Лиза Сандерс

У каждого пациента своя история

Посвящается Джеку

Перевод оригинального издания:

Lisa Sanders

EVERY PATIENT TELLS A STORY: MEDICAL MYSTERIES AND THE ART OF DIAGNOSIS

Перевод публикуется с согласия Harmony Books, входящего в Random House, подразделение Penguin Random House LLC, и литературного агентства «Синопсис».

Перевод с английского Ирины Голыбиной

© Lisa Sanders, 2009

© Перевод на русский язык, оформление. ООО «Издательство АСТ», 2020

От автора

Истории, которые я рассказываю, произошли на самом деле. Из соображений конфиденциальности я изменила имена пациентов, поделившихся со мной своими воспоминаниями. В некоторых случаях была изменена и определенная личная информация. Врачи, упоминаемые в книге, подробно описывают процесс постановки самых непростых диагнозов, включая свои ошибки и заблуждения. Их заслуга, конечно, не в совершении ошибок, а в желании их обсудить и не допускать в дальнейшем. Никого нельзя судить за честность, поэтому имена этих храбрых докторов я изменила тоже.

Введение

Кошмар любого больного

Барбара Лессинг смотрела в окно на заснеженное поле за госпиталем. Вечернее небо заволакивали тучи. Наверняка скоро снова пойдет снег. Она оглянулась на исхудавшую фигурку на кровати. Ее дочь, Кристел, которой всего-то 20 лет и которая за всю жизнь ни разу не болела, сейчас – по непонятной причине – умирала. Она провела в Университетском медицинском центре скорой помощи в Нассау два дня; ее осмотрел добрый десяток врачей, ей сделали уйму обследований, но до сих пор никто так и не знал, что ее убивает.

Все началось с приема у стоматолога. Месяц назад Кристел удалили зубы мудрости. Но хоть от зубов она и избавилась, боль, сопровождавшая их прорезывание, сохранялась. Каждый вечер девушка звонила матери и жаловалась. «Сходи еще раз к стоматологу», – уговаривала та. И Кристел пошла.

Врач назначил ей недельный курс антибиотиков, потом еще один. Боль прекратилась, но самой Кристел стало хуже. Она все время чувствовала себя усталой. Все тело ломило. Было такое ощущение, что она заболевает. Потом началась диарея, с кровью. И жар. «Почему ты раньше не обратилась к врачу?» – про себя повторяла и повторяла мать.

Барбаре позвонили из отделения скорой помощи накануне ночью. Сказали, что ее дочь больна. Смертельно. На машине она доехала до Сиракуз, села на ближайший рейс до Нью-Йорка и примчалась в ведущий научный медицинский центр на Лонг-Айленде. В отделении интенсивной терапии доктор Дэниел Вэгонер, ординатор второго года обучения, проводил ее к дочери. Кристел спала; ее кудрявые темные волосы разметались по подушке. Она выглядела страшно худой. Но, что пугало сильнее всего, она была желтой. Ярко-желтой.

Вэгонер чувствовал, как сильно колотится у него сердце, когда смотрел на эту пожелтевшую тень девушки, неподвижно лежавшую на кровати. Ее неестественного цвета кожа была влажной и блестела. Температура поднялась почти до 40. Пульс был частый, но едва прощупывался, и дышала она очень часто, хотя ей через нос подавали кислород. Большую часть времени больная спала, а когда просыпалась, с трудом понимала, где находится и как сюда попала.

Для врача нет зрелища страшнее, чем пациент, умирающий у него на глазах. Конечно, в интенсивной терапии смерть – не редкость. Порой она приносит желанное облегчение пациенту или его семье. Даже врач может смириться с ней, если продлить пациенту жизнь уже невозможно. Но только не для молодой девушки, которая две недели назад была совершенно здорова. Врачи сделали все, что могли, но до сих пор не были уверены – и вполне обоснованно, – что не упустили какого-то важного фактора, от которого зависела ее жизнь или смерть. Она не должна была умереть, однако и ординатор, и все врачи, лечившие ее, понимали, что это вот-вот произойдет.

В карте Кристел скапливались результаты самых разных анализов, доказывавших, насколько тяжело она больна. Вэгонер изучал их десятки раз. Практически все показатели выходили за пределы нормы. Количество лейкоцитов зашкаливало, что указывало на инфекцию. А эритроцитов, наоборот, было мало – у нее осталось не больше половины от нормального объема крови. В отделении скорой помощи девушке сделали переливание, потом, в реанимации, еще одно, но количество эритроцитов не увеличивалось. У нее не работали почки. И не свертывалась кровь. Желтую кожу усыпали следы кровоизлияний, моча была ярко-красного цвета.

Иногда, если приложить все усилия для поддержания жизни пациента – обеспечить циркуляцию крови, снабжение легких кислородом и достаточный уровень давления, – организм может справиться даже с очень тяжелой болезнью. Такие чудеса стали возможны благодаря техническому прогрессу. Но в этом случае они не помогали. Реанимационная команда переливала Кристел донорскую кровь пакет за пакетом; они делали все, чтобы вернуть свертываемость; ей вводили лекарства, повышающие кровяное давление, и растворы, чтобы помочь почкам. Она принимала антибиотики широкого спектра. Но ничего не помогало. Ей требовался диагноз. И срочно.

Эта книга посвящена процессу постановки диагноза – не только Кристел, но диагноза вообще. Очень часто эта важная часть лечебного процесса остается за кадром, а ведь она – самая сложная и важная в медицине. Хотя медицина стала неотъемлемой частью современной жизни, этот процесс обычно скрыт от сторонних глаз, и его часто трактуют превратно, а то и с недоверием. В книгах и фильмах загадочные симптомы и волшебное исцеление разделяют какая-то пара строк или несколько секунд. Врачи в сериалах – этакая новейшая версия доктора Маккоя (Звездный путь») с его загадочным диагностическим устройством (трикодером), который все видит и все распознает. Но в реальной жизни процесс постановки диагноза – это куда более сложная и захватывающая история, которую может рассказать только врач.

И рассказывает. Как Шерлок Холмс, Ник Чарльз (герой фильма «Тонкий человек») или Гил Гриссом («Расследование места преступления»), которые обожают излагать истинную картину преступления жертвам или коллегам, врачи находят удовольствие в том, чтобы пересказать от начала до конца всю историю постановки сложного диагноза, когда странные симптомы и неожиданные открытия, загадочное развитие болезни и едва не упущенные зацепки в конце концов складываются в цельную картину, и диагноз становится ясен. Вы станете свидетелями этого процесса, побываете на передней линии современной медицины, где решаются – или остаются без ответа – врачебные загадки.

Всего лишь сто лет назад журналист и острый на язык критик Амброз Бирс в своем «Словаре Сатаны» определил слово «диагноз» как «врачебный прогноз болезни, зависящий от полноты пульса и кошелька пациента». И так было на протяжении большей части человеческой истории. До самого недавнего времени постановка диагноза считалась скорее искусством, нежели наукой.

Однако со времен Амброза Бирса с его ядовитым пером наша способность распознавать причины симптомов и стоящую за ними патологию многократно возросла. Писавший тогда же, когда и Бирс, сэр Уильям Ослер, которого часто называют отцом американской медицины, выпустил справочник по всем известным заболеваниям – «Принципы и практика медицины», содержащий тысячу сто страниц. В наше время столько же, если не больше, можно написать по каждому крошечному подразделу медицины.

Тысячелетия назад, когда медицина только зарождалась, диагноз (определение болезни пациента) и прогноз (представление о ее вероятном течении и исходе) были самыми эффективными инструментами, с которыми врач подходил к постели больного. Он мало что мог сделать, чтобы подтвердить диагноз или изменить течение болезни. Из-за такой беспомощности последствия неверно поставленного диагноза были минимальны. Подлинная причина заболевания зачастую оказывалась погребенной в могиле вместе с пациентом.

В дальнейшем медицина обзавелась техниками, оказавшими значительное влияние на процессы диагностики и лечения болезней. Отправной точкой стал изобретенный в девятнадцатом веке физический осмотр. Косвенные свидетельства, полученные путем прощупывания, выслушивания и осмотра поверхности тела, могли подсказать, какая болезнь кроется внутри. Позднее рентген, появившийся в начале XX века, дал врачам возможность видеть то, что раньше они могли только представлять. Этот первый взгляд под кожу, на внутренние структуры живого организма, стал предшественником компьютерной томографии, возникшей в 1970-х, и магнитно-резонансной томографии – в 1990-х. Анализы крови теперь показывают куда больше и стали гораздо точнее, так что с их помощью врач может поставить практически любой диагноз из всего медицинского алфавита, от анемии до ящура.

Улучшение диагностики улучшает и лечение. Столетиями врачи могли разве что посочувствовать пациенту в его болезни. Но с развитием рандомизированных контролируемых исследований и других инструментов статистики стало возможно отличать эффективные методы лечения от тех, которые мало чем помогали собственным восстановительным способностям организма. В XXI век медицина вступила вооруженной мощнейшей фармакопеей и эффективными техниками лечения самого широкого спектра заболеваний.

Большинство исследований прошлых двух десятилетий были посвящены тому, какие методы следует использовать и как именно. Какое лекарство, в какой дозе и как долго? Какую процедуру? В чем ее преимущества? Все эти вопросы задавались уже давно, но сейчас на них можно отвечать с куда большей уверенностью. Руководства по лечению многих болезней публикуются и широко используются на практике. Несмотря на озабоченность и даже возмущение такими «кулинарными книгами врача», эти руководства, основанные на активно накапливаемых документальных данных, спасают людям жизни. Благодаря развитию доказательной медицины пациенты получают самое эффективное лечение.

Однако эффективность лечения зависит от точности диагноза. В нашем распоряжении широкий спектр инструментов – новых и старых, с помощью которых мы можем вовремя ставить правильный диагноз. По мере того как стандартизируется лечение, фокус смещается в сторону более сложного и комплексного процесса диагностики.

Зачастую диагноз выясняется очень просто. Жалобы пациента и осмотр указывают на возможных подозреваемых, а современное диагностическое оборудование выявляет виновного. Если к врачу обращается пожилой человек с жалобами на жар и кашель, ему делают рентген и, скорее всего, выявляют пневмонию. Если пациенту около пятидесяти и у него боль в груди, отдающаяся в левую руку и левую сторону челюсти, ему назначают ЭКГ и анализ крови, чтобы подтвердить вероятность инфаркта. У молодой женщины, принимающей противозачаточные таблетки, с жалобами на одышку и отеки ног компьютерная томография почти наверняка покажет легочную эмболию. Это плоть и кровь медицины – случаи, в которых причина и следствие тесно связаны между собой, так что врач может практически тут же объяснить пациенту и его родным, что случилось, как и иногда даже почему.

Но порой нам попадаются пациенты с весьма запутанной историей болезни, симптомы которой не столь показательны. Физический осмотр ничего не обнаруживает, анализы делают картину только более запутанной. Болезнь развивается непредсказуемо, у всех подозреваемых оказывается алиби, а диагноз от нас бежит. В таком случае врачу приходится распроститься со своим кажущимся всеведением и приступить к детективной работе. В подобных ситуациях медицина вновь превращается для него в искусство, а сам он не только в доктора, но и в сыщика, которому предстоит распутать множество переплетающихся нитей, понять, какие вопросы следует задать, распознать крошечные подсказки и решить, какие анализы позволят наконец поставить правильный диагноз.

Врачи, лечившие Кристел Лессинг, не были уверены в том, что им удастся разгадать загадку вовремя, чтобы спасти ее жизнь. Диагностических данных у них накопилось предостаточно. Но отклонений в них было столько, что не удавалось отделить признаки основного заболевания от его последствий. Врачи скорой помощи сосредоточились на неконтролируемом кровотечении. Почему у девушки не свертывается кровь? Может, это диссеминированное внутрисосудистое свертывание (ДВС) – загадочное расстройство, порой сопровождающее тяжелые инфекции? При этом заболевании фибриновые нити, образующие тромб, формируются внутри сосудов и хаотично рассекают эритроциты, циркулирующие по артериям, отчего кислород из них высвобождается, а разорванные фрагменты клеток попадают в кровоток. Однако тщательное исследование крови Кристел не показало наличия в ней таких фрагментов мембран. Диагноз ДВС не подтвердился.

А почему пожелтела кожа? У пациентов молодого возраста основной причиной такой желтизны является гепатит. Но врачи в отделении неотложной помощи не выявили у нее вирусов, вызывающих это заболевание. Кроме того, анализы, которые должны были определить, как функционирует ее печень, оказались практически нормальными. Следовательно, сделали вывод врачи, дело не в печени.

Когда Кристел перевели в интенсивную терапию, медики сосредоточились на диарее с кровью. Она пропила два курса сильных антибиотиков от челюстного воспаления, после чего у нее начались диарея и жар. Это укладывалось в картину инфекции, которая в последнее время стала встречаться чаще – ее провоцирует бактерия под названием Clostridium difficile, клостридия. Прием антибиотиков создает в кишечнике благоприятные условия для ее развития, в результате чего может возникнуть диарея и тяжелое, иногда смертельное системное заболевание.

Команда интенсивной терапии провела исследование на токсины, вырабатываемые клостридиями, но ничего не обнаружила. Однако известно, что анализ может показывать ложноотрицательные результаты в 10 % случаев. Стандартная практика – повторить анализ трижды, если существуют серьезные подозрения на данную инфекцию. Врачи начали вводить Кристел антибиотики от клостридий, не дожидаясь повторных исследований – предыдущий прием антибиотиков и кровавая диарея делали этот диагноз весьма вероятным.

Но доктор Вэгонер, наблюдавший пациентку, не был удовлетворен. Слишком много симптомов не укладывалось в этот паззл. Да, антибиотики и диарея указывали на бактериальную инфекцию, но не более того.

В пятницу вечером – через 48 часов после госпитализации Кристел – Вэгонер сделал то, что часто делают врачи, столкнувшись с запутанным случаем: обратился к более опытному специалисту. Несмотря на все современные технологии, зачастую доктора полагаются более всего на самые старомодные инструменты: телефон, уважаемого коллегу, наставника или друга.

Доктор Том Мэнис был одним из самых уважаемых врачей в госпитале. Как нефролога, его вызвали из-за почечной недостаточности у Кристел. Но, приглашая его к своей пациентке, Вэгонер рассчитывал, что Мэнис поможет выяснить, что же все-таки с ней произошло.

Мэнис, пролистав ее карту, также сильно встревожился. Вэгонер был прав – диагноз совсем не подходил. Как правило, колитом, вызываемым клостридиями, болеют очень пожилые и ослабленные пациенты. Кристел же была молодой и здоровой. Но, самое главное, клостридии не могли спровоцировать пожелтение кожи и анемию, которая не проходила, несмотря на несколько переливаний крови. Мэнис поступил точно так же, как ординатор Вэгонер: «Я обзвонил всех толковых врачей, которых знал». Он рассказал им загадочную историю Кристел Лессинг, – то есть использовал те же безотказные инструменты: телефон и друга. Одним из его друзей был доктор Стивен Валерстайн, глава лечебной части госпиталя.

Вечером того же дня Валерстайн пришел осмотреть пациентку. Он не стал читать ее карту. Так он поступал во всех сложных случаях. Ему не хотелось, чтобы на его мнение повлияли выводы тех, кто лечил ее до него. Слишком часто бывает, что в подобных обстоятельствах нечто важное упускается из виду или толкуется неверно. Даже если его коллеги собрали все данные, они, тем не менее могли не разглядеть картину в целом.

Вместо этого он пошел прямо к пациентке.

Валерстайн представился девушке и ее матери. Пододвинул к кровати стул и сел. Выслушать всю историю очень важно, а для этого требуется время. «Можете рассказать мне, что произошло, с самого начала?» – попросил он пациентку. Как заправский сыщик из детективного романа, он просил жертву еще раз описать случившееся. «Я уже столько раз рассказывала», – запротестовала Кристел. Голос ее был слаб, речь путалась. Он что, не может просто прочитать ее карту? «Нет», – ответил врач мягко, но настойчиво. Ему необходимо услышать все от нее, чтобы сделать выводы самому. Девушка начала заново пересказывать свою историю. Мать вступала в разговор, если та не могла чего-то вспомнить или путалась.

После того как они вдвоем рассказали все, что случилось, Валерстайн задал матери еще несколько вопросов о дочке. Кристел недавно окончила колледж, как рассказала она. Работала няней, чтобы спокойно разобраться, чем бы ей хотелось дальше заниматься в жизни. Она не курила, не пила, не принимала наркотики. И никогда не болела. Вообще никогда. Мать то и дело смахивала с лица слезы, пока рассказывала о Кристел этому симпатичному доктору. Он сочувственно кивал. У него тоже была дочь.

Потом Валерстайн снова развернулся к кровати. Желтая кожа девушки была теперь сухой и горячей. Пересохшие губы растрескались. Живот оказался расслабленным и мягким, но он нащупал твердый край печени, обычно спрятанный под ребрами, – у Кристел он выступал на несколько сантиметров. Она застонала, когда он нажал на этот увеличенный орган.

Только тогда Валерстайн заглянул наконец в ее карту. Пробежал глазами по записям и погрузился в цифры – результаты анализов, которые брали у нее в последние два дня в отделении интенсивной терапии.

Валерстайн был специалистом по внутренним болезням и славился широкими познаниями в медицине и большим клиническим опытом. Если он не мог сразу ответить на какой-то вопрос, то знал, к кому обратиться. А этой девушке определенно требовался ответ – иначе она могла умереть. Тщательно осмотрев пациентку и изучив ее карту, Валерстайн взял паузу, чтобы попытаться отыскать первопричину, погребенную под данными бесчисленных анализов и обследований.

Врачи интенсивной терапии лечили ее от кровавой диареи, но ни к чему не пришли. Собственно, кровь в стуле девушка заметила дома – после госпитализации диарея у нее практически прекратилась. Валерстайн не мог считать ее главным симптомом. Вместо этого он сосредоточился на другом отклонении, привлекшем внимание врача в отделении неотложной помощи, – нарушении свертываемости крови.

Печень производит большинство белков, заставляющих кровь свертываться. А что, если она перестала это делать? Что, если ее печень вообще не работает? Это объясняло бы кровотечение и желтизну кожи. Но обычно печеночная недостаточность сопровождается повышением уровня энзимов, которые высвобождаются в кровь при разрушении клеток печени, а у нее с момента госпитализации этот показатель был в норме. Вот почему врачи решили, что печень у девушки не затронута.

Но что, если печень Кристел пострадала еще до того, как она попала в больницу? Если эти маркеры печеночной недостаточности (известные как трансаминазы) не повысились, потому что все клетки печени были уже разрушены? Никто в отделении неотложной помощи или интенсивной терапии об этом не подумал. Но, как теперь понимал Валерстайн, такой вариант был вполне возможен. И соответствовал общей картине.

Он обратил внимание и на анемию, выявленную при госпитализации. Несмотря на многочисленные переливания, крови у Кристел по-прежнему было не больше половины от нормального объема. Кровотечения продолжались – об этом свидетельствовала и ярко-красная моча, – но не в прежнем количестве. Ясно было, что эритроциты в ее организме погибают. Где-то в карте должен был быть анализ, который это подтверждал, но, как убедился Валерстайн, врачи не стали на нем сосредоточиваться.

Информацию, которую человек не понимает сразу, он просто откладывает в сторону – особенно если поток ее велик. Валерстайн хорошо это знал. А после того как информацию отложили в сторону, ее обычно забывают. Так происходит постоянно. Но также Валерстайн знал, что в сложных случаях именно то, что осталось в стороне, может таить в себе отгадку.

Итак, у Кристел печеночная недостаточность и разрушение красных кровяных телец. Что-то в памяти Валерстайна зашевелилось при этих словах. Он почувствовал, что разрозненные детали постепенно встают на место, приходят в движение, словно части старинного механизма. И внезапно он понял, что с ней такое.

Врач поспешил в библиотеку, чтобы проверить свою догадку. Да! Он оказался прав. Данное сочетание – отказ печени и разрушение эритроцитов – было нетипичным проявлением редкого наследственного заболевания: болезни Вильсона.

При болезни Вильсона печень не справляется с регулированием уровня меди, важного минерального элемента в организме. В отсутствие необходимых химических инструментов для ее переработки медь накапливается в печени и других органах, постепенно их разрушая. Обычно этот процесс тянется десятилетиями, но иногда, по причинам, до сих пор не вполне понятным (хотя выявлена их связь с приемом антибиотиков, как в случае Кристел), медь из печени прорывается в кровоток, одновременно разрушая сам орган. Получается, что в крови оказалась вся медь, копившаяся в организме долгие годы. Начинается сущий кошмар: медь, несясь по сосудам, разрушает эритроциты. Почки работают на пределе, очищая кровь от фрагментов клеток, и сами сильно повреждаются. Высокий уровень меди оказывает влияние практически на все органы и системы организма. Болезнь в данной форме прогрессирует крайне быстро и обычно приводит к смерти, если пациент не получит единственно возможное лечение – новую печень взамен разрушенной медью, ту, которая сможет справиться с избытком этого минерала. Если у девушки действительно болезнь Вильсона, ей немедленно нужна трансплантация.

Но сначала Валерстайну требовалось подтверждение диагноза. Была пятница, поздний вечер, и он не мог сделать анализ крови на содержание меди, да и в любом случае больничная лаборатория не выполняла таких исследований. Однако существовал и другой способ диагностировать болезнь Вильсона. У пациентов, которые ею страдают, медь накапливается в том числе в глазах, образуя золотисто-коричневый ободок вокруг радужки. Валерстайн поспешил назад в интенсивную терапию. Внимательно осмотрел глаза Кристел. Ободка он не обнаружил, но, возможно, это удастся офтальмологу со специальным оборудованием? «Нечасто офтальмологов вызывают в пятницу вечером для неотложного осмотра», – рассказывал Валерстайн. Он еще раз изложил историю болезни девушки, но на этот раз с вероятным диагнозом, который требовалось лишь подтвердить. – Кажется, офтальмолог думал, что я спятил – пока не увидел ободки». Как только Валерстайн получил подтверждение своей догадки, он бросился в палату, чтобы сообщить девушке и ее матери, к чему пришли врачи.

В ту же ночь Кристел Лессинг на вертолете перевезли в Пресвитерианскую больницу Нью-Йорка. Из-за угрозы жизни она получила приоритет в очереди на трансплантацию. Без новой печени Кристел умерла бы через несколько дней, поэтому она оказалась в числе первых. На следующей неделе ей сделали пересадку, и девушка выжила.

История Кристел – это кошмар любого больного. Ты страдаешь, может быть, даже умираешь, но ни один врач не может сказать, почему. Тебе ставят неверные диагнозы, или не ставят вообще никакого, и приходится полагаться только на внутренние возможности организма и терапию, которую врачи применяют наугад. Ты можешь выжить или умереть – в современной больнице, обладающей всеми необходимыми ресурсами для лечения, которые в отсутствие диагноза совершенно бесполезны.

Как же смог Валерстайн поставить диагноз, когда остальным это не удалось? Как вообще доктора приходят к сложным диагнозам? Валерстайн описывает свою роль в этой истории скромно: «Думаю, это чистое везение, что я знал об этом редком проявлении редкого заболевания. В медицине никто не может знать все. Просто так вышло, что это было мне известно», – сказал он мне. Диагностика – таинственный процесс, порой даже для врачей. «Звоночек сработал, и все встало на свои места, – говорит Валерстайн. – Больше мне нечего добавить».

Моя книга посвящена этому звоночку – откуда врачи знают то, что они знают, и как применяют свои знания к пациентам из плоти и крови. Процесс может быть запутанным, со многими ошибками, ложными следами и тупиками. Врач может упустить важную подсказку при осмотре пациента или изучении истории болезни. Результаты анализов могут сбивать с толку, вместо того, чтобы указывать верный путь. Сам доктор может быть слишком занят или утомлен, чтобы тщательно все обдумать. В конце концов, даже у великого Уильяма Ослера бывали плохие дни.

На пациента, который по определению болен, а зачастую испытывает еще и усталость, и физический дискомфорт, ложится непростая задача: рассказать доктору, что с ним случилось, таким образом, чтобы тот смог спасти ему жизнь. Разумеется, тут могут возникать ошибки и неопределенность. Это «дедуктивный процесс в условиях неопределенности, зачастую при неполных и не всегда надежных исходных данных», – говорит Джером Кэссирер, бывший главный редактор New England Journal of Medicine, один из первых и самых вдумчивых современных авторов, пишущих о диагностике.

Процесс диагностики запутанный, а в поисках ответа приходится полагаться на ненадежные свидетельства – как людей, так и техники, – но, какой бы проблематичной ни казалась вероятность этого, ответ в большинстве случаев находится, и врачи спасают людям жизни.

В большинстве случаев, но не всегда. Вероятность ошибки сохраняется все равно.

Ни для кого не новость, что медицинские ошибки – вещь распространенная. В 1999 году Институт медицины, подразделение Национального института здравоохранения США, выпустил доклад на эту тему: «Человеку свойственно ошибаться». В этом ныне широко известном докладе авторы утверждали, что ежегодно от медицинских ошибок умирает до 98 000 пациентов – как если бы ежедневно в течение года терпел катастрофу пассажирский авиалайнер. После выхода доклада с медицинскими ошибками началась борьба, плодами которой мы пользуемся до сих пор.

В докладе не учитывались ошибки при диагностике. А между тем они составляют значительную часть ошибок в медицине вообще. В зависимости от того, на какое исследование полагаться, это первая или вторая по частоте причина судебных процессов против врачей. Исследования показывают, что от 10 до 15 % пациентов, обращающихся за первичной медицинской помощью – в отделения скорой помощи, к терапевтам, семейным врачам и педиатрам – получают неверный диагноз. В основном эти ошибки не имеют серьезных последствий – люди либо поправляются сами, либо возвращаются к врачу, если их состояние ухудшается, но и доктора, и пациенты всегда боятся ошибочных диагнозов, потому что те могут причинять вред и даже убивать. Проанализировав данные из более чем 30 000 медицинских карт, ученые выяснили, что диагностические ошибки стали причиной 17 % случаев неблагоприятного течения болезней.

Врачи совершенствуются в деле постановки диагнозов. Анализы и сканирования позволяют распознавать такие заболевания, которые раньше выявляли только при вскрытии. Хотя результаты аутопсий показывают, что количество таких случаев за последние несколько десятилетий остается стабильным, следует учитывать, что собственно вскрытий сейчас проводится значительно меньше. Исследование, проведенное в больнице при университете Цюриха, Швейцария, где аутопсия проводится в 90 % случаев, показало, что в последние десятилетия количество упущенных или ошибочных диагнозов неуклонно снижается. Данные американского Агентства по исследованиям в области здравоохранения и контролю его качества[1] демонстрируют ту же тенденцию – вновь с учетом сокращения общего количества вскрытий.

И все же диагностические ошибки по-прежнему страшат и врачей, и пациентов, так что в последнее время на них обращают все больше внимания. Первая в истории конференция по данному вопросу – один из верных признаков растущего исследовательского интереса – состоялась в Фениксе в 2008 году. Агентство по исследованиям здравоохранения и качества, отвечающее за улучшение медицинских услуг в стране, распределило первые гранты на изучение данного вопроса осенью 2007 года.

Исследования, посвященные диагностическим ошибкам, как и исследования диагностического процесса вообще до сих пор являются достаточно новаторской областью. Нет даже точного определения того, что считается диагностической ошибкой. Пациент может подразумевать под этим понятием совсем не то, что врач.

Например, когда ко мне обращается человек с воспаленным горлом и температурой, я проверяю его на ангину и, если не обнаруживаю ее, отправляю его домой с диагнозом «вирусная инфекция». Но всех таких пациентов я предупреждаю, что, по моим ожиданиям, будет дальше: через день – два им должно стать лучше. В противном случае я прошу их снова обратиться ко мне. Дело в том, что, хотя это в большинстве случаев действительно оказывается вирусной инфекцией, быть уверенной на 100 % я не могу. Вероятность ошибки присутствует всегда. Анализ может дать неверный результат. У пациента может оказаться мононуклеоз. Или бактериальный тонзиллит. Или рак.

Я не могу покопаться под капотом и сказать, что надо поменять свечи, как делает автомеханик, который чинит вашу машину. Вместо этого я слушаю звук мотора и, базируясь на косвенных данных, которые мне удается собрать, делаю обоснованное и информированное предположение о том, что, возможно, происходит в вашем организме.

Если я отправила пациента домой с диагнозом «вирусная инфекция», но ему не стало лучше и он вернулся назад, – можно ли считать это диагностической ошибкой? Да, диагноз поставлен неверно. Но ошиблась ли я? Следовало ли мне поступить по-другому?

Я могла бы действовать точнее. Отправить пациента к отоларингологу, чтобы тот обследовал его специальными инструментами. Запросить биопсию красных и отечных тканей, чтобы подтвердить свой диагноз. На это потребовалась бы куча времени и ресурсов, пациент испытал бы сильный дискомфорт, а стоимость лечения взлетела бы до небес. Но даже в этом случае 100-процентной уверенности у меня бы не было. В медицине неопределенность – это воды, в которых плаваем мы все.

А когда речь идет о чем-то посложнее, чем красное горло, шансы ошибиться возрастают в разы. Врачи – куда чаще, чем их пациенты, – сознают, что некоторые ошибки неизбежны. С первого момента, когда врач встречается с пациентом, он начинает прикидывать возможные причины его симптомов – это называется дифференциальной диагностикой. По мере выяснения истории болезни этот список видоизменяется – одни болезни из него исчезают и сменяются другими, которые больше соответствуют словам пациента, результатам осмотра или анализов. К концу встречи у врача имеется окончательный список возможных подозреваемых.

Если врач все тщательно обдумал, велика вероятность, что один из этих возможных диагнозов верный. Но тогда получается, что все остальные, по определению, ошибочны. Наш путь следования к истине усеян ошибками. Очень важно всегда иметь несколько вариантов, потому что медицина – непростая наука, и организмы могут отличаться друг от друга. Часто бывает так, что у нас есть предполагаемый диагноз, но мы все равно продумываем план Б, потому что у пациента совсем не обязательно окажется наиболее вероятное заболевание. Нас учат всегда задавать себе вопрос: если не это, то что еще у него может быть?

Иногда проблема заключается и в недостаточной осведомленности. Именно так произошло в случае с Кристел Лессинг. У нее оказалось редкое проявление необычного заболевания. Как и в любой области, в медицине один человек не может знать все.

В ее случае произошли ошибки и в рассуждениях. Признание отказа печени за основную проблему стало поворотным моментом в рассуждениях Валерстайна, в то время как от врачей, лечивших ее до него, это осознание ускользнуло.

Ошибки были совершены и при сборе анамнеза со слов пациентки. Валерстайн обратил внимание на то, что «кровавая диарея» на самом деле ограничилась несколькими эпизодами в тот день, когда девушку доставили в госпиталь. И он же первым обнаружил при осмотре увеличенную и уплотненную печень – указание на то, что этот орган не в порядке, вопреки показаниям анализов. Отклонения, обнаруженные в анализах крови, также были истолкованы неверно. Пожелтение кожи Кристел изначально приписали гибели эритроцитов. Когда дальнейшие исследования выявили, что их уничтожение не является результатом нарушения работы иммунной системы, один лишь Валерстайн подумал о других причинах подобного феномена. Исследования показывают, что диагностические ошибки – как в данном случае – часто происходят в результате целой цепочки неверных действий, совершенных в процессе.

Решение в этом случае – как и во многих других – крылось в правильном использовании инструментов, имеющихся в распоряжении врачей. Валерстайн внимательно выслушал саму пациентку, провел тщательный физический осмотр и обратил внимание на важные показатели в лабораторных данных. Только после этого он смог связать информацию о течении болезни со своими знаниями и поставить диагноз. Вот каким образом сложились фрагменты головоломки.

Рассказывая вам эти истории, я стараюсь дать вам почувствовать себя на месте врача – испытать то же ощущение неопределенности перед лицом пациента, которого болезнь может убить. Я хочу показать вам, как работает медицинский ум, перед которым стоит задача точно понять, чем болен пациент. Вот почему я разделила эту книгу на главы, которые соответствуют шагам, совершаемым врачами при работе с каждым пациентом. Они посвящены конкретным инструментам, которыми мы располагаем, тому, как эти инструменты работают, и тому, как ошибки порой сбивают нас с пути. Чем более открыто врачи будут говорить о своей профессии, тем легче пациентам будет понять, как они сами могут способствовать процессу лечения.

Книга основана на публикациях из журнальной рубрики, которую я последние шесть лет веду в New York Times Magazine. В ней я делюсь с широкой аудиторией удивительными историями из области диагностики. Свою коллекцию я (без всяких далеко идущих планов) стала собирать много лет назад, когда сама только начинала медицинскую карьеру.

Медицинское образование у меня второе. До него я много лет работала на телевидении, в новостях, преимущественно с медицинской тематикой и в основном на канале CBS. Но однажды, когда мы снимали сюжет с другим нашим корреспондентом, доктором Бобом Арно, он у меня на глазах спас пожилой женщине жизнь. Он должен был снимать рафтинг на порогах, но внезапно исчез с плота, за которым я следила по монитору. Мы с моим оператором перевели камеру и обнаружили, что он уже на берегу реки, вытаскивает пожилую женщину на камни. Оператор сфокусировался на них: я с изумлением смотрела, как Боб проводит сердечно-легочную реанимацию и как женщина постепенно возвращается к жизни.

Я не сразу после этого ушла с телевидения, чтобы отправиться прямиком в медицинскую школу, но идея зародилась у меня именно тогда, и она указала мне на скрытое недовольство моей работой на телевидении. Телевидение обращается к миллионам, но по-настоящему трогает лишь единицы. Медицина затрагивает меньше людей, но тем, кто обращается к ней, она может спасти жизнь.

Поэтому я окончила двухгодичный курс в Колумбийском университете, а затем поступила в Йель, в Школу медицины. Ординатуру я проходила по программе внутренней медицины Йельского университета, и осталась там же, чтобы лечить пациентов и учить будущих врачей.

Поступая в медицинскую школу, я думала, что буду заниматься патофизиологией – наукой, объясняющей, что происходит в организме, когда мы заболеваем. И я действительно полюбила эту область и до сих пор работаю в ней. Но также меня привлекали истории, которые рассказывают доктора – о неожиданных диагнозах, когда загадочные симптомы, не находящие объяснения, внезапно укладываются в стройную картину. Эти истории я с удовольствием пересказывала моему мужу и друзьям за обеденным столом.

Я и до того много лет соприкасалась с медициной, и потому считала, что хорошо знаю, как она работает. Но такие истории открывали для меня ее новый аспект – известный докторам, но редко обсуждаемый вне академических кругов. В своей колонке и теперь в этой книге я пытаюсь открыть читателю ту сторону медицины, которую считаю одновременно увлекательной и принципиально важной. Увлекательной, потому что процесс разгадывания загадки, связанной с болезнью пациента, напоминает детективное расследование – он запутанный, но в результате приносит большое удовлетворение. И важной, потому что любой из нас может когда-нибудь оказаться тем самым пациентом. Чем больше вы знаете о процессе, тем лучше сможете понимать врача и ему помогать.

Часть первая

У каждого пациента своя история

Глава 1

Факты и то, что кроется за ними

Когда доктор Эми Хсиа, ординатор второго года обучения, вошла в бокс пациентки в отделении неотложной помощи, она увидела, что девушка наклонилась над большим розовым тазом. Девушка подняла глаза на доктора, и по ее лицу покатились слезы.

– Я больше не могу, – простонала 21-летняя Мария Роджерс.

Она поступила в отделение рано утром, и ей дали уже два препарата против рвоты, с которой она обратилась, – но те, судя по всему, не помогли.

– Такое впечатление, что последние девять месяцев я только и делаю, что хожу по врачам или лежу в больницах, – пожаловалась пациентка.

Вот и сейчас ее пришлось госпитализировать. До прошлого Рождества она была совершенно здорова. Но когда приехала домой, повидалась с семьей и друзьями и уже собиралась возвращаться в колледж, у нее началось необычное расстройство. Она не могла есть. Любой запах – особенно запах пищи – вызывал тошноту. Но рвоты не было. Поначалу.

На следующий день, когда она ехала за рулем обратно на учебу, все тело внезапно покрылось холодным потом, и ей пришлось высунуть голову в окно – ее вырвало. Единожды начавшись, рвота никак не проходила.

– Даже не знаю, как мне удалось добраться – каждые пару минут приходилось останавливаться из-за рвоты.

По возвращении в общежитие первые пару дней семестра она провела в постели. Когда вернулась на занятия, друзья в шутку сказали, что так ее организм избавлялся от излишков, накопленных за каникулы. Но она чувствовала себя нормально и не собиралась придавать недомоганию особого значения.

Пока оно не повторилось. И еще раз. И еще.

Приступы всегда проходили одинаково. Пару часов ее мучила тошнота, а потом начиналась рвота, которая могла продолжаться несколько дней. Не было ни жара, ни диареи; никаких судорог и даже болей. Она перепробовала все лекарства, которые можно было купить в аптеке без рецепта: «Тамс», «Пепсид», «Пепто-Бисмол», «Прилосек», «Маалокс». Ничего не помогало. Мысль о том, что приступ может начаться в любой момент, без предупреждения, постоянно преследовала ее.

Дальше она стала обращаться с приступами к врачам. В больнице ей делали тест на беременность, и когда он – неизменно – оказывался отрицательным, ставили капельницу с жидкостями и «Компазином» (средством от рвоты), а через день или два выписывали. Не закончив семестра, она бросила учебу и уехала домой.

Мария решила обратиться к семейному врачу. Он ничего не смог сказать и направил ее к гастроэнтерологу, который назначил гастроскопию, колоноскопию, рентген желудка с барием, компьютерную томографию брюшной полости и мозга. У нее взяли кровь на болезни печени, болезни почек и еще на целый ряд редких наследственных заболеваний, о которых она никогда не слышала. Никаких отклонений обследования не выявили.

Еще один специалист предположил, что это абдоминальная мигрень. Головные боли при мигрени вызываются нарушением мозгового кровообращения. Иногда такие же нарушения могут происходить и в кишечнике, провоцируя рвоту и тошноту – гастроинтестинальный эквивалент боли в голове. Врач назначил Марии лекарство для предотвращения подобных симптомов и еще одно – на случай, если они все-таки возникнут. Когда это не помогло, попробовал другую схему. Но и она не сработала, так что больше девушка к нему не обращалась.

Самое странное, сказала она доктору Хсиа, что во время приступов ей становилось легче, если она принимала горячий душ. Не прохладный и не теплый, а именно горячий: когда она стояла под водой такой температуры, какую едва могла выносить, рвота прекращалась, и тошнота начинала отступать. Пару раз она обращалась в госпиталь только потому, что дома заканчивалась горячая вода.

Кто-то из подруг предположил, что у нее может быть пищевая аллергия, поэтому Мария отказалась практически от любой пищи, кроме имбирного эля и соленых крекеров. И поначалу это даже помогало. Но два дня назад она проснулась с уже знакомой тошнотой. И с прошлого утра ее непрерывно рвало.

Мария Роджерс была невысокая, чуть полноватая, с густыми темными волосами, собранными на затылке резинкой. Ее оливковая кожа выглядела чистой, хотя и бледной. Глаза опухли от слез и усталости. Она явно плохо себя чувствовала и была сильно расстроена, подумала Хсиа, но не была похожа на хроническую больную.

«Как часто происходят приступы тошноты?» – спросила она девушку. Та сказала, что примерно раз в месяц. «Они как-то связаны с менструальным циклом?» – с надеждой задала Хсиа следующий вопрос. Мария отрицательно покачала головой. Они начинаются как правило после еды? Или от голода? От усталости? От стресса? Нет, нет и еще раз нет. Девушка ничем не болела и не принимала никаких лекарств. Курила время от времени – пачки сигарет могло хватить на неделю, а то и дольше. Выпивала – преимущественно пиво, и преимущественно по выходным, когда ходила куда-нибудь с друзьями.

Мать ее была алкоголичкой и умерла несколько лет назад. Бросив колледж, девушка поселилась с отцом и сестрой, но через пару месяцев переехала в квартиру неподалеку от них, которую снимала с подругами. Не держала домашних животных, не совершала никаких путешествий весь прошлый год. Насколько ей было известно, не контактировала ни с какими отравляющими веществами. Хсиа быстро ее осмотрела. Звуки пищеварения были тише обычного, живот слегка напряженный, но оба эти симптома объяснялись, скорее всего, неукротимой рвотой. Никаких признаков воспаления желчного пузыря, увеличенной печени или селезенки. В остальном также никаких отклонений.

«Выходя из бокса, – рассказывала мне Хсиа позже, – я понимала, что что-то упускаю, но понятия не имела, что именно. Не знала даже, что буду проверять».

Больше, чем просто факты

Доктор Хсиа была ординатором в Медицинском центре Йельского университета, где я ныне преподаю. Она рассказала мне о Марии Роджерс, зная, что я собираю интересные случаи и иногда пишу о них в своей колонке в New York Times Magazine. Размышляя об этом случае, Эми Хсиа с самого начала знала, что если и разберется в причинах происходящего с пациенткой, то не потому, что обладает особыми познаниями, – ведь до этого девушку осматривало немало специалистов. Нет, если она и выяснит, что происходит с Марией, то только благодаря какой-то зацепке, подсказке, которую проглядели остальные.

Такие подсказки стоит искать именно в истории, которую рассказывает пациент. Это наш самый старый диагностический инструмент. И, как часто выясняется, самый надежный. Действительно, подавляющее большинство диагнозов – от 70 до 90 % – ставится исключительно на основании истории пациента. Но, хотя это давно известно, зачастую ни доктор, ни пациент не придают должного значения тому, что пациент рассказывает в процессе постановки диагноза. А ведь эта информация имеет принципиальное значение. Ни один из наших высокотехнологичных методов не дает такого количества точных диагнозов. То же самое касается и физического осмотра. У нас нет другого способа получить эту информацию. Именно из разговора с пациентом мы черпаем основные данные, на основании которых ставим диагноз. Более того, очень часто сказанное в ходе этого разговора может сыграть важную роль в жизни пациента уже после того, как диагноз поставлен.

Когда вы идете к врачу – к любому, – велики шансы, что вам зададут вопрос, на что вы жалуетесь. Большинство пациентов готовы к нему: они знают, что будут отвечать, потому что уже рассказывали свою историю друзьям и родным. Но не менее велика вероятность, что им не дадут закончить этот рассказ.

Врачи часто превращают эту первую стадию диагностического процесса в подобие допроса (как доктор Джо Фрайди, говорящий «только факты, мэм»), а пациента – в случайного свидетеля преступления, которому нельзя полностью доверять и который может разве что в общих словах поведать о том, что видел. С этой точки зрения история пациента имеет значение только как способ раздобыть первоначальные сведения о проблеме.

Из-за такого «следовательского» подхода врачи часто перебивают пациентов в процессе разговора. В записях бесед между врачом и пациентом, когда оба знали, что разговор фиксируется на пленку, доля времени, приходившегося на реплики врача, превышала 75 %. Сама беседа при этом была совсем недолгой. Другое исследование показало, что врачи прерывали пациента примерно через шестнадцать секунд после начала его рассказа – а некоторые даже через три.

И после того как пациента прервали, он уже не возобновлял свой рассказ. Записи продемонстрировали, что меньше 2 % пациентов смогли договорить до конца, прежде чем врач их перебил.

В результате у доктора и пациента складывается совершенно разное мнение и о визите, и о болезни. Исследование за исследованием показывают, что при опросе после приема врач и пациент расходятся в оценке либо цели визита, либо жалоб пациента. В одном из отчетов сообщается о том, что более половины пациентов, которых опрашивали после приема у врача, имели жалобы, которые им просто не дали возможности изложить. В других отчетах врач и пациент расходились по существу основной жалобы пациента – то есть причины, по которой он обратился к врачу, – в 25–50 % случаев. Все это информация, которую можно получить только от пациента, и все равно она зачастую не доходит до врача. Доктор Джордж Бэлинт, один из самых ранних авторов, обративших внимание на данную тему, предупреждал: «Если вы задаете вопросы, то получаете ответы – и ничего больше». Вы не узнаете полной истории пациента, а ведь в ней могут содержаться ответы не только на вопросы что, где и когда, которые еще можно получить при опросе, но зачастую и те самые важнейшие «как» и «почему».

Более того, сам задавая вопросы, врач подводит пациента к описанию симптомов, соответствующих предполагаемой болезни. И хотя в большинстве случаев его предположение подтверждается, с некоторыми пациентами может случиться по-другому. Великий литературный сыщик Шерлок Холмс много рассуждает о разнице между ходом мыслей и действий конкретного человека и человека вообще. Холмс говорит Ватсону, что можно точно сказать, как поступит в определенном случае человек вообще, но нельзя быть уверенным, что сделает одна конкретная личность. Именно эту разницу между «человеком вообще» и конкретным человеком врач может упустить.

«Гораздо важнее понять, что за пациент страдает от болезни, чем какая болезнь напала на пациента», – внушал Ослер своим ученикам в начале ХХ века. Эта его максима сохраняет актуальность даже при наших диагностических технологиях и гораздо лучшем представлении о патофизиологии заболевания – и исследования это подтверждают.

Сбор анамнеза должен проходить в сотрудничестве между врачом и пациентом. Один доктор, часто высказывающийся на данную тему, использует метафору двух писателей, работающих над одним романом: они передают черновик друг другу до тех пор, пока оба не будут полностью удовлетворены. «Вклад пациента в этот процесс уникален: только он может сообщить частные, личные факты, касающиеся его жизни и болезни». Врач же привносит сюда свои знания и умение описать историю таким образом, чтобы она имела смысл и для него – с ее помощью он будет ставить диагноз, – и для пациента, которому предстоит вписать этот случай в общую канву своей жизни.

Но если процесс сбора анамнеза так важен для постановки диагноза, почему же мы не справляемся с ним? Тому имеется несколько причин.

Во-первых, большинство исследователей, врачей и пациентов согласятся, что важную роль здесь играют временные рамки. Прием у врача длится в среднем 22 минуты. Хотя может показаться, что врачи тратят на пациента все меньше времени, в действительности за прошлые 20 лет этот показатель увеличился. В 1989 году средняя продолжительность приема составляла шестнадцать минут. Но, несмотря на это дополнительное время, и врачи, и пациенты нередко утверждают, что прием все равно был слишком коротким.

Из-за этого врачам приходится фокусироваться на конкретных вопросах, чтобы получить информацию, которая, по их мнению, поможет им быстро поставить диагноз. Однако совершенно ясно, что попытки сэкономить время на сборе анамнеза приводят к недопониманию между доктором и пациентом и к упущению важной информации. Как и многие «короткие» пути, экономия времени нередко приводит к тому, что лечение затягивается и на него тратится куда больше времени, чем ушло бы на вдумчивую первичную беседу с пациентом.

Исследования показывают, что при правильном сборе анамнеза врачам приходится назначать меньше обследований и дополнительных консультаций – опять же, тратя меньше времени. Некоторые исследователи утверждают, что правильно проведенный разговор с пациентом в действительности может даже сокращать время приема. Кроме того, пациент в этом случае более склонен следовать рекомендациям доктора, а количество судебных исков значительно снижается.

Определенное значение имеет здесь и отсутствие необходимых навыков. Врачи два года сидят в аудиториях, изучая, как распознавать и определять болезни, как соотносить симптомы с разными категориями заболеваний, но до недавнего времени было очень мало программ, обучающих студентов тому, как получать от пациента исходную информацию. Предполагалось, судя по всему, что учиться этому не нужно. Существует подспудное убеждение, что с улучшением диагностических технологий необходимость в информации, поступающей лично от пациента, значительно снизилась. Однако исследования демонстрируют, что оба убеждения неверны. Ныне в медицинских школах проводятся занятия по навыкам коммуникации между доктором и пациентом. Более того, с 2004 года студенты-медики должны подтверждать свою способность вести беседу с больным, чтобы стать дипломированными специалистами. Возможно, новому поколению врачей эти инструменты не пригодятся, но, по крайней мере, они у них будут.

Наконец, многие врачи испытывают дискомфорт от эмоций, связанных с заболеваниями. Когда пациент излагает свои жалобы, то часто ориентируется на врача – хочет, чтобы тот подсказал, какая информация могла бы ему пригодиться. Формат опроса указывает пациенту на то, чего от него ждут: фактов, и только фактов. Однако болезнь – это не просто набор симптомов. Ее течение сопряжено с возникновением определенных чувств, которые формируют и окрашивают личный опыт пациента и его восприятие болезни совершенно неожиданным для доктора образом. Семейная история, в которой наличествуют сердечные заболевания или рак, может заставить пациента преуменьшить свои симптомы. Недавно мне позвонил приятель, мужчина около шестидесяти лет, отец которого страдает болезнью сердца. У моего друга возникла боль в груди, когда он поднимался на холм. Он предполагал, что это вернулась детская астма. И был шокирован, когда я предложила ему обратиться к кардиологу. У него обнаружили две перекрытые артерии, которые далее расширили, и боль в груди прошла. Другого человека то же самое может заставить сильно преувеличить тяжесть недомогания. У меня было несколько пациентов, регулярно требовавших теста под нагрузкой, так как их очень тревожили боли в груди. Тот факт, что предыдущее обследование сердечных заболеваний не выявило, их не утешал и не успокаивал. Финансовые соображения также могут влиять на то, как пациент описывает свои симптомы.

Беспокойство относительно социального значения какой-либо болезни может осложнить процесс постановки даже простого диагноза. Я убедилась в этом на практике. Девушка, которую я осматривала, была школьницей и проходила профилактический осмотр. Со здоровьем у нее все оказалось в порядке. Когда я уже заканчивала осмотр и собиралась заняться следующим пациентом, она внезапно спросила меня о прыщике у нее на ягодице. Мог ли он появиться от того, что она сидела на полу? – настороженно спросила она. Я быстро осмотрела прыщик. Он выглядел как небольшая язвочка и располагался прямо между ягодиц. Конечно, уверила я ее, бросив взгляд на часы. Я заметила, что она обеспокоена его появлением, но не стала задавать дополнительных вопросов или осматривать пациентку более подробно, так как уже выбилась из графика. Только когда язвочка появилась несколько месяцев спустя, девушка призналась, что у ее парня был генитальный герпес в то время, когда они с ним ездили вместе на отдых, а она не убедила его использовать презерватив. Повторное возникновение язвочек указывало на герпес как на самую вероятную причину. Я упустила такой простой диагноз просто потому, что слишком торопилась, чтобы разбираться в причинах ее обеспокоенности, а она слишком стеснялась, чтобы начистоту мне все рассказать. И так случается постоянно.

Все люди лгут

Несколько лет назад мне позвонил продюсер по имени Пол Аттаназио. Он снимал телесериал, частично основанный на моей колонке в New York Times Magazine, и хотел узнать, не соглашусь ли я выступить у него консультантом. Это будет история, сказал он, о враче с плохим характером, но прекрасном диагносте. Я согласилась, предполагая, что работа будет недолгой. Сериал, получивший название «Доктор Хаус», быстро снискал восторги широкой аудитории.

Его главный герой, доктор Грегори Хаус, пренебрежительно относится к тому, что рассказывают его пациенты. Он постоянно напоминает своим ученикам, что они не должны верить их словам и описываемым симптомам, потому что «все люди лгут». В контексте сериала в этом есть доля истины. Пациенты часто лгут Хаусу, а порой и его сотрудникам, – но не потому, что лживы от природы, а из-за того, каков он сам. Доктор Хаус – самовлюбленный сноб, страдающий зависимостью, да к тому же большой педант. Это своего рода отрицательная версия Шерлока Холмса Конан-Дойла. Всем своим поведением Хаус демонстрирует своим пациентам, что их чувства и мнения относительно болезни для него не важны, и поэтому они не хотят ему о них говорить. В результате Хаус зачастую узнает лишь часть их истории.

Загадка решается только тогда, когда к нему попадает недостающая информация – либо благодаря доказательствам, которые его персонал получает, пробравшись к пациенту домой (оригинальный способ сбора анамнеза, не правда ли?), либо когда пациент, в конце концов, оказывается вынужден раскрыть свои секреты. Хаус признает важность первичного сбора данных, но считает, что проблема в лжецах-пациентах, а не в докторе, который не может наладить с ними отношения, позволяющие им поделиться с ним своей неудобной, мучительной или страшной тайной.

Эми Хсиа с самого начала знала, что сможет выяснить причину повторяющихся приступов неукротимой рвоты у Марии Роджерс, только если отыщет подсказку, которую до нее проглядели остальные. Но, выходя из палаты пациентки тем вечером, она не была уверена, что ей это удастся. Она внимательно прочитала ее карту, изучила данные анализов, собранные другими врачами при предыдущих госпитализациях, пытаясь как-то сопоставить их с общей картиной. Но на ум ей ничего не приходило. Схематичное описание симптомов и краткая история болезни ничего не добавляли к тому, что пациентка сама ей сообщила.

Хсиа еще раз задумалась о дифференциальном диагнозе. У тошноты и рвоты может быть масса причин: язва, камни в желчном пузыре, обструкция, инфекция. Гепатит, панкреатит, колит, инсульт или сердечный приступ. Но ни один из этих диагнозов не объяснял повторяющихся эпизодов рвоты у молодой девушки, анализы которой не показали никаких отклонений. Возможно, ей тоже не удастся разгадать загадку этой пациентки. Она назначила ей новое лекарство против рвоты и перешла к следующему больному.

На другое утро, когда доктор Хсиа, штатный врач и консультант (обычная тройка, занимающаяся лечением пациентов в больницах) пришли в палату мисс Роджерс с обходом, постель девушки оказалась пуста. Шум душа подсказал им, где ее искать. Это привлекло внимание Хсиа. Когда она пару часов назад заглядывала проведать девушку, та точно так же стояла под душем. Врач вспомнила, что Роджерс говорила ей, что от горячего душа тошнота отступает. Что же это за тошнота такая, которая не поддается традиционному лечению – а испробовано уже почти все, – но проходит под горячим душем?

Хсиа задала этот вопрос своей команде. Никто из них не слышал о подобном заболевании. Завершив обход, Хсиа бросилась к компьютеру. Зашла в Google и ввела запрос «неукротимая рвота проходит от горячего душа». Нажала кнопку ввода, и через секунду на экране появились ссылки на болезнь, о которой Хсиа и понятия не имела: так называемый каннабиноидный гиперемезис – длительную неукротимую рвоту (гиперемезис), связанную с продолжительным использованием марихуаны (каннабиса).

Впервые это расстройство было описано в 1996 году в статье психиатра из Австралии, доктора Дж. Г. Аллена, опубликованной в одном из австралийских медицинских журналов. Аллен писал, что к нему поступил пациент с диагнозом психогенная рвота – рвота, спровоцированная психологическими, а не физиологическими причинами. Доктор обратил внимание, что рвота у пациента сопровождалась довольно странным поведением: он постоянно принимал душ, порой по десять – двенадцать раз в день. Аллен также заметил, что во время пребывания в больнице симптомы ослабевали, но возобновлялись, как только пациент возвращался домой. Этот человек давно и в больших количествах употреблял марихуану, поэтому врач предположил, что она может провоцировать подобные приступы.

В следующие несколько лет к Аллену попадали и другие пациенты со схожими симптомами, и в 2001 году он опубликовал отчет по десяти случаям расстройства, которое назвал каннабиноидным гиперемезисом. Каждый из этих пациентов ежедневно курил марихуану; у каждого были приступы тошноты и неукротимой рвоты. Все принимали марихуану много лет до того, как приступы начались. И, что особенно примечательно, девять из десяти пациентов указывали на то, что горячий душ облегчал их состояние, хотя никакие медикаменты не помогали. Симптомы прекращались, когда пациенты бросали употреблять марихуану. И возникли снова у троих из десяти, которые продолжили ее употребление. Дальше следовали ссылки на другие подобные случаи по всему миру.

Что, если это именно та болезнь, от которой страдает Мария Роджерс? Курит ли она марихуану? Хсиа бросилась назад в палату. Пациентка сидела на кровати, обмотав полотенцем еще влажные волосы. Да, она часто курит марихуану. Не каждый день, но почти ежедневно. Все встало на свои места – по крайней мере, для доктора Хсиа. Она торжествовала. Она сумела поставить диагноз, перед которым спасовало столько специалистов! Это и правда один из самых приятных моментов в медицине – когда кусочки паззла совпадают и диагноз становится ясен.

Обрадованная, она рассказала пациентке, что обнаружила в Интернете – судя по всему, приступы тошноты у нее вызваны марихуаной. В больнице ей становится лучше, потому что она ее не употребляет. Но когда возвращается домой и снова начинает курить, тошнота возвращается. Ей надо всего-навсего отказаться от марихуаны, с довольным видом объявила Хсиа, и она полностью поправится.

Однако это предложение, выглядевшее вполне логичным и разумным с точки зрения Хсиа, совсем не показалось таким девушке, лежавшей на кровати. Реакция ее была незамедлительной, весьма резкой и – для Хсиа – шокирующей:

– Это полная чушь! Я вам не верю, – раздраженно бросила пациентка.

Она знает кучу людей, которые употребляют марихуану куда чаще, чем она, но ничем таким не болеют. Как доктор Хсиа это объяснит? А? Мало того – марихуана, наоборот, подавляет приступы тошноты у людей, которые проходят химиотерапию! Так почему в их случае она помогает от тошноты, а у нее – нет? Где доказательства? На чем основаны ее слова?

Доктор Хсиа была удивлена злостью пациентки. Она-то думала, та придет в восторг от новости о том, что ей достаточно бросить марихуану, чтобы исцелиться от преследующей ее болезни. Почему же она так взбеленилась?

Позднее тем же утром Хсиа рассказала консультанту и штатному врачу о своем открытии и о том, как пациентка отреагировала на диагноз. Остальные пришли к выводу, что Хсиа права: употребление марихуаны, циклический характер симптомов и их ослабление под горячим душем вполне вписывались в картину. Но как же теперь убедить пациентку?

Им это так и не удалось. Мария Роджерс выписалась из госпиталя на следующий день. Когда через несколько недель с ней связались, она сообщила, что тошнота возобновилась. Да, она вернулась к практически ежедневному курению марихуаны, потому что не верила, что между ним и тошнотой есть какая-либо связь. Она договорилась о приеме у гастроэнтеролога в Йеле. Когда я позднее беседовала с мисс Роджерс, она сказала, что тот доктор назначил повторно провести обследования, которые ей уже делали. Неудивительно, что результаты оказались те же самые. С точки зрения Марии, ее болезнь по-прежнему оставалась загадкой.

В медицине пациент рассказывает историю своей болезни доктору, который преобразует ее элементы в медицинскую форму, переводит на профессиональный язык. Он привносит в нее и собственный вклад: фрагменты информации, полученной из ответов на вопросы, из данных физического осмотра и результатов анализов, – он собирает в единую картину, чтобы все ее составляющие не противоречили друг другу и указывали на окончательный конкретный диагноз.

Но на этом процесс не заканчивается. Когда диагноз поставлен, врач заново преобразует историю, которую создал – ту, что помогла ему прийти к окончательному диагнозу, – и сообщает ее пациенту. Он должен вновь перевести ее на язык пациента, соответствующий контексту его жизни, чтобы впоследствии тот вписал ее в общую канву своей биографии. Только когда пациент представляет себе механизм болезни, принципы лечения и ее значение, можно ожидать, что он станет делать все необходимое, чтобы поправиться.

Исследования вновь и вновь подтверждают, что чем лучше пациент представляет себе сущность заболевания и принципы лечения, тем более ответственно он подходит к своей роли в процессе. В основном такие исследования проводились на пациентах с диабетом: те из них, кто хорошо понимает механизмы болезни, гораздо четче следуют рекомендациям врачей по изменению питания и приему лекарств, чем те, кто в этом не разбирается.

И это неудивительно. Постоянно принимать лекарства человеку нелегко. Со стороны пациента для этого требуется определенная решимость. Мотивация. Готовность встроить это причиняющее неудобства новшество в свою жизнь, которая и без того сложна. Понимание со стороны пациента – и это уже доказано – значительно повышает его вовлеченность в лечение. Именно на этой стадии правильно рассказанная история – учитывающая не только мнение врача, но и отношение самого пациента к болезни и лечению – оправдывает себя сполна.

Но вернемся к случаю Марии Роджерс. Хсиа рассказала мне, как ее удивило, что пациентка не согласилась с предложенным объяснением болезни. Связь марихуаны с приступами тошноты и рвоты казалась врачу очевидной. А вот пациентке – нет. Возможно, Хсиа не нашла подходящего способа преподнести ей свою историю. Она рассказала девушке о том, как проблема виделась ей, о своих наблюдениях и изысканиях, которые позволили поставить диагноз. Но врач не выработала отдельной версии истории для пациентки – такой, которая вписалась бы в общий контекст ее жизни.

Затем Мария Роджерс выписалась из госпиталя, лишив врачей возможности помочь ей разобраться в своей болезни. Доктор Хсиа пыталась позднее связаться с Марией, однако ее мобильный телефон был отключен, а письма возвращались обратно. Судя по всему, отвергнув диагноз и лечение, которое он предполагал, Мария Рождерс предпочла и дальше страдать от заболевания, не имеющего, по ее мнению, ни названия, ни лечения.

Истории, которые исцеляют

Одним из самых мощных и важных инструментов в арсенале врача является его способность так рассказать пациенту о болезни, чтобы тот понял, в чем она заключается и что значит лично для него. Если преподнести это знание правильно, пациент сумеет вписать его в более широкую историю своей жизни. Благодаря пониманию пациент обретает контроль над заболеванием. Если же контролировать его невозможно, он получает возможность взять под контроль хотя бы свою реакцию. История, помогающая пациенту осознать, что с ним происходит, зачастую может стать целительной.

Главная обязанность врача – лечить боль и облегчать страдания. Эти два понятия мы часто объединяем вместе, как будто это одно и то же. Эрик Кассель, врач, много пишущий о моральном аспекте медицины, в своей статье, ныне ставшей классикой, утверждает, что в действительности боль и страдание – совершенно разные вещи. Боль, по мнению Касселя, это телесное проявление, а страдание – духовное. Страдание, пишет Кассель, это особая разновидность стресса, которая возникает, когда под угрозой оказывается целостность человеческой личности. Таким образом, в жизни встречаются события, которые причиняют тяжелейшую боль, но не страдание. Самый очевидный пример – роды. Женщины при схватках часто испытывают боль, но мало кто из них страдает.

Те же, кто страдает, необязательно испытывают боль. Диагноз «рак в терминальной стадии» даже в отсутствие болей может причинять невыносимые страдания. Страх смерти, утрата собственной автономности в сочетании со страхом перед неизбежной болью заставляют человека страдать задолго до того, как проявятся настоящие симптомы. От страдания нет лекарства. Но, как говорит Кассель, придав болезни смысл через создание истории, можно облегчить страдания пациента.

В случае с Марией Роджерс доктор Хсиа смогла отыскать информацию, необходимую для постановки диагноза. Она узнала, чем болеет пациентка. Но не узнала, что она за человек. Врач преподнесла ей свою версию истории, вполне рациональную и обоснованную, но пациентка не смогла ее принять. Столкнувшись с таким резким отрицанием своей истории и эмоциональным выплеском, Хсиа отступила. И прежде чем она успела собраться с силами и попытаться еще раз, пациентка выписалась из больницы. Роджерс отвергла историю Хсиа, отвергла ее диагноз и, когда мы в последний раз говорили с ней, продолжала поиски собственного объяснения, которое помогло бы ей избавиться от боли и страданий.

Однако правильно преподнесенная история может обладать целительной силой. Несколько лет назад я получила электронное письмо от пациента, чье выздоровление отлично отражало ту самую разницу между болью и страданием, а также исцеляющие возможности истории. Рэнди Уиттиеру было 27 лет, он работал программистом, никогда не болел и планировал в скором будущем жениться, но внезапно стал все забывать. Все началось в выходные, когда они с невестой отправились в ее родной город, чтобы уладить кое-какие детали предстоящей свадьбы, которая должна была состояться следующей весной. Ему было тяжело сосредоточиться, и он путался в том, куда они едут и с кем собираются встречаться. Сам он списывал все на усталость – в последнее время мужчина плохо спал – и ничего не говорил невесте. Но утром в понедельник, придя на работу, он понял, что творится нечто странное, и отправил ей сообщение.

Невеста – ее звали Лесли – увидела на экране компьютера моргающий флажок – уведомление о входящем сообщении, – и тут же кликнула на него.

«Со мной что-то не так», – было написано там.

«Что ты имеешь в виду?» – переспросила она.

«Память отказала. Я ничего не помню», – последовал ответ.

Дальше Рэнди добавил:

«Я даже не могу сказать, что мы делали в выходные».

Сердце Лесли отчаянно заколотилось. В последнее время ее жених вел себя странно. Она предполагала, что он мог просто переутомиться. Но на обратном пути в Нью-Йорк он был очень уж тихим. А ведь по дороге туда он так и кипел энтузиазмом… Лесли опасалась, не передумал ли он.

– Когда дата свадьбы? – спросила она его. Уж это он должен был помнить! Все прошлые месяцы они только о свадьбе и говорили. – Ты можешь мне сказать?

– Нет.

– Звони врачу. Немедленно. Скажи, дело срочное.

В следующие полчаса Рэнди трижды звонил в приемную своего доктора, но каждый раз забывал, что ему сказали, прежде чем написать невесте. Находясь в десятке миль от любимого, Лесли страшно переживала. Наконец по ее настоянию Рэнди – теперь уже в полнейшем ужасе, – попросил кого-то из друзей отвезти его в ближайшую больницу.

Через несколько часов ее мобильный телефон зазвонил. Наконец-то! Рэнди сообщал, что его отпустили. Врач в отделении скорой помощи осмотрел его и сказал, что проблемы с памятью вызваны «Амбьеном» – снотворным, которое он принимал. Врач был уверен, что симптомы пройдут, если он перестанет пить лекарство.

Но Лесли это не убедило.

– Никуда не уходи, – приказала она. – Я приеду за тобой. И отвезу тебя к твоему врачу.

Через полчаса она обнаружила Рэнди на улице перед больницей: он не помнил, как оказался здесь, и не мог даже назвать ее по имени. Она спешно усадила его в машину и повезла к врачу. Оттуда их отправили в госпиталь Бригем в Бостоне.

Тем же вечером дежурный врач больницы позвонил консультанту, доктору Уильяму Абенду домой, чтобы обсудить случай новоприбывшего. Абенд, невролог, которому уже перевалило за 60, пролистал электронную карту пациента, пока врач описывал ему симптомы. Пациент, никогда раньше не болевший, жаловался на бессонницу и внезапную потерю памяти. Психиатр его осмотрел – сумасшедшим мужчина не был, разве что не знал, какое сегодня число, и не мог вспомнить событий прошедшей недели и даже дня. Ему назначили МРТ мозга, но сделать еще не успели.

Абенд распорядился взять пункцию спинномозговой жидкости, чтобы убедиться в отсутствии инфекции, и ЭЭГ, электроэнцефалограмму, – проверить, нет ли судорог. И то и другое могло сказаться на памяти. На следующее утро он собирался первым делом осмотреть нового пациента.

Когда Абенд пришел к Рэнди в палату, тот не спал и был сильно встревожен. Высокий, худой, с ярко-голубыми глазами, он, казалось, стеснялся того, что все забывает. Его невеста ушла, чтобы немного отдохнуть, и пришедшая ей на смену мать дополняла рассказ пациента. На проблемы с памятью он начал жаловаться несколько месяцев назад. Но в прошлые выходные ему стало гораздо, гораздо хуже. Он совсем ничего не помнил. Даже того, что попал в больницу. За ночь он несколько раз пытался выдернуть иглу капельницы.

При осмотре Абенд не заметил никаких отклонений, кроме выраженной потери краткосрочной памяти. Когда он попросил пациента запомнить три слова – автомобиль, танк и ревность, – тот смог их повторить, но уже через 30 секунд не помнил ни одного.

«Это было совсем не то же самое, что забыть, куда положил ключи от машины, – позднее делился со мной Абенд. – Он действительно ничего не помнил».

Невролог понял, что определяться с диагнозом надо быстро, пока ущерб не стал непоправимым.

Он проверил результаты пункции – никаких признаков инфекции. Потом пошел в рентгеновское отделение проверить снимки МРТ. Обследование не выявило ни опухоли, ни инсульта, ни кровотечения. Однако на снимках присутствовали светлые пятна там, где обычно все должно быть однородно-серым – в височных долях мозга с обеих сторон.

Причинить подобные повреждения могут лишь несколько заболеваний. Вирусный энцефалит – инфекция мозга, обычно провоцируемая вирусом простого герпеса – самое распространенное из них. Аутоиммунные заболевания, такие как волчанка, также приводят к подобным аномалиям. При волчанке защитные силы организма начинают атаковать собственные клетки, принимая их за враждебных захватчиков. И, наконец, то же самое происходит при некоторых разновидностях рака – чаще всего рака легких, обычно у заядлых курильщиков.

Симптомы молодого человека усиливались постепенно, на протяжении нескольких месяцев, что делало вирусный энцефалит маловероятным. Пациенту уже начали давать ацикловир – лекарство против герпетического энцефалита, поскольку эта болезнь может стать смертельной, если проникает в мозг. Хотя Абенд и сомневался в ее вероятности, он решил сделать дополнительное исследование спинномозговой жидкости, чтобы убедиться в отсутствии этой опасной вирусной инфекции.

Волчанка казалась ему еще менее вероятной. Это хроническое заболевание, которое может атаковать практически любой орган, и оно, как правило, характеризуется болью в суставах и сыпью. Ни одного из этих симптомов у пациента не наблюдалось. Однако доктор не исключал, что у него проявились лишь первые признаки грозного заболевания. Это было бы необычно, но необычным был и сам случай обширной потери памяти у столь молодого пациента.

Хотя рак редко приводит к подобного рода проявлениям, но Абенд считал, что это, скорее всего, именно он. Рак легкого может возникнуть и у некурящих. Существуют и другие виды рака, приводящие к похожим нарушениям мозговой деятельности. Если симптомы вызваны раком, есть шанс, что они пройдут, когда рак будет вылечен. Он назначил Рэнди КТ грудной клетки, брюшной полости и таза. Обычно такие назначения свидетельствуют о том, что врач не знает, что ищет и где это может находиться, но Абенд хорошо понимал, что времени у них совсем немного и ошибаться нельзя.

Результаты поступили на следующий день. Судорог у пациента не было. Не было и вируса. И волчанки. Но КТ грудной клетки выявила большое новообразование – не в легких, а в средостении – пространстве между ними. Окончательный ответ дала биопсия – у Рэнди обнаружили лимфому Ходжкина, рак, атакующий иммунную систему. У него оказался так называемый паранеопластический синдром, редкое осложнение, при котором антитела к раковым клеткам атакуют здоровые клетки мозга.

Рэнди сделали операцию, чтобы уменьшить размеры опухоли, и начали химиотерапию. Постепенно, но все же заметно, его память начала улучшаться. Правда, воспоминания о поездке в Нью-Йорк так и остались размытыми, а из недельного пребывания в госпитале запомнился только момент, когда медсестра сказала, что его выписывают.

Зато его невеста отлично запомнила тот день, когда поняла, что ему стало лучше. После выписки прошло уже несколько недель; она напомнила ему, что он собирался подстричься, и Рэнди ответил, что вчера заходил в парикмахерскую, но очередь оказалась слишком длинной.

Она едва не расплакалась. «В тот момент, – сказала она мне, – я, наконец, поняла, что мужчина, которого я люблю, по-прежнему существует и что он возвращается».

Когда я позвонила Рэнди, получив его е-мейл, он все еще не помнил большую часть своей болезни, но хорошо понимал ее течение и прогноз. Один врач помог ему больше всего – Марк Вейн, студент, проходивший практику в Бригеме, который очень заинтересовался Рэнди и его случаем. Он перелопатил кучу литературы, посвященной данному заболеванию, отыскал отчеты о его течении у других пациентов со схожими симптомами и все это подробно пересказал Рэнди и Лесли. Вместе Марк и Рэнди составили историю его необычной болезни, которая была понятна и пациенту, и врачу. И это очень ему помогло.

Рэнди сказал, что боли он не чувствовал, но ненавидел то ощущение «обнуления», которое испытывал каждые пять минут. Ему неприятно было ловить на себе встревоженные взгляды тех, кого он любил. Мучительно было порой не понимать, кто он есть.

Он сумел принять историю, которую предложил ему Вейн. Лесли приходилось периодически напоминать ему кое-какие подробности, но он уже знал, что у него рак и что, когда рак вылечат, память вернется. Он обрадовался операции и не жаловался на боли от рассеченной грудины. С нетерпением ждал химиотерапии. Глядя, как игла прокалывает ему кожу, он понимал, что это шаг на пути к выздоровлению. Я разговаривала с Рэнди несколько раз, и оптимизм никогда ему не изменял. Сейчас он здоров, и его жизнь снова наладилась. Через пять месяцев после тех страшных выходных он вернулся к работе, а на следующий год женился.

Возможно, тело Рэнди вылечила химиотерапия, но его душу вылечила история.

Глава 2

Истории, которые мы рассказываем

На недавней конференции Американского общества терапевтов в Филадельфии приятель, знавший о моем интересе к необычным диагнозам, посоветовал мне обязательно посетить одну лекцию. Ее название выделялось из обычных «последних достижений кардиологии» и «новаторских методов» нефрологии, гематологии или урологии. Она называлась просто: «Удиви профессора».

Когда я пришла в зал, то была поражена: там сидело несколько сотен врачей. Проталкиваясь между рядами к с трудом найденному месту, я оглядела аудиторию: в основном люди среднего возраста, в обычной повседневной одежде. В воздухе витало радостное предвкушение, как в студенческие времена перед концертом рок-звезды.

Наконец высокая и стройная женщина с копной седых кудрей и широкой улыбкой вышла на сцену, кивая и улыбаясь своим поклонникам. Зал встретил ее овацией.

Это была доктор Фейт Фицджеральд – воплощенная версия телевизионного доктора Хауса, маг и волшебник диагностики. Несколько сотен врачей явились на ее лекцию, чтобы посмотреть, как она будет распутывать сложные случаи – истории болезней, которые студенты-медики отправляли ей со всей страны, а затем комиссия отбирала наиболее интересные для презентации. Случай пациента и ход диагностики становился известен Фицджеральд постепенно, в развитии, и ей надо было прийти к правильному диагнозу. Во время презентации она делилась с аудиторией ходом своих мыслей – этакий современный Шерлок Холмс, беседующий с доктором Ватсоном. Вот еще одна примета нашего времени: диагностика теперь превратилась в развлечение.

После того как ее представили залу – хотя в этом она, судя по всему, не нуждалась, – Фицджеральд надела очки, сдвинув их на кончик орлиного носа, и поприветствовала собравшихся. Как все хорошие ораторы, она начала с шутки – естественно, медицинской: «Пока мы не начали, и просто вам на заметку, – сказала Фицджеральд своим хриплым от никотина голосом, – хочу перечислить: эндокардит, туберкулез, гранулематоз Вегенера, аортит Кавасаки, деменция Якоба – Крейтцфельдта и эозинофильный гастрит». Она еще раз пробежала глазами по списку заболеваний и хохотнула:

– Не знаю, какие случаи мне представят сегодня, но могу поспорить, что среди них будет хотя бы одно из перечисленных. Просто чтоб вы помнили, что я их называла.

Аудитория одобрительно зааплодировала. На этой конференции даже те, кто не приходил к точному диагнозу, все-таки получал свою долю одобрения, если его название входило в перечень предполагаемых. Фицджеральд понимала, что ей представят не те случаи, с которыми врачи обычно сталкиваются в повседневной практике. Иначе они не считались бы загадками – интригующими историями, которыми делятся в больницах у кулеров с водой, на сестринских постах или лестничных клетках.

На сцену поднялся Джавед Назир, выпускник медицинского факультета Университета вооруженных сил. Ему предстояло изложить первый случай – этого пациента он лечил на третьем году обучения.

– Доброе утро, доктор Фицджеральд!

Голос его слегка дрожал. Он начал, как обычно, с главной жалобы:

– Назовем это «Моя жена ведет себя странно», – Юноша неуверенно обвел глазами аудиторию – и продолжил: – Больная – женщина, 73 года, спутанность сознания на протяжении трех месяцев, доставлена в больницу мужем.

Далее он изложил симптомы пациентки в традиционном медицинском формате.

В следующие девяносто минут врачи, собравшиеся в зале, были свидетелями и время от времени помогали Фицджеральд разбираться в случае, представленном Назиром, и историях еще двух пациентов, при этом внимательно следя за ходом процесса диагностики.

Сама она пациентов не видела и не осматривала. Ей надо было поставить диагноз, базируясь на уже имеющейся «докторской» версии истории болезни. Она содержала только голую суть того, что рассказывали сами пациенты, то есть была лишена всей личностной специфики, переформулирована врачами и подкреплена данными обследований и анализов, проведенных ранее. Все это докладывалось в очень структурированном и профессиональном формате.

Хотя это преподносилось как своего рода развлечение, этакая умственная разминка для врачей, собравшихся в аудитории, все то же самое происходит и у постели больного. Выхолощенная, четко структурированная история, как в этом упражнении, это один из самых важных инструментов, которыми врачи пользуются для перевода своих абстрактных знаний о человеческом теле – полученных на трупах, пробирках и из книг – в диагноз конкретного пациента. Докторам это упражнение хорошо знакомо, потому что мы постоянно излагаем такие истории своим больным и другим врачам, которые обращаются к нам за помощью.

Назир продолжал пересказывать случай своей пациентки: со здоровьем у нее все было в порядке, но затем, несколько месяцев назад, она начала все забывать. Сначала не могла подобрать нужных слов, когда говорила. По-настоящему ее муж перепугался, когда она стала теряться, проезжая на машине по их собственному району. На момент госпитализации у нее были трудности даже с самыми простыми бытовыми мелочами: она не могла готовить и даже самостоятельно одеваться. И никуда не выходила без него.

Фицджеральд была специалистом по внутренним болезням, деканом медицины и гуманитарных наук в Университете Калифорнии в Дэвисе. Пока студент рассказывал, как дальше ухудшалось состояние пациентки, она расхаживала взад-вперед по сцене. Длинный черный кардиган развевался у нее за спиной; под ним были узкие черные брюки и черная водолазка – ее обычный костюм.

Привыкшая к подобному формату выступлений, она явно наслаждалась брошенным ей вызовом и присутствием аудитории, в которой собрались и маститые доктора, и неопытные интерны. Фицджеральд регулярно выступала на подобных конференциях уже больше десяти лет.

– Физический осмотр: пациентка худая, хрупкая, выглядит застенчивой и испуганной, – продолжал Назир.

– Застенчивой и испуганной? – повторила Фицджеральд. (В телевизионной версии она сейчас, наверное, пыхнула бы трубкой.) – Хммм… Это может быть вызвано спутанностью сознания, а может быть ее обычным состоянием. А вы не знаете, как она держалась, когда была здорова?

Студент покачал головой.

– Ладно, и правда тяжело чувствовать себя уверенно, когда внезапно перестаешь узнавать все вокруг.

– В остальном осмотр никаких отклонений не показал, – добавил студент.

Фицджеральд перестала мерить шагами сцену.

– То есть, вы хотите сказать, что все было в норме? – спросила она.

Назир кивнул.

– Даже неврологическое обследование – совершенно без отклонений?

Снова утвердительный кивок. Фицджеральд помолчала, обдумывая то, что ей успели сообщить.

– Хотите назначить анализы? – предложил студент.

На такого рода представлениях врач может попросить сделать анализ, и если пациенту его действительно делали, то ему сообщат результаты.

– Обязательно.

Она быстро перечислила, какие анализы хотела бы взять, и получила их результаты. Пункция спинномозговой жидкости – норма, лейкоциты – норма, печень и почки работают без отклонений.

– Итак, вы мне говорите, что у нас тут женщина с быстро прогрессирующей деменцией, но в остальном физически здоровая, без признаков инфекции или лабораторных аномалий? – спросила Фицджеральд и обернулась к аудитории. – Я не обижусь, если в любой момент кто-нибудь из вас с места предложит свой диагноз, – сказала она. – Кто-нибудь готов? Ну ладно, по крайней мере, остальные тоже пока не поняли.

Я уж точно пока не поняла.

Фицджеральд начала рассуждать вслух на основании тех данных, которые уже получила о пациентке:

– Я хочу придать своим рассуждениям некоторую структуру. Чтобы правильно определиться с дифференциальным диагнозом, я начинаю перебирать в уме разные отрасли медицины. Итак, может это быть какое-то врожденное заболевание, провоцирующее деменцию – например, ранняя стадия Альцгеймера? Возможно. А инфекция? Была ли она склонна к авантюрам, которые могли ее наградить каким-нибудь заболеванием, передающимся половым путем – сифилисом или ВИЧ?

Развивая свою мысль, она перечислила еще несколько возможных причин подобных симптомов. Из зала периодически доносились восклицания – названия болезней, которые можно было включить в список дифференциальных диагнозов.

– Деменция Паркинсона! – выкрикнул мужчина с другого конца моего ряда.

– Болезнь Крейтцфельдта – Якоба (коровье бешенство), – предположила женщина передо мной.

– Нужна КТ мозга, – сказал кто-то третий.

– Хмм… КТ мозга, – Фицджеральд задумалась над предложением. – Но осмотр невролога отклонений не выявил, верно?

Она обернулась к Назиру, который вновь утвердительно кивнул.

– Ни слабости, ни судорог, ни тремора – ничего, кроме спутанности сознания. С учетом этого, думаю, КТ мало что даст. У меня в госпитале практически каждому пациенту с нарушением ментального статуса делают КТ еще в отделении скорой помощи. У нее, скорее всего, все будет в порядке, так что… – Она задумчиво помолчала. – КТ делать не будем.

Студент изложил случай пациентки до конца, и пришло время Фицджеральд ставить диагноз. Она пробежалась по списку вариантов.

– Ну что, в обычных обстоятельствах это, скорее всего, оказалась бы мультиинфарктная деменция или, возможно, Альцгеймер. Но тут у нас шоу «Удиви профессора», так что диагноз точно необычный.

Она повернулась к аудитории:

– Можно мне сюда какого-нибудь по-настоящему старого доктора?

Из зала донеслись смешки, потом еще несколько предположений.

– Больше диагнозов нет? – подытожила Фицджеральд. – Ладно, сдаюсь. Давайте послушаем.

– На самом деле надо было соглашаться на КТ мозга, – вступил студент, обрадованный тем, что сумел-таки удивить профессора. Он вывел на экран последний слайд: снимок КТ с большим белым кольцом неровной формы, деформировавшим обычное переплетение борозд на поверхности мозга. Это была опухоль.

– Черт! Какая огромная! – воскликнула Фицджеральд, тряся головой. – Удивительно, что она не проявилась более выраженно. Ну, нельзя все время выигрывать, так ведь? – сказала она, обращаясь к аудитории и хитро улыбаясь. Публика с энтузиазмом зааплодировала.

Я обернулась к молодой женщине, сидевшей рядом со мной и тоже хлопавшей в ладоши.

– А вы не разочарованы тем, что у нее не получилось? – спросила я.

Она покачала головой.

– Ни в коем случае! Тут все дело в процессе – как она слушает историю и все сопоставляет. Я вначале хотела стать хирургом, но потом поняла, что только внутренняя медицина будет держать меня в интеллектуальном тонусе.

Мужчина, сидевший еще чуть дальше, наклонился ко мне и добавил:

– Я тоже пришел сюда не за ответом. А чтобы послушать, как она рассуждает.

Прийти к правильному диагнозу, конечно, наша главная цель – именно так всегда происходит по телевизору и в кино. Но врачам очень хочется послушать, как работают их коллеги. Преобразовать пространную, путанную, сложную, противоречивую историю, рассказанную больным, в ее более компактную, выхолощенную, структурированную версию, а затем с помощью этой версии прийти к заключению – вот в чем суть диагностики. Как в великих фильмах Хичкока, открытие, являющееся нам в конце, далеко не так интересно, как путь, который к нему привел. Так что, несмотря на ошибку, присутствовать при том, как Фицджеральд разбиралась в этом уникальном случае, было захватывающим опытом. В двух других случаях, которые ей представили дальше, она победила. Позднее в тот же день мы с ней немного поговорили.

– О, я часто ошибаюсь, но мои зрители меня прощают, – со смехом сказала она, а потом добавила: – Это же развлечение. Привлекательность внутренней медицины в ее детективной стороне – мы решаем загадку по подсказкам. Мы детективы – догадываемся о том, что произошло, путем рассуждений. И большинству врачей это очень нравится.

История, которую Джавед Назир рассказал Фицджеральд, лежит в самом сердце этого детективного процесса. Она – один из фундаментальных диагностических инструментов. Врач формулирует историю пациента, чтобы поставить диагноз. Он основывается на том, что пациент ему рассказал, но отбрасывает некоторые частные детали и структурирует все так, чтобы проявился узнаваемый паттерн болезни. В предыдущей главе я говорила о том, как следует слушать историю пациента и затем возвращать ее ему. Здесь мне хотелось бы коснуться процесса обработки этой истории врачом с целью постановки диагноза.

Составленная правильно, врачебная версия истории пациента содержит ключ к распознанию паттерна болезни, а он, в свою очередь, ведет к диагнозу. За четыре года в медицинском колледже и еще несколько лет практики студентов обучают идентифицировать и формулировать данные о жизни пациента, его симптомах, результатах обследований и анализов таким образом, чтобы на их основании можно было поставить диагноз. Способность формировать эту краткую, обезличенную версию истории пациента является главным навыком диагноста.

Это один из аспектов медицины, который со стороны кажется негуманным. Язык диагностики превращает элегантную школьную учительницу на пенсии, завораживавшую три поколения учеников своими рассказами о Древнем Риме и вдохновлявшую их на изучение латинских афоризмов, в пациентку, женщину 73 лет с быстро прогрессирующей деменцией, из палаты 703.

То, как врачи применяют свои общие медицинские познания к конкретному пациенту, уже несколько десятилетий является предметом активного интереса и исследования. Современный подход предписывает искать разгадку в истории. Научные данные – анатомию, физиологию, биологию и химию – мы связываем с пациентом через истории, которые выстраиваем шаг за шагом. Эти истории, которые сейчас принято называть «сценариями болезни», включают в себя основные признаки заболевания и представляют некую идеальную версию отдельной болезни. Каждый сценарий – это широкий набор данных о типичных пациентах, обычных симптомах и показаниях обследований плюс информация о патологии и биологии болезни. Врач накапливает эти сценарии, основываясь на сведениях из книг и историях болезни пациентов. Чем больше у него опыта работы с конкретным заболеванием, тем богаче и подробнее сценарий.

Расширение библиотеки сценариев болезни стало основной целью медицинского образования с тех самых пор, как к методологии стали подходить подобным путем. Когда я сама была студенткой, а затем интерном, в 1990-х, опытные врачи говорили нам, что единственный больной, у которого ничему нельзя научиться, – это ты сам. Вот почему у нас существуют программы ординатуры. Чем больше пациентов ты лечишь, тем больше знаешь о медицине и тем лучшим врачом становишься.

Один из способов обучить врача мыслить определенным образом, один из путей структурирования таких сценариев болезни – это использование так называемых «медицинских перлов», афоризмов, содержащих принципиальную информацию о пациентах и предполагаемых диагнозах. Этот метод обучения восходит еще к Гиппократу, который опубликовал несколько томов таких афоризмов. Современные студенты-медики наизусть заучивают «пять F» желчнокаменной болезни: female, fat, forty, fertile, fair – женского пола, с ожирением, около 40, фертильная, светлокожая – основные характеристики наиболее типичной пациентки. Запоминают триаду Чаркота: жар, пожелтение, боль в верхней правой четверти живота (диагностические признаки воспаления желчного пузыря, распространившегося на печень).

Медицинские перлы, как правило, сформулированы максимально выразительно, чтобы студентам легче было их запоминать. Когда ко мне поступила пациентка с парализованной рукой и половиной лица, мне сказали: инсульт считается инсультом только «после 50 D50» – то есть напомнили, что низкий сахар (который лечится 50 мг 50-процентной декстрозы, D50) может приводить к симптомам, сходным с симптомами инсульта. Когда в отделение неотложной помощи доставили пациента, найденного в сугробе, у которого не прослушивался пульс и не определялось давление, мне сказали: если пациент мертвый, но теплый, он еще не мертвый. Дело в том, что при крайней гипотермии (переохлаждении организма) основные показатели могут не определяться, пока тело не вернется к нормальной температуре. Действительно, пациент полностью поправился. Такие перлы – наши подсказки к сценарию болезни, позволяющие связать пациента и диагноз.

Доктора формулируют истории пациентов так, чтобы они соответствовали определенным сценариям. Перечислив основные характеристики пациента, его симптомы, результаты осмотра и анализов, врач пытается сопоставить эту историю со сценарием болезни, чтобы поставить диагноз (или хотя бы определиться со списком дифференциальных диагнозов). Хорошо сформулированная история может помочь даже врачу, который никогда не видел пациента, прийти к верному заключению.

Тамара Рирдон осталась жива потому, что доктор – не ее доктор – смог поставить диагноз, основываясь лишь на описании ее болезни. 41-летняя мать четверых детей была вполне здорова, пока однажды весной не проснулась с жаром и болью в горле. Она приняла парацетамол, отвезла детей в школу и вернулась обратно в постель. Позже поднялась с большим трудом, чтобы усадить их за уроки, и снова легла. Все тело ломило; озноб, который не проходил даже под несколькими одеялами, сменялся приступами жара и потливости. Муж приготовил ужин, но она ничего не могла проглотить. На следующий день она едва сумела встать, чтобы пойти на прием к врачу. У нее по-прежнему была температура и сильно болело горло, но к этому прибавился новый симптом: начало ломить челюсть, преимущественно справа, так что она не могла ни глотать, ни говорить. Когда врач приоткрыл ей рот, чтобы заглянуть в горло, стало настолько больно, что она вскрикнула.

Ей поставили диагноз – тонзиллит и предполагаемая стрептококковая ангина. В последние недели в округе была вспышка ангины, так что врач даже не стал делать посев. Он просто отправил пациентку домой, выписав антибиотик, «Биаксин». Через пару дней приема антибиотика женщине стало лучше. Жар ушел, горло болело гораздо меньше, но она заметила припухлость у себя на шее и очень разволновалась. Тамара снова пошла к врачу. Он заглянул ей в горло. На этот раз проблем с осмотром не возникло – челюсть ее больше не беспокоила. Миндалины выглядели нормально – краснота прошла, отечность тоже. Но на задней стенке глотки врач заметил белые участки, которых раньше там не было. Шея справа заметно опухла; врач решил, что это, скорее всего, лимфатический узел, все еще воспаленный после недавней инфекции, а вот белые пятна его удивили. Он выписал Тамаре недельный курс преднизона – гормонального препарата, чтобы снять воспаление, раз оно ее тревожит. И направил пациентку к отоларингологу.

Гормоны сняли припухлость шеи практически сразу же. Повышенная утомляемость и ломота, которые преследовали ее с первого дня болезни, начали ослабевать. Болезнь – какова бы она ни была – уже проходила.

На следующий день после окончания курса преднизона она проснулась в лихорадке. Шея снова опухла – еще сильней, чем до приема гормонов. Она едва могла приоткрыть рот. Двигать шеей было практически невозможно. На следующий день у нее был назначен прием у отоларинголога, но Тамара чувствовала себя слишком плохо, чтобы ждать. Муж отвез ее в отделение скорой помощи, они просидели там несколько часов, и в конце концов ей выписали «Дарвоцет» (обезболивающее) и сказали дождаться завтрашнего приема отоларинголога.

Она дождалась, но и тот не смог с уверенностью сказать, что с ней такое. У нее продолжался жар, шея справа была красной и опухшей. Вряд ли это объяснялось простым воспалением лимфоузлов. Врач предположил, что у нее за миндалинами мог начаться абсцесс. Белые пятна, которые заметил другой доктор, успели пройти. ЛОР осмотрел пациентке горло с помощью крошечной камеры, закрепленной на конце тонкой трубки. Никаких признаков абсцесса он не обнаружил, а потому назначил ей еще курс гормонов и антибиотиков. И направил на КТ шеи.

Тем вечером ЛОР должен был присутствовать на собрании местного медицинского общества. Там он встретился со старым приятелем, доктором Майклом Симзом, специалистом по инфекционным заболеваниям. Пока они усаживались на свои места, ЛОР рассказал ему об этом загадочном случае.

– Слушай, Майк, мне тут попалось кое-что необычное. Женщина 44 лет переболела тонзиллитом, теперь жалуется на жар, боль в челюсти и опухание шеи справа. КТ я сделал – абсцесса нет, только тромб в яремной вене. Как ты думаешь, что бы это могло быть?

Симз посмотрел на своего друга. Перебрал в голове факты, которые тот перечислил и сказал:

– Значит, она недавно переболела тонзиллитом, у нее жар и боли в правой половине шеи, а также тромбоз яремной вены?

ЛОР кивнул головой.

– Думаю, у нее синдром Лемьера, – немедленно заключил Симмз.

Доктор Андре Лемьер, практиковавший в Париже, впервые описал это заболевание в 1936 году. Встречается оно довольно редко, преимущественно у молодежи или у взрослых. Лемьерр перечислял несколько случаев данной болезни, которая начиналась с жара и воспаления миндалин, после чего у пациента опухала и становилась болезненной шея, так как инфекция распространялась на яремную вену. Бактерия вызывала там формирование тромбов, которые распространялись по всему организму, инфицируя его.

До открытия пенициллина синдром Лемьера в большинстве случаев заканчивалась смертельным исходом. С широким распространением пенициллина, когда им стали лечить практически все случаи ангины, в 1960–1970-х годах, она практически исчезла. Но еще через 20 лет вновь вернулась – в результате более осторожного применения антибиотиков и появления новых лекарств, таких как «Биаксин», которым лечили Тамару, – их легче принимать, однако они оказались гораздо менее эффективны, чем пенициллин, против этой потенциально смертельной инфекции.

На следующий день Симз сам осмотрел Тамару. С начала лечения ей стало заметно лучше – собственно, она вообще не чувствовала себя больной, поэтому очень удивилась, когда Симз велел ей немедленно ехать в госпиталь. И, как оказалось, вовремя. Инфекция успела распространиться на легкие. Она поправлялась долго и тяжело и провела в больнице почти два месяца – но все-таки выжила.

На основании пары фраз, короткого набора сведений из истории болезни, Майкл Симз смог поставить диагноз женщине, которую ни разу не видел, пациентке, которую до него осматривали двое врачей общей практики и один отоларинголог. Вот какова сила таких коротких историй.

Естественно, важную роль здесь играют знания. Симз смог поставить диагноз, потому что знал об этом заболевании. Поскольку оно редкое, неудивительно, что семейный врач и врач скорой помощи никогда о нем не слышали. Но ЛОР тоже о нем знал. Когда Симз упомянул болезнь Лемьера, он ее вспомнил. Но почему-то ему не удалось сразу связать свои знания с классическими клиническими проявлениями этой болезни. В его арсенале не было соответствующей истории или сценария. Возможно, раньше он с ней не сталкивался. Наверняка в следующий раз этот врач ее не пропустит.

Врачи постоянно расширяют свой набор сценариев болезни. Каждый пациент вносит в него свой вклад. Помогают и лекции: обычно ораторы начинают с конкретного клинического случая, прежде чем перейти к своим исследованиям какого-то заболевания. Сложные случаи описывают на страницах медицинских журналов. Как и презентации доктора Фицджеральд, такие статьи помогают врачам узнавать о различных заболеваниях, и у них складываются истории, которые затем позволяют связать пациента с диагнозом.

Но выхолощенные, сокращенные истории, хоть и полезны при диагностике, мало напоминают рассказы, с которыми пациенты приходят к врачам. Врач выбрасывает из этих рассказов все личное, чтобы составить собственную версию, и в процессе забывает, что это делается ради помощи конкретному человеку. Человек – это не только болезнь, но порой врачи об этом не задумываются. Когда они начинают путать историю болезни с собственно пациентом, то внушают последнему ощущение, что медицина – холодная и бесчувственная наука, безразличная к его страданиям, то есть полная противоположность тому, какой она должна быть.

Доктор Нэнси Энгофф – декан по работе со студентами медицинского факультета Йельского университета. Год за годом она наблюдает, как сотни студентов на разных курсах проходят свой путь от абитуриента до врача. По ее мнению, медицинское образование слишком много внимания уделяет болезням, но не пациентам. Она морщится, когда слышит, как пациента называют по его болезни или номеру палаты, и расстраивается, когда при обсуждении диагноза не учитываются возможные трагические последствия для больного. Она беспокоится, что ее подопечные, став врачами, забудут, как важно говорить с пациентом, слушать его и сочувствовать ему. Ее мучает ощущение, что в процессе овладения медицинским языком и культурой они лишаются сострадания, которое определило их выбор профессии.

Когда Энгофф только стала деканом, она решила, что обязана препятствовать этой трансформации. Причем с самого начала, с первого дня учебы.

– Студенты приходят к нам в полном восторге от того, что будут заниматься медициной. Они хотят помогать больным, а медицина – тот инструмент, которому это под силу. Вот почему они здесь. Но на медицинском факультете учат лечить не пациентов, а болезни. Я же хотела с первых дней привлечь их внимание именно к пациенту.

По инициативе Энгофф в первый день занятий на медицинском факультете Йеля студенты получают «прививку» от излишней зацикленности на болезни и от деперсонализации пациента, доминирующих в современном медицинском образовании. С этой целью она демонстрирует студентам разницу между историей пациента и историей, которую формирует для себя врач.

Вот почему теплым сентябрьским утром я вернулась в аудиторию, где провела большую часть своих первых двух лет учебы на медицинском факультете. Мне предстояло увидеть, как следующее поколение студентов-медиков получит урок – об историях, которые рассказывают нам, и историях, которые рассказываем мы как доктора.

Энгофф, невысокая стройная женщина слегка за 50, поднялась на кафедру, и разговоры взволнованных первокурсников, сидевших в зале, сразу стихли. После короткого приветствия она сообщила, чем нам предстоит заниматься дальше. Нам представят две версии одной истории: сначала так, как рассказал ее пациент, а затем так, как записал бы ее врач, принимающий его в госпитале.

Истории должна была рассказывать доктор Алита Андерсон. Доктор Андерсон оказалась молоденькой чернокожей женщиной, не старше 30. Выпускница медицинского факультета Йеля (2000 года), она целый год проводила опросы пациентов об их пребывании в больнице. Все, кого она опрашивала, были афро-американцами, в основном из бедных слоев, преимущественно необразованными. Все неоднократно сталкивались с системой здравоохранения, но лишь иногда оставались удовлетворенными. Теперь Андерсон ездила по стране и знакомила людей с историями, собранными в процессе разговоров с этой категорией пациентов, к которым обычно мало прислушиваются.

Андерсон обняла Энгофф, а потом медленно прошлась по сцене. Своим хрипловатым голосом она затянула грустную песню. Слов я не понимала, и сама песня была мне незнакома, но звучала она как спиричуэл.

Андерсон поставила посреди сцены стул и закончила песню. Мгновение она посидела молча, а потом сказала с характерным южным акцентом: «В июне 1967 меня отправили во Вьетнам. Я оказался в Первой пехотной дивизии. В первый же вечер я попал в засаду». Она выступала без декораций, даже без костюма, но благодаря ее голосу и актерской игре я словно воочию видела перед собой чернокожего мужчину средних лет, который так и не оправился после сражений и плена в тот первый год Вьетнамской войны. Она описывала его – полностью сломленного посттравматическим стрессовым расстройством, наркотиками и алкоголем. Представление впечатляло до глубины души.

Андерсон по-прежнему с интонациями этого обреченного мужчины описывала особенно печальный эпизод из его жизни. «Как-то я напился. Распоясался, сильно буянил, и моя сестра, мой самый близкий человек, ушла и сказала, что больше не хочет меня видеть. Я вышел на улицу и выкинул бутылку в мусорный бак. Пообещал себе, что никогда не стану больше пить. Я правда хотел бросить, но на следующее утро, когда открылся магазин, побежал туда за новой бутылкой. Бывает так, что люди хотят завязать, но у них не получается. Это все козни Сатаны – и наркотики, и алкоголь».

Закончив свой монолог, Андерсон еще раз повторила припев из песни, с которой начиналось выступление. Пока она пела, на экране появился слайд. В следующий момент Андерсон перешла на профессиональный язык, заговорив с прекрасной дикцией, без всякого акцента. Она зачитала запись в медицинской карте, которую сделал бы врач, принимающий такого пациента в больнице. «Основные сведения: мужчина, афро-американец, 34 года, доставлен полицией; предполагаемая передозировка наркотиков.

Причина госпитализации: обнаружен без сознания, доставлен в отделение неотложной помощи. Интубирован на месте, для обеспечения проходимости дыхательных путей, по причине судорог, вызвавших угнетение дыхания. При осмотре на болевые стимулы не реагирует. По сообщению полиции, в кармане имел три грамма кокаина. Опознан по водительским правам как мистер Р. Джонсон, в прошлом неоднократно госпитализировался с передозировкой наркотиков».

На протяжении всего выступления, длившегося час, в зале стояла полная тишина. Контраст между богатой событиями, подробной историей жизни и скупым, холодным языком, которым врач описывал пациента в медицинской карте, был разительным. По окончании студенты стали собираться в группы и обсуждать утреннее занятие. Их растрогала история пациента, и привело в ужас то, как ее перевели на сухой, обезличенный язык медицины.

Энгофф устраивает подобные мероприятия, чтобы показать, как медицина воспринимается со стороны: какими холодными и безличными могут казаться ее язык и методы.

– Я хочу напомнить нашим студентам, что каждый больной – это живой человек. Студенты-медики восторгаются тем, что делают врачи, что делает медицина, – сказала она мне. То утреннее представление было организовано для того, чтобы показать будущим врачам, какую важность имеет история пациента, и насколько отчужденными они могут ему показаться, хотя в действительности стараются помочь.

В конце того занятия Энгофф обратилась к студентам с коротким пожеланием, подытоживая то, что хотела до них донести.

– Вы находитесь в начале пути, в начале обучения, и вам предстоит перейти через мост. Сейчас вы с пациентами на одной стороне. Дойдя до середины моста, вы поймете, что начали меняться и что ваш общий с пациентами язык вытесняется другим, языком медицины. Их личные истории заменяются историями болезни. Потом вы доберетесь до другого конца моста и полностью вольетесь в медицинскую культуру. Но, оказавшись там, постарайтесь остаться такими, какие вы сейчас. Я хочу, чтобы вы помнили себя пациентами.

Часть вторая

Легкое касание

Глава 3

Исчезающее искусство

Следующую историю я не так давно прочитала в New England Journal of Medicine.

Мужчина, 50 лет, был доставлен в отделение скорой помощи с острой болью в груди. Интерну поручили измерить ему давление на обеих руках. Он проверил ту руку, которая находилась с удобной стороны, и назвал цифры давления. Потому перешел на другую сторону, но там измерить давление почему-то не удавалось. Обеспокоенный тем, что это могут приписать его неопытности, а не счесть за медицинский показатель, интерн ничего не сказал. Никто не обратил на это внимания. Ночью пациента срочно доставили в операционную с разрывом аорты – сосуда, транспортирующего кровь из сердца дальше в организм. Мужчина умер на операционном столе.

Разница в давлении на правой и левой руках, а также отсутствие давления в одной руке – это характерный признак такого разрыва, известного как расслаивающаяся аневризма аорты. Нежелание интерна признать, что он не смог измерить давление на одной руке пациента, помешало вовремя выявить данный признак.

А вот еще одна история – на этот раз рассказанная коллегой.

Женщину средних лет доставили в больницу с лихорадкой и затрудненным дыханием. Неделей раньше ей поставили диагноз «пневмония». В больнице ей начали внутривенно вводить сильные антибиотики. На следующий день она пожаловалась на боли в спине и слабость в ногах. У нее и прежде болела спина, поэтому врач дал ей обезболивающее. Ее не стали обследовать, но когда температура резко повысилась, а также поднялся уровень белых кровяных телец, ей сделали КТ грудной клетки, чтобы выяснить, что в ее легких могло привести к усилению воспаления. В результате у пациентки обнаружили абсцесс позвоночного столба и срочно перевели в хирургию.

Если бы женщину обследовали вовремя, то выявили бы снижение чувствительности и рефлексов, что сразу указало бы на абсцесс.

А эту историю недавно представили на большом собрании – еженедельном мероприятии для практикующих врачей в Йеле.

Мужчину с инфарктом доставили в госпиталь, где заблокированной коронарной артерии была возвращена проходимость. В палате интенсивной терапии у него начало падать давление; пациент жаловался на то, что мерзнет, и на тошноту. Врачи назначили внутривенное введение жидкостей, чтобы поднять давление, но дополнительно обследовать его не стали. Давление продолжало падать, и пришлось повторно вызвать кардиолога. Когда врач осмотрела его, то заметила, что сердце бьется учащенно, но почти не прослушивается. Вены на шее вздулись. Она поняла, что это симптомы кровотечения в сердечную сумку – так называемая тампонада. Тампонада – распространенное осложнение процедуры, которую она выполнила несколькими часами ранее. Пациента вернули в операционную и начали откачивать кровь, которая к тому времени наполнила сумку, мешая сердцу сокращаться. Несмотря на усилия врачей, мужчина скончался на операционном столе. Если бы в интенсивной терапии его сразу обследовали, не полагаясь лишь на данные приборов, отслеживающих жизненные показатели, осложнение можно было бы предотвратить.

Истории подобного рода врачи рассказывают друг другу в коридорах и на лестничных клетках в качестве предупреждения – они вычитывают их в журналах, слышат о них на еженедельных больших собраниях или на конференциях по смертности, где обычно обсуждают врачебные ошибки. Это трагические истории пациентов, которым становится хуже и которые порой умирают, потому что симптомы, которые врачи могли – и должны были – заметить при физическом осмотре, были упущены или проигнорированы. Мы пересказываем их друг другу, чтобы учиться на чужих ошибках. И делаем это с сочувствием, потому что каждый из нас мог оказаться на месте того доктора, того ординатора, того интерна.

Эти свидетельства подтверждают истину, с которой смирилось большинство врачей: физический осмотр – некогда самый надежный инструмент в диагностике – умер.

Смерь его не была внезапной или неожиданной. Отмирание физического осмотра регулярно и подробно обсуждалось в больничных коридорах, в аудиториях, на страницах медицинских журналов более 20 лет. В статьях и исследованиях ставились еще недавно немыслимые вопросы вроде: «Физический осмотр в 1990-х – искусство или артефакт?», или «Медицина переросла физическую диагностику?», или «Должен ли врач осматривать пациента?» И вот наконец, в 2006 году, короткое объявление о давно предрекаемой смерти появилось на страницах The New England Journal of Medicine. В «Отказе от физического осмотра» Сандип Джохар рассказал историю того неопытного интерна – а им был он сам! – который не сумел измерить давление у пациента с болью в груди и расслоением аорты, и в итоге пациент скончался. Привлекающий внимание эпизод в начале некролога – некролога не пациента, а некогда важной составляющей врачебной профессии.

Физический осмотр долгое время был основным инструментом диагностики. История пациента и тщательный осмотр обычно приводили к предполагаемому диагнозу, а уж затем – по возможности – назначались анализы, чтобы его подтвердить. В наше время, принимая больного, врач может вообще пропустить стадию физического осмотра, сразу направив пациента на обследование или анализ. Вместо удочки он закидывает сеть, считая, что рентгенологические и лабораторные методы выявят заболевание быстрее, чем он сам путем осмотра. Если осмотр и имеет место, то зачастую в сокращенном варианте; вместо этого врач торопится получить результаты обследований в надежде, что они подскажут ему диагноз.

Многих врачей и ученых такие перемены сильно тревожат. Они недовольны излишней опорой на высокотехнологические методы обследований и сожалеют об утрате навыков, необходимых для проведения квалифицированного физического осмотра. Однако, несмотря на это недовольство, врачи и даже пациенты все чаще предпочитают кажущуюся надежность высокотехнологических методов старомодному физическому осмотру.

Как утрачивается навык

В начале 1990-х Сальватор Манджоне, врач и исследователь Медицинского центра Университета Джефферсона в Филадельфии, занялся изучением того, как врачи распознают и истолковывают распространенные симптомы, выявляемые в ходе одной из фундаментальных составляющих физического осмотра пациента – при прослушивании сердца. В исследовании приняло участие 250 студентов-медиков, ординаторов и специалистов-кардиологов с девяти разных образовательных программ. За час они должны были прослушать двенадцать разных звуков сердца и ответить на вопросы о том, что услышали.

Результаты оказались пугающими и неожиданными. Большинство студентов смогло правильно распознать только два из двенадцати звуков. Остальные десять звуков узнали лишь единицы. Как ни странно, ординаторы справились не лучше. Несмотря на больший опыт и практику, они правильно узнавали только те же два звука. И, пожалуй, самое тревожное: большинство прктикующих кардиологов 6 из 12 звуков также не распознали.

На схожем исследовании, посвященном выслушиванию легких, Манджоне выяснил, что студенты и ординаторы и здесь не могут распознать многие характерные и важные симптомы. Если бы им пришлось сдавать экзамен, лишь несколько человек могли бы претендовать на оценку выше единицы.

За годы, прошедшие с момента опубликования результатов исследований Манджоне, врачи в своих лекциях и статьях неоднократно возмущались такой утратой важного навыка и предупреждали, что если для устранения проблемы ничего не предпринять, мы придем к тому, что студентов будут учить профессора, которые сами ничего не знают – слепые станут поводырями слепых. Нынешние исследователи утверждают, что этот день уже настал. Ясминка Вуканович-Крайли, врач и преподаватель Стэнфорда, сравнила навыки выслушивания сердца у практикующих врачей и студентов-медиков (а также ординаторов). Студенты первого курса правильно ответили лишь на половину вопросов. Выпускники справились немногим лучше – у них количество правильных ответов составляло 60 %. Но после выпуска профессиональный рост как будто совсем прекращался – ординаторы, их наставники-терапевты и врачи, практиковавшие в данной местности, отвечали не лучше выпускников.

Как такое могло случиться? Как могло вырасти поколение врачей, прошедших через ординатуру и иногда даже программы специального образования, не умея толком проводить физический осмотр? Маджоне изучил программы подготовки студентов-медиков и обнаружил, что отработка базовых навыков физического осмотра входила лишь в четыре из них. Наблюдение за тем, как студенты проводят физический осмотр, имело место крайне редко. Возможно, как предположил Маджоне, врачи не учатся потому, что это не предусмотрено программой.

Исторически программы ординатуры и специальной подготовки редко включали в себя отдельные занятия по физическому осмотру, поскольку обучение ему шло в неформальной форме, в процессе лечения пациентов. Одно время начинающий врач фактически жил в госпитале, так что учился лечебному делу методом погружения, как иностранному языку. В процессе такого обучения он перенимал навыки физического осмотра у более опытных врачей, следуя за ними из палаты в палату и наблюдая за их работой.

После каждого ночного дежурства консультанты обсуждали вновь поступивших пациентов с ординаторами, интернами и студентами, описывали их симптомы, а затем проводили осмотр, указывая на важные моменты, отмеченные (или упущенные) командой. Кроме того, три раза в неделю консультант встречался с ординаторами и интернами для полуторачасовой образовательной сессии. На таких занятиях врачи и передавали учащимся навыки физического осмотра – в процессе лечения пациентов.

Не имеющие жесткой структуры, неформальные учебные сессии, базирующиеся на патологиях пациентов, являлись основным методом обучения физическому осмотру наряду с другими аспектами лечебного дела.

Но эту традицию подорвали несколько факторов, в том числе и не связанных с образованием. Во-первых, возросшая цена госпитализации заставила больницы сокращать время пребывания пациента в госпитале. Больные с заметными шумами в сердце, на которых лучше всего учиться, выписывались буквально в считанные дни. Если в 1980-х годах средняя продолжительность госпитализации в США составляла больше недели, то в 2004 году – около трех дней. Соответственно снизились и возможности для обучения в процессе лечения – триумф экономии в медицине, достигнутой, как выяснилось позднее, в ущерб образованию врачей. Пациенты уходят из больницы слишком быстро, чтобы будущие врачи успевали научиться на их случаях.

Сами ординаторы, лечащие пациентов, также не задерживаются в больнице надолго. По указу Совета по медицинскому образованию – организации, наблюдающей за ситуацией в данной сфере, – утвержденному в 2004 году, будущие врачи могут работать не более восьмидесяти часов в неделю; это означает, что время, которое им разрешается проводить в госпитале, ограничено. Кому-то такая рабочая неделя может показаться весьма длинной, но в нее приходится вмещать массу задач; объем работы постоянно растет, а вот время, отведенное на ее выполнение, ныне ограничено. В результате ординаторы проводят меньше времени с пациентами. А интерны, по данным последних исследований, проведенных в Йеле, тратят на каждого своего пациента не более десяти минут в день.

Во времена интернатуры я приходила в больницу заранее и посвящала два часа работе с пациентами, прежде чем представить их случаи ординатору и консультанту. Благодаря этому у меня было достаточно времени, чтобы поговорить с больными, как следует их осмотреть, проверить результаты анализов. При восьмидесятичасовой рабочей неделе интерны на нашей программе не могут являться в больницу более чем за час до начала обхода. А поскольку они должны не только лечить пациентов, но и учиться – собственно, в этом состоит цель программы, – чем-то приходится жертвовать. К сожалению, пока что мы жертвуем временем, которое они могли бы провести с пациентами.

Успехи медицинских технологий также сыграли здесь свою роль. Многие болезни удается отследить на ранних стадиях, пока симптомы не проявились в полную силу. В 1990-х, когда я училась, мне попадалось гораздо меньше пациентов с шумами в сердце, чем врачам предыдущего поколения. Ревматическая болезнь сердца некогда была широко распространена; при ней стрептококки, размножающиеся в горле или на коже, провоцируют иммунную систему атаковать собственное сердце больного, разрушая его клапаны. Связь между неприятной, но не смертельной ангиной и потенциально смертельным разрушением сердечных клапанов удалось выявить только в начале ХХ века. Ныне врачи обязательно проверяют на стрептококки всех пациентов, которые жалуются на жар и боль в горле. Тех, у кого результат оказывается положительным, лечат антибиотиками. Они не особенно укорачивают продолжительность ангины или снимают боль, но предотвращают развитие ревматической болезни сердца.

Такая стратегия оказалась весьма эффективной. В 1940-х годах в Америке ревматическая болезнь сердца считалась одним из самых распространенных заболеваний. В 1950-е от нее скончалось около 15 000 пациентов, а в 2004 году это число упало до 3 200. Снижение значительное, но полностью уничтожить данное заболевание нам пока не удалось, поэтому врач обязан уметь его распознавать. Вот только пациентов, на которых этому можно научиться, сейчас крайне мало – неожиданное последствие улучшения качества здравоохранения.

Многие болезни ныне лечат на ранних стадиях, зачастую до того, как пациенту приходится лечь в больницу. Это большой успех медицины и большая удача для больных, но проблема для образования, основанного на лечении пациентов в госпитале. Старая система неформального обучения, базировавшаяся на учебе непосредственно в процессе, больше не работает. А разработка других методов, которые позволят будущим врачам получать важные навыки, в том числе физического осмотра, ведется крайне медленно.

С потерей навыков физического осмотра мы утратили и веру в его необходимость. Официально в медицине провозглашается, что физический осмотр очень важен. Но каждому будущему врачу быстро становится ясно, что в неписаном медицинском кодексе ему не придается значения – физический осмотр считается, по сути, пустой тратой времени. На обходе в больнице студент или интерн может с гордостью объявить, что заметил у пациента шум в сердце, но ему быстро становится ясно, что в расчет принимаются только показания «эхо» (эхокардиографии, или ультразвукового обследования сердца). Поскольку его находку не оценили, в следующий раз он будет указывать на то, что точно привлечет внимание. Что показали результаты новейшего метода обследования? Каковы последние данные исследований по упомянутому препарату? Профессора предпочитают задавать именно такие вопросы, а не более традиционные, как, например «Что вы заметили при осмотре пациента?», «Что прощупали?», «Что услышали?»

Эти структурные изменения в современной медицине – когда и врачи, и пациенты меньше времени проводят в больнице, а перед глазами студентов стремительно мелькают случаи разных заболеваний – на практическом уровне находят отражение в том самом неписаном кодексе. Но я подозреваю, что есть еще одна причина, по которой физический осмотр утратил свое некогда лидирующее положение в оценке состояния пациента. По контрасту с безличными ответами, которые предоставляют нам высокие технологии, он кажется слишком интимным. Пускай пациент готов к осмотру и даже хочет его – данная процедура может пугать врача. Это я узнала еще в самом начале обучения.

На ощупь

– Хочешь узнать рак на ощупь, пока мне его не удалили? – спросила меня Джоан зимним вечером, когда мы пили кофе у нее на кухне. – Ты же учишься на врача. Наверное, тебе полагается знать, на что он похож, да?

Дело было в феврале 1993 года, мы с мужем навещали его старшую сестру. На медицинском факультете Йеля начались каникулы; я тогда училась на первом курсе. За неделю до этого Джоан сделали обычную ежегодную маммографию. Когда она одевалась после обследования, рентгенолог, старая приятельница, вбежала в кабинет.

– По одному ее взгляду я поняла, что что-то не так, – рассказывала Джоан.

Рентгенолог немедленно направила ее к онкологу, а тот, в свою очередь, к хирургу, на биопсию. Мы приехали к ней до того, как стали известны результаты, но сама Джоан уже смирилась с тем, что у нее, судя по всему, рак.

Она вздохнула и заправила за ухо светлую вьющуюся прядь.

– Тебе же это будет полезно, правда? Как ты думаешь? – настаивала она.

По проколу от биопсии она отыскала у себя в груди крошечный шарик, который должен был вот-вот изменить ее жизнь, и теперь постоянно нащупывала его, как другие трогают болезненную язву или раз за разом проигрывают в голове мучительный разговор, словно напоминая себе, откуда исходит постоянный дискомфорт.

Я не знала, что ответить. Я понятия не имела, какова раковая опухоль на ощупь, и она была права – мне полагалось это знать. Кроме того, меня одолевало любопытство.

Но внезапно я поняла, что не могу этого сделать. Дотронуться до груди невестки было для меня немыслимо. Джоан уже воображала меня в роли врача – представителя профессии, которой позволяется нарушать личные границы, если есть такая необходимость. Но я не была к этому готова. На тот момент мне еще никого не приходилось осматривать. Я даже не предполагала, насколько странно и неестественно для меня будет это вторжение в интимное пространство другого человека. Я не могла прикоснуться к груди моей невестки. Собственно говоря, я не могла прикоснуться вообще ни к кому.

Акт прикосновения к телу другого человека – это своего рода отличительный знак врача. И хотя с виду тут нет ничего сложного, в действительности с ним связаны немалые затруднения. Кого мы в обычной жизни можем потрогать? Наших возлюбленных – безусловно; наших детей – разумеется. Ну и, пожалуй, родителей – иногда. И больше никого. Конечно, я не учитываю здесь объятия и поцелуи, которыми мы обмениваемся при встрече, похлопывания по плечу или по спине. Эти просто форма коммуникации – выражение дружеских чувств, поддержки или озабоченности. Такого типа физические контакты находятся в пределах вежливого общения. Они всегда короткие и без признака интимности. Объятие или прикосновение, которое продлилось чуть дольше или было чуть теснее, немедленно вызывает чувство тревоги, потому что мы привыкли соблюдать правила взаимодействия в обществе.

В медицине – у постели больного или на смотровой кушетке – мы прикасаемся к тем, кого лечим, но это совсем другое прикосновение и другой вид взаимодействия. Вторжение в личное пространство здесь происходит с соблюдением эмоциональной и интеллектуальной отстраненности. Вы не ждете, что друг или любимый будет осматривать вас беспристрастным и оценивающим взором. Им мы позволяем вторгаться в свое личное пространство и физически, и эмоционально, потому что понимаем – они смотрят на нас сквозь призму любви.

Интимность физического осмотра нисколько не похожа на соприкосновения с друзьями и семьей. При физическом осмотре «призма любви» отсутствует. Врач и пациент – чужие друг другу люди. Это может доставлять дискомфорт – как пациенту, так и, зачастую, врачу. В основе этой неловкой интимности, этих вынужденно доверительных отношений, лежит негласная сделка: пациент позволяет врачу смотреть и прикасаться, а врач в ответ делится своими знаниями, во благо пациента. Когда Джоан заболела раком, я знала, что не в состоянии выполнить свою часть сделки. Мне нечего было ей предложить: я хорошо знала анатомию, немного – клеточную биологию, неплохо – генетику, но совсем ничего из медицины. Момент был неподходящий.

Более того, я не представляла, как проводится осмотр. В буквальном смысле. Никто нас этому не учил. Этот предмет начинался на втором году. И, что еще более важно, я пока не умела при нарушении чужих личных границ сохранять ту интеллектуальную отстраненность, которая отличает прикосновения врача. Об этом тоже нигде не пишут; в университетах не читают лекции на данную тему (по крайней мере в моем – нет), но невозможно стать врачом, если не научиться заходить на эту глубоко личную территорию. Медицина – если все-таки считать ее наукой – это наука, опирающаяся на чувства; наука, в которой мы собираем данные о пациенте через прикосновения и другие сенсорные каналы, чтобы поставить правильный диагноз. Большинство пациентов не против того, чтобы врач дотрагивался до них. Они этого ждут. Я знала, что мне придется прикасаться к пациентам. Но, как стало ясно тем вечером на кухне у моей невестки, сначала я должна была этому научиться.

На медицинском факультете, начиная с занятий по анатомии, будущих докторов учат ориентироваться в функционировании организма, разбирая его на составляющие. В результате вы, как минимум, привыкаете отстраненно смотреть даже на самые интимные части тела. Кому-то этот взгляд может показаться признаком неуважения, но для врача клинический объективный взгляд, скажем, на женскую грудь – это возможность увидеть ее лишенной всех внешних, в том числе сексуальных, подтекстов. Нас учат рассматривать грудь как отдельный объект.

Когда вы прощупываете грудь, под мягким слоем жира ваши пальцы начинают ощущать правильно структурированные плотные слои железистой ткани. Под кожей, на которую испытующе надавливают наши руки, грудь организована гораздо более упорядоченно, чем может показаться снаружи. Пальпировать женскую грудь нас учили в середине второго курса. Пациентка-инструктор, специально обученная техникам такого осмотра, прошла со мной и еще тремя студентами из моей группы от начала до конца этого процесса – используя свою грудь как тренажер, на котором мы практиковались.

В начале занятия я испытала тот же дискомфорт, что на кухне у Джоан. Нас было четверо – студентов-медиков в отглаженных белых халатах, с блестящими именными табличками на лацканах и новенькими стетоскопами, торчащими из карманов, – и все мы пытались сохранять невозмутимый вид, сидя полукругом перед обнаженной до пояса женщиной средних лет. Она сама удобно уселась на кушетке. Больничную рубашку, которая была на ней надета, когда мы вошли в кабинет, она спустила до талии, чтобы изучаемый предмет – молочные железы – оказался на виду. Я постаралась расслабить лицо, чтобы хотя бы внешне выглядеть спокойной. Я не знала, куда девать глаза. Пришлось вытащить тетрадь и записывать все, что она говорила, рассказывая о процедуре осмотра. Я чувствовала напряженние, исходящее от остальных студентов в аудитории. Никто из них ничего не говорил. Грег, веселый и раскованный парень из нью-йоркского Вест-Сайда, рассматривал свои ботинки. Лилиан, вечная заводила у нас в группе, теребила пряди волос. Никто не решался встретиться глазами с инструктором или с остальными. Мы четверо изо всех сил пытались как-то преодолеть внутренний дискомфорт. Я знала, что это тоже один из навыков, на получение которого и направлены наши занятия.

– Сначала визуальный осмотр, – сказала инструктор. – Грудь должна быть симметричной.

Она подняла руки над головой, и ее груди тоже приподнялись. Потом она опустила руки на талию и развела в стороны локти, чтобы хорошо были видны и молочные железы, и грудная клетка.

– Смотрите, не нарушена ли форма груди или поверхность кожи, так вы сможете обнаружить отклонения.

По мере того как продолжалась лекция, напряжение в комнате начало спадать. Она говорила очень предметно, вполне вжившись в свою роль пациентки и оставляя нам нам наши роли врачей. Позже я поняла, что она учила нас не только основам физического осмотра, но и показывала, как вести себя во время приема, чтобы привнести естественность в неловкую ситуацию вынужденной интимности между врачом и пациентом.

– Я покажу вам, как осматривать грудь, а затем каждый из вас попробует.

Мы подошли ближе к кушетке, а она легла, заложив одну руку за голову, а второй демонстрируя приемы осмотра.

– Начинайте от грудины. Используйте подушечки пальцев. Слегка нажмите в одну точку, опишите круг. Пальцы лучше держать на месте и двигать ткани вместе с кожей, чтобы быть уверенным, что вы остаетесь в нужной точке. Так повторяете трижды, каждый раз немного усиливая давление, чтобы прощупать все структуры.

Мы с интересом наблюдали за тем, как ее рука продвигалась по груди перекрывающимися кругами, от грудины до подмышечной впадины.

– А теперь ваша очередь.

Я сделала шаг вперед и сразу почувствовала, как возвращается прежняя неловкость. Потерла друг о друга ставшие вдруг ледяными ладони, пытаясь их согреть, потом приложила к ее груди свои пальцы. Кожа инструктора была теплой, до меня долетал легкий запах мыла или дезодоранта, которым она пользовалась с утра. Ее профессиональный, но в то же время спокойный тон помогал сосредоточиться на медицинской стороне процесса, а не на том, что обе мы нарушили личностные границы друг друга.

– В направлении ключицы, туда, где она смыкается с грудиной, – посоветовала она мне. Голос ее был терпеливым, успокаивающим и мягким. Я неловко провела пальцами по кругу, ощутив под кожей кость и хрящевую ткань. Сбоку от грудины тонкий слой жира прилегал к гладким плотным мышцам и ребрам. У внешнего края молочной железы он становился толще. Только на втором круге мне удалось нащупать неровно расположенные уплотнения, по форме напоминающие пальцы – собственно железы, сходящиеся к центру, словно спицы в колесе. Продвигаясь вперед, я вспоминала иллюстрации из учебника анатомии, отыскивая знакомые элементы – словно смотрела с самолета на ландшафт, который раньше видела только на карте. Непосредственно под соском пальцы словно провалились в колодец посреди мягких тканей; я представила себе протоки, которые невозможно нащупать, потому что они слишком тонкие. Ниже лежало нечто вроде блюдца или хоккейной шайбы – плотная железистая ткань, в которой не прощупываются отдельные элементы.

По мере того как я шаг за шагом пальпировала грудь, инструктор давала мне рекомендации и подбадривала:

– Можно нажимать немного сильнее, если надо. Мне не больно. Попробуйте придерживать грудь второй рукой.

Двигаясь по часовой стрелке, я старалась прощупать структуры и ткани груди под разными углами. Потом поблагодарила инструктора, отступила от кушетки и дала дорогу следующему студенту. В оставшееся время я наблюдала, как инструктор направляла и ободряла трех моих друзей, помогая им осваивать процедуру осмотра, и заново повторяла ее у себя в голове, наблюдая с безопасного расстояния – со своего стула.

Пару лет назад я переезжала из одного офиса в другой. Пересматривая карты пациентов, которые должны были остаться под моим наблюдением, и перенося их данные в новый компьютер, я обратила внимание на то, что никогда не пропускаю профилактические анализы, а вот физический осмотр провожу гораздо реже. Нас учили, что женщинам надо проходить осмотр груди и малого таза как минимум раз в год. Мужчинам старше пятидесяти следует раз в год делать ректальный осмотр на предмет рака простаты. Но я поняла, что сама не следую этой процедуре. Такое открытие меня удивило, но закрывать на него глаза было нельзя.

Я начала размышлять. Как такое могло случиться? Похоже, проблема в системе учета. В старом офисе у меня не было возможности регулярно отслеживать сроки осмотров. Чтобы найти данные за прошлый год, приходилось переворачивать кучу бумаг, в которых я фиксировала результаты. Однако анализы на уровень холестерина я назначала исправно. Направляла пациентов старше пятидесяти на колоноскопию – или, по крайней мере, напоминала им, что лучше бы ее сделать. Получалось, я пропускала только осмотр груди, органов малого таза и простаты. Внезапно мне стало ясно, что несмотря на годы практики и отличное владение техникой осмотра, я до сих пор испытываю неловкость, когда выполняю его. В каком-то смысле я так и осталась студенткой, которой не хочется прикасаться к интимным зонам других людей.

И я в этом не одинока. Информации по данному вопросу не много, но точно известно, что мы охотнее направляем пациентов на анализы и обследования, чем выполняем физический осмотр. В исследовании, опубликованном в 2002 году, из 1100 женщин, проходивших ежегодную маммографию в медицинском учреждении, только половина указала, что врач – хотя бы раз в жизни! – прощупывал им грудь. Маммография выполняется в наше время все чаще, а вот физический осмотр груди стал редкостью.

Связано ли это с неловкостью, которую врач и пациент испытывают в ходе процедуры? Возможно, нет, – хотя исследования показывают, что и она играет здесь свою роль. Однако развитие новых, более точных технологий – маммографии, ультразвука, МРТ – заставляет врачей сомневаться в том, что могут сообщить им собственные руки. Зачем терпеть неудобства, причинять их пациенту, а потом мучиться с толкованием противоречивых результатов, полученных физическим путем, когда обследование в точности покажет вид организма изнутри?

Действительно, зачем? Несколько ответов на этот крайне важный вопрос я собираюсь рассмотреть в следующей главе.

Глава 4

Осмотр покажет

Что же мы – и врачи, и пациенты – утратили вместе с навыками физического осмотра, который проводится в последнее время все реже? В медицинской среде этот вопрос ныне является предметом ожесточенных споров.

Одна сторона высказывается за то, что отказ от физического осмотра – это закономерное следствие технического прогресса. Сторонники такой позиции считают осмотр забавным пережитком старины – вроде лечения банками (когда разогретые банки присасывали к коже, чтобы появились синяки), кровопусканий или горчичников от простуды, – на смену которому пришли новые технологии, дающие более точные и наглядные результаты. Приверженность этой старомодной практике в их глазах бессмысленна и сентиментальна.

Им возражают романтики – доктора, рассматривающие физический осмотр как продолжение медицинских традиций и способ установить глубинную связь с пациентом через прикосновение рук и искреннюю заботу.

В середине же находятся те, кто просто не понимает, что же такое важное мы утратили. Какую роль физический осмотр ранее играл при постановке диагноза? И что мы упускаем в современной медицине, старающейся по возможности обходиться без него?

Стивен Макги, радиоведущий с серьезным лицом и мягким голосом, активный сторонник физического осмотра, постарался проложить самый рациональный путь в этом медицинском средиземье. Будучи специалистом по внутренним болезням и профессором медицины в Университете Вашингтона, он доверяет технологиям, но также убежден, что ценности физического осмотра они не умаляют. Исследования Макги являются продолжением его собственной практики в медицине, как и его книга, «Диагностика на основании физических данных», где говорится о пользе физического осмотра даже в наш век высоких технологий.

Когда мы беседовали с Макги о его работе, он с радостью поделился со мной некоторыми примерами, доказывающими фундаментальную важность осмотра пациентов. В частности, он рассказал особенно наглядный случай, с которым столкнулся за несколько недель до нашего разговора.

Макги и его команда интернов и ординаторов получили вызов к пациенту из хирургического отделения. Он был госпитализирован для проведения операции по удалению рака кожи на ухе. Утром у него начал сильно болеть живот, и хирурги попросили Макги разобраться, что происходит.

Майкл Киллиан, пожилой мужчина худощавого телосложения, лежал на кровати с широко распахнутыми глазами и постоянно ворочался, словно не мог отыскать удобное положение. При этом он что-то бормотал себе под нос.

Ординатор представился пациенту и начал задавать вопросы. Но тот только повторял: «Я не знаю. Я не знаю. Я не знаю». Довольно быстро стало ясно, что подробностей от него добиться не удастся. Свое имя он еще помнил, но, похоже, даже не понимал, что лежит в больнице, и тем более не знал, почему. Он чувствовал лишь, что ему больно. Когда ординатор спросил, болит ли у него живот, пациент снова завел ту же пластинку: «Я не знаю. Я не знаю».

Кожа у него была бледная, с красными шелушащимися пятнами – судя по всему, он много времени проводил на солнце. Ухо, из-за которого он и оказался в госпитале, сильно увеличилось и искривилось из-за выступающей шишки на кончике. Небритые щеки запали, сильно выступали скулы, глаза словно смотрели на какой-то предмет, которого никто кроме него не видел. Седые волосы были подстрижены, но не расчесаны. Кожа на ощупь холодная и влажная от пота. Провести осмотр оказалось нелегко из-за того, что пациент непрестанно ворочался в постели. Пульс был учащенный, но равномерный. Дыхание тоже. Когда ординатор попытался ощупать его живот, мужчина дернулся: «Нет. Нет. Нет. Не трогайте». Глаза, до этого направленные в пространство, теперь с гневом смотрели на молодого доктора. Пациент замахал руками, показывая, что запрещает к себе прикасаться. Ординатор поспешно отступил. «Нет. Нет. Нет!»

Врач склонился к мужчине и успокаивающим тоном обратился к нему:

– Я знаю, что вам больно, и я хочу помочь. Но для этого мне придется пощупать ваш живот. Я не причиню вам боли.

От этих слов больной немного успокоился, хотя продолжал беспрестанно ерзать на постели, как будто лежал не на мягком матрасе, а на гвоздях.

Пока ординатор успокаивал и уговаривал его, Макги осторожно приложил руку к верхней левой стороне живота пациента. Этот участок, обычно мягкий, был напряжен, и там прослушивалась пульсация. Макги положил другую ладонь мужчине на пупок. Под его пальцами трепетала какая-то мягкая масса, подталкивая его пальцы вправо. Это сказало ему все, что он хотел знать.

– Вызывайте хирургов! – скомандовал Макги ординатору. – Нужна срочная операция. У пациента разрыв аневризмы аорты.

Аорта – это сосуд, по которому кровь от сердца поступает к другим органам. У пациентов с затвердением артерий и высоким кровяным давлением – таких, как этот мужчина, – в толстых мышечных стенках аорты могут возникать слабые участки, которые раздуваются наружу, отчего в животе возникает пульсирующий мешок. Когда он сильно надувается, мышцы истончаются настолько, что могут прорваться. Сильная боль и постоянное ерзанье – классические симптомы разрыва мышечной стенки аорты; пульсирующая масса в животе подтверждала этот диагноз. Три четверти пациентов, с которыми такое происходит, умирают либо на операционном столе, либо по пути туда.

Ординатор немедленно вызвал сосудистых хирургов, и пациента перевезли в операционную, сделав лишь короткую остановку на компьютерную томографию для проверки диагноза. Вопреки ожиданиям, мистер Киллиан пережил операцию – так простое прикосновение спасло ему жизнь.

Но, хотя отдельный случай может выглядеть весьма убедительным, чтобы доказать свою точку зрения другим, требуется провести исследования. Макги много времени посвятил изучению и сравнению отдельных элементов этого исчезающего искусства – физического осмотра пациента. Результаты, полученные им, смутили обе стороны, участвующие в дебатах. Некоторые хорошо известные, популярные составляющие физического осмотра оказались практически бесполезными: выяснилось, например, что выслушивание легких редко помогает врачу точно установить наличие пневмонии. Другие же, при правильной технике, показали себя не менее надежными, чем обследования, с помощью которых мы подтверждаем диагноз. Например, выслушивание сердца, если его проводит эксперт, выявляет проблемы с клапанами с той же точностью, что и эхокардиограмма. Вот почему очень важно знать, какие именно элементы физического осмотра могут приносить наибольшую пользу.

Правда, один принципиальный вопрос до сих пор остается без ответа: существуют ли доказательства того, что эта старомодная практика действительно необходима при лечении пациентов? Исследований по этой теме на удивление мало. В 1960–1970-х годах было выполнено несколько работ, ставших уже классическими, в которых оценивалась польза разных методик для постановки диагноза. Самой полезной из них оказалась самая простая: правильно поставить диагноз пациенту в большинстве случаев врачам удавалось, просто поговорив с ним. История пациента помогала поставить диагноз в 70 % случаев. Вот почему в медицинских колледжах студентам постоянно напоминают, что надо слушать пациентов, и они сами расскажут, что с ними такое. Данные исследования подтверждают истинность этой аксиомы.

Но как же физический осмотр? Те же исследования показывают: если история пациента не дала ответа сразу, в 50 % случаев ответ приносит физический осмотр. Остальные диагнозы были поставлены с помощью высокотехнологических методов обследования.

Естественно, с тех пор, как проводились эти исследования, очень многое изменилось. В более современной работе Брендона Рейли, заведующего отделением клинической медицины в Медицинском центре Вейлл-Корнель, данный вопрос рассматривается немного под другим углом. Кто-то из ординаторов однажды спросил Рейли, насколько физический осмотр важен для постановки диагноза. Рейли стал искать ответ в медицинской литературе, но не нашел и решил провести собственное исследование.

В его медицинском центре, где также обучаются будущие врачи, пациентов сначала осматривает ординатор, а потом консультант. Далее они обмениваются своими выводами, вместе ставят диагноз и разрабатывают план лечения. Рейли изучил карты всех пациентов, которых принимал в госпитале со своей командой в предыдущие шесть недель, отбирая среди них те случаи, когда физический осмотр привел к изменению диагноза и, соответственно, схемы лечения пациента.

Находки оказались весьма впечатляющими. Тщательный физический осмотр привел к изменению диагноза и схемы лечения в 26 из 100 случаев – то есть у каждого четвертого пациента. И примерно в половине случаев диагноз, выявленный Рейли при осмотре, не был бы поставлен путем «обоснованных обследований» – то есть тех, которые назначили бы пациенту при данной ситуации. Правильный диагноз выяснился бы только с дальнейшим развитием заболевания и ухудшением состояния пациента.

Вот что Рейли, в частности, удалось обнаружить. В одном случае у пациента, поступившего в больницу с затрудненным дыханием, после рентгена заподозрили опухоль в груди. Ему назначили биопсию, но во время осмотра Рейли заметил у пациента шумы в сердце. Основываясь на особенностях этих шумов, он пришел к выводу, что они вызваны обструкцией одного из клапанов. В результате обструкции сосуды, идущие к сердцу, раздулись от избытка крови – так на шоссе образуется пробка из-за аварии или дорожных работ. «Опухоль», которую показал рентген, на самом деле представляла собой переполненные кровью сосуды. Биопсию отменили, а пациента направили на операцию по восстановлению клапана.

Другой пациент поступил с лихорадкой, но источник инфекции обнаружить не удалось. Ему начали внутривенно вводить антибиотики. Рейли заметил, что большой палец у мужчины на ноге потерял цвет – судя по всему, к пальцу не поступала кровь, и в нем развилась инфекция. Вызвали хирургов, и те ампутировали палец. После операции лихорадка быстро прошла.

Эти немногочисленные исследования подтверждают, что тщательный физический осмотр может сыграть важнейшую роль для своевременной постановки диагноза – причем его не могут заменить даже самые изощренные технические новинки, имеющиеся в нашем распоряжении.

Ирония нашего времени в том, что эти технологии, призванные экономить нам время и силы, зачастую приводят к противоположным результатам. К каждому ноутбуку можно подключить виртуальную клавиатуру. Но чем она лучше обыкновенной, с кнопками? Калькулятор отлично справляется со сложными вычислениями, но стоит ли ходить за ним, когда вам надо просто сложить или вычесть пару цифр?

Точно так же обследования в медицине призваны помогать с постановкой диагноза, но иногда – если Брендон Рейли прав, то почти в 25 % случаев – для правильного ответа достаточно просто осмотреть пациента.

Это не означает, что физический осмотр может заменить обследование. С теми технологиями, которыми мы теперь располагаем, мы можем ставить диагнозы, которые в прошлом – и совсем еще недавнем – выявлялись лишь при вскрытии. Но физический осмотр может направить мысль врача в нужную сторону и сократить список обследований до тех, которые с наибольшей вероятностью приведут к точному диагнозу. Иначе говоря, это способ сэкономить время и деньги, а иногда даже спасти жизнь.

Язык тела

Заболеть – все равно что проснуться в незнакомой стране. Жизнь, какой вы ее знали, вдруг прерывается, и вы пускаетесь в странствие по неизведанным землям. Когда ко мне в больницу или в кабинет попадают пациенты, заболевшие внезапно, они хотят узнать одно: «Что со мной происходит?» Им нужна карта, которая поможет ориентироваться в новом пространстве. Дав ему название, познакомившись с ним – хотя бы до некоторой степени, – они отчасти возвращают себе контроль, вне зависимости от того, сопровождается ли диагноз схемой лечения. Потому что, даже в наше время, диагноз зачастую – это все, что врач может предложить.

Именно так произошло с Гейл Делакруа пятидесяти восьми лет, тренером по футболу на пенсии и учительницей физкультуры, которая обратилась в небольшую больницу в Коннектикуте, где я работаю, с загадочным заболеванием.

Дело было в конце лета 2003 года. Гейл и ее спутница жизни, Кэти Джеймс, возвращались из двухмесячного похода через всю страну – они жили в палатках, катались на велосипедах, и добрались из северного Коннектикута до гор Колорадо. В выходные они планировали проснуться уже дома. Все шло превосходно, пока однажды ночью Гейл не проснулась от мучительной боли в пояснице. Боль была просто нестерпимой.

Она разбудила Кэти. «Со мной что-то не то». В мигающем свете фонарика Кэти увидела, что лицо Гейл все в поту и искажено от боли. Хотя ночи в горах прохладные, кожа Гейл пылала. Кэти и без термометра поняла, что у той температура.

Гейл сказала, что и голова тоже болит. Ей было и жарко, и холодно одновременно. Но хуже всего была жуткая боль в нижней части спины. Она напоминала то, как от холода болит челюсть: острые иглы электрических разрядов простреливали по ногам, а поясницу ломило непрерывно. Зубы Гейл стучали, она вся тряслась от озноба.

Кэти поняла, что Гейл надо к врачу. Она оделась и затолкала спальный мешок в рюкзак. Помогла Гейл выбраться из палатки и лечь на щит, который они использовали вместо стола. Потом упаковала их вещи и поспешила вниз по тропе к машине. Отнеся рюкзаки, она вернулась за своей спутницей.

Целый час они добирались по проселкам Западной Вирджинии до Мериленда. Еще час искали на дороге знак, указывающий на ближайший госпиталь. Врач скорой помощи казался почти ребенком: высокий, худой, в модных очках и хирургической рубахе поверх джинсов он выглядел так, будто только что поднялся с постели. Он помог Гейл сесть и бегло ощупал ей спину.

Диагноз ее утешил:

– Не думаю, что лихорадка и боль в спине как-то связаны, – сказал доктор. – Думаю, что это просто радикулит. А температура – ну, кто ее знает… наверное, какой-то вирус.

Он выписал Гейл ибупрофен и миорелаксант от боли в спине. Когда Кэти, рассерженная таким небрежным осмотром и не согласная с диагнозом, высказала свое предположение насчет болезни Лайма («Мы же всю страну объехали, вы это учли?»), он, недолго думая, выписал рецепт на доксициклин – один из антибиотиков, помогающих против нее.

Кэти – она работала физиотерапевтом – сильно тревожилась. Она повидала пациентов с радикулитом, но тех не мучили такие боли. А лихорадка? Трудно поверить, что оба симптома никак не связаны между собой. Гейл, однако, диагноз успокоил. Она никогда раньше не болела и сейчас не собиралась начинать. Покинув госпиталь, они ехали до рассвета, потом остановились в придорожном мотеле и легли отсыпаться. Гейл сладко спала благодаря ибупрофену, миорелаксанту и доксициклину – принятому по настоянию Кэти. Проснулись они лишь под вечер.

Гейл села в постели. Ей стало немного лучше, но ноги были какие-то ватные, когда она опустила их на пол. А когда попыталась встать, просто подкосились, и она рухнула обратно на кровать.

– Кэти, меня ноги не слушаются! Я не могу ходить. – Голос Гейл звенел от ужаса. – Я не могу ходить! – повторила она.

Сердце отчаянно заколотилось у Кэти в груди. Она так и знала! Дело плохо. Они находились неподалеку от Балтимора – может, ехать туда? Нет, отказалась Гейл. Она хочет скорее домой.

До маленького городка в Коннектикуте, где они жили, оставалось пять – шесть часов езды. Кэти старалась ехать как можно быстрее. Они сразу же обратились в местный госпиталь.

«Это были самые долгие пять часов в моей жизни», – позднее сказала она мне.

– Сиди здесь, – приказала она Гейл и зашла в отделение неотложной помощи. Через пару минут Кэти вернулась в сопровождении санитаров с инвалидным креслом. Втроем они пересадили перепуганную женщину из машины в кресло и отвезли внутрь.

Доктор Парвин Завахир, ординатор первого года, дежурила в больнице той ночью. Она быстро пролистала тонкую карту пациентки с данными, собранными в приемной. Температура 38°. Слабость. Анализ крови, который только что сделали, ничего не показал – количество лейкоцитов не повысилось. Химия крови в норме. Печень тоже.

Она зашла к пациентке в бокс, представилась и начала привычную процедуру опроса. Все началось пять дней назад, сообщила ей Гейл. У нее заболел живот, появилась диарея. Она решила, что это пищевое отравление, и не придала ему особого значения. Через два дня на шее выступила сыпь. Сыпь не чесалась и не болела, и Гейл не обратила бы на нее внимания, не заметь ее Кэти. Поначалу они решили, что шею мог натереть ремешок от велосипедного шлема, но на следующий день сыпь появилась еще и на животе, и на ногах. Вчера она страшно устала после обычной игры в баскетбол – хотя всегда отличалась выносливостью. Но по-настоящему больной почувствовала себя только ночью, когда проснулась от прострелов в спине. Это было почти 24 часа назад.

– Укусы? – спросила Завахир. Гейл кивнула. Естественно. Ее кусали москиты. Клещи вроде нет. Она не контактировала с инфекционными больными. И с домашними животными. Не курила – вообще никогда. Не пила и не принимала наркотики.

Молодая врач внимательно изучила сыпь. Та была бледной, но покрывала почти все тело – десятки крошечных, чуть выпуклых красноватых точек.

Спина выглядела нормальной, уплотнения не прощупывались. Никаких отклонений не выявлялось, пока врач не дошла до ног Гейл. Она могла слегка шевелить большими пальцами и двигать ступнями взад-вперед. Но поднять ноги у нее не получалось – по крайней мере, левую. Завахир села за стол и снова взялась за карту. Как сложить все симптомы в цельную картину? В чем проблема – в мышцах? При осмотре отклонения были выявлены только в них. Или в нервах, которые ими управляют? Боль, которую описывала пациентка – с электрическими разрядами, проходящими по ногам вниз, – действительно соответствовала радикулиту, о котором подумал врач в Мериленде. Но Завахир не верилось, что лихорадка и боль не связаны между собой. Так быть не могло. Они начались одновременно. Нет, связь наверняка есть.

Инфекция казалась ей наиболее вероятной причиной. Женщина долгое время провела на природе, что делало ее отличным кандидатом на болезнь Лайма. С другой стороны, они побывали в Колорадо, и Западной Вирджинии, и еще в десятке мест между этими точками – распространена ли там болезнь Лайма? А что насчет лихорадки Скалистых гор? Ее тоже переносят клещи, и для нее характерны жар и сыпь. И она тоже может быть смертельной.

А может, какое-то заболевание, переносимое москитами? В Коннектикуте каждое лето поднимается шумиха из-за восточного лошадиного энцефалита. Хотя она и не знала, сколько его случаев насчитывается в год, часто эта болезнь была фатальной. Какие другие вирусы могли вызвать подобные симптомы? Может, вирус Западного Нила? Герпетический энцефалит? Врач не была уверена. Ни с одним из них она никогда не сталкивалась.

Она решила взять у пациентки пункцию спинномозговой жидкости, чтобы проверить, не найдутся ли в ней бактерии или какие-либо признаки инфекции. И отправить кровь на анализы. МРТ покажет, не затронут ли позвоночный столб. Но надо прямо сейчас начинать лечение высокими дозами антибиотиков – тех, которые действуют и против болезни Лайма, и против лихорадки Скалистых гор. И вызвать специалиста по инфекционным заболеваниям. Возможно, он поможет ей разобраться, что происходит.

Хотя раньше ей приходилось иметь дело и с более тяжелыми пациентами, интерн волновалась насчет частичного паралича ног пациентки. Если вовремя отследить неврологические осложнения, их эффект может быть обратимым. Но если нет, эта моложавая активная женщина на всю жизнь останется парализованной.

На следующее утро, сразу после обхода, Завахир обратилась к доктору Маджиду Садигху, инфекционисту и самому эрудированному из всех врачей, которых она знала. У всех нас есть такой знакомый доктор – человек, к которому обращаешься, когда зашел в тупик. Или встревожен. Или напуган. В каждой больнице, в каждом сообществе врачей всегда есть один, чьи знания и опыт гораздо шире, чем у остальных. Не существует списков подобных выдающихся профессионалов, и им не дают премии. Информация о них распространяется из уст в уста. В центральном Коннектикуте таким человеком был Садигх.

Маджид Садигх изучал инфекционные заболевания у себя на родине, в Иране. В 1979 году, вскоре после того, как он завершил обучение, шах Мохаммед Реза Пехлеви, монарх, которого поддерживали США, был свергнут в результате религиозной революции. Садигху и его семье пришлось бежать. В конце концов они осели в Уотребери, Коннектикут. Чтобы практиковать медицину в нашей стране, все врачи с зарубежными дипломами должны заново пройти курс специализации вне зависимости от опыта работы. Садигх поступил на программу, пользовавшуюся большим уважением за высочайшее качество образования. Его знания оказались всеобъемлющими, и к концу первого года из предполагаемых трех он был принят на должность старшего врача. На следующий год он начал преподавать на медицинском факультете Йеля, где продолжает работать до сих пор.

С первых дней обучения на программе Садигх понял, что обладает навыком, практически исчезнувшим в Соединенных Штатах: он владеет техниками физического осмотра и сознает их важность. В Иране даже простые обследования зачастую оказываются недоступны. Врачу, чтобы поставить диагноз, приходится полагаться исключительно на историю пациента и данные физического осмотра. «Организм здесь, перед нами, и он может многое рассказать. Но если вы не понимаете его язык, то останетесь глухи к его секретам. Моя работа, – сказал он мне, – учить наших ординаторов этому важному языку».

Завахир вкратце изложила Садигху случай Гейл, а потом отвела его к пациентке. Молодая доктор с интересом наблюдала за тем, как Садигх разговаривает с Гейл и Кэти. Он присел рядом с больной на кровать и начал расспрашивать обеих женщин о том, что произошло. Потом тщательно осмотрел Гейл, уделив особое внимание пострадавшей левой ноге. Он приподнял обе пятки, придерживая их руками, на пару дюймов над постелью.

– Поднимите правую ногу, – попросил он. Гейл с трудом приподняла ослабевшую правую ногу, и парализованная левая немного опустилась, но не настолько, чтобы коснуться простыни.

– Теперь поднимите левую.

Гейл закусила губу, пытаясь поднять парализованную ногу. Ей пришлось приложить к этому все силы, и правая пятка опустилась на кровать. Но левая нога так и не пошевелилась. Вернув обе ноги на кровать, Садигх проверил подвижность стоп.

– Нажмите на мою ладонь, как на педаль газа в машине.

Правая нога потянулась вперед, левая едва шевельнулась. Он осторожно потрогал обе стопы:

– Вы чувствуете, где я прикасаюсь?

Гейл кивнула.

– Одинаково на обеих ногах?

Снова кивок. Врач стал продвигаться выше. Чувствительность была в норме. Он приподнял левое колено одной рукой и ударил по нему резиновым молоточком. Ничего. Повторил то же самое справа. Нога дернулась вверх. Врач снова попробовал с левым коленом – реакции не последовало.

Он внимательно рассмотрел левую ногу, а потом подозвал Завахир.

– Посмотрите-ка, – сказал он, указывая на ногу пациентки.

Небольшие участки кожи на ноге Гейл подрагивали и подергивались. Сама нога не шевелилась – только кожа и мышцы бедра. Маленькие группы мышц сокращались, спонтанно и независимо. Это выглядело так, будто под кожей копошатся червяки.

– Фасцикуляции, – сказал Садигх со своим мягким акцентом; небольшие нескоординированные вспышки активности отдельных групп мышечных волокон, регулируемых одним нервом. Он понял, что нашел важную подсказку.

Выйдя из палаты, Садигх еще раз перебрал в уме основные симптомы пациентки. Во-первых, она всегда отличалась крепким здоровьем, а недавно много времени провела на природе. Слабость отмечалась в обеих ногах, но в одной была гораздо сильней, чем в другой. Пострадали только мышцы бедра – мышцы голени и верхней части тела не были затронуты. Что касается нервов, то нарушение проводимости отмечалось только в тех, что иннервируют мышечные волокна. Чувствительность, за которую отвечают другие нервные волокна и другая часть позвоночного столба, оставалась в норме. Он также заметил фасцикуляции. Эти мелкие подергивания мышц и стали ключом к разгадке. Фасцикуляции и сохранение чувствительности означали, что пострадал лишь один тип клеток позвоночного столба – тех, что контролируют мышцы тела, клеток передних рогов спинного мозга, названных так по их местоположению в позвоночнике.

– Я такое уже видел – но не в этой стране. Именно так выглядит полиомиелит, – сказал он, а затем добавил: – Но я не думаю, что это он.

Садигх объяснил, что это другая болезнь, новая для США, симптомы которой схожи с полиомиелитом. Болезнь, приводящая к такому же страшному параличу. Он сделал паузу.

– Думаю, у нее вирус Западного Нила.

Впервые вспышка этого заболевания произошла в Соединенных Штатах четырьмя годами раньше, в 1999-м, в Квинсе, одном из районов Нью-Йорка. Лихорадка Западного Нила распространена в Африке, откуда она родом; локализованные эпидемии периодически возникали в Европе и отдельных регионах России, но до того лета в США их не бывало. Характерные проявления болезни – паралич, схожий с полиомиелитом, и возраст больных, преимущественно старше пятидесяти, – помогли врачам из Департамента здравоохранения Нью-Йорка быстро распознать новый очаг и принять неотложные агрессивные меры по сдерживанию эпидемии. Тем не менее 62 человека были госпитализированы и семеро из них – все старше 50 – умерли. Несмотря на широко развернутые мероприятия по уничтожению москитов, разносящих заболевание, к 2003 году случаи лихорадки Западного Нила были отмечены во всех штатах континентальной части США.

Садигх прекрасно помнил события лета 1999 года. Сходство болезни с полиомиелитом в то время привлекло к себе немало внимания. Осмотрев Гейл Делакруа, Садигх мог с уверенностью сказать, что у нее за болезнь. Образец ее спинномозговой жидкости следовало направить в Хартфорд для подтверждения диагноза. Пройдет несколько дней – возможно, недель, – прежде чем удастся получить результаты. Между тем они должны убедиться, что это не какая-то другая болезнь, требующая незамедлительного лечения.

Обсудив вероятность лихорадки Западного Нила с доктором Садигхом, Завахир вернулась в палату к пациентке, чтобы сообщить новости. Гейл и Кэти слышали об этом вирусе. Да и кто в Коннектикуте не слышал о нем? Но про саму болезнь они знали мало. Завахир провела параллель с полиомиелитом, на которую указал ей Садигх. Глаза пациентки наполнились слезами. Слово «полиомиелит» вызывало в памяти фотографии детей, закованных в железные корсеты и ходящих с помощью фиксаторов и костылей. Неужели это и ее будущее? Завахир постаралась утешить ее, но ничего определенного сказать не могла. То был один из первых случаев у них в штате. Оставалось лишь ждать дальнейшего развития событий.

– Самое тяжелое было не знать, что происходит и что будет со мной, – говорила позже Гейл. Диагноз «лихорадка Западного Нила» звучал малоутешительно, но для нестарой женщины, ведущей активный образ жизни, не был смертельным. Гейл и ее спутница оказались на незнакомой для них территории. Они не хотели туда попадать, но, раз уж это произошло, то принялись активно изучать новый язык и осваиваться в новом пространстве.

Кэти взялась читать про вирус Западного Нила и полиомиелит, чтобы иметь возможность помогать Гейл в ее борьбе с болезнью. На третий день пребывания в больнице Гейл настояла на том, чтобы подняться с кровати. Ей это удалось – пусть и с посторонней помощью. К концу недели она уже могла сделать несколько шагов, держась за ходунки, под наблюдением физиотерапевта. Тем временем начали поступать результаты анализов. Не подтвердились ни болезнь Лайма, ни лихорадка Скалистых гор. У нее не было ни туберкулеза, ни саркоидоза, ни сифилиса, ни ВИЧ. Антибиотики, которыми ее лечили в надежде на то, что это инфекция, пришлось отменить. Наконец пришло подтверждение того, что они уже знали и так. Гейл заразилась вирусом Западного Нила.

– Мы до последнего надеялись, что это не он, но врачи, похоже, с самого начала были уверены в диагнозе, – сказала мне Гейл. Но знать, против чего ты борешься – пусть это и страшная болезнь, – было все-таки лучше неизвестности, и пациентка смогла направить свои немалые силы на то, чтобы наилучшим образом справиться с недугом.

Нет времени на осмотр

В случае с Гейл Делакруа и лихорадкой Западного Нила физический осмотр привел напрямую к экстраординарному диагнозу. Но в большинстве случаев физический осмотр дает не диагноз, а важные подсказки, позволяющие провести необходимые обследования – то есть указывает самый короткий путь к верному ответу. Назначив пациенту все мыслимые тесты, мы тоже можем получить этот ответ, но если тот находится в критическом состоянии, на это просто нет времени. Зачастую тщательный осмотр позволяет сузить набор вариантов и помогает врачу быстрее отыскать причину проблемы. Естественно, в первую очередь это относится к острым случаям. Но даже в их отношении физический осмотр в последнее время воспринимается как такой же пережиток, что и докторский черный саквояж.

Чем острее состояние пациента, тем больше искушение пропустить базовые шаги – в частности, физический осмотр – и положиться в поисках диагноза на технологии. Иногда такое искушение может привести к фатальным результатам, в чем едва не убедился на собственном примере Чарли Джексон.

Большую часть своей взрослой жизни Чарли Джексон не обращался к врачам. Но все изменилось после того, как в 62 года он перенес инсульт. У него практически парализовало правую руку и ногу, лицо перекосилось, а речь стала невнятной. Однако его прекрасная застенчивая улыбка и галантные манеры – он частенько являлся на прием с корзинкой персиков или мешочком орехов пекан, которые присылали ему с родины, из Каролины – сделали его всеобщим любимцем в моей приемной. Дела у него шли прекрасно, поэтому я была потрясена, когда мне позвонили и сообщили, что Чарли умирает.

Он явился для планового осмотра к нашей старшей медсестре, Сью. Как только она его увидела, то сразу поняла, что ему очень плохо. После инсульта он и без того ходил с трудом, теперь же едва мог передвигаться. Всем своим худым телом он повис на ходунках, словно не мог держаться вертикально.

– Что случилось, Чарли? – заторопилась она навстречу к нему.

– Я… не могу ходить.

Он давился словами. Голос звучал странно – точно в замедленной сьемке. Сью взяла его за руку и пощупала пульс. Он был медленный. Совсем медленный. Настолько, что его едва хватало, чтобы поддерживать жизнь в этом исхудавшем теле. Дальше осматривать пациента она не стала. Было совершенно ясно, что его надо везти в больницу.

Санитары отделения скорой помощи бегом вкатили каталку с Чарли в переполненный зал ожидания. Медсестра направила их прямиком в бокс, едва услышав первичные данные: мужчина, 64 года, перенес инсульт, жалобы на слабость и боль в животе. Сердцебиение замедленное, давление такое низкое, что не поддается измерению. Монитор показал, что пульс у него не выше 20 ударов – при норме больше 60. Доктор Ральф Уорнер быстро оценил ситуацию.

– Ампулу атропина, – скомандовал он. Атропин в медицине используется для ускорения сердечного ритма.

Введя лекарство, врач посмотрел на экран монитора, по которому по-прежнему бежала ровная желтая линия, изредка прерываемая пиками, означающими удары сердца. Очень медленно пульс и давление начали подниматься.

В привычном хаосе, царящем в отделении скорой помощи, Уорнер нашел время для того, чтобы сесть и выслушать, как Чарли описывает свои симптомы. Все началось прошлой ночью. Он почувствовал слабость, едва мог двигаться, рассказывал пациент странно замедленным голосом. Утром начал болеть живот.

– Боли в груди? – перебил его Уорнер. – Одышка? Жар или озноб? Рвота?

Пациент отрицательно помотал головой. Он принимал лекарства от повышенного давления и холестерина. После инсульта не курил и не употреблял алкоголь. Осматривая его, Уорнер заметил последствия инсульта, но больше почти ничего.

Почему же сердце бьется так медленно, гадал врач. Может, он принял слишком много лекарств? Или перенес инфаркт, отчего и нарушился сердечный ритм? Но ЭКГ, хотя и показала отклонения, не выявила признаков инфаркта. Уорнер вызвал кардиолога, который должен был поставить пациенту временный кардиостимулятор. Чарли начали готовить к операции, чтобы спасти ему жизнь, когда из лаборатории поступил звонок, отчасти объяснивший его состояние.

Анализы, взятые в скорой помощи, показали, что у пациента не работают почки. И уровень калия – важнейшего элемента нашей внутренней химии, регулируемого почками, – опасно высок. Калий отвечает за скорость реакции клеток на команды организма. Слишком мало калия – и клетки избыточно реагируют на любую стимуляцию, слишком много – и организм затормаживается. Пациенту ввели лекарство, позволяющее изгнать избыток калия из организма, и перевели в палату интенсивной терапии для наблюдения.

Если калий поднялся из-за почечной недостаточности, то что же стало причиной для нее самой? Доктор Питер Сэндз, интерн, дежуривший в интенсивной терапии, задался этим вопросом, изучив карту мужчины и внимательно его осмотрев. Причина не могла быть в передозировке лекарств: он видел таблетницу пациента, и все лекарства лежали в нужном порядке. Вероятность инфаркта опроверг анализ крови. Сэндз решил, что ответ может дать результат анализов мочи. Но почему-то их никто не отправил в лабораторию. Может, почки настолько повреждены, что не выделяют мочу? Это важно было узнать.

Смит попросил сестру попытаться взять мочу у пациента. Она вернулась с пустыми руками. Сам мочиться пациент не мог еще с предыдущего вечера, и ей не удалось поставить ему катетер Фоли – резиновую трубку, которую через уретру вводят в мочевой пузырь, чтобы взять анализ. Что же могло перекрывать уретру? Врач-уролог смог ввести катетер пациенту, и моча хлынула потоком – больше двух литров за раз. В нормальном состоянии мочевой пузырь может вместить примерно чашку. А у Чарли скопилось почти восемь. Уролог посмотрел на интерна: «Кажется, теперь мы знаем, почему у него не работали почки».

Уретра была перекрыта предстательной железой. Простата окружает уретру, и если она увеличивается, что часто происходит с возрастом, то может перекрывать тонкий просвет, нарушая отток мочи или вообще блокируя его. В результате застоя мочи в мочевом пузыре у пациента и возникла почечная недостаточность. Через несколько часов после устранения обструкции уровень калия начал снижаться, и почки заработали снова. Через четыре часа пульс поднялся до шестидесяти ударов в минуту. На следующее утро боль в животе, вызванная, вероятно, до крайности растянутым мочевым пузырем, утихла. Когда мужчину выписывали из госпиталя три дня спустя, уровень калия и пульс были в норме, и работа почек тоже. Катетер пока стоял у него в мочевом пузыре – пациенту предстояла операция на простате.

За несколько часов, предшествовавших постановке диагноза, с Чарли поговорили как минимум две медсестры и три врача. Он жаловался на боль в животе. Как же так вышло, что никто из них не заметил, что его мочевой пузырь, обычно размером с хоккейную шайбу, раздулся как футбольный мяч? Чарли – худой, ростом под 180 см, и весит всего 63 кг. В норме живот у него совсем плоский. Я сама в тот день его не видела, но могу предположить, что его живот был деформирован и напряжен. Думаю, никто этого не заметил просто потому, что физического осмотра не проводилось.

Никто не осмотрел Чарли Джексона – и едва не стало слишком поздно.

Доктор в горячке

Как практикующий врач я могу понять желание избежать физического осмотра. К вам приходит больной, и вы сосредотачиваетесь в первую очередь на том, что может его убить, не обращая внимания на все остальное. При виде пациента, который может вот-вот умереть, вас охватывает тревога, контролируемая паника, подстегиваемая адреналином. Вы спешно назначаете анализы и обследования. Вызываете консультанта. Везете больного в палату интенсивной терапии. Но вы не осматриваете его. Врачи больше этого не делают – отчасти потому, что просто не умеют.

Привычка пропускать физический осмотр настолько укоренилась – и у докторов, и у студентов, – что они зачастую даже не замечают, когда отсутствие этого, кажущегося устаревшим, навыка делает невозможной постановку диагноза. Я часто посещаю медицинские конференции в надежде найти там новые случаи для своей колонки. На следующий пример я наткнулась на недавней конференции Общества внутренней медицины, где собираются врачи и ученые.

Джуди Римсма, ординатор третьего года, стояла у своего стенда в зале, поделенном на небольшие боксы, в которых интерны и ординаторы представляли разные интересные случаи и результаты исследований. Выступала она весьма уверенно – еще бы: она ведь была и врачом, поставившим правильный диагноз, и пациенткой.

На втором году учебы в медицинском колледже Римсма заболела, и жених, Дэвид ДиСильва, повез ее в отделение неотложной помощи. В тот вечер в отделении дежурил доктор Джек Макфарленд, ординатор и близкий друг Джуди.

Дело было весной 2004 года. Макфарленд, худой, высокий и слегка сутулый, удивился, обнаружив Джуди в палате.

– Что это вы тут делаете? – спросил он. Действительно, видеть ее здесь было довольно странно. Да и сама Джуди была в шоке от того, что находилась в больнице не в привычном хирургическом костюме и белом халате, а в рубашке, которую обычно выдают пациентам.

Обменявшись парой шуточек с Дэвидом, Макфарленд приступил к оценке состояния Джуди. Внешне она выглядела нормально. Но сердце билось учащенно – монитор показывал 150 ударов в минуту. Кровяное давление было повышенное, но девушка, хоть и казалась встревоженной, на тяжело больную не походила.

И тут она начала говорить. Слова хлынули изо рта рекой: спутанные фразы, бессмысленные предложения, быстрые невнятные замечания. Местами в ее речи проскальзывали осознанные моменты, но они тонули в этом хаотическом потоке. Макфарленд был поражен. Он посмотрел на жениха девушки, и тот ему кивнул. Именно поэтому они и приехали.

Дэвид сказал, что весь день Джуди чувствовала себя нормально. У него был выходной, поэтому большую часть дня они провели вместе. Утром она ходила на лекции. Потом вернулась домой и села заниматься. Они вместе съездили в спортзал, а вечером приготовили ужин. После ужина она поднялась наверх, чтобы еще что-то поучить. Примерно час спустя Джуди пожаловалась на боль в животе. Сказала, что ничего не видит на экране компьютера. Она решила пойти в спальню и прилечь.

Еще через час он услышал, как она упала, бросился наверх и увидел, что Джуди катается по полу, заходясь в рыданиях. Когда она заговорила, у нее изо рта полилась сплошная бессмыслица; Дэвид понял, что она не в себе. Тут ему стало по-настоящему страшно. Она с трудом держалась на ногах, и ему пришлось практически на себе тащить ее до машины.

Пациентке было 27 лет, она занималась спортом и на здоровье не жаловалась. Принимала антидепрессант «Паксил» и еще один, «Элавил», чтобы лучше спать. Но, добавил Дэвид, Джуди не нравилось, как «Элавил» действовал на нее, и она прекратила прием. Она не курила, выпивала очень редко, наркотики никогда не пробовала. Пока Макфарленд и жених Джуди обсуждали эту историю, пациентка беспокойно возилась на кушетке. Временами она пыталась отвечать на вопросы, но речь ее путалась – это была просто словесная мешанина, практически не содержавшая полезной информации. Сама она, казалось, не понимала, что несет чушь.

– Мне надо тебя осмотреть, ты не против? – осторожно спросил пациентку Макфарленд. Она кивнула. Свет в палате был выключен, и когда врач попытался его включить, Джуди вскрикнула и зажмурила глаза.

– А, да, после того, как мы приехали сюда, она стала жаловаться, что ей мешает свет. Собственно, мы его поэтому и выключили, – сказал ее жених.

Макфарленд неохотно приглушил освещение. У нее не было температуры. Во рту пересохло, кожа была теплой, но пота он не заметил. В остальном осмотр отклонений не показал. Он попытался провести полное неврологическое обследование, но пациентка из-за спутанности сознания не могла ему отвечать. ЭКГ была в норме, за исключением учащенного сердечного ритма.

Макфарленд тщательно обдумал случай девушки – хорошей знакомой, а теперь его пациентки. Практически всегда при поступлении пациента с измененным состоянием сознания подозрение в первую очередь падает на наркотики, но применительно к ней это казалось маловероятным. Ей был назначен «Элавил», который может вызывать схожие симптомы, если принимать его в больших дозах. У нее случались эпизоды депрессии, а ее жених в последнее время часто уезжал из города. Что, если она пыталась совершить самоубийство? Или произошла передозировка? Это объясняло бы учащенное сердцебиение и спутанность сознания. Он знал, что высокая доза «Элавила» вначале приводит к скачку давления, но по-настоящему опасной ситуация становится, когда оно затем стремительно падает. У нее же давление было опасно высоким. Возможно, это лишь первая стадия реакции. С другой стороны, Макфарленду трудно было поверить, что у его подруги депрессия такой тяжести. Когда они в последний раз с ней виделись, она держалась совершенно нормально.

Может, у нее не просто депрессия, а биполярное расстройство, и из-за антидепрессанта депрессивная стадия сменилась маниакальной? При этом может возникать спутанность речи, но чем объяснить очень высокое давление? К тому же они были хорошо знакомы – биполярное расстройство он бы точно у нее заметил.

А что, если все дело в гормонах щитовидной железы? Щитовидная железа – органическая версия карбюратора; она регулирует скорость работы нашего организма. Если гормонов слишком мало, эта скорость замедляется. Если много – скорость растет. С избытком гормонов щитовидной железы могли быть связаны тахикардия и повышение давления, а также торопливость речи и спутанность сознания.

Он задал еще несколько вопросов жениху Джуди. Не замечал ли он у нее признаков мании? Она страдала бессонницей, а отсутствие сна – один из признаков и мании, и гиперфункции щитовидной железы. Не было ли нарушений сна? Нет, последовал ответ, до этого вечера она вела себя нормально. Она страдала депрессией, но все прошло после начала приема «Паксила» – а начала она его принимать еще несколько месяцев назад. С тех пор ситуация со сном наладилась.

Дэвид замолчал. Он вспомнил еще кое-что: после ужина он тоже почувствовал себя как-то странно. Ему не было так плохо, как Джуди, но сердце страшно колотилось и немного подташнивало. Теперь, правда, все уже прошло. В тот вечер они ели салат из своего сада. Может, их симптомы как-то с ним связаны? При этих словах доктор сразу вспомнил пациента, которого лечил незадолго до того: тот поел зараженных пестицидами овощей со своей грядки и едва не умер. Но его состояние было куда тяжелее. Да и симптомы были обратными: пульс замедлился, а давление едва поддавалось измерению. Вскоре после прибытия в больницу он впал в кому – пришлось его интубировать, потому что легкие мужчины оказались заполнены жидкостью. В общем, клиническая картина не совпадала.

В некоторой растерянности, врач назначил стандартные анализы крови, чтобы выявить возможные инфекции или нарушения химического баланса. Проверил щитовидную железу. Назначил анализ мочи на наркотики и «Элавил» – препарат, который ей выписали от бессонницы.

Пока он дожидался результатов, пациентка демонстрировала все большее возбуждение. Она пыталась встать с кровати и выйти в переполненный зал ожидания. Один раз надела резиновые перчатки и схватила чью-то карту, словно находилась на работе. Медсестрам неоднократно приходилось уговаривать ее вернуться обратно в бокс. Лежа на кушетке, она говорила с людьми, которых не было рядом, указывала на каких-то существ и отбивалась от них. Временами она затихала и что-то бормотала себе под нос.

Результаты начали поступать, но никакой ясности не принесли. Гормоны щитовидной железы в норме. Тест на наркотики отрицательный. Никаких следов «Элавила». Так что же происходит?

К рассвету давление пациентки начало падать, но пульс оставался учащенным. Сознание немного прояснилось, но до нормы было еще далеко. Может, так проявлялись симптомы какой-то скрытой болезни? Ей сделали МРТ мозга, чтобы выявить возможный инсульт, и КТ грудной клетки в поисках микротромбов. Все результаты были в норме. Через четыре дня она полностью поправилась и выписалась из больницы. Диагноза ей так и не поставили.

Дома Джуди задумалась об этом внезапном эпизоде безумия. Ее мучило то, что разгадку так и не удалось обнаружить.

После обеда она вышла в сад, чтобы немного прополоть грядки, и обратила внимание на незваного гостя, выросшего среди кочанов салата. Среди зеленых и фиолетовых листьев латука, который посадили они с Дэвидом, распустились очень красивые белые цветы, которых раньше там не было и которые она совершенно точно не сажала. Что, если она приняла их побеги за салат и съела на ужин? Она осторожно выкопала три ростка вместе с корнями, положила в мешок и поехала в ближайший садовый питомник.

Когда девушка вытащила растения из мешка, сотрудница питомника охнула:

– Не прикасайтесь к ним! Они очень ядовитые. Это дурман.

Известный также как ведьмина трава, дурман может вызывать эпизоды временного помешательства у людей и животных, объяснила ей женщина. Симптомы, провоцируемые веществом, которое содержится в этом растении, в медицинских школах заучивают наизусть, в виде считалки: безумный как шляпник, слепой как летучая мышь, сухой как кость, красный как свекла, подвижный как заяц.

По сути, у пациентки были все классические симптомы: токсин, содержащийся в дурмане, ослепляет, поскольку из-за него расширяются зрачки. (Это же вещество используется в офтальмологии, именно с этой целью.) И, по словам жениха, лицо у нее сильно покраснело. Макфарленд в отделении скорой помощи пропустил оба симптома, потому что согласился приглушить свет, чтобы не доставлять подруге дискомфорт. У нее действительно пересохло во рту, кожа тоже была сухой, а помешательство замечалось невооруженным глазом, но для постановки диагноза этого было недостаточно. К тому времени, как ее осмотрели другие врачи, большинство характерных симптомов уже пропало.

Я спросила Макфарленда, почему, на его взгляд, он упустил столь явные проявления хорошо известного синдрома.

– Я и сам об этом думал. И немало. Думаю, из-за дружбы с Джуди мне не удалось до конца вжиться в роль врача. Я так и не смог воспринимать ее просто как пациентку.

Отношения врач – пациент подразумевают определенную дистанцию, и ординатору не удалось выстроить ее в отношениях со своей знакомой.

– Когда лечишь кого-то, кто тебе не чужой, стараешься не копать слишком глубоко. Да, это необходимо, но очень уж неловко.

Но есть тут и еще одна причина. Макфарленд не настоял на том, чтобы оставить свет включенным и как следует осмотреть больную. Но проявил бы он такую же снисходительность, откажись она сдавать кровь и мочу или делать компьютерное сканирование? Почему он все-таки не провел полный осмотр? Может, просто не верил, что данные осмотра помогут поставить диагноз? А такая утрата веры превратилась в самосбывающееся пророчество. Если не рассчитываешь что-то увидеть, стоит ли вообще смотреть?

Из-за того, что врач не настоял на проведении осмотра, он не заметил, что лицо пациентки раскраснелось, а зрачки были расширенные. Согласившись продолжать беседу в полумраке, он сам в нем заплутал. Врач упустил две важные подсказки, которые позволили бы ему разгадать тайну ее болезни.

Наука ощущений

Прошло больше пятнадцати лет с тех пор, как Сальваторе Манджоне опубликовал свои революционные исследования об утрате врачами навыков физического осмотра. Их результаты вызвали страстные дискуссии, но на практике сказались мало; хотя у новых поколений докторов эти навыки действительно могут отсутствовать, мы до сих пор не знаем, насколько такое отсутствие влияет на способность лечить пациентов. Могут ли новые технологии полностью их заменить? Или их утрата мешает нам вовремя ставить диагнозы? Дальнейших исследований проводилось так мало, что наши представления о вопросе практически не расширились с 1993 года. Однако, судя по информации, передаваемой из уст в уста, мы многого лишились.

Врачи славятся своим консерватизмом. Медицина продолжала пользоваться бумажными картами еще долгое время после того, как практически во всех других областях учет стал компьютерным. Доктора так сильно сопротивляются любым изменениям, что для внедрения в практику методов, эффективность которых научно подтверждена – например, приема аспирина пациентами с инфарктом, – требуется в среднем около семнадцати лет, и даже после этого срока их применяет только половина практикующих врачей. Иными словами, для полноценного внедрения всего-то одной методики необходимо, чтобы сменилось все поколение докторов – только тогда она станет частью медицинской традиции.

В медицинском образовании существенных изменений не происходило с конца XIX века, когда сэр Уильям Ослер разработал систему обучения непосредственно в больнице – интернатуры и ординатуры, – для стандартизации и институционализации передачи врачебных знаний. Законодательно утвержденные перемены (в частности, восьмидесятичасовая рабочая неделя) регулярно игнорируются и нарушаются врачами по всей стране.

И тем не менее врачи, и даже пациенты, охотно уклоняются от физического осмотра, с таким трудом внедренного в медицинскую практику около двух столетий назад, допуская тем самым, чтобы его исчезновение прошло незамеченным. Безусловно, характерный врачебный консерватизм способствует этой утрате. Едва ли не патологическое нежелание менять способы обучения будущих докторов в условиях трансформирующейся социальной среды способствовало в результате одной из самых радикальных перемен в медицине.

Тем не менее в последнее время росло и осознание того, что физический осмотр может внести важный вклад в наш подход к лечению пациента. С этим осознанием возникли и новые вопросы, раньше казавшиеся немыслимыми: какие элементы физического осмотра действительно ценны и достойны сохранения? Какие элементы не нужны, и от них можно избавиться? А когда мы поймем, какие методы нам необходимы и должны остаться, каким образом станем обучать им будущих врачей?

В следующих главах я рассмотрю различные элементы физического осмотра и то, как они помогают нам прийти к правильному диагнозу. Я буду описывать их в том порядке, в каком врачи их выполняют: сначала визуальные, затем тактильные и далее слуховые. Каждый метод непосредственной оценки пациента нашими органами чувств мгновенно дает нам очень важную информацию. У каждого имеются и свои ограничения.

Сможем ли мы, разбив физический осмотр на отдельные составляющие, определить, какие из них полезны и должны сохраниться, а какие не так уж и ценны? Если это получится, если мы сможем сохранить принципиальные моменты и избавиться от побочных, то физический осмотр станет одновременно короче и информативнее. Если нет, и если навык его полностью будет утрачен, то наша система здравоохранения станет гораздо более медлительной, менее эффективной и куда более дорогой – она будет опираться на технологии, а не на органы чувств, и, скорее всего, разочарует как пациентов, так и врачей, которые должны их лечить.

Глава 5

Увидеть, чтобы поверить

Доктор Стэнли Уэйнепль осторожно входит в двери своего кабинета и приветствует первую за день пациентку. Июльское утро жаркое и влажное; даже здесь, в тихих коридорах медицинского центра Монтефиоре в Бронксе, кондиционеры не справляются с духотой. Уэйнепль – высокий мужчина слегка за 60. Грива седых волос обрамляет круглое лицо, покрытое морщинами, которые становятся еще глубже, когда он улыбается. Светло-карие глаза кажутся несоразмерно большими за толстыми стеклами очков в тонкой металлической оправе, которые он часто поправляет на носу.

Уэйнепль руководит отделением реабилитационной медицины «Монтефиоре». Он представляется Анне Дилейно – плотно сложенной женщине средних лет, которая пришла к нему с жалобой на боли в коленях. Пока она идет к креслу, стоящему перед его столом, и осторожно садится, он извиняется за духоту и неисправный кондиционер.

Анна оборачивается и смотрит на Уэйнепля, все еще стоящего в дверном проеме.

– Вы со мной говорите? – спрашивает она слегка растерянно, с носовым нью-йоркским акцентом. – Простите, но вы же на меня не смотрите.

Уэйнепль поворачивает голову в направлении ее голоса. Потом смущенно улыбается.

– Извините, – говорит он, – у меня проблемы со зрением.

И вот в чем заключаются эти проблемы: Стэнли Уэйнепль слепой. Он родился с редкой формой пигментного ретинита – наследственного заболевания, которое началось у него в детстве с вечерней слепоты и туннельного зрения. С годами узкое оконце, через которое он еще мог видеть, становилось все меньше, пока не закрылось совсем, так что он не может больше различать ни цвета, ни формы, и лишь немного видит свет. Правым, «хорошим» глазом он иногда замечает движение. Левый полностью слеп.

Медленное развитие заболевания позволило Уэйнеплю окончить колледж, потом медицинский факультет и четырехлетнюю ординатуру по реабилитационной медицине, а также положить начало весьма продуктивной академической карьере. Высшей точкой его карьерного роста стала нынешняя должность заведующего отделением реабилитации. Он утверждает, что дефект зрения не помешал ему стать хорошим врачом. Судя по тому, что его график распланирован надолго вперед, доктор Уэйнепль прав. Мой вопрос: как это стало возможно?

Зрение долгое время считалось главным из наших пяти чувств. По крайней мере, биологически оно доминирует. Более 50 % человеческого мозга связано со зрением. Возможно, Декарт познавал мир через мышление, но мы, остальные, должны увидеть, чтобы поверить. Мы верим тому, что говорят нам глаза. Когда Чико Маркса, притворяющегося Руфусом Т. Файрфлаем (Граучо Маркс) в фильме 1933 года «Утиный суп», застают с другой женщиной, он отрицает очевидное и спрашивает с оскорбленным видом: «И кому вы поверите? Мне или вашим глазам?» Это забавно, потому что для большинства из нас выбор вполне однозначен.

То же самое касается медицины. Еще Уильям Ослер подчеркивал важность наблюдения: «Мы больше упускаем, когда не видим, чем когда не знаем», – учил он своих студентов. Даже медицинский язык подчеркивает роль зрения. Мы осматриваем пациентов у себя в кабинете, наблюдаем за ними в больнице. Говорим больным, на что собираемся посмотреть. Пересматриваем схемы лечения.

Еще до того как врач приступает к процедуре физического осмотра, он собирает информацию о пациенте. Визуальный осмотр начинается с момента, когда больной входит в кабинет. Молодой он или старый? Выглядит здоровым или больным? Как ходит? Страдает ли от боли?

Большая часть физического осмотра основывается на том, что доктор может увидеть: мы изучаем кожу и глаза пациента, заглядываем ему в уши и в горло. Проверяем цвет языка, ногтей, кала. Многие инструменты, с помощью которых проводится осмотр, позволяют нам лучше рассмотреть внутренние части ушей, рта и носа; приборы для измерения кровяного давления, температуры, насыщения крови кислородом и содержания глюкозы передают данные визуально. Обследования, которые проводятся для получения дополнительной информации о пациенте, обычно преобразуют полученные данные в визуальную форму: самое очевидное здесь это сканирование, но и ЭКГ представляет нам электрическую активность сердца в визуальной форме, а ЭЭГ (энцефалограмма) точно так же отражает активность мозга. Естественно, эти данные обычно интерпретируются специалистами – врачи не всегда изучают их сами. Однако, с учетом важности зрения в медицине, сложно представить себе, как проводить диагностику без него. Как может доктор «осмотреть» пациента, если он его не видит?

Никто, похоже, не знает, сколько в США практикует слепых врачей. По запросу «слепой доктор» в Google вы увидите десятки имен. Почитав про них, я выяснила, что многие слепые врачи работают, в частности, в психиатрии, где контакт с пациентом заключается преимущественно в слушании и говорении. Еще несколько, как Уэйнепль, занимаются реабилитационной медициной. Мне захотелось встретиться со Стэнли Уэйнеплем, чтобы лучше разобраться в ценности зрения для медицинской практики и постановки диагноза. Кто еще сможет оценить значение этого органа чувств, как не человек, который когда-то имел зрение, а теперь должен работать без него?

Тем утром, столкнувшись с недоумением пациентки, Уэйнепль отшутился:

– Я не смотрю на вас, потому что вы настолько прекрасны, что я даже застеснялся.

Оба посмеялись, а когда неловкий момент миновал, Уэйнепль уверенно прошел к своему столу и начал расспрашивать женщину о боли в коленях.

Все началось около года назад, сказала она ему, и с тех пор становилось только хуже. Она обратилась к семейному врачу. Он направил ее к хирургам. Двое хирургов, с которыми она консультировалась, рекомендовали операцию. Но ей не хотелось ложиться под нож, и поэтому пациентка пришла к Уэйнеплю.

– Я сбросила пятнадцать килограмм, и это помогло, но недостаточно. Ходить мне очень трудно. Приходится опираться на палку.

Она жаловалась также на боли в запястье, возникшие пару недель назад. Пока женщина рассказывала, Уэйнепль сидел за столом, склонив голову набок и глядя ей прямо в глаза – полный внимания. Он задал несколько вопросов и что-то записал у себя в блокноте. Со своего места я не видела, что он пишет, но обратила внимание, что врач помогал себе большим пальцем левой руки, отмечая положение ручки на странице, пока записывал ее жалобы.

Познакомившись с историей болезни и предписаниями других врачей, он попросил пациентку пересесть на кушетку, стоявшую в другой половине кабинета. Я наблюдала за тем, как он ловко ощупывал и поворачивал ее плечевые суставы, локти, запястья и кисти, чтобы отыскать источник боли.

– Вот здесь сильно болит, – сказала она, когда он взял ее за кисть.

– Здесь? Ясно. Хмм…

С закрытыми глазами Уйэнепль слегка ощупал руку, чтобы определить, где именно болело.

– Боль между ulnar stylus [так называется выступающая косточка на внешней стороне запястья] и pisiform [самая дальняя кость запястья]. Хмм… Онемение? Слабость? (Нет и нет). Похоже на растяжение локтевых коллатеральных связок. Травм не было? (Нет).

Уэйнепль переходит к коленям. Оценивает их подвижность – судорожные вздохи пациентки свидетельствуют о том, какую боль причиняют ей даже обычные движения. Ощупывает щиколотки и стопы, ищет признаки отечности и нестабильности суставов. Просит женщину лечь на спину, чтобы проверить тазобедренный сустав. Иногда бывает, что боль оттуда отдается в колени. Но не в ее случае. Движения тазобедренных суставов не причиняют ей боли.

Они возвращаются к столу, и Уэйнепль помогает пациентке сесть. Боль в запястье вызвана, судя по всему, растяжением – вероятно, из-за усилий, с которыми ей приходится вставать. Однако необходимо убедиться, что это не перелом. В запястье есть мелкие кости, переломы которых проявляются только болью – следует сделать пациентке рентген. Насчет коленей – он должен изучить отчет о рентгеновском обследовании, сделанный ее хирургом-ортопедом. На данный момент рекомендована физиотерапия, «Напроксен» (противовоспалительное) и пищевая добавка с глюкозамином и хондроитином, которая продается без рецепта в магазинах здорового питания. Он вкратце описывает ее действие: «Исследования показали, что комбинация глюкозамина с хондроитином не восстанавливает суставы, но может облегчать боли в коленях. Если это поможет вам двигаться, почему бы не попробовать?»

Пока он говорит, я обвожу глазами кабинет. Неудивительно, что Анна поначалу не поняла, что доктор слепой. Ничто ни в нем самом, ни в его офисе не говорит о его инвалидности. Помимо обычных дипломов в рамках, стены кабинета увешаны картинами, фотографиями и плакатами. На полках медицинские справочники. Уэйнепль ходит в очках, но не темных, а самых обычных. Глаза его обычно направлены на лицо пациента – пока тот не двигается. Единственным указанием на его слепоту являются две белые палки, прислоненные к книжному стеллажу.

Перед уходом пациентки Уэйнепль диктует письмо к ее врачу. Он с легкостью вспоминает все, что она ему рассказала, и подытоживает ее историю.

«Так пациенты видят, что у меня нет секретов и что я все помню. Пострадали мои глаза – но не мой мозг. И, конечно, если я сделаю ошибку, пациент сможет меня поправить».

Я украдкой заглядываю в записи, которые он сделал, пока слушал женщину. Прочесть их невозможно – не потому, что у него, как у всех врачей, ужасный почерк из палочек и галочек, которые надо потом расшифровывать. Несмотря на то, что он честно пытался писать крупно и разборчиво, строки налезают одна на другую – на странице единая полоса из жирных, нечитаемых линий. Я удивлена. Очень легко было забыть, что он не видит. К счастью, он не зависит от этих каракулей: обычно Уэйнепль диктует все необходимое сразу после осмотра, и отпечатанные материалы заносятся в карту. Если по какой-то причине надиктовать не удается, уверенно сообщает мне он, секретарь восстанавливает данные по его записям. Я воздерживаюсь от комментариев. Он не видит, на что похожи его записки, и я считаю, что не мне ему это разъяснять.

Визит подходит к концу. Уэйнепль вызывает секретаршу, и та выписывает рецепты и направление на физиотерапию. Прикладывает руку Уэйнепля к листам, чтобы тот поставил в нужном месте свою подпись, и провожает пациентку к своему столу, чтобы назначить следующий прием. В целом все прошло совершенно как обычно.

Когда пациентка уходит, я спрашиваю Уэйнепля, почему он не сообщил ей, что слеп, до того как она вошла – чтобы избежать неловкости. Его мой вопрос искренне удивляет.

– А зачем? – спрашивает он. – Предупредил бы, будь это важно для моей работы, но это же не так.

Потом, с хитрой улыбкой, добавляет:

– Если я отыщу пациента, то, скорее всего, смогу ему помочь. Добраться до него – вот что в моем случае самое трудное.

– Осмотр действительно очень важен, но осматривать можно не только глазами, – говорит Уэйнепль. Он хороший слушатель и гордится своей способностью опрашивать пациентов, узнавать от них самих, что с ними происходит. Он считает себя экспертом по осмотру скелетно-мышечной системы.

– Я знал, что ослепну, и с учетом этого сделал свой выбор, – рассказывает он. – В частности, выбор специальности. Думаю, я отличный доктор, который, так уж вышло, оказался слепым. Я не знаю, что было бы, работай я в другой сфере.

Что же отличает его специальность?

– Многое. Во-первых: ко мне обращаются пациенты, проблемы которых я могу выявить напрямую. Хирург или офтальмолог из меня был бы плохой – им надо видеть, чтобы выполнять свою работу. Я же могу полностью положиться на свои руки, уши и, самое главное, мозг.

Сравнивая его практику со своей, я начинаю понимать, почему специализация позволила ему преодолеть ограничения, накладываемые инвалидностью. Пациенты, которые к нему приходят, страдают от боли, но это хронические случаи, а не острые. Рука или нога, на которую они жалуются, вряд ли сломана, воспалена или кровоточит. Он не такой доктор. Хронический характер их проблем дает ему время на тщательную диагностику, а та позволяет подобрать эффективное лечение.

Тем не менее бывают случаи, когда слепота затрудняет ему постановку диагноза. Уэйнепль рассказал мне о пожилой женщине, которая обратилась к нему для реабилитации после операции по замене тазобедренного сустава. До того она была активной и здоровой – мешала только боль в бедре. После операции у нее сохранялась слабость, было нарушено равновесие, даже после нескольких недель реабилитации. Ей приходилось опираться на ходунки, чтобы не упасть, а упражнения на выносливость давались пациентке с трудом. Уэйнепль, удивленный, провел повторный осмотр. Швы от операции заживали хорошо. Сустав был полностью подвижным. Сила и рефлексы оставались в норме, и все же пациентка не могла самостоятельно ходить.

Разгадку подсказал социальный работник. Он заметил застывшее, печальное выражение на лице пациентки. «Что, если у нее болезнь Паркинсона?» – спросил он Уэйнепля. Идея была здравой – болезнь Паркинсона врач увидеть не мог.

– Я пошел к пациентке и, черт побери, у нее правда были подергивания и все остальное!

Подергивания – непроизвольные движения в суставах в пассивном состоянии – это характерный симптом болезни Паркинсона. Произвольные движения при ней замедляются, а равновесие нарушается. Неудивительно, что пациентка не поправлялась. Как только она начала получать лечение от обнаруженного заболевания, ее состояние стало улучшаться.

Естественно, с точки зрения как пациентки, так и Уэйнепля, это был не провал, а успех. Он смог вернуть этой женщине былую активность и силу – со временем. Однако этот эпизод показывает, что даже при узком круге пациентов, обращающихся в данную специализированную клинику, встречаются случаи, в которых зрение важно, даже незаменимо. Успеха удалось достичь лишь потому, что болезни, с которыми имеет дело Уэйнепль, позволяют потратить достаточно времени, чтобы во всем разобраться. Но у других специалистов этого времени нет.

Как выглядит болезнь

Когда требуются срочная оценка состояния больного и неотложные меры, зрение приобретает особое значение. Попробуйте-ка представить себе слепого врача в отделении скорой помощи! Там нужно собирать информацию о пациенте как можно быстрее и эффективнее. Ты никогда не знаешь, кто следующим войдет в двери, и поэтому приходится быть готовым ко всему. Во времена учебы я неоднократно слышала, что должна запомнить, как выглядит человек в тяжелом состоянии, потому что буду опираться на эти знания, определяя, насколько болен пациент.

Идея эта не нова. В самых ранних медицинских трактатах уже описывается вид тяжелобольных; Гиппократ основывает на нем даже свои прогнозы: «Если пациент выглядит как обычно, это лучше всего; чем больше вы замечаете отличий, тем хуже». Далее он описывает лицо человека, который вот-вот умрет: нос заострен, говорит Гиппократ, глаза ввалились, виски запали, кожа сухая, растянутая, землистого цвета. К проблеме лечения пациента, который, скорее всего, не выживет, Гиппократ подходит с тем же прагматизмом, которым характеризуется его клятва: «Заранее поняв и объявив вслух, кто из пациентов умрет, [врач] предупреждает любые обвинения в свой адрес». Эта мудрость передается в медицине из поколения в поколение уже сотни лет.

К моменту, когда врачи заканчивают обучение, у каждого есть хотя бы одна история про пациента, который ему показал, как выглядит тяжелый больной. Это своего рода обряд инициации, навсегда остающийся с нами. В моем случае такой пациенткой стала Дженнифер Хендерсон. А еще на ее примере я поняла, какие риски связаны с такой визуальной оценкой. И убедилась, что распознать на глаз тяжесть состояния – это только первый шаг.

Я познакомилась с Дженнифер в свою первую ночь на дежурстве, на первом году интернатуры. До сих пор помню тот восторг и одновременно ужас, которые испытала тогда. Кларк Аткинс, ординатор, отвечал за мое обучение в первый месяц. Он сам всего три дня назад превратился из интерна в ординатора, так как начался новый учебный год. Теперь наступила очередь Кларка делиться полученными знаниями. Нас вызвали осмотреть новую пациентку – Дженнифер, которую только что перевели из отделения неотложной помощи в палату на четвертом этаже.

Одно из самых важных решений, которые следует принять в отношении пациента, наставлял меня Кларк, пока мы бежали вверх по лестнице, это степень наблюдения, в которой он нуждается. Врачи неотложной помощи обычно хорошо с этим справляются, но само решение настолько важное, что необходимо увидеть пациента своими глазами, прежде чем согласиться или не согласиться с ними. Я остановилась, чтобы записать слова Кларка в блокнот, который повсюду носила с собой, а потом бросилась его догонять.

Дженнифер сидела на постели, наклонившись вперед и упираясь руками в колени. Запотевшая кислородная маска закрывала ее лицо, словно современная версия покрывала в гареме. Она бросила на нас мутный взгляд, слишком поглощенная тем, чтобы продолжать дышать. В карте из отделения неотложной помощи было указано, что ей 31 год, но мне она показалась гораздо старше.

Она была миниатюрная, худая, с тонкими чертами лица, огрубевшими, судя по всему, от нелегкой жизни. Кудрявые высветленные волосы разделял пробор, по бокам его чернели корни отросших волос. Светло-голубые глаза когда-то, наверное, были очень красивы, но сейчас казались выцветшими, безжизненными. Ее кожа от солнца стала темно-коричневой, а когда она заговорила, между пожелтевших от табака зубов показалась темная дыра на месте нескольких потерянных. Руки были жилистые, ключицы торчали, а кожа на лице свисала, словно была ей велика. На шее явственно вырисовывались мышцы, напрягавшиеся при каждом вдохе; ей приходилось прикладывать немало усилий, чтобы дышать, хоть кислород и подавался через маску.

Кларк ободряюще мне кивнул; я сделала шаг вперед и представилась пациентке. Объяснила, что мы – ее врачи, и спросила, с какими жалобами она обратилась. Дженнифер сказала, что все тело у нее болит. Она была наркоманкой. Но чувствовала себя неплохо. До прошлой недели. Тогда началась эта головная боль. Она говорила короткими рублеными предложениями, всего по паре слов, прерываясь, чтобы сделать очередной вдох. Появилась потливость по ночам. И лихорадка. А теперь она задыхалась. Постоянно. И в груди болит. Когда дышишь.

Внезапно она закатила глаза, и все ее тело содрогнулось в приступе кашля. Дженнифер схватила платок и поднесла его ко рту под маской. Она судорожно глотала воздух, спазмы разрывали ей грудь. По щекам катились слезы. Наконец кашель успокоился. Она вытерла губы платком и показала мне мокроту с кровью. «Думаю… Я умираю», – прошептала она, промокнув лицо краем одеяла. Я попыталась успокоить ее, с горечью думая, что это, скорее всего, правда.

При осмотре я не обнаружила жара, но сердцебиение было учащенным, и дыхание тоже. Несмотря на то, что ей в маску подавалась воздушная смесь с 50 % кислорода (в обычном воздухе его всего 20 %), ей его не хватало. Насыщение крови кислородом равнялось 90 % (в норме 100 %). Шея пациентки была напряжена. Она не могла опустить подбородок на грудь – характерный симптом менингита, инфекции, поражающей оболочки мозга. Приложив стетоскоп к ее груди, я различила хрипы – они напоминали звук сминаемой бумаги.

Анализ крови, взятый врачами в отделении скорой помощи, показал повышенное число лейкоцитов. На рентгене грудной клетки просматривались белые пятна, напоминающие облака, размером с мячик для гольфа.

На сестринском посту мы с Кларком еще раз прошлись по всем данным, пытаясь как-то их систематизировать. У нее могла быть инфицирована не одна система или орган: вероятно, у Дженнифер развилась пневмония, но и менингит также не исключался. Будучи шприцевой наркоманкой, напомнил мне Кларк, она могла занести бактерии с кожи непосредственно в кровоток. Эти агрессивные агенты могли проникнуть куда угодно, инфицировать любую часть организма. Вполне возможно, что бактерии попали в легкие, заразили сердце и мозг. В отделении скорой помощи ей начали давать антибиотики широкого спектра. Нам следовало сделать пациентке КТ головы и пункцию спинномозговой жидкости, чтобы проверить, нет ли менингита, а также эхокардиограмму, чтобы убедиться, что сердце не поражено.

Пока я писала направления, у Кларка сработал пейджер. Вызывало отделение неотложной помощи. Туда поступил новый пациент, и нас ждали внизу. Кларк бросил взгляд на палату Дженнифер, прикидывая, закончили мы с ней или нет. Его пейджер опять настойчиво запищал, и тогда Кларк встал, пересмотрел еще раз мои записи и оставил меня заканчивать, а сам побежал вниз.

Когда я закончила писать, то отложила карту и пошла еще раз взглянуть на пациентку. Она лежала на спине, но выглядела еще хуже, чем раньше. Волосы пропитались потом, грудь тяжело вздымалась при каждом вдохе. Мне надо было бежать в отделение неотложной помощи, но я просто не могла оставить ее одну. Действительно ли она выглядит хуже, или это просто страхи неопытного интерна? Я не могла ответить на этот вопрос, но очень боялась, что уйду – а она умрет.

В палату вошел медбрат и дал пациентке альбутерол – препарат, облегчающий дыхание. Терзаясь сомнениями, я вышла за ним в коридор и спросила, как она, на его взгляд, выглядит.

– Видал я и похуже, – сказал он мне и поспешил по своим делам.

Я же так и осталась в дверях палаты. Мне не хотелось уходить, потому что она выглядела совсем больной, но я не знала, чем ей помочь. Почему я волновалась за пациентку сильнее, чем ординатор или медбрат? Они-то наверняка повидали больше моего. И все-таки я не могла избавиться от беспокойства. Я вытащила из кармана карточку, на которой Кларк записал номер своего пейджера. Но прежде чем я успела ему позвонить, Дэвид Роэр, штатный врач, появился в отделении. Это был мужчина слегка за 40, с темными волосами и симпатичным открытым лицом. Он приветствовал меня со своей обычной улыбкой и спросил о новой пациентке. Я представила ему краткий отчет и поделилась своими опасениями, а потом вошла за ним в палату. Он коротко переговорил с Дженнифер, потом провел быстрый физический осмотр. Я проводила Дэвида до сестринского поста, чтобы скорее услышать его мнение.

– У пациентки вот-вот остановится дыхание, – голос его звучал мягко, без тени упрека. – Ее надо срочно везти в реанимацию. Судя по всему, придется интубировать.

Услышав эти слова, я испытала острый стыд. И облегчение.

Конечно же, именно так и следовало поступить! И почему я сама об этом не подумала? С пылающими щеками я бросилась оформлять перевод пациентки в отделение интенсивной терапии. Как только ее туда перевезли, я побежала вниз, в отделение неотложной помощи, чтобы осмотреть следующего больного. Остаток дня пролетел незаметно за обычной суетой: новыми больными, результатами анализов, выписками тех, кто отправлялся домой и тому подобным.

Когда я, наконец, разделалась со всеми заданиями и поднялась в дежурку на шестом этаже, небо на востоке уже светлело. Я очень устала, но уснуть не могла. Я перебирала в уме все, что произошло с Дженнифер, и пыталась понять, как могла так ошибиться с планом лечения, который тщательно разрабатывала для нее – с планом, который не учитывал самую острую и опасную проблему, затрудненное дыхание. Она же была у меня перед глазами! Когда ее состояние стало ухудшаться – а иначе и быть не могло, – я заметила, что она тяжело, очень тяжело больна, то есть являет собой тот пример, о котором мне столько говорили. Это осознание, как ни удивительно, не помогло мне понять, что же следует делать. Вывод, к которому я пришла в первый месяц интернатуры – и к которому неоднократно возвращалась в дальнейшем, – заключался в том, что просто распознать тяжелое состояние больного на глаз – это лишь первый шаг.

Многие исследования показывают, что распознание тяжести состояния по внешнему виду пациента, о котором столько рассуждают и ординаторы, и опытные врачи, не помогает принимать более точные или эффективные решения относительно лечения. В одном исследовании, проведенном в Йеле, Джон Мэллорс, тогда занимавшийся инфекционными заболеваниями, изучил случаи 135 пациентов, обратившихся в отделение скорой помощи с жаром и с невыясненным источником инфекции. Решение, которое врачи должны были принять, состояло в том, чтобы определиться, вирус ли это (тогда пациента можно спокойно отправить домой отдыхать и смотреть телевизор), или есть вероятность бактериальной инфекции (тогда ему надо назначать курс антибиотиков). Всем пациентам делали анализы крови и мочи, а также рентген грудной клетки. Решение о госпитализации или выписке – с антибиотиками или без них – принималось на основании результатов анализов, за исключением посева.

За всеми пациентами, участвовавшими в исследовании, продолжали наблюдать на всем протяжении болезни. В конце исследователи сравнили истинную степень тяжести заболевания и то, как оценили ее врачи при поступлении в отделение неотложной помощи. В большинстве случаев врачи ошиблись. Многие пациенты, выглядевшие тяжелобольными и госпитализированные, были вскоре выписаны без всякого медицинского вмешательства. А у четверых, которые показались врачам «легкими» и уехали домой без антибиотиков, в дальнейшем была выявлена серьезная бактериальная инфекция, и им звонили на дом, чтобы вызвать обратно в больницу для лечения. Один из них умер вскоре после того, как уехал из больницы – ему даже не успели позвонить.

Другие исследования выявили, что наши инстинктивные, интуитивные реакции, подсказывающие, что человек тяжело болен, зачастую ошибочны. Уметь распознавать состояние пациента по внешнему виду важно, но недостаточно. Как показали результаты, полученные Мэллорсом, пациент может выглядеть очень больным, но при этом не страдать опасным заболеванием. Есть и такие – особенно это касается людей пожилых, – кто выглядит на редкость неплохо, по крайней мере некоторое время, несмотря на угрожающую жизни инфекцию. Внешний вид пациента – всего лишь подсказка, один фрагмент головоломки. Сам по себе он практически не имеет значения.

Так на что же нам следует опираться? На конкретные измерения. Отклонения жизненных показателей – главный источник информации. Повышенное или пониженное артериальное давление, частота пульса и дыхания. Необычный цвет кожи, отклонения в ментальном статусе. Все мы отлично распознаем аномалии. Однако зачастую мы слишком поспешно реагируем на состояние пациента, еще не разобравшись, какое из отклонений спровоцировало такую неосознанную реакцию. Страх, который я испытала в палате Дженнифер, – пример данной реакции. Я поняла, что она в тяжелом состоянии, но не сделала следующего шага – не разобралась, что именно вызывает этот страх, и поэтому не знала, что делать дальше.

Когда штатный врач впервые увидел Дженнифер, он тоже сразу понял, что ей совсем плохо. Дальше он обратил внимание на учащенное дыхание и усилия, которые она прилагала, чтобы дышать. Она изо всех сил напрягала мышцы шеи и плеч для этого действия, обычно простого и легкого. Более того, несмотря на ее усилия, кислорода в кровь все равно поступало недостаточно. Все это – весьма опасные сигналы. Я неоднократно читала, что пациенты, которым слишком тяжело дышать, могут переутомиться и умереть. Я это знала, но знания мне не помогли. Я все видела – ведь именно так я поняла, что Дженнифер тяжело больна, – но не осознавала, что именно у меня перед глазами, и потому не знала, что должна делать.

Я следила за состоянием Дженнифер всю следующую неделю. Как и предсказывал врач, она не смогла дышать самостоятельно, и на следующее утро ее интубировали. В крови у нее обнаружился золотистый стафилококк, агрессивная и разрушительная бактерия, живущая на коже. Это крайне распространенная инфекция у шприцевых наркоманов. Несмотря на мощные антибиотики ее состояние ухудшалось. Давление упало настолько, что ей начали вводить препараты, обеспечивающие циркуляцию крови. Потом отказали почки. Кровь перестала сворачиваться. После семи дней в реанимации отказали сердце и легкие, Дженнифер умерла.

Я не думаю, что мое промедление с ее переводом в реанимацию как-то сказалось на дальнейшем ходе болезни. Во время интернатуры я делала серьезные ошибки – все мы их допускаем, – и некоторые приводили к ухудшению состояния пациентов или даже к смерти тех, кто находился на грани. Но случай Дженнифер я к своим ошибкам не отношу. У нее была тяжелая инфекция и слишком мало внутренних резервов. Тем не менее я часто вспоминаю о ней. Чувства, которые я испытывала, стоя посреди ее палаты в ужасе и рассеянности, служили мне ориентиром все время обучения (и продолжают служить до сих пор), а также напоминанием о том, что видеть картину в целом еще недостаточно. Первое впечатление о пациенте не имеет значения, если не пойти дальше и не заняться конкретными измерениями, указывающими на болезнь или здоровье, которыми и обусловлен его внешний вид.

Исследования человеческого восприятия показывают, что мы научились очень быстро собирать визуальные данные и делать выводы, даже не осознавая, каким путем мы к ним пришли. Такое стремительное автоматическое использование наших глаз – самый эффективный способ сбора визуальных данных. И в большинстве случаев этого бывает достаточно. Но только не в медицине. Неопытный врач, как я во времена интернатуры, должен научиться отступать на шаг назад, не делать поспешных выводов, обращать внимание на детали и переводить свои наблюдения в медицинские термины и показатели. Только тогда он действительно сможет помочь пациенту.

Смотреть и видеть

Пожалуй, наиболее красноречиво тот усвоенный мной урок выразил Шерлок Холмс: «Я научился, – говорит он своему спутнику, доктору Ватсону, – видеть то, на что смотрю». И разница эта очень важна.

«Вы, как я понимаю, были в Афганистане». Этими словами Холмс начинает разговор с человеком, который станет впоследствии его ближайшим другом и самым преданным поклонником. Ватсон, поправляющийся в Лондоне после ранения, полученного на войне в Афганистане, поражен его заключением. Откуда Холмс мог это узнать? Ему кто-то рассказал? «Ничего подобного. Я знаю, что вы были в Афганистане». Дальше он объясняет ход своих мыслей. Военная выправка Ватсона указывает на службу в армии, говорит Холмс. Загар свидетельствует о том, что вернулся он недавно, истощенный вид – о перенесенной болезни. Ну а раненая рука – явный признак участия в военном конфликте.

Естественно, в книгах такие приемы выглядят эффектно. Однако Артур Конан-Дойл писал своего знаменитого персонажа с шотландского хирурга по имени Джозеф Белл, у которого учился. Как Холмс, Белл периодически поражал всех своими неожиданными открытиями, курил трубку, и его часто можно было видеть с лупой в руках. Однако главное, что их объединяет, – это внимание к деталям и выдающиеся дедуктивные способности.

Истории о Белле очень напоминают отрывки из рассказов о Шерлоке Холмсе. В предисловии к одной из своих книг Конан-Дойл упоминает о том, что именно Беллу обязан своим персонажем и приводит примеры их сходства. Осматривая одного пациента, молодого мужчину в повседневной одежде, Белл немедленно спрашивает, не уволился ли тот недавно из армии. Да, это так. Был офицером в Хайлендском дивизионе? Совершенно верно. А его полк стоял не на Барбадосе? Так и есть, но откуда он это знает? Как и Холмс, Белл с удовольствием открывает ход своих мыслей пациенту, студентам-медикам и докторам, наблюдающим за ним. Конан-Дойл цитирует ответ Белла: «Видите ли, джентльмены, этот мужчина, хоть и отлично воспитанный, не снял своей шляпы. Так делают в армии, и если бы он уволился некоторое время назад, то уже усвоил бы гражданские обычаи. У него властный вид, и он определенно шотландец. Что касается Барбадоса, то он жалуется на элефантиаз, а это болезнь, характерная для Вест-Индии, а не для Британии». Многочисленные Ватсоны, окружающие его, поражаются способностям Белла, пока он все им не разъясняет, и тогда этот вывод кажется им очевидным. «Неудивительно, что после знакомства с таким выдающимся человеком я использовал и расширил его метод, когда впоследствии создавал своего ученого детектива».

Конан-Дойл прямо говорит, что наблюдательность Белла выходила за рамки обычного. Самого себя и прочих докторов, следивших за ходом его размышлений, он называет «Ватсонами». Однако и Холмс, и его прототип, доктор Белл, считают, что этой наблюдательности можно научиться, и пытаются наставлять тех, кто слушает их. «Благодаря своим наблюдениям и дедукции можно поставить диагноз практически в любом случае», – говорит Белл в письме к своему уже прославленному студенту, Артуру Конан-Дойлу. Если тренироваться, настаивает он, навыки наблюдения можно усовершенствовать. Врачи, по его мнению, просто обязаны заставлять себя «видеть то, на что смотрят».

Как научиться видеть

Медицинские школы по всей стране в последнее время соглашаются с Джозефом Беллом в том, что у студентов-медиков надо развивать наблюдательность. Одним из первых за дело взялся профессор Йеля доктор Ирвин Брэвермен, который преподавал дерматологию уже более пятидесяти лет и давно с ужасом наблюдал, с каким трудом студенты описывали состояние кожи пациентов. Возможно, причина заключалась в дефиците знаний – но это легко поправить с помощью книг, иллюстраций и тестов. Брэвермен однако подозревал, что студентам просто не хватает навыков наблюдения. Слишком часто они хотели сразу перейти к ответам, не обращая внимания на детали, которые к этим ответам ведут.

– Вы учите студентов запоминать кучу информации, – говорил он мне. – Вы требуете: «Смотри на пациента. Смотри, как он стоит. Смотри, какое у него лицо. Так выглядит одно заболевание, а вот так – другое». Мы вкладываем им в головы схемы, чтобы потом, едва увидев больного, врач сразу мог поставить диагноз.

Однако, по мнению Брэвермена, мы не учим их думать над странностями и отличиями. Тут требуется наблюдательность совсем другого уровня. После многих лет работы преподавателем даже он сам не знал, как лучше передать студентам этот набор навыков.

В 1998 году Брэвермен разработал способ учить наблюдательности. Что, если избрать для студентов контекст, в котором не требуются специальные знания? Вероятно, тогда они смогут сосредоточиться на навыке, который не выучишь по книгам? Надо было заставить их сосредоточиться на процессе, а не на содержании. Идеальным местом для этого оказалось соседнее здание Центра британского искусства Йельского университета. Его курс, ныне входящий в обязательную программу, помогал студентам первого года развить свою наблюдательность с помощью картин, а не пациентов.

Ступив в прохладу музейного холла, я увидела с десяток студентов, разбившихся на маленькие группки, которые дожидались, пока их пригласят в кабинет для занятий и объяснят, наконец, почему они оказались в столь неожиданном месте. Брэвермен, круглолицый, с зачесанными назад волосами и широкой улыбкой, сидел во главе длинного стола темного дерева, словно генеральный директор крупной корпорации. На сегодня их заданием, сказал он, будет рассмотреть картины, которые им назначат, а потом описать увиденное. Не слишком сложно, правда? Он с надеждой обвел глазами аудиторию. Пара студентов, сидевших рядом с ним, заулыбались и закивали. Остальные сидели с каменными лицами. «Так всегда бывает, – объяснил мне Брэвермен, пока мы шли следом за студентами по лестнице на третий этаж, к картинам XIX века, которые он использовал в качестве образцов. – Несколько студентов либо сразу улавливают суть, либо просто с энтузиазмом воспринимают любое задание. Но остальных еще надо убедить. Вот посмотрите на них к концу занятия – у меня наверняка появятся новообращенные. Так что наберитесь терпения».

Встав перед картинами, которые им были назначены, студенты выслушали остальные правила. Нельзя читать информацию на стендах возле картин. каждый будет смотреть на свою картину десять минут, потом все вернутся в класс, и там, одну за другой, обсудят все работы. В каждой картине таится какая-то история. Задача студента – понять, что это за история, а потом рассказать ее группе, конкретно описывая все детали. Если вам показалось, что персонаж грустный, сказал студентам Брэвемен, постарайтесь понять, что именно на картине навело вас на эту мысль. Если вы думаете, что действие происходит в каком-то определенном месте, опишите детали, которые на это указывают.

Высокий юноша с симпатичным лицом и выступающим адамовым яблоком внимательно разглядывал картину с худым человеком, верхняя часть туловища которого бессильно свисала сбоку кровати, а правая рука касалась пола. Глаза его были закрыты. «Он спит?» – поинтересовался Брэвермен.

– Нет, – решительно ответил юноша, оглядев своих товарищей, собравшихся вокруг.

– Возможно, он пьян – у него в руке бутылка, но он совершенно точно не спит. Думаю, он мертв.

– И как же вы это поняли? – спросил Брэвермен.

– Цвет кожи… он у него странный. Какой-то зеленоватый, – задумчиво произнес юноша. – Смерть как будто витает в воздухе.

Он описал грустную сцену на картине. Юноша лежит в небольшой, бедной квартирке. За узкими грязными окошками на фоне заходящего солнца вырисовываются темные силуэты крыш. Лепестки увядшей розы лежат на подоконнике; в свете заката они кажутся серыми. На полу рассыпаны обрывки бумаги.

– Думаю, он покончил жизнь самоубийством, – торжествующим тоном заключает студент.

– Прекрасно! – кивает Брэвермен. Линда Фридлендер, куратор музея, кратко рассказывает о картине («Смерть Чаттертона» – изображенная Генри Уоллисом сцена самоубийства 17-летнего поэта XVIII века Томаса Чаттертона), а потом все переходят к следующему полотну.

После занятия мы с Брэверменом за кофе обсудили его новаторскую обучающую методику.

– Отточенные навыки наблюдения обычно появляются после многих лет медицинской практики, – сказал мне Брэвермен. – Накопленный опыт позволяет врачам замечать то, чему их не учили. Они становятся крайне наблюдательными – со временем. Но на этих занятиях я надеюсь с самого начала обратить внимание студентов на этот особый диагностический навык.

Хотя они смотрят на картины, а не на пациентов, то, чему они учатся здесь, вполне применимо и в медицине, убежден Брэвермен.

Он может это утверждать, потому что проверил сам. Два года студенты, посещающие его занятия, до начала курса должны были описать то, что увидели на дюжине фотографий людей с визуально выраженными аномалиями. По завершении курса они получали другой набор фотографий с теми же инструкциями. Тесты оценивались по степени подробности описания. Правильно или неправильно определена болезнь, значения не имело; главным было заметить и описать видимые отклонения. Результаты тестов, проводившихся до и после занятий, сравнивались; выяснилось, что после музейного курса наблюдательность студентов увеличивалась на 56 %.

Чтобы убедиться, что дело не просто в овладении навыком прохождения тестирования, такой же тест провели со студентами до и после лекции по физическому осмотру. Их результаты также стали лучше – еще бы, в медицинскую школу не попадают те, кто не умеет хорошо сдавать тесты, – но отнюдь не настолько.

Еще до того как узнать об исследованиях Брэвермана, я на собственном опыте убедилась, что эти навыки можно развить. На третьем или четвертом курсе медицинской школы я начала замечать вокруг людей с разными заболеваниями. Я словно вдруг оказалась в мире, населенном больными, увечными и сумасшедшими. Но ведь они всегда были вокруг – почему же я их не замечала? Определенно, знания играли тут важную роль. Так, когда узнаешь новое слово или термин, оно начинает встречаться тебе повсюду.

Но есть здесь все-таки и нечто большее. С раннего возраста нас учат не обращать внимания на отклонения. Дети всегда замечают людей, внешность которых отличается от обычной. Но мы учим их подавлять этот интерес. Моя дочь Тарпли однажды спросила кассиршу в магазине, мужчина она или женщина. Мой муж, покраснев от неловкости, извинился перед этой полной дамой с волосами на подбородке, хоть и понимал, что обиду уже не загладить. Позже он объяснил нашей дочери, как сильно ее комментарий задел ту женщину. Больше она подобных вопросов не задает. Она научилась не приглядываться.

Студентам-медикам приходится забыть эти усвоенные навыки. Они не должны отводить глаза от отклонений. Наоборот, им следует их искать. Обращать на них внимание. И эта настройка не отключается, когда вы выходите из кабинета. Я часто (надеюсь, незаметно) указываю мужу на патологии, которые замечаю на улице: на хромающую походку мужчины с протезом, на сероватый оттенок кожи человека с синдромом избытка железа, или гемохроматозом, на женщину-шизофреничку с подрагивающими губами – это побочный эффект многих антипсихотических препаратов. Я живу в мире, полном отклонений от нормы. И это потрясающе.

Но как же можно смотреть на что-то и не видеть? Доктор Марвин Чан, профессор лаборатории визуально-когнитивной неврологии в Йеле, посвятил свою карьеру попытке ответить на этот вопрос. Когда я заглянула к нему теплым осенним вечером, он предложил мне посмотреть видеоролик, широко использующийся в его сфере – посвященный видению и вниманию. На экране передо мной было шестеро взрослых людей, играющих в странную игру, которые замерли на стоп-кадре. Похоже, они поделились на две команды – одна была в белом, а вторая в черном. У каждой команды имелся баскетбольный мяч. Играли они не на площадке, а в каком-то странном коридоре какого-то офисного здания. На заднем плане можно было различить закрытые двери лифтов.

Моя задача заключалась в том, чтобы следить за белой командой и считать, сколько раз мяч переходил от игрока к игроку – причем отдельно запомнить, сколько раз его передавали над головой и сколько раз по полу. Картинка начала двигаться, и я впилась глазами в белую команду, точнее, в мяч, который в полной тишине перемещался между черными и белыми телами. Я насчитала шесть передач над головой и одну по полу, а потом сбилась. Полная решимости не сдаваться, я продолжала стараться до тех пор, пока 30-секундный ролик не подошел к концу.

– Одиннадцать над головой и два по полу? – с надеждой спросила я. Потом призналась Чану, что в середине сбилась со счета. Несмотря на это, он меня похвалил – я пропустил всего одну передачу над головой. Потом профессор спросил:

– А не заметили вы чего-нибудь необычного на видео?

Но помимо необычной обстановки, в которой проходила игра, мне в глаза ничего не бросилось.

– А гориллу видели?

Гориллу?! Нет, я совершенно точно не видела никакой гориллы.

– Я покажу вам ролик еще раз, теперь ничего не считайте, просто наблюдайте за игрой.

Он заново запустил видео. Белая и черная команда пришли в движение. На восемнадцатой секунде – примерно в тот момент, когда у меня ослабело внимание, – я увидела кого-то (женщину, как выяснилось впоследствии) в костюме гориллы, проходившего через коридор справа налево. Она спокойно встала в центре, постучала кулаками в грудь, как горилла из детских мультиков, а потом неспешно удалилась. В кадре она оставалась восемь секунд – но я ее не заметила.

Если бы меня спросили, могу ли я не заметить гориллу – ну, пускай женщину, переодетую гориллой, – просматривая видеоролик, я сказала бы, что такое пропустить просто невозможно. Однако я ее пропустила. Как и половина всех, кто получал такое же задание от Дэниела Дж. Симонса в его лаборатории в Университете Иллинойса. Как же такое возможно?

Мы все привыкли полагаться на то, что видим своими глазами. Однако существуют миллионы примеров, демонстрирующих нам, что привычка эта ошибочна. Как часто вам случалось искать какой-то предмет, а потом обращаться к помощи другого человека, указывавшего, что этот предмет у вас перед носом? Или натыкаться на рассерженного друга, который упрекал вас за то, что вы «проигнорировали» его приветствие прошлым вечером, когда искали свободное место в забитом зале кинотеатра? По сведениям Администрации автомобильных дорог, ежегодно в нашей стране происходит больше шести миллионов аварий. В большинстве случаев водители заявляют, что смотрели, куда едут, но просто не видели объекта, с которым столкнулись – подтверждение того, что люди регулярно не замечают то, что находится у них перед глазами, – как говорил Шерлок Холмс, «смотрят, но не видят».

Исследователи называют этот феномен «слепотой невнимания», потому что мы обычно не замечаем предмет просто потому, что заняты другой задачей. Наше удивление в подобных случаях происходит от фундаментального непонимания того, как работает человеческий мозг. Мы считаем, что наши глаза – это что-то вроде кинокамер, которые фиксируют все, на что мы их наводим. Мы можем не обращать внимания на отдельные элементы, но, по нашему убеждению, заметим, если произойдет нечто важное, а также если возникнет необходимость, сможем отмотать пленку назад и заново проиграть ее в своем ментальном кинотеатре. То, что мы не заметили сразу, мы сможем заметить, припоминая происшедшее.

Но на самом деле это совсем не так. Когда меня спросили про гориллу, я не могла ее вспомнить. Я копалась у себя в памяти, но не помнила ее – потому что не видела. Мое внимание было сосредоточено на другом.

Есть некоторые качества, делающие объект более заметным. Чан сказал, что если бы в кадре появилась обнаженная женщина, а не горилла, шанс, что я замечу ее, был бы куда выше. Если бы горилла истекала кровью или вела себя больше похоже на гориллу, я тоже заметила бы ее с большей вероятностью. Все дело в том, что есть образы, которые наш мозг распознает как важные.

Как же в действительности все происходит? Информация через глаза попадает на сетчатку. Функциональная МРТ – показывающая, какие области мозга работают при выполнении определенных задач, – демонстрирует, что неврологические сигналы доставляют информацию к нужным областям мозга: то есть вы определенно видите все. Но прежде чем образы достигнут вашего сознания, другая часть мозга решает, достойны они внимания или нет. А это суждение зависит от того, на что вы смотрите.

Как выясняется, большую часть времени мы видим то, что хотим видеть – точнее, то, что ожидаем увидеть. Наша способность видеть предметы или события, которых мы не ожидаем, непохожие на те, которые мы ищем, крайне ограниченна.

Возвращаясь к эксперименту с игроками и гориллой: моя задача заключалась в том, чтобы следить за белой командой и подсчитывать пасы. Большинство зрителей, получавших эту задачу, гориллу не замечали. В этом же эксперименте те, кто следил за игроками в черном, видели гориллу. Потому что она тоже была черная – то есть выглядела более похоже на то, что им приходилось отслеживать, поэтому ее образ проникал в сознание зрителя, и тот замечал гориллу.

Что происходит с визуальной информацией, которая попадает в мозг, но не проникает в зону нашего внимания? Она хранится в нем, дожидаясь второго шанса, как смешная деталь, что обнаруживается при повторном просмотре эпизода Симпсонов? Большинство исследований показывают, что это не так. Если образ сразу не привлек нашего внимания, он исчезает навсегда.

Базируясь на данной информации, Чан и другие исследователи в этой сфере считают, что ожидания зрителя определяют то, что он увидит, а неожиданное будет упущено. Мы становимся более наблюдательными, когда у нас более широкие ожидания. Если вам дают конкретное задание – следить за мячом в руках у белой команды, – вы заранее знаете, что увидите на экране, и потому не замечаете гориллу в кадре: она не входит в набор ваших ожиданий.

Что же насчет ситуаций, когда вы смотрите, но задание у вас более сложное – например, в повседневной жизни или в больнице, при лечении пациентов? Если теории верны то, что вы увидите или не увидите, определяется вашим опытом, который формирует ожидания. Возможно, Ослер был не прав, когда говорил, что мы упускаем больше диагнозов, потому что не видим, а не потому, что не знаем. Возможно, отсутствие знаний приводит к ограниченности видения.

Именно это произошло в случае с Майклом Ковальски.

Большие ожидания

Майкл Ковальски был не из тех, кого легко напугать. Он мог на пальцах одной руки сосчитать, сколько раз плакал в своей взрослой жизни. Но когда доктор Кит Стоппард вошел в палату, то услышал судорожные, приглушенные всхлипы, а когда его глаза привыкли к полутьме, смог разглядеть крупного мужчину, свернувшегося калачиком на кровати. Каким бы это ни казалось невероятным, Майкл Ковальски, пятидесяти двух лет, чемпион колледжа по боксу, бывший военный, отец десантника и вообще крутой парень, рыдал как дитя.

Его жена Морин, рыжеволосая валькирия, стояла у постели мужа. Ее лицо, усыпанное веснушками, выглядело утомленным; ласковым движением она прикладывала ко лбу мужа холодное влажное полотенце. Его короткие с проседью волосы и густые усы прилипли к коже, круглое лицо раскраснелось и блестело от пота и слез.

– Док, мне страшно, – хриплым шепотом пробормотал он. – Вы можете сказать, наконец, что со мной такое?

Женщина крепко сжала руку мужа жестом молчаливого утешения.

Стоппард, ординатор третьего года, не знал, что ответить. Он сильно тревожился. Ковальски находился в больнице уже третий день, а Стоппард ни на шаг не приблизился к разгадке причины его недомогания.

При поступлении все выглядело достаточно просто: мужчина средних лет, любит проводить время на свежем воздухе, направлен в больницу лечащим врачом с подозрением на болезнь Лайма и спровоцированный ею менингит. Стоппард поговорил с врачом, направившим пациента, и тоже пришел к выводу, что случай простой: надо лишь взять пункцию спинномозговой жидкости, чтобы подтвердить диагноз, и начать внутривенно вводить антибиотики, тогда пациенту быстро станет лучше. Но все пошло не так, как он ожидал, и сейчас Стоппард просто не знал, что думать и на что надеяться.

Примерно в полночь Стоппард принял Ковальски в отделении скорой помощи. Пациент сказал, что почувствовал себя нездоровым примерно неделю назад. Сначала он решил, что это грипп. Он ощущал постоянную усталость, все тело ломило. «Я как старик – едва таскаю ноги», – пожаловался он врачу своим глубоким басом. Но через два-три дня у него началась странная рецидивирующая лихорадка.

– По этим приступам можно часы сверять, – говорил Ковальски. – Примерно в четыре пополудни мне вдруг становится ужасно холодно. Трясет как припадочного. Я залезаю под одеяла, но никак не могу согреться. А потом внезапно начинается жар. Я весь потею. Просто безумие какое-то!

Температура каждый вечер поднимается до 39–40°, добавила его жена, медсестра. К четырем утра он просыпается весь в поту, и ему приходится менять пижаму. На рассвете лихорадка проходит – а после обеда все начинается заново.

Помимо лихорадки, сообщил пациент, у него болит шея, болит голова, и кашель такой, что прямо разрывает грудь. Ломит все суставы, тяжело шевелиться, даже вставать с кровати. С этими жалобами он обратился к своему врачу, Деннису Хабнеру. Выслушав пациента и проведя осмотр, Хабнер подумал сначала, что это просто вирус, но все-таки решил сделать анализ крови на болезнь Лайма. Он знал, что Ковальски в зоне риска – обожает проводить время на природе и все выходные охотится или рыбачит в окрестностях Олд-Лайм, в штате Коннектикут, где эта инфекция широко распространена.

Пациент не раз снимал с себя клещей – это он сразу признал. Но не в последнее время – он был слишком занят, чтобы ездить в лес. Однако Хабнер знал, что с болезнью Лайма шутки плохи: если диагностировать ее вовремя, то достаточно недельного курса антибиотиков, и все пройдет. А если затянуть, пациенту придется лечиться несколько месяцев. Врач сказал Ковальски, что у него, скорее всего, нет ничего опасного, но велел звонить, если лихорадка будет продолжаться. Он сообщит, если анализ на болезнь Лайма окажется положительным.

В тот вечер лихорадка вернулась точно по расписанию, и на следующий день пациент позвонил Хабнеру, который, хоть и неохотно, назначил ему доксициклин.

– Он сказал, что это, скорее всего, вирус, – рассказывал пациент, – но мне казалось, что ситуация зашла слишком далеко, и антибиотик в любом случае не помешает. И доктор согласился. Я принимал таблетки, но лихорадка продолжалась. Еще через пару дней док сказал: «Так, лучше вам не становится. Надо ложиться в больницу».

Пациент всегда считал себя человеком здоровым. Он служил в армии, участвовал в «последней войне» (во Вьетнаме), а теперь работал водителем грузовика в местной компании. У него было повышенное давление и холестерин «хуже, чем надо, как док говорит», но он принимал назначенные лекарства и чувствовал себя прекрасно, «пока не началась эта дрянь». При осмотре в отделении неотложной помощи у него оказалась температура 39,5° и учащенное сердцебиение. Мышцы шеи болезненные при пальпации, но подвижность сохранена. Подчелюстные лимфоузлы болезненные и увеличенные. Суставы рук и колени уплотнены, но без покраснений и отеков. Анализ крови выявил повышенное количество лейкоцитов и небольшое отклонение в энзимах печени.

Лихорадка, боль в шее и пульсирующая головная боль явственно указывали на менингит – серьезную, потенциально смертельную инфекцию. Без лечения болезнь Лайма может проникнуть в мозг и вызвать менингит. Но врач сомневался: как бы плохо ни чувствовал себя этот мужчина, он не выглядел так, как обычно выглядят пациенты с менингитом. При такой же высокой температуре они едва могут говорить. Он же, в промежутках между приступами, то раздражался, то шутил, но всегда казался бодрым и оживленным. Отклонения в энзимах печени также не являлись характерным симптомом. Возможно, это был вирусный менингит – его течение гораздо легче, чем у бактериального, и он иногда вызывает повышение печеночных энзимов. В любом случае, требуется пункция спинномозговой жидкости. Она покажет, менингит это или нет, а если да, то чем он вызван.

Но когда Стоппард заговорил об этой процедуре, пациент отказался наотрез. Ему и без того плохо, все тело постоянно болит, а теперь этот доктор, которого он впервые в жизни видит, собирается ему иглу в позвоночник вогнать? Да ни за что на свете! Он должен переговорить со своим врачом. Жена попыталась урезонить Ковальски, но тот был непреклонен: никаких пункций, пока он все не обсудит со своим доктором, и точка. Партнер Хабнера по практике в ту ночь дежурил в больнице – может быть, пациент согласится поговорить с ним? Ковальски сел на кушетке и с яростью поглядел в лицо молодому ординатору: он будет говорить только со своим доктором и ни с кем другим. Сдавшись, Стоппард добавил высокую дозу внутривенных антибиотиков к доксициклину, который пациенту уже вводили, и стал в тревоге дожидаться утра, когда выяснится, согласится ли Ковальски на пункцию.

В начале рабочего дня Стоппард первым делом позвонил доктору, лечившему Ковальски, и тот сразу же связался со своим пациентом. Пункцию обязательно надо сделать, сказал ему Хабнер. Надо разобраться, менингит это или нет. Пациент, хоть и не без недовольства, согласился, и неприятное обследование было сделано. Результат стал известен почти сразу – все в норме. Никаких признаков воспаления мозга. Пришли также анализы на болезнь Лайма, сделанные лечащим врачом, – отрицательные. У него не было ни менингита, ни болезни Лайма. Они вновь вернулись к началу.

Одна из методик диагностики заключается в том, чтобы обобщить все симптомы, результаты обследований и лабораторные данные и выделить из них наиболее важные, а затем попытаться с их помощью распознать характерный паттерн. У данного пациента имелось несколько симптомов, но какие из них самые важные? Стоппард считал, что ключ к диагнозу – лихорадка, с высокой температурой и регулярными интервалами. Насчет остальных он не был уверен. Но лихорадка в сочетании с увеличенными лимфатическими узлами и повышенным количеством лейкоцитов определенно указывала на инфекцию. Так где же таилась эта инфекция? Что они упустили? Ковальски получал уже два сильных антибиотика – но подходящих ли? Оставалось лишь продолжать наблюдение.

В отделении неотложной помощи у него взяли кровь для посева на бактерии, но и посевы пока ничего не показали. Надо было повторить анализ в момент высокой температуры – так обнаружить возбудителя инфекции проще всего. Рентген грудной клетки, сделанный при приеме, был в норме, но Стоппард назначил еще один – у Ковальски продолжалась лихорадка, лейкоциты были повышены, и периодически возникал кашель, а пневмония иногда не сразу проявляется на рентгене. Он сделал анализы на инфекции почек, печени и желчного пузыря. Они ничего не показали.

А между тем Ковальски вроде бы поправлялся: у него по-прежнему каждый вечер начиналась лихорадка, но температура не поднималась выше 38°; относительно той, что наблюдалась у него дома или в отделении неотложной помощи, она была значительно ниже. Днем, во время обхода, Ковальски выглядел утомленным, но говорил, что чувствует себя неплохо – голова не болит, тело не ломит. Чем бы он ни болел, Стоппард видел, что пациент откликается на лечение антибиотиками.

По крайней мере, так казалось до этого вечера, когда температура у Ковальски взлетела до 40° и врач обнаружил его плачущим в темной палате.

– Скажите мне, что я не умру, – взывал он к молоденькому доктору. – Пожалуйста, помогите мне!

Ковальски закрыл лицо одеялом; плечи у него тряслись, как у ребенка.

Стоя посреди больничной палаты, перед пациентом, рыдающим под одеялом, и его женой, стоящей рядом с белым от тревоги лицом, Стоппард чувствовал себя беспомощным. Что если он не сможет ничего сделать? Вчера доктор Хабнер предложил перевести пациента в большой университетский госпиталь в 30 милях от них, но ординатор отказался. Он считал, что они и здесь отыщут ответ. Сейчас же ему казалось, что он ошибся. При виде того, как плакал этот крепкий мужчина, Стоппард начал сомневаться в своих способностях, в своем мастерстве, в своем решении оставить пациента здесь, в небольшом местном госпитале, а не передать его под опеку специалистов из Йеля.

Ставший ныне профессором нефрологии в Университете Пенсильвании, Стоппард хорошо помнит тот момент. «Я не думал, что он и правда умрет. Но обещать ему ничего не мог. И, конечно, не собирался его обманывать. Но я хотел, чтобы он знал: мы работает изо всех сил, делаем все, чтобы разобраться. И я был уверен, что нам это удастся».

Он обрисовал план, который разработал вместе с инфекционистом, также занимавшимся лечением Ковальски. Инфекция – по-прежнему наиболее вероятная причина лихорадки, сказал Стоппард пациенту и его жене, надо просто найти ее источник. Компьютерное сканирование брюшной полости и таза, а также МРТ головного мозга покажут, не притаилась ли инфекция в них. Ультразвук сердца поможет узнать, нет ли воспаления клапанов – посев на такие инфекции занимает несколько недель. Все эти инфекции необычные, объяснил Стоппард, но и лихорадка, не реагирующая на недельный курс антибиотиков, – тоже.

К тому же, хотя инфекция – самая распространенная причина лихорадки, продолжал он, она все-таки не единственный их подозреваемый. Лихорадку могут вызывать тромбы и некоторые виды рака. Наконец, заболевания соединительных тканей – суставов, сосудов и мышц – тоже могут приводить к жару и ломоте во всем теле. Они сделают специальные анализы крови, чтобы выявить эти заболевания. Что-то наверняка выяснится, уверил Стоппард пациента и его жену.

Прохладный воздух в коридоре освежил его лицо, когда Стоппард наконец вышел из палаты, и тут врач понял, что вспотел не меньше своего пациента. Он записал в карту Ковальски назначения, которые только что сделал, и стал ждать, что покажут обследования.

Но те ничего не показали. Все обследования выполнили в следующие два дня, пока лихорадка у пациента продолжалась по своему обычному графику. Сканирование мозга и брюшной полости не выявило отклонений – ни тромбов, ни воспалений, ни других увеличенных лимфатических узлов. Ультразвук сердца – тоже. Посевы крови были отрицательными. Анализы на печеночные энзимы, показавшие отклонения при госпитализации, к норме так и не вернулись, но и хуже не стали. Выделялся только один показатель: скорость оседания эритроцитов. Это очень старый анализ, показывающий, с какой скоростью красные кровяные тельца оседают на дно тонкой трубки – так отражается сила воспаления в организме. У этого пациента СОЭ была сильно повышена. Однако данный анализ не показывает, что именно вызвало воспаление – вот почему к нему прибегают достаточно редко. Это могла быть инфекция, но мог быть также рак или заболевание соединительных тканей. Признаков рака они не обнаружили, а анализы на волчанку и ревматоидный артрит – два самых распространенных заболевания соединительных тканей – оказались в норме.

Ординатор не знал, что делать дальше. Хабнер снова предложил перевести пациента в Йель. Ковальски провел в больнице уже почти неделю, а они так ничего и не выяснили. Стоппард обсудил его случай с другими коллегами и более опытными врачами. Большинство обследований, которые они предлагали, уже были сделаны. Тогда он обратился к доктору Альфреду Бергеру. Этот моложавый мужчина с круглым ирландским лицом и веселым нравом был на факультете новичком, но уже пользовался большим уважением у ординаторов. После того как Стоппард изложил ему непростую историю болезни Ковальски, Бергер задал всего один вопрос: «А сыпь у пациента есть?» Нет, сыпи они не видели, ответил Стоппард. Но почему он спрашивает? Бергер улыбнулся. Все дело в сценариях, ответил он ординатору. Триада из рецидивирующей лихорадки, боли в суставах и сыпи – это классическое проявление у взрослых болезни Стилла – необычного и плохо изученного заболевания соединительных тканей.

Обычно болезнь Стилла возникает у детей и в педиатрии носит название системный ювенильный ревматоидный артрит. Чаще всего им заболевают подростки. Никаких анализов на эту болезнь нет. Это диагноз, который ставится путем исключения – иными словами, прежде чем диагностировать болезнь Стилла, надо исключить все остальные варианты. «Если это и правда она, то диагноз просто великолепный. Он редкий и интересный, – с энтузиазмом воскликнул Бергер. – И вам совершенно точно надо его знать, чтобы сдать экзамен (речь шла об экзамене на получение лицензии)», – добавил он после паузы.

При болезни Стилла на руках и торсе обычно появляется сыпь, но заметить ее можно только тогда, когда у пациента поднимается температура. Ни Ковальски, ни его жена про сыпь не упоминали. Команда Стоппарда дежурила следующей ночью, так что они могли увидеть сыпь своими глазами, когда начнется приступ лихорадки.

Шанс представился им буквально через пару часов. Тем же вечером Стоппарду позвонила интерн из его команды. «Сыпь, сыпь, она появилась!» – радостно восклицала девушка. Студентка сказала пациенту и его жене, чтобы они внимательно следили за сыпью. Когда она вошла в палату, Ковальски широко ей улыбнулся, а потом грубовато спросил:

– Ну что, док, хотите посмотреть на крепкую мужскую задницу?

Он развернулся и стянул штаны, продемонстрировав ей сыпь на ягодицах.

Стоппард поспешил к нему в палату. Сыпь состояла из безболезненных, слегка выпуклых, неравномерно разбросанных пятен необычного оттенка розового: в учебниках его описывают как «цвет лососины». Пациенту начали вводить преднизон – обычное лечение при болезни Стилла, – и реакция на препарат практически немедленно подтвердила поставленный диагноз. При введении первой дозы у Ковальски была температура 39,2, а сыпь так и полыхала. Час спустя и жар, и сыпь пропали.

На следующее утро, когда Стоппард с командой пришли на обход, то застали пациента полностью одетым. Волосы его были причесаны, усы подстрижены, а на тумбочке лежали ключи от машины. Как только врачи вошли в дверь, Ковальски заявил им, что готов ехать домой. Усталость, мышечные боли и ломота прошли бесследно. Они хотели оставить его еще на день – просто на всякий случай, – но пациент и слышать ничего не желал:

– Я вам разве еще не надоел? А вы мне так даже очень!

Кое-как его удалось уговорить остаться до вечера, когда обычно начиналась лихорадка, но приступа не произошло, и Ковальски с женой уехали домой.

Почему же никто не заметил сыпь вплоть до того вечера? Может, тогда она появилась впервые? Пересматривая карту пациента, я заметила, что лечащий врач сделал отметку о сыпи несколькими днями ранее. Но тогда Хабнер приписал ее простому раздражению кожи, и никто не сделал никаких комментариев. Когда команду Стоппарда начали расспрашивать, ни один из ее членов не мог припомнить, видел ли раньше эту сыпь. Она не входила в круг их ожиданий, и они не обратили на нее внимания. Когда знаешь, что искать, гораздо выше вероятность действительно это найти.

Пациент принимал преднизон в течение полугода. Дальнейшим его лечением занимался ревматолог, хорошо знакомый с данным заболеванием. Врач предупредил его, что болезнь может возвращаться. С тех пор прошло несколько лет, и болезнь действительно периодически возобновлялась.

– Я люблю спать в прохладе – всегда любил, но когда я просыпаюсь и вижу, что вся подушка промокла от пота, то понимаю, что это Стилл опять вышел на тропу войны, – говорит Ковальски. – Но я не позволю ему одержать верх.

Недельный курс преднизона – и все симптомы пропадают так же быстро и загадочно, как в первый раз. Приходится день-другой полежать в кровати, но теперь, зная диагноз и представляя себе течение болезни, пациент стоически сносит ее симптомы. Страх перед неизвестностью, сделавший невыносимой лихорадку, преследовавшую его в больнице, теперь прошел. Остался просто обычный дискомфорт.

– Я никогда не слышал об этом заболевании, прежде чем заболел сам, – сказал мне Ковальски, а потом добавил: – Если честно, то и мой врач, кажется, тоже.

В медицине давно стало общим местом, что сложные диагнозы ставят либо самые опытные, либо самые неопытные врачи. У опытных набор ожиданий достаточно широк, чтобы рассматривать самые разные возможности. Поскольку они открыты к широкому спектру наблюдений, мало что ускользает от них. А как же новички? У них вообще нет готовых ожиданий, и отсутствие заранее запрограммированных сценариев позволяет им видеть картину в целом.

Доктор Марвин Чан рассказал мне об эксперименте, проводившемся в его лаборатории пару лет назад. Участникам исследования показывали две фотографии: они были одинаковые, за исключением единственного элемента. Подопытным демонстрировали две пары таких снимков. В первой паре снимков отличался центральный элемент. Там было сфотографировано большое помещение и три человека в лабораторных костюмах, стоящие на фоне какого-то оборудования. На первом снимке два манипулятора за их спинами были желтого цвета, на втором, измененном, – оранжевого.

На втором наборе фотографий были изображены воздушные шары в форме разных животных. Высоко над ними парил еще один, с лицом клоуна. На щеке у клоуна виднелось ярко-розовое пятно. Вдалеке виднелся другой шар, с прикрепленным к нему розовым шлейфом. На второй фотографии из этой пары ни пятна, ни шлейфа не было.

Гипотеза исследователей состояла в том, что зрители заметят изменение на снимках лаборатории в первую очередь – потому что там предмет, отличавшийся цветом, располагался в самом центре. А вот во втором наборе, по их предположению, изменение придется поискать, так как оно расположено на периферии. Опыт учит нас, что важные элементы на снимках обычно находятся в центре, поэтому туда мы и смотрим в первую очередь.

В конце эксперимента исследователи сделали еще один важный шаг. Что, если снимок будет выходить за рамки наших ожиданий? Изменит ли это скорость, с которой мы будем замечать разницу между двумя изображениями? Чтобы ответить на этот вопрос, они показали третьей группе испытуемых те же пары снимков, но теперь перевернутых вверх ногами. У испытуемых не было ориентиров в этом новом, перевернутом мире, не было готовых ожиданий и предположений, поэтому, решил Чан, изменения на периферии будут для них не менее очевидны, чем в центре фото. И это действительно оказалось так. Когда снимки перевернули, испытуемые стали находить отличия в обоих наборах одинаково быстро.

Таким образом, у новичка нет ожиданий, а у эксперта их очень много. И то и другое облегчает наблюдения. А что же происходит с врачами (такими как я), пребывающими где-то посередине – уже не неофитами, но пока что не экспертами?

Данный вопрос представляет большой интерес для Чана и других исследователей, так как напрямую связан с уменьшением количества врачебных ошибок.

«На мой взгляд, ничего по-настоящему полезного мы пока не обнаружили, – признает Чан. – Думаю, самое главное, что нам удалось выяснить, – это то, что контроль осуществляется мозгом наблюдателя». Он убежден, что водителей – как и врачей – следует обучать приемам расширения внимания. Когда мы смотрим на что-то слишком узко, то наверняка многое упускаем. «Все ведь находится перед нами – надо просто научиться это видеть».

Проведя утро за приемом пациентов в своем кабинете в «Монтефиоре», доктор Стэнли Уэйнепль откинулся на спинку своего кресла и ослабил галстук.

– Люди часто спрашивают меня, как я провожу осмотры при своей слепоте. Если честно, это для меня самое легкое. Если хочешь расслышать шум в сердце, то что ты делаешь? Правильно, закрываешь глаза. Потому что не хочешь, чтобы твоему слуху что-то мешало. И когда нащупываешь край печени, тоже закрываешь глаза, чтобы лучше его ощутить.

Я невольно заметила, что молча киваю в ответ – снова забыв, что он меня не видит.

Доктор Уэйнепль сделал паузу и поправил на носу очки. Внезапно из оправы выскочила одна линза; я вскочила со стула и предложила помочь ему ее отыскать, но еще до того, как я договорила, он нащупал линзу и положил ее вместе с оправой в карман.

– Мои пациенты довольно быстро понимают, что я практически ничего не вижу, но есть одна странность.

Он наклонился вперед и поглядел мне прямо в лицо. – Они все равно приносят мне результаты МРТ или просят взглянуть на рентгеновские снимки. Почему они это делают? Они же знают, что я слепой.

Я призадумалась над этим парадоксом: зачем приносить снимки человеку, который их не видит?

– Они не хотят, чтобы я на них смотрел. Им это вообще неважно, – объяснил мне Уэйнепль. – Они хотят, чтобы я помог им разобраться, что с ними происходит. Чтобы я помог им понять. В этом и заключается моя работа. Собственно, как и работа любого врача.

Глава 6

Целительное прикосновение

Целительная сила прикосновения давно признана в западной культуре. Пророк Елисей вернул мертвого к жизни простым касанием. Иисус наложил руки на прокаженного, и тот исцелился. Его ученики также обладали способностью излечивать больных. Христианские святые часто являли чудеса целительных прикосновений. А с тех пор как западные монархии провозгласили, что право на престол даровано им свыше, многие короли также стали утверждать, что обладают подобной властью. До XVIII века считалось, что достаточно прикоснуться к любому из монархов Англии, Германии или Франции, чтобы исцелиться от золотухи, хронической инфекции кожи – безболезненное средство, вполне сравнимое по эффективности с другими тогдашними методами лечения.

История применения рук для диагностики более противоречива. Гиппократ охотно полагался на информацию, получаемую через органы чувств. Он писал: «Во врачебном деле очень важно знать первостепенное… самое главное, что можно воспринять через зрение, прикосновение, слух, обоняние и вкус». Описывая своих пациентов и их болезни, он приводит данные о цвете кожи, температуре, контурах внутренних органов. Такой подход в медицине считался спорным вплоть до Ренессанса, и только в эпоху Просвещения был повсеместно принят врачами, которые стали опираться на конкретные данные, получаемые путем наблюдения за организмом, и превратили медицину в точную науку. В последнее время это же стремление к точности и детальности, присущим подлинной науке, фактически уничтожило практику физического осмотра. Он теперь кажется примитивным и приблизительным по сравнению с тем, что мы можем обнаружить благодаря чудесам технологии.

Так принято считать, но верно ли это на самом деле? Имеется масса подтверждений того, что руки доктора могут обнаружить то, что ускользнуло от бесстрастных глаз высокоточной аппаратуры. Взять, например, обследование на рак молочной железы. Неужели осмотр способен выявить нечто такое, что пропустит машина? Аппаратные методы – маммография, ультразвук, магнитный резонанс – играют важную роль в диагностике рака груди. Но с этим прекрасно справляются и руки. Большинство случаев рака – свыше 70 % – женщины выявляют сами, нащупав уплотнение у себя в молочной железе. На долю маммографии приходится еще 20 % – безусловно, это важный инструмент в обнаружении этого распространенного заболевания. Однако исследования показывают, что осмотр груди, который проводят врачи, выявляет еще 5 % из всех диагностированных случаев – с учетом распространенности рака груди у нас в стране, это около десяти тысяч пациенток, проходящих ежегодное обследование, так что можно с уверенностью утверждать, что и прикосновение в данном случае – очень важный инструмент.

Выявление причин боли в животе – одной из самых распространенных и проблематичных жалоб, с которой обращаются в скорую помощь, – еще один пример результативности физического осмотра по сравнению с высокими технологиями. Ежегодно около трех миллионов пациентов обращаются в отделения неотложной помощи, жалуясь на боль в животе. Четверть миллиона из них оказываются в операционной – им вырезают аппендицит. В большинстве случаев причину выявляют верно, и хирург удаляет воспаленный орган. Но примерно у 20 % из тех, кто ложится на операционный стол, аппендицит оказывается ложным – то есть выясняется, что их аппендикс не воспален. Среди женщин частота таких случаев в два раза выше – до 45 %, по данным некоторых исследований. Данная статистика оставалась неизменной в течение нескольких десятилетий.

Много лет такие показатели расценивались как приемлемые. В целом было ясно, что раннее вмешательство – лучший способ лечения потенциально смертельного воспаления, и плюсы от операций на пациентах с подозрением на аппендицит перевешивали минусы от ошибочных вмешательств.

20 лет назад Альфредо Альварадо, врач скорой помощи из Флориды, разработал метод различения пациентов с аппендицитом и тех, у кого боль в животе вызвана другими причинами. С помощью шкалы Альварадо врачи научились определять, у кого аппендицит наиболее вероятен, и сразу их оперировать, а тех, у кого аппендицит лишь возможен, помещать под наблюдение. Альварадо разработал свою шкалу, опираясь на следующие показатели: три симптома – тошнота, отсутствие аппетита и боль, сосредоточенная в правой нижней четверти живота; три показателя физического осмотра – температура, напряженность в правой нижней четверти живота и усиление боли при устранении давления, когда на болезненный участок сначала нажимают, а потом отпускают руку; а также результат анализа на количество и типы лейкоцитов в крови. Каждый фактор оценивается одним или двумя баллами, максимальная оценка – 10. Пациенты с оценкой 7 и выше, вероятнее всего, действительно страдают аппендицитом, и их можно сразу везти в операционную. Дальнейшие обследования не требуются. У тех, чья оценка 4 и ниже, аппендицита, скорее всего, нет, и следует искать другую причину боли. По данным исследований, шкала Альварадо помогла снизить количество ошибочных аппендэктомий до 5 % и менее.

Шкала наиболее эффективна для крайних случаев – пациентов с оценкой 4 и менее, либо 7 и более баллов. Но что делать с теми, кто оказался посередине? У кого имеются симптомы и признаки аппендицита, но по шкале они не попадают в конкретную категорию? Здесь врачам на помощь приходят технологии. Компьютерная томография четко выявляет, кому нужна операция, а кому нет. Применяя шкалу Альварадо и КТ в случаях, когда диагноз неясен, врачам удалось свести количество ошибочных аппендэктомий почти до 1 %.

Но если КТ так эффективна и сразу показывает, кому требуется операция, почему бы не использовать ее всегда? Почему не отправлять всех пациентов с вероятностью аппендицита прямо в томограф? Собственно, в последнее время так и происходит. КТ стали постоянно использовать для обследования практически всех пациентов с болями в животе. Но недавние исследования показали, что это не самая лучшая стратегия. Герберт Чен и его коллеги из Университета Висконсина изучили карты 411 пациентов, которым диагностировали аппендицит. Две трети из них прошли КТ, прежде чем оказаться в операционной. В остальных случаях решение об операции базировалось на истории болезни, физическом осмотре и данных анализа. Выяснилось, что у тех, кто проходил КТ, возникало гораздо больше осложнений, чем у тех, кого сразу отправили на операцию. Процент перфораций у них был практически в два раза выше. Почему? Авторы предположили, что причина заключалась в отложенных сроках вмешательства. Тех пациентов, кому не делали КТ, забирали в операционную в течение первых пяти часов после госпитализации, а те, кто ее проходил, дожидались операции почти в два раза дольше.

Несмотря на результаты исследований, заставить врачей поверить в это достаточно трудно. В моем госпитале за обучение ординаторов хирургии отвечает доктор Джефф Седлэк. Много лет он жаловался, что его студенты направляют практически всех пациентов с болью в животе на компьютерную томографию, пропуская этап физического осмотра. Устав от этого, он решил прибегнуть к новому способу, и устроил соревнование. Ординатор получал один балл за каждого пациента с подозрением на аппендицит, если осматривал его и оценивал по шкале Альварадо. Пациенты, которым сделали КТ до осмотра ординатором, в расчет не принимались. Тот, кто набирал больше всего баллов, получал небольшую премию.

Ординаторы отнеслись к соревнованию весьма серьезно. Один из них даже получил бонус за то, что уговорил врача скорой помощи отправить пациента прямо на операцию, не выполняя дорогостоящее обследование. Вместо того чтобы везти пациента на КТ, его доставили прямиком в операционную, где быстро удалили переполненный гноем аппендикс. Соревнования имели оглушительный успех. Количество томографий заметно сократилось, осложнений стало меньше, а навыки физического осмотра у ординаторов, добавляет Седлэк, ощутимо улучшились. На следующий год соревнования возобновились – по просьбам самих учащихся.

Локализация боли и напряжения в животе помогает врачу поставить диагноз. Но иногда верно и обратное: когда не удается определить источник боли, это тоже может быть симптомом.

Собака, которая не лает

Было 1 июля, и я впервые принимала пациентов в качестве ординатора. В интернатуре ординаторы наблюдали за каждым нашим движением. Теперь же я была ночным дежурным – принимала новоприбывших после того, как вечерняя бригада выбирала свою квоту по новым поступлениям. Мое присутствие позволяло им хотя бы немного передохнуть. Работать одной было очень утомительно и страшно. Я знала, что поблизости всегда находится кто-то более опытный – на всякий случай. Но все равно сильно нервничала.

Первый вызов из отделения неотложной помощи поступил в два часа ночи. Пациентку доставили из дома престарелых. Врач вкратце сообщил мне детали; его голос заглушал обычный шум приемного покоя.

– Женщина, восемьдесят семь лет, с деменцией. Карлотта Дэвис. Доставлена из дома престарелых, резкое изменение ментального статуса. Гипертензия, шунтирование сердца 20 лет назад. Когда ее пришли укладывать спать, она не отзывалась, поэтому ее направили в больницу. При осмотре низкое кровяное давление. Лейкоциты 16 [слишком высокие], моча грязная [с признаками воспаления]. Внутривенно «Ципро» [антибиотик] и литр раствора [чтобы поднять давление]. У нас тут дел по горло, так что я побежал.

На этом наш разговор был окончен.

Первое правило, которое следует усвоить, начав работать самостоятельно, – никогда не принимать на веру диагноз, поставленный в «скорой». Они должны лишь решить, плох ли пациент настолько, чтобы его госпитализировать. Им приходится ставить диагноз, потому что этого требует процедура, и зачастую они точно указывают на проблему. Но у них нет ни времени, ни ресурсов, чтобы ставить диагнозы в неочевидных случаях. Второе правило: если в скорой помощи говорят, что пациент плох, беги к нему скорее. Тяжесть состояния они оценивают на отлично.

– Миссис Дэвис, – мягко начала я, войдя в полутемную палату. До меня донесся долгий протяжный стон. Я включила свет и увидела крохотную старушку, тонувшую в подушках и одеялах, которая беспокойно ворочалась в кровати. Я подошла поближе и представилась. Глаза пациентки были закрыты, и она постоянно двигалась туда-сюда, словно пытаясь отыскать удобное положение. Ее ноги шаркали по накрахмаленным белым простыням. – Карлотта? – еще раз позвала я. Потом прикоснулась к ее руке: кожа была теплой, а пульс чересчур быстрым и едва уловимым. Давление оставалось низким – таким же, как в скорой помощи. – Вы не могли бы открыть глаза, миссис Дэвис?

И опять она не откликнулась, разве что крепче зажмурила глаза, словно боялась их открыть, чтобы ей не стало еще больнее. Изо рта у нее по-прежнему вырывались стоны, и она все так же елозила по кровати. Что провоцировало эти движения – боль или ее слабоумие? И то и другое было вполне вероятно. Я послушала ее сердце, потом сдвинула стетоскоп на костлявую грудь, чтобы послушать легкие. Откинув в сторону одеяло и задрав больничную рубашку, я заметила неожиданно округлый живот. Почему он не такой же худой, как остальное тело? Я осторожно приложила к животу стетоскоп. Тишина. Я продолжала прислушиваться в течение минуты. Обычно кишечник постоянно немного шумит, но у нее он молчал.

Врачи в приемном отделении обнаружили у пациентки воспаление мочевых путей и решили, что оно проникло в кровь. Они уже начали внутривенно вводить ей антибиотики. Это частая причина госпитализаций у пожилых ослабленных больных. Иногда тяжелая болезнь может заставить пищеварительный тракт временно перестать работать. В этом ли дело, или есть другая причина? Я тщательно прощупала ее живот. Никаких уплотнений или напряжения. Она ни разу не вздрогнула, не среагировала ни на одно прикосновение. Ей совершенно точно было больно, но мои действия никак на эту боль не влияли.

Я нажала на ее мочевой пузырь. Он был воспален – может, боль идет оттуда? Никакого отклика. Я прощупала бока там, где располагаются почки. Может, инфекция распространилась и на них? Пациентка все также беспокойно ерзала по постели. Я завершила осмотр, проверив все возможные источники дискомфорта. Никаких пролежней, суставы не отекли и не болят, на коже нет покраснений. Ничего, кроме странной подвижности и жутких стонов, периодически вырывавшихся у нее изо рта.

Я уже лечила пациентов с воспалением мочевых путей, но никто их них так не выглядел. Я назначила небольшую дозу морфина: нас учили не подавлять боль, пока не выяснится ее источник, но я хотела посмотреть, принесет ли он облегчение – в случае, если ее беспокойство вызвано каким-то неизвестным источником боли. Морфин прервал бесконечное ерзанье пациентки, но стоны продолжались. Я все еще не понимала, боль это или делирий.

По словам санитарок из дома престарелых, днем пациентка пожаловалась на боль в животе. У нее могла быть инфекция, но ни мочевой пузырь, ни почки не болели. В чем же дело? У этой группы больных весьма вероятен рак: может, у нее рак кишечника, мешающий перистальтике? Живот женщины был мягкий, прекрасно прощупывался, и я не обнаружила твердых масс, свидетельствующих о непроходимости прямой кишки. Камни в желчном пузыре могут вызывать жар и лейкоцитоз, но в этом случае при пальпации живота справа пациентка среагировала бы на боль. А ничего подобного не было. То же самое касалось аппендицита, камней в почках, панкреатита, перфорации кишечника – все они вызывают острую боль, но ее источник легко обнаружить. Я не представляла, что могло провоцировать боль такой силы, но при этом никак не проявляться при пальпации.

Кроме того, ее давление никак не поднималось. Я назначила еще один литр раствора. При тяжелых заболеваниях недостаток жидкости из-за отсутствия пищи и питья или из-за обильного потения может приводить к падению давления. Заместив эту жидкость, давление обычно удается поднять. Если оно и теперь не повысится, придется переводить ее в интенсивную терапию и начать вводить лекарства, поднимающие давление.

Я решила посоветоваться с доктором Синтией Браун, ординатором третьего года, которая в ту ночь дежурила в реанимации. Синтия была веселой, рыжеволосой и до поступления в медицинскую школу работала физиотерапевтом. Мы с ней были старше остальных ординаторов, да к тому же обе родились на юге, так что быстро нашли общий язык. Я отыскала ее на сестринском посту, где она пила чай и изучала карты пациентов. Поспать ей за всю ночь не удалось, но она выглядела на редкость бодрой и жизнерадостной. Синтия оживленно приветствовала меня. Я вкратце сообщила ей историю болезни и свои предположения относительно диагноза.

– Должна быть какая-то причина боли, но я не могу ее обнаружить. Даже не знаю, с чего начать. Отправить ее на КТ? Но КТ чего? Если давление у нее не повысится, придется переводить ее к тебе.

На мгновение Синтия задумалась.

– У нее есть сердечные заболевания? – спросила она.

– Да.

– И давление низкое?

Очень низкое.

– И тебе кажется, что степень боли непропорциональна тому, что показал физический осмотр?

– Совершенно верно.

– Это классические симптомы ишемического колита.

Как и большинство терминов в медицине, этот говорил сам за себя: ишемия – от греческого isch, закупорка, и hema – кровь. Закупорка кровотока в прямой кишке. Эта болезнь чаще всего возникает у очень старых людей, часто в случае острой инфекции. Конечно, я о ней знала. Она упоминается в учебнике Гаррисона, по которому я зубрила внутренние заболевания. Но «боль, непропорциональная данным физического осмотра», там не упоминается. Как и в других учебниках, по которым я занималась. Такие вещи в медицине передаются из уст в уста и усваиваются самым трудным путем – на практике. И все же я должна была включить этот диагноз хотя бы в список предполагаемых. Она же была на него первейшей кандидаткой! Лицо у меня вспыхнуло при мысли о том, что ишемический колит являлся самым вероятным вариантом. А я про него не подумала.

– Просто вспомни, что причина, по которой ты согласилась на эту отвратительную низкооплачиваемую работу, это образование! – улыбнулась Синтия, повторив мои слова, которые я как-то сказала ей, еще будучи интерном. Торопясь обратно к пациентке, я мучилась раскаянием. Нет, никогда мне не освоить всех премудростей! Я прочла столько книг, столько справочников, столько статей, но столкнувшись с классическим проявлением классической болезни, не смогла диагностировать ее. Внезапно внутренняя медицина показалась мне совершенно закрытой территорией. Она была огромной, изменчивой, неохватной. Ординатор, с которым я познакомилась еще будучи интерном, впоследствии сообщил мне, что решил бросить внутренние болезни и заняться дерматологией. Я спросила, почему. Он сказал: «Потому что мне хочется чаще оказываться правым».

Опираясь на поставленный диагноз, ишемический колит, я с легкостью восстановила весь ход событий. У пациентки началось воспаление, от которого упало давление. Артерии ее были сужены – по этой причине ей когда-то сделали операцию шунтирования. Из-за низкого давления и плохого состояния артерий некоторые органы могут испытывать недостаток крови и кислорода. Боль, которая мучила ее, была вызвана отмиранием тканей, перенесших кислородное голодание. Это очень тяжелая болезнь, требующая хирургического вмешательства. Смертность от нее высока – отчасти потому, что ишемический колит возникает только у тех, кто и без того болен и ослаблен.

Когда я вошла в палату, там было тихо. Морфин все-таки усыпил пациентку, и она перестала стонать. После введения жидкости давление у нее начало повышаться. На рентгене ишемический колит подтвердился. Я позвонила лечащему врачу пациентки и, по его рекомендации, хирургам.

После этого мне пришлось снова бежать в отделение неотложной помощи, куда поступили новые больные. Пару часов спустя я вернулась проведать пациентку. Хирург ее осмотрел и собирался назначить операцию. Результаты анализов подтвердили наличие в организме отмерших тканей, которые необходимо было удалить.

Но ее семья не согласилась на операцию. Она сделала все необходимые распоряжения: никакой реанимации и никаких операций. Родные хотели, чтобы мы контролировали боль и продолжали наблюдение. Если она выживет – так тому и быть, а если умрет, то, по крайней мере, безболезненно. Ее дочь уже едет. На следующее утро я еще раз заглянула к пациентке. В палате было тихо, ее всю заливал свет зарождающегося летнего дня. Женщина неподвижно лежала на кровати; глаза ее по-прежнему были закрыты, но лицо наконец-то расслабилось. Тонкая бледная кожа обтянула скулы, как у спящей красавицы, так и не дождавшейся своего принца.

Хотя я больше ничем не могла ей помочь, я зашла проведать Карлотту и на следующую ночь, и еще через день. Она ни разу не очнулась, когда я звала ее по имени или трогала за плечо. Палата постепенно наполнялась открытками, детскими рисунками и цветами. Напротив кровати к стене был кнопками приколот плакат с надписью «Бабушка, мы тебя любим!», сделанной цветными карандашами и обведенной черной ручкой – так, чтобы она сразу его увидела, если откроет глаза. На подоконнике лежали игрушки; судя по всему, кто-то из внуков или правнуков регулярно ее навещал.

Когда я зашла в палату на четвертый день, там было пусто. Открытки и рисунки исчезли; заново застеленная кровать дожидалась следующего пациента. Стоя в дверях, я мысленно попрощалась с этой женщиной. Так учится каждый врач: стоя возле кровати больного, которого не сумел спасти. И так мы отдаем своим пациентам последнюю дань. С тех пор я неоднократно ставила и этот диагноз, и другие, похожие на него, и всякий раз, убедившись в его правильности, видела перед собой лицо Карлотты.

Из рук в руки, из уст в уста

Часть обаяния, привлекательности физического осмотра – по крайней мере, для меня – заключается в том, как его преподают. Я училась осмотру лично у врачей, которые были моими наставниками. Они, в свою очередь, учились у своих наставников – эта цепочка, как генеалогическое древо, ведет непосредственно к изобретателю метода. Словно подчеркивая эту особенность, маневры и техники физического осмотра зачастую носят имя врача или медсестры, которые их придумали. Например, прием Спурлинга, названный в честь американского нейрохирурга начала ХХ века Роя Гленвуда Спурлинга, предназначен для диагностики боли в руке: он помогает установить, не вызвана ли она проблемами с позвоночником. При данном приеме голову пациента наклоняют в сторону болезненной конечности, а затем врач давит на шею, отчего мягкие диски между позвонками сжимаются. Если при этом появляется боль, писал Спурлинг в газете за 1944 год, то она вызвана защемлением нерва в шее. Это был полезный метод диагностики во времена до появления МРТ, и его до сих пор применяют при проверке жалоб на боль в руке.

Тест Тинеля был назван по фамилии французского невролога, Жюля Тинеля. Он придумал его, когда в Первую мировую войну лечил солдат с огнестрельными ранениями. Зачастую, после заживления ран, чувствительность и сила конечностей оставались ограниченными из-за повреждения соответствующих нервов. Тинель предлагал постучать по нерву там, где он входил в поврежденную конечность. Если пациент ощущал покалывание, утверждал Тинель, это означало, что нерв восстанавливается, то есть можно ожидать, что чувствительность и подвижность вернутся. В наше время тест Тинеля применяется для диагностики карпального туннельного синдрома – повреждения медианного нерва, которое приводит к онемению или покалыванию в большом, указательном или среднем пальце руки. Если при постукивании по запястью эти симптомы возникают, пациенту ставят диагноз туннельный синдром.

Но вот в чем проблема. Многие из этих методов не работают. Прием Спурлинга диагностирует сдавление позвоночного диска с той же точностью, что подбрасывание монетки. У многих людей при таком маневре возникает боль, но у нее бывают самые разные причины: ревматоидный артрит, остеоартрит, метастазы от рака в кости. А у пациентов с защемлением нерва боли вполне может и не быть. Тем не менее студентов продолжают ему обучать.

Тест Тинеля также бесполезен для диагностики карпального туннельного синдрома. У людей, страдающих от него, может возникать покалывание при постукивании по нерву, но оно возникает и у пациентов с другими заболеваниями. В то же время у тех, кто и правда страдает карпальным туннельным синдромом, боль при постукивании может не появиться. Получается, что он не помогает ни выявить пациентов с туннельным синдромом, ни достоверно указать на его отсутствие.

Отдельные составляющие физического осмотра были изобретены, когда у врачей практически не имелось других методов диагностики. Любые техники и приемы, которые можно было эффективно использовать, в то время всячески приветствовались. В отличие от современных (и весьма дорогих) высокотехнологичных обследований и препаратов, эти методики не подвергались никаким испытаниям и оценкам. И зачастую, когда они возникали, у врачей просто не было другой возможности проверить, правильный ли они дают результат, кроме операции или вскрытия. По мере совершенствования технологий совершенствовались и наши способности их проверки. Однако мы пока в самом начале пути. А врачей тем временем продолжают обучать традиционным методикам.

Один коллега, доктор Том Даффи, рассказал мне о приеме, о котором я никогда раньше не слышала, и о пациенте, которому он очень помог. Майкл Кросби был совсем молодым, здоровым и активным, и никогда не болел. Он прекрасно помнил тот момент, когда ему внезапно стало плохо. Это произошло на второй день работы учителем. Новая должность, новая школа. Он дал классу задание и, пока ученики писали, ходил между рядами. Они сидели, опустив головы, с ручками в руках, и переводили глаза с доски на свои тетради, выполняя первую за год проверочную работу.

Майкл заменял постоянного учителя. В то утро он сильно нервничал. Чувствовал, как учащенно колотится сердце, слышал собственное прерывистое дыхание. Он много лет учился, прежде чем оказаться здесь; проходил практику в самых неблагополучных районах Нью-Йорка, так почему обычный урок испанского в девятом классе хорошей школы в загородном Коннектикуте так его напугал? Сердце его едва не выпрыгивало из груди.

А что, если это вовсе не страх? Ведь ему трудно дышать – по-настоящему трудно. Майкла охватила паника. Дыхание – самое простое, самое естественное действие в мире – перестало быть и простым, и естественным. Он чувствовал, как расширяется и сокращается грудная клетка, но воздух словно не доходил до легких. На лице выступили капли пота. Галстук сдавливал шею. Он посмотрел на часы – как бы дотерпеть до перемены! Потом сел за свой стол и постарался успокоиться.

Наконец прозвенел звонок. Ученики сдавали ему работы и выходили за дверь. Кросби тоже вышел сразу за ними.

Путь по коридору до кабинета школьной медсестры показался ему бесконечным. Каждый шаг давался с трудом.

– Я не могу дышать, – прохрипел он, добравшись, наконец, до крошечного медпункта. – Мне очень плохо.

Пэт Говард, школьная медсестра, уложила его на кушетку. Он слышал, что она задает какие-то вопросы, пытаясь получить больше информации, но не мог говорить. Казалось, будто он тонет посреди суши. Она сняла с него галстук и приложила дыхательную маску к лицу. Прохладная струя кислорода принесла некоторое облегчение. Последнее, что он запомнил, – как его увозили на скорой. Когда Майкл снова открыл глаза, он был в отделении неотложной помощи, в окружении незнакомцев.

В больнице врачи обнаружили у него массированную легочную эмболию. Где-то в организме образовался тромб, оторвался от стенки сосуда и с кровью попал в сердце, а потом в легкие. Ему начали вводить препараты для разжижения крови и положили в палату интенсивной терапии для дальнейшего наблюдения. Как только его состояние стабилизировалось, врачи занялись собственно тромбом. Откуда он взялся? Где образовался? Это необходимо было выяснить, потому что еще один такой случай мог его убить.

Наша жизнь зависит от способности крови свертываться. Однако, как со многими функциями организма, все решают обстоятельства. В нужное время в нужном месте кровяной сгусток спасет вам жизнь, предупредив неконтролируемое кровотечение. При других обстоятельствах этот же сгусток может вас убить. Обычно он образуется в том месте, где травмирован кровеносный сосуд. Но также такие сгустки, или тромбы, формируются, если кровь перестает циркулировать: риск тромбоза растет, например, при долгих перелетах или постельном режиме. Этот риск повышается при беременности и приеме некоторых лекарств, в том числе гормональных. У части людей имеются генетические аномалии, от которых кровь свертывается быстрее. Обнаружить причину, по которой возник тромб, необходимо, чтобы оценить вероятность его повторного появления.

Так что врачи взялись за поиски. В ногах – откуда чаще всего попадают в кровоток опасные тромбы – ничего обнаружить не удалось. Компьютерная томография грудной клетки, брюшной полости и таза тоже ничего не показала. В последнее время пациент не летал на самолете и ничем не болел. Он не принимал медикаментов, не курил. Доктора отослали его кровь на генетический анализ, чтобы проверить, нет ли в ней аномалий. Все было в норме. Они не могли понять, почему у здорового молодого мужчины внезапно образовался тромб. Через две недели его выписали из больницы, сообщив, что ему придется принимать варфарин – лекарство, снижающее свертываемость крови, всю оставшуюся жизнь. Без него слишком высок был риск повторного возникновения тромбов.

Очень тяжело быть пациентом, причины заболевания которого не ясны. Еще тяжелей, когда эта диагностическая неопределенность ведет к суровой терапевтической определенности: в данном случае к пожизненному приему варфарина. Майклу было 23 года, он любил спорт. Лекарство защищало его от повторения легочной эмболии, но за это ему приходилось расплачиваться отказом от любых действий, которые могли привести к кровотечениям, в том числе от тренировок.

В надежде отыскать другой выход, пациент обратился к доктору Томасу Даффи, гематологу из Йельского университета с репутацией непревзойденного диагноста. Возможно, ему удастся разобраться в причинах той эмболии и помочь пациенту отказаться от варфарина.

Даффи оказался худым спортивным мужчиной слегка за 60, в черепаховых круглых очках и галстуке-бабочке, с очень ясной и стройной манерой выражаться. Он внимательно выслушал пациента, потом задал несколько уточняющих вопросов. Каким спортом он занимался в последние недели перед эмболией? Тренировался со штангой через день, а в промежутках бегал либо плавал. Принимал какие-либо средства для повышения эффективности тренировок? Майкл признался, что да, в молодости принимал, но с тех пор, уже давно, ничего.

Даффи обдумал возможные варианты. Обычные причины были уже отметены; следовало задуматься о необычных. Сканирование, проведенное в больнице, не показало наличия тромбов в сосудах ног и корпуса. Мало распространенное заболевание крови под названием пароксизмальная ночная гемоглобинурия способна провоцировать возникновение тромбов в печени, селезенке и под кожей. Может, дело в ней? А может, у пациента миксома – редкая опухоль, возникающая в сердечной мышце, которая может приводить к образованию тромбов внутри сердца? Физический осмотр мог натолкнуть его на разгадку.

Когда пациент разделся, Даффи был поражен развитой мускулатурой верхней части его тела. «Он выглядел как парень с обложки спортивного журнала, – сказал он мне позднее. – Просто поразительно». В целом осмотр никаких аномалий не выявил: у пациента не было шумов в сердце, указывающих на опухоль или что-либо еще, что могло бы блокировать приток крови. В брюшной полости врач не обнаружил ни уплотнений, ни набуханий, указывающих на наличие тромба.

Но тут Даффи посмотрел на Майкла и припомнил один прием, который освоил много лет назад, еще студентом. Он выпрямил руку пациента и попросил держать ее параллельно полу. Осторожно нащупал пульс у него на запястье и отвел руку в сторону. Потом попросил пациента запрокинуть голову и отвернуться в противоположном направлении. Пульс пропал! Когда пациент повернул голову прямо, пульс появился снова. Врач повторил свой прием, и снова пульс исчез, когда пациент отвернулся. Даффи тут же понял, отчего возник тромб.

Сосуды, по которым кровь от сердца поступает в плечи и руки, а потом возвращается обратно, проходят через узкое пространство между ключицей и верхним ребром. Гипертрофия мышц шеи или плеч либо, в некоторых случаях, наличие лишнего ребра может значительно сужать этот просвет. Подобная проблема, известная как синдром торакального выхода, чаще всего встречается у молодых спортсменов с натренированными мышцами верхних конечностей – бейсбольных питчеров или бодибилдеров – либо у тех, кому по работе приходится долго держать руки поднятыми, например, художников, ремонтников, клеящих обои, или учителей, много пишущих на доске. При определенном положении руки мышцы или кости сужают просвет, перекрывая кровоток. Пациент занимался тяжелой атлетикой и работал учителем – то есть имел для этого все предпосылки.

Даффи взялся за работу: надо было подтвердить поставленный диагноз и убедиться, что других причин для тромбообразования у Майкла нет. Анализ крови опроверг возможность пароксизмальной ночной гемоглобинурии. МРТ сердца не показала опухолей. МРТ, сделанная в положении с рукой, поднятой над головой, которую пациента попросили повернуть в сторону – тот же маневр, что при физическом осмотре, – показал, что одна из больших вен, переносящих кровь от рук обратно в сердце, частично блокировалась. Даффи оказался прав. Он направил пациента к хирургу, специалисту по данному типу необычных сложных операций, и следующим летом пациенту удалили с обеих сторон первое ребро. К зиме он смог отказаться от варфарина. Это было четыре года назад. С тех пор опасных симптомов у Майкла больше не возникало.

Ценность любой методики или теста заключается в эффективном выявлении заболеваний. После публикации этой истории многие врачи писали мне и ставили под вопрос точность проверки, проведенной Томом Даффи, – так называемого теста Адсона. Я изучила литературу и поняла, что они правы – об этом тесте практически ничего не известно. Его мало изучали. Иными словами, никто не знает, надежен он или нет.

С другой стороны, он скор и убедителен. Его легко проводить, и он не несет никаких рисков. Один из врачей, писавших мне по поводу данного теста, предложил взглянуть на него следующим образом: «Не так важно, точен прием Адсона или нет, главное, что Даффи подумал об этом диагнозе, и если тест этому способствовал, то он привел к нужному эффекту».

Однако, если какой-либо прием ненадежен, как врачу судить о полученных с его помощью результатах? Насколько можно на них полагаться? Если осмотр показал вероятное наличие заболевания, следует верить ему или нет? А если, наоборот, опроверг его возможность, стоит ли вычеркнуть данное заболевание из рассмотрения?

Мы знаем, насколько точны наши высокотехнологичные методы обследования. Например, давно известно, что ультразвук менее точен, чем КТ. Врачи принимают это в расчет, когда изучают его результаты – особенно если они не подтверждают их собственные диагностические предположения. Но у нас нет подобных данных относительно приемов, которыми мы пользуемся при физическом осмотре. И даже у тех, по которым можно провести проверку точности, результаты не могут считаться полностью надежными. Получается, что проводя физический осмотр, мы заранее не верим в то, что он показывает. Неуверенность заставляет бояться ошибочного диагноза. В результате врачи предпочитают вообще пропустить физический осмотр и сразу прибегнуть к обследованию, на результаты которого можно положиться.

«Суть проблемы осмотра, – говорит доктор Стивен Макги, собравший и систематизировавший данные многих исследований, посвященных физическому осмотру, – в том, что он, по традиции, передается от поколения к поколению, и наши бедные студенты-медики продолжают изучать все его приемы. Потом они узнают, что часть из них ненадежна, и отказываются от него полностью. Правда же в том, что в физическом осмотре есть масса полезного. Некоторые его составляющие никак нельзя пропускать, потому что они могут спасти пациенту жизнь». Макги – один из представителей растущего ныне движения за верификацию различных компонентов физического осмотра.

Да, физический осмотр несовершенен, говорит он, и всем нам это хорошо известно. «Наши находки при физическом осмотре кажутся серыми пятнами, в то время как обследования показывают четко – черное или белое». Когда мы сравниваем свою неуверенность с конкретными данными, отпечатанными на листе бумаги, то, конечно, отдаем предпочтение обследованиям. «Но вот чего нет на этих листах и о чем мы часто забываем, так это о том, что и результаты обследований, на которые мы так полагаемся, тоже могут быть неточными». Возьмем, к примеру, рентген. Насколько это надежный метод? Один из главных показателей, который мы выявляем при рентгене грудной клетки, это размер сердца – нормальный или увеличенный. Казалось бы, простой вопрос, и рентген сердца дает на него наглядный ответ. Но если дать посмотреть один и тот же снимок нескольким рентгенологам, сойдутся ли все они во мнениях?

Для измерения согласия во мнениях используется так называемый коэффициент каппа. Он принимает во внимание тот факт, что иногда даже при случайных действиях, типа подбрасывания монетки, два человека сходятся во мнениях или приходят к одинаковому ответу по чистой случайности. Если развивать пример с монеткой, то по чистой случайности обе монетки могут приземлиться на одну и ту же сторону примерно в половине случаев. Если они приземляются одной и той же стороной чаще или реже, это и есть их каппа-статистика. Выше 50 % это значение подняться не может, соответственно, коэффициент каппа у двух людей, подбрасывавших монетку, равен нулю. С другой стороны, если предъявлять двум людям – не дальтоникам – карточки синего и красного цвета, они будут соглашаться практически всегда, то есть их коэффициент каппа будет приближаться к 100.

Так как же рентгенологи определяют, нормального размера сердце или оно увеличено? Оказывается, их коэффициент каппа равен 48. Иными словами, если принять во внимание случайные совпадения, существует вероятность, что два рентгенолога, по крайней мере изредка, будут приходить к разным выводам. Такое же несогласие наблюдается и в других сферах рентгенологии – например, широко описаны расхождения при интерпретировании результатов маммографии. Здесь коэффициент каппа равняется 47. Рентгенологи совпадают во мнениях о результатах маммографии примерно в 78 % случаев. Патология – еще одна область, славящаяся частыми спорами.

Даже лабораторные исследования далеки от совершенства. Clostridium difficile – бактерия, вызывающая сильную диарею, для лечения которой требуются антибиотики. Для подтверждения диагноза в анализе кала пациента должен быть выявлен токсин, который вырабатывает эта бактерия. Если анализ положительный, можно с уверенностью утверждать, что пациент страдает данным заболеванием. Если он отрицательный, инфекцию все равно нельзя сбрасывать со счетов. Исследования показывают, что примерно у трети пациентов с клостридией анализ дает отрицательный результат. Поскольку диагноз здесь очень важен, в больницах обычно повторяют анализ до трех раз. Только после трех отрицательных результатов можно быть уверенным, что у пациента нет этой потенциально смертельной инфекции.

По словам Макги, мы пришли к тому, что доверие к анализам у нас чрезвычайно высоко, а ко вполне надежным приемам физического осмотра – недостаточно. Для пациента плохо и то и другое. Кроме того, мы забываем, что существует немало заболеваний, которые можно выявить только при физическом осмотре: никакой анализ не сравнится с ним при диагностике болезни Паркинсона или болезни Лу Герига. То же самое касается многих дерматологических заболеваний. Нам следует лишь избавиться от ненадежных компонентов физического осмотра. Прекратите учить студентов этим приемам, говорит Макги. Остальные же могут сыграть важную роль в диагностике. Мы лишаемся ценных навыков, утверждает Макги, и подвергаем риску своих пациентов.

Дэвид Сэкетт, канадский врач-терапевт, считающийся основоположником доказательной медицины, был одним из самых ярых сторонников рационального подхода к физическому осмотру. В 1990-х годах он начал сотрудничать с журналом Американской медицинской ассоциации, для которого написал серию статей под общим названием «Рациональный клинический осмотр». Каждая статья являлась ответом на вопрос, есть ли у пациента это заболевание. В статье излагались выдержки из истории болезни и результаты обследований, а затем приводилась информация по надежности и объективности проведенных тестов и анализов. Первая статья была посвящена асциту – скоплению жидкости в брюшной полости. В последующие годы автор статей коснулся практически всех серьезных заболеваний, от астмы до аппендицита. Цикл имел колоссальный успех, его жадно читали и активно цитировали многочисленные врачи, долгое время испытывавшие неуверенность в методах физического осмотра.

Например, традиционный метод диагностики асцита, которому учили и меня, это так называемый прием «лужи». Вы просите пациента встать на четвереньки, как будто он играет с ребенком в лошадку. Теоретически свободная жидкость в брюшной полости при этом скопится в нижней части живота и будет свешиваться вниз. Постучав по животу пальцем, вы услышите глухой звук, если жидкость там есть, и гулкий – если ее нет. Однако не так давно было установлено, что этот довольно неудобный прием к тому же не слишком эффективен. Гораздо более точные результаты получаются, если пациент лежит на спине. Ему предлагают положить руку на середину живота и придержать подкожный жир, а врач тем временем стучит по одному боку пальцем, одновременно держа руку на другом боку. Если в брюшной полости есть жидкость, врач почувствует, как она ударяется о внутреннюю стенку живота. Если там только подкожный жир, никакого движения не будет.

Как-то раз я пришла послушать Стивена Макги на заседании Американского общества терапевтов. Большой зал был набит битком. Стивена представили, и он поднялся на трибуну: невысокий, аккуратный, немного похожий на сову в своих роговых очках, закрывающих глаза. Негромким баритоном он заговорил о том, насколько важно вернуть физическому осмотру былую ценность. Иногда он дает врачу всю информацию для постановки диагноза. Иногда, сказал Стивен, указывает на то, чего у пациента точно нет. Надо лишь знать, на какие приемы можно с уверенностью полагаться. «Кто использует тест Тинеля, осматривая пациента с онемением и покалыванием в руке?» – спросил Стивен у аудитории. По всему залу стали подниматься вверх руки. Плохие новости, сообщил Макги, тест неэффективен. Гораздо лучше спросить пациента, где именно проявляются у него эти симптомы. Те, у кого наблюдается туннельный синдром, скорее всего, упомянут большой, указательный и средний палец. Выявить снижение чувствительности в этих пальцах – это самая простая техника, которая позволит вам правильно поставить диагноз.

Моя цель, сказал Стивен слушателям, помочь врачам осматривать пациентов с большей точностью и достоверностью. «Единожды разобравшись в доказательной физической диагностике, врачи смогут решать многие важные вопросы в тот же момент и на том же месте, где они перед ними возникают – то есть у постели больного».

Когда он закончил говорить, я услышала обрывки разговоров на выходе из зала. Врачи вели оживленные и страстные дискуссии о точности и достоверности своих любимых приемов физического осмотра. Выйдя в переполненный холл, я наткнулась на группу молодых докторов и на ходу подслушала часть их беседы. Один высокий темноволосый юноша толкнул своего соседа локтем и просто сказал: «Ой, да ладно!» И рассмеялся. Я не видела его лица, но смысл замечания был ясен: можно подумать, что усилия Макги способны обратить вспять то, что давно считается свершившимся фактом, то есть отмирание физического осмотра. Остальные рассмеялись следом за ним. Еще кто-то из их группы сказал: «Как будто я теперь не стану назначать анализы». Недвусмысленное напоминание о консервативной природе медицины – изменить нынешний статус-кво будет весьма нелегко.

Я еще раз подумала о своей невестке Джоан, которая предлагала мне пощупать раковую опухоль в груди. Ее поступок указывал на то, что она гораздо больше верит в диагностический потенциал физического осмотра, чем врачи, сидевшие со мной в аудитории. Как она отнесется к отказу от него? Заметит ли вообще этот факт? Достаточно ли просто пересмотреть техники физического осмотра – избавиться от неэффективных и возродить эффективные, – чтобы вернуть доверие к нему в целом? А если нет, то что еще нужно для этого сделать?

Глава 7

В сердце проблемы

Я наклонилась вперед и вставила дешевые пластмассовые наушники стетоскопа себе в уши. Я слышала звук бьющегося сердца, но к нему примешивался еще какой-то шум, который я никак не могла распознать. Он напоминал царапание – повторяющееся, ритмичное, продолжительное, – словно кто-то пальцем проводил по ребристой поверхности.

На конце трубки, которая расходилась к наушникам, там, где обычно крепится диск, который мы прикладываем к груди пациента, находилась маленькая черная пластиковая коробочка размером с пачку сигарет. Это был радиоприемник, и звук, который я слышала, передавали мне по радио.

Что это за шум? Я же должна его знать!

Кроме меня в зале было еще с дюжину докторов, которые внимательно прислушивались, пытаясь распознать причину этого странного шума. Все мы, выпускники медицинской школы, врачи с многолетней практикой, сидели в аудитории на занятиях, организованных Американским обществом терапевтов, и заново повторяли основные приемы физического осмотра – в данном случае, аускультацию сердца. Я глянула на женщину на соседнем кресле: та сосредоточенно нахмурила брови под седыми кудрями челки. Она поймала мой взгляд и растерянно улыбнулась. Похоже, она тоже не знала причину шума. Молодой мужчина в больших очках глядел в пол, не поднимая головы.

– Кто может сказать, что мы с вами слышим? – спросила доктор Вивиан Обизо, преподаватель курса. Она обвела взглядом лица присутствующих, стоя по другую сторону от манекена, изображавшего пациента. Грудь его была обнажена, а остальное тело закрывала простыня; ноги кончались чуть выше колен. Мембрана стетоскопа, которую у нас заменяли радиоприемники, была приложена к левой стороне груди манекена, чуть ниже ключицы, чтобы мы знали, откуда должен исходить звук у живого пациента. Весь наш маленький класс молчал. Несмотря на значительный опыт работы, мы затруднялись с ответом, отчего возникла неловкая пауза – словно на шестом курсе института. Благодаря преподавательскому опыту я знала, что не всегда можно сразу понять, чем вызвано такое молчание. Вопрос слишком сложный? Или слишком простой? В обоих случаях возникает подобная неловкая тишина. Я все еще не понимала, что за шум слышу, и подозревала, что остальные этого тоже не знали.

– Ну хорошо. Не надо пытаться поставить диагноз – мы к этому придем. Просто опишите звук, – снова вступила Обизо.

– Откуда он идет? Шум систолический или диастолический?

Нормальный сердечный ритм состоит из двух звуков, разделенных коротким периодом тишины – эти два удара и пауза между ними называются систолой (от греческого systole, то есть сокращение; это название использовал Уильям Харви, когда в XVII веке впервые описывал круговое движение крови в организме). Звук возникает тогда, когда сердце сжимается, проталкивая кровь в легкие (за это отвечает его правая сторона) и в общий кровоток (левая сторона). Двойной удар, хорошо нам всем знакомое «тук-тук», сопровождается другой паузой, обычно более продолжительной, чем первая. Во время паузы между ударами сердце заново заполняется кровью, готовясь к следующему сокращению. Эта более длинная пауза называется диастола (от греческого глагола «раздвигать» – в этот момент сердце увеличивается и расслабляется, наполняясь кровью). Поскольку в этих двух фазах сердце выполняет разные действия, сердечные шумы обычно делятся по циклам, в которые они возникают.

– Кто может сказать? Систолический или диастолический?

Женщина рядом со мной подняла глаза.

– И то и другое, – негромко сказала она.

– Верно. Все слышали? В шуме есть систолический и диастолический компоненты.

Я прислушалась еще раз. Действительно, шум, напоминающий треск статического электричества, возникал в перерыве между «тук» и «тук», но затем слышался снова, в паузе между ударами.

Преподаватель продолжала:

– Пациент – молодой мужчина, поступил в отделение скорой помощи с жалобами на боль в груди. Вы слышите звук его сердца. Кто может описать этот звук?

Молодой человек из первого ряда ответил:

– Скребущийся.

– Точно, – кивнула Обизо. – И что же это? У звука три компонента. Вы не всегда можете расслышать все три, но достаточно двух, чтобы поставить диагноз.

Три компонента? Вот оно что! Звук я не узнала, но описание вспомнила сразу. Это был перикардит.

В первых рядах кто-то негромко дал ответ.

– Правильно, – сказала Обизо, широко улыбаясь и демонстрируя свои белоснежные зубы. – Это перикардит. То, что вы слышите, это перикардиальный шум – воспаленный перикард [сумка, в которой находится сердце] трется о мягкую сердечную мышцу. Вот вам еще один пациент с тем же шумом.

Мы послушали новую запись, прилагая все силы к тому, чтобы запомнить этот звук и распознать его, если к нам когда-нибудь обратится пациент с таким же шумом в сердце.

Американское общество терапевтов запустило свои курсы по восстановлению клинических навыков в 1995-м, располагая лишь небольшой библиотечкой из рекомендованных пособий и парой компьютеров. Нынешний их руководитель, доктор Патрик Элгуайр, впервые начал преподавать тут пару лет назад, когда в программу было решено добавить биопсию кожи и наложение швов – хирургические процедуры, которые терапевты выполняют редко и потому могут нуждаться в дополнительной практике. Но, говорит Элгуайр, вскоре стало ясно, что врачи нуждаются в возобновлении навыков не только в этой сфере, но и во многих других.

Сначала в программу были добавлены занятия по осмотру груди и гениталий, которые проводили пациенты-инструкторы, учившие на собственном теле – инновация, ныне широко распространенная в медицинских школах. В следующие несколько лет сюда добавлялись классы по осмотру разных частей тела: мышц и суставов, глаз, щитовидной железы.

Диверсификация программы, говорит Элгуайр, стала ответом на растущую уверенность в том, что врачи приступают к практике, имея значительные пробелы в клинической подготовке, причем такие, которые нельзя заполнить, просто почитав литературу.

– С самого первого курса стало ясно, что имеется большой запрос на такое наглядное обучение. После выпуска из медицинской школы вы приступаете к работе, но внезапно сталкиваетесь с тем, что многому не учились – или учились недостаточно. Вы даже не знали, что все это вам понадобится – пока не выяснили на практике. Вот что привело к открытию нашего центра.

Пожалуй, неудивительно, считает Элгуайр, что большинство студентов центра еще молоды – это врачи в возрасте 30–40 лет.

Занятия по шумам в сердце проводились в центре первый год. Элгуайр долго искал способ, как лучше знакомить с ними студентов, но никак не находил. А затем ему попался Харви – электронный манекен, с которым мы провели сегодняшнее утро. Он подумал, что манекен может очень помочь врачам, нуждающимся в улучшении навыков аускультации сердца. В тот год в центре проводились курсы по разным направлениям. Все классы были полны; у большинства имелся лист ожидания. Люди выстраивались в очередь перед дверьми в надежде занять случайно освободившееся место в зале. Мне представился отличный шанс освежить свои навыки выслушивания сердца.

Медицинский манекен в натуральную величину мог имитировать примерно дюжину различных сердечных заболеваний, передавая высокачественную цифровую аудиозапись аномального сердцебиения. Он показывал пульс в артериях шеи, звучал громче там, где сердце прослушивается лучше всего. Воспроизводил разные звуки в зависимости от того, к какой части грудной клетки прикладывали микрофон. Все эти характеристики служат важными подсказками при диагностике болезней сердца. В отличие от эпизодического обучения на практике, в больнице, Харви может демонстрировать их все – это универсальное пособие по сердечным заболеваниям.

Слух – это третье, последнее чувство, которое мы обычно используем при физическом осмотре. Врачи регулярно выслушивают легкие и кишечник. Мы внимательно прислушиваемся, чтобы уловить первый и последний удар, когда измеряем артериальное давление в конечности, сдавленной специальной манжетой, чтобы выявить гипертонию. Мы слушаем сосуды шеи, отыскивая патологические сужения в артериях, по которым кровь поступает от сердца к мозгу – потенциальную причину инсультов. Мы прижимаем стетоскоп к животу выше и ниже пупка, чтобы узнать, как функционируют почки – причина высокого давления, не поддающегося снижению обычными медикаментами. Но чаще всего мы используем стетоскоп для аускультации сердца. Выявление отклонений в его привычном «тук-тук» – это самый старинный и надежный прием, имеющийся в нашем распоряжении, для выявления серьезных, иногда угрожающих жизни болезней сердца.

Во многих смыслах выслушивание сердца – это символ физического осмотра в целом. Этот его элемент не самый сложный – неврологический осмотр гораздо сложнее. И не самый технический затруднительный – тут пальма первенства принадлежит осмотру сетчатки. И не самый долгий – в отличие от психиатрического. Выслушивание сердца – первый прием, разработанный современной медициной, и он сильней всего связан с ролью врача как диагноста и целителя.

Выслушивание сердца – тонкий процесс, требующий развитых навыков выявления любых отклонений от обычных звуков, производимых сердцем. Глубокое понимание анатомии и физиологии сердца и кровеносной системы имеет важнейшее значение для толкования этих отклонений и выявления заболеваний, на которые они указывают. В этом смысле аускультация сердца стала первой ласточкой – самым ранним предупреждением о том, что навыки врачей в области физического осмотра и интерес к нему постепенно угасают.

Сальваторе Манджоне избрал выслушивание сердца для своих исследований 1992 года, посвященных навыкам физического осмотра у врачей, не только потому, что заметил их ослабление, но также из-за положения этой техники в медицинской иерархии. Он назвал ее «вершиной айсберга» – наиболее очевидным компонентом более широкой практики, науки, основанной на чувствах – физического осмотра пациента. Технология подрывает, подтапливает эту древнюю, базовую, основополагающую технику познания врачом человеческого организма.

Если физический осмотр будет спасен, утверждает Манджоне, мы поймем это по тому, что выслушивание сердца снова утвердится на главенствующих позициях как признак хорошо обученного, уверенного в себе врача.

Новый способ слышать

В первый день в медицинской школе мне выдали короткий белый халат, который символизировал мой статус студентки, и мой первый стетоскоп. Эти два символа вступления в медицину я получила при совершенно разных обстоятельствах. Белые халаты нам вручили на торжественной церемонии погожим сентябрьским утром 1992 года. В полном солнца зале были расставлены ряды стульев для меня, моих девяноста двух однокашников и наших родных. Два декана медицинской школы Йеля, Джеральд Берроу, глава медицинской школы, и Роберт Гиффорд, декан по работе со студентами, стоя на кафедре, приветствовали нас. Утренние лучи лились в огромные окна, свет отражался от натертых до блеска деревянных полов, и в зале стояла легкая дымка. Обратившись к нам с короткой речью, декан Гиффорд объяснил, что белые халаты, которые мы сейчас получим, указывают, что мы теперь студенты-медики; через четыре года, после выпуска, они сменятся длинными халатами – символом настоящих врачей. Дальше нас стали по очереди вызывать к кафедре для получения белого халата. Пока каждый из нас шел по залу, с кафедры вслух зачитывали нашу краткую биографию – так нас представляли тем, кто на следующие четыре года становился нашими наставниками.

Мой муж крепко сжал мне руку, услышав мое имя, и я, пока читали мою биографию, прошла через ряды стульев и дальше по проходу к кафедре, надела хрустящий белый халат и заняла свое место в ряду однокашников. Наши лица светились от гордости и восторга. Когда прозвучало последнее имя, все сотрудники факультета и члены семей зааплодировали. Это был удивительный момент.

Свой первый стетоскоп я получила в гораздо менее торжественной обстановке. После церемонии мы должны были закончить с регистрацией: разделавшись с заполнением бланков, мы получили расписания и ключи от почтовых ящиков. Те уже были переполнены разными вступительными материалами – листовками с перечислением курсов и учебных пособий, дополнительными бланками для записи в библиотеку и получения идентификационных карт, правилами и руководствами, скидочными картами из местных магазинов и рекламой медицинских товаров – среди них и был стетоскоп.

Стетоскоп, собственно, тоже был рекламой – подарком от Eli Lilly. Получи я его сегодня, я отнеслась бы к такому подношению совсем по-другому, но тогда я не придавала значения подобным попыткам влияния со стороны фармацевтической индустрии. Он лежал в небольшой белой коробочке с названием производителя, выписанным изящным шрифтом. Она напоминала упаковку из ювелирного магазина. Я отложила в сторону все остальное и взяла коробочку в руки. Стетоскоп лежал внутри, аккуратно уложенный в специальную рамку из черного картона.

Вынув его оттуда, я удивилась тому, какой он тяжелый. Диск на конце сверкал полированным хромом. На диафрагме тоже красовался логотип фирмы – но в тот первый момент я его не заметила. Блестящая серая резиновая трубка, идущая от диска, разделялась надвое и заканчивалась изогнутыми хромированными дужками с серыми наконечниками. Несмотря на элегантный вид, инструмент выглядел утилитарным, и все равно он очень мне нравился. Для меня он имел куда большее значение, чем белый халат, выданный на утреннем сборе. Это было реальное подтверждение того, чем я собиралась заниматься, доказательство, что дальше меня ждут настоящие пациенты и лечение – мы связаны с ними, как этот диск с наконечниками для ушей.

Сейчас, вспоминая тот день, я думаю, что тогда впервые получила представление о роли физического осмотра. Белый халат, символ науки, знаний и прогресса, был в центре официальной церемонии. Стетоскоп, символ физического осмотра тела, нашей роли целителей, был просто безделушкой – бесплатным подарком.

Дома, после первого дня учебы, я снова вынула стетоскоп из коробки. Серебристые дужки перекрещивались и смыкались, напоминая ноги танцовщицы в первой позиции. Я вставила мягкие резиновые наконечники в уши, ожидая, что они сразу станут на место. Ничего подобного. Я вытащила их и внимательно осмотрела. Попробовала еще раз. По-прежнему неудобно. Я перевернула стетоскоп, так что наконечники уставились на меня, словно косые глаза подвыпившего матроса. Попыталась снова. На этот раз они легли точно, повторяя контуры моего уха, и все внешние звуки для меня пропали.

Я приложила серебристый диск к своему сердцу, склонив голову, и прислушалась. Но не услышала ничего. Постояла немного – по-прежнему тишина. Что еще не так с этим стетоскопом?

Я сделала глубокий вдох. И услышала. Вдохнула снова. Звук был четкий, словно шум ветра, проходящего через трубу. Я продолжала стоять, прислушиваясь. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем я даже не расслышала, а скорее почувствовала негромкое ритмичное давление на барабанные перепонки. Я сосредоточилась на нем, и вот – наконец-то – уловила хорошо знакомое «тук-тук». Слушать через стетоскоп надо было совсем по-другому.

Все оказалось не так просто, как я думала.

Совсем другим утром, почти двести лет назад, в Париже молодой врач с прелестным именем Рене Теофиль Гиацинт Лаэннек столкнулся с проблемой: ему надо было обследовать сердце весьма пышной молодой особы с болями в груди. На дворе стоял 1816 год. Проблема была одновременно и технической, и этической: как ее осмотреть? Недавно возникшая практика прикладывать ухо непосредственно к груди пациента в данном случае вряд ли принесла бы результаты, зато уж точно оскорбила бы даму. Прочие техники осмотра, также открытые в последнее время, например, пальпация (прощупывание груди с целью уловить сердцебиение) и перкуссия (постукивание по груди, как по спелой дыне), он уже использовал, но они ничем не помогли, «по вине большого количества избыточного жира», как выразился Лаэннек.

«И тут я вспомнил широко известный акустический феномен, – писал он много лет спустя. – Если приложить ухо к одному концу бревна, постукивание по другому концу будет хорошо слышно. Я подумал, нельзя ли применить это правило и к человеческому телу. Взял блокнот, свернул его в трубку и приложил один ее конец к прекардиальной области [груди], а к другому поднес свое ухо и с большим удивлением и радостью услышал сердцебиение, причем гораздо более выраженное и отчетливое, чем при простом прикладывании уха».

Польза новоизобретенного устройства, получившего название стетоскоп (от греческого stethos – «грудь»), была для Лаэннека очевидна. Оно первое позволило «заглянуть» внутрь живого организма. Устройство так хорошо передавало звуки из грудной клетки в ухо врача, что Лаэннек посвятил всю свою дальнейшую карьеру изучению возможностей данного инструмента и принципов работы человеческого тела, выявленных с его помощью.

Во времена Лаэннека болезни классифицировались в первую очередь на основании симптомов. Диагноз ставили по описанию субъективных ощущений, изложенному больным. Врачи не осматривали пациентов – они беседовали с ними. Таким образом, заболевание воспринималось как особый набор симптомов, с учетом их проявлений, тяжести и повторяемости. Физические признаки – получаемые путем измерения пульса, прикосновений, визуального осмотра кожи и выделений организма – тоже учитывались, но в гораздо меньшей степени.

На пороге XIX века в медицине сформировались две идеи, тесно связанные между собой, которые навсегда изменили ее облик. Первой было растущее понимание того, что заболевание возникает из-за нарушения функционирования определенных органов. Итальянский врач и преподаватель анатомии Джованни Баттиста Морганьи опубликовал книгу под названием «О положении и причинах болезней на основании анатомии» за несколько лет до рождения Лаэннека. Этот революционный трактат содержал подробные иллюстрации с изображениями больных органов и связывал данные аномалии с клиническими проявлениями болезней. Обнаружение связи между больными органами, скрытыми внутри тела, и очевидными заболеваниями привело к возникновению второй идеи: если болезни вызваны дисфункциями органов, то их нельзя идентифицировать по симптомам – слишком многие болезни проявляются одной и той же симптоматикой. Если пациент не может различить, какой орган у него болит, то врач – так было и остается – должен найти какой-то способ выявить источник болезни, не опираясь на слова пациента. Для этого врачи стали обращаться непосредственно к организму – то есть прибегать к физическому осмотру.

Новое поколение врачей не собиралось полагаться на ненадежные рассказы больных. Они утверждали, что болезни следует классифицировать, базируясь на тех проявлениях, которые можно увидеть, нащупать, ощутить на вкус и на запах либо услышать – то есть на симптомы, поддающиеся объективному наблюдению и не зависящие от субъективного мнения пациента.

Лаэннек стал лидером этого революционного преобразования в фундаментальной идеологии медицины. Он использовал свое изобретение для поиска конкретных, объективных проявлений заболевания. Другие до него разработали некоторые техники, которые Лаэннек внедрил в широкий обиход. Однако сам он сделал один из величайших вкладов в радикально новую медицину, не только создав ее первый инструмент, но также связав между собой то, что врач видит и слышит, и скрытую дисфункцию внутри организма.

Лаэннек находился для этого на прекрасной позиции: он руководил госпиталем Неккер – небольшой больницей в предместье Парижа. Благодаря этому он мог наблюдать за пациентами в течение всего их пребывания на больничной койке. И очень часто мог сравнить результаты обследований с тем, что показывала аутопсия. Лаэннек стал первым, кто связал патологические изменения, производимые болезнью внутри организма, с клинической информацией, получаемой путем физического осмотра, то есть по симптомам, проявляющимся снаружи. Его усилиями физический осмотр стал одной из основ современного подхода в медицине. Используя глаза, уши и свой стетоскоп, доктор превращался в детектива: он определял патологию, притаившуюся внутри, по наблюдениям, сделанным снаружи. Опираясь на подсказки, которые он отыскивал в рассказе пациента, и данные, выявленные и замеченные при осмотре, врач-сыщик отыскивал преступника – опасный процесс, развивающийся в организме.

Лаэннек ежедневно записывал данные физического осмотра каждого пациента, внимательно отслеживая любые изменения и включая все сведения в свои отчеты. Если пациент умирал – что часто случалось с больными, попадавшими в госпиталь уже при смерти, – Лаэннек мог сопоставить причину болезни с симптомами, в которых она проявлялась. Установив связь между информацией, получаемой при физическом осмотре и при последующей аутопсии, он мог в дальнейшем диагностировать данное заболевание у живых пациентов с точностью, какой редко удавалось добиться его предшественникам. Многие болезни, которые мы ныне рутинно выявляем с помощью физического осмотра, впервые описал Лаэннек.

Например, Лаэннек первым научился диагностировать эмфизему. Другие врачи обнаруживали ее разрушительные последствия только при вскрытии, но Лаэннеку удалось связать ее симптомы с диагнозом. В 1818 году к нему в больницу обратился 37-летний крестьянин, жаловавшийся на усиливавшуюся одышку. При любом усилии он начинал задыхаться. Его кисти, ступни и мошонка выглядели опухшими и имели синеватый оттенок – цианоз от недостатка кислорода. Лаэннек и его коллеги уже видели такие симптомы. Обычно их приписывали сердечной недостаточности, при которой сердце становится слишком слабым, чтобы перекачивать весь объем крови, и жидкость начинает накапливаться в легких, животе и конечностях.

История пациента, рассказывавшего об усиливающейся одышке в сочетании с очевидными проявлениями накопления жидкости, убедила врачей клиники Неккер в том, что у мужчины сердечная недостаточность. Но Лаэннек с ними не согласился. Он осмотрел выпирающую, словно бочонок, грудь крестьянина, и точно наяву увидел раздувшиеся легкие – как у трупов с эмфиземой. Постучал по грудной клетке и услышал резонанс, означавший, что там находится воздух, потом с помощью стетоскопа определил, что в легкие при дыхании поступает очень мало воздуха. Основываясь на этом, Лаэннек предсказал, что при вскрытии у мужчины будет обнаружена болезнь легких, а не сердца.

Долго ждать подтверждения не пришлось. Впервые крестьянин обратился в госпиталь в мае; он умер пять месяцев спустя – правда, не от болезни легких или сердца, а от оспы. Вскрытие, как и предсказывал Лаэннек, показало, что с сердцем у пациента все было в порядке. А вот в легких тонкая мембрана, в которой происходит кислородный обмен, была повреждена и изобиловала дырами – классический симптом эмфиземы.

Один из шумов в сердце, впервые описанный и классифицированный Лаэннеком, был шумом от стеноза митрального клапана – патологического сужения одного из сердечных клапанов. Лаэннек записал историю юноши по имени Луи Понсар, шестнадцати лет, работавшего садовником, который обратился в больницу с жалобами на «сдавленность в груди и учащенное сердцебиение». Он был невысокого роста, мускулистый, и, по словам Лаэннека, «казался человеком в полном здравии». Понсар рассказал врачу, что два года назад «перевозил землю на тележке. Но в самый разгар процесса должен был остановиться из-за сильного сердцебиения, стеснения в груди, кровохарканья и носового кровотечения, возникших без всяких предварительных симптомов». В тот же день его недомогание прекратилось, записал Лаэннек, но «возникало снова всякий раз, когда пациенту приходилось прикладывать физические усилия».

Когда Лаэннек его осматривал, то заметил легкую вибрацию грудной клетки, так называемую дрожь, между ударами сердца. Она сопровождалась шумом, который Лаэннек сравнил со «звуком, похожим на скрежет пилы по древесине». Базируясь на этих признаках и симптомах, Лаэннек предположил у юноши «окостенение митрального клапана», которое мы ныне называем стенозом, или сужением. Когда кровь покидает легкие, то проходит через митральный клапан в левый желудочек и выбрасывается дальше в организм. При данном заболевании проем становится слишком узким и жестким. Если сердцу приходится перекачивать больший объем крови – то есть при физических нагрузках, – здоровый клапан расширяется, чтобы пропустить дополнительную кровь. Но у этого юноши клапан был твердый, окостеневший, и не мог расширяться, пропуская увеличенный объем крови.

Разобравшись в проблеме, Лаэннек смог предложить лечение. Если все дело в том, что крови приходится проходить через суженный клапан, то надо попытаться уменьшить ее объем. Молодому человеку несколько раз сделали кровопускание, что заметно улучшило его состояние.

Пожалуй, это было одно из немногих заболеваний, против которых этот широко распространенный прием действительно помогал. Конечно, эффект оказался кратковременным. Молодому садовнику приходилось неоднократно возвращаться в клинику Неккер, чтобы ему повторно делали кровопускания. Со временем он сменил работу, стал слугой священника и благодаря отсутствию тяжелых нагрузок смог отчасти избавиться от неприятных симптомов. С тех пор Лаэннек о нем не слышал. Возможно, он жил вполне счастливо, но с учетом того, что нам известно о стенозе митрального клапана, юноша вряд ли долго протянул после первого визита в клинику Неккер.

Сама я познакомилась со стенозом митрального клапана тем же путем, что и со многими другими заболеваниями – допустив врачебную ошибку. Собственно, открытие Лаэннека и привело меня на курсы Американского общества терапевтов. Как и дюжина других докторов, я оказалась там, потому что внезапно поняла, что несмотря на годы обучения и практики до сих пор не знаю, как правильно выслушивать сердце. В точности как врачи в исследованиях, которые я читала, я не смогла распознать одну из самых простых аномалий, связанных с сердцем. Своим опытом я обязана Сьюзан Сакху.

Сьюзан была стройной женщиной с индийскими корнями, которая родилась и выросла в Гайане, а затем, 20 лет назад, вместе с мужем переехала в Майами. Она стала моей пациенткой, когда переселилась в Коннектикут, чтобы жить ближе к сестре – они с мужем разошлись, так как тот завел любовницу. В свои 58 лет Сьюзан болела разве что гипертонией, которую хорошо удавалось контролировать с помощью всего одного препарата, и в основном наши разговоры касались последствий пережитого ею потрясения и депрессии.

А потом у нее началась астма.

Придя ко мне на прием холодным декабрьским утром, она выглядела совершенно нормально – одетая просто, но элегантно, в аккуратные джинсы, нарядную блузку и блейзер. Шею облегала нить жемчуга, подчеркивающая гладкость кожи. Волосы, темные и прямые, с редкими седыми прядями, были собраны в простой узел на затылке. Она застенчиво мне улыбнулась, когда я вошла в кабинет и поздоровалась с ней.

– У меня свист, – сказала она со своим непередаваемым индийско-гайанским акцентом.

Я не совсем поняла, что она имеет в виду.

– Когда я хожу, особенно если на улице холодно, у меня в груди свистит, – объяснила она, а потом, словно радиослушатель, позвонивший в шоу «Разговор за рулем», начала имитировать музыкальный звук, который издавала в процессе дыхания. Она действительно свистела.

Иногда этот свист будил ее по ночам, заставляя садиться в постели. Пару ночей Сьюзан спала в кресле – ей казалось, что в горизонтальном положении она не может дышать. Болей в груди не было, но иногда она ощущала сдавленность, когда пыталась сделать глубокий вдох. Подобные эпизоды длились не более пары минут. Когда они проходили, сказала она, самочувствие возвращалось в норму. Не так давно она переболела острым респираторным заболеванием и потому решила, что именно оно вызвало этот свист.

Давление у пациентки было нормальное. Содержание кислорода в крови тоже. Но в обоих легких слышался свист. Все начиналось как обычно – при вдохе воздух шумел, проходя по дыхательным путям. Но на выдохе он сопровождался странными музыкальными звуками – какофонией посвистываний разной продолжительности, напоминавшей настраивающийся оркестр. В остальном физический осмотр отклонений не выявил.

Свист вызывается временным сужением дыхательных путей. Астма – наиболее распространенная причина свиста, но она вряд ли могла возникнуть у женщины такого возраста, никогда ранее не испытывавшей подобных симптомов. При определенных инфекциях дыхательные пути и легкие могут чрезмерно реагировать на внезапные изменения температуры воздуха и издавать свист, особенно если выйти из теплого помещения на мороз или сделать резкий глубокий вдох. Я дала ей ингалятор для увлажнения раздраженных дыхательных путей и заверила, что симптомы быстро пройдут. Свист и кашель часто возникают после простуды и обычно проходят в течение месяца. Сьюзан переболела простудой несколько недель назад, так что они должны были скоро исчезнуть.

Когда мы встретились с ней в следующий раз, пару месяцев спустя, я спросила ее о свисте. О да, ответила она, «свист так и продолжается». Она сделала глубокий вдох и медленно выдохнула. Я услышала свист даже без стетоскопа. Ингалятор ей помогает, добавила она, так что приходится пользоваться им практически ежедневно. Я не знала, какой вывод из этого сделать. В медицинской школе нас учили: «не все, что свистит, – астма», но если так, то что с ней? Может, эмфизема? Она никогда не курила, но ее муж курил. Может, это так называемый сердечный свист – он возникает, когда слабое сердце не может перекачивать всю кровь, которая в него попадает, и жидкость начинает скапливаться в легких, приводя к свисту? На боли в груди она не жаловалась, а единственным фактором риска для инфаркта (от которого может ослабляться сердце) было повышенное кровяное давление, но его всегда удавалось держать под контролем. Она жила в местности, где часто встречается туберкулез, – что, если у нее необычное проявление этого заболевания?

Я сделала ЭКГ – результаты были в норме. Убедившись, что пациентка не перенесла скрытого инфаркта, я проверила ее на туберкулез. Кроме того, я назначила еще несколько анализов, чтобы выявить возможную причину свиста. Тест под нагрузкой должен был помочь дифференцировать астму от эмфиземы или сердечного заболевания. Все остальные варианты казались крайне маловероятными в случае с этой вполне здоровой женщиной. Я выписала ей другой ингалятор, на этот раз со стероидами, чтобы снизить частоту проявлений болезни, которую я все еще считала атипичной астмой.

Сьюзан вернулась ко мне месяц спустя.

– Вам никто не сообщил, что я лежала в больнице? – спросила она.

Я ничего об этом не слышала. Это типичная проблема в местности, где я работаю. Когда пациент попадает в госпиталь – один из двух в нашем городе, – лечащий врач узнает об этом последним.

Все произошло среди ночи, рассказала Сьюзан. Она проснулась вся в поту, задыхаясь. Кашель разрывал ей грудь. Сердце колотилось так, что, казалось, от его ударов трясется кровать. Стесненность в груди, которую она упоминала, когда впервые пожаловалась на свист, вернулась и была куда хуже, чем в предыдущие разы. Сьюзан кое-как добралась до телефона; от малейшего усилия дышать становилось еще труднее. Она заплакала, когда услышала сирену скорой помощи, – настолько обрадовалась тому, что помощь близка. В машине и потом в больнице ей давали альбутерол, препарат, облегчающий дыхание у пациентов с астмой. Обычно он помогал, но в ту ночь как будто вообще не действовал.

ЭКГ показала, что инфаркта у нее нет. Рентген груди выявил жидкость в легких, и ей ввели некое лекарство, которое, по словам врача, должно было вывести эту жидкость вместе с мочой. Примерно через час ей стало немного лучше.

Она пролежала в больнице три дня, пока врачи разбирались, откуда взялась жидкость у нее в легких. Доктор Эрик Холмбоэ, специалист по внутренним болезням и преподаватель медицины, был приглашен в качестве консультанта. Ординаторы вызвали его к пациентке, описав ее как женщину пятидесяти восьми лет с плохо контролируемой, недавно возникшей астмой, и еще только готовясь увидеть ее собственными глазами, профессор начал составлять список возможных заболеваний, имеющих схожие с астмой проявления. Позднее он мне сказал, что мог бы поспорить – у нее точно не астма.

Выслушав ее сердце, он уловил шум, который описывал Лаэннек. Звук был тихий, и его легко можно было не заметить в суете приемного отделения. Он и сам слышал его только тогда, когда пациентка лежала на левом боку, так что митральный клапан оказывался ближе к поверхности груди. И как только он его уловил, то сразу понял, что у нее стеноз.

Ультразвук подтвердил его диагноз. Кровь, обычно свободно проходящая через просвет клапана, чтобы заполнить левый желудочек – главную перекачивающую камеру сердца, – не могла проникнуть через сузившееся отверстие. Это отверстие, в норме размером с монету в 50 центов, сузилось у нее до размеров десятицентовика. Циркулирующая кровь не могла проникать сквозь него в полном объеме и застаивалась, что приводило к накоплению жидкости в легких.

– Врач в больнице спросил меня, не болела ли я в детстве ревматической лихорадкой, – сказала Сьюзан, – и я ответила, что ею болели все в моей семье. Но никто уже много лет о ней и не вспоминал.

Ревматическая лихорадка – это воспалительное осложнение стрептококковой инфекции, обычно стрептококковой ангины. Чаще всего от нее страдают суставы. После невылеченной стрептококковой ангины они начинают краснеть, опухать и болеть. Болезнь может захватить один или несколько суставов, а может кочевать от одного к другому. Этот же воспалительный процесс может атаковать и сердце. Зачастую он проходит незамеченным, потому что никак не проявляется – в течение многих лет.

В случае Сьюзан болезнь, перенесенная в детстве, привела к медленному разрушению клапана, и к тому времени, когда у нее возникла «астма», он практически полностью закрылся. Она сказала, что через месяц у нее запланирована операция по замене митрального клапана.

Стеноз митрального клапана. Почему же я не заметила никаких признаков этого тяжелого заболевания, когда прослушивала ее сердце? Я приложила стетоскоп к груди Сьюзан, начав, как нас учили, справа, и продвигаясь влево к грудине, далее вниз к середине грудной клетки и затем опять влево, к краю. В левой нижней части груди этот звук обычно слышнее всего; далее он уходит в левый бок. Добравшись до нужного места, я внимательно прислушалась. И, хотя с трудом, кое-что услышала. Я попросила пациентку наклониться вперед, чтобы сердце переместилось чуть ближе к грудной стенке. Вот он – мягкий, приглушенный звук, возникающий между сердцебиениями в диастоле, шелестящий и едва-едва заметный. Я передвинула стетоскоп к краю груди. И там услышала его тоже. Наконец-то.

При предыдущих осмотрах я никогда его не замечала. Я проверила более ранние записи – никаких упоминаний о шуме. Звук был очень тихий, и я не выполняла такой тщательный осмотр, как нас учили, поэтому упустила его. Мы со Сьюзан закончили – я сказала, чтобы она уведомила меня, когда будет ложиться в больницу, и я ее навещу.

В конце концов, проблема Сьюзан решилась. Сузившийся просвет расширили – пострадавший митральный клапан удалили и заменили искусственным. Сердце у нее заработало как новое.

Вернувшись в тот вечер домой, и еще много ночей после того, я думала об этом упущенном диагнозе. О долгих месяцах свиста и одышки, и о том, как лечила ее от астмы. Ей становилось хуже у меня на глазах, ведь апертура митрального клапана сжалась до критической стадии. Я очень расстраивалась при мысли, что могла этому помешать, если бы выслушала ее сердце как следует. Сколько еще диагнозов я пропустила из-за недостаточно тщательной аускультации сердца? И не я одна. Сколько диагнозов пропускаем мы все, потому что не сознаем важности досконального выслушивания сердца пациентов?

Испытание для ушей

Но что, если тут нет нашей вины? Если так мало врачей способно поставить правильный диагноз, то может, это вообще невозможно? Насколько аускультация сердца помогает выявлять скрытые дефекты? При нынешней ситуации вряд ли она особенно эффективна. Мало кто из практикующих врачей и студентов-медиков опирается на данные выслушивания сердца при постановке диагноза. Мы предпочитаем полагаться на технологии, которые ставят диагноз за нас.

Исследования показали, что эхокардиография успешно выявляет те заболевания, которые раньше диагностировались с помощью физического осмотра. Неудивительно, что количество эхокардиографий в последнее время постоянно растет. За семилетний период оно увеличилось более чем вдвое – с 11 миллионов в 1996 году до 21 миллиона в 2003-м. В одном большом многопрофильном госпитале Бостона количество эхокардиографий выросло на 10 % всего за год, причем они проводились 9 % всех госпитализированных пациентов. Мы больше не полагаемся на свою способность проводить осмотр, или наш осмотр так несовершенен, что от него лучше отказаться? В действительности исследования показывают, что выслушивание сердца может быть весьма результативным, если проводить его по правилам. В одном из таких исследований пять кардиологов состязались с машиной в рассмотрении случаев пятидесяти двух пациентов с установленной клапанной болезнью сердца – это один из самых сложных и важных диагнозов, который можно поставить путем аускультации. Кардиологам надо было определить, какой из четырех клапанов сердца пострадал у пациента, и оценить масштабы ущерба. Каждый пациент проходил также эхокардиографию. И как справились кардиологи?

Как в большинстве подобных состязаний, машина победила. Эхокардиография оказывалась показательна в 95 из 100 % случаев. Тем не менее врачи тоже не ударили в грязь лицом. Их диагнозы были верны в 70–90 % случаев. Другие исследования продемонстрировали схожие результаты. Получается, ситуация все-таки лучше, чем показывают исследования Манджоне. Вопрос в том, достаточно ли этого. И врачи, и пациенты наверняка ответят, что нет. Ухо и стетоскоп не могут заменить эхокардиографию при выявлении аномальных сердечных шумов.

Однако хочу обратить ваше внимание вот на что: не все сердечные шумы действительно важны. Примерно у 50 % пациентов с шумами сердце работает совершенно нормально. Им не требуются дополнительные обследования. Нам нужны врачи, способные проводить четкое различие между теми, кому эти обследования требуются, и теми, в чьем случае это будет лишней тратой времени и денег. И как мы справляемся здесь? Можем мы различать шумы, требующие дополнительного внимания, и другие, не чреватые опасностью? Да, кардиологи могут. В исследовании Кристины Аттенхофер из Университетского госпиталя Цюриха кардиологи правильно идентифицировали 98 из 100 патологических сердечных звуков. Могут ли терапевты сравниться с ними? Как ни удивительно, по этому важному вопросу исследований почти не проводилось. Одно исследование, выполненное с участием врачей неотложной помощи, показало, что да, могут – хоть и не так хорошо, как специалисты. Врачи отделений неотложной помощи оценивали сердечные шумы у двухсот пациентов. Врач изучал историю болезни, осматривал пациента и получал результаты рентгена грудной клетки и ЭКГ. Далее он письменно фиксировал свое мнение: нужно пациенту углубленное обследование, или шум доброкачественный. После этого пациентам делали эхокардиографию. Из двухсот пациентов у 65 % результаты оказались в норме, то есть шум не был опасным. Врачи неотложной помощи смогли выявить тех, кому углубленные обследования не требовались, в девяти случаях из десяти, и ошибались преимущественно, направляя на эхокардиографию пациентов с нормальным сердцем. Но они пропустили четырнадцать человек, у которых с сердцем имелись проблемы.

Можем ли мы улучшить свои навыки? Проводилось несколько исследований, посвященных оценке программ по улучшению навыков кардиологического осмотра. Вполне предсказуемо, все они показали, что если врачей учить, они будут учиться. Один курс использовал записи звуков, которые студенты прослушивали около пятисот раз. Результаты проверки показали улучшение в четыре раза – от жалких 20 % правильных ответов до вполне достойных 85 %. В других исследованиях учащиеся осматривали реальных пациентов с различными шумами в сердце. У них результаты улучшились в два раза. Так что этот навык можно развивать. У нас есть инструменты, позволяющие отработать надежный, действенный вариант кардиологического осмотра. Вопрос лишь в том, будем ли мы этим заниматься.

Кэрол Пфайфер – высокая, стройная брюнетка с хрипловатым голосом и обаятельной улыбкой. Она сидит во главе стола в небольшом конференц-зале, где толпится с полдюжины студентов второго курса в коротких белых халатах. Несколько из них сидят, остальные беспорядочно бродят по залу, нервно перешептываются между собой. Напряженное ожидание витает в воздухе, словно неприятный запах. Студентам предстоит сдавать экзамен, но тут нет ни тетрадей, ни карандашей, ни парт. Экзамен состоит из имитации приема шести пациентов.

Пациенты, которых студентам предстоит осмотреть, – на самом деле актеры, которых специально обучили изображать одно из примерно 320 заболеваний, включенных в экзамен. Кэрол – руководительница Программы оценки медицинских навыков в Университете Коннектикута. Она объясняет студентам суть процедуры, хотя та им уже знакома – они сдавали такой же экзамен в конце первого курса и два года учились у тех же пациентов-инструкторов.

Экзамен имитирует амбулаторный прием пациента врачом. Студенты будут заходить в шесть комнат в определенной последовательности. За дверями их ждут карты, в которых перечислены основные жалобы пациента. По звонку студент входит в комнату и начинает сбор информации. Он должен выслушать рассказ больного, провести физический осмотр и объяснить пациенту, что, по его мнению, происходит. Выйдя из комнаты, студент вкратце записывает свои выводы по данному случаю.

В комнатах имеется все необходимое для первичного осмотра – небольшой стол с парой стульев, кушетка, аппарат для измерения давления и термометр, – а также то, чего обычно в кабинете врача нет: небольшая камера и микрофон. Всю беседу записывают на видео, и позднее студенты вместе с куратором просматривают его. Напомнив студентам порядок проведения экзамена, Кэрол спрашивает, остались ли вопросы. Вопросов нет, и она отправляет студентов в коридор, откуда им предстоит заходить в комнаты с пациентами.

Я следую за Пфайфер в помещение, напоминающее операторскую в телестудии. Одну стену занимают небольшие черно-белые экраны. Я беру наушники и подключаюсь к первому кабинету. В большинстве случаев студенту предстоит распознать распространенное заболевание и рекомендовать необходимые обследования или лечение. В одном кабинете молодой человек жалуется на одышку – в процессе опроса выясняется, что на работе у него был контакт с токсичными химикатами. Диагноз: астма, спровоцированная условиями работы. В другой комнате мужчина за 50 жалуется на боли в груди, возникшие после вчерашних физических нагрузок. Диагноз: вероятная нестабильная стенокардия. Некоторым пациентам требуются диагностика и консультирование: встревоженная мать привела к врачу дочь с простудой и ушной болью. Она хочет, чтобы ребенку назначили антибиотики. Студент должен объяснить, почему антибиотики в данном случае не нужны. Молодая женщина жалуется на проблемы со сном, но далее выясняется, что она частенько выпивает, рискуя спровоцировать болезни, связанные с употреблением алкоголя. Задача студента – объяснить женщине, какие проблемы может повлечь за собой ее поведение.

Проверив еще несколько кабинетов, я останавливаюсь на том, где молодой парень разговаривает с полным седым мужчиной. Студент представляется и моет руки, как его учили. Далее он садится и спрашивает мужчину, что привело его к врачу. Боли в желудке, говорит пациент Крису, будущему доктору. Время от времени у него начинает болеть живот, примерно через час после еды. Боли возникают не всегда, но в последнюю пару ночей они не давали ему спать, и он хотел уже ехать в отделение скорой помощи, но решил все-таки дотерпеть и прийти на амбулаторный прием. Боли сильные и непрерывные, продолжаются несколько часов. В последний раз, кажется, даже поднялась температура. Иногда боль сопровождается диареей.

Студент задает вопросы, и выясняются дополнительные подробности. Иногда мужчина принимает от боли антациды, но они почти не помогают. Боли сильнее, если он поест жирного – прошлым вечером это была жареная курица. Они сосредоточены с правой стороны и не становятся хуже, если лечь; он не замечал у себя черного или липкого стула, указывающего на кровотечение из язвы. Студент дослушивает пациента до конца. У него повышенное кровяное давление, от которого он принимает два лекарства; пациент женат, работает в офисе, не курит и не пьет. В последнее время он занялся своим здоровьем и за пару месяцев сбросил около десяти килограммов. Жареной курицы он поел в качестве награды за это достижение.

Пришло время для физического осмотра. Студент, плотный юноша с русыми волосами и открытым приятным лицом, просит мужчину лечь на кушетку. Все идет нормально до тех пор, пока он не начинает прощупывать живот. Крис осторожно нажимает на правый бок, сразу под ребрами. Мужчина стонет от (притворной) боли. Крис просит пациента сделать глубокий вдох и на выдохе еще раз резко нажимает на это же место. Мужчина снова стонет. Крис говорит ему, что это, скорее всего, камни в желчном пузыре, и боль возникает, когда они блокируют проток, по которому оттекает желчь. Надо сделать несколько обследований для подтверждения диагноза, довольно туманно заканчивает он. Далее студент пожимает мужчине руку и выходит из кабинета.

На экране я вижу, как «пациент» выдвигает ящик стола и достает оттуда бланк отчета и ручку. Он быстро отмечает галочками ответы да/нет, оценивая работу студента. Да, он представился, и да, он вымыл руки. Нет, он не всегда говорил понятным языком. Да, он прощупал живот. Да, он прослушал звуки пищеварения и обследовал верхний правый квадрант.

Внезапно в дверь снова стучат: Крис возвращается в кабинет. «Я забыл провести ректальный осмотр», – говорит он удивленному пациенту. В действительности подобные инвазивные процедуры на данном экзамене, конечно, не выполняются. Вместо этого студенту достаточно сообщить пациенту, что он считает нужным сделать, а тот дает ему бланк с результатами, который только что заполнил. Но не в этот раз.

– Теперь уже слишком поздно, – говорит пациент Крису. – Экзамен завершен.

После того как Крис заканчивает писать свои заметки, он еще раз возвращается в комнату пациента. Тот обсуждает с ним проведенный осмотр. Он отмечает, что Крис хорошо начал, но стал запинаться, когда расспрашивал о болях.

– Не сомневайтесь – задавайте все вопросы из вашего списка, – говорит он студенту. – Вы хорошо знаете материал. Доверяйте своей интуиции, когда ведете опрос. И еще одно: – Будьте помягче с пациентом. Если вы уже поняли, откуда исходит боль, не нажимайте снова на то же место.

После экзамена я нагнала Криса, который зашел забрать рюкзак из конференц-зала. Зал снова был полон, но атмосфера в нем заметно изменилась. Студенты смеялись и обсуждали между собой совершенные ошибки. Явственно чувствовалось облегчение, которое они испытывали.

– Самое сложное, что нельзя ничего записывать, пока разговариваешь с пациентом, – сказал мне Крис. – Надо все держать в голове. Я ужасно боюсь таких экзаменов, хотя все мы знаем, насколько они полезны.

Он планирует заниматься хирургией, но, тут же добавляет парень, это не означает, что ему не потребуются данные навыки.

– Хирурги ведь тоже осматривают пациентов у себя в кабинете.

Безусловно, вне зависимости от специализации, навыки физического осмотра необходимы для врача, чему имеется немало подтверждений. И этим студентам приходится осваивать их задолго до того, как они выберут специализацию. В конце четвертого курса каждый из них снова будет сдавать подобный экзамен, следуя той же процедуре.

С 2004 года все студенты-медики должны сдавать экзамены на клиническое мастерство: как они собирают анамнез, проводят физический осмотр и выясняют данные, необходимые для постановки диагноза и лечения пациента. Государственный экзамен на медицинское лицензирование, USMLE (United States Medical Licensing Examination), должен пройти каждый врач, чтобы получить лицензию, действующую в большинстве штатов. Когда я сдавала этот экзамен, он состоял из двух частей. Первая проходила на втором году обучения, и нас проверяли на базовые медицинские знания в сфере анатомии, физиологии, фармакологии и генетики. Вторую часть мы сдавали перед выпуском, и она включала в себя основные процедуры по взаимодействию с пациентом: как мы интерпретируем данные, которые он нам сообщает? Можем ли сформулировать подходящий дифференциальный диагноз? Какие обследования должны назначить на основании того, что узнали? Какие лекарства следует прописать в данных обстоятельствах? Что представляет для пациента опасность и чего ему следует избегать? Студенты должны продемонстрировать не только книжные знания из области медицины, но также то, как они умеют работать с пациентом.

Когда в профессиональное тестирование была добавлена эта вторая часть, USMLE в каком-то смысле вернулся к старой модели: еще в 1916 году экзамен на получение лицензии включал осмотр реального пациента под наблюдением опытного врача-экзаменатора. После записи истории болезни и проведения физического осмотра студентов опрашивали о том, что им удалось выявить. В 1964 году от этой части экзамена отказались, так как ее невозможно было стандартизировать.

Однако 20 лет спустя совет по лицензированию получил задание разработать новую надежную процедуру для данного экзамена. Еще 20 лет Национальный совет медицинских экзаменаторов, надзирающий за проведением USMLE, потратил на разработку системы проверки клинических навыков, которая была бы прозрачной и легко воспроизводимой. Выпуск 2005 года первым испытал эту процедуру на себе.

Медицинские школы встретили данный экзамен отнюдь с большой неохотой. Американская медицинская ассоциация (АМА) выступила против него. То же самое касалось студенческой ветви Американской Академии семейных врачей. Оппоненты заявляли, что большинство студентов-медиков и так изучают эти предметы, и большинство больниц проводит проверку на них, так что нет смысла повторять экзамен еще раз. Для студентов это означало дополнительные расходы – им приходилось платить за поездку в один из десятка центров, разбросанных по всей стране, а сам экзамен стоил более 1000 $. Однако в последнее время все его сдают, потому что он необходим для того, чтобы стать врачом.

Улучшилось ли положение с введением данного экзамена? Пока что рано судить о том, повлиял ли он на навыки начинающих врачей, однако если взять мой собственный университет, то, на мой взгляд, он заметно сказался на том, как мы обучаем своих студентов.

Эрик Холмбоэ ныне возглавляет департамент оценки ординаторов в Американском совете внутренней медицины (ABIM) – организации, выдающей аккредитации докторам, специализирующимся по внутренним болезням. До 2004 года он являлся ассоциированным директором ординатуры по внутренней медицине в Йеле. (Именно тогда он осматривал мою пациентку Сьюзан Сакху.) На недавнем собрании руководителей обучающих программ из всех медицинских школ Северо-Восточных штатов Холмбоэ выступил с докладом о процедуре подготовки к экзамену на клиническое мастерство в Йеле. Наш медицинский факультет договорился о том, чтобы все студенты четвертого курса посещали Университет Коннектикута в Фармингтоне, где они могли пройти такой же подготовительный тест, как Крис, в процессе подготовки к настоящему.

Перед этим множество профессоров из Йеля посетили северо-западный Коннектикут, чтобы проверить, где и в каких условиях будет проводиться тест. Они отобрали несколько клинических сценариев и добавили в них кое-какие неожиданные повороты, чтобы прийти к общему согласию по их эффективности. Студенты из Йеля группами по шесть человек стали ездить туда и проходить пробные испытания.

Когда поступили первые результаты, весь факультет пришел в ужас. 20 % студентов четвертого курса медицинского факультета Йеля – семнадцать из восьмидесяти пяти проходивших тест, – полностью провалились. Эрик описал мне реакцию преподавателей, когда они узнали о результатах.

– Это было как пять стадий принятия, – сказал он. – Казалось, дух Кюблер-Росс витал у нас в аудитории (он имел в виду знаменитую концепцию антрополога о стадиях принятия горя). – Гнев, отрицание, торг – все одновременно.

Они выражали озабоченность процедурой тестирования – хотя сами подписали протоколы, прежде чем направить туда студентов, – и демонстрировали недоверие: не может быть, чтобы студенты четвертого курса Йельского университета справились так плохо. Однако, несмотря на недовольство и скепсис, все согласились просмотреть видеозаписи студентов, проваливших экзамен.

Когда они встретились снова, четыре недели спустя, их отношение заметно изменилось.

– На смену гневу и отрицанию пришла глубокая, глубокая депрессия, – продолжал Эрик.

На одной записи студент-медик, собиравшийся заниматься неврологией, ужасно выполнял аускультацию сердца. Он слушал совершенно не в тех местах. Когда пациент-инструктор дал ему обратную связь, студент ответил с поразительной грубостью и самоуверенностью: ему не нужно знать, как выслушивать сердце, он будет неврологом. Инсульт, самое распространенное неврологическое заболевание, часто провоцирует проблемы с сердцем.

– Когда он это сказал, – вздохнул Эрик, – у всех в мозгу сразу щелкнуло: «Хьюстон, у нас проблема».

В ответ Йель пересмотрел порядок обучения студентов физическому осмотру. Когда я сама училась, его преподавали в конце второго курса, сразу перед тем, как мы выходили на работу в больницы в качестве клерков. Занятия длились 21 неделю, по два раза в неделю. На лекции нам кратко излагали физиологию определенной системы или органа, а затем объясняли и порой (далеко не всегда) демонстрировали приемы осмотра. В целом я познакомилась с физическим осмотром примерно так же, как с сексом и менструациями – в ходе короткой, не особо подробной лекции, и дальше по книгам. Вопросы есть? Нет. Прекрасно. Урок окончен. Все действительно ценное я должна была усвоить сама. Мне удалось это в подростковом возрасте, и удалось снова в медицинской школе. Я часами бродила по больничным коридорам, разыскивая других студентов-медиков, уже поработавших некоторое время, чтобы обсудить с ними приемы физического осмотра. Как и остальные мои товарищи, я сама узнавала все, что меня интересовало, с помощью пациентов, книг и помощи «мудрых» наставников – на курс или два старше нас.

Ныне в Йеле студентов учат этому с самого начала. Еще на первом курсе им преподают техники опроса и осмотра пациентов. В первые два года они еженедельно встречаются небольшими группами, чтобы практиковать эти техники – сначала друг на друге, затем на пациентах в больнице. К тому времени, когда на третьем году они сами выходят на работу, у них уже есть определенные навыки по сбору анамнеза. У этих студентов имеется фундамент, но, к сожалению, не всегда находится тот, кто поможет что-то на нем построить.

Я окончила медицинский факультет с такими разрозненными и хаотичными представлениями о физическом осмотре, которые многие врачи, работавшие со мной, сочли бы неприемлемыми – если бы понаблюдали за моими действиями. Я, однако, нисколько не волновалась: мне казалось, что я научусь осматривать пациентов в ординатуре. Но и тут я ошиблась. Исследования показывают, что к концу ординатуры навыки врачей могут быть не лучше, чем у интернов.

Отчасти это объясняется недостатком времени, уже упомянутым выше. Но также и общепринятым мнением, что физический осмотр отходит в историю. Я сопровождала Холмбоэ на встречах со многими руководителями программ ординатуры, на которых обсуждались инициативы по совершенствованию навыков осмотра у учащихся, предложенные Американским советом по внутренней медицине (ABIM). На одной из таких встреч доктор Рэйчел Бураноски из Университета Питтсбурга озвучила всеобщую озабоченность: «Студенты-медики в наших университетах на первом и втором курсах подробно изучают физический осмотр. Они прекрасно сдают выпускные экзамены. Но потом они начинают интернатуру, и – пуффф! – все их навыки вылетают в трубу». Все в зале закивали головами; многие могли бы рассказать такие истории. Одну добавил и сам Эрик. Его коллега работал с интерном и был очень им доволен. После нескольких недель ротации в клинике – на программе по внутренней медицине – студент вернулся на последнее занятие с этим же преподавателем. Тот понаблюдал, как он осматривает пациента, и был поражен: студент действовал совершенно неправильно. Он перебивал больного, задавал вопросы, на которые можно ответить только «да» или «нет», прикладывал стетоскоп прямо к одежде. Большую часть осмотра студент вообще пропустил. Преподаватель не верил собственным глазам. Он спросил, что случилось с тех пор, как они виделись в последний раз. «О, – ответил студент, – мой ординатор сказал, что на все это у нас нет времени. Да и вообще, какой смысл?»

Все, кто тоже учился медицине, не сомневались в правдивости этой истории. В ординатуре как будто никто не беспокоится, осматривали вообще пациента или нет. Неудивительно, что многие аспекты осмотра выходят из обихода. А после этого их практически невозможно вернуть назад. Однако в некоторых случаях они могут сотворить настоящее чудо, как произошло, например, с Пэтти Доннали.

Сбой в системе

Пэтти Доннали – моложавая женщина пятидесяти восьми лет – страдала от повышенного давления еще с подросткового возраста. Какие бы лекарства она ни принимала – а она принимала их много, – гипертонию не удавалось взять под контроль. Ее лечащий врач потратил годы на то, чтобы совладать с болезнью. Он перепробовал все мыслимые комбинации препаратов, какие только мог изобрести. Давление снижалось – но никогда даже не приближалось к норме. Врач начал сомневаться, пьет ли она таблетки. Но она неизменно, являясь на прием, утверждала, что соблюдает все назначения, много читала о своей проблеме. Так не ведут себя те, кто не пьет лекарство. Если ее спрашивали, она тут же вспоминала, по какой схеме лечится сейчас, сколько бы раз эта схема ни менялась. Нет, эта женщина совершенно точно соблюдала предписания врача. Но давление у нее так и оставалось повышенным. Спустя почти десятилетие лечащий врач сдался и направил ее к специалисту по гипертонии. Специалист тоже не мог ничего понять, и отправил пациентку в клинику гипертонии в Йеле.

Там ее осмотрел доктор Билл Эш, молодой и вдохновенный исследователь, занимавшийся этой болезнью; его жизнерадостность внушила женщине некоторую надежду, хоть она и привыкла считать свою гипертонию неизлечимой. Хотя бы ради этого стоило приехать в Нью-Хейвен. Поэтому Пэтти была разочарована и немного рассердилась, когда к ней в палату вошел другой врач.

– А где мой доктор? – спросила она молодую женщину, вошедшую к ней. Раздражение невольно проскользнуло в ее голосе, брови слегка сошлись у переносицы. Доктор Шин Ру Лин едва сдержала тяжелый вздох. Она несколько недель назад окончила ординатуру и только-только поступила на учебную программу по гипертонии в Йеле. Она обходила пациентов, переданных ей доктором Эшем, который в этом году собирался посвятить себя исследованиям и никого не принимать. Серьезная и застенчивая, она расстраивалась, видя разочарование на лицах людей, когда те узнавали, что теперь ей предстоит их лечить.

А этот конкретный случай казался ей вообще неразрешимым. Миссис Доннали принимала шесть сильных препаратов от повышенного давления, но, как было указано в карте, оно у нее никак не снижалось. Пациентку посмотрело множество докторов, ей сделали массу обследований. Ее карта была в несколько сантиметров толщиной, но все равно никто не понимал, что происходит. Лин только начала заниматься гипертонией – как, позвольте спросить, она сможет разобраться? Что ей предложить этой пациентке?

– Когда у вас впервые обнаружили гипертонию? – осторожно спросила врач.

– Она у меня была всегда – это же написано в карте. Пэтти указала на толстую карту рукой. – У меня очень высокое давление, я постоянно чувствую усталость, и ноги сильно болят при ходьбе. Ничего не меняется – кроме докторов.

В специализированных клиниках, таких как эта, гипертоническая, в Йеле, пациенты оказываются уже после того, как пройдут через множество инстанций, и порой они так же устают от неизвестности, как и врачи, направившие их. Каждый специалист, каждое обследование исключают некоторые возможные причины болезни, а потому диагностика со временем лишь осложняется. В учебных медицинских центрах пациентов часто осматривают учащиеся, такие как Лин, которые сменяются каждый год.

Лин не имела представления, что делать. Дожидаясь у дверей, пока пациентка разденется и будет готова к физическому осмотру, она пролистала ее карту. Врач понимала, что на подробное ее изучение потребуется несколько часов, а ей еще предстояло обойти несколько палат. Она упрекала себя за то, что не почитала карту до того, как встретиться с пациенткой. Итак, высокое давление – ОК. Высокий холестерин – она принимает от него лекарства. Не пьет, не курит. Всегда внимательно следит за давлением. Прежде чем она смогла продвинуться дальше, пришло время возвращаться в палату.

При осмотре давление у Пэтти оказалось – конечно же – очень высоким. Однако Лин заметила и кое-что неожиданное. Выслушивая сонные артерии на шее пациентки, она обратила внимание на ритмичный шелестящий звук там, где его не должно было быть. Этот звук вызывается аномальной турбулентностью в токе крови. Обычно он указывает на сужение артерий в результате атеросклероза – или их затвердения.

Она сдвинула стетоскоп ниже, на грудь. Там тоже были странные шумы. Между ударами нормального сердцебиения она уловила короткий приглушенный шорох, похожий на рычание разозленного животного. Что это, новый симптом? Надо проверить по карте. Звук был слышен везде, куда она прикладывала стетоскоп, но сильней всего – в левой верхней части груди. Атеросклероз может повреждать клапаны сердца, а не только артерии. Данный шум указывал на то, что у пациентки сужен клапан аорты, один из четырех клапанов в сердце. Может, давление поднималось из-за него? Нет, вряд ли.

Дальше, выслушивая брюшную полость, она заметила шум в почечных артериях. Завершая осмотр, Лин вспомнила о жалобах пациентки и обследовала ее ноги. Они выглядели нормально – никаких язв, покраснений или сыпи, – но на щиколотках не прощупывался пульс. Получалось, что из-за затвердения артерий был ослаблен приток крови к ногам – это могло объяснить боли в них.

Наконец, она задала себе вопрос, который в конце осмотра должен задать себе любой врач: что можно сделать для пациента прямо сейчас? Лин добавила еще один препарат от высокого давления. Назначила анализ на холестерин. Хоть Пэтти и принимала лекарства от повышенного холестерина, с учетом шумов и боли в ногах от суженных артерий очень важно было держать его на максимально низком уровне.

А что же с сердцем? Хотя Лин и не представляла, каким образом сужение клапана могло приводить к гипертонии, она решила заняться им, тем более что случай был очень запутанный. Эхокардиограмма покажет, вызван ли шум повреждением сердечного клапана.

Вечером Лин занялась картой пациентки. Прежде чем решить, что надо делать, чтобы разгадать эту загадку, ей требовалось выяснить, что предпринималось прежде. Больше всего в глаза бросался очень высокий уровень ренина – его вырабатывают почки для повышения артериального давления. Когда к почкам поступает недостаточно крови, они выбрасывают этот энзим в кровь, чтобы усилить кровоснабжение путем повышения давления – точно так же, как вы повышаете давление в садовом шланге, чтобы струя воды доставала до дальней клумбы. Организм женщины вырабатывал почти в сто раз больше ренина, чем нужно. Неудивительно, что у нее было высокое давление.

Но почему почки производят избыточный ренин? Обычно это происходит при атеросклерозе, когда сосуды утолщаются и теряют эластичность, и в результате блокируются артерии, снабжающие почки кровью. Возможно, это и есть разгадка – обрадовалась Лин. Нет, поняла она мгновение спустя. Недавняя ангиограмма показала, что в артериях, несущих кровь от аорты к почкам, у пациентки все было чисто.

Может, у нее опухоль, продуцирующая ренин? Такие случаи бывают. Нет, МРТ почек не выявило никаких опухолей. Ренин может подниматься при повышенном адреналине. Может, у нее опухоль, продуцирующая адреналин? Ее вероятность также успели опровергнуть. Лин закрыла карту и собралась уходить – приходилось признать, что ничего нового она этой женщине предложить не сможет.

На следующей неделе она встретилась с дежурным врачом, наблюдавшим за пациенткой.

– Привет, Шин, ты видела результаты эхо? – спросил он, имея в виду эхокардиограмму и так и лучась восторгом. – Ты знаешь, что она показала?

Он сделал театральную паузу.

– Коарктацию аорты!

Глаза у Лин расширились. Она выяснила причину повышенного давления – но этот диагноз даже не приходил ей на ум. Он был поставлен совершенно случайно.

Аорта – большая мышечная трубка, по которой кровь выбрасывается из сердца и идет дальше по всему организму. В норме диаметр аорты равен примерно трем сантиметрам – с монету в полдоллара. При коарктации аорта развивается неправильно, и на толстой трубке образуется перемычка, сужающая ее и ограничивающая ток крови. Почки не получали достаточного кровоснабжения, как подозревала Лин и другие врачи. Они искали место блокады, но не там, где надо. Оно было не в почках, а в паре сантиметров от сердца.

Как только Лин подтвердила диагноз с помощью МРТ, пациентку направили к доктору Джону Фахи, кардиологу, проводившему сложные операции по устранению дефектов аорты. На следующий день после хирургического вмешательства, сказала мне мисс Доннали, ей хватило одного препарата для понижения давления. Это было, по ее словам, настоящее чудо. Боль в ногах тоже заметно ослабела. Как и почки, мышцы ног испытывали кислородное голодание из-за недостаточного притока крови.

Старая и новая наука физического осмотра

Почему же Лин и другие врачи, лечившие пациентку до нее, не рассматривали возможность коарктации аорты? Если посмотреть любой список вероятных причин стойкой гипертензии, она обязательно там найдется. И тем не менее ее пропустили. Конечно, это необычная причина для гипертензии у взрослого человека – просто потому, что коарктацию, как правило, выявляют еще в детстве. У детей это более частая причина гипертензии, чем у взрослых. Но ведь врачи нередко находят и мало распространенные заболевания. У доктора Лин одной из первых в ее списке предполагаемых причин шла ренинпродуцирующая опухоль – а это крайне редкий диагноз. На нее пациентку проверили, как и на другие болезни, куда менее частые, чем коарктация.

Более того, у Доннали были все классические признаки и симптомы. Шум, прослушиваемый в груди, шее и брюшной полости. Отсутствие пульса в нижних конечностях и боль в ногах при ходьбе. Ну и, конечно, повышенное давление. Но болезнь все равно упустили – и не один врач, а несколько. Я долго беседовала с доктором Лин и доктором Эшем о том, как можно было проглядеть подобный диагноз. Оба признали, что не использовали прием физического осмотра, который сразу навел бы их на мысль о коарктации – сравнение кровяного давления в руках и ногах. Обычно давление в ногах такое же или выше, чем в руках. Но из-за сужения аорты у пациентов с коарктацией в нижнюю часть тела поступает меньше крови, чем нужно. Из-за этого давление в ногах у них ниже.

Когда, наконец, эта проверка была выполнена, давление в ногах у пациентки оказалось значительно ниже, чем в руках. И Эш, и Лин говорят, что теперь всегда выполняют данное обследование у пациентов с резистентной гипертонией. Но раньше они этого не делали. Конечно, поскольку оба врача еще учились, за ними при лечении пациентки велось наблюдение. Доктор Джон Хэйслетт, известный специалист по гипертонии, следит за лечением всех пациентов в клинике гипертонии в Йеле. Его работы публикуются в самых престижных медицинских журналах, а его клиника считается одной из лучших в стране. Но он никогда не спрашивал об этом конкретном тесте. По словам Эша, он, судя по всему, предполагал, что данное обследование пациентке делали раньше – кто-нибудь из десятка врачей, осматривавших ее до того.

Хэйслетт не мог знать, делал ли тест кто-нибудь из его ординаторов, потому что не наблюдал за ними воочию. Предполагается, что на данном этапе обучения оценка таких базовых навыков, как физический осмотр, уже не нужна.

Это всеобщее заблуждение, утверждает доктор Эрик Холмбоэ.

– Мы отправляем интерна или студента в палату к пациенту, просим собрать анамнез и провести осмотр. Они выходят, и мы спрашиваем, что им удалось обнаружить. Это все равно что отправить студента-музыканта в звуконепроницаемую камеру с пианино и нотами, а когда он выйдет, спросить, что у него получилось. Смешно, не правда ли? Как можно так учить? Подобных преподавателей музыки выгнали бы взашей.

Возможно, когда-то в прошлом необходимость оценивать навыки физического осмотра и правда отступала, хотя Холмбоэ не уверен, было ли когда-то такое время, когда преподаватели могли с уверенностью утверждать, что их студенты полностью им владеют.

– Люди склонны считать, что в прошлом все было лучше. Я называю это Nostalgialitis imperfecta, – с улыбкой говорит он. – Однако есть масса доказательств того, что врачи стали плохо записывать историю болезни и проводить физический осмотр еще в 1970-х годах.

Эрик хочет изменить эту ситуацию. Энергичный мужчина немного за 40, плотного телосложения, с широкой улыбкой и жизнерадостным нравом, он с энтузиазмом приветствовал меня, когда я явилась на один из его мастер-классов в Бостоне. Эрик отвечает за разработку программ преподавания физического осмотра в ординатуре для Американского совета внутренней медицины. По сути, он учит учителей, как учить. Он старается убедить их в необходимости наблюдать за ординаторами в процессе осмотра пациентов, а затем объясняет, как исправлять их ошибки.

– То, как учили физическому осмотру меня, это просто безумие, – рассказывает он. – Никто за мной не смотрел. Как они могли помочь мне стать лучше? Я на пальцах одной руки могу сосчитать, сколько раз я под наблюдением занимался своей работой.

Когда Эрик закончил специализацию по внутренней медицине в Йеле, он вернулся в военно-морской госпиталь в Бетесде, чтобы дослужить в армии. Его работа заключалась в том, чтобы учить ординаторов, прикрепленных к госпиталю. Сам только-только из ординатуры, Эрик был недоволен этой системой и начал наблюдать за ординаторами за работой – когда те осматривали пациентов, попадавших на госпитализацию или являвшихся на амбулаторный прием. Поначалу ординаторов смущало его присутствие. Раньше никто за ними не следил. Некоторые думали, что за ними надзирают специально: возможно, Эрик сомневается в их профессионализме? Со временем ему удалось убедить их, что это очень полезно и важно для обучения всех ординаторов – а не только тех, кто испытывает проблемы.

– Очень скоро участники моей программы начали ждать моих появлений. Я бы не сказал, что они сами о них просили, но радовались, когда я приходил, и, по-моему, находили обратную связь весьма полезной. И они в ней действительно нуждались, – продолжает он. – Я не верил своим глазам, глядя на то, что они делали. Осматривали людей полностью одетых. Через одежду выслушивали сердце и легкие, прикладывали стетоскоп куда попало. Тыкали, жали, стучали там, где не надо.

В результате ординаторы бывали ему очень благодарны, когда он показывал, как делать правильно.

– Физический осмотр становится незаменимым инструментом, когда знаешь, как его выполнять.

В докладе, впервые затронувшем тему прямого наблюдения как инструмента оценки ординаторов, Эрик писал: «Прямое наблюдение за обучающимися необходимо для оценки процесса осмотра. Способность обучающегося собирать анамнез, выполнять тщательный и подробный физический осмотр, эффективно общаться с пациентом и демонстрировать достойное личное и профессиональное поведение можно оценить через прямое наблюдение за применением данных навыков». Казалось бы, это очевидно, но внушить эту идею другим оказалось сложно – и не только ординаторам, но и руководителям учебных программ. Для наблюдения требуется время, к тому же многие врачи сами недостаточно уверены в своих навыках физического осмотра, чтобы контролировать других. К тому же так нарушается привычный порядок вещей – то есть традиция.

Эту традицию можно выразить одной фразой, которую я неоднократно слышала, когда сама училась: «Один раз смотришь, один раз делаешь, в следующий раз учишь». Так ординаторов десятилетиями учили выполнять самые разные процедуры, в том числе физический осмотр. Недавно опубликованное исследование показывает, насколько неадекватен этот стиль обучения. Группу ординаторов в девяти университетских клиниках Англии попросили описать то, как их учили выполнять семь относительно простых процедур – от укола до ЭКГ. Их также спрашивали, насколько они были уверены в своих навыках, когда выполняли эти процедуры впервые. Те же вопросы задавали группе медсестер, которых традиционно более тщательно обучают медицинским процедурам. Более трети медиков ответили, что их вообще не обучали перед выполнением процедуры, и примерно половина сказали, что чувствовали себя неготовыми, когда впервые делали их. Половина опрошенных выполняли процедуры без наблюдения даже в первый раз. Врачей часто без достаточной подготовки отправляют выполнять процедуры, не несущие риска для пациента при неправильной технике проведения. Мы позволяем интернам и ординаторам делать их без должного обучения. То же самое касается неинвазивных клинических методов: записи истории болезни или проведения физического осмотра, при которых врач не может причинить пациенту вред, – однако может упустить нечто важное.

Последние семь лет Эрик в одиночку ездил по стране, посещая различные учебные клиники и убеждая их руководство в том, что прямое наблюдение за ординаторами очень важно и даже необходимо. Он разработал четырехдневный курс по обучению преподавателей навыкам такого наблюдения. Одна из проблем, говорит Холмбоэ, заключается в том, что, поскольку врачи сами не проходили формального обучения в данной сфере, у них нет критериев оценки того, как следует беседовать с пациентом и как его осматривать. Если они не уверены в том, что сами действуют правильно, – как они поймут, насколько правильно ведет себя учащийся? В качестве обучающего инструмента Эрик снял на видео ролики с тремя сценариями приема в клинике, где ординатор опрашивает пациента, проводит физический осмотр и дает консультацию. Для каждого из трех сценариев имеется три варианта: неудовлетворительный, удовлетворительный и хороший. Дальше он попросил преподавателей оценить каждый ролик. Разброс вышел огромный. Неудовлетворительные осмотры получали хорошие оценки. Никто не знал, как правильно оценивать работу учащегося. Курс Эрика помогает преподавателям разрабатывать критерии для оценки каждого из элементов физического смотра и применять их при наблюдении за студентами. Преподавателей также учат давать обратную связь в конструктивной и доходчивой манере.

В США действует более восьми тысяч программ ординатуры, и Эрик надеется поработать со всеми. Насколько полезен его курс? Врачи, которые его проходят, утверждают, что чувствуют себя гораздо увереннее, наблюдая за ординаторами и давая обратную связь. Приведет ли лучшее обучение к лучшему лечению, пока неизвестно. Однако Холмбоэ старается ездить как можно больше, прилагая все усилия к восстановлению статуса физического осмотра. Он не теряет надежды. Его оптимизм отчасти передался и мне – возможно, ему и правда это удастся.

Часть третья

Высокие технологии

Глава 8

Трудно проверить

Кэрол Энн Девриз чувствовала себя отвратительно. Невысокая женщина с жизнерадостным круглым лицом и карими глазами, она всегда отличалась крепким здоровьем. Но вдруг, через пару недель после ее 59-го дня рождения, все изменилось. Ни с того ни с сего у нее началась крапивница. Сыпь прошла после короткого курса преднизона, но ни Кэрол Энн, ни ее врач не представляли, чем она была вызвана.

Потом, в субботу утром, спустя еще несколько дней, она проснулась с ломотой во всем теле и повышенной температурой. В горле першило, а на пояснице появились какие-то странные красные пятна. Что это – опять крапивница? У Кэрол Энн был назначен прием на следующую неделю, но она слишком плохо себя чувствовала, чтобы ждать. Женщина села за руль и поехала в отделение скорой помощи при местном госпитале.

Врач неотложной помощи измерил ей температуру, взглянул на сыпь и тут же сказал, что у нее болезнь Лайма. «Антибиотик быстро ее вылечит, – добавил он, выписывая рецепт. – По таблетке два раза в день в течение двух недель». Врач уже собрался уходить.

– Подождите минутку! – обратилась к нему Кэрол Энн. – Вы что, даже не собираетесь сделать анализ, чтобы проверить, правда ли это болезнь Лайма?

– В этом нет необходимости, – сказал он и перечислил факты, говорившие в пользу его диагноза.

Было начало лета, когда болезнь Лайма встречается чаще всего. Пациентка жила в сельской местности, в Коннектикуте – совсем недалеко от самого города Лайма, где впервые выявили эту болезнь. И у нее была сыпь из больших круглых пятен, соответствующая ранней стадии болезни Лайма.

Врач признавал, что проявления не классические – нет головной боли и шея не опухла, – но у нее лихорадка и ломота во всем теле. Все говорит в пользу болезни Лайма, уверил ее он.

– К тому же на ранних стадиях анализ ничего не покажет.

После чего врач вышел из бокса и отправился к следующему пациенту, оставив Кэрол Энн с кое-как нацарапанным рецептом и в полной растерянности.

Каждую весну и лето эта история в разных вариантах повторяется десятки тысяч раз в штатах на веверо-востоке, на Среднем Западе и в северной части Западного побережья. Зачастую, как в случае Кэрол Энн, диагноз ставится без анализов, на основании географии передвижений пациента и симптомов, а подтверждением считается наличие сыпи, известной как мигрирующая эритема. Этот диагноз убедительный и разумный, но не окончательный. В случае болезни Лайма такая неопределенность может вести к печальным последствиям.

Кэрол Энн пропила антибиотики, как ей было назначено. К следующим выходным она практически поправилась. Большинству пациентов с болезнью Лайма хватает одного курса антибиотиков, но если бы у Кэрол Энн был простой случай этого заболевания, я сейчас не рассказывала бы ее историю. Через пару недель у Кэрол Энн развилась боль и тугоподвижность в коленях и тазобедренных суставах. Они не опухли и не покраснели – только болели и плохо сгибались.

Она пошла к лечащему врачу, который сказал, что это тоже симптомы болезни Лайма. Без лечения или при недостаточном лечении болезнь Лайма может распространяться на суставы, вызывая боль и, зачастую, отечность. Он назначил ей другой антибиотик – доксициклин. Женщина принимала его больше трех недель, но тугоподвижность сохранялась. Врач не понимал, что происходит, – он направил ее к ревматологу. Тот тоже не смог разобраться, и она снова обратилась к лечащему врачу. «Он переадресовал меня к своей помощнице, – рассказывала Кэрол Энн. – Я едва не плакала от боли, когда ей звонила. Сказала, что не могу спать, так сильно болит. Но она не особо мне сочувствовала».

Кэрол Энн чувствовала себя брошенной. Ее врач был приятным человеком, рассказывала она мне, но явно не знал, что вызывает у нее боли и как с этим справиться. Она решила взять дело в свои руки. Переговорила с друзьями, перерыла все полки с медицинской литературой в книжном магазине, изучила информацию в Интернете. Все вроде бы указывало на болезнь Лайма. Она решила, что ей нужен специалист по этой болезни – человек, который по-настоящему в ней разбирается. И женщина взялась за поиски.

Чего Кэрол Энн не знала – и не могла знать, – так это того, что она вступает в одну из самых противоречивых областей медицины, в профессиональные расхождения относительно болезни Лайма, из-за которых будет мучиться еще целых два года. Большинство пациентов считают, что причину их недомогания можно обнаружить с помощью каких-то обследований – например рентгена или МРТ, – или анализов, которых в наше время делается неисчислимое множество. Если результат будет положительным, пациент, может, и не обрадуется, но хотя бы будет знать, что с ним такое: перелом, астма, опухоль или инфаркт. Если же результат окажется отрицательным, это будет доказывать, что данной болезни у пациента нет – большое облегчение при подозрениях на рак или другие страшные заболевания. Результат может вызвать и разочарование – ведь зачастую лечение и вероятность выздоровления напрямую зависят от диагноза.

Врачи тоже очень верят в свои диагностические инструменты. И не без основания. Медицина сделала огромный шаг вперед в сфере диагностики благодаря новым технологиям. Хотя в большинстве случаев достаточно просто выслушать пациента и провести физический осмотр, чтобы поставить диагноз, и врачи, и больные предпочитают иметь доказательства – в форме результатов того или иного обследования или анализа.

Однако, как выясняется, анализы и их результаты отнюдь не так точны и однозначны, как полагают пациенты (и врачи). Несмотря на их безусловную ценность, в некоторых случаях они могут замедлять процесс диагностики, а то и вообще уводить его в неверном направлении.

Сложности, связанные с диагностикой болезни Лайма, привели к разделению врачей на два лагеря и вызвали путаницу, граничащую с хаосом, в вопросах выявления этого распространенного и довольно легко излечимого заболевания. В результате можно говорить об «эпидемии» упущенных и ошибочно поставленных диагнозов. Некоторые пациенты страдают от недиагностированной острой болезни Лайма, и многим – сотням, если не тысячам, – страдающим другими заболеваниями ошибочно диагностируют фантомную болезнь и лечат от инфекции, которой у них нет.

Кэрол Энн вполне допускала, что боли и ломота связаны с болезнью Лайма – в конце концов, раньше у нее ничего подобного не было. Врач сказал, что первый курс антибиотика ей не помог. Но почему должен помочь второй? И вот она разыскала специалиста по болезни Лайма в близлежащем городке Уилтон, в Коннектикуте. Страховка не покрывала лечение у него – это касалось всех специалистов, которых она обзвонила, – но плата была разумной, и ехать предстояло недалеко.

К моменту, когда Кэрол Энн обратилась к специалисту, доктору Мэтью Дэвидсону (имя изменено), она практически превратилась в развалину. Все тело постоянно болело. Суставы выглядели нормально – никаких покраснений или припухлостей, но ныли так, что она не могла спать. Пациентка чувствовала себя измотанной, у нее слабела память, возникли проблемы с концентрацией, и от обычных повседневных проблем она могла вдруг разразиться слезами.

Дэвидсон был врачом общей практики, специализировавшимся на болезни Лайма. Плотный мужчина с редеющими светлыми волосами, он излучал тепло и сочувствие, сразу покорившие Кэрол Энн. Она сидела в его кабинете и описывала симптомы, которые мешали ей нормально жить уже почти целый год.

Дэвидсон кивал головой, слушая ее рассказ. Ее болезнь была для него открытой книгой. Еще на середине он сказал, что у нее классические проявления – то, что с ней происходило, было очень распространено, даже слишком, по его убеждению. Она правильно поступила, что обратилась к нему. Антибиотики явно не помогли; она не избавилась от инфекции, и в результате у нее развилась – по его словам – «хроническая болезнь Лайма».

Дэвидсон объяснил, что зачастую начальный курс антибиотиков не убивает бактерии, провоцирующие болезнь Лайма. Они каким-то образом «прячутся» в теле, проявляясь в перемежающихся симптомах, включающих боль в суставах, мышечные боли, бессонницу и нарушение концентрации – все, на что жаловалась Кэрол Энн. Дэвидсон сказал, что ее единственная надежда – это повторное лечение антибиотиками. Их придется принимать несколько недель, или месяцев, а может, даже лет, чтобы полностью избавиться от глубоко засевшей инфекции и ее симптомов. Не исключено, что процесс затянется, предупредил он, но совместными усилиями они смогут победить болезнь и вернуть ей здоровье.

Из приемной Дэвидсона Кэрол Энн вышла исполненной оптимизма – впервые после того, как заболела. Но радость ее была недолгой.

Диагноз, который поставили Кэрол Энн – хроническая болезнь Лайма, – до нее ставили десяткам тысяч пациентов за те 30 с лишним лет, что прошли с момента открытия этого заболевания. Целая когорта докторов, наподобие Дэвидсона, провозглашающих себя специалистами по болезни Лайма, настаивает на своих глубоких познаниях касательно данной «хронической и устойчивой к лечению» инфекции. Однако, несмотря на их заявления – и полное к ним доверие со стороны некоторых пациентов, – «хроническая болезнь Лайма» это, практически наверняка, просто фантом. В противовес уверениям докторов, подобных Дэвидсону, существует очень мало подтверждений тому, что бактерии, вызывающие болезнь Лайма, могут проявлять устойчивость к антибиотикам, приводя к возникновению симптомов, приписываемых «хронической болезни Лайма». Более того, масса доказательств подтверждает, что длительное лечение антибиотиками не помогает от недомоганий, обычно связанных с данным синдромом.

Несмотря на эти доказательства, тысячи пациентов продолжают месяцами, а то и годами принимать антибиотики в надежде на выздоровление. Опасность такой диагностики и лечения двояка. Во-первых, пациенты рискуют заработать серьезные побочные эффекты от мощных препаратов, которые им назначают. Во-вторых, ошибочный диагноз может отсрочить постановку верного диагноза и лечение другой болезни, отчего та может усугубиться.

Но почему вполне разумные, работающие на благо пациента врачи, подобно Дэвидсону, продолжают верить в этот фантом и выписывать лекарства, которые не работают? Ответ – по крайней мере отчасти, – связан с проблемами диагностики этого комплексного заболевания. А также с вполне понятным дискомфортом, который испытывает доктор при виде пациента, страдающего от боли и нуждающегося в точном диагнозе.

Открытие болезни Лайма

Болезнь Лайма была открыта в результате одного из величайших медицинских расследований ХХ века. В 1956 году у Полли Мюррей, молодой художницы и домохозяйки из Эссекса в Коннектикуте, без всякой причины стали возникать проблемы со здоровьем: лихорадки, сыпи, боли в суставах и постоянная усталость. Память стала гораздо слабее, чем раньше. Она не могла сосредоточиться, в том числе и при работе над своими произведениями. Полли обратилась к семейному врачу. Он ничего не смог ей ответить. Как и другие доктора, к которым он ее направил. Некоторые предполагали, что все дело в голове – у нее проявления какого-то психического заболевания.

К 1964 году Полли, ее муж и четверо детей переехали в небольшой городок Лайм в Коннектикуте, зеленый и лесистый уголок штата между рекой Коннектикут и заливом Лонг-Айленд. На тот момент уже все члены семьи испытывали те же симптомы, что и Полли. От них страдала даже собака. Они постоянно ходили по врачам, но лучше им не становилось, и озабоченность росла.

Со временем Полли обнаружила, что другие жители этого региона страдали от такого же набора симптомов. Вместе они обошли, наверное, сотни врачей и показались десяткам специалистов. Но ответа ни у кого не было. Никто не мог объяснить, что это за болезнь и почему она возникла у такого количества людей. Наконец, в октябре 1975 года Мюррей обратилась в государственный департамент здравоохранения с сообщением о странной местной эпидемии.

Департамент подключил к делу доктора Аллена Стира, ревматолога из Йеля, который после выпуска из университета два года проработал в Службе сбора информации об эпидемиях, подразделении расследований Центра по контролю над заболеваемостью в Атланте – сторожевого пса в сфере общественного здоровья. Стир пригласил Мюррей приехать к нему в Нью-Хейвен и привезти с собой все материалы. В отличие от многих врачей, которых Полли успела повидать, Стир всерьез интересовался ее историей. Он обзвонил все семьи из списка. Они, в свою очередь, называли ему еще имена, и, наконец, у него образовался список из 20 взрослых и 39 детей, страдавших от того же набора симптомов, что Полли и ее родные.

Стир немедленно обратил внимание на то, что их недомогание напоминало ювенильный ревматоидный артрит. Но ведь это относительно редкое заболевание. Что, гадал он, могло спровоцировать скопление большого количества случаев необычного заболевания на столь небольшой территории? Ему предстояло выяснить, что общего между всеми этими людьми – если это общее в принципе найдется.

Вспышки были сезонными и достигали пика каждое лето и осень. Базируясь на этой информации, Стир пришел к выводу, что речь, скорее всего, идет о каком-то заболевании, разносимом насекомыми. Но мало кто из пациентов мог припомнить, чтобы его кусали. А те, кто упоминал об укусах, описывал их следы по-разному. Ушло два года на то, чтобы доктор Стир с командой обнаружили наконец виновника болезни. Стир прекрасно помнит летний день 1977 года, когда незнакомый молодой человек вошел к нему в кабинет с банкой, в которой сидел клещ – он заметил его во время прогулки в лесу близ своего дома. Раньше такие ему никогда не попадались. И Стиру тоже. Оказалось, что перед ними незрелый клещ Ixodes scapularis, крошечное паукообразное с черными лапками, недавно появившееся в регионе. Местные натуралисты проследили его распространение по территории Коннектикута. Сравнив распространение с картой заболеваемости, Стир сразу заметил совпадение.

Последний фрагмент головоломки встал на место в 1981 году, когда Уилли Бергдорфер, энтомолог из Национального института здравоохранения, открыл бактерию, формой напоминающую штопор, которую передавали клещи и которая являлась возбудителем болезни Лайма. Это новая бактерия была названа в его честь – Borrelia burgdorferi.

Обычно она живет в крови оленей и разных видов грызунов. На стадии личинки клещ Ixodes (или так называемый «олений клещ») питается кровью животного, и если в ней содержится эта бактерия, то получает вместе с кровью и ее. Клеща она никак не беспокоит – просто живет у него в кишечнике.

В своем развитии клещ, крошечное паукообразное, проходит три стадии: личинки, нимфы и взрослой особи. На каждой стадии он получает питание в виде крови лишь один раз. Большинство заражений болезнью Лайма происходит от клещей на второй стадии. В этот момент клещ Ixodes темного цвета и очень маленький – с булавочную головку, так что ему легко попасть на человека и закрепиться, чтобы напитаться кровью. Для передачи инфекции требуется, чтобы клещ провел на своем носителе не менее 24 часов, что ему обычно удается – его трудно разглядеть, а укус практически безболезненный.

Самый ранний и самый типичный симптом болезни Лайма – большое круглое пятно, обычно возникающее вокруг места укуса в следующие несколько недель. Оно напоминает бычий глаз: красное кольцо вокруг светлого участка. Однако некоторые исследования показывают, что чаще встречается сыпь в виде полностью красного пятна, увеличивающегося в течение последующих дней.

Без лечения бактерия burgdorferi мигрирует по организму, вызывая реакцию иммунной системы в виде воспалений, лихорадки, ломоты и других симптомов, свидетельствующих о борьбе с инфекцией.

Пока Уилли Бергдорфер не открыл бактерию, вызывающую болезнь Лайма, анализов на нее не существовало – врачи попросту не знали, что именно надо искать. Но даже после выявления бактерии анализ на это заболевание представляет определенные сложности. Многие разновидности бактериальных инфекций диагностируются путем выращивания в культуре – для этого берется образец (например, мазок из горла), который помещается в питательную среду, способствующую росту бактерии, и далее диагностика проводится по колониям бактерий, выросших при посеве. Но бактерия, вызывающая болезнь Лайма, в культуре растет плохо.

По этой причине при диагностике болезни Лайма врачи опираются на реакцию организма на инфекцию. Они проводят два разных теста, каждый из которых сам по себе недостаточен, но вместе они относительно точно выявляют тех, кто заражен данной бактерией. Стратегия эта старая и в прошлом весьма популярная; ныне ей на смену пришли более современные и точные методы диагностики многих заболеваний. Она используется, тем не менее, для выявления ВИЧ и гепатита С – болезней, возбудители которых также плохо растут в культуре.

Первый тест известен как ИФА (иммуноферментный анализ) – он выявляет антитела к бактерии или вирусу у человека в крови. Антитела – часть защитной системы организма, помогающие убивать захватчиков. Тест ИФА ищет антитела к бактерии Лайма. Но хотя данная методика и хороша, она не может отличить Borrelia burgdorferi от ее родственников, близких и дальних. Существуют представители нормальной микрофлоры организма, способные вызывать положительную реакцию ИФА.

Вот почему необходим второй тест. Если у человека оказывается позитивный или спорный результат ИФА, проводится еще один метод, так называемый вестерн блоттинг. Он также выявляет антитела, а не саму бактерию, причем антитела к ее отдельным элементам – индивидуальным протеинам. Процесс очень сложный, поскольку у многих типов бактерий имеются схожие протеины. Вот почему недостаточно идентифицировать, например, два-три протеина, характерных для бактерии burgdorferi. Они имеются и у многих других организмов.

Центр по контролю над заболеваемостью (СDС) установил критерии для интерпретации результатов теста вестерн-блот. В соответствии с ними, болезнь Лайма следует подозревать у тех, в чьей крови обнаружены антитела к пяти из десяти протеинов, обычно выявляемых в ходе теста. Если у пациента положительный результат ИФА и положительный результат минимум по пяти из десяти пунктов вестерн-блот, он, скорее всего, страдает болезнью Лайма.

Сводись все к этому, было бы еще не так плохо. Анализ на болезнь Лайма, пускай непрямой и состоящий из двух этапов, все-таки давал бы ответ настолько точный, насколько вообще возможно в медицине. К сожалению, ситуация гораздо сложнее.

Во-первых, организму требуется несколько недель, чтобы выработать достаточное количество антител к бактерии, которые сможет выявить анализ. В первые дни болезни, даже если у пациента уже есть сыпь или другие ранние симптомы, ни один из тестов не будет положительным. В то же время, если начать лечение сразу, бактерия погибнет настолько быстро, что антитела вообще не успеют образоваться. Это означает, что нет никакого способа убедиться, по прошествии времени, что у человека не было болезни Лайма в какой-то момент в прошлом. Однако еще бо2льшую сложность при диагностике болезни Лайма представляет тот факт, что когда организм вырабатывает антитела, они остаются в нем на много месяцев или лет в качестве защиты от будущих заражений. Это означает, что тесты на болезнь Лайма будут оставаться положительными еще долгое время после того, как бактерия, изначально спровоцировавшая симптомы, погибнет. Их результаты будут показывать, что бактерия у пациента все еще есть, даже если ее нет, потому что анализ выявляет не бактерию – он выявляет антитела.

Фантомная эпидемия

Кэрол Энн, конечно, понятия не имела обо всех этих тонкостях, когда консультировалась с доктором Дэвидсоном. Выходя из его кабинета после своего первого визита, она знала только, что он отправит образец ее крови на подтверждающий анализ, и это казалось ей вполне разумным с медицинской точки зрения. Результаты пришли две недели спустя – и они были отрицательными. Это озадачило Кэрол Энн, но доктор Дэвидсон, похоже, нисколько не был смущен. Он сказал, что данный анализ недостаточно надежен для точной постановки диагноза. Надо отправить еще кровь и начинать принимать антибиотики, несмотря на отрицательные результаты.

Несколько недель спустя Дэвидсон сообщил Кэрол Энн, что результаты второго теста положительные. Однако он не сказал, что не следовал руководству по интерпретации результатов, распространяемому Центром по контролю над заболеваемостью. В отличие от стандартного «пять из десяти», что свидетельствует, по данным Центра, о болезни Лайма, ее анализ был положительным лишь по трем пунктам, что Дэвидсон счел достаточным основанием для диагноза.

Как и другие «специалисты по Лайму», доктор Дэвидсон оправдывает свои более широкие критерии относительно результатов тестирования стремлением не пропустить возможные случаи заболевания. Однако это неубедительный аргумент – как утверждение, что у всех пациентов с красным горлом, насморком и лихорадкой птичий грипп. Да, птичьего гриппа с таким набором критериев врач действительно не упустит, но в большинстве случаев его диагноз будет неверным. У подавляющей массы пациентов окажутся гораздо более распространенные заболевания – простуда, может быть бронхит или обычный грипп.

Ничего этого не знала Кэрол Энн, которую отчасти утешило вроде бы окончательное подтверждение ее диагноза. В любом случае, ей стало немного лучше после нового курса антибиотиков. Суставы уже не так болели, и она начала лучше спать. Но лекарство плохо сказалось на ее желудке. Она похудела, потому что испытывала приступы тошноты – особенно после приема препарата. Дэвидсон считал, что надо продолжать лечение, особенно в свете «положительных» результатов теста, и советовал ей проявить стойкость. Надежда на полное выздоровление и возвращение к прежнему образу жизни заставляла Кэрол Энн продолжать прием лекарства, несмотря на побочные эффекты.

Примерно в то же время, когда врач сообщил Кэрол Энн, что ей придется и дальше принимать антибиотики, 44-летний Уилл Хаммер катил по скользким осенним дорогам к своему «специалисту по болезни Лайма». Этот диагноз ему поставили больше десяти лет назад, но когда мы впервые с ним говорили, он сообщил, что страдал от ее симптомов больше половины своей жизни. Высокий мужчина с коротко стриженными рыжими волосами и спокойным голосом, он с гордостью сказал мне, что за пять лет не пропустил на работе ни одного дня из-за своей «хронической болезни Лайма». Этот успех он приписывал доктору Андреа Гэйто, ревматологу и лидеру движения «специалистов по Лайму», которая держала его на антибиотиках уже почти тринадцать лет.

Хаммер сказал, что впервые симптомы болезни возникли у него в старших классах, после похода. Не было ни лихорадки, ни мышечных болей, не болела голова, как при болезни Лайма, но он чувствовал постоянную усталость и упадок сил. «Временами мне становилось плохо, и я не понимал, почему, – рассказывал он мне, – но ничего серьезного не происходило». Когда ему перевалило за 20, симптомы стали усиливаться. Начались периоды бессонницы, боли во всем теле и сильная усталость. Он ходил от одного врача к другому. Никто не мог сказать, чем он болеет, не говоря уже о лечении.

Наконец он услышал о болезни Лайма и задумался, не она ли кроется за его симптомами. В прошлом он сдавал на нее анализ, и результат оказался отрицательным, но сейчас выяснилось, что анализ не особо надежен. Так он оказался в приемной Гэйто, которая быстро поставила ему диагноз «хроническая болезнь Лайма» и назначила шестинедельный курс антибиотиков.

Эффект проявился незамедлительно и полностью изменил его жизнь, сказал Хаммер. «Как только я начал у нее лечиться, то сразу почувствовал себя лучше, чем когда-либо за всю свою взрослую жизнь. Все было прекрасно». Но, добавил он, продлилось это недолго.

Через пару месяцев после завершения лечения у него опять появилась бессонница. Потом вернулись усталость и боль во всем теле. Дальше начались проблемы с памятью.

– Сначала не было ничего серьезного. Но вот как-то раз я повез сына на тренировку по футболу, как всегда по выходным, и внезапно забыл дорогу. Не мог сообразить, где вообще нахожусь.

Он свернул на парковку; сердце отчаянно колотилось в груди. Медленно и постепенно он припомнил-таки, куда им нужно ехать. Его младший сын, напуганный таким нехарактерным для отца поведением, спросил, что случилось. Уилл уверил его, что все в порядке, хотя сам не понимал, что с ним происходит.

Он вернулся к Гэйто и снова стал принимать антибиотики. С тех пор он пил их постоянно, лишь с парой коротких перерывов. Несколько раз за годы, что он провел на антибиотиках, Хаммер чувствовал себя так же плохо, как в самом начале, несмотря на лечение. Он возвращался к врачу – обескураженный, расстроенный и угнетенный. Гэйто помогала ему пережить тяжелый период, увеличивая дозу антибиотиков или назначая новые, так что ему со временем становилось немного лучше. Когда мы в последний раз с ним разговаривали, он обращался к доктору Гэйто раз в три-четыре месяца, но уже смирился с мыслью, что никогда не сможет полностью отказаться от антибиотиков.

Истории Кэрол Энн и Уилла весьма типичны для наших краев, где широко распространена болезнь Лайма: диагноз, за которым следует курс антибиотиков, первоначальное улучшение и возвращение симптомов. На этот паттерн врачи обратили внимание, когда еще только начинали изучать данное заболевание. Аллен Стир заметил, что хотя большинству пациентов становилось лучше после двух– или четырехнедельного курса антибиотиков, от 10 до 20 % больных принимали их несколько месяцев, а то и лет, прежде чем снова начинали чувствовать себя нормально. Подобно Уиллу Хаммеру и Кэрол Энн Девриз, эти пациенты часто жаловались на постоянную усталость и ломоту во всем теле. Многие сообщали о проблемах со сном и памятью. У некоторых возникали боль и припухлость суставов, заставлявшие их обращаться к ревматологам. Стир назвал этот феномен «постлаймовым синдромом».

В начале 1990-х Стир совместно с исследователем Нэнси Шэдик задался целью разобраться, насколько часто в действительности возникает этот синдром. В исследование они включили сто жителей Ипсвича в Массачусетсе – регионе, где болезнь Лайма особенно распространена. Половина их пациентов в прошлом ею переболела и подверглась лечению, у второй половины болезни Лайма не было никогда. Примерно у одного из трех пациентов, проходивших лечение, рецидивирующие боли и другие симптомы сохранялись более пяти лет после заражения. Они наблюдались гораздо чаще у тех, кто переболел болезнью Лайма, чем у тех, кто с ней никогда не сталкивался. Другие исследования также показали, что люди, переболевшие болезнью Лайма, чаще испытывают боли в суставах, усталость и проблемы с памятью, чем те, у кого ее никогда не было.

Поначалу считалось, что эти симптомы свидетельствуют о невылеченной инфекции, с которой не удалось справиться полному курсу антибиотиков. Пациенты утверждали, что чувствуют себя как при инфекции, поэтому Стир, Шэдик и многие другие врачи начинали лечить их, назначая антибиотики второй, а то и третий раз.

Но вскоре Стиру и остальным стало ясно, что хотя у многих пациентов с сохраняющимися симптомами после дополнительных курсов антибиотиков самочувствие улучшалось, то же самое происходило и с теми, кто принял только один курс – сразу после постановки диагноза. Рано или поздно большинству людей становилось лучше, и невозможно было сказать, какова в этом роль повторных курсов антибиотиков, если болезнь правильно лечили изначально.

Чтобы лучше разобраться в происходящем, исследователи поступили как обычно – организовали контролируемую серию экспериментов, нацеленную на то, чтобы выяснить, помогают ли антибиотики пациентам с «постлаймовым синдромом» поправляться быстрее.

Первые результаты этих экспериментов были опубликованы в New England Journal of Medicine в 2001 году. Ученые из медицинского центра Тафтса в Бостоне и из Йельской клиники в Нью-Хейвене осмотрели 129 пациентов с документально подтвержденным заражением болезнью Лайма и симптомами, продолжавшимися даже после пройденного курса антибиотиков. Многие из них жаловались на боли в костях и мышцах. Половину пролечили 90-дневным курсом антибиотиков, а половина получала плацебо. Ни врачи, ни пациенты не знали, кто что получал. Все участники проходили проверки на физическое и психическое здоровье до, во время и после курса антибиотиков или плацебо.

Более 40 % пациентов, получавших лечение антибиотиками, после первого месяца почувствовали себя лучше. И практически столько же чувствовали себя лучше после полного курса – три месяца спустя. А что же пациенты с плацебо? У них результат был практически идентичным: 35 % пациентов, получавших совершенно инертную субстанцию, почувствовали себя лучше после первого месяца, и 40 % – к концу исследования. Антибиотики не сыграли вообще никакой роли.

Той же теме было посвящено еще два очень серьезных эксперимента. Один показал небольшое ослабление хронической усталости у тех, кто принимал антибиотики, но ничего более. Третье исследование провел психолог Брайан Феллон, «специалист по болезни Лайма» и глава научного центра при Колумбийском университете, частично финансируемого группой сторонников «хронической болезни Лайма». Но даже ему не удалось выявить сколько-нибудь значимой разницы между группой на антибиотиках и той, где пациенты принимали плацебо. Более того, во всех трех исследованиях у значительного числа участников возникли осложнения, связанные с лечением антибиотиками. Многие испытали те же побочные эффекты, что Кэрол Энн; иногда они оказывались настолько серьезными, что участников эксперимента приходилось госпитализировать.

Такого совпадения результатов, полученных в ходе трех отдельных строгих экспериментов и опубликованных в надежных, рецензируемых медицинских источниках, обычно бывает вполне достаточно, чтобы медицинское сообщество начало пересматривать свои практики. Результаты наглядно показали, что антибиотики не помогают пациентам с симптомами, сохраняющимися после завершения лечения от болезни Лайма. Это, в свою очередь, указывало на то, что эти люди действительно болеют, но не потому, что у них в организмах притаилась какая-то «супербактерия burgdorferi». Авторитетные медицинские группы, участвовавшие в изучении болезни Лайма, опубликовали руководство, не рекомендовавшее применение множественных курсов антибиотиков для лечения сохраняющихся симптомов. При обычных обстоятельствах вопрос считался бы решенным, и медицинская наука занялась бы какой-нибудь новой загадкой.

Но вышло совсем не так. Небольшая, но весьма активная группа докторов и пациентов не согласилась с полученными результатами и отказалась даже признавать существование «постлаймового синдрома». Вместо этого они продолжали придерживаться теории о «хронической болезни Лайма» и настаивали на том, что симптомы указывают на устойчивую инфекцию, требующую продолжения лечения антибиотиками. Они ссылались на свои собственные рандомизированные контролируемые исследования, которые проводили сторонники их позиции – те якобы часто показывали улучшения у пациентов, принимавших антибиотики. Но ни в одном из этих исследований антибиотики не сравнивались с плацебо. Рандомизированные контролируемые исследования подтверждали, что пациентам на антибиотиках становилось лучше, но то же самое можно было сказать о пациентах, получавших плацебо. Исследования, проводимые без сравнения с плацебо, не могли показать, действительно ли антибиотики эффективны, или улучшение происходило само по себе – из-за обычных подъемов и спадов в самочувствии человека.

Сторонники теории о «хронической болезни Лайма» также ссылались на ненадежность анализов и утверждали, что из-за этой ненадежности их результатами вообще можно пренебречь. По мнению Международного общества болезни Лайма и связанных с ней заболеваний (ILADS), группы, основанной в 1999 году для продвижения идей о «хронической болезни Лайма», диагноз должен базироваться исключительно на симптомах пациента. Они не доверяют ни физическому осмотру, ни двум анализам на болезнь Лайма.

«Имеющиеся данные указывают на то, что объективные свидетельства недостаточно надежны для принятия решения о лечении, – говорится в руководстве, выпущенном ILADS, – поскольку значительное количество случаев хронической болезни Лайма развивается у пациентов без клинических доказательств, которые могут быть выявлены при физическом осмотре или в результате анализа».

В этом же руководстве говорится, что при использовании рекомендованного Центром контроля над заболеваемостью двухэтапного анализа на болезнь Лайма около 90 % случаев этой болезни не диагностируется. Однако данная информация как минимум ошибочна. «Исследование», на которое ссылаются в руководстве, одно-единственное и даже не опубликованное. К тому же, если делать анализы всем, кто испытывает широко распространенные симптомы усталости, бессонницы и мышечных болей, у 90 %, естественно, результат окажется негативным – потому что у этих людей нет болезни Лайма.

В действительности, если анализ делается в рекомендованном порядке, он точно выявляет болезнь Лайма в более чем 90 % случаев.

Но вместо того чтобы сфокусироваться на физическом осмотре или результатах анализов, ILADS и «специалисты по болезни Лайма» утверждают, что диагноз следует ставить исключительно исходя из симптомов. Проблема в том, что спектр этих симптомов слишком широк и безнадежно расплывчат. Сюда входят усталость, боль в горле, мышечные боли, боли в суставах, бессонница, боль в груди, боль в животе, головокружение, тошнота, нарушение концентрации, головные боли, раздражительность, депрессия, боли в спине. А это самые распространенные симптомы у любых пациентов, обращающихся за первичной помощью. Будучи терапевтом, регулярно принимающим больных, я могу сказать, что большинство моих пациентов жалуется именно на это – и уж точно не все они страдают болезнью Лайма. Поскольку я работаю в городе, то с болезнью Лайма ко мне попадает лишь несколько человек в год.

Тем не менее такая диагностическая стратегия позволяет докторам вроде Дэвидсона и Гэйто держать пациентов вроде Кэрол Энн и Уилла в убеждении, что у них «хроническая болезнь Лайма» и они должны продолжать лечение антибиотиками, так как все еще инфицированы соответствующей бактерией.

Однако есть, вероятно, и еще один фактор, побуждающий «специалистов по болезни Лайма» и их пациентов отворачиваться от аргументов, которые большинству кажутся вполне убедительными. Это неизбежный аспект любой медицинской практики, и связан он отчасти с ограниченной точностью любых диагностических методик – в случае с болезнью Лайма особенно наглядной. Я говорю о дискомфорте от неопределенности, неясности, двусмысленности. Врачи, неспособные с ним мириться, зачастую предпочитают ухватиться за любой подвернувшийся диагноз и изобретать аргументы в его пользу в попытке убедить себя и своих пациентов в том, что происходящее вполне ясно – вместо того чтобы продолжать думать и сомневаться.

Факты говорят, что врачи, хоть им и не хочется этого признавать, порой не могут определить причину симптомов у пациента. Это наглядно проиллюстрировало исследование 1998 года, в котором участвовало двести пациентов с диагностированной болезнью Лайма. Выяснилось, что более чем у половины из них не было никаких признаков заражения этой болезнью. Как уже говорилось выше, случается так, что пациентов вылечивают от нее столь быстро, что антитела, являющиеся доказательством инфицирования, не успевают сформироваться. Такое тоже не исключено. Но этим не может объясняться такое количество пациентов, результаты анализов которых оказались отрицательными.

Только 44 из 200 пациентов (20 %) страдали от активной формы болезни Лайма – с симптомами, признаками болезни, выявляемыми при физическом осмотре, и результатами анализов, соответствующими диагнозу. Еще у 40 человек (19 %) был выявлен постлаймовый синдром – с задокументированным случаем заболевания, адекватным лечением и сохраняющимися симптомами. У остальных 116 участников исследования (60 %) не было признаков ни текущей, ни перенесенной ранее болезни Лайма, хотя всем им был поставлен этот диагноз. Результаты исследования продемонстрировали, что диагноз болезнь Лайма очень часто ставится ошибочно. А кроме этого они указали на вопрос неопределенности в медицине.

Если у 116 пациентов с диагностированной болезнью Лайма в действительности ее не было, то что же у них было? Много всего – как выяснилось позднее. У четырнадцати обнаружили ревматоидный артрит. У пятнадцати – остеоартрит. У восьми – прочие инфекции, еще у дюжины – неврологические расстройства, в частности рассеянный склероз и амиотрофический латеральный склероз, который также называют болезнью Лу Герига. У многих оказалась депрессия.

Эти диагнозы были поставлены примерно половине из оставшихся 116 пациентов, что ясно показывает, до какой степени фантомный диагноз «хроническая болезнь Лайма» может маскировать реальные заболевания, от которых людей следовало бы лечить. Но интересна и другая половина участников: они страдали от реальных недомоганий – реальных симптомов, – но ни врачи, проводившие исследование, ни те, кто этих пациентов лечил, не могли отыскать, в чем причина. Симптомы этих пациентов были, как принято говорить, «не объяснимы с точки зрения медицины».

Никому не нравится мириться с неопределенностью, но врачам, похоже, приходится тяжелее всего, – ведь в этом случае они не могут облегчить страдания, что считают главным своим призванием. Однако дискомфорт доктора перед лицом такого непонимания может сбивать его с пути. Вместо того чтобы считать симптомы пациента реальными, но необъяснимыми, врачи слишком часто либо отвергают их вообще («это все у вас в голове»), либо, наоборот, делают слишком далеко идущие выводы, чтобы избавиться от неопределенности и поставить хоть какой-то диагноз. Ни то ни другое не идет на благо пациентам.

Оба этих варианта хорошо прослеживаются в случае Уилла Хаммера.

– Врачи спрашивали меня о моих симптомах, потом посылали на анализы, а когда результаты оказывались в норме, смотрели с таким видом, будто хотели спросить, что я вообще тут делаю. Раз обследования ничего не показали, надо радоваться и жить дальше. Но все эти боли, усталость, потеря концентрации – это не мои выдумки. Они вполне реальны. Мне надо было, чтобы кто-то мне помог разобраться, что со мной происходит. И это оказалась доктор Гэйто.

Отказываясь всерьез воспринимать симптомы Уилла, врачи, по сути, бросили его на произвол судьбы. Они не знали, чем он болеет, и потому решили, что в действительности он не болен. Ему оставалось только обратиться к другим специалистам – традиционным или «альтернативным», но готовым сочувственно выслушать, объяснить его симптомы и предложить убедительный план лечения. Именно это предложила ему доктор Гэйто. Она выслушала Уилла, согласилась, что он страдает, и изложила внятную концепцию его симптомов, а также поставила солидный и значимый диагноз.

– Доктор Гэйто считает, что это хроническая болезнь Лайма, – сказал он мне. – Она лечит меня от нее, и, хотя я пока не выздоровел, страшно подумать, что со мной стало бы, не принимай я антибиотики все эти годы. Нет, я не против пить их хоть всю жизнь – если так и придется, я готов!

Спасение от фантома

История Уилла – результат совпадения нескольких факторов, в том числе трудностей с проведением и трактовкой результатов анализов, которые применяются – или не применяются – для диагностики болезни Лайма. Но хотя доктор Гэйто и сам Уилл продолжают верить в фантомную «хроническую болезнь Лайма», Кэрол Энн удалось выбраться из этого психологического и медицинского тупика.

Несколько недель Кэрол Энн принимала лекарства, назначенные доктором Дэвидсоном. Тошнота продолжала ей досаждать, но пациентка не сдавалась. Потом ее симптомы, поначалу вроде бы ослабев, начали возвращаться. Дэвидсон изменил дозировку антибиотика, а когда и это не помогло, выписал ей другой. Каждый раз Кэрол Энн становилось немного лучше, но лишь на короткое время. Спустя пару месяцев она снова оказалась в кабинете Дэвидсона – измученная и больная. Симптомы возобновились, а от нового лекарства тошнило еще сильнее, чем от предыдущего. Она принимала антибиотики уже полгода, а состояние ее было даже хуже, чем при первом обращении.

– Мне всего 60, а я чувствую себя старухой, – сказала она врачу. – Что со мной такое? Если это хроническая болезнь Лайма, почему мне становится только хуже?

Он ответил, что это интересный вопрос. Будь у нее стойкая инфекция, ей уже должно было стать лучше. Получается – врач сделал паузу, – что это, видимо, не хроническая болезнь Лайма. Очевидно, у нее что-то другое. Он посоветовал женщине вновь обратиться к своему терапевту. Может, тому удастся ей помочь. Дэвидсон занимался только пациентами с болезнью Лайма. Он сделал все, что было в его силах.

Разочарованная и расстроенная, Кэрол Энн согласилась. Терапевт отправил ее к новому ревматологу и наконец, после двух лет с начала болезни, Кэрол Энн оказалась в приемной доктора Линды Бокенстед на медицинском факультете Йеля. Сидя в комнате ожидания, она сомневалась, не ошиблась ли адресом – приемная больше напоминала клинику, чем обычный офис семейного врача. Вместе с ней ждали своей очереди более 20 пациентов, явившихся к разным врачам, имена которых она увидела на табличках, когда входила в двери. Наконец ее провели в небольшой ярко освещенный кабинет. На стенах не было картин или плакатов, на столе – никаких личных вещей. Кабинет выглядел таким же холодным и безликим, как номер в сетевом отеле.

Но все изменилось, когда в него вошла Бокенстед. Это была высокая женщина со светлыми волосами и добрыми карими глазами. Представившись, она присела на металлический стул и, глядя прямо в лицо Кэрол Энн, спросила, что ее сюда привело. И выслушала – не перебивая – всю историю пациентки. Кэрол Энн рассказала, как сначала у нее диагностировали болезнь Лайма, и как следом за тем возникли новые мучительные симптомы. Описала долгое безуспешное лечение антибиотиками, отвратительно сказавшееся на состоянии ее желудка и на организме в целом. Теперь она едва могла пошевелить руками, плечи постоянно болели, а по ночам так тянуло колени и тазобедренные суставы, что она совсем лишилась сна. Женщина чувствовала себя усталой и не могла ни на чем сосредоточиться. Сильно пострадала ее память. Она стала раздражительной и часто волновалась по пустякам. Во время рассказа Бокенстед делала заметки, а когда пациентка закончила, задала еще несколько вопросов относительно ее загадочных симптомов.

Далее она осмотрела Кэрол Энн, уделяя особое внимание болезненным суставам. Шея и плечи были напряжены, подвижность в них нарушена. Суставы пальцев и запястий, чаще всего страдающие от ревматоидного артрита и волчанки, были подвижны и не болели. При осмотре тазобедренные суставы и колени также оказались безболезненными и подвижными, но Кэрол Энн жаловалась, что по ночам они болят, а утром она из-за них с трудом может встать с кровати. В остальном осмотр отклонений не выявил.

К концу беседы у Бокенстед появилось три предположительных диагноза. Первый – самый опасный – это болезнь, распространяющаяся не на суставы, а на кровеносную систему, так называемый гигантоклеточный артериит. Чаще всего он возникает у женщин старше пятидесяти лет и атакует крупные кровеносные сосуды. Без лечения болезнь может приводить к слепоте и инсультам. Его основные симптомы – усталость, потеря веса и боли во всем теле (имевшиеся у Кэрол Энн), а также головная боль и боль в челюсти, которых у нее не было. Тем не менее из-за тяжести болезни Бокенстенд не могла сбросить ее со счетов.

Вторым вариантом, который казался ей наиболее вероятным, было распространенное, но плохо изученное заболевание мышц и суставов под названием ревматическая полимиалгия. Обычно она провоцирует тугоподвижность шеи, плеч и тазобедренных суставов, а также повышенную утомляемость и иногда лихорадку. Самое необычное в ней то, что она возникает внезапно и без видимых причин. Пациенты говорят, что она похожа на грипп, который никак не проходит.

Третий вариант, ревматоидный артрит, не совсем подходил под описанные симптомы, но без лечения мог привести к неизлечимым повреждениям суставов.

Бокенстед объяснила свой ход рассуждений и направила пациентку на обследования, чтобы выявить предполагаемые заболевания суставов, а также назначила повторный анализ на болезнь Лайма. Также она решила провести рентген плечевого пояса, который должен был показать, не причинил ли ревматоидный артрит, если это был он, вреда ее опорно-двигательному аппарату.

Две недели спустя Кэрол Энн снова сидела в кабинете Бокенстед. Та перешла сразу к делу: она была практически уверена, что у пациентки ревматическая полимиалгия. Рентген не подтвердил ревматоидного артрита, а анализы не выявили бактериальной инфекции – ни болезни Лайма, ни какой-либо другой.

По иронии судьбы, на ревматическую полимиалгию нет никаких анализов – они используются лишь для того, чтобы отмести все прочие варианты, и диагноз базируется на их результатах и на симптомах больного. Бокенстед объяснила, почему решила, что это полимиалгия: у Кэрол Энн все классические симптомы. Прежде всего, женщины заболевают ею в четыре раза чаще мужчин. Кэрол Энн старше пятидесяти лет – данная возрастная группа находится в зоне наибольшего риска (один случай полимиалгии на двести человек). Симптомы возникли внезапно и напоминали инфекцию. Боль появлялась преимущественно в крупных суставах: плечевых, тазобедренных и коленных. Позвоночник и мелкие суставы рук и ног не пострадали, что характерно для данной болезни. Рентген и анализы крови не выявили никаких других ревматических заболеваний или инфекций.

Кэрол Энн слушала доктора молча. Если все это правда, то Дэвидсон напрасно лечил ее антибиотиками, и зря она так долго мучилась от тошноты. Она не была готова принять новый диагноз, хоть и доверяла Бокенстед. Но ведь и Дэвидсону она доверяла тоже! К тому же она читала в интернете, что преднизон, который Бокенстед ей предлагала, может ухудшать течение инфекционных заболеваний, – а ведь одно из них у нее подозревали.

– Так вы не думаете, что у меня хроническая болезнь Лайма? – спросила Кэрол Энн.

Бокенстед сделала паузу.

Они вступали на опасную территорию. На собственном горьком опыте Бокенстед знала, что сторонники «хронической болезни Лайма» – и врачи, и пациенты, – могут очень жестко нападать на тех, кто скептически относится к этому диагнозу. Она училась в Йеле и в 2000-х была свидетельницей протестов, устроенных этими людьми возле лаборатории Аллена Стира. Они кричали и размахивали транспарантами, провозглашая своего былого героя, первооткрывателя болезни Лайма, чудовищем и убийцей. На него пытались наброситься и даже угрожали смертью. Почему? Потому что он соглашался с данными исследований. Стир публично заявил, что не существует доказательств эффективности повторных курсов антибиотиков после полноценного первичного лечения от болезни Лайма. А в прошлом году, когда Общество по изучению инфекционных заболеваний выступило против лечения болезни Лайма длительным приемом антибиотиков, ILADS обвинила его членов в продажности – тех якобы подкупили страховые компании, нисколько не заботившиеся о пациентах, а просто не желавшие платить. (Воспоминания об этих событиях были у Бокенстед еще так живы, что она не сразу согласилась сотрудничать со мной в процессе написания книги, хотя в конце концов приверженность к просвещению одержала верх.)

Вот почему Бокенстед сначала тщательно взвесила то, что собиралась сказать.

Нет никаких признаков, что на данный момент у Кэрол Энн имеется болезнь Лайма, ответила она. Ни один ее анализ не является положительным по критериям Центра контроля над заболеваемостью. Пересматривая ее карту, Бокенстед заметила, что в первых двух анализах, назначенных доктором Дэвидсоном, из всех пунктов вестерн-блота у нее было всего два положительных – против пяти, необходимых для подтверждения диагноза. В анализах, сделанных по назначению Бокенстед, положительных пунктов не было вообще. Симптомы Кэрол Энн и данные анализов убедительно свидетельствовали в пользу ревматической полимиалгии как причины ее недомогания.

– Нет, – твердо сказала врач. – Я не считаю, что у вас хроническая болезнь Лайма. Я знаю, вам через многое пришлось пройти. Но, на мой взгляд, в этом диагнозе вы можете быть уверены.

Все сомнения Кэрол Энн рассеялись буквально через пару дней после начала лечения. Преднизон быстро оказал свое действие, и суставы перестали болеть. После двух лет бессонницы она наконец-то начала спать по ночам. Симптомы, напоминающие грипп, пропали. Женщина снова ясно мыслила, могла сконцентрироваться и больше не жаловалась на память. Она чувствовала себя новым человеком.

Это было четыре года назад. Кэрол Энн принимала преднизон чуть больше года, а в конце постепенно снижала дозу, так как Бокенстед сказала, что ее организму необходимо адаптироваться к отмене. С тех пор у нее однажды возникла повторная вспышка, но недельный курс преднизона устранил боль и ликвидировал тугоподвижность.

Итак, была ли когда-нибудь у Кэрол Энн болезнь Лайма? Вероятно, нет, сказала мне Бокенстед, но утверждать этого нельзя. На момент обращения к Бокенстед никаких признаков заболевания у Кэрол Энн не наблюдалось. Болезненные суставы не опухали, как обычно бывает при артрите, вызванном данной инфекцией. Результаты анализов не достигали уровня надежности, необходимого для постановки диагноза по критериям Центра контроля над заболеваемостью. Не исключено, что Кэрол Энн попадала в число пациентов, у которых бактерии Лайма были уничтожены антибиотиками еще до формирования антител. А может, сыпь, на основании которой врач отделения неотложной помощи поставил ей диагноз, являлась просто остаточным проявлением крапивницы, появившейся у пациентки немного раньше на той неделе. Бокенстед подозревала, что Кэрол Энн с самого начала страдала ревматической полимиалгией, но с оговоркой, что точно этого знать нельзя. И так очень часто бывает с реальной диагностикой реальных заболеваний.

У нас есть инструменты, необходимые для постановки диагноза. Для начала – история болезни. Потом физический осмотр. Потом анализы. И, наконец, лечение. Все это фрагменты головоломки, подсказки, ведущие к окончательному диагнозу. Бокенстед говорит:

– Если бы я начала лечить Кэрол Энн стероидами и ей не стало бы лучше, мне пришлось бы задуматься – может, я лечу не ту болезнь? Но стероиды сработали, причем идеально. И хотя ранее Кэрол Энн ставили диагноз болезнь Лайма, данные физического осмотра его не подтверждали, анализы тоже, и лечение не помогало. Видя все это, я не понимаю, как кто-то мог и дальше утверждать, что ее боли вызваны болезнью Лайма, – заключила доктор Бокенстед.

Анализы полностью изменили облик медицины. Врачи могут убедиться в точности поставленного диагноза с помощью методик, которыми никогда раньше не располагали. Но анализы не ведут к диагнозу – к нему ведут размышления. Качественные анализы помогают направить их в нужную сторону, но для болезни Лайма таких анализов пока не существует. И пока их нет, вопрос об упущенных диагнозах и поздней диагностике болезни Лайма будет источником разногласий и споров, как среди пациентов, так и среди врачей.

Часть четвертая

Медицинская мысль и ее пределы

Глава 9

Ошибка в рассуждениях

Дэвид Пауэлл тихонько сидел в боксе отделения неотложной помощи. Ему с трудом удалось натянуть больничную рубашку на свои мускулистые руки и торс. Он выглядел слишком крепким, чтобы находиться в больнице, и однако это был его четвертый визит в отделение за прошедшие два месяца.

– Я слабею, – негромко сказал он доктору Кристине Твайнинг, молодому ординатору. – Врачи говорят, что инфаркта у меня нет. Ладно, это прекрасно, я рад, что дело не в сердце. Но кто-нибудь может мне объяснить, что со мной не так?

Все началось пару месяцев назад, когда 27-летний Дэвид обратил внимание на странное онемение в пальцах и ладонях. Потом начались боли в груди и ощущение сдавленности, от которого трудно было дышать. С этими жалобами он дважды оказывался в отделении неотложной помощи. Недавно его мать умерла от инфаркта, и Дэвид боялся, что с ним случится то же самое. Врачи, выслушав его жалобы, первым делом предполагали проблему с сердцем. Но каждый раз ЭКГ оказывалась в норме, анализы крови инфаркта не подтверждали, а тест под нагрузкой показывал, что и угрозы сердечного приступа у него нет. Это немного утешало, но ответом считаться не могло.

С приходом зимы Дэвиду стало тяжело работать. Он был мусорщиком и постоянно ходил от домов к грузовику и обратно, но даже на таких коротких дистанциях у него возникала одышка. Баки, которые приходилось выгружать, вдруг стали тяжелее. Мышцы постоянно болели, участились судороги. К концу смены руки и ноги тряслись от усталости.

– Ребята спрашивали, что со мной происходит – я же силач, тяжелоатлет, мне стыдно было признаться, что силы куда-то деваются, – рассказывал Дэвид врачу. – Я отвечал, что перетренировался вчера в зале.

Правда же заключалась в том, что он не ходил в зал уже несколько недель. У него просто не было сил. Появлялись и другие симптомы, например, потеря веса – за два месяца он похудел на десять килограммов. И постоянно чувствовал усталость. После работы ложился вздремнуть, просыпался на ужин и снова укладывался в постель. А еще страдал от запоров.

Потом, накануне Рождества, они с женой пошли в супермаркет, и он постоянно наталкивался на тележки других покупателей.

– Я просто не мог идти прямо, – продолжал Дэвид.

В груди теснило, как будто на него надели железный корсет. Когда он начал спотыкаться на ровном месте, жена настояла на том, чтобы немедленно ехать в скорую помощь. Это был уже третий раз, и вновь ЭКГ ничего не показала, анализы крови тоже, и врач уверил их с женой, что это не инфаркт.

Неделю спустя он едва не свалился на работе с грузовика.

– Пальцы настолько ослабели, – сказал Дэвид, – что я не мог держаться. Малейшая кочка – и я очутился бы на земле.

Так он оказался в отделении неотложной помощи в этот, четвертый, раз. Рассказывая свою историю – мягким негромким голосом, – он разглядывал ладони, которые не хотели ему подчиняться: чашку с кофе приходилось держать обеими руками, почерк стал как у ребенка, так что даже он сам с трудом мог его разобрать, а пальцы больше не отличили бы на ощупь мешковину от тонкого шелка.

По обращении Дэвида в отделение врач снова сделал ЭКГ и анализы крови в поисках признаков инфаркта. Это как рефлекс – врачи делают их всегда, когда пациент жалуется на боли в груди. Пересматривая карту пациента, он понял, что записи в ней никак не проливают света на то, что приводит его в отделение неотложной помощи снова и снова. Врачей скорой помощи учат диагностировать и лечить болезни, угрожающие жизни – настоящие неотложные случаи. В отношении остальных пациентов, которые обращаются с проблемами меньшей тяжести, такой врач принимает другое важное решение: необходима ли госпитализация или достаточно будет амбулаторного наблюдения. У этого пациента присутствовали все ключевые симптомы, на которые нас учат обращать внимание – в первую очередь, боли в груди, но врач уже понимал, что обследование сердца не поможет поставить диагноз. Поэтому он вызвал Кристин Твайнинг, одного из ординаторов по внутренним болезням, чтобы та его осмотрела и оформила госпитализацию – пора было выяснить, что с ним происходит. Ситуация не являлась неотложной, но врачу показалось, что этот мужчина и правда серьезно болен.

Твайнинг внимательно выслушала историю Дэвида. Он был молод и выглядел вполне здоровым. Что же с ним такое? Ему всего 27; он не пьет и не курит. Живет с женой и их шестилетней дочкой. Хотя его мать умерла от инфаркта в 55, а у двух его двоюродных братьев обнаружили серповидноклеточную анемию, остальные родственники на здоровье не жаловались.

Физически пациент был очень развит. При росте выше 180 см он весил 120 кг; благодаря тренировкам он практически полностью избавился от жира и нарастил мышечную массу. При осмотре атрофии мышц не наблюдалось, но, хотя он с легкостью прошел обычные медицинские тесты под нагрузкой, Твайнинг подозревала, что они просто не соответствовали его уровню тренированности, значительно превышавшему средние значения.

Он жаловался на онемение в ладонях и ступнях. Когда Твайнинг их осмотрела, они показались ей нормальными, но, уколов кожу заостренным инструментом, использующимся для проверки чувствительности, она поняла, что прикосновений Дэвид не ощутил. А при постукивании резиновым молоточком по суставам у него не возникало соответствующих подергиваний. Рефлексы отсутствовали. Когда врач попросила его закрыть глаза и сказать, наклоняет она его большой палец на ноге вверх или вниз – базовая проверка на чувствительность, – он не смог этого понять.

Далее она обратила внимание на результаты одного из анализов крови, сделанных при предыдущих обращениях в больницу: эритроциты были понижены. Анемия не характерна для столь молодых и здоровых людей. У пациента наблюдалось два очень разных симптома: анемия и странная слабость с потерей чувствительности. Связаны они между собой или нет? Она не могла этого сказать, основываясь на тех данных, что имела под рукой.

Для начала Твайнинг решила сосредоточиться на слабости и утрате чувствительности в руках и ногах: наличие этих проблем указывало на то, что причина в нервах – а не в мышцах. Насчитываются десятки возможных причин для подобной невропатии: диабет, злоупотребление алкоголем, сифилис, ВИЧ, заболевания щитовидной железы, рак. Но ни одна не подходила к данному случаю.

С учетом рода занятий пациента врач заподозрила необычную возможность – отравление токсинами. Что, если у Дэвида был контакт с какими-то опасными веществами, которые случайно или намеренно выбросили в обычный мусор? Подобное действие мог оказывать мышьяк; то же самое касалось свинца и ртути. Более того, они могли стать и причиной анемии, а не только невропатии, если предположить, что симптомы связаны между собой.

Теперь анемия: не могло ли снижение числа эритроцитов привести к дальнейшим симптомам? В семье наблюдалась серповидноклеточная анемия, и, хотя проявлений этого заболевания у Дэвида не было, не могла ли она вызывать боли в груди? Он жаловался и на боль в животе: что, если это внутреннее кровотечение в желудке или кишечнике? Такое тоже возможно, хотя анализ не показал следов крови в его кале.

В отчете из лаборатории упоминалось наличие в крови небольшого количества аномальных белых кровяных телец – у них была нарушена форма ядра, что указывало на недостаток некоторых пищевых элементов. При рационе, бедном фолиевой кислотой и витамином В_12, могут появляться и анемия, и аномальные лейкоциты. Более того – недостаток витамина В_12 способен вызывать неврологические симптомы. Получать его в достаточных количествах при правильном питании легко; маловероятно, чтобы молодой мужчина, придерживающийся здорового образа жизни, страдал от подобного дефицита. Но врачу следовало в этом убедиться, потому что организм не может сам вырабатывать витамин В_12, а его серьезный недостаток способен приводить к инвалидности и даже смерти. Лечение простое и безопасное: достаточно начать прием недостающего витамина, чтобы устранить все симптомы.

Твайнинг отправила образцы крови Дэвида на анализ, чтобы выяснить происхождение анемии и проверить возможность отравления ртутью и мышьяком. Прочие причины невропатии казались ей маловероятными, и при необходимости проверку на них можно было провести позднее.

Результаты анализов на анемию пришли первыми. У Дэвида не наблюдалось признаков серповидноклеточной анемии или других врожденных болезней крови. Уровень железа и фолиевой кислоты был в норме. Но количество витамина В_12 оказалось угрожающе низким: в десять раз меньше нормального. Врач была уверена, что именно это провоцировало слабость, онемение, запоры и анемию. Даже одышка и боли в груди могли быть спровоцированы дефицитом В_12.

Причину анемии Дэвида подтвердил и другой анализ. У него оказалось аутоиммунное заболевание с изысканным названием в духе XIX века: пернициозная анемия. При этом заболевании собственная иммунная система организма уничтожает протеин, отвечающий за усвоение витамина В_12 из пищи и доставку его в кровь. Иммунная система вырабатывает антитела к этому протеину, как будто он – опасный вирус или бактерия. Дэвиду немедленно начали делать уколы витамина В_12; всю жизнь ему предстояло принимать этот витамин в виде пищевых добавок. Эффект проявился незамедлительно.

– Каждый день я становлюсь все сильнее, – сказал мне Дэвид, когда я позвонила ему вскоре после постановки диагноза. Через неделю после первого укола он смог вернуться на работу.

– Наконец-то я снова могу бегать! Могу поднимать на руки дочь. Так что я уверен – скоро все станет совсем как прежде.

Сбой в мышлении

История Дэвида – это пример диагностической ошибки. Исследователи определяют диагностическую ошибку как диагноз, поставленный неверно, упущенный или поставленный с опозданием. И хотя непоправимого ущерба здоровью Дэвида Пауэлла нанесено не было и он полностью поправился, потребовалось четыре обращения в службу неотложной помощи, чтобы диагноз, наконец, прояснился.

Дэвиду повезло. Многие исследования показывают, что диагностические ошибки часто ведут к трагедиям. Это вторая по распространенности причина судебных исков против госпиталей. Недавний обзор результатов вскрытий показал, что диагностические расхождения – разница между диагнозом, поставленным при жизни, и тем, который выяснился после смерти – встречаются в 20 % случаев. Авторы данного обзора считают, что в половине этих случаев правильный диагноз изменил бы план лечения. Экстраполируя их выводы на миллионы жителей США, ежегодно получающих медицинскую помощь, эти 10 % диагностических ошибок выливаются в огромное количество страданий и смертей, которых можно было избежать.

Пациенты встревожены. Один из опросов показывает, что более трети пациентов, опрошенных после посещения отделения неотложной помощи, опасается диагностической ошибки и считает, что диагноз им поставлен неверно. У них есть для этого все основания. Недавний обзор статистических данных показал, что терапевты – занимающиеся семейной практикой и внутренней медициной – совершают диагностические ошибки в 2–10 % случаев. Получается, что на верхней границе этого значения один пациент из десяти имеет неверный диагноз.

Конечно, это касается только однократных посещений, и все, кто обращался к врачу по сложным вопросам, знают, что для постановки диагноза может потребоваться несколько визитов. Врачи неотложной помощи показывают более высокое процентное соотношение диагностических ошибок, специалисты – более низкое. Это не означает, что специалисты работают лучше врачей скорой помощи. Неопределенность и, соответственно, вероятность ошибки выше, когда пациент обращается со своей проблемой в первый раз – в отделение неотложной помощи или к терапевту по месту жительства. К тому моменту, когда он попадает к специалисту, неопределенность относительно диагноза значительно сокращается.

Существует множество путей, ведущих к постановке неправильного диагноза. В предыдущих главах я исследовала то, как любой элемент собора медицинских данных может привести к диагностическим ошибкам – например, врач некорректно опрашивает пациента, неправильно проводит осмотр или не проводит его вообще. Неправильное толкование результатов анализа также приводит к отклонениям в диагностическом процессе. Но, пожалуй, самый распространенный тип диагностической ошибки – тот, на котором мы сосредоточимся в этой главе, – происходит у доктора в голове: это когнитивная ошибка, или, как я ее называю, сбой в мышлении. (Всем, кому интересна эта тема, я рекомендую потрясающую книгу Джерома Групмэна «Как думают доктора?»[2].)

Так насколько же часто происходят ошибки, связанные со сбоем в мышлении? Марк Грейбер, врач и исследователь из госпиталя ветеранов на Лонг-Айленде в Нью-Йорке, решил найти ответ на этот вопрос. В течение пяти лет он отследил сто случаев медицинских ошибок в пяти больницах. В каждом случае карты больных были подробно изучены, а врачи, если такая возможность существовала, опрошены в течение месяца после обнаружения ошибки. Ошибки были серьезными: в 90 % случаев пациенты пострадали от них, 33 пациента скончались.

Грейбер разделил упущенные или поставленные с опозданием диагнозы на три категории. (Эти категории отчасти перекрывались, что неудивительно, – ведь большинство диагностических ошибок зависят от нескольких факторов.) «Ошибка по объективной случайности» происходит в случаях, когда на постановку диагноза влияют факторы, неподконтрольные врачам. Когда проявления болезни нехарактерные – например, у пожилого пациента с аппендицитом наблюдается лихорадка, но нет болей в животе; когда пациент сообщает неверную информацию – как часто бывает при синдроме Мюнхгаузена, – диагноз неизбежно упускается или ставится с опозданием. Это самая немногочисленная категория диагностических ошибок, к которой Грейбер отнес всего семь из ста случаев.

Грейбер выяснил, что запутанность и скверная координация нашей системы здравоохранения также вносит вклад в совершение диагностических ошибок. Если результаты анализа не были сообщены вовремя или если возникли проблемы с оборудованием, происходят ошибки, которые он назвал «системными». Например, инфекцию мочевыводящих путей можно упустить, если слишком долго хранить образец мочи, не помещая его в культуру. Пневмонию можно проглядеть, если неправильно истолковать рентгеновский снимок. Такие ошибки происходят относительно часто – более двух третей ошибок, изученных Грейбером, включали в себя системный элемент.

Но больше всего Грейбера заинтересовали так называемые «когнитивные ошибки», под которыми он подразумевал все ошибки, совершенные исключительно по вине врачей. В своем исследовании Грейбер приписал более четверти всех изученных ошибок, 28 случаев из 100, исключительно когнитивному фактору. Половина всех ошибок была совершена в результате сочетанного влияния системного и когнитивного факторов.

Грейбер разбил категорию когнитивных ошибок на две подкатегории. Какой именно аспект привел к совершению ошибки? Отсутствие у врача необходимых знаний? В большинстве случаев ответ был отрицательным. Недостаток знаний оказался ключевым фактором лишь в нескольких случаях упущенного диагноза, причем все это были очень редкие заболевания. Некорректный сбор данных (плохо проведенный опрос, упущение важной информации при физическом осмотре, неправильно истолкованные результаты анализов) оказался более распространенной проблемой и сыграл роль в 14 % диагностических ошибок. Ошибочный синтез – проблемы при совмещении истории болезни со знаниями врача – оказался причиной более половины неправильных или слишком поздно поставленных диагнозов.

В случае Дэвида Пауэлла сыграли роль и система, и врач. В начале болезни Дэвид обращался в два разных отделения неотложной помощи. Получение записей из одного отделения другим может занять слишком много времени. Обычно врачи неотложной помощи их даже не запрашивают, поскольку шансы получить данные вовремя крайне малы. Когда Дэвид обратился в другое отделение, произошло, по сути, повторение его первого обращения. И хотя во второй раз пациент сообщил врачу, что при предыдущем обращении у него не нашли признаков сердечного приступа или инфаркта миокарда, без записей, подтверждающих это, врач неотложной помощи повторил обследования, чтобы не упустить важный диагноз.

Записи были недоступны, и постановка диагноза затянулась. Грейбер отнес бы это к системным ошибкам. Конечно, в идеальном мире все данные пациента должны быть у врача под рукой.

Однако врачи неотложной помощи совершили также и когнитивные ошибки. Каждый выяснял, что у пациента нет сердечного приступа, но, за исключением последнего, не делал следующий логический шаг. Никто из них не задал себе фундаментальный вопрос диагностики: что еще это может быть? А раз этого не произошло, то и диагноз был упущен.

Они могли упустить диагноз, даже задавшись этим вопросом. Список потенциальных диагнозов для пациента с болями в груди очень длинный, и хотя это хорошо известный симптом пернициозной анемии, сама болезнь встречается относительно редко. Но они даже не попытались.

Такое впечатление, что после слов «боли в груди» врачи перестают слышать все остальное. Если вы взрослый мужчина и жалуетесь на боль в груди, вам совершенно точно выпишут, как я это называю, «билет на инфарктный экспресс». Практически всегда за этими словами следует ЭКГ, анализы крови и даже тесты под нагрузкой, направленные на выявление сердечного приступа – несмотря на наличие прочих признаков и симптомов, указывающих на другой диагноз.

Каждый из врачей продемонстрировал «преждевременную остановку» – один из самых распространенных типов диагностической когнитивной ошибки. Преждевременная остановка происходит, когда врач останавливается на одном диагнозе и перестает размышлять об остальных возможных вариантах до того, как соберет все данные, способные указать на другие диагностические предположения. В случае Дэвида на мышлении врачей сказались два фактора: то, что с кардиологическими проблемами в службу неотложной помощи обращаются чаще всего, и то, что сердечный приступ может вести к самым тяжелым последствиям (и, соответственно, данный диагноз надо поставить как можно быстрее). Врачи слышали, как Дэвид описывает классические симптомы инфаркта миокарда – стесненность и давящие боли в груди, провоцирующие одышку, – и тут же назначали ему анализы и обследования, направленные на выявление подозреваемой кардиологической проблемы. При преждевременной остановке «размышления прекращаются, когда диагноз поставлен». Симптомы слабости и онемения отмечались в картах при каждом обращении за помощью, но им не уделяли внимания, так как они не входят в типичную картину сердечного приступа. Когда «инфарктный экспресс» стартует со станции, все остальное – например, жалобы Дэвида на потерю сил, – остается за бортом.

Пэт Кроскерри – врач неотложной помощи, который много пишет о диагностическом мышлении. Мозг, говорит Кроскерри, использует для этого две базовые стратегии. Одну Кроскерри называет интуитивным подходом. Такой «неаналитический подход» работает путем различения паттернов. Он описывает его как «процесс сравнения новой ситуации с разнообразными примерами, хранящимися в памяти, которые всплывают быстро и без труда. В результате врачу не приходится прикладывать умственных усилий, чтобы распознать по паттерну сердечный приступ, точно так же как ребенку не надо долго думать, чтобы узнать в четырехлапом существе собаку».

Это мгновенное распознавание болезни специалистом Малкольм Гладуэлл прекрасно описал в своей книге «Озарение»[3] – оно быстрое, ассоциативное и индуктивное. Оно представляет собой вариант «тонкого среза – осмысления ситуации, основанного на тончайшем слое информации». Интуиция включает диагностический режим, в котором доминирует эвристика – ментальные мостики, лаконичные максимы и эмпирические законы. Именно такой подход использовали врачи отделений неотложной помощи при первых визитах Дэвида Пауэлла с жалобами на боли в груди и странную слабость.

Кроскерри сопоставляет это практически мгновенное интуитивное мышление со вторым более медленным, дедуктивным подходом к диагностике. По его мнению, такой аналитический подход линеен. Это процесс, следующий правилам и опирающийся на логику. Его можно назвать моделью Шерлока Холмса в диагностической мысли.

Кроскерри считает, что идеальная диагностика должна задействовать обе модели, когда интуитивный подход позволяет опытным врачам распознавать паттерны болезни, ее сценарии, – а аналитический помогает решать главный вопрос: что еще это может быть? – и указывает на инструменты и построения, ведущие к другим возможным ответам.

У Кристин Твайнинг, врача, поставившего наконец Дэвиду Пауэллу диагноз пернициозная анемия, не было этого момента озарения и мгновенного узнавания, когда она впервые выслушала рассказ о его симптомах. Одно было известно точно: у пациента нет инфаркта. Она ощущала его разочарование и страх. «Он боялся, что я отправлю его домой, утешив тем, что это не сердечный приступ, но так и не разобравшись, что с ним такое. Но я не могла отправить его домой – я понятия не имела, чем он болен».

Поскольку мгновенного узнавания паттерна по симптомам – боли в груди, слабость и анемия – у Твайнинг не произошло, она была вынуждена подойти к проблеме аналитически и рассмотреть возможные диагнозы, подходящие под эти симптомы, то есть прибегнуть к рациональным методам, которые в конечном итоге и привели к ответу.

Оба типа мышления крайне важны в медицине. Решение о том, какой именно использовать, зависит от степени неопределенности, возникающей в конкретных обстоятельствах. Чем больше определенность, чем больше паттерн совпадает с каким-либо известным или изученным ранее заболеванием, тем вероятнее, что врач прибегнет к интуитивному подходу. Когнитивный континуум принятия решения, говорит Кроскерри, простирается от неформального/интуитивного на одном конце оси к просчитанному/аналитическому на другом, а природа задачи разнится в диапазоне от относительно простой до комплексной. «Фокус в том, чтобы правильно выбрать когнитивную активность относительно конкретного случая».

Многие исследования по когнитивным ошибкам сосредоточиваются на неправильном толковании медицинской информации. В случае Дэвида врачи, упустившие диагноз пернициозной анемии, сосредоточивались лишь на нескольких симптомах, упуская из виду жалобы на слабость и онемение, отклонения при физическом осмотре и даже анемию, в стремлении не просмотреть сердечный приступ. Однако ошибки при толковании данных могут возникать даже без нашего осознания, по вине укоренившихся убеждений и готовых мнений, которые мы приносим с собой из повседневной жизни.

Врачебная предвзятость, оправданная и нет

– Док, теперь у меня то же самое с коленом!

Вера Фримен показала на свое красное опухшее колено, стоило мне войти в небольшой, плохо освещенный больничный кабинет. Вера была симпатичная, молодая, с волосами, заплетенными в причудливые косички и украшенными разноцветными бусинами.

– Вчера вечером все было в порядке, – сообщила она. – А теперь – только посмотрите!

Две недели назад, проснувшись поутру, она обнаружила, что ее щиколотка – не колено – распухла и болит. Она не помнила, чтобы как-то ее повреждала.

– Просто распухла, и все, – сказала она.

Пару дней пациентка старалась не нагружать ногу, и все прошло.

– Но как только мне стало лучше, распухло запястье. Стало огромным и болело очень сильно. Я начала беспокоиться, но оно тоже прошло.

Однако на следующей неделе начало опухать колено, и она решила обратиться в больницу.

– Это так странно! Как будто опухоль бродила у меня внутри и не знала, где проявиться.

Она бросила на меня настороженный взгляд, словно проверяя, слушаю ли я.

Она провела в больнице пару дней, ей сделали несколько капельниц с антибиотиками и выписали, назначив еще курс антибиотиков в виде таблеток. Два дня она их принимала, но как только ей стало лучше, забросила лекарства. Теперь боль и опухание вернулись, и пациентка хотела знать почему.

Фримен честно рассказала о своей жизни. У нее был ВИЧ – его диагностировали три года назад. В остальном на здоровье она не жаловалась. Не курила сигареты и не пила, хотя признавала, что время от времени покуривает кокаин, точнее, крэк. Бездетная, она жила вместе со своим парнем – их связывали многолетние отношения. Временами подрабатывала проституткой, чтобы заработать на крэк.

При осмотре ее темная кожа на ощупь была теплой. От прикосновения к распухшему суставу пациентка вскрикнула. Когда я осторожно надавила на колено, то почувствовала под пальцами жидкость, которая словно наполняла плотный теплый надувной шар. Коленная чашечка отделилась от сустава, к которому в норме должна прилегать; я вдавила ее на глубину почти двух сантиметров, прежде чем почувствовала сопротивление. Осматривая пациентку, я продумывала дифференциальный диагноз. Горячий, опухший сустав обычно означает травму, подагру или воспаление. Но такая «блуждающая» боль наводила на другие предположения. В учебниках ее называют «мигрирующим полиартикулярным артритом» – иными словами, артритом, который перемещается от одного сустава к другому, – и это считается необычным проявлением нескольких довольно распространенных заболеваний.

Чаще всего подобный симптом возникает при гонорее (хотя даже для нее он необычен), зачастую сопровождаясь лихорадкой и сыпью. Болезнь Лайма также может проявляться подобным путем, равно как гепатиты и даже ВИЧ. Но все эти диагнозы к ее случаю не подходили. Существовали и другие, менее вероятные варианты. Это могли быть проявления ревматоидного артрита или волчанки.

Джастин Томпсон, интерн, работавший со мной в том месяце, оформлял Фримен на госпитализацию в предыдущий раз. Когда я спросила его насчет нее, он рассеянно пролистал карту пациентки, вытащив ее из стопки.

– Так… Мы сделали пункцию колена и отправили на анализ, – сказал он, имея в виду, что у нее из колена откачали жидкость и отослали ее образец на анализ вместе с мочой и кровью, чтобы проверить на наличие инфекции. – Я решил, что у нее гонорея, – равнодушно бросил он. – Обычно она так не проявляется, но совершенно точно может приводить к подобным симптомам.

Искусство диагностики во многом напоминает создание психологического портрета. Врачи постоянно задают себе вопрос: такое проявление более характерно для мужчин или для женщин? Белых или чернокожих? Молодых или старых? Так врач сужает спектр вариантов до вероятных для конкретной болезни у конкретного пациента. Гонорея была наиболее вероятным диагнозом для этой молодой, сексуально активной женщины, некогда проститутки. И хотя ни один анализ ее не подтвердил, ни один ее и не опровергал.

Однако она явилась снова, и опять с распухшим коленом. Это не вписывалось в профиль болезни, однако интерн, работавший со мной, стоял на своем. Настолько, что уже назначил курс антибиотиков от предполагаемой инфекции. Раз она не закончила лечение в первый раз, инфекция могла сохраниться, а значит, пациентке требовались еще антибиотики.

– А может, ее парень – источник инфекции, – сказал интерн, – и она заразилась от него повторно после лечения. Или снова подрабатывала на улице.

Все это были разумные соображения, но мне казалось, что требуется больше подтверждений, чтобы настаивать на прежнем диагнозе. Я решила повременить с антибиотиками, пока мы повторно не сделаем пункцию и не проведем посев.

Меня также заинтересовали результаты анализов крови Фримен от предыдущей госпитализации. Я отыскала их в компьютере: болезнь Лайма – результат отрицательный, гепатит – отрицательный, гонорея и сифилис – отрицательный. Собственно, положительный результат дал только один набор анализов – на стрептококковую инфекцию, и последующая батарея тестов на ревматическую лихорадку. Проблема была в том, что в наши дни, когда антибиотики применяются повсеместно, ревматическая лихорадка возникает крайне редко, и то исключительно у детей. У взрослых ее практически не бывает. Хотя по некоторым критериям этот диагноз подходил, поставить его я не могла. Она просто не вписывалась в этот «профиль».

Мы вернулись обратно к пациентке. У нее недавно болело горло? Да. Несколько недель назад горло действительно болело, но она решила, что это из-за крэка. Ее слова внушили мне уверенность. Теперь было ясно, что – как бы это ни было невероятно – у этой молодой женщины ревматическая лихорадка.

В следующий раз, когда мы зашли к пациентке, она была одета и собиралась уходить. Ее колено, которое всего сутки назад было болезненным и распухшим, без всякого вмешательства пришло в норму. Мы записали Фримен на прием к лечащему врачу на следующую неделю. Когда она уже стояла в дверях палаты с сумкой в руках, я попыталась разъяснить ей, что такое ревматическая лихорадка и что этот диагноз значит для нее, но она меня не слушала.

– Мне уже лучше, – объявила женщина, – так что я пошла.

Я выдала ей рецепт и пожала руку, а потом смотрела, как она уходит по коридору, машет мне из дальнего конца рукой и исчезает за дверями.

Впоследствии я созвонилась с ее врачом, который сказал мне, что сделал Вере эхокардиографию, чтобы проверить, не нанесла ли болезнь ущерба ее сердцу, и в особенности драгоценным клапанам, которые направляют кровь по этому органу. Все оказалось в норме. И это неудивительно – обычно сердце страдает от ревматической лихорадки только у детей; у взрослых эта болезнь «кусает суставы и лижет сердце», приводя к болям в суставах, но не причиняя сердцу ущерба.

Больше всего меня поразила убежденность интерна в диагнозе гонорея – и это при том, что анализы ее не подтвердили. Неужели так проявилось его предубеждение против женщины из расового меньшинства с историей асоциального поведения? Вполне возможно, но, думается, на самом деле все куда сложнее.

На первый взгляд, пациенты могут считать идеальным вариантом диагностики тот, когда врач воспринимает (и лечит) всех одинаково – вне зависимости от цвета кожи, возраста, пола и социально-экономического положения. Мы не хотим, чтобы наша внешность влияла на объективность его оценки. Но на самом деле она на нее влияет – и должна влиять. Болезни не учитывают нашего конституционного равенства. Они дискриминируют нас на основании расы, пола, возраста и даже социально-экономического статуса.

Возьмем очевидный пример: большинство пациентов с раком груди – женщины, поэтому неудивительно, что врач в последнюю очередь рассматривает вероятность данного диагноза, если к нему с уплотнением в груди обращается пациент-мужчина. Менее очевидный пример – рак простаты: чернокожие мужчины подвержены ему в гораздо большей степени, чем представители других рас – в частности, в четыре раза больше, чем корейцы, и почти в два раза больше, чем европейцы. Поэтому если к врачу обращается чернокожий мужчина, жалующийся на проблемы с моче-испусканием, хороший доктор тут же заподозрит рак простаты, основываясь исключительно на цвете кожи пациента. Собственно, со стороны врача будет безответственностью не принимать во внимание расу, оценивая вероятность данного диагноза.

В свете вышесказанного предубежденность интерна, настаивавшего на своем подозрении относительно гонореи у женщины с историей употребления наркотиков и проституции, уже не выглядит такой вопиющей. Употребление наркотиков и частая смена сексуальных партнеров естественно ассоциирована с повышенным риском инфекций, передаваемых половым путем. Вопиющим было бы поставить диагноз, основываясь исключительно на цвете кожи пациентки, ее одежде или других аспектах внешности и поведения, не имеющих отношения к риску заражения гонореей.

Иными словами, пациенты хотят, чтобы доктора были легитимно предубежденными в своих предположениях и в процессе принятия решений относительно диагноза. Врачи должны принимать в расчет любые возможные ассоциации, которые помогут выявить характер болезни. Однако диагноз может быть упущен, если врач использует ложные генерализации или отказывается от диагностических вариантов просто потому, что они менее вероятны у определенной группы (например, «это не может быть ВИЧ, потому что пациент пожилой»). Исследования показали, что на медицинские решения могут положительно влиять те же предубеждения, которые отрицательно сказываются на прочих аспектах человеческого взаимодействия. Действительно, указывает одна группа исследователей, «несмотря на «объективное» медицинское образование, врачи остаются людьми и проявляют социально обусловленную склонность к стереотипам, осознанную или нет». В этом смысле медицинское решение должно исходить из того, кто такой наш пациент, а не только из того, какие у него симптомы.

Социологические исследования показывают, что на медицинские решения влияет множество немедицинских факторов, включая такие характеристики пациента, как возраст, пол, социально-экономический статус, раса или этническая принадлежность. Все это может быть важным фактором при определении приоритетов в диагностике. Но характеристики, не имеющие выраженного медицинского значения – например, наличие страховки и ее тип, личностные свойства и даже физическая привлекательность, – как оказалось, тоже влияют на то, как врач принимает решение относительно диагноза и лечения. И даже те факторы, которые в некоторых случаях определяют вероятность заболевания, например, возраст и пол, во многих других не влияют на диагноз.

В одном тщательно поставленном эксперименте, разработанном специально для выявления подобных влияний, описанный эффект проявился особенно наглядно. Для него была снята серия видеороликов с участием профессиональных актеров, которые разыгрывали беседы между пациентом и врачом. Сценарии были разработаны для пациентов-мужчин и пациентов-женщин, жаловавшихся на сердечные симптомы. Реплики и декорации были практически одинаковыми – различался только пол пациентов. К эксперименту привлекли 256 докторов из США и Великобритании. Они просматривали ролики и затем отвечали на ряд вопросов о том, какое расстройство заподозрили, какое предложили бы лечение и рекомендации и так далее. Для эксперимента была выбрана ишемическая болезнь сердца (ИБС), поскольку она убивает и мужчин, и женщин, и хотя связанное с возрастом процентное отношение смертей у мужчин выше, у женщин от 45 до 65 лет в два раза чаще встречается недиагностированная, или «скрытая», ИБС, а это означает, что истинное соотношение между мужчинами и женщинами в данном случае 50/50. Соответственно, в отношении этой болезни у врача не должно быть предубежденности при постановке диагноза – вне зависимости от пола больного.

Результаты эксперимента, однако, наглядно показали наличие такой предубежденности. Оказалось, что пол влияет на все аспекты диагностической стратегии; во всех случаях женщины получали меньше внимания по сравнению с мужчинами, жаловавшимися на те же симптомы. Врачи задавали мужчинам больше вопросов, чем женщинам (в среднем 7 и 5,7 соответственно), и выполняли более подробный осмотр (соответственно 5,1 против 4,3 части тела или системы организма подвергались осмотру). ИБС чаще упоминалась в качестве возможного диагноза у мужчин, чем у женщин (соответственно в 95 и 88 % случаев), и врачи были гораздо больше уверены в ИБС у мужчин, чем у женщин – 57 против 47 % соответственно, по шкале от 0 (полная неуверенность) до 100 % (полная уверенность).

Авторы исследования заключают: «Наши данные указывают на то, что женщины, жалующиеся на симптомы ИБС, получают меньше внимания. Врачи применяют менее тщательный подход к их диагностике, чем к мужчинам, жалующимся на те же симптомы, и меньше женщин получают назначения, подходящие для лечения ИБС».

Влияние осознанных или неосознанных предубеждений на диагностическое мышление у докторов дополнительно осложняет процесс взаимодействия врача и пациента. Хорошие врачи признают такую возможность и специально наблюдают за тем, чтобы не дать предубеждениям повлиять на мыслительные процессы при постановке диагноза.

Последний тип когнитивной ошибки, о котором мне хотелось бы упомянуть, часто называют когнитивной диагностической инерцией. Это своего рода проявление группового мышления в медицине, когда к пациенту прилагается диагностический ярлык, который со временем «прилипает» все сильнее и сильнее. Врачей учат не принимать на веру диагноз, ранее поставленный пациенту, а самостоятельно оценивать все данные, прежде чем согласиться с ним или опровергнуть его. Мы должны, как выразился некогда Рональд Рейган (правда, при других обстоятельствах), «доверять, но проверять». Вместо того чтобы соглашаться с ранее поставленным диагнозом, врачу следует начинать сначала и все обдумывать самому. Естественно, это легче сказать, чем сделать.

Если доктор устал или торопится, он вряд ли станет тратить время на изучение всех результатов ранее сделанных анализов и прочую информацию, послужившую основанием для постановки диагноза. А если он это и сделает, то ему трудно будет не обратить внимания на уже выявленный паттерн – ошибочный или верный, – который обнаружили те, кто лечил пациента до него. Однако такие усилия иногда приводят к поразительным результатам.

Доктор последней инстанции

Грациела Мойти говорила медленно, с дрожью в голосе, поскольку была совсем слаба и расстроена.

– Я прекрасно помню день, когда все это началось, – сказала она. – Это было год назад. Я проснулась и почувствовала, что мои ноги горят, как в огне.

Она обращалась к доктору Дэвиду Поделлу – последнему в цепочке докторов, пытавшихся ее лечить с того момента, как она проснулась от острой боли. Трое предыдущих врачей не смогли разобраться, что с ней такое. Их единственным предположением была склеродермия – болезнь, вызываемая избыточной выработкой коллагена, одной из соединительных тканей. Симптомы пациентки не совсем соответствовали картине склеродермии, но иногда эта болезнь проявляется необычным образом. Она обратилась к Поделлу для подтверждения диагноза и лечения этого редкого аутоиммунного расстройства.

Многолетний опыт Поделла говорил, что с пациентом, которого до этого пытались лечить другие специалисты, следует общаться по-другому и подходить к его случаю с особых позиций. Например, заранее известно, что, какова бы ни была их болезнь, она совершенно точно не очевидна. Возможно, она редкая и известна только специалистам – как склеродермия, а может, это необычное проявление более распространенного заболевания. В любом случае, диагностика не будет простой. В подобных ситуациях, считал он, следует начинать с самого начала, даже если пациенту уже поставлен предварительный диагноз. Он попросил женщину еще раз рассказать всю историю и извинился, что ей придется повторять то, что она уже неоднократно рассказывала в течение предыдущего года.

Она сказала, что до того утра никогда не жаловалась на здоровье. Но жгучая боль в ногах была такой силы, что теперь она едва могла ходить. Мышцы ослабели – особенно в левой ноге. Сначала она обратилась к своему лечащему врачу, но он не знал, чем объяснить ее симптомы, и направил пациентку к неврологу. Тот ее осмотрел, назначил с десяток анализов крови и КТ головы и позвоночника, а затем отослал назад к лечащему врачу – без диагноза.

Потом у нее начался кашель. Обычно он был сухой, раздражающий, но время от времени сопровождался кровянистыми выделениями. В последнее время к нему добавилась одышка, возникавшая при любом физическом усилии. Сегодня утром, сказала она Поделлу, ей пришлось остановиться и передохнуть, пока она шла от парковки к его офису. Лечащий врач направлял ее к пульмонологу, поскольку явно были затронуты легкие, – тот сделал рентген грудной клетки, потом КТ, назначил еще анализы крови и даже биопсию. Снимок показал, что легкие действительно пострадали: на участках, которые обычно остаются темными, то есть там, где ткани легких наполняются воздухом, были заметны светлые пятна. Биопсия подтвердила наличие воспаления, но больше ничего. Он не знал, что с пациенткой такое. Попробовал лечить ее несколькими антибиотиками, а потом отправил обратно к лечащему врачу, указав в качестве вероятного диагноза склеродермию.

Наконец, лечащий врач договорился о консультации с Поделлом, ревматологом – то есть специалистом по заболеваниям соединительных тканей. Поскольку они присутствуют во всем организме, именно ревматологи занимаются сложными мультисистемными заболеваниями.

Пациентка была худощавой женщиной с густой копной прямых темных волос, в которых кое-где проблескивала седина. Кожа ее была чистой, но глаза опухли от усталости, и она выглядела старше своих пятидесяти трех лет. При осмотре Поделл обнаружил очень немного признаков болезни: несмотря на кашель и одышку, легкие при прослушивании были чистыми. Подтвердилась небольшая слабость мышц левой ноги, но в остальном ее суставы, кожа и мышцы были в норме.

Поделл понимал, почему остальные врачи зашли в тупик. Симптомы указывали на то, что болезнь затронула нервную систему и легкие, а это весьма необычная пара. Хотя склеродермия может влиять и на нервы, и на ткани легких, у Мойти не наблюдалось характерного утолщения кожи – основного признака данного заболевания. Может, у нее атипичная форма склеродермии? Или вообще что-то другое?

Что, если это синдром Шегрена – болезнь, при которой иммунная система ошибочно атакует железы, вырабатывающие жидкость, в собственном организме? Синдром Шегрена может сказываться на легких и иногда распространяться на нервную систему. Пациенты с данным заболеванием обычно жалуются на сухость в глазах и во рту, а эта женщина упоминала, что рот у нее вечно пересыхает.

Поделл назначил анализы крови, которые должны были выявить наличие синдрома Шегрена. Он сообщил пациентке, что ему надо обдумать ее случай, но на это потребуется время. С разочарованным видом Грациела Мойти записалась на следующий прием через пару недель и похромала по парковке к своей машине.

Поделл хотел как следует изучить толстую медицинскую карту пациентки, особенно результаты анализов, которые проводили другие врачи. Заранее он никогда не читал карты тех, кто обращался к нему, если случай был сложным. Ему важно было выслушать пациента без заранее сформированных убеждений о том, что происходит. Вечером Поделл уселся за стол с картой Мойти и пролистал ее от начала до конца. Когда ты последний в целой череде врачей, главная твоя задача – изучить все фрагменты головоломки свежим взглядом, не доверяя чужим предположениям и повторно проверяя все результаты. В сложных случаях наподобие этого ответ часто лежит на поверхности – его надо просто заметить.

Пациентке сделали целую кучу анализов. Некоторые указывали на воспалительный процесс, но не на его источник. Ей выполнили МРТ головы и позвоночника, а также КТ грудной клетки. Поделла особенно интересовали результаты КТ, поскольку они показывали то, что он не мог обнаружить при осмотре: бледные, туманные пятна в обоих легких. Он не был экспертом по расшифровке снимков КТ, поэтому пригласил рентгенолога, чтобы вместе их изучить. Но тот лишь подтвердил то, что Поделл видел и сам: светлые участки указывали на наличие жидкости в легких. Этиология: неизвестна.

Пациентке провели также биопсию легких. В отчете патолога сообщалось, что имеются признаки воспаления, но, как и анализы крови, на причину биопсия не указывала. Поделл опять решил обратиться к эксперту – на этот раз к патологу Тому Андерсону. Поделл и Андерсон уселись за микроскоп в лаборатории патологии и принялись изучать образцы. Первый подтверждал массированное воспаление, согласился Андерсон, но более ничего. Разглядывая второй образец, Андерсон снова сказал, что наблюдает признаки воспаления. А потом он внезапно замер. Быстро передвинул окуляр микроскопа и навел его на группу клеток, сбившихся в кластер, которые отличались от остальных.

– Похоже на гранулему, – заметил он.

Для подобных клеточных формаций характерны скопления гигантских клеток – они могут быть в сто раз больше обычных. В тканях легких они возникают лишь при нескольких заболеваниях – чаще всего это саркоидоз и туберкулез. Поделл едва не вскрикнул от радости. Им удалось отыскать иголку в стоге сена! Он схватил телефонную трубку и позвонил пациентке.

– Я знаю, что с вами такое, – объявил он. – Я все могу объяснить.

Виновником ее симптомов, сообщил Поделл, практически наверняка был саркоидоз – загадочное хроническое заболевание, характеризующееся воспалением тканей, в которых возникают необычные скопления клеток, или гранулемы. Чаще всего болезнь затрагивает легкие, но в трети случаев может атаковать и другие системы организма, включая (довольно редко) и нервы. Врач сказал, что пациентку надо будет проверить на туберкулез – заболевание, при котором тоже появляются гранулемы, – но сам он уверен, что диагноз у нее другой. У Мойти нет характерных симптомов туберкулеза – потения по ночам, потери веса или лихорадки. Нет, уверенно заключил Поделл, это точно саркоидоз.

Поделл начал лечить пациентку кортикостероидами – преднизоном, который является очень эффективным противовоспалительным средством. Практически сразу ей стало легче дышать, и кашель прошел. Через несколько дней она уже могла спускаться и подниматься по лестнице, чего избегала почти целый год. Лечить нервы ног предстояло дольше, и ущерб мог частично сохраниться, но теперь, при поставленном диагнозе и хорошо известном лечении, прогноз сулил ей полное выздоровление.

Доктор Поделл не родился великим диагностом. Он не всегда знал, что надо проверять и перепроверять работу других врачей, лечивших пациентов до него. Он научился этому и многому другому, что касалось диагностики, в ходе своей долгой карьеры. И именно по этой причине мы можем рассчитывать на то, что врачи и другие специалисты, работающие в здравоохранении, способны избегать когнитивных ошибок, описанных в этой главе. Да, врачи – тоже люди, и потому склонны к предубеждениям, искажениям перспективы и пробелам в знаниях. Но они учатся на своих ошибках, преодолевают предрассудки и следят за тем, чтобы избегать упущений, на которые представители других профессий могут и не обращать внимания.

Я помню ужасный момент из моей собственной практики. Я училась на третьем курсе медицинского факультета. Опытный врач дал мне очень простое задание: интубировать пациента, лежавшего без сознания. Интубация в медицине все равно что кипячение воды в кулинарии – одна из самых базовых техник, какие только можно представить. И все-таки я не справилась. Из-за того, что трахея (трубка, по которой проходит воздух) и пищевод (трубка, по которой проходит пища) раздваиваются в глубине горла, довольно легко при интубации попасть не в то отверстие. Потенциально такая ошибка может быть смертельной. Вот почему студентам раз за разом напоминают: после интубации необходимо прослушать легкие на наличие движения воздуха. Если вы случайно попали трубкой в пищевод, в легких будет тишина. Приложив стетоскоп к груди пациента, я услышала жуткое молчание, означавшее, что я совершила эту нелепую ошибку. Под взглядом врача, наблюдавшего за мной, я вынула трубку и попробовала снова, страшно стесняясь своей неловкости. Но врач не рассердился и не выказал никакого разочарования. Слова, сказанные им в тот момент, навсегда врезались мне в память.

– Нет ничего ужасного в том, чтобы попасть при интубации в пищевод, – заметил он. – Ужасно не проверить и пропустить свою ошибку.

Он хотел сказать, что ошибки сами по себе неизбежны. Они всегда будут случаться, самые разные, – от технических до когнитивных. Но это не значит, что нам надо расписаться в своей беспомощности. Главное – так контролировать свои действия, процедуры, протоколы и даже мыслительные процессы, чтобы максимально сократить количество ошибок и отслеживать их, если они все-таки происходят.

Медицина – не единственная сфера, в которой ошибка может стать смертельной. Воздушные перевозки, например, также задействуют множество систем для предупреждения и отслеживания ошибок, совершаемых человеком. В 1930-х годах, после катастрофы, где пилот и член экипажа погибли из-за «ошибки пилотирования», в воздушном флоте сформировалась процедура предварительной проверки, в ходе которой первый и второй пилот перед каждым полетом проходят по списку вопросов. Количество аварий значительно снизилось, и это стало стандартной практикой и для военной, и для коммерческой авиации. Большинство авиалиний в наше время требуют проведения пилотами и командой совещания по рассмотрению полетного плана, в ходе которого любой член экипажа, будь то даже стюард, может обозначить проблему, которую заметил или прогнозирует. Пилот и экипаж заучивают процедуры безопасности по широчайшему спектру чрезвычайных ситуаций и отрабатывают их на симуляторах полета, чтобы приобрести опыт, максимально приближенный к действительности. Эти базовые меры являются частью более широко движения, значительно повысившего безопасность воздушных полетов.

В нашей стране предпринимаются активные действия по устранению ошибок в медицине, в том числе и многократные проверки, позволяющие предупреждать ошибки еще до их возникновения. Многие стратегии, разработанные в авиационной индустрии, были адаптированы и внедрены в больничную практику по всей территории США. Например, широко пропагандируется проведение предоперационных летучек с участием всех членов хирургической команды, когда любой, от анестезиолога до медсестры, может поднять проблему, которую наблюдает или предвидит. Недавний обзор, опубликованный в New England Journal of Medicine, показал, что при применении чек-листа из девяноста пунктов перед операцией смертность пациентов снижается почти на 50 %, а общее количество осложнений – более чем на треть. Недавнее исследование продемонстрировало, что использование чек-листа при определенных процедурах в интенсивной терапии снижает риск медицинских ошибок на 80 % и спасает многие человеческие жизни.

Большинство данных действий направлено на устранение системных ошибок – например, введения не того лекарства или переливания не того типа крови. Или ампутации не той ноги. Эти ошибки подробно описаны в отчете Института медицины (IOM) под названием Человеку свойственно ошибаться, опубликованном в 1999 году. Больницы встали во главе этого движения; сейчас предпринимаются попытки вменять штрафы тем лечебным учреждениям, которые плохо борются с данной проблемой.

Диагностические ошибки, однако, этим движением не охвачены. Изучив текст отчета IOM, один из исследователей выяснил, что термин «медицинская ошибка» упоминается в нем семьдесят раз, в то время как «диагностическая ошибка» – только дважды. И это при том, что в отчете упоминается о 17 % диагностических ошибок относительно количества медицинских ошибок в целом.

Исследования причин и поиски решения проблемы диагностических ошибок пока еще только начинаются. В основном все усилия сосредоточены на одном из главных когнитивных ограничений, с которым приходится сталкиваться врачам: с ограниченными способностями человеческого мозга. Медицинские знания настолько разрослись, что один человек не может охватить их все – вне зависимости от опыта, количества вылеченных пациентов, прочитанных книг и журналов. Из-за этого ограничения возникает сразу несколько типов когнитивных ошибок: врач не видит того, что ему незнакомо. И даже если вы знаете какую-то болезнь, все равно можете упустить ее, если пациент демонстрирует нехарактерные симптомы.

Одно из наиболее очевидных решений данной дилеммы для врачей – привлекать на помощь своим личным «внутренним компьютерам» настоящие компьютеры, которые не устают, не путаются и обладают объемами памяти, превосходящими возможности любого человеческого мозга. Но, как мы сейчас увидим, это очевидное решение отнюдь не так легко внедряется в жизнь, как можно было бы предположить.

Глава 10

Цифровая диагностика

В 1976 году Питер Сзоловиц увидел сон о будущем. Он только что окончил факультет информатики Калифорнийского технологического института. Стоял в авангарде компьютерного движения. И приснилось ему, как можно объединить способности врача в деле сбора информации с практически неограниченной памятью и поисковыми возможностями компьютера, чтобы достичь беспрецедентной точности в искусстве диагностики.

Сзоловиц рос и взрослел во времена огромной увлеченности этим новейшим изобретением человечества, на самой заре компьютерной эры. Только-только начинали появляться микрокомпьютеры – размером всего лишь с рабочий стол, в отличие от предыдущих, занимавших целую комнату, которые еще недавно считались верхом совершенства. Персональный компьютер, который сейчас есть в каждом доме, даже в Пало-Альто был неосуществимой мечтой. Данные хранились на громадных мотках электромагнитной ленты. Недавно изобретенные дисковые драйверы считались чудом передовых технологий – они могли вмещать до 7 мегабайт информации.

Быстро растущие мощности компьютеров и объемы хранения информации идеально подходили для нужд медицины, в особенности в сфере диагностики. Было очевидно, что объемы медицинских знаний также возрастают по экспоненте. В статье 1976 года группа врачей, работавшая над созданием компьютерной симуляции «клинического распознавания», утверждала, что обычный врач хранит в памяти около 2 миллионов медицинских фактов. И со временем этот объем совершенно точно будет только расти; использование компьютерного «мозга» для помощи мозгу человеческому в запутанном деле постановки диагнозов казалось Сзоловицу логичной и технически достижимой целью.

Тогда же он провел с врачами серию бесед на тему разработки компьютера, который помогал бы им охватывать весь спектр постоянно растущих медицинских знаний. И был очень удивлен тем, что выяснил в ходе этих встреч. Одна запомнилась ему особенно: разговор с весьма уважаемым пожилым врачом из университетской учебной клиники. Выслушав рассказ Сзоловица о компьютере, в который можно будет ввести набор симптомов и получить список предполагаемых диагнозов, врач ответил:

– Сынок, – тут он поднял вверх свои руки, – это руки хирурга, а не машинистки.

После этого доктор развернулся и спокойно пошел прочь.

Это стало одним из первых сигналов, показывающих, что путь к применению компьютеров в медицинской диагностике будет не таким прямым, как думал Сзоловиц.

Прошло 30 лет.

К 2006 году Сзоловиц стал профессором в MIT, Массачусетском технологическом институте. Энергичный мужчина, слегка располневший с годами, с проседью в бороде, он возглавляет там группу разработки компьютеров и систем искусственного интеллекта, связанных с принятием медицинских решений и диагностики. Каждую осень он устраивает для выпускников семинар под названием «Поддержка биомедицинских решений». Я прочла о его семинаре и захотела узнать, как может выглядеть диагностическое программное обеспечение будущего.

Я приехала в MIT в конце семестра, когда студенты презентовали свои проекты. Сидя на жестком пластмассовом стуле в аудитории, я смотрела на слайды PowerPoint, мелькавшие у меня перед глазами, с подписями, полными аббревиатур. Одна группа представляла новую технику поиска «ценных подсказок» в громадных базах данных; другая – дружественный интерфейс для интернет-программы ведения медицинских карт; третья – программу, обеспечивающую безопасность данных генетических тестов. Еще одна группа посвятила свое пятнадцатиминутное выступление описанию элегантной программы по выявлению потенциально опасного взаимодействия между лекарственными препаратами, гораздо более эффективной, чем все имеющиеся на данный момент.

Все проекты так или иначе касались различных аспектов здравоохранения. После презентации Сзоловиц отправился переговорить с командой, создавшей программу по взаимодействию лекарств: она не только была достойна продвижения, но могла превратиться для студентов в перспективный бизнес.

Однако чего-то все же не хватало: несмотря на название курса, ни один из проектов не касался вопроса, так вдохновившего Сзоловица 30 лет назад – совершенствования процесса диагностики с помощью компьютеров.

Усевшись за стол в своем кабинете и откинувшись на спинку кресла, Сзоловиц размышлял вслух:

– 30 лет назад мы думали, что сможем собрать все наиболее эффективные практики в медицине и создать систему, которая будет ставить диагноз быстрее и проще, а потом распространить ее среди врачей по всему миру.

20 лет назад он написал статью для Анналов внутренней медицины, где заявлял, что искусственный интеллект со временем станет главным консультантом практикующего врача. А сегодня? Сзоловиц вздохнул.

– Как выяснилось, это просто невозможно.

Идея, конечно, интересная, но для нее нет рынка. Врачи не заинтересованы в ее приобретении, поэтому компании не собираются ее разрабатывать и внедрять.

– Вместо того чтобы поднимать обычных врачей до уровня супердиагностов, все внимание уделяется тому, чтобы дотянуть слабых врачей до средних стандартов и помогать хорошим врачам не совершать дурацких ошибок. Как оказалось, это приносит пациентам больше пользы. Кроме того, для этого уже существует финансовая модель.

Сзоловиц выяснил некоторые основные моменты, из-за которых доктора предпочитают полагаться на собственные мозги и помощь коллег, вместо того, чтобы прибегать к компьютерам при диагностике.

Во-первых, компьютер не может самостоятельно получать данные от пациента. Он хорошо сортирует их, но не собирает. Собирать данные должен врач, которому затем следует ввести их в программу. Программа не облегчает ему задачу; существует множество способов описать симптомы пациента и отклонения, выявленные при физическом осмотре, но компьютер не располагает языковой компетенцией для распознавания. Приходится либо выбирать симптомы из длиннейшего списка, либо пытаться использовать те термины, которые компьютер понимает.

Существуют и технические сложности: врачи, лаборатории и больницы пользуются разными программными продуктами. Не существует единой системы, способной подключаться к ним всем и собирать данные о пациентах. Получается, что их опять должен вводить врач. Далее возникают финансовые сложности. Кто будет платить врачу или больнице за то, что они тратят время на все эти действия? Сзоловиц отметил, что больницам не платят за то, что они понимают, им платят за то, что они делают.

Но, пожалуй, самая большая трудность заключается в том, как уговорить врачей пользоваться таким программным обеспечением. Столкнувшись с необычной клинической картиной, врач предпочтет сделать то, что делал всегда – посоветоваться с другим врачом, ведь это быстрее и проще.

По этим и другим причинам медицинское сообщество пока не готово к использованию компьютерной системы диагностики. Мечты о компьютере, который будет думать быстрее и эффективнее, чем любой врач-человек, до сих пор не реализованы. Несмотря на все ограничения, человек, особенно хорошо образованный, все равно лучше понимает проблему, быстрее отбрасывает неподходящую информацию и приходит к «достаточно хорошему» решению.

Вот почему шахматистам-людям так долго удавалось одерживать верх над компьютерными противниками, несмотря на их математические способности и объем памяти, во много раз превосходящий возможности человеческого мозга. Люди разрабатывают обходные стратегии при принятии решения и делают такие выводы, на которые компьютер просто неспособен. Люди также великолепно справляются с распознанием паттернов: в шахматах опытный игрок может одним взглядом оценить положение на доске и с помощью интуиции разглядеть потенциальную угрозу или интересную возможность.

Потребовалось несколько десятилетий и много миллионов долларов на то, чтобы разработать компьютер, способный соревноваться с человеком в шахматной игре. Игра эта сложная, требующая мыслительных усилий, но все-таки она происходит в двух измерениях и базируется на четких устойчивых правилах, с использованием элементов, которые остаются неизменными. Диагностика же, в отличие от шахмат, четырехмерная (то есть включает три пространственных измерения и четвертое, временное), не имеет устойчивых правил и включает элементы (организмы), которые никогда не бывают в точности одинаковыми.

Кроме того, у человека есть набор диагностических инструментов, который компьютеру недоступен – это пять независимых и очень мощных органов чувств. Только увидев пациента, врач уже начинает процесс сбора информации: тут и осанка, и цвет кожи, и зрительный контакт, и запах, и голос, и отношение к личной гигиене – важные подсказки, плохо поддающиеся вербальному описанию. Компьютер же располагает только словами и цифрами, которые должен вводить в него человек, а они неадекватно отражают живого, дышащего и такого сложного пациента.

Несмотря на трудности, Сзоловиц был среди тех, кто первыми попытались разработать компьютерные программы для диагностики. Он создал десятки прототипов, которые тестировались в лабораторных условиях. Но большинство не оправдывало себя при переносе в реальную среду – в клинику – и при попытке пустить их в коммерческое обращение. Компьютерам не хватало памяти и скорости обработки информации, чтобы обеспечивать быстрый доступ к базам данных. До возникновения Интернета программы приходилось распространять на дискетах либо предустановленными в компьютер, или загружать через аналоговые модемы. Все эти сложности замедляли их продвижение.

Однако даже системы, использующие все последние технологические новинки, не имели большого успеха. Речь идет об одной из первых попыток использовать компьютеры для совершенствования процесса диагностики. В 1984 году команда компьютерщиков из лаборатории информатики MIT решила объединить усилия с командой врачей из Центрального госпиталя Массачусетса, расположенного прямо напротив них, через реку. Два года они совместно разрабатывали электронную медицинскую систему референций, которая помогала бы при диагностике. В 1986 году они запустили программу под названием DXplain, с базой данных, включавшей описание пятисот болезней. Массовое распространение программы с расширенной базой данных, включавшей уже две тысячи заболеваний, началось в 1987 году, с помощью предшественника Интернета – компьютерной сети с доступом через модемы. В период с 1991-го по 1996 год DXplain распространялась в виде самостоятельной версии, которую можно было загружать на персональный компьютер. С 1996 года интернет-доступ к веб-версии программы заменил все предыдущие методы дистрибуции. Программа постоянно совершенствовалась; сейчас ею пользуется около 35 000 представителей медицинских профессий – правда, преимущественно из медицинских школ и учебных больниц, где она используется в качестве обучающего инструмента.

DXplain и другие диагностические программы первого поколения включали в себя базы данных по болезням с их симптомами, признаками и результатами анализов. Пользователь сам должен был вводить в программу симптомы своих пациентов при помощи меню, после чего алгоритм выбирал предполагаемые диагнозы.

– В 1980-х велось много разработок по компьютерной диагностике, а потом, в 1990-х, они как-то затухли, – говорит Эта Бернер, профессор информатики в здравоохранении из Университета Алабамы. Бернер отчасти ответственна за это «затухание»: в 1994 году она с тринадцатью другими врачами протестировала четыре из наиболее широко распространенных диагностических программ и опубликовала результаты в Медицинском журнале Новой Англии. Они собрали около ста сложных случаев от специалистов со всей страны, ввели данные по каждому пациенту во все четыре базы данных, и четыре программы правильно диагностировали 63 из 105 заболеваний. В целом все четыре программы ставили правильный диагноз в диапазоне от 50 до 70 % случаев – эффективность в лучшем случае на тройку.

Авторы исследования сделали вывод, что программы могут отчасти помогать врачам в работе: «Разработчиков этих систем следует поблагодарить за то, что их продукт напоминает врачам о диагнозах, которые сами они могли упустить из виду, или подталкивает к другим диагностическим возможностям». Но, как продемонстрировало исследование, во многих случаях программа не давала тех ответов, на которые рассчитывал врач.

– Некоторое время эта сфера пребывала в упадке, – объяснила Бернер, а потом добавила: – Но теперь она оживилась снова.

Возникновение экспертных систем

Одной из проблем диагностического программного обеспечения наподобие DXplain было то, что разработчики пытались охватить все области медицины. Другие системы, разрабатываемые как специализированные, или «экспертные», используются врачами в более узких сферах диагностики.

Доктор Фрэнк Байа является директором по медицине компании AmeriCares, международной благотворительной организации. Также он специалист по инфекционным заболеваниям – особенно тропическим, и до последнего времени работал профессором медицины в Йеле. Он пользуется программой GIDEON (Международная сеть по изучению инфекционных заболеваний и эпидемиологии), когда лечит пациентов, заболевших после приезда из других стран. Недавно он сообщил о случае, в котором GIDEON помогла ему поставить очень сложный диагноз.

Было раннее утро. 21-летняя девушка тихонько стонала на больничной кровати. Рядом стоял штатив с капельницей, вливавшей раствор в ее исхудалую руку. Мать сидела возле пациентки; ее стильная одежда вся измялась после бессонной ночи, а лицо выдавало смертельную усталость.

Девушку привезли в отделение неотложной помощи небольшой больницы в Коннектикуте поздно вечером, бледную и в лихорадке. «Она такая уже две недели, – сказала мать молодому врачу, вошедшему в бокс. – И никто не может сказать почему».

Ее дочь всегда была здоровой. Недавно она на месяц ездила в Африку, в научную экспедицию, но там ничем не болела. Через две недели после возвращения в колледж Уэслиан у нее началась лихорадка, сопровождавшаяся обильным потоотделением. При попытке встать сильно кружилась голова. Девушке стало немного легче после продолжительного сна, но на следующий день она поняла, что лихорадка начинается снова, поэтому обратилась в медпункт.

– Я сказала, что это может быть малярия, – объяснила пациентка врачу едва слышным голосом. – Преподаватель нас предупреждал, что она очень распространена в той местности в Танзании.

Несколько раз за время экспедиции девушка забывала принимать профилактические лекарства. Медсестра решила, что это, скорее всего, грипп. Но когда за следующие несколько дней пациентке не стало лучше, направила ее к местному специалисту по инфекционным заболеваниям. Может, это действительно малярия. Раз она побывала в зоне, где встречается эта болезнь, разносимая москитами, специалист назначил ей недельный курс хинина и доксициклина.

Она пропила его полностью, но лекарства не помогли. Через пару дней у нее развился кашель такой силы, что порой ее рвало. Начались боли в животе, не дававшие пациентке вставать. И жуткая диарея. Когда она снова обратилась в медпункт, ей вызвали скорую и доставили в ближайшую больницу.

Фади Хаммами, дежурный врач, внимательно выслушал ее историю. Позднее он мне сказал: «Я боялся упустить какой-то серьезный диагноз. Она явно подхватила что-то в Африке, надо было только разобраться, что именно».

Пациентка, худая и бледная, лежала на каталке; ее кожа плотно натянулась на выступающих скулах. Температура поднялась до 39°. Давление было понижено, сердце билось сильно и часто. Звуки кишечника прослушивались хорошо, и, хотя живот был напряжен, больше никаких аномалий врач не заметил.

Он просмотрел результаты анализов, сделанных утром. Лейкоциты сильно повышены, что указывало на инфекцию. Значительная часть лейкоцитов была увеличена и с неправильной формой ядра. Было и еще кое-что, озадачившее доктора: почти половину лейкоцитов составляли эозинофилы. В норме на их долю приходится от 2 до 7 % всех белых кровяных телец. У этой пациентки они составляли 41 %. Раньше ему такое встречалось редко, и это был важный сигнал. Данный тип клеток – основная защита организма от паразитов.

Но что у нее за паразиты? Их насчитываются десятки, и для каждого требуется свое лечение. Трихиноз, вызываемый крошечными червяками и передающийся через инфицированное мясо, может вызывать подобные симптомы. Он редко встречается в США, но эндемичен во многих регионах Африки. Strongyloides, паразит, живущий в зараженной почве, провоцирует схожую клеточную реакцию, равно как и филяриатоз (или филяриоз), болезнь, разносимая москитами. Какой из них более распространен в той местности Танзании, где она находилась?

Доктор Хаммами понял, что ему нужна помощь. Доктор Фрэк Байа мог ее оказать. Доктор Хаммами знал про Байа и срочно ему позвонил. Он представился и вкратце описал симптомы заболевания. Доктор Байа, слушая его, делал заметки. Ему сразу стало ясно, что к такому повышению числа эозинофилов ведет лишь несколько заболеваний. Трихиноз, сказал он доктору Хаммами, маловероятен, поскольку у пациентки нет мышечных болей. Филяриатоз прогрессирует гораздо медленнее, и симптомы обычно возникают спустя месяцы, а не недели после заражения. Стронгилоидоз – вероятный вариант. А еще шистосомоз, вызываемый паразитами, которых разносят улитки и которыми можно заразиться в пресной воде. Оба заболевания инфицируют пищеварительный тракт, приводя к диарее, и вызывают резкий рост числа эозинофилов.

Но сам доктор Байа еще колебался. Он точно знал, что шистосомоз встречается в Танзании. А что насчет Strongyloides? Существуют ли другие паразиты, способные вызывать подобную реакцию? Хотя доктор Байа и был специалистом, он боялся что-нибудь упустить. Лабораторные посевы крови и стула должны были дать точный диагноз, но на них уйдет несколько дней, а для пациентки ожидание было слишком опасно.

Доктор Байа сказал доктору Хаммами, что перезвонит. Повесив трубку, он включил компьютер и обратился к собственному консультанту – GIDEON. Эта экспертная система была разработана специально для диагностики инфекционных заболеваний с привязкой к стране заражения. Программа может распознавать 337 болезней, сгруппированных по странам. Доктор Байа открыл диагностический модуль программы и ввел информацию, полученную от доктора Хаммами. Он также проверил эпидемиологический модуль на предмет сведений о стронгилоидозе и шистосомозе, а затем терапевтический модуль в поисках наилучших вариантов лечения. Через десять минут у него уже был план.

«Я использовал GIDEON, чтобы точно ничего не упустить, – рассказывал он мне позднее. – Программа подтвердила мои предположения насчет лучшего плана лечения».

Доктор Байа перезвонил доктору Хаммами.

– Будем лечить ее от обоих паразитов, – сказал он.

– Двухдневный курс ивермектина от стронгилоидоза и двойная доза «Празиквантела» от шистосомоза. И прежде чем начать лечение, отправьте образцы крови и стула в нашу лабораторию.

Через два дня после начала лечения рвота и диарея прекратились. Лихорадка прошла. Пациентка начала есть. Выписываясь домой четыре дня спустя, она чувствовала себя гораздо лучше, но на полное выздоровление потребовалось несколько месяцев.

Анализы, выполненные в Йеле, показали заражение шистосомами. Это крошечный паразит, которого разносят восточно-африканские улитки. В сезон дождей улиток смывает в реки, где паразит начинает распространяться. Пациентка проводила исследования речной воды и брала образцы; позднее она призналась, что не надевала резиновые сапоги, заходя в реку. Они были, по ее словам, слишком неудобными.

Шистосомоз очень редкое для США заболевание, поэтому неудивительно, что диагноз пациентке поставили не сразу. Но она могла умереть, прежде чем врачи разобрались бы, что с ней такое. Лишь потому, что доктор Хаммами обратил внимание на чрезмерно повышенное количество эозинофилов и связался с экспертом по инфекционным заболеваниям, девушке было назначено правильное лечение. Эксперт же, в данном случае, признал ограниченность своих познаний и обратился к «цифровому мозгу» – компьютерной системе, которая подтвердила его предположения, отвергла прочие варианты и указала на эффективную терапию.

– Вообще я не очень разбираюсь в компьютерах, – сказал мне доктор Байа. – Но если не знаешь чего-то о заболеваниях в каком-то регионе, можешь упустить важную информацию. Программа помогает сократить список дифференциальных диагнозов. Можно посмотреть, какие болезни характерны для конкретной страны. Если у пациента лихорадка и сыпь и он вернулся из Эквадора, можно ввести в систему симптомы и страну, и она выдаст список предполагаемых инфекций.

Экспертные системы наподобие GIDEON используются в наше время лишь узкими специалистами, такими как доктор Байа. Большинство терапевтов не прибегают к ним, да и вообще к каким бы то ни было диагностическим программным решениям. В описанном случае доктор Хаммами – неспециалист – распознал важный симптом, повышение числа эозинофилов, опираясь исключительно на собственные медицинские познания. Но что насчет медсестры и врача, осматривавших пациентку до него? Это именно та ситуация, в которой всё помнящий цифровой мозг мог бы стать идеальным вспомогательным инструментом. Если бы в него ввели данные результатов анализа крови, то компьютер, «обученный» отслеживать подобные аномалии, немедленно выдал бы сигнал тревоги, что заставило бы медсестру задуматься о возможном заражении паразитами, а врачу напомнило бы, что малярия не вызывает подобного повышения эозинофилов.

Примерно такая картина вдохновляла Питера Сзоловица и многих других в 1970-х: компьютерный помощник, точный и быстродействующий, который пропускает через себя медицинскую информацию, экономя докторам время и спасая пациентам жизни. Пока что такого инструмента не существует; но с возникновением интернета, с наращиванием скорости и памяти компьютерного оборудования, с распространением компьютеров в системе здравоохранения родилось второе поколение диагностического программного обеспечения, которое, хоть и не стало спасением, Священным Граалем, все же внушает надежду на появление более совершенной системы в недалеком будущем.

Нынешний прототип такой диагностической программы второго поколения родился в результате почти фатальной ошибки при диагностике.

Дело было в начале лета 1999 года в пригороде Лондона. Трехлетняя Изабель Мод заболела ветрянкой. Ее родители, Джейсон и Шарлотта, отвели дочь к семейному врачу, хотя практически не беспокоились – в конце концов, ветрянкой болеет большинство детей. Врач подтвердил диагноз и отправил их домой с обычными рекомендациями по облегчению зуда.

Однако через несколько дней у Изабель поднялась высокая температура, начались рвота и диарея, а сыпь побледнела и стала болеть. Встревожившись, Джейсон и Шарлотта повезли ребенка в отделение скорой помощи. Врачи осмотрели Изабель и успокоили их: хотя симптомы и более тяжелые, чем обычно, такое случается при ветрянке. Они сказали родителям, что все должно пройти в течение пары суток.

Но симптомы только усилились. Тревога Джейсона и Шарлотты переросла в панику. Снова они повезли Изабель в отделение неотложной помощи. На этот раз, через несколько минут после прибытия, у нее резко упало кровяное давление – ребенку потребовалась срочная реанимация. Стало ясно, что у Изабель нечто гораздо более серьезное, чем ветрянка. Но что? Врачи не знали ответа. Ее положили в педиатрическую интенсивную терапию госпиталя Святой Марии в Паддингтоне, в Лондоне, где ее случаем занялся доктор Джозеф Бритто, специалист по детской интенсивной терапии.

Бритто выяснил, что Изабель страдает от редкого, но хорошо описанного осложнения ветрянки – синдрома токсического шока и некротического фасциита, который также называют «болезнью, пожирающей плоть». Для лечения некротического фасциита Изабель сделали срочную операцию по удалению инфицированной кожи, после которой у нее остались глубокие шрамы, потребовавшие дальнейших реконструктивных операций. Два месяца она пролежала в больнице, из них месяц – в отделении интенсивной терапии. У нее отказывали почки, печень, легкие. Несколько раз сердце девочки останавливалось, и ее приходилось реанимировать. Долгое время она оставалась на грани жизни и смерти.

Однако постепенно Изабель начала выздоравливать. Сегодня только шрамы напоминают о перенесенном ею заболевании. На момент написания книги она являлась ученицей средней школы, очень сообразительной и активной.

Однако для отца девочки эта болезнь стала поворотным моментом, изменившим всю его жизнь. Видеть, как страдает твой ребенок, и понимать, что причина этих страданий – в неправильно поставленном диагнозе, было невыносимо; Джейсон Мод понял, что должен попытаться как-то усовершенствовать медицинскую систему.

В те времена он руководил в Лондоне исследовательским центром компании AXA Investment Managers, располагавшей бюджетом в 500 миллиардов долларов. Он отлично умел использовать компьютеры для анализа больших объемов данных. Мод обсудил с доктором Бритто возможность использовать компьютеры для совершенствования медицинской диагностики. Бритто и раньше задумывался об этом, и в 1999 году они вдвоем организовали компанию Isabel Healthcare, целью которой стала разработка интернет-версии диагностической системы для врачей.

Бритто был убежден, что проблему диагностических ошибок можно решить. Он часто сравнивает медицинский подход к ошибкам с авиационным: именно по настоянию пилотов – любит повторять он, – которые ни в коем случае не хотели разбиться, авиакомпании взялись за изучение возможных ошибок и свели авиакатастрофы к минимуму.

– Правда, – добавляет далее Бритто, – врачи на землю с неба не падают.

Система, которую Бритто помогал разрабатывать, оказалась гораздо эффективнее другого экспертного программного обеспечения, в частности GIDEON. Врачи, использующие диагностический инструмент, который Бритто и Мод назвали именем «Изабель», могут вводить информацию либо в виде ключевых симптомов (как в GIDEON), либо в виде целых фрагментов текста – например, выдержек из истории болезни, которые напрямую копируются из других программ. «Изабель» использует новые алгоритмы поиска для определения возможных диагнозов по клиническим данным. Программа включает в себя тезаурус, облегчающий распознавание терминов, которыми эти данные описаны. С помощью специальных методик обработки она сравнивает их с теми, которые находятся в ее библиотеке референций. Туда вошло 6 основных учебников по внутренней медицине и 46 журналов по общей и специальной медицине и токсикологии. Область и результаты поиска фильтруются с учетом возраста пациента, его пола, географического местоположения, наличия или отсутствия беременности и других клинических параметров, которые либо выбираются врачом, либо поступают в систему напрямую, из электронной медицинской карты. Далее система выдает список предполагаемых диагнозов, расположенных по степени соответствия симптомам, и ссылки на материалы по ним. Как и в системах первого поколения, более подробную информацию по каждому диагнозу можно получить по ссылке на использованный текст.

«Изабель» может похвастаться немалыми успехами, которыми ее создатели очень гордятся. Одна из удач случилась практически сразу же после того, как началось тестирование программы. Доктор Джон Бергсейджел, онколог из детской больницы в северной Атланте, прочитал о ней и попросил включить его в число врачей, принимавших участие в бета-тестировании.

Вскоре после этого, в один из выходных, пара из Джорджии привезла в отделение неотложной помощи его больницы своего сына. Это было не первое их обращение; ребенок болел уже несколько месяцев и жаловался на лихорадку, которая никак не проходила. Дежурный врач назначил анализы крови, которые показали, что у мальчика лейкемия – рак крови. Но несколько симптомов не вписывались в картину этого заболевания. Например, во время приступов лихорадки у него на коже выступала светло-коричневая сыпь. Никто не знал, почему она появляется, но врачи решили, что это неважно, и назначили ребенку курс химиотерапии, который должен был начаться в понедельник с утра. Время, как известно, главный враг больных лейкемией.

Когда в понедельник Бергсейджел пришел на работу, то изучил карту мальчика вместе с картами других новых пациентов. Просмотрев результаты анализов и записи, сделанные дежурными врачами, он тоже удивился наличию сыпи, но согласился, что анализ крови однозначно указывает на лейкемию. Тем не менее этот случай внушал ему беспокойство. Он подозревал, что, хотя все обратили внимание на сыпь, диагноз лейкемии перевесил все оставшиеся без ответа вопросы.

– Как только ступаешь на некий клинический путь, – говорит доктор Бергсейджел, – с него уже трудно сойти.

Однако он решил поступить именно так и дать «Изабель» шанс. Доктор сел за компьютер в маленьком кабинете с белыми стенами, сразу за постом медсестер, и ввел в систему симптомы ребенка.

Вверху списка, выданного «Изабель», оказалась редкая форма лейкемии, с которой Бергсейджел ни разу не сталкивался, – она часто вызывала сыпь коричневатого цвета.

– Я едва не прокричал «эврика!», – вспоминал он впоследствии.

Доктор тут же отменил химиотерапию. Данная разновидность лейкемии обычно смертельна и ее нельзя вылечить или остановить с помощью химиотерапии. Не имело смысла подвергать ребенка и его родителей страданиям, которые ни к чему бы не привели. Единственное лечение от этого типа лейкемии – пересадка костного мозга. Ребенку ее сделали, хотя шансы на выздоровление были крайне малы. Он прожил еще полтора года.

Подобные случаи доказывают, насколько полезна может быть «Изабель». Но чтобы убедиться, насколько хорошо она справляется со своими задачами, двое исследователей (никак не заинтересованные в распространении системы) взялись протестировать ее в более систематизированном порядке.

Марк Грейбер с коллегой протестировали систему на пятидесяти историях болезни, взятых из New England Journal of Medicine. Поскольку вводить информацию в «Изабель» можно двумя путями, исследователи протестировали оба. В первом варианте Грейбер вручную вводил в систему от трех до шести основных симптомов по каждому случаю. В среднем это занимало меньше минуты. Верный диагноз вошел в список, выданный «Изабель» в 48 случаях из 50 (96 %). Во втором варианте в «Изабель» копировали отрывки из истории болезни (что было проще), но точность ответов резко снизилась: правильный ответ появился лишь в 37 из 50 случаев (74 %). Авторы отмечают, что такие результаты указывают на значительное усовершенствование диагностических систем со времен появления первого поколения медицинского программного обеспечения. Тем не менее с ними возникают те же проблемы. Поскольку «Изабель» и другие системы наподобие нее не могут быть полностью интегрированы с больничными программами, данные пациентов приходится вводить вручную. Это утомительно и отнимает много времени, хотя в случае с «Изабель» данные усилия были минимизированы. При обращении к системе врач может описывать симптомы пациента обычным повседневным языком. К тому же машина гораздо умнее, так что требует меньших объемов информации.

Однако гораздо важнее то, как часто врачи решают обратиться к системе. Пока что доминирующая диагностическая ошибка в медицине – преждевременная остановка, когда врач прекращает поиски диагноза, остановившись на том, который объясняет большинство ключевых симптомов, и не задает себе важнейший вопрос: что еще это может быть? Если врач удовлетворен диагнозом, он не станет обращаться к цифровому мозгу, так что потенциальная польза от системы пропадет втуне.

Итак, хотя новое поколение диагностических систем, подобных «Изабель», значительно совершеннее более ранних программ, используются они недостаточно широко. Даже доктор Бергсейджел, чей пример живо иллюстрирует ее возможности, говорит, что прибегает к ней лишь пару раз в месяц.

– Системы, которые имеются у нас на сегодняшний день, неудобны в использовании, – говорит Джером Кэссирер. – Врачам по-прежнему приходится вводить в них массу данных… а у них нет на это времени. Да и в большинстве случаев система им не нужна. Большую часть повседневных вопросов врачи решают с помощью традиционного диагностического подхода, к которому давно привыкли. К тому же в наше время он стал для них гораздо проще благодаря наличию эхокардиографии, КТ и МРТ.

Существует и еще одно важное препятствие на пути внедрения «Изабель» и ее конкурентов: цена. Для больниц стоимость использования «Изабель» рассчитывается исходя из количества коек и составляет в среднем около 80 000 долларов. Врач может использовать ее индивидуально, и годовой доступ будет стоить ему 750 долларов.

Позволить себе такие расходы могут немногие больницы и врачи, и именно поэтому коммерческие диагностические системы проигрывают довольно неожиданному конкуренту, а именно поисковику Google.

Google ставит диагноз

Пациенты, друзья и родственники неоднократно признавались мне, что регулярно используют Google, когда хотят выяснить, с чем связаны те или иные их симптомы. Моя взрослая дочь постоянно делает это, когда ее организм выкидывает какие-то фокусы. И она в этом не одинока. По данным исследования, проведенного в 2005 году Центром Пью, 95 000 000 американцев ищут медицинскую информацию в Интернете. Наверняка большинство из них при этом использует Google.

Несколько лет назад я получила электронное письмо от читательницы, которая с помощью Google смогла поставить себе диагноз, основываясь на двух симптомах: лихорадке и сыпи. Но начала она не с Интернета. Первым делом женщина обратилась к тому, кому всегда доверяла – к лечащему врачу.

– Я слышала, что когда чешутся ладони, это к деньгам, – сказала она доктору, входя в кабинет. – Денег все нет и нет, зато началась лихорадка.

Доктор Дэвид Спраг внимательно на нее посмотрел. Они были знакомы уже много лет, и, несмотря на игривый тон пациентки, он заметил, что выглядит она неважно.

Женщина сообщила, что плохо почувствовала себя пару дней назад. Ей стало больно мочиться, и она решила, что у нее воспаление мочевых путей, так что начала пить больше жидкости. Это не помогло, и на следующий день она сходила к другому врачу, назначившему ей антибиотик и болеутоляющее. Лучше ей не стало; собственно, именно тогда она впервые обратила внимание на зуд в ладонях. На следующее утро все тело ломило так, что она едва поднялась с постели. К вечеру начался озноб, и температура поднялась до 39°.

Утром у нее появилась сыпь. Сначала на руках, лице и груди. Она перестала принимать болеутоляющее, подумав, что сыпь могла быть аллергической реакцией на препарат. Но сыпь продолжала распространяться.

Теперь Спраг забеспокоился всерьез. Пациентке было 57 лет, и за исключением травмы спины, полученной пару лет назад, и хорошо поддававшейся лечению гипертонии, она ничем не болела. До сегодняшнего дня. Он был рад, что на прием она пришла последней, потому что понимал – ему понадобится время.

При осмотре она выглядела утомленной, ее лицо раскраснелось и вспотело. Короткие темные волосы липли ко лбу. Температуры у пациентки не было, но давление оказалось низким, и сердце билось неестественно быстро. Сыпь, покрывавшая ее тело, состояла из мелких плоских красных точек. Самые свежие, на ногах, напоминали ярко-красные веснушки. Старые, на руках и груди, были крупнее, размером с монету, и с размытыми контурами. Сыпь не чесалась и не болела. На ладони рук сыпь не распространилась, но они были красными и раздраженными. Возможно, так проявлялась лихорадка, а может, и проблемы с почками.

– Вам надо обратиться в скорую, – сказал Спраг пациентке. – И соглашаться на госпитализацию. Я не знаю, что с вами такое, но уверен, что это серьезно.

Он объяснил, что у нее действительно могла появиться аллергия на одно из лекарств, которые она принимала, что было весьма опасно и могло потребовать дополнительного лечения. Но больше всего врача беспокоила вероятность инфекции, распространявшейся по всему организму. В больнице у нее могли взять анализы крови и быстрее разобраться, что происходит.

Врач в отделении неотложной помощи назначил ей огромное количество анализов и рентген грудной клетки. Когда результаты всех обследований оказались нормальными, он решил, что ее можно выписывать домой. Вероятно, это аллергическая реакция, сказал он, и назначил другой антибиотик. Через пару дней ей надо было обратиться к лечащему врачу.

Два дня спустя женщина снова явилась на прием к Спрагу. Она чувствовала себя немного лучше, но до сих пор мучилась от лихорадки, а при любом физическом усилии у нее начиналась одышка.

– Что же, по-вашему, со мной происходит? – спросила она.

Спраг не знал ответа. Возможно, врач неотложной помощи был прав, и у нее действительно проявилась аллергия – ведь после смены антибиотиков пациентке стало получше. Однако одышка началась уже после этого. Он продолжал беспокоиться насчет возможной инфекции. Лихорадка и сыпь – ее самые распространенные симптомы. А если это вирусное заболевание, то какое – Коксаки? Лихорадка Западного Нила? Или природа инфекции бактериальная? Ее симптомы, сказал Спраг, неспецифические и могут указывать на целый спектр заболеваний, от широко распространенной в их местности болезни Лайма до экзотической лихорадки Скалистых гор.

– Возможно, мы этого никогда не узнаем, – признал он.

Но раз ей становилось лучше, врач решил дать лекарствам поработать еще пару дней. Если лихорадка и тогда не пройдет, они сделают дополнительные анализы крови, чтобы попробовать найти ответ.

Дома пациентка взялась за собственное исследование: села за компьютер и ввела в Google поисковый запрос «сыпь, взрослый, лихорадка».

Если задать Google некоторый набор симптомов, первым вы получите не самый распространенный или наиболее вероятный диагноз, а тот, на который в Интернете будет больше ссылок. Ее поиск выдал ссылки на десятки разнообразных хорошо описанных заболеваний: кокцидиоидомикоз – грибковую инфекцию, более характерную для Западного побережья, лихорадку денге, эндемичную для тропиков и субтропиков, корь и скарлатину.

Однако первым в выдаче оказался диагноз лихорадка Скалистых гор, который упоминал и ее врач. Почитав об этом заболевании, она решила, что оно идеально подходит: у нее были и жар, и сыпь, и мышечные боли. Сыпь, как было написано, могла распространяться на ладони, но такое случалось редко. У нее на ладонях сыпь не появилась, но они покраснели и чесались. Болезнь передается собачьими клещами – у нее есть собака. Возникает чаще всего летом – сейчас август. Хотя она и достаточно редкая, но встречается преимущественно на Восточном побережье, а не в Скалистых горах, – пациентка жила в штате Нью-Йорк. От нее можно умереть. Это самая смертоносная из всех болезней, переносимых клещами.

Женщина позвонила в отделение неотложной помощи, куда ранее обращалась. У нее брали анализ на лихорадку Скалистых гор? Нет, ответили ей, а зачем? В их регионе не было ни одного случая этого заболевания. Она повесила трубку с чувством облегчения: они не думали, что у нее лихорадка Скалистых гор, доктор Спраг тоже так не считал. Скорее всего, это совсем не то.

В следующие несколько дней пациентка практически пришла в норму. Сыпь бледнела, хотя все еще чесалась, и силы постепенно возвращались. Однако лихорадка по ночам продолжалась, и одышка тоже не проходила. Она снова пошла к Спрагу.

– Я рад, что вам стало лучше, но лихорадка меня тревожит, – сказал он. – Я хочу сделать еще анализы крови.

– Как насчет лихорадки Скалистых гор? – спросила женщина.

Она призналась, что искала симптомы болезни в Интернете, и этот диагноз соответствовал ее клинической картине. Врач на мгновение задумался.

– Я не думаю, что это она, но давайте проверим.

Раньше Спраг слышал, как другие врачи жаловались на пациентов, ставящих себе диагнозы по Интернету, но сам не имел ничего против. До этого он не сталкивался с лихорадкой Скалистых гор – возможно, пациентка права.

Результаты поступили через несколько дней.

– Вы – просто мечта любого доктора, – сказал Спраг с улыбкой, входя в кабинет. – Это действительно лихорадка Скалистых гор, а я не поставил бы вам диагноз, если бы пропустил ваше замечание мимо ушей.

Он назначил ей курс доксициклина – антибиотика, убивающего эту бактерию. Похоже, ее организм и сам справлялся с болезнью, но врач не собирался давать инфекции ни малейшего шанса. Через несколько дней лихорадка прошла, и ладони тоже стали нормальными.

Я спросила пациентку, как она теперь относится к своему врачу – ведь он едва не упустил столь серьезный диагноз.

– Но ведь не упустил же! Он первым о нем подумал. И отправил кровь на анализы – хоть они могли показать его неправоту. Он, как и я, хотел разобраться, что со мной происходит.

Данный случай иллюстрирует отчетливую и постоянно растущую тенденцию: самостоятельный поиск пациентами диагнозов либо обсуждение собственных предположений с врачом. Однако в последнее время не только пациенты прибегают к помощи Google и других поисковиков. В New England Journal of Medicine недавно появилась статья о примечательном случае диагностики, происшедшем в одной больнице. У ребенка была диарея, необычная сыпь и несколько иммунологических отклонений; его случай в подробностях обсуждался на конференции с интернами, штатными врачами и профессором-консультантом. Достичь консенсуса им так и не удалось. Статья продолжалась так:

«Наконец, консультант обратился к своему коллеге и спросил, смог ли тот поставить диагноз, и он ответил, что да, смог – это редкий синдром под названием Х-сцепленный синдром иммунной дисрегуляции. Описание соответствовало симптомам, и все согласились с данным диагнозом.

– Но как вы догадались? – поинтересовался профессор.

Ответ был следующий:

– Видите ли, у меня был отчет о биопсии кожи и результаты иммунологических исследований. Так что я ввел данные в Google и диагноз выскочил сам собой».

Эта история и собственный опыт общения с пациентами, обращавшимися к Интернету за информацией о своих симптомах, подтолкнул двоих австралийских исследователей проверить диагностический потенциал Google.

Как и Грейбер, они использовали описания случаев, опубликованные в New England Journal of Medicine, и выбирали от трех до пяти ключевых слов из каждой статьи, которые вводили в Google до того, как посмотреть окончательный диагноз. Врачи записывали три первых диагноза, которые выдавал поисковик для каждого случая, а затем сравнивали их с реальным диагнозом из статьи.

Результат? Google провалился. Он правильно указал диагнозы лишь в 15 из 26 случаев (58 %). Конечно, Google не является диагностическим программным обеспечением для докторов, поэтому правильные ответы, которые выдает поисковик, это, скорее, приятный бонус. Авторы сделали интересное наблюдение: точнее всего Google диагностировал заболевания, имеющие уникальные признаки и симптомы либо редкие проявления. Это неудивительно для всех, кто пользуется Google. В любом поисковике, чем необычнее предмет поиска, тем легче его найти. Например, если ввести в Google имена двух подруг, он скорее отыщет Йонию Хаммауани, чем Энн Джонс. Информация об Йонии выскочит первой, как и диагноз ребенка с лейкемией и коричневой сыпью.

Любопытно, что именно редкие заболевания – с причудливыми симптомами, которые нечасто встречаются врачам, – ставят в тупик и их, и пациентов. В случае, который я описывала в одной из предыдущих глав, ординатор нашей программы смогла поставить пациентке с тошнотой и рвотой диагноз благодаря как раз причудливому симптому – ей становилось лучше под горячим душем. Забив эти данные в Google, Эми Хсиа узнала о необычном, только недавно описанном заболевании – каннабиноидном гиперемезисе.

Поскольку Google доступен повсеместно, прост и быстр в использовании и за него не надо платить, он вполне может стать вспомогательным диагностическим инструментом для запутанных случаев. Даже весьма уважаемый New England Journal of Medicine признает Google «полезным в диагностике сложных и редких заболеваний». Google дает пользователям быстрый доступ к более чем трем миллиардам статей в Интернете и используется гораздо чаще, чем PubMed, для поиска медицинской информации.

Авторы исследования, посвященного Google, обращают внимание на то, что он может быть более полезен врачам, чем широкой публике, потому что врачи используют более специфические термины (например, «инфаркт миокарда», а не «сердечный приступ») и лучше распознают важные находки благодаря своим профессиональным познаниям. Пациенты, использующие в запросе повседневный язык, могут оказаться погребены под валом ссылок на сторонние сайты, так как не заметят полезных ссылок из-за незнания медицинской терминологии.

Возможности Google в сфере медицинской диагностики не являются тайной и для самой компании. Google учредил Совет по медицинскому консультированию, чтобы освещать свои достижения в этой области. Компания предпринимает целенаправленные действия по улучшению качества поиска медицинской информации, например, привлекает уважаемые организации (в частности, Национальную медицинскую библиотеку) и отдельных врачей к подбору медицинских сайтов, предоставляющих проверенную информацию. Ссылки на эти сайты выпадают первыми в результатах поиска, и рядом с ними указывается, какая организация или какой врач их рекомендовали.

Google открыто сообщает о своих планах расширять поисковые возможности для пациентов, но ничего не говорит о подобных планах в отношении врачей (представители компании отказываются давать интервью по данному вопросу). Возможно, дело в том, что врачи – ценная аудитория, и если Google отыщет способ усовершенствовать поиск диагностической информации и сделает свою систему более точной, чем «Изабель» и другие коммерческие программы, то сможет захватить большой сегмент рынка и увеличит охват аудитории публикуемой рекламы.

Однако даже более точная диагностическая система на основе Google не сможет решить проблему упущенных диагнозов. Для начала, любая система, к которой приходится обращаться отдельно, вне формата взаимодействия между врачом или медсестрой и пациентом, будет использоваться только в случаях, когда у специалиста возникают какие-либо сомнения. Если доктор уверен в диагнозе или медсестра уверена в том, что выписано нужное лекарство, они не станут заглядывать в Google (или «Изабель», или DXplain, или любую другую программу).

Компьютерные программы мало что изменят в ситуации с диагностическими и прочими медицинскими ошибками, пока не станут значительно «умнее» и проще в обращении, чем сейчас.

– В будущем системы должны работать в фоновом режиме, – говорит Эта Бернер, исследователь, уже несколько десятилетий отслеживающая прогресс в медицинском компьютерном обеспечении. – Врач не должен ничего в них сам вводить. Система должна извлекать информацию из того, что врачи и сестры делают и так… вводят данные пациентов, назначают анализы или выписывают лекарства. Система должна быть достаточно умной, чтобы выдавать предупреждение или напоминание, только если чего-то действительно не хватает, например, какого-то обследования или препарата.

Бернер предсказывает, что со временем фрагментированная информация, доступная ныне, будет объединена и станет еще более доступной. Карты пациентов станут полностью цифровыми – включая рентгеновские снимки и сканы МРТ. В них будут использоваться стандартные слова, фразы и единицы измерения или описания, чтобы компьютерные системы во всех уголках страны могли точно распознавать и использовать информацию. Врачи и сестры будут вводить данные в цифровом формате – писать от руки (что всегда было слабым местом врачей) уже не придется.

С такой системой вероятное паразитарное заражение шистосомой немедленно выскочило бы на экране, когда девушка впервые описывала свои симптомы врачу неотложной помощи. Изабель Мод, скорее всего, не пришлось бы страдать от редкого осложнения ветрянки, которое уже не так легко было бы упустить. А пациентке с лихорадкой Скалистых гор не потребовалось бы самой обращаться к Google… потому что врач уже увидел бы, что ее симптомы в точности совпадают с картиной заболевания.

Конечно, пройдут годы – скорее, даже десятилетия, – прежде чем подобная система действительно возникнет. И хотя я считаю, что возможности цифровой эры непременно будут реализованы в нашей сфере, в здравоохранении, и конкретно в диагностике, они могут принять совсем не ту форму, которую мы ожидаем. Компьютеры уже преобразили диагностические возможности медицины. На мой взгляд, первым и самым важным цифровым диагностическим инструментом стало компьютерное сканирование. Оно было изобретено, когда появились мощные компьютеры, способные превращать двухмерные снимки в трехмерное отражение человеческого тела. С 1972 года, после появления КТ, мы научились ставить такие диагнозы, которые раньше выявлялись лишь после смерти. Поэтому когда мы представляем себе будущее, в котором компьютеры научатся лечить не хуже врачей, то должны помнить о том, что их вклад в медицину может иметь не такую форму, как нам сейчас кажется.

Сможет ли суперэффективный, интегрированный умный компьютер полностью взять на себя диагностику? Сможет ли он заменить врача? Вряд ли. Я уверена, что диагностический процесс станет гораздо точнее, быстрее и проще, и мы с легкостью будем определять, чем болен пациент. Но перед нами всегда будет стоять выбор – между возможными диагнозами, между анализами, которые можно назначить, и между вариантами лечения. Такого рода решения может принимать только человек – знающий и опытный.

И конечно, людям требуется не только правильное лечение от их заболевания. Они хотят, чтобы их выслушали, поддержали, все объяснили, ободрили, посочувствовали, – то есть нуждаются в эмоциональной поддержке, которая является важной составляющей врачебного ремесла.

Послесловие

Окончательный диагноз

– Мне очень жаль, – сказал по телефону молодой человек.

Голос у него был негромкий, сочувственный, и мне трудно было расслышать его из-за обычного шума больницы за дверями моего кабинета. Мы не были с ним знакомы. Его зовут Йорге. Он был старым приятелем женщины, которую оба мы хорошо знали.

– Мы говорили с ней по телефону каких-то 20 минут назад. Она предложила заехать, вот я и заскочил по дороге.

Он сказал, что в то солнечное сентябрьское утро позвонил ей в дверь и, когда никто не ответил, подошел к задним воротам. Она лежала на шезлонге в купальнике, и первым делом он подумал, какая она красавица.

– Я человек женатый, ничего такого, просто она всегда была эффектная.

Когда она не ответила на его «привет, как дела?», он подошел поближе и тронул ее за плечо. Кожа была теплой, но он заметил, какая она бледная под загаром.

– И сразу все понял, сразу. С ней рядом лежал мобильный телефон, ну, как обычно, и я тут же его схватил и набрал 911.

Я попыталась вспомнить, какой в последний раз видела Джулию: с загорелой кожей без единой морщинки и глазами такими голубыми, что даже белки напоминали цветом яйцо малиновки. Словно наяву я услышала ее хриплый от курения голос, ее вечный грубоватый юморок. Я закрыла двери кабинета и рухнула в кресло.

Моя прекрасная и загадочная младшая сестра была мертва.

Первое, о чем я подумала, когда вообще смогла думать, было: почему? Больше всего мне хотелось узнать, как могла молодая женщина умереть так внезапно, что даже не успела позвать на помощь. Что произошло?

Вопрос казался до странности знакомым: когда мои пациенты умирали, их супруги, родители или дети всегда задавали его, услышав новость о смерти. В комнате ожидания, в отделении скорой помощи или интенсивной терапии, потрясенные, убитые горем, рыдающие, они спрашивали: доктор, как это случилось? Как этот человек, еще пару минут назад живой, вдруг взял и умер? Я старалась дать им ответ, связать между собой все нити, объяснить смертельную болезнь или несчастный случай, но вопрос все равно казался бессмысленным – как будто объяснение могло как-то смягчить горечь потери. Сейчас же я поняла, почему мне его задают. Поняла, что и сама хочу знать, в чем причина.

В свои 42 моя сестра не жаловалась на здоровье. Но она была алкоголичкой. В последние пятнадцать лет ее жизнь полностью подчинялась желанию, а потом и необходимости пить. Она начала – как многие другие – с кутежей в институтские времена, но успокоилась после замужества и рождения сына, которого очень любила. Со временем, по причинам, которые мне неизвестны, Джулия стала выпивать все чаще и чаще. Загулы по выходным сменились ежедневным употреблением: она прикладывалась к бутылке, собирая ребенка в детский сад, выезжая на работу, занимаясь готовкой и укладывая сына в кровать.

Она пыталась бросить. Раз за разом ложилась в клинику или начинала посещать встречи анонимных алкоголиков и старалась – я уверена, что искренне – остановиться. Она звонила нам практически ежедневно, чтобы торжествующим тоном сообщить точное количество дней, даже часов, ее трезвости. Потом звонки прекращались. Автоответчик на ее телефоне говорил, что она перезвонит, но перезванивала Джулия редко. Потом воцарялось полное молчание. До следующей попытки. Мы с сестрами – а нас в семье пятеро – беспомощно наблюдали за ее метаниями. За эти годы мы поняли то, что со временем понимают родные всех алкоголиков: что бы мы ни делали, этого будет недостаточно.

И вот она умерла – так же загадочно, как жила.

Что могло убить молодую женщину так внезапно? Йорге обнаружил рядом с телом мобильный телефон, пачку сигарет и банку кока-колы. Она просто загорала, нежилась на теплом солнышке. Что же такого случилось, что она не успела взять трубку и набрать 911? Что могло произойти? Этот страшный вопрос не шел у меня из головы. Улаживая дела, прежде чем срочно вылететь домой, я продолжала гадать; я включила «режим врача», отчасти потому, что это помогало мне справиться с горем, отчасти – потому что меня этому учили. Сама того не желая, я уже обдумывала дифференциальные диагнозы, искала сценарий, который мог бы объяснить внезапную кончину сестры.

Безусловно, инфаркт наступает быстро и может быть смертельным, особенно в молодом возрасте. Но вряд ли – у 42-летней женщины. У нас в семье нет истории сердечных заболеваний. Разрыв сосуда в мозгу мог привести к внезапной потере сознания и смерти. Тромб, попавший в легкие, был еще одним вариантом. Она курила и, вполне вероятно, принимала противозачаточные таблетки. Подобная комбинация может приводить к образованию тромбов. Сомнительно, чтобы это была инфекция, но все-таки: не болела ли она? Я не знала. О самоубийстве мне и думать не хотелось, однако его нельзя было сбрасывать со счетов. Время от времени у нее случались периоды депрессии. Я допускала и вероятность случайной передозировки.

Коронер в Саванне, Джорджия, где она жила в последние годы и где умерла, назначил вскрытие. Хотя одна из моих сестер возражала, я была ему благодарна. Я надеялась, что аутопсия даст мне необходимые ответы и окончательный диагноз.

Слово «аутопсия» – от греческого autopsia – означает разрезание, обследование трупа. Исторически аутопсия играла в медицине важнейшую роль. Много веков всю информацию о заболеваниях врачи получали в ходе вскрытия после смерти. Даже сейчас, когда мои пациенты задают вопросы о болях и недомоганиях, для которых у меня нет диагноза, я признаюсь, что наши знания о болезнях, которые нас не убивают, еще не успели накопиться, потому что большая часть медицинских знаний собиралась postmortem.

Первые шаги в сфере современной диагностики медицина сделала во второй половине XVIII века, когда Джованни Баттиста Морганьи опубликовал свой трактат «О положении и причинах болезней на основании анатомии». Эта книга, работу над которой он завершил в семьдесят девять лет, состояла из сотен великолепно выполненных детальных иллюстраций с аутопсий, которые он выполнял в ходе своей многолетней карьеры. Рисунки показывали разрушения и искажения анатомии, прятавшиеся под кожей и приведшие к смерти. Показав, как болезнь проявляется видимыми, конкретными путями в человеческом организме, он вдохновил следующие поколения врачей на исследования процессов, нарушающих нормальную анатомию в ходе заболевания. Столетиями смерть и болезни приписывались воздействию злых сил, а не таким реальным, доступным глазу явлениям, которые он изобразил на своих картинах.

В течение 250 лет аутопсия была в медицине одним из самых надежных источников информации о природе заболевания. Рак, сердечные болезни, кровотечения обнаруживались лишь при посмертном вскрытии тела. В XX веке аутопсия превратилась в важный диагностический инструмент. На пике ее развития около половины пациентов, скончавшихся в больницах, подвергались посмертному вскрытию. Помочь им было уже нельзя, но знания о болезнях помогали врачам, больницам и семьям умерших. Заболевания, упущенные или недиагностированные за отсутствием необходимых технологий, становились наконец видимыми. Врачи могли использовать полученную информацию во благо следующих пациентов. Больницы держались за нее как за своего рода гарантию качества представляемого лечения и мастерства докторов, которые в них работали. Для семьи тут тоже имелись преимущества, ведь болезнь, унесшая жизнь кого-то из ее членов, могла обнаружиться и у других.

В наше время пациенты, скончавшиеся в больнице, редко оказываются на столе патологоанатома. Раньше от больниц требовали проведения аутопсий. Объединенная комиссия по аккредитации организаций здравоохранения – специальный орган, надзирающий за работой больниц, – настаивала на том, чтобы вскрытие проводилось как минимум в 20 % случаев (25 % для учебных клиник), что было и остается, по мнению сторонников данной практики, минимальной планкой для отслеживания диагностических и лечебных ошибок. В 1970 году комиссия отказалась от этого требования, а через несколько лет MediCare перестала оплачивать те вскрытия, которые еще проводились.

До последнего времени аутопсия также считалась важной составляющей медицинского образования. Программы ординатуры требовали проведения аутопсий у 15 % всех пациентов, скончавшихся под наблюдением ординатора. Отслеживание реального воздействия болезни на организм признавалось неотъемлемой частью обучения. Однако в 1990-х стандарты изменились. Небольшие программы ординатуры были недовольны высокой стоимостью процедуры – страховка ее не компенсировала, – и соблюдать требования было очень проблематично.

Но еще до изменения требований к больницам и обучающим программам количество аутопсий заметно снизилось. В 1960-х вскрытие делалось примерно половине пациентов, скончавшихся в больнице. Всего 40 лет спустя, в начале ХХI века, это число сократилось до 6 % и менее. Мы даже не знаем, сколько именно сейчас проводится аутопсий, потому что эти данные больше никто не собирает. В больнице, где работаю я, в 1983 году было проведено девяносто три вскрытия. В прошлом году их было всего одиннадцать, и почти половина из них – мертворожденные младенцы.

То же самое, что произошло в Соединенных Штатах, случилось и повсюду. По всему миру снизилось количество аутопсий – отчасти причиной стал рост стоимости здравоохранения, а также культурный фактор озабоченности подобным нарушением целостности тела. Однако реальной движущей силой, приведшей к такому снижению, стал рост уверенности врачей и пациентов в точности диагнозов, поставленных при жизни.

Конечно, за последние полвека способность врачей ставить точный диагноз резко возросла. Недавние исследования, проведенные Государственным агентством по охране качества здравоохранения, показали, что вероятность постановки неправильного диагноза снижалась на 25 % каждые десять лет, начиная с середины ХХ века. Это свидетельствует об эффективности новых технологий, ежедневно помогающих нам в диагностике.

Однако исследование показало также, что врачи до сих пор упускают важные моменты. На некоторых из еще выполняемых аутопсий выявлялся диагноз, который мог изменить схему лечения пациента и, соответственно, финальный результат – это случалось на одной из каждых 12 аутопсий. В наше время врачи назначают вскрытие, только если смерть была внезапной или диагноз так и не был поставлен. С учетом этого, неудивительно, что при вскрытии выясняются новые подробности – именно для этого врачи назначают аутопсию. Тем не менее несколько исследований показало, что врачи не могут предсказать, в каких случаях сюрпризы наиболее вероятны. Получается, что в медицине (как на войне, по словам Дональда Рамсфельда), есть вещи, о которых мы знаем, вещи, о которых не знаем, а также те вещи, о которых мы знаем, что мы их не знаем. Аутопсия – один из способов проникнуть в эти темные углы. Снижение количества аутопсий указывает на то, что ни врачи, ни больницы больше не заинтересованы в изучении темных углов, о которых мы знаем, что мы их не знаем.

Если бы моя сестра умерла в больнице, шансов, что ей станут делать вскрытие, было бы очень мало. Она скончалась у себя дома, так что подлежала посмертному исследованию. Медицинский следователь и коронер – это представители двух ветвей власти, занимающихся изучением неожиданных смертей. Главное различие между ними в том, что медицинский следователь – это всегда врач, обычно патолог, назначаемый государством, а коронер – необязательно врач, так как его должность выборная. Обязанность обоих – расследование всех неожиданных смертей, происходящих вне больницы. Как знают те, кто смотрел Закон и порядок, они должны вынести решение, не была ли смерть результатом преступления. Кроме того, медицинский следователь действует в интересах общественного здравоохранения – он может предупреждать о возможном заражении. Поскольку моя сестра умерла у себя в саду, по закону о коронерской службе штата Джорджия ее тело подлежало аутопсии. Неожиданная смерть молодой женщины требовала расследования – благодаря которому, я надеялась, у нас появятся ответы.

Пока мы дожидались окончания коронером этой печальной процедуры, я пыталась узнать что-нибудь о последних днях и часах ее жизни. Может, так я найду какие-то разгадки? Йорге, друг, который ее нашел, смог кое-что рассказать. Слушать его было тяжело. В выходные, на День благодарения, сестра ушла в запой. И серьезный. Она позвонила ему тем утром, полная раскаяния и стыда, но также и решимости на этот раз точно завязать. Она чувствовала слабость, усталость, ломоту. У нее болели живот, голова, спина. Йорге сказал, что сейчас заедет, и заехал. Тогда-то он ее и нашел.

Другая сестра разговаривала с ней за несколько дней до смерти.

– На прошлой неделе она ходила к врачу, хоть это было и не в ее привычках. У нее болел живот. Но доктор ничего не обнаружил. Правда, я не уверена, что она была с ним достаточно честна.

Я позвонила в приемную врача, к которому она обращалась.

– Да, она приходила, сначала несколько лет назад и еще раз – с месяц тому назад, – ответил доктор.

Я слышала звук перелистываемых страниц медицинской карты.

– В последний визит она жаловалась на постоянные боли внизу живота. Ее немного тошнило, несколько раз рвало. Диареи не было. Сказала, что ничем не болеет, лекарств не принимает. При осмотре показалась мне исхудалой и сильно измученной. Давление было в норме, 122/80, сердцебиение немного учащенное, но тоже в пределах нормы. Температура не повышена. Живот при пальпации без отклонений: минимальная напряженность, звуки перистальтики прослушиваются. Ректальный осмотр я не проводил.

Снова шелест страниц.

– Анализ мочи нормальный. Общий анализ крови [при котором подсчитывается количество белых и красных кровяных телец и тромбоцитов] признаков инфекции не показал. Я подумал, что это вирус, выписал ей кое-что от тошноты и мягкое болеутоляющее. Сказал прийти еще раз, если не станет лучше.

Он сделал паузу; шелест страниц смолк.

– Я не знал, что она умерла. Мне очень жаль.

Я прилетела домой, на наше семейное кладбище, где были похоронены все предыдущие поколения моих родных. Нам с сестрами слали цветы, выражали соболезнования, приносили еду к столу. Мы дождались, пока коронер отдаст тело, и похоронили ее. На похороны съехались люди из нашего родного города и оттуда, где она в последнее время жила. Я встретилась с Йорге и с несколькими ее знакомыми по группе анонимных алкоголиков. И все они хотели знать ответ на вопрос, как она умерла.

После похорон я позвонила в офис коронера, уверенная в том, что там мне все объяснят. Отчет был еще неполный – ожидались данные из лаборатории, но я уговорила ассистентку прочитать мне его результаты. Они провели аутопсию, но ничего не обнаружили – никаких указаний на то, от чего скончалась моя сестра. Женщина на другом конце провода была очень добра и говорила почти извиняющимся тоном. Она понимала, как я разочарована.

Первую свою аутопсию я посетила, еще будучи студенткой. До этого мы прошли курс анатомии, так что я уже видела смерть вблизи. На вскрытии должна была присутствовать небольшая группа студентов-медиков и ординаторов. Когда все мы надели одноразовые защитные костюмы, прозрачные щитки и маски, необходимые для входа в секционную, патологоанатом вкратце описал нам случай: молодая женщина скончалась через несколько дней после рождения первого ребенка. В последние недели беременности у нее стало сильно повышаться давление – настолько, что его не удавалось контролировать даже сочетанием мощных препаратов, которыми ее лечили. Дальше у нее отказали почки и печень, и началась преэклампсия – загадочное и необычное осложнение беременности. Единственное лечение от него – срочное родоразрешение, и женщине сделали кесарево сечение.

Но даже после появления ребенка на свет матери не стало лучше, а потом она внезапно умерла. Что ее убило? На этот вопрос должна была ответить аутопсия.

Мы гуськом вошли в морг – просторное, ярко освещенное помещение с казенными зелеными стенами и несколькими столами из нержавеющей стали длиной в человеческий рост. Возле каждого стола имелись весы, столик для образцов и кран с водой, которая стекала по желобкам, идущим вдоль краев стола. Ровный гул вытяжки придавал этому месту сходство с заводским цехом.

Несмотря на толстую бумажную маску, плотно прилегавшую к носу и рту, я почувствовала приторно-сладкий запах моющих средств и консервантов, а сквозь него – острую животную вонь крови и испражнений. Тело молодой женщины лежало на столе. Она была обнажена и казалась крошечной и беззащитной на его холодной стальной поверхности. Можно было подумать, что она спит, если бы не бледная, как у манекена, кожа. Короткие темные волосы свешивались на стол; шею поддерживал деревянный брусок. На плече у девушки была татуировка – яркая бабочка.

Техник объявил время начала вскрытия, а затем отработанным движением взял скальпель и повел им линию от левой ключицы вниз, к середине грудины. Ни капли крови не выступило на краях раны.

Он быстро прорезал через ребра справа, словно рисуя у нее на груди большую букву V, и продолжил надрез через живот, мимо свежего шрама от кесарева сечения, до лобковой кости. Спокойная, профессиональная жестокость этой процедуры одновременно завораживала и отталкивала. Однако лабораторная обстановка и внешние изменения, указывавшие на то, что жизнь покинула эту оболочку, помогали сносить тяжелое зрелище.

Техник, мужчина средних лет с бычьими лапищами, открыл грудную клетку и брюшную полость, обнажая внутренние органы. Один за другим он вырезал их, вынимал из тела, осматривал и взвешивал. Все его замечания и результаты измерений записывались на диктофон для последующей расшифровки.

Техник поднял легкие, и показалось ее сердце – увеличенное, как он нам сказал. Она была такая миниатюрная, что и сердце показалось мне крошечным, но когда его взвесили, знатоки обменялись понимающими тихими замечаниями, подтверждавшими, что сердце на удивление большое. Внутренние органы были извлечены, осмотрены и взвешены, а затем разложены на столе для дальнейшего подробного изучения.

Техник перешел к голове. Он сделал надрез сзади на скальпе и откинул ткани с такой легкостью, словно снимал кожуру с банана. С помощью инструмента, напоминающего циркулярную пилу, он быстро вырезал кружок в верхней части черепа. Потом чем-то вроде небольшого ломика отделил его от головы. Я рассчитывала увидеть под крышкой бледно-серые морщинистые полушария мозга, которые помнила по занятиям в анатомическом театре, но их там не оказалось. То, что находилось перед моими глазами, больше напоминало гладкий серый шар, испещренный блестящими черно-коричневыми пятнами. Мозг был весь отекший. Пятна образовала кровь, свернувшаяся на его поверхности. Стало ясно, что у нее в мозгу лопнул какой-то большой кровеносный сосуд, кровь заполнила свободное пространство и сдавила мозг так, что он стал неестественно гладким и блестящим. У женщины произошло мозговое кровотечение – результат повышенного давления, против которого не помогло срочное кесарево сечение и с которым не справились медикаменты.

Когда помощница коронера ответила мне, что аутопсия сестры ничего не показала, я подумала о той молодой женщине. Невольно представила свою сестру лежащей на алюминиевом столе: синие глаза закрыты, выгоревшие на солнце волосы разметаны вокруг головы, внутренности выставлены на обозрение персонала морга, который даже ее не знал. От этой картины мне стало так больно! Наверняка они заметили все признаки разгульной жизни, которую она вела: потемнения в легких от долголетнего курения, печень, увеличенную или, наоборот, сморщенную от злоупотребления алкоголем. Я испытывала неловкость и стыд, думая о том, как техники раскрывали секреты моей сестры. Как будто они непрошенными вошли к нам в дом, в жизни мою и моих сестер, обнажили все семейные тайны. Однако ничего из того, что они увидели, не объясняло ее внезапной смерти. Я повесила телефонную трубку и сделала несколько глубоких вдохов.

В действительности эти разочаровывающие результаты все-таки кое-что мне сообщили. Аутопсия не выявила признаков внутреннего кровотечения и тромбов в сердце или легких, а также никаких следов заражения. В ее организме все было нормально.

Существует лишь несколько вещей, способных убить человека, не оставив следов. Могла это быть передозировка наркотиков? Она злоупотребляла алкоголем – может, добавила что-нибудь в напиток? А если да, то нарочно или случайно? Мысль об отчаянии, способном толкнуть ее на намеренную передозировку, была почти невыносима. Полиция не нашла в ее доме флаконов из-под лекарств или следов употребления незаконных веществ. Может, у нее нарушился сердечный ритм? А если да, то почему? Коронеру еще предстояло провести исследования ее крови и тканей в поисках причин смерти, невидимых глазу.

В последний раз я звонила сестре на ее день рождения. Я сразу поняла, что она выпила, потому что ей не хотелось говорить.

– Что нового?

– Да ничего, – ответила она. – Все по-старому. На работу, на совещание, потом домой. – Она глубоко затянулась сигаретой. – А у тебя как дела? – поинтересовалась она, явно с целью избежать разговора о ее собственной жизни.

Я немного рассказала о своих двух детях, и мы закончили нашу короткую беседу, обе недовольные ею. Она упомянула о совещаниях, но если бы не была пьяна, наверняка бы рассказала уйму подробностей и смешных деталей. Выпив, моя сестра мрачнела, становилась угрюмой, молчаливой и настороженной – полная противоположность той жизнерадостной, задорной женщине, которой была до того, как ее изменил алкоголь.

Прибирая в доме после поминок, мы с сестрами вспоминали последние годы ее жизни. Сестра, которая жила к ней ближе всего и поддерживала наиболее тесные отношения, рассказала, как однажды возила ее в больницу.

– Ты же помнишь тот случай, правда? Ее рвало кровью, и я повезла ее в «Ропер». Они взяли анализ, и когда кровотечение остановили, врач пришел ее осмотреть. Он сказал, у нее опасно упал уровень калия, и им придется вводить его внутривенно.

Низкий уровень калия, гипокалиемия, – одно из известных последствий злоупотребления алкоголем. Алкоголь, если употреблять его в больших количествах, приводит к потере организмом важных электролитов, в том числе калия и магния. В норме это не проблема, потому что мы ежедневно пополняем их запасы. Большинство из нас поглощает куда больше пищи, чем действительно требуется нашему организму. Но алкоголики порой не возобновляют резервы этих важных химических веществ. А когда главные электролиты выходят за пределы нормы, телу становится очень трудно работать. Если же они приближаются к критическим значениям, оно отказывается работать вообще: наше сердце просто останавливается, и мы умираем.

Наши тела – при нормальных обстоятельствах – хорошо от этого защищены. Но обстоятельства моей сестры были далеки от нормы. Что, если такое критическое падение произошло снова? Это было вполне возможно – она находилась в запое и наверняка толком не ела. Я знала, что в прошлом при запоях она худела когда на два, а когда и на пять килограммов, просто потому, что не могла есть. Я-то и забыла ту историю с гипокалиемией. А ведь она тоже произошла сразу после запоя. Без калия сердце просто перестает биться. Никакой боли; нет даже времени схватить телефон. Что, если это ее и убило?

Прошло несколько недель, прежде чем коронер окончательно подготовил отчет. В организме не было выявлено никаких аномалий, кроме тех, которые обычно наблюдаются после смерти. В крови имелся алкоголь, но никаких признаков яда, наркотиков или заражения. Электролиты не были в норме, но уровень калия, вопреки моим ожиданиям, оказался не пониженным, а наоборот, слишком высоким. Я позвонила патологоанатому, проводившему аутопсию. Могла ли моя сестра умереть от такого подъема калия в крови? Нет. Он сказал, что повышение уровня калия вызвано обычными изменениями, происходящими в организме после смерти. Если у нее и был критически пониженный уровень калия или других жизненно необходимых химических веществ, приведший к остановке сердца, смерть стерла все следы.

Итак, вскрытие не дало нам ответа. Однако, сопоставив все факты – предыдущий случай гипокалиемии, отсутствие аномалий при аутопсии, внезапный характер смерти, – я поняла, что с ней произошло. Головоломка сложилась. Йорге упоминал о том, что Джулия пила, а я знала, что во время запоев она почти не ест. Сочетание данных факторов могло привести к болям в животе, на которые она указала при обращении к врачу. Уровень калия уже был низким. Вот почему в утро перед смертью она жаловалась на усталость и ломоту во всем теле. Низкий калий вызвал фатальную аритмию. Смерть была практически мгновенной – она не оставила ей времени вызвать 911.

Следующее Рождество я провела с тремя своими сестрами. В арендованном на праздники домике у моря, холодной декабрьской ночью, когда наши мужья и дети улеглись спать, мы сидели за столом и вспоминали Джулию. Хотя с ее смерти прошло больше года, потеря ощущалась по-прежнему остро, и эти каникулы – наши первые каникулы без нее – только усиливали боль. Моим сестрам обстоятельства ее смерти казались какой-то путаницей, чередой загадок, вечно окружавших жизнь нашей малышки. Поэтому я постаралась максимально просто объяснить им, что такое гипокалиемия, и рассказать свою версию ее смерти. Когда этот последний фрагмент головоломки лег на свое место, они наконец смогли вписать историю ее смерти в историю ее жизни – с болезнью Джулии, алкоголизмом, и вообще со всеми предшествовавшими обстоятельствами. Да, она была алкоголичкой, и от этого умерла, но ведь еще она была дерзкой и привлекательной женщиной с едким чувством юмора, которое помогало ей, не моргнув глазом, преодолевать все жизненные трудности.

– Знаете, а ведь Джулия сейчас бы здорово посмеялась, увидев, как мы тут сидим, – заметила одна из сестер, вытирая глаза смятым платочком. – Она всегда говорила, что Рождество – не Рождество, пока кто-нибудь не заплачет. Люди не спят всю ночь, едят слишком много, пьют без меры, да еще в компании родственников, которых то любят, то ненавидят. Слишком это много для обычного человека.

И тут внезапно мы начали вспоминать всякие забавные вещи о Джулии. Она умела смеяться над превратностями обыденной жизни, чему я всегда завидовала. Здорово было вот так скучать по ней – вместе с сестрами, предаваясь воспоминаниям.

Мы смеялись и болтали до тех пор, пока забрезживший рассвет не напомнил нам, что пора расходиться. Медицинская часть нашего разговора давно забылась. Моя версия смерти Джулии вписалась в фамильную историю, которую все мы хорошо знали. Холодные бесстрастные слова «калий» и «аритмия» развеялись по воздуху и вернулись к нам в виде обычных семейных фраз, которыми обмениваются родные, когда персонал больницы выходит из палаты. Да, медицина не приносит утешения, но помогает рассказать последнюю историю в человеческой жизни. Знание о том, как кто-то умер, помогает нам помнить, как этот человек жил. И после того как медицина сделала все, что могла, мы очень нуждаемся в этих историях – которые одни нам и остаются.

Благодарности

Эта книга родилась благодаря моей колонке в New York Times Magazine, а колонка – благодаря редактору журнала полу Тау, который решил, что истории, которые я рассказывала ему в частных беседах, можно успешно перенести на журнальные страницы. За долгие годы работы там я сотрудничала с великолепными редакторами; большое спасибо вам, Дэн Залевски, Джожль Лоуэлл, Кэтрин Сент-Луис, Илена Сильверман, Кэтрин Боутон и Джерри Марцорати.

Пациентам, делившимся со мной воспоминаниями о самых тяжелых моментах их жизни – о часах, днях, а иногда неделях между возникновением загадочных симптомов и постановкой правильного диагноза, – я выражаю свою безграничную признательность. Я очень многому у вас научилась. Спасибо врачам, которые позволили мне рассказать об их сомнениях и неуверенности в процессе разгадки непростых случаев. Диагностический процесс – это вовсе не триумфальное объявление причины болезни, и я очень обязана докторам, которые пустили меня на эту спорную территорию.

Даже имея в запасе множество захватывающих историй, я не представляла себе, как организовать их в книгу, которую решила написать. Минди Вернер систематизировала мои многочисленные идеи и истории, превратив их в костяк будущей книги. Стив Браун благодаря своему мастерству репортера помог мне подобрать подходящие материалы. Карла Вебера я благодарю за то, что он вместе со мной преобразовал эти истории в книжные главы. Мои партнерши по бегу, Элизабет Диллон и Серена Джонс, выслушивали мои жалобы в процессе работы над книгой, пока мы с ними карабкались на холмы Ист-Рок. Несмотря на сбивающееся дыхание, они всегда были готовы дать ответ на беспокоящий меня вопрос. Анна Рейзман, Эунис Рейзман, Джон Диллон, Панг-Мей-Чан, Бетси Брэнч и Элликс Скьявоне читали этот текст бессчетное количество раз – и никогда не жаловались. Их замечания останавливали меня, когда я уходила чересчур глубоко в медицинские дебри. В Йельском университете Стив Уот, Джули Розенбаум, Огаст Фортин, Донна Уиндиш, Андре Софер, Дэвид Поделл, Майкл Грин, Дэн Тобин, Стив Холт, Майкл Харма, Джанет Тетро, Джок Лоурейзон и остальные сотрудники факультета, а также ординаторы стали для меня стимулирующим и поддерживающим коллективом, в котором я выполняла свою работу. Том Даффи, Фрэнк Байа, Нэнси Энгофф, Асгар Растегар, Патрик О’Коннор, Маджид Садих и Эрик Холмбоэ научили меня всему, что я знаю о медицине, и помогли сформировать замысел этой книги. Отчеты ординаторов, предоставленные Джеромом Кэссирером, стали для меня образцом четкой медицинской мысли и великолепного построения рассказов. Во время работы над книгой я часто обращалась к своим университетским записям – особенно к тем, что посвящались процессу медицинского мышления.

Джейк Брубейкер, Эдмунд Берк, Лаура Куни, Оний Оффор, Валери Флорес, Марджори Герра, Джейсон Браун и Клейтон Хальдеман поддерживали меня неделю за неделей, пока я медленно продвигалась вперед в работе над книгой. Пол Аттаназио разглядел в моих историях потенциал для презентации по телевидению. Спасибо, что пригласили меня в волшебный мир медицины на экране. Я также благодарна Дэвиду Шору, который включил своего внутреннего «Хауса», чтобы на свет появился доктор-детектив Грегори Хаус с его страстью к поиску точных диагнозов, сделавший эту дорогую и близкую моему сердцу тему предметом широкого обсуждения.

Чарльз Конрад, мой редактор и направляющая рука в издательстве «Бродвей Букс», верил в эту книгу с самого начала. Его спокойная мудрость, интуиция и (слава Богу) терпение, стали для меня опорой, в которой я очень нуждалась. Выпускающий редактор Фредерик Чейз с его вниманием к деталям проследил за тем, чтобы я не допустила многих очень неловких ошибок. Моя подруга и агент Гейл Росс была уверена, что книга должна появиться на свет, еще до того, как я поверила в это сама, и поддерживала меня все время ее написания. Спасибо также Дженнифер Мангере, которая трудилась не покладая рук, чтобы мой дом тем временем находился в порядке.

Наконец, я благодарна своим дочерям, Тарпли и Йенси. Вы – сердце моей вселенной и центр притяжения моей солнечной системы. Когда книга завела меня в темные дебри нашей семейной истории, ваша любовь помогла мне вернуться в теплый домашний круг, частью которого я счастлива быть. И конечно, спасибо Джеку, без которого ничего этого вообще бы не было – вот почему моя книга посвящается тебе.

Примечания

Введение: Кошмар любого больного

кулинарные книги врача: Berner E, Graber M. Overconfidence as a cause of diagnostic error in medicine. Am J Med. 2008; 121:S2–23.

дедуктивный процесс в условиях неопределенности: Kassirer J. Teaching problem-solving: how are we doing? N Engl J Med. 1995; 332:1507–1509.

Институт медицины, подразделение Национального института здравоохранения США, выпустил доклад на эту тему: Kohn LT, et al., eds. To err is human: building a safer health system. Committee on Quality of Health Care in America, Institute of Medicine, National Academy Press, Washington, D.C., 2000. Текст книги доступен онлайн на http://books.nap.edu/openbook.php?isbn=0309068371.

В зависимости от того, на какое исследование полагаться: Graber M, et al. Reducing diagnostic errors in medicine: what’s the goal. Acad Med. 2002; 77:981–999. Holohan TV, et al. Analysis of diagnostic error in paid malpractice claims with substandard care in a large healthcare system. South Med J. 2005; 98(11):1083–1087.

Исследования показывают, что от 10 до 15 % пациентов: Berner E, Graber M. Overconfidence as a cause of diagnostic error in medicine. Am J Med.2008; 121:S2–23.

Проанализировав данные из более чем 30 000 медицинских карт: Leape L, et al. The nature of adverse events in hospitalized patients: results of the Harvard Medical Practice Study II. N Engl J Med. 1991; 324:377–384.

Хотя результаты аутопсий показывают: Goldman L, et al. The value of the autopsy in three different eras. N Engl J Med. 1983; 308:1000–1005.

Исследование, проведенное в Университетском госпитале Цюриха, Швейцария: Sonderegger-Iseli K, et al. Diagnostic errors in 3 medical eras: a necropsy study. Lancet. 2000; 355:2027–2031.

Данные американского Агентства по исследованиям здравоохранения и качества: Shojania K, et al. The autopsy as an outcome and performance measure. Evidence Report/Technology Assessment no. 58 (Prepared by the University of California at San Francisco– Stanford Evidence-Based Practice Center under Contract No. 290-97-0013), AHRQ Publication no. 03-E002. Rockville, MD, Agency for Healthcare Research and Quality, October 2002.

Глава 1: Факты и то, что кроется за ними

Действительно, подавляющее большинство диагнозов: Hasnajn M, Bordage G, et al. History taking behaviors associated with diagnostic competence of clerks: an exploratory study. Acad Med. 2001; 76:10:S14–S16. Hampton JR, et al. Relative contributions of history taking, physical examination and laboratory investigation to diagnosis and management of medical outpatients. BMJ. 1975; 2:486–489.

В записях бесед между врачом и пациентом: Beckman HB, Frankel RM. The effect of physician behavior on collection of data. Ann Intern Med. 1984;101:692–696.

Другое исследование показало: Dyche L, Swiderski D. The effect of physician solicitation approaches on ability to identify patient concerns. J Gen Int Med. 2005; 20:267–270. Marvel MK, et al. Soliciting the patient’s agenda: have we improved? JAMA. 1999; 281:283–287. Rhoades DR, et al. Speaking and interruptions during primary care office visits. Fam Med. 2001;33:528–532.

Записи продемонстрировали: Beckman HB, Frankel RM. The effect of physician behavior on collection of data. Ann Intern Med. 1984; 101:692–696.

В одном из отчетов сообщается: Baker LH, O’Connell D, Platt FW. What else?

Setting the agenda for the clinical interview. Annals Int Med. 2005; 143(10):776–771.

В других отчетах врач и пациент расходились по существу: Starfield B, Wray C, et al. The influence of patient-practitioner agreement on outcome of care. Am J Public Health. 1981;71:127–131. Burack RC, Carpenter RR. The predictive value of the presenting complaint. J Fam Pract. 1983;16:749–754.

Если вы задаете вопросы: Epstein RM, Street RL. Patient centered care for the 21st century: physicians’ roles, health systems and patients’ preferences. ABIM. 2008 Summer Forum, “From Rhetoric to Reality: Achieving Patient Centered Care.”

Нельзя быть уверенным: Doyle AC. “The Sign of Four,” Sherlock Holmes: The Complete Novels and Stories, vol. 1. NY: Bantam, 1986, p. 175.

Разницу между «человеком вообще» и конкретным человеком: Fosarelli P. Medicine, spirituality and patient care. JAMA. 2008; 300(7):836–838.

Вклад пациента в данный процесс: Platt F. Two collaborating artists produce a work of art: the medical interview. Arch Int Med. 2003; 163:1131–1132.

Прием у врача продолжается: Forem J. Make the most of a doctor’s visit. Boston Globe, September 19, 2005.

В 1989 году средняя продолжительность приема: Mechanic D, et al. Are patient office visits with physicians getting shorter? N Engl J Med. 2001; 344(3):198–204.

Исследования показывают, что при правильном сборе анамнеза: Stewart M, et al. The impact of patient-centered care on outcomes. J Fam Pract. 2000;49(9):796–804.

Levinson W, et al. A study of patient clues and physician responses in primary care and surgical settings. JAMA. 2000; 284:1021–1027.

Может даже сокращать время приема: Mauksch LB, et al. Relationship, communication and efficiency in the medical encounter. Arch Int Med. 2008;168(13):1387–1395.

Пациент уходит более удовлетворенным: Stewart M, et al. The impact of patient-centered care on outcomes. J Fam Pract. 2000; 49(9):796–804.

Другие пациенты со схожими симптомами: Allen JH, et al. Cannabinoid hyperemesis: cyclical hyperemesis in association with chronic cannabis abuse. Gut. 2004; 52:1566–1570.

Каждый из этих пациентов: Allen JH, de Moore GM, et al. Cannabinoid hyperemesis: cyclical hyperemesis in association with chronic cannabis abuse. Gut. 2004; 52:1566–1570.

De Moore GM, Baker J, et al. Psychogenic vomiting complicated by marijuana abuse and spontaneous pneumomediastinum. Aust NZJ Psychiatry. 1996; 30:290–294.

Roche E, Foster PN. Cannabinoid hyperemesis: not just a problem in Adelaide Hills. Gut. 2005; 54:731.

Исследования вновь и вновь подтверждают: Hill J. Effect of patient education on adherence to drug treatment for rheumatoid arthritis. Ann Rheumatic Dis. 2001; 60:869–875.

Kripalani S, et al. Interventions to enhance medication adherence in chronic disease. Arch Int Med. 2007; 167(6):540–549.

Наличие понимания со стороны пациента: Lin E HB, et al. Working with patients to enhance medication adherence. Clin Diabetes.

Диагноз рак в терминальной стадии: Cassell EJ. Diagnosing suffering: a perspective. Annal Int Med. 1999; 131:531–534.

Глава 2: Истории, которые мы рассказываем

Современный подход гласит, что ключ – в истории: Lucey CR. From problem lists to illness scripts: a new strategy to learn and teach professional thinking in small groups, a lecture given 1/14/03.

Hunter KM. Doctors’ Stories: The Narrative Structure of Medical Knowledge. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991, p. 17.

Montgomery K. How Doctors Think: Clinical Judgment and the Practice of Medicine. New York: Oxford University Press 2006; 45–53.

Bowen JL. Educational strategies to promote clinical diagnostic reasoning. N Engl J Med. 2006; 355:2217–25.

Эти истории, которые сейчас принято называть «сценариями болезни»: Schmidt HG, Rikers RMJP. How expertise develops in medicine: knowledge encapsulation and illness script formation. Med Ed. 2007; 41:1133–39.

Charlin B, et al. Scripts and clinical reasoning. Med Ed. 2007; 41:1178–84.

Один из способов обучить врача: Mangruikar RS, et al. What is the role of the clinical pearl.” Am J Med. 2002; 113(7):617–24.

Ioannidis JPA, Lau J. Uncontrolled pearls, controlled evidence, meta-analysis and the individual patient. J Clin Epidemiolo. 1998; 51(8):709–11.

Доктор Андре Лемьерр, практиковавший в Париже, впервые описал это заболевание в 1936 году: Lemierre A. On certain septicemias due to anaerobic organisms. Lancet. 1936; 1:701–3.

Centor RM. Should Lemierre’s syndrome re-emergence change pharyngitis guidelines? Manuscript from author.

Singhal A, Kerstein MD. Lemierre’s syndrome. Medscape. 2001; 94(9):886–87. http://www.medscape.com/viewarticle/410830

Как и презентации доктора Фицджеральд: Hunter KM. Doctors’ Stories: The Narrative Structure of Medical Knowledge. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1991.

Она целый год проводила опросы пациентов относительно их пребывания в больницах: Anderson A. On the Other Side: African Americans Tell of Healing. Louisville, KY: Westminster John Knox Press, 2001.

Глава 3: Исчезающее искусство

Мужчина пятидесяти лет был доставлен в отделение неотложной помощи: Jauhar S. The demise of the physical exam. N Engl J Med. 2006; 354:548–551.

Большинство врачей, уже практикующих в кардиологии: Mangione M, Nieman LZ, Kaye D, Gracely E. The teaching and practice of cardiac auscultation during internal medicine and cardiology training: a nationwide survey. Annal Int Med. 1993; 119(1):46–54.

Если бы им пришлось сдавать экзамен: Mangione S, Nieman LZ. Pulmonary auscultatory skills during training in internal medicine and family practice. Am J Resp & Crit Care Med. 1999; 159(4 pt 1):1119–1124.

Ординаторы, их наставники-терапевты: Vukanovic-Criley JM, Criley S, et al. Competency in cardiac examination skills in medical students, trainees, physicians and faculty. Arch Int Med. 2006; 166:610–616.

Возможно, предположил Маджоне: Mangione S. Teaching and practice of cardiac auscultation during internal medicine and cardiology training. Ann Int Med. 1993; 119(1):47–54.

Mangione S, Nieman L. Pulmonary auscultatory skills during training in internal medicine and family practice. Am J Resp Crit Care. 1999; 159:1119–1124.

Mangione S, Duffy FD. The teaching of chest auscultation in primary care training: has anything changed in the 1990’s. Chest. 2003; 124(4):1430–1436.

Если в 1980-х годах средняя продолжительность госпитализации: Chassin MR. Variations in length of stay: their relationship to health outcomes. Report for the Office of Technical Assessment, U.S. Congress, Washington, D.C., 1983.

По данным последних исследований, проведенных в Йеле: Private communication, John Moriarty, Associate Program Director, Yale Tradition, Internal Medicine Residency Program.

В 1950-е от нее скончалось около 15 000 пациентов: http://www.americanheart.org/presenter.jhtml?identifier=4712

В исследовании, опубликованном в 2002 году: McGreevy KM, et al. Clinical breast examination – practices among women undergoing screening mammography. Radiology. 2002; 24:555–559.

Глава 4: Осмотр покажет

История пациента помогла поставить диагноз: Hampton JR, et al. Contribution of history-taking, physical examination and laboratory evaluation to diagnosis and management of medical outpatients. BMJ. 1975; 2(5969):486–489.

Sandler G. The importance of the history in the medical clinic and the cost of unnecessary tests. Am Heart J. 1980; 100(pt 1):928–931.

Если история пациента не дала ответа сразу: Reilly BM. Physical examination in the care of medical inpatients: an observational study. Lancet. 2003; 362:1100–1105.

Глава 5: Увидеть, чтобы поверить

Если пациент выглядит, как обычно: From “Prognosis” in Hippocratic Writings. NY: Penguin Books, 1983, p. 171.

Заранее поняв и объявив вслух: там же, р. 170

Решение о госпитализации или выписке: Mellors JW, Horwitz RI, et al. A simple index to identify occult bacterial infection in adults with acute unexplained fever. Arch Int Med. 1987; 147(4):666–671.

Я научился: Doyle AC. “The Adventure of the Blanched Soldier,” Sherlock Holmes: The Complete Novels and Stories, vol. 1. NY: Bantam, 1986.

Однако главное, что их объединяет: Использовано несколько источников: Klauder JV. Sherlock Holmes as a dermatologist. Arch Derm Syphilology. 1953; 68(4):363–377.

Reed J. A medical perspective on the adventures of Sherlock Holmes. Med Humanit. 2001; 27:76–81.

Massey EW. Joseph Bell MD – Mr. Sherlock Holmes? South Med J. 1980; 73(12):1635–1636. Scarlett EP. Старинный оригинал: notes on Dr. Joseph Bell whose personality and peculiar abilities suggested the creation of Sherlock Holmes. Arch Int Med. 1964; 114:696–701.

Conan Doyle dead from heart attack. New York Times, July 8, 1930.

Wisser KM. The creation, reception and perpetuation of the Sherlock Holmes phenomenon 1887–1930. Master’s thesis, University of North Carolina, Chapel Hill, 2000.

Leibow E. Dr Joe Bell: Model for Sherlock Holmes. Bowling Green, OH: Bowling Green University Popular Press, 1982.

Благодаря своим наблюдениям и дедукции: Leibow E. Dr Joe Bell: Model for Sherlock Holmes. Bowling Green, Ohio: Bowling Green University Popular Press, 1982.

Их результаты также стали лучше: Dolev JC, Friedlaender LK, Braverman IM. Use of fine art to enhance visual diagnostic skills. JAMA. 2001; 286 (9):1020–1021.

На экране передо мной было шестеро взрослых людей: Видеоролик придумал и снял Daniel J. Simons, Associate Professor, University of Illinois, Visual Cognition Lab. Ссылка на оригинал: http://viscog.beckman.uivc.edu/djs_lab/index.html

Как и половина всех: Simons DJ, Chabris CF. Gorillas in our midst: sustained inattention blindness for dynamic events. Perception. 1999; 28:1059–1074.

Исследователи называют этот феномен: Chun MM, Marois R. The dark side of visual attention. Curr Op Neurobio. 2002; 12:184–189.

Most SB, Scholl BJ, Clifford ER, Simons DJ. What you see is what you set: sustained inattentional blindness and the capture of awareness. Psych Rev. 2005; 112(1):217–242.

Участникам исследования показывали две фотографии: Kelley TA, et al. Effect of scene inversion on change detection of targets matched for visual salience. Journal of Vision. 2003;2:1–5.

Глава 6: Целительное прикосновение

Во врачебном деле: Adams CD, ed. The Genuine Works of Hippocrates. NY: Dover, 1868, from The Digital Hippocrates, http://www.chlt.org/sandbox/dh/Adams/page.160.a.php.

Тех пациентов, кому не делали КТ: Musunuru S, Chen H, et al. Computed tomography in the diagnosis of acute appendicitis: definitive or detrimental. J Gastrointest Surg. 2007; 11:1417–1422.

Рентгенологи совпадают во мнениях о результатах маммографии: Elmore JG, Wells CK, et al. Variations in radiologists’ interpretation of mammograms. N Engl J Med. 1994; 331:1493–1499.

Глава 7: В сердце проблемы

«вершина айсберга»: Salvatore Mangione, в личной беседе.

«по вине большого количества избыточного жира»: Nuland SB. Doctors: The Biography of Medicine. NY: Vintage Books, 1995, p. 220.

«И тут я вспомнил широко известный акустический феномен»: Duffin J. To See with a Better Eye: The Life of RTH Laennec. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998, p. 122.

Болезни классифицировались: там же, с. 26.

Обычно их приписывали сердечной недостаточности: Как пример сердечной недостаточности я пересказываю своим пациентам сцену из фильма Я люблю Люси. В этом эпизоде Люси и ее подруга Этель выходят на работу на кондитерской фабрике, где должны заворачивать конфеты, двигающиеся по конвейеру. Сначала они хорошо справляются, и обертка получается аккуратной. Но тут конвейер ускоряется, конфет становится больше, а их работа – труднее. Вскоре обе выбиваются из сил, и конфеты разлетаются в разные стороны, оказываясь у них в карманах, на одежде и на полу. То, что происходит с Этель и Люси, касается и сердца – при малейшей физической нагрузке ослабленный орган не может справиться с поступающим к нему объемом крови, и она, как конфеты, начинает скапливаться там, где не надо.

Классический симптом эмфиземы: Duffin J. To See with a Better Eye: The Life of RTH Laennec. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998, pp. 157–58.

«сдавленность в груди и учащенное сердцебиение»: Major RH. Classic Descriptions of Disease. Springfield, IL: Charles C Thomas Publisher, 1932, pp. 371–372.

В одном большом многопрофильном госпитале Бостона: Blanchard GP. Is listening through a stethoscope a dying art? Boston Globe, May 25, 2004.

…пять кардиологов состязались с машиной: Jaffe WM, et al. Clinical evaluation versus Doppler echocardiogram in the quantitative assessment of valvular heart disease. Circulation. 1988; 78:267–275.

В исследовании Кристины Аттенхофер: Attenhofer Jost CH, Turina J, Mayer K, Seifert B, Amann FW, Buechi M, et al. Echocardiography in the evaluation of systolic murmurs of unknown cause. Am J Med. 2000; 108:614–620.

Исследование, выполненное с участием врачей неотложной помощи: Reichlin S, et al. Initial clinical evaluation of cardiac systolic murmurs in the ED by noncar– diologist. Am J Emerg Med. 2004; 22:71–75.

Проводилось несколько исследований, посвященных оценке программ: Smith CA, et al. Teaching cardiac examination skills: a controlled trial of two methods. J Gen Int Med. 2006; 21(1):1–6. Barrett MJ. Mastering cardiac murmurs: the power of repetition. Chest. 2004; 126:470–475.

Favrat B, et al. Teaching cardiac auscultation to trainees in internal medicine and family practice: does it work? BMC Med Ed. 2004; 4:5. http://www.biomedcentral.com/1472– 6920/4/5.

Прямое наблюдение за обучающимися: Holmboe ES, Hawkins RE. Evaluating the clinical competence of residents in internal medicine: a review. Ann Int Med. 1998; 129:42–48.

Недавно опубликованное исследование показывает: Hicks CM, et al. Procedural experience and comfort level in internal medicine trainees. J Gen Intern Med. 2000; 15:716–722.

Глава 8: Трудности проверки

Более того, масса доказательств подтверждает: Klempner MS, et al. Two controlled trials of antibiotic treatment in patients with persistent symptoms and a history of Lyme disease. N Engl J Med. 2001; 345:85–92.

Наконец, в октябре 1975: Clark E. Lyme disease: one woman’s journey into tick country.

http://www.yankeemagazine.com/issues/2007-07/ features/lymecountry

Сравнив распространение с картой заболеваемости: Steere AC. David France, scientist at work. New York Times, May 4, 1999.

Для передачи инфекции требуется: Steere AC, et al. The emergence of Lyme disease. J Clin Invest. 2004; 113(8):1093–1101.

Однако некоторые исследования показывают: Tibbles CD, et al. Does this patient have erythema migrans. JAMA. 2007; 297:2617–2627.

Постлаймовым синдромом: Steere AC, et al. Association of chronic Lyme arthritis with HLA-DR4 and HLA-DR2 alleles. N Engl J Med. 1990; 323:219–223.

В исследование они включили сто жителей: Shadick NA, Phillips CB, Logigian EL, Steere AC, Kaplan RF, Berardi VP, et al. The long-term clinical outcomes of Lyme disease. A population-based retrospective cohort study. Ann Int Med. 1994; 121:560–567.

Другие исследования также показали: Cairn V, Godwin J. Post-Lyme bor– reliosis syndrome: a meta-analysis of reported symptoms. Int J Epi. 2005; 34:1340–1345.

Ученые из медицинского центра Тафтса: Klempner MS, et al. Two controlled trials of antibiotic treatment in patients with persistent symptoms and a history of Lyme disease. N Engl J Med. 2001; 345:85–92.

Еще два очень серьезных эксперимента: Krupps LB, et al. Study and treatment of post Lyme disease. Neurology. 2003; 60:1923–1930.

Fallon BA. A randomized, placebo-controlled trial of repeated IV antibiotic therapy for Lyme encephalopathy. Neurology. 2008; 70:992–1003.

Они не доверяют ни физическому осмотру: The International Lyme and Associated Diseases Society Evidence-based guidelines for the management of Lyme disease, published November 2006, p. 7, http://www.ilads.org/ guidelines.html, accessed December 31, 2007.

В действительности, если анализ делается в рекомендованном порядке: Tugwell P, et al. Laboratory evaluation in the diagnosis of Lyme disease. Ann Int Med. 1997; 127(12):1109–1123.

Это самые распространенные симптомы: Fletcher K. Ten most common health complaints. Forbes, July 15, 2003. http://www.forbes.com/2003/07/15/cx_kf_0715health.html.

Глава 9: Ошибка в рассуждениях

Это вторая по распространенности причина: Bartlett EE. Physicians’ cognitive errors and their liability consequences. J Healthcare Risk Manage. 1998(fall):62–69.

Недавний обзор результатов вскрытий: Tai DYH, El-Bilbeisi H, Tewari S, Mascha EJ, Wiedermann HP, Arroliga AC. A study of consecutive autopsies in a medical ICU: a comparison of clinical cause of death and autopsy diagnosis. Chest. 2001; 119:530–536.

Один из опросов показывает, что более трети пациентов: Berner ES, et al. Overconfidence as a cause of diagnostic error in medicine. Am J Med. 2008;121(5A):S2—S23.

Ошибочный синтез: Ошибки, связанные с некорректным сбором данных, в данном случае, вероятно, представлены недостаточно, поскольку исследование основывалось на картах пациентов. Если что-то было упущено, в карте это не отразится. Для выявления подобного рода ошибок требуется доступ к пациенту в момент диагностики.

«размышления прекращаются, когда диагноз поставлен»: Croskerry P. The importance of cognitive errors in diagnosis and strategies to minimize them. Acad Med. 2003; 78(8):1–6.

«процесс сравнения»: Croskerry P. Overconfidence in clinical decision making. Am J Med. 2008; 121(5A):S24–S29.

«тонкий срез»: Gladwell M. Blink. NY: Little, Brown, 2005. http://www.gladwell.com/blink/.

«Фокус в том, чтобы правильно выбрать»: Croskerry P. The theory and practice of clinical decision-making. Can J Anesth. 2005; 52(6):R1–R8.

Чернокожие мужчины подвержены ему:http://www.cdc.gov/cancer/ prostate/statistics/race.htm, по данным на 1 мая 2008.

Несмотря на «объективное» медицинское образование: McKinlay JB, Potter DA, Feldman HA. Non-medical influences on medical decision-making. Soc Sci Med. 1996; 42(5):769–776.

И даже те факторы: там же.

В одном тщательно поставленном эксперименте: Arber S, McKinlay J, Adams A, Marceau L, Link C, O’Donnell A. Patient characteristics and inequalities in doctors’ diagnostic and management strategies relating to CHD: a video-simulation experiment. Soc Sci Med. 2006; 62(1):103–115.

В 1930-х: Gawande A. “The Checklist.” The New Yorker, 12/10/07, http://www.newyorker.com/reporting/2007/12/10/071210fa_fact_gawande.

Эти базовые меры: Wachter RE. Understanding Patient Safety. New York: McGraw-Hill Medical, 2008, p. 23.

При применении чек-листа: Haynes AB et al. A surgical safety checklist to reduce morbidity and mortality in a global population. N Engl J Med. 2009; 360, pp. 491–499.

Использование чек-листа при определенных процедурах в интенсивной терапии: Pronovost Petal. An intervention to decrease catheter-related bloodstream infections in the ICU. N Engl J Med. 2006; 355, pp. 2725–2732.

Глава 10: Цифровая диагностика

В статье от 1976 года: Pauker SG, Gorry GA, Kassirer JP, Schwartz WB. Towards the simulation of clinical cognition taking a present illness by computer. Am J Med. 1976; 60:981–996.

В 1994 она с тринадцатью другими врачами: Berner ES, Webster GD, Shugerman AA, et al. Performance of four computer-based diagnostic systems. N Engl J Med. 1994; 330:1792–1796.

Но чтобы убедиться, насколько хорошо она справляется со своими задачами: Leonhardt D. Why doctors so often get it wrong. New York Times, February 22, 2006.

Марк Грейбер с коллегой: Graber MI, Matthew A. Performance of a web-based clinical diagnosis support system for internists. J Gen Int Med. 2008; 23(supp 1):37–40.

По данным исследования, проведенного в 2005 году Центром Пью: Boone S. Computer users can catch the health bug on line. McClatchy-Tribune Regional News – The Walton Sun, November 17, 2007.

Наконец, консультант обратился к своему коллеге: Greenwald R. And a diagnostic test was performed. N Engl J Med (letter). 2005; 353:2089–2090.

Эта история и собственный опыт общения с пациентами: Tang H, Hwee Kwoon Ng J. Googling for a diagnosis – use of Google as a diagnostic aid: Internet based study. BMJ. 2006; 333;1143–1145.

Даже весьма уважаемыйМедицинский журнал Новой Англии: Fan E et al. A gut feeling. N Eng J Med. 2008; 359:75–80.

Послесловие: Окончательный диагноз

Первые шаги в сфере современной диагностики: Сведения взяты из замечательной книги по истории медицины, написанной Роем Портером: Roy Porter, The Greatest Benefit to Mankind. NY: Norton, 1999; а также из биографии Рене Лаэннека: Jacalyn Duffin, To See with a Better Eye. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1998.

В наше время пациенты, скончавшиеся в больнице: замечательную статью об аутопсии написал Дэвид Добб: David Dobb, Buried Answers, for the New York Times Magazine, April 24, 2005.

Небольшие программы ординатуры: по данным Совета аккредитации высшего медицинского образования, частной некоммерческой организации, оценивающей программы ординатуры в США, из личной беседы.

Способность врачей ставить точный диагноз: по данным отчета Научного агентства по контролю качества здравоохранения, составленного А. Э. Вашингтоном и К. М. Макдоналдом: Washington AE and McDonald KM, The autopsy as an outcome and performance measure (Evidence Report/Technology Assessment 58, October 2002). Отчет содержит важные сведения о современной истории аутопсии.

Примечания

1

Agency for Healthcare Research and Quality. Исследовательское подразделение Национального института здравоохранения.

2

Дж. Групмэн. Как думают доктора? – М.: Эксмо, 2008. 320 с.

3

Малкольм Гладуэлл. Озарение: сила мгновенных решений. М.: Альпина Паблишер, 2010. 254 с.

Content

Лиза Сандерс
У каждого пациента своя история

От автора

Введение Кошмар любого больного

Часть первая У каждого пациента своя история

Глава 1 Факты и то, что кроется за ними

Больше, чем просто факты

Все люди лгут

Истории, которые исцеляют

Глава 2 Истории, которые мы рассказываем

Часть вторая Легкое касание

Глава 3 Исчезающее искусство

Как утрачивается навык

На ощупь

Глава 4 Осмотр покажет

Язык тела

Нет времени на осмотр

Доктор в горячке

Наука ощущений

Глава 5 Увидеть, чтобы поверить

Как выглядит болезнь

Смотреть и видеть

Как научиться видеть

Большие ожидания

Глава 6 Целительное прикосновение

Собака, которая не лает

Из рук в руки, из уст в уста

Глава 7 В сердце проблемы

Новый способ слышать

Испытание для ушей

Сбой в системе

Старая и новая наука физического осмотра

Часть третья Высокие технологии

Глава 8 Трудно проверить

Открытие болезни Лайма

Фантомная эпидемия

Спасение от фантома

Часть четвертая Медицинская мысль и ее пределы

Глава 9 Ошибка в рассуждениях

Сбой в мышлении

Врачебная предвзятость, оправданная и нет

Доктор последней инстанции

Глава 10 Цифровая диагностика

Возникновение экспертных систем

Google ставит диагноз

Послесловие Окончательный диагноз

Благодарности

Примечания

Примечания