Мария Воронова

Второй ошибки не будет

© Воронова М., 2020

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2020

* * *

Часть 1

Ноябрь

Днем Федор держался, а ночами с тоской смотрел в темный больничный потолок, пытаясь осознать, что человек погиб по его вине. Осторожно, стараясь не разбудить соседей, он вставал, пил воду и тихонько выходил в длинный коридор, где под потолком бездушно мерцали вполсилы лампы дневного света.

Федор садился на банкетку, смотрел в темноту окна и думал, что его жертва ничего уже не видит и не слышит, и никаким раскаянием изменить это нельзя.

Иногда к нему подходила постовая медсестра, спрашивала, не плохо ли ему и не помочь ли чем, а Федор отвечал, что все в порядке, а в палате просто душно.

Сестричка убегала по своим делам, исчезая в полумраке бесконечного коридора и оставляя Федора на растерзание памяти.

Он видел Мишу Воскобойникова последний раз летом, когда приезжал к его отцу на дачу. Миша, растянувшись в плетеном кресле на веранде, ел яблоко, хищно кусая это яблоко белыми зубами, и Федор помнил, как остро тогда то ли восхитился, то ли позавидовал Мишиной молодой силе.

Зная, что делать это не нужно, он все-таки посоветовал парню быть осторожнее, потому что возможности прокурора не безграничны, а юный Воскобойников посмотрел на него, как на насекомое, хмыкнул и снова вгрызся в свое яблоко. Глаза у него были серые, стальные и холодные.

А теперь по его, Федора Константиновича Макарова, вине это сильное красивое тело мертво, лежит в земле и ничего не изменишь.

Как, зачем его понесло на встречную полосу? Федор хмурился, тер лоб, пытаясь вспомнить последние секунды перед аварией, но тщетно. Память молчала. Последнее, что было ясно – это как он обогнал автобус, действительно по встречке, но Федор совершенно отчетливо помнил, как после этого маневра перестроился на свою полосу. Или нет? Или это он додумал, а на самом деле только собирался вернуться на свою сторону, но мозг записал это намерение, как свершившееся событие?

Наверное, так и было, но непонятно, с чего это он решился на рискованный маневр? Федор был водитель опытный, а потому аккуратный, и лозунг «не уверен – не обгоняй» принимал как непреложную истину.

В тот день он не выпил ни рюмки и держал себя в руках, хоть и ехал с похорон любимой женщины и своего нерожденного ребенка. Тосковал по Глаше так же, как и сейчас, но до аффекта и психоза ему было очень-очень далеко.

Стоял прекрасный сентябрьский день, ни дождя, ни гололеда, и ям на том участке дороги тоже не было, это Федор знал точно, потому что до этого часто ездил с Глашей на залив. Резко спустило колесо или вообще отвалилось? Бывало такое в его шоферской практике, и Федор умел вовремя заметить неполадку, и знал, как действовать. Не заставила бы его подобная мелочь потерять управление и оказаться на встречке.

Что же случилось такое, за что поплатился жизнью Миша Воскобойников, наглый мажор, обалдевший от безнаказанности сынок, и удивительно красивый парень, перед которым простиралась широкая дорога интересного будущего, а Федор перечеркнул ее одним движением руля?

Да, Воскобойников-младший натворил много плохого, но разве от этого легче? Разве можешь ты судить человека, которого собственной рукой лишил возможности раскаяться?

Миша был еще очень молод и мог бы измениться, стать порядочным человеком, если бы Федор его не убил. Ну а когда ты лишил юношу будущего, то беспокоиться о своем собственном как-то неловко и даже гнусненько. Поэтому Федор отмахивался, когда жена говорила, что пора искать хорошего адвоката, чтобы хоть как-то защититься от папы Воскобойникова.

Тот лютовал, но ярость его была Федору понятна, он даже немного стыдился, что сам не чувствует ненависти к человеку, убившему Глашу, и не жаждет отомстить.

Наверное, легче пережить горе, когда ненавидишь, но Федор слишком во многом был виноват сам, чтобы позволить себе такую роскошь.

Он возвращался в палату, ложился, закрывал глаза и жалел, что не ушел в небытие. Он ведь почти умер в аварии, и эта смерть была не страшной, безболезненной, он совсем ее не помнил, а в следующий раз умирать придется наверняка мучительнее и труднее. Может, забьют на зоне уважаемые воры в законе, или вдруг повезет, и он умрет естественной смертью, но так легко уже точно не будет. А главное – ради чего он вернулся? Ради пустой и горестной жизни, в которой из чувств остались только тоска по Глаше и мучительное чувство вины?

Несколько дней назад сосед по палате, уже почти поправившийся и собиравшийся на выписку, внезапно умер от тромбоэмболии легочной артерии, и Федор, помогая медсестрам переложить труп на каталку, подумал: как жаль, что смерть выбрала не его, а этого симпатичного мужичка, который был счастлив и хотел жить.

Забываясь под утро тяжелым сном, Федор мечтал не проснуться, но медсестра давала ему холодный мокрый градусник – и приходилось начинать новый пустой день.

Федор пытался занять себя чтением, но взгляд равнодушно скользил по страницам любой книги, будь то классика или детектив. Периодическая печать тоже не радовала – он никогда не любил газет и журналов, а в последнее время они к тому же слишком много внимания уделяли его скромной персоне. В стороне остался, пожалуй, только «Юный натуралист», остальные издания почли своим долгом вылить ушат помоев на зарвавшегося лихача-прокурора и напомнить советским гражданам, что у нас перед законом все равны и никакие должности и регалии не помогут тебе избежать уголовной ответственности. Федор мог бы, не вставая с койки, привести множество примеров, доказывающих, что это совсем не так, поэтому обличительный пафос журналистов скорее веселил его, чем расстраивал.

Наряду с публичной поркой прокурора газеты прославляли какую-то девочку, которая, находясь в непосредственной близости от места аварии, не растерялась, а спасла ребенка, который иначе погиб бы под колесами потерявшей управление машины, а потом отважно оказывала пострадавшим первую помощь до приезда «Скорой».

Только думая об этой отважной девчонке, Федор немножко оживал. Ему хотелось познакомиться с нею, поблагодарить за свое чудесное спасение, а главное, за то, что выхватила ребенка из-под колес и избавила его от груза, слишком тяжелого даже для его выносливой совести.

Когда его навестил следователь, Федор спросил, как можно связаться с героической девочкой, но тот ответил, что она – ключевой свидетель, поэтому общаться с нею до суда нельзя.

Что ж, делать нечего, оставалось только мысленно желать девочке всего счастья, которое только возможно в этом мире.

Хоть Федор понимал, что после суда его ждет зона, что в его случае означает смерть, все равно хотелось поскорее покончить с этой неопределенностью.

Пока он не поправился, его нельзя ни судить, ни уволить, но больничная койка уже осточертела, да и противно, если люди думают, что он не только лихач, но еще и трус, скрывающийся от правосудия за мнимой болезнью.

Жена навещала его каждый день, строгая и спокойная, как всегда, и Федор не спрашивал, понимает ли она, что жизнь ее навсегда изменилась. Не будет больше ни личных шоферов, ни спецраспределителей, ни закрытых секций магазинов, ни помощницы по хозяйству, даже таких мелких номенклатурных привилегий, как доступ к хорошим книгам, не останется. Если Таньку после суда над ним не выселят из квартиры, это можно будет считать огромной удачей.

Она приходила, вежливая и сдержанная, как мятный «Холодок», доставала из сумки разную полезную еду и свежее белье, а Федор ни о чем ее не спрашивал, не мешал ей выполнять свой долг жены до конца (ведь ничего нет лучше сознания, что ты сделал все, что мог, нигде не смалодушничал и не уклонился).

Однажды она принесла ему очередную филиппику на тему его лихачества. Толстый ежемесячный журнал тоже решил отметиться во всеобщей травле и напечатал длинный очерк, в котором автор поставил перед собой сложную задачу вывести обобщение из одного-единственного случая, отчего произведение его получилось одновременно и занудным, и кликушеским. Федор не слишком разбирался в литературе, но полагал, что очеркист-профессионал мог бы называть его не только зарвавшимся хамом, а поискать еще какие-нибудь хлесткие эпитеты для выражения своего негодования.

Пожав плечами, он вернул журнал Татьяне.

– Только я подумала, что проблема утратила остроту, как вот опять, – процедила она.

Федор поморщился:

– До суда теперь будут нагнетать, будоражить народное сознание, чтобы судьи не подумали вынести мягкий приговор.

– А такие публикации разве не противозаконны?

– Немножко. Но кто считает, когда раз в кои-то веки призвали к ответу чинушу и бюрократа?

Жена усмехнулась:

– Ну да, у меня на работе все рады, как дети. Тетки прямо трясутся от счастья, ах, наконец-то и моя корова тоже сдохла, и я дерьма похлебаю, как они.

– Ты уж прости, Таня, что так получилось…

– Федор, я не верю, что ты виноват в этой аварии, – вдруг сказала жена.

Он вздрогнул, так неожиданно это было услышать.

– Правда?

– Да. Но не из сентиментальных соображений, а просто я слишком часто ездила с тобой и знаю, какой ты осторожный и ответственный водитель. Ты просто не мог устроить такое даже на подсознательном уровне.

– Однако…

Жестом остановив Федора, Татьяна наклонилась к нему поближе и заговорила очень тихо, чтобы не слышали соседи по палате:

– Федор, я знаю, что в тот день ты ехал с похорон своей любовницы, к которой, очевидно, питал сильные чувства, но все равно не верю, что ты от горя настолько обезумел, чтобы так грубо нарушать правила движения.

– Таня, я… – похолодев, проговорил Федор, но Татьяна резко оборвала его:

– Не трудись оправдываться и тем более лгать. Что было, то было.

Федор опустил глаза и прошептал:

– Знаешь – и все равно не веришь, что я виноват?

– Не верю.

– Ах, Таня, вера против фактов – слабое оружие.

– Ты лучше постарайся вспомнить, как все было.

– Да уж пытался.

– Никак не вспоминается?

– Никак.

– Что ж, у тебя из памяти выпало всего несколько секунд, – покачала головой Татьяна, – а некоторые после травмы забывают всю предыдущую жизнь и вообще, кто они такие. Тебе еще грех жаловаться.

– Что да, то да, – вздохнул Федор и подумал, что если бы мог выбирать, то скорее всего предпочел бы последний вариант.

– Возможно, – сделала предположение Татьяна, – автотехническая экспертиза найдет аргументы в твою пользу. Например, выяснится, что руль внезапно отвалился или тормоза…

Федор засмеялся:

– Об этом даже мечтать нечего. Слушай, Тань, раз ты все знаешь, давай разведемся? Тебе-то зачем вместе со мной пропадать?

Татьяна посмотрела на него сурово:

– Федя, мы с тобой жили плохо, давай хоть напоследок не опозоримся?

– Ладно, давай.

Федор улыбнулся, хотел погладить ее по коленке, но не решился.

Сентябрь

Жизнь Ксюши Кругликовой круто изменилась как раз в тот день, когда она окончательно и бесповоротно пришла к выводу, что ничего и никогда в ее жизни измениться в принципе не может.

Каждый год Ксюша ждала первое сентября как начало новой эпохи, где она больше не будет незаметной серой мышкой, а, похудевшая и загоревшая, с новой прической, враз превратится в популярную девчонку. Каждый год Ксюша готовилась к этому резкому повороту судьбы, весь август голодала, потому что популярными могут быть только очень стройные и худенькие девочки, и каждый же год ничего не происходило. После первых будоражащих минут встречи школьная жизнь возвращалась на круги своя, в которой Ксюше отводилась скромная роль никого.

Мальчики не провожали ее заинтересованными взглядами, учителя, давно убедившись, что Ксюша всегда внесет свою четверку в статистику успеваемости, смотрели сквозь нее, а девочки были тоже не такие дуры, чтобы дружить с пустым местом.

Вот если бы у нее были хотя бы джинсы… Или кроссовки, или модная импортная сумка…

Если бы прийти на линейку первого сентября в кроссовках «адидас» и в яркой розовой курточке с лейблом, небрежно закинув на одно плечо маленький джинсовый рюкзак, так сразу бы все повернулись в ее сторону!

Мама талдычит, что дело не в шмотках, но это справедливо только для первых красавиц Лены Трифоновой и Оли Кудрявцевой. У них узкие бедра, красивые волнистые волосы, им, да, можно хоть в почтовых мешках рассекать, а остальным как быть, чтобы пользоваться успехом?

Взять хоть ее тезку Ксюшу Михайлову. Она вообще страшная, морда кошельком, однако с ног до головы упакована в импортные шмотки, потому что папа – капитан дальнего плавания. И вот, пожалуйста, царица класса. Ее даже не по имени зовут, а называют Кисой, хотя рожей она явно смахивает не на кошечку, а на картошечку.

Ксюша явно симпатичнее Кисы, но только вместо джинсов получает дома трехчасовые нотации, что материальные блага – это низко и недостойно. Мама любит вести подобную трансляцию такого из своего волшебного мира, где главное – это честность, порядочность и возможность заниматься любимым делом и приносить пользу людям. В этом мире встречают сразу по уму, и, кроме мамы, там еще живут хорошие молодые люди, которые смотрят не на шмотки, а на то, чтобы девушка была чистая, скромная, добрая и аккуратная, а, главное, помогала маме и хорошо умела справляться с хозяйством. А такие мальчики, которым важно, во что девушка одета, – просто дураки и никому не нужны, потому что ограниченные и узколобые, и вообще мещане.

Все это прекрасно, если жить в маминых фантазиях, а в реальности Ксюша сильно сомневалась, что, если принесет в школу кастрюлю идеально почищенной картошки, это как-то поможет ей добиться успеха. Равно как и аккуратная штопка на колготках вряд ли поразит парня в самое сердце.

А теперь последний класс, и у мамы новый аргумент, что надо думать об учебе, а не о мальчиках. В институт ведь поступать!

Ксюша вздохнула. Институт – это, конечно, хорошо, только последний год в школе пролетит быстро, и никогда уже не сбудется в Ксюшиной жизни того, самого важного. Первой любви не будет, приключений, таких, как в книжке «Вам и не снилось», тоже. Школа кончится, не оставив ни одного яркого воспоминания, кроме сожалений о бездарно и попусту проведенных годах.

Ну, поступит она в институт, и что? Явится туда чучелом в скороходовских ботинках и юбке, перешитой из папиных штанов, и где окажется? Правильно, на скамье изгоев, и дай бог, если выйдет замуж за такого же замухрышку, как и сама…

Никак ты судьбу не переломишь, особенно когда всем на тебя плевать…

Так что сегодня, в один из теплых сентябрьских дней выйдя после уроков из здания школы, Ксюша, в очередной раз придя к такому горестному выводу, решила себя хоть как-то развлечь. И задумалась, куда бы пойти. Но кроме как домой идти было некуда. Дома бабушка. Она или дуется, или ищет, на что бы обидеться, а друзей у Ксюши нет. Ее и во дворе гулять не звали, и в школе она не входила в круг комсомольских активистов, которые то и дело заседают по какому-то важному вопросу (а на самом деле весело проводят время), и в секции она не ходит, потому что «нет данных».

Пустое место, вообще непонятно, для чего родилась.

И Ксюша просто отправилась домой пешком, чтобы хоть немного отсрочить возвращение.

Она шагала по тротуару, а впереди, размахивая лопаткой и далеко оторвавшись от матери, бежала девочка лет шести. Видимо, ей не терпелось попасть в парк, который был неподалеку.

Ксюша сама любила там гулять, когда была маленькая, особенно зимой. Через этот парк они с папой доходили до залива, и папа бросал большие камни в тонкий лед, и Ксюша с восторгом смотрела, как вздымается столб воды, будто взрыв, – и жизнь казалась интересной и увлекательной, такой же, как представляется сейчас этой малявке.

Хотя у малявки, может, все и сбудется – вон у нее какая коса, не то что Ксюшин, как выражается бабушка, «крысиный хвостик», и ноги тонкие, и одета она в фирму.

Пожирая завистливым взглядом девочкины кроссовки, Ксюша вдруг уловила боковым зрением, что происходит что-то неправильное, чего ни при каких обстоятельствах происходить не должно.

Быстро несущийся автомобиль резко свернул на встречную полосу, и Ксюша поняла, что сейчас для них с девчонкой все закончится.

Страха не было. Она схватила ребенка и побежала прочь от дороги прямо по заросшей высокой травой полосе, не оборачиваясь на грохот и лязг позади.

Когда остановилась и обернулась, машины еще крутились, будто в страшном и величественном танце.

Подбежала мать девочки, забрала ребенка, то ли смеясь, то ли плача, расцеловала сначала дочь, потом Ксюшу, а та постеснялась сказать, что ей неприятно, когда ее трогают посторонние люди.

Ей было слегка стыдно за то, что она так спокойна, что сердце не колотится, и коленки не подгибаются, и руки не трясутся, как у девочкиной мамы. Правильно бабушка говорит, что она холодная и неженственная, нормальные люди при таких ситуациях в обморок падают, а ей хоть бы что.

На колготках и подоле школьной формы налипло множество сухих репейников, но Ксюша не стала отряхиваться, все равно сейчас топать обратно к дорожке через заросшую сорной травой целину.

К сожалению, в школьном учебно-производственном комбинате она училась на младшую медсестру. Ей хотелось быть секретарем-машинисткой, но на эту специальность выделили всего два места, и Ксюша, естественно, ни на одно из этих мест не попала. Пришлось выбирать между слесарем-сборщиком и медсестрой. Последний вариант показался Ксюше поинтеллигентнее, но она, как всегда, ошиблась. Те, кто выбрали слесаря, весело проводили время на заводе, катались там в лифтах и на цеховых кранах, а несчастные медики мыли полы в больницах. Но все-таки за прошлый год было у них штук пять лекций по первой помощи, и преподаватель говорил, что медработник не имеет права уклоняться от своего долга, вот Ксюша и побрела обратно к месту аварии.

Было не страшно, но стыдно, что она суется ко взрослым людям, и Ксюша хотела уже убежать, но в последний момент заставила себя подойти к суетящимся вокруг мужикам и признаться, что она учится на медсестру и готова помочь пострадавшим.

Усатый дядька посмотрел так строго, что Ксюша решила: сейчас он пошлет ее кое-куда подальше, но дядька неожиданно сказал:

– Иди сюда, дочка.

И улыбнулся так, что смущение ее прошло.

– Кто вызывает «Скорую помощь»? – спросила Ксюша строго, вспомнив лекцию, на которой преподаватель говорил, что в острых ситуациях при скоплении народа каждый думает, что это сделал кто-то другой, поэтому прежде всего надо послать кого-то к телефону, а потом уже все остальное.

Мужчина в костюме сказал, что позвонит ноль три из первого же автомата, сел в красные «Жигули» и уехал, с трудом пролавировав между пострадавшими машинами. Один автомобиль вылетел на обочину, а второй, как говорят водители, «поцеловался» с автобусом, из которого выходили пассажиры, кто спокойно, кто плача, а кто возмущаясь.

– Этому ты уже ничем не поможешь, – сказал усач.

– Я посмотрю.

– Не надо тебе смотреть на такое, дочка, уж поверь. Второй вроде еще дышит. Смотри его.

С этими словами дядька развернул Ксюшу ко второй машине.

– Будь осторожна, – сказал он и взял огнетушитель на изготовку.

Ксюша заглянула в салон «Волги». У мужчины за рулем был совершенно мертвый вид. Сквозь разбитое стекло в боковой дверце Ксюша просунула руку и пощупала пульс на сонной артерии. Он был слабый, но бился.

Дверь со стороны водителя заклинило, а пассажирская открылась. Ксюша заглянула внутрь. На левом бедре пострадавшего быстро расплывалось кровавое пятно. Она положила сверху перевязочный пакет из аптечки, но он очень быстро пропитался кровью, которая на ощупь оказалась густая, горячая, липкая, и останавливаться не собиралась. Тогда Ксюша сняла школьный фартук, свернула его в валик и крепко прижала к кровоточащему месту. Вроде кровь стала идти медленнее, а больше Ксюша не знала, чем помочь. Наложить жгут и затянуть его так, чтобы перекрыть артерию, – у нее силы не хватит. Но главное – запрещается перемещать пострадавшего до осмотра врача, а то можно ему сильно навредить.

Из той же аптечки она взяла нашатырный спирт, открыла и поднесла к лицу пострадавшего, но только расчихалась сама, а мужчина никак не отреагировал.

Ксюша приказала себе испугаться, что он умрет у нее на руках, но снова ничего не вышло. Полное спокойствие, характерное для бездушной сволочи, и больше никаких чувств. Обидно.

Усатый нервно расхаживал возле машины с огнетушителем, и Ксюша сообразила, что он боится пожара, и даже тогда ей не стало страшно. Дверь открыта, она успеет выскочить, да и дядька страхует. Вроде бы надо разговаривать с умирающими, как-то их приободрять, Ксюша нахмурилась, но не смогла придумать ничего такого, что доставило бы радость этому полумертвому незнакомцу или побудило его выжить.

Только долг есть долг, и Ксюша выдавила из себя: «Ну, вы это, держитесь, пожалуйста…»

Наконец, прибыла «Скорая», и Ксюша передала пострадавшего бригаде. Фельдшер с длинными волосами и бородой оказался поразительно похож на Иисуса Христа с бабушкиной иконы.

Медики быстро погрузили мужчину на носилки, широким бинтом примотали к его ране Ксюшин фартук и уехали, завывая сиреной.

Ксюша собралась уходить с места происшествия, но тут ее перехватила милиция. Сначала похвалили за активную помощь, потом отругали, что не носит с собой ученического билета, которого, к слову сказать, у Ксюши вовсе не было, а потом снова похвалили и подкинули на своей машине до дома, весело запугав: «А то ты пойдешь, как жертва изнасилования, без фартука и вся в кровище».

Милиционеры были симпатичные молодые парни с открытыми лицами, совсем не похожие на тех зловещих упырей, образы которых, не жалея красок, рисовали школьные гопники. Никто вроде бы не собирался отбивать Ксюше почки, а совсем наоборот, тот, что постарше, заметив, что руки у нее все в крови, притормозил у ближайшей аптеки и заставил свирепую старушку-провизоршу пустить Ксюшу умыться.

Оттирая с рук засохшую кровь, она немного помечтала, как милиционер влюбится в нее, но парни только сказали, что она боевая девчонка, и пусть обязательно приходит к ним на службу.

«Нам нужны такие крепкие фронтовые ребята!» – процитировал милиционер и засмеялся, а Ксюша тоже улыбнулась, но на самом деле огорчилась, что ее, как всегда, держат за ударную силу, а не за прекрасную даму.

К счастью, бабушка отдыхала в своей комнате, и Ксюше удалось незамеченной прокрасться домой.

Она быстро приняла душ, постирала форменное платье, повесила его на балконе и полезла в дальний ящик стола, где хранила свои невеликие накопления.

На новый фартук, пожалуй, не хватит. Ладно, пока сентябрь, пару деньков можно в белом походить (типа она в восторге от учебы), а в пятницу надо взять у мамы недельный рубль на обеды и топать в универмаг за самым дешевым фартуком, иначе на нее обратят внимание в школе, но совсем не в том смысле, как бы хотелось.

Ксюша вздохнула. Еще одна мечта так и отвалится в прошлое, не сбывшись. Так ей хотелось красивый фартук с широкими крылышками, но в магазинах подобная красота не продается, а про ателье даже заикаться нечего – Ксюше сразу дома объяснят, кто она есть такая и что ей положено.

Ладно, главное сейчас, чтобы предки не узнали о ее приключении. Ксюша пока не могла сообразить, за что именно ей попадет, если откроется правда, но в том, что попадет обязательно, не сомневалась ни одной секунды.

Стало немножко грустно, что вот произошло с нею что-то интересное, а рассказать некому. Единственная подруга прямо первого сентября укатила на спортивные сборы и вернется только через месяц. А в школе даже смысла нет рот открывать – если вдруг и послушают, то уж точно не поверят, поржут над ней только, и все.

Ксюша еще подумала о пострадавшем, поправится ли он, и о том, втором. Тут на душе у нее стало кисло, и Ксюша мысленно поблагодарила усатого за то, что не позволил ей увидеть труп, и он так и остался для нее абстрактным пострадавшим. Милиционеры сказали, что он умер мгновенно, так что сам не заметил, и Ксюша ничем бы ему не помогла. Упрекать себя вроде как не в чем, но все равно было тоскливо от мысли, что жизнь может прерваться от одного неосторожного движения.

Был человек, дышал, чувствовал, может быть, любил, а потом неосторожно повернул руль – и все закончилось. И ничего не исправить.

Только ближе к вечеру до нее дошло, что это неосторожное движение могло прервать и ее собственную жизнь. Даже ноги подкосились от этого внезапного понимания, и Ксюша впервые почувствовала, что холодный пот это не просто фигура речи, а вполне себе реальное явление.

Улегшись на свой диванчик, Ксюша спрятала голову под подушку и попыталась представить, как это – не быть, но тут бабушка позвала ее помогать с ужином.

– Я чищу картошку, следовательно, существую, – вздохнула Ксюша и поплелась в кухню.

За ужином Ксюша нетерпеливо ждала, когда диктор ленинградских новостей закончит свой нудный бубнеж и покажут какую-нибудь киношку, как вдруг в бравурном речитативе ей послышалось собственное имя. «Да нет, не может быть», – подумала она, но машинально взглянула на экран.

В комедиях герои всегда узнают ошеломляющую новость в процессе чае- или винопития и от удивления плюются, как будто гладят пересохшее белье.

Теперь Ксюша выяснила, что это просто штамп. При виде большой фотографии Ксюши во весь экран не поперхнулись ни мама, ни бабушка, ни она сама.

В какой-то прострации они слушали восторженный рассказ журналиста, как Ксюша, настоящая комсомолка и верная наследница пионеров-героев, закрыла своим телом ребенка, а потом действовала, как настоящий санинструктор на поле боя. Фотография исчезла, на несколько секунд в кадре появилась физиономия классной руководительницы, сообщившей, что Ксюша, оказывается, ядро класса и все на нее равняются, и в телевизоре начались новости спорта, а за столом воцарилось гробовое молчание.

Понимая, что это конец, Ксюша все-таки попыталась непринужденно улыбнуться и сделала глоток чаю. Звяканье чашки о блюдце прозвучало как колокольный звон.

– Позволь спросить: и как же ты относишься к вдруг свалившейся на тебя славе? – наконец процедила мама.

Ксюша пожала плечами.

– Или теперь, когда ты стала звездой, мне придется узнавать о том, чем занимается моя дочь, исключительно из телевизионных новостей?

– Ну мам, какая я звезда, так… – пролепетала Ксюша, краснея.

– В самом деле, Ксения, – включилась бабушка, – ты обязана была все нам рассказать. Сколько раз повторять, что ты ничего не имеешь права от нас скрывать, пока находишься на нашем содержании?

– Да я просто чуть-чуть помогла, самую капельку, – заныла Ксюша, – откуда я знала, что они так все преподнесут…

Мама прервала ее, наставительно подняв палец:

– И тем не менее ты обязана была во всем признаться! Представь, что мы бы не посмотрели сегодня новости, а завтра коллеги стали бы узнавать у меня подробности, а я ничего не знаю. Подумай, как бы я выглядела перед ними?

– Да, Ксения, ты очень огорчаешь нас своей скрытностью, – вставила бабушка…

– Я просто забыла…

– Забыла про то, что тайное всегда становится явным, – усмехнулась мама.

– И в самом деле странно, что сделали сюжет про аварию на дороге, – заметила бабушка, – все же у нас стараются не освещать такие вещи, все больше про рекордные надои сообщают трудящимся. Вот Ксения и не подумала, что правда выяснится таким неожиданным образом.

– Нет, это просто возмутительно, что ты утаила от нас такое событие! Убирайся в свою комнату!

Когда в голосе мамы появлялись визгливые нотки, Ксюшу два раза просить не приходилось. Она выскочила из-за стола.

– И хорошенько подумай над своим поведением, – напутствовала бабушка.

Усевшись за письменный стол, Ксюша послушно приступила к размышлениям. Ведь знала же, что попадет, и вот, пожалуйста, предчувствия ее не обманули. Чертовы телевизионщики, кто их только за язык тянул! Что, за целый день реально ни одного повышенного надоя, выплавленного чугуна или там съезда какого-нибудь партийного? Не о чем людям рассказать, кроме как о ее приключениях? Да еще такими заскорузлыми штампами, настоящая комсомолка, верная наследница…

Теперь точно все, к нормальным людям вообще будет не подойти без того, чтоб не оборжали.

После этой дурацкой передачи мечты сбудутся, но только не так, как планировалось!!! Ксюша в самом деле перестанет быть незаметной серой мышкой – зато превратится в юродивую, вроде Лены Сониной. Училась у них в школе такая девочка, которая реально любила коммунизм и все такое прочее, за что ее, естественно, называли Соня Ленина. Но, простите, Соня Ленина много лет старалась заслужить репутацию местной сумасшедшей: то на комсомольском собрании двинет страстную речугу, то возглавит поход по местам боевой славы, то добровольно вызовется в почетный караул. Из-за нее Ксюшу с первого раза в комсомол не приняли, потому что на собеседовании она спросила, что делать со знаменем, если вдруг найдешь его в лесу, а Ксюша не знала. И вот интересно, ржать-то над Леной все ржали, а на собрании никто спорить не стал, хотя у этой дуры разве что красная пена изо рта не шла, когда она вещала, что таким, как Ксюша, не место в комсомоле. Пришлось еще месяц ждать следующего комсомольского собрания. В прошлом году Лена закончила школу, что ж, Ксюша, добро пожаловать на вакантное место школьной юродивой, а, говоря точнее, долбанутой. Хватило одного телевизионного репортажа, чтобы занять эту почетную должность.

Ксюша протяжно вздохнула, вспомнив, что вместе с фартуком уехал в больницу и комсомольский значок. Сплошные убытки, черт возьми.

До сегодняшнего дня пословица «не делай добра – не получишь зла» представлялась ей глупой и мещанской, но вот выяснилось, что это очень даже правда.

Нечего было соваться со своей помощью, и девчонку можно было не хватать, не уносить. Не так уж и далеко, если честно, машины съехали с дороги. Никого бы не задело, только испугались бы чуть-чуть сильнее, и все.

И уж точно без нее догадались бы придавить рану тому мужику, и «Скорую» вызвали бы. Правильно мама говорит: «Большая ошибка думать, что ты можешь обойтись без людей, но еще большая – считать, что люди не могут обойтись без тебя».

Надо быть скромнее, и тогда тебя на весь город не выставят дурой.

Ноябрь

Татьяна пришла в платье цвета красного вина, которое очень ей шло, и с новой прической, от которой еще чуть пахло парикмахерской. Мужики в палате оживились и приосанились, как только она появилась на пороге, и Федор улыбнулся:

– Прекрасно выглядишь.

– Спасибо, но это не для тебя.

– Ясно.

– Для сотрудниц. Хоть чуть-чуть омрачить их радость по поводу моего впадения в ничтожество.

– Таня, не могу ничего тебе обещать, но одно знаю совершенно точно – уволить тебя не могут. Трудовой кодекс в нашей стране – это святое, так сказать, последний оплот справедливости. Воскобойникова боятся сильно, но все-таки меньше, чем нарушить Трудовой кодекс, это я тебе как специалист говорю. Ломать на увольнение по собственному, возможно, будут, но если ты выдержишь, то сделать с тобой ничего у вас там не смогут.

Татьяна засмеялась:

– Господи, да кого волнует, доцент я или не доцент? Была жена прокурора, а стала жена зэка, вот где счастье!

– Меня еще не посадили вообще-то, – нахмурился Федор.

– Извини, – смягчилась Татьяна и сменила тему. – Я тебе зразы принесла, поешь, пока теплые?

Федор с радостью пристроился возле тумбочки. Два дня назад ему отменили антибиотики, и сразу вернулся аппетит.

Он быстро заработал вилкой и не заметил, как сожрал все.

– Лучший комплимент повару, – сказала жена, убирая маленькую алюминиевую кастрюльку, в которой носила в больницу обеды.

Федор давно не ел так много за один раз, поэтому устал и лег поверх одеяла.

– Просто божественно, – сказал он, – официально заявляю, что в котлетах ты достигла совершенства, Татьяна.

– Спасибо.

– Слушай, – спросил вдруг Федор, – а почему ты не пошла учиться на повара?

Татьяна, кажется, собиралась уходить, но присела на краешек кровати.

– Правда, Тань, у тебя же реальный талант, – искренне проговорил Федор.

– Да я хотела, – жена улыбнулась краешком рта, – собиралась даже в училище после восьмого класса, но родители не пустили.

– А, ясно… – кивнул Федор, вспомнив своих тестя и тещу.

А Татьяна вдруг разоткровенничалась:

– У нас в роду, сказала мама, прислуги не было и не будет. Я расстроилась, конечно, но делать нечего. Доучилась в школе, потом думала в институт легкой промышленности поступить, только куда там… Во-первых, буду та же самая кухарка, только с дипломом, а, во-вторых, девочка из хорошей семьи должна получить университетское образование, а не абы что.

– А почему поступила именно на исторический?

Татьяна пожала плечами:

– Точные науки отпали сразу, естественные – в полуфинале, география и геология не подошли, потому что там экспедиции, то есть пьянство и разврат, для филфака у папы была слишком скромная должность, вот и осталось – исторический… А мне было все равно. Я тогда мечтала, что выйду замуж, рожу много детей, буду готовить для своей большой семьи – так какая разница, где учиться. Но вот не сбылось…

Федор вздохнул и промолчал, подумав о дочери.

– Но все-таки кормила я вас с Леной хорошо, – жена фальшиво рассмеялась.

– Бесподобно, – без всякой иронии произнес Федор. – На уровне мировых стандартов, а иногда и повыше.

– Спасибо за комплимент, – жена начала быстро выкладывать из сумки пакет с домашним печеньем, рулон туалетной бумаги, чистое белье, прочие мелочи и размещать все это в тумбочке у кровати Федора, – яблоки и кефир я отнесу в холодильник, вот, смотри, синий пакет, подписанный.

– Я тоже в юности мечтал совсем о другом, – вдруг признался Федор, – хотел быть летчиком, совершать подвиги… Даже, наверное, какое-то время был хорошим человеком… А потом оно как-то разменялось на всякую ерунду. Гонялся я всю жизнь за мишурой, а настоящее бросил, ну а теперь что ж… Не вернешься.

– Да, не вернешься.

– А сейчас уже и не понять, когда свернул… Я иногда думаю, что должен был сдохнуть давным-давно – сразу, как война началась. Подумаешь, какой-то дом малютки, да пропади они пропадом, эти дети, своим родителям не нужны, так посторонним людям тем более. Однако нас вывезли в эвакуацию, а после войны обратно вернули.

– Ты помнишь? – удивилась Татьяна.

– Нет, конечно, – отрицательно покачал головой Федор. – Воспитатели рассказывали. Так, какие-то картинки деревенской жизни иногда всплывают – я думаю, что оттуда. Главное, я реально хотел трудиться на благо своей родины, которая меня уберегла, искренний был порыв, без шуток. А теперь сам не пойму, куда все подевалось.

– Повзрослел просто.

– Нет, Таня, – вздохнул Федор, – тут другое. Когда человек в сорок лет брызжет во все стороны комсомольским задором, это выглядит по-идиотски, не спорю. Но есть же люди, которые работают не только ради денег и карьеры.

Татьяна усмехнулась:

– В нашей стране на таких условиях вынуждено трудиться подавляющее большинство.

– Не в этом смысле.

– В таком случае, может быть, для тебя еще не все потеряно. Еще выйдешь из сумерек своего мелкобуржуазного сознания. А со мной все уже кончено.

– Таня… – Федор попытался взять жену за руку, но Татьяна руку отдернула, резко вскочила.

– Не хочу об этом говорить, – отрезала она.

И через минуту покинула палату, наскоро простившись.

Сентябрь

Столкнувшись в холодном низком вестибюле, мы с Алиной Петровной вместе выходим в теплый сентябрьский вечер. Сильный дождь, ливший весь день, прекратился перед самым концом работы, будто по расписанию, оставив в воздухе мелкую водяную пыль, отчего все вокруг кажется немного зыбким, а желтый свет автомобильных фар дробится в маленькие радуги. На пустыре за железной дорогой стелется белесый туман, и одинокие деревья кажутся призрачными существами. После череды солнечных дней приятно посмотреть на слегка потусторонний пейзаж и подышать мокрым и теплым, как парное молоко, воздухом, но тут раздается короткий автомобильный гудок.

Я вздрагиваю, а Алина Петровна грациозно бежит к красным «Жигулям», сверкающим, как пасхальное яичко.

Прежде чем открыть дверцу, она оборачивается ко мне и одаривает милостивой улыбкой:

– До завтра, Инночка! Хорошего вечера!

Всегда интересно, кем она себя воображает в такие минуты, императрицей Екатериной Второй или, скромненько, белой госпожой, мем-сахиб на индийской плантации? Или издевается простенько, без затей?

Какая разница… Не хочется, а все равно смотрю на нас глазами водителя «Жигулей». Вот мы рядом на крыльце, красивая женщина с тонкими щиколотками и тяжелая обрюзгшая баба. У нее порода, элегантность, а у меня стрижка, короткая шея и куртка цвета трупных пятен, уж я-то знаю, о чем говорю.

Дождавшись, пока счастливые отъедут подальше, бреду к остановке автобуса. Автобуса долго нет, так что мы всей толпой еле влезаем, когда он подходит, и, зажатая на площадке между такими же тетехами, как сама, я передаю за проезд. Можно бы и сэкономить пятачок, народу столько, что билетик просто не успеет до меня дойти, а, с другой стороны, ни один контролер сюда не втиснется.

Между тем Алина Петровна с комфортом едет в компании любимого мужа. Интересно, они обсуждают прошедший день или молча слушают музыку? Они любят классику, я знаю это очень хорошо. В особенности дражайший супруг неравнодушен.

Последняя остановка перед метро, здесь всегда садится много народу, всем хочется домой, так что люди штурмуют площадки, а водитель призывает граждан пройти в салон, хотя они там максимально утрамбованы и без его советов.

Наконец, двери захлопываются, прищемив кому-то клок пальто, мы едем, не шевелясь, как брикет замороженной рыбы. В такие минуты я почти уверена, что завтра напишу заявление об уходе и найду работу поближе к дому.

Вот наконец и метро. Перехожу дорогу, и вдруг меня едва не сбивает красивая новая машинка. За рулем молодая женщина, и, кажется, она не знает, что должна пропустить человека, идущего по пешеходному переходу на зеленый свет, потому что успеваю поймать ее взгляд, злобный и презрительный. «Какая-то падаль будет мне мешать!» – читаю я в ее глазах и запоминаю номер, вдруг есть какая-то служба доносов при автоинспекции, куда граждане сообщают о нарушениях правил такими вот распоясавшимися дамочками?

Задаюсь этим вопросом, чтобы скоротать время в дороге, воображаю вытянувшуюся рожу автомобилистки, когда ее по моему навету поймают доблестные сотрудники ГАИ, но знаю, что никуда звонить не буду, я еще не готова опуститься до уровня безумной старой склочницы, хотя недалеко осталось.

Наконец я дома. Снимаю удобные и практичные мокасины, удачно отхваченные весной в Кировском универмаге, настоящий подарок судьбы, и думаю, что скоро похолодает и придется влезать в осенние сапоги, которым уже три года, да и в молодости своей они тоже не блистали. Голенища узковатые, а я не худею, и вообще похожа в них на деревенскую почтальоншу, а не на врача.

В тысячный раз обещаю себе в выходные не валяться на диване с книжкой, а, как все порядочные люди, гонять по магазинам в поисках дефицита. Вдруг выбросят сапоги или еще что-нибудь?

Первым делом включаю телевизор, чтобы хоть немного разбавить затхлую тишину. Не вслушиваясь в голос диктора, переодеваюсь в халат и иду на кухню.

По-хорошему, надо выпить стакан кефира и до утра забыть о еде, но сегодня был грустный день и я заслужила маленькую поблажку. Пока закипает чайник, делаю себе два бутерброда с маслом и колбасой, достаю из хлебницы ароматную пушистую слойку, понимая, что это слишком калорийно, убираю обратно, но тут же снова достаю, разрезаю пополам и смазываю маслом.

Сегодня еще позволю себе, а завтра точно начну худеть. Такое обещание я себе даю, но знаю, что завтра будет точно такой же грустный день, и как сегодня, и как вчера, и как послезавтра. То завтра, в котором я сяду на диету и начну делать зарядку, не наступит никогда. Его не существует. И в выходные я никуда не пойду, а проваляюсь весь день на диване перед телевизором, потому что какой смысл дергаться, если выхода нет? А кто считает, что безвыходных положений не существует, тот просто не был некрасивой одинокой тридцатидвухлетней женщиной без влиятельных родственников.

Телевизор бубнит, я читаю за едой, чего, как известно, приличные люди себе не позволяют.

Слойка очень вкусная, мягкая, хоть и вчерашняя, а читаю я журнал «Юность», хотя эта пора моей жизни давно миновала. По-хорошему надо взяться за монографию, которую я купила на прошлой неделе, но, с другой стороны, зачем? Повышение мне не светит, а свою работу я и так знаю прекрасно. Тем более там половину текста составляют разные юридические тонкости, которые мне вряд ли понадобятся.

Я себе противна, и бывают минуты, когда мне кажется, что я по-прежнему стройная энергичная девчонка, каким-то колдовством очутившаяся в теле квашни, а иногда, наоборот, думаю, что этой девчонки никогда и не существовало. Точно знаю только, что апатия – это единственная преграда между мной и самоубийством.

Ноябрь

Федора выписали в четверг, и жена забрала его на такси. Сидя на заднем сиденье, он с интересом смотрел на быстро сменяющуюся за окном машины череду домов с карнизами, присыпанными, точно солью, первым снегом, на голые ветки чахлой городской растительности.

Нева, которую они переехали по мосту Лейтенанта Шмидта, уже потускнела. Город готовился к зиме, а Федору Макарову после двух месяцев в больнице все увиденное казалось новым.

Видимо, он еще не совсем поправился, потому что, поднявшись по лестнице, страшно устал и захотел лечь.

Татьяна отвела его в спальню, где оборудовала поистине царское ложе: кровать застелена новым бельем, подушки со всего дома сконцентрированы на ней, а на тумбочке вазочка с конфетами, бутылка минералки и стакан. На Татьяниной половине кровати лежали книги и журналы, чтобы Федору не было скучно.

– Ничего себе, – воскликнул Федор, ложась, – после больнички это просто заграничный отель, элементы сладкой жизни. Спасибо, Таня.

– Не за что. Лежи, поправляйся.

Впервые за два месяца очутившись на мягкой постели, а не на панцирной сетке с комковатым и тощим ватным матрасом, Федор почти мгновенно уснул, а жена уехала на работу.

Он проснулся ближе к вечеру, потянулся и вздохнул, сообразив, что наслаждается комфортом и одиночеством последние денечки. После суда его ждет в лучшем случае шконочка, а в худшем и реалистичном – небытие, адский котел или райское облако, ведь до сих пор доподлинно неизвестно, что происходит с душой человека после смерти.

Федор повалялся, потом вернувшаяся со службы жена покормила его ужином. Немного волнуясь, он взял с полки первый том «Войны и мира», понимая, что это его последний шанс ознакомиться с великим произведением, открыл и неожиданно для себя увлекся. Очнулся только в одиннадцатом часу и удивился, почему Татьяны нет. Она обычно в это время уже ложилась.

Выглянув в коридор, он увидел за матовым стеклом двери в кабинет тусклый огонек настольной лампы.

– Можно? – слегка приоткрыв дверь, Федор увидел, что Татьяна лежит в постели на разобранном диване. – А ты что здесь?

Жена фыркнула:

– Объяснить?

– Не обязательно. Хочешь, давай я тут лягу?

– Иди уже спи.

Он присел на краешек дивана. Татьяна надела на ночь его старую футболку и то ли от этого, то ли от мягкого света настольной лампы казалась совсем молоденькой. Федор улыбнулся:

– Серьезно, Тань, пойдем в кровать? Все-таки мне не пятнадцать лет уже, чтобы ночевать в обнимку с книжками.

Она отрицательно покачала головой.

– Я просто не усну в роскоши, когда ты тут ютишься на диване. Давай хоть местами поменяемся.

– Я тут ночую с того дня, как ты попал в аварию, так что привыкла, не волнуйся.

– Почему?

Татьяна промолчала.

– Правда, Тань.

– Слушай, Федя, я понимаю, что тебе сейчас трудно, и не хочу, как выразилась бы Ленка, доставать тебя, но и ты меня тоже пойми. Мне физически тяжело ложиться в нашу супружескую постель после того, как ты был с другой женщиной. И ты ведь не просто гулял на стороне.

– Нет, не просто.

– Ты ушел от меня, Федя, и я знаю, что, если бы твоя любимая не погибла, ты бы ни за что не вернулся, правда?

Федор кивнул.

– И вспоминал бы обо мне с одним только чувством – с облегчением, что ты от меня избавился навсегда. Не спорь. Так что, Федя, прости, но женщины остро воспринимают такие вещи.

– Я был уверен, что тебе абсолютно все равно, чем я занимаюсь, – произнес Федор.

– И ты не ошибся, – подтвердила его слова Татьяна. – Почти.

– Так что ж ты не хочешь разводиться?

Татьяна хмыкнула:

– Успокойся, Федя, разведемся, как только все закончится. Освободишься из тюрьмы, и тут же пойдем в загс, никуда не сворачивая. В ту же секунду, клянусь тебе.

– Таня…

– Успокойся, женишься еще на хорошей женщине, и родит она тебе. Все образуется.

– А ты?

– А для меня, в сущности, что изменится? Разве что придется готовить тупыми ножами – и все.

– Кстати, пойду поточу, – оживился Федор, плечи которого во время этого тяжелого разговора опускались ниже и ниже.

– Давай.

Он вышел в кухню и достал тяжелый серый брусок. За много лет использования в нем образовалась глубокая ложбинка, и Федор долго на нее смотрел, будто это имело какой-нибудь смысл, потом очнулся, достал из буфета ножи и взялся за дело. После двух месяцев неподвижности даже такая легкая работа была приятна. Он быстро водил лезвием по точильному камню, насвистывая, чтобы заглушить противный скрежещущий звук, и пытался вспомнить, откуда взялся этот брусок: он ли его купил, или Татьяна принесла в приданое, или он просто перекочевал к ним от ее родителей. Так или иначе, за двадцать лет он его почти полностью сточил, еще немного – и разломится на две части. Надо по краям работать, что ли…

Закончив, Федор снова постучал к жене:

– Таня, ножи острые, так что смотри, будешь готовить, не порежься.

– Спасибо, – донеслось до него.

– И насчет развода… Если не завтра, то никогда.

Ноябрь

В тесной кухоньке хрущевки четыре человека с трудом умещаются за столом, но семейный ужин – это святое. Анатолий с удовольствием принял из рук жены тарелку с жареной картошкой и двумя круглыми котлетами и хищно взглянул в центр стола, тесно заставленного мисочками с закусками. Доска с хлебом уже не помещалась, мостилась на подоконнике. Тесно, тесно, но в комнатах тоже не поешь, там мебель и ковры.

Ну да ничего, скоро все изменится, подойдет очередь на квартиру, и в этот раз без обмана, никто не перебежит, не уведет из-под носа вожделенную жилплощадь. Анатолий вздохнул и подцепил соленый огурчик.

Дочка сосредоточенно трясла над своей тарелкой высокую и узкую бутылку кетчупа, и Анатолию стало интересно, что у нее получится, ведь бутылка была почти пустая.

– Главное, резко остановить, – улыбнулась жена, – остальное доделает инерция.

– Так? – дочка энергично махнула рукой, и на тарелку шлепнулась кирпично-красная субстанция.

– Великолепно.

Засмеявшись, жена села на свое место, от тесноты располагавшееся немножко на углу. Очень давно, когда они даже не встречались, а Анатолий просто был влюблен, Лиза свято верила в ужасную примету, что сидеть на углу – семь лет без взаимности, а теперь ничего не поделаешь. Он сам слишком крупный мужчина, у дочки вся жизнь впереди, ей важнее, а мама – это мама.

– Как огурчики?

– Умереть не встать!

Для убедительности Анатолий показал большой палец.

– А что ты картошку не ешь, Лиза? – вдруг спросила мама.

– Спасибо, Анна Сергеевна, не хочется.

– Все фигуру бережешь?

– Просто не хочется.

– И Олечке воробьиную порцию положила.

– Мне кажется, вполне достаточную.

Мама встала и, с трудом поворачиваясь в тесном пространстве между столом и плитой, добавила Оле еще картошки.

– Вот так, солнышко, кушай, бабушка лучше знает.

– Анна Сергеевна, пусть Оля сама решит.

– Ты бы лучше последила, что ребенок у тебя напихивается кетчупом. Вот что вредно!

– Оля, слышала?

Дочь насупленно молчала, и Лиза погладила ее по голове.

– А то химию всякую едят, а картошка им не годится! – сварливо проговорила мама.

– Но ведь это действительно тяжелая пища, – попыталась возразить Лиза.

– Не выдумывай! Мы ели и нормальные выросли, а все эти ваши новомодные диеты – чушь собачья! Да, Олечка? Смотри, какого бабушка папу красивого вырастила и тебя вырастит.

Оля промолчала, а Лиза поморщилась:

– Давайте сменим тему.

– А ты ешь по-человечески!

– Я ем столько, сколько нужно.

– Я бы на твоем месте, Толенька, задумалась, что это у тебя жена все худеет и худеет. Все фигуру бережет и бережет. Других забот, что ли, нет? Мы в наше время беспокоились о семье, а не о фигуре.

– Я справляюсь со своими обязанностями, – процедила Лиза.

– Это тебе так кажется, потому что ты эгоистка.

Лиза пристально взглянула на мужа.

– Мам, ну что ты такое говоришь, – промямлил Анатолий.

Мама ничего не ответила, но поджала губы очень красноречиво.

Чай пили в гробовом молчании.

После ужина жена вышла на лестницу, Анатолий последовал за ней.

Одна из узких железных полосок лестничных перил оказалась отогнута и торчала в пролет, видимо, у кого-то из соседей взыграла удаль молодецкая.

Анатолий с усилием вернул полоску на место и огляделся. Краска на стенах облупилась, оконные стекла в змейках трещин, кашляни возле них посильнее – и осыплются. Почтовые ящики в языках черной копоти, на подоконнике пустая консервная банка, набитая окурками. Уныние и запустение, но скоро они переедут в новый дом. Интересно, какой он будет? Хорошо бы кирпичная девятиэтажка, но это он раскатал губу. Блочный скорее всего дадут, и он не станет отказываться от первых и последних этажей. Что предложат, то и возьмет, потому что в следующий раз шанс неизвестно когда выпадет.

Заметив, как глубоко Лиза затянулась сигаретой, Анатолий покачал головой:

– Уж это точно вреднее, чем картошка.

– А я вообще-то не курю. Только нервы успокаиваю, когда меня твоя мамаша выведет, но поскольку она занимается этим постоянно, то могу и пристраститься. Толя, ну скажи ты ей!

– Что?

– Не знаю. Вот что ты сидел, как в рот воды набрал, вообще за меня не заступился?

– Лизочка, но это все-таки мама…

– А это все-таки я, жена твоя! А то все-таки Оля, твоя дочка! Сколько ты еще будешь позволять маме сосать из нас энергию?

Анатолий пробормотал, что мама хочет им всем только добра.

– Ага, сейчас! Ха-ха два раза! Я зря, конечно, тебя про огурцы спросила, а ты тоже хорош, не сообразил. Надо было сказать, что мои огурцы отстойные, жрать невозможно, не то что у любимой мамули. Умилостивить наше домашнее божество хоть так.

– Ну, конечно, я во всем виноват, кто бы сомневался, – обиженно засопел Анатолий.

– Поговори с ней, Толя, пожалуйста! Мы же все делаем, как она хочет. Отдельную комнату – пожалуйста, после одиннадцати не шуметь – будьте любезны, гостей не водить – извольте. Как королева во дворце, казалось бы, что еще тебе надо? Живи и радуйся, но нет! Для полного счастья необходимо задолбать домочадцев, чтобы всех трясло от ненависти к тебе. Вот тогда день удался!

– Ты преувеличиваешь.

– Да неужели? Толя, поговори или я сама это сделаю.

Анатолий неопределенно кивнул, надеясь, что это сойдет за обещание. Не сошло.

– Трус несчастный! Конечно, тебе что, не твои нервы километрами на кулак наматывают.

– Лиза, но она ж не слушает. Сразу скажет, что мы неблагодарные и ее не любим, и заплачет – и тут уж либо утешать ее, либо повеситься.

Анатолий вздрогнул. Но не нашел, что сказать.

Жена с силой затушила сигарету и резко обернулась к нему:

– Ну, раз вторая сигнальная система не работает, надо перейти на уровень рефлексов, – шепотом прокричала она, – как собаку дрессировать. Здесь можно, а здесь фу, нельзя. Место! Полезет, куда не звали, сразу по рукам! Раз, два, а на третий она уже подумает, но все равно полезет. А на четвертый подумает и не полезет.

– Лиза, ты говоришь о моей матери, – взмолился Анатолий.

– Извини, – Лиза резко замолчала. А потом пристально посмотрела мужу в глаза и сказала: – Слушай, Толя, давай уедем?

– Куда?

– Да куда угодно! Учителя и водители везде нужны. Хоть под Томск вернемся. Точно, – воодушевилась жена, – напиши ребятам, они будут только рады тебе помочь.

– А Оля?

– С нами поедет.

– Лизочка, а как же ее музыка? Учительница говорит, что у Оли настоящий талант, и она станет выдающейся пианисткой, если не забросит.

– Слушай, музыкальная школа есть в любой дыре.

– Но ей нужны педагоги высокого класса. Или ты хочешь, чтобы она нас потом проклинала, что мы лишили ее блестящего будущего?

Лиза фыркнула:

– Я, Толя, хочу пожить нормально, пока мы молодые, а твоя мамаша еще не старая, потому что когда мы будем еще не старые, а она уже дряхлая бабка, кто будет выносить за ней горшки, если не я? Дерьма от нее я еще успею нахлебаться, дай хоть сейчас нормально подышать. Давай уедем, прошу тебя.

Анатолий притянул ее к себе, уткнулся носом в рыжую макушку. Аромат ее волос всегда сводил его с ума, и горький привкус табачного дыма ничего не испортил.

– Все будет хорошо, – прошептал он, – скоро мы получим квартиру.

– Ой, – отмахнулась Лиза.

– Нет, правда. В этот раз точно.

– И в тот раз было точно, и в позатот.

– Правда, Лизочка, совсем чуть-чуть осталось потерпеть.

Когда легли спать, то долго ждали, пока Оля в своем углу начитается и угомонится, и потом еще долго притворялись, что спят, чутко прислушиваясь к шорохам в квартире, как хищники в ночном лесу.

– Вроде тихо, – шепнул Анатолий, осторожно обнимая жену так, чтобы не скрипел диван.

Лиза еле слышно засмеялась и прижалась к нему, теплая, родная.

– Тише, тише…

Только он просунул руку под ночную рубашку жены и погладил теплое бедро, как в соседней комнате послышалась возня, через секунду отворилась дверь, и по полу расстелился длинный прямоугольник мягкого света. Анатолий еле успел откинуться на подушку.

– Чаю нужно попить, а то никак не уснуть, – сказала мама и проследовала на кухню.

– Здрасте, потрахались, – фыркнула жена и, отвернувшись, натянула одеяло на голову.

Анатолий лежал, слушал шум воды, потом хлопок включившейся газовой конфорки, звон посуды и прочие привычные звуки.

Вздохнул. Ему завтра во вторую смену, он может подождать, пока мама уснет, а Лизе на работу к восьми. Придется отложить на завтра, ибо выспаться важнее, только завтра маме снова чего-нибудь захочется среди ночи… Естественно, это не может быть не чем иным, как совпадением, но по странной случайности, как только он хотел заняться любовью с женой, мама тут же начинала колобродить. Почему так? Они с Лизой наловчились до такой степени, что их бесшумности позавидовали бы подводники и японские ниндзя, а мама все равно просыпалась.

Пару лет назад они заикнулись, что хорошо бы им переехать в маленькую комнату, а маме с Олей поселиться в большой, но проходной. От этого робкого намека сдетонировал такой мощный скандал, что Анатолий до сих пор вздрагивал при одном воспоминании. «А дальше что? – орала мама. – В дом престарелых меня сплавите или сразу на улицу?» И долго еще потом мама не отказывала себе в удовольствии при случае заметить, что она пустила в дом змею беспорточную, лису хитровыделанную, словом, не девушку, а какой-то ужасающий фольклорный персонаж.

Анатолий прижался к жене, она сердито дернула плечиком. Имеет право обижаться, с другой стороны… Ему легко вскрикивать: «Это же моя мать!», зная, что такое восклицание нечем парировать приличному человеку. Ну да, это его мама, она жизнь положила, чтобы его вырастить, души в нем не чаяла, всем пожертвовала ради него, и он должен быть ей благодарен, но Лиза-то ничем ей не обязана. Тут можно возразить, что именно мать мужа создала человека, с которым жене теперь так хорошо живется, поэтому надо ей поклониться в ножки. Наверное, справедливо, но конструкция умозрительная, ее можно понять, но трудно прочувствовать. Мораль моралью, а уживаться приходится двум посторонним женщинам, вот и все. Лиза еще хорошо держится, не хамит матери в глаза, только ему выплескивает обиду, а мама… Мама это мама.

Странное дело, она постоянно говорит, как любит сына, обожает внучку, и хоть жену он взял явно неудачную, свиристелку и неумеху, но она мирится с его выбором и изо всех сил поддерживает в семье лад и мир. И вроде бы так и есть, но почему-то в доме всегда царит какое-то напряжение, как будто гудит трансформатор. Со временем привыкаешь к его гулу, перестаешь обращать внимание, но все равно испытываешь огромное облегчение, когда его отключают.

Иногда мама уезжала к сестре погостить, и сразу будто открывалась форточка в затхлом помещении, дышать становилось радостно и свободно, Оля приводила домой подружек, а Лиза варила пельмени и суп из рыбных консервов, а Анатолий вспоминал о своем давнем хобби – выжигании по дереву, покупал в хозяйственном хлебную доску, доставал с антресолей верный приборчик «Узор-1» и приступал к работе, а жена и дочка с удовольствием нюхали сладковатый дымок тлеющего дерева и вспоминали, что так же пах костер, когда они в прошлом году ходили в настоящий поход с палаткой и варили в котелке кашу, вкуснее которой ничего не бывает. А потом мама возвращалась и говорила, как страшно по ним по всем соскучилась, и Анатолий на минуту верил, что и дальше жизнь пойдет уютно и хорошо, но тут же за чаем мама заводила заезженную пластинку о том, что сестре несказанно повезло, у нее-то невестка чудная девочка, уважает свекровь, большая редкость по нынешним временам, и вроде бы ни одного обидного слова, но будто химический состав воздуха менялся. Снова появлялись в доме обстоятельные солидные обеды, салат, суп, второе и десерт, воцарялись порядок и тишина, потому что не куролесили больше в доме Олины подружки, а «Узор-1» отправлялся обратно в ссылку на антресоли вместе с недоделанной доской.

И ведь кому пожаловаться – засмеют, мол, с жиру бесишься. Четыре человека в двух комнатах, пусть и смежных, считай, роскошь по нынешним временам. Мать здоровая, не лежачая после инсульта, дочь – отличница, жена – золото. Чего тебе еще надо? Зачем бога гневишь? Радуйся, дурак, тому, что есть, а то хуже будет!

Ах, тебе кажется, будто воздух пропитан какой-то непонятной отравой? Будто посреди дома установлена заряженная мина, и вы все ходите бочком, лишь бы ее не задеть? А ты вообще кто, мужик или истеричка? Все так живут, а ты что, сахарный?

Сахарный он или нет – вопрос спорный, а хочется, чтобы жена и дочка жили в радости, и самому приходить в уютный теплый дом, а не на минное поле. И второго ребенка хочется, чтобы сын родился, если, конечно, повезет, но и дочка тоже ничего. А может, сразу следом и третьего малыша стругануть, пока он еще сравнительно молод и силен.

Анатолий вздохнул. Когда вернулись в Ленинград, перед ним открывались широкие перспективы, но он специально пошел водителем на автопредприятие, чтобы получить квартиру. Мама с большим скрипом и скандалом согласилась прописать жену и дочь, плюс тут еще числилась сестра, жившая у мужа. Пять человек на сорок четыре метра – вполне весомый аргумент, чтобы встать на очередь и получить жилье без лишних проволочек. Он передовик производства, ударник коммунистического труда, победитель соцсоревнований, имеет государственные награды, в конце концов, не пьет, господи, да кому давать квартиру, как не ему? Анатолий думал, что получит квартиру года через три, и тогда можно будет слегка расслабиться, пойти доучиться в институт, а там выбиться в хоть небольшие начальнички. Прекрасный план у него был, только время шло, а очередь не двигалась. Иногда казалось, что вот-вот, уже начинала кружиться перед носом бумажка с ордером, только руку протяни и возьми, но находился кто-то попроворнее, и на долю Анатолия снова оставались неопределенность и ожидание.

…Мама наконец напилась чаю и проследовала в свою комнату. Подождав немного, Анатолий прислушался к дыханию Лизы. Нет, спит по-настоящему, и будить – свинство.

Он осторожно выбрался из-под одеяла, прокрался в кухню и тоже заварил себе чайку, не зажигая света. В темноте было не видно всякого хлама вроде старых банок, от которого мама категорически запрещала избавляться. Не вы покупали – не вам выбрасывать. Логично, конечно, только квартира, к сожалению, не резиновая.

Тут он вспомнил, что получит ордер совсем скоро, и повеселел. Буквально пару месяцев осталось помучиться, и все. И заживут, как сами хотят. Конечно, для этого придется ему совершить не совсем хороший поступок, отяготить совесть, но, с другой стороны, разве те, кто выхватывал у него квартиру из-под носа, поступали хорошо? Но они как-то договорились со своей совестью, поселившись на его законных метрах, значит, и у него тоже получится.

Мужчина прежде всего должен думать о своей семье, вот и все. Он просто не имеет права отнимать у них годы счастливой и спокойной жизни ради постороннего мужика, совесть которого уж точно не белее горного снега, если учесть, кто он такой.

Сентябрь

Алина Петровна вызывает меня к себе. Могла бы позвонить по местному телефону, но ей нравится раздавать указания лично. Приходится идти, хоть я ненавижу бывать в ее кабинете, который мог бы быть моим, но стал настолько ее, что и выглядит, как она сама, по-деловому и одновременно изящно. В громоздкой юбилейной вазе стоит букет роз, совсем свежий. Интересно, муж или коллеги? И по какому поводу?

Завидев меня на пороге, Алина Петровна ослепительно улыбается и встает мне навстречу.

– Инночка, дорогая, проходите, угощайтесь.

Она протягивает мне коробочку конфет, не иначе, белая госпожа знакомит дикарей с достижениями цивилизации.

Коробка действительно мудреная, в форме сердца, каждая конфетка завернута в яркую фольгу. В магазине такое не продается.

Я отказываюсь, но Алина Петровна настойчива. «Берите-берите!»

И все-таки нет. Я предлагаю перейти к делу.

– Ах, Инночка, проблемка пустяковая, – смеется начальница и тщательно закрывает дверь, – нужно всего лишь слегка поправить ваше заключение по той аварии.

Я делаю виноватое лицо, вспоминая, где могла напортачить. Вроде бы все по шаблону написала, данные перепроверила… Работа у меня скучная и однообразная, но я стараюсь, потому что это единственное, чем я могу еще чуть-чуть гордиться.

– Совсем капельку, – журчит Алина Петровна, – надо просто написать, что в крови пострадавшего не содержится следов алкоголя.

– Простите? – Я не так уж сильно удивлена этим предложением, но изображаю сильнейший шок, как викторианская старая дева, случайно увидевшая обнаженного мужчину.

– Ах, Инночка, не надо так остро реагировать, – начальница дарит мне одну из самых ослепительных своих улыбок, – просто вместо двоечки поставьте нолик, и все. Нужно, чтобы бедняга оказался трезв.

– Но анализ показывает, что он был пьян, как сапожник.

– Тише-тише, Инночка, успокойтесь и поймите, что это необходимо сделать.

– Вы предлагаете мне сознательно сфальсифицировать результат экспертизы? – теперь я изображаю праведное негодование и, в общем, не так уж сильно наигрываю.

– Ах, Инночка, здесь задействованы серьезные, можно сказать, политические интересы. Вам трудно это понять, вы исполнитель, а я руководитель и вижу всю картину в комплексе.

– Зато я вижу два промилле алкоголя, и долг запрещает мне сделать вид, будто я их не вижу.

Алина Петровна хмурится:

– Не получается у нас разговора, Инна Александровна.

– Не получается.

– Вы ведете себя, как ребенок. Ну хорошо, если вы не видите дальше своего носа, я скажу, что поддержка на таком уровне откроет большие возможности перед всем нашим отделением.

Я пожимаю плечами.

– Да, это и новое современное оборудование, и научная работа, в конце концов, новое здание. Все это у нас появится, если вы поправите в заключении одну-единственную цифру.

Знаю, что не стоит, но не могу удержаться:

– А зачем нам новое современное оборудование, если мы будем в заключениях писать не то, что есть, а то, что надо? Пишущими машинками обойдемся.

Начальница морщится и поправляет свою безукоризненную прическу.

– Ах, как все-таки с вами трудно, Инна Александровна! Видимо, придется вам напомнить, что вы – моя подчиненная и обязаны выполнять мои распоряжения.

Господи, как же хочется запустить руку в безупречную прическу и приложить эту самодовольную рожу об стол… Раз пятнадцать, пока нос не встретится с затылком. Сил у меня хватит. Видение настолько сладостное, что я на несколько секунд выпадаю из действительности, смакуя его.

– Что вы молчите? Согласны?

– Что? – вздрагиваю я. – Ах, да. Да-да, Алина Петровна. Все сделаю, только пишите приказ.

– В смысле?

– Вы же начальник, вот и пишите: я такая-то такая-то, приказываю такой-то и такой-то сфальсифицировать результаты экспертизы по делу такому-то. Срок исполнения – сегодня. Контроль за исполнением приказа оставляю за собой. Впрочем, вы, руководитель, лучше меня должны знать, как это делается. Обещаю, что, как только получу приказ, немедленно его исполню, буквально в ту же самую секунду.

– Вы издеваетесь надо мной?

Улыбаюсь как можно простодушнее и развожу руками:

– Что вы, Алина Петровна… Как можно?

– Вы обязаны делать то, что я говорю, – чеканит начальница, – а поучать меня вы никакого права не имеете.

Она думает, что это звучит внушительно и грозно, поэтому я опускаю глаза.

Алина Петровна подходит ко мне ближе и шипит в самое ухо:

– Предупреждаю, или вы сделаете, что я говорю, или очень сильно пожалеете.

Я молча выхожу из кабинета. Навык сожаления о своих поступках и упущенных возможностях развит у меня очень сильно, поэтому я не боюсь ее угроз. Подумаешь, в общей куче я эту свою ошибку даже не замечу.

Весь день размышляю, не лучше ли сделать, как говорит Алина Петровна? В конце концов, если бы меня попросил о таком прежний начальник, то… Задумываюсь, согласилась бы я или нет, и успокаиваюсь только, когда понимаю, что Олег Иванович ни при каких обстоятельствах не предложил бы мне подобного. Если бы уж совсем край, то сам бы взял грех на душу.

С другой стороны, кому хуже от того, что пострадавшего признают трезвым? Вот если бы наоборот, трезвому нарисовать среднюю степень опьянения, тут да, а так-то…

Благое дело сделаю, принесу успокоение родным и, как утверждает Алина Петровна, пользу нашей лаборатории. Ответственная руководительница и заботница о подчиненных хочет чужими руками жар загребать, потому что если все откроется, то в тюрьму сяду я, а она ничего не знала.

Нет, не буду ничего исправлять. Профессиональная честь – единственное, что у меня осталось в этой жизни, если я и ее пущу на ветер, как все остальное, то можно сразу в петлю.

По дороге домой притормаживаю возле кондитерского отдела. Нечего мне там делать, но надо же как-то вознаградить себя за пережитое волнение, поэтому захожу внутрь и покупаю небольшой квадратный тортик с розочками. В программе телевизора сегодня вечером заявлен хороший фильм, буду смотреть его под чай с тортом, и хоть полтора часа отдохну от глухой ненависти, бесплодных сожалений и смутных тревог.

Дома переодеваюсь в любимый фланелевый халат, ставлю чайник и, пока он закипает, пробегаю глазами по книжным полкам. Фильм начнется только через час, а пока единственное спасение от беспросветности бытия – это книга.

Смотрю на корешки, но ничего не вдохновляет. Вздыхаю. Нет мужа – значит некому собрать двадцать килограммов макулатуры, чтобы получить талон на хорошую книгу, и подруг нет, обмениваться не с кем. Тоска…

Вдруг раздается резкий звук. Черт, ко мне так редко ходят гости, что я не сразу соображаю, что это дверной звонок. Я заглядываю в глазок, и сердце екает. На площадке нетерпеливо переминается с ноги на ногу Мануйлов, дражайший супруг Алины Петровны. Когда-то я мечтала об этом, но сегодня слишком хорошо понимаю, зачем он здесь, поэтому отбрасываю мысль переодеться и открываю прямо так, в халате.

Войдя, он озирается и тяжело вздыхает. Красивое лицо мудро, печально и доброжелательно. Я выдавливаю из себя ностальгическую улыбку, хотя знаю, что единственное, что он сейчас испытывает, это сожаление, что проблему нельзя обсудить по телефону.

– Ничего не изменилось, – произносит он, садясь на старый венский стул.

Я остаюсь стоять. Делиться с ним своим тортиком не собираюсь.

Выдержав эффектную паузу, гость насупливает брови, отчего становится особенно похож на артиста Тимоти Далтона из многосерийного фильма «Джен Эйр», который недавно показывали по телевизору.

– Что это за выходки ты себе позволяешь? – сурово спрашивает он.

Пожимаю плечами.

– Алина – твоя начальница, нравится тебе это или нет, и ты обязана делать то, что она говорит.

– Извини, но в данном случае это не работает. Она может поручить мне провести экспертизу, при соблюдении определенных правил может приказать мне сделать это сверхурочно, может по производственной необходимости перевести меня на другую работу, словом, довольно много всякого Трудовой кодекс позволяет ей со мной сделать, но влиять на результат экспертизы она не может никак, уж прости. Тут я должна довериться биосредам и реактивам.

Мануйлов закидывает ногу на ногу, глядит на меня исподлобья и бурчит, что не надо притворяться дурой и объяснять ему прописные истины.

Я пожимаю плечами и не понимаю, больно мне или нет. Вроде что-то ноет, как старые шрамы на непогоду, но не тянет даже на тень былых страданий.

– Ты где вообще живешь? В хрустальном замке?

– Как сам видишь, нет.

– Так какого черта выделываешься, как вошь на гребешке? Можно подумать, ты ни разу не мухлевала с результатами!

– Ни разу.

– Да ладно! – Он смеется, раздельно выговаривая каждое «ха», будто выбивает азбуку Морзе, – никогда в это не поверю.

– Дело твое.

– Ты вообще понимаешь, какие это люди и что они с нами сделают, если мы не пойдем им навстречу?

Я смеюсь:

– Да? И как, интересно, они собираются сделать мою жизнь еще хуже, чем сейчас? Лично мне такой способ неведом.

– Будешь дальше выделываться, так немедленно узнаешь.

– Слушай, дорогой, – говорю я, – ты так хорошо по мне проехался, что уверяю тебя – даже если меня расстреляют, будет только лучше.

Мануйлов морщится:

– Знаешь что, Иннуля, не надо песен! Мы оба знаем, кто из нас виноват.

Пожимаю плечами. Видимо, имеюсь в виду я, что ж, ничего нового. Одинокие люди всегда сами во всем виноваты. Мой гость шарит по карманам и, не спросясь, закуривает. Я молча смотрю, как он привычным, машинальным жестом подвигает к себе хрустальную пепельницу. Да, она стоит там же, где и шесть лет назад, я не выкинула ее и не разбила, хотя сама не курю. Он закидывает ногу на ногу, стул под ним тоскливо скрипит. Потяжелел седок, заматерел…

– Сейчас не время сводить старые счеты, – бросает Мануйлов между затяжками, – и от твоего ослиного упрямства пострадаешь, кстати, прежде всего ты.

– Спасибо за заботу, но не волнуйся обо мне. Я привыкла к неприятностям.

– Значит, нет?

– Нет.

Мануйлов с силой тушит сигарету в моей пепельнице и встает. Глаза белеют, лицо искажается. Он гневлив, я помню.

Он подходит близко, как для поцелуя, и смотрит сверху вниз.

– Значит, так! Завтра ты пойдешь на работу и напишешь то, что тебе говорят, – шипит он.

Я смотрю, как в уголках его рта мелко пузырится слюна, и думаю, что нужно обещать все что угодно лишь бы только он ушел, но какой-то черт толкает меня под руку, и я говорю, что фальсифицировать заключение не стану.

– Да что ты о себе возомнила, корова! – орет Мануйлов. – Ты никто и звать тебя никак. Завтра передадим другому эксперту, а тебя пинком под зад.

Я делаю вид, что смеюсь:

– Простите, а у нас разве вернули крепостное право?

– Для таких как ты и не отменяли его, уж не сомневайся. Три опоздания, и полетишь по статье, а мы еще тебя дерьмецом польем так, что никуда в приличное место на работу не возьмут.

Мануйлов успокаивается, снова опускается на стул и закуривает новую сигарету.

– Вывела меня, дура!

– Тебя сюда никто не звал.

Обида легонько колет мелкими иголочками, как бывает, когда восстанавливается кровоток в замерзших руках или ногах, но я знаю, что поддаваться ей нельзя. Не дай бог выйти из равновесия, встретиться лицом к лицу с собой и понять, как чудовищно ты изуродовала своими собственными руками свою собственную единственную и неповторимую жизнь. Если осознать, что с тобой на самом деле происходит, то рухнешь в бездну, на дне которой или самоубийство, или беспросветный алкоголизм, что по большому счету тот же суицид, только растянутый во времени.

Нет, если думать, вспоминать и сердиться, то пропадешь. Только апатия и чай с тортиком, ибо единственное спасение – это анабиоз.

– Господи, какое счастье, что я на тебе не женился, – вздыхает Мануйлов, – а ведь хотел.

– Не ври!

– Хотел, но, слава богу, вовремя понял, что с тобой что-то не так.

– И что же? – спрашиваю, хотя ясно, что не надо.

Мануйлов смеется:

– Да ты в зеркало на себя посмотри! Раскисшая баба! Ну что ты лезешь со свиным рылом, что строишь из себя, я же помню, что ты дерьмо готова была жрать с лопаты ради лишнего рубля, а тут вдруг принципиальность взялась не пойми откуда.

Нет, нельзя его слушать, он специально так говорит, от злости.

Тем временем Мануйлов достает из внутреннего кармана пиджака бумажник и вынимает оттуда розовую купюру:

– Хочешь?

– Убери.

– Ты же за копейку удавишься!

– Ничего подобного.

– Неужели? А что ж магнитофон мне не отдала? Кстати, я через полгода уже купил новый, так что не думай, что ты сильно меня тогда уела.

Точно, магнитофон, серебристый «Шарп», чудо техники, последний на тот момент писк моды, лежит у меня в дальней кухонной тумбочке вместе с тяжелой латунной ступкой, туркой и формочками для печенья. Это утварь для семейных людей, поэтому тумбочка не открывалась уже много лет.

Тогда я думала, что он откладывает деньги на нашу свадьбу, а он купил магнитофон и женился на Алине Петровне.

Я не отдала «Шарп» не потому, что он был куплен на мои средства, хотя, в сущности, дело обстояло именно так, все бытовые расходы лежали на мне, нет, я притырила его из совсем других соображений. Все было сказано, точки над «и» расставлены жестко, но я почему-то надеялась, что он придет за магнитофоном и тогда я найду какие-то волшебные слова и смогу уговорить его остаться.

Это японское техническое чудо, приобретенное у какого-то морячка, было моим последним шансом на счастье.

Не сработало. Так, может, швырнуть его Мануйлову в лицо?

– Ну что, – скалится он, – вижу, разгорелись глазки. Может, мало десятки?

Пожимаю плечами. Главное сейчас – не поддаваться, не думать, что в его словах есть хотя бы доля правды.

– Могу дать и четвертной, я человек не бедный.

Ему весело, я помню, что после вспышек ярости у него всегда приподнятое настроение.

– Посиди, я сделаю тебе кофе, и поговорим, как взрослые люди.

Я выхожу на кухню.

Сквозь тонкую стенку слышу, как Мануйлов расхаживает по комнате, напевая себе под нос. Вот и появился повод открыть забытый шкафчик с утварью для семейных людей. Половицы скрипят у него под ногами, а я, гремя посудой, стараюсь приготовить кофе именно так, как он любил, крепкий, с щепоткой соли и перца, и снять с огня за миллисекунду до закипания.

Интересно, варит ли ему кофе Алина Петровна?

Маленькую чашку костяного фарфора беру из серванта в комнате, заодно прихватываю шаль, потому что от волнения меня всегда знобит.

– Итак, ты готов заплатить за нужный тебе результат? – ставлю кофе на журнальный столик. – По-прежнему без сахара?

Он берет чашку и делает маленький глоток:

– Что ж, неплохо. Хотя бы кофе варить ты еще не разучилась.

– Спасибо, – я кутаюсь в шаль, – давай к делу.

– Так я все сказал. Четвертной билет устроит?

– То есть ты даешь мне двадцать пять рублей, а я рисую нолик вместо двух промилле в экспертизе крови Воскобойникова?

– Ну да, – Мануйлов раздраженно пожимает плечами, – или так, или получаешь крупные неприятности.

– Непростой выбор, – улыбаюсь я.

Мануйлов говорит, что думать тут нечего, и требует, чтобы завтра в одиннадцать часов готовое заключение лежало на столе у Алины Петровны.

Я молча протягиваю руку и забираю у него двадцать пять рублей не столько потому, что люблю деньги, сколько потому, что их любит он.

Оскорбления мои на него не действуют, так хоть по кошельку ударю, и то хлеб.

Раз он так легко расстался с деньгами, значит, рассчитывает получить за эту экспертизу что-то очень важное, ибо я никогда не поверю, что им движет светлое желание укрепить в сознании народа веру в непогрешимость его вождей.

Интересно, что обещали дружному семейству? Повышение по службе или путевку за границу? Или улучшение жилищных условий? Что-то очень серьезное, иначе Мануйлов сюда не приперся бы.

Закрываю дверь за неожиданным визитером, смотрю на часы. Фильм начнется через пять минут, слава богу, я ничего не пропустила. Гад Мануйлов не заставит меня отказаться от моих вечерних планов. Ставлю чайник, несу тортик к своему любимому креслу перед телевизором. Сладкое вкупе с интересным неплохо заглушают гнев и тоску, на себе проверено.

Главное сейчас – не смотреть на себя его глазами. Не думать о том, что я никто и звать меня никак, потому что это правда. Как там в романе «Мастер и Маргарита»? «Теперь его уносил, удушая и обжигая, самый страшный гнев, гнев бессилия». Хочется спросить: ах, Пилат, что ты знаешь о бессилии, если никогда не был простой советской женщиной средних лет?

Сентябрь

Худшие опасения Ксюши сбылись на следующее же утро. Обычно первые красавицы класса Лена с Олей и примкнувшая к ним упакованная Киса даже не смотрели в ее сторону, но сегодня бросились ей навстречу, как только она вошла в класс.

– Здравствуйте, настоящая комсомолка, – воскликнула Лена, восторженно всплеснув руками, – как вы только до нас снизошли?

– Девчонки, да я просто… – пробормотала Ксюша, но ее перебила Киса, согнувшись в поклоне, как это делают мужики в мультфильмах по мотивам русских народных сказок.

– Исполать тебе, героиня!

– Взошла путеводная звезда, – засмеялась Оля, – ой, а где же ваша повязка с красным крестом и полевая сумка?

Ксюша огляделась. Остальные ребята молчали, но видно было, что им весело и они ждут, когда девочки скажут что-нибудь еще смешное.

– А может, вы не санинструктор, а ППЖ?

Все засмеялись. Ксюша не знала, что такое ППЖ, но догадалась, что что-то обидное.

Дернув плечом, она прошла мимо девочек и села за свою парту.

Начался скучный урок обществоведения. Учительница будто сама понимала, какая тоска ее предмет, поэтому не слишком налегала на дисциплину, и два друга с третьей парты, Дима и Паша, всю первую половину урока что-то рисовали, пригибаясь от смеха к парте, а потом пустили по рядам листочек, на котором, когда он достиг соседней парты, Ксюша, присмотревшись, узнала себя. Она была изображена ползущей по полю боя почему-то в сетчатых чулках и с вытянутыми трубочкой красными губами, а из гимнастерки вываливалась такая пышная грудь, какой у Ксюши отродясь не было, и в будущем тоже не приходилось рассчитывать на подобное великолепие.

Еле сдерживая слезы, Ксюша попыталась убедить себя, что картинка не слишком обидная и вообще это ненадолго, скоро появится что-то более интересное, и о ней снова забудут. И вот когда поверить в это почти удалось и забрезжила надежда на спасение, в ту же секунду открылась дверь, и в класс величественно, как авианосец, вплыл директор собственной персоной, а секретарь комсомольской организации и пионервожатый держались у него в кильватере. В руках директор держал букетик красных гвоздик.

Все нехотя и разрозненно встали, грохоча стульями.

– Садитесь, ребята, а ты, Ксюша, подойди сюда, – повелел директор.

Она вышла к доске на ватных ногах.

Директор с чувством пожал ей руку, вручил цветы и произнес небольшую речь о том, как он рад, что вверенная ему школа воспитала такую замечательную и героическую девочку, как гордится Ксюшей и уверен, что ее, смелую, сообразительную и отзывчивую, ждет большое будущее.

Речь была очень хорошая, и Ксюша, ей-богу, прониклась бы, если бы не знала, как ей это «слово отзовется».

– Я благодарен тебе не только как педагог, но и как автолюбитель, – улыбнулся директор почти совершенно по-человечески, – ведь гораздо приятнее ездить, когда знаешь, что есть на свете люди, готовые прийти на помощь в критический момент. Молодец, Ксюшенька! Так держать!

Директор положил руку ей на плечо, и Ксюша чуть не расплакалась от неловкости. Директор был глыба, матерый человечище, что-то такое из области мифологии, титан и гиперборей (Ксюша не сильно знала, кто из них кто), и видеть, что этот исполин сошел с пьедестала и превратился в обычного добродушного дядечку ради такой ничтожной козявки, как она, было страшновато.

Секретарь комсомольской организации и вожатый тоже пожали ей руку, затем делегация удалилась так же величаво и в том же порядке.

Листок с карикатурой на нее возобновил свое неумолимое движение по рядам. Еще две парты, и он попадет в руки Вани Корнеева, и тогда… Плохо тогда.

Учительница, ласково улыбаясь, проводила Ксюшу к ее парте, а цветы поставила в вазу, чтобы не завяли.

Это было Ксюше все равно. Главное, что она сейчас окончательно опозорится в глазах Вани, и это будет конец, потому что Корнеев – ее первая любовь.

Строго говоря, не совсем первая. Впервые она влюбилась еще в седьмом классе в мальчика на три года старше. Сердце екало, когда она его видела, а он даже не подозревал не только о ее чувствах, но и о том, что вообще на свете существует человек по имени Ксюша Кругликова.

Она мечтала, как вдруг в один прекрасный день он наконец ее разглядит и тоже влюбится, как и она в него. Описаны же, черт побери, такие явления в мировой литературе, и фильмов вон сколько на эту тему, за всю жизнь не пересмотришь. Она смогла, а он почему нет? Всем же известно, что красавицы – дуры, эгоистки и вообще ненадежные люди, настоящие мужчины выбирают скромных девушек, мама так прямо не устает повторять этот тезис. А вдруг оно и правда так?

Сердце замирало от сладких видений, но время шло, и ничего не происходило. Мальчик закончил школу, оставив Ксюше свой светлый образ для упоительных фантазий, которые, как она теперь знала, никогда не воплощаются в реальность.

Иногда она встречала его на улице, не совсем случайно, потому что старалась ходить через квартал, где он жил, и душа все так же трепетала в ожидании чуда. А он все так же смотрел сквозь нее. Ксюша читала новеллу Цвейга «Письмо незнакомки» и представляла себя на месте героини, и думала, что могла бы так же самоотверженно служить предмету своей любви, потому что прекраснее этого ничего нет, но прошел еще год, и пришла пора взрослеть, то есть понимать, что жизнь – скучная и тяжелая штука, в которой великая любовь начинается вымученной свадьбой «по залету», а кончается разводом и дележкой имущества.

Мальчик попадался на улице все реже и постепенно выветрился из Ксюшиной головы, и она сначала обрадовалась освобождению из плена страсти, но очень скоро оказалось, что без любви жизнь какая-то неполная. Ксюша огляделась, и лучшим юношей, по которому приятно страдать, показался ей Ваня Корнеев, новичок, в этом году переехавший с семьей из Благовещенска.

Если Ксюша за десять лет не смогла стать в школе сколько-нибудь заметной девчонкой, то Ваня завоевал популярность за десять минут. Очень красивый парень, он чем-то напоминал артиста Столярова, только артист Столяров такой прямо хороший-хороший, что и на человека не очень похож, а в Ване чувствовалась чертовщинка, адская глубина. Уже этого бы хватило, но Ваня еще и прикинут был круто, и кандидат в мастера спорта по большому теннису. О ком мечтать, как не о нем?

Ксюша поежилась, глядя, как листок неумолимо подползает к Ваниной парте. Ребята разглядывают, хихикают, что-то подрисовывают, наверняка унизительное и неприличное.

Хоть бы учительница отобрала, но она, как всегда, делает вид, что ничего не замечает, долдонит свой бред про господство финансовой олигархии, Ксюша понятия не имела, что это такое и вникать не собиралась.

Конечно, надеяться на взаимность глупо. Ваня сразу начал тусоваться с нормальными ребятами, Ксюша для него никто, но с этой ролью она давно смирилась. Но господи, так не хочется превращаться в объект насмешек! Пусть бы не замечал, лишь бы не ржал!

Она с замиранием сердца следила, как листок неумолимо доползает до Ваниной парты. Вот сидящая перед ним Киса обернулась и, подмигнув, передала ему листок. Ваня взглянул и вдруг сложил его и спрятал в карман.

Ксюша едва не застонала вслух. Теперь Ваня будет долго над ней глумиться. Сам посмотрит, а потом покажет друзьям из своей теннисной секции, смотрите, какая у нас в классе учится сумасшедшая. Та самая дебилка, про которую в телике рассказывали.

Ох, лучше бы она тогда на автобусе поехала!

Остаток дня прошел ужасно. Девчонки не унимались, называли ее «ваше геройшество» и «ваше комсомольшество», Киса на перемене склонилась в реверансе: «Там в сквере статуя вам свой постамент уступила, не желаете ли занять?»

Острили про мемориальную доску и бюст на родине героя, каковой из-за величия Ксюшиного подвига сделают не нулевой, а четвертый размер.

Ксюша отмалчивалась. Если бы Ленка была рядом, а не на спортивных сборах, вдвоем они нашли бы, что ответить, но сама она не могла придумать ничего достойного, сил хватало только не расплакаться.

На большой перемене захотелось поесть, но Ксюша не пошла в столовую. Еще неизвестно, даст ли мама денег на новый фартук, и лучше сэкономить, а, главное, ребята наверняка устроят представление из покупки ею коржика. Не стоит рисковать.

Во время перемен полагалось гулять по коридору. На втором этаже, где малышня, стоял ор и броуновское движение, а на третьем старшеклассники чинно наматывали круги, объединившись в пары и тройки. Без Ленки Ксюше ходить было не с кем, а в одиночку это бы выглядело совсем ужасно, поэтому она подпирала подоконник и думала, не перейти ли в другую школу. В Ваню она, конечно, влюблена с первого взгляда, но, с другой стороны, знакома с ним всего неделю, наверное, получится забыть. Все равно она для него клоун несуразный, бесноватая дура.

Перейти в новую школу, где не знают, как она отличилась, и не станут издеваться. Хорошо бы, но мама не позволит, потому что выпускной класс. Надо готовиться к поступлению и получить хороший аттестат. Здесь учителя нормально к тебе относятся, четверку всегда выведут, а в другой школе еще неизвестно… Здесь английский, а там что? В общем, нечего и думать о переводе, надо терпеть. Железное правило такое – если не реагируешь на насмешки, то тебя оставляют в покое в два раза быстрее.

Главное, почаще проверять спину, чтобы не приклеили какой-нибудь гадостный плакатик. И купить уже нормальный черный передник, а не рассекать, как белая ворона.

Тут Ксюша вспомнила, как в новостях недавно говорили, что появилась новая школьная форма для старшеклассниц. Не дурацкое платье, а синие костюмы в двух вариантах, классический и спортивный. В первом юбка и пиджак, во втором – юбка и куртка с пояском и множеством карманов, кажется, такие называются френч. Пока это на стадии эксперимента, но форма уже продается в магазинах. А если попросить у мамы вместо фартука купить такой комплект? А у бабушки одолжить под него любимую блузку с кружевным бантиком и так явиться в школу? Сразу все забудут, что она настоящая комсомолка и геройская героиня.

План, конечно, утопический, но ради восстановления репутации стоит рискнуть.

Вернувшись домой, она сделала генеральную уборку, вылизала до блеска плиту и сковородки, надеясь, что это существенно повысит шансы на субсидию, а после для гарантии взяла бидон и банку под сметану и отправилась в гастроном. Пока стояла в очереди, репетировала разговор и продумывала доводы, способные убедить маму, что форма нужна не из дурацкой прихоти, а по-настоящему. Достойных аргументов не нашлось, и Ксюша решила уповать на «ну пожалуйста-пожалуйста», но, войдя в квартиру и увидев лица мамы с бабушкой, сразу поняла, что о новой форме нет смысла даже заикаться.

Замогильным голосом мама сообщила, что звонил человек, который представился следователем и хочет поговорить с Ксюшей насчет аварии, а бабушка заметила, что до сих пор их семья не имела ничего общего с правоохранительными органами и что подобная бойкость девушку не красит. Они хотели бы оградить Ксюшу от этого ужасного опыта, но следователь был очень настойчив. Одна надежда, что Ксюша наконец поймет – никогда не нужно лезть, куда тебя не просят.

Ноябрь

Федор лежал на кровати поверх покрывала и смотрел, как за окном льет черный ноябрьский дождь, мелкий, скучный и безнадежный. Солнце давно зашло и опустились сумерки, тяжелые, как асфальт. Стемнело, но он не зажигал света. Так, в сумраке, среди неясных очертаний, легче было предаваться самому бесполезному занятию на свете – представлять то, что могло бы быть.

Он думал, что сейчас животик у Глаши уже стал бы немножко заметен, и он бы подолгу держал на нем ладонь, в ожидании, пока малыш шевельнется, и они гадали бы, кто там, мальчик или девочка, и спорили, как назвать.

На глаза накипали едкие слезы, и тут же в голову непрошеными вторгались мысли о том, как меняется человеческое тело после смерти. Федор гнал их от себя, но ужасные видения вновь и вновь вставали перед глазами.

Дверь спальни слегка приоткрылась.

– Федор, ты не спишь? – тихонько спросила Татьяна.

– Нет.

– Как ты себя чувствуешь? Может, что-нибудь принести?

Он сел, зажег свет и сказал, что с ним все в порядке.

Жена тихонько подошла и села на край кровати. Федор прикрыл глаза и почувствовал на своем плече легкое прикосновение ее руки.

– Ты все-таки скажи, если я чем-то могу помочь, – негромко проговорила Татьяна.

– Да чем тут поможешь…

– Ну да. Время только если, и то навряд.

– Ты прости меня, Таня, что так вышло.

В неверном свете уличного фонаря Федору показалось, что она улыбается.

– Не за что прощать. Я не сержусь на тебя, Федя.

– Правда?

– Конечно. Я знаю, что ты меня никогда не любил.

– Почему?

– Знаю, и все.

– И за это прости.

– Я тоже тебя не любила.

– Правда?

– Да.

Федор сел на кровати:

– А зачем тогда замуж за меня вышла?

Татьяна пожала плечами и усмехнулась:

– От стыда и отчаяния. Мне было все равно куда, хоть к черту в зубы.

– Почему?

– Федя, я принесла в подоле, как ты думаешь, родители простили мне такой позор? Как же, девочка из такой семьи и вдруг мать-одиночка! Папа еще ничего, а мама вела себя со мной как с последней шлюхой. Самоубиться я не имела права из-за Ленки, уйти из дома боялась из-за нее же, оставалось два варианта – или психушка, или ты.

– Да, нелегко тебе пришлось. А я-то думал, что понравился тебе.

– Вообще нет.

– Нисколечко? Я же красивый.

Татьяна покачала головой:

– Ты мне показался мрачным, напыщенным и невоспитанным дураком.

– Спасибо.

– Как есть. Но это было не важно, главное, что, выходя за тебя, я из паршивой овцы и позорной бабы превращалась сразу в уважаемую матрону, а уж кто ты там, какой ты там – плевать с высокого дерева. И потом…

Татьяна вдруг опустила глаза и махнула рукой.

– Что потом, Танюша? Скажи.

– Потом главное было удержать тебя не ради тебя, а ради положения замужней женщины, а когда стало понятно, что у меня не получается родить тебе, я каждый день ждала, что ты уйдешь и я снова упаду на дно, где в качестве брошенки буду полной ложкой хлебать презрение и фальшивую жалость.

– Прости…

– Да ты-то в чем виноват? – Татьяна засмеялась. – Это я жила в страхе, как дура, а когда ты попал в аварию, то даже не знаю, как сказать, будто озарило, что ли… Прозрением бы назвала, если бы это не звучало так пафосно. Короче, я внезапно поняла, что очень мало чем могу в этой жизни управлять. Как ты ни старайся, а мир сильнее, и невозможно защитить любимых от всех его опасностей и соблазнов. И любить себя тоже не заставишь, так что остается? Только молиться за вас, вот и все.

Федор молча смотрел в окно. Ветер усилился, гудел, громыхала старая жестяная крыша на сарае. Скоро должен перестать идти дождь, выпадет снег, слегка присыплет асфальт и фасады, ляжет узкими гирляндами на карнизах и сразу растает – но ждать зиму станет уже веселее. Таня права, у любви слабые руки, ничего она не может ими сделать. Долг может, а любовь – нет.

– Если уж у нас зашел такой откровенный разговор, – усмехнулась Татьяна, – то должна тебе признаться, что я действительно на какой-то момент подумала, что было бы лучше, если бы ты погиб.

Федор засмеялся:

– На какой-то момент?

– И не на такой уж короткий, если честно, – хмуро сказала Татьяна.

Федор притянул ее к себе:

– Ничего, Таня, я тебя прощаю, тем более все жены в глубине души только об этом и мечтают. Мой наставник так прямо говорил, что женское счастье – это похоронить своего мужика, а потом ходить к нему на могилку вместе с подружками.

Татьяна аккуратно сняла его руку со своих плеч:

– Не волнуйся, как только вся эта история закончится, сразу разведемся, обещаю.

– Ты не сможешь простить мне измену?

– Федя, я сама все разрушила. Мучила вас с Ленкой так, что вы меня возненавидели, и совершенно закономерно осталась одна. И теперь у меня есть два пути – или пытаться снова привязать вас к себе силой, против вашей воли, или принять, как есть, и жить с тем, что осталось. У меня интересная работа, любимое хобби, может, котика заведу. Не пропаду, короче.

– Таня, у нас деньги есть?

Татьяна недоуменно взглянула на мужа:

– Есть немного, но все отложено на хорошего адвоката.

– Возьми оттуда и съезди к Ленке в Иваново.

Татьяна встала, и теперь Федор видел только темный силуэт на фоне темного окна. Шумел дождь, а Татьяна барабанила пальцами по стеклу:

– Я думала об этом, – наконец сказала она, – но нет, нельзя.

– Да почему, Тань?

– Получится, снова я у нее что-то вымогаю: «Видишь, Лена, я раскаиваюсь, а если не простишь, то ты уже получаешься плохая, а не я…» Но прощения-то мало, Федя, за поруганное детство и разрушенную психику.

– Какие слова…

– А что, не правда разве? И Ленка полное право имеет сказать: ваше раскаяние, дорогая мама, это, конечно, хорошо, но чем вы компенсируете нанесенный мне ущерб? Вы можете так сделать, чтобы я прожила свои детские годы так, как положено ребенку, без ваших истерик и несправедливых наказаний? Или вы можете исцелить раны, которые мне нанесли, так, чтобы от них не осталось и следа? Ах, не можете? Тогда идите, мама, на хрен.

– Таня, ты перебарщиваешь с самобичеванием.

– Да при чем тут я? Обычная логика – если моя взрослая дочь решила отказаться от меня, то я должна принять это решение, а не пытаться ее принудить пряником, раз уж кнутом больше не выходит.

– Помириться-то всегда можно.

– К сожалению, нет. Прошлого не исправить, по себе знаю. Моя мама тоже, знаешь ли, не сидела сложа руки.

– Верю.

– У меня просто не хватило смелости уйти из дому, но многое я маме так и не простила. Просто я об этом молчу. Как и ты.

– Что я? – не понял Федор.

– Тоже не прощаешь, только виду не подаешь.

Федор покачал головой:

– Нет, Таня. С Ленкой да, ты объективно пережала, а мне обижаться не на что. Ты была хорошей женой.

Татьяна отмахнулась.

– Это правда, Таня, – продолжал Федор. – Ты не изменяла мне, и вообще я всегда мог на тебя положиться. А что любви там какой-то не было, так, с другой стороны, я тебя о ней и не просил.

– Ну да…

– А попросил бы, так дала бы.

Федор подошел к жене и обнял ее. В этот раз она вырываться не стала, но и не обняла его в ответ.

– Поезжай к Ленке без всякого прощения. Просто покорми там ее, принаряди, скажи, что скучаешь, да и все.

– Думаешь, этого хватит?

– А что еще? Вы ж родные люди, еще вся жизнь впереди ссориться и мириться.

– Как все у тебя просто.

– А что сложного? Уверен, она тоже адски скучает, просто не хочет делать первый шаг, чтобы не потерять завоеванных позиций. И надо уважать, потому что они ведь ей нелегко дались. Кстати, Таня, надо бы ее подготовить к тому, что папаша скоро загремит на нары.

Татьяна вздрогнула, и Федор прижал ее к себе чуть крепче.

– Ты же ничего ей не рассказывала, что у нас происходит?

Татьяна отрицательно покачала головой.

– Наверное, до Иванова новости нашей культурной столицы не докатываются, но после суда пойдет новый вал газетных публикаций, а может, и репортаж дадут по Центральному телевидению, какая скотина этот бывший прокурор, и получится нехорошо, если Лена узнает обо мне таким образом. Я бы сам сгонял, но у меня подписка.

– Ты прав, для нее это будет шок, – согласилась Татьяна. – Поеду, Федя, да?

– Ну, конечно.

Татьяна мягко отстранилась и вышла из комнаты. Вскоре в кухне послышались привычные звуки: зашумела вода в кране, глухо звякнула о решетку плиты сковорода, по доске быстро и равномерно застучал нож. Татьяна занялась ужином.

Федору было грустно, что он сквозь тоску все-таки думает о том, что она приготовит, и по-настоящему хочет есть.

Все-таки странно устроен человек. Велик, когда приходит настоящая беда, а если все благополучно, то мучает и себя и других из-за такой мелочи, что в микроскоп не разглядишь.

Эти двадцать лет – что мешало им жить дружно и счастливо? Федор вдруг понял, что не знает ответа на этот простой вопрос, хотя до аварии он казался ему очевидным.

Ноябрь

В квартире стояла гнетущая тишина. Тщательно намыливая руки в ванной, Анатолий вдруг подумал, что в юности часто встречал это словосочетание в книгах, но только приведя в дом жену, осознал истинный его смысл.

– А кто это папку не встречает? – Он выхватил Олю из-за письменного стола, как морковку из грядки. – Кто не здоровается?

Дочь хмуро посмотрела на него, Анатолий подбросил ее осторожно, насколько позволяло тесное пространство.

– Мне нельзя вставать, пока уроки не сделаю, – буркнула она.

Анатолий усадил ее обратно, взглянул на страницу учебника и вздохнул. Бедному ребенку надо переписать длинный текст, вставляя пропущенные буквы, адски скучное задание.

– Учись, учись, конечно, солнышко.

Он лег на диван, сделал вид, что спит, а сам сквозь ресницы посматривал на Олю. Так было ее жаль, а чем помочь, непонятно. Ребенок попал строго по пословице: паны дерутся, а у холопов чубы трещат.

Из своей комнаты вышла мама:

– Попьешь со мной чайку, сынок?

Он согласился, чувствуя себя то ли послом мира, то ли подлым коллаборационистом.

Мама подлила кипятку в старую заварку, подождала минутку, нацедила ему чашку этих помоев и горестно покачала головой:

– Все-таки неподходящую девушку ты себе выбрал, сыночка. Не наша она, чужая.

– Когда дочери восемь лет, уже поздновато об этом сокрушаться.

– Вот именно, дочери восемь лет, а мать так и не обтесалась. Вот где она ходит?

– На курсах, – удивившись, ответил Анатолий. Курсы Лизы были в самом разгаре.

– А зачем? Выучилась уже, слава богу, семейная женщина, на первом месте должны быть муж и дети, а она гоняется где-то, задравши хвост!

Анатолий положил в чай сахар и размешал, чтобы не отвечать. Мама сокрушалась так, будто жена посещала не государственные курсы иностранных языков, а подрабатывала на панели, и он уже раз двадцать пытался объяснить ей разницу между этими учреждениями, но успеха так и не добился.

– Квалификацию она повышает, а ребенка на бабушку бросила! – не унималась мама. – Ну а раз бросила, так уж терпи, а не диктуй тут свои условия, чай, не королева.

Анатолий поморщился, как от зубной боли.

Вчера между женщинами состоялось первая открытая стычка, не настоящее сражение, а так, разведка боем.

Внезапно вскрылось, что бабушка разрешает Оле не делать сольфеджио, потому что никому это не надо, вон, у соседки внучка отстрадала восемь лет в музыкальной школе, света белого не видела, а потом закрыла пианино и с тех пор ни разу к нему не подошла.

Такое самоуправство вывело всегда сдержанную Лизу из себя, она на повышенных тонах заявила, что бабушка может только контролировать уроки, но никак не отменять, потому что ребенок с детства должен на подкорку записать себе принцип, что если что-то надо сделать, то это надо сделать.

Помимо собственного желания понаторевший в женских разборках Анатолий понимал, что сегодняшнее Олино великое сидение за уроками – это наш ответ Чемберлену. Раз не получилось переманить на свою сторону поблажками, будем демонизировать оппонента. Я бы и рада тебя отпустить, но мама сказала, пока уроки не сделаешь, с места не сдвинешься, и надо ее слушаться, потому что она сильная и злая.

– Знает она, – бросила мама, – а я дура, не знаю. Как только для нее хорошего мужа воспитала, непонятно. Вселилась, голодранка, и давай права качать! Ты уж поговори с ней, урезонь, объясни, что это моя квартира и я тут хозяйка.

– Она это знает, мама.

– Что-то не похоже.

Анатолий нахмурился. Вчера у них с Лизой снова был серьезный разговор на лестнице. Она снова курила, глубоко и отрывисто затягиваясь, сигарета дрожала в тонких белых пальцах. Жена сказала, что так жить дальше просто невозможно, надо разъехаться уже не ради них, а ради Оли, у которой от метаний между мамой и бабушкой мозги вывернутся наизнанку. Ребенок должен расти в радости и спокойствии, а не в вечном напряге, это азы педагогики, и, если ему так дороги Ростральные колонны, Этнографический музей и прочие достижения культуры, то пусть он и дальше с ними обнимается, а они с Олей уедут в первое же место, где Лизе дадут работу и приличное жилье. Анатолий пытался убедить ее, что ждать осталось совсем немного, квартиру вот-вот дадут, но Лиза оборвала его довольно резко. Вот-вот может растянуться на двадцать лет, и в новую квартиру они ступят глубокими стариками с расшатанной психикой, и почти наверняка – с парализованной мамой под мышкой.

– Второй жизни не будет, если ты вдруг не в курсе, – отрубила Лиза, – поэтому я начинаю искать работу и уеду с тобой или без тебя.

Может, и правда не ждать? Он высококлассный водитель, а жена учительница, знает два языка, да ей в любом населенном пункте ковровую дорожку расстелют. Может, сразу дадут хорошее жилье, может, обманут, тогда будут снимать, на периферии это недорого.

Ему так хотелось, чтобы у дочери было культурное ленинградское детство, чтобы экскурсии, музеи, Дворец пионеров, ледоход по Неве… Но стоит ли это того, чтобы расти в невыносимой обстановке?

Гарантий-то ведь никаких нет, что все получится, да и это не главное. Ведь придется солгать, оговорить хорошего человека.

Анатолий поморщился. Согласившись лжесвидетельствовать, он довольно быстро убедил себя в том, что раз это для спасения семьи, то уже простительно, и в конце концов он просто скажет то, о чем его просят. Совесть его прогнулась и вывела за скобки тот факт, что он своими показаниями определит чужую судьбу, заставит человека принять незаслуженное наказание.

Услужливая совесть шептала, что от него ничего не зависит, его правда никому не нужна и ничего не решит, мужика так и так осудят, а он утратит последний шанс получить квартиру. Если он пытался что-то возразить, то совесть ласково обнимала, убаюкивала тем, что он поступает так не ради выгоды, а для спасения семьи. Если бы они жили в коммуналке в одной комнате, но без мамы, он даже не подумал бы улучшать жилищные условия, терпел бы, как есть, но ситуация совсем другая. Мама отравляет им жизнь, не дает дышать, а любой уважающий себя мужик должен идти на все, на любое преступление, лишь бы его семье было хорошо.

Только чем ближе к суду, тем чаще посещали его сомнения, совесть хотела освободиться, как цыпленок из яйца, и с большим трудом получалось загонять ее обратно.

Так, может, и правда не надо? Рвануть куда-нибудь на Север, там хорошие зарплаты и прописка сохраняется, через пару лет получится вступить в жилищный кооператив. Климат? Суровый, да, но здесь ведь тоже не курорт, участковый педиатр на каждом приеме сокрушается, какие болезненные ленинградские дети.

Оля зачитывалась книжкой Анатолия Членова «Как Алешка жил на Севере», обожала просто. Если ей сказать, что можно испытать такие же приключения, как Алешка, так понесется впереди родителей.

Оля – маленькая девочка, Лиза – молодая, а он тоже еще не старый, самое время для авантюр, чтобы на склоне лет вспоминать интересное, а не собственные подлости.

Уедут, и не придется грех на душу брать, ведь это же такое дело – раз примешь и вовек не избавишься. Может, верующие в церкви отмаливают, а ему деваться некуда. До смерти будет мужик этот сниться, которого он так по-царски собирается отблагодарить за свое спасение.

Задумавшись, Анатолий не сразу услышал звонок телефона, а когда подошел, то сердце екнуло. Вкрадчивый голос попросил спуститься в сквер.

Анатолий повиновался. В небе растворялись последние остатки ясного дня, и издалека казалось, что в неосвещенном садике гуляют призраки.

Он ступил на гравиевую дорожку, стал озираться, но звонивший сам подошел к нему. На поводке он держал маленькую собачку, похожую на черта. Собачка тявкнула, энергично завиляла хвостом, Анатолий присел на корточки и почесал ее за ухом. «Собаку, кстати, заведем, Оля давно просит», – подумалось ему.

– Как вы поживаете? – собеседник аккуратно взял его за локоть мягкой пухлой рукой. – Все ли в порядке?

– Да, спасибо.

– Наша договоренность в силе?

Анатолий замялся.

– Что такое, уважаемый?

Вдруг вспомнилось, как Лиза сердилась на такое обращение, потому что, оказывается, так обращались господа к разным холопам типа официантов и извозчиков, и это пренебрежительный термин, единственная приемлемая форма которого «глубокоуважаемый». Так что, с одной стороны, можно и обидеться, а с другой – если он готов лжесвидетельствовать за подачку, чего его глубоко уважать-то?

Вместо ответа Анатолий пожал плечами.

– Понимаю ваши колебания.

– Правда?

– Разумеется, дорогой, разумеется.

– Все-таки он нам жизнь спас, а я его потоплю… Нехорошо же.

– Согласен. Если вы уверены, что так и было. Может, он просто испугался?

– Да какая разница?

– Такая, дорогой, что если бы Макаров не полез на таран, то парень вернулся бы на свою полосу и был бы сейчас жив и здоров.

– Да нет, не успел бы он.

– Вы в этом точно уверены?

– Да.

– Неужели? Прямо голову дадите на отсечение?

– Нет, ну…

– Вот именно. Вам кажется, что Макаров – это некий капитан Гастелло, а на самом деле он просто запаниковал и своими бессмысленными действиями убил человека. А у вас сработал стереотип, мол, раз вылетел на встречку, значит, сам виноват. Ну да, да, виноват, никто не спорит, вопрос в том, что Макаров повел себя в острой ситуации как полный идиот. Истинный виновник аварии именно он, поэтому своими показаниями вы практически не погрешите против истины.

– Но все равно это будет ложь.

Собеседник протяжно вздохнул, как человек, вынужденный объяснять дуракам самоочевидные вещи, снова взял Анатолия под руку и предложил сделать кружочек. Собака, имени которой Анатолий так и не спросил, весело скакала вокруг них, иногда напрыгивая на хозяина и оставляя следы лап на его брюках, но он только посмеивался и от этого становился симпатичным.

Некоторое время шли молча, как старые друзья.

– Я вижу, что вы хороший и порядочный человек, – сказал собеседник так грустно, будто сочувствовал тяжелой болезни Анатолия, – и понимаю, как вам тяжело решиться на такое дело.

– Очень тяжело.

– Тогда подумайте вот о чем: вы знаете, кто такой Макаров?

Анатолий отрицательно покачал головой.

– Я имею в виду, какую должность он занимает?

– Ах, это…

– Как вы думаете, он на своем месте был образцом честности? Уверяю вас, что нет. Вы до сих пор не получили квартиру именно благодаря таким беспринципным бюрократам, как он. Знаете, сколько под его руководством сфабриковано уголовных дел? Сколько людей несправедливо осуждены, а сколько настоящих преступников гуляет на свободе? О, страшное количество! Дорогой вы мой, поверьте, Макаров не заслуживает справедливого правосудия.

Анатолий пожал плечами.

– Это правда, уважаемый. Просто взвесьте на одной чаше весов мразь и подонка Макарова, которого все равно признают виновным, несмотря ни на какие ваши показания, а на другой – будущую жизнь вашу и вашей семьи. Уверен, что вы примете правильное решение. А засим, как говорится, не смею задерживать.

…Только в вестибюле метро, где он ждал Лизу с курсов, Анатолий сообразил, что обходительный собачник угрожал ему.

Октябрь

Ксюша не любила литературу, и из всего школьного курса прочитала только «Войну и мир», и только где про мир. Она так сильно волновалась за героев, что когда в конце выяснилось, что Соня так и не вышла замуж, то Ксюша несколько дней тосковала, как о себе или о близком человеке.

После этого она решила читать поменьше – ну на фиг, и так полно в жизни проблем, чтобы еще над выдумкой сокрушаться.

Впрочем, незнакомство с предметом совершенно не мешало ей получать пятерки, достаточно было знать, кто официально считается положительным, а кто отрицательным, и что прогресс и революция – это хорошо, а консерватизм и угнетение народных масс – очень плохо. На этой шаткой конструкции всегда можно было вырулить куда нужно.

Не слушая учительницу, она разглядывала портреты великих, развешанные в простенках, которые были знакомы уже до тошноты. В круглых очочках – Чернышевский, с бородой веником – Толстой, бакенбарды – Пушкин, а в гусарском мундире нахохленный, будто озябший и злой, – это Лермонтов. По центру над изумрудно-зеленой доской, которая иногда очень противно скрипит под мелом, понятное дело, Ленин. В кабинете математики, например, он нормальный, симпатичный такой дядечка в костюмчике, а здесь профиль, типа смелое решение. Понятно, художник хотел изобразить устремленность в будущее, полет, всякое такое, а вышла отрубленная голова, будто только с гильотины. Жутковато даже смотреть.

Ксюша вздохнула. Вот талантливые люди, все чего-то добились. Кто поэму написал, кто роман, кто показал небывалую стойкость духа, а Ленин так вообще изобрел коммунизм и Великую Октябрьскую революцию. А она дай бог если замуж выйдет, о большем нечего и мечтать. Мама так и говорит, что ты налегай, конечно, Ксюша, на учебу, старайся, чтобы в педагогический институт хотя бы приняли, а на другое даже не замахивайся. Блата у нас нигде нет и денег на взятку тоже. А самое обидное, что «нет данных» ни к рисованию, ни к музыке, ни к чему такому. Впереди скучная учеба, потом нелюбимая работа, дай бог, если любовь, но и там, говорят взрослые, пара месяцев восторга, а потом очень быстро скука и быт. Может, у красавиц класса и примкнувшей к ним Кисы сложится как-то иначе, а Ксюше надо готовиться к жизни вьючной лошади, серой и измочаленной советской бабы. Но лучше уж так, чем остаться одной. Старая дева – это хуже, чем смерть.

Вдруг дверь класса открылась, прервав учительский бубнеж, и на пороге возникла завуч по внеклассной работе по кличке Пылесос с известием, что Ксюшу вызывают к директору.

– Иди, Ксения, – разрешила учительница.

– А с вещами или без? – спросил Дима, и все засмеялись.

Завуч велела взять сумку.

– Там, наверное, кого-то надо вынести с поля боя, – предположила Лена Трифонова, и Ксюша выходила в коридор уже под громовой хохот.

Ей не приходилось раньше бывать в кабинете директора, поэтому, оказавшись там, Ксюша с любопытством осмотрелась, хоть и сильно волновалась по поводу причины вызова.

Увиденное ее разочаровало. Кабинет как кабинет, ничего особенного, просто небольшая комнатка со стеллажами. На подоконнике ползучее растение в горшке, длинные ветки с темными твердыми листьями, у бабушки тоже есть такое, называется восковое дерево.

– Садись, Ксюша, – директор указал на стул возле маленького журнального столика. Напротив сидел какой-то незнакомец средних лет, грузный, с тяжелой большой головой, похожей на мешок, который поставили на другой мешок, побольше. Одет в фирму с ног до головы, джинсы, кожаная куртка, все на месте, но выглядит каким-то непромытым. При виде ее незнакомец привстал и улыбнулся радушно, но большие темные глаза с желтоватыми белками оставались холодны и пусты. От него чуть уловимо исходил странный запах, не пота, нет, и не перегара, а чего-то сладкого и пронзительно-кислого одновременно.

Она послушно села, рядом в стареньком жестком креслице устроилась Пылесос, а директор внезапно подмигнул Ксюше, с грохотом вытащил стул из-за своего стола и уселся рядышком, заняв последние сантиметры свободного пространства.

– Это Марат Михайлович, Ксюша, – сказал директор, – а кто ты такая, он прекрасно знает.

Привстав, Ксюша пробормотала «очень приятно».

– Марат Михайлович – сотрудник журнала «Костер» и хочет сделать о тебе большой материал. Ты как, согласна?

Ксюша похолодела от ужаса. Материал, где угодно, – это уже позор, а в пионерском журнале для малышни – позор в кубе. Никто в руки не берет эту чушь, но как только появится там статья о ней, об этом тут же каким-то таинственным образом станет всем известно. Немедленно, еще типографская краска не просохнет. А этот сотрудник наверняка там такого настрочит, что ребятам до конца года хватит над ней стебаться.

Был еще один момент, в котором Ксюша не спешила самой себе признаться. Почему-то мысль, что о ней будет писать непромытый Марат Михайлович с жабьими глазами, вызывала почти физическую гадливость. Чувство было похоже на то, что она испытывала, столкнувшись в прошлом году с эксгибиционистом. Ничего не случилось с нею страшного, просто прошла мимо, но несколько дней после этого была будто больная.

– Да зачем обо мне писать, – заныла она, – я же ничего такого не сделала…

– Не скромничай, – оборвала Пылесос, – сейчас ответишь на вопросы Марата Михайловича, а завтра придет фотокорреспондент, поэтому сделай сегодня дома генеральную уборку, чтобы не стыдно было.

– Послушайте, но я же правда ничего такого… Любой на моем месте поступил бы так же.

– Ксюша, если тебе кажется, что твой поступок ничем не выдающийся, то это делает тебе честь, – мягко заметил директор, – а в действительности, пока ты, рискуя жизнью, оказывала человеку помощь, мимо проехало много людей с гораздо более серьезной медицинской подготовкой, чем у тебя, но они даже не подумали остановиться.

– Не так-то там много проехало, – огрызнулась Ксюша, – и ничем я не рисковала, меня страховали. Прошу вас, пожалуйста, не надо ничего писать.

Директор тяжело вздохнул и сказал, что она совершила достойный поступок и заслужила славу и почести, а кроме того, ее история станет достойным примером для молодежи.

– Не все же на трудных подростках перья оттачивать, надо иногда и про хорошее, верно, Марат Михайлович?

Кивнув, тот залпом выпил стакан воды. Видно было, что ему глубоко наплевать, на чем точить свое перо.

– Все так случайно получилось, – ныла Ксюша, в отчаянии подыскивая аргументы поубедительнее, – я даже подумать не успела, что вот типа иду на подвиг. Чистый автопилот.

– Вот и надо написать, чтобы у всех он срабатывал, как у тебя.

– Ну пожалуйста…

Она едва не призналась, что ребята над ней смеются, но сообразила, что выдавать товарищей – последнее дело.

– Все, Ксения, хватит выделываться, – прикрикнула Пылесос, – это что такое, три взрослых человека ее уламывают, а она кочевряжится!

Директор многозначительно кашлянул.

– Нет, сколько можно цацкаться! Ты комсомолка или нет?

– Галина Васильевна…

– Пусть ответит!

– Комсомолка.

– Так делай, что тебе велят старшие товарищи, а хочу – не хочу для мамы оставь! И скромницу вселенскую хватит тут из себя корчить. Уж поверь, журналист приехал не для того, чтобы тебя прославить, а ради воспитания молодежи на твоем примере.

– Но я же…

– Закрой рот и отвечай на вопросы Марата Михайловича! Пойдемте, я отведу вас в пионерскую комнату.

Ксюша встала, изо всех сил стараясь не разреветься. Статья уже не так ее пугала, как перспектива остаться наедине с этим журналистом. Вдруг директор остановил ее:

– Погоди-ка, Ксюша. Ты правда не хочешь, чтоб о тебе печатали статью? Говори, как есть, не бойся.

– Простите, но не хочу.

– Хорошо, не будем, – твердо проговорил директор.

– Николай Матвеевич! – вскинулась Пылесос.

– Галина Васильевна, я, конечно, знаю фундаментальный принцип нашего бытия, что гении и герои должны быть мертвыми, чтобы с ними можно было делать все что угодно, но у нас с вами редкий случай – герой живой, и с ним приходится считаться. Верно, Ксюша?

– Она обязана…

– Нет, Галина Васильевна, она ничего вам не обязана, потому что совершила не проступок, а подвиг. Не хочет давать интервью – имеет полное право этого не делать и даже не объяснять почему. Иди, Ксюша, в класс и помни, что ты всегда можешь обратиться за помощью лично ко мне.

Ксюша выбежала из кабинета, чуть не забыв поблагодарить директора и извиниться перед журналистом за напрасное беспокойство. На душе вдруг стало легко и хорошо. Господи, неужели так бывает, что ты можешь настоять на своем, сделать не то, чего от тебя ждут, и при этом не превратиться в отвратительное эгоистичное чудовище?

Сентябрь

Спокойно сижу на рабочем месте и наблюдаю, как стрелка часов приближается к одиннадцати. Лаборантка тетя Саша забирает у меня использованные пробирки, проверяет, достаточно ли реактивов, и сообщает последние сплетни из мира искусства, потому что ее соседка по коммуналке работает в консерватории и держит руку на пульсе эпохи. Я делаю вид, будто слушаю, в нужных местах ахаю и округляю глаза, хотя добрая половина имен для меня пустой звук. Такое уж хобби у тети Саши, надо уважать. Делать мне особо нечего, поэтому помогаю лаборантке сложить пробирки в бикс. Одиннадцать ноль пять, стрелка с натужным щелчком преодолевает еще одно деление. Я напрягаюсь, кошусь на местный телефон, который почему-то не звонит. Бикс готов, помогаю защелкнуть крышку и возвращаюсь за свой стол, но тетя Саша еще не высказала свое возмущение по поводу очередной сплетни о том, что С. М. Киров любил балерин не только в эстетическом смысле, и театр называется Кировским очень даже не зря. Тетя Саша с полной ответственностью заявляет, что это клевета и полная чушь, потому что ее соседка танцевала в балете как раз в тридцатые годы, и если бы что-то такое случилось хоть разок, то ей бы это было доподлинно известно. Соглашаюсь. Соседка там такая, что, чего она не знает, того и не было.

Телефон все молчит, я начинаю слегка волноваться, но тут дверь распахивается, и в кабинет влетает Алина Петровна. Что ж, так даже лучше. Много лучше. Изображая бурную деятельность, выдвигаю средний ящик стола и проверяю лежащие там бумаги. Тетя Саша не уходит, она еще не все поведала о соседкиной бурной юности.

– Вышла отсюда, – бросает Алина Петровна, – не мешай врачам работать.

– Я просто…

– Просто – не просто, неинтересно! Соблюдай субординацию!

Ах, кто бы ей рассказал, что субординация – это не только относиться ко всем нижестоящим как к дерьму.

Мне повезло, прежний начальник четко показал границу, которая отделяет уважение, с одной стороны, от самодурства, а с другой – от панибратства. У Алины Петровны, похоже, такого наставника не было.

– В одиннадцать ноль-ноль заключение должно было лежать у меня на столе, – чеканит она, когда за тетей Сашей закрывается дверь.

Я пожимаю плечами и говорю, что не понимаю, о чем она.

– Заключение по Воскобойникову!

Она морщит верхнюю губу, как собака, собирающаяся зарычать. Видимо, это символизирует глубокое презрение.

– Вы что-то путаете, Алина Петровна, – я улыбаюсь максимально ослепительно, – эту экспертизу я выполнила и отдала вам еще позавчера. Посмотрите у себя, пожалуйста.

– Хватит прикидываться! Мне нужно нормальное заключение, давай, люди ждут.

Молчу и подравниваю бумаги на своем столе. В центре лежит монография, которую я все-таки осилила, и ничуть об этом не пожалела.

Алина Петровна нагибается к самому моему лицу:

– Давай сюда заключение!

– Зачем же так нервничать? Если вы его потеряли, я выпишу вам дубликат, вот и все.

Начальница чертыхается.

– То есть вы хотите, чтобы я совершила подлог и дала вам заведомо ложное заключение по Воскобойникову, согласно которому в его крови не было бы обнаружено следов алкоголя?

– Да, сколько можно повторять!

– Простите, мне просто очень трудно поверить, что вы действительно хотите заставить меня совершить уголовное преступление. Вы же порядочный человек!

– Господи, да какое это преступление, чистая формальность!

– И все же я откажусь.

Она таращится на меня, как краб, и я с удовольствием замечаю, что красота ее куда-то исчезла. Есть лица, которые привлекательны даже в гневе, но Алине в этом смысле не повезло. Впрочем, ей и улыбка не идет, такое свойство.

– Ты вообще, что ли, страх потеряла, дура тупорылая? – шипит она.

Я отвечаю, что страх перед законом при мне, почему и отказываюсь. Стыдно признаться, но я с огромным удовольствием наблюдаю, как она бесится, смакую каждую секунду, ведь обычно все ровно наоборот. Бессильная злоба – это мой конек.

Узнаю кое-что любопытное о себе и своих дальнейших перспективах. Они и вправду весьма неутешительны, но никто не отнимет у меня этих кратких минут торжества.

Ничего не добившись, начальница покидает поле боя, треснув дверью так, что в вытяжном шкафу долго еще звенит лабораторная посуда. Несколько минут я наслаждаюсь послевкусием, а потом выглядываю в коридор и зову тетю Сашу. Она ведь не успела рассказать всю историю соседки, да и чайку невредно бы попить после таких потрясений. Ну и еще кое-что по мелочи сделать по работе.

Ноябрь

До аварии Федор любил и ценил моменты, когда оставался дома один. Жена с дочерью уезжали в дом отдыха или погостить к родителям. Иногда надолго, но он все равно не успевал соскучиться и думал, хорошо бы они задержались еще на недельку.

Он варил сосиски и пельмени, иногда готовил себе суп, но чаще ел в столовой, а вечером только пил чай и радовался одиночеству. Смотрел телевизор, радуясь, что никто не требует переключить на другую программу и не замечает, что такую дрянь смотреть могут только идиоты. Например, ему нравился фильм «Коммунист», а жена считала это произведение безжизненной агиткой, и, наверное, это и в самом деле было так, потому что все-таки не сделал из Федора этот фильм пламенного борца за дело трудящихся, да что там, даже на стезе честности и порядочности не удержал, несмотря даже на то, что внешне он был сильно похож на главного героя.

В общем, Федор любил быть один и, провожая жену в Иваново, предвкушал несколько приятных дней, небольшой подарок судьбы перед посадкой, но, странное дело, на следующее же утро понял, что скучает по Тане и хочет, чтобы она скорее вернулась.

Это было новое, немножко странное ощущение, и оно слегка напоминало ему крепатуру, когда наработаешься, и на следующий день мышцы болят так, что не шевельнуться, но все равно приятно.

Он переживал, что суровая Ленка, вкусив самостоятельности, даст матери отпор, и это сильно подкосит Татьяну, которая и так настрадалась. Дочь ушла из дома, муж чуть не сдох – казалось бы, чего больше, но она получила еще один серьезный удар, о котором в суматохе все забыли. Он изменил и ушел от нее к молодой женщине, а вернулся только потому, что эта женщина трагически погибла.

Как только он попал в аварию, доброжелатели тут же сообщили Татьяне, что ехал он не откуда-нибудь, а с похорон своей любовницы, и потерял управление, потому что был вне себя от горя.

Тане пришлось переваривать это самостоятельно, пока он лежал в реанимации почти мертвый.

Он не был доволен своим браком, считал жену жесткой и холодной женщиной, но в итоге она не предавала его, а он ее – да. А что это была не просто интрижка, а глубокое чувство, так от этого Таньке еще больнее.

Она так и не вернулась в спальню, и Федор не настаивал, хотя от пустоты на ее половине постели становилось тоскливо.

Глубже он не пытался разобраться в себе, зачем, ведь Глаши больше нет, и его самого скоро не станет. Уважаемые люди просто не поймут коллег, если они у себя на зоне оставят живого прокурора, это попрание всех законов и нравственных норм уголовного мира.

Если осудят, он обречен, и надо только найти в себе мужество не цепляться за жизнь, а с достоинством шагнуть навстречу смерти. Гуманное советское правосудие и так дало ему время привести в порядок дела и проститься с близкими; в Средние века или в древности он за убийство сына вождя давным-давно болтался бы на виселице.

Татьяна, уезжая, просила его взять хорошего адвоката, но Федор знал всех адвокатов в Ленинграде и ничего хорошего не ждал ни от одного из них. Ни у кого нет столько сил, чтобы пойти против чиновника такого ранга, как Воскобойников, чьи возможности не позволяют ему только одно – убить Федора два раза.

Дергаться не только бессмысленно, но и опасно для семьи. Сейчас вроде бы Воскобойников хочет уничтожить только его, но если начать бороться, то он проедется танком по Ленке и по жене.

Понимая, что проживает последние дни, Федор хотел наполнить их смыслом, но не знал как. Что делать на пороге вечности? Читать, молиться, развратничать? Любоваться красотами природы, которая на пороге зимы темна, печальна и призрачна?

Он съездил на могилу к Глаше, посидел возле осевшего песчаного холмика с фанерной табличкой, удивился, что лежат на нем свежие, хоть и тронутые заморозками гвоздики, помечтал, и вернулся домой на такси, весь мокрый и чуть живой от усталости.

Все-таки травмы и осложнения давали о себе знать. Федор без сил рухнул на постель, но решил, что больничный все равно пора закрывать, и возвращаться в отпуск, за время которого он успеет отсудиться, так что унизительных приказов о его отстранении от должности издавать не придется. И потом, когда ты слаб и болен, то не только тебя легче убить, но и ты сам охотнее миришься со смертью.

Он не заметил, как задремал, но резко проснулся от звонка в дверь.

Сначала подумал, что приснилось, но звонок повторился, и Федор поплелся открывать, недоумевая, кому и что от него может быть нужно. Разве что жена вернулась раньше срока, вторично проклятая Ленкой, но она открыла бы своим ключом.

Или следствие решило сделать приятное Воскобойникову и запихнуть Федора в СИЗО, а то дома он не сильно страдает?

На пороге стоял Сережа Кузнецов, молодой коллега и практически ученик.

Федор молча пригласил его на кухню и поставил чайник. Кузнецов так же молча положил на стол сетку с апельсинами. Федор засмеялся:

– С этим ты малость опоздал, ибо я выздоровел. Давай-ка обратимся к другим дарам природы.

Он принес из барной секции «стенки» бутылку отличного армянского коньяка, а из горки захватил две тяжелые хрустальные рюмки от парадного набора. Пить не особо хотелось, но надо же побаловать себя напоследок.

Холодильник ничем не порадовал в плане закуски, и Федор нарезал апельсин тонкими кружочками.

– На меня не смотри, – сказал он, едва пригубив коньяк, – после травмы я уже чуть понюхал – и пьян.

Сергей кивнул, выпил до дна и съел кружочек апельсина вместе с кожурой.

– Ничего себе.

– С детства так обожаю.

– А у меня жена цукаты делает.

Открыв нижнюю секцию буфета, Федор среди множества пакетов с пряностями, банок с орехами и других запасов нашел небольшой холщовый кисетик с цукатами, открыл его и высыпал часть на блюдечко. В воздухе остро пахнуло Новым годом.

– Угощайся.

– Мировой, кстати, закусон, – одобрил Сергей.

– А то, – с гордостью улыбнулся Федор. – Рад тебя видеть, Сережа, но вообще ты зря ко мне пришел.

– Почему?

– Я все. Сбитый летчик.

– Суда ведь еще не было.

Федор многозначительно скосил глаза.

– Нет, правда, Федор Константинович! Если взять грамотного адвоката…

Усмехнувшись наивности молодого коллеги, Федор разлил по новой.

– Не приходи больше, а главное, не вступайся за меня, Сережа. Как бы ни хотелось, молчи. Это приказ.

– А вы так и не вспомнили?

Федор постучал себя по голове и развел руками.

– Жаль. Если бы знать, как оно на самом деле было…

– Да так, наверное, и было, как они говорят.

Сергей поморщился:

– Очень сильно в этом сомневаюсь.

– Ты только не вздумай ляпнуть такое в приличном обществе, – совершенно серьезно произнес Федор. – Правда, Сереж, мне будет грустно знать, что я утоплю твою карьеру.

– Вообще-то я не один за вас.

– Так передай своим соратникам, чтобы заткнулись. Ты только представь себе могущество Воскобойникова, умножь на его отцовское горе и прикинь, станет ли он спокойно смотреть на людей, которые сочувствуют убийце его единственного сына?

– Но…

– И я его, в общем, понимаю. Наверное, если бы некому было мстить, он бы просто застрелился, а так в жизни остался хоть какой-то смысл.

– А вы?

– Что я? – не понял Федор.

– Вы не хотите отомстить убийце вашей… – Сергей замялся, – Глафиры?

Федор покачал головой:

– Я сам виноват. И в аварии, кстати, тоже. Знаешь, сколько раз я отмазывал Мишу, когда его ловили пьяным за рулем? Если бы хоть каждый третий раз его наказывали по закону, парень давно на трамвайчике бы катался и был бы сейчас жив и здоров. А если уж совсем по чесноку, то зону бы топтал, и был не так, может быть, здоров, но хотя жив был бы точно. Так что, Сережа, каждый человек не только кузнец своего счастья, но и плотник своего гроба, и обижаться-то не на кого, кроме самого себя, если вдумчиво оглядеться.

– Звучит как тост, – мрачно сказал Сергей.

Федор налил ему, освежил себе и подсыпал на блюдечко еще Таниных цукатов, с опозданием вспомнив, что делались они не просто так, а для каких-то возвышенных кулинарных целей вроде рождественского кекса. Оставалось надеяться, что жена обнаружит пропажу уже после его посадки.

Выпив, он спросил о судьбе Глашиного убийцы, и Сергей сказал, что он сидит в психушке, откуда, видимо, уже не выйдет, потому что врачи признали его душевнобольным и невменяемым[1].

Федор пожал плечами. Что ж, невменяемый так невменяемый, специалисты вынесли официальное заключение, и теперь нравственное чувство требует от него признать, что сумасшедший – это явление природы, он не сознает своих действий и не может ими руководить, поэтому нельзя испытывать к нему ненависти и жаждать мести, точно так же, как нормальному человеку не придет в голову мстить, например, урагану или землетрясению.

Остается только скорбеть и оплакивать потерю.

Ладно, он сам виноват, а что делать другим людям, чьи близкие стали жертвами маньяков, когда им говорят, что убийцу ваших самых любимых людей надо не наказывать, а лечить? Мстить вам некому, так что утешайтесь христианской идеей всепрощения и слухами о том, что в психушке хуже, чем на зоне.

Как у них получится поверить, что человек, с дьявольской хитростью и холодным расчетом выслеживавший своих жертв, прекрасно оценивающий обстановку и грамотно избавляющийся от улик, изворотливый настолько, что его двадцать лет не могли поймать, вдруг, оказывается, все это время не ориентировался в окружающей действительности, не отдавал себе отчета в своих действиях и не был способен ими руководить?..

С другой стороны, человека, убивающего ради удовольствия, нормальным тоже не назовешь. Язык не повернется.

Прав был известный психиатр и крупный специалист по маньякам Витя Зейда – проблема эта требует тщательного изучения, межотраслевого исследования, в которое должны включиться и врачи, и криминалисты, и юристы, особенно законодатели. Возможно, потребуется ввести особую категорию вменяемости для преступников этого рода, потому что расстреливать вроде как не годится, если их толкает на преступления сила, которой они не в состоянии сопротивляться, а оставлять в живых – оскорбительно для родственников жертв. Возмездие не исцеляет, оно даже не облегчает боль, но все же позволяет человеку дышать, а это уже немало.

До аварии Федор относился к наглому Виктору Николаевичу Зейде и его инициативам с прохладцей, а сейчас вдруг остро пожалел, что все кончено и не придется с ним работать. И создать что-то интересное и новаторское тоже не получится. Точнее, получится, но не у него. Пока Зейда покоряет научные вершины, Федор в самом лучшем раскладе будет топтать зону, а вернее – лежать где-то в вечной мерзлоте под безымянным крестом.

Черт, сколько интересного он пропустил, прошел мимо, разменял свои способности, энергию и полномочия на лакейское прислуживание вместо того, чтобы делать по-настоящему хорошие вещи! А теперь поздно. Жизнь прошла, ничего не исправить.

Наскоро чокнувшись с Сергеем, он замахнул полную рюмку коньяка.

– Если ты действительно хочешь мне помочь, – сказал Федор и на слегка подгибающихся ногах отправился в коридор, где возле телефона лежала семейная записная книжка, – то после суда позвони вот этой бабульке, Гортензии Андреевне. Она на вид очень страшная, но ты ее не бойся, а попроси телефон некоего Виктора Зейды, в узких кругах известного, как Фригмунд Зейд.

– Ясно, – охотно кивнул Кузнецов. – Ключ в яйце, яйцо в утке, утка в больнице…

– Не перебивай. Поговори с ним про его научные устремления.

– Зачем?

– Может, заинтересуешься. Может, вы вместе горы свернете, откуда я знаю. Главное, не разменивайся на всякую ерунду и гниль, как это сделал я.

– Федор Константинович, что вы такое говорите…

– Что было, то было. Главное, Сережа, я успеваю улыбнуться, я видел, кто придет за мной.

Октябрь

Движимая нехорошим предчувствием, Ксюша купила в киоске «Союзпечати» свежий номер журнала «Костер» и, когда он сам услужливо открылся на нужной странице, застыла в ужасе.

Ее отказ отвечать на вопросы не помешал журналисту накатать огромный очерк про комсомолку Кругликову, героическую героиню, и прямо возле киоска Ксюшу чуть не стошнило от патетики, коей сверху донизу был пронизан сей опус. Придя домой, она прочла статью еще раз внимательно, надеясь, что она окажется не так плоха, как представилось на первый взгляд, и действительно, оказалась не так, а гораздо хуже.

Барабанного боя и кумача в тексте было столько, что стало ясно – непромытый Марат Михайлович откровенно над нею поглумился. Трескучие фразы «Невзрачная девчушка Ксюша делом доказала, что в жизни всегда есть место подвигу», и «Комсомолка Кругликова закрыла своим телом ребенка, как когда-то комсомолец Матросов бросился на вражеский дот», ясно показывали, что журналист над ней стебется, уж в чем-чем, а в этом Ксюша разбиралась отлично.

В очерке поместили ее снимок из прошлогоднего школьного альбома, отчего статья напоминала некролог, и Ксюша совсем расстроилась. Как там сказал директор – гении и герои должны быть мертвыми? Вот и ее вроде как убили, только понарошку.

Ксюша тяжело вздохнула. Что ж, надо приготовиться к тому, что завтра ей расскажут, что именно, как и в каких позах она закрывает своим телом. У троих ребят из класса есть младшие братья пионерского возраста, они наверняка выписывают «Костер», и, черт возьми, даже интересно, что подрисуют к ее фотографии.

С другой стороны, и без младших братьев обойдутся, ведь Пылесос не дремлет, там и ее фотография тоже есть, с восхвалениями, которые она, старая лоховица, наверняка приняла за чистую монету, и завтра прямо с утра, лопаясь от гордости, прикнопит статью на стенд «Ими гордится школа». Или на «Наши чемпионы», если на первом месте вдруг не окажется. Может, ради такого дела даже школьное радио включит, которое обычно оживает только по большим праздникам.

Самое лучшее, что можно придумать сейчас, – это заболеть. Недельку хотя бы профилонить, а там ребята про нее забудут, потому что над тем, кого нет, издеваться неинтересно.

Надо сказать, что у нее болит голова и тошнит, и мама разрешит не ходить в школу, насчет здоровья она уступчивая. Только сначала придется посидеть с кислым видом за ужином, чтобы точно поверили.

Пока Ксюша прикидывала, как разыграть свою симуляцию, мама сама вошла к ней в комнату.

– Ксения, нам надо поговорить. Помнишь, ты ходила к следователю?

Ксюша кивнула.

– Так вот, это была, оказывается, неофициальная беседа. Чтобы закрепить твои показания, тебе нужно расписаться в них в моем присутствии. Следователь оказался так любезен, что сам заедет к нам сегодня вечером.

– Хорошо.

– Тебе надо расписаться, где он укажет, и все.

– Ладно.

– И ни в коем случае не задавай лишних вопросов.

– И не собиралась.

– Он указывает тебе ручкой, ты молча расписываешься, и на этом ваше общение заканчивается.

– А что еще-то? – удивилась Ксюша.

– Учти, в протоколе будет написано не совсем то, что ты говорила.

– В смысле?

– Ксения, я приложу все силы к тому, чтобы тебя не вызывали в суд для дачи показаний, но, если вдруг без тебя будет все-таки не обойтись, учти, что ты должна будешь говорить по протоколу. Следователь встретится с тобой еще раз и проинструктирует…

– Да я и так прекрасно помню, как все было!

– А надо будет говорить, не как было, а как надо!

Ксюша удивилась. Она хоть и не особенно внимательно слушала на уроках обществоведения, но все-таки уяснила, что ложные показания давать нельзя, это не только плохо и аморально, но и является уголовным преступлением. И мама всегда учила ее говорить правду, строго наказывала, если Ксюша пыталась что-то от нее утаить, и вдруг предлагает такое… Нет, она, наверное, неправильно просто поняла. Ведь следователь не стенографист, он не дословно записал Ксюшин сбивчивый рассказ, а придал ему стройный и лаконичный вид, и на суде, наверное, тоже надо говорить коротко и по существу, чтобы не задерживать и не путать людей. Вот что мама имеет в виду…

Оказалось, нет. На суде надо будет сказать все наоборот, поменять местами виноватого и жертву. Ксюша смотрела на маму во все глаза, не веря, что она предлагает это всерьез.

– А другие? Я же там не одна была…

– И что?

– Другие скажут правду, и меня посадят за лжесвидетельство.

– Не посадят, ты еще маленькая.

– Все равно как-то стремно…

– Фу, что за выражения! Следи за языком! – воскликнула мама.

Ксюша потупилась и ничего не ответила.

– Другие тоже скажут то, что надо.

– Мама, – удивлению Ксюши не было предела, – там была куча народу, не могут же все они соврать.

– Ксения, это уже не наша забота. Следователь обещал, что все свидетели дадут одинаковые показания.

– Почему?

– Потому что так надо! – отрезала мама.

Ксюша нахмурилась. Она не считала себя образцом честности. Другой раз могла и приврать насчет больной головы, чтобы не ходить в школу, и плохие оценки утаить, и насчет забытых тетрадок и потерянных ключей втирала учителям с большим удовольствием. Бабушка так частенько называла ее лгунишкой и говорила, что она соврет – недорого возьмет. Но одно дело сочинять про себя, а наговорить на чужого человека – совсем другое.

– Ксюша, деточка, пойми одно – твои слова ничего не значат и ничего не решат. Все уже определено, свидетели будут говорить одно и то же, а если ты выступишь с противоположным мнением, результат будет ровно один – над тобой посмеются, скажут, что маленькая и глупенькая, испугалась и от страха не поняла, что происходит, вот и все.

– Мам, но я все видела и все поняла, и вообще даже не испугалась. Там и бояться-то было нечего, я с этой девчонкой отбежала чисто на всякий случай.

Вздохнув, мама притянула ее к себе и поцеловала в макушку, совсем как в детстве. Ксюша поняла, что мама не сердится, и сразу стало легче.

– Этот мужик не виноват, а наоборот, – сказала она.

– Ксюша, сколько раз повторять, что слово мужик грубое, и употреблять его нужно только в определенном контексте.

– Хорошо, только он все равно не виноват.

– Деточка, с ним уже все решено, его признают виновным с тобой или без тебя, разница только в том, что, если ты подпишешь, у тебя появляется шанс.

– Какой? – горько усмехнулась Ксюша. – Сесть в тюрьму?

– А ты знаешь что, ты не хами! – взвилась мама. – Ты вот фанаберии свои демонстрируешь, журналистов посылаешь, против завуча идешь и думаешь, что так тебе с рук все и сойдет?

– Мне директор разрешил.

– Он разрешил и забыл, а завуч будет тебе характеристику писать и оценки в аттестат ставить. Последний год, а ты выпендриваешься! И я еще должна выслушивать от этой малахольной училки, – мама поморщилась, – получила от нее «ну и характер у вашей девочки!», думаешь, приятно матери такое слушать? Мы с бабушкой не стали тебя ругать за это самоуправство, поняли, что оно продиктовано твоей скромностью, но сейчас, Ксюша, прошу тебя, соберись и пойми, что эти показания – твой единственный билет в интересную жизнь. У меня нет ни связей, ни денег на взятку, а у тебя нет уникальных способностей, и я уже смирилась, что твой потолок – это пед, но теперь мне твердо обещали, что тебя примут в любой институт по твоему выбору, а еще по комсомольской линии продвинут. Тебя секретарем комсомольской организации школы сделают, если только захочешь, а с такой биографией и без блата в престижный вуз берут.

– Но у нас есть уже секретарь.

– Подвинется, – выплюнула мама.

– Мам, мне кажется, это вранье.

– Я думала об этом, но там такие серьезные люди, что им это ничего не стоит. Гораздо проще выполнить свои обещания, чем гадать, а не отчебучат ли что-нибудь эти ничтожные обманутые людишки.

– Но я же этому дядьке жизнь сломаю.

– Ксения, запомни, пожалуйста, что если ты сама о себе не позаботишься, то никто о тебе не позаботится. Раз и навсегда это выложи золотыми буквами в своем сознании, чтобы постоянно было на виду. Дядька этот десять раз бы через тебя переступил, и любой другой человек переступит, если перед ним замаячат такие возможности, какие сейчас открываются перед тобой. Да и ничего ты ему особенно-то и не сломаешь, максимум, дадут пару лет условно, так он этого даже не заметит, зато если ты сейчас не воспользуешься шансом, то второго не будет никогда.

Ксюша почувствовала, что уже сдается, что в маминых словах – истинная правда, а она, действительно, просто упрямится:

– Мам, ну я не знаю… Вроде как врать нехорошо.

– Ксюша, милая, посмотри на меня, – вдруг сказала мама.

Ксюша повиновалась. Серая от усталости женщина, на лице застыло брюзгливое выражение, глаза потухшие… Когда они ругаются, мама часто орет, что она выжатая мочалка и ломовая лошадь. А в молодости была прямо очень, когда Ксюша рассматривала старые альбомы, то остро жалела, что внешностью пошла не в маму, а в невзрачного отца.

– Тебе нравится то, что ты видишь?

– Ну да, ты же моя мама.

– И ты хотела бы прожить такую же жизнь, как у меня? На нудной работе, едва сводить концы с концами, ни на что не влиять, ничего не решать, и бессильно наблюдать, как твою дочь держат за второй сорт, потому что ты не можешь достать ей нормальной модной одежды, и она тебя за это ненавидит?

– Ничего я не ненавижу…

– Не об этом сейчас речь. Ты хочешь через двадцать лет не спать ночами от мысли, что не можешь устроить дочь в нормальный институт, потому что у тебя нет блата, одновременно понимая, что твой ребенок в три раза умнее тех, кто будет там учиться? Так ты хочешь провести жизнь?

Ксюша предпочла не отвечать на этот скользкий вопрос.

– Да, я ничтожество, – продолжала мама, – и умру, не поцарапав земной коры, но это не потому, что я глупая или ленивая. Нет, Ксения, я трудилась дай бог каждому, но никто и никогда ничем мне не помог и не поддержал. Все, кто был рядом со мной, только брали и оценивали беспристрастно, но руки помощи никто не протянул. Ах, трудись, ах, добивайся! Да, это прекрасные лозунги, но даже если ты идешь очень быстро и не останавливаешься, ты преодолеешь меньшее расстояние, чем тот, кто едет на машине. Сейчас, Ксюша, у тебя появляется шанс в эту машину сесть, и, если ты им не воспользуешься, транспорт уедет и никогда не вернется.

Ксюша привалилась к маминому боку. Так давно они не сидели вместе, что она уже и подзабыла, как это приятно. Да, хорошо бы сесть в эту машину… Можно представить себе, как вытянутся рожи у одноклассников, когда ее сделают секретарем комсомольской организации, а Славик Вавилов кубарем слетит со своего насиженного места… Он хороший парень, ну и что? Его выбрали не за заслуги, а потому, что мама у него директор мебельного магазина, и подвигов никаких он отродясь не совершал, и в журналах про него непромытые Мараты Михайловичи не писали. Дураку ясно, что Ксюша достойнее Славика, и будет только справедливо, если она займет его должность. На институт плевать с высокого дерева, но поступить на филфак университета – это реально билет в другую жизнь. Во-первых, там можно захомутать нормального перспективного парня, а в педагогическом институте выбрать не из кого, туда идут последние обсосы, которых мамы боятся в армию отдать. После филфака есть шанс по распределению не загреметь в школу, а поехать в загранку, или хотя бы устроиться работать во Внешторг, можно будет хоть одеться нормально, ну и вообще, мир посмотреть, всякое такое.

Ксюша вспомнила, как сидела с тем дядькой, зажимая ему рану, и думала, что он умрет у нее на руках, и ругала себя, что ей не страшно, хотя нормальный человек должен бояться трупов. И жалко ей особенно его не было, так чего сейчас начинать? Мама права, ему два года условно, а ей – пожизненное уныние и беспросветность.

– Знаешь, Ксюшенька, почему коммунизм никогда не победит и до социализма мы тоже вряд ли доберемся? – вдруг спросила мама.

Ксюша вздрогнула, озадаченная такой резкой сменой разговора.

– Ну и почему?

– Потому что лозунг «от каждого по способностям, каждому по труду» не выполняется именно в первой его половине. Страшно именно то, что берем мы не по способностям. Одному надо в дневном стационаре психиатрической больницы коробки клеить, а он оборонным предприятием руководит. Другому бы в опере петь на радость всему миру, а он во дворце культуры ведет хоровой кружок. И получается в итоге «от каждого по блату и каждому по блату», и воевать с этим бесполезно, если у тебя нет волосатой руки, в твою сторону никто даже не посмотрит. Так что выбирай: или ты сейчас обзаводишься влиятельным покровителем, или так всю жизнь и будешь биться лбом об стенку.

Мама обняла ее рукой в шали, как крылом. От шали чуть пахло французскими духами, которые давным-давно кончились, а аромат остался.

– Ксюшенька, – продолжала мама, – я знаю, что бываю с тобой слишком строга, но это только для твоей пользы, я ведь хочу, чтобы ты выросла у меня хорошим человеком, чтобы жизнь твоя сложилась интересно и радостно, и если для этого нужно, чтобы ты меня возненавидела, что ж, оно того стоит. Я думаю только о твоем счастье.

– Я знаю, мама.

– Моя жизнь, к сожалению, не задалась. Карьера – ноль, личное счастье – ты сама знаешь, но, если ты выбьешься в люди, я буду знать, что жила не зря.

– Мам, я постараюсь! – изо всех сил пообещала Ксюша.

– Надо просто подписать бумагу, и все. Знаешь, можно вообще не читать, что там написано. Ты рассказала следователю все, как было, а что он записал – это уже его проблема. Ты нормальная советская школьница, привыкла доверять людям, особенно милиционерам, и тебе просто неудобно показалось за ним проверять, да еще в его присутствии. Ведь есть же такое правило, что неприлично пересчитывать деньги в присутствии того, кто их тебе дал, и здесь тот же самый принцип. Ты подписываешь, а остальное целиком на совести следователя.

– Ну это ж типа самообман! – ахнула Ксюша.

Мама усмехнулась:

– А ты честно мне скажи, если бы я не начала этот разговор, стала бы читать или нет? Наверняка бы не глядя подмахнула. И вот еще о чем подумай – где этот мужик?

– В смысле?

– Ты спасла человеку жизнь, так, где он? Спасибо хоть сказал? Нет! Ни разу не объявился, мол, дорогая Ксюша, как мне тебя отблагодарить, а ведь он прокурор, а не хрен собачий! Или, может, жена его, доцент, между прочим, университета, пришла к нам в дом и спросила, не хочешь ли ты туда поступить, потому что за спасение любимого мужа она легко пристроит тебя на любой факультет? Не было такого? Ах, а почему? А потому, доченька, что это номенклатура, цари, а мы для них быдло и ничтожество. Подумаешь, какая-то чернь не дала мне истечь кровью, так это ее прямая обязанность, она для этого на свет родилась. Почему-то мама той девочки нашла возможность тебя отблагодарить, репортаж по телевизору устроила, в газете статью, цветы мне принесла на работу, ах, какую я прекрасную дочку воспитала. А этот – нет. И ты его еще ценой своего будущего покрывать должна, ага, разбежались, как же.

Ксюша вздохнула. Действительно, могли бы как-то… Просто позвонить хотя бы или встретиться, она бы посмотрела, как этот дядька выглядит живым.

Похоже, ему на Ксюшу действительно плевать, а раз так, то и ей на него тоже. Подпишет что надо, если это единственный шанс на нормальную жизнь.

Ноябрь

Последние дни Анатолий смотрел в будущее с оптимизмом. Следствие – дело долгое, особенно по ДТП. Пока автотехническая экспертиза, пока то се, они успеют уехать, и никто их не найдет, да и искать не станут, обойдутся показаниями других свидетелей, а он вроде как и обещание не нарушит, и греха на душу не возьмет. И совесть чиста, и мстить ему не за что, прекрасно!

Поскольку в семье высшее образование у Лизы, то именно она должна первая найти себе место, а он уж последует за нею, потому что водителю нет проблем устроиться, тем более он умеет управлять всем, что имеет гусеницы или колеса. Всем, что движется, короче говоря. В крайнем случае, если жена выберет работу там, где вообще нет дорог, пойдет на стройку или куда-нибудь еще. Он здоровый крепкий мужик, много чего умеет, свои триста рублей везде поднимет.

Может, и удобства окажутся во дворе, ну и пусть, зато не будут они каждый день видеть мамину скорбную улыбочку и надрывные вздохи тоже до их ушей не долетят. И телефона не будет, не смогут родственники дозвониться с нравоучениями о том, что Толя, это же твоя мама, а вы так по-свински к ней относитесь, урезонь жену.

Анатолий был однолюб, такое уж свойство организма. Девчонки нравились, конечно, но как-то все скопом, и та хороша, и эта отличная, и непонятно, кого выбрать. В такой растерянности он пребывал до двадцати шести, пока командира взвода не приехали навестить мать с сестрой. Он как увидел тоненькую рыжую девушку, так и пропал.

В то время он был бравый прапорщик, инструктор-парашютист, и знал, что девушки его очень любят, но к Лизе подойти так и не смог. Просто смотрел, как она гуляет с братом по территории части и с любопытством все рассматривает, или читает книжку, устроившись в шезлонге в саду, и старая яблоня бросает на нее кружевную тень, и вся она будто из фильма про прежние времена, легкая, тонкая, серьезная.

Не познакомившись, они поссорились, когда Лиза захотела прыгнуть с парашютом, и брат привел ее на аэродром, а Анатолий так испугался, что категорически запретил об этом даже мечтать, и накричал, что здесь воинская часть, а не парк аттракционов, и что такие прыжки из любопытства ничем хорошим не кончаются. Лейтенант, кажется, тоже был не в восторге от желания сестры, потому что посмотрел на Анатолия с благодарностью, сказал, что раз товарищ прапорщик запрещает, то сделать ничего нельзя, и увел Лизу.

Потом она уехала, но Анатолий ни на секунду не прекращал о ней думать, и скучал так, будто они уже двадцать лет были женаты. Он даже лейтенанта как-то полюбил, хотя и не перестал считать хлюпиком и салабоном.

В отпуск он поехал домой, и, узнав, что Лиза учится в институте имени Герцена, стал там целыми днями околачиваться, надеясь ее встретить. Какой же огромной оказался этот институт, в три дня не обойдешь! Анатолий носился по коридорам, страдая от мысли, что злая судьба только что заставила его разминуться с Лизой, а она так никогда об этом не узнает.

Очень не скоро он догадался навести о ней справки в деканате, и, подкараулив ее возле аудитории, он разыграл случайную встречу, и сразу же с небрежной улыбкой заметил, что вот подумывает тоже поступить, и вообще-то пошел в армию не просто так, а со второго курса корабелки. Ну а потом небо затянуло…

И вышло у них все просто и ясно, через неделю подали заявление, а через две их уже поженили, достаточно было Анатолию показать в загсе отпускное свидетельство и обратные билеты.

Мама, конечно, была в шоке, наверное, скандалила, но Анатолий пребывал в таком счастье, что не замечал ничего вокруг.

Он уехал, а Лиза осталась жить в общежитии, и больше полугода они общались только по телефону, а потом она взяла академку и приехала к нему уже на сносях. Год они жили, снимая комнату в избе, и Лиза, тонкая и интеллигентная, отлично справлялась с деревенским бытом, до такой степени хорошо, что подбивала Анатолия купить дом и завести корову.

Оля росла щекастым жизнерадостным ребенком, Лиза собиралась переводиться на заочный, и целый год они были счастливы так, как редко у кого получается, а потом Анатолий совершил прыжок в адски сложных погодных условиях, знал, что ничем хорошим это не кончится, но не посмел ослушаться приказа, тяжело приземлился и получил сложный перелом голени, такой, что врачи всерьез собирались делать ампутацию, и с большим трудом согласились подождать. Вопреки их прогнозам нога не отвалилась, а, наоборот, срослась, но стала короче, так что о прыжках пришлось забыть навсегда. Заведовать складом Анатолию не очень хотелось, в высшее военное училище поступать было поздновато, он демобилизовался и привез жену с дочкой домой в Ленинград, к радости мамы, которая без конца повторяла, как она истосковалась одна и как счастлива, что теперь они наконец все вместе заживут дружной и счастливой семьей.

И Анатолий верил, что так оно и будет, и даже какое-то время думал, что так оно и есть, но вскоре стал замечать, что все неуловимо изменилось. Внешне они остались, что называется, благополучной семьей: добытчик-отец, ласковая заботливая мама, дочь красавица и умница, и любящая мудрая бабушка, всегда готовая прийти на помощь и последнюю нитку снять с себя ради счастья детей (как она неоднократно и заявляла).

Образцовое семейство, но только Лиза больше не распевала песен в душе и за мытьем посуды, а когда Анатолий приходил с работы, Оля не неслась к нему со всех ног, раскинув руки и басом крича: «Я истребитель, иду на таран!», а вскоре он заметил, что все еще спешит домой, но уже без прежней безоглядной радости.

Анатолий встревожился, решив, что это он сам что-то делает не так, испугался, что Лиза его разлюбила, или началось неминуемое охлаждение между мужем и женой – явление, о котором все говорили и в которое он не верил, будучи убежден, что они с Лизой никогда не надоедят друг другу. Во всяком случае, она ему точно.

Он приуныл, но тут мама уехала погостить к сестре, и опытным путем стало ясно, откуда возникло это угнетенное состояние – а жить всегда становится проще, когда понимаешь причину. Анатолий уже стоял в очереди на квартиру, смотрел в будущее с оптимизмом, просто ждать стал немного нетерпеливее, и все.

Тогда он был еще молод, наивен и думал, что распределение жилья осуществляется справедливо, для тех, кто в нем нуждается, по очереди и немножко по заслугам, и только через шесть лет сообразил, что в ход идут несколько другие аргументы, и козыри не в медалях и почетных грамотах, а в нужных знакомствах. Тогда же он впервые услышал, что слово «нужник», оказывается, обозначает не только туалет, но и человека, умеющего достать то, что тебе необходимо. Увы, таких людей у него в друзьях не водилось, и привлечь их было нечем.

Анатолий возвращался с вечерней смены, работать в которую не очень любил. Было неловко, что Лиза ждет его, не ложится, а когда кормит ужином, то из своей комнаты сразу появляется мама, садится пить чай, и жене приходится мельтешить перед ними обоими на манер официантки. А мама меж тем степенно и со вкусом расспрашивает, как прошел его день и что интересного было на работе. Лиза обижается, что ее опускают, но, с другой стороны, не прогонишь же маму из-за стола! Нет, утренняя смена гораздо лучше, он уходит, пока все спят, а возвращается после обеда и многое еще успевает сделать до вечера.

Он тихонько провернул ключ в замке и отворил дверь осторожно, как только мог, вдруг удастся не разбудить маму. Шагнул в прихожую, не зажигая света, и сразу наткнулся на теплый бок жены. Так же молча она вытолкнула его обратно на лестницу и заставила спуститься на несколько ступеней.

– Что случилось? – прошептал он. – Ты нашла работу?

Лиза покачала головой и зябко повела плечами. Она была в одном халатике, Анатолий быстро снял куртку и укутал ее.

– Так что случилось?

– Толя, я беременна.

Выдохнув от счастья, Анатолий притянул жену к себе. Они вроде как не хотели спешить со вторым ребенком, но, и чтобы его не было, особо не старались, и в последнее время Лиза встревожилась, что никак не залетает, и даже собиралась сходить по этому поводу к врачу. И он уже приготовился к тому, что не судьба, будет у них одна Оля, а тут такой подарок судьбы!

– Это прямо точно?

– Точнее не бывает, – буркнула жена, – и срок такой, что совсем чуть-чуть и будет поздно.

– В смысле?

– Аборт делать поздно будет. Надо срочно решать.

– Так, а какие сомнения?

– Такие, что тут или ребенок, или уехать. Не могу же я устроиться на новую работу и сразу в декрет? Люди не поймут.

– Мало ли как бывает…

– Приличные люди так не подставляют коллектив.

– Я могу один работать, а ты просто в декрет пойдешь со старого места.

– Слушай, с младенцем можно переться в глухомань, только когда тебе двадцать лет и нет мозгов, но сейчас я взрослый и ответственный человек. А мало ли что случится?

Анатолий со вздохом кивнул.

– Если мы ребенка оставляем, то придется терпеть.

Анатолий обнял Лизу покрепче и прошептал:

– Не придется.

Они прокрались обратно в дом, как преступники, и от волнения Анатолий не стал есть, сразу лег в постель и положил руку на совершенно пока еще плоский живот жены. С Олей он не знал, как это происходит, пропустил момент, когда животик становится заметен, и первое шевеление, и токсикозы все тоже пропустил, Лиза делила все эти радости с подружками по общежитию. Но в этот раз он будет рядом.

Надо взять справку в консультации и отнести в местком, чтобы им с учетом прибавления дали квартиру побольше и поскорее. И, конечно, на суде он скажет все, как его просят, и повторит десять раз, и поклянется, и ничего нигде не дрогнет у него, потому что ради семьи.

В конце концов, с какой радости он должен уезжать? Он – коренной ленинградец, бабушка пережила блокаду, отец, как вернулся с фронта, не в институт поступил, хотя имел все возможности, а пошел простым строителем восстанавливать разрушенный Ленинград, работал в три смены, лишь бы только поскорее вернуть Северной столице ее уникальный облик. И мама тоже честно трудилась на Кировском заводе, так с какой стати его теперь выпихивают из родного города? Разве он и его дети не достойны здесь жить, ходить по этим улицам и смотреть на эти прекрасные дворцы, которые его отец восстанавливал из руин? Да и он сам, пусть не профессор и не видный деятель культуры, но тоже приносит пользу Ленинграду, возит горожан на работу и обратно и делает это очень хорошо. А Лиза, змея подколодная, лимита, втершаяся в семью коренных ленинградцев, учит детей иностранному языку и тоже очень неплохо у нее получается. Почему же они не имеют права жить достойно? Почему не могут получить квартиру, которая им полагается давным-давно? Ответ прост, и дал его симпатичный собачник: именно потому, что всем управляют бюрократы, и Макаров, яркий их представитель. В конце концов, существует очень большая вероятность, что именно кто-то из его протеже получил полагающуюся Анатолию квартиру, и можно быть уверенным, что, когда Макаров звонил из своего просторного кабинета, положа ногу на ногу и крутясь в удобном начальническом кресле: «Иван Иванович, тут нужно срочно сообразить жилье одному моему человечку», он не думал, что этим коротеньким разговором лишает Анатолия нескольких лет счастливой жизни. Даже в лоб ему такое не влетало!

Нет уж! Виноват он там или нет, а Макаров свое получил от жизни: вкусно ел, сладко спал, наслаждался просторным жилищем, катался на служебной машине… Сам пожил, дай теперь пожить другим.

Сентябрь

Сегодня я почти не замечаю дорожных неприятностей. Ни давка в автобусе, ни толчея на входе в метро не отвлекают меня от прекрасных воспоминаний о бессильной ярости Алины Петровны. Как мучительно было ей, наверное, сознавать, что она может сделать со мной многое, но не все…

Нет, сегодня я определенно молодец! С удивлением ловлю себя на том, что улыбаюсь, хотя, кажется, давно забыла, как это делается. И вкус победы, пусть и такой крошечной, мне не приходилось пробовать уже много-много лет…

А еще у меня есть четвертной, нагло вырванный из их семейного бюджета. Пытаюсь подсчитать, сколько пар колготок не купит на них уважаемая Алина Петровна, но математика не мой конек, и успокаиваюсь на том, что немногим меньше десяти. Семь или восемь… Ах, не быть какое-то время Алине Петровне шикарной советской женщиной, не носить под брюками целые колготки, пустячок, а приятно.

Смеюсь, и встречный прохожий оглядывается на меня с интересом. Я подмигиваю и иду дальше. Так, а мне что делать с этими деньжищами? Потратить на салон красоты, то есть выбросить на ветер, потому что красоту мне уже ни за какие деньги не вернуть, или порвать на мелкие кусочки и швырнуть в морду Алине Петровне? Получится эффектно, но слегка дешево. Пусть пока полежат.

Захожу в булочную за чем-то вкусненьким к чаю, вдыхаю упоительный аромат свежего хлеба, у служебного входа хмурые мужики как раз выгружают вечерний завоз, подхожу к кондитерскому прилавку, смотрю на пирожные, сегодня трубочки и дефицитные буше, и вдруг понимаю, что не хочется.

Встаю в очередь, но нет, не хочется. Выхожу на улицу, хоть и знаю, что вечером остро пожалею об этом своем решении.

Радость победы испаряется быстро, а, кроме нее, я ничего не приобрела, жизнь осталась дерьмом, как была вчера и будет завтра.

На подходе к дому меня вдруг окликает плотный мужчина. Внимательно смотрю на него, но не узнаю, наверное, фонарь дает слишком мало света.

– Вы меня не знаете, – улыбается он, подходя, и довольно бесцеремонно подхватывает меня под локоток, – не трудитесь вспоминать.

Вырываю руку. Слава богу, я работаю в судебно-химическом отделении бюро судебно-медицинской экспертизы, вскрытий не делаю, но знаю, в какой фарш могут превратить женщину такие вот обходительные мужички.

– Не бойтесь меня, Инна Александровна, – улыбается он.

Пожимаю плечами, а он предлагает выйти на проспект и поговорить там, если мне комфортнее на виду у людей.

– А зачем мне вообще с вами разговаривать? – хамлю я и тут раскаиваюсь. Дядечка очень приличный, лицо располагающее, манеры приятные, и вообще не сделал мне пока ничего плохого. С чего я вдруг окрысилась?

Он хитро улыбается и делает приглашающий жест, а я между одиноким вечером и пугающей неизвестностью предпочитаю последнее и иду в арку между домами, за которой шумит проспект.

Он снова берет меня за локоток, и мы неспешно прогуливаемся, будто семейная пара. Мне почему-то приятно, что встречные прохожие видят нас вместе.

– Не с того с вами начали решать вопрос, – вздыхает незнакомец, – ох, не с того. Начальство ваше сильно погорячилось.

Я изображаю недоумение, хотя все понятно.

– Ваши усилия, Инна Александровна, будут должным образом вознаграждены.

Недоумение мое усиливается, надеюсь, в вечернем свете фонарей не сильно заметно, как я переигрываю.

– Вы нам поможете, мы вам. Взаимовыручка прежде всего.

Смеюсь.

– Наверняка у вас есть какие-то нерешенные вопросы?

– Как у всех.

– Так мы посодействуем.

– Слушайте, у меня такое чувство, будто я с золотой рыбкой разговариваю, – даже задорно говорю я.

Теперь смеется он, и я против воли отмечаю, как обаятельно он это делает, редко кто так умеет, люди в основном хихикают, или ржут, или гогочут, а его приятно слушать.

– А ведь так оно приблизительно и есть, дорогая Инна Александровна. Можете представить меня с плавниками и хвостом и сообщить мне свое желание.

– Спасибо, но насколько я помню сказки, это редко когда кончается хорошо.

– Новые сказки придумала жизнь, – улыбается он.

– Извините, но я не могу рисковать своей репутацией эксперта.

– Понимаю вас, поэтому и приехал договориться об адекватном возмещении всех ваших рисков.

Я молчу. Не хочется признаваться незнакомцу, что профессия и репутация – это все, что у меня осталось, последний спасательный круг, не позволяющий утонуть. Чем его заменишь, как адекватно возместишь, и не знаю даже.

– Не стесняйтесь, Инна Александровна, у нас широкие возможности, – незнакомец улыбается.

Хочу сказать ему, что он искуситель, но боюсь, что поймет превратно, как пошлое заигрывание, поэтому молчу.

Незнакомец спокойно идет рядом. Впереди мигает надпись «Кафе-мороженое», сплетенная из голубых неоновых трубочек, и мой спутник вдруг приглашает зайти.

Пожимаю плечами. Внутри пусто, только возле окна смеется компания совсем молодых ребят, а за столиком в углу сидит влюбленная пара.

Он галантно помогает мне сесть и направляется к стойке, где скучает дюжий парень с казацкими усами.

Я расстегиваю куртку, вспоминаю, что под ней у меня старый свитер с дурацким туристским рисунком и застегиваю обратно, но жарко, и я вообще снимаю куртку, маскирую вытершуюся горловину свитера шейным платком. Он у меня красивый и яркий, с лошадьми.

Рукава тоже обтрепались, и я быстро закатываю их. Берет не снимаю. Он мне идет, а что с прической, даже думать не хочется.

Тем временем незнакомец приносит мне кофе в общепитовской чашке и два шарика мороженого и возвращается за своей порцией.

В помещении он кажется еще симпатичнее, чем на улице, интересное сочетание пухлости щек и решительной линии орлиного носа, круглые серые глаза смотрят испытующе, и понятно, что внутри там много всего.

Как переливной календарик, с одной стороны посмотришь – тюфяк тюфяком, а с другой – опасный мужчина. Даже жалко, что такой интересный человек занят столь позорным промыслом.

– Значит, готовы купить мою душу задорого? – усмехаюсь я.

– А это уж вы сами скажите.

– Хотите сказать, для вас невозможного мало? – блещу я эрудицией. Все-таки один плюс есть у одиночества – много читаешь и всегда можешь ввернуть подходящую цитатку.

Он смеется и подмигивает. Восхищаюсь его самообладанием. Тратить свое время, смотреть, как страшная баба набивает себе цену, и ничем не выдать раздражения – это надо иметь поистине железные нервы.

– Чтобы вас не утомлять, – говорю я, съев шарик мороженого, – мне нужно, чтобы вы втоптали в говно Алину Петровну.

– Простите?

– Такое мое желание, золотая рыбка. Чтобы выволокли ее из кресла заведующей, выкинули из экспертизы коленом под зад, так, чтобы она больше в своей жизни ничего не видела, кроме анализов мочи в районной поликлинике. Как только вы это сделаете, результат экспертизы немедленно станет таким, как вам надо, равно как и все другие экспертизы, о которых вы меня попросите.

Собеседник смеется:

– Подумайте еще.

– Тогда то же самое, только с товарищем Мануйловым. Чтобы летел из прокурорского кресла дальше, чем видел, и закончил свои дни в должности участкового мента.

– Вы не хуже меня знаете, что это разные ведомства.

– Ах, пардон, тогда следователя в каком-нибудь Мухосранске.

Змей-искуситель пожимает плечами:

– Тут не уверен, что получится.

– Нет так нет. Ни с чем другим даже не подъезжайте.

– А если серьезно?

– Я серьезно. Либо это, либо никак, и дальнейшая дискуссия бесполезна.

– Давайте хоть мороженое доедим.

Я неторопливо пью кофе, незнакомец быстро и аккуратно поглощает свое мороженое, искоса поглядывая на меня. Хочу спросить, как его зовут, но неловко, да и вряд ли он скажет настоящее имя. Вдруг он предлагает взять вина. Я отказываюсь – не хватало еще, чтобы он меня упоил и подсунул на подпись фальшивый акт.

Он идет меня провожать. Заходим в темный двор, сердце екает, ведь вполне логично от посулов перейти к угрозам, но он молча доводит меня до парадного и прощается.

Ноябрь

Федор проснулся внезапно, но будто от чего-то хорошего. За окном было еще совсем темно, впрочем, в это хмурое время года не поймешь, когда кончается утро и начинается день. Он взглянул на часы. Половина седьмого, раньше, чем он обычно вставал на работу.

Через секунду он понял, что его разбудило, – в квартире слышались шаги.

Федор выглянул в коридор – так и есть, жена вернулась.

– Извини, что разбудила, – сухо сказала она.

– Во-первых, здравствуйте, – он потянулся обнять ее, но Татьяна отстранилась.

– Нет-нет, я с дороги.

– Что ж не позвонила, я б встретил.

– Еще не хватало тебя гонять.

Аккуратно отодвинув Федора, жена скрылась в ванной, довольно недвусмысленно захлопнув дверь перед его носом.

Притащив из кухни табуретку, он сел возле двери.

Зашумела вода, а он некстати вспомнил, как сидел почти так же под дверью Глашиной ванной и просился войти, а она не пустила.

Федор улыбнулся, чтобы не заплакать.

– Как съездила? – прокричал он.

– Ты знаешь, нормально. Выйду – расскажу, а ты поставь пока чайник.

Он зажег газ, и пока вода закипала, вернулся в спальню и надел треники и футболку, потом умыл лицо холодной водой над кухонной раковиной и причесался пятерней.

Таня вышла минут через пятнадцать, Федор успел не только заварить чай, но и пожарил яичницу.

– Как ни удивительно, но ты был прав, – улыбнулась жена, принимая у него тарелку, – Ленка приняла меня даже безо всяких разговоров. Я думала, придется все время извиняться и оправдываться, а нет… Все-таки она лучше меня.

– Таня, да какая разница, кто лучше, кто хуже, у нас же семья, а не выставка лошадей. Как она восприняла, что скоро станет дочкой зэка?

– В шоке, конечно, была. Так плакала… Хотела со мной ехать, но я отговорила. Соврала, что тебя скорее всего оправдают, в крайнем случае дадут условно. Не хочу, чтобы она изводилась раньше времени.

– Правильно.

– Ну и про твои травмы тоже поделила на три. Ладно, это лирика, ты, главное, как?

Федор рассказал, что закрыл-таки больничный и теперь со дня на день ждет, когда его ознакомят с делом и назначат дату суда.

– Адвоката нанял?

– Нет, зачем? Или я не знаю, как дела делаются? Самый распрекрасный адвокат может изойти на самую пышную пену, а Воскобойников по-любому заставит суд вынести максимально суровый приговор, так зачем напрасно тратить силы и деньги?

– Деньги есть.

– Они вам с Ленкой будут далеко не лишними, пока я сижу.

– Я сама хорошо зарабатываю.

Федор засмеялся:

– Это тебе так кажется.

– Мы возьмем хорошего адвоката, и это не обсуждается.

Он покачал головой:

– Тань, я понимаю, ты готова заплатить эти деньги, чтобы не просыпаться по ночам от угрызений совести. Ах, я пожалела средств, и теперь из-за этого муж мотает срок. Нет, Таня, не из-за этого, а потому, что мощности Воскобойникова позволяют ему закатать в асфальт кого угодно, с адвокатом или без. Сколько у нас рублей, тысяча?

– Полторы.

– Можно год жить, а ты хочешь отдать их какому-то левому мужику, который при первом намеке от Воскобойникова сдаст меня, как стеклотару.

Татьяна поморщилась:

– Фу, как вульгарно ты выражаешься.

– А что делать, – Федор развел руками, – изучаю диалект своей будущей среды обитания.

– Не слишком-то увлекайся, – Татьяна поднялась из-за стола и собрала тарелки. – Ладно, ты не хочешь адвоката, так я сама найму, и уж не обессудь, если неудачно.

– Или выкинь деньги в форточку, так будет проще и быстрее.

Татьяна усмехнулась и вдруг потрепала Федора по макушке:

– Слушай, Федь, что бы там ни было, а за Ленку я тебе все простила.

– В смысле?

– Спасибо, что надоумил к ней съездить. Ты просто не представляешь, что для меня сделал, какой камень с души снял. Поэтому я прощаю тебе все-все, прошлое, настоящее и даже будущее.

Федор встал и хотел поцеловать жену, шагнул к ней, и она не отпрянула, но съежилась так, будто он на нее замахнулся. Улыбка погасла, и Федор отступил. Простить не всегда значит принять обратно.

* * *

Ирина вышла на полставки, но все равно, передавая утром сонного Володю нянечкам в ясли, она чувствовала, что предает и сына, и семью, и вообще все мероприятие сильно напоминало не просто сидение на двух стульях, а балансировку на двух грузовиках, о которых ты точно знаешь, что на ближайшем перекрестке они разъедутся в разные стороны. Не успеешь запрыгнуть на один – свалишься с обоих.

Ее муж Кирилл изо всех сил помогал, набрал максимальное количество вечерних смен, чтобы сидеть с Володей первую половину дня, пока она на работе, Егор после школы выходил гулять с младшим братом во двор, чтобы она успела прибраться и сготовить еду, а Гортензия Андреевна вообще обещала выпустить в этом году свой класс и выйти на пенсию, чтобы сидеть с, как она называла Володю, молодым человеком. Осталось продержаться буквально несколько месяцев, а после Ирина возьмет полную ставку и развернется во всю небывалую мощь своих судейских талантов.

Это был прекрасный план, и Гортензия Андреевна утверждала, что сама только об этом и мечтает, потому что всю жизнь провела в одиночестве и на склоне лет хочет насладиться семейным уютом, и Ирина ни в коем случае не должна чувствовать себя обязанной, а, наоборот, благодетельницей, пригревшей старую ополоумевшую бабку, и вообще долг Ирины перед родиной максимально реализовать себя на рабочем месте.

Настоящая советская женщина выдерживает все, это аксиома. Если ты вытянула только карьеру – мымра, посвятила себя семье – курица, а хочешь быть полноценным гармоничным существом – будь любезна преуспеть и там, и там. Все могут, а ты что, хуже других? Не выдумывай, а делай, не ленись – и все получится. Кто хочет, всегда найдет способ, кто не хочет – оправдание.

Вспоминая, что с маленьким Егором она прекрасно вдохновлялась этими постулатами, Ирина недоумевала, теперь-то почему не так?

Наверное, расслабилась просто, потому что первый муж и мама никак не помогали, а только стыдили и покрикивали: то не так, это не эдак, да что ты за мать такая, вот Маша Соколова диссертацию в декрете написала, а ты пол лишний раз не подметешь. Этим они обеспечивали Ирине нужный уровень спортивной злости, она, стиснув зубы, покоряла все новые вершины, побивала рекорды Маши Соколовой и не заметила, как Егор вырос, пошел в садик, а потом и в первый класс.

А сейчас что? Не жизнь, а курорт какой-то – муж помогает, Гортензия Андреевна на подхвате, и все только и делают, что благодарят да нахваливают. Где тут взять сил для великих свершений? Или просто она постарела, нет уже той юной бесшабашности, которая происходит от незнания жизни и убежденности в собственном бессмертии?

С другой стороны, с Егором она была молодой специалист, и груз ответственности за чужую судьбу казался гораздо легче. Знала, что за ней всегда перепроверят, подстрахуют и подскажут, ну а теперь она опытный работник, сама может наставлять молодежь и подтирать за ней некому.

Приходя на работу, Ирина терзалась, как там ее сынок в яслях, под присмотром чужих теток, прикидывала, что приготовить на обед, и обязательно ли сегодня пылесосить или можно отложить, с ужасом вспоминала про гору постиранного белья, подпирающую потолок в ожидании глажки, а, возвращаясь домой, тут же начинала задаваться рабочими вопросами, констатируя, что это она не успела, тут недопоняла, там проворонила.

В общем, как говорит приятель Кирилла Змей, шофер в похоронной конторе, когда ты одновременно ведешь машину и ласкаешь женщину, и то и другое ты делаешь одинаково плохо.

Нет, тунеядничать, конечно, не годится, но хорошо бы найти такую работу, о которой сразу забываешь, покинув рабочее место.

За лето она похудела даже чуть сильнее, чем была до беременности, на радостях сшила у портнихи жемчужно-серый деловой костюм, брюки, черные в элегантную белую полосочку, и юбку из шотландки, немного ярковатую для суда, но иногда можно.

Накануне первого рабочего дня Ирина путем сложной цепочки знакомств и рекомендаций попала к модной парикмахерше, которая уговорила ее на короткую стрижку. Ирине не хотелось расставаться с длинными волосами, но она испугалась, что своим отказом обидит этого профессора парикмахерского искусства и тем самым подведет тех, кто ее рекомендовал, и согласилась скрепя сердце. Весь процесс стрижки она ужасно страдала, в душе оплакивая потерю, но, когда увидела в зеркале результат, чуть не вскрикнула от восторга. Стрижка непостижимым образом сделала ее одновременно и взрослее, и моложе, и в целом интереснее. Парикмахерша не особо налегала на лак, волосы лежали свободно, и от этого голове было весело, и даже думалось как-то бодрее.

Короче говоря, возвращение на работу оказалось триумфальным, женщины ахали с преувеличенным восторгом, мужчины молчали, но поглядывали с интересом, а прежнего куража все равно не было. Не хотелось судье Ирине разбирать интересные случаи и докапываться до истины, так что она с завистью поглядывала на стенографистку и секретаря. Вот работа – зафиксировали, записали, проверили, сдали документы и домой с пустой головой. Сказка просто. И кой черт понес ее за высшим образованием? Много оно ей счастья принесло?

Ирина надеялась, что председатель станет отписывать ей самые скучные и простые дела, не интересные другим судьям ни по фактуре, ни в плане карьерных перспектив, и пару недель так и было, пока он не вызвал ее к себе и не поручил дело Макарова.

Она, впрочем, догадывалась, что это случится, и заранее продумала оборонительную тактику.

– Почему я? – заныла она. – Пусть Иванов или Табидзе. Они оба матерые автомобилисты и даже участники ДТП, а я ничего в этом не понимаю.

Председатель состроил вдохновенное лицо, как на партсобрании, и страстно сказал, что Ирина Андреевна – грамотнейший и компетентнейший специалист, судья справедливая и мудрая, буквально эталон, светоч и маяк советского правосудия, вот что важно, а с техническими деталями она без труда разберется.

В переводе на правду это означало, что дело Макарова скользкое, непредсказуемое и с хреновой доказухой, и человеку с карьерными амбициями браться за него крайне опасно, а дорогая Ирина Андреевна, светоч и маяк, достигла пика своей деятельности, родив второго ребенка, она закрыла перед собой все перспективы и теперь выше судьи городского суда никогда и никуда не прыгнет. Зато и понизить ее невозможно, поскольку она мать и защищена гуманным советским законодательством со всех сторон. Она может себе позволить рассматривать дело Макарова непредвзято, остальные – нет.

– Но мы с Макаровым сталкивались по работе… – выкатила она следующий шар, на что председатель демонически расхохотался.

– А кто с ним не сталкивался, он же на минуточку прокурор! Наоборот, вы из всех судей наиболее непредвзяты, потому что год находились в декретном отпуске, у остальных гораздо более свежие, а у многих так и неразрешенные конфликты. Нет, Ирина Андреевна, не просите избавить вас от этого бремени. Вы – идеальный кандидат.

Ирина притянула к себе скоросшиватель и взвесила на ладони. Совсем легенькое… Что ж, учитывая, кто оказался жертвой Макарова, следствие могло ограничиться запиской «виноват, и все!».

– Вы учтите, Павел Михайлович, что бойца под танк можно бросить только один раз, – положив дело на стол, сказала Ирина.

– Ирина Андреевна… Откуда такой пессимизм, господи?

– А вы не знаете?

Председатель встал, прошелся по кабинету и по-отечески нажал ей на плечо:

– Дорогая моя, вы действительно самый достойный кандидат, только с вами я спокоен, что Макаров получит справедливое правосудие. Если хотите, это ваш долг, не противьтесь ему, а вспомните догмат, что господь в своей великой любви посылает нам только те испытания, которые мы в состоянии преодолеть.

На такое высокопарное заявление возразить было нечего, и Ирина вернулась на свое рабочее место в крайнем раздражении.

«Сам сунул папку в руки, а теперь господа приплетает, мракобес несчастный. Откуда только взялось это поветрие, что интеллигентный человек должен немножечко как бы верить и вообще признавать всякое такое потустороннее? Кто на господа ссылается, кто на йогов, а самые передовые в буддизм подались, Павел Михайлович еще хоть с православия не съехал, и на том спасибо, – мрачно думала она, – и вообще, что это за любовь такая – все время испытывать человека на прочность? Сначала приводить к вере, насылая всякие беды и мор, а потом добивать: а ты точно меня любишь? Да? Ну на тебе бубонную чуму! Преодолел? Любишь меня еще? Есть подозрение, что недостаточно сильно, получи-ка ты еще пожарчик и гибель всей семьи! Все еще веришь в меня? Давай, что ли, изуродуем тебе лицо, а то я как-то сомневаюсь в силе твоего религиозного чувства. Такая, что ли, логика у бога? А почему бы и нет, ведь он создал человека по образу и подобию своему, а люди в своих отношениях частенько придерживаются именно такого стиля. Одни, как бог, все время испытывают, а другие заслуживают, и доказывают, и верят, что дождутся каких-то милостей от своего сурового идола. Может, кстати, поэтому одна из заповедей гласит не сотворить себе кумира? Ладно, хватит богохульствовать, посмотрим, что там мне подсунул чертов председатель, выразитель воли высших сил».

Увиденное настолько потрясло ее, что Ирина в нарушение субординации понеслась обратно к председателю, хоть наступил обеденный перерыв, и она имела полное право отправляться домой.

Павел Михайлович мирно пил чаек за приставным столиком и кушал бутербродик с домашней котлеткой, распространявшей аппетитный мясной аромат.

– Приятного аппетита, – опомнилась Ирина, – я тогда завтра…

– Нет-нет, не будем откладывать, – председатель положил бутерброд на тарелочку с изображением незабудки, аккуратно промокнул губы бумажной салфеткой и вытер пальцы, – я понимаю и отчасти разделяю ваше негодование.

– Да что вы? Дело – воздушная петля…

– Именно, именно, – председатель улыбнулся, – хотите чаю?

Ирина покачала головой.

– Ах, я и забыл, что вы у нас полставочница, и сейчас идете домой, счастливая вы женщина!

– Нет, ну куда это годится! Автотехническая экспертиза не дала ни одного категорического вывода, текст так испещрен «не представляется возможным», что у меня глаза заболели.

– К сожалению, подобное встречается довольно часто при рассмотрении такого рода дел, – развел руками Павел Михайлович.

– Нет, ну что это, ни следов юза они не смогли определить, ни места столкновения!

– Попались не слишком компетентные гаишники, не повезло.

– Слепые и умственно отсталые?

– Ирина Андреевна, вы ведь редко рассматривали дела об автомобильных авариях?

– Никогда раньше, – покачала головой Ирина. – Говорю, надо было Иванова назначить.

Павел Михайлович кашлянул и остро посмотрел на нее. Ирина поняла, что перегнула палку: возмущаться нерадивым следователем и экспертами – сколько угодно, но указывать председателю суда, как ему делать свою работу, кому какие дела расписывать – это явный перебор даже для светоча, маяка и кормящей матери.

– Извините, – буркнула она.

– Ничего.

– Я говорю, что в экспертизе не чувствуется внутренней убежденности. Пустые слова вокруг пустоты.

– Ирина Андреевна, там оживленное движение, люди спешили по своим делам, проезжали мимо и неминуемо раскатали те осколки, частицы краски, землю из-под стоек, которые являются маркером места столкновения. Следы юза тоже, к сожалению, определяются не всегда… Потом учтите, что в первые минуты после столкновения первоочередной задачей являлся не осмотр места происшествия, а спасение людей, подъехали «Скорая», пожарная машина, потому что Макаров оказался зажат в автомобиле, и пришлось его по сути дела вырезать, рискуя, что в любую секунду все может вспыхнуть. Естественно, что, когда прибыли гаишники и следователь, смотреть там было уже не на что. Экспертиза автомобилей тоже затруднительна, когда столько повреждений. Это же не человек, у которого почти всегда можно сказать, какие раны нанесены прижизненно, какие посмертно и что именно послужило причиной смерти. А когда тебе приносят груду металлолома, так пойди пойми…

– Но, простите, выносить приговор, основываясь только на свидетельских показаниях… – Ирина развела руками, – это все равно, что в наше время ставить диагноз без анализов и рентгена. Кстати, у Макарова даже нет результатов исследования крови на алкоголь.

– О, этот момент я проглядел. Как это получилось?

– А вот так это. Подшиты объяснительные сотрудников приемного отделения, что они были так деморализованы тяжелым состоянием нашего прокурора, что в суматохе забыли взять кровь на алкоголь, и показания какого-то хмыря, что Макаров в тот день был на похоронах своей любовницы и сел в машину в состоянии сильного душевного волнения.

– Ну вот…

– Кого волнует его волнение, простите за дурацкий каламбур! Сильное оно было или не очень, душевное или не душевное? Есть четкий критерий: трезвый – можешь ехать, выпил – сиди дома! Все! И вот этого важнейшего критерия мы лишены из-за халатности медиков!

Павел Михайлович усмехнулся:

– Вы еще скажите, что лучше бы они у него кровь на алкоголь взяли, чем жизнь спасли.

Ирина поняла, что сегодня точно не сможет пробить стену благодушного настроения своего руководителя, но не остановилась:

– Ничего у нас нет, кроме свидетелей и бюрократических вывертов экспертизы.

– Вот и оценивайте, – подводя итог, проговорил Павел Михайлович. – Насколько свидетельские показания сходятся, в чем разнятся, какова их достоверность и объективность. Я понимаю ваше возмущение, но, с другой стороны, чудес не бывает, и новых технических данных у нас не появится, зато свидетели забудут, как было, станут ориентироваться по тому, что когда-то записал за ними следователь, а не по собственным впечатлениям, чем лишат нас непосредственности восприятия. Не забывайте и о том, что подсудимый у нас прокурор, грамотнейший специалист и умнейший человек, за годы службы сколотивший команду единомышленников, и если кто знает, как развалить дело и дискредитировать свидетельские показания, а то и, простите, заставить людей отказаться от своих слов, то это именно Федор Константинович Макаров. Надо спешить, Ирина Андреевна, и работать с тем, что есть. Если вам интересно мое мнение, то извольте: Макаров похоронил любимую женщину, выпил, помянул, и поехал, но что-то перемкнуло в голове, может быть, заснул за рулем, а не исключено, что сердце прихватило, все-таки он уже не мальчик. А может быть, кстати, он как раз не выпил, потому и стенокардия от стресса. На секунду потерял сознание, нога рефлекторно надавила на педаль газа, рука крутанула руль, и он вылетел на встречку, пришел в себя, хотел резко вернуться на свою полосу, но не успел, а Воскобойников несчастный не сумел быстро среагировать, ни затормозить, ни уклониться, вот и въехал со всей дури в бочину. «Победа» – отличная машина, но по массе как танк, там инерция такая, что при всем желании не остановишь.

– Если бы еще Макаров помнил, как все было…

– В общем, Ирина Андреевна, давайте не будем делать скоропалительных выводов. Берите дело и рассматривайте с чувством, с толком, с расстановкой, как вы это умеете. Только учтите, что условно дать нельзя.

– Простите?

– Условный срок вам не простят, Ирина Андреевна. Вы газеты читаете?

– Да, честно говоря, не очень, – вздохнув, призналась Ирина.

– А жаль. Надо посвящать часть своего досуга знакомству с периодической печатью, и вы узнаете много интересного. В частности, что народ возмущен произволом бюрократов, которые давят честных граждан почем зря, и требует справедливого возмездия.

– Простите, но я назначаю конкретное наказание конкретному человеку, а не бюрократам в целом.

– Вы слышали, – сухо заметил Павел Михайлович и демонстративно взглянул на часы, – о, рабочее время-то летит, Ирина Андреевна, особенно для полставочников. Пора домой, к ребенку. А демагогией позаниматься мы с вами еще успеем на досуге.

Сентябрь

Прихожу на работу в хорошем настроении. Нет, я знаю, что чудес не бывает, и не жду, что сейчас Алину Петровну за волосы проволокут мимо меня и выкинут с крыльца прямо в лужу, никогда не просыхающую до конца из-за глубокой трещины в старом асфальте. Не жду, но все-таки немножко жду.

Ах, прекрасные мечты и призрачные надежды, вы единственное утешение в моей погубленной жизни…

Завариваю себе кофеек и медленно пью, во всех подробностях представляя себе эту картину. Интересно, плюнула бы я ей вслед? Насчет себя не уверена, а тетя Саша точно, еще и пинком бы вдогонку угостила. А уборщица Вика, адски хохоча, вылила бы Алине Петровне на голову ведро с отработанной мочой, утилизировала бы таким образом биосреды. С Викой вообще опасно иметь дело, это двухметровая дама с официально признанной легкой степенью дебильности, но она прекрасно может отличить, кто относится к ней нормально, а кто – как к животному.

Тут в мои сладостные видения врывается сама их героиня. Наяву она не по уши в грязи, а, наоборот, чистенькая и ухоженная, как пасхальное яичко.

– Чем это вы занимаетесь в рабочее время? – цедит она. – Кофе пьете?

Пожимаю плечами.

– На работе надо работать, – изрекает этот оплот трудолюбия, – делаю вам первое официальное замечание.

Я демонстративно делаю глоток и лезу в ящик стола за бумагами.

– Государство платит вам деньги не за то, что вы целыми днями чаи гоняете!

– Я знаю, Алина Петровна, спасибо.

– Если так будет продолжаться, нам придется с вами расстаться.

– Хорошо, учту.

Интересно, хватит ли у нее выдержки? Спорю сама с собой, что нет, и выигрываю.

Алина Петровна подходит вплотную ко мне и шипит:

– Ты на кого хвост подняла, корова тупая? Да ты никто и звать тебя никак, и подпись твоя на хрен не сдалась. Без тебя обошлись прекрасно.

Сердце екает, но что ж… Мне не привыкать к потерям и поражениям, поэтому продолжаю улыбаться.

– В говно она меня втоптать задумала, – фыркает начальница, – а я тебя не стану, потому что ты и без меня по уши в говне сидишь, и сама говно.

– Держите себя в руках, Алина Петровна, так с сотрудниками не разговаривают.

– Поучи меня еще! Короче так, место твое на помойке, и я тебе разрешаю проследовать туда по собственному желанию, иначе полетишь по статье.

– Нужны веские основания, чтобы уволить человека по статье.

– За это не волнуйся. Нарисуем.

Она уходит, и так уже слишком задержалась в кабинете у черни, но что поделать, приходится страдать. Ведь если бы она меня вызвала на ковер, то не застукала бы за распитием кофе. В дверях Алина Петровна застревает и выпускает парфянскую стрелу:

– Какая же ты жалкая, смотреть противно.

Верхняя губа вздернута, как у собаки. Я молчу, а что на это ответишь?

Кофе остыл, и я принимаюсь за работу. Замечаю, что руки слегка дрожат. Неудивительно, ведь меня только что в очередной раз унизили и растоптали. Обидно, конечно, но делается это так часто и так давно, что мне не привыкать. Я знаю, что никто и что «кто был никем, тот станет всем» – не мой случай. Революции в ближайшее время не предвидится – такой, чтобы ты мог ходить всюду и лупить своих прежних угнетателей наганом по зубам.

В скучную пору мы живем. Жаль, конечно, но времена не выбирают.

С другой стороны, я бы на месте Алины Петровны тоже обиделась и психанула. Что за подчиненная, не фальсифицирует результаты экспертизы по твоему прямому приказу и идет в лобовую интригу против тебя при первой возможности. Естественно, от нее надо избавиться как можно скорее!

Мой жалкий призрачный шанс не сыграл, и теперь я потеряла вообще все. Это я ничего не увижу дальше анализов мочи в районной поликлинике, а вовсе не Алина Петровна.

Заходит тетя Саша с очередной порцией сплетен, и мы садимся дуть кофеек. Это безусловное нарушение трудовой дисциплины, но, с другой стороны, первая чашка не считается, я ее даже до половины не допила. Среди прочих новостей тетя Саша сообщает, что прокурор выписался из больницы, значит, точно будет суд.

Меня озаряет. Господи, ну как я раньше не догадалась сложить два и два и понять, отчего Алина Петровна и ее дражайший супруг так хлопочут! Когда Макарова осудят, он не сможет совмещать отсидку с обязанностями главного городского прокурора, и кому-то придется занять освободившееся кресло, так почему бы не его молодому, красивому и амбициозному заместителю Мануйлову?

Есть куда более достойные кандидаты, но кого волнуют их профессиональные качества, если есть человек, доказавший свою гибкость и услужливость?

С одной стороны, подлог нужен, ибо если придать огласке факт, что второй участник столкновения был сильно пьян, то вина Макарова сразу становится не такой очевидной, во всяком случае, он априори разделяет ее с Воскобойниковым, который виноват уж тем, что в подпитии сел за руль.

Тут сразу начинаются варианты с условным сроком или вообще с оправданием, но ведь если Макаров не сядет, то он и прокурорское кресло не освободит.

Второй фактор не менее важен – фальшивой экспертизой Мануйлов доказывает сильным мира сего свою лояльность и умение решать вопросы. В общем, понятно, почему эта несчастная бумажка нужна им так, что Алина Петровна не стала даже меня доламывать, сама поставила подпись, в спешке, не позаботившись даже красиво обставиться.

Ничего не исправила в журнале – очень возможно, что она просто не знает о его существовании, Алина Петровна ведь начальница и поставлена сюда руководить, а не вникать во всякие мелочи. Впрочем, исправить тоже надо знать как, страницы пронумерованы и прошиты.

Как повторное исследование тоже не оформила, а зачем? Кто станет проверять? А если вдруг что-то такое бросится в глаза кому не надо, то сразу возникнет обаятельный мужчина вроде моего вчерашнего собеседника, и взгляд оборотится совсем в другую сторону.

Мы с Макаровым обречены. Прокурора мне не жалко, ибо на месте Мануйлова он поступил бы так же, но себя – просто до слез.

Часть 2

Декабрь

Открыв шкаф, Федор вспомнил, что так и не пошил новый костюм. Он столкнулся с Глашей как раз, когда ехал на примерку, и от счастья все забыл, а потом не вспомнил.

С одной стороны, хорошо, а то так и висела бы обновка ненадеванной, а с другой – было бы, в чем в гроб положить.

По правилам его должны отправить на спецзону для сотрудников органов внутренних дел, но Федор знал, что Воскобойников костьми ляжет, чтобы он туда не попал. Все сделает, лишь бы только убийца сына загремел на общую.

Тоже можно понять человека…

Выбрав костюм поновее, Федор прошелся платяной щеточкой по пиджаку и отправился в кухню гладить брюки через влажную тряпочку, слегка смоченную уксусом, чтобы стрелки были крепкими и острыми.

За работой он с некоторым злорадством представлял себе физиономию Воскобойникова, когда ему доложат, что враг мертв, и он вдруг поймет, что в его жизни от этого ничего не изменилось. Убийца лег в могилу, но убитый не воскрес, и тоска по нему никуда не делась, и как теперь с ней бороться – непонятно.

Закончив с брюками, он снова вернулся к шкафу. Костюм был темно-серый, поэтому Федор выбрал сорочку цвета пыльной розы, как его называла Татьяна, и галстук взял тоже серый, но посветлее и с жемчужным отливом.

Отполировал ботинки до зеркального блеска, положил на видное место свои любимые высокие носки и в качестве завершающего штриха запихнул в нагрудный карман пиджака шелковый платочек в тон галстуку.

Утром он сходил в парикмахерскую и постригся короче обычного – и, то ли от этого, то ли из-за худобы после болезни, но даже в импозантных шмотках, ставших для него слишком просторными, он выглядел не то, чтобы жалко, но трогательно, и это Федору не нравилось.

Он хотел бы уйти побежденным, но не сломленным.

Вздохнув, он снял парадную одежду, аккуратно повесил на плечики и приступил к неприятной части сборов, для чего из дальних углов стенного шкафа и антресолей извлекались вещи, которыми он никогда не пользовался.

На кровать легли рукавицы, толстые и колючие шерстяные носки, еще одни из настоящей верблюжьей шерсти (откуда они взялись в доме, он не помнил, но что верблюжьи – знал точно), комплект теплого зимнего белья (Федор никогда не носил кальсон, а теперь, наверное, придется), толстый лыжный свитер, шерстяная водолазка, ворох маек, носков и трусов. Собрав весь этот хабар в кучу, Федор сел на край кровати и задумался. Странно, что он, человек, имеющий самое непосредственное отношение к отправке людей в места не столь отдаленные, никогда не задавался вопросом – а как они там справляются с бритьем? Можно ли иметь станок? Если да, то это странно, потому что лезвие в умелых руках – страшное оружие. И как быть с такими необходимыми принадлежностями, как пена и лосьон?

Федор притащил весь свой скарб для бритья из ванной, завернул в газетку и засмеялся, представив, что скажет ему конвойный, обнаружив в рюкзаке эти элементы сладкой жизни.

Зубная щетка, мыло, расческа, нитка с иголкой, ложка, кружка, а вот с обувью совсем беда. Зимней обуви у него нет, а на зоне нечего делать в элегантных югославских ботинках. Он же автомобилист, черт возьми, зачем ему всякие там сапоги на меху, это же так пошло смотрится.

Допустим, воры в законе милосердно избавят его от обморожений и мозолей при помощи заточки, а если нет? Нагноение, гангрена и мучительная смерть? Придется бежать в магазин во время перерыва, если таковой понадобится судье, а если нет, просить Таню, чтобы купила и принесла. Хотелось бы избавить ее от тюремной романтики, но что делать, раз он такой идиот и задумался об экипировке только сейчас?

Он запретил себе мечтать о хорошем исходе. Татьяна все-таки пригласила адвоката, одного из самых маститых в Ленинграде, но всего его мастерства хватило только на уговоры, чтоб Федор полностью признал вину, проявил деятельное раскаяние и просил о смягчении приговора.

Как подсудимый, Федор понимал, что, наверное, виновен, раз все свидетели в один голос твердят, что он ни с того ни с сего выскочил на встречку, а значит, надо отвечать, ничего не поделать, но, как юрист, видел, что дело сляпано – дыра на дыре, и там за любую строчку можно уцепиться, чтобы его развалить.

Это доказывало, что Воскобойников чем-то так сильно заинтересовал адвоката, что тот решил потопить своего подзащитного, но ради Татьяниного спокойствия развивать эту тему Федор не стал и хамить адвокату тоже смысла не видел.

В конце концов, Воскобойников – дядя суровый, в его арсенале не только пряник, но и кнут.

Ах, если бы вспомнить, как было! Федор энергично почесал затылок, потом приложился лбом к холодному оконному стеклу… Нет, не помогло. Ясно представилось только лицо девочки с бубликами кос в заднем окне автобуса. Он бы легко узнал в толпе этого ребенка, а вот что произошло с ним дальше, не имел ни малейшего понятия.

Еще раз перебрав сваленное на кровати барахло, Федор решил, что ничего не забыл, подумал и в кухне взял небольшую мисочку с синей окантовкой. От старости белая эмаль посерела на донышке и покрылась мелкой сеткой трещин, и давно следовало ее выкинуть, но уж больно она была удобная.

Вдруг вспомнилась довольно странная посуда – некий фарфоровый гибрид терки и блюдечка, очевидно, спроектированный в помощь беззубым для поедания яблок. Этот вычурный предмет не пользовался в доме спросом, годами лежал в дальнем углу буфета, как вдруг Татьяна обнаружила его отсутствие и стала выпытывать у них с Ленкой, куда он делся. Федор ничего не знал, и Ленка отрицала все совершенно искренне, так что Татьяна в конце концов поверила им, какое-то время недоумевала, ведь не могла же посуда сама уйти из дому, но вскоре забыла о загадочной пропаже. Прошло месяца два или больше, и Ленка пришла к нему в слезах и призналась, что это она вынесла терко-блюдечный гибрид из дому, чтобы обеспечить питание сломавшему челюсть одногруппнику. После шинирования он мог только всасывать жидкую пищу, так что странная посуда была ему нужна, как никому другому.

Отнесла и напрочь забыла, а парень проворонил терку где-то в больнице и не вернул. Но когда Татьяна спрашивала, Ленка искренне верила, что не брала посуду, и ничего нигде не шевельнулось. А теперь вот вспомнила и не знает, что делать, потому что мать порвет, а с грузом на совести тоже тяжело.

Он тогда посмеялся и обещал, что тайна останется между ними. Абсолютно поверив Ленкиному объяснению, он удивился капризам психики, как можно забыть настолько прочно, что не вспомнить во время пристрастного Танькиного допроса, а теперь, пожалуйста, сам попал в ловушку собственного мозга.

И ведь тоже вспомнит наверняка, как и Ленка, внезапно, но будет уже поздно. Никто не станет слушать.

Вернувшись в комнату, он аккуратно уложил весь хабар в большой рюкзак, надел его на плечи и попрыгал. Вроде удобно и не слишком тяжело.

Татьяна вернулась с работы чуть раньше обычного. Увидев рюкзак, стоящий в коридоре, пожала плечами:

– А-а, а ты уже все собрал? А я специально отпросилась помочь.

– Спасибо, – тепло произнес Федор. Ему была приятна Татьянина забота.

Переодевшись, жена пошла на кухню готовить ужин, и начался обычный вечер, такой же, как многие другие до него, только последний.

Когда в телевизоре зазвучала мелодия прогноза погоды и по экрану на фоне красивых пейзажей поплыли названия городов, Татьяна встала с дивана.

– Пойду спать. Завтра трудный день.

Федор удержал ее за руку.

– Тань, может, хоть сегодня вместе поночуем? Последний раз.

– Хорошо, – сказала она сухо.

Федор лег, погасил свет, с удовольствием слушал, как в ванной шумит вода, а вскоре Таня скользнула к нему под одеяло.

Он обнял ее, поцеловал, она ответила холодными губами, и вся была скованная, как ледяная. Он приподнялся на локте:

– Тань, ну ты чего?

– Ничего, продолжай.

– Но я хочу тебе хорошо сделать…

– Себе сделай.

Федор лег рядом и уставился в потолок. Люстра в темноте выглядела, как паук, готовый к прыжку, даже странно, как это раньше он этого не замечал. И не думал, что мужчина и женщина, занимаясь любовью, делают совершенно разные вещи и придают этому разный смысл.

Настала Танина очередь приподняться на локте:

– Ты обиделся?

– Нет.

– Правда, Федор, продолжай.

– Ты же не хочешь.

– Это не важно сейчас.

Федор не ответил. Сказать, что ему не нужны подачки? Хамство. Но если она не хочет сейчас ему довериться, то ждать его и посылки посылать не нужно? Шантаж. Что Глаша – это Глаша, а жена – это жена? Правда, но прозвучит, наверное, как оскорбление.

Да и как просить о любви после того, как он полюбил другую?

Федор вспомнил, как в школе им рассказывали об Александре Ульянове, который отказался ходатайствовать о помиловании у царя не из высших революционных соображений, а по побуждению порядочности и благородства. Он считал недопустимым просить пощады у человека, которого хотел убить.

Так и ему ни о чем просить Таню нельзя теперь.

– Давай, а то вдруг тебя завтра посадят.

– Не переживай об этом, Таня. Приедешь на супружеское свидание, если захочешь, тогда и наверстаем. Через силу не надо.

– Ты точно не сердишься?

– Точно. Я понимаю.

Федор соврал. Может быть, Татьяна чувствовала сейчас примерно то же, что и он, когда брал ее с ребенком, только в сто раз острее. А может быть, и совсем другое.

И вдруг он решился:

– Слушай, Таня, а ты не расскажешь, кто Ленкин отец?

Татьяна резко села в постели:

– Зачем тебе?

– Не знаю.

Татьяна молча вышла из комнаты, и он решил, что она обиделась и отправилась спать к себе, но вскоре жена вернулась и с тяжелым стуком поставила на тумбочку пепельницу.

Открыла форточку, устроилась в подушках поудобнее и запалила сигаретку. Федор хотел сострить, что приличные люди курят после, а не вместо, но в свете огонька зажигалки лицо Тани показалось таким печальным, что он промолчал. Татьяна вдохнула и закашлялась.

– Ты давай тут не увлекайся этим делом, пока меня не будет.

– Ты там тоже не начни.

– Не-не. Но сигареты присылай, как валюта пригодятся.

– Тебе действительно интересно, кто Ленкин отец? – спросила Татьяна.

– Не то, что бы… – Федор замялся, – вопрос в том, хочешь ли ты со мной поделиться.

Татьяна кивнула:

– Хорошо, скажу. Ты, наверное, думаешь, что это какой-нибудь мальчик из универа меня обрюхатил, так, по глупости и по пьяни? К сожалению, Федя, все еще хуже. Ленка от папиного начальника.

– Да иди ты! – вырвалось у Федора.

– Само собой, то была величайшая любовь всех времен и народов, – Татьяна недобро усмехнулась, – со всеми погремушками. Такой был красивый мужчина, интересный, что называется, настоящий мужик. Ты его не застал, потому что он пошел на повышение, а папа как раз занял его место.

– А тебе сколько было?

– Девятнадцать, вполне совершеннолетняя.

Федор вздохнул:

– Ну хотя бы этого греха на моей совести нет.

– А…

– Она была сильно меня моложе, но взрослая. Двадцать семь.

– И ты хотел жениться.

– Да.

– Ну вот, – усмехнулась Таня, – можешь еще считать себя порядочным. А Ленкин папаша только обещал, а потом посмеялся надо мной: такая взрослая, а в сказки веришь. Я хотела аборт сделать, но не смогла, в последний момент сбежала.

– Вот и хорошо. Ленка отличная у тебя получилась.

– Это да.

– А он знает?

– Ну конечно…

– Помогал?

– Нет. Продвинул отца на повышение и решил, что эта подачка с лихвой компенсирует все алименты.

– И не боялся, что ты подашь в суд?

– Знал, что испугаюсь. Кто он и кто мы.

Татьяна глубоко затянулась и снова закашлялась.

– Серьезно, Тань, завязывай с куревом. Вредно для здоровья и тебе не идет. А твои родители знали, кто Ленкин отец?

Таня зло фыркнула:

– Знали, но не хотели знать.

– Как это?

– А вот так. Поверь, там не надо было быть Шерлоком Холмсом, чтобы догадаться, от кого у меня ребенок, но они просто не дали мне сказать, сразу папа стал орать на меня: «Проститутка, залетела неизвестно от кого», «Нагуляла, в подоле принесла». А мама, ты знаешь, интеллигентная женщина, так она культурно: «Татьяна, я не желаю знать подробностей твоей половой жизни, это для меня оскорбительно. Твой мужчина на тебе не женится, и этого достаточно».

Федор молча похлопал жену по коленке и подумал, что зря, наверное, так хорошо относился к тестю. Мамаша там конченая, с нее взятки гладки, а тесть поступил подло и как трус, разменял честь единственной дочери на новое назначение. А может, и того гаже.

Взрослый и умный человек, не мог не замечать, как непосредственный начальник оказывает знаки внимания дочери. Танька сто процентов сдалась не сразу, пришлось начальнику за ней побегать, и это совершенно точно не ускользнуло от папиного ока.

Однажды и у него так случилось, на банкете по поводу его сорокапятилетия. Тоже там один московский хрен стал к Лене клинья подбивать, и он сразу это заметил, хоть специально за дочерью и не следил. Раньше Таньки почуял опасность, и немедленно посадил Ленку в такси и отправил домой, понимая, что или так, или придется бить морду кавалеру.

Так же и Татьянин отец мог изолировать влюбленную дочь, например, отправить ее с матерью в санаторий, если уж не хотел идти на прямую конфронтацию с начальником.

Ну ладно, ладно, родители Татьяне попались слепоглухие, бывает, жизнь есть жизнь, но потом-то что? А потом самая подлятина. Не захотели разделить с дочерью груз вины, наоборот, все на нее перевалили, чтобы и дальше идти по жизни налегке и чистенькими. Лучше пусть дочка будет проститутка, нагулявшая не пойми от кого, чем ты сам окажешься раболепным трусом, за теплое местечко позволившим господину обесчестить твою единственную дочь.

– Двое отбитых встретились, – вздохнул он.

– Что? – не поняла Татьяна.

– Мы с тобой оба с отбитыми головами. Только тебе хуже пришлось. Тебе бы отогреться возле нормального человека, а ты связалась с таким мрачным дундуком, как я.

– Федь, а что толку теперь обсуждать? Давай просто потрахаемся и все?

– Давай.

* * *

Ирина не помнила, чтобы когда-нибудь начинала процесс с таким тяжелым сердцем. Даже когда ей поручали расстрельные дела, и то она сквозь тревогу и сомнения ощущала азарт и стремилась найти истину. Сейчас ей хотелось только одного – чтобы нашелся добрый человек и забрал у нее дело Макарова.

Эфемерная доказуха, потерпевший мертв, преступник не помнит, что произошло, автотехническая экспертиза запорота, кровь на алкоголь не взята… Что дальше? Обращаемся к судебной практике Средних веков и применяем испытание водой или идем в глубь времени, в античность, – и устанавливаем вину Макарова по полету птиц?

С другой стороны, если кто и заслуживает халтурного правосудия, так это дражайший Федор Константинович. Будем честны, если Ирина влепит ему максимальный срок, то совесть не должна ее тревожить, ибо Макаров давно его себе намотал разными неблаговидными делишками, кои Уголовный кодекс ясно трактует, как должностные преступления.

Когда-то давно он и к ней подкатывал, чтобы судила не по закону, а как надо, и тогда, кстати, речь тоже шла о дорожно-транспортном происшествии. Хорошо, что она тогда была беременна Егором и ушла в декрет, а иначе просто не хочется думать, что было бы.

Ирина пообщалась с неразлучными друзьями – судьями Ивановым и Табидзе, которые не скрывали бурной радости оттого, что дело досталось не им. Они в один голос посоветовали ей в первую очередь абстрагироваться от личностей подсудимого и потерпевшего, представить, что перед ней не Макаров и Воскобойников, а Иванов и Петров (хорошо, хорошо, не Иванов, а Зингельшухер). Так вот, если Зингельшухер был трезв и не справился с управлением по объективным причинам, то надо дать условный срок, а если напился и тупо лихачил, то влепить по максимуму.

Превосходный совет, только в деле нет ответа на эти важнейшие вопросы, а председатель ясно дал понять, что условный срок общественность не примет.

Народные заседатели в этот раз не порадовали.

По пронзительно-кислому выражению лица и трикотажному костюму Ирина сразу заподозрила в даме лет сорока учительницу и не ошиблась. Лидия Михайловна трудилась завучем по иностранным языкам в ближайшей школе. Ирина поморщилась, вспомнив, сколько труда ей стоило обуздать Надежду Георгиевну, а та еще нормальная была.

Второй заседатель оказался электромонтером, и таким заторможенным, что Ирина невольно предположила, что он систематически нарушал технику безопасности, и его било током.

Обвинение в этот раз доверили поддерживать ее старому приятелю Бабкину. За годы, что они не виделись, он возмужал, слегка пополнел, приоделся, но выглядел все равно так, как будто умер, пролежал в каком-нибудь стихийном захоронении дня три, выкопался, слегка отряхнулся и поехал на работу.

Он весь светился от счастья, что завтра закатает под плинтус самого прокурора, но радость эта тоже была какая-то мертвая.

Статья не предусматривала высшей меры, проводить распорядительное заседание было не нужно, но Бабкин все равно приперся накануне к Ирине в кабинет, поймал буквально на пороге и минут пятнадцать не отпускал домой, многозначительно воздевал глаза к небу и, оскорбляя обоняние Ирины прогорклой табачной вонью, шептал, что все уже решено и все схвачено, поэтому в подробности вдаваться совершенно ни к чему. А приехал он только из добрых чувств к Ирине Андреевне, ведь он безмерно уважает ее как специалиста и не хочет, чтобы ее карьера пострадала от опрометчивых действий.

Едва Ирина выпроводила доброжелателя, как председатель перехватил ее, завел к себе в кабинет и осчастливил напутственной речью о том, что справедливость выше цеховой солидарности, и как коммунист имеет одну только привилегию – работать больше других, так и с коллеги мы должны спросить строже, чем с простого обывателя.

А если учесть, что заседательница почти дословно пересказала ей статью из «Ленинградской правды», где поведение Макарова решительно осуждалось, похоже, что всесильный Воскобойников договорился со всеми участниками процесса, кроме судьи. Даже, черт возьми, обидно. Она будет делать основную работу и останется ни при чем. Как это всегда с ней и происходит, не привыкать.

Итак, все требуют «распни его!». Народ, уставший от произвола бюрократов, раздраженный их привилегиями, мечтает оттоптаться хоть на одном из них, обвинитель требует самого сурового наказания, непосредственный начальник полностью с ним согласен и прямо указывает ей вынести строгий приговор, да и ее собственное чувство справедливости и внутреннее убеждение говорит, что Макаров оборзел вконец и место его на нарах.

Стопроцентная убежденность, ни единого аргумента против.

Сомнений нет, не дело, а роскошь и благодать.

Только что там говорил возлюбленный Гортензией Андреевной Маркс, а может, кто-то другой? Диалектика, отрицание отрицания? Ладно, не будем обобщать, наверное, этот закон сюда вообще не подходит, но только именно отсутствие сомнений заставляет ее сомневаться.

Возмущение народа праведно и понятно, только есть одна маленькая загвоздочка – если бы Макаров врезался не в сына Воскобойникова, а в простого Петрова, то волна народного гнева не смогла бы так высоко взметнуться, ее прибили бы в самом зародыше.

Ни одной статьи бы не вышло, а дело почти наверняка не довели бы до суда.

И ведь вроде как все правильно, бюрократы зарвавшиеся, обнаглевшие от вседозволенности, творят что хотят. Так и есть, как говорится, рад бы возразить, да нечего.

Должен быть лихач наказан? Вне всякого сомнения!

Необходимо ли отдать несколько лет свободы за жизнь, отнятую хоть без злого умысла, но по твоей бесшабашности? Да, необходимо. И тебе для искупления, и другим для назидания, чтобы неповадно было лихачить.

Плачет ли по Макарову тюрьма? О, еще как, горькими слезами.

Так что иди, Ира, смело пакуй Федора Константиновича и ни о чем не волнуйся.

Почему же тогда так кисло на душе? Уж не потому ли, что излюбленное выражение из Маркса у Гортензии Андреевны следующее: «Нет большей низости, чем разрешенная смелость».

Каждый раз, когда Ирина брала в руки дело Макарова, ей начинало казаться, что эта цитата про нее.

Подходя к метро, она заметила большой лозунг, натянутый на крыше тяжелого сталинского дома: «Мы придем к победе коммунистического труда!» – и рядом три золотых профиля стопочкой, Ленин, Маркс, Энгельс, три бороды, устремленных в светлое будущее.

«Вот без вас вот прямо никуда!» – желчно прошипела им Ирина.

* * *

Ксюша проснулась среди ночи и поплотнее закуталась в одеяло. Топили плохо, и ноги у нее совсем заледенели, надо взять шерстяные носки, но тогда придется выныривать из-под теплого одеяла. Что лучше?

Надеясь согреться, Ксюша стала быстро тереть ступней о ступню, как муха лапками. Помогало, пока двигаешься.

Надо встать, ледяные ноги не дадут уснуть, но есть и другие причины, по которым она до утра не сомкнет глаз. Мама сказала, что завтра ей надо быть отдохнувшей и со свежей головой, отправила спать в десять часов и дала двадцать капель валерьянки. Противный вкус до сих пор стоял во рту.

Сама она тоже выпила, только побольше, обняла Ксюшу и сказала, что верит в нее. Вообще такая ласковая стала в последнее время, что даже страшно. Форму погладила, сама пришила свежие воротнички и манжеты, самые нарядные, чего не делала с первого класса.

Ксюша хотела возмутиться, суд не школа, и переться туда в форме просто глупо, но мама даже рта не дала открыть. Якобы судьи должны видеть, что Ксюша еще ребенок. Может, тогда пожалеют ее и позволят не давать показаний.

Хорошо бы…

Почувствовав, что холод возвращается в стопы, Ксюша снова засучила ногами, но быстро устала и решила, пусть будет, как будет.

Странное дело, сейчас с нею происходит то, о чем она не осмеливалась даже мечтать, она должна летать от счастья, и хочется ей воспарить, но какая-то сила пригибает к земле, не позволяет подняться.

Ксюша свернулась калачиком, укрылась с головой, в надежде, что так получится согреться и уснуть и принялась перебирать в памяти все прекрасное, что с ней в последние дни произошло.

Со временем шумиха вокруг ее геройства не утихла, в газетах и журналах появлялись все новые статьи, и один раз о ней даже сделали репортаж по телевизору. Передача была крутая «До шестнадцати и старше», и Ксюша решила, что участвовать в ней – не позор, а может даже и наоборот. Она согласилась дать интервью, и пока телевизионщики расставляли свои слепящие жаркие лампы и камеры, журналистка дала ей бумажку с ответами на вопросы. Пробежав этот бред, который ни один уважающий себя человек не станет произносить вслух, Ксюша смешалась, но перед людьми было неудобно, поэтому она честно пыталась выговорить, что комсомолец не имеет права оставаться в стороне. Фальшивые слова застревали в горле, а когда она пыталась объяснить, что чувствовала на самом деле, все только отмахивались.

Ничего не добившись, телевизионщики вышли покурить на лестницу, и Ксюша сквозь полуоткрытую дверь слышала, как оператор предложил попробовать еще, а журналистка раздраженно отмахнулась: «Да ну, ты что не видишь, от этой имбецилки толку не будет!»

Слово было красивое, но, кажется, обидное, и Ксюша совсем стушевалась.

В итоге репортаж о ней все же вышел, во всех ракурсах показали Пылесоса, школу, саму Ксюшу, как она идет на занятия, а диктор тем временем под душещипательную музыку рассказывал, какая она распрекрасная школьница и комсомолка.

Получился трогательный и добрый сюжет, только после него создавалось впечатление, что Ксюша давно умерла, поэтому одноклассники даже дразнить ее не стали.

Только Киса вякнула: «Если бы ты погибла, то твоим именем школу бы назвали», но никто не засмеялся даже.

Подруга вернулась со сборов, побыла немного и тут же снова уехала.

Ксюша осталась совсем одна и от тоски решила взяться за учебу. До этого она занималась спустя рукава, потому что какой смысл напрягаться, если для педагогического знаний хватит, а в приличный вуз все равно не возьмут. Но раз, черт побери, появляется шанс попасть в нормальный институт, надо воспользоваться.

И вдруг оказалось, что наука дается легко, если внимательно слушать учителя, и домашнее задание делать дома, а не на переменке и не в автобусе, и целиком, а не самый минимальный минимум.

Математичка ставила ей пятерку за пятеркой и приговаривала: «Кругликова, я тебя просто не узнаю!», а историчка, размахивая огромной указкой, как копьем, призывала видеть в Ксюше воплощение скромности и ответственности, ибо она от славы не зазналась, а совсем наоборот.

Расположение педагогов не сильно ее радовало, главное, удалось не скатиться на позиции школьной юродивой и изгоя. Волна интереса к ней шла на спад, и после новогодних каникул Ксюша надеялась вернуться прежней серой мышью и пустым местом.

Ах, если бы ее дурацкое приключение подарило ей не формальную, а настоящую популярность среди ребят… Но для этого нужны совсем другие достижения.

Обычно Ксюша не ходила на школьные дискотеки, но в пятницу вдруг решила посетить данное мероприятие. Ну да, в своих великолепных одеждах она будет выглядеть как последняя дура, и никто не пригласит ее на медляк, и даже в центр круга не поставит, а если вдруг поставит, то надо понимать, что с одной только целью – поиздеваться.

А с другой стороны, школа скоро кончится, и в затемненный актовый зал с подвешенным к потолку блестящим шаром будет уже никогда не вернуться.

У Ксюши был один роскошный, по мнению мамы, туалет – гэдээровское платье в клетку, в котором она была похожа на гувернантку из девятнадцатого века. Жуть, конечно, но остальное еще хуже. Либо детский сад, либо сельпо.

Она надела платье, и почти автоматически сделала к нему высокую кичку. «Ну зашибись вообще, – сказала Ксюша зеркалу, – есть фильм про гостью из будущего, а ты гостья из прошлого. Надо опоздать и войти, когда уже погасят в зале свет».

Перед выходом Ксюша накрасила губы розовой помадой, тайно приобретенной на сэкономленные от обедов деньги, и слегка побрызгалась духами «Горная фиалка», которые бабушка подарила ей на шестнадцать лет со строгим наказом пользоваться ими умеренно, по капельке на шею и на запястья, и ни в коем случае не обливаться с ног до головы.

Надела она и тоненькое золотое колечко, подарок мамы. Маленький ободок, а в центре бриллиантик. Мама сказала, что это не бриллиант, а фианит, искусственный камень, обязанный своему красивому названию тем, что его изобрели в Физическом институте Академии наук. Но Ксюше были неинтересны эти тонкости. У нее есть бриллиант, и точка. Она бы каждый день его носила, но мама запрещала. Неприлично это, видите ли, некультурно. А Киса вся в драгоценностях, как мумия Тутанхамона, и ничего. Никто не говорит: «Фу, Киса, ты некультурная, иди отсюда!», совсем наоборот, ребята крутятся вокруг нее.

Перед выходом Ксюша посмотрелась в зеркало и чуть не заплакала, такая там отразилась унылая дура, а тут еще бабушка вышла из своей комнаты, увидела ее и руками всплеснула от восторга: «Ах, чудная, чудная девочка!» Стало совершенно ясно, что в таком виде дом лучше не покидать, и Ксюша решила остаться, но потом взяла и пошла. Какая разница, как она выглядит, если всем на нее плевать, в самом-то деле.

Несмотря на промозглую погоду, она немного пошаталась в соседнем дворе, ожидая, пока окна актового зала погаснут и зеркальный шар начнет кидать в темноту пригоршни белых искр. Тогда вошла и, повесив куртку в гардеробе и переодев туфли, хотела быстро прошмыгнуть в актовый зал, но в коридоре третьего этажа столкнулась с Ваней Корнеевым, который пил воду из фонтанчика.

Сердце привычно екнуло, и сразу стало грустно, что он над ней даже смеяться не станет.

Хотела пройти мимо, но он вдруг окликнул:

– Ксюша?

Она остановилась, дернув плечом, мол, говори скорее, у меня поважнее дела есть.

Ваня подошел, заглянул в глаза, позвал потанцевать.

По-настоящему это никак не могло быть, значит, какой-то подвох.

Ксюша поправила воротничок платья, не зная, как быть дальше, но тут из-за двери актового зала послышались звуки медляка, и она решилась.

Потом будет что будет, но танец с Ваней у нее никто не отнимет.

Его рука лежала на ее талии, и хоть по залу активно шныряла Пылесос, следя, чтобы в парах соблюдалось пионерское расстояние, все равно Ксюша чувствовала тепло его щеки, и это было так странно, так волшебно, что хотелось, чтобы вместе с этой музыкой кончилась и жизнь.

Начался быстрый танец, но Ваня не отпустил ее, а увел в дальний угол зала, к составленным там скамейкам. «Сейчас начнется прикол», – поняла Ксюша, но все равно пошла.

Однако никакого розыгрыша не последовало, они с Ваней просто сели рядом и хотели поговорить, но в грохоте «Аббы» не слышали друг друга. Тогда Ваня сказал: «Пойдем?», и они ушли, и гуляли по промозглым улицам, и Ксюша ступала по лужам, как по райскому ковру, хотя и не верила, что это всерьез. Набралась храбрости, и все-таки спросила, зачем Ваня взял листок с ее изображением, неужели так смешно, а он сначала не понял, а потом признался, что просто выбросил, чтобы мерзкая карикатура не гуляла дальше.

Он проводил ее до дома, и, прощаясь, не полез целоваться, но официально взял ее телефон и позвал в кино.

Завтра, нет, уже сегодня, у нее суд, а завтра, значит, они с Ваней пойдут в кино. Интересно, поедут в центр, или отправятся в местный кинотеатр? Почему-то поездка на Невский представлялась ей более серьезным шагом, чем посещение серого кирпичного куба с ярко-синим фасадом под названием «Меридиан».

А если Ваня подарит цветы? Нет, это маловероятно. Это она слишком круто берет.

Ксюша снова вздохнула. Вот что за жизнь, или это человеческая сущность такая, что неспособна к райскому блаженству, даже если вдруг попадет в рай?

Мальчик, в которого она была безответно влюблена, вдруг сам обратил на нее внимание, это ли не повод с ума сходить от счастья? Сейчас ей положено мечтать о будущем, предвкушать новую встречу, да просто, черт возьми, радоваться, что появилось у нее прекрасное воспоминание о школьных годах, которое уже не отнимет никто и никогда, и, состарившись, она с полным правом сможет доставать правнуков шамкающим беззубым ртом, тысячу раз повторяя, как первый красавец класса пригласил ее на свидание.

Ей точно полагается сейчас быть счастливой, а вместо этого на сердце уныние и тоска.

Может, по инерции, оттого что она привыкла не ждать от жизни ничего хорошего и понимает, что чем громче смеешься сегодня, тем горше заплачешь завтра?

От хорошего ведь тяжелее отвыкать, чем от плохого.

…Ноги совсем противно замерзли, и Ксюша все-таки встала за носками. Холодный воздух комнаты взбодрил ее, и она решила выпить молока, потому что слышала, что это помогает уснуть.

Накинув шерстяную кофту, тихонько пробралась в кухню, с огромными предосторожностями открыла холодильник. По голубой надписи на дверце она когда-то училась читать. «Юрюзань» – прекрасное таинственное слово, значения которого она так и не узнала.

Молоко было только в банке, кипяченое, с противным желтоватым кругляшком пенки, и пить его Ксюше сразу расхотелось.

Она вернулась в кровать и легла прямо в кофте, хотя знала, что так поступать очень дурно и негигиенично.

Закрыла глаза, но сон не шел, и пришлось задать себе очень неприятный вопрос: она не радуется только потому, что не умеет?

Ответить придется отрицательно. Нет, вполне определенная гиря и совершенно конкретная цепь не дает ей воспарить к вершинам счастья. Называется завтрашний, точнее, сегодняшний суд, где ей придется дать лживые показания.

С тех пор, как она подписала протокол, времени прошло достаточно, и она свыклась с тем, что стала вруньей и обманщицей. Сначала переживала, плохо спала, иногда остро хотелось пойти в милицию и заявить на себя, но вскоре чувство вины смягчилось, а потом и вовсе перестало о себе напоминать.

Ведь мама разрешила и одобрила, потому что все так живут, и Ксюше надо привыкать, потому что иначе, пока она будет прекраснодушничать, придут сильные, цепкие и зубастые и все заберут, ничего не оставят.

И Ксюша понимала, что так и надо, от трудов праведных не наживешь палат каменных, если хочешь не быть нулем, надо пробиваться, а не ждать, пока тебе все поднесут на золотом блюде, потому что блюда такого не существует, а глагол пробиваться, извините, происходит от слова «бить».

Еще Ломоносов заметил, что если в одном месте прибыло, то в другом убыло, и хоть ты тресни, а что-то из ничего не возьмется. Если хочешь прожить жизнь, никому не навредив, то сиди дома под кроватью, это единственный способ.

Сейчас так вышло, что Ксюше повезло, а спасенному ею дядьке – нет, и надо этим воспользоваться, а не терзаться.

Ксюша и не терзалась, пока не потанцевала с Ваней, а сейчас поняла, что ей стыдно будет признаться ему в своем вранье следователю, а о завтрашнем суде он не должен узнать ни при каких обстоятельствах.

Если вскроется, что она оговорила человека, Ваня сразу ее бросит, это точно. Скажет: с предателями не знаюсь и будет прав. Он ведь признался, что она ему понравилась не только за внешность, но и потому, что такая смелая девчонка, а завтра выяснится, что нет. Не такая.

С мамой поговорить? И так ясно, что она скажет: «Ксения, таких Вань в твоей жизни будет еще вагон и маленькая тележка. Поверь, нельзя ориентироваться на мальчика, когда планируешь свое будущее!»

Ну да, Ваня для нее слишком крутой парень, и дураку понятно, что очень скоро она ему надоест вместе со своей смелостью. А может, он уже это?.. Ксюша вздрогнула. Может, уже занимался этим? Тогда придется ему уступить, а она не уверена, что готова. Вдруг в последнюю минуту не хватит у нее смелости, и все, прощай, Ваня!

А вдруг нет? Вдруг он хороший и терпеливый и она реально нравится ему? Фантастика, конечно, ну а вдруг? Но что это за любовь, если она каждую секунду будет трястись, что тайна откроется?

Или Ваня не осудит ее за вранье? С другой стороны, если мама не против, он почему должен? Да, официально лгать нельзя, надо быть честными и бескорыстными, и думать о благе родины, а не о каких-то там своих мелких интересах. Во всех фильмах и книгах осуждается мещанство и приспособленчество, но нормальные люди именно потому и нормальные, что всерьез не принимают эту мораль.

Да, приходится прославлять разные высокие идеалы, а делать наоборот, в этом настоящая доблесть. Даже мама с бабушкой, когда смотрят фильм по телику, первым делом обращают внимание на намеки, куснул ли исподтишка режиссер советскую власть или нет. Если да, то все в порядке, режиссер смелый и талантливый, и фильм хороший, а если вдруг нет, то это унылая и фальшивая агитация, которую незачем смотреть. А Ксюше нравились героические фильмы, а в Павку Корчагина она даже была влюблена немножко, а до этого в Коммуниста из фильма «Коммунист» и плакала, когда его убили, но стеснялась в этом признаться, потому что Коммунист только официально был герой, а по-настоящему дурак дураком.

Настоящий герой это тот, кто умеет урвать свой кусок, обхитрить власть, а главное, устроиться. Если ты надрываешься ради общего блага и за коммунизм, то ты либо очень хорошо маскируешься, либо сумасшедший, и место твое в дурдоме.

Вон, Лена Сонина, она же Соня Ленина, уж как старалась, ратовала за свой любимый коммунизм, и что? Вот именно, даже грамоты ей не дали, и характеристику-рекомендацию в вуз не написали, потому что нашлись более достойные кандидаты. У одного мама проректор, у другой папа в обкоме, а у третьего бабушка учительница пения, причем такая зверская тетка, из таких, про которых мама говорит, что им надо быстро бросить на лопате, что они хотят, и бежать, не пытаясь забрать лопату.

Кстати, учителя же видели, что Ленка не только чокнутая коммунистка, но и реально тянула на себе всю работу, не ту, где болтовня, а настоящие дела? Субботники, макулатура – все благодаря ей. Да, прикалывались, да, стебали, но шли и делали, потому что сонинская безумная энергия поднимала даже Кису. И в почетном карауле Ленка всегда стояла до последнего, хоть дождь, хоть ураган, и парни, глядя на нее, подтягивались, потому что охранять чугунный памятник, конечно, очень тупо, он не Медный всадник, не убежит, но, с другой стороны, они что, хуже девчонки?

При этом учителя прекрасно знали и то, что у Сониной блата нигде нет, и характеристика-рекомендация является по сути ее единственным шансом на высшее образование. Но ничего, не дали то, что она заслужила, сломали судьбу и даже не почесались. Подумаешь, не поступит в вуз какая-то блаженная, зато мы сами устроимся получше. А эта пусть в путягу шурует, раз такая правоверная, поднимает народное хозяйство и приходит к победе коммунистического труда, как и хотела. У Пылесоса совесть даже не шелохнулась, это точно, так почему же у Ксюши должна?

Может, Ваня, наоборот, скажет, что она молодец, ухватила свой шанс?

Или даже еще хуже. Мама ясно сказала, что если не сделать, как просят, то высокопоставленные люди не просто не будут помогать, но и отомстят. Института тогда Ксюша точно не увидит, даже педагогического. Даже не во всякое ПТУ возьмут. Дадут вместе с аттестатом бумажку, что она закончила УПК по специальности «младшая медсестра» и все. На этом ее образование будет завершено. Придется идти полы мыть в больницу, благо она в этом деле за последние два года навострилась. А Ваня-то поступит в нормальное место, может даже в Макаровку, и сразу подумает: а на фига мне поломойка? Я такой прикинутый мажорный парень, от моей девушки должно пахнуть французскими духами, а не говном и антибиотиками. А сам не подумает, так друзья подскажут. На первой же тусовке ее обсмеют, и все, и он сразу найдет себе девчонку по статусу.

Ксюша вздохнула. Не хотелось так про него думать почему-то.

Ладно, нечего терзаться на пустом месте. На днях заходил следователь, повторял с ней ее показания, а заодно поклялся, что все схвачено, все свидетели говорят одно и то же, поэтому обман не вскроется ни при каких обстоятельствах.

А с Ваней и так нехорошо, и так плохо.

Мама бы сказала, что Ваня всего лишь позвал тебя в кино, а тут твоя судьба решается, поэтому не отвлекайся на романтику.

* * *

Время бежит неумолимо, и день суда наступил. Ирина сделала укладку с помощью импортного фена, который Кирилл достал где-то у своих друзей за бешеные деньги, закрепила результат лаком «Прелесть», добавив к своему облику легкий аромат гнилых абрикосов, надела новый костюм и отправилась на работу, по пути занеся Володю в ясли и предупредив нянечек, что у нее сегодня сложный процесс, поэтому вряд ли получится забрать ребенка до дневного сна.

В яслях убедительно пахло подгоревшим молоком и теплым детским уютом, и Ирине остро захотелось остаться здесь, с детьми, а не топать в суд, размахивать карающим мечом правосудия над головой Макарова.

Народу собралось очень прилично, почти как на деле об убийстве известного режиссера, а тут осложнялось еще тем, что среди толпы Ирина видела много знакомых лиц, а когда за тобой в сотню глаз наблюдают коллеги, всегда становится неловко.

Хорошо бы объявить процесс закрытым, но повода нет.

Ирина нашла глазами Федора Константиновича. Ожидая, пока зал откроют, он стоял возле окна рядом с очень красивой женщиной, наверное, женой, и несмотря на скопление народа в коридоре, возле них образовалось пустое пространство.

Проходя мимо, Ирина поздоровалась и заметила, что они с Макаровым одеты в очень похожие костюмы. Не исключено, что из одного куска материи шили. Она заглянула в зал, где стенографистка уже готовила свои орудия труда. Нет, холодно, в одной блузке не высидеть, придется позориться в одинаковых пиджаках с подсудимым, как инкубаторские.

Дав команду запускать людей, она прошла в свой кабинет, быстро напоила заседателей чаем и снабдила коротким напутствием, как делала всегда. Обычно ее слушали внимательно, но не в этот раз. Талантливый педагог Лидия Михайловна одним движением брови дала понять, что знает об этом мире все и не нуждается в наставлениях, а электромонтеру просто было до фонаря. Странный дядька, лицо обветренное и в глубоких морщинах, но не пропитое. Взгляд ясный, одет прилично, перегаром не фонит, явно не алкаш, но откуда тогда этот пофигизм?

Училка понятно, у них с годами процесс приема-передачи информации ограничивается только передачей и формируется убежденность, что чего они не знают, того знать не надо. Профессиональные особенности, ничего не попишешь.

А работяга-то что? Наверняка первый раз в жизни попал в суд, где его простое человеческое любопытство? Если бы Ирина к нему на завод пришла, то с интересом бы разглядывала и выспрашивала, а этот сидит, будто кот на завалинке. Солнце греет, вот и хорошо ему.

Она все-таки договорила до конца, и все трое отправились открывать заседание.

Устроившись на судейском месте, Ирина оглядела зал.

Макаров сидит на скамье подсудимых, смотрит спокойно. Поймав ее взгляд, слегка улыбнулся. Странно, ведь когда падаешь с большой высоты, ломаешься сильнее, и Ирина предполагала, что Макаров будет деморализован, поведет себя униженно или, наоборот, вызывающе, а он держится спокойно и доброжелательно, совершенно так же, как и прежде.

Жена сидит в первом ряду, ее красивое лицо тоже спокойно, даже не заплакано. Ирина подумала, что у нее, наверное, не хватило бы выдержки, а на месте Макарова она просто пустилась бы в бега. Какая разница, и так и так жизни не будет.

Для своей защиты Федор Константинович пригласил известного адвоката, Ирина много слышала о нем, но ни разу не сталкивалась в суде. Что ж, поглядим на исполина в деле.

Государственный обвинитель Бабкин чуть не лопался от самодовольства, как мертвец от трупных газов, и лицо его озаряла такая жуткая улыбка, что Ирине припомнились отголоски старых сплетен, как когда-то Федор Константинович гонял его за промахи и чуть не уволил. Теперь пришло время отыграться, ура!

В последнюю очередь она взглянула в противоположную от скамьи подсудимых сторону. Там, один в ряду, сидел сам Воскобойников, большой плечистый человек с тяжелым, но породистым лицом. Жесткие седые волосы лежали красивой волной, как на его официальных портретах, и Ирина побоялась взглянуть ему в глаза.

Никто не посмел нарушить его одиночество и сесть рядом, хотя все остальные места в зале оказались заняты.

Ирина поежилась. Черт, даже если ей неловко под испытующими взглядами коллег, то каково должно быть Макарову?

Собравшись с духом, она открыла заседание.

Предварительная часть никаких сюрпризов не преподнесла. Явка в суд удовлетворительная, все участники процесса и свидетели на месте, свои права понимают, сроки ознакомления подсудимого с делом соблюдены, копия обвинительного заключения вручена вовремя.

Установить личность подсудимого тоже удалось без особого труда, но, когда Ирина, удалив из зала свидетелей, зачитала обвинительное заключение и спросила Макарова, признает ли он себя виновным, Федор Константинович развел руками и сказал, что затрудняется ответить на этот вопрос.

Ирина нахмурилась. Такое случилось в ее практике впервые.

Он улыбнулся:

– Дело в том, что из-за травмы я не помню обстоятельств аварии, но раз люди видели, что я вылетел на встречку, то скорее да, чем нет.

– Говорите точнее, да или нет, – встряла заседательница, – хватит юлить, набедокурили, так умейте ответить.

Ирина поняла, что с этой дамой будет нелегко.

– Из-за особенностей памяти подсудимый не в состоянии ответить на вопрос, – отчеканила она и заметила, как Макаров улыбнулся ей краешком рта.

Все это очень мило, но почему не вскинулся адвокат? Если он такой опытный, должен бы немедленно отреагировать на училкину инициативу, а, по-хорошему, так сейчас трясти перед носом суда ворохом газетных статей и напирать на то, что они сформировали у суда предвзятость. С другой стороны, хорошо, что не начал, потому что такие выверты прокатывают в идеологически чуждом суде присяжных, а у нас, слава богу, все в порядке, что в газетах, то и в головах, то и правда.

Ирина любила сначала выслушивать свидетелей, потом экспертов, но соблюдать этот порядок получалось далеко не всегда из-за безалаберности граждан, или, наоборот, крайней занятости на работе. Сегодня же редкий случай, явка стопроцентная, тасуй, как хочешь.

Хорошо бы сразу после подсудимого допросить несовершеннолетнюю девочку, но ей еще не исполнилось семнадцати, и очень желательно допрашивать ее в присутствии педагога. Всего месяц остался, но формальности надо соблюдать, особенно когда у тебя такое шаткое дело на руках. Ирина попросила секретаря вызвать учителя из школы девочки, так что придется ждать, пока тот доберется.

Ладно, решила Ирина, не детей, так женщин. Вызовем тетку, которая стояла возле первой двери автобуса, несмотря на очень грамотное распоряжение «за кабину водителя не заходить», смотрела в лобовое стекло и все видела.

Начался допрос подсудимого. Макаров повторил, что не помнит момента аварии, и, в сущности, больше ему нечего сказать суду.

Поднялся Бабкин:

– Федор Константинович, а куда вы направлялись в тот день?

Макаров пожал плечами:

– На залив, но какое это имеет значение?

– Отвечайте на вопросы, – приказал Бабкин. – С какой целью вы туда ехали?

– С какой и все. Хотел побыть на природе.

– Да? Странное решение посреди рабочего дня.

– Я находился в отпуске.

– И где вы были до этого?

– Простите, но я все же не понимаю…

– Отвечайте, – бросил Бабкин так хлестко, что Ирина заподозрила, что он отрабатывал эту реплику дома перед зеркалом.

– Я ехал с Красненького кладбища.

– А что вы делали на кладбище?

– Был на похоронах.

– Чьих?

– Одной своей знакомой.

– И какие отношения связывали вас с этой знакомой?

Макаров нахмурился, и Ирина сжалилась не столько над ним, сколько над его женой.

– Я думаю, что это не относится к обстоятельствам дела, – сказала она.

Бабкин только что не подпрыгнул от возбуждения:

– Отчего же, товарищ судья? – Он иронически склонил голову набок – тоже, наверное, репетировал. – Между прочим, есть сведения, что Макаров в тот день ехал с похорон своей любовницы!

– Это не имеет отношения к делу.

– Неужели? Но проблема в том, что у нас по какой-то загадочной причине отсутствует анализ крови подсудимого на алкоголь, поэтому мы должны хотя бы на основании свидетельских показаний установить факт алкогольного опьянения или наличие сильного душевного волнения, в состоянии которого Макарову лучше было не садиться за руль.

Ирина посмотрела на адвоката. Тот молчал.

– Подсудимый, ответьте, принимали вы алкоголь или нет? – вздохнула она. Смысла в этих вопросах никакого, но Бабкин не отвяжется.

– Нет, насколько я помню.

– Опишите ваше психологическое состояние в часы, предшествовавшие аварии.

Макаров сглотнул:

– Я был подавлен, но смирился с потерей и держал себя в руках.

Бабкин еще поспрашивал насчет водительского стажа Федора Константиновича, были ли у него раньше нарушения, но прицепиться оказалось не к чему.

Адвокат продолжал молчать. Возможно, это была его хитрая тактика.

Свидетельское место заняла тетка из автобуса и бойко оттарабанила, как ехала себе, ни о чем плохом не думала, и вдруг «Волга» как выскочит на встречную полосу прямо перед носом автобуса, она и понять-то толком ничего не успела, и тут машины столкнулись, закрутились, а больше она уже ничего и не поняла, потому что сильно испугалась.

Учитель девочки еще не подъехал, и Ирина вызвала водителя грузовика, шедшего следом за «Победой» Воскобойникова.

Тот показал примерно то же самое. «Волга» вылетела на встречную полосу, столкнулась с «Победой», а дальше он не может сказать точно, потому что за спиной у него ехала цистерна с кислотой, и в первую очередь он обязан был позаботиться о сохранности груза. Поэтому он даже не остановился помочь, ведь машины могли загореться, а перекинься огонь на цистерну, спасать стало бы некого, причем в радиусе ста метров.

Бабкин молчал, и адвокат тоже не задал ни одного вопроса, а Ирина вдруг сообразила, что здесь что-то не так.

На первый взгляд выглядит отлично, показания свидетелей друг другу не противоречат, а, наоборот, дополняют, в чем загвоздка? Так, тетечка в заключение своих показаний сказала, что автобус тоже пострадал в аварии, хоть и не сильно, а новый не мог подойти из-за затора, вот и пришлось дождаться милиции, а второй свидетель-то проехал мимо. Как он оказался в поле зрения правоохранительных органов?

Она спросила об этом, досадуя, что опять приходится совмещать работу судьи и адвоката.

– Так по путевому листу меня нашли.

Понятно. Но зачем? Был белый день, автобус вез целую делегацию потенциальных свидетелей, ведь не одна же тетка заметила момент столкновения. Те, кто сидел у окошек в левом ряду, тоже должны были что-то видеть, если Макаров действительно обгонял автобус и не успел вернуться на свою полосу.

И другие водители там были, помогали, пока не доехали «Скорая» с милицией.

Почему их показаний в деле нет, зато была потрачена куча усилий, чтобы разыскать какого-то левого мужика? И чем вообще подтверждается тот факт, что он присутствовал при аварии? Путевой лист? Но это, простите, не карта с проложенным маршрутом и хронометражем, а всего лишь основной первичный документ работы водителя. Чем доказано, что он проехал ни минутой раньше, ни минутой позже?

Свидетели из автобуса – совсем другое дело, они друг друга видели и могут подтвердить, шоферы, оставшиеся на месте происшествия, тоже, кроме того, их всех переписали гаишники. А этот откуда взялся?

Ну да, при определенной сноровке вычислить его не сложно, достаточно прикинуть, к каким крупным предприятиям удобно добираться по этой дороге, обзвонить диспетчеров – и пожалуйста, свидетель найден, только было бы куда лучше, если б хоть один из нормальных свидетелей вспомнил, что в момент аварии мимо проезжала цистерна с таким-то госномером. Тогда вопросов нет.

А тут, простите, мало ли кто где ехал и что видел.

Однажды бывшая заседательница, а ныне близкая подруга Ирины хирург Наташа получила крупный нагоняй от своего судмедэксперта. Это был уже очень пожилой человек и, выйдя на пенсию, специально устроился работать в обычную больницу, потому что там судебно-медицинские вскрытия случаются далеко не каждый день. Однажды Наташку вызвали в приемник, как дежурного хирурга, «Скорая» поставила диагноз тупой травмы груди и гемоторакса, но пока Наташа шла, больной умер. Из анамнеза было известно только, что он упал на улице, а на снимке действительно определялось тотальное затемнение, поэтому Наташа подтвердила диагноз травмы и с чистой совестью передала историю судмедэксперту. Тот приступил к делу и обнаружил совершенно не криминальный случай, а всего лишь деструктивную пневмонию с плевритом, так что умер бедолага не от травмы и потери крови, а от гнойной интоксикации. Эксперт в ярости, что ему пришлось делать какую-то работу, к тому же еще и не свою, примчался к Наташе в ординаторскую и принялся страшно на нее орать, а она не могла достойно ответить, потому что он опытный и старый, а она глупая и молодая.

«Но он же в «Скорой» сказал, что упал!» – пыталась оправдаться она, на что эксперт завопил: «А если труп скажет, что в него из пушки выстрелили, вы мне его с ножевым ранением пришлете?»

Вопрос риторический, но правильный. Мало ли кто что скажет, что ж, всему верить теперь? В данном случае любой адвокат может поставить под сомнения показания данного свидетеля и потребовать не включать их в доказательную базу. Любой, но почему-то не этот.

Видимо, у него не просто хитрая, а суперхитрая тактика.

Заметив, что в зале становится душно, Ирина объявила перерыв двадцать минут.

Говорят, перед смертью не надышишься, но пусть Макаров побудет еще немного на свободе, поговорит с женой, успокоит ее после бабкинского пассажа про любовницу.

Вот выдержка у женщины, лицо даже не дрогнуло.

* * *

Федор и Татьяна вышли на улицу. Весь снег, который давно уже должен был накрыть город, хмуро висел в небе серой пеленой, и солнце пробивалось сквозь нее тусклым светлым пятном.

Промозгло, но все равно хорошо. Голые деревья на слабом ветру качают ветками, будто сочувствуют, ай-ай-ай, Федор, как же ты докатился.

Набережная пустая, никто не станет гулять по ней в такую погоду, и, если он надумает сбежать, видно его будет далеко-далеко.

Но стоит свернуть на первую же прилегающую улицу, и он потеряется в лабиринте дворов. Федор усмехнулся. Пара шагов, и все, его нет. Жаль, рюкзак остался в зале суда, ну да ничего. Пока розыскной аппарат со скрипом разворачивается в его сторону, он успеет заскочить домой, взять остаток денег, которые жена еще не успела отдать этому придурку, называющему себя адвокатом, и на перекладных добраться до Сибири. Или до канадской границы, если по классике. Ах, скинуть бы десяток лет, тогда можно было бы всерьез обмозговать этот вариант, а сейчас он стал староват для таких подвигов.

Подошел адвокат, хотел что-то сказать, но Федор резко отстранил его:

– Извините, я хотел бы побыть с женой.

Они подошли к парапету набережной и стали смотреть на тяжелую черную воду.

Федор обнял Татьяну за талию. Хотел извиниться за то, что пришлось публично признаться в любовной связи, но подходящих слов не нашлось.

– А помнишь, мы поехали гулять в Михайловский замок? – вдруг спросила жена, указывая на строгую красную крепость на том берегу.

Федор покачал головой.

– Ну как же? Ты же все помнишь! Ленка тогда еще совсем маленькая была.

– Ах, да!

Картинка представилась так ясно, что он засмеялся. Ленке было года четыре или пять, в школу она точно еще не ходила, а Танька была повернута на культурном развитии, каждые выходные таскала их по разным музеям, и как-то так вышло, что они везде побывали, кроме Михайловского замка, а туда Таня не хотела, потому что там убили царя, и вообще место страшное, у нее от него мороз по коже.

А Федору до чертиков надоела культурная программа, он не хотел духовно расти, а, наоборот, мечтал после тяжелой недели подеградировать, может, даже с бутылочкой пива, но Таня была неумолима, и он назло уперся, сказал, что мороз там или не мороз, а раз место историческое, то надо его изучить.

И они поехали мрачные, только Ленка весело скакала между ними, висла и раскачивалась на руках, как обезьяна, и требовала, чтобы папа посадил ее себе на плечи, и Федор сажал, и шел осторожно, крепко придерживая девочку, и радовался, что она изо всех сил вцепилась ему в волосы – больно, но меньше шансов, что упадет.

Татьяна волновалась, смотрела только за Ленкой, готовая в любую минуту подхватить, в результате оступилась на поребрике и подвернула ногу так сильно, что от боли едва не потеряла сознание.

Осталась стоять на одной ноге, как цапля, побледневшая, потерянная.

Федор спустил Ленку на землю, и девочка так испугалась за мать, что притихла.

Вместе они довели Таню до скамейки, и тут подскочил какой-то невообразимо огромный парень, оказавшийся студентом-медиком, осторожно пощупал ногу и сказал, что надо немедленно приложить лед. Федор растерялся, где же взять лед посреди лета, но парень уверенно повел его в ближайший гастроном, где они купили брикет замороженной рыбы. К счастью, в тот день Федор надел майку под рубашку, и, зайдя за угол, быстро ее снял, они с парнем завернули брикет и, вернувшись к Тане, стали бить этим импровизированным лекарством об соседнюю скамейку, лед раскалывался с трудом, пришлось приналечь, так что проходящая мимо интеллигентная пожилая пара обозвала их вандалами и обещала вызвать милицию, если они не прекратят хулиганить. В ответ студент медик изо всей силы шарахнул по скамейке, она загудела, а интеллигентная пара, прошептав: «Средь бела дня! Какой позор!» быстро удалилась.

Лед держали строго полчаса, а потом он потихоньку растаял, и Таня осталась сидеть на скамейке с вытянутой ногой, а Федор с Ленкой отправились выбрасывать остатки на помойку, и, найдя ее, аккуратно разложили подтаявшую и вонючую рыбу возле баков, и немножко посмотрели, как к ней подтягиваются местные коты.

Таня не могла наступить на ногу, и пыталась прыгать, но Федор понес ее на закорках, а Ленка гордо тащила мамину босоножку, и почему-то у них не наскреблось денег на такси, и так они и шли всю дорогу, и в метро ехали, а Таня стеснялась и прятала лицо у него за плечами, и от этого сползала вниз, ему становилось неудобно и тяжело, но он терпел.

Тогда было тепло, и небо уходило в бесконечность, и река сверкала в солнечных лучах, и все было ярким, радостным и веселым, особенно Ленкины красные сандалики с круглыми носами.

– Хороший был день, – улыбнулся Федор и всмотрелся в тот берег, где замок стоял, окутанный туманом, темный и загадочный.

– Плохое все-таки место, – поежилась Татьяна. – Не зря я его всегда боялась.

– Но день был хороший, – повторил Федор.

– А потом что-то случилось…

– Случилась жизнь.

Татьяна осторожно прислонилась к его плечу.

Федор хотел ей сказать, что она напрасно винит во всем себя, что судьба иногда наносит такие тяжелые удары, после которых ты просто неспособен сохранять ясность мысли, и что не такой уж она была плохой женой и матерью, как думает теперь. Много о чем хотел он с Таней поговорить, но за двадцать минут не найти подходящих слов, зато можно обняться, и это, наверное, объяснит все гораздо лучше.

* * *

Я дорабатываю последние денечки. Суд все-таки состоится, Макаров сядет, а любящие супруги получат все, что хотели. Мануйлов опустит свой великолепный зад в освободившееся кресло, и тогда мне действительно придется писать заявление по собственному желанию, если я не хочу последовать за Федором Константиновичем в места, не столь отдаленные. Эксперта всегда можно за что-то прихватить, особенно если он работает так много и добросовестно, как я. А не прихватить, так подставить, и, судя по умильному личику Алины Петровны, план уже готов.

Пора, пора писать, но все же я медлю, жду чуда. Вдруг Макарова оправдают?

Смотрю на календарь, от которого тетя Саша аккуратно отрывает листочки, так что мы никогда не путаемся в датах. Суд сегодня, значит, завтра надо уходить.

Что ж, мне ли привыкать к поражениям?

Несмотря на разгар рабочего времени, завариваю себе кофейку, неторопливо пью и размышляю, куда можно податься бабе с весьма специфическим образованием.

В лабораторию стационара? Зачем им специалист, которого придется учить почти с нуля? Базовые методики я практически забыла, а о новых знаю в самых общих чертах, придется наверстывать, но зачем такая обуза коллективу? Они лучше примут свеженького молодого специалиста, которого не только обучат, но и заточат под себя.

Но это так, самоуспокоение, а на самом деле я несколько лет назад пыталась устроиться в лабораторию после того, как к нам пришла Алина Петровна. У них была вакансия, но меня не взяли, и вскоре выяснилось, что в узком кругу врачей-лаборантов Ленинграда меня считают неадекватной особой, с которой лучше не связываться. Очень сомневаюсь, что их мнение с тех пор изменилось.

Остается или цепляться за это место до последнего, унижаться и умолять, или пойти в ближайшее бюро по трудоустройству и положиться на судьбу. Может, найдут что-то по специальности, а может, переобучат. Буду, например, дворником, царапать асфальт метлой из жестких прутиков, а Алина Петровна с Мануйловым как-нибудь проедут мимо в своем прекрасном автомобиле и обдадут меня грязью из лужи. Он просто отвернется, а Алина обязательно пошлет мне воздушный поцелуй.

Надо признать, что я проиграла все. Семью, детей, карьеру, а теперь и профессию. Ничего не осталось. Никакого смысла. Рассказывают какие-то истории о том, как человек все потерял, а потом возродился, но я не верю в слащавые сказки. Если по тебе проехал танк, то тебя проще закрасить, чем соскрести.

Жалко себя, но я глотаю слезы. Чуть расчувствуешься, расслабишься, такая боль накатит…

Нет, лучше подумаю, что дома мягкий плед, а в холодильнике еще большая порция оливье, который я всегда готовлю по воскресеньям. Меня ждет уютный спокойный вечер, а завтра что будет, то и будет. Надо еще до него дожить.

В коридоре раздается легкий цокот каблучков, и ко мне заглядывают тетя Саша со своей соседкой, веселые, как сбежавшие с уроков школьницы.

– Инна Александровна, дорогая, – соседка кидается ко мне, чмокает напомаженными губами в миллиметре от щеки, – как я рада! У вас все успешно?

– Увы, – развожу руками и ставлю воду для кофе.

– Ах, как жаль! – восклицает соседка весело и застревает у маленького зеркала, висящего над раковиной.

Сколько ей? Ну, лет семьдесят точно есть, однако спина прямая, слегка подсохшие, но стройные ножки обуты в элегантные туфли на каблучках, а платье скромное, по возрасту, зато на шею накручены яркие нитки самоцветов. А главное, она всегда улыбается, всегда в движении и радуется жизни так, будто ей двадцать лет.

Вот сейчас принесла тете Саше пирожков на дежурство и прорвалась сквозь охрану не потому, что надо, а просто интересно, получится – не получится. Сейчас с нами быстренько кофейку попьет и на свидание. Познакомилась тут с одним на танцах.

Я смотрю на нее, как на марсианку. По рассказам тети Саши знаю, что жизнь у нее была нелегкая, один муж умер, другой развелся, третий, неофициальный, ушел к молодухе, а ей все нипочем.

Неужели так можно – после разрыва жить дальше, оставаться самой собой и не думать, что небо упало и раздавило тебя?

А ведь она не одна такая. Много женщин разводится, но далеко не каждая впадает в отчаяние. Погрустят-погрустят, да и живут себе дальше, радуются тому, что есть, занимаются тем, что осталось, а там, глядишь, находят нового мужа и снова счастливы, даже лучше, чем прежде.

Почему же я не смогла?

Напившись кофе, старушки уходят, вернее сказать, упархивают, а я погружаюсь в воспоминания.

Мы познакомились с Мануйловым на дежурстве. Была в студенческой среде такая мода, да и сейчас есть, когда в свободное время ходят помогать специалистам, а те за это их наставляют, и потом помогают трудоустроиться, если студент хорошо себя покажет. Я с первого курса хотела быть судебно-медицинским экспертом, и не для того, чтобы копаться в трупах, как представляют себе это занятие обыватели. Я любила химию, хорошо ее понимала, а тема ядов и противоядий увлекала меня особенно. Тогда я не думала, что все это сведется в основном к исследованию биосред на алкоголь, но жизнь профессионала, она, в общем, такая и есть. Что-то интересное встречается редко, как изюм в булочках у жадной хозяйки.

Чтобы попасть в ординатуру по судебной медицине, надо было ходить на дежурства начиная хотя бы курса с третьего. Я так и сделала. Поначалу шокировали не столько помойки, сколько картины, доказывающие, до какого скотства может опуститься человек. Вшивые притоны, пьяная поножовщина, ночевки живых в обнимку с трупами – все это очень сильно разнилось с хитроумными убийствами из книг Конан Дойла и Честертона. Про Агату Кристи я тоже знала и мечтала почитать, но достать ее книги было невозможно.

Как раз в те дни, когда я боролась с разочарованием в выбранной профессии, мы познакомились с Мануйловым. Он тоже был студент, только учился на юридическом и тоже помогал следователю, чтобы закрепиться.

Красивый парень, немного замкнутый и мрачный, с разочарованием во взоре – ну разве можно было в него не влюбиться?

Выезд на место преступления сближает, а близость смерти, как известно, обостряет инстинкт размножения, плюс к этому мы были молоды и переспали довольно быстро.

Ирония в том, что мне не очень даже понравилось, от первого раза я ждала если не большего, то другого, но быстро заставила себя поверить, что это и есть эталон секса, и вообще чувственность женщин просыпается после тридцати, так что придется подождать.

Переспали раз, переспали два, а на третий он остался и поселился у меня дома, ухитрившись даже не признаться мне в любви. Он, видите ли, пережил какой-то эпический разрыв, крах всех своих надежд, душа его сломлена, сердце разбито, но я такая хорошая, что рядом со мной он начинает отогреваться.

Помню, что очень гордилась этим своим качеством, и даже не вспомнила, что, когда вынимаешь труп из холодильника, он в тепле немедленно начинает вонять. В основном я занималась тем, что убеждала себя, будто счастлива. Мы вместе с любимым человеком, которого я сейчас возрожу или возрожду? (не подумала я тогда, что глагол возродить не зря не употребляется в такой форме…) Короче говоря, я вылечу его израненное сердце, и мы будем самой гармоничной парой на свете.

Моя мама умерла рано, из родственников осталась только двоюродная тетка, с которой мы не сильно дружили, поэтому она не стала вытаскивать меня из лап Мануйлова, а просто сообщила свое видение ситуации: в отдельной квартире с прислугой ему удобнее, чем с родителями, вот и все его резоны, а любовью там даже и не пахнет, и если я не полная идиотка, то выставлю его вон и без обручального кольца обратно не пущу.

Подружки по институту говорили примерно то же самое, но помягче, я переживала, сомневалась, репетировала решительный разговор, но тут Мануйлов во время секса прошептал: «Мне кажется, я тебя люблю», и я расплевалась и с теткой, и с подругами.

Время шло, мы жили, как муж и жена, и чем дольше мы были вместе, тем глупее казалось выкатывать ультиматум. Я просто старалась быть максимально приятной и удобной, чтобы Мануйлов понял – ни с кем ему не будет так хорошо, как со мной.

Ему нравились стройные – я худела, он не любил женщин в брюках – я носила только юбки и платья. Он гулял с друзьями без меня – я оставляла ему на столе легкий ужин и притворялась спящей, когда он возвращался за полночь.

Иногда мы ссорились из-за всякой ерунды, я страдала, что своим недостойным поведением обнулила заработанные очки, и теперь придется заново набирать их в количестве, необходимом для предложения, и прошло несколько лет, прежде чем я сообразила, что Мануйлов специально меня доводит. Это был его любимый аттракцион. Начиналось все с надутой физиономии. Он приходил мрачный, молчал, отвечал отрывисто, «Что случилось? – Ничего!» Потом в ход шли придирки к ужину, к порядку в квартире и, наконец лично ко мне. То я много смотрю телевизор, то читаю всякую макулатуру, то выгляжу плохо, а надо хорошо. После этой артподготовки происходило основное действие. Мануйлов вдруг решал, что мой домашний халат не должен висеть в ванной, или необходимо выбросить мамин любимый ковер, потому что мы живем в квартире, а не в юрте кочевника, или что косметичке моей место не в прихожей, а в спальне на туалетном столике. В общем, цеплялся к какой-нибудь ерунде и начинал методично проводить ее в жизнь. Я возвращалась домой, принимала душ, тянула руку к крючку, где всю жизнь висел мой домашний халат, и ничего не находила. Мануйлов убрал его в шкаф, потому что одежда должна находиться именно там. И вообще женщины, которые хотят оставаться привлекательными, халаты не носят. Раз я объясняла, что мне так удобнее, второй – что имею право в своем доме сама решать, где держать свои вещи, и тогда Мануйлов страшно обижался, что ему указали его место, он-де тут не хозяин, а жалкий приживал и слова не имеет. А что дальше-то будет? Куском хлеба станут попрекать? Уходил, хлопнув дверью, я плакала в ужасе, что он не вернется, но всякий раз ночью раздавалось звяканье ключей в замке, я выбегала к нему, вымаливала прощение, ибо я не знаю, что на меня нашло, какое-то затмение, прости-прости-прости! Он милостиво улыбался и прощал, и не забывал выторговать себе какую-нибудь контрибуцию. То поехать одному в отпуск, потому что люди должны отдыхать друг от друга, то заставлял меня отказаться от дежурств, ведь «я так переживаю, что ты проводишь ночи с посторонними мужиками, а у нас же все-таки семья».

И я перестала брать дежурства, сосредоточилась на судебно-химических исследованиях, хотя знала, что «все-таки семья» это не настоящая семья. Мануйлов, правда, говорил, что штамп в паспорте ничего не значит и что совершенно не обязательно информировать советскую власть о том, что мы любим друг друга и фактически мы муж и жена. Давно доказано, что регистрация брака только все портит, сколько примеров, люди жили очень хорошо, а как расписались, так сразу и развелись. Очень хотелось возразить, но я поддакивала и находила жемчужину истины в этом словесном поносе. Ах, он признает, что мы любим друг друга!

Иногда на улице я видела радостных мужчин и женщин, молодых и не очень, они весело куда-то шли или гуляли с детьми на детской площадке, и думала, а что мешает нам тоже жить так? Расписаться, завести ребенка и всей семьей радоваться каждому дню? Жить свободно, и на вопрос о семейном положении не отводить глаза в сторону, а, говоря о Мануйлове, после местоимения «мой» не запинаться, подыскивая приличный эвфемизм слову «сожитель», а смело произносить «мой муж».

Зачем мы лишаем себя простого и естественного счастья? Ради чего? Как ни старалась, я не находила ответа.

В борьбе за свое счастье я совсем измучилась, ослабла, в результате потеряла бдительность и забеременела. Мануйлов пришел в ярость. Сначала орал, что я специально это сделала, чтобы его захомутать, а поскольку он всегда был осторожен, то ребенок вообще не от него. Я должна была понять, что он свободный человек и из-под палки ничего делать не собирается, в том числе обзаводиться женой и ребенком.

Я держалась, тогда он слегка охолонул и сменил тактику. Сейчас рожать никак нельзя. Мы только начинаем жить, на ноги еще совсем не встали, куда нам становиться родителями? А потом мы же хотим здорового ребенка, а это возможно, только если я, забеременев, сразу уеду в деревню, и буду там жить на свежем воздухе, и питаться нормальными продуктами, иначе, при нынешней экологической обстановке в Ленинграде, шансов у нас нет.

Сейчас никак нельзя рожать, но когда-нибудь потом обязательно.

Что продолжать? Я сходила на аборт, не подумав, что какой-никакой, а все же врач, а у врачей все протекает не так, как у людей, в итоге сделали неудачно, и когда-нибудь потом стало для меня означать никогда.

Прошел еще год. Тетка пригласила нас на свой день рождения, но Мануйлов отказался, ибо не видел смысла проводить время с неинтересными ему людьми. Я должна была ехать прямо с работы, но оказалось, что подарок остался дома, пришлось возвращаться. Не знаю, хорошо или плохо распорядилась судьба, что, войдя в квартиру, я увидела Мануйлова над раскрытым чемоданом. Набитый рюкзак уже стоял на полу прихожей. Он уходил и собирался сделать это по-тихому, чтобы я, вернувшись из гостей, обнаружила голые плечики в шкафу и пустую полочку в ванной.

Оказалось, что после шести лет совместной жизни можно просто встать и уйти, будто из гостей, даже хуже, потому что гости прощаются с хозяевами. Просто отбросить ставшую ненужной женщину, как шкурку от банана…

Наверное, это плохо характеризует меня, но ярость от унижения совершенно заслонила в тот момент боль утраты. Я знала, что нужно сохранить ту каплю достоинства, которую никто у тебя отнять не в силах, но не смогла, устроила страшный скандал. Не выпускала его из квартиры, то угрожала, то цеплялась за руки, умоляя все хорошенько обдумать и остаться, и в итоге он не отказал себе в удовольствии ударить меня по лицу, причем не пощечину, а как следует заехал, кулаком, но, видимо, тут же струсил и убежал без вещей.

Я осталась одна. Не буду рассказывать, как пережила эту первую ночь. Думаю, что держать руку под тонкой струйкой серной кислоты было бы не так больно.

Хоть он в свое время и настоял на том, чтобы я больше не дежурила, знакомства остались, и на следующий день я позвонила старому приятелю из оперативников. Он рассказал, что Мануйлов женится на Алине Карасевой, юной красавице-экспертессе, по совместительству дочери генерала МВД Карасева.

Алину я немного знала, хоть близко мы никогда не сталкивались. Все еще пытаясь бороться за свое счастье, я поехала к ней на работу и просила оставить Мануйлова мне. Она, такая красивая и молодая, найдет себе хорошего парня…

Алина довольно грубо, но не оскорбительно выставила меня за дверь. Тем временем налился фингал, поставленный Мануйловым в ходе освободительной борьбы, а я уже не знала, чего больше хочу – вернуть себе мужчину или не позволить ему быть счастливым с другой. Наверное, я тогда действительно была не в себе, потому что приперлась домой к папе Карасеву, продемонстрировала синяк и рассказала, что представляет собой жених дочери, и, надо сказать, генерал живо заинтересовался моей историей.

Только ничего из этого не вышло. Алина с Мануйловым дезавуировали мои показания. Не знаю, что они втирали папе, но добрые люди рассказывали мне, что Мануйлов всем клянется, будто я сумасшедшая и вообразила, будто он жил со мной, как с женой, хотя он только снимал у меня комнату и ничего больше. Алина жаловалась, что я налетела как безумная и набросилась на нее с кулаками, а потом пошла к ее папе и несла там такой бред, что он не вызвал психиатрическую перевозку только по большой душевной доброте.

Я пошла в отпуск, который весь пролежала на диване лицом к стене и набрала двадцать килограммов. Жизнь кончилась.

Наверное, я бы так и померла на том диване, но меня спас мой прежний заведующий. Он заставил вернуться на работу, давал интересные случаи, поддерживал, наставлял, и ни от кого не скрывал, что в моем лице готовит себе смену. И порой бывали дни, когда я, увлеченная работой, забывала горевать и отчаиваться.

Только когда он вышел на пенсию, и встал вопрос о моем назначении, откуда-то вновь всплыла сплетня о моей психической неуравновешенности, кадровики задумались, а там папа Карасев подсуетился, и должность заняла не кто иная, как Алина Петровна.

Это был удар, но я выдержала, и за все годы работы не дала ей ни единого повода себя уволить. Впрочем, Алина Петровна туповата, но не до такой степени, чтобы лишать себя компетентного специалиста, знающего все тонкости работы. Она же амбициозна и не скрывает, что должность заведующей судебно-химического отделения для нее всего лишь трамплин, из которого она очень скоро прыгнет в кресло руководителя всего бюро. Папа все устроит, но лучше все-таки, чтобы вверенное ей подразделение было безупречно, а для этого есть я, безумная толстая корова.

Теперь корова внезапно показала, что может быть упрямой, поэтому надо ее зарезать, хоть она и доилась очень неплохо.

И если корова сегодня поедет в свой любимый «Север», купит там тортик «Киевский», обожрется напоследок и вскроет себе вены, это только порадует прогрессивное человечество.

Я часто думаю о суициде, но к практике мешает перейти большой опыт дежурств, из которого мне известно, что, как ни старайся придать себе приличный вид, после смерти все равно будешь выглядеть неаппетитно.

Смотрю в окно, как тетя Саша провожает подружку до ворот. Ветер выворачивает спицы яркого зонтика, они поправляют его, смеясь.

Почему же так по-разному? Одни легко двигаются дальше, пережив разрыв, а такие как я превращаются в тяжелые кучи разочарования и депрессии? Может быть потому, что если был счастлив с человеком, то это счастье остается с тобой, чем бы там у вас ни кончилось, а когда все силы потратишь на иллюзию счастья, то и сидишь потом, наворачиваешь сладкое.

Я сама отрывала от себя кусочки и кормила ими Мануйлова, чтобы он не ушел, и не смогла остановиться. Не подумала, что он будет есть, когда от меня ничего не останется.

* * *

По дороге в суд Ксюша мечтала, что произойдет какой-нибудь катаклизм и ее выступление отменится. Например, наводнение, почему бы нет, ведь дамбу еще недостроили. Фонтанка выйдет из берегов, и людям сразу станет не до правосудия.

Но река мирно плескалась в своих гранитных берегах, метеориты с неба не падали, и здание суда, к большому Ксюшиному сожалению, не ушло под землю.

Выглядела она, естественно, как последняя дура в своей форме и с комсомольским значком, а когда мама подвела ее к прокурору, тот вдруг захохотал: «Решили прокурору последний звонок устроить? Уважаю черный юмор!» Ксюша хотела огрызнуться, но мама резко дернула ее за юбку.

Она с большим трудом узнала в подсудимом того самого дядьку из разбитой машины. Теперь он был не жутковатый без пяти минут мертвец, а очень красивый мужчина, сильно похожий на Коммуниста из фильма «Коммунист», и от этого на сердце у Ксюши стало еще тяжелее.

Она специально прошла мимо него, но он равнодушно скользнул взглядом – не узнал. Что ж, неудивительно, тогда он был без сознания, а передачу «До шестнадцати и старше» он не смотрит и журнал «Костер» явно не читает.

Ксюша раньше не бывала в суде, и в другое время ей было бы любопытно, как оно происходит, но сейчас от волнения она с трудом воспринимала окружающую действительность. Сначала ее завели в зал, отметили, как на уроке, а потом сказали выйти и ждать в коридоре, пока вызовут.

Мама объяснила, что это делается для того, чтобы свидетели не могли слышать показаний друг друга. Ксюша пожала плечами. Конкретно в этом случае формальности можно было и не соблюдать.

На противоположной стороне коридора устроился тот симпатичный усатый дядька, который распоряжался на месте аварии и страховал ее с огнетушителем, и, вообще, поддерживал, и ободрял. Ксюша улыбнулась ему, хотела подойти, но он только коротко кивнул и уткнулся в газету. Ей стало обидно, что такой взрослый и хороший человек тоже будет врать, как и она.

Мама обняла ее за плечи и притянула к себе. Давно она так не делала с тех пор, как Ксюша болела пневмонией, и когда уже почти поправилась, ей прописали уколы витаминов для укрепления организма, и мама водила ее в поликлинику. К процедурному кабинету всегда была длинная очередь и пахло оттуда странно, не противно, и не как из бабушкиной аптечки, а просто не по-человечески. Уколы были такие больные, что Ксюша так к ним и не привыкла, каждый раз боялась, и то хотелось побыстрее отмучиться, то наоборот, чтобы очередь как можно дольше не подходила. В углу рос пыльный фикус, на стенах были очень плохо нарисованы Винни-Пух и Пятачок с таким зверским выражением морды, что невольно вспоминался анекдот «передайте ему, что приходил дикий страшный кабан Полтинник». Мама тогда тоже обнимала Ксюшу, поглаживала по плечу и ничего не говорила, но становилось немножко полегче ждать.

Так, наверное, и сейчас. Вранье на суде будет как тот укол.

Просто подойти к трибуне, или, как там называется эта штука, и оттарабанить текст, не глядя на подсудимого и вообще по сторонам, и смириться с тем, что будет больно и неприятно, зато потом сплошная польза.

Их должны были пригласить первыми, раз Ксюша несовершеннолетняя, но вызвали другую тетку. Мама встала, что-то хотела сказать секретарю, но та быстро захлопнула дверь.

– Безобразие! – мама опустилась на свое место. – Целый день, что ли, сидеть, а у меня, между прочим, работа.

Ксюша промолчала, и мама снова обняла ее:

– Не бойся, все будет хорошо.

«Смотря что под этим понимать», – вздохнула про себя Ксюша.

Усатый поднялся и пошел к массивной дубовой двери, на ходу вытаскивая сигареты. Ксюша пожалела, что не курит, сейчас бы самое то успокоиться. Она однажды попробовала в восьмом классе, тогда сама Киса пригласила ее в соседний со школой двор и угостила сигареткой. Конечно, Ксюша взяла, и даже затянулась красиво и мечтательно, как в кино, но через минуту у нее закружилась голова и затошнило. Она чуть сознание не потеряла, но Киса сказала, что сначала так у всех, а потом привыкаешь. И ушла, а Ксюша осталась сидеть, хватая ртом воздух, как рыба, и молясь только о том, чтобы ее не вырвало.

Она не собиралась сдаваться, а, наоборот, готова была терпеть муки привыкания, потому что курево определенно придает жизни смысл. Ты выглядишь взрослее, умнее и интереснее, и больше общих тем появляется в общении с нормальными ребятами, и надо скрываться от взрослых, делать тайнички, жевать конфетки и сухой чай, чтоб предки не запалили по запаху. В общем, появляется много увлекательных занятий помимо непосредственно курения.

Она решила потренироваться одна, но со своим всегдашним везением напоролась на директора именно в тот момент, когда покупала сигареты в ларьке «Союзпечать», куда он направлялся с той же самой целью.

Ксюша приготовилась к казни, ведь ясно, что директор не только наорет, но и сообщит маме, а там конец, но он даже сигареты не отобрал, а очень спокойно сказал, что она, конечно, может курить, это ее выбор, но было бы очень неплохо, если бы она поняла, что вредит только самой себе и никому другому. Болеть будет она, и плохо пахнуть изо рта будет у нее, так что ей и решать. После такого напутствия курить стало скучно, и Ксюша выбросила пачку в первую же урну.

А сейчас бы очень не помешала ей эта пагубная привычка. На душе было так серо и тяжело, что Ксюша закрыла глаза и принялась молиться, чтобы в здании суда начался хоть маленький пожар или все равно что, лишь бы до ее показаний не дошла очередь. Даже умереть было бы сейчас лучше, чем входить в эту дверь, которая, зараза такая, откроется с минуты на минуту.

Кажется, она задрожала, потому что мама обняла ее крепче.

Вдруг совсем рядом раздались тяжелые шаги, и, открыв глаза, Ксюша увидела директора.

– Примчался, как только смог, – улыбнулся он, и Ксюша невольно хихикнула, таким нелепым показалось ей быстрое и легкое слово «примчался» в отношении директора.

Мама встала сама и подняла ее.

– Простите…

– Из суда затребовали педагога. Галина Васильевна хотела ехать, но я решил сам. Дело-то ответственное. Ты как, Ксюша, не возражаешь?

Она отрицательно покачала головой, а кошки на душе заскребли еще сильнее. Единственный раз в жизни ей было бы приятнее видеть Пылесоса чем директора, потому что врать при этой дуре было бы намного проще. Но судьба вечно подкинет ей…

– Вот и умница, – улыбнулся директор. – Задача, Ксения, перед тобой поставлена ответственная, но я знаю, что ты справишься. Просто говори только то, в чем ты уверена, и ни в коем случае не додумывай.

– Спасибо, но я уже подготовила дочь к выступлению, – процедила мама.

– Не сомневаюсь, – директор кивнул, как в фильмах делали белые офицеры, – в общем, Ксюша, мы с твоей мамой будем рядом, и ты в любую секунду можешь спросить у нас помощи и совета.

* * *

Отведенные на перерыв двадцать минут истекали. Лидия Михайловна скушала бутербродик и освежила на губах помаду жуткого морковного цвета, а монтер попил водички и смотрел в окно с блаженной улыбкой, не издав ни звука.

Ирина не выдержала:

– Антон Николаевич, вам по ходу процесса все понятно?

Он кивнул.

– Вы знаете, что можете задавать свидетелям вопросы, просить у меня любых разъяснений по делу?

Снова кивок.

– Вы должны быть внимательны, чтобы к концу процесса у вас сформировалось твердое внутреннее убеждение.

Заседатель посмотрел на Ирину безмятежным взглядом и изрек:

– Вселенная даст знак.

Ирина похолодела. Все ясно, за годы работы товарищ так сроднился с электричеством, что нашел розетку для прямой связи с космосом. Ну а что такого, с другой стороны? Кому ж в суде-то заседать, как не представителю высших сил? Они-то уж точно не ошибутся. Будь на дворе пятнадцатый век, все только порадовались бы, что в составе суда находится избранный, а сейчас, увы, скучные времена материализма. Так, ладно, делать-то что? Коллектив Антона Николаевича понять можно. Решили хоть на пару недель сплавить безумца подальше от напряжения и других опасных условий труда, проявили заботу о человеке, а ей как быть? Если через неделю товарищ загремит в специальное учреждение для избранников космоса, то не придется ли пересматривать все процессы с его участием?

С другой стороны, она ведь не психиатр, ее ли дело оценивать? Подумаешь, взгляд не нравится. А про вселенную товарищ пошутил, а вы шуток не понимаете, Ирина Андреевна? Так, может, это вам лучше к доктору, ведь отсутствие чувства юмора – один из первых симптомов душевной болезни.

А может, Вселенная реально дает знак, оставляет для Макарова лазейку – сумасшедшего заседателя. Что ж, кто мы такие, чтобы противиться судьбе?

Вернулись в зал.

Бабкин сидел, откинувшись на спинку стула, как большой начальник, и брезгливо улыбался. На мундире виднелись белые точечки, то ли пепел, то ли перхоть – непонятно.

Макаров сидел спокойно, слегка улыбаясь, будто не на скамье подсудимых, а в президиуме. Воскобойников по-прежнему занимал один целый ряд. Ирина надеялась, что после перерыва люди разойдутся, но нет. Толпа ничуть не поредела, видимо, всем хотелось насладиться зрелищем, как Макарова пакуют в «воронок».

Жена прокурора сидит еще спокойнее, чем утром. Поймав ее взгляд, Ирина не удержалась, кивнула.

Зато адвокат никак не хотел встречаться с ней взглядом, смотрел куда угодно, только не на судей. Понятно почему, в принципе, на ее столе уже должно лежать ходатайство о проверке показаний последнего свидетеля, но что-то ничего нет. А сам Макаров? Нет, разумеется, всем известно, что начальники поголовно идиоты, и чем выше должность, тем тупее, но даже конченый дурак, если он хоть день проработал юристом, не мог не заметить этого чудовищного ляпа.

Или опять диалектика? Отрицание отрицания? Федор Константинович увидел, что ошибок и несостыковок столько, что их замучаешься опротестовывать, а значит, все схвачено – и дергаться бесполезно. Особенно раз такой опытный адвокат рискует своей репутацией, не замечая очевидного, значит, он не зря это делает? Значит, тут включились высшие силы, причем не те, с которыми ее заседатель Антон Николаевич имеет прямой контакт.

Ирина вызвала несовершеннолетнюю свидетельницу.

Ксения Кругликова почему-то напомнила Ирине Таню из книги Каверина «Юность Тани». Симпатичная, но неброская девочка с ясным взглядом.

Вместе с ней вошли мама, женщина красивая, но поникшая, очевидно, махнувшая на себя рукой, как большинство одиноких матерей, и педагог, как выяснилось, сам директор школы, могучий дядя, похожий на былинного богатыря, забросившего ратные подвиги и раздобревшего в мирной жизни.

Девочку подвели к свидетельскому месту, а мама с директором сели в первом ряду на соседние стулья с Воскобойниковым. Тот брезгливо отодвинулся.

Ирина как можно мягче разъяснила девочке про ответственность за дачу ложных показаний, и предложила рассказать все, что она помнит об аварии.

Свидетельница молча теребила школьный фартук, глядя в пол.

– Не волнуйтесь, Ксения, просто расскажите, что вы видели, – улыбнулась Ирина.

Отметила короткий взгляд девочки на нее, затем в сторону Макарова и снова в пол.

– Ксения, мы ждем вашего ответа, – сказал Бабкин с участием, которое в его устах звучало просто омерзительно.

Ирина улыбнулась:

– Можете выпить воды.

Вдруг Лидия Михайловна ударила ладонью по столу:

– Отвечай, когда спрашивают!

– Не орите, вы не в школе, – хмыкнул Антон Николаевич, – чем лучше наш юный товарищ соберется с духом, тем полнее ответит, верно?

Потрясенная его внезапным здравомыслием, Ирина кивнула и мягко сказала:

– Мы вас не торопим, Ксения.

– А правда можно водички? – подала голос Ксения Кругликова.

– Ну, конечно.

Мама девочки налила воды из графина и подала ей. Ксения пила мелкими глотками.

– Да хватит с ней цацкаться! – прошипела Лидия Михайловна.

Ирина не ответила, размышляя, что делать, если ребенок так и не соберется с духом. Без ее показаний дело вообще развалится, но не давить же неокрепшую психику.

– Все, я готова! – Ксюша отдала маме стакан, одернула фартук и посмотрела Ирине в глаза.

– Хорошо, Ксения, говорите, и помните, мы никуда не торопимся.

– Я быстро. В тот день я шла по тротуару и вдруг увидела, как машина «Победа» вылетела на встречную полосу.

– Что? – перебил Бабкин. – Вы ничего не путаете?

Девочка покачала головой.

– Нет, ничего не путаю.

– Вы, наверное, хотите сказать «Волга»?

– Нет.

– Не задавайте наводящие вопросы, – опомнилась Ирина, – продолжайте, свидетель.

– Ну так и все… Я испугалась, что меня задавит, и отбежала подальше.

– Одна?

– Нет, передо мной девочка шла, и я на всякий случай ее тоже прихватила. Ну, а когда обернулась, уже все кончилось. Почти. Я отдала девочку маме, а сама пошла туда.

– Зачем.

– Ну типа, клятва Гиппократа.

– А вы, стало быть, врач? – ухмыльнулся Бабкин.

– Свидетельница хочет сказать, что человек с любым уровнем медицинской подготовки обязан прийти на помощь в экстремальной ситуации, верно, Ксения? – сказала Ирина на автомате. Она понимала, что сейчас ввязывается в такое мутное дело, по сравнению с которым все ее прежние процессы – детские шалости.

Воскобойников сидит, буравит ее взглядом, на щеках его вдруг вылез неровный старческий румянец. Он не простит, если она сейчас же не дезавуирует юную свидетельницу.

– Там был водитель один, он мне сказал, что тому, кто в «Победе» уже нельзя помочь, и я пошла ко второму.

– Ксения, попейте еще воды и подумайте как следует, – Бабкин растянул губы в улыбке, но Ирина заметила его сжатые кулаки с побелевшими костяшками, – какая именно машина оказалась на встречной полосе?

– «Победа». Я знаю, потому что мне в детстве очень хотелось оленя, как на капоте, и я запомнила, как выглядит вся машина.

– То есть вы видели своими глазами, как машина марки «Победа» выехала на сторону встречного движения? Вы так внимательно наблюдали за дорогой?

Ирина покосилась на Макарова. Он сидел так же спокойно, разве что чуть подался корпусом вперед.

– Не, ну я, конечно, не смотрела, я ж не водитель, – Ксюша почесала в голове, отчего из гладкой прически выбилась прядь, – но знаете, уловила, что что-то не то, повернулась и увидела. А дальше на автомате.

– И вы успели за такой короткий промежуток времени верно оценить дорожную обстановку, понять, кто виноват в аварии, сообразить, что надо не только бежать самой, но и спасти рядом идущую девочку? – Бабкин картинно развел руками. – Разрешите спросить, Ксения, вы школьница или иностранный диверсант?

– Да на автомате все, – повторила свидетельница.

– Может быть, вы просто не поняли, что произошло?

– Все я поняла. Виноват был водитель «Победы», который умер. Сами подумайте…

– Не смей нам хамить! – взвилась Лидия Михайловна. – Наврала с три короба, а теперь учить нас будет!

– А вы не кричите! – привстал со своего места директор. – Пусть девочка говорит. Продолжай, Ксюша, не бойся.

– А я и не боюсь. Просто я шла по ходу движения с той стороны дороги, по которой ехала «Волга». Если бы она выехала на встречку, то я бы просто внимания не обратила, и вообще, зачем мне бежать было бы тогда. Просто остановилась резко, да и все. Если бы «Волга» была виновата, они бы на ту сторону дороги улетели.

«А ведь и правда, – подумала Ирина, – всякое, конечно, бывает, момент сложения сил уникален и непредсказуем, но по логике-то… Какой-нибудь физик найдет тысячу научных объяснений, а мне, троечнице, точка зрения малолетнего свидетеля кажется ближе к истине».

Заседательница резко вскочила:

– То есть ты хочешь сказать, что ты видела, как было, а другие свидетели, взрослые уважаемые люди, врут?

– Сядьте, Лидия Михайловна! – прошипела Ирина.

– А я откуда знаю, что говорили другие свидетели? – вполне разумно огрызнулась Ксения.

Адвокат подсудимого молчал. Возможно, Ирине показалось, но смотрел он не на своего подзащитного, а на Воскобойникова. Тот сидел как статуя – все-таки годы номенклатурной работы прививают человеку гигантскую выдержку.

– Зато мы знаем, что вы говорили на предварительном следствии, – Бабкин эффектно раскрыл скоросшиватель, – товарищ судья, я заявляю ходатайство огласить показания, данные свидетельницей на предварительном следствии, поскольку в них имеются существенные противоречия с тем, что она говорит в ходе заседания.

Ирина сказала, что рассмотрит ходатайство после того, как закончит допрос, и еще раз объяснила девочке, что ответственность за дачу ложных показаний наступает с шестнадцати лет, а ей уже почти семнадцать. Если она сейчас говорит неправду, все понимают, что это не из злого умысла, а от волнения и растерянности, поэтому надо просто собраться, хорошенько подумать и сообщить суду только то, в чем она абсолютно уверена. Если не помнит точно, то так пусть и скажет, никто не станет ее за это порицать.

– Я точно помню, – буркнула Ксения, – на встречку вылетела «Победа», и на очень даже большой скорости.

– Однако на предварительном следствии ты сказала, что это была «Волга»!

– Бабкин, я ваше ходатайство еще не удовлетворила, – прикрикнула Ирина.

– Так, хватит юлить! – вступила Лидия Михайловна. – Кто тебя подучил врать? Говори!

Ирина обернулась к ней:

– Прошу вас не давить на свидетельницу.

– Ничего я не давлю, просто они такие, хорошего обращения не понимают. Ксения, тебя подсудимый подучил? Он тебе что-то обещал? Признавайся лучше сейчас, иначе пойдешь в колонию за дачу ложных показаний, и не говори потом, что тебя не предупредили.

– Я говорю правду.

– Тогда получается, что ты врала на следствии?

– Получается, – фыркнула девочка.

– За это, значит, в колонию пойдешь. Все, Ксения, хватит цирк устраивать, – Лидия Михайловна ударила ладонью по столу, – последний шанс тебе даем!

– Детка, скажи, что я виноват, – вдруг крикнул Макаров, – скажи, не бойся. А вам, товарищи, то есть граждане, стыдно на ребенка наседать. Что вы хотите, девочка, разве она разбирается в машинах? Просто перепутала от волнения, вот и все.

– Подсудимый, помолчите, пожалуйста, – Ирина постучала кончиком ручки по столу, – Ксения, соберитесь. Выпейте еще воды.

Девочка взглянула исподлобья:

– Спасибо, не хочу. Вообще-то я в машинах разбираюсь очень даже хорошо и отлично видела, что «Победа» виновата.

– Значит, ты лгала на следствии? – снова взвилась Лидия Михайловна.

– Граждане судьи, вы не видите, ребенок не в себе? – Макаров встал. – У нее, похоже, высокая температура.

Ирина взглянула на него с благодарностью. Отличный выход, сейчас вызвать врача, потихоньку объяснить ситуацию, он напишет какое-нибудь ОРВИ, и все. Показания не учитываем, и для девочки никаких последствий. Бабкин может хоть обписаться жалоб и обвозбуждаться уголовных дел, ни у кого рука на больного ребенка не поднимется.

– Ксения, если ты плохо себя чувствуешь, скажи, и мы немедленно вызовем тебе врача.

Вдруг встала мама девочки:

– Нет, со здоровьем у Ксюши все в порядке. Это я виновата.

– Мама… – девочка резко побледнела.

– Ксюша, помолчи, я хочу дать показания. Дело в том, что Ксюша рассказала следователю правду, что виновата была «Победа», но следователь пришел ко мне и сказал, что нужно сделать виноватым другого водителя. Я знала, что дочка на это никогда не согласится, поэтому обманула ее, сказала, что проверять за человеком в его присутствии невежливо, поэтому она подписала протокол, не читая.

– Мама, не так было…

– Помолчи.

– Нет, я знала.

– В общем, это я обманом заставила свою дочь подписать те ложные показания.

Ирина молча смотрела в зал. Она подозревала, что дело сфабриковано, но не думала, что это вскроется так просто, как перезревший нарыв.

Всемогущий Воскобойников везде подмазал, всем что-то обещал, в чем-то запугал, и даже юношескую совесть заглушил, но победить так и не смог. Как и совесть медиков той больницы, где Макарову спасли жизнь, поэтому-то в деле и нет анализа его крови на алкоголь. Под давлением, которое может оказать чиновник ранга Воскобойникова, сделать вид, что потерял анализ, вместо того, чтоб фальсифицировать, – гигантский подвиг.

И Ксюшу никто из нормальных людей не осудит, что она подписала ложные показания, и маму ее тоже нельзя порицать. Немножко пряника, немножко кнута, схема известная. Да что там, сама Ирина сколько раз бывала на волоске от того, чтобы уступить и сдаться.

Мать вытеснила девочку со свидетельского места, но та не отходила. Встали рядом, как солдаты.

Пытать мамашу, почему да что? Простите, но мы рассматриваем здесь не все преступления мира, а одно конкретное дело, его и будем придерживаться.

Где написано, что свидетель обязан слово в слово повторить свои показания на предварительном следствии? Наоборот, он должен не зачитывать по бумажке, а говорить то, что помнит, чтобы не лишать суд непосредственности восприятия. Пусть девочка говорит, что хочет, мы комплексно оценим ее показания и определим, виновен Макаров или нет, а дальше пусть голова болит у других представителей закона. Кого они захотят привлечь, девочку или ее мамашу, это уж их проблемы.

Ирина только спросила у матери, сопровождала ли та Ксюшу на первый допрос. Та ответила, что нет, дочка ходила одна, и Ирина удовлетворенно улыбнулась. Раз допрос проходил без родителя и без педагога, то в принципе Ксюша могла говорить на нем все, что хотела, хоть что в аварии виновата летающая тарелка с инопланетянами.

Еще раз уточнив, что девочка хорошо себя чувствует и врач не нужен, Ирина отпустила свидетельницу, отклонив ходатайство о заслушивании ее показаний с предварительного следствия. Адвокат подсудимого так и не задал ей ни одного вопроса.

По закону несовершеннолетние удаляются из зала суда сразу после допроса, но Ирина рискнула оставить Ксению, маму и педагога в поле своего зрения.

Сейчас очень важно, чтобы они не контактировали с другими свидетелями.

Макаров сидел спокойный, но слегка растерянный, как человек, перед которым лучик надежды сверкнул и сразу же погас.

Правильно, потому что фантазии одного ребенка не перевесят свидетельств взрослых уважаемых людей.

И зал это знает, поэтому люди не волнуются, так, легкий шепоток пронесся после откровений Ксении, и все. Даже Воскобойников пришел в себя, красные пятна на щеках поблекли, он снова выглядел как свой парадный портрет. Действительно, что волноваться? Какой-то пигалице что-то там померещилось, господи, да разве это повод для переживаний? Все схвачено, свидетели, обвинитель, даже адвокат подсудимого. С судьей не договаривались, но председатель суда обещал, что она не подведет. Такая принципиальная, что не станет поддаваться ложно понятной цеховой солидарности, и вообще у нее на Макарова давний и острый зуб.

Вот кому реально не позавидуешь, так это матери Ксении Кругликовой. Она не просто придала веса словам дочери, но, в сущности, обвинила следователя в фальсификации доказательств. Такое ей с рук не сойдет, особенно если Макарова признают виновным.

* * *

Когда девочку забрали на допрос, Анатолий подобрался. Вряд ли ее показания продлятся больше десяти минут, так что он доживает последние мгновения в качестве порядочного человека, надо ими насладиться, а заодно напомнить себе, что действует он исключительно в интересах жены и детей. Да-да, сам погибай, а товарища выручай, боевое братство, все такое, но Макаров ему не товарищ, они даже не на одной стороне воюют, а войну, уж извините, товарищи гуманисты, без жертв не выигрывают.

Было почему-то пронзительно, до слез жалко, что девочка тоже согласилась участвовать в этом спектакле. Она была такая хорошая, такая смелая и наивная, когда вызвалась помогать, что Анатолий пожелал, чтобы Оля у него выросла похожей на нее.

А теперь эта прекрасная девочка лжесвидетельствует, потому что невозможно иначе. И нельзя ее осуждать. У каждого человека есть какие-то острые проблемы, которые без помощи сверху никак не решить, и кто откажется от единственного, может быть, шанса? Он, например, не отказался, и девочка тоже не дура. Что-то важное приобрела, а чего-то навсегда себя лишила, как и он через десять минут выкинет свою совесть на помойку.

Прошло пять минут, и Анатолий вдруг сорвался покурить, хотя и понимал, что не успеет до того, как его позовут. Ничего, поищут, он ведь важнейший свидетель.

Он оставил куртку в коридоре и на крыльце сразу продрог, но курил не торопясь, медленно выдыхал дым, наблюдая, как он исчезает в липком мокром воздухе.

Вдруг налетел сильный резкий порыв, швырнув Анатолию в лицо несколько холодных капель.

Он вернулся, но в коридоре было тихо, никто его не искал.

Анатолий сел на место. Сейчас он вроде как выкинет десантника из самолета, зная, что у того за спиной неисправный парашют, а запасного просто не положили, и потом нельзя будет притвориться хотя бы перед самим собой, что он был не в курсе. Остается только уговорить себя, что это – необходимая экстренная мера для спасения самолета. Он слышал, что так у подводников. Иногда приходится герметизировать поврежденный отсек с людьми, чтобы не утонула вся лодка.

Он покосился на закрытый зал. За массивными двустворчатыми дубовыми дверями слышался гул голосов, но разобрать слов было нельзя. Давно должна была выйти секретарь и его позвать, даже если учесть, что девочка подробно рассказала о том, что было после столкновения. Как она помогала, как приехала «Скорая», как увезли… Все равно что-то долго.

Анатолий прошелся по коридору. Наверное, формальности утрясают, она ведь несовершеннолетняя. Там наверняка в сто раз больше канители, чем со взрослыми.

Скорее бы уже… Самое мутное состояние перед прыжком, самый страх, когда еще можно отступить. Потом-то что, летишь себе и все. Дело сделано.

И сейчас с ним так будет. Пока он воображает себе всякие ужасы, а как соврет, так уж все. Наверняка окажется, что совесть его вовсе не такая требовательная, как он думает, и не загрызет его, а через год он в новой квартире вообще не вспомнит, кто такой Макаров. Будет смотреть, как его девочки счастливы и сам будет счастлив. Почему-то Анатолию казалось, что второй у них тоже будет девочка. И с мамой наладится, все в один голос твердят, что на расстоянии отношения становятся гораздо лучше.

И вообще, он принял решение давно, а сейчас вдруг запаниковал, как баба!

Он нарочно стал думать о всяких мелочах, чтобы отвлечься. Непременно надо взять в суде справку, что он давал свидетельские показания, а не прогуливал работу, не забыть купить хлеба, и вообще, сколько еще времени это займет? Вдруг успеет перехватить Олю после уроков, и они вдвоем пойдут гулять или в кино. Маленький выходной посреди недели.

А можно поехать туда, где они вскоре будут жить. На днях его вызвали в местком, сказали, дом готов к сдаче, пусть ждет ордер со дня на день. Вот они с Олей и отправятся в разведку, посмотрят, какая там школа, есть ли музыкалка и всякое такое. А вечером надо Лизе сказать, пусть возьмет в консультации справку о беременности. Немножко придется срок увеличить, но врачи обычно на это идут. Все будет у них отлично!

Только что ж не вызывают-то?

Анатолий еще раз успел сходить покурить, и поволноваться, и только тогда секретарь наконец выкликнула его.

Войдя в зал, он сразу понял, что произошло что-то экстраординарное.

Девочка сидела притихшая, растерянная, мать обнимала ее, воинственно озираясь, а лицо учителя выражало черт знает что.

Сглотнув, Анатолий перевел взгляд на Макарова, хотя утром дал себе слово категорически не смотреть в сторону скамьи подсудимых. Федор Константинович выглядел спокойным, но смотрел на девочку с жалостью и сочувствием. Его адвокат хмурился и крутил в пальцах дорогую ручку, толстую, с золотым колпачком.

Неужели она сказала правду? Похоже… Эх, всегда он угадывал, кто из новобранцев слаб в коленках, а кто нет, и в этот раз чутье не подвело. Воля железная у девчонки, он это еще в день аварии понял. Значит, ему придется сейчас выбросить из самолета не только Макарова, но и этого ребенка вместе с ее мамой. Просто надо сказать, что надо, и все. И никто не посмеет усомниться, что он лжет, а девочка говорит правду. Макарова осудят, а строптивую школьницу тоже накажут, чтобы другим неповадно было.

Но он сделает все, как надо, ради жены и детей. Которые вообще не летят в этом самолете.

Анатолий заставил себя внимательно посмотреть на Макарова. А потому что не фиг! Вильнул бы на обочину, как нормальный человек, и ехал себе дальше. И обошлось бы все.

Как сквозь воду, он слушал предупреждение о даче ложных показаний, расписался, где просили, и крепко вцепился руками в бортики свидетельской кафедры.

Огляделся еще раз. Судья – молодая женщина, такая милая, что стыдно перед ней позориться. Смотрит доброжелательно, спокойно, зато за спиной сидит вершитель судеб, властелин и хозяин. Анатолий затылком чувствовал тяжелый взгляд Воскобойникова. Что ж, доставим удовольствие, пусть поглядит, как раб унижается за жалкую подачку. У него сын погиб, надо утешить чем только можно.

Анатолий откашлялся.

– В тот день я вел автобус согласно маршруту, – сказал он, как репетировали со следователем, – как вдруг заметил, что автомашина «Волга» обгоняет меня по встречной полосе.

Он замолчал и повернулся в сторону подсудимого. Макаров внимательно смотрел на него, пока он обращался к судье, но, встретившись с Анатолием взглядом, быстро отвел глаза. «Врать, что ли, не хочет мне мешать?»

Все, последняя секунда решить, шагнуть в бездну или остаться.

– На этом участке дороги обгон по встречке не запрещен, полоса была пустая, и Макаров не создал аварийной ситуации, а спокойно перестроился передо мной, – быстро заговорил он, чтобы уж пути назад не было, – и тут появилась «Победа», она шла явно с превышением скорости, а вдобавок вылетела на нашу полосу, и Макаров подставился под нее, чтобы спасти нам жизнь, вот и все.

– Как это?

– Он мог объехать по обочине, дорожная ситуация это позволяла, но вместо этого резко затормозил и развернул машину, чтобы принять основной удар на себя.

– Вы хотите изобразить нам подсудимого героем? – ухмыльнулся прокурор.

– Говорю, как было.

– Подумайте получше, потому что ваши сказки не выдерживают никакой критики. Любой нормальный человек прекрасно понимает, что автобус гораздо меньше пострадает от лобового столкновения, чем легковой автомобиль, а кроме того, если вдруг представить, что все так, как вы говорите, то вам что мешало объехать по обочине?

– Законы физики, – огрызнулся Анатолий, – для автобуса она слишком узкая, мы бы завалились в кювет. Это должно быть отражено в экспертизе дорожного покрытия.

– Не учите нас делать нашу работу, а отвечайте на вопросы, – проговорил прокурор.

Вопроса, однако, он никакого не задал, и Анатолий продолжил говорить, потому что молчать было страшнее:

– Нормальный человек понимает, что «Победа» – это танк на колесах, а автобус просто не так далеко отлетит, как легковушка, но удар получит сильнейший. У меня был полный салон пассажиров, и я могу сказать совершенно точно, что после такого столкновения без трупов не обходится. Там смятка была бы из тел, вот и все. Даже вот я просто дал по тормозам, и то люди ушиблись, а представьте, если бы в нас еще и «Победа» въехала? Нет, я могу совершенно точно сказать, что Макаров спас жизнь мне и всем пассажирам автобуса.

– Это что, правда я такой герой? – усмехнулся подсудимый.

Набравшись мужества, Анатолий взглянул ему в глаза. Черт, а он и не подумал, что у бедняги память отшибло, и он действительно все это время считал себя убийцей! Анатолий был убежден, что Макаров знает о своем подвиге, просто не может ничего доказать, и чувство исполненного долга служит ему хоть каким-то утешением. Вот он тоже, стреляный воробей, а дурак! Не подумал, что, когда неудачно приземлился, тоже не помнил самого прыжка.

– Федор Константинович, вы нас спасли, – повторил Анатолий, – иначе я сейчас не стоял бы на этом месте. Вы не просто попали под нарушителя, а сознательно приняли на себя удар.

– Да ну вас, – хмыкнул Макаров, – засмущали.

* * *

Работа не идет, и я завариваю себе еще кофе.

Перед смертью не надышишься и работой не насытишься.

Один выговор у меня уже есть за опоздание, Алина Петровна, строго в урочный час прикатывающая на работу в комфортабельной машинке, дежурит у входа с хронометром наперевес. Я стараюсь выходить пораньше, но бывают дни, когда автобусы ломаются, или не выходят на линию, или такие набитые, что втиснуться в них просто невозможно. Так что одно опоздание есть, и организация работы городского транспорта вскоре обеспечит мне еще два, поэтому стараться нет никакого смысла. Лучше вернуться к планированию суицида и закончить эту странную жизнь, в которой я не приняла ни одного самостоятельного решения. В сущности я отличаюсь от покойника только наличием пульса и дыхания. У меня нет родных, любимых и друзей, никто не встревожится, что я не отвечаю на звонки просто потому, что никто мне и не звонит. Да что там, меня из морга будет некому забрать, и надо обдумать, как выйти из этой щекотливой ситуации с честью. Тете Саше разве что передать конверт с деньгами и трогательной запиской, чтобы устроила мне самые простые похороны?

А главное, отсутствие душеприказчиков – не повод откладывать самоубийство. Проживи я еще хоть сто лет, все равно останусь такой же одинокой. Я будто рыба за стеклом, или, вернее сказать, призрак. Бесплотный дух, которого никто не замечает. Хотя с бесплотностью это я очень сильно себе польстила. Хихикаю, хотя смеяться в одиночестве еще хуже, чем плакать.

Звонит телефон. Гудки быстрые, значит, это городской вызов, а не местный. Раздумываю, брать – не брать. Наверняка это не меня. Сто процентов не меня, и придется бегать по отделению, искать нужного абонента. Кофе остынет… Нет, пусть берут трубки те, у кого есть близкие люди.

Телефон замолкает и тут же оживает снова. Делать нечего, поднимаю трубку и слышу бархатистый женский голос, произносящий мое имя.

Через десять минут сижу, тупо глядя на телефон. А вдруг я задремала на секунду и разговор пригрезился мне? Где доказательства?

Моргаю. Нет, я не сумасшедшая, но в такие вещи обычно стараешься не верить до последнего. На всякий случай щиплю себя за руку, хотя и не понимаю, зачем люди это делают. Ведь если спишь, то и щиплешь себя во сне.

Смотрю на клочок бумаги, на котором записала, куда ехать. Он выглядит настоящим, а я нормальный человек, что бы там ни утверждала Алина Петровна.

Переодеваюсь из спецодежды в свои вещи. Выгляжу, конечно, так себе, особенно свитер убогий, потому что на улице под курткой не видно, а на работе я его снимаю. Пожалуй, успею заехать домой, облачиться во что-нибудь торжественное. Крюк невелик, а случай особый.

И еще надо отпроситься у Алины Петровны, иначе через двадцать минут будет составлен акт о моем прогуле.

Протягиваю руку к местному телефону, но нет, лучше лично.

– Я вас не приглашала, – бросает Алина, когда я открываю дверь ее кабинета. Руководитель она, конечно, никакой, но умения унизить подчиненного ей не занимать. Все-таки вхожу и рапортую:

– Прошу разрешения отбыть в суд для дачи показаний.

Она пожимает плечами, мол, нечего беспокоить меня по такой мелочи.

Ставлю на ее стол пакет:

– Раз уж зашла, передайте, пожалуйста, эту вещь вашему супругу.

Алина хмурится:

– Что это?

– Не волнуйтесь, всего лишь магнитофон. Он принадлежит вашему мужу.

– Оставьте себе, – бросает она.

– Спасибо, не нуждаюсь.

Собираюсь уходить. Рука уже на ручке двери. Через пять минут меня не будет, а эта курица даже не подумает, в какой суд и зачем я поехала. Наверное, я должна проявить великодушие. Даже точно должна. Просто уйти, и все, так будет лучше для меня же самой. Когда-то я не смогла сохранить выдержку, так не это ли лучший довод, чтобы проявить ее теперь?

Возвращаюсь к ее столу:

– Алина Петровна, я должна сообщить вам кое-что еще…

* * *

Ирина отпустила водителя автобуса со свидетельского места. Бабкин – дурак, но, зажатый в угол, начинает соображать очень даже хорошо. Во всяком случае, ума хватило не заявлять ходатайство об оглашении старых показаний этого свидетеля, сообразил, что не стоит тянуть за кончик этого бикфордова шнура. Противоречивые свидетельства Кругликовой легко списать на неустойчивую детскую психику, приплюсовать материнский инстинкт ее родительницы и сделать вид, что ничего не было, а вот когда уважаемый и уравновешенный шофер начнет каяться, тут уже не останется ничего другого, как направить частное определение в прокуратуру, чтобы разобрались там со следователем-фальсификатором.

Сдержанность Бабкина, кстати, доказывает, что он в курсе истинного положения дел. Добросовестно заблуждающийся гособвинитель сейчас исходил бы на пену, а этот нет. Знает, что в ближнем бою против правды шансов нет.

В зале стояла тягостная тишина. Воскобойников сидел, не шевелясь, смотрел в окно.

Макаров странно, по-глупому улыбнулся, отер лоб трясущейся рукой. Кажется, на долю секунды Ирина увидела в его глазах слезы, а может, показалось.

– Слушайте, полегчало, аж трындец, – сказал Федор Константинович.

Воскобойников вдруг встал и молча пошел к выходу.

Ирина дождалась, пока за ним захлопнутся двери, и объявила перерыв пятнадцать минут, но попросила всех присутствующих остаться в зале. Сейчас важно, чтобы другие свидетели не знали, что происходит на заседании.

Вернувшись в кабинет, она поставила греться воду для кофе, посмотрела на часы, и сердце екнуло. Володя сейчас в ясельках как раз кушает, в полной уверенности, что мама придет за ним с минуты на минуту, а она тут застряла как минимум на весь тихий час, и скорее всего, на ужин, и не факт, что вообще успеет к закрытию яслей. Дело приняло, мягко говоря, неожиданный оборот, и самое грустное, что нельзя перенести его на завтра. Когда имеются неустранимые противоречия в показаниях свидетелей, необходимо исключить общение между ними, чтобы они не списывали друг у друга, как школьники на экзамене. Так что тут либо запирать их по отдельным камерам до завтра, либо сидеть до упора. И первый вариант, к сожалению, незаконный.

Ирина набрала рабочий номер Гортензии Андреевны, но тут в кабинет влетела Лидия Михайловна и с порога на нее накинулась.

– Это что за безобразие! – завизжала она. – Устроили спектакль!

– Вы не видите, я разговариваю по телефону! – рявкнула Ирина так, что на другом конце провода Гортензия Андреевна спросила: «Ирочка, у вас все в порядке?» Договорившись, что она заберет Володю из яслей, Ирина повернулась к заседательнице.

Антон Николаевич тем временем, не говоря худого слова, примостился возле подоконника и подкреплялся сырой морковкой и ломтиком капусты, запивая это дело простой водой.

– Какая-то девка врет нам в глаза, а мы утираемся, а следом этот гегемон исполняет баллады про великий подвиг, и мы тоже должны верить в этот бред? – завопила Лидия Михайловна.

– Мы должны не верить, а доказывать. У нас впереди еще свидетели, потом эксперты, мы с вами их заслушаем, а после тщательно сопоставим все показания и поймем, кто говорит правду, а кто лжет.

– Нет, эта девка издевалась просто над нами!

Ирина пожала плечами:

– Зачем?

– А у этих детей вообще ничего святого! Из кожи вон готовы вылезти, лишь бы только свою крутость показать. Я уверена, что эта шмакодявка специально все устроила, лишь бы только завтра выхваляться перед подружками, мол, смотрите, девки, я всех обманула, и мне за это ничего не было. Я эту гнилую породу знаю, слава богу, двадцать лет в школе работаю.

– Ужас, – улыбнулся Антон Николаевич и с хрустом откусил от своей морковки.

– Хорошо, – прищурилась Ирина, – а водитель? Он-то не девочка, чтобы перед подружками выпендриваться.

– А очень просто, – махнула рукой учительница. – Его подкупил подсудимый. Или, может, он преступник, которого Макаров не посадил, и он теперь отрабатывает долг.

– Ну и фантазия у вас, Лидия Михайловна.

– А что такого, очень просто. И мы их обоих должны примерно наказать за подобные кривляния, чтобы другим неповадно было.

Вода закипела, Ирина сделала кофе себе и Лидии Михайловне, а заодно объяснила ретивой заседательнице, что перед ними стоит вполне конкретная задача – определить вину Макарова и назначить ему справедливое наказание, а с ложными показаниями будут разбираться другие специалисты.

К сожалению, Ксения и водитель остаются под ударом при любом исходе дела. Они оба дали ложные показания, вопрос только где – на следствии или на суде. Что они сделали сейчас – совершили первую ошибку или не допустили второй?

Если они говорят правду сейчас и благодаря этому Макарова оправдают, то заводиться с уголовным преследованием за дачу ложных показаний не станут, ибо себе дороже. Тогда следака придется подтягивать за фальсификацию уголовного дела, экспертов проверять, почему это они вдруг стали такими слепыми, тупыми и не компетентными, что не смогли дать ни одного категорического вывода. Вся пирамида посыплется, а главное, оправданный Макаров вернется на работу, и он, конечно, сволочь редкая, но не до такой степени, чтобы позволить упечь своих спасителей на нары. Господи, да там вся прокуратура присядет тише воды ниже травы и, затаив дыхание, будет ждать, пока Федор Константинович перестанет обижаться.

А если это действительно спектакль, ведь Макаров бессовестная скотина, и моральные барьеры преодолевает исключительно легко?.. Совершенно спокойно мог и подкупить, и подговорить, особенно ребенка. Девочка спасла ему жизнь, конечно, у нее к нему особое чувство, может, даже сродни материнскому. Вот он и попросил еще чуть-чуть ему помочь, почему нет?

Хотя его реакция на показания водителя была острая, такое не сыграешь. Федор Константинович прекрасно умеет скрывать свои чувства, но выражать те, которых не испытывает… Раньше Ирина за ним подобного не замечала.

Черт, как же уживается столько всего в одном человеке… Гад, приспособленец, лжец, лизоблюд, а пошел на смерть ради чужих людей.

А сейчас за девчонку не уцепился, ведь он имел право любые вопросы ей задавать, а вместо этого подсказал выход дезавуировать ее показания, спасительные для него. Он же не знал, что водитель тоже будет говорить в его пользу.

Благородно поступил, наверное, действительно сильно головой ударился.

– Наш долг воздать преступнику по заслугам, – вещала Лидия Михайловна, – не поддаваясь на всякие провокации!

– Да, спасибо, я поняла… А вы что скажете, Антон Николаевич?

– Ща, прожую.

Заседатель степенно и неторопливо двигал челюстями, потом проглотил, улыбнулся и сказал:

– Надо завязывать.

– Что?

– Ну этот весь бред. Прекращать прямо сейчас.

– Каким образом? – Ирина снова подумала о нормальности и ненормальности этого заседателя. Это суд, тут нельзя просто выключить рубильник.

– А как можно?

– Заслушать до конца и решить.

– Ну не знаю, матушка… – вздохнул Антон Николаевич. – Неохота мне людей подставлять, не по-божески это. Они же врать идут.

– Мы этого не знаем.

– Эти двое наврали с три короба, – встряла Лидия Михайловна.

Антон Николаевич вздохнул:

– Да, сложное дело. Кому верить… Ну ничего, вселенная даст знак.

– Какой?

– А я знаю? Созерцайте и увидите.

Ирина встала и сказала, что пятнадцать минут истекли, пора возвращаться в зал.

– Ну дайте я хоть капустку доем! – возмутился Антон Николаевич.

* * *

Ксюша сгорбилась. Обычно в такие минуты она в ужасе ждала нагоняя от мамы, а сейчас знала, что он вскоре последует, но это было не важно. Главное, что она своим непослушанием устроила маме неприятности. Вдруг маму теперь будут судить?

Она сильнее прижалась к материнскому боку. Директор не уходил, оставался рядом, и Ксюша чувствовала, что от него тоже прилетит будь здоров, как только они выйдут из зала.

Кто только ее тянул за язык? Просто она посмотрела на того дядьку со свидетельского места, вспомнила, как прижимала ему рану своим фартуком, и не смогла соврать. Реально язык не повернулся. И на дядьку было наплевать, но она так захотела остаться такой же хорошей, как в тот день, что взяла и сказала правду. А о маме не подумала.

– Прости, пожалуйста, – прошептала Ксюша маме на ухо.

– Это ты меня прости. Ты все сделала правильно, и я горжусь тобой.

– Я думала только о себе, – уже громче заныла Ксюша.

– И правильно делала, – вдруг вмешался директор, – прежде всего надо спросить себя: а как я буду с этим жить? А потом уже все остальное.

– Это я ее сбила с панталыку, – упрямо сказала мама директору, – я заставила, мол, иначе никак.

– Анна Филипповна, – произнес он, – победы нам даются нелегко, а победы над собой всего тяжелее. Важен результат.

Ксюша огляделась. Подсудимый сидел, закрыв глаза, люди занимались своими делами. Кто читал газету, кто книгу, некоторые разговаривали, отчего в зале стоял ровный и уютный гул.

Пора бы судьям вернуться, пятнадцать минут истекли. Почему их нет? Может, решают судьбу вруньи Ксюши и ее мамы?

– А вдруг нас арестуют прямо сейчас? – спросила Ксюша шепотом.

– Ты ничего не бойся и говори, что я тебе запретила читать твои показания. И все, – зашептала в ответ мама, – ведь это, в сущности, правда, так оно и было.

– Мам, а как же ты?

– А я что? Виновата, так надо отвечать. Сама же тебя так всегда учила.

Директор фыркнул:

– Так, девочки-бандитки, не бойтесь. Не отдадим вас.

Ксюша улыбнулась, почему-то представив, как директор передает ей в камеру хлеб с веревочной лестницей и напильником внутри. И страх прошел.

Конечно, она будет выгораживать маму до последнего. Она еще несовершеннолетняя, в колонию не отправят, дадут условно, а с настоящей судимостью она сразу станет в школе суперпопулярной, даже Киса подвинется.

В институт не возьмут, но и так бы ей ничего не светило после показаний в суде.

Ваня только бросит сразу, он приличный, из хорошей семьи, любит родителей, и не захочет огорчать маму известием, что его девушка – зэчка. И пэтэушница.

Ну, бросит так бросит, это даже лучше, когда сразу и по уважительной причине, а не так, что просто надоела. Потому что ежику пьяному понятно, что она, простая и скучная, не сможет долго быть интересной такому крутому парню, как Ваня Корнеев.

Она, серая мышь Ксюша Кругликова, вообще была его минутной прихотью. Просто интересно стало, наверное, каково это – тусоваться с пустым местом. Вот подруге из-за спортивных достижений не надо учить уроки, ей и так пятерки ставят, поэтому она читает разные книжки и говорит, что там четко написано, что мужчина долго любить женщину не может. Она ему интересна, только пока он ее не завоевал, а потом все. Сразу начинает за следующей гоняться.

Ксюша хотела бы сберечь себя до свадьбы, но если вдруг у нее и хватит силы воли не уступить Ване (что вообще не факт), то все равно любви-то ее он добился. Значит, все, дохлая дичь.

Ладно, по Ване потом погрустим, сейчас главное маму не дать в обиду.

Судьи все не выходили, и в зале стало нарастать оживление. Послышалось шарканье ног по полу, скрип и грохот передвигаемых стульев, голоса стали громче.

Подсудимый открыл глаза, посмотрел на Ксюшу и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ.

Нет, наверное, правильно она поступила. Некоторые вещи надо просто делать, и все. Или нет? Черт, похоже, взрослая жизнь, она такая и есть – жалеешь и о том, что делаешь, и о том, чего не делаешь, тоже жалеешь.

* * *

– Вы доели? – спросила Ирина, поддав в голос льда. – Пойдемте в зал, люди ждут!

– Ща-ща!

Сразу и не поймешь, кто больше бесит, заполошная Лидия Михайловна или пофигист Антон Николаевич. Послал же бог народных заседателей в этот раз… Ах, простите, насчет монтера это вселенная подсуетилась.

– Понимаю ваши чувства, но дело необходимо довести до конца, проволочками мы ничего не решим.

Она демонстративно встала у двери, распахнула ее эффектным жестом и чуть не разбила нос председателю суда, стоящему на пороге вместе с симпатичным молодым человеком.

– Ой, простите, Павел Михайлович, – ахнула Ирина.

– Ничего-ничего! Разрешите представить вам нашу юную поросль, как говорится, талантливую молодежь из прокуратуры, Сергея Кузнецова.

– Проходите, пожалуйста.

– Люди же ждут, – напомнил Антон Николаевич от подоконника и подлил себе в стакан водички из графина.

– Насчет рассматриваемого вами дела… – председатель замялся, – выяснилась весьма и весьма щекотливая ситуация. Настолько вопиющий случай, что я даже не соображу, как адекватно на него реагировать. Сергей, прошу вас.

Откашлявшись, Кузнецов сухо проинформировал, что заведено уголовное дело о фальсификации результатов судебно-медицинской экспертизы трупа Михаила Воскобойникова. В частности, сфальсифицирован результат исследования биосред на алкоголь. По официальному заключению, потерпевший был трезв, однако реальные результаты доказывают, что в момент смерти он находился между средней и тяжелой степенью алкогольного опьянения.

– Ничего себе! А как это выяснилось?

– Выяснилось.

– Доказательная база хоть есть? Или как все в этом деле?

Усмехнувшись, Кузнецов сказал, что доказательства железобетонные. Эксперт, которого вынуждали подписать фальшивое заключение, оказался не только честным, но и юридически подкованным. Он при двух свидетелях изъял контрольный образец, должным образом законсервировал и отправил в головное учреждение вместе с пояснительной запиской и копией своего первоначального заключения, которое не приняли. Такие же письма были отправлены в прокуратуру, милицию, редакцию газеты «Правда» и в горком партии, причем тут были приложены не образцы крови, а магнитофонные записи, где заместитель прокурора Мануйлов и его жена совершенно недвусмысленно вынуждают эксперта подписать ложное заключение. Из Москвы уже получен ответ, подтверждающий правоту эксперта, и сама она готова подъехать, дать показания.

Ирина в растерянности опустилась на свой стул. Версия зарвавшегося бюрократа рассыпается, и на первый план выходит одуревший от вседозволенности сынок, в пьяном виде гоняющий на папиной «Победе».

– Ну что я говорил? – ухмыльнулся Антон Николаевич. – На вселенную всегда можно положиться.

– Теперь даже оправдывать его нельзя, – вздохнула Ирина.

Глянув на часы, приободрилась. Может, и успеет за Володей еще до тихого часа. Главное, не забыть Гортензии звякнуть, отменить.

– Почему?

– Потому что доказательства как вины, так и невиновности должны быть истинными, а не сфабрикованными все подряд. У нас все сыплется, за что ни возьмись. Шофер этот левый с цистерной кислоты, вообще неизвестно, был он там или привиделось от ядовитых паров и вредных условий труда в целом, девочка, которую мама уговорила наврать то ли тогда, то ли сейчас. Водитель автобуса вызывает доверие, ибо официально Бабкин его предварительные показания не огласил, и мы как бы не знаем о значительных противоречиях, но его версия событий требует тщательной повторной автотехнической экспертизы, из всего многообразия которой нам пока доступна только экспертиза транспортных средств. И то неизвестно, что там с этим металлоломом, как условия хранения отразились… Ну да, Воскобойников был пьян, но это не исключает, что на встречку выехал Макаров, а не он.

– Так давайте в связи со вновь открывшимися обстоятельствами вернем дело на доследование, – сказал председатель, – мы к вам за этим и пришли.

Ирина подошла к окну, бесцеремонно подвинув Антона Николаевича. Интересно, снег выпадет хотя бы до Нового года?

Доследование – соблазнительный выход. Огласить быстренько решение и мчаться за Володей в ясельки с абсолютно чистой совестью и сознанием выполненного долга.

А Макаров, что? Что герой, еще не доказано, а что свинья свиньей – вне всякого сомнения. И место его в тюрьме, пусть на своей шкуре испытает ровно то, на что хотел обречь давнего Ирининого подсудимого.

Дураку понятно, что доследование будет проведено грамотно, добросовестно и в самые сжатые сроки. Алкоголь в крови Воскобойникова окажется досадной ошибкой, у девочки Кругликовой обнаружится острое заболевание, начавшееся аккурат в день суда и заставившее ее бредить, а показания водителя… Они, наверное, просто исчезнут. Или он тоже принесет справку, что в день первого суда был пьян в дрова и поэтому нес полную ахинею.

Дело станет игрушечкой, и Макаров сядет, и так ему и надо.

– Так, – обернулась Ирина, – зовите этого придурка.

– Которого?

– Бабкина, кого еще. Пусть отзывает обвинение.

– Но…

– Без но, Павел Михайлович. Отзывает пусть, как хочет, и пусть закрывают это позорище, по недоразумению именуемое уголовным делом. И не дай бог девочку притянут за дачу ложных показаний.

Председатель суда посмотрел на нее странно, но Ирина уже и сама поняла, что слишком раскомандовалась, и быстро сменила тон:

– Правда, Павел Михайлович! Если он будет артачиться, то мне ничего не остается, как накатать огромную простыню о том, как у нас следователи давят на свидетелей, а эксперты дают ложные заключения, и разослать ее по тем адресам, которые только что перечислил глубокоуважаемый Сергей. У меня выхода другого просто не будет, иначе я сама совершу должностное преступление.

* * *

Федор прошелся по квартире, как в первый раз.

– Так странно, – сказал он Тане, – все вдруг кончилось, и завтра можно на работу, а я как-то и не рад.

Жена быстро вымыла руки, переоделась и сразу побежала в кухню. Федор направился вслед за ней.

– Слушай, я не готовила. Обеда нет.

Он засмеялся:

– Думала, меня сегодня уже государство начнет кормить?

Татьяна молча развела руками и открыла холодильник.

– Но девочка, конечно, кремень, – Федор сел на табуретку в углу, – пока такие девочки существуют, надежда есть. Не знаю, Тань, как нам ее поблагодарить, чтобы не обидеть?

– Спроси у нее, – предложила Татьяна. – Наверное, она лучше меня знает, как ее отблагодарить, чтобы не обидеть.

– Так и сделаю.

– Ах, вот она, – Татьяна захлопнула дверцу морозилки, – Федор, у нас есть порция пельменей, будешь?

– Твои домашние?

– Естественно. Я думала, что мы все уже доели, но вот, к счастью, нашлась.

– Всегда чего-нибудь находится.

– Но, если ты не хочешь пельмени, могу сварить макароны с сыром.

– Пельмени нормально. А вообще смотри, как ты хочешь, у меня пока аппетита нет.

– Ты плохо себя чувствуешь?

Федор отрицательно покачал головой.

– Скажи, если что.

– Скажу. А ты сама как?

– Нормально. Впрочем, я верила, что ты не виноват.

– Я знаю, Таня, спасибо, – смутился Федор.

– И я горжусь, что ты герой.

– Да ну тебя, – отмахнулся он, – этот водила наверняка приврал. Скорее всего, я действовал инстинктивно, а о спасении людей вообще не думал.

Татьяна посмотрела на него:

– А о чем ты думал?

Федор развел руками:

– Я бы и сам хотел об этом знать.

– Прости, я забыла, что ты не помнишь. Салат из помидоров будешь?

– Ты же знаешь, я тепличные не люблю.

– Как хочешь.

– Может, выпьем за мое освобождение?

Татьяна покачала головой, налила воду в большую кастрюлю и зажгла газ. Что может быть проще, чем варить пельмени? Кинул в кипяток, а как всплыли – достал. Оказывается, нет. Сейчас начнется маленький священный ритуал, водружение крышки над кастрюлей на скрещенные палочки на манер купола, перемешивание и соление в строго определенный момент.

Но воде еще долго закипать, и Татьяна устроилась возле подоконника с сигареткой.

Федор взял ее за локоть:

– Таня, что не так? Я тебя чем-то обидел?

Она молча затянулась.

– Правда, ты скажи.

– Я не знаю, Федя. Странное такое чувство… Будто на дверь налегала-налегала, а ее вдруг внезапно открыли – и ты вылетела непонятно куда.

– Во-во. Точно.

– Я просто не знаю, что теперь делать…

– Видимо, жить.

– Как?

Федор пожал плечами.

Татьяна снова глубоко вдохнула дым, губы сморщились.

– Слушай, если ты не бросишь курить, у тебя будет рот в полосочку.

– Что?

– Такие морщинки, как штрихи – тык, тык, тык, – Федор показал как.

– А тебе не все равно?

Федор засмеялся и сказал, что это вопрос с подвохом.

– Странно, – повторила жена, – наверное, я просто не гожусь для обычной жизни. Преодолеть там, поддержать, еще туда-сюда, а для радостей никак не гожусь.

– Мы просто еще не поняли, что все позади. Инерция еще.

Татьяна пожала плечами.

Федор заглянул в кастрюлю. Со дна поднимались одинокие маленькие пузырьки.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

Рука с сигаретой дрогнула.

– Скажи, как есть.

– Я не знаю, Федя, не знаю, – чуть слышно начала Татьяна. – Ты сам по себе, я сама по себе. Зачем изображать иллюзию семейного счастья перед людьми, которым на нас плевать? Я уже побыла в глазах общественности брошенной женой, и оказалось, что совсем это и не страшно.

– Нет?

– Нет, Федя. Выяснилось, что я всю жизнь боялась того, чего бояться не надо, и из-за этого мы все трое жили в аду.

– Правда? – удивился Федор. – Не замечал.

– Ты – ладно, а вот Ленке досталось очень сильно.

Федор стоял возле плиты и смотрел на закипающую воду как дурак.

– Теперь ты свободный человек, – сказала Таня глухо, – и свободный мужчина.

– Вообще-то из ада еще никто не выбирался, – буркнул он.

– За двадцать лет мы так и не стали счастливы.

– Почему? Я был.

– Не ври… Федя, я не гоню тебя на улицу. Завтра я хочу поехать к Ленке, пока дорога, пока у нее, пройдет неделя, и за это время мы спокойно обдумаем, как быть дальше. Или разменяем квартиру, или наскребем одному из нас на кооператив…

– Гораздо проще можно сделать, – буркнул Федор, – я попрошу о переводе в другой город, да и все. Скажу, что история с аварией повлияла на меня угнетающе, к тому же не все верят, что я не виноват, поэтому лучше мне служить родине где-нибудь подальше, куда молва не докатилась.

– Нет, Федя, я не хочу, чтобы ты из-за меня рисковал карьерой, – начала Татьяна, но Федор прервал ее:

– Ладно, я понял. Вода закипает, давай пельмени, я брошу.

– Отойди, ты не знаешь.

– Тань, ну вот как можно неправильно бросить пельмени?

– Можно.

Она выложила пельмени на тарелку, и резко перевернула ее над кастрюлей, чтобы все объекты оказались в кипящей воде одновременно.

Федор вдруг вспомнил, как Ленка в какой-то книге прочла, как герои ели яйца «бенедикт», и ей захотелось узнать, что это такое. Таня не знала, сказала «не приставай к матери», а через месяц приготовила им на завтрак эти яйца, для чего ей пришлось перелопатить гору кулинарных книг. Ничего так получилось, вкусненько. Но, главное, Татьяна отыскала и другие рецепты приготовления яиц, и потому очень интересно было смотреть, как она варит, например, яйца без скорлупы. Называлось «пашот», если он не путает.

Со зверским выражением лица она закручивала кипящую воду в воронку, опускала в ее центр яйцо, и каким-то удивительным образом оно не превращалось в ошметки, а всплывало в виде аккуратного мешочка.

– Тань, если я завтра уйду? – предложил Федор.

– Федя, этот дом твой такой же, как и мой, – заявила ему жена.

– Просто сегодня вообще некуда, а завтра найду, – пообещал Федор.

– Не спеши.

– А ты мне сделаешь на завтрак яйца «бенедикт»?

– Да я уж не помню, как там.

– Наверняка у тебя где-то записано.

Татьяна кивнула:

– Хорошо, поищу.

– Это так странно, что мы сейчас говорим, Таня.

– Почему? Просто расходимся не врагами, а теми, кем и были друг другу, – чужими людьми.

Федор опустился на табуретку. Помешивая пельмени, Татьяна говорила, что он заслуживает быть счастливым хотя бы во второй половине жизни, что без труда найдет себе теплую и отзывчивую женщину и создаст с ней полноценную семью, потому что у нее есть Лена, а Федору ребенка она так и не родила.

– Это из-за меня, – буркнул Федор.

– Что?

– Не родила. Я бесплодный. Мертвые сперматозоиды. Давно тебе хотел сказать, но стеснялся.

Татьяна поморщилась:

– Что ты несешь! Я же знаю, что твоя невеста была беременна.

– Откуда?

– Добрые люди всегда такое доведут до брошенной жены.

– Извини.

– Ничего. Только давай больше об этом не говорить?

– Конечно.

– Скоро будет готово, так что иди переодевайся.

Федор с недоумением взглянул на себя. Оказывается, он все еще в костюме. Черт, день какой-то призрачный, может, ему все снится – и снятие обвинений, и Танькин ультиматум о разводе.

Сейчас он проснется на больничной койке – и окажется, что все еще впереди. Или в морге проснется – тогда, наоборот, позади.

– Господи, сметаны нет! – вдруг воскликнула Таня.

– Ничего, с маслом и с уксусом поедим, я так даже больше люблю, – сказал Федор и вспомнил, что жена всегда ест пельмени со сметаной, уксус не выносит, а масло не употребляет из принципа.

Он поднялся:

– Давай банку, я быстренько в молочный сгоняю.

– Прекрати.

– Тут две минуты, они еще всплыть не успеют.

– А если очередь?

– Вернусь так.

Взяв банку, Федор вышел в коридор и стал надевать ботинки, как вдруг Таня выскочила из кухни и схватила его за руку.

– Не ходи, пожалуйста!

– Да я быстро. Заодно кефирчика возьму.

– Не ходи!

Татьяна вцепилась в него с неожиданной силой.

– Тань, да ты чего?

– Ничего, просто не ходи.

– Время теряем.

– Как хочешь, а я тебя не выпущу, – жестко заявила Таня.

Федор внимательно взглянул ей в глаза:

– Таня, ты что, сбрендила?

– Завтра иди куда хочешь, а пока сиди дома.

Федор пожал плечами, мол, ладно, как скажешь.

Он переоделся в спортивные штаны и футболку и вернулся в кухню, где жена накрывала на стол.

– Без сметаны все-таки не то, – вздохнул Федор, катая по тарелке маленькую упругую пельмешку, – но все равно очень вкусно.

– Слава богу, нашлись в закромах.

– Ага. А то этот день запомнился бы нам, как первый день, когда ты не приготовила обед.

– Или как день, когда мы решили развестись.

– Ты решила.

– Не начинай опять.

Федор заметил, что у жены в тарелке тоже не убывает.

– Ну, зря ты меня не пустила в магазин.

– Не зря.

– А почему?

– Просто испугалась. Вдруг вспомнила, как мы с Леной читали книжку по английской литературе.

Федор заметил, что тоже что-то такое припоминает.

У Татьяны был бзик на английском языке, если ко всем остальным предметам она относилась вполне здраво, то английский заставляла учить на «отлично» и следила за процессом изучения его дочерью как только могла. Помогало ли это Ленке овладевать иностранной речью, неизвестно, но скандалы выходили знатные.

– Там тоже герои сели ужинать, и жена вдруг вспомнила, что забыла купить любимый сыр мужа, выскочила в лавку и все.

– Что все?

– Ее насмерть сбила машина.

Федор пожал плечами:

– Тань, если ты вдруг забыла, то меня машина уже сбила насмерть в сентябре. Хватит на первый случай.

– Я просто испугалась. Извини.

Татьяна встала и быстро вышла из-за стола.

Федор посидел минуты две, двигая по тарелке остывшие пельмени как замороженный, потом поднялся.

В спальне было пусто. Он заглянул в ванную, в кабинет, никого. Тогда Федор зашел в Ленкину комнату, и поначалу она тоже показалась ему пустой, но потом он заметил Танькину макушку, чуть выглядывающую из тесного закутка между письменным столом и диваном.

Жена сидела на полу, обхватив колени руками, и плакала.

Федор опустился перед ней на корточки, но так было тяжело, и он тоже сел на пол.

– Тань, ну что ты.

– Водички принеси, – всхлипнула она.

С трудом поднявшись, Федор вернулся на кухню, подумал, не добавить ли в водичку валерьянки, но не помнил, где она лежит, поэтому понес так.

– Прости, у тебя такой день, а я тут в истерике, – с трудом проговорила Татьяна, стуча зубами о край стакана, – и так стыдно с этой сметаной вышло, как тогда…

– Когда, Тань?

– Ты знаешь… Когда ты уходил, а я тебя не выпускала. Фу…

Федор вынул ее из укрытия и отнес в кровать. Подумал, что, где валерьянка, он не помнит, а где коньяк, очень даже знает, и надо дать жене стопочку, но вдруг почувствовал, что на глаза выступили тяжелые едкие слезы. Он лег рядом и крепко прижал Таню к себе, чтобы она ничего не заметила. Футболка стала мокрой и горячей от ее слез, и он вдруг подумал, что раньше она никогда не плакала у него на груди.

– Я так испугалась, – повторила Таня и вздохнула прерывисто, как ребенок.

– Мне тоже страшно, – признался Федор, – черт его знает, как дальше жить.

– Завтра пойдешь на работу, всех там размажешь на правах оправданного героя.

– Это первым делом.

– А я к Ленке поеду.

– Я тебя люблю, Таня.

– Не ври.

– Это правда. Просто мне нелегко выговорить такое вслух.

Татьяна приподнялась на локте:

– И когда ты успел?

Федор поморщился:

– Мадам, уберите ваш сарказм. Давно.

– И когда уходил от меня, тоже любил?

– Да. Просто…

Он хотел объяснить, но Татьяна перебила:

– Нет, Федор, извини, но то, что у тебя там было, это только твое. Не надо исповедей, ни мне душу не береди, ни ее память не унижай.

Федор кивнул.

– А главное, не думай, что ты мне должен, – Татьяна достала из кармашка носовой платок и высморкалась, – что я тебя типа не бросила.

– Я и не думаю, – признался Федор совершенно честно, – не бросила и не бросила, выхаживала и выхаживала, горшки за мной выносила и выносила. А как иначе, ты ж моя жена. Ничего я тебе не должен, не выдумывай даже.

– Вот и хорошо.

– И, кстати, ничего еще не кончилось, – вздохнул он, – еще прилетит от Воскобойникова ответочка.

– Ладно, Федя. Давай останемся женаты, хотя, чувствую, как за двадцать лет ничего хорошего из этого не вышло, так и дальше будет ужас.

– Ну, конечно.

– Ну, конечно.

– Тань, слушай, – весело предложил Федор, – давай или в кровать ляжем или в кино пойдем, а то валяемся, как алкаши.

– В кино нельзя, Ленка должна позвонить с минуты на минуту.

– Тогда в кровать в принципе тоже нет смысла пока ложиться. Подождем?

Татьяна поднялась и вышла. Федор понимал, что тоже надо бы встать, умыть лицо, а лучше принять душ после трудного дня в суде, но лежал, тупо смотрел в потолок и слушал привычный шум домашних Танькиных дел. В кухне шумела вода, звенела посуда, стучали ножи, потом радио дало позывные «Маяка» и сообщило, что московское время семнадцать часов. Федор удивился. Столько событий случилось в этот бесконечно долгий день, а еще даже не пора людям уходить с работы.

В конце концов он заставил себя встать, подровнял покрывало на кровати и вышел к жене.

– Я сегодня мяса никакого не размораживала, – деловито сказала она.

– Я понял, ты твердо была уверена, что меня посадят.

– Не размораживала, и все. Забыла достать. В общем, на ужин будут картофельные котлеты с грибным соусом и бисквитный рулет.

– Да ладно, чего ты завелась, – беспечно сказал Федор, – чаю с бутербродами попили бы, и все.

– Готовка меня успокаивает, – заявила Татьяна.

– А, да?

– Конечно. Это моя отдушина и утешение.

– Слушай, Тань, а если мы вдруг с тобой будем счастливы, то что? Я больше вкусно не поем никогда? По четным – пельмешки, по нечетным – сосиски?

– Не будем счастливы, не переживай.

Федор взял у нее миску с яичными белками, венчик и принялся взбивать «до твердых пиков». Что такое счастье, спросил он себя, и автоматически в голову пришла цитата из книги Гайдара «Чук и Гек», которую он читал Ленке раз, наверное, двадцать: «Что такое счастье – это каждый понимал по-своему. Но все вместе люди знали и понимали, что надо честно жить, много трудиться и крепко любить и беречь эту огромную счастливую землю, которая зовется Советской страной». А ведь, по сути, верно, ни прибавить, ни отнять. Честно живи, трудись и люби, чего еще-то?

– Поднажми, – сказала Таня, – и крути все время в одну сторону, это очень важно.

Федор заработал венчиком быстрее, хотя не слишком верилось, что эти зеленые сопли на дне миски способны превратиться в пышную белоснежную пену.

Да, простой рецепт счастья дал советским детям Аркадий Гайдар, но прошло совсем немного времени, и жизнерадостных Чука и Гека сменил мрачный мальчик из фильма «Доживем до понедельника», который написал, что счастье – это когда тебя понимают, и все дружно восхитились, о боже мой, как это тонко! А чего тебя понимать-то, с другой стороны? С какой стати ты с порога выкатываешь миру полную бочку претензий? Хочешь, чтобы тебя поняли, так объясни, а не вздыхай загадочно. Да и в этом ли счастье? Понимает ли он Таньку? Нет. Ленку? Смешно даже спрашивать об этом. А они его? Женщины, конечно, существа тонкие и проницательные, но все же скорее нет, чем да.

– Ты не стараешься, – Таня отняла у Федора миску и заработала рукой с такой скоростью, что венчик превратился в смазанный стальной эллипс, – вот так надо.

– Прости, я просто задумался.

Вернув себе инвентарь, он попытался взбивать не хуже Татьяны.

Она тем временем выкладывала изюм на чистое полотенце.

Может быть, все дело в том, что им с детства внушали некий плакатный идеал семьи, которому обязательно надо соответствовать. Мудрый усатый рабочий-отец, хлопотунья-мама, бабушка с пучочком, и дети обязательно отличники и спортсмены. Если у тебя не так, значит, ты не добился, недостоин, пария и никто.

Вот и тянут все друг друга за уши к идеалу: будь таким, как надо, а такого, какой ты есть, нам не надо.

Между тем счастливая семья, это, наверное, сборище гадов и психопатов, которые просто знают, что они вместе, несмотря ни на что.

Взять хоть сегодня. Бедную девочку Ксюшу Кругликову ломали, наверное, совсем не по-детски, но у нее все равно хватило мужества сказать правду, потому что рядом была мама, которая во всем ее поддерживает.

Семья позволяет человеку быть свободным, и не важно, что там у тебя за окном, империя зла или что еще похуже.

Жаль, конечно, что он понимает это на пороге пятидесятилетия, а не в средней школе, как все нормальные люди, но лучше поздно, чем никогда.

– Все, давай, – Танин голос вывел Федора из раздумий.

– Да я стараюсь, правда!

– Готово просто.

А он и не заметил, как в миске появилась воздушная белая масса. Наверное, счастье в том, чтобы продолжать взбивать. Даже когда кажется, что ничего не выйдет и что это в принципе невозможно, надо просто продолжать, потому что счастье не в том, что получается в конце, а в том, что ты не бросаешь.

* * *

Войдя в дом, Анатолий огляделся. Ни одного укромного уголка, ни закуточка, где человек мог бы побыть наедине с собой. Последнее утешение – балкон, и тот законопатили на зиму. Негде скрыться.

Из последних сил он натянул на лицо улыбку, соврал, будто дико устал на работе, лег на диван и с головой укрылся пледом.

Лиза поцеловала его в макушку и увела Олю в универсам, купить что-нибудь вкусненькое для чая, зато мама принялась хлопотать вокруг, спрашивать, что случилось, не заболел ли он, нет ли температуры, не хочет ли он чего, например, она может налепить его любимых сырничков, потому что мама всегда утешит и поможет, в отличие от нечуткой эгоистичной жены, которая «мужу плохо, а она куда-то усвистала».

Так теперь будет всегда, до его смерти. За минуту малодушия придется заплатить пожизненным адом. Вроде как прокурора оправдали, добро победило зло, но Воскобойников никуда не делся и станет мстить. Хоть и трудно отобрать что-то у человека, у которого ничего нет, но он постарается. Ах, девочка, девочка, зачем ты заставила приличного советского гражданина средних лет вспомнить идеалы юности и пойти у них на поводу?

Мама все-таки завелась с его любимыми сырничками, из кухни поплыл тошнотворный запах подсолнечного масла, и Анатолий не выдержал, схватил куртку и вышел встречать жену.

Смотрел, как они подходят, радостные, красивые. Он готов умереть за них, а солгать почему-то не смог.

– Купили пряников с вареньем, – прокричала ему Лиза, – а ты что вылез?

– Так, подышать.

– Ну, давай подышим.

Оля встретила своего приятеля и побежала с ним на качели.

Анатолий с Лизой сели на скамеечку, где какая-то добрая бабушка оставила после себя кусок картонной коробки. Получилось очень удобно и не мокро. Лиза достала из кулька пряник, разломила, половину дала мужу, а вторую стала есть сама.

В свете фонаря блеснул золотом ореол рыжих волос. Красивая женщина, умная, чуткая, интеллигентная. Ей нужен и муж под стать, какой-нибудь доцент или профессор, а не туповатый шоферюга, с которым и поговорить не о чем. И жить она должна в хорошей квартире, а не в распашонке, и свекровь у нее могла бы быть интеллигентная дама с аристократическими манерами, как в фильмах про прежнюю жизнь.

А вместо этого – Анатолий, который смог дать ей только угол, насквозь пропитанный ядом его мамы. Вся эта теснотища, бытовуха, скучнейшие разговоры и бесконечные выяснения отношений, это чуждая среда для его Лизы, она в ней или зачахнет, или просто уйдет к настоящему мужчине, который сможет обеспечить ей то, чего она достойна. И у детей его будет новый папа, который научит их хорошему и воспитает культурными людьми, а ему хорошо если позволят платить алименты, а видеться с детьми не разрешат, чтобы не травмировать их хрупкую психику. И, понятное дело, он сопьется под довольные причитания мамы про змею-невестку, которая довела, а «я ведь предупреждала, что так будет».

Ах, если бы время можно было отмотать на несколько часов назад!

– А ты что такой смурной-то, в самом деле? – спросила Лиза, доставая второй пряник.

Анатолий вздохнул и все рассказал. Жена имеет право знать, как муж спустил в унитаз все шансы на семейное счастье.

– А, – только и сказала Лиза, откусила пряник и, глядя, с каким аппетитом она жует, Анатолий впервые за сегодняшний день почувствовал, что голоден.

– Дай-ка, – в хозяйственной сумке лежала еще половинка черного хлеба, он отломил краюшку.

– Интересно, наверное, в суде? Я никогда не бывала.

– Слава богу! Сплюнь. Так что, Лиз, ты меня ненавидишь?

Она пожала плечами:

– Трудно сказать. Когда как, когда люблю, день на день не приходится.

– Что я квартиру просрал?

Лиза усмехнулась:

– Ты знаешь, в первую секунду да. Подумала, как было бы прекрасно, если бы ты все это провернул, а мне бы так ничего и не рассказал, и я бы жила довольная и знать не знала, откуда привалило мне такое счастье.

– Я так и хотел.

– Хорошо, что не сделал. У тебя бы появилась от меня тайна, и она бы нам отравила жизнь хуже твоей мамаши. Ты ведь очень хороший человек, Толя, и совесть бы тебя просто сгрызла.

– Думаешь?

– Точно тебе говорю.

– А так можно подумать не сгрызет, – буркнул Анатолий, – что я вас без жилья оставил. Теперь-то мне его точно не видать, даже если у нас с тобой еще двадцать человек детей родится.

– Уедем тогда. Годик посижу в декрете, и уедем.

Оля так сильно раскачивалась, что качели скрипели, а железная рама ходила ходуном. Анатолий подошел и придержал ее на всякий случай. Оля засмеялась. Он хотел сказать, чтобы качалась потише, но не стал. Если что, реакция еще осталась, успеет подхватить.

Мокрая железная труба холодила руку, и Анатолий вдруг остро почувствовал, что он жив. Не лежит под тяжелой, пропитанной мелкими осенними дождями глиной, а жив и даже зачал ребенка. Макаров заслонил его от смерти – вот и все, и не о чем тут больше говорить и думать.

* * *

В третий раз объясняю тете Саше, что являюсь сотрудником бюро судебно-медицинской экспертизы, поэтому прокурор может меня только пригласить, но никак не вызвать, но она все равно многозначительно вздыхает и, подозреваю, что крестит меня, когда я отвернусь.

Пока я подкрашиваю губы перед зеркалом, она спрашивает, когда соседку вызовут в суд для дачи показаний, ибо она уже тщательно продумала свой туалет для этого торжественного случая. Говорю, что правосудие – дело не быстрое, и еду в прокуратуру.

Макаров любезен, как сам сатана. Усаживает на диванчик в углу, сам устраивается на стуле рядом, мол, давайте побеседуем запросто, без официоза. Чайку-кофейку, конфетку-сигаретку, буквально прием на высшем уровне, и меня это смущает. Конфеткой, впрочем, угощаюсь.

– Я просто восхищен! – произносит Макаров чуть-чуть слишком энергично и закатывает глаза от восторга слишком далеко в череп, чтобы можно было поверить в его искренность.

Я скромно улыбаюсь. Чуть слишком скромно.

Смотрю на него внимательно. До всей этой истории я видела его всего раза три, но все равно вижу, что он изменился. Слегка похудел, осунулся, но главное не это. Я не верю во всякие энергетические поля, упаси боже, но черт возьми, совершенно четко ощущаю, что раньше он был холодный и темный, а теперь будто светится изнутри. Хотя это мракобесие, конечно, фантазии одинокой тетки, к которой раз в жизни проявили внимание.

– Как вам удалось сделать все так юридически безупречно?

Пожимаю плечами. Не говорить же ему, что, когда у ничтожной раздавленной козявки появляется шанс на возмездие, она горы для этого свернет. А тут всего лишь пришлось прочитать монографию. Макаров пристально смотрит, ждет более развернутого ответа, и я говорю, что просто люблю свою работу и знаю ее нюансы.

– Прекрасно, – он улыбается, и в этот раз, кажется, вполне искренне.

Встает, прохаживается по кабинету. Высокий, стройный, длинноногий, словом, красивый мужчина. Мануйлов чем-то на него похож, но недотягивает, скажем честно.

– Вы уж простите, Инна Александровна, я ведь лицо в некоторой степени заинтересованное, – усмехается Макаров, – и мне очень хочется знать, как вы вообще решились на такое?

Вздыхаю загадочно. Не признаваться же в самом деле человеку, что, ах, Федя, если бы Мануйлов меня в свое время не бросил, ты бы сейчас на нарах отдыхал. Знаю, что выгляжу ханжой и полной дурой, и все-таки говорю, что стараюсь делать свою работу не только хорошо, но и честно.

– Ведь это страшно подумать, что начнется, если правосудие не сможет в полной мере доверять выводам экспертов, – заявляю я, и Макарову приходится согласиться с этой аксиомой.

– А как вам удалось добыть магнитофонные записи?

– Просто у меня очень удобный аппаратик. Можно использовать, как портативный магнитофон, а можно вытащить серединку, тогда будет плеер с функцией записи.

– Ого! Крутая штука! Я такой дочке взял на день рождения. И дома, и на пробежку, на все случаи жизни годится.

– Угу, – усмехаюсь я. – Даже на такой, как у меня.

Макаров улыбается и снова предлагает мне конфетку. В этот раз отказываюсь, не потому, что не хочу, а просто в открытой коробке остались только в фантиках, а я не знаю, куда его потом деть. Не стану, пожалуй, рассказывать человеку, на каком волоске все висело. Если бы Мануйлов оказался не таким жадным и не выкатил мне претензию про отжатый магнитофон, я бы о нем и не вспомнила. И кассета там оказалась очень удачно, и новые батарейки для плеера нашлись в кухонном ящике, я уж не помню, для чего и когда их купила. Пока варила кофе, я успела снарядить плеер и спрятала его под шалью. Меня мог выдать звук прокручивающейся пленки, но техника японская, мотает без скрипа и скрежета. Да, слышно, но надо прислушиваться, чтобы поймать звук, а Мануйлов не ждал от меня подвоха. Я для него всегда была безответной овцой, об которую можно вытирать ноги совершенно спокойно.

Я не верю в судьбу, но в этот раз звезды сошлись, не иначе.

Записав беседу с Мануйловым, я на этом не остановилась и стала фиксировать все наши профессиональные дискуссии с Алиной Петровной. Пришлось разориться на новые кассеты, но оно того стоило. Кстати, голос на пленке у нее очень противный, омерзительный просто.

Труднее всего оказалось изъять и законсервировать контрольный образец. Для этого пришлось привлечь тетю Сашу и совершенно незаинтересованное лицо, то есть ее соседку, которая пережила культ личности и знала толк в доносах. Она и подсказала, что никогда нельзя писать в одну инстанцию, обязательно сразу в несколько, а лучше повсюду. Что и было сделано, и получилась прелесть, не донос, а ковровая бомбардировка.

Макаров смотрит на меня с симпатией, и я думаю, ах, как жаль, что вот передо мной такой интересный мужчина, а я квашня квашней, и не сразу вспоминаю, что сбросила шесть кило, и хоть еще очень далеко до совершенства, но уже и не кошмар.

Алину отстранили от должности, я замещаю, и положение обязывает. Сделала прическу, купила приличный костюм. Для этого пришлось все выходные рыскать по универмагам, но это оказалось не таким уж и муторным и утомительным занятием. Даже охотничий азарт пробудился.

Так что я, конечно, не роковая красотка, от которой у Макарова бы слюнки потекли, но вполне приличный образец человеческой породы.

– Спасибо вам, Инна Александровна, – говорит Макаров с чувством.

– Да не за что. Это моя работа.

Да-да, и ничего личного. Как бы между прочим спрашиваю насчет судебных перспектив, и Макаров восклицает, что они прекрасны. Благодаря моим компетентным действиям на стол к следователю легли весьма убедительные доказательства, но только в отношении моей заведующей. Мануйлова скорее всего не удалось бы прижучить, если бы Алина Петровна внезапно не обратилась в милицию с чистосердечным признанием, где показала, что супруг и повелитель принудил ее сфальсифицировать результаты экспертизы. Он даже, о ужас, для этого ее бил.

Не очень успешно сдерживаю довольную улыбку. Макаров не узнает, что это признание тоже моя заслуга. Когда мне позвонили из суда и попросили подъехать насчет моего заявления, я предупредила Алину Петровну, что все открылось.

Трогаю щеку, на которой остается еще едва заметный след от царапины, но он скоро пройдет. Это Алина Петровна понервничала, услышав из моих уст пренеприятное известие. Хороший был момент, грех жаловаться.

Я довольно быстро ее утихомирила и убедила, что, если она хочет остаться на свободе, надо немедленно, пока приговор по делу Макарова еще не вынесен, мчаться в первое же отделение милиции, каяться и валить все на своего супруга и повелителя.

Самое смешное, что она мне за это благодарна и набивается в подружки. А с другой стороны, кто будет ей сухари сушить? Можно сказать, я – последний шанс.

– Мануйлов хлопотал, конечно, зря, – вздыхает Макаров, – в мое кресло он все равно бы не сел. Уважением коллектива он не пользовался, тесть умер, так что поддержки сверху тоже не стало…

Мне жаль слышать о смерти генерала Карасева. Он произвел на меня очень хорошее впечатление в ту нашу единственную встречу. Зато Мануйлов с Алиной теперь беззащитны перед законом, как и все остальные люди.

– Он надеялся заручиться поддержкой Воскобойникова, – напоминаю я.

Макаров смеется:

– Ах, Инна Александровна, для поддержки такого уровня одной фальшивой экспертизы мало.

Тут же соображает, что сказанул лишнего, и осекается. Я делаю вид, будто не поняла шутки.

– Но, как вы понимаете, я пригласил вас не просто для того, чтобы поболтать о жизни.

– Да?

– У меня к вам вполне конкретное предложение.

– Слушаю вас.

Недоумеваю, но держу на лице улыбочку.

– Не хотели бы вы возглавить бюро судебно-медицинской экспертизы?

– Я? Но я много лет занимаюсь только судебно-химическими исследованиями и не знаю многих нюансов…

Сказать, что я шокирована – это сильно смягчить. Голова кружится, но я изо всех сил сохраняю внешнюю невозмутимость.

– Инна Александровна, не надо прибедняться, – мягко, но уверенно говорит Макаров. – У вас большой опыт во всех областях судебно-медицинской экспертизы, в настоящее время вы отлично справляетесь с руководящей работой, и отзывы о вас от рядовых сотрудников превосходны.

Опускаю глаза.

– Повторюсь, я лицо заинтересованное, и при всем желании не могу исключить компонент личной благодарности, но я не только спасенный вами человек, но и управленец, и вижу, что вы проявили себя как глубоко порядочный человек, грамотный специалист, а главное, нашли оптимальный выход из сложной и нестандартной ситуации в условиях нехватки времени. Вы рисковали ради торжества справедливости…

Я деликатно кашляю, прерывая его духоподъемную речь. Да, конечно, именно ради торжества и именно справедливости я рисковала, только совсем не той, которую он имеет в виду.

– Короче говоря, я вижу, что в вашем лице город приобретет отличного руководителя бюро, и буду ходатайствовать о вашем назначении, если вы согласны.

Конечно же, я согласна. Встаю, мы тепло прощаемся с Макаровым. В дверях хочу спросить, когда же суд над супругами Мануйловыми, но соображаю, что не нужно. Меня все равно вызовут для дачи показаний.

* * *

Анатолий думал, что после суда жизнь станет совсем невыносимой, но вышло наоборот. Оказалось, что надежда манила и мучила, а когда стало ясно, что никаких царских милостей на них точно не упадет, надо или терпеть, или выбираться самостоятельно, то на душе сделалось спокойнее и даже веселее. Лиза сказала, это потому, что в ожидании квартиры они чувствовали себя беспомощными и зависимыми от чужой воли, а это разрушает «еще похуже твоей мамаши».

Он вдруг понял, что, зациклившись на ожидании квартиры, словно сгорбился, как нищий с протянутой рукой, и как-то подзабыл, что на свете живется очень даже интересно и радостно, когда держишь свою судьбу в своих руках. И прыгаешь ты с легким сердцем, когда свой парашют ты укладывал сам.

Они подыскивали варианты, пытались что-то откладывать на первый взнос в кооператив, Анатолий вкалывал на полторы ставки, и, в общем, жизнь текла довольно мирно, пока черт не дернул их за язык признаться маме, что скоро у нее появится еще один внук.

Анатолий поморщился, вспоминая вчерашний скандал. Мама не стеснялась в выражениях. Они низкие животные, которым похоть затмила мозг, безответственные родители и отвратительные эгоисты, и дураку понятно, что Лиза решила родить только потому, чтобы покрепче привязать к себе мужа, ибо почуяла, что стала ему не нужна.

В итоге они с женой весь вечер шатались во дворе, как малолетние гопники, а мама сидела вдвоем с Олей и, очень может быть, рассказывала ей, как становится тяжело жить первому ребенку, когда появляется второй.

Анатолий понимал, что маме тоже тяжело, она немолодая, хочет покоя, который заслужила, а вместо этого ей на голову садятся все новые и новые люди. Детский крик по ночам, пеленки, бутылочки, все это уже не для нее. Надо поговорить с мамой, сказать, что они съедут при первой же возможности и всеми силами постараются оградить ее от радостей материнства, которыми она, вырастившая двоих детей, вполне сыта.

Сегодня Анатолий работал в утреннюю смену, и к двум часам дня уже освободился. Он принял душ, переоделся в уличное и собрался уходить, радуясь, что труды уже позади, а от дня остался еще изрядный кусок, который можно употребить на что-нибудь интересное и полезное.

Например, съездить в таксопарк, прощупать почву, не возьмут ли внешним совместителем. Или забрать Олю из школы и поехать… А, не важно, куда захочет, туда и поехать. Главное, не соваться раньше времени домой.

Возле проходной его окликнула девушка-диспетчер и сообщила, что председатель месткома второй день ждет его к себе.

Анатолий вздохнул. Олег Семенович сидит в конторе, это пять остановок на автобусе, зачем делать такой крюк, чтобы узнать, что его навсегда выкинули из очереди на жилье и никогда не примут обратно? Он и так это понимает, не маленький.

Наверное, у него уже сто выговоров, шестьдесят восемь замечаний и позорная характеристика, и Семенычу нужно, чтобы он расписался в какой-нибудь амбарной книге, что он ознакомлен с тем, что сам козел, согласен с этим постулатом, понимает, что недостоин, и требовать ничего и никогда не будет.

Жаль тратить время, но, с другой стороны, Семеныч приличный мужик, почему бы не пойти навстречу?

Он приехал в контору неудачно, в обед, и двадцать минут околачивался в коридоре под дверью Семеныча.

Возле его кабинета висела доска с социалистическими обязательствами, которые Анатолий не без интереса освежил в памяти, а больше заняться было нечем, разве что смотреть на лозунг «Слава КПСС!», от которого отвалились две последние пенопластовые буквы, оставив от себя бледные тени. Чуть ниже был пришпилен плакат против пьянства с лирической надписью «Алкоголь – природы боль!» с изображением такой беззащитной березки, что Анатолия аж проняло.

Наконец появился председатель месткома, жилистый мужичок с бурой физиономией, в древнем кримпленовом костюме и вязаной жилеточке под ним.

Увидев посетителя, он нахмурился, хотя всегда относился к Анатолию хорошо.

«Ну ясно, – подумал Анатолий, – плохие новости сообщать кто любит?»

Он улыбнулся, твердо решив показать Семеновичу, что понимает.

– Что, радуешься? – председатель спросил, как выплюнул.

– А что еще остается?

– Ну радуйся-радуйся! Добился своего, имеешь право.

– В смысле, Семеныч?

Тот встал за своим рабочим столом, как за трибуной, откашлялся, принял строго официальный вид и процедил:

– Сообщаю вам, что в новом ведомственном доме вам выделена трехкомнатная квартира.

– Издеваешься?

– Официально извещаю, что вы можете получить в исполкоме смотровой ордер.

Анатолий тряхнул головой. Наверное, послышалось.

– Вы меня поняли?

– Слушай, Семеныч, ты…

– Я председатель месткома, а не ваш собутыльник, поэтому будьте любезны на «вы» и по имени-отчеству.

– Олег Семенович, вы меня с кем-то перепутали, наверное. Да и не положена мне трешка-то.

– Вы справку о беременности жены предоставили, так что все верно. Уж мы проследили, чтобы вы получили ни метром меньше, чем вам по закону полагается.

Анатолий все еще не верил своим ушам. Наверное, это какой-то тупой розыгрыш… Нет, пока не получит ключи, пока не заселится, даже мысли нельзя допускать, что это правда.

– Так что, я погнал?

Семенович кивнул и окатил его таким презрительным взглядом, что Анатолий поежился. Нет, странно, всегда такой свойский, компанейский мужик, и вдруг… Когда он успел обидеть старшего товарища? Быстро прокрутив в памяти последние дни, Анатолий не нашел у себя явных промахов, но сообразил, что мужики внезапно стали относиться к нему как-то прохладно.

Он подошел к столу и заглянул председателю в глаза:

– Так что случилось-то?

– А ты не знаешь?

Анатолий развел руками. Завидуют, что квартиру дали? Так он честно отстоял свое, даже можно сказать, два срока отмотал. Что треху дали? Но он не просил…

– Ты дурачка-то из себя не строй. Знаю я вас таких, сначала доносы строчите, а потом глазками хлопаете, я не я и елка не моя.

– Сбрендил, Семеныч? Какие доносы?

– А такие. Ну подойди ты ко мне, поговори по-человечески, нет, сразу в прокуратуру донос писать.

– Не писал я ничего.

– Сам прокурор города мне звонил, интересовался.

– Что, серьезно?

Анатолий улыбнулся. Приятно стало от мысли, что есть на свете люди, которых ты ни о чем не просишь, а они помнят добро.

– В общем, Толя, я человек простой и честный, поэтому прямо тебе скажу: выстучал себе квартиру, живи, наслаждайся, но на дружбу мою больше не рассчитывай и на хорошее отношение коллектива тоже.

Анатолий хотел было оправдаться, объяснить про суд, про то, как его ломали, а он в последний момент сказал правду, и уже воздуху в легкие набрал, и вдруг стало наплевать.

– Спасибо за добрую весть, – только и сказал он и был таков. И поехал в исполком за ордером, пока там не передумали.

«Спасибо тебе, товарищ прокурор Макаров!

И за невольно приобретенную репутацию доносчика тоже благодарю тебя от всей души. Пусть думают, что я заяву накатал, что меня с хатой динамили, не жалко. А то простой и честный мужик Олег Семенович мутит свои простые и честные делишки, распихивая хаты кому не надо, и это нормально, но стоит человеку заявить о нарушении своих прав, как он тут же доносчик и стукач. А самое интересное, что председатель жал-жал квартиру, но при первом же звоночке тут же выкатил, да еще с походом, там по метражу максимум получается. Значит, есть что скрывать нашему простому и честному председателю месткома от правоохранительных органов!»

Тут Анатолий решил не омрачать светлый день исполнения мечты склочными размышлениями и принялся думать, как поинтереснее сообщить новость Лизе, Оле и маме.

* * *

Заседаний сегодня не было, а с бумажной работой Ирина справилась быстро и последние двадцать минут просто выжидала, когда можно будет уже стартовать за Володей в ясельки. Она сложила бумаги на столе аккуратными стопочками, подкрасила губы, причесалась, обулась в сапоги, но оставалось еще пятнадцать минут до окончания рабочего времени. Она решила потратить их на то, чтобы зашить сменные колготки, лежащие в нижнем ящике стола, и только зарядила нитку в иголку, как в дверь деликатно постучали.

Едва не уколовшись, Ирина быстро бросила шитье обратно, крикнула «Войдите!» – и на пороге появился прокурор Макаров.

Ирина встала и сухо поздоровалась.

– А я был на процессе Мануйлова, – сказал Федор Константинович со своей всегдашней улыбкой.

– Давали показания? – осторожно спросила Ирина.

– Что вы, что вы… Так заехал. Знаю, что торжествовать над поверженным врагом некрасиво, но в этот раз позволил себе немного позлорадствовать.

Ирина пожала плечами, мол, великодушия никто от вас и не ожидал, Федор Константинович, и подровняла бумаги на столе, хотя они и так лежали безукоризненно.

– Признаюсь, был рад видеть на судейском месте не вас.

– Что так? – Ирина так и осталась стоять, и Макарову сесть не предложила, но его не смутил этот суровый прием.

Прокурор города прислонился к подоконнику, сложил руки на груди и ласково посмотрел на нее:

– Вы бы вынесли слишком справедливый и снисходительный приговор, чтобы я мог наслаждаться местью.

– Надеюсь, что так. Народный суд – не место сведения личных счетов.

Макаров засмеялся, Ирина снова поправила на столе стопку бумаг.

– Слушайте, а почему бы нам с вами не взглянуть на это дело с марксистско-ленинских позиций? А мы, как коммунисты, ни с каких других, собственно, и не можем.

– Федор Константинович, простите, но я сейчас тружусь на полставки и через десять минут у меня заканчивается рабочий день.

– Понял, понял, я сильно не задержу. Я просто хотел сказать, что, если отлаженный механизм вдруг дал сбой и справедливость восторжествовала именно в деле такого подонка, как я, это говорит о том, что справедливости в принципе не существует в нашем бренном мире. Диалектика в чистом виде, отрицание отрицания.

Ирина улыбнулась. Да что она на него взъелась-то, в самом деле? Симпатичный мужик, настоящий герой, вон, целый автобус людей спас и выжил только чудом, а она все не может забыть тот давний случай, когда он принуждал ее вынести неправедный приговор.

– Федор Константинович, простите, но лично вам грех жаловаться на справедливость.

– Ну да, со мной она сработала четко, как в аптеке, и с блеском продемонстрировала, что закон бумеранга еще никто не отменял.

– Хотите чаю? – вдруг предложила Ирина. – Или кофе, у меня есть бразильский.

Макаров улыбнулся:

– С огромным удовольствием бы выпил, но вы же спешите?

– Ничего, задержусь на десять минут.

Ирина сунула кипятильник в банку и освободила угол письменного стола. Придвинув стул, Макаров сел, с трудом уместив свои длинные ноги в узкой полосочке между столом и стенкой.

Ирина постелила свежую салфетку. Угостить прокурора было нечем – как полставочница, она еды с собой не брала. Даже сахара не было.

Похвалив ее пустой напиток, Федор Константинович отставил чашку и взглянул на Ирину внимательно и серьезно.

– Мы с вами общаемся все как-то намеками, с подтекстом, так что я даже и не знаю, как поблагодарить вас, чтобы вы не подумали, будто я что-то еще имею в виду.

– За что же благодарить, Федор Константинович?

– Так за то, что я здесь, а не на нарах. Вы спасли мне жизнь.

– Вы сильно преувеличиваете мои заслуги. Дело было сляпано кое-как, и ничего удивительного, что развалилось от первого внимательного взгляда. Тоже диалектика, как вы говорите, отрицание отрицания: следователь решил, что раз все схвачено, то можно сильно не стараться, и так понадеялся на всемогущество Воскобойникова, что оно в итоге оказалось бессильным.

Макаров засмеялся:

– Вы легко могли скрепить его обратно, и сами прекрасно это знаете. Сергей Кузнецов мне рассказал, что именно вы настояли на снятии всех обвинений. Отличный парень, кстати.

Ирина пожала плечами.

– Отличный, отличный! – повторил Макаров. – Умный, работящий, воспитанный. Достойная смена растет.

Не стоит вмешиваться в чужие дела, но раз они так мирно сидят с Федором Константиновичем…

– Будьте с ним осторожны, – все-таки решилась Ирина.

– Почему?

– Вам, наверное, с вашего места не очень хорошо было видно публику, а я сидела к залу лицом и видела вашего перспективного молодого человека в задних рядах.

– И что с того?

– Значит, он знал о том, что экспертиза фальшивая, с самого утра, а пришел к нам только после показаний девочки.

Федор Константинович вдруг расхохотался:

– Ох, Ирина Андреевна, дорогая, ну естественно, что каждый за себя, и вы долго не продержитесь на руководящей работе, если не будете постоянно держать это в уме. Если, когда ты тонешь, человек не отоварит тебя веслом по голове, а позволит выплыть, считай его вернейшим союзником.

– Получается, девочка вас спасла.

– Верно.

– Случайно не знаете, как она поживает?

Макаров улыбнулся:

– Случайно знаю. Я сам не очень общаюсь, а Татьяна, моя жена, подружилась с ее семьей. Хочу вам сказать, что бедный ребенок за свой героизм получил чудовищную награду, а именно отчима в лице директора школы.

– Какой кошмар.

– Так, именно. Представьте положение, школа закончена, а директор у тебя дома навсегда остался.

– Не позавидуешь.

– А ирония в том, что роман мамы и директора начался именно на моем процессе. Вот как судьба благодарит хороших людей.

– А если серьезно? Какие планы у нее, куда думает поступать?

– Колеблется. Я ей говорил, что с таким внутренним стержнем, как у нее, только в космонавтки или милиционерши, третьего не дано. Думает пока. Нет, правда, фантастическая сила духа. Вот сейчас без юмора, безо всего: пока есть такие дети, как она, я за будущее нашей страны спокоен.

Ирина вздохнула:

– Перемалывает таких система.

– Таких – нет. Развернуться скорее всего не дадут, но сломать уже не получится. Ну, Танька ее взяла под свое крыло, с поступлением точно поможет, а дальше видно будет.

– Дай бог.

– Там сейчас любовь на первом месте.

– Естественно, раз поженились, – пожала плечами Ирина.

– Да я не про маму с директором, – улыбнулся Макаров.

– А про кого?

– Про саму девочку. Ксюшу Кругликову.

Теперь улыбнулась и Ирина.

– Но Таня говорит, что мальчик вроде хороший, – поспешил уверить ее Макаров.

– Да все они хорошие в семнадцать-то лет, – фыркнула Ирина, – да… тут не угадаешь…

– В жизни мало где угадаешь вообще.

Макаров поднес чашку к губам, и Ирина обратила внимание, какие у него красивые руки. Крупные, с худыми длинными пальцами, на безымянном правой руки – обручальное кольцо. Наверное, жена простила измену. Или нет, просто убрала ее в самый дальний уголок своего сердца, как хранят старые, но добротные вещи. Вроде бы знаешь, что носить точно больше не будешь, но вдруг пригодится. И копится, копится всякий хлам, и наступает момент, когда ты разом, не глядя, выносишь весь его на помойку, и немедленно в доме становится чище и легче дышать.

А смогла бы она простить измену Кирилла? Страшно думать об этом, но, наверное, когда проживешь двадцать лет в браке, на многие вещи смотришь иначе и начинаешь понимать, что есть разница, когда человек оступился и когда он на тебя наступил, и в первом случае надо его поддержать и только во втором – сбросить.

* * *

Субботнее утро раньше было любимым временем за всю неделю. Спать до одиннадцати, потом еще долго нежиться в постели, предвкушая воскресное безделье… Теперь странно подумать, что мне это нравилось. Я вскакиваю в восемь, азартно прокручиваю в уме список дел, сомневаюсь, успею ли за выходные, но все равно хочется, чтобы поскорее наступил понедельник.

Вечером собираюсь заскочить в дежурную часть, пообщаться с экспертом, посмотреть, какие у него проблемы, чем можно оптимизировать нелегкий труд судебного медика. Размышляю, если я испеку пирожков, это будет панибратство или ничего? Или я заслужу кличку «Красная шапочка»? Да нет, не будем обольщаться, там не детский сад, а серьезные люди работают, так что намного забористее они меня обзовут. С пирожками пока повременим, вернемся к этому вопросу позже, если вдруг получится завоевать авторитет и стать настоящим руководителем. Тогда пирожки будут восприниматься как милое чудачество.

Так будет правильно, но жаль, конечно, я ведь так давно ничего не пекла и сто лет никого не угощала.

А для завоевания авторитета придется потрудиться, и загвоздка не в том, что я недостаточно компетентна, это быстро наверстается, а что после вчерашнего суда все знают, что супругов Мануйловых потопила именно я. Не важно, что они требовали от меня совершить уголовное преступление, в глазах общественности я на сегодняшний день тихушница и подлая доносчица. Что есть, то есть, и оправдываться я ни перед кем не собираюсь.

Быстро позавтракав, еду в Гостиный двор. Новая должность требует нового образа, выглядеть надо прилично, а не как я последние шесть лет. Конец месяца, в эти дни всегда что-то выбрасывают в продажу, авось повезет.

Я твердо настроена на борьбу, в сумке книжка, чтобы скоротать время в очереди, если за сапогами, так успею до конца дочитать. Раз я теперь большой начальник, то мне полагается доступ ко всякому дефициту, но я еще не освоилась в системе, да и вообще это не главное. Суть в том, чтобы чувствовать, что живешь не зря, уж поверьте человеку, спустившему в унитаз шесть бесценных и безвозвратных лет. Но мне почему-то не больно за бесцельно прожитые годы.

Пока все тихо. Женщины рыщут, готовые к прыжку и хищно озираясь, а я застреваю в отделе посуды. Никогда у нас дома не было сервиза. Помню, когда ребенком приходила в гости к подружкам, то бывала шокирована – как это, посуда в комнате? Зачем? Дураку понятно, что в шкафу должна быть одежда или книги.

Мама работала фтизиатром, после смерти отца тянула меня одна, так что всегда находилось, куда потратить деньги помимо фарфоровой красоты, и мы с ней совершенно не страдали оттого, что едим из разрозненных тарелок.

Отец был врачом «Скорой помощи» и погиб в аварии, когда ехал на вызов, а мама заразилась туберкулезом и всего через год умерла, потому что именно ее штамм обладал лекарственной устойчивостью ко всем препаратам. Перед смертью она взяла с меня честное слово, что я никогда не буду работать клиницистом, а найду себе дело поспокойнее.

Что ж, я нашла.

Смотрю на тарелки с широким синим ободком, расставленные вокруг супницы. Интересно, хоть один человек в СССР еще пользуется супницей? Наверное, только какие-нибудь совсем небожители, которым обед подают служанки в фартучках и наколках.

Нет, сервиз, конечно, нет, а вот пару чашек почему бы и не купить? Вдруг когда-нибудь кто-нибудь придет ко мне в гости?

Итак, решено. Если сегодня не выбросят приличной обуви или одежды, вернусь сюда и куплю вот эти красивые чашки в цветочек. Или вон те…

Вспоминаю, что сервиз положено дарить молодоженам. Интересно, если бы мы с Мануйловым поженились, который из этих наборов нам бы преподнесли? И кто? У меня нет состоятельных родственников, Мануйлов тоже потомственный голодранец, так что максимум получили бы красные чашки в белый горох, как у всех. Мизерная цена за жизнь в аду, не правда ли?

Теперь если я за что-то и благодарна Мануйлову, так именно за то, что он меня бросил. Да, понадобилось шесть лет депрессии, чтобы это понять, зато теперь я свободна, а иначе так до смерти и прожила бы пришибленной и приниженной.

Смеюсь, и получается неожиданно громко, люди оборачиваются на меня, я быстро делаю скорбное лицо и скрываюсь за витриной.

Ах, какой прекрасный был вчера суд! Снова улыбаюсь, чувствуя, что долго еще воспоминания о нем будут приносить мне удовольствие.

Как супруги замечательно топили друг друга, как весело грызлись их адвокаты… Да, эти придурки взяли себе разных адвокатов, хотя дело, может, и развалилось бы, стоило им объединиться.

Немножко больше любви и доверия, и все. И был бы бред сумасшедшей одинокой женщины с магнитофоном. У нее ведь мужика сто лет не было, понятно, что паранойя началась, ничего удивительного.

Я давала показания в числе последних и половину процесса пропустила, но мне хватило того, что я видела.

Особенно порадовало, как Мануйлов затрясся, сгорбился и вспотел, когда огласили приговор. Жаль, что не обмочился, но не будем требовать от жизни слишком многого.

Интересно, насколько гуманным окажется его шеф, на место которого Мануйлов рвался так оголтело? Позволит ему сидеть в колонии для бывших сотрудников или настоит на отправке в общую зону?

Представляю себе, что с Мануйловым сделают там зэки, и знаете что? Я не желаю ему этого, но мне и не жаль.

Не жаль мне и того, что к Алине Петровне суд проявил снисхождение, как к матери малолетнего ребенка, и дал год условно, но на пять лет запретил заниматься врачебной деятельностью и занимать руководящие должности.

Может быть, она останется у нас лаборанткой и вид этой дуры, моющей пробирки, будет мне поднимать настроение. Или уйдет туда, где не помнят ее былого величия. В любом случае, надо держать ее в поле зрения и не обижать, потому что я на собственном опыте теперь знаю, что раздавленная змея жалит больнее всего.

Подхожу к витрине с серебряными рюмками. Они стоят на черном бархате, поэтому в стекле я ловлю свое отражение. Боже, какая самодовольная у меня ухмылка! Нет, таким насосавшимся крови вампиром можно выглядеть только наедине с собой.

Говорят, что нельзя пинать поверженного врага, и месть – недостойное чувство. Победитель должен проявить милосердие, и, кстати, вчера мне это удалось.

Невероятно, просто до дрожи хотелось подойти после приговора к Мануйлову и сказать: «Много было в моей жизни приятных дней, но этот лучше всего!» Честно говоря, я мечтала, как скажу ему это, с того момента, как получила на почте квитанции об отправке своих кляузных писем. Выбирала между этой прекрасной фразой и «надеюсь, ты понимаешь, что на месте твоей жены я бы тебя никогда не сдала», а в результате не сказала ничего, даже не ухмыльнулась, встретившись с ним взглядом.

И ведь действительно не сдала бы. Взяла бы вину на себя целиком и полностью и уговорила бы себя, что Мануйлов прячется за моей спиной от большого душевного благородства. Даже если бы он зажал денег мне на адвоката, все равно.

Может, потому я и не могу сейчас проявить милосердие, что раньше прощала то, что прощать не надо?

Нет, товарищи, месть сладка, особенно когда это холодное блюдо враг готовит для тебя своими собственными руками.

Я знаю, многие меня сейчас осуждают, особенно те, кто помнит, что мы с Мануйловым когда-то были любовниками. Пьют чай, или пиво, или что-нибудь еще, качают головами и называют меня… По-всякому называют, потому что хорошая женщина должна простить и утереться. Зачем мстить, если мужика уже не вернешь?

Действительно, возмездие ничего не меняет в твоей судьбе, только все равно приятно узнать, что то, что у тебя отобрал враг, не принесло ему никакой пользы.

Отрадно видеть, что человек, откусивший огромный кусок твоей жизни, в конце концов от жадности вцепился в собственный хвост.

А с коллективом разберемся. Для хорошей работы подчиненные любить начальника и не должны. Главное – уважение, а его я постараюсь заслужить.

– Инна Александровна!

Оборачиваясь на зов, внезапно вижу своего змея-искусителя, с которым я однажды прогуливалась под ручку и посещала кафе-мороженое. Холодные серые глаза плохо сочетаются со сдобным, до женственности, лицом.

– А я смотрю вы – не вы… Узнали?

Киваю. Он растягивает губы в улыбке, кажется, хочет поцеловать мне руку, но быстро передумывает. Слава богу.

– Как поживаете? Мы с вами так и не договорились ведь…

– Ничего, справилась без вас.

– Наслышан, наслышан…

Он берет меня под руку, и мы неспешно движемся по галерее Гостиного двора. Не знаю почему, но мне снова приятно, что люди видят нас вместе, хотя понятно, что тут обстановка напряженная, чуть зазеваешься – и останешься без дефицита, так что на прохожих глазеть времени нет.

Болтая о всякой ерунде, делаем круг по второму этажу. Он застревает в очереди за носками действительно редкой красоты: толстые, белые, с красной и синей полосой там, где лодыжка. Кажется, такие называются теннисными, но я не сильна ни в шмотках, ни в спорте.

Говорю, что стоять не буду, и мы расстаемся, обменявшись телефонами и договорившись увидеться завтра в семь возле метро «Чернышевская».

Направляюсь в Дом книги, и оттуда уж точно не уйду с пустыми руками.

Рука находит в кармане бумажку с телефоном, и я притормаживаю у урны. Все равно завтра я ни на какое свидание с ним не пойду, так зачем таскать с собой лишний мусор?

Интересно, это действительно случайная встреча – или он узнал о моем повышении и решил обольстить ради новых фальшивых экспертиз?

Да какая разница, у меня сейчас и так и так нет времени на всяких проходимцев.

Или пойти? Ведь встречаться с мужчиной это не значит плясать под его дудочку.

Урок, преподанный Мануйловым, был жесток, но теперь он усвоен, и я могу применять новые знания на практике.

Иду дальше, номер лежит в кармане. Подумаю еще, в конце концов, следующая урна всего в ста метрах.

Примечания

1

Подробно об этой истории читайте в романе М. Вороновой «Жертва первой ошибки», М., издательство «Эксмо».

Content

Мария Воронова
Второй ошибки не будет

Часть 1

Часть 2

Примечания