмотрел на друзей и тут только понял, что обстановка накалена до предела.

– Что происходит, ребята?

Никто не ответил. Новости с большой земли лишь подлили масла в огонь. Мужчины продолжили дуэль в гнетущей, натянутой, как тетива, тишине. Первым не выдержал Рафаэль.

– Бред собачий! Если ты собрался сдохнуть, не жди, что я стану спокойно смотреть! – Он взял у Мануэля чемоданчик и сунул в руки Дамиану. – Вот твои лекарства. Судя по тому, что ты сам лезешь в пекло, они тебе не помогут! – Рафаэль был так зол, что смотрел себе под ноги. – Ты не бессмертный, понял? Ты просто упрямый баран, который едва стоит на ногах! Тебе бы сидеть и не высовываться. По крайней мере, пока все не утихнет. Что касается остального, я замету следы. Мануэль подбросит твой спутниковый в Каборас: пусть ищут тебя там. И учти, я скоро приеду убедиться, что твоя упрямая задница жива-здорова!

Рафаэль с Мануэлем ушли, а Дамиан не сдвинулся с места. Его колени даже не дрогнули, пока не послышался гул моторной лодки. Только тогда он рухнул на землю, словно мешок с картошкой. Я бросилась к нему, ощущая груз правды, которая мне открылась, и приложила руку ему ко лбу. Дамиана лихорадило; дыхание было жарким, кожа – липкой от пота. Он не просто потерял много крови: похоже, в рану проникла инфекция.

Еще вчера я бы все отдала, чтобы от него отделаться.

Умри, Да-ми-ан, УМРИ!

А сейчас я в спешке открыла принесенный Мануэлем чемоданчик. Нужны антибиотики. И что-нибудь сбивающее температуру. Я молила: пусть Дамиан откроет глаза, пусть скажет мне хотя бы пару слов.

⁂

Дамиан всю ночь балансировал между жизнью и смертью, то отключаясь, то приходя в сознание. Пульс у него порой зашкаливал, а временами едва прощупывался. Я оставалась рядом: измеряла температуру, выжимала мокрое полотенце и вновь прикладывала Дамиану ко лбу, как это делала МамаЛу, когда я болела. Если компресс становился теплым, я меняла воду. Снова и снова.

К утру мне уже не так часто приходилось бегать в дом за водой. Похоже, худшее миновало. Я прилегла на землю возле Дамиана, измотанная физически и душевно. Потом я довела его до виллы, служа ему опорой, шаг за шагом, – и уложила в постель. Сама я тоже забралась под одеяло.

Дом был обставлен грубо, но симпатично. Окна без стекол позволяли ему слиться с природой; по комнатам гулял соленый бриз. Над кроватью висел белый сетчатый балдахин. Сетка служила защитой от насекомых, а еще ограждала от внешнего мира. Наконец-то я взглянула на Дамиана – взглянула по-настоящему.

Если закрыть глаза и подумать о любимом человеке, на ум не придет четкий перечень, как в водительских правах: цвет глаз, цвет волос и так далее. Нет, вспомнятся отдельные детали и нюансы, которые тайком от тебя самой отпечатались на подкорке. Например, необычная форма его ушей или особый, едва уловимый оттенок кожи его век. Все остальное казалось мне непривычным: резко выделявшийся кадык, щетина на подбородке, суровый изгиб крепко сжатых губ, – но мочки ушей остались прежними, совсем как в те дни, когда мы лежали рядом на траве, а ветер, шелестя, ронял нам на лица ярко-желтые цветочки.

Я разжала пальцы Дамиана и погладила линии на его ладони. Теперь это была рука мужчины: большая, сильная, шершавая. Меня охватила нежность. Эта рука когда-то качала меня в гамаке, создавала волшебные миры из бумаги, учила меня правильно складывать кулак – не по-девчачьи, а так, чтобы посильнее врезать Гидиоту.

Я прижалась щекой к его руке и будто снова попала в детство.

– Я так по тебе скучала, – шепнула я его крючковатому большому пальцу. – Я писала вам с МамаЛу каждый день. Вы не отвечали, и я не понимала, почему. Молчание разбило мне сердце. Когда мы с отцом уезжали, я не видела, как ты бежишь следом. Я не знала, как много ты пережил. Мне так жаль, Эстебандидо. – Я поцеловала его в ладонь. – Мне ужасно жаль.

Когда я проснулась, Дамиан лежал с открытыми глазами, а его ладонь все еще прижималась к моей щеке.

– Это правда? – спросил он. – То, о чем ты говорила?

Он впервые обратился ко мне так мягко. Его голос… Господи, этот голос! Я открыла было рот, но Дамиан так на меня глядел, что слов не нашлось. Он смотрел на меня – на Скай, а не на дочку Уоррена Седжвика, не на орудие мести. Наконец-то он видел меня настоящую.

Он хотел смотреть на меня, а я хотела чувствовать его взгляд. Предстать перед Дамианом девчонкой, которая когда-то его боготворила, которая тайком приносила ему клубники в перепачканном подоле и однажды так сильно хотела его впечатлить, что попросила не придерживать велосипед, когда еще толком не научилась ездить.

– Почему ты обо мне заботишься? Почему так добра ко мне? – спросил Дамиан.

– А почему ты спас меня на яхте? И защитил от Рафаэля?

Я хотела потрогать его рану. Дамиан, поморщившись, убрал мою руку. При взгляде на мой забинтованный палец в его глазах промелькнуло столько боли, что мне захотелось его обнять. И вдруг, прямо на моих глазах, его лицо стало пустым и равнодушным, словно школьная доска, с которой стерли все записи. Дамиан отвернулся.

Похоже, когда становилось особенно тяжело, он просто отключался, блокировал чувства. Так действовал защитный механизм. Я могла только догадываться, каких ужасов навидался Дамиан, работая в Каборасе. Тогда-то он, наверное, и научился выключать эмоции. Я вспомнила, как он отрезал мне кончик пальца, а затем невозмутимо продолжил готовить салат, будто калечил людей ежедневно.

Дамиан поправил подушку. Я поняла, что ему больно лежать лицом ко мне: швы еще не зажили. Поэтому я отвернулась к стене. Он тоже отвернулся, однако пару минут спустя я услышала шорох и ощутила спиной его дыхание. Я перестала быть невидимкой и наслаждалась этим, хотя стоило мне на него поглядеть, и он сразу же ложился на другой бок.

А еще меня мучило беспокойство. Нет, я больше не боялась Дамиана. Я боялась за него.

⁂

Всю жизнь меня опекали, подносили все на блюдечке. Открыв буфет, я поняла, что совсем не умею заботиться о других. Я могла приготовить кофе с бутербродом или залить молоком хлопья – не более. Продукты и приправы, лежавшие на полках, несомненно, смешивались в нечто съедобное, но я понятия не имела, как.

Я достала банку томатного супа. Больному суп не навредит. А еще я прихватила пачку крекеров. Пока суп разогревался, я глядела на океан. Лазурные волны в обрамлении белоснежного оконного проема словно сошли со страниц журнала о путешествиях. По кухне кружил тропический ветерок. Интерьер был выполнен в пастельно-землистых тонах, напоминая о марципанах и тыквенном повидле. Вряд ли Дамиан сам выбирал цветовую гамму. Впрочем, в этой комнате он мог отдыхать от холодной, суровой жизни, к которой привык. Здесь все дышало солнцем и теплом.

Когда я вернулась в спальню с подносом, Дамиан встретил меня настороженным взглядом. Ему явно не нравилось зависеть от других, но я-то знала, что под угрюмой маской скрывалась ранимая душа. Он не любил казаться слабым и беспомощным. А я хотела ему внушить, что он достоин заботы и я его не брошу. Несмотря на все случившееся, я на его стороне. Правда, я не знала, надолго ли меня хватит: даже убедить его сесть и позавтракать оказалось непросто.

Я поставила поднос на кровать и подвинула ложку поближе к Дамиану. Он молча на нее посмотрел. Я знала: он думает о том, как точно так же приносил мне еду в каюту, правда, совсем при других обстоятельствах. Наконец заставил себя взять ложку. Подержал ее над тарелкой, затем положил обратно. Что-то незримое его угнетало, и кусок не лез в горло.

Я догадалась: с тех пор как умерла МамаЛу, о Дамиане никто не заботился. Никто не утешал его, не лечил. Долгие годы он жил, не зная ласки, поэтому не понимал, что с ней делать сейчас. Он в одиночку одолел наркобарона, однако простая миска супа взяла над ним верх. Дамиан хотел, чтобы я его возненавидела. Око за око. Такую позицию он бы принял. А доброту вместо презрения принять не мог. Это переворачивало его мир с ног на голову.

Я хотела погладить его пальцы, крепко сжатые в кулаки, успокоить – вместо этого вышла из комнаты. При мне он ни за что не стал бы есть. Когда я вернулась через пару часов, Дамиан уже спал. Таблетки он принял, а вот еда осталась нетронутой.

Рафаэль не лгал: его друг упертый как баран.

⁂

Я открывала все новые банки с супом. Уносила все новые подносы с нетронутой едой. Я уже прикидывала, как бы накормить упрямца силой, и тут обнаружила банку с жареным арахисом. Когда Дамиан проснулся, я уже сидела на стуле и смотрела на него.

– Наконец-то. – Я отправила в рот горсть орешков.

Хрум, хрум, хрум.

Он поглядел на меня, затем на фунтик, который я скрутила из обложки журнала, и промолчал.

Я взяла еще горсть.

Хрум, хрум, хрум.

Дамиан должен был проголодаться. Скорее даже умирать от голода. Чертова гордость не давала ему принять мою помощь.

– Я думал, у тебя аллергия на арахис, – выговорил он.

– Ты сам прекрасно знаешь, что нет.

На его лице промелькнула тень улыбки.

Вот оно – воспоминание, которое пробило его броню: о том, как в детстве я стащила с кухни шоколадное мороженое с арахисовым маслом. Я хотела поделиться с лучшим другом, но, когда он забрался ко мне в окно, контейнер уже опустел. Я объелась до тошноты и думала только о том, как бы меня не вырвало. Увы, все закончилось плохо, и Эстебану пришлось помогать мне мыть пол.

– Ты знал про арахис!

Потому он даже бровью не повел, когда я наплела про аллергию.

– Ах ты паршивец!

Рассмеявшись, он поймал орешек, которым я в него запустила.

Дамиан, чтоб его, Кабальеро – рассмеялся! Самый чудесный смех на свете. Сердце у меня забилось быстрее, к горлу подкатили слезы. Чтобы себя не выдать, я положила фунтик с орехами Дамиану на колени и вышла.

Мне нужно было побыть одной и насладиться моментом. А ему нужно было побыть одному, чтобы спокойно съесть орешки, не думая о моей заботе.

⁂

Дамиану стало лучше. Теперь он съедал все, что я приносила. Когда в буфете закончился суп, я перешла на жареные бобы, чили, консервированные персики и груши. Потом я напала на золотую жилу: обнаружила в холодильнике готовые обеды, которые оставалось только разогреть в микроволновке. Во мне проснулся гурман: я добавила в макароны с сыром щепотку паприки, а еще положила кусочек брокколи. Впрочем, Дамиан – чертов привереда – сразу отложил его на край тарелки.

Порой, когда он спал, я включала радио. Телевизора в доме не имелось, поэтому приходилось довольствоваться прерывистым голосом диктора. В новостях без конца повторяли мое имя, описывали мою внешность и приметы похитителя. Говорили, что он вооружен и опасен. Прокручивали краткое обращение отца. Он организовал горячую линию и объявил награду за любую помощь. Прошло почти две недели с тех пор, как я пропала, и в папином голосе звучала отчаянная решимость. Он готов был достать похитителя из-под земли, не подозревая, как обстоят дела на самом деле. Отец понятия не имел, что Дамиан – это Эстебан, который хочет отомстить ему за прошлые ошибки. Меня разрывали противоречивые чувства: с одной стороны, я злилась на отца за ложь, с другой – не сомневалась, что в этой истории не все так просто. Мне так хотелось дать ему шанс объясниться, однако это означало подвергнуть опасности Дамиана. Я не собиралась его подставлять. Он и так долгие годы считал меня предательницей.

Я посвятила все время уходу за Дамианом и постаралась больше ни о чем не волноваться. Однажды вечером я открыла банку с тунцом и подумала: пора приготовить настоящее блюдо. Заглянув в холодильник, я нашла несколько лимонов, перезрелый помидор и луковицу, одиноко лежавшую на дне ящика. Я решила сделать севиче[48], которым уже не раз лакомилась в своем любимом ресторане. Что могло быть проще, чем рыба в лимонном соке? Обычно севиче готовили из свежепойманной рыбы, но почему бы не внести в рецепт что-то новенькое? Я выложила консервы в глубокую миску и выжала туда несколько лимонов, стараясь не забрызгать раненый мизинец.

Настала очередь помидора и луковицы. Я попыталась нарезать томат, но он слишком размяк, поэтому я измельчила его в блендере вместе с луком, добавила каплю острого соуса и смешала получившуюся кашицу с тунцом.

Вуаля!

Успешно завершив кулинарную авантюру, я поставила миску на поднос, выложила рядом кукурузные чипсы и отнесла все в спальню.

– Я кое-что для тебя приготовила.

Дамиан недоверчиво поглядел на мою стряпню, не спеша к ней притрагиваться.

Господи, каким же суровым и хмурым его делала отросшая бородка!

– Смелее, – улыбнулась я. – Это всего лишь севиче.

– Севиче? – Он рассмотрел миску со всех сторон.

– Ага. Рыба под мари…

– Я знаю, что это. – Он все еще осторожничал. – После тебя.

– Ладно. – Пожав плечами, я взяла кукурузный чипс, зачерпнула немного севиче и отправила в рот. – М-м-м-м! Вкуснятина!

Дамиан последовал моему примеру. Какое-то время мы молча жевали. Он выплюнул лимонную косточку. Я зачерпнула еще смеси. Он тоже. Мы не отрываясь смотрели друг на друга.

У меня получилось самое гадкое и тошнотворное блюдо на свете! Как будто смешали желчь, гнилые помидоры и задницу Барта Симпсона. Я не выдержала и выплюнула то, что жевала, а Дамиан продолжил есть, пока в миске не осталось ни крошки. Только тогда он поморщился и схватился за живот, словно стараясь сдержать тошноту.

– Но?.. – Я уставилась на него. – Почему ты доел эту дрянь?

– Потому что ее приготовила ты, – сказал он. – В следующий раз сделай что-нибудь другое.

Он повернулся на бок и уснул.

⁂

На следующее утро Дамиан встал ни свет ни заря. Похоже, опасность снова попробовать мою стряпню ускорила его выздоровление. Первым делом он пришвартовал яхту у заросшего пальмами берега и прикрыл ее листьями, надежно их закрепив, чтобы судно не заметили с вертолета.

Наблюдая, как Дамиан трудится – стройный и жилистый, с обнаженным торсом, – я удивлялась, что вначале сочла его внешность заурядной. Его мышцы рельефно выделялись – не как у спортсмена на стероидах: такие плечи и спину можно заработать лишь тяжелым физическим трудом. Оттенок кожи был совсем как в детстве: теплый, песочный, с бронзовым отливом. Дамиан редко доставал расческу, и все же его волосы не смотрелись вороньим гнездом. Их слегка взъерошил ветерок, а кончики вились из-за влажности.

Когда Дамиан оглянулся, я тут же притворилась, что рассматриваю морскую раковину под ногами. Я вспомнила воскресные прогулки по пляжу, когда мы вместе носились по песку, оставив МамаЛу далеко позади, и быстро хватали ракушки, чтобы волны не смыли их обратно в океан. Мы выбирали только самые-самые, так тонко отшлифованные волнами, что они походили на лучики света. Такие больше всего нравились няне. А потом мы мастерили для нее ожерелья. Я раскладывала ракушки по форме и размеру, а Эстебан аккуратно проделывал в них дырочки. Это было сложнее всего: проткнуть иглой тонкую скорлупку, при этом не расколов ее.

Прежде чем вернуться в дом, я собрала горсть ракушек, чувствуя, как по частичке собираю саму себя. Здесь, на диком пляже без шезлонгов, громкой музыки и внимательных официантов, подливающих напитки в бокал, я обрела гармонию с собой. Здесь меня не волновало, растрепалась ли прическа, во сколько подадут обед и когда мне пойти к массажисту. Тут, на острове, я наконец ощутила свободу и первозданность. Я и не знала, как сильно мне этого не хватало.

Вечером Дамиан разжег на пляже небольшой костер и сварил в котелке крабов. Мы ели их с топленым маслом, от которого лоснились подбородки. Дамиан готовил гораздо лучше меня и задал бы всем жару на шоу «Последний герой». Впрочем, главным его подвигом стало то, что он выжил после моего севиче. Он расколол несколько зеленых кокосов, и мы выпили сладкое водянистое содержимое.

Дамиан не смотрел на меня. Во всяком случае, не часто. Он глядел на волны, иногда – на небо. Возможно, выискивал катера и вертолеты. Он, как и я, следил за новостями.

Пару раз он останавливал взгляд на мне и тут же отводил глаза. Я не знала, о чем он думал и долго ли мы еще пробудем на острове. Я мечтала расспросить Дамиана о многом, но в тот вечер мне нравилось молча сидеть рядом, смотреть на огонь и слушать шелест волн. Я чувствовала себя в безопасности. Мне хотелось свернуться калачиком и положить голову ему на колени, как много лет назад, когда только начиналась наша дружба. Дамиан был занят: проделывал отверстия в ракушках, которые я собрала. Он работал так точно и аккуратно, что я глаз не могла отвести. Он ощупывал каждую ракушку, прежде чем выбрать место для дырочки. Некоторые он долго поглаживал, вертел так и эдак, а потом откладывал в сторону. Эти раскололись бы от малейшей вмятинки, а Дамиан не хотел испортить ни одну.

Затем он нанизал ракушки на шнурок, связал концы и поднес ожерелье поближе к огню. Оно заискрилось в золотистом свете, хрупкое и невесомое.

– Держи. – Он протянул ожерелье мне.

Дамиан никому не делал таких подарков, кроме МамаЛу. И тут я поняла: он просил у меня прощения. Извинялся за то, что выбросил за борт мой кулон – кулон, из-за которого лишился матери.

«Ты когда-нибудь держала в руках чью-то жизнь? – спросил он тогда на палубе, вложив медальон мне в руку. – Чувствуешь?»

Я думала, он спятил, не зная, что за этот кулон МамаЛу заплатила жизнью. А теперь он дарил мне память о своей матери взамен утраченной памяти о моей.

– МамаЛу была и моей матерью тоже, – произнесла я. – Единственной, которую я знала.

Тяжелые, горькие всхлипы вырвались у меня из груди. Я прижалась к Дамиану, обхватила его за шею, желая разделить с ним эту боль, это горе. Кто-нибудь обнял его, когда она умерла? Кто-нибудь утешил? Дамиан застыл без движения, но позволил мне выплакаться. Я плакала о нем. Я плакала о МамаЛу. Я плакала о наших погибших матерях и о множестве лет, которые мы потеряли.

Успокоившись, я почувствовала, что Дамиан обнимает меня так же крепко, как я – его. Значит, он наконец-то понял, как собрать все разбитые, прекрасные частички своего «я» воедино. Он возвращался ко мне, к нашей дружбе. Я обняла его сильнее.

Глава 21

Спать рядом с Дамианом, не прикасаясь к нему, было мучением – и это чувство не имело отношения к романтике. Мне казалось, будто часть меня самой, которую когда-то отняли, вернулась – и я хотела схватить ее, вцепиться и никуда не отпускать. Я знала: Дамиану это не понравится, и сдерживалась, хотя порой, якобы во сне, закидывала руку ему на плечо. Я наслаждалась этими мгновениями, ощущая тепло его кожи, веря и не веря, что давний друг рядом. А потом Дамиан отстранялся. Похоже, он все понимал. Ведь на яхте я спала на своей половине кровати, вытянувшись в струнку, не дай бог ненароком задеть похитителя. А теперь вдруг раскидывала руки-ноги, как мельница. Начиналась забавная игра: он откатывался, я придвигалась ближе, он снова отодвигался, пока не оказывался на краю, – и только москитная сетка, которую он затыкал под матрас, уберегала его от падения.

Спала ли я на своей половине или вторгалась на чужую, Дамиан всегда вставал раньше, на рассвете. Естественно, готовку он брал на себя, а мне, не говоря ни слова, поручал другие дела по дому: оставлял метлу и швабру посреди кухни, пачку стирального порошка – на стопке полотенец, прислонял туалетный ершик к двери ванной комнаты. Я работала довольно неумело. Дамиан, если и замечал, что я помыла пол, прежде чем подмести, или что полотенца полиняли, ничего мне не говорил.

Он принес с яхты мои пакеты с покупками. Вряд ли дизайнер задумывал, что в его юбке с пайетками будут чистить туалеты, однако я обрадовалась, заметив, что Дамиан смотрит на мой сверкающий зад. Я весь день красовалась перед ним в этой юбке, кроп-топе и ожерелье из ракушек.

Пока Дамиан поправлялся, я не отходила от него ни на шаг, так что решила впервые прогуляться по окрестностям. Островок занимал всего лишь несколько квадратных миль. Одну его часть покрывал белый песок, другая заросла тропическим лесом. Дом угнездился посередине, под сенью высоких деревьев. Фасадом он смотрел на спокойную, как зеркало, лагуну, отделенную от океана коралловым рифом, а сзади к дому подступали заросли пальм, папайи и кустарников с плотными блестящими листьями.

Дамиан изучил на острове каждый уголок. Он знал, где нарвать маленьких красноватых бананов, которые таяли во рту, напоминая заварной крем. Знал, где можно позагорать, а где – охладиться под океанским бризом.

– Ты часто здесь бываешь? – спросила я у него, когда он возился с генератором.

Похоже, остров был оснащен всем необходимым: электричеством, баллонами с пропаном, системой сбора и нагрева дождевой воды.

– Это место служило мне домом.

– В первое время после смерти Эль Чарро?

– Откуда ты про него знаешь?

– От Рафаэля.

Дамиан, видимо, не возражал. Он не хотел притворяться и скрывать прошлое.

– Кто-нибудь знает, что ты здесь? – поинтересовалась я. – Этот остров твой?

– Теперь мой, – ответил Дамиан. – Но сюда и раньше никто особо не плавал. Для туристов тут маловато места, для фермеров – слишком много песка, а рыбакам далековато добираться.

– Но ты ведь здесь не живешь?

– Нет. Я живу там, куда приводит меня работа.

– Значит… – Я теребила лямку топа. – Мы можем и дальше здесь оставаться?

Дамиан помрачнел.

– Никаких «мы», Скай! У нас разные судьбы. Мы давно уже не дети и живем в разных мирах. Как только все уляжется, я отвезу тебя на материк.

– Решил от меня избавиться? – рассердилась я. – А как же МамаЛу? Ты обещал отвезти меня к ней. Мне туда нужно, Дамиан! Мне нужно увидеть ее надгробие. Я ведь даже с ней не попрощалась…

– Я тоже, – оборвал меня он. – Я вез тебя туда, чтобы ты поняла, почему я поступаю так, а не иначе. Теперь ты и сама уже узнала правду.

– И все? Ты выбросишь меня, как ненужный груз? А мне что делать? Все забыть? Забыть, что ты меня похитил, перевернул мою жизнь с ног на голову, а затем внезапно отпустил? Знаешь что? Я и так забыла – забыла о тебе, пока ты снова не ворвался в мою жизнь! Долбаный ты эгоист! Хватаешь меня, когда тебе удобно, потом бросаешь, когда удобно. Я тебе не глупая пешка! У меня есть чувства! Я здесь, рядом, и я о тебе волнуюсь!

И тут в глазах у Дамиана блеснули настоящие эмоции. На миг он замер, словно его ударили. Впрочем, он сразу же взял себя в руки.

– Обо мне не волнуйся, – отрезал он. – Я и правда долбаный эгоист. И убийца. Я придумал этот план, не чувствуя ни капли жалости: я собирался тебя застрелить и только чудом удержался. Так что не надо со мной возиться: я лишь разочарую тебя еще больше.

– Чушь собачья! Ты просто боишься мне открыться! Открыться хоть кому-то.

Мы уставились друг на друга. Никто не желал уступать.

Дамиан отвернулся и ушел в джунгли.

Ну и пожалуйста.

Расстроенная, я отправилась на пляж. Сбросив юбку и топ, погрузилась в теплую воду: настолько прозрачную, что на дне плясали солнечные зайчики. Я легла на спину и отдалась на милость волн.

Возьми меня, океан. Возьми и унеси. Я все равно не знаю, что мне делать.

Волны тихонько качали меня, словно щепку. Мизинец еще побаливал, но терпимо. Я открыла глаза. Над головой пролетела чайка, на миг заслонив солнце. Вслед за птицей мой взгляд обратился к берегу. Дамиан наблюдал за мной с веранды. Я была в белье, оно облепило меня, будто вторая кожа. Он уже видел мое тело обнаженным, однако теперь смотрел по-другому. Его взгляд заставил меня почувствовать себя Святым Граалем, желанной наградой: словно я была оазисом, а Дамиан – изможденным скитальцем в пустыне. Отвернувшись, он продолжил строгать какую-то деревяшку. Я вышла из воды и оделась. Он не поднял головы.

Когда я вернулась из душа со свежевымытыми светло-темными волосами, Дамиан ждал меня в комнате.

– Покажи палец. – Он размотал мокрый, грязный бинт и осмотрел мою рану.

Обрубок заживал, хотя местами все еще побаливал.

– Так будет лучше. – Оказалось, Дамиан изготовил для меня деревянную шину, со всех сторон проложенную бинтами, – довольно компактную, чтобы не мешать движениям кисти.

Я села на кровать и позволила ему заняться моим пальцем.

– Как ощущения? – спросил Дамиан, фиксируя шину с помощью эластичного бинта.

– Чудесно!

Просто замечательно! Посмотри на меня еще раз – с такой же заботой.

– А ты как себя чувствуешь? – Я погладила шов на его виске: четыре стежка крест-накрест.

– В норме, – сухо ответил Дамиан, но не отстранился.

Он стоял на коленях у кровати. Его рука так и осталась лежать на моей, хотя шину он уже закрепил. Черные глаза блестели напротив: не спрячешься.

Всякий раз, когда МамаЛу пела о горах Сьерра-Морена, я думала об Эстебане. Я не видела этих гор, но всегда представляла их такими же темными, как его глаза. Я представляла заросли эбеновых деревьев и угольно-черные пещеры. В детстве я не знала, что бандиты, лежавшие в засаде, о которых пелось в песне, – на самом деле аллегория: это о моих чувствах, метавшихся от дружбы к трепетному, томительному предвкушению.

У Дамиана был плутоватый взгляд контрабандиста. Задержавшись на моих губах, он украл все мои мысли, выпил воздух из легких. Чувствовал ли Дамиан эту тягу, стучало ли его сердце так же часто? Ощущал ли он, как прошлое и настоящее, словно влюбленные подростки, слились воедино на заднем сиденье его разума?

Капля воды упала с моих волос. Лишь тонкое полотенце разделяло наши тела. Мои губы, кожа, глаза – я вся была перед ним как на ладони, обнаженная и беззащитная. Вот и настала моя погибель, его погибель: да, он отрезал мне палец, однако вырвать сердце из груди не мог.

Дамиан отпустил мою руку и вышел.

Глава 22

Я уже забыла вкус сочных, наливных манго, сорванных прямо с ветки. На острове росли небольшие, но необычайно вкусные плоды. У меня на ладони умещалось три штуки, и когда я очищала их от мягкой кожуры, сок струился по рукам, оставляя липкие дорожки. Приходилось следить за муравьями, особенно теми, что норовили заползти на ноги. Букашки обожали фруктовый нектар и время от времени доставляли неудобства, забираясь, куда не просят. Впрочем, я готова была заплатить эту цену за возможность понежиться в тени дерева и насладиться сочной оранжевой мякотью, положить целый плод на язык и высасывать сок, пока не оставалась лишь сухая волокнистая косточка.

Спелые, тяжелые фрукты сами падали с веток, и на земле всегда лежало несколько плодов – увы, подгнивших или подъеденных грызунами. Так что Дамиан забирался на дерево и тряс его, а я внизу ловила фрукты в корзину.

– Ай! – вскрикнула я, когда уже девятое по счету манго угодило мне по голове. – Еще рано! Давай на счет «пять»!

Сбор плодов увлек нас так сильно, что даже Дамиан забыл о времени. Мы отлично сработались. Я любовалась нашим скромным урожаем, как вдруг с неба полило. Нет, не мелкий грибной дождик – нас словно окатило волной, как в аквапарке. Под натиском тропического ливня фрукты снова посыпались с веток. Надев корзинку на голову, я рванула на поиски укрытия. Земля мгновенно превратилась в жижу, в которой увязли ноги. Дамиан спрыгнул с дерева и успел даже немного меня обогнать, прежде чем попал в ту же ловушку. Весил он больше, так что проваливался глубже. Мы выглядели как мокрые зомби, ковылявшие из склепа.

Дамиан оглянулся, и я рассмеялась. Он посмотрел на корзину на моей голове, на ноги, почти по колено увязшие в грязи, и расхохотался тоже.

– Сюда! – Он схватил меня за руку и увлек в небольшую деревянную лачугу, ютившуюся среди зарослей.

Крыша из сухих пальмовых листьев защитила нас от ливня. Я рухнула в изнеможении, промокшая до нитки. Отдышаться не получалось, потому что меня разбирал смех: уж больно Дамиан походил на хоббита с коричневыми от грязи ступнями.

– Боюсь, тут крем для ног уже бессилен. Только педикюр! – Я замолчала, заметив, что Дамиан не смеется.

– Что такое? – спросила я.

Его пристальный взгляд меня смутил.

– Ты смеешься совсем как раньше, – сказал Дамиан.

Я опустила глаза – не хотела, чтобы он увидел, как намеки на прошлую дружбу вызывают у меня желание распахнуть объятия и разрушить стены, которые мешали нам общаться по-прежнему.

– Вот только щелочки между зубами нет, – продолжил он, ложась на землю рядом со мной.

– Я все та же девчонка, Дамиан.

Так мы и лежали, мечтая о простоте, что ушла вместе с детством, о том времени, когда наши сердца еще не разбились, а жизнь была чиста и беззаботна. Мы вспоминали о грязных лужах, о щеках, перепачканных шоколадом, о содранных коленках и скакалке. О том, как я покрасила спящему Эстебану лицо нежно-розовой краской, а потом пряталась от него за юбкой у няни.

– Ты каждый год навещаешь МамаЛу? В один и тот же день? – спросила я.

Он кивнул, глядя на листья, устилавшие крышу.

– Однажды, когда я ждал возле тюрьмы, я услышал, как она поет. Тогда она пела мне в последний раз. Ее голос звучал очень ясно, несмотря на шум и кутерьму вокруг, словно она сидела рядом и пела мне на ухо. Думаю, так она со мной попрощалась. Теперь каждый год в этот день я ее навещаю.

Мне так хотелось погладить его руку, сжать его пальцы в своих. Так хотелось сказать ему, что он был хорошим сыном, что МамаЛу любила его больше всего на свете, – однако у меня перехватило дыхание.

На наших ногах подсыхала грязь; дождь постепенно утихал.

– Что это за хижина? – поинтересовалась я, оглядевшись по сторонам.

Обстановка была скудной. Кое-где виднелись следы пребывания человека: керосиновая лампа, грубо сколоченный верстак с грудой инструментов, ржавых гаек и гвоздей.

– Теперь тут что-то вроде мастерской. Я соорудил эту лачугу, когда мы с Рафаэлем приплыли сюда впервые. Сначала соломенный шалаш, затем мы раздобыли немного досок и укрепили его. Потом я построил дом, а хижину забросил.

– Ты сам построил дом?

– Да, но не сразу. Подвозить на остров материалы – та еще задачка. Стройка растянулась на несколько лет. Впрочем, мне нравилось сюда приплывать. Работать руками, отдыхать от людей.

– Ты прямо как агент Макгайвер!

– Какой-какой Гайвер?

– «Секретный агент Макгайвер». Любимый сериал отца – про сапера, который мог починить что угодно с помощью пары скрепок и швейцарского ножа. Он бы, кстати, тебе подсказал, как вставлять стекла в рамы.

– Может, я специально оставил окна такими.

– И правда. Стекла всегда тебе мешали. – Я вспомнила, как в детстве открывала окно, чтобы он мог залезть в мою комнату.

Я знала, что Дамиан думает о том же. Он не отстранился, когда я легонько прикоснулась к его пальцам. Еще немного – и мы взялись бы за руки.

– Помнишь желтые цветочки, которые падали с деревьев?

– Помню, – ответил он.

Вода, скопившаяся на крыше, просачиваясь сквозь листья, плюхалась нам на лица крупными каплями. А мы представляли, что это мокрые лепестки.

– Дамиан, – проговорила я, не открывая глаз. – Я понимаю, что должна вернуться в тот, другой мир. И не знаю, что со мной случится завтра, но этот миг – и дождь, и хижина, и остров, – я не хочу, чтобы все это заканчивалось.

Дамиан не ответил и отодвинулся. И все же я поняла. Я прекрасно все поняла: Дамиан Кабальеро сражался с тем единственным, что чертовски его пугало. Он сражался со мной.

Глава 23

– Готова? – спросил Дамиан.

– Ты уверен, что это безопасно? – Я сложила вдвое список необходимых покупок и поправила солнечные очки на носу.

– В городке полно туристов. Людные улицы, толпы народу. У меня теперь борода, у тебя – крашеные волосы. Мы совсем не похожи на фотографии в новостях.

Дамиан надел бейсболку.

«С. Д.» – свобода, детка!

План Рафаэля сработал. Телефон, подброшенный в Каборас, направил сыщиков по ложному следу. Других зацепок у них не имелось, поэтому рано или поздно поиски должны были вернуться в наши края. Пока же мы находились в безопасности.

– Не забудь надеть. – Дамиан протянул мне ожерелье из ракушек. – Туристки всегда расхаживают в местных безделушках.

Я придирчиво оглядела свое отражение. Эти же брюки и топ были на мне в день похищения. Комплект, когда-то достойный подиума, основательно выцвел на солнце и отсырел. Я лазала в нем по мшистым стволам деревьев, бродила по джунглям. А еще я держала ведро, когда Дамиан выкапывал червей, – верный способ запачкать штанину, однако уж лучше так, чем самой прикасаться к извивающимся гадам.

Дамиан убрал маскировочный полог, укрывающий яхту. Было так странно взойти на палубу, с которой я еще недавно мечтала удрать. Меня наполняло невиданное чувство свободы. Расставание с прошлой жизнью – сверкающей и фальшивой – вышло болезненным; я не знала, смогу ли когда-нибудь стать прежней. Я больше не походила на безупречную куклу; меня поломали снаружи и внутри. Волосы пришли в беспорядок, в сердце царил раздрай. Зато кожа засияла и зазолотилась, лицо посвежело от морского ветерка.

Я украдкой наблюдала, как Дамиан управляет яхтой, стараясь не слишком уж глазеть. Под порывами ветра его рубашка липла к телу, подчеркивая сильные плечи и безупречный пресс. Пока мы жили на острове, Дамиан ни разу не побрился, впрочем, борода не успела сильно отрасти. Он выглядел дерзким и беззаботным, а еще чертовски мужественным, будто сошел со страниц журнала о морских путешествиях. Рана на виске зажила. Швы остались, сейчас их прикрывала кепка. Я засмотрелась на его бронзовую кожу, на красивый, горделивый профиль: выразительный нос, четкие скулы и темные, глубоко посаженные глаза.

Около полудня мы прибыли в оживленный порт. Сверкавшая на солнце заводь пестрела круизными кораблями и яхтами. Пляжи с золотистым песком простирались к дверям отелей, магазинчиков и кафе. Мы сразу оказались в самой гуще, лавируя среди розовых такси, сувенирных лавок, набитых загорелыми людьми, суши-баров и назойливых лоточников. Кривые переулочки вели к главной площади, где в тени арочных галерей прятались бутики и банки.

Вслед за Дамианом я зигзагами пробиралась меж жилых домов и супермаркетов. Мы пересекли площадь. Дальше вдоль одной из улочек на несколько кварталов растянулся базар – множество цветастых лотков со всевозможной снедью. Рядами выстроились арбузы, ананасы, апельсины и перчики халапеньо, высились пахучие пирамиды специй и груды пиратских дисков, лежали кипы поддельной одежды с ярлычками «Гэп» и «Холлистер». Грубые кожаные пояса и портупеи для эротических игр соседствовали с побегами кактусов, сложенными в шаткие горки. Дамиан не прогадал: среди этой какофонии красок, запахов и звуков затеряться проще простого. Мы купили яиц, фасоли и громадных помидоров, каждый размером с кочан цветной капусты. Я попробовала тамариндовые[49] конфеты, посыпанные сахаром и молотым перцем, отчего у меня защипало язык, а на глазах выступили слезы. Мы дошли до рядов с выложенными на лед морепродуктами: осьминогами, рыбным филе, небольшими зубастыми акулами, которые назывались «касоны». Дамиану приглянулись моллюски в блестящих коричневых раковинах.

– Шоколадные мидии, – пояснил он. – На случай, если захочешь настоящего севиче.

Я отмахнулась от очередного лоточника, негодуя, что Дамиану, в отличие от меня, никто не сует под нос кусочки сыра и авокадо.

Стоило мне засмотреться на сумочки и обувь ручной работы, как Дамиан потянул меня дальше.

– С тобой ужасно ходить за покупками! – проворчала я.

Я все-таки немного задержалась, чтобы полюбоваться узорами, выдавленными на кожаных сумках.

– Есть охота, – пожаловалась я, догнав Дамиана.

Мы как раз проходили мимо фургончиков с тако. Вокруг витал аромат кукурузных лепешек и древесного дымка, жареных овощей и запеченного мяса.

– Мы почти закончили.

– Но есть-то хочется сейчас!

– С тобой ужасно ходить за покупками! – усмехнулся он.

Я постояла с ним еще у пары палаток, а потом устроила бунт.

– Тоже мне, шопоголик! Где твоя дисциплина? – Он увлек меня за собой. – Ах да, ты же привыкла к торговым центрам со всеми удобствами, к перерывам на кофе со льдом.

– Ненавижу кофе со льдом, – буркнула я и поплелась за Дамианом по узкой, вымощенной булыжником улочке.

– Как насчет картошки из «Папас Локас»? – спросил он, остановившись у фургончика с едой.

Торговец запекал в фольге огромные картофелины, разминал их со сливочным маслом и сыром, а затем добавлял разнообразные гарниры: запеченную говядину и свинину, бобы, лук, чеснок, кинзу, соусы сальса или гуакамоле.

– Вкусно? – поинтересовался Дамиан, глядя, как я уплетаю картофель.

– Объедение!

– Хочешь попробовать? – Он протянул мне свое буррито с жаренной на углях говядиной, сдобренной соком лайма, тмином и чесноком.

– Нет, спасибо. – Я не собиралась признавать, что хочу его буррито, каким бы вкусным оно ни выглядело.

Я все еще улыбалась своей глупой тайной шуточке, когда в переулок хлынула шумная свадебная процессия: хмельные жених с невестой, стайка смешливых ребятишек, за ними – целый оркестр мариачи[50], а следом – родня и друзья молодых. Мы с Дамианом отбежали на противоположные тротуары, чтобы уступить дорогу шествию. Музыканты трубили в фанфары, оглушая нестройным вибрато. Картофелина на моей тарелке грустно подрагивала, роняя на землю колечки зеленого лука. Переглянувшись, мы с Дамианом рассмеялись. В тот миг, хохоча над ансамблем в широкополых сомбреро, мы будто бы вернулись в детство.

И тут мы заметили листовки, рядами покрывавшие стены по обе стороны переулка: розово-желтые, и на каждой – наши с ним фотографии. Плакаты спустили меня с небес на землю. Люди продолжали идти мимо, разбившись на пары. Мы с Дамианом, затаив дыхание, смотрели друг на друга. Переулок был таким узким, что влюбленные могли поцеловаться, стоя на противоположных балконах. Ни убежать, ни спрятаться.

Мы так и стояли, прижавшись к стенам, пока гости, замыкавшие процессию, не прошли мимо, а музыка не превратилась в отдаленное бренчание.

– Идем. – Дамиан подхватил лежавшие у ног пакеты с покупками.

Пробираясь к берегу по лабиринту улиц, он внезапно остановился у порога частной клиники.

– Надо показать твой палец врачу.

– Все в порядке. – Я помахала мизинцем, зафиксированным с помощью шины. – Врачи тут ничем не помогут. И тебе не кажется, что это рискованно? Если они видели новости, то быстро поймут, что к чему.

– Они не догадаются, если ты зайдешь одна. Будет лучше, если мы разделимся.

– И что мне сказать, когда спросят про палец?

– Наври что-нибудь, лишь бы тебя осмотрели. Давай. Я подожду здесь.

– Да не нужно. – Я отвернулась.

Меньше всего мне хотелось, чтобы кто-то тормошил мой палец, когда он только-только перестал болеть.

– Как хочешь. – Дамиан не сдвинулся с места. – Тогда пойду я. Пусть снимут мне швы.

Секунду я раздумывала. Мне хотелось быстрее вернуться на яхту, однако ему действительно не мешало снять швы.

– Жди меня в супермаркете. – Он указал на магазинчик через дорогу. – Я быстро.

– Хорошо. – Я шагнула к переходу.

Внезапно Дамиан схватил меня за локоть.

– Держи. – Он протянул мне несколько банкнот. – Вдруг найдешь шоколадное мороженое с арахисовым маслом?

– Многовато для мороженого! – улыбнулась я, но Дамиан уже исчез за дверью клиники.

В супермаркете казалось тихо и прохладно после уличной толчеи. Из динамиков звучала песня «Demons» группы «Imagine Dragons». Я отправилась в отдел с охлажденными продуктами, шоколадного мороженого не нашла. Я разглядывала пачки с блинчиками и вдруг задумалась. Дамиан уж слишком напористо себя вел: эта клиника, мой палец, его швы. Как будто специально выискивал повод остаться одному.

– Будет лучше, если мы разделимся.

Вот мерзавец! Он меня бросил!

– Как только все уляжется, я отвезу тебя на материк.

Он даже позаботился о том, чтобы я забрала ожерелье из ракушек.

Я кинулась через дорогу, не обращая внимания на машины, две из которых чуть меня не задели. Водители сигналили и ругались, но я ничего не видела, кроме двери в клинику. Я распахнула ее и застыла. Дамиан был тут как тут – сидел на пластиковом стуле, листал журнал. У ног дожидались пакеты с покупками.

Я медленно попятилась: не хотела, чтобы он увидел мое волнение и понял, как я боюсь его потерять. Закрыв глаза, я сосчитала до пяти.

Раз, два, три, четыре, пять…

И снова.

Раз, два, три, четыре, пять…

Затем вернулась в супермаркет и немного побродила между полок, все еще чувствуя отголоски страха. Я влюбилась – отчаянно, без остатка. Раньше я внушала себе, что Дамиану не выгодно меня отпускать. Пока я с ним, у него есть рычаг воздействия, он может обменять меня на свободу, а один превратится в живую мишень. Правда же была иной: я сама хотела с ним остаться, потому что всегда считала нас единым целым. Я хотела остаться, чтобы склеить все разбитые частички его «я». Я никогда не смогла бы собрать себя воедино, пока разбит он.

Я поняла, что стою у ящика с клубникой. Сочной, огненно-алой, с ярко-зелеными хвостиками. Я вспомнила злополучный пирог, который Дамиану так и не довелось попробовать, и решила скупить все ягоды до единой. Я накормлю его клубникой, и он полюбит меня в ответ.

Отличный план!

Я ждала в супермаркете, пока магазин не закрылся на перерыв. Когда в торговом зале погас свет, я отправилась в клинику, таща пакеты с чертовой уймой клубники.

Дамиан исчез. Никто не сидел за столиком в холле.

– Врач сейчас принимает пациента? – спросила я секретаршу.

– Нет, и мы уже закрываемся. Приходите завтра.

Я поплелась на улицу, волоча сумки.

Он все-таки меня бросил. Вначале он думал заманить меня к врачу, чтобы тот догадался, кто я, и сообщил в полицию.

Похоже, это та самая девушка. У нее отрезана фаланга мизинца, а в новостях говорили, что отцу прислали кусочек ее пальца. Кошмар! Нет, похитителя с ней не было.

Когда этот план не сработал, Дамиан сам отправился в клинику. Может, ему и правда сняли швы. Может, он увидел меня у супермаркета с двумя пакетами клубники и решил, что лучше будет уйти. Ради меня. Ради нас обоих. Да, он поступил здраво. Мне оставалось найти полицейский участок и позвонить отцу. Уже завтра я могла бы вернуться в Ла-Хойю, в мою любимую комнату в два раза больше, чем домик на острове, – туда, где меня холят и лелеют.

Так сделал бы разумный человек. Я поступила иначе. Бросившись к гавани, поймала такси в надежде, что смогу догнать Дамиана. Я ехала, крепко прижимая к себе пакеты, из которых высыпались ягоды.

– Остановите! Здесь! – Увидев знакомую пристань, я швырнула водителю несколько купюр и выскочила чуть ли не на ходу.

Когда я добежала до края пирса, яхта уже отплывала из гавани.

– Дамиан! – Я встала на цыпочки на самом краю, ближе некуда, и замахала руками. – Дамиан!

Ура, он меня заметил!

Мне наконец-то представился случай доказать, что я его простила, что мои чувства стоили боли, которую я испытала. Теперь настал его черед шагнуть навстречу, принять мою заботу и позволить мне сражаться с ним бок о бок. Что бы ни случилось.

Вернись за мной, Дамиан.

И пусть я не сказала ни слова, он меня услышал. Наши взгляды встретились, и я прочитала все, что он чувствовал. На несколько небесно-голубых, застывших в вечности мгновений наши сердца, наши стремления слились воедино. А потом он отвернулся и поплыл прочь.

Я выронила дурацкую клубнику. Отпустила дурацкую надежду, которая раздулась у меня в груди, словно дурацкий воздушный шар. Я плюнула на дурацкую гордость, села на дурацкий причал и тихо, по-дурацки, заплакала.

Я глядела вслед уплывающей яхте точно так же, как Дамиан когда-то провожал глазами отцовскую машину. Только сейчас все было иначе. Без пыльной грунтовой дороги. Стоял ясный день, на небе – ни облачка. Ничто меня не заслоняло. Он меня видел, он меня слышал – и решил плыть дальше. Ведь там, где живет ненависть, нет места любви, а Дамиан до сих пор ненавидел моего отца.

– Ты не имеешь права отыгрываться на мне! – Я швырнула красную ягоду вслед яхте, которая с каждой минутой становилась все меньше и меньше.

Я хотела кинуть еще одну, но Дамиан не заслуживал клубники, поэтому я отправила ее в рот и вытерла слезы.

– Что случилось, милая? – Чья-то теплая рука похлопала меня по плечу.

Ко мне подошла пожилая женщина, одетая в длинную юбку, топ и полупрозрачное кимоно с бахромой. На пальцах у нее блестели крупные вычурные кольца.

– Яхта уплыла без меня. – Я сразу прониклась доверием к пышущей здоровьем, дородной незнакомке.

Ее светлые волосы казались почти белоснежными. Цветастые бусы и браслеты звенели и бряцали на ней при каждом движении.

– Вон та? – Женщина указала на яхту Дамиана.

Я кивнула.

– Еще не поздно, догоним. Мы с Кеном как раз собирались отплывать. Давай к нам, мы тебя подбросим.

Она привела меня к небольшой парусной яхте, пришвартованной у пирса.

– Меня зовут Джуди. А это – мой муж Кен. – Она кивнула на мужчину с широким добродушным лицом.

– Очень приятно.

Мы пожали друг другу руки. С моей стороны было невежливо не представиться, однако Джуди и Кен ничего не сказали. Я не хотела их обманывать, но и рисковать не стала: вдруг они слышали про меня в новостях?

– Милые бранятся – только тешатся, – заключил Кен, когда жена рассказала про мое затруднение.

– Я не говорила, что там ее возлюбленный! – возмутилась Джуди и повернулась ко мне: – Пожалуйста, прости моего мужа. У него от жары ум за разум заходит. В Гамильтоне не так солнечно, как здесь.

– Гамильтон? Где это? – поинтересовалась я, когда мы отчалили.

– В Канаде. У нас там небольшой винтажный магазинчик. Время от времени мы путешествуем. Ищем необычные рукотворные безделушки и потом продаем в нашей лавке.

– Половина всех побрякушек сейчас на ней, – подмигнул мне Кен. – Если мы пойдем ко дну, знайте: нас сгубил шопинг.

О, так я нашла родственную душу! Неудивительно, что Джуди сразу мне понравилась.

– Хотите клубники? – предложила я.

Больше мне нечем было их отблагодарить.

– О нет. – Помотал головой Кен. – У нас самих завались этих фруктов! Накупили гуавы, мангостинов и ананасов. Да и клубники у тебя маловато: боюсь, не хватит на троих.

Мы с Джуди рассмеялись. Ветер натягивал паруса, и наше судно быстро нагоняло Дамиана.

– Сейчас подам ему сигнал, – сказал Кен, когда мы поравнялись.

– Спасибо!

Мы теперь плыли борт к борту. Кен начал спускать шлюпку на воду.

– Не надо, – остановила его я.

Я почти боялась показаться Дамиану на глаза. Что делать, если он опять от меня уплывет?

– Дальше я сама. – Я прыгнула в воду.

– Ну хорошо. Не поминай лихом! – крикнул Кен мне вслед.

Я взобралась по лесенке на яхту Дамиана и теперь стояла на палубе в луже, чувствуя себя мокрой курицей.

– Не забудь клубнику! – Джуди передала мне два пакета.

– Спасибо! – Я помахала на прощание, и Кен с женой поплыли дальше.

Когда я повернулась, Дамиан уже стоял на палубе: сгусток гнева и ярости, облаченный в белую рубашку.

– Что ты здесь делаешь, черт побери?

– Я плыву с тобой.

– Ты мне не нужна! Я объяснил это предельно ясно. Привыкла, что все пляшут под твою дудку? Со мной так не будет. Как еще мне это вбить в твою голову?

Чертов упрямец! Ради него я бросила все: свободу, беззаботную жизнь, родного отца. Я догнала его посреди океана – лишь для того, чтобы показать свою любовь, если он позволит.

А он не позволил. Он, как обычно, закрылся, потому что не ждал от мира ничего, кроме боли и предательства. Он не хотел давать любви ни единого шанса.

– Ты чертов трус! – Я схватила из пакета ягоду и бросила в Дамиана.

Она попала ему в лоб, оставив розовый след.

Я швырнула другую. Затем еще и еще, пока он весь не покрылся алыми потеками: лицо, рубашка, шея.

– Ненавижу!

Я не лгала. Я его ненавидела, ведь он просто стоял напротив – такой спокойный, бесстрастный, упрямый – и смотрел, как я рассыпаюсь на части.

– Ты меня слышал? – Я схватила горсть клубники и размазала ему по груди. – Ненавижу тебя! Ненавижу!

Когда ягоды закончились, я обрушила на него кулаки. Я хотела стереть в порошок все воспоминания о нем – все до единого. Я хотела, чтобы он страдал, как страдала я. Я хотела, чтобы он плакал, как плакала я. Я хоте…

Дамиан схватил мои руки и завел их мне за спину. Его губы нашли мои и впились с таким напором, что перехватило дыхание. На меня словно обрушился океан. Все свирепые, подводные течения, которые Дамиан держал под контролем, хлынули на волю. Я пыталась остаться на плаву, цепляясь за его плечи как за соломинку – ни единого шанса. Мою боль, мою злость, мои слезы поглотило что-то бескрайнее и всемогущее.

Этот поцелуй уже пытался пробраться через открытое окно, он таился в бумажной фигурке жирафа и звенел в тишине, когда двое друзей считали про себя до пяти, он скрывался в мякоти маленьких плодов манго – и вот наконец он случился. Желание обладать настолько смешалось с чувством принадлежности, что я захотела остановить мгновение. Я хотела, чтобы Дамиан целовал, целовал, целовал меня, пока все другие поцелуи не сотрутся из памяти, пока не останется единственный – вот этот – поцелуй.

И пусть моя одежда вымокла до нитки, а волосы висели влажными сосульками – губы Дамиана были словно клубничный огонь – сладкий, горячий, сметающий все на своем пути. Вся сила, с которой он раньше меня отталкивал, теперь влекла его обратно, сплавляя наши губы воедино. Когда он отпустил меня, мне стало больно, почти физически.

– Только не плачь, güerita. – Дамиан провел пальцем по моей щеке. – Ударь меня, надавай тумаков и пощечин – но не смей плакать!

– Тогда не смей меня бросать!

Я не верила своим глазам: неужели он и правда смотрит на меня вот так? И дышит так часто?

– И я уже не güerita. – Я завела за ухо темную прядь. – Больше не блондиночка.

– Ну, не везде, – улыбнулся Дамиан.

Я пихнула его локтем. Он видел меня голой, так что знал, о чем говорит. Я прижалась щекой к его груди и почувствовала себя дома.

⁂

Мы вернулись на остров. Пока я принимала душ и переодевалась, Дамиан успел приготовить севиче – самое настоящее.

– Хватит выпендриваться, – улыбнулась я.

Он прекрасно готовил. И целовался. Я не могла насмотреться на его губы: любовалась, как он говорит, как ест. Эти губы когда-то плевались апельсиновыми косточками в Гидиота – теперь в них появилось столько чувственности. Я ничего вокруг не видела, кроме этих губ. И так хотела снова ощутить их вкус.

– Что у тебя с лицом? – спросил Дамиан.

– Это все твоя борода, – с трудом отвлекшись от фантазий, ответила я.

После горячего душа кожа у меня на подбородке и верхней губе покраснела – там, где его щетина прикасалась к моему лицу.

Дамиан ухмыльнулся: он оставил на мне свою метку, на радость дикой, первобытной частичке своего «я». При виде его улыбки мне ужасно захотелось, чтобы он наклонился и снова меня поцеловал.

Он наклонился – но только чтобы взять мою тарелку. Я вытерла стол и уселась ждать, пока Дамиан домоет посуду. Мне не терпелось его обнять, а он, как назло, никуда не спешил: драил губкой каждую несчастную миску, потом долго и неоднократно все прополаскивал, тщательно вытирал.

Он явно меня избегал, и когда я наконец догадалась, почему, – захотела поцеловать его еще крепче. Дамиан не просто мыл посуду: он пытался скрыть смущение, которое, похоже, испытывал впервые. Он никогда не позволял себе влюбляться, не ходил на свидания, не ощущал, как бабочки порхают в животе.

Меня охватила нежность и в то же время – дикое желание смутить Дамиана еще больше. Пришлось унять в себе озорницу.

– Может, переоденешься? – предложила я, глядя на его заляпанную клубникой рубашку. – А я пока домою посуду.

Он с радостью согласился, как будто ему бросили спасательный круг. Все, что угодно, лишь бы оказаться подальше от меня. Я вымыла последнюю тарелку и выключила свет.

Мы с Дамианом столкнулись в коридоре. Он выходил из ванной. Мне сразу бросился в глаза его гладковыбритый подбородок. Прощай, борода! Швы на виске тоже исчезли. И кепка. Он словно впервые показывал мне свое лицо, все его грани и черточки: и новые, непривычные, и те, что остались прежними. Мой взгляд скользнул по его коже, еще теплой и влажной после душа. Спортивные штаны уже не казались уродливыми, когда вот так облегали его бедра.

– Я…

– Ты…

Мы отпрянули друг от друга.

Не знаю, кто первым шагнул навстречу, через миг мы уже слились в поцелуе, натыкаясь на стены, врезаясь во всё и вся.

Затем Дамиан подхватил меня и отнес в спальню. Мне так нравилось чувствовать тепло его рук. Мы не хотели прерывать поцелуй, поэтому попытались ощупью пролезть под москитную сетку, но та оказалась надежно заткнута под матрас. Тогда Дамиан сел на кровать, не выпуская меня из объятий, и балдахин разошелся по шву.

– Проблема решена. – Раздвинув полупрозрачные складки, он опустил меня на матрас, а сам лег сверху.

Наши бедра соприкоснулись, мои пальцы прильнули к его ладоням – таким знакомым и чужим одновременно. Я сбросила футболку и трусики; он швырнул штаны на пол. Повернувшись на бок, я задрожала, когда его палец скользнул по моей спине сверху вниз. Я провела пальцами ноги по его ступне.

Все было так ново и чудесно: мозаика чувств, смешение вздохов. Мы то крепко сжимали объятия, то отдалялись, исследуя и касаясь друг друга. Дамиан лег на живот, а мои губы запорхали по широкой равнине его плеч. Я едва ощутила вкус его кожи, а он уже с рычанием перевернулся на спину. Дамиан и в любви брал инициативу в свои руки. Он знал, чего хочет и как этого достичь. Он обнял меня сзади и, сжав мою грудь, погладил большим пальцем сосок, заставив выгнуться от наслаждения.

– Он у тебя все такой же кривой. – Я обхватила его палец губами.

Реакция последовала мгновенно: горячая кровь, пульсируя, прилила к его самому сокровенному и мужскому.

– Скай… – Дамиан отодвинулся.

– Что? – Я снова занялась его пальцем.

Дамиан забыл, о чем хотел сказать, и откинулся на спину.

– Я так долго не выдержу, – простонал он.

– А так? – Я переключилась на другой палец.

– Да пошла ты!

Я хихикнула.

– Скай… – снова начал он.

Наклонившись к его члену, я едва коснулась головки кончиком языка. Его бедра подались мне навстречу.

– Скай! – Он потянул меня за волосы. – У меня нет презервативов.

– Обойдемся без мини-сомбреро. – Я продолжила.

Дамиан снова откинулся на подушку, перебирая пальцами мои волосы.

– В каком это смысле – «мини»? – прохрипел он.

– Беру свои слова обратно. – Я едва смогла ответить, чувствуя, как он разбухает у меня во рту.

Дамиан начал двигаться, то проталкивая член глубже, то немного отступая, дюйм за дюймом, до тех пор, пока я уже просто не могла уместить его в себе, уместить целиком. Слушая его стоны, я все сильнее стискивала бедра, не в силах справиться с желанием.

– Моя очередь, – шепнул Дамиан, перевернув меня на спину.

Его губы неожиданно робко, осторожно прикоснулись к самому сокровенному. Я поняла, что эта часть любовных игр ему в новинку. Он перетрахал много женщин, но еще ни разу не занимался любовью, никогда не думал о чужом удовольствии как о своем. И его первые, несмелые шаги: горячее дыхание, движения языка и губ – повлекли меня к сладчайшему финалу. Когда его пальцы скользнули внутрь – сперва один, затем другой, – я поняла: еще немного, и я не выдержу.

– Дамиан! – Я впилась ногтями в его плечи; я хотела, чтобы он вошел в меня. – Погоди.

Он замер, пожирая глазами мое раскрасневшееся лицо, мои затвердевшие соски, жаждущие его прикосновений.

– Если боишься – не нарывайся! – Он обхватил губами разгоряченную кнопочку соска.

Эти игры сводили меня с ума. Его пальцы продолжили свой томительный танец, и когда я почувствовала, что вот-вот вспыхну от наслаждения, его член скользнул в меня, горячий и твердый. Дамиан овладел мной – безудержно и всецело. Удовольствие пришло стремительно, яркими волнами, и я закричала, не в силах сдерживаться. Жаркие разряды вновь и вновь сотрясали мое тело. Дамиан лежал неподвижно, одной рукой обнимая меня за шею, а другую положив на изгиб бедра.

– Давай еще, – шепнул он, когда я затихла в довольном изнеможении. – Теперь вместе.

Он возобновил ритмичные, неумолимые движения, которые вознесли меня на новые вершины удовольствия. Когда он доставлял мне наслаждение, его собственное желание крепло; наши тела сливались в тончайшей гармонии. Я двигалась ему навстречу, чувствуя такое единение, какого ни с кем не испытывала прежде.

Бан.

Эстебан.

Дамиан.

Теперь я узнала его полностью.

Достигнув пика, я открыла глаза, и яркость момента электрическим разрядом пронзила нас обоих.

Целый вихрь ощущений – нежных, яростных, первозданных – промелькнул в его взгляде.

– Güerita.

Издав протяжный, хрипловатый стон, Дамиан затих.

Он поцеловал меня в макушку и еще крепче прижал к себе. Его пальцы продолжили гладить меня по спине – медленно и расслабленно.

– Ты отрастила сиськи, – отметил он. – И очень красивые.

– А ты обзавелся шерстью. – Я погладила волосы у него на руках. – А еще – большим, очень большим…

– Чем? Сказала «а» – говори «б»!

– Большим, очень большим… сердцем.

– Большим «сердцам» нужно много, очень много ласки. К слову, я всегда был осторожен в этих делах. Это мой первый секс без…

– Без сомбреро? – рассмеялась я. – Знаю, ты никогда бы не стал рисковать моим здоровьем.

– Почему ты так уверена?

– Потому что ты меня любишь.

Все. Слова слетели с языка, и я уже не могла забрать их назад. Что ж, пусть теперь отрицает то, о чем говорили его глаза. Пусть отрицает правду.

Повисло напряженное молчание. Не дыша, я ждала, что он снова наденет привычную маску. Где-то рядом шелестел океан, ночной бриз ерошил пальмовые листья. Мое сердце сжималось от страха, а в горле застрял ком размером с кокосовый орех.

– Да, – наконец проговорил Дамиан. – Я всегда тебя любил. Даже когда ненавидел.

Господи, господи, господи!

– Любил? Почему в прошедшем времени? – не отставала я, хотя мои мысли уже совершили победное сальто.

– Любил. Люблю. Какая разница? – Он прижал меня к себе. – Любовь никогда не умирает.

– Опять цитата из какого-то вестерна?

– Нет, строчка из песни, – рассмеялся он. – У меня появились новые интересы.

Он прильнул губами к моему соску, от чего у меня по телу пробежала сладкая дрожь.

– Погоди. – Я отодвинулась. – Сначала я тебе кое-что скажу.

– Знаю. – С самодовольным видом он обхватил меня за талию. – Ты тоже меня любишь.

– И чем я себя выдала?

– Скай, – улыбнулся он, – ты мне устроила чертов клубничный расстрел!

⁂

Дамиан снова закрепил над кроватью москитную сетку, и мы отошли полюбоваться результатами моих трудов.

– Гляди ты: не умеет кашеварить, а шьет неплохо! – покачал головой Дамиан.

– Чему тут удивляться? Я училась у мастера!

– Значит, все эти цветочки на шарфиках МамаЛу не прошли даром?

– Это называется «вышивка». И да, МамаЛу меня отлично выучила.

– Ну, не знаю… – Дамиан подергал латаный-перелатаный балдахин. – Думаю, нужно провести тест-драйв.

– Предлагаешь после обеда заняться…

Я не договорила – Дамиан увлек меня под полог. Не то чтобы я возражала. Да и не смогла бы. Потому что влюбленный Дамиан был прекрасен: он пьянил и сводил с ума, он требовал и отдавал – и всегда, всегда был ненасытен.

Так пролетали дни – в неистовом вихре ощущений, страсти, открытий. Ночи проходили так же. Я начала принимать противозачаточные таблетки, которые так и лежали в моей сумочке с тех пор, как Дамиан вырвал ее у меня из рук на заправке. Пару недель я пропустила, но тут уж ничего не поделать.

Каждое утро Дамиан собирал для меня манго и строго наказывал не приближаться к плите. Я заправляла постель, не забывая вернуть жестянку «Лаки Страйк» под подушку. Иногда я перебирала содержимое коробочки, надеясь, что вещи сохранили мимолетный аромат хозяйки, однако все перебивал запах застарелого табака.

Когда Дамиан возвращался, мы с ним завтракали на веранде. Хотя свободных стульев водилось в избытке, я садилась к нему на колени. Мне нравилось накручивать его волосы на палец. Он позволял, несмотря на то что мы оба знали – его это раздражает. А я нехотя разрешила ему насыпать мне в пупок песка. Эти маленькие уступки сблизили нас еще сильнее.

Мы устраивали пикники на пляже. Дамиан жарил арахис, сбрызгивая его морской водой. Мы ели орехи теплыми, вприкуску с красными бананами и кремовыми бобами – овальными семенами в белой сочной мякоти, которые прятались в крупных, около фута длиной, стручках. Сырыми эти бобы напоминали отсыревшую сладкую вату, стоило же немного подсушить их на солнце – и они приобретали яркий ванильный привкус.

Вооружившись масками и трубками для ныряния, мы плавали над рифами, глядя на завораживающий подводный балет. Косяки рыб носились среди кораллов и актиний. Мягкие горгонарии[51] и гигантские губки мерцали на пятнистом от солнечных бликов дне. Голубые рыбы-хирурги, рыбы-ангелы и пятнистые скаты-орляки скользили рядом с нами. Из водорослей взмывали черепахи, раскинув ласты, будто крылья.

Как-то раз, когда мы отдыхали на пляже, Дамиан решил прикрыть меня от губительного ультрафиолета. Прикрыть своим телом. Я думала, секс на пляже – отличная идея, пока ветер не начал швырять песком нам в лица – и не только. В общем, секс на пляже уж слишком нас пропесочил.

– Что за манеры! – усмехнулся Дамиан, когда я прервала поцелуй, чтобы выплюнуть попавшую в рот песчинку.

Мы ополоснулись и поплыли к яхте.

– Идем. – Я потащила Дамиана к кровати, на которой провела не одну ночь, испытывая к нему лютую ненависть.

– Только не здесь! – Он не хотел вспоминать то время.

– Нет, здесь! Тебе нужно с этим разобраться раз и навсегда. Я тебя уже простила, теперь ты должен простить себя сам.

– Скай…

Я закрыла ему рот поцелуем, ведь все, что имело значение, как соприкасаются наши губы, как сплетаются языки. Я смаковала каждое мгновение. Наконец я почувствовала, что он уступает – медленно, но верно. Где бы мы ни находились: здесь, на яхте, на пляже – да хоть на луне, – не нашлось бы на свете такого мрачного места, которое не смогла бы осветить любовь.

Дамиан обращался со мной как с королевой. Каждый мой порез и синяк он искупал поцелуями; каждую секунду заточения возмещал нежностью. Его движения были удивительно, трогательно сдержанны, хотя в силе его желания сомневаться не приходилось. Чем больше ласки он мне дарил, тем сильнее разгоралась его страсть, пока мы не затерялись в волнах тончайших ощущений: в трепете пальцев, сжимавших мои бедра, в скольжении кожи под его ладонями.

Я уткнулась носом ему в шею, а он, зарывшись губами в мои волосы, нашептывал сладкие признания. Я обхватила его бедрами, впилась ногтями в напряженные мышцы его спины. Мне хотелось быть ближе, еще ближе.

– Трахни меня. Трахни прямо сейчас, – прошептала я, направив его рукой.

Наши тела слились в едином ритме. Я наслаждалась тем, что полностью нахожусь в его власти. Мы крепко прижимались друг к другу, плоть к плоти, так тесно, что я слышала, как бьется сердце у Дамиана в груди. Он входил в меня, вращая бедрами то в одну, то в другую сторону, затем перешел на быстрые, неглубокие толчки. Я притянула его за шею и жадно поцеловала, скользя языком по его губам. Он поднял меня над кроватью, схватил за ягодицы и вошел в меня жестко и глубоко. Мои мысли перемешались; я задыхалась в сладкой агонии, отдавшись жаркому, затмившему все вокруг наслаждению. Крепко сжав мое тело, Дамиан тоже застонал, не в силах больше оттягивать неизбежное.

Я прильнула к нему, положив голову ему на плечо.

– Тебе по-прежнему не нравится эта кровать?

– Скай! – проворчал он.

– Что?

– Не хочу сейчас думать ни о какой кровати.

⁂

На скалистой отмели образовалась заводь с соленой водой. Волны наполняли ее через два перешейка. Дамиан соорудил из камней перегородку, чтобы во время прилива рыба заплывала в водоем и оставалась в ловушке, когда волна схлынет. Сюда приплывали рыбешки помельче, чем те, что попадались на удочку, и ужасно костистые в придачу. Ну и пусть: нам с Дамианом просто нравилось проводить время вместе.

– Расскажи про своего парня из Сан-Диего.

Дамиан втирал мне в ступни самодельный скраб – смесь песка с кокосовым маслом.

– Про Ника?

– Не знаю, с кем ты там ужинала в тот вечер.

– Ты что, за мной шпионил?

– Угу.

– Маньяк! – усмехнулась я. – Что касается Ника… Он неплохой парень. Я ходила с ним на свидания четыре месяца. Мы так и не перешли на другой уровень. Мы никогда не были парой.

Наверное, мне следовало испытывать вину перед Ником, однако моя к нему симпатия не шла ни в какое сравнение с тем, что происходило сейчас.

– А мы с тобой – кто? – уточнил Дамиан.

Он закрутил банку с кокосовым маслом и помог мне подняться. Мы вошли в воду, и волны смыли песок с моих ступней, оставив их гладкими и шелковистыми.

– Работает, – прокомментировала я. – Этот твой островной спа-салон.

– Ты мне не ответила.

Я встала на его ступни своими, свежими и отдохнувшими, и сказала:

– Мы – вопрос, на который пока нет ответа, мы – укрытие, которое пока не найдено, мы – битва, которая еще не началась.

Я обхватила его за талию, и Дамиан так и поковылял по пляжу – удерживая меня на своих ногах. Мы остановились понаблюдать за тремя игуанами, которые нежились на освещенном выступе скалы.

– Это Блонди, Брюс Ли и Грязный Гарри, – объяснил Дамиан. – Ящерка поменьше – Брюс Ли. У Блонди – обрубок вместо хвоста, а Грязный Гарри – самый сердитый.

– Ты назвал игуану в мою честь?

– Не в твою, güerita. В честь Блондинчика из фильма «Хороший, плохой, злой».

– А-а. Да тут все твои кумиры собрались. Греются на солнышке.

– Караулят плохих парней.

Мы повернули обратно.

– Ты считаешь моего отца мерзавцем, – вздохнула я. – Позволь мне с ним поговорить, Дамиан! Мы все уладим. Он просто не знает, что ты – Эстебан. Он поймет и свернет поиски. То, что он сделал, – ужасно, но я уверена: отец не стал бы нарочно вредить МамаЛу. Ты же сам говорил: у каждого есть причина.

– Как ты можешь его защищать после всего, что он натворил?

– Я и тебя перед ним защищу – несмотря на то что натворил ты. Дай ему шанс. Он хороший человек.

– Ты никогда меня в этом не убедишь. У тебя своя правда, у меня – своя. – Дамиан посмотрел на воду, омывавшую наши ступни. – Знаешь, кто мы, Скай?

Волна отступила, оставив у ног лишь пену. Дамиан отпустил мою руку, и мне стало не по себе.

– Мы – песчинки, пока еще не смытые морем, – произнес он.

Внутри у меня похолодело. Двое мужчин, которых я любила всем сердцем, собрались уничтожить друг друга. И что-то мне подсказывало: в живых останется лишь один.

Глава 24

Впервые после клубничной потасовки мы провели ночь в одной кровати, но порознь. Я начала понимать всю безнадежность нашего положения и какими последствиями грозило мое возвращение на остров. Надеясь помирить отца и Дамиана, я твердила себе: любовь побеждает все. Я любила Дамиана больше всего на свете, но сейчас эта огромная любовь ютилась на разделявшей нас узкой полоске кровати и отчаянно боролась с его жаждой мести.

Я вывела пальцем на подушке шесть букв: «Лю-боль».

Любовь и боль.

Большую часть дня мы с Дамианом не разговаривали. Нет, мы не дулись, демонстративно молча. Я прекрасно знала, что чувствует он, – а он, в свою очередь, понимал меня. Мы просто не могли найти друг для друга слов утешения.

Я провела утро в компании Блонди и Грязного Гарри – кормила их цветками гибискуса. Брюс Ли держался поодаль, пока я не протянула ему банановой мякоти. Малыш оказался сладкоежкой. Дамиан где-то пропадал. Он не принес мне манго на завтрак. Меня не покидало ощущение, что он уединился в хижине, однако днем я нашла на кухне записку.

«Объявляю перемирие. Свидание. Встретимся на закате».

Записка была сложена в виде жирафа – такого же я получила на девятый день рождения. Я замерла с бумажной фигуркой в руках: подобные моменты хочется запечатлеть, а потом вспоминать до самой старости. Таких мгновений никогда не бывает много. Ты живешь обычной жизнью, листая страницу за страницей; черные буквы мельтешат на белом фоне, и вдруг – бац! Шесть ярких, как радуга, слов, бумажная фигурка – и ты уже в спешке моешь голову, роешься в шкафу и меняешь наряды, вмиг превращаясь в сентиментальную глупышку. Вот что творят такие моменты.

– Ого! Ну и бардак!

Дамиан забрался в спальню через окно. Закатный свет золотил его лицо. Похоже, он принял душ и переоделся на яхте, потому что выглядел чертовски хорошо: джинсы, голубая рубашка, черный пиджак. Окинув взглядом разбросанную по комнате одежду, Дамиан протянул мне что-то завернутое в лист бананового дерева.

– Это тебе, güerita.

Он не сводил с меня глаз: не зря я надела облегающее платье с длинными рукавами и глубоким вырезом на спине. Кремово-белая ткань красиво оттеняла загорелую кожу и перекликалась с моим родным цветом волос, который уже начал расти у корней.

– Что же там такое? – проговорила я, развязывая бантик на подарке.

Взглянув на Дамиана, я поняла, что мы уже целый день не прикасались друг к другу.

– Хочу кое-что тебе вернуть, – сказал он.

– Мои туфли!

В свертке лежали золотистые лабутены – те самые, что были на мне в день похищения.

Дамиан опустился на колени и, поглаживая мои ноги, надел на меня обе туфельки.

– Что за повод? – удивилась я.

– Твой день рождения. Ты не смогла отметить его как следует. Да и вообще, хочу помириться.

– В мой день рождения ты накачал меня наркотиками. Я даже не помню, что со мной было.

– Знаю. И мне очень жаль. Я места себе не нахожу, когда мы не разговариваем.

Наивно с моей стороны, но я больше не могла на него обижаться – он так нежно целовал меня в шею, шепча извинения на ушко.

– И ты меня прости, – начала я, – за вчераш…

– Ш-ш-ш. Давай не будем.

Не надо извиняться за то, над чем не властны, за преданность близким, которая всегда будет нас разделять. Моя мать. Твой отец. Бог знает, чем все закончится.

– Этот вечер – только для нас двоих. Хорошо?

Я кивнула и вышла вслед за Дамианом на веранду, где нас ждал накрытый столик. Стул стоял всего один.

Мы ели в тишине, наслаждаясь самыми простыми вещами: тем, как он наклонял шею, чтобы я уткнулась в нее носом, как он успевал съедать три куска, а я – только один, как он забирал себе костистые части рыбы, чтобы я с ними не мучилась, как я щедро поливала все соусом, а он предпочитал есть рыбу без подливы. Нам хотелось, чтобы вечер никогда не заканчивался. Песок сверкал в теплом свете заходящего солнца; золотые волны накатывали одна за другой.

– Будешь десерт? – спросил Дамиан.

– Неужели ты испек мне пирог?

– Я придумал кое-что получше.

Он отвел меня на пляж, всю дорогу ухмыляясь, потому что я наотрез отказалась снимать свои вновь обретенные туфли.

Мы подошли к кучке камней на песке. Костер под ними уже не горел, но, когда Дамиан брызнул водой, раздалось шипение.

– Готова?

– Готова, – улыбнулась я.

Он открыл корзину, полную черных, морщинистых бананов.

– Надеюсь, мне не придется есть гнилые бананы?

– Но я же съел твое севиче! К тому же это не бананы, а плантаны. Когда кожура чернеет, они становятся слаще меда. – Дамиан очистил один из плодов и бросил на горячий камень, а когда фрукт подрумянился, полил его текилой. Я взвизгнула: камень вспыхнул красивым голубоватым пламенем.

– А теперь попробуешь?

Я раздумывала, глядя то на тарелку с жареным плантаном, то на корзину с его сморщенными собратьями. Пожав плечами, Дамиан отправил кусочек в рот, а потом растянулся на песке и выжидающе посмотрел на меня. Я откусила совсем немного. Фрукт оказался сладким, чуточку вязким – и безумно, безумно вкусным.

– Ну как, не хуже пирога?

– Да кому нужны эти пироги! – Улыбнувшись, я улеглась рядом.

Ночь окутала нас синим бархатом. Уплетая десерт, мы гадали, где появится очередная звезда.

– Завтра, – произнес Дамиан.

– Что – завтра?

– День, когда я навещаю МамаЛу.

– Туда безопасно ехать? – Я обняла его крепче.

– В розыске Дамиан. А Эстебан пропал много лет назад, и между нами нет ни одной ниточки. Не думаю, что полиция следит за могилой женщины, которую никто не помнит.

– Я ее помню. И ты помнишь.

Он взял меня за руку. Мы лежали, слушая мелодию волн.

– Почему мне кажется, что на всем белом свете нет никого, кроме нас? – прошептал Дамиан.

– Потому что сейчас так оно и есть. – Я обняла его.

– Знаешь, о чем я вспомнил? Малышом я думал, что в маминой колыбельной поется про кусочек неба, который показался из-за туч. А когда мы переехали в Каса Палома, я решил, что эта песня – про тебя. Cielito lindo.

– А я всегда думала, что она про тебя. Я представляла себе горы – черные и таинственные, как твои глаза.

Я поцеловала веки Дамиана, затем – его темные ресницы, брови и шрамы, оставшиеся после снятия швов.

– Завтра я поеду с тобой, – шепнула я, стаскивая с него пиджак.

– Конечно.

МамаЛу соединила наши судьбы. И оттого, что Дамиан хотел разделить со мной память о ней, точно так же, как в детстве делил со мной ее заботу, я любила его еще сильнее.

– Сегодня ветра нет. – Я расстегнула его рубашку и провела рукой по твердому, гладкому животу к дорожке волос, уходившей под ремень брюк. – И песка тоже нет. – Я повторила путь, который проделали мои пальцы, языком.

– Дай проверю. – Он уложил меня на бок и покрыл поцелуями мою спину в глубоком вырезе платья. – М-м-м. Ты права. Ни песчинки. Только гладкая, шелковистая кожа.

Я выгнулась, когда его пальцы проникли под юбку, задрав ее до самой талии.

– Боже, эта попка! – Дамиан потянул мои трусики вниз. – И тут ни одной песчинки, – прошептал он, сжимая меня и легонько покусывая.

Туфли остались на мне. Ожерелье из ракушек – тоже. Дамиан попросил, чтобы я его оседлала. Ему нравилось смотреть, как я двигаюсь в лунном свете. Он сжимал пальцами мои бедра, стараясь задать темп, а я то и дело хлопала его по рукам, шутливо пытаясь их сбросить. Так мы дурачились какое-то время, пока игры не уступили место страсти и наши тела не слились в едином ритме.

Шершавая подушечка его пальца нащупала мой клитор, и Дамиан принялся играть с ним, словно с переключателем, то вознося меня на острые пики удовольствия, то снижая накал. С каждым моим стоном его губы тоже размыкались, будто нас связывала невидимая нить. Дамиан не отрываясь смотрел на мое лицо, на мое тело, точно хотел запечатлеть каждый миг, каждое движение. Его ласки влекли меня все ближе к финалу. Чувствуя его возбуждение, я двигала бедрами все быстрее, сводя его с ума, еще и еще, пока мы оба не содрогнулись, охваченные огненным вихрем. Я рухнула в его объятия, горячая и раскрасневшаяся; сердце бешено колотилось.

Мы лежали молча, будто в замешательстве: происходящее казалось прекрасным и в то же время пугающим. Вместе мы чувствовали себя единым целым, а пугало то, что пути назад нет. Мы слишком далеко зашли.

⁂

Я убрала вещи, которые разбросала в спальне, и надела одну из рубашек Дамиана. Она доставала мне почти до колен, рукава пришлось закатать, зато в ней было тепло и уютно. Три недели назад я с отвращением надевала его футболку, а теперь стояла, зарывшись носом в воротник, – и не могла надышаться.

Дамиан сидел на диване в гостиной. Перед ним на журнальном столике лежал разобранный револьвер.

– Что ты делаешь? – спросила я.

– Чищу оружие.

Я молча наблюдала, как Дамиан собирает детали воедино. Сноровка и точность движений еще раз напомнили мне о его непростой судьбе. Он готовился к поездке в Паса-дель-Мар – на тот случай, если мы столкнемся с опасностью. Я знала: если кто-то или что-то попробует забрать меня у него, Дамиан выстрелит не задумываясь.

– И долго нам еще прятаться?

Он зарядил револьвер и взглянул на меня.

– Ты хочешь домой?

– Ты же знаешь, я совсем не об этом! Я могла бы всю жизнь прожить здесь, с тобой. Меня пугает неизвестность. Я не знаю, что будет с нами дальше. Волнуюсь за тебя. А если нас найдут? Думаю, нам нужно кому-нибудь открыться – человеку со связями и влиянием, – чтобы он помог найти выход.

– То есть нужно позвонить твоему отцу? Сдаться на его милость? Точнее, сдамся я, а ты за меня вступишься? Попросишь обойтись со мной помягче – ведь он не откажет любимой дочке?

– Я совсем не это имела в…

– Именно это, Скай! Я знал, на что иду, когда заталкивал тебя в багажник. Тогда мне было нечего терять. Теперь – есть. У меня есть ты, и я никому не позволю тебя отнять! Конечно, если ты сама хочешь остаться. Не думай, что мы будем жить мирно все втроем: ты, я и твой отец. Ты должна выбрать: я или он.

– Это нечестно, Дамиан.

– Нечестно? А сама ты поступила честно? Я тебя отталкивал, снова и снова, ты не сдавалась. Ты разрушила мою оборону. Я люблю тебя, Скай. И я абсолютно голый и беззащитный в этой любви. Вся эта ситуация рвет меня на части, потому что я знаю, как тебе тяжело. Но я не могу отнестись к твоему отцу иначе. Я ненавидел его раньше и по-прежнему ненавижу. Попомни мои слова: я добьюсь от него расплаты.

У меня гудела голова, болело сердце. Вендетта преградила мне путь, словно клыкастое чудовище, готовое разорвать в клочки все хорошее и настоящее, что у меня было. Этот монстр пожирал меня живьем, оставляя лишь мертвенную пустоту.

– Хочешь наказать виновного? Тогда стреляй! – Я схватила револьвер и направила на себя. – Это я виновата! Я тогда ворвалась в столовую! МамаЛу пришла туда из-за меня! Так что стреляй, Дамиан. – Моя грудь вздымалась и опадала. – Давай наконец утолим твою жажду мести. Раз и навсегда. Стреляй! А когда убьешь меня, убей и себя тоже. Потому что в тот день я искала тебя! Я знала, что ты спрятался в шкафу.

Мы смотрели друг другу в глаза. Казалось, я слышу, как мысли роятся у Дамиана в голове. Я так хотела обнять его, вытащить из пучины, однако понимала, что распутать сети под силу лишь ему самому. Но и бездействовать я не могла.

Я опустила револьвер и положила его на столик – рядом с запиской в виде жирафа.

– Выбирай, – я указала на оба предмета по очереди. – Либо любовь, либо ненависть. Вместе они жить не могут.

Дамиан пристально смотрел на столик.

– Завтра утром я увижу, что ты здесь оставил, и пойму, едем мы в Паса-дель-Мар или нет. И что бы ты ни выбрал, знай: я всегда буду любить тебя. Всегда.

Его взгляд пронзил меня в самое сердце.

– Я же говорил, что только разочарую тебя.

– А еще ты говорил, что любовь не умирает. – Я обняла его, а затем ушла, оставив его на диване, с которого так и не отстирались пятна крови.

Я знала, что этой ночью ни один из нас не сомкнет глаз. Я поняла окончательно и бесповоротно, что в жизни нет ничего честного. Жизнь несправедлива сама по себе.

Глава 25

Я открыла глаза. Рассвело. Дамиан так и не пришел в спальню. Наступил день поездки к МамаЛу, и на журнальном столике меня дожидался ответ на вопрос, заданный ночью. Я снова зарылась в простыни, сомневаясь, хочу ли я знать.

Две ярко-желтые бабочки порхали под бледным утренним солнцем. Порой в комнату ненадолго залетали птицы, порой заползали гекконы и такие жуки, при виде которых я раньше визжала бы как полоумная. С Дамианом я изменилась, поменялся и он. Мы походили на ракушки, которые когда-то собирали для МамаЛу: настолько истонченные, что видели друг друга насквозь. И что бы ни ожидало на столике, я знала: мы навсегда останемся радужными осколками света, кусочками времени и пространства вдали от всего мира.

На кухне я налила себе кофе. Было так непривычно бродить на цыпочках по дому, избегая смотреть на то единственное, что жаждало моего внимания. Я включила плеер. Заиграла песня «Roads» группы «Portishead». Такая холодная, чужая и прекрасная, что по спине побежали мурашки. Я с опаской зашла в гостиную. Вначале я оглядела стены, потолочный вентилятор, вмятину на диване, где ночью сидел Дамиан, и наконец, когда больше смотреть было некуда, взглянула на журнальный столик.

Раз, два, три, четыре, пять…

Я уже собиралась расплакаться, однако Дамиан избавил меня от горьких слез отчаяния. На стеклянной столешнице крепко стоял на четырех ножках бумажный жираф. А револьвер покоился в шкафу рядом с потрепанными книгами и безделушками, словно давно забытый сувенир.

Я поставила чашку на столик и взяла бумажную фигурку. Насколько же она была больше, чем место, которое занимала, насколько тяжелее собственной массы. Я понимала, чего стоило Дамиану усмирить своих демонов, и все-таки он это сделал. Ради меня.

В музыку вклинился тихий стрекот. Я решила, что начинается новый трек, но звук становился громче. Он доносился снаружи, ближе и ближе, пока наконец я его не узнала. Трескучий, оглушительный гул лопастей.

Вот черт!

Я бросилась на веранду – босиком, в одной футболке. Дамиан, наверное, ушел собрать для меня манго. Один вертолет уже приземлился, второй кружил над берегом, вздымая вихри песка. По пляжу сновали вооруженные люди в камуфляже.

– Мисс! Это вы, мисс Седжвик? – Один из мужчин схватил меня за руку. – Вы в порядке?

Я вырвалась и побежала к манговой роще – туда, где в тени деревьев виднелись рассыпанные плоды. На них алели брызги крови.

– Где он? – Я бросилась к мужчине, который бубнил о том, что отведет меня в безопасное место. – Он не ранен? Мне нужно к нему!

Незнакомец не слушал. Он потащил меня к вертолету. Где-то в джунглях раздалось леденящее кровь «тра-та-та». Еще один вертолет пролетел над нами, патрулируя остров. Из рации на поясе у мужчины доносились потрескивающие команды. Велась охота: все эти люди выслеживали Дамиана. Перед глазами у меня стоял кровавый след, тянувшийся прочь от манговых деревьев.

Дамиан возвращался ко мне, когда на него напали. Закрыв глаза, я представила весь ужас момента: как в любимого попадает пуля, фрукты высыпаются у него из рук, кровь брызжет на зеленую в пятнышках кожуру. Дамиан с трудом поднимается на ноги, ковыляет в лес, ищет укрытие – а я в это время спокойно пью кофе!

Гребаный кофе!

Я знала, куда идти. Дамиан прятался в деревянной хижине, абсолютно беззащитный, ведь из-за меня он оставил револьвер на полке.

Господи! Что же я наделала!

Я бросилась в заросли, не обращая внимания на пули, свистевшие вокруг и отскакивавшие от стволов в вихре щепок.

– Прекратить огонь! – крикнул кто-то, когда я ворвалась в хижину.

Я знала: пока мы с Дамианом вместе, стрелять не станут.

Тяжело дыша, я прислонилась к дверному косяку.

Когда глаза привыкли к полумраку, я увидела, что Дамиан, словно раненый зверь, забился в угол, зажимая рану на бедре. Его штанина насквозь пропиталась кровью.

– Уходи отсюда, Скай. – Несмотря на боль, его голос звучал твердо и спокойно.

– Давай помогу. – Я оторвала лоскут от его рубашки, покрытой выцветшими клубничными пятнами.

– Просто царапина, – бросил он, когда я трясущимися руками обмотала ткань вокруг его бедра и завязала концы тугим узлом. – Ты должна уйти. Сейчас же.

– Скай! – раздался знакомый голос.

Я обернулась.

В дверях стоял отец. Выглядел он ужасно, словно не спал уже много дней подряд, хотя обычно уделял много внимания внешнему виду. На его брюках не было отглаженных стрелок, мятая рубашка висела мешком.

– Наконец-то! – Отец глядел на меня, точно на мираж, который вот-вот исчезнет. – Как ты, дочка?

Я подбежала к нему, зная, что он горы свернул, чтобы сюда добраться: не спал, не ел, не отдыхал ни секунды.

– Папочка!

Он трижды поцеловал меня, уколов седыми усами, затем еще и еще – и наконец заключил в крепкие объятия.

– Я думал, больше тебя не увижу.

Тут я почувствовала, как напряглись его руки.

– Ты! – Отец посмотрел на Дамиана. – Ты заплатишь за каждую секунду ее страданий!

– Папа, не надо! – Я попыталась его удержать. – Послушай, на самом де… – Я запнулась, только сейчас обратив внимание на человека, стоявшего за спиной у отца.

Мужчина выглядел смутно знакомым; его суровое лицо напомнило мне о том, что ожидало нас снаружи.

– Сеньор Седжвик, – подал он голос, – мои люди готовы проводить вас с дочерью обратно к вертолету. Насчет него не волнуйтесь. – Мужчина указал пистолетом на Дамиана. – Этот гад никуда не денется.

Дамиан сидел на полу, вытянув вперед раненую ногу; костяшки его пальцев побелели. Он хмуро смотрел то на отца, то на его подручного.

– Хорошо, – кивнул отец, увлекая меня к двери. – Ты знаешь, что делать, Виктор.

Так вот почему мужчина показался мне знакомым! Это был Виктор Мадера. Отец нанял бывшего телохранителя, чтобы тот нас выследил, и вот, много лет спустя, Дамиан снова увидел двоих людей, которые отняли у него МамаЛу. Только теперь они забирали меня. Утром Дамиан отказался от мести, сейчас же ненависть забурлила в его венах с новой силой, словно багровое цунами, готовое захлестнуть все вокруг.

– Нет! Стойте! – Я вырвалась из рук отца и заслонила собой Дамиана. – Не трогайте его!

– Скай! Что ты делаешь? – возмутился отец. – Отойди от него сейчас же!

– Назад! – крикнула я Виктору, который шагнул ближе, пытаясь прицелиться.

– Не волнуйся. – Тот снова шагнул вперед; его волосы поседели на висках, но он по-прежнему был в хорошей форме. – У тебя посттравматический стресс. Так бывает. Просто отойди в сторону и послушай отца.

– Скай, милая, – умолял отец, – тебе уже ничто не угрожает. Он больше не сможет тебе навредить. Ну же, возьми меня за руку. Все будет хорошо, обещаю.

– Я в порядке, разве не видишь? Я цела и невредима! Просто выслушай меня! Пожалуйста!

– Хорошо, хорошо. – Его взгляд задержался на моем забинтованном пальце. – Давай обсудим это снаружи.

Отец переглянулся с Виктором.

– Нет, поговорим здесь и сейчас! Я не брошу его одного!

В отцовских глазах промелькнула боль непонимания, но я знала: он все поймет, как только я расскажу, кто такой Дамиан и почему он меня похитил.

– Помнишь Эстеба…

Закончить я не успела: Виктор толкнул меня к отцу.

– Держите ее, мистер Седжвик! Уходите!

Доля секунды, когда Дамиан остался без присмотра, едва не стала для Виктора роковой. Одним четким рывком Дамиан схватил соперника за лодыжки. Виктор упал навзничь, повалив верстак. Ржавые клещи, молотки и гвозди градом посыпались на пол. Сцепившись, мужчины покатились по полу, каждый тянулся к оброненному пистолету.

– Нет! – Я вцепилась в отцовскую руку, не позволив ему забрать оружие.

– Да что с тобой такое, Скай? Прекрати!

Какое-то время борьба продолжалась на равных. Дамиан ногой отшвырнул пистолет. Затем Виктор взял верх и обрушил на Дамиана град ударов. Он пинал его тяжелыми ботинками в ребра, в живот, в раненую ногу.

История повторялась. Дамиан будто бы снова очутился у ворот Каса Палома, разбитый и сломленный. Я вместе с ним ощущала всю боль и несправедливость ситуации. Однако двенадцатилетний мальчик с тех пор возмужал, а лучшие годы Виктора остались позади. Но главное – Дамиан выпустил на волю всю ярость, которую держал в себе столько лет.

Его пальцы сомкнулись на рукояти ножовки, упавшей с верстака, и гнев воплотился в один стремительный удар – настолько сильный, что стальные зубья глубоко вошли сопернику в плоть и застряли в кости.

Виктор отпрянул, словно в кошмарном сне наблюдая, как кровь хлещет из его собственной руки. Удар пришелся чуть ниже локтя. Нижняя часть руки тряпкой повисла на суставе. Кровь хлынула Виктору на ноги, заливая грубые коричневые ботинки. Мужчина упал на колени, продержался так несколько секунд, а затем рухнул лицом вниз.

Случившееся потом длилось пару мгновений, для меня же все как будто замерло в мельчайших деталях, точно я застряла в параллельном мире, не в силах спасти двух самых близких людей. Они оба рванули к пистолету. Дамиан оказался быстрее.

– Нет! – Я загородила собой отца.

– Мы еще можем сбежать отсюда, Скай! – Прихрамывая, Дамиан шагнул ко мне. – Мы выйдем вместе, ты притворишься моей заложницей, и никто нас не тронет.

– Тебе и шагу не дадут ступить! – прорычал отец.

– Хватит! – Я поворачивалась то к одному, то к другому. – Перестаньте оба!

– Ну же, Скай! – Дамиан протянул мне левую руку, сжимая в правой пистолет.

– Не слушай его! Идем со мной, дочка. – Отец тоже протянул руку.

Хижина словно превратилась в гигантские весы: на одной чаше – три поцелуя, на другой – бумажный жираф. И я решала, какая из чаш перевесит.

– Я люблю его, папа.

– Ты просто внушила себе это. Он – чудовище! Возьми меня за руку, Скай, и пусть мои люди разберутся.

Услышав последнее слово, Дамиан переменился в лице.

«Разберись с этим», – однажды сказал мой отец, и Дамиана разлучили с МамаЛу.

А теперь его разлучали со мной.

Ну уж нет! На сей раз Дамиан решил разобраться сам. Я поняла это по тому, как напряглось его тело: таким же я его видела на яхте, когда лишилась фаланги пальца.

Все вокруг перестало для него существовать. Рана, которую я пыталась исцелить любовью, снова открылась. Жажда мести отравила все хорошее и доброе, уничтожив едва проклюнувшиеся росточки нежности. Любви больше не было – лишь тьма, пепел и горькие, угасшие воспоминания.

Дамиан нажал на спусковой крючок – и в тот же миг я бросилась вперед.

Выбирай: либо любовь, либо ненависть. Вместе они жить не могут.

– Скай! – услышала я крики с двух сторон, и пуля вошла в мое тело.

Комната перестала вращаться. Все стихло. Больше никакой борьбы, никаких весов. Я затаила дыхание.

Сладкая, долгожданная тишина.

Затем я судорожно вдохнула и качнулась вперед. На моей футболке расцветало алое пятно.

Часть IV

Дамиан

Глава 26

Дело получило широкую огласку. Люди пропадали каждый день, но о богатой наследнице, вернувшейся к отцу и раненной во время спасательной операции, судачили на всех углах. Дамиан мог бы поведать свою версию случившегося. Репортеры жаждали его расспросить, однако во время судебного процесса он хранил молчание: сделанного все равно не воротишь. Когда судья вынес приговор и журналистам нашлось чем поживиться, Дамиан в какой-то мере вздохнул с облегчением.

Он знал, что от первого дня в тюрьме зависит многое. Можно держаться кротко, как ягненок, а можно сразу взять быка за рога. То, как ты себя поставишь, повлияет на весь срок заключения.

До вечера Дамиан не высовывался, наблюдал и запоминал. На кону стояло выживание, и опыт, полученный в Каборасе, здорово ему пригодился.

Большинство узников разбились на группы в зависимости от расы. Сила была в количестве. Тот, кого принимали в банду, получал защиту. С такими предпочитали не связываться, поэтому многие выбирали себе компанию и не отходили от своих. Дамиан заметил в тюремном дворе три главные группы: черных, белых и мексиканцев. Впрочем, имелись и отщепенцы, некоторые из них сбивались в компании поменьше. Были здесь и стайки верующих – в основном христиан и мусульман, группки гомосексуалистов и трансгендеров. Кое-кто держался особняком: приговоренные к пожизненному, рецидивисты, тюремные старожилы. Здесь сидели за самые тяжкие преступления: убийства, ограбления, похищения, государственную измену. В тюрьме имелся еще один, отдельный блок – для тех, кого опасно держать с остальными. Туда отправляли заключенных, пользующихся дурной славой: бывших копов, знаменитостей, серийных убийц, а также насильников, педофилов и душевнобольных.

В исправительную колонию имени Роберта Дейли, что на юге Сан-Диего, не отправляли оступившихся «белых воротничков» или мелких воришек. Это изолированное тюремное поселение, окруженное рядами колючей проволоки и травянистой пустошью, располагалось в двух шагах от колоний и макиладор[52] Тихуаны.

В четыре часа дня, когда прозвучал сигнал к ужину, Дамиан и его соседи по бараку выстроились в шеренгу. В столовой – просторном прямоугольном помещении – стояла дюжина столов из нержавейки, за каждым из которых умещалось по восемь человек. Вооруженные надзиратели следили за узниками из стеклянных кабинок по обеим сторонам зала. Шестеро дежурных по кухне за прозрачной перегородкой накладывали еду и ставили тарелки на подносы. В тот день на ужин давали куриную отбивную с картофельным пюре и подливой, тонкий ломтик кукурузного хлеба и желе.

Дамиан взял свой поднос, наполнил холодной водой пластмассовую кружку, любезно предоставленную властями штата, и направился к группе заключенных-геев. Когда он уселся напротив темнокожего здоровяка по имени Моник, тот удивленно вскинул выщипанную бровь. На секунду Дамиан засомневался, сделал ли верный выбор, чтобы завоевать хорошую репутацию среди заключенных.

Моник, бывший боксер с огромными, жилистыми руками, похожими на древесные стволы, отбывал пожизненный срок и пользовался в своей группе авторитетом. Тюремным охранникам периодически приходилось иметь дело с представителями банд. Если между группировками возникали конфликты, надзиратели запирали всех по камерам, а затем вызывали главарей, чтобы те пообщались и решили проблему. Так заключенные сами помогали поддерживать порядок, что было выгодно всем. Взамен главари получали привилегии – так называемые «карты лояльности».

Монику, очевидно, позволялось многое: начиная с сиреневой помады и черного лака для ногтей, заканчивая цветастыми бусами на шее. Он являлся самой внушительной и яркой персоной в зале. И когда Дамиан вдруг протянул руку к его тарелке, наколол на вилку мясо и откусил большой кусок, все вокруг настороженно притихли. Работники кухни застыли с черпаками в руках, не замечая, как подлива капает на пол. Разговоры стихли. Все взгляды обратились к Монику и Дамиану.

Моник моргнул. Неужели сопляк-новичок стащил еду у него из тарелки? Только полный кретин станет так наглеть – и этот кретин решил связаться не с кем-нибудь, а с ним?

Дамиану требовалась реакция. Причем быстро. Прежде, чем вмешается охрана. Поэтому он поднял свою кружку и выплеснул содержимое на голову сопернику. Вода закапала у Моника с носа. Тот медленно, не спуская глаз с Дамиана, вытер лицо. А потом разверзся ад.

«Если назревает тюремная драка, атакуй первым», – вспомнил Дамиан и ударил Моника локтем в горло. Уже через миг громила оправился. Дерущихся обступили другие заключенные, затрудняя доступ охране.

Моник рванул на Дамиана прямо через столешницу и одним махом свалил его со стула. Сцепившись, мужчины рухнули на пол. На Дамиана обрушился град ударов – в подбородок, в грудь, в челюсть. Его словно дубасили молотком. Моник подмял соперника под себя, придавив ногой его лодыжки. Он схватил Дамиана за шею, сжав ему трахею, а затем стукнул его головой об пол. С резким «уфф» воздух вышел у Дамиана из легких. Чувство было такое, что лицо вот-вот взорвется, будто вся кровь прилила к голове, потерявшей связь с телом. Моник усилил хватку. Ответных ударов, которые становились все слабее, громила успешно избегал. У Дамиана потемнело в глазах. Силуэты заключенных стали размытыми, синие робы слились в единое пятно. Беготня, выкрики – все доносилось будто издалека. Дамиан вспомнил, как смотрела на него Скай, когда он спустил курок: в ее глазах застыла боль, губы сложились в беззвучное «нет!».

– Что ты делаешь, Дамиан? – прозвучал в голове ее голос.

Я сражаюсь и не отступаю.

Дамиан распахнул глаза. Он схватил бусы на шее Моника и с силой дернул на себя. Лицо громилы приблизилось, и Дамиан протаранил его лбом. Выпустив соперника, Моник схватился за нос. Кровь брызнула на его синюю рубашку. Дамиан врезал ему в челюсть и уселся сверху. Когда подбежала охрана, лицо у Моника сделалось лиловым от синяков и размазанной помады.

Дерущихся растащили, и толпа расступилась. Противники едва держались на ногах, избитые и окровавленные. Стало ясно: с новеньким шутки плохи.

⁂

За драку Дамиана отправили в изолятор – самое жесткое из тюремных наказаний. Камера одиночного заключения, или «Нора», в длину занимала девять футов, в ширину – семь. В этой каморке с холодным бетонным полом, толстыми цельнометаллическими стенами и таким же потолком ютилась койка: стальной остов да тощий матрас. Напротив едва умещались отхожее место и раковина. Единственное, что связывало Дамиана с внешним миром – крохотное окошко, через которое выдавали еду. Робу забрали, взамен дали футболку и шорты из тонкой ткани. По ночам, когда в камере врубали кондиционер, заснуть было невозможно.

Каждый день Дамиана отводили на огороженную площадку, где он в течение полутора часов разминался, прыгал, приседал – в общем, с максимальной выгодой использовал свободное пространство. Оставшиеся двадцать два с половиной часа проводил в тишине и кромешной тьме. Он оказался один впервые с тех пор, как признал себя виновным по всем предъявленным пунктам. Изоляция должна была его изнурить, но он даже обрадовался одиночеству. Слишком много крови он пролил, слишком долго оставался безнаказанным. Сперва Альфредо Рубен Самора – человек, который хотел убить Эль Чарро. Затем – сам наркобарон, его многочисленные подельники и враги, погибшие при взрыве на складе.

Тяжелее всего Дамиану было думать о Скай. Он постоянно прокручивал в голове день, когда видел ее в последний раз. Память безжалостно воскрешала все до мельчайших деталей.

⁂

В зале суда Дамиан первым делом увидел Скай. Его взгляд машинально остановился на ней, как уже не раз бывало раньше. Оказываясь рядом, она всецело завладевала его вниманием.

Скай изменилась: не избалованная принцесса, но и не та девушка, которая жила на острове. В ней не осталось ни дочки Уоррена, ни возлюбленной Дамиана, ни той несчастной, что разрывалась между ними. Эта Скай принадлежала самой себе. Что-то, случившееся после ранения, сильно ее изменило. От нее веяло холодом, словно она закрылась не только от Дамиана, но и ото всех вокруг. Она как будто сидела в стеклянном пузыре, дыша своим собственным воздухом.

Дамиан ранил ее в плечо. Пуля прошла навылет, не причинив серьезного вреда, однако рука у девушки до сих пор была на перевязи. Дамиан не мог не вспоминать о том, как подхватил любимую после выстрела, а ее кровь заструилась у него сквозь пальцы. Кровь, которую он пролил.

Его задержали люди Седжвика. Они же отнесли Скай и потерявшего сознание Виктора Мадеру к вертолету. Уоррен полетел с ними в больницу, а Дамиан, в наручниках и под конвоем, отправился в полицейский участок. Рафаэль сообщал другу новости о состоянии Скай, Дамиан не видел ее со времен ареста.

Она снова стала блондинкой и носила гладкое каре. Одну прядь завела за ухо. Взгляд Дамиана упал на ее пухлые розовые губы, и ему отчаянно захотелось того, чего он навсегда себя лишил, спустив курок.

Скай сидела на скамье между отцом и Ником Тернером – тем самым парнем, с которым ужинала в день похищения. Дамиан ненавидел его за то, что тот сидел с ней рядом, касаясь ее плеча своим. Он ненавидел его за эту мелочь больше, чем за все обвинительные речи вместе взятые, – ведь Ник, ко всему прочему, представлял интересы Скай в суде.

У Дамиана имелось двойное гражданство – мексиканское и американское, но судили его в Сан-Диего, потому что он похитил Скай на территории США. Правда, суд как таковой не состоялся. Дамиан признал себя виновным. Он искалечил Виктора Мадеру, похитил Скай, держал ее в заложницах, отрезал ей фалангу пальца и, наконец, ранил ее из пистолета. Адвокат Дамиана и Ник заключили сделку о признании вины.

Ник настаивал на самом строгом наказании. Он презирал Дамиана за то, что тот похитил Скай, за все плохое, что Дамиан с ней сделал. И хотя Скай отказывалась видеть Ника вне судебных заседаний, он убедил себя – это из-за травмы, которую она пережила. Со временем, думал он, Скай подарит ему второй шанс. Ник не поверил, что она влюбилась в Дамиана. Пусть даже тот и правда оказался ее другом детства. Ник и Уоррен считали, что Скай не в себе, и желали навсегда упечь Дамиана за решетку. Они настояли, что он совершил не просто похищение, а похищение при отягчающих обстоятельствах, нанес ей физические увечья. Хотели добавить еще и изнасилование, однако Скай заявила, что секс происходил по обоюдному согласию. Она отказывалась выставлять Дамиана чудовищем.

Дамиан об этом не знал. Глядя на Скай, ее отца и Ника, он видел сплоченную команду, объединившуюся против него.

Еще недавно Скай говорила: «Я всегда буду любить тебя. Всегда».

Дамиан хотел ей верить, но как он мог, когда она скрыла от суда единственный факт, который привел бы к смягчению приговора? Не рассказала, что он ее отпустил, что высадил на берег, а потом она вернулась сама. Об этом так никто и не услышал. Да, под конец Дамиан оступился. Он пошел на поводу у тьмы, а не доверился любимой. Остались ли чувства Скай прежними? Он не знал. Он безропотно провел бы всю жизнь за решеткой, если бы Скай дала хоть маленький намек, что для нее все это не было игрой.

Когда Дамиан предстал перед судом, ожидая приговора, его глаза обратились к Скай. Один заветный взгляд – и он спасен.

«Скажи что-нибудь, – думал он. – Неужели нас больше ничего не связывает?»

Скай не смотрела на Дамиана, не подняла глаз и теперь. Она знала, что если посмотрит, то выложит ему все без утайки. Она слишком долго держалась, чтобы позволить всему пойти прахом. «Чем быстрее эта история завершится – тем лучше», – решила она.

Конечно, она рассказала отцу и Нику, что вернулась к Дамиану сама. А они сочли это бредом на почве нервного срыва. Они даже собирались нанять психиатра, чтобы тот подтвердил у Скай стокгольмский синдром.

– Не понимаю, зачем ты его защищаешь! – Уоррен Седжвик нервно расхаживал по больничной палате. – После всего, что он с тобой сделал! Он стрелял в тебя, Скай! И собирался убить меня! Хочешь, чтобы он разгуливал на свободе? Да он же ничего вокруг не видит, кроме мести!

– Ты тоже ничего вокруг не видел, папа. Ты даже не понял, сколько боли причинил МамаЛу…

– Хочешь знать, что я сделал для МамаЛу? – В глазах Уоррена сверкнуло негодование. – Я вообще-то ее спас! Да-да. Подручные Эль Чарро убили бы ее на месте. В тюрьме ей было безопаснее всего: вдали от глаз, вдали от преследования. Я передал Виктору кругленькую сумму, чтобы тот позаботился об Эстебане и обеспечил МамаЛу в Вальдеморосе. Правда, не знаю, дошли ли до них эти деньги. Не исключено, что Виктор пустил их на раскрутку своего охранного агентства. Речь сейчас не об этом. Как только мы обжились на новом месте, я послал за МамаЛу и Эстебаном. Я хотел сделать им новые паспорта, оплатить переезд, помочь деньгами. Я был в долгу перед МамаЛу и собирался обеспечить ей новую жизнь. Увы, у меня не вышло. Она умерла, прежде чем я успел помочь. Я искал Эстебана. Тщетно. Его дядя исчез, мальчик – тоже. Я не нашел ни следа. Я перевернул эту страницу с тяжелым сердцем, Скай. Мне пришлось сжигать письма, которые ты писала. Думал, будет легче, если ты решишь, что МамаЛу с Эстебаном уехали. – Уоррен вздохнул. – Я сожалею лишь о двух вещах в своей жизни: что мы не выбрались из Мексики, когда твоя мать еще была жива, и о том, что не успел вызволить МамаЛу. И если Дамиан решил поквитаться со мной – я не могу его винить. Но этого, – он указал на дочь, на койку и пищащие приборы вокруг, – я ему никогда не прощу.

Скай закрыла глаза. Сколько времени упущено из-за того, что мужчины упрямо стояли на своем.

– Папа, давай расскажем Дамиану, что произошло на самом деле и как ты хотел помочь.

– Он даже не дал мне объясниться! Сам себе что-то придумал и возомнил себя судьей и палачом! Похитил и ранил тебя, покалечил Виктора – доктора пришили ему руку, но нервы повреждены навсегда.

– Он защищался! – возразила Скай; ее тошнило от бесконечного перетягивания каната. – Когда Виктор подписал с тобой контракт, он знал, чем рискует. Такая у него работа. Дамиан был ранен. А Виктор первым направил на него пистолет.

– Ну почему? – вздохнул мистер Седжвик. – Почему ты со мной споришь, что бы я ни сказал? Позволь мне самому все уладить, Скай. Однажды ты поймешь, что я прав. А сейчас ты просто не в себе. Ты даже не представляешь…

– Хватит! В тот миг прежняя Скай исчезла. – С меня хватит, – отрезала она. – Я не хочу видеть ни тебя, ни Дамиана. Я больше не позволю, чтобы вы с моей помощью сводили личные счеты.

Ник убеждал ее отклонить сделку о признании вины, однако Скай понимала: если дело дойдет до суда, Дамиана выставят монстром и все ее показания в его защиту обратятся в прах. Все, что случилось на острове, будет оплевано и запятнано. Она договорилась с отцом и Ником, что они не станут привлекать к делу психиатра, – а взамен она не расскажет следствию о том, что Дамиан отпускал ее на волю.

И теперь она сидела в зале суда, опустив глаза, чувствуя на себе пристальный взгляд Дамиана. Любви было недостаточно. Он отложил оружие, только чтобы взяться за него вновь. Когда коса нашла на камень, любовь оказалась бессильна.

Дамиана приговорили к восьми годам заключения, потому что он раскаялся и признал вину, сэкономив суду время, а также затраты на долгое разбирательство.

Ник и Уоррен остались недовольны, впрочем, смирились.

Когда на осужденного надевали наручники, Рафаэль коротко кивнул ему из зала.

Дамиан повернулся к Скай, все еще надеясь на один-единственный, прощальный взгляд. Его чувства в тот момент нельзя было передать словами: печаль, тоска, сожаление о том, что разочаровал ее и подвел самого себя.

Скай так на него и не взглянула.

⁂

Лишь двух женщин Дамиан любил всем сердцем. Одну не успел спасти, а другой причинил много боли. В темноте изолятора, когда одиночество тяжелой горгульей уселось на грудь, Дамиану явилась МамаЛу. Он ее почувствовал. Закрыв глаза, он услышал пение. Он снова стал маленьким мальчиком, снова сидел с ней рядом на церковной скамье, а святые и ангелы наблюдали за ними со стен.

Дамиан понял, что МамаЛу никогда не оставалась одна. Даже последние дни в Вальдеморосе ей скрашивал он, ее сын, точно так же, как она поддерживала его сейчас. Ведь любовь живет в нашем сердце, и ее огонек освещает нам путь даже в самую трудную минуту. Чем сильнее мы любим, тем ярче огонек. И хотя МамаЛу давно умерла, она все еще была здесь, с сыном, в самые тоскливые минуты его жизни.

Любовь не умирает.

Эта мысль помогла Дамиану совладать с одиночеством, не сойти с ума без дела.

Дамиан оторвал пуговицу от шорт. Немного покружив на месте, он подбросил ее в воздух. Затем опустился на четвереньки и принялся ее искать. Когда пуговица нашлась, он опять ее подбросил, затем снова и снова – пока не выбился из сил. Благодаря этой игре он научился определять время до следующего приема пищи и прикидывать, день на дворе или ночь. Иногда он бегал на месте, иногда стоял на руках вниз головой. Он постоянно находил себе занятие и поддерживал себя в форме. Охранники изумлялись его стойкости.

Моник же провел в «Норе» от силы пару-тройку дней: авторитетом он обладал огромным. Как лидер группы, он выполнял в колонии важную роль – следил, чтобы банды вели себя мирно.

Как только Дамиан вошел в столовую, повисло молчание. Охрана насторожилась, заключенные заерзали на стульях. Дамиан занял прежнее место. На ужин давали спагетти с тефтелями, зеленый горошек и вездесущее желе.

Дамиан подцепил тефтельку с тарелки Моника и отправил в рот. Громила перестал жевать. Нос у него вполне зажил, хотя остался слегка кривоватым. Обстановка накалилась до предела. И тут Моник потянулся к тарелке Дамиана и набрал полную вилку горошка. Какое-то время он подержал его на весу, словно демонстрируя свое превосходство, а затем съел. Двое мужчин молча жевали, глядя друг на друга. Потом Дамиан занялся своей порцией, а Моник – своей. Остальные тоже вернулись к ужину.

– Симпатичный шарфик, – буркнул Дамиан.

На голове у громилы красовался узорчатый платок, в ушах сверкали жемчужные серьги.

– И не надейся! – фыркнул Моник. – Ты все равно не в моем вкусе.

Глава 27

– Дамиан, к тебе посетитель. – Охранник остановился у грузовой площадки, где двое заключенных расписывали стену.

– Слава богу! – картинно возликовал Моник. – Уведите этого засранца: он портит мое кукурузное поле!

– Нам сказали рисовать кукурузу, – усмехнулся Дамиан, – а не фаллосы на ножках.

Надзиратель отвел его к массивным стальным дверям со вставками из оргстекла. Раздался сигнал, двери с хлопком открылись, а затем сомкнулись позади вошедших с громким «п-ш-ш».

Весь год Дамиана навещал лишь Рафаэль. Он помогал другу вести бизнес и выполнял его поручения на свободе. Часто они сидели во дворике для посещений, поросшем клочками травы, и обменивались новостями. Дамиан вел унылую, однообразную жизнь и только благодаря Рафаэлю узнавал о том, что творится за стенами тюрьмы.

– Охрана мне сказала: обтягивающих маек не надевать, юбки – только ниже колена. – Рафаэль уже не раз подкалывал приятеля, узнав о его неожиданной дружбе с Моником.

Дамиан гадал, какие остроты его ждут сегодня, однако Рафаэля в комнате не оказалось – только дети и родственники других заключенных. Дамиан вопросительно взглянул на охранника.

– Снаружи, – подсказал тот.

Дамиан вышел во двор и застыл. На одной из скамеек его ждала Скай – еще прекраснее и невероятнее, чем прежде. Она сидела к нему спиной. Дамиан с болью в сердце отметил, что ее волосы отросли уже почти до талии. Он понял, что пропустил целую вереницу дивных мгновений: не видел ее со стрижкой по плечи, не видел, как ее волосы ниспадали на грудь, как струились по обнаженной спине. Нежный пушок на ее руке серебрился под яркими лучами солнца. Дамиану показалось, что вся ее фигура светится, озаряя мрачные закоулки его души. Он так и стоял, ошеломленный, не решаясь подойти, когда надзиратель толкнул его в спину.

Скай обернулась.

Девушка думала, что встреча пройдет по-другому: в маленькой кабинке со стеклянной перегородкой и телефонными трубками. Она ожидала какую-то границу. Дистанцию.

Скай не раз проигрывала эту сцену в воображении: тесная комнатка, над головой – люминесцентные лампы, повсюду камеры наблюдения. Она бы зашла в свой отсек, затем привели бы Дамиана. Вот к чему она готовилась. Однако между ними не оказалось стекла – не было барьера, который притупил бы чувства, помешал бы той силе, что по-прежнему влекла их друг к другу.

– Сядь! – рявкнул охранник, прервав горько-сладкий миг созерцания.

Дамиан сел на скамью напротив Скай. Их разделял лишь маленький прямоугольный столик.

– Я…

– Ты…

Они замолкли одновременно.

– Давай ты первая, – сказал Дамиан, вспомнив другой момент, когда они тоже запнулись, глядя друг на друга, а закончилось все поцелуями в темном коридоре.

– Мне сказали, ты внес меня в список ожидаемых посетителей.

– Внес, только не думал, что ты придешь.

Повисло молчание: оба жадно разглядывали друг друга. Скай готовилась к худшему, но Дамиан был не из тех, кого ломают обстоятельства. Он пережил службу у Эль Чарро и взрыв на складе, а теперь научился выживать в тюрьме. Он раздался в плечах, под рубашкой угадывались литые мускулы. А вот лицо осунулось, изменился взгляд. В глазах читалась бездна утраты – тень больших надежд, которые обратились в прах.

– Как… – Скай запнулась, не выдержав его пристального взгляда. – Как твои дела?

– Ты такая красивая, – произнес Дамиан, будто не слышал вопроса – словно утратил все чувства, кроме зрения.

Ты безумно, безумно красивая.

Он сказал так не потому, что за год она немного изменилась: грудь теперь смотрелась больше, исчезла болезненная впалость щек. Нет, она всегда казалась ему самой красивой – не важно, где и когда.

– Как твое плечо? Зажило? – поинтересовался он.

– Да.

Ты спросил про плечо, а надо было – про сердце.

– А как твоя нога?

Дамиану не хотелось говорить про шрам на бедре – напоминание о последнем дне на острове.

– В чем дело, Скай? – Он наклонился к ней через стол – так близко, насколько позволяли тюремные правила. – Ты что-то от меня скрываешь?

Скай показалась ему напуганной. Им никогда не удавалось ничего утаить друг от друга.

– Зачем ты это сделал? – задала вопрос Скай. – После всего, что мы пережили? Зачем ты разрушил компанию отца?

Дамиан вздохнул. Он не хотел говорить о том, что их разделяло. Только не сейчас. А Скай ждала ответа.

– Даже отправив меня в тюрьму, твой отец не успокоился. Он послал сюда человека, который избил меня и передал, чтобы я держался от тебя подальше. Мол, если ослушаюсь и попытаюсь с тобой связаться – не выйду отсюда живым.

– Когда? Когда это случилось?

– Где-то полгода назад.

У Скай в глазах промелькнуло осознание. Дамиан хотел забраться ей в голову и расставить детали мозаики по местам, чтобы больше не тратить время на Уоррена, мать его, Седжвика.

– Ты дешево продал свои акции. Погубил компанию, но должно быть, потерял кучу денег. Себе же сделал хуже. Почему бы не забрать все?

– Я не люблю угроз. А этим отелям туда и дорога. Они построены на грязные деньги – деньги картеля. Я бы многое отдал, чтобы увидеть лицо твоего папаши, когда все рассыпалось в прах.

– Ты уже никогда его не увидишь. Он умер, Дамиан. Несколько дней назад. Все рушилось постепенно, шаг за шагом. Потрясение подкосило отца. Ему пришлось заложить имущество. Коллекторы не отставали. В прошлом году у него случился инсульт, потом, спустя пару месяцев – еще один. Третьего он не пережил. Так что поздравляю: ты своего добился. Месть свершилась.

– Славно. – Дамиан откинулся на спинку стула.

Он хотел ощутить хотя бы толику триумфа, но после потери Скай уже ничто не могло заполнить пустоту в его душе.

– Прости, мне совсем не жаль Уоррена. Он заслужил.

– Хватит, Дамиан. Пора поставить точку. Вообще-то отец собирался вывезти вас с матерью из Мексики. Хотел сделать вам новые паспорта, подарить новую жизнь. После смерти МамаЛу он искал тебя, но не нашел. Да, он не мог исправить то, что случилось, – однако и зла вам никогда не желал.

Тяжелое, тошнотворное осознание накрыло Дамиана. Скай пришла не потому, что соскучилась. Она пришла ради отца.

– Так вот зачем ты здесь! Целый год спустя! Упрекаешь меня, хотя кашу заварил он? Я и так ушел с дороги! Ради тебя, Скай! Да только разве он мог оставить меня в покое? Нет, ему нужно было меня приструнить! Хотя я бы и так не осмелился подойти к тебе снова! Я тебя не достоин, и всегда это знал. И он знал – и все-таки решил показать свое превосходство.

– Он так сделал не поэтому!

– Тогда почему, Скай? Почему? Я потерял МамаЛу. Потерял тебя. Потерял восемь лет своей жизни. Почему он, мать его, от меня не отстал?

– Потому что!

– Почему?! – Дамиан стукнул кулаком по столу. – Я ненавижу гребаного гада и счастлив, что он сдох! А ты чего ждала? Извинений? Хочешь, чтобы я на коленях ползал?

– Замолчи! – Скай увидела, что к ним бежит охранник. – Я по-другому представляла наш разговор. Думала, ты изменился. А тебя по-прежнему гложет ярость.

– А ты по-прежнему защищаешь папашу.

Дамиан встал, и на него надели наручники. Он знал, что вспышка гнева дорого ему обойдется. Лучше бы Скай вообще не приходила. Лучше бы он никогда не встречал ни ее, ни Уоррена. Как бы он хотел, чтобы боль, иглой пронзавшая сердце, прекратилась.

– Кровные узы превыше всего, – бросил он на прощание.

Скай изменилась в лице. Ее глаза засверкали – то ли от слез, то ли от ярости. Последнее, что запомнил Дамиан, ее поникшую, сгорбленную спину.

Больше Скай его не навещала. Он не видел ее весь остаток срока – семь лет.

Глава 28

Дамиан стоял у высоких ворот из кованого железа, которые закрылись перед ним много лет назад. Покинув тюрьму, он первым делом приобрел усадьбу Каса Палома и теперь стал хозяином имения, где когда-то работала его мать. Прежде особняк пустовал: вероятных покупателей отпугивала задача долго и кропотливо его реставрировать. Заросли плюща на стенах и балконах скрыли от глаз изящные архитектурные детали. Годы запустения привели в упадок и территорию. Давно не стриженные деревья зловещими призраками темнели вдоль ограды. Сад, заросший сорняками и заваленный мусором, превратился в иссушенную солнцем свалку.

Дамиан разомкнул цепь и, навалившись плечом, толкнул ворота, скрипнувшие в ржавых петлях. Особняк уставился на гостя слепыми, заколоченными глазами-окнами. Вспугивая стрекочущих кузнечиков, Дамиан обогнул здание и прошел к маленькому неприметному флигелю, где когда-то жили слуги. Внутри, как в общежитии, в ряд размещались небольшие комнатки, за ними – общие кухня и ванная. Когда Дамиан подошел к третьей по счету двери, его охватила ностальгия, а также другое, странное чувство, тисками сдавившее грудь. Метла его матери по-прежнему стояла у стены, покрытая пылью и паутиной.

Дамиан топтался на месте, не решаясь войти.

– Это я, МамаЛу, – произнес он надтреснутым голосом. – Твой Эстебандидо вернулся.

Дверь осталась закрытой. Никто его не впустил, не смерил суровым взглядом, не отчитал за озорство. Дамиан прижался лбом к двери и провел пальцем по шершавой поверхности. Хлопья облупившейся краски осыпались ему на ботинки. Немного подождав, он повернул ручку.

Комната показалась ему крошечной – гораздо меньше, чем он помнил. Темное, затхлое помещение освещал единственный солнечный луч. Аромат жасминового масла для волос давно уже выветрился. Тканевая ширма, когда-то разделявшая кровати, смятая, валялась на полу – с тех пор как хозяйку комнаты забрали в тюрьму. На столе Дамиана не дожидались тостады, никто не налил ему орчаты. Но больше всего его расстроила кровать МамаЛу. Мать всегда заправляла постель, а сейчас простыни были сбиты на сторону, подушка скособочилась. Сверху лежал слой пыли. Кровать простояла пустой и неприбранной двадцать три года.

Дамиан занялся делом. Он отнес во двор простыни и хорошенько вытряхнул. Выбил пыль из подушки, вывернул наволочку и протряхнул ее отдельно. Затем он застелил кровать, разгладив белье так тщательно, что не возникло ни единой складочки. Верхнюю простыню он подоткнул под матрас. Потом вернул на место подушку, отошел на пару шагов, поправил ее и взглянул на результаты своих трудов. Увидев, что на кровать снова садится пыль, Дамиан начал все заново: он во что бы то ни стало хотел придать постели МамаЛу первозданный вид.

Он все еще возился с постелью, когда годами сдерживаемая печаль наконец прорвалась наружу. Дамиан еще ни разу не плакал по МамаЛу – ни в Вальдеморосе, услышав, что она мертва, ни когда приносил на ее могилу подсолнухи или открывал жестянку из-под «Лаки Страйк». Гнев всякий раз заглушал тоску. Но теперь с гневом покончено. Дамиан отомстил за мать, заставил Эль Чарро и Уоррена Седжвика заплатить сполна. Враги превратились в прах, а с ними – и жажда отмщения. Теперь Дамиану не за что было уцепиться, нечему было сдержать его слезы. Все глубинные, мрачные чувства, что терзали его раньше, улеглись на дно, превратившись в груду истлевших костей. Ненависть, гнев и месть оказались иллюзией – пустотелыми семенами, неспособными прорасти, как бы усердно их ни поливали.

Дамиан забрался на кровать МамаЛу и лег, свернувшись калачиком. Он покинул этот дом мальчишкой, вернулся взрослым мужчиной. Как и прежде, он был одинок. Разница – жестокая, горькая разница – заключалась в том, что он упустил единственный шанс на искупление. Истово лелея свою ненависть, он потерял любовь.

Дамиан вспомнил день, когда в последний раз видел Скай.

Тебя по-прежнему гложет ярость.

Только теперь он понял, что значили эти слова.

Глава 29

Восстановление особняка и сада требовало больших усилий, впрочем, Дамиан располагал и временем, и средствами. Все восемь лет, проведенные в тюрьме, он по-прежнему управлял судоходной компанией. Личное присутствие большой роли не играло; главное – он продолжал вести дела. Дамиан достиг всего, чего хотел, однако это не принесло покоя. Он нашел утешение в реставрации дома: увлеченно красил стены, ремонтировал мебель. Избавил фасад от плюща, почистил фонтаны и нанял команду ландшафтных дизайнеров, чтобы озеленить сад. Крышу он покрыл терракотовой черепицей, а стены выкрасил в белый цвет.

Дом потихоньку становился прежним. Сад запестрел цветами, вернулись бабочки и колибри. За годы запустения в доме не раз побывали грабители, но кое-где сохранилась прежняя мебель. Мать Скай, Адриана, любила вычурные вещи, а вот Дамиан сомневался, оставлять ли бархатные портьеры в столовой. Он сидел за столом, за которым когда-то Уоррен Седжвик беседовал с Эль Чарро, и рассматривал тяжелую, багряного цвета ткань. Портьеры казались ему неуместной роскошью, зато хорошо защищали комнату от солнечных лучей.

Его раздумья прервал тихий стук. У рабочих выходной. Мало ли какие шорохи мог издавать старый дом? Дамиан не обратил на звук внимания и направился к шторам, чтобы рассмотреть их поближе.

Стук повторился. Дамиан определил, что звук доносится из старого буфета, где они со Скай частенько прятались в детстве. За резной решеткой кто-то заскребся – птица или бездомная кошка? А может, кто-то менее безобидный? Змея? Дамиан встал на четвереньки и медленно открыл дверцу.

В шкафу сидела худенькая смуглая девочка с длинными, заплетенными в неряшливую косу волосами. Прижав колени к подбородку, она моргала огромными карими глазищами. На ней была белая рубашка с гербом какой-то школы и темно-синяя юбка. На ногах красовались гольфы: один натянут до колена, другой гармошкой морщился у щиколотки.

– Не бойся, – сказал Дамиан в ответ на ее настороженный взгляд. – Тебе незачем прятаться. – Он протянул руку.

Девочка не сдвинулась с места.

Меньше всего он ожидал, что обнаружит в буфете ребенка. Возможно, это дочь одного из рабочих забрела сюда в поисках отца. А может, ее привело любопытство: долгое время особняк стоял заброшенный, а сейчас в нем кипела жизнь. Рабочие целыми днями сновали туда-сюда: приезжали на грязных пикапах, сверлили стены, гремели и бряцали, стучали молотками, свозили к воротам тачки со старой черепицей и паркетом. На живых изгородях распустились цветы, и все, что казалось мертвым, зазеленело и заколосилось. Девчушка стала первой гостьей обновленного особняка и, конечно же, боялась, что ее поймают.

– Я тебя не обижу. – Дамиан терпеливо сидел на корточках, пока девочка с опаской его разглядывала.

Должно быть, ее детектор доверия счел незнакомца безобидным, потому что она выползла из буфета и выпрямилась, оправив подол юбки.

Дамиан прекрасно помнил чувство, когда понимаешь, что набедокурил, но еще не знаешь, как тебя накажут. Ожидание порой казалось хуже самого наказания.

– Как тебя зовут? – спросил он у девочки.

Та поглядела на него исподлобья, а потом опустила глаза. Ее стоптанные туфельки, похоже, немало пережили на своем веку.

– Ты живешь по соседству? – Дамиан наклонился, стараясь поймать ее взгляд.

– Отстаньте! – вдруг крикнула незваная гостья и с размаху пнула его между ног.

За что?!

Дамиан изумленно посмотрел на девочку, а потом осел на пол, схватившись руками за самое драгоценное.

Ой-ой-ой-уффф! Как. Же. Больно. Черт возьми!

Он скрючился, тяжело дыша.

Боль распространилась по телу, огнем охватив брюшные мышцы и угнездившись где-то в области почек. Каждый мускул от коленей до груди будто бы свело судорогой. Кружилась голова. Дамиана замутило, он подавил рвотные позывы, потому что малейшее движение могло сделать только хуже. После нескольких резких, мучительных вдохов острая боль уступила место тупой пульсации.

Когда Дамиан открыл глаза, девочка уже убежала. Улегшись на пол, он проверил сохранность частей тела.

Ноги?

На месте.

Руки?

Здесь. И вроде шевелятся.

Живот?

В порядке.

А пониже?

Эй, есть кто живой?

Да, капитан. Но приятного мало.

Облегченно вздохнув, Дамиан посмотрел на дверцы буфета. Он пережил восемь лет тюрьмы, однако пинок какой-то пигалицы поверг его в агонию. Не обращая внимания на боль, он расхохотался. Он смеялся так долго и громко впервые с тех пор, как расстался со Скай.

Глава 30

В особняке оставалась нетронутой одна-единственная комната – спальня Скай. Дамиан избегал туда заглядывать, хотя его тянуло к закрытой двери как магнитом. Когда он наконец осмелился войти, проснувшиеся призраки детства бросились ему навстречу. Они смеялись, хохотали, прыгали на кровати; они сыпали ему под ноги выцветших бумажных зверьков и наполняли голову шелестом забытых мгновений. Дамиан не мог противиться демонам прошлого. У него не осталось ни барьера, чтобы от них отгородиться, ни цепей гнева, чтобы их сдержать. Он слышал их, видел, осязал.

Вот здесь Скай вырвало шоколадным мороженым – спасибо, что не ему на ботинки.

А здесь она, вертясь перед зеркалом, мечтала о зубе из картона.

А тут он, Скай и МамаЛу взялись за руки, и девочка произнесла молитву.

Когда Дамиан подмел пол и смахнул паутину, воспоминания стали ярче, четче и болезненнее и в то же время – слаще, словно он перекатывал языком прозрачные леденцы со вкусом ностальгии.

Дамиан свернул в рулоны пыльные одеяла и выломал фанеру, закрывавшую окно. В комнату хлынули солнечные лучи, озаряя каждый уголок. Дерево за окном вытянулось; ветка, по которой Дамиан забирался в комнату, теперь царапала крышу. Задрав голову, он увидел пару загорелых детских ножек, торчавших из густой листвы. Это была бьющая-по-больному девочка в своих стоптанных, бьющих-по-больному туфельках. Она сидела на ветке, прислонившись спиной к стволу, и читала учебник, не подозревая, что за ней наблюдают.

Дамиан инстинктивно прикрыл руками промежность.

Какого черта она вернулась?

Он нырнул обратно в комнату и подумал даже, не заколотить ли окно снова. Боль между ног напоминала о себе до сих пор. Дамиан признал очевидное: девочка умела за себя постоять.

Усмехнувшись, он начал перебирать книги на полках, открывая те, которые когда-то читала вслух МамаЛу. Впрочем, лучших ее историй здесь не было: она сочиняла их сама. Дамиан глубоко вдохнул, стараясь вобрать в себя старые сюжеты, наполнить легкие словами МамаЛу. Вытянув руки перед собой, он закружил по комнате, отдавшись воспоминаниям… и вдруг замер.

За ним внимательно наблюдала пара карих глаз.

Девочка переместилась на ветку пониже, прямо напротив окна. Книгу она заткнула за пояс юбки, чтобы в случае опасности быстро слезть на землю.

Она застала Дамиана не в лучший момент – когда он крутился волчком, словно балерина-недоучка.

«Зыркну-ка я на нее, прищурившись, как в вестернах, – решил он. – Может, это ее спугнет?»

Однако девочка осталась на месте и точно так же прищурилась в ответ. Она прекрасно знала, что до нее не добраться: взрослого мужчину ветка не выдержит.

Пару секунд они пристально глядели друг на друга, а потом губы у Дамиана начали расползаться в улыбке. С трудом придав лицу строгое выражение, он отвернулся и продолжил разбирать книги. Краем глаза он наблюдал за гостьей: не хотел терять бдительность. Вдруг она снова возомнит себя мастером кунг-фу?

Заканчивая уборку, Дамиан нашел стопку цветной бумаги вроде той, что когда-то использовал для оригами. Бумагу добывала для него Скай. Он вспомнил, как сияло ее личико при виде очередного подарка.

Словно все это происходило в другой жизни. Дамиану захотелось вновь ощутить под пальцами гладкость бумаги. Он взял лист зеленого цвета – немного пожелтевший от времени, хотя все еще ярко выделявшийся среди других, и сложил из него лебедя. Последняя история МамаЛу как раз была про лебедя. Потом жизнь круто изменилась. Дамиан словно вернулся туда, откуда все начиналось, только теперь с ним не было ни МамаЛу, ни Скай. Никого, кроме маленькой девочки, которая за ним подглядывала. Она притворялась, что читает, но книга явно интересовала ее меньше, чем новый знакомый.

Дамиан протянул ей бумажную птицу. Девочка даже не взглянула, уткнувшись в книгу. Тогда он поставил фигурку на подоконник, захватил пакеты с мусором и спустился, чтобы их выбросить. Когда он вернулся, незваная гостья исчезла. Как и бумажный лебедь.

Глава 31

Когда Дамиан красил стены на кухне, девочка появилась снова. Похоже, ей понравилось гулять в саду после школы. Она стояла на коленях у пруда и кормила рыбок, которых недавно запустили в воду. У ее ног лежал наполовину очищенный апельсин. Она надкусывала дольки и, выворачивая их кожицей вовнутрь, отщипывала немного мякоти для рыб, а остальное съедала сама.

Дамиан подумал, что перед ним идеальная иллюстрация детства: для девочки весь мир сосредоточился вокруг апельсина, пруда с рыбками и зеленого газона, ярко освещенного солнцем. Она жила в этом мгновении, не заботясь ни о прошлом, ни о будущем, бесхитростно наслаждаясь тем, что могла потрогать, прожить, испытать. У этой девочки было чему поучиться. Долгие годы прошлое омрачало жизнь Дамиана. Сейчас же он не знал, что готовил ему день грядущий, зато держал в руках настоящее.

Стоял чудесный, безоблачный вечер. Дамиан подумал о тихих и безбрежных океанских водах. Он не выходил в море с тех пор, как вернулся из тюрьмы, хоть яхта и ждала его неподалеку. Он так увлекся восстановлением усадьбы, что не успел толком насладиться свободой. Да и не очень-то хотелось. Теперь же, глядя на то, как маленькая девочка, доев апельсин, моет руки в пруду, Дамиан снова захотел увидеть море и ощутить на лице соленый бриз.

Он отложил ведерко с краской, запер дом и провел остаток дня со старыми друзьями: яхтой, синим-синим небом и сверкавшим на солнце океаном.

⁂

Дамиан сложил еще бумажных лебедей для юной гостьи. Он оставлял их там, где они обязательно попадутся ей на глаза: у ворот, на крыльце. Одного подвесил за ниточку к ветке напротив окна в комнату Скай. Девочка с Дамианом не разговаривала, однако подарки забирала и всегда уходила засветло.

Как-то раз Дамиан заглянул на один из рынков, которые выросли, как грибы после дождя, вдоль дороги в Паса-дель-Мар. Он купил мяса, свежих фруктов и овощей. Уже уходя, он заметил банки с консервированным тунцом.

– Я кое-что для тебя приготовила.

Скай накормила его самым отвратительным в мире севиче, но эти пять слов снесли все баррикады, которыми он оградился от внешнего мира. Ни одна женщина его так не любила и так за него не боролась, как Скай. Лишь она пробуждала в нем такие сильные чувства. Пробуждала до сих пор.

Днем Дамиан слишком много работал, чтобы о ней думать. Ночью все менялось. Ночью он оставался беззащитен. В постели его охватывала тоска, глубокая и бескрайняя, словно пропасть, – и ничто, даже коробочка под подушкой, не могло удержать его от падения в бездну.

Он гадал, где поселилась возлюбленная, нашла ли достойного мужчину, который подарил ей больше радости, чем горя. Дамиан намеренно ничего о ней не узнавал. Выясни он, где она живет и работает, начал бы за ней следить – и кто знает, что сделал бы, встретив ее снова. Жизнь без Скай казалась сущим мучением, но вероятность увидеть ее с другим была невыносима.

Дамиан отнес четыре пакета с продуктами на кухню и отправился к машине за остальными. У ворот он наткнулся на знакомую девочку, которая волокла оставшиеся покупки ему навстречу.

На кухне она плюхнулась на табуретку и водрузила на стол бумажного лебедя.

– А еще что-нибудь вы умеете складывать?

– Не нравятся лебеди?

Последнюю фигурку он спрятал у пруда – придавил камнем, оставив торчать только длинную белую шею.

– Почему все лебеди да лебеди?

– Потому что мама когда-то рассказала мне сказку про волшебного лебедя, который прячется в саду. Я его ни разу не видел, а ты мне о нем напомнила.

– Я?

– Да-да. Ты меня рассмешила. Это тоже волшебство, и очень сильное. А еще, когда ты вырастешь, станешь прекрасным лебедем.

– Я что, по-вашему, гадкий утенок? – Соскочив с табуретки, девочка воинственно уперла руки в бока.

– Да нет же, я просто… – Дамиан на всякий случай отпрыгнул, прикрыв руками промежность.

Ему совсем не нравилось, что маленькая девочка заставляет его кроликом скакать по кухне.

– Знаешь, кто ты? – возмутился он. – Хулиганка, вот кто! Пинаешь меня, шпионишь, бродишь тут без разрешения – а теперь решила меня третировать?

Они уставились друг на друга: задиристая девочка и мужчина, прикрывающий самое дорогое.

– Что значит «третировать»? – поинтересовалась гостья.

– Запугивать, угрожать, наезжать на кого-то.

Девочка перестала хмуриться: похоже, слова ей польстили.

– Вы забавный, – произнесла она с улыбкой.

– А у тебя ямочки на щеках. – Дамиан напустил на себя суровость.

Девочка молча наблюдала, как он выкладывает продукты в холодильник.

– Этот дом теперь красивый, – заметила она. – А раньше был таким унылым.

– Тебе тут нравится?

– Здесь мило. – Она внимательно посмотрела на Дамиана. – А как вас зовут?

– У настоящих bandidos нет имен.

– Вы не bandido, – хихикнула девочка. – Бандиты все ломают. А вы – строите.

– Благодарю. Приходи в гости, когда захочешь, если родители не против, конечно.

– Я гуляю сама по себе.

– Так-то оно так, но твоя мама наверняка волнуется. Сейчас она ждет тебя дома?

– Мама в Вальдеморосе.

У Дамиана сжалось сердце. На него навалились мрачные думы, тяжелые, словно бетонные плиты. Он хотел было спросить девочку об отце, однако детство, проведенное в неполной семье, научило его тактичности.

– У тебя есть еще родня?

Девочка пожала плечами.

– Кто о тебе заботится?

– Мама, конечно. – Похоже, вопрос ее удивил.

Насколько Дамиан знал, детям до определенного возраста разрешалось жить в Вальдеморосе вместе с матерями. Оказывается, ребенка могли отпускать оттуда в школу.

– Когда твоя мама выйдет?

– Скоро.

Похоже, девочка не унывала. Понятно, почему каждый день она заглядывала в Каса Палома. Ей требовалась передышка, прежде чем вернуться во мрак и уныние тюрьмы.

– Мне пора. – Гостья убрала бумажного лебедя в карман и закинула на плечо холщовый рюкзачок.

– Ты не сказала, как тебя зовут.

– Сьерра. Меня зовут Сьерра.

⁂

Увидев девочку в следующий раз, Дамиан от удивления чуть не выронил стеклянную дверцу, которую прикручивал к шкафу.

– Что с тобой, черт возьми?

– Вши, – вздохнула она.

Ее длинная темная коса исчезла, уступив место стрижке под машинку, отчего девочка стала казаться еще меньше, чем прежде. У Дамиана защемило сердце – возможно, потому, что ее большие, оленьи глаза теперь казались просто огромными. Ребенку в Вальдеморосе не место, подумал он. Вши – меньшее из зол. Если бы Дамиан был младше, когда МамаЛу попала в тюрьму, его ждала бы та же судьба. Он мог оказаться на месте Сьерры.

– Давай придумаем что-нибудь веселое?

Девочка сбросила школьный рюкзак и уселась на табуретку, которую облюбовала в прошлый раз.

– Что будем делать?

– Ты когда-нибудь плавала на яхте?

У Сьерры загорелись глаза.

Так началась череда приключений, морских и сухопутных. Дамиан научил девочку насаживать на крючок приманку, рулить яхтой, предсказывать погоду по облакам. Сьерра попыталась хитростью заставить его решать задачки, а он специально начал отвечать неправильно, чтобы избавиться от математической повинности. Он хотел научить ее складывать бумажных лебедей, однако для этого требуется усидчивость – а как тут усидишь, когда столько всего нужно успеть: скатиться по перилам, поймать божью коровку, съесть мороженое? Поэтому лебеди у девочки получались небрежными и падали, утыкаясь клювом в стол.

Дамиан и Сьерра спорили, боролись, хохотали – два часа после школы пролетали незаметно. Прошла неделя, за ней – другая, третья. Дамиану постепенно становилось лучше. Ночами он все еще тосковал по Скай, но, когда приходила Сьерра, у него появлялся интерес к жизни.

Рафаэль сразу отметил перемены.

– Черт, да этот дом просто не узнать! – сказал он, осмотрев комнаты. – Но ты, – он хлопнул друга по плечу, – выглядишь еще лучше!

Лицо у Дамиана больше не было бледным. Он и в тюрьме поддерживал себя в форме, теперь же в нем чувствовалась уверенность человека, который наконец-то обрел дом. Дамиан не просто реставрировал особняк, он заново учился быть счастливым: сбросив все установки, привыкал смотреть на мир глазами Сьерры.

– Ты меня с ней познакомишь? – спросил Рафаэль, убирая в папку документы, которые принес показать.

– Как-нибудь в другой раз. Сегодня – Dia de Los Muertos[53].

Праздник мертвых обычно отмечали в течение двух дней. Первый – Dia de los Angelitos[54] – посвящался душам погибших детей, а второй – Dia de Los Muertos – усопшим взрослым. Люди вспоминали своих предков и в то же время радовались, что жизнь продолжается. Дамиан ждал этот день с нетерпением, потому что наконец-то раздобыл достойную могильную плиту для МамаЛу. Плиту изготовили на заказ за несколько недель и утром в День мертвых установили на кладбище.

– Ну как, едем? – спросил Рафаэль.

– Едем, – ответил Дамиан.

Вдоль дороги в Паса-дель-Мар теперь виднелись новые опрятные домики, шикарные особняки, отели, магазины и кафе. Во времена Эль Чарро район выглядел совсем иначе. Небольшое рыбацкое поселение, служившее целям местного наркобарона, после его смерти расцвело. Уровень преступности упал, и в городок хлынули новые жители, открылись рабочие вакансии. Из-за множества приезжих власти картеля опасались снова захватывать Паса-дель-Мар. Туристы, попавшие в перестрелку, всегда привлекали лишнее внимание. Такое дело освещалось за рубежом, а боссы предпочитали оставаться в тени. Атмосфера страха постепенно покинула сонный городок. Он превратился в уютное, приятное местечко для отпуска. Жители не знали о двух мальчишках, благодаря которым произошли перемены, – мальчишках, что уже выросли и в данный момент выходили из машины возле кафе «У Камилы».

Рафаэль выкупил и переименовал кантину «Ла Сомбра», в которой работали его родители. Местные горячо полюбили обновленный ресторанчик. Владелец периодически заглядывал в кафе – проверял, как идут дела, утверждал меню, решал насущные вопросы. Кантина теперь занимала здание вдвое больше прежнего, с высокими потолками, оформленное в бело-голубых и зеленовато-желтых тонах. Кафе окружал утопающий в зелени дворик. Меню обновилось. По выходным здесь играл оркестр. Посетители приходили послушать аккордеоны и гитары под кружечку ледяного cervezas[55]. Официанты приносили горячие тако с мясом, сыром и халапеньо и морские гребешки на шпажках под тыквенным соусом.

В День мертвых кафе было закрыто, но Рафаэль принес букетик cempasuchil – диких бархатцев – туда, где погибли его родители. Дамиан вспомнил, как МамаЛу рассказывала ему о празднике. Она верила, что в этот день усопшие навещают свои семьи, живые воссоединяются с мертвыми, пусть даже на короткое время. Яркие, ароматные бархатцы указывали духам путь к близким. Дамиан и Рафаэль молча стояли в пустом зале, вспоминая, как Хуан Пабло и Камила когда-то отплясывали здесь под трескучие звуки радио.

Выйдя на улицу, друзья влились в поток людей, направлявшихся на кладбище. Вдоль обочин белели бумажные черепа, с веток свисали разноцветные гирлянды и пластмассовые скелетики, танцующие на ветру. В воде дрожали отражения фонариков, которыми рыбаки украшали лодки.

Статуя Архангела Михаила у входа в церковь мягко лучилась в вечернем свете. На кладбище семьи расстилали покрывала, рассаживались у могил своих близких и выкладывали еду, которую те когда-то любили: фрукты, орехи, мясо индейки под соусом моле, тортильи и специально испеченные хлебцы – pan de muerto. Кто-то украшал надгробия, сооружая ofrendas – декоративные алтари со свечами, благовониями, букетами бархатцев, сахарными черепами и ярко-красными, похожими на петушиные гребни целозиями[56]. Для angelitos родственники оставляли на могилах игрушки, чашки с какао и конфеты, а взрослым духам приносили сигареты, стопки текилы и мескаля. Посетители ели, пили, играли в карты. Кто-то тихо предавался воспоминаниям.

Дамиан подошел к могиле матери. Новое надгробие вышло простым: не слишком большим и не слишком вычурным – МамаЛу одобрила бы. Прочитав надпись, Дамиан остался доволен. Тюремного номера больше не было: его мать не совершала преступления, за которое ее посадили. Дамиан так и не выяснил день ее смерти, однако дату все-таки решил указать. Он выбрал день, когда услышал пение матери, сидя у стен Вальдемороса.

– Интересно, кто принес цветы и свечи? – удивился Рафаэль.

Могилу МамаЛу украшали бумажные гирлянды и свечи, мерцавшие в стеклянных банках. В центре, на ложе из ярких бархатцев, красовался череп из папье-маше.

– Эй, bandido! – кто-то дернул Дамиана за рукав.

– Сьерра! – Широко улыбнувшись, он подхватил ее на руки.

Сегодня девочка нарядилась в джинсы, черную толстовку и кроссовки с ядовито-зелеными шнурками.

– Пожалуйста, поставьте меня на землю, – строго сказала она, словно хотела показаться взрослее.

– Хорошо.

– Хоть кто-то способен тебя приструнить, – усмехнулся Рафаэль.

– Вы кто? – Сьерра, прищурившись, взглянула на него.

Дамиан их познакомил, а затем обратился к девочке:

– Что ты тут делаешь?

– Мама привела. – Она указала куда-то в толпу.

– Я думал, твоя мама в тюрьме. Ее уже выпустили?

Сьерра удивленно посмотрела на него.

– Ты же сама говорила, что она в Вальдеморосе.

– Она там работает. – Девочка закатила глаза.

– Значит, вы с ней живете… не там?

– В Вальдеморосе? – Сьерра расхохоталась.

– А вши? Я думал, ты подцепила их в тюрьме.

– Я иногда хожу к маме на работу. И порой забываю, что там можно, а чего нельзя. Я попросила одну девочку заплести мне косу, потом заплела косу ей. А гребешок у нас был один.

У Дамиана будто гора с плеч свалилась. Он даже не подозревал, как сильно его волновала судьба девочки. Этой маленькой драчунье удалось занять местечко в его сердце.

– Мне еще нужно украсить пару могил – бабушкину и дедушкину. – Сьерра подняла два ведерка. – Поможете?

– Ступайте, – кивнул Рафаэль. – Я подожду здесь.

Сьерра схватила Дамиана за руку и потянула его сквозь толпу к дальнему краю кладбища – туда, где располагались участки побольше, с плитами из гранита и мрамора. Здесь явно покоились не узницы Вальдемороса.

– Сюда. – Сьерра вручила Дамиану ведерки, а сама принялась вытирать пыль с надгробного камня. – Вынимайте цветы и все остальное.

– Слушаюсь, босс. – Дамиан с улыбкой начал выкладывать бархатцы.

Из другого ведерка он извлек свечи и череп из папье-маше – почти такой же, как на могиле МамаЛу.

– Где, интересно, их продают? – пробормотал Дамиан.

– Я его сделала сама, – откликнулась Сьерра и отступила на шаг от могильной плиты.

Надпись на камне гласила: «Адриана Нина Седжвик».

Дамиан выронил ведерко.

– Адриана… Седжвик? – У него закружилась голова.

– Это мамина мама. А папина похоронена во‐он там. Для нее я тоже склеила черепок. А тут – мой дедушка. – Сьерра указала на соседнюю могилу, более свежую и опрятную.

Увидев имя, Дамиан похолодел.

Уоррен Хендерсон Седжвик.

– Я их не знала, но мама говорит, что дедушка Уоррен очень любил бабулю Адриану, – щебетала девочка, совсем не замечая, что ее слова, подобно астероидам, сбивают Дамиана с орбиты.

– Когда деда умирал, – продолжала Сьерра, – он сказал, чтобы его похоронили рядом с бабушкой. Мама с дедушкой жили в Сан-Диего. Это в Штатах. Мама похоронила деду и осталась тут насовсем. Говорит, это потому, что она тут выросла. Второго дедушку я не знаю. И папу тоже ни разу не видела. Его зовут Дамиан, и он сидит в тюрьме. В настоящей! Он не работает там, как мама, а…

– Сьерра! Где ты пропадала? Я же сказала – жди меня возле… – Скай запнулась.

Она держала в обеих руках по зажженной свечке, которые погасли от ее изумленного вздоха.

Дамиан так и застыл на коленях с ведерком бархатцев, а Скай замерла у родительских надгробий.

– Мам, это мой новый друг. Я хожу к нему в гости после школы, – тараторила Сьерра.

Ни Дамиан, ни Скай ее не слушали.

Они наконец-то нашли друг друга – благодаря МамаЛу, Уоррену и Адриане. У Дамиана промелькнула мысль, что мертвые действительно воссоединились с живыми, собрались на кладбище в этот миг – и несмотря на сложный выбор, несмотря на ошибки, замысел жизни показался ему безупречным. Не важно, что двигало Уорреном, почему Дамиан сделал то, что сделал, и почему Скай скрывала от него Сьерру. В масштабах Вселенной каждый писал свою историю, сам себе сценарист и режиссер – а потом транслировал ее окружающим. Иногда чужие истории бывали понятны, иногда нет, но за каждой скрывалась другая, а за ней – еще одна, и все они сплетались в сложнейший узор, не обрываясь и после смерти. Одной маленькой жизни не хватало, чтобы все это объять.

Для Скай и Дамиана даже крохотный миг оказался почти необъятным. На них навалилось слишком многое: мысли, откровения, преграды. Прошло так много лет. Столько всего случилось за эти годы. Мир расползся, затрещал по швам, а затем стремительно сжался, лишившись очертаний, схлопнулся в одно-единственное мгновение – мыльный пузырь, готовый лопнуть от малейшего вздоха.

– Куда мне это отнести? – К Скай подошел Ник Тернер, поставив на землю пару тяжелых пакетов.

Дамиан вернулся к суровой реальности. После стольких лет, после стольких потерь он обрел любимую женщину и дочь – чтобы потерять их снова. Скай родила от него ребенка, но предпочла вернуться к Нику. А что удивительного? Она уже ходила с ним на свидания. Он был надежным, богатым, предсказуемым. И несомненно нравился ее отцу. Ник представлял интересы Скай в суде и знал во всех подробностях, что ей пришлось пережить. Хоронил ли он с ней Уоррена? Стал ли жилеткой, в которую она поплакалась после ссоры с Дамианом? Сколько тогда было Сьерре – месяца два? Скай и Ник неразлучны с тех самых пор? Поэтому она устроилась на работу в тюрьму? Стала партнером любимого, чтобы помогать ему с делами? Удочерил ли Ник Сьерру?

Вопросы теснились у Дамиана в голове. Он вырос без отца, и мысль, что его дочку постигла та же судьба, разрывала ему сердце. Сьерра, должно быть, знала о нем больше, чем он о ней. Или Скай ей ничего не рассказала? Хотела ли дочка с ним познакомиться? Гадала ли, почему он ее не навещает? Что она сделает, если узнает правду прямо сейчас? Смутится? Испугается? Отшатнется?

Ник чувствовал себя не в своей тарелке и не знал, что делать. Сьерра деловито развешивала бумажные гирлянды, не замечая напряжения, сгустившегося вокруг.

Дамиан глядел на потухшие свечи в руках у Скай, на пакеты с гирляндами у ног Ника, на удивленные лица этой парочки. Он, Дамиан, был здесь лишним – джокером, который нарушил расклад в такой прекрасный вечер. Он вышел из тюрьмы на несколько месяцев раньше срока, однако сейчас предпочел бы снова оказаться за решеткой, лишь бы запереть там свою боль. Жить в неведении было мучением, но правда оказалась гораздо хуже.

Смахнув приставшие к джинсам лепестки, Дамиан растворился в толпе. Он мысленно благодарил безликое людское море, чувствуя себя мертвецом среди живых.

– Увези меня отсюда, – произнес он, едва завидев Рафаэля. – Увези как можно дальше.

Часть V

Скай

Глава 32

Я балансировала между сном и явью, погрузившись в дикие, безумные видения, в которых три зеленые игуаны – я, Сьерра и Дамиан – нежились под солнцем где-то на далеком острове. У меня не было хвоста, только кого это волнует, когда вокруг так тепло и красиво? Мы ели кремовые бобы, и Сьерра упрямо жевала семена вместо того, чтобы их выплевывать.

Хрум, хрум, хрум.

– Не надо, – пробормотала я и проснулась от собственного голоса.

С тех пор как две недели назад я встретила на кладбище Дамиана, я металась и ворочалась ночами напролет, пока простыни не сбивалась в бесформенный ком у меня в ногах. Больше всего меня поразило то, что Дамиан приобрел отцовский особняк и что Сьерра частенько туда заглядывала. Да, матерью-одиночкой быть непросто – но я не могла не корить себя за то, что плохо следила за дочерью. Я верила, что она выполняет мой наказ после школы сразу идти домой. После Дня мертвых Дамиан не появлялся, и это меня беспокоило. Со стороны казалось, что у меня все под контролем. На самом деле я пребывала в смятении.

Хрум, хрум, хрум.

Опять чертов звук. Совсем как…

Я включила свет.

На стуле у изножья кровати сидел Дамиан и глядел на меня. Когда зажглась лампа, он даже бровью не повел, продолжив хрустеть жареным арахисом. Я поневоле отметила, как он властно занимал пространство, как четко обозначал свое присутствие – гость из прошлого в черной одежде, при виде которого сердце у меня забилось чаще. Как будто и не было восьми лет разлуки. Все это время он жил здесь, в моей голове, в потаенных уголках моего сердца. Каждый день я видела его в личике Сьерры, в светлых полумесяцах ее ноготков, в ее локонах, которые завивались на кончиках, когда она наматывала их на палец. Я слышала его в ее шепоте перед сном, боролась с ним, когда сталкивалась с ее строптивым нравом и ощущала его в тепле ее объятий. Все эти отзвуки Дамиана меркли перед ним настоящим – из плоти и крови, довлеющим и ярким, словно тысяча солнц, испепеляющим меня взглядом. Бог знает, какие бури клокотали в глубине этих угольно-черных глаз.

Я натянула одеяло повыше, как будто кусок ткани мог защитить меня от пламени. Я знала, что этот день придет, и очень его боялась. Жизнь научила меня одному: злить Дамиана – смерти подобно. Он так и не простил моему отцу случившееся с МамаЛу. Что же он сделает со мной за то, что я скрывала от него дочь?

– Почему ты мне не сказала? – Он отложил фунтик с арахисом так тихо и аккуратно, что по спине у меня побежали мурашки.

Только сейчас я заметила у него на коленях папку с бумагами. Он открыл ее, мельком взглянул на верхний документ и швырнул им в меня. Качаясь, лист опустился на кровать. Не успела я его поднять, как Дамиан бросил в меня следующий, затем – еще и еще, пока все содержимое папки не закружилось над кроватью, словно белые перья.

Я схватила ближайший документ и бегло прочитала. Наверху стоял логотип частного сыскного агентства. Ниже – мой адрес, финансовая отчетность, личные сведения. Похоже, я держала в руках досье на саму себя. Я взяла другой лист – копию свидетельства о рождении Сьерры. В следующей бумаге сообщалось о моем распорядке дня, о работе в Вальдеморосе. Все, что касалось последних восьми лет, лежало передо мной кипой листов: где я жила, что делала, куда ездила, мои покупки, подписки на журналы.

И тут мой страх перед Дамианом уступил место ярости. Как он посмел затолкать в папку всю мою жизнь, начиная с судебного процесса, и бросить ее мне в лицо?

– Знаешь, почему я не рассказала про Сьерру? Потому что ты всегда делал что-то подобное! – Я скомкала лист бумаги. – Всегда выслеживал, планировал, строил козни! Когда я навещала тебя в тюрьме, фото Сьерры лежало в моей сумочке. Я хотела рассказать, что у нас есть дочь. Отец уже умер, и я думала, тебе больше не с кем бороться. Но я ошиблась, Дамиан: ты все еще боролся. Ты всегда с кем-то сражаешься! Ты довел отца до инсульта, а я пришла, чтобы подарить тебе дочь! Только в твоем сердце для нас не было места, потому что ты ничуть не изменился. Ты по-прежнему воевал со своими демонами. И если ты решил, что узнал обо мне все из отчета – как бы не так! Ты понятия не имеешь, каково мне!

⁂

Я даже не подозревала, что беременна, пока не пришла на плановый осмотр плеча. Доктор спросил, когда у меня в последний раз были месячные. Я думала, цикл сбился от стресса или, может, из-за того, что я пару недель не принимала противозачаточные, однако анализ подтвердил подозрения врача. Известие оказалось и радостным, и горьким, ведь отец и дед ребенка враждовали и рассудить их могли только юристы.

Повсюду, где бы я ни появлялась, меня встречали вспышки фотоаппаратов. Что настрочат репортеры, если узнают про беременность? Или про то, что я люблю своего похитителя? Что сделает отец? Отправит меня на аборт? А если не получится – не наймет ли психиатра, чтобы тот признал меня невменяемой? А как Дамиан отреагирует на новость? Его ждала тюрьма. Я не знала, надолго ли, в любом случае это усложняло ситуацию.

Я никому не рассказала. Как бы трудно мне ни приходилось, мысль о том, что среди хаоса развивается новая жизнь, вела меня сквозь тьму, словно луч маяка. Я подолгу сидела с отцом и Ником, лелея свою маленькую тайну, пока мужчины обсуждали судебные издержки и правовые стратегии. Мне хотелось, чтобы тяжбы завершились до того, как округлится мой живот, поэтому я притворялась заинтересованной. Утверждала одно, запрещала другое. Я пришла на оглашение приговора на четвертом месяце беременности. Во мне жила частичка Дамиана, и пусть другие сочли бы это неправильным, я была рада, что оставила ребенка.

Узнав о моей беременности, отец не смог скрыть досады. Он решил, что Дамиан таким образом с ним поквитался, что ребенок стал финальным аккордом его козней.

Как же сильно мы заблуждаемся, когда мним себя центром вселенной. Как много сил прилагаем, чтобы подогнать происходящее под свои теории. И как же слепо мы потакаем накрученным эмоциям – хорошим, плохим, злым.

Отец верил только в то, во что хотел. Дамиан – тоже. Мне оставалось разорваться между ними либо принять тот факт, что я не в силах поменять их взгляды.

Порой я думала, не сошла ли с ума, не совершила ли ошибку. Не подвели ли меня наивность и доверчивость? Вдруг Дамиан и правда играл моими чувствами? Да, он меня не пристрелил, однако не провернул ли он план похитрее? Не вбил ли клин между мной и отцом, отправив меня домой с ребенком в животе?

«Он тебя использовал», – заявил отец.

Я вспомнила о том, что мы с Дамианом пережили, как он на меня смотрел, как прикасался, – и твердо решила: нет. Я не могла себе представить ничего прекраснее и живее, чем его поцелуи, чем наши сплетенные тела. А теперь во мне росла его частичка, частичка МамаЛу, и я должна была заботиться об этой крохе. Дамиан причинил мне боль, отец тоже. Только я по-прежнему любила их обоих. Возможно, я не оправдала их надежд, но я больше не хотела разрываться – не теперь, когда во мне теплилась новая жизнь.

Кто-то начал продавать крупные пакеты акций отцовской компании по заниженным ценам, и я сразу заподозрила Дамиана. Инвесторы, испугавшись обвала, запаниковали и тоже продали свои доли. Вскоре отец выяснил, кто за этим стоял, но Рафаэль так хорошо подчистил документы, что весомых доказательств не нашлось.

Я не знала: Дамиан так поступил в ответ на угрозу. Отец смирился, что я жду ребенка, а вот с его папашей мириться не хотел, поэтому отправил в тюрьму послание, которое и вызвало ответный ход. В итоге вражда загнала одного за решетку, а другого – в могилу.

Когда отец умер, Сьерре было всего несколько месяцев от роду.

– У нее глаза твоей матери, – сказал он однажды утром, когда еще был жив.

Сперва он сторонился внучки, но в тот день впервые подошел к колыбели.

– Большие карие глазки, как у Адрианы.

Спустя пару дней он трижды поцеловал ее в щечки, думая, что я не вижу. Наши с отцом отношения оставались натянутыми. Сьерру он обожал. Он больше не обижался на меня за то, что я ее оставила. Внучка вызывала у него улыбку, когда весь его мир разваливался на части. Хорошо, что последние дни он провел дома, в своей комнате, когда особняк еще не забрали за долги.

После смерти отца я осталась круглой сиротой. Я почувствовала себя электрической розеткой с тремя зияющими отверстиями там, где раньше были мама, папа и МамаЛу. Люди питают друг друга энергией, и когда близкие уходят, ты на какое-то время перестаешь работать. Приходится перестраиваться, снова прокладывать провода, чтобы просто вставать по утрам. Я не только лишилась отца, но и потеряла крышу над головой, когда нуждалась в ней больше всего, ведь у меня росла дочь. Все отцовские сбережения ушли в счет уплаты долгов. Так что я скрепя сердце собрала свою дизайнерскую одежду, туфли и сумочки и отнесла в комиссионный магазин. Затем продала часы и украшения. Вырученных денег нам со Сьеррой должно было хватить на год. Однако сначала я похоронила отца.

Ник неожиданно проявил участие. Он переменился, когда я рассказала о беременности. Не смог принять такого. Он отступил и перестал меня добиваться. Когда у отца случился инсульт, внезапно пришел в больницу, стараясь не смотреть на мой округлившийся живот и отекшие лодыжки. После смерти отца Ник помог мне разобраться с долгами и полетел со мной и Сьеррой на похороны в Паса-дель-Мар.

Стоя у родительских могил с дочерью на руках, я разрыдалась. Земля на отцовском участке была свежей, не такой, как у мамы и МамаЛу. Я не знала, что заключенных Вальдемороса хоронили на том же кладбище. Только увидев нянино надгробие, я окончательно осознала: она ушла навсегда. Я хотела бы, чтобы Дамиан стоял рядом, чтобы передал мне частичку своего мужества. Он держал бы нашу дочь, а я обнимала бы его за плечи. Мы так и не поплыли в Паса-дель-Мар тем утром, когда на остров прилетели вертолеты.

Почему все закончилось именно так? Как мы могли разрушить все прекрасное, что между нами было?

Я чувствовала себя потерянной и неприкаянной, словно корабль в бушующем море. Я лишилась отца, матери, МамаЛу, Дамиана. Однако у меня оставалась Сьерра, и я прижала к себе ее маленькое тельце, будто спасательный круг.

⁂

Перед тем как вернуться в Сан-Диего, я заехала в Вальдеморос. Я хотела увидеть место, погубившее МамаЛу, и почтить память женщины, заменившей мне родную мать. Я принесла достаточно денег «на обед», чтобы надзиратели устроили мне экскурсию.

За жутковатыми серыми стенами, увитыми колючей проволокой, угрюмые охранники обыскали мою сумочку, а затем пустили меня внутрь. Сотрудница по имени Даниэла вызвалась показать мне тюрьму; я шла за ней по темному коридору, ведущему в главный комплекс, и эхо множило звук моих шагов.

Не такой я себе представляла тюрьму. Заключенных сложно было отличить от посетителей, потому что никто не носил унылых роб. Вдоль бетонных стен стояли палатки, где продавали еду и хозтовары. В прогулочном дворике матери нянчили младенцев. Дети постарше гонялись друг за дружкой по коридорам. Местные даже соорудили детскую площадку с разноцветными стенами и нагромождением качелей, горок и лесенок. Суровые с виду женщины глядели на меня с любопытством или подозрением, а затем возвращались к баюканью младенцев, шитью, вязанию.

Даниэла поведала, что большинство местных обитательниц пока не дождались суда.

– А еще тюремное начальство поощряет предпринимателей. Одни торгуют в палатках, другие шьют футбольные мячи или одежду. У нас тут делают ювелирные украшения, гамаки, рамки для фотографий. – Даниэла указывала на женщин, собравшихся группками.

– А куда потом отправляются эти вещи? – Я повертела в руках кожаную сумочку ручной работы – такая же приглянулась мне на рынке, когда мы с Дамианом ходили за покупками.

– Иногда их забирают родственники и продают в магазинах. Самые способные заключенные выполняют заказы для торговых компаний.

– И сколько такая стоит? – поинтересовалась я, разглядывая сумочку: кожа грубоватая, но не морщится, по углам цветные вставки, ручки обшиты тканью.

Даниэла назвала ничтожную сумму.

Я огляделась. Одна из женщин, расстелив огромную воловью шкуру, вырезала из нее фигуры по грубому трафарету и закрашивала кромки тоненькой кисточкой. Другая заключенная до блеска полировала куски кожи мягкой хлопковой тряпкой. Это была конвейерная сборка: каждая работница выполняла свою задачу и передавала изделие дальше. Готовую вещь бросали к остальным таким же, грудой лежавшим в тени.

Наблюдая за процессом, я кое-что придумала. У меня был диплом по изобразительному искусству, к тому же я давно мечтала заняться дизайном сумок, одежды и обуви. Я знала людей, которые отдали бы большие деньги за вещи ручной работы. Выступив посредником, я помогла бы местным женщинам заработать. Они смогли бы продолжить работу и на свободе, вместо того чтобы снова влипать в неприятности. Большинство женщин связывались с криминалом из-за нехватки денег.

– Кто поставляет вам сырье? – спросила я.

– Иногда сами заключенные скидываются на материалы, а потом делят выручку, – ответила Даниэла. – Но это ненадежная схема. Когда дело касается денег, не каждому можно доверять. Иногда покупку сырья спонсирует продавец и после продажи товара платит работницам небольшую долю.

– И женщины готовы ждать?

– А разве у них есть выбор?

Ночью, уложив Сьерру в кровать, я подумала: не поработать ли мне в Вальдеморосе, не помочь ли женщинам, которые живут там годами? Закрыв глаза, я видела их натруженные руки, неустанно режущие, шьющие, шлифующие. Немного обучения и грамотного руководства – и они смогут выпускать товары высокого качества в неповторимом местном стиле.

На следующее утро я уже искала себе жилье. Я знала, что в Сан-Диего потрачу свои сбережения гораздо быстрее, чем в Паса-дель-Мар, однако оставалась там не только поэтому. Меня звали корни. Я это почувствовала, гуляя босиком по пляжу. Мои волосы трепал соленый, пахнущий водорослями ветер. Ноги утопали в песке, а ласковые волны пели: «Здесь ты дома. Дома».

Ник пытался меня отговорить. Потом понял, что мое решение окончательно, и пожелал нам со Сьеррой удачи. Когда я провожала его в аэропорту, меня на миг охватила паника. Все, к чему я привыкла, осталось в Сан-Диего. Там я знала, куда идти, с кем говорить, чего ожидать. И там был Дамиан. В тюрьме, но все-таки рядом.

Меня охватила тоска по тем временам, когда мы с Дамианом жили на крошечном пятачке суши посреди бескрайнего океана. Самолеты один за другим взмывали в воздух, а меня придавило к земле одиночество. И вдруг я почувствовала, как ко мне подходят мама, папа и МамаЛу, внушая мне непостижимое чувство причастности к чему-то большему. Я поняла, что нахожусь там, где нужно.

⁂

Мы жили в небольшой квартире в малоэтажном здании между Паса-дель-Мар и Каса Палома; с балкона открывался вид на рынок. Автобус до Вальдемороса останавливался прямо напротив дома. До пляжа и школы, где училась Сьерра, мы добирались пешком. Удачное расположение компенсировало плотный поток машин и гул, доносившийся с рынка. Ночью, когда все затихало, мы со Сьеррой слушали шум океана. Порой я закрывала глаза и представляла, что лежу под сетчатым пологом в крошечном, утопающем в зелени домике.

Теперь все маски были сорваны. Вокруг лежали документы. Я не могла убежать от реальности, в которой Дамиан сидел в моей комнате, на моем стуле. Не важно, как он проник в дом: он многому научился в Каборасе, да и в тюрьме тоже. Меня встревожило не то, что он пробрался в квартиру или нанял частного детектива. Нет, больше всего я волновалась за Сьерру. Она спала в соседней комнате, а я понятия не имела, что задумал ее отец.

– Ты должна была мне рассказать, – Дамиан подошел к кровати.

Мне показалось, что воздух вокруг него колеблется.

– Что тебе нужно? – Я отпрянула; его присутствие, его пристальный взгляд дурманили и пугали одновременно. – Ник…

– Ник живет в Сан-Диего и счастливо женат. Он приезжал, чтобы помочь тебе с благотворительным фондом для женщин Вальдемороса. Показать его папку?

Черт. Я-то надеялась, что упоминание Ника заставит его уйти. Я видела, как Дамиан смотрел на соперника. В его глазах будто зажглись пламенные стрелы, готовые пронзить врага насквозь.

– А ты неплохо устроилась, учитывая обстоятельства. – Дамиан сел на край кровати и посмотрел на меня, задержав взгляд на сползшей с плеча бретельке. – Эдакая принцесса среди черни.

– Я сделала все, что могла. И выжила без тебя.

– Я не знал. – Он поправил мою бретельку, погладив пальцем небольшой шрам.

Мне так хотелось закрыть глаза. Восемь лет. Восемь долгих, одиноких лет. Иногда я ходила на свидания. Я мечтала влюбиться. Никто не вызывал во мне сильных чувств, а Дамиан пробудил их одним прикосновением. Однажды познав его любовь – побывав в его огне, получив его клеймо, – я уже не верила в чуть теплые, фальшивые поцелуи.

– Я думал, твой отец основал для тебя что-то вроде фонда, не связанного с его бизнесом.

– Так и было. Только я потратила все деньги на его врачей.

Я внимательно разглядывала лицо Дамиана. Подбородок стал резче. Брови, нос, губы – выразительнее, будто наконец обрели свое законное место. Наклонись он еще ближе, его дыхание обожгло бы мне шею.

– У вас со Сьеррой не было денег? – Он отпустил мою бретельку и схватил меня за подбородок, заставив посмотреть в его полуночно-черные глаза.

В них сверкало что-то дикое и свирепое.

– Мы справились. – Я оттолкнула его руку.

– Ты должна была мне рассказать.

– И зачем? – разозлилась я. – Чтобы ты влез и все исправил? Ты не можешь ничего исправить, Дамиан! Тебе никогда не забрать назад того, что ты натворил. Может, я специально лишила тебя этой страницы жизни? Может, я наказывала тебя за то, что ты погубил отца? Об этом ты подумал? Месть порождает мес…

Не дослушав, он притянул меня к себе. Он впился в мои губы, силой заставив их раскрыться, ворвавшись внутрь своим языком. Поцелуй не походил на нежный и романтичный. Раскаленное, бушующее пламя, искря, побежало по моим венам. Таков уж Дамиан – дикий и переменчивый, будто летняя гроза. Схватив меня за волосы, он держал мою голову. Отстраниться я не могла. Он не отпускал, пока мое тело не обмякло, пока остатки воли меня не покинули.

– Ты солгала, – проговорил Дамиан, прервав поцелуй. – На твоих губах не месть. Страх. Ты меня боишься, Скай.

– Ты смеешь меня винить? – возмутилась я. – Ты стрелял в меня! Ты собирался убить отца! И я не могла тебя остановить. Мне никогда не совладать с твоими демонами. Твой гнев победил любовь, надежду, веру. Хотел начать сначала? Не выйдет! Я потратила слишком много сил, чтобы мы с дочерью зажили спокойно. Я никому не позволю все разрушить. Я не доверю наше будущее мужчине, который не может попрощаться с прошлым. Ты мне не нужен, Дамиан. Ты мне больше не нужен.

– Лжешь. – Его глаза буравили мое лицо. – Давай попробуем снова. Без обмана.

Дамиан потянулся ко мне, я отпрянула. Он усмехнулся. Один точный, молниеносный рывок – и его губы снова коснулись моих, уже нежнее, хоть я и чувствовала сдерживаемый огонь. Словно красивый арабский скакун, сильный и напористый, пытался обуздать сам себя. Дамиана выдавала дрожь в пальцах, когда они медленно, вверх-вниз, скользили по моей руке. Все его тело дрожало от желания, настолько сильного и явного, что я поняла: у него давно не было близости.

Моя собственная страсть застала меня врасплох. Даже раньше, вспоминая его жадные поцелуи, я будто переживала их снова, отдаваясь волнам удовольствия. Раз за разом я вспоминала, как Дамиан ласкал меня языком, как напрягались его мышцы, как ему нравилось слушать мои стоны и как ускорялись его движения, когда он сам приближался к разрядке.

А теперь он здесь, во плоти, зажигал лампочки в гирлянде моих фантазий. Он был моим центром удовольствия. Все, что вызывало во мне дрожь, исходило от него.

– Дамиан, – простонала я, когда он спустил мою ночную рубашку с плеча и, обнажив грудь, сжал ее уверенно и властно.

Он обхватил губами мой затвердевший сосок. Я выгнула спину. Со стоном он придвинулся ближе, прижавшись ко мне бедрами, чтобы я почувствовала огонь и твердость его желания даже сквозь одежду, которая нас разделяла. Хотелось быть еще ближе, еще быстрее. Мои пальцы занялись молнией на его джинсах, пока он целовал ямочку у меня на шее. Мы превратились в обжигающие прикосновения и прерывистые вдохи – отключили рассудок, не боясь последствий. Он отвел мою руку в сторону – слишком уж долго я копалась – и сам стал стягивать свои джинсы, не отрывая взгляда от моего лица. Я знала: сейчас он оттрахает меня до потери пульса.

– Мама?

Мы так быстро отпрыгнули друг от друга, что я даже моргнуть не успела.

В дверях стояла Сьерра, потирая заспанные глазки. Она глядела на Дамиана как на привидение.

Он прикрывался подушкой, тяжело дыша. Дочка чуть не застала нас в самый неловкий момент. Я поправила ночную рубашку.

– Что-то случилось, милая?

– Я думала, вы уехали, – сказала Сьерра Дамиану.

– Я уезжал ненадолго, а теперь вернулся. Больше никуда не пропаду.

Он увидел Сьерру впервые с тех пор, как узнал, что она – его дочь. Теперь каждое ее слово звучало для него по-новому – глубже, серьезнее.

– Соскучилась? – улыбнулся он.

– Почему вы целовали мою маму?

– Ты… все видела. Что ж. Ну… – Он мельком взглянул на меня, ожидая поддержки.

Я никогда не видела Дамиана таким сконфуженным. Я бы с радостью помучила его еще немного, но все-таки решила вмешаться.

– Это твой папа, Сьерра.

Я хотела аккуратно рассказать ей все, когда увидела Дамиана на кладбище, однако он сразу ушел. Теперь же, когда дочь застукала нас в постели, ждать дальше не имело смысла.

– Я не знала, что он вышел из тюрьмы, пока не увидела его на Дне мертвых. А он не знал, что ты – его дочь. Мне так жаль, Сьерра. Я хотела тебе все рассказать как положено – вместе с твоим папой. Прости, что ты узнала только сейчас.

Дамиан и Сьерра смотрели друг на друга по-новому. Он словно пытался прочитать ее мысли. Молчание затянулось; сердце гулко стучало у меня в груди. Я давно уже представляла себе эту встречу, и даже в фантазиях она не прошла идеально.

– Ты и правда bandido, – заявила Сьерра Дамиану.

– Конечно. – Он кивнул. – Поэтому я и сидел в тюрьме.

– Можно спросить? – Сьерра перевела взгляд на меня.

Я кивнула, не в силах выдавить ни слова. Она знала о Дамиане все, кроме того, почему его отправили за решетку. Он должен был рассказать сам. Сьерра заслуживала непредвзятого отношения к отцу, а он, в свою очередь, возможности объясниться. А может, я просто боялась затрагивать эту тему. Пусть и нечестно было держать дочь в неведении, и все же я готова была пойти на эту жертву. Сьерра уже не раз дралась с одноклассниками: они дразнили ее из-за того, что она не знала своего отца. Зато она с малых лет научилась давать отпор обидчикам и в случае чего могла всыпать им по первое число. Дочка росла сильной и своенравной – но все-таки она была лишь ребенком. Мое сердце сжалось, когда она предстала перед отцом: хрупкая, с короткими, едва начавшими отрастать волосами.

– За что тебя посадили в тюрьму? – спросила Сьерра.

Дамиан немного помолчал.

– За плохие дела, – ответил он, глядя на свои руки. – Я сделал больно твоей маме. Видишь? – Он погладил мой мизинец. – Это я виноват. Я сильно разозлился, потому что один человек навредил моей матери. Я решил: если поквитаюсь – почувствую себя лучше. Сперва сработало, но потом стало только хуже.

– А мама говорила, что это была случайность.

Она пристально смотрела на наши сцепленные пальцы. Дамиан так и не убрал руку, словно нуждался в моей поддержке.

– В каком-то смысле она права. Ведь я собирался поступить гораздо хуже.

Дамиан пытался говорить спокойно. Я почувствовала, как тяжело ему даются объяснения. А Сьерра и вовсе такого не ожидала. Здесь не было ни судей, ни адвокатов – лишь отец и дочь, которые хотели узнать друг друга по-настоящему. Когда судебные страсти улеглись, настала очередь действительно важных последствий. Дамиан отсидел свой срок, однако самое главное испытание он проходил сейчас.

– Я не всегда был хорошим человеком, Сьерра. Не знаю, смогу ли стать отцом, которым ты будешь гордиться, но я надеюсь, что ты дашь мне шанс. После знакомства с тобой я больше не хочу быть bandido, и, может, однажды я стану героем, которого вы с мамой заслуживаете.

Сьерра смотрела то на Дамиана, то на меня. Наконец она подошла ко мне и тоже потрогала мой покалеченный палец. На секунду мы трое соприкоснулись руками: большая, грубая ладонь Дамиана и наши со Сьеррой ладони поменьше. Что-то во мне надломилось, словно треснул лед, не выдержав слишком большого веса.

– Идем, – шепнула я дочке. – Тебе пора в кровать.

Сьерра остановилась в дверях и, оглянувшись, сказала Дамиану:

– Если она тебя поцеловала – значит, любит.

– Сьерра! – Я увела ее в детскую.

– Наверное, было больно? – спросила она, когда я легла с ней рядом.

Мне требовалась передышка, прежде чем вернуться к Дамиану.

– О чем ты, солнышко?

– Об этом. – Она сплела свой идеальный мизинчик с моим покалеченным и закинула на меня ногу.

Сьерра как спрут – во сне занимала все возможное пространство.

– Спой мне, – попросила она.

Я не знала, что за мысли бродили у нее в голове. Рада ли она видеть отца? Огорчилась ли, услышав его признание? О чем бы она ни думала, сну удалось взять верх. Дети обладают поразительной способностью смиряться и принимать все как должное. Я пела колыбельную МамаЛу, а ручки, обнимавшие меня, обмякли, дыхание сделалось спокойным и размеренным.

Я вдохнула запах дочкиных волос и закрыла глаза. Сьерра была моей тихой гаванью посреди бушующих волн, маленьким островком чистоты, избежавшим бури прошлого. Я не знала, что принесет нам появление Дамиана, была уверена лишь в одном: наша жизнь изменится. Семь лет я воспитывала дочку одна, и все, что я хотела, задержать мгновение как можно дольше: лежать рядом, чувствовать щекой ее щечку и чтобы ее ножка не давала мне встать и уйти.

Скрипнула половица. Я открыла глаза и замерла. В дверях стоял Дамиан. Он так пристально, тоскливо глядел на меня, что я забыла слова колыбельной. Похоть, которая владела им до этого, исчезла. Это новое чувство было сильнее, словно вся его судьба сосредоточилась в одной сцене: Сьерра спит в моих объятиях, а он – один, на пороге, как отрезанный ломоть.

У меня не нашлось слов, у него – тоже. Он попытался было что-то сказать, закашлялся, развернулся и вышел. Хлопнула дверь, ведущая на улицу.

Глава 33

Я подошла к открытым воротам усадьбы. Каса Палома сильно изменилась, однако у меня не было времени восхищаться красотами. Я зашагала прямиком к особняку. Входная дверь тоже оказалась не заперта.

Дамиана я нашла в кабинете. Он корпел над какими-то бумагами.

– Что все это значит?! – Я сунула ему под нос выписку со своего банковского счета.

– И тебя с добрым утром. – Он даже не взглянул на бумагу.

Странно было видеть его там, где раньше царствовал отец, который, правда просил не беспокоить его в кабинете. А вот Дамиана, похоже, нисколько не потревожило мое вторжение. Он дал мне еще немного повозмущаться, а затем ответил:

– Это для Сьерры.

Я чуть не пожалела, что отвлекла его от бумаг: он посмотрел на меня таким взглядом, будто всю ночь, не смыкая глаз, думал обо мне и о том, что едва не случилось между нами.

– И ты со мной не посоветовался? Даже данные карты не уточнил?

Само собой, ведь он знал обо мне все, включая номер счета. Увидев баланс, я не поверила своим глазам. Банковский служащий подтвердил: никакой ошибки нет, кто-то перевел мне кругленькую сумму. Узнав, как я живу, Дамиан почувствовал себя обязанным и решил искупить вину деньгами. Он знал, сколько я зарабатываю, сколько плачу работницам из Вальдемороса и как сложно мне было поначалу сводить концы с концами. Меня разозлила его уверенность в том, что я зарабатываю недостаточно. Конечно, мы со Сьеррой не купались в роскоши, но как он смел предположить, будто я не могу обеспечить ей достойную жизнь?

– Она – моя дочь, Скай. Дочь, которую ты скрывала. Мне нужно компенсировать все годы, что мы провели порознь. Так что жди ежемесячных переводов.

– Все это время я прекрасно заботилась о Сьерре сама. И если ты вздумал использовать ее, чтобы найти подход ко мне…

– Зачем? Я уже нашел к тебе подход.

Похоже, он намекал на то, как горячо я отвечала на его поцелуи.

– Прошлая ночь ничего не значит, – отрезала я.

– Она значит очень многое.

Мы упрямо смотрели друг на друга.

– Ладно, – вздохнула я, – можешь и дальше высылать свои деньги. Я все равно к ним не притронусь. Увидишь, потрачу ли я хоть пенни.

Дамиан встал из-за стола и подошел ко мне.

– Есть простое решение. Ты хочешь, чтобы я перестал переводить вам деньги. А мне нужны вы со Сьеррой. – Он сделал паузу. – Выходи за меня замуж, Скай.

– Замуж? – Я ожидала чего угодно, только не этого.

Обычно предложение делают в торжественной обстановке. Это должен быть возвышенный миг, от которого замирает сердце, а не сухие переговоры.

– Ты с ума сошел!

– Неужели? – Он притянул меня к себе. – Скажи, разве ты по мне не скучала? Не вспоминала ночами, как хорошо нам было вместе? Знаешь, чего я хочу прямо сейчас? Прижать тебя к этой стене и отыметь так жестко, чтобы забыть, где мое тело, а где твое. Мне до боли тебя не хватает, Скай, и я не успокоюсь, пока ты не станешь моей. Можем и дальше оттягивать неизбежное, а можем решить все прямо сейчас. В любом случае мы придем к одному: я тебя трахну.

– Так вот в чем дело? Ты просто хочешь секса? Тогда вперед, Дамиан. Сделаем это прямо здесь, на папином столе. Ты только об этом и мечтаешь, правда? Отодрать дочку Уоррена Седжвика на его собственном столе! Остальное ты уже отнял: его бизнес, его дом, его жизнь. Почему бы не заняться дочкой? Он уже умер, Дамиан, а ты еще пытаешься ему что-то доказать!

– Он тут ни при чем! – рявкнул Дамиан. – Ты и я – совсем другое! Не утрируй.

Он схватил меня за запястья, словно хотел, чтобы я выпустила из рук невидимую ношу.

– Серьезно? Ты так долго не мог отпустить МамаЛу, а я должна взять и забыть об отце?

– Я ее отпустил, – произнес он спокойно и отчетливо. – И тебя отпустил – домой к отцу. Я оставил тебя в том супермаркете, ты сама меня догнала. А потом весьма осознанно умолчала об этом в суде. Я знал, что тебя попытаются обработать и ты поддашься. Ты выбрала сторону, Скай, и уж точно не мою.

– Я тебя защищала!

– Да ты все время отводила взгляд!

– Потому что я была беременна! А ты мог прочесть меня, как открытую книгу.

Он перестал сжимать мои запястья и привлек к себе.

– Вот именно. И поэтому я знаю, что тебя по-прежнему ко мне влечет. Тебя выдает дыхание. И осанка. Все твое тело тянется ко мне, Скай. К чему споры?

– Невероятный секс еще не значит, что я хочу провести с тобой всю оставшуюся жизнь!

– А помнишь, ты говорила, что будешь всегда – всегда! – любить меня?

– Я и люблю. И всегда буду. Но этого недостаточно.

– Невероятный секс плюс любовь? По-моему, более чем достаточно. – Он прошептал мне эти слова на ушко, отчего по коже у меня пробежала сладкая дрожь. – А если еще вспомнить, что у нас общая дочь… Соглашайся, Скай. Скажи, что выйдешь за меня.

– Я тебе не доверяю, Дамиан. Вот в чем беда. Когда-то я не задумываясь пошла бы за тобой на край света. Я боролась за тебя. А ты ради чего боролся? Ради мести. Кары. Расправы. Даже в тюрьме ты не отрекся от своей цели! Ты не просто разрушил отцовскую компанию – ты лишил работы всех ее сотрудников. Они тоже люди – с детьми, мечтами, домами, взятыми в ипотеку. Кому-то оставалось несколько месяцев до пенсии. Кто-то зависел от медицинской страховки. Ты хоть раз о них подумал? Или спокойно спал по ночам? Тебя все время заботили лишь собственные нужды и проблемы. Проснись, Дамиан! Ты не один на белом свете. Я наконец-то наладила жизнь – и тут заявляешься ты и хочешь перевернуть все вверх дном только потому, что захотелось? Знаешь, что? Этому не бывать! Хочешь видеть Сьерру? Прекрасно. Мешать я не стану. Больше не пытайся рулить моей жизнью! У тебя нет на это права.

Дамиан молча смотрел на меня. Похоть в его глазах уступила место чему-то другому. Уважению? Он отступил и дал мне пройти.

Когда я выходила, он произнес:

– Это еще не конец, сама знаешь. Ответишь ты «да» или «нет» – все равно останешься моей.

⁂

Если что-то и выдавало начинающую швею, так это кривые стежки. Ручное шитье отличало изделия моего бренда от товаров массового производства, поэтому на мастер-классах я уделяла особое внимание швам. Мои занятия могли посещать все желающие, даже те, кто на меня не работал. Я надеялась, что ремесло пригодится этим женщинам, когда они выйдут на свободу. Даже отбывающие пожизненный срок любили мои мастер-классы. Это скрашивало им однообразный тюремный быт, и многие из них поступали ко мне в штат. За выручку они покупали себе небольшие привилегии, которые помогали им выносить тяготы заключения.

Некоторые женщины отличались грубым, гневливым нравом. Когда я начинала свое дело, меня одолевали сомнения, порой охватывала паника. Временами я готова была сдаться и улететь в Сан-Диего. Теперь же я отлично ладила с охраной, а заключенные относились ко мне с уважением.

Я рассказывала, как выполнять седельный шов, и вдруг осеклась на полуслове. В центре тюремного двора, озираясь по сторонам, стоял Дамиан. Он был единственной неподвижной фигурой посреди всеобщей суеты. Вокруг сновали местные, к нему, впрочем, не приближались, обходя его по дуге. Он широко распахнул глаза, но не замечал ничего вокруг. Я поняла: он впервые пришел в Вальдеморос с тех пор, как узнал о смерти МамаЛу. Возможно, ему сообщили об этом именно здесь. Возможно, здесь и умер прежний Эстебан?

Когда же, думала я, моя душа перестанет о нем болеть? Когда тело прекратит к нему тянуться, а сердце перестанет трепетать, если он поблизости? Почему мы влюбляемся в тех, от кого лучше держаться подальше? Почему попадаем в одну ловушку бессчетное число раз? Я уже хотела отвернуться, и тут Дамиан посмотрел мне в глаза. Он всегда мог обездвижить меня одним лишь взглядом. Сейчас он меня удивил: улыбнулся. Еще секунду назад он пребывал в прошлом, а теперь словно увидел луч света.

Черт!

От этих его редких улыбок у меня захватывало дух.

Я замялась, пытаясь вспомнить, о чем рассказывала ученицам. К моему ужасу, Дамиан подошел ближе. Он наблюдал, как я общаюсь с заключенными, пока мастер-класс не завершился.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, когда женщины разошлись.

– Просыпаюсь. Знакомлюсь с миром. – Он помог мне собрать обрезки сыромятной кожи для брелоков и кошельков. – Я подвезу тебя домой, – добавил он.

– Сама доеду. – Я взяла четыре объемистые сумки – по две в каждую руку – и направилась к выходу.

Дамиан не настаивал. Я пристроилась в очередь на остановке. Обычно я пропускала два-три битком набитых автобуса, прежде чем втиснуться в следующий, заполненный чуть меньше, но все равно опасно кренившийся на поворотах.

– Сегодня Сьерра заглянула ко мне после школы. – Дамиан встал рядом, ближе к шоссе, загородив меня от пыли, взметавшейся из-под колес.

– Хорошо. – Я не хотела, чтобы мое к нему недоверие повлияло на их отношения с дочерью. – Как у нее дела?

– Настрой боевой. Не жалеет, что пнула меня между ног при первой встрече. Мол, я заслужил – ведь мама теперь красит всего девять ногтей вместо десяти.

– Она пнула тебя по яйцам? – Я едва сдержала улыбку.

– Чуть не лишила личной жизни! Сегодня угрожала повторить. Сказала, будет еще больнее, если снова тебя обижу.

– Обычная беседа папы и дочки, ага?

– Она высказалась. Я принял к сведению. Потом накормил ее и отвез домой.

Я вспомнила последнее блюдо, которое Дамиан приготовил мне на острове: плантаны на горячих камнях. Тогда мы с ним были одни в целом мире под чернильно-синим небом.

– А вот и мой автобус.

Дамиан состроил недовольную гримасу. Наверняка он предпочел бы закинуть меня на плечо и затолкать в свою машину. Вместо этого он коротко кивнул и посадил меня в автобус. Он ехал следом до моей остановки, а потом развернулся и помчал к себе домой.

⁂

На следующий день Дамиан опять пришел в Вальдеморос. Он не подходил к палатке, в которой я работала, до самого вечера и снова встал со мной в очередь на остановке.

– Зачем ты за мной ходишь? – Я не понимала, что он затеял, и меня это нервировало.

– Я просто ловлю попутку.

Господи, он невыносим.

– Я посадил Сьерру за домашнюю работу. У нее завтра контрольная по математике.

Меня кольнула ревность. Эти двое, похоже, спелись. Они каждый день встречались после школы. Я же работала по тюремному расписанию, так что домой приходила поздно. Вначале Сьерру забирала из школы няня и сидела с ней до моего возвращения. Однако долго это не продлилось. Сьерра росла своенравной девочкой – упрямой и донельзя самостоятельной. Совсем как ее отец.

Когда приехал автобус, Дамиан свирепо зыркнул на какого-то юношу, и тот уступил мне место. Я втиснулась со своими сумками между матерью, заплетавшей косу дочке, и мужчиной с откормленным петухом в клетке. Сегодня мы сшили шесть сумочек из кожи модного бордового оттенка с бежевыми ручками. Мне предстояло оттиснуть на изделиях свой логотип. Я назвала фирму «Уоррен, Адриана и МамаЛу», сокращенно – «У.А.М.». Женщина справа от меня отложила гребешок, которым расчесывала девочке волосы, и с восхищением погладила кожу ручной выделки. Дамиан навис надо мной, держась за поручни. Автобус, подпрыгивая, вез нас по ухабистой дороге в Паса-дель-Мар. Большинство пассажиров вышли у главной площади. Когда витрины магазинов, ресторанчики и уличные художники остались позади, Дамиан сел напротив меня.

– Чего тебе? – буркнула я.

– Ничего, – ответил он. – Просто сижу и думаю, как многого ты добилась и как сильно я тебя люблю.

Он отвернулся к окну, не замечая, что его слова перевернули мой мир вверх тормашками. Взглянув на свои ноги, я вздохнула. Я превратилась в унылую, заурядную версию себя прежней. Я уже несколько лет не делала педикюр. Ходила в босоножках на низком каблуке – бракованной паре из первой партии, произведенной под моим руководством. Ремешки получились слишком широкими, однако подошва была гибкой и прочной, поэтому я оставила босоножки себе. Длинные, до талии, волосы я заплетала в небрежную косу. В своей этнической юбке и самом обычном коротком топе я совсем не походила на модницу, которую Дамиан когда-то похитил. Как бы я хотела увидеть себя его глазами. Впрочем, Дамиан смотрел на меня не глазами, а сердцем.

Когда он вышел со мной из автобуса, я ничего не сказала. Он взял сумки и отнес к моей двери.

– Может… зайдешь? – предложила я.

Я не хотела, чтобы он уходил, пусть внутренний голос и твердил: «Не впускай его, не впускай его, не впускай…»

– Я зайду, когда ты этого действительно захочешь, güerita.

Он ушел, прежде чем я успела ответить.

– Это был Бандидо? – спросила Сьерра, когда я открыла дверь.

– Да. И хватит его так называть.

– Бандидо, – повторила она, а потом добавила: – Папа. – Она задумчиво поглядела вдаль, затем снова склонилась над учебником. – Папа, – произнесла она тихо, пробуя слово на вкус.

Уже во второй раз за день я почувствовала, как мой мир перевернулся.

Не ошиблась ли я, отгородившись от Дамиана? Вдруг лишь мое упрямство мешало нам стать дружной, счастливой семьей? Я не знала. Дамиан сполна расплатился за грехи. Однако восемь лет назад любовь уже расколола меня на части. И если я снова позволю разбить мне сердце, то уже никогда не соберу.

Глава 34

В Каса Палома ужинали во дворе. Я не знала свою мать, именно она положила начало этой традиции. Мама всегда предпочитала есть на свежем воздухе. Я вспомнила, как мы с отцом в последний раз сидели в саду, под сенью цветущих деревьев, при мягком, мерцающем свете фонарей.

Странно было вернуться сюда в качестве гостьи, увидеть дом своего детства спустя столько лет. Когда я в прошлый раз заглядывала к Дамиану, я не успела полюбоваться красотой особняка: высокими потолками, под сенью которых когда-то звенел детский смех, кухней, где МамаЛу готовила нам флауты[57] с картошкой. Реставрация вдохнула в дом новую жизнь, однако его костяк остался прежним. Меня охватила ностальгия по временам, когда я девчонкой бродила по этим коридорам. Ни новая краска, ни полировка не лишили особняк его истинной атмосферы, которую я хранила в своем сердце.

– Дамиан? – Я заглянула в столовую.

Здесь теперь стоял новый стол – изящный, из темного дерева, буфет с резными дверцами, впрочем, остался на месте.

– Сьерра?

Со двора донесся ее звонкий смех. Они лежали у пруда – отец и дочь – и глядели на облака.

– Вон то похоже на кроличий хвостик, – сказал Дамиан.

– А где же сам кролик? – Сьерра прищурилась. – Ах вот он! Его засосал вон тот дементор[58]. Видишь, ухо торчит?

– Ты очень милая девочка, но твоя фантазия порой меня пугает…

– Мама! – Сьерра заметила меня первой. – Иди к нам!

Это был вечер субботы, моего выходного дня. Дамиан предложил посидеть с дочкой, чтобы я смогла составить план отгрузки на следующую неделю. Большая часть нашей продукции раньше отправлялась в американские бутики. После публикации в модном журнале мне стали поступать заказы со всего мира. Я улеглась рядом с дочерью и наконец-то вдохнула полной грудью. Дамиан предложил поужинать вместе в Каса Палома, и я согласилась, несмотря на усталость и неоконченные дела. Я взглянула на сочную листву над головой. Желтые цветочки еще не распустились, зато дул теплый ветер, а кожу щекотала свежая травка.

Наверное, я задремала. Когда я открыла глаза, Дамиан протягивал мне руку со словами:

– Ужин готов.

Его силуэт четко выделялся на фоне вечернего неба. Этот же силуэт я когда-то увидела из деревянного ящика, в котором Дамиан меня прятал на яхте. Я по-прежнему его боялась, только уже по-другому. Дамиан расшевеливал во мне надежно запертые чувства, и каждый раз, находясь с ним рядом, я ощущала, как они бьются в своих клетках, стремясь вырваться на волю.

Это только ради Сьерры, напомнила я себе, взяв Дамиана за руку.

Она заслуживает родителей, которые не ссорятся друг с другом.

Мы зашли в дом, и я оцепенела.

– Здравствуй, Скай, – кивнул мне Рафаэль.

Человек, который чуть меня не убил. Впрочем, то же я могла бы сказать и про Дамиана.

– Прости, что пришел без приглашения. Я хотел сделать Дамиану сюрприз. Не знал, что вы со Сьеррой тоже здесь.

– Я предложил Рафаэлю поужинать с нами, – пояснил Дамиан.

Он даже со мной не посоветовался. Его дом – его правила. Он собрал трех самых дорогих людей под одной крышей.

Просто смирись и будь вежлива.

Впрочем, вскоре я сменила гнев на милость. Я поняла, что Рафаэль никогда не испытывал неприязни ко мне лично. Он просто переживал за друга.

Во дворе Дамиан накрыл скромный стол: спагетти с моллюсками, говяжьим фаршем и кусочками cotija – рыхлого, крошащегося сыра, который обожала Сьерра. Я улыбнулась, когда она потребовала добавки. Мои же кулинарные навыки сильно не продвинулись. Дочка не жаловалась, но предпочитала, когда готовил Дамиан.

– Вообще-то я заехал, чтобы вручить вот это. – Рафаэль достал конверт из серебристой бумаги с тиснением.

– Черт возьми! – воскликнул Дамиан, прочитав текст на карточке. – Ты женишься!

Они хлопнули друг друга по спинам.

– Я вас всех приглашаю. – Рафаэль посмотрел на меня и Сьерру. – Церемония пройдет в церкви Архангела Михаила, а банкет – в кантине «У Камилы».

Тут у него зазвонил мобильник.

– Простите, я на минуточку.

Судя по улыбке, звонила его невеста.

– Когда ты нас познакомишь? – поинтересовался Дамиан, едва Рафаэль вернулся за стол.

– Она прилетает завтра. Мы остановимся в Паса-дель-Мар, я уже снял номер. Я приехал раньше, чтобы вас предупредить.

– Вот и тебя окольцевали.

– Ага. – Рафаэль поднял бокал. – За давних друзей!

– За давних друзей! – Мы чокнулись бокалами.

Дамиан посмотрел на меня. «Наши сердца – очень давние друзья», – прочитала я в его глазах.

Когда он отвел взгляд, я облегченно вздохнула. Сьерра уговорила Рафаэля поиграть в приставку, а мы с Дамианом остались, чтобы убрать со стола.

– Не знаю, стоит ли ей играть в эту стрелялку с Рафаэлем, – засомневался Дамиан.

– По-моему, у нее отлично получается.

– За нее-то я не беспокоюсь.

Рафаэль то и дело подскакивал, а Сьерра потешалась над его реакцией на звук выстрелов.

– Вот чертовка!

Дочка хихикнула.

Губы Дамиана дернулись, да и я едва не рассмеялась.

⁂

Когда Рафаэль ушел, мы обнаружили Сьерру в моей старой комнате. Дочка спала, свернувшись калачиком и обнимая подушку. Дамиан сел у изножья кровати.

– Никогда еще не видел, как она спит.

Это простое признание, сказанное скорее самому себе, глубоко меня тронуло. Дамиан пропустил множество подобных мгновений, а я принимала их как должное.

– Она похожа и на МамаЛу, и на Адриану, – заметил он.

От меня Сьерре ничего не досталось: ни светлых волос, ни серых глаз. Когда я вела ее за руку, прохожие принимали меня за няню. Утонченную внешность Сьерра унаследовала от моей матери, а напористость – от МамаЛу; глаза у нее были как у одной бабушки, улыбка – как у другой.

– Давай не будем ее тревожить, – сказала я. – Пусть ночует здесь.

Я не хотела лишать Дамиана простой радости понаблюдать за спящей дочкой.

– Как будто ничего не изменилось, – прошептал он так тихо, что я с трудом расслышала. – Здесь снова спит маленькая девочка, и я снова готов отдать ей свое сердце.

Хорошо, что он не сводил глаз с дочери. Находиться в моей старой комнате само по себе было волнительным, когда же он напомнил, как сильно любил меня еще в детстве – нет, это уже стало невыносимым.

Дамиан аккуратно снял с дочкиных ножек гольфы, стараясь ее не разбудить. Он ласково чмокнул ее в пяточку, а затем накрыл одеялом.

– Спасибо, – сказал он мне, – что позволила ей остаться.

Я кивнула, не в силах ничего вымолвить. Оставлять ее здесь было сущей мукой. Я не помнила ни единой ночи вдали от дочери.

– Может, и тебе остаться?

Дамиан словно прочитал мои мысли. Он слишком хорошо меня знал. Да только я боялась. С тем же успехом я могла бы забраться в клетку со львом.

– Ложитесь вместе. Сьерра ночует тут впервые. Вдруг испугается, проснувшись?

На меня навалилась усталость. Больше всего на свете я хотела забраться в кровать. И Дамиан прав: Сьерра не привыкла спать вдали от дома.

Не дождавшись ответа, он сказал:

– В ванной есть чистые полотенца и новая зубная щетка. Тебе нужно что-нибудь еще?

Да. Я хочу, чтобы все стало как прежде, чтобы мы снова были вместе и не расходились по разным комнатам.

– Спокойной ночи, Дамиан.

– Спокойной ночи, Скай. – Он закрыл за собой дверь.

Я упала пластом рядом с дочкой.

Комната больше не выглядела девчачьей. Розово-кремовые обои уступили место другим, с яркими цветными пятнами на светлом, нейтральном фоне. Одну из стен занимала меловая доска, испещренная партиями в крестики-нолики. Крестики Дамиана, нолики Сьерры. Встроенные книжные полки остались прежними, разве что Дамиан обновил на них краску. Мой взгляд задержался на бумажных лебедях, рядком выстроившихся на полке: забавная вереница корявых поделок Сьерры. Я удивилась, насколько они с Дамианом сблизились за столь короткое время. Комната выглядела так, будто оформлением руководила дочка. Во всем здесь чувствовался ее характер.

Я встала с кровати и собралась уже снять брюки, как вдруг увидела за окном Дамиана. Он шел по дорожке, ведущей к зданию, где раньше жила прислуга. Силуэт исчез за деревьями: немного погодя в одном из окошек флигеля зажегся свет. В комнате МамаЛу. Я пошла чистить зубы, гадая, что задумал Дамиан. Когда я вернулась, огонек все еще горел. Немного поразмыслив, я надела туфли. Мне захотелось увидеть комнату, где жила МамаЛу. Она отказывалась впускать меня туда – мол, не следует мне гулять у флигеля. И вот наконец представился случай туда зайти.

Дверь была открыта.

– Дамиан? – Я заглянула в комнату.

Его там не оказалось.

Передо мной предстала тесная комнатка, почти без мебели. С потолка свисала одинокая лампочка. На заправленной кровати грудой лежала одежда. Жестянка с надписью «Лаки Страйк» покоилась на полке видавшего виды комода. Дамиан бережно хранил коробочку – последнюю нить, что связывала его с матерью.

Теперь я поняла, почему МамаЛу не хотела показывать мне свое жилище. У меня в голове не укладывалось, что она вместе с сыном ютилась в крошечной каморке, когда множество комнат в особняке пустовали. В отличие от Дамиана, в детстве я не понимала, какая пропасть лежала между нашими семьями. Он же познал обратную сторону соседства с богачами на собственной шкуре. Поэтому ему не позволяли приходить ко мне на день рождения, поэтому он сидел в буфете, в то время как меня обучали на дому. На его месте я бы возненавидела жизнь в тени шикарного особняка, возненавидела богачей, их яства, сверкающие автомобили и вечеринки с громкой музыкой. Я бы не выдержала, если бы мама оставляла меня одну, чтобы сидеть с другим ребенком, а Дамиан относился к этому спокойно. Он полюбил меня. Не жалуясь, не завидуя, он принимал свою участь как должное – и продолжал принимать, пока у него не отобрали последние крохи.

Стоя в комнате, которую Дамиан делил с МамаЛу, я словно оказалась на его месте, почувствовала, каково это – когда тебя разлучают с матерью. Ее увели прямо посреди ночи. Видел ли он? Или было слишком темно? В какой момент он утратил веру в людей – ту, с которой рождается каждый ребенок? Смахнув слезы, я повернулась к двери – и тут вошел Дамиан, вытирая лицо полотенцем.

Увидев меня, он застыл.

– Что-то случилось?

Я помотала головой. МамаЛу была права: лучше бы я сюда не заходила.

– Скай.

Его голос чуть не лишил меня воли. Дамиан выглядел твердым как скала, но под этой маской таились глубокие чувства. Он не знал полумер. Когда ненавидел, то ненавидел всеми фибрами души, а когда любил… Господи, когда он любил, он произносил мое имя вот так – тихо и нежно, словно шептало его сердце.

– Что ты тут делаешь? – спросила я.

– Сплю.

– Спишь… здесь?

Я огляделась. Теперь стало понятно, почему на кровати лежала одежда и почему он вошел в одних трусах. Я чувствовала тепло его кожи – словно в комнате растопили маленькую печку.

– А почему ты…

Я и сама поняла, почему Дамиан променял шикарную спальню в особняке на каморку во флигеле. Он считал, что не заслуживает роскоши. Он думал, что недостаточно хорош. Да, он купил и отреставрировал усадьбу, а ночевать приходил сюда – в комнату, где когда-то чувствовал себя любимым, где его не пожирала вина. Каса Палома предназначалась мне. Дамиан хотел восстановить все, что, как ему казалось, у меня отнял.

Ответишь ты «да» или «нет» – все равно останешься моей.

В глазах у меня защипало. Я молча уставилась себе под ноги; слова комом теснились в горле.

Я протянула Дамиану руку.

– Пойдем домой.

Два слова все-таки вырвались. Я не могла их больше удерживать. Любовь к Дамиану не сулила мне ничего хорошего, но не любить его значило умереть.

Я не стала дожидаться ответа – просто взяла его за руку и, выключив свет, повела в особняк.

– Стой, – попросил он у дверей. – Я не…

– Я люблю тебя, Дамиан. И всегда любила только тебя. Это твой дом. Твой, мой и нашей дочки.

– Но ты же говорила…

– Я много чего наговорила. И тебе, и себе самой. Но всякий раз вспоминала твои слова: «Любовь не умирает». Так и есть, Дамиан. Я никогда не переставала любить тебя – с тех самых пор, как мы были детьми. Мое сердце всегда приводило меня к тебе.

Какое-то время Дамиан молча смотрел на меня. Он получил то, о чем мечтал, однако столкнулся с нежданной преградой. Ему предстояла финальная битва – с самим собой. Заслужил ли он любовь и прощение? Он должен был решить сам.

Он прижался своим лбом к моему и закрыл глаза.

– Я так устал, güerita. Устал притворяться, что могу жить без тебя, хотя одному мне невыносимо. Скажи, что все закончилось. Что это навсегда – ты, я и Сьерра.

Поцеловав его, я прошептала то, что он хотел услышать, и его тело расслабилось, словно тяжкий груз наконец-то свалился с плеч.

– Я хочу запомнить этот миг, – сказал он, крепко меня обнимая. – Если даже я сегодня умру – я умру, вспоминая, как держал весь мир в своих руках.

Мы поднялись в большую спальню. Дамиан захлопнул дверь, и я занервничала. Я никогда не могла предугадать его действий. Он как маэстро играл на моем теле – порой это был дикий, животный ритм, порой – филигранно исполненная рапсодия.

– Раздевайся и ложись, – велел он.

Я послушалась, волнуясь и дрожа от предвкушения. Я ни с кем не спала восемь лет, а мое тело изменилось после родов. Я сняла бюстгальтер, а топ оставила.

Кровать скрипнула, когда Дамиан лег рядом. Обняв меня за плечи, он прижал меня к груди. Я почувствовала щекой его теплую гладкую кожу. Боже, как мне не хватало его запаха, его прикосновений, мерного стука его сердца.

– Спи. – Он поцеловал меня в лоб и бережно погладил мои волосы, словно они были сделаны из чистого золота.

Должно быть, удивление отразилось у меня на лице. Я-то готовилась к бурной ночи!

– Погоди, – улыбнулся Дамиан. – Дай насладиться моментом.

В прошлый раз, когда Сьерра нас застукала, мы были словно бешеные быки, которых выпустили из загона, а сейчас, несмотря на очевидное возбуждение, я заметила кое-что еще. Дамиан выглядел спокойным и довольным. Впервые никто за нами не охотился, не пытался разлучить. Мы снова были вместе и наконец-то могли жить в свое удовольствие. Дамиан хотел насладиться именно этим ощущением, которое на время затмило страсть.

Я думала о том, как чувство единения стирает все границы: ты закидываешь на любимого ногу или сплетаешь с ним пальцы – настолько естественно, что ты даже не замечаешь. Возможно, Бог – это и есть такие волшебные, необъяснимые мгновения, помноженные на вечность?

– Тебе было сложно рожать Сьерру? – Дамиан все еще гладил мои волосы.

– Сложно, – честно призналась я, – скорее морально, чем физически.

Мы немного полежали молча, думая, что преодолели бы все испытания снова – ради сокровища, спящего в соседней комнате.

– Ты назвала ее, как горы в колыбельной МамаЛу?

– Ага, – улыбнулась я. – Знаешь ее второе имя?

Дамиан помотал головой.

– Мариана.

– В честь МамаЛу и Адрианы. – Дамиан лег на спину, касаясь меня бедром. – У Сьерры ножки совсем как у тебя.

– С чего ты взял?

– Я заметил, когда укрывал ее одеялом. Большой пальчик словно обиделся на остальные и отодвинулся подальше.

– И вовсе у меня не так!

– Неужели? – Дамиан откинул одеяло и наклонился над моей ступней. – Видишь? – Он дернул меня за большой палец. – Между ним и следующим даже мой нос поместится. – Похоже, он решил это продемонстрировать.

Мне стало щекотно, и я рассмеялась. И тут я поняла кое-что особенное: вернулся Эстебан.

– Что с тобой? – Дамиан снова растянулся рядом.

– Ничего. – Я откинула волосы ему со лба и поцеловала в нос. – Я люблю тебя.

– И я тебя люблю, güerita. – Он сжал мою ладонь. – А теперь я поцелую тебя так, чтобы мурашки добежали даже до твоего пальца-социофоба.

И он выполнил угрозу. Скользнув языком по моим губам, одной рукой он обнял меня за шею, а другой притянул так близко, что между нашими телами пробежал сладостный разряд. Я выгнула спину. Он закинул мою ногу себе на бедро и прижался еще крепче. Когда он начал двигаться, у меня вырвался хриплый стон. Он сжимал мои ягодицы – то сильнее, то слабее.

– Столько времени прошло, Скай… Я так долго не выдержу, – произнес он глухо, уткнувшись в мою шею.

– Я тоже. – Мне так хотелось ощутить его внутри, что я не могла больше думать ни о чем другом.

– Погоди. – Он отодвинулся, когда я потянулась к резинке его трусов. – Хочу попробовать тебя на вкус. Ты даже не представляешь, как долго я об этом мечтал.

Я думала, его поцелуи постепенно спустятся ниже, однако он повернулся, не выпуская меня из объятий, так что я оказалась сверху.

– Оседлай мое лицо, Скай. Вот так. Да.

Мое смущение улетучилось, стоило Дамиану сдвинуть мои трусики. Его язык скользнул между половых губ, добравшись до клитора. Мои бедра напряглись. Его губы обхватили мой маленький бугорок. Дамиан посасывал его, вызывая короткие, сладкие волны наслаждения, а когда ощущения становились слишком яркими – начинал работать языком.

– Дамиан… – Я была уже близка, очень близка.

Я зарылась пальцами ему в волосы.

– Дай на тебя посмотреть.

Он потянул мои трусики вниз, и я их сбросила.

– Ты такая мокрая. – Он проник в меня пальцем.

Я выгнулась, запрокинув голову, когда он начал поглаживать мой клитор.

– Сядь мне на лицо, Скай. Хочу, чтобы ты вся текла. Хочу, чтобы ты кончила.

– Нет, – прошептала я, задыхаясь. – Давай вместе.

Я скользнула рукой под резинку его трусов. Его член горячо отозвался на мое прикосновение. Дамиан хотел продолжения.

– Зря, – прорычал он, бросая меня спиной на кровать. – Ведь я теперь вынужден сделать вот это. – Он вошел в меня резким, сильным толчком.

Мое тело поначалу воспротивилось, но я была так возбуждена, что боль уступила место горячему, лихорадочному наслаждению.

– У тебя больше никого не было.

Он знал. Знал, черт возьми! Он начал двигаться быстрее, вовлекая меня в свой ритм.

– Я так скучал по этому. Скучал по тебе.

Его глубокое, прерывистое дыхание обжигало.

Я почувствовала, как маленькие искры разбегаются по телу от основания моего позвоночника, нарастая, еще и еще, а затем пришла ослепительная вспышка и яркие, сильные волны наслаждения. Я вцепилась в Дамиана, чувствуя его напряжение. Наши тела слились в едином порыве. Я еще крепче прижалась к нему, и он, содрогнувшись, кончил.

Мы медленно приходили в себя. Вначале выровнялся пульс, затем – дыхание.

– Не хочу тебя отпускать, – пробормотал Дамиан.

– Тогда не отпускай. – Я сжала его бедрами. – И кстати, мой ответ – «да».

– А какой вопрос?

– Ты спрашивал, выйду ли я за тебя. Я говорю «да».

– Тогда у тебя был выбор. А сейчас тебе уже не отвертеться.

– Угу, как тут отвертишься, если твой член все еще во мне?

– Привыкай. Дальше – больше. В следующий раз, может, и кофточку с тебя сниму.

Я засмеялась.

– Что такое? – спросила я притихшего Дамиана.

Он знал наизусть каждую черточку моего лица, а сейчас смотрел на меня, как на прекрасную незнакомку. Он отвел мои волосы в сторону, обнажив шею.

– Просто хочу убедиться, что это не сон. – Он нежно меня поцеловал. – Как думаешь, счастья бывает слишком много? Мне кажется, сейчас его так много, что вселенная обязательно вмешается и восстановит баланс.

– Вселенная уже вмешалась, Дамиан. Чтобы исправить все ошибки, а не наделать новых.

Он вдохнул полной грудью и медленно выдохнул. Когда мироздание постоянно мстит тебе и лишает опоры, сложно принять его дары без опаски.

Дамиан крепко сжимал меня в объятиях, словно самую ценную вещь на свете. Каждую клеточку моего тела переполняла радость, как будто я была всем мороженым мира, всеми на свете ракушками и новыми лабутенами.

У меня больше нет щелочки между зубами, МамаЛу, – однако его любовь все равно нашла дорогу к моему сердцу. Потому что жила там всегда.

Я прижалась к Дамиану и улыбнулась, счастливая, как никогда прежде.

– Куда это ты собралась? – поинтересовался он, когда я вдруг свесила ноги с кровати.

– Пойду проведаю Сьерру. – Я натянула трусики.

– Возвращайся скорее, а то я уже соскучился.

Улыбнувшись, я вышла из комнаты. В коридоре было темно, впрочем, я знала дом как свои пять пальцев. В детской горел ночник. Простыни сбились; Сьерра лежала, свесив руку с кровати. Я укрыла дочку и отодвинула ее от края. Она даже не шевельнулась. Я уже собиралась уходить, как вдруг заметила на тумбочке странный предмет. Я взяла его и нахмурилась.

Раньше его тут не было. Да и зачем Дамиану бросать использованный шприц? Особенно когда в комнате ребенок…

– Не двигайся! – Из тени вырос силуэт, и мне в висок уперлось что-то холодное.

Дуло. Я знала, потому что однажды Дамиан приставил мне револьвер к затылку. И, как тогда, я ощутила тошнотворную слабость, только на сей раз – еще сильнее.

– Зови его сюда. – Незнакомец толкнул меня к двери.

– Кого?

– Хватит юлить, Скай. Зови Эстебана, или Дамиана, или как там его сейчас.

Я узнала голос.

– Виктор!

Я повернулась, чтобы убедиться. Он с размаху ударил меня рукоятью по щеке.

– Делай, что говорю, или я убью девчонку!

– Дамиан! – позвала я дрожащим голосом.

Господи. Шприц на тумбочке. Что этот гад сделал с нашей дочкой?

– Громче! – рявкнул Виктор.

Я крикнула снова.

Дамиан вышел из спальни, на ходу натягивая футболку.

– В чем дело, Скай?

Его голос был таким мягким и расслабленным, что я до крови прикусила губу.

Как думаешь, счастья бывает слишком много?

Виктор толкнул меня обратно в детскую и снова приставил к моему виску револьвер. Дамиан на мгновение замер в дверях, и вдруг будто щелкнул переключатель: возможно, дали о себе знать тренировки в Каборасе, а может, врожденный дар держать эмоции под контролем. Так или иначе, Дамиан мгновенно оценил расклад и остался убийственно спокоен.

– Забирай все, что хочешь, Виктор. Только не трогай Скай и Сьерру.

– Сначала верни мне руку, говнюк! Ну как, сможешь? Восстановишь разорванные нервы? Ты хоть знаешь, каково это – быть калекой в моем бизнесе? Я все потерял! Я…

– Хватит сопли жевать, Виктор. Я понял. Ты потерял рабочую руку. Теперь не можешь стрелять, открывать пиво, дрочить. Виноват-то кто? Тебя ранили на работе, которую ты выбрал сам. Чего тебе надо от нас?

Виктор опешил. Он думал, Дамиан испугается и сразу пойдет на уступки.

– Я хочу, чтобы ты за все ответил! – проговорил Виктор. – Не зря же я ждал восемь лет. Я, правда, не думал застать тут такую идиллию. Уже и семьей обзавелся – ай, молодец! У сынка-ублюдка теперь ублюдочная дочь.

– Если ты хоть пальцем ее тронешь… – Дамиан сжал кулаки.

– Не бойся, она цела и невредима. Я просто вколол ей успокоительного. Не хватало мне нянчиться с орущими детьми.

– Ты накачал мою дочь наркотиками? – У Дамиана на лбу запульсировала жилка.

Таким я его раньше не видела.

– А ты накачал наркотой дочурку Уоррена, – осклабился Виктор. – Побудь теперь в его шкуре. – Он притянул меня ближе.

– Ты пришел за мной, не за ними.

– А ты преследовал Уоррена, что не помешало тебе похитить Скай. Ей не впервой страдать в чужих разборках.

Виктор давил на больное.

– Мы с тобой похожи, – сказал он Дамиану. – По духу мы наемные бойцы и всегда ими останемся. Ты ведь не думал и правда начать новую жизнь? Твоя идея использовать Скай, чтобы добраться до Уоррена, была блестящей. Но теперь, мне кажется, ты втемяшил себе в голову, что влюблен? Я открою тебе глаза. Такие, как она, никогда не полюбят мужчину вроде нас с тобой. Я вот любил твою мать, а она меня отвергла. Сказала, тебе нужен другой пример для подражания. И я возненавидел вас обоих. Уоррен передал мне деньги, чтобы обеспечить ей достойную жизнь в Вальдеморосе, а я оставил ее гнить в нищете. И тебя следовало тогда прикончить. Ты отхватил от меня кусок, однако последнее слово – за мной!

– Не нужно проливать кровь, – сказал Дамиан. – Бери все, что хочешь. Я обеспечу тебя до конца твоих дней. Ты ни в чем не будешь нуждаться.

Внутри у меня все похолодело. Нечто похожее я говорила Дамиану на яхте, пытаясь купить себе свободу. В тот раз мои уговоры не сработали. Его жажда мести вызвала эффект домино, который аукнулся прямо сейчас.

– Думаешь, я в это ввязался из-за денег? – усмехнулся Виктор. – Уоррен отстегнул мне огромную сумму. Это было частью контракта. А еще я получаю приличное пособие по инвалидности. Я здесь не ради денег, а ради…

– …Мести. – Дамиан выплюнул слово, будто оно сочилось ядом. – Я знаю о мести многое, уж поверь. Она ничего тебе не даст, Виктор. Ничего. Одумайся и…

– Заткнись! – оборвал его Виктор. – С кого мне начать? С нее? – Он прицелился в меня. – Или с твоей девчонки?

Я содрогнулась, когда он навел револьвер на Сьерру. Дамиан не мог помешать – боялся, что пострадаем мы с дочкой.

– Убей меня. – Опустившись на колени, Дамиан поднял руки. – Прямо здесь и сейчас. Нашпигуй меня свинцом под завязку. А они тебе не нужны.

Меня охватил ужас. Дамиан не хитрил. Он собирался пожертвовать жизнью ради меня и Сьерры. Более того – он хотел это сделать. В происходящем он винил себя. Если бы он держался подальше, мы с дочкой не оказались бы сейчас в этой комнате.

Может, однажды я стану героем, которого вы с мамой заслуживаете.

– Свидетели мне ни к чему, Дамиан, – заявил Виктор. – Так что вы все сегодня умрете. Выбирай, кто будет первым, или я выберу сам.

Мое сердце застучало, в голове заметались мысли о неизбежном.

– Что ты делаешь, Скай? – голос Дамиана вернул меня к реальности.

Я сражаюсь и не отступаю.

Я с размаху всадила шприц, который все еще сжимала в руке, прямо Виктору в бедро. Тот взвыл от боли и ослабил хватку. В тот же миг Дамиан рванул вперед и сбил его с ног. Виктор выдернул шприц и поднялся. Револьвер по-прежнему был у него. Дамиан загородил меня.

– Не надо, – шепнула я, догадавшись, что он задумал.

Он меня не послушал и бросился всем телом на врага. Раздался выстрел. Дамиан врезался Виктору в руку, сбив прицел, и пуля угодила в потолок. Мужчины выкатились из комнаты и боролись уже у лестницы, спускавшейся в фойе. В коридоре было темно, но я различала два дерущихся силуэта. Тот, что повыше, по-прежнему сжимал оружие, но из-за парализованной руки двигался не так проворно. Револьвер выскользнул у него из пальцев и упал на ступеньки. Дамиан пнул Виктора ногой в живот. С размаху. Дважды. Виктор скорчился на полу, тяжело дыша. И вдруг вскочил, выхватив еще один револьвер.

– Я всегда ношу запасной, – усмехнулся он и тут же поморщился от боли. – Все, наигрались! На колени, вы оба.

Виктор стоял на лестничной площадке, глядя в комнату.

– Сперва она, затем – ты, затем – девчонка, – скомандовал он Дамиану.

Он хорошо все продумал. Знал, что Дамиан не станет рисковать, пока я нахожусь под прицелом. А разделавшись со мной, планировал точно так же использовать Сьерру.

Мы с Дамианом опустились на колени, взявшись за руки. Не помню, как я заплакала, – просто ощутила, что по щекам текут слезы. Все начиналось в этом доме – и здесь же наши жизни оборвутся. Все три в одну ночь.

– Пожалуйста, не трогай Сьерру! – взмолилась я. – Она всего лишь ребенок.

– Ей повезло. Она умрет во сне, – ухмыльнулся Виктор.

Дамиан так крепко сжал мою руку, что едва не захрустели пальцы. Он всеми силами себя сдерживал, чтобы не вцепиться Виктору в горло. Напав на него, он рисковал потерять меня, а промедление грозило гибелью Сьерры.

– На счет «пять», Дамиан, – шепнула я.

Его зрачки расширились.

Раз…

Мы сделаем это вместе. Что бы ни случилось, нужно действовать, нужно защитить Сьерру.

Два…

Виктор прицелился мне в голову.

Три…

Я люблю тебя, Эстебандидо. Только тебя. И буду любить всегда.

Четыре…

Я люблю тебя, güerita. Не бойся. Любовь не умирает.

Прежде чем мы шевельнулись, грянул выстрел. Я зажмурилась, ожидая боли, которая должна была последовать за грохотом.

Боль не пришла.

Нет!!!

Он застрелил Дамиана.

Я ощутила настоящую агонию – как будто пуля попала в меня. Я все еще сжимала его руку – такую теплую и живую. На секунду забыла, как сделать вдох. Какая-то часть меня хотела лечь и умереть.

Стреляй. Убей меня прямо сейчас.

Однако другая, моя материнская часть, не хотела сдаваться.

Сьерра.

Я подумала о ее беспомощном маленьком тельце. Каждый вечер я укладывала дочку спать, укрывала одеялом. Лишь сегодня я этого не сделала – и теперь уже никогда не услышу ее легкого дыхания, не увижу, как, проснувшись, она прыгает у меня на постели.

– Вставай, мама! Вставай! Вставай!

Я потеряла Дамиана, а теперь умру, зная, что следующей будет моя дочь. Можно ли вынести столько боли и все еще оставаться живой?

Господи, спаси мою душу. И присмотри за Сьеррой.

Я оцепенела. Отчаяние разъедало меня изнутри. Я сжала руку Дамиана, готовясь умереть.

Дамиан сжал мою руку в ответ.

Я распахнула глаза.

Дамиан все еще стоял на коленях рядом со мной, живой и невредимый. Впереди, шатаясь, маячил Виктор: глаза пустые, воротник забрызган кровью. Он продержался так немного, а потом рухнул навзничь. На лестнице застыл Рафаэль, сжимая револьвер, который Виктор выронил в схватке.

– Я забыл у вас телефон, – произнес он.

– Ты уложил подонка одним выстрелом! – восхитился Дамиан.

– Моих отца и мать убили у меня на глазах. Я не собирался ждать, пока застрелят вас двоих.

Дамиан крепко меня обнял. Наши тела были настолько напряжены, что не сразу смогли расслабиться.

– Ты чертовски вовремя решил к нам заглянуть, дружище! – сказал Дамиан Рафаэлю.

– Свадьба без шафера – дерьмо собачье, – ответил тот.

Мы с Дамианом хотели улыбнуться и не смогли. Тело Виктора бесформенной грудой лежало на ступеньках в кровавой луже. Дамиан помог мне подняться; колени у меня дрожали.

– Я думала, Виктор тебя застрелил, – всхлипнула я, зарывшись носом в его рубашку.

– Я словно увидел в нем самого себя. Каким я был раньше. – Дамиан прижал меня к груди так крепко, что я едва не задохнулась. – Ты спасла меня от такой судьбы.

Мы прильнули друг к другу, наслаждаясь чудесным даром – существовать.

– Мы совсем забыли о Сьерре! – воскликнула я.

– Вызови полицию, – попросил Дамиан Рафаэля. – И «Скорую». Хочу убедиться, что с дочкой все в порядке. Виктор вколол ей снотворное.

– Уже звоню. А ты пока побудь со своими девочками.

– Конечно. И еще, Рафаэль. Сам-то ты как?

– В порядке. – Рафаэль отбросил револьвер в сторону. – Я так рад, что успел вовремя.

– Я теперь твой должник. По гроб жизни.

– Ты дважды меня спасал, Дамиан. Я всего лишь вернул должок. Два на два. Теперь счет равный.

– Сегодня ты спас три жизни. Считать разучился, великий Матемаг?

Рафаэль попытался улыбнуться, однако его еще колотило, как и всех нас.

– Передай Сьерре, что я требую реванша.

– Удачи, Рэмбо! Боюсь, она снова тебя уделает.

Глава 35

Дамиан и Сьерра бросали жареный арахис друг другу в рот.

Хрум. Хрум-хрум.

Хрум. Хрум-хрум.

– Прекратите, ради бога! Я с вами с ума сойду! Мы так никогда не закончим уборку. – Я смела в совок орешки, рассыпанные по полу.

Мы приехали к Дамиану на остров, чтобы подготовить домик к приезду Рафаэля и его невесты. Они собирались провести здесь медовый месяц.

– Не нужно ничего делать. – Дамиан забрал у меня веник и прислонил его к стене. – Я вызову людей, которые мигом тут все отдраят.

– Он нас спас, Дамиан. Это меньшее, чем я могу его отблагодарить.

– Какая разница, уберешь ты тут сама или кто-то другой? Результат один.

– А в прошлый наш приезд ты заставлял меня работать по дому.

– Тогда я считал тебя избалованной принцессой.

– А теперь? – Я обняла его за шею.

– Теперь я хочу, чтобы ты посвятила себя другим задачам. – Он сдвинул бретельку с моего плеча и поцеловал маленький шрамик.

Я легонько оттолкнула Дамиана, напомнив, что мы не одни. Сьерра глядела на нас во все глаза, будто смотрела любимый фильм.

– Сьерра…

– Знаю, знаю, – перебила она. – «Иди почитай книжку». Вы хоть представляете, сколько книг я прочитала за эту неделю? – Она состроила недовольную рожицу. – Вы же все время целуетесь!

Когда дочка вышла, я уловила ухмылку на ее лице.

– В этой спальне троим тесновато. – Дамиан опять уткнулся носом в мою шею. – Не соорудить ли тут пристройку? Или, может, второй этаж?

– А может, ты просто поспишь в хижине? – Я провела ногтями по его спине.

– Продолжишь в том же духе – утащу тебя в джунгли прямо сейчас. – Его большая ладонь легла мне на талию.

– Попозже. – Я выпуталась из его объятий. – Подождем, когда Сьерра заснет.

– Она никогда не спит, – проворчал Дамиан.

– Заснет, если устанет.

– Точно! – Улыбнувшись, он схватил меня за руку. – Тогда поиграем с ней в догонялки!

⁂

Дамиан вышел ко мне из волн; его мокрая кожа блестела на солнце. Жаль, нас разделял лишь короткий отрезок пляжа. Я могла бы вечно смотреть на эту бронзовую кожу, на мокрые, растрепавшиеся волосы, на ступни, покрытые налипшим песком. Дамиан лег рядом со мной на полотенце и потянулся ко мне с поцелуем: соленые капли на горячих губах.

– Не ребенок, а вечный двигатель, – пожаловался он.

Я прильнула к его груди, наблюдая, как Сьерра резвится в воде.

– Ничего не вижу, – сказала я немного погодя.

– Я не нарочно, – отозвался Дамиан.

Его эрекция перекрыла мне обзор.

Рассмеявшись, я протянула ему тюбик солнцезащитного крема.

– Еще минут двадцать – и она устанет.

– Ложись на живот. – Дамиан уселся сверху и начал смазывать мне спину кремом. – У меня есть для тебя свадебный подарок. Извини, что не вышло сюрприза, но я хотел бы услышать твое мнение. Я купил участок. Раньше там стоял старый склад.

– Тот, что ты взорвал? Где погиб Эль Чарро и его люди?

– Он самый. Я хочу построить там нечто хорошее, достойное.

– Что же?

– Ты не хотела бы развить дело, которым занимаешься в Вальдеморосе? Мы построим фабрику, где будут трудиться твои работницы, когда выйдут из тюрьмы. Они помогут тебе с заказами, а ты сосредоточишься на преподавании. Ты по-прежнему сможешь проводить мастер-классы в Вальдеморосе, но не обязательно только там. А еще тебе ничто не помешает выйти на международный рынок, ведь у меня есть налаженная транспортная сеть. Часть дохода ты сможешь отдавать в благотворительный фонд, который вы с Ником основали, а остальное – тратить на свое усмотрение. На достойные зарплаты для сотрудниц, женские приюты, больницы, учебные программы… – Дамиан перестал втирать крем в мою спину и замер. – Скай?

– Как бы я хотела, чтобы у МамаЛу было столько возможностей, – сказала я, вытирая слезы. – И у тебя в детстве тоже.

– Не плачь, Скай. – Дамиан перевернулся на спину. – Иногда все рассыпается на кусочки, чтобы потом сложилось что-то новое, лучше прежнего.

Я кивнула и погладила его по щеке. Дамиан и сам был отличным примером.

– Давай, – кивнула я. – Создадим что-то стоящее, чтобы Сьерра нами гордилась.

Дочка прискакала к нам, брызжа соленой водой и энтузиазмом.

– Глядите! – она раскрыла ладонь. – Годится?

Я научила ее выбирать ракушки. Она увидела ожерелье, которое смастерил мне Дамиан, и захотела себе такое же.

– Эта прекрасно подойдет. – Я открыла корзинку для пикника и положила новую ракушку к остальным. – Как только соберешь достаточно, папа сделает тебе ожерелье.

Дамиан и Сьерра обменялись многозначительными взглядами.

– Что вы задумали? – поинтересовалась я.

– Есть хочется! – воскликнула Сьерра. – Достанем севиче?

Дамиан припас нам еду в трех отдельных контейнерах.

– Этот – мне. Этот – папе. А этот – тебе, мам. – Сьерра снова загадочно посмотрела на Дамиана.

Он подмигнул, и дочка улыбнулась.

– Одна устрица, и все? – возмутилась я, заглянув в контейнер. – Что происходит?

– Открой ее! – Сьерра так запрыгала, что Дамиану пришлось ее утихомирить.

Я открыла раковину шоколадно-кремового цвета. В центре, слегка утопленное в песок лежало кольцо с тремя сверкающими александритами.

– Тебе нравится? Нравится? – Сьерра приплясывала рядом.

– Оно невероятное. – Я улыбнулась Дамиану.

Кулон моей матери покоился на дне океана, однако теперь у меня появилось кое-что взамен.

– Спасибо! – Я поцеловала Дамиана, и он притянул меня к себе, зарывшись пальцами в мои волосы.

– Сьерра…

– Я не взяла с собой книжку!

– Ты говорила, двадцать минут, – проворчал Дамиан мне на ухо.

– Подождем еще двадцать, – пожала плечами я. – Эй, куда это ты собрался?

– Пойду поплаваю, – ответил он. – Где-нибудь на краю света, в Ледовитом океане.

Я наблюдала, как он рассекает волны ловкими, отточенными взмахами рук.

Мы с дочкой доели обед и растянулись на солнышке. Блонди, Брюс Ли и Грязный Гарри взирали на нас со своего валуна. Я была рада, что дочке удалось с ними познакомиться: кто знает, как долог век зеленой игуаны? Дамиан поручил Сьерре придумать острову название, и она все утро провела в размышлениях, о чем-то совещаясь с новыми друзьями-рептилиями. Решение они еще не вынесли.

Когда вернулся Дамиан, Сьерра уже спала. Он подвинул пляжный зонтик, чтобы дочка оказалась в тени, и на цыпочках подошел ко мне. При виде его влажной кожи у меня побежали мурашки – и совсем не от холода.

– Надень его, – шепнул мне Дамиан.

Я подняла бровь.

– Обычно ты просишь меня что-нибудь снять.

– Мне нравится ход твоих мыслей, но вообще-то я о кольце. – Лукаво улыбнувшись, Дамиан надел мне его на палец. – Хотел поглядеть, как оно на тебе смотрится.

Я вытянула руку – вдаль, к бесконечному синему горизонту. На наших лицах заиграли радужные блики. Мы видели не просто кольцо. Мы видели открытое окно и бумажных зверей, мальчика, сжимавшего пятнадцать песо, и девочку, строчившую письма с ароматом клубничных духов. Мы видели историю двух людей, совершившую полный виток и сверкавшую золотом на моем пальце.

«Кто мы?» – спросил однажды Дамиан на этом самом пляже.

И сейчас, сидя рядом с ним и мирно спавшей Сьеррой в нашем райском уголке, я наконец-то нашла ответ.

Мы – песок и скалы, небо и океан, мы – брошенные якоря и паруса на ветру. Мы – дорога к непознанному, которая петляет всякий раз, когда мы о чем-то мечтаем или сожалеем, падаем и поднимаемся вновь. Мы – солнца, которые по-прежнему сияют, несмотря на пятна. Мы всегда будем к чему-то стремиться, чего-то желать, и вопросов всегда будет больше, чем ответов, – но останутся моменты вроде этого, полные неги и волшебства, когда, краешком глаза увидев чудо, мы просто сидим, затаив дыхание.

Эпилог

На небо взошел молодой месяц – изящная дуга из чистого серебра. Немногочисленные гости, которые пришли на наш скромный праздник – Ник, Рафаэль, их жены, несколько моих сотрудниц и парочка коллег Дамиана, – уже разъехались по домам. Каса Палома мерцала огнями. Мы с Дамианом и дочкой сидели у пруда.

– Что еще за Моник? – проворчала я, заметив открытку с темно-лиловым отпечатком помады.

– Дай-ка сюда. – Муж отложил тарелку с тортом.

Торт со свежей клубникой и розовой глазурью нечасто встретишь на свадьбах. Такой же отец купил на мой девятый день рождения, Дамиану тогда не досталось ни кусочка. Сегодня он так смеялся, когда торт водрузили на стол. На верхушке красовался огромный сахарный зуб – наш семейный прикол, намекавший на драку Дамиана с Гидеоном Сент-Джоном.

Дамиан пробежал глазами открытку и ухмыльнулся:

– Если бы не Моник, моя жизнь в тюрьме была бы совсем унылой.

Сложив руки на груди, я ждала дальнейших объяснений.

– Не хмурься. Невестам это не идет, – улыбнулся Дамиан.

– А ты не вздыхай о бывших. Женихи так не делают.

– К слову о супружеском долге…

– Размечтался! – оттолкнула его я.

Меня совсем не задела открытка с поцелуем – просто понравилось играть в ревнивую женушку. Рафаэль так и не убедил Дамиана надеть смокинг, хотя накрахмаленная белая рубашка и сшитый на заказ пиджак смотрелись не менее эффектно.

– Думаю, Моник будет не против с тобой познакомиться. Но учти: я тебя предупреждал. – Дамиан отложил открытку и обнял меня за талию. – У меня кое-что есть для тебя и Сьерры.

Он достал из кармана жестянку из-под сигарет «Лаки Страйк» и снял крышку.

– МамаЛу с радостью отдала бы их тебе. – Он протянул мне ее сережки.

Я внимательно их рассмотрела: каждая представляла собой двух голубков, соединившихся клювиками в кольцо. С колец свисали бусины бирюзы. Я вспомнила, как холодные голубые камушки касались моих щек, когда МамаЛу целовала меня перед сном.

– Не плачь. – Дамиан крепко меня обнял.

Он знал, что день у меня выдался непростым. Мне не хватало отца, чтобы он проводил меня к алтарю, не хватало трех его поцелуев. Сегодня его заменила Сьерра. Она сама выбрала платье – лягушачье-зеленое, – дополнив его парой кроссовок. Единственным свадебным украшением, которое она одобрила, стал цветочный ободок, сочетавшийся с оранжевыми шнурками. После того как Виктор вколол ей снотворное, дочка очнулась с головной болью и без малейшего понятия, какой трагедии мы чудом избежали. Подумав о том, как близки мы были к смерти, я обняла Дамиана крепче.

– Как считаешь, Сьерре пойдет? – спросил он, вынимая из коробочки материнскую заколку.

Она была выполнена в форме веера из сплава альпака[59] и морских раковин – красивая, но не приторно-девчачья.

Сьерра внимательно ее рассмотрела, а затем передала мне. Она повернулась спиной, пригладив волосы, тем самым выражая молчаливое согласие. Я отделила две прядки по бокам ее головы и скрепила их заколкой.

– А это что такое? – Сьерра развернула газетную заметку.

«НЯНЯ ОБВИНЯЕТСЯ В КРАЖЕ СЕМЕЙНОЙ РЕЛИКВИИ».

– Клочок бумаги, который вызвал множество бед, – вздохнул Дамиан.

– Смотрите! – я поймала подхваченный ветром желтый цветок.

В лунном свете он казался кремовым, как мое платье. Дамиан украсил им мою прическу.

– Я уже говорил, какая ты сегодня красивая?

Я хотела сшить платье сама, но Дамиан нашел лабутены, которые я забыла на острове, и, как только я их надела, в моей голове сложился свадебный образ. Фабрика уже приносила доход, так что я решила побаловать себя изящным платьем без бретелек от Веры Вонг.

– Глядите! У меня получилось! – восторженно воскликнула Сьерра.

По воде скользил аккуратно сложенный бумажный лебедь.

– Красивый. – Дамиан присел рядом с дочкой. – Погоди… Из чего ты его сделала?

– Из газеты, которая лежала в коробочке.

Дамиан мигом вытащил лебедя из воды.

– Ты что? – удивилась Сьерра.

Он так долго не расставался с этой заметкой, что инстинктивно бросился ее спасать. Держа фигурку на ладони, он взглянул на меня, и мы оба вспомнили историю, которую рассказывала МамаЛу – о волшебном лебеде, который прятался в нашем саду, о лебеде, увидеть которого сродни благословению.

Затаив дыхание, я наблюдала, как Дамиан опускает фигурку обратно в воду.

Необязательно держать ценность в руках, чтобы ею владеть. Иногда волшебство случается, лишь когда ты с ней расстаешься.

Вот и Дамиан наконец расстался с тем, что двигало им долгие годы: с гневом и обидами, с ужасами Кабораса, с виной и стыдом за свои поступки. Сьерра сложила из них лебедя и отпустила на волю. Мы молча смотрели, как птичка уплывает вдаль, к затененному берегу пруда. У Дамиана осталась лишь пустая коробочка с надписью «Лаки Страйк».

– А с ней что будешь делать? – спросила я.

– А что обычно делают со старой жестянкой? – Насыпав внутрь гальки, он швырнул ее в пруд.

Коробочка с бульканьем пошла ко дну.

– Кто первым добежит до дома – тот победил! – крикнула Сьерра.

– Эй, так не честно! – Я сбросила туфли и подхватила шлейф.

– На счет «пять»! – скомандовал Дамиан.

Раз, два, три, четыре, пять!

Сноски

1

Лабутены – туфли от дизайнера Кристиана Лубутена; главная отличительная черта – ярко-красная подошва (здесь и далее – прим. перев.).

2

Марк Джейкобс, Джимми Чу, Том Форд, Майкл Корс – дизайнеры одежды, обуви и аксессуаров.

3

Скай (Skye) созвучно англ. sky – «небо».

4

Милая, дорогая (исп.).

5

Обычно эту фразу переводят как ласковое прозвище («солнышко», «ангелочек»). В то же время слово «cielito» образовано от «cielo» – «небо», а значит, у фразы может быть и второе, буквальное прочтение – «маленький кусочек неба».

6

«Bling H_2O» – производитель дорогостоящей бутилированной воды. Бутылки изготавливают из матового стекла и украшают кристаллами от «Сваровски».

7

Роб Зомби – американский рок-музыкант, играющий в стилях индастриал-метал, грув-метал и альтернативный метал. Вдохновение для творчества он находит в ужасах и научной фантастике, отсюда мрачный и брутальный сценический имидж.

8

Жемчуг конк извлекается из раковины брюхоногого моллюска Strombus gigas, обитающего в тропической зоне Западной Атлантики. Шансы обнаружить жемчужину ничтожно малы – одна на 10 000 раковин. Жемчужины розового цвета имеют на поверхности уникальный рисунок, похожий на язычки пламени.

9

Пиньята – полая фигура из папье-маше, обычно в форме животного, которую наполняют сладостями и игрушками. Дети должны с закрытыми глазами разбить пиньяту палкой. Эта забава распространена в Мексике.

10

«Ажан Провокатер» (Agent Provocateur) – сеть магазинов элитного женского белья.

11

«Drops of Jupiter» («Слезы Юпитера» (англ.) – песня американской рок-группы «Train», выпущенная в 2001 г.

12

Милый, дорогой (исп.).

13

Тостады (исп.) – обжаренные кукурузные лепешки с разнообразными начинками.

14

Орчата – безалкогольный прохладительный напиток, в Мексике обычно изготавливается из риса с добавлением корицы и миндаля, иногда – ванили.

15

Босс (исп.).

16

Мой малыш (исп.).

17

Понял? (исп.)

18

Дядя (исп.).

19

Дружище (исп.).

20

Мать (исп.).

21

Сукин сын! (исп.)

22

Ублюдок (исп.).

23

Гринго (исп.) – иностранец, англоговорящий выходец из другой страны.

24

Кантина (в Мексике) – небольшой и обычно недорогой ресторанчик, где интерьеры оформлены в национальном стиле. В кантинах часто выступают музыканты, а посетители могут играть в азартные игры.

25

«Тень» (исп.).

26

Да (исп.).

27

«Слоновье ухо» (исп.).

28

Энчилада – традиционнoe блюдо мексиканской кухни. Тонкая кукурузная лепешка, в которую заворачивают начинку – чаще всего куриное мясо или овощи.

29

«Клюв петуха» (исп.) – соус из размельченных помидоров, лука и чили.

30

Сокр. от telenovelas – букв. «телевизионные романы» (исп.) – телесериалы, снятые в странах Латинской Америки.

31

Чуррос – сладкая обжаренная выпечка из заварного теста.

32

Эмпанада – пирожок с разнообразными начинками (в испаноязычных странах).

33

Прекрасная и любимая Мексика (исп.).

34

Парень (исп.).

35

Едем! (исп.)

36

Твоя мать (исп.).

37

Приятель (исп.).

38

Наркокорридо – поджанр мексиканских песен-баллад. Тексты наркокорридо романтизируют криминальный образ жизни наркоторговцев.

39

Командир (исп.) – в данном случае заведующий тренировочным лагерем.

40

«Внезапный удар» – боевик 1983 года, снятый Клинтом Иствудом. Он же исполнил главную роль – детектива по прозвищу Грязный Гарри.

41

Пожалуйста (исп.).

42

Мексиканский подсолнух, или титония – садовое растение с небольшими оранжевыми цветами, напоминающими миниатюрные подсолнухи.

43

Яйца (исп.).

44

Сердце (исп.).

45

Отсоси! (исп.)

46

В мексиканских кинотеатрах принято устраивать перерыв в середине сеанса. Во время антракта на экране крутят рекламу, а зрители выходят в буфет, чтобы прикупить попкорна и сладостей.

47

Мишн-Бэй – искусственный залив на территории г. Сан-Диего.

48

Севиче – блюдо перуанского происхождения из мелко нарезанной сырой рыбы, которую маринуют в соке лайма, а затем добавляют красный лук, перец или другие ингредиенты, в зависимости от региона.

49

Тамаринд, или индийский финик, – тропическое растение со съедобными бобами, которые используются в приготовлении различных блюд и кондитерских изделий.

50

Мариачи – ансамбль, исполняющий мексиканскую народную музыку.

51

Горгонарии – подкласс восьмилучевых кораллов.

52

Макиладора (исп. maquiladora – «такса за помол муки») – американское промышленное предприятие сборочно-конвейерного типа, расположенное, как правило, в Мексике, в непосредственной близости от границы.

53

День мертвых (исп.).

54

День ангелов (исп.).

55

Пиво (исп.).

56

Целозия гребенчатая – растение семейства амарантовые.

57

Флауты (флаутас) (исп. flauta – флейта) – небольшие трубочки из кукурузной или пшеничной тортильи с разнообразными начинками.

58

Дементоры – волшебные существа из книг Джоан Роулинг о Гарри Поттере, бесплотные духи в черных плащах с капюшонами, которые могут высосать из человека душу.

59

Альпака – сплав, состоящий из меди, никеля, цинка и олова; внешне похож на серебро с налетом патины.

Content

Лейла Аттар
Бумажный лебедь

Часть I Скай

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Часть II Эстебан

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть III Скай

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Часть IV Дамиан

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть V Скай

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Эпилог

Сноски