Александр Пинский

Слава

© Пинский А., текст, 2020

© ООО «Издательство «Эксмо», 2020

От автора

Я не писатель этой книги, я слушатель. Слушатель историй, рассказанных мне в разное время о своей жизни моим отцом.

Работая и общаясь с людьми его поколения, которое вступило в жизнь сразу после войны, я иногда ловил себя на мысли, что у них есть одна общая черта, отличающая их от остальных. Эта общая черта – отношение к работе. Ежедневной работе как к содержанию жизни, как к тому, что определяет человека, чему нужно отдавать всю энергию, не боясь браться за новое и отвечать за сделанное.

При этом, на мой взгляд, сегодня несправедливо мало написано или снято фильмов об этом поколении, на которое пришелся самый продолжительный созидательный период в новейшей истории нашей страны. Об обычной жизни обычных людей, которые каждый день работали и создавали большую часть того мира, в котором мы живем и сегодня.

Своей книгой я хочу немного восполнить этот пробел и одновременно сказать спасибо поколению моих родителей, спасибо за их работу, которая одновременно была и их жизнью.

И спасибо папе Славе.

2019

* * *

– Кстати, на мысе Морозова с нами в роте медведь жил белый. Нашли маленького медвежонка: не знаю, ему, наверное, месяца не было. Потеряла, видно, медведица. Или, может, убили ее, хотя их вообще не стреляют – Красная книга, да и просто не стреляли.

Такой он симпатичный, такой был потешный. Мы его в строй – он и привык: становился на левом фланге в последнем ряду вместе со всеми. Мы шагаем к столовой, все заходят – он под крыльцом, ему выносят – он ест. Потом опять в строй и в казарму.

Этот миша жил-жил, пока полгода мы там были. А он за полгода такой здоровый стал, я думаю, килограмм 300 с лишним. Он роста стал выше бойцов. А оно всё в голове дурное же. Мы идем, ему подурачиться хочется, берет лапой по башке кого-то, ну, когда шапка – ничего, а так и скальп снять можно.

В общем, короче, начали думать, как от него сдыхаться[1]. Он что такое вездеход ГТСка знал, садиться не боялся. Я его в ГТСку, отвезли километров за 30, в тундре выкинули – ну, какую-то там ему замануху дали, он вышел, мы сели, уехали. Так он же пришел обратно, гад. В общем, запросил я, что делаем. Я говорю: «Опасно, ребята, я не отвечаю». «Делай, что хочешь, – отвечают, – но стрелять запрещаем».

Кончилось тем, что зашел к нам какой-то танкер – просто по погоде, ледовая обстановка не шла – так я его туда сбагрил, на этот танкер. Вот он так и уплыл, а то это был конец света.

На той же Новой Земле с белыми медведями много разных историй было. В году не то в 63-м, не то в 64-м на 1 Мая уже солнышко вышло, и вот уже взрослый белый медведь зашел в гарнизон.

Я разговаривал с комендантом гарнизона, он рассказывал: На пирсе стоит балок – это на Севере такой дом передвижной на полозьях, чтобы по снегу его возить – там сидит дежурный по пирсу, который смотрит за стоянками кораблей. И вдруг открываются двери, и запихивается медвежья туша. Медведь в дверь зайти не мог, так, голову засунул. Дежурный, с перепугу, по громкой связи, по рации кричит дежурному по гарнизону: «В гарнизоне медведь, принимайте меры».

Ну, а 1 Мая – все по домам, все в гарнизоне, все же в общежитиях живут – высыпала эта толпа офицеров, пару тысяч человек точно было. Все молодые, аля-улю, погнали медведя. Медведь с перепугу на залив удирает, но мы же умнее медведей – нашли корабельную сетку, догнали медведя, накинули, повязали. А дальше началось, что с ним делать. Ну, где-то же ему жить надо, накормить не вопрос – рыбы навалом, а физически жить надо где-то. Сварили у нас, у строителей из рельсов здоровую клетку, посадили его туда.

Но начальник гарнизона говорит: «Нафига мне в гарнизоне ваш медведь?».

В ту пору летала транспортная авиация из Москвы, и начальник гарнизона поручает коменданту: «Вот бери свою клетку, бери своего медведя, вези в Москву и дари там какому-нибудь начальнику Минобороны».

Загрузился тот, прилетает в Москву, выгрузился, пришел в Минобороны, а ему там резонно говорят: «А нам он зачем?». Он, бедный, пошел в Московский зоопарк: задаром, вот, медведя привез. В зоопарке ему отвечают: «У нас штат заполнен, мы его кормить не собираемся, нам и держать его негде». Две недели он бродил по Москве с медведем, пока не приехала какая-то делегация Министерства обороны ГДР, и он ей вручил этого медведя в качестве большого подарка.

Семья

– Родился я в счастливый 1940 год, когда еще не было войны и было все очень хорошо. Папа и мама жили и работали в Днепропетровске.

Папа 1907 года рождения, он рассказывал, что попал в Днепропетровск лет в семнадцать – просто на заработки. Специальности не имел, поэтому брался за все подряд.

Сам он из Брагина: я узнавал, это было не село – такое бедное еврейское местечко в Минском уезде. И папа там даже окончил не то один, не то два класса церковной школы – считалось, что еврейский мальчик должен поучиться, чтобы мог стать потом ребе[2]. Мне очень мало известно, что там было, из всех брагинских родственников я знаю только папиного брата, который всю войну отвоевал, и двух его сестер, моих тетей. Это всё. А за время оккупации из евреев Брагина почти никто не уцелел…

Когда папе исполнилось восемнадцать – в 1925 году – он попал в среду комсомольских и партийных активистов. Это ему оказалось близко, он очень хорошо себя почувствовал на общественной работе. Надо отдать должное, он был очень контактный человек, хорошо сходился с людьми. Во всяком случае, когда его хоронили, полгорода точно пришли на похороны, и не потому, что он какую-то должность занимал или с него можно было что-то взять, а любили его, действительно любили. Он многим людям делал добро.

В 1937 году папу посадили. Как врага народа. Я знаю, что тогда сажали всех активистов, и он в ту пору уже был активистом. Но, к счастью, быстро выпустили. Ну как быстро – в 1937-м посадили, а в 1938-м выпустили. Тогда сняли Ежова, пришел Берия и часть народу повыпускали, папу в том числе.

А перед этим они познакомились с моей мамой. У папы к этому времени была первая семья. Дочка была, я с ней встречался, она приезжала к нам. Я понял так, что маму он встретил на комсомольском поприще. Она тоже была очень активной комсомолкой, заводной – это вообще в ее характере. И, когда папу посадили, маме в облземе прямо сказали, что нужно развестись и осудить врага народа, а она вместо этого носила ему передачи.

Сейчас говорят, это была массовая традиция такая: если тебя забирают, то все родственники и друзья приходят, каются и рассказывают, мол, мы всегда подозревали, что это антисоветская сволочь.

Но я точно знаю: к счастью, далеко не все соглашались отказаться от своих, далеко не все. И, как правило, это были лучшие люди, я уверен. Люди, которые не хотели приспосабливаться, люди, у которых были собственные взгляды на жизнь. И они считали, что пусть лучше плохо, зато честно. Ну, собственно, как и большинство тех, кого посадили.

Когда папа вышел, вернулся на партийную работу. А секретарем горкома партии в это время в Днепре был Леонид Ильич Брежнев, который с папой встречался довольно часто. Уже потом, когда он был генсеком, папа всё собирался на встречу с ним, но так и не собрался.

А вот мама в отношении партии проявила принципиальность. Ее стопроцентно в любое время приняли бы в партию, но она не захотела вступать из внутренних убеждений. Я с ней об этом говорил, она сказала: я беспартийный большевик, все принципы большевиков одобряю и всячески их поддерживаю, а быть членом партии не хочу и не буду. Притом, что на самом деле человек была абсолютно советский, сомнений нет. Может быть, она видела какие-то вещи, которые ей не нравились.

Тем более что мама из такой семьи – екатеринославские пролетарии, кожевенники. В отличие от местечковых брагинских евреев, это все коренные пролетарии, которые работали на кожевенном заводе на дублении кожи. Жуткая, тяжеленая ручная работа: шкуры замачивали, чистили, таскали их на себе – очень тяжелый труд. И, кстати, именно поэтому они все были физически очень сильными ребятами. У мамы три брата, так старшенькие брали оси от вагонеток, которые катали, и вместо штанги их выжимали. Очень сильные люди. Старший из троих был как-то очень скромный, я и сейчас точно не знаю, чем он занимался, кроме того, что погиб на войне.

Средний из братьев попал сначала в ЧК, ЧК потом трансформировали в НКВД, а в НКВД были свои подразделения – внутренние и внешние. Так вот он попал во внешние, связанные с дипломатическими кругами, с разведкой. И там он как-то быстро продвинулся, его назначили начальником личной охраны Молотова. Вячеслав Михайлович Молотов был в то время министром иностранных дел – наверное, один из самых знаменитых советских министров. Кстати, когда подписывали пакт Молотова-Риббентропа, дядя ездил на встречу в составе делегации, и тетя Женя – его жена – показывала мне бумагу, план размещения мест на этом совещании, где было отмечено его место за столом.

Он долго и успешно возглавлял это подразделение, еще задолго до войны его наградили орденом и медалью за боевые заслуги. А в 1941 году произошел террористический акт, хотели убить Молотова. К счастью, он не пострадал, ну а дядю сразу разжаловали. И так он стал из майора НКВД рядовым в штрафбате.

Дальше была понятная история, которую можно увидеть по наградным листам. Как он был настоящим мужиком, так и оставался. Из штрафбата стать младшим командиром – оно же понятно, что такое точно не по блату давали, такое давали за то, как воевал. Собрал уже солдатские награды и погиб в 1943-м под Ленинградом. И почти в то же время недалеко, в Карелии, погиб и его старший брат, мой старший дядя.

Вот так у мамы из трех братьев двое погибли, а младший – дядя Гриша – отправился на войну, когда ему еще 18 не было, – добровольцем, приписал себе годик и пошел. Он какие-то ускоренные курсы окончил, по-моему, трехмесячные или двухмесячные, ему лейтенанта присвоили. Вот он войну довоевал, даже уволился только в 1946 году.

Он получил тяжелое ранение в руку, до кости мясо было вырвано и так ничего и не наросло. Дядя как появился в Гомеле, для меня это был праздник: «Пацаны, а у меня же дядя офицер с войны вернулся!», про эту руку всем рассказывал, показывал, как награду великую: «Видите, какая рука?». А сколько ему было в том 1947-м? 20 лет. Совсем молодой парнишка, а он уже офицер отвоевавший и раненый.

Потом у него жизнь как-то по-дурацки сложилась. Он устроился на завод, где папа и мама работали, но очень недолго там поработал. Обнаружил в себе талант певца – он действительно очень хорошо пел – и поступил в консерваторию. В консерватории ему прочили хорошее будущее как певца. И где-то в 1951-м его опять призывают в армию. Причем он так этому сопротивлялся, а попал в итоге в Белорусский военный округ, замполитом какой-то связной роты.

Дядю там тоже услышали, забрали в Ансамбль песни и пляски Белорусского военного округа, солистом. И вот его снова выдирают из этого ансамбля и отправляют служить на Сахалин, замполитом какой-то батареи. Причем их отправили сначала не на Сахалин, они сидели на берегу напротив Сахалина. В чем разница? На Сахалине ограниченный срок службы, как на всех островах, – больше двух лет нельзя, а на берегу – хоть всю жизнь. И он попал туда. Сын у него чахлый рос, болел все время, жена не работала – негде, так что дяде уже точно не до песен было. Он с каким-то большим трудом перебрался на Сахалин, отбыл два положенных года и уволился.

Война – штука такая, что пока на войне, вроде все здоровы, на войне больных не бывает, там или убьют, или живой. А вот после все болячки полезли, дядя Гриша тяжело болел, очень тяжело. И при всём при том это был очень жизнерадостный мужик. Я с ним когда встречался, будто с какой-то радостью соприкасался.

Детство

– А как началась война – ну, это я, конечно, как сейчас помню, мне же уже целых полтора года было – загрузили нас в эшелон и отправили недалеко, из Днепра на Урал, в Чкаловскую область. Из эвакуации только несколько воспоминаний сохранились. Там киргизы жили с нами, так вот киргизы пили чай, а сахара не было ни у них, ни у нас. Они пили чай с жареным пшеном, и мне это так нравилось, ничего тогда более вкусного не ел, чем это жареное пшено.

А в 1944-м папу перевели в Гомель, и мы, естественно, рванули к нему, мне тогда было четыре. Жили мы сначала в частном секторе, потому что весь город был разбит, просто сплошные руины. Дом занимали мы впятером, еще одна семья и, хорошо помню, красивый парень, летчик, Володя. Его сбили, он упал и сломал позвоночник, поэтому еле-еле ходил на костылях, а парень, действительно, такой красивый и хороший был. И пока мы жили там, он, к сожалению, умер.

Ну а мы – босота и босота, все у нас там было, только жрать нечего было. Поэтому мы стали ботаниками, мы ели «калачики»[3], которые вдоль дороги росли, такие зелененькие кругленькие – это был любимый харч. Весна наступала – бузина зрела, бузину ели, тоже очень вкусно. Из деликатесов макуха была: это когда из семечек давят масло, остается шелуха, она прессуется, и такие получаются твердые круги коричневые. Так вот макухи раздобыть – это было вообще высший класс.

А в 1945-м мы уже переехали в город Гомель, на Комсомольскую улицу, – это был квартал разбомбленных домов, разрушенных до подвалов. Один дом на скорую руку восстановили и сделали там коммунальную квартиру. Вот в нашей коммунальной квартире было семей… ну не знаю, 18 – это самое малое, может быть, 21, точно я не помню. Дом был какой-то уникальный, потому что мама, когда белила потолки, на шкаф ставила тумбу, на тумбу стул и потом еле-еле доставала до потолка, такие они высокие были. Кухня была громадная. И на кухне стояли бочки с квашеной капустой, картошка. Хорошо помню, что жили там очень дружно. Вот все кричали: коммуналка-коммуналка, а у нас очень дружные семьи были.

Мне теперь седьмой год шел, это уже был город и совсем другая жизнь. Началась жизнь военная. Детишки, как я, стали кучковаться с пацанами лет по 16–17, сначала дворы, потом улицы. Начались войны – двор на двор, улица на улицу. А раз войны, то надо же было как-то организовываться, поэтому у нас в подвалах появились штабы. Подвалы громадные, целые дома стояли разбитые, никто не жил. Освещение там было классное: в Гомеле имелась кондитерская фабрика, и мы там воровали ленты, рулоны, которые на обертки конфет идут, вешали и поджигали их.

Ну, а раз вооруженные действия, надо же было вооружаться. И в самом деле, мы стали вооружаться. Под Гомелем шли очень долгие и большие бои, поэтому оружия осталась масса. Мы садились на товарняк и ехали в лес за оружием. Я себе нашел парабеллум, у меня был мой, личный, с патронами, всё как надо. И ТТшник у меня был. Парабеллум крутой, я его только показывал – вот, мол, что есть у меня, а стрелять не стрелял. А из ТТшника стрелял.

Все виды вооружений мы тогда знали наизусть. Как танковый снаряд надо разминировать, а как бомбу – это в шесть-то лет. Тогда же у меня на глазах подорвался один мой кореш и на проводах электрических мы его собирали. Или вот у нас в квартире Сёмка жил, рыжий такой, с веснушками. Что-то мы разрядили с ним, порох вроде, но незнакомое. Как проверить, что за порох? А надо поджечь. Подожгли, он оказался мгновенно воспламеняющийся, и веснушки у Сёмки пропали, правда, вместе со шкурой.

В танковых снарядах порох был трубочками такими прессованными. И при горении они прыгали. Я натырил этого пороха, принес домой, девать некуда, я в газету его завернул и положил в комнате. Мама пришла с работы и решила затопить печку – отопление у нас печное было – и сунула эту газету с порохом, о котором она не знала, в печку. Та из печи выскочила и начала прыгать по кухне. Я до сих пор помню, сколько потом за это получил.

Но это не страшно было, а страх приходил, когда сталкивались с настоящей шпаной, натуральными бандюками, теми, что постарше. В Гомеле есть парк, он назывался парком князя Паскевича, это было его родовое имение – с замком, погребами и склепами. Эти склепы отличались тем, что их отливали из разноцветного стекла, вот как бутылочное. Своды, колонны – все было стеклянное. И мы туда лазили, отковыривали, у нас это был как обменный денежный фонд, у кого какая стекляшка. Вот в одном из таких складов мы набрели на человеческую кожу с татуировкой – так лентами и висела, причем видно было, что она свежая.

Или когда за нами гнались бандиты, мы с санками были – хорошо, что парк наверху, скатились вниз, еле-еле убежали. Я и сейчас уверен: если бы поймали – убили бы. Бандитов было валом.

Окончил я успешно детский сад, меня за это дело премировали формой, до нее я ходил в штанишках выше колен и рубашке, какая была. Про обувку вообще не говорю, что попадалось, то и носил. А тут мне форму дали как отличнику. Брюки настоящие, гимнастерку, ремень, ФЗУшники такое носили. ФЗУ – это фабрично-заводские училища были, где учили низкоквалифицированным профессиям. Учили там всего четыре года, и они приравнивались к начальной школе. Потом шли ремесленные училища, там уже было 7-летнее обучение, это то, что потом стало ПТУ.

И вот я в этой форме с ремнем пришел в школу, сентябрь проучился, первую четверть закончил на пятерки, и папа с мамой решили подарить мне по этому поводу сандалии, мою первую кожаную обувь. А первая четверть когда заканчивается? Перед Новым годом. И перед Новым годом я надел эти сандалии и пошел показать мужикам, какая у меня классная обувь.

А потом к нам приехал из Австрии дядя Саша, муж папиной сестры, это я хорошо помню. Кстати, это тоже интересная история, что два брата – дядя Саша и его брат Борис – женились на двух сестрах, сестрах моего папы. Дядя Саша был сухопутный военный, а Борис – авиатор-инженер. Они встретили этих двух сестер и чуть ли не одновременно сыграли свадьбы. А потом судьба развела их: Борис очень рано погиб. В Лазаревском я нашел потом его могилу, я уже майором был, нашел памятник – братскую могилу рядом с санаторием в Чемитоквадже, который мы строили для космонавтов.

Так вот дядя Саша был боевым полковником, комендантом какого-то города, чуть ли не Вены, с высшими орденами, включая орден Александра Невского – он его получил как командир гвардейского полка за взятие Вены. Два студебекера приехали, один с вещами, а второй – с его взводом охраны. Вместе с ним приехал его ординарец, Саша Макридин, старший лейтенант, Герой Советского Союза. И привезли они настоящий футбольный мяч. Саша с нами вместе играл в футбол, ну это была фантастика.

А в 1965 году, когда я уже служил в Мукачево в Прикарпатском округе, после того как вернулся с Новой Земли, в Ужгороде стоял армейский корпус, и начальником политотдела корпуса был уже генерал-лейтенант Александр (отчество не помню) Макридин. Я напросился к нему на встречу. Дядя Саша еще жив был, я ему рассказал, как мы играли в футбол, и что я племянник дяди Саши.

В 1947 папа переехал из Гомеля в Лисичанск, там только начали возводить Лисичанский химкомбинат. Мама устроилась там инспектором отдела кадров, в ОРСе, был такой отдел рабочего снабжения. А я продолжил учиться уже в Лисичанской школе. И тогда же прорезалась у меня мощная тяга к животным.

Первый, кого я приволок, был еж. Он у нас долго жил, наверное, с полгода. Все бы ничего, но потом выяснилось, что это ежиха, – она начала размножаться, и мама ликвидировала ежей у нас в доме как класс на раз-два. Потом мы поймали в лесу зайца, маленького зайчонка, не кролика, а именно зайца. И он у нас тоже жил. Причем выяснилось, что он очень контактный, очень любил общество, где люди – там и он. Но у него имелась одна отвратительная черта: утром, когда он вставал и с ним не было собеседника, он садился на задние лапы, а передними барабанил в дверь, как в барабан, причем это был такой грохот, что кого хочешь мог поднять. Ну и в какое-то воскресенье он достучался, папа его за уши – и во двор, а там собаки, заяц рванул – только мы его и видели.

Кстати, у меня и в Гомеле были животные. Сначала я подобрал синичку, замерзшая синичка уже была, я ее притащил, как-то отогрели, оттаяли – и вот в этой здоровенной комнате, где потолки до неба, она жила. Ни клетки, ничего не было, она летала, где хотела. А синички больше всего на свете любят сало и мясо. И когда мама на мясорубке мясо крутила, она подлетала, садилась на этот трассер мясорубки и оттуда таскала мясо, отогнать ее было невозможно. Потом пришла весна, и вот с улицы синички прилетают, а она сидит внутри. Они там что-то щебечут, она так ухо к стеклу прикладывает, слушает, потом им отвечает. Я решил, чего же она будет в комнате, открыл форточку, она улетела и прилетела, и так несколько раз, а потом улетела и уже не вернулась.

В Лисичанске я завел себе первую кошку. Назвали ее Яника, обычная дворовая кошка. Правда, потом выяснилось, что это кот, но Яникой мы его так и продолжали звать. Это был настоящий кореш у меня. Я садился учить уроки – он забирался на плечо, вместе со мной читал, и когда я дочитывал страницу, он лапой переворачивал, причем я ему никаких команд не давал, он сам как-то соображал, что пора перевернуть.

Там я доучился уже до 4 класса, это мне уже было 10 лет. Тогда я научился плавать. Лисичанск стоял на одном берегу Северского Донца, а на другом берегу, со стороны Северодонецка построили лодочную станцию и открытый бассейн на воде. И мы ездили плавать туда, потому что со стороны Лисичанска не было хорошего берега. С лодочной станции пацаны приезжали, нас забирали, отвозили на тот берег, и мы себе плавали. Все было классно, пока в один прекрасный день я не опоздал, и они не уплыли без меня. Я один на берегу, а пацаны все уплыли – ну, я снял свою одежку, взял ее в одну руку, и на одной руке через Донец поплыл. Думал, утону к чертовой матери. Доплыл. С тех пор начал плавать. А когда вот лодкой возили, не плавал, а только нырял. Поплыл, когда жизнь заставила.

Кстати, в Днепре потом я прыгал с моста на острове Комсомольском, это пешеходный мост с берега Днепра на остров. Так вот залез я на арку над этим мостом, высотой метров 17, не меньше, и прыгнул с нее. Вот поэтому в советские времена молодежь и была талантливой – при таком детстве выживали немногие. Рождаемость была высокая, а те, кто выживал, показывали чудеса высокой приспособляемости.

В 1950 году мы переехали в Северодонецк, и началась совсем другая жизнь. Это первая своя квартира, мы на нее надышаться не могли. Двухкомнатная квартира, с кухней, титан дровяной был, можно горячую воду затопить… У меня появился собственный стол, где можно было уроки делать, до того я за обеденным учился – поели, вот тебе и место для учебы.

В Северодонецке папа уже стал начальником цеха, был участником ВДНХ, а участвовать на ВДНХ – это по советским временам довольно редкое дело. Там он получил большую серебряную медаль, называлось это «за строительство города на сыпучих песках». Мама на какое-то повышение пошла в том же ОРСе, по-моему, стала начальником отдела кадров. А я перешел в новую школу, где успешно отучился до выпуска, до 10 класса. Там и друзья появились, которые надолго остались в жизни, да и вообще время такое было, достаточно интересное. Учился я все время хорошо. Начал усиленно заниматься спортом.

Меня увлек волейбол, и я измывался над собой: по 200 приседаний на одной ноге пистолетиком, по лестнице вверх – тоже только на одной ножке прыгать, а мы на четвертом этаже жили, в квартире головой достать до лампочки в коридоре – это вообще было обязательной вещью. Начал играть, ничего так вроде играл, ездили по соревнованиям.

Северодонецк, кстати, был очень спортивный город, только волейбольных площадок было больше 20. И все время полные. Здесь же построили первые крытые корты Союза. Такой хороший, спортивный город был. Ну, а раз спортивный город, то где же мы, как не там?

Школу я окончил с медалью, позорной серебряной медалью, хотя у меня не было ни одной четверки. За весь 10 класс, за весь год, у меня была одна четверка из текущих оценок, других у меня не было. Это не потому, что я сильно зубрил, просто получалось нормально заниматься. И где-то в 8 классе я увлекся медициной. Зоологичка была моя ближайшая подруга, давала резать лягушек, я их резал вдоль и поперек, проводил блестящие операции на сердце лягушки. Химичка – это вообще свой человек, она действительно была очень хорошей учительницей.

После окончания школы я поехал поступать в медицинский в Харьков. Северодонецк и Харьков рядом же.

У меня уже тогда было плохое зрение, я знал, что меня могут на комиссии завернуть, поэтому таблицу вот эту с буквами[4], я ее выучил наизусть, все строчки, и комиссию прошел нормально. А меня к экзаменам не допускают. С медалью я вообще не должен был экзамены сдавать. Но мне сказали:

– Нет, без экзамена мы вас не берем, сдавайте экзамен.

– Давайте буду сдавать экзамен.

А что мне, подумаешь. И меня погнали еще раз на комиссию, и на глазах они меня таки заловили: дали другую таблицу, не буквы, а вот эти кружочки с дырочками[5], которую я не знал. И поэтому я остановился на второй-третьей строчке. А они мне – кыш. Хотя сейчас уверен, что в любом случае не взяли бы из-за пятой графы[6] – это был первый случай, когда моя национальность явным образом оказалась препятствием.

А в это время в Питере уже учился мой школьный товарищ Валера Мирошниченко, он на год раньше окончил школу и поступил в строительный. Он мне рассказал, как там все классно, общага. Ну а че мне искать еще чего-то?

И я поехал в Питер.

Ленинград

– Нас набралось там человек, наверное, 25 медалистов и пятипроцентников – это те, кто окончил техникум с красным дипломом, они тоже шли как медалисты. Кстати, среди пятипроцентников были Борька Любаров, Юрка Помпеев – все мои будущие друзья. Вступительных испытаний не должно было быть, но льготников набралось много и нам устроили экзамен, который я успешно сдал.

Так я попал в Питер. О чем ни разу в жизни не пожалел. Я не знаю, что было бы, если бы меня приняли в харьковский медицинский. Хотя думаю, что стал бы приличным доктором. Но Питер – это просто особая песня.

Если говорить честно, все то, что я в жизни получил с точки зрения общего развития, – это только Ленинград и эти пять лет учебы. Во-первых, мне повезло, я был все время с очень интересными ребятами.

Во многом с их помощью я пристрастился к литературе – это же время такое было. Ахмадулина, Евтушенко, Вознесенкий – они приезжали в Питер, в книжном магазине становились на прилавок и читали свои стихи, и все ходили и слушали, потому что это было действительно круто. Ходили в Дом литераторов, где я познакомился и подружился с ленинградскими поэтами Виктором Соснорой и Глебом Горбовским. Ну а Юра Помпеев, с которым мы прожили в одной комнате общежития все пять лет, в итоге сам стал писателем, нынешним членом Союза писателей.

Милош Косак нам привил любовь к живописи. Он сам великолепно ее знал, он из семьи архитекторов, коренной пражанин, это вся его жизнь была. Что-то там нравилось, что-то не нравилось, понятия вырастали, но вот общее желание знать – это от него, 100 %.

Борька танцевал, еще в Николаеве танцевал в каком-то ансамбле, от него появился интерес к балету. И вот так, понемножку-понемножку всё становилось увлекательным.

Был такой интересный эпизод. Сопромат – наука, которая непобедима во всех вузах во все времена. А у нас кураторша группы – сопроматчик. И вот пришло время сдавать какую-то работу по сопромату, а я кинулся – мне ее не во что положить. А Лёня Белоцерковский, он всю жизнь занимался скрипкой, он нас доводил до визга этой скрипкой. У него ноты были, я – в ноты свою работу и побежал. Прихожу, кураторша говорит, давайте, сдавайте работы. Я без всякой задней мысли вынимаю эти ноты, она смотрит и говорит, а вы что, знаете Вивальди? Что я должен был ей ответить? Говорю: конечно, это мой любимый композитор, вот, ношу ноты с собой вместе с сопроматом. Она меня так зауважала, что пришлось срочно выучить все, что есть про Вивальди, чтобы ей же что-то рассказывать. А она оказалась фанаткой Вивальди, которого я потом чуть не возненавидел, хотя хороший композитор.

В Питере все это было очень доступно. Студентам продавали абонементы, они были очень дешевые и не на самые плохие места. И, когда у тебя уже есть абонемент и ты знаешь, что такого-то числа должен идти, ты идешь. А абонементы, надо сказать, были хорошо продуманы, это был не просто набор несвязанных вещей, а цельная программа, которая в общем-то давала конечный результат в виде определенного этапа развития, познания вот таких вещей.

Когда я очень увлекся классической музыкой, фортепиано, я практически ни одного хорошего исполнителя не пропустил, всех ходил слушал. С поэзией то же самое: приезжали поэты, мы стали на всякие кружки и встречи ходить в Дом литераторов. С живописью – ну где, как ни в Питере, смотреть живопись? Я скажу, что очень быстро приспособился к Эрмитажу, хотя, наверное, и сегодня Эрмитаж не знаю как музей. Я там в куче залов никогда не был, и не хочу быть, оно мне не интересно: Древний Рим там, Древний Египет, Русь VII века… А то, что интересно, я туда ходил. Я на этот вангоговский «Куст» специально приходил, чтобы только его посмотреть, потому что мне хотелось его смотреть.

В Русском музее я познакомился с главным художником Малой оперы, только потому, что, я, наверное, неделю как на работу ходил в два зала в Русском музее, вот там, где Сомов, Лансере, Бенуа. Он ко мне подходит: слушай, скажи, пожалуйста, а что ты тут делаешь? Я говорю: как что делаю – хожу и смотрю. Он говорит: слушай, ты первый придурок, которого я вижу, чтобы он столько времени в этих залах провел, тебе что, в самом деле нравится? Он пристает, ну, я его и спрашиваю, а кто ты такой вообще, чего ты меня допытываешься. Представился. Ну, так мы и подружились. У него были прекрасные работы, «Ветер», «Перламутр» например.

Ну а балет – я просто заболел балетом, в Питере это тогда действительно было событие. А сам город – ну как им не болеть, а? Классный город.

Хотя Питер наступил совсем не сразу. После июльских экзаменов нас всех, кто сдал, построили и дружно отправили на сельхозработы. Пока остальные готовились к августовским экзаменам, мы собирали сено, солому и т. п. А потом, когда те, кто в августе сдал, поехали на сельхозработы, мы опять поехали вместе с ними.

Потом меня не взяли в общежитие. А не взяли в общежитие, потому что средний совокупный доход моей семьи превышал 25 рублей в месяц. У папы было, по-моему, 80 рублей, у мамы не то 45, не то 60. Сказали, что и так проживешь. Я снял себе угол, это был кошмар, конечно. Хозяйка гнусная, этот угол далеко, ужас. Я отучился первый семестр, сдал все на пятерки, и тогда меня в порядке поощрения допустили в общагу на Серпуховку.

В комнате были Лёня Белоцерковский, Борька Любаров, Юрка Помпеев и я, вчетвером. А в соседней комнате тоже ребята из нашей группы жили, Ваня Харитонов, Валерка Алексеев – это два лыжника, оба мастера спорта по лыжам, они из-под Пскова были ребята, рослые такие, хорошие, спортивные ребята.

Со спортом в Питере тоже новая страница открылась. Начали с того, что меня кинули с волейболом – я же волейболист, капитан команды, команду школьную тренировал: пришел на волейбол, а этот гад тренер на меня посмотрел и сказал, пошел вон, ты не годишься нам. Стал выяснять почему. Он говорит:

– Ты на свой рост посмотри, какой ты волейболист? Иди отсюда.

А рядом в зале тренировались самбисты. Я пошел туда. Дима Запорожцев тренером был. Я говорю, слушай, возьми меня к себе, я никогда не боролся, но я тебе обещаю, что стану твердо ходить, делать все, что скажешь. И он меня забрал, и меня покатило – я за три с половиной года стал мастером спорта. Кстати, жили мы на Серпуховской, а спортзал был на Курляндской, это трамваем минут 40 – так я ни на одну тренировку на трамвае не поехал, я специально бежал за трамваем. Нормальную форму соблюдал.

Тренировки тяжелые были, Димка нам давал хорошие нагрузки. А потом он ушел, мы уже учились на третьем курсе, я тогда по первому разряду боролся, и пришел Костя Смирнов, он был мастер спорта по боксу и мастер спорта по самбо. Рост примерно метр семьдесят, может, чуть-чуть повыше, но шея у него начиналась прямо под ушами, длинный нос перебит в двух местах и такая челочка, на него просто посмотреть – и можно было сдаваться сразу. У нас он только подрабатывал, а официально тренировал оперативный пункт ленинградской милиции, не патрульных, а именно оперативников. Вел у них самбо и спортивный боевой комплекс. Почему я потом туда попал – это отдельная песня.

Дело молодое

– В году 1958-м появились так называемые бригады содействия милиции, бригадмил, это еще до дружинников было. И в эти бригады набирали ребят-спортсменов, именно вот таких борцов, боксеров. Я попал в число первых бригадмилов. Во-первых, это было почетно. Во-вторых, там имелись поблажки по учебе, хотя мне они, в общем-то, не очень нужны были. И масса интересных вещей.

Мы ходили в рейды на Ленинградскую барахолку. Что такое Ленинградская барахолка? Я не знаю, как сейчас, а тогда это невозможно было себе представить, чтобы продавали там все. Сидел мужик и продавал гвозди поштучно, бывшие в употреблении, гнутые. Ходил чудак, я запомнил просто, он часто мелькал, который продавал туфли Раджа Капура – был такой известный индийский актер, в «Бродяге» снимался. Вот я его года полтора видел, он все время эти туфли продавал. Там же мы заловили мужика, у него был полный чемодан швейцарских, настоящих швейцарских золотых часов. И мы его когда заловили, он нам говорит: ребята, давайте я вам дам сейчас по тысяче рублей. А у меня степуха повышенная была 32 рубля. Тыщу! – и дам еще по паре часов, идите вы себе, а я пойду себе. Но мы же сознательные, мы же его привели, конечно.

Я уже не говорю про рейды по злачным местам, там, где женщины не самого строгого поведения принимали не очень ответственных ухажеров, это был кошмар. В то же время, кстати, была колоссальная драка на Кировском стадионе. Это стадион-стотысячник, был ангшлаг, и играл «Зенит» с «Торпедо». «Зенит» к началу драки почетно проигрывал со счетом 1:5». Когда вратарь пропустил третий мяч, на поле выбежал мужик на костылях, и стал орать: уходи, лучше я стану на ворота. Ну, мужика милиционеры повязали и поволокли.

В это время начался крик: милиция издевается над инвалидами, инвалидов бьют. И начали бить милицию. И понеслось. Метелили все всех, никто же не знает уже, кого бьют. Ментов били по-черному, сразу и били, и резали. Сыграли тревогу какому-то из училищ – помню, что прибежали ребята-курсанты моряки. Их начали резать. Тогда подняли по тревоге все училища питерские, больше того, объявили, что курсантов режут, а поэтому вы никого не жалейте, всех, кто стоит, – бейте. И ребята приехали уже с бляхами на руках, это было молотилово со страшной силой.

Так вот после этой игры нас стали сажать за воротами на скамеечку под видом журналистов, и мы там добросовестно отсиживали вот такие игры. Нам разрешили тренироваться боевому комплексу, я ходил к ним в полк на тренировки. Вот просто пример, в чем отличие было. Ездили мы на матчевую встречу в корабелку, отборолись, обратно долго едем трамваем. Вечер, народу много, мы все стоим, и Костя Смирнов, тренер, в том числе. И какой-то кадр полез к нему в карман, мелочишку пощипать. Костя вытащил его руку, об колено хрясь, и у него кости наружу повылезали. Он ему руку отдал и сказал: иди, больше воровать не будешь. Как мы на него окрысились тогда, мы с ним месяца три вообще не разговаривали, на тренировку не ходили, никуда. Пока не собрал, не извинился, не сказал, что он был неправ. Ну, понятно, здоровый ты мужик, понятно, что это редиска, но зачем же так, ну?

Конечно, были и обычные студенческие развлечения, в том числе редкие гастрономические. Я говорил про степуху в 32 рубля. Общага есть общага, всегда хочется кушать.

Поначалу мы выработали себе устойчивый рацион: это были пирожки с ливером, которые, когда они были свежими, стоили 5 копеек штука, а когда они были трехдневные, то стоили три копейки штука. Мы, конечно, покупали трехдневные. Потом покупали чашку киселя в брикетах. Одного брикета на чайник – как раз. Поэтому мы покупали по три-четыре пирожка на ночь, и в духовку, плюс чайник киселя – это был наш харч.

Скоро я понял, что так жить нельзя, надо побочный заработок иметь. И, как все студенты, пошли на вокзал рядышком, вагоны выгружать. Очень быстро дошло, что это тупое дело, заработка никакого, только мучаешься. Особенно, если вагоны с картошкой, это вообще караул. Она ни лопатой не берется, ничем не берется, а вагоны же здоровенные, крытые вагоны, 40 тонн. 3 рубля за ночь. Ну в лучшем случае пятера. Сколько таких ночей нужно?

Стало ясно, что надо головой зарабатывать. Пошел на кафедру испытания сооружений, у нас же в ЛИСИ, по совместительству лаборантом. Во-первых, очень много действительно интересных вещей узнал, пока там работал. Во-вторых, 45 рублей заработок, а стипендия 32. После каждой степухи – это стало традицией – мы ходили на Витебский вокзал и на червонец там обедали. Это был бокал вина, свиная отбивная на ребрышке, какой-то салат и что-то еще. Это мы так самоутверждались.

Ну а дальше – больше. На третьем курсе мы уже в ресторан «Москва» ходили, на перекрестке Невского и Лиговки, где круглое метро. И я уже не помню, чего мы туда зачастили, но кончилось это некоторым таким даже неловким моментом. Папа приехал, я уже был на 5 курсе, мог себе позволить его встретить, ну и пообедать сводить. Мы заходим, садимся за столик, подходит официант: Слава, тебе как всегда? Батя на меня такими глазами посмотрел – его сын и по кабакам «как всегда».

У нас в ЛИСИ было очень много иностранцев, наверное, со всего света, в том числе много китайцев. Так вот, одному из китайцев, Туань Бохоа, мы написали диссертацию кандидатскую, которую он успешно защитил на отлично. Называлась эта диссертация «Опыт строительства ТЭЦ в Советском Союзе». Ну, посидели в публичке, Бохоа был счастлив, защитился. У них там вообще драконова земля была, не дай бог четверку получить – они отсылали обратно в Китай, там такие кары были. Бохоа, когда защитился, решил нам устроить праздничный обед, пригласил нас втроем. Мы пришли, у него стоят пиалушки китайские, из хорошего китайского фарфора, светятся, супница тоже фарфоровая. И он наливает нам в эти плошки такую светло-желтую жидкость под названием бульон, и там плавает в каждой по три вот таких вот черных мохнатых гусеницы. Я посмотрел и думаю, да пропади ты пропадом. Валерка, он был всеядный, он сожрал на раз всё. Милошка этих гусениц отодвинул, бульон сожрал. А Бохоа так удивился, говорит: тебе что, не понравилось? Ну, пришлось мне сослаться на здоровье. И выяснилось, что это какие-то трепанги, чуть ли не самые дорогие в Китае, которые стоят бешеных денег, и он на них истратился для того, чтобы выразить нам свое уважение за ту помощь, которую мы ему оказали.

Поэтому с китайцами у меня давнишняя научная дружба. У китайцев вообще такие суровые правила были, не дай бог. Пить нельзя, курить нельзя, плохо учиться нельзя, много есть нельзя, они за этим очень следили. И чуть что не так, собирали землячество – и все, за четверку могли выгнать к чертовой матери.

И вдруг появляется товарищ Ма. Пьяный, с девкой под мышкой, с сигаретой в зубах. Это была, конечно, бомба. Потом я у Бохоа спрашиваю, говорю: Бохоа, как же так, вам же этого всего нельзя, а он что? Он говорит: ты не понимаешь, товарищ Ма в свое время сражался в партизанской армии Мао, и он настолько закаленный коммунист, что ему вот это все не страшно, оно ему не вредит. Поэтому он это может себе позволить, а остальные нет, никогда.

С вьетнамцами и того хуже было. Во-первых, вьетнамцы, когда приезжали, это были ходячие скелеты, просто в прямом смысле этого слова. Им выдавали по 50 граммов нечищеного риса и какие-то лепешки неизвестного происхождения. А когда они стали питаться в студенческой столовой, то следили, чтобы не съедали больше, чем полпорции, потому что боялись, что привыкнут, вернутся во Вьетнам и будут голодать после такого.

Самая независимая и самая многочисленная народность в ЛИСИ – это были монголы. Землячество, только у нас, наверное, было человек 60–70. Вначале они устраивали себе игры в коридоре общежитском, игры заключались в том, кто допрыгнет до лампочки. И когда стоит стадо человек в 40 прыгает с интервалом в 1 минуту, причем, орет же при этом – это что-то. Учились они все плохо, как правило. Поэтому учились они долго. И когда мы поняли, что это не победить, мы придумали очень полезную вещь. Мы принесли две пары боксерских перчаток и канаты от ринга, натянули в коридоре, и научили товарищей монголов боксу. Это было такое умиротворение, они с таким энтузиазмом друг другу били морды, это был рай.

Кроме этого с нами учились немцы, венгры, румыны, болгары – это все были «наши».

Еще учились африканцы из Ганы, Сомали, еще откуда-то. Из Ганы были красивые ребята, у нас кореш появился на четвертом курсе – Самуэль Кенеди Мбро. Он был из Ганы, сын какого-то очень крупного чиновника в Аккре, толковый парнишка. Когда наступала весна и мы все загорали на крыше общаги – вылазили с этого мансардного этажа – так вот, когда Самуэль выходил в белых плавочках и ложился, то в домах через дорогу, где девки живут, окна не закрывались.

А мелкие из Сомали вредные были, ох и вредные. Мы построили, пока учились, собственными силами большущее общежитие на Фонтанке, громадное, девятиэтажное. И вот их поселили туда. Они там такие вещи устраивали, пока их не начали бить за любой серьезный проступок. Перевоспитали. А начало положил один американец, у нас учился. Каждую субботу вечером собирались с девушками – а как без этого, один из видов отдыха. И какой-то мелкий негр пригласил нашу девочку, она не согласилась, он ей дал по морде. Тут же подошел американец, начистил его морду со страшной силой. Дальше начались разборки: с одной стороны, негров бить нельзя, а с другой стороны, он же американец. Нашего бы выгнали сразу, а этого же не выгонишь. А он сказал: причем тут негр или не негр: он женщину ударил…

Целина

– На целину я ездил дважды. Поехать на целину можно было только по комсомольской путевке, которую выдавал райком партии.

В первый заход нас вообще мало было, человек 18–20. Мы поехали в Кокчетавскую область, где всем было начхать, кто мы, из какого института – комбайнеры были нужны. Ну, поскольку, комбайнеры из нас никакие, то стали мы помощниками комбайнеров. Это был страшный суд: за комбайном идет прицеп, ты там сидишь на этой железяке, вот так трясешься, вся эта пыль на тебе. Рабочий день – световой день: в 6 утра начали, стемнело – закончили.

Урожай был ну просто потрясающий. Все зернохранилища засыпали недели за две, больше не вмещалось. И тогда стали зерно сыпать на дороги. Метр толщиной на дорогах лежало зерно, отборное, ему цены не было. Половина потом пропала.

Вот я там три месяца был, экзамены сдали и поехали, после мая и до сентября. Меня наградили знаком ЦК ВЛКСМ за освоение целинных земель.

А на следующий год нас уже много поехало. Мы ехали товарным поездом, в товарных теплушках, на соломе, как в войну. А как переехали за Урал, можно было выйти и идти себе рядом – состав с такой же скоростью двигался. Поэтому добирались мы долго, дней семь, не меньше.

Прибыли. Нас распределили по совхозам. Тоже в Кокчетавской области, Ленинградский район: Ленинград был шефом этого района, вот туда мы приехали. Были мы, были педагогички из пединститута ленинградского, и был кто-то еще, не помню.

Тогда уже разобрались, что мы строители, и нам поручили заниматься строительством. Мы строили телятники. Из самана, который готовили сами. Глина, солома. Нас было 14 человек в бригаде, одна девочка, Майя, из Коми АССР, хорошая девчонка, так вот, ей пришлось месить ногами глину, а мы потом ее лепили, сушили и занимались кладкой. А когда мы сложили стены, сделали крыши из камыша. Дерева почти не было, только стропила делали деревянные. Когда мы начали делать стропила, пришли два казаха с мешками, сели внизу, стружку ловили, чтобы ни одна щепочка мимо не попала, там не было дерева вообще.

Таких вот телятников мы построили четыре или пять. А директор совхоза был кореец, Ким, Герой Соцтруда, такой активный мужчина, ему лет 40 с небольшим было, он первый приехал телятник принимать. Ну а что его принимать? Стены кривые, но стоит. Мы там, где могли, топорами подправили, такое вот строительство. Пришел Ким, посмотрел, разогнался, плечом бу-бух в стену: ну, если я не свалил, теленок не свалит.

Рядом была птицеферма, громадная, и мы, когда сдали последний телятник, пошли на птицеферму, набрали 14 кур – на 14 человек. Пришли к телятнику, порубили им головы, выпотрошили. А как курицу приготовить в степи? Ничего же нету. Была только глина, из которой мы делали саман. Мы их прямо вместе с перьями в эту глину. Намазали-намазали, получилась толстая такая корка, и на костер. Часа полтора, наверное, держали. А потом вот так вот ножом постучишь – корка вместе с перьями отваливается и получается прекрасная жареная курица.

И мы там были до конца октября. Уже морозы, а мы приехали налегке, в спортивных костюмах. Жили мы в помещении, где хранились доски и стояли комбайны. В октябре нам самолетом из Питера доставили сапоги, которые покупали на вес, а не по штукам – представляешь сапоги на вес, что это такое? Тем не менее эти сапоги выручали. У меня уже тренировочные вещи в клочья, сапоги я замотал медной проволокой, потому что подошва отваливалась совсем.

Из-за холода у меня на глазах появился ячмень – сразу на обоих, я ничего не видел. И вот так я возвращался из Кокчетава в Северодонецк через весь Союз. Когда мы еще толпой сидели, ничего, а дальше же рассасываются все, и ты там оказываешься один на весь вагон, такой красавец. Но путевка у меня была комсомольская, и мне тогда дали медаль за освоение целины [7].

Приехал я домой, мама была счастлива, увидев меня в таком виде. Сделали мне переливание крови, чтобы поскорее пришел в себя.

Мы еще и на Карельский перешеек ездили, заниматься мелиорацией, осушали Карелию. Вообще, осушать болото – то еще занятие. Но мы делали. Вот.

Привет, флот северный

– В это время выяснилось, что в Советском Союзе не хватает офицеров. Уволили миллион двести, училища позакрывали, и получилось, что армия есть, а офицеров нет. И решили призывать из гражданских вузов. Причем повсеместно по техническим вузам, где это было связано с армией. А где с армией связано больше всего по численности? Конечно, строители. И всех строителей по всему Союзу гребли.

Мы ходили на военную кафедру, поехали после четвертого курса в лагеря, отбыли лагерный сбор, приняли присягу, и нам присвоили звание – младший лейтенант запаса. А после пятого курса, поскольку мы были уже младшие лейтенанты запаса, нас просто приказом министра из запаса призвали в кадры. И всё.

Я сопротивлялся жутко. Начал с того, что написал заяву, что я категорически не хочу служить. Мне сказали: пиши. Потом я пошел в райком комсомола, учинил там скандал. Мне сказали: ты скандаль, но служить будешь. Потом я попал на прием к горвоенкому города Ленинграда, ему я сказал, что тот дурак. Он меня выслушал и сказал: иди, будешь служить.

Надо было идти служить. Поскольку я прилично учился, то был не то первым, не то вторым в выборе места службы. Пришел я на эту комиссию и спрашиваю: мужики, а где служить предполагается? Они мне назвали Ленинградский округ и в основном туда, за Урал. Еще говорят, есть острова, там ограниченный срок службы, два года, а потом меняться надо. Ну я себе прикинул, в грязь – так по колено, надо начинать сразу. Раз так, значит, я хочу туда, на острова. На какие острова? А выбор был, в общем-то, не очень большой. Были какие-то острова на Балтике, совершенно зачуханные. И была Новая Земля. Я про Новую Землю вообще ничего не знал, сказал – хочу туда. Ну, туда – и иди туда. Выяснилось, что нас, таких мудрецов, четверо. Леша Тычков, Паша, я и еще парнишка, мы с ним не очень как-то знакомы были.

Прибыли мы в штаб северного флота, город-герой Североморск. Встретил нас какой-то клерк. Он сказал, что мы в таком непотребном виде флоту не нужны и будем жить там, пока нам не пошьют флотские мундиры. Шили нам эти мундиры три недели. И три недели мы жили в матросском кубрике на 100 человек.

Тогда вообще подолгу служили, а эта попалась команда, они по восемь лет отслужили. Восемь лет на флоте! Они всех этих командиров в таком гробу имели, в таких белых тапочках. А поэтому гудеж беспрерывный, это кошмар какой-то, и это в условиях сухого закона в городе Североморск. Была там одна достопримечательность. Штаб флота был наверху, на сопке, к нему шла большущая деревянная лестница. И рядом с этой лестницей стоял обычный деревянный ларек под названием «Кости», утильный ларек. В любое время суток можно было постучать, туда пятера, оттуда бутылка, и идете себе. Я никогда и лица не видел, кто там выдавал. Но при сухом законе это все было.

Отсидели мы там недели две и стало нам тоскливо. И мы подумали – а не слетать ли нам в Питер? Собрались втроем лететь, документов на руках нет, но рядом Архангельск, нормальный аэропорт, документы тогда не сильно требовали. Мы решили: вечером улетим, день побудем и вернемся. Нам деньги какие-то дали уже за службу. Садимся мы в самолет и летим. Лету полтора часа, полтора часа проходит – Питера нет. Выходит стюардесса и говорит: пристегните ремни, мы идем на вынужденную посадку. А перед этим мы с Пашкой играли в шахматы, и вдруг самолет начал делать переворот через крыло, в пике входил, все шахматы посыпались. Рейс поздний, большая часть народу спала, вынужденная посадка непонятно где, документов вообще никаких.

Садимся, я выглядываю посмотреть – стоит внизу автоматчик и показывает, задерни шторку. Стало еще веселее. Выходит стюардесса, открывает люк, оттуда трап, по трапу заходит офицер с пистолем в руке, за ним четыре автоматчика с автоматами наизготовку. Ну, думаю, кранты. Я Пашке говорю: «Что делать будем?» Он говорит: «Ничего, будем говорить, что мы офицеры Северного морского флота». Ну, будем так будем. Проходит эта команда через салон, выходит назад, ведет со связанными руками командира корабля, второго пилота и штурмана, скидывает их вниз и уходит». Мы сидим. Я попытался рыпнуться, в дверях автоматчик – сидеть. Три часа мы просидели. Потом объявляют: вы сейчас пересядете на другой самолет и полетите дальше по маршруту, предусмотренному билетами.

Картинка: мы спускаемся по трапу, в две шеренги автоматчики с автоматами наизготовку, напротив стоит такой же Ан-24 с трапом, и мы чух-чух-чух туда, и полетели. И стюардесса с нами. По дороге, когда летели, мы с ней познакомились, хорошая девчонка оказалась, мы к ней потом в гости уже ходили, когда в отпуске были. Она рассказала, что первый пилот, он же командир корабля, поспорил со вторым пилотом, что тот не умеет летать, как настоящий летчик. И начали летать. Вот эти все фигуры высшего пилотажа. И долетались до того, что потеряли ориентиры и полетели в Финляндию. Их засекли погранцы, когда они уже пересекли границу. Подняли истребитель, их завернули, посадили на приграничный аэродром. Я потом через стюардессу, Женя ее звали, познакомился и с тем командиром. Хороший парень. Его выгнали из летного состава, их всех выгнали. Оставили где-то в наземной службе.

Так что, вот таким макаром мы слетали еще и в Питер. Вернулись. Выдали нам шмотки, и мы с высоко поднятыми головами, офицеры Северного флота, прибыли в город-герой под названием Рогачёво. Это гарнизон на Новой Земле, где и был аэродром. Основной гарнизон в Белужьей Губе, подпольная кличка Белужка. Вот мы туда.

Новая Земля, с точки зрения даже гарнизона, очень специфичная. Во-первых, это испытательный полигон, а значит, очень много офицеров и в принципе мало солдат, тем более что у нас не солдаты, а матросы были, все-таки флот. Так, по памяти, наверное, тысячи три офицеров было только в Белужке. Жили мы в офицерских общежитиях, нормальные пятиэтажные кирпичные дома, по четыре человека в комнате, с отоплением, с горячей водой.

К тому же, поскольку это Новая Земля, были дополнительные пайки. Это кроме того, что была офицерская столовая с трехразовым питанием. В доппаек входили сгущенка, масло, арахис, галеты, печенье. У нас все платяные шкафы были забиты этой жратвой. Причем очень много этого пайка осталось от лендлиза, от американцев, с 1943 года еще. Это же какие консервы были! Ветчина – вот такие вот ломтики, по форме ветчины, шесть ломтиков, каждый со своим ключиком – ключик открутишь, и эта жестянка снимается, вынимаешь ветчину, как будто ее вчера туда положили. Арахис трехкилограммовые банки, именно фисташки, кругленькие, жареные. Масло – трехкилограммовые банки, открываешь – свежайшее, словно вчера сделали. Галеты, вот галету берешь, пару капель воды буквально – она набухает и становится свежим хлебом. И вот такой жратвы было очень много. Со сгущенкой вообще уже извращения были. Ее же просто так есть – это уже неинтересно. В ней надо пробить дырки, в одной банке со сгущенкой, а во второй – со сгущенным какао, и из двух банок одновременно пить.

У входа в столовую на улице стояли три бочки: кета слабого соления, кета соленая и горбуша соленая. Это бесплатно, приходи, бери, сколько хочешь.

Гарнизон был в основном из ленинградцев, ленинградские училища. Немножко было москвичей, москвичи в основном строители из академии Куйбышева. И было очень много офицеров из научного сектора, в научном секторе человек 700, это все офицеры, которые занимались чисто ядерными испытаниями.

Имелся базовый матросский клуб, и все. Женщин на Новой Земле не было вообще, когда я приехал. Запрещали привозить семьи. И в обслуге никого не было. Потом, где-то через год, наверное, если не больше, появились женщины-матросы. Они были товаром повышенного спроса, офицеры же все до 30 и не старше, поэтому была дикая конкуренция, но строители прогнули как-то это все под себя.

Когда я пришел на участок, построили мне два военно-строительных отряда. Они тогда даже не военно-строительные были, а отряды рабочих военного призыва. Вместо погон петлицы, на петлицах кирка и лопата перекрещенные, символ нашего благородного труда. И было это войско, конечно, совершенно дикое. И зеки, и плохо понимающие русский язык и суровую русскую зиму дети Узбекистана.

Мало того, там еще и офицеры в отрядах были с войны – командир роты, капитан с войны – в 1963 году. Ты представляешь, что это за капитан! Один был Сидоров такой. Везде сухой закон, так Сидоров в сухом законе демонстрировал следующее: он вот так вот бутылку спирта раскручивал, открывал рот и струей все в горло сливал, даже не глотал – бутылка кончалась, он закрывал рот и шел дальше. Это его был коронный номер.

Я начинал служить сразу начальником специализированного строительного участка. У меня был оклад 140 рублев, умножь на два, и за звание мне платили 90 рублев. Это получалось уже сколько? 370. А тратить не на что. Жратва бесплатная, одежка бесплатная, круглый год были фрукты, ну, килограмм винограда можно было купить. На горючее не тратишься, потому что его нет. А то, что везут, на шару, то отдельная песня. И всё. Я в первый отпуск приехал, у меня было, наверное, тысяч пять. Я гордо маме отдал пачку денег в сумме пять тысяч, она таких денег за всю свою жизнь в руках не держала. Расплакалась. А я ж приехал – надел парадную форму, петухи, лопухи, якоря, кортик нацепил, белую кепку.

Так что внешний антураж был примерно такой. Ну а внутренний рабочий поначалу был самый тривиальный. Но я попал под начальника УНР, был такой Миша Агокшеев, майор – для начальника управления это маленькое звание, то есть он просто быстро рос. Как этот Миша меня задалбывал. Он меня каждую деталь конструкции заставлял чертить и рисовать собственноручно. Вот мостик перекинь через трубу. Я ему говорю: что я тебе рисовать буду?

– Нет, ты мне нарисуй, какие бревна, какие в них шипы, какие в них пазы, как они между собой…

И я, как дурак, ночами сидел, рисовал, а Миша проверял.

Таким макаром он меня третировал, сволочь такая. Хотя хороший мужик был по большому счету. Это мне очень много дало именно с точки зрения становления, подхода к делу. Я же теорию прилично знал и людей к тому времени уже не боялся, работал уже с людьми. В Северодонецке был на практике, два очень хороших бригадира, там не я ими руководил – они меня учили. В Питере у нас была система, когда нас заставляли днем работать, а вечером учиться, мы полгода так работали. И я попал в бригаду к знатному ленинградскому каменщику, Герой Соцтруда был такой, Зайцев Иван Петрович. Мы на Охте строили кирпичные дома. Ох, как он всех мурыжил! Он, по сути, кладку вел сам, остальные ему помогали. 14 человек бригада на него одного пахали. Поэтому народа я не боялся. А вот как совместить одно с другим – это было достаточно сложно, скажем так. Не трудно, но просто через это надо было пройти. Надо было подобрать себе опору.

Тысячу человек народу – это же не просто. Надо их пересортировать, найти язык общий с каждым. Я их хорошо перешерстил. С зеками я разобрался, выяснил, кто из них бугры, установил с ними нормальные отношения, по-людски вот так договорились. Спорт, кстати, в этом деле помог. Когда узнали, что борец, сразу прониклись: зеки и спорт – это очень тесные понятия. Понаходил ребят из интеллигентов. Как-то с этими узбечатами разобрался. Ну, так, прилично получилось.

А потом меня загнали на мыс Морозова, это одна из оконечностей Новой Земли, там стоял ПВОшный дивизион, и я для них строил двухэтажный 16-квартирный дом, единственный на всю эту округу, чтобы офицеры семьями могли жить. Вечная мерзлота, тундра, у них и своих казарм было в обрез, кто-то в палатках жил, кто-то так жил, но уже семьи были. Ну, как семьи: у командира дивизиона была жена, и у начальника штаба, остальные так. Я жил в землянке. В вечной мерзлоте в землянке, нормально. Единственная радость утром – все наружные двери открываются внутрь, это везде на севере, чтобы можно было открыть, когда снегом заносит – утром двери открыл, а там сплошной снег, взял лопату, начал откапываться.

И там было уже достаточно много интересного. Для начала мне пришлось поскандалить с проектантами. Из-за сортиров. Ну, там туалеты какие – внизу здоровенная такая бетонная выгребная яма, и товарищи проектанты поделили ее на отсеки железобетонными перегородками толщиной 10 см и высотой 4 м. Во-первых, как сделать такую перегородку в условиях вечной мерзлоты, севера? Притом, что у нас бетонный завод был один на всю Новую Землю. А во-вторых, зачем это нужно вообще. Окрысился я, пошел к начальнику строительного управления, это первый мой самостоятельный поход. Очень хороший мужик был. Прихожу, говорю, товарищ полковник, ну глупость, посмотрите. Что собираются делать проектанты, учитывать, кто сколько нагадил? Ну так пусть вверху весы ставят. Это же так не делается, это нельзя. Он посмотрел, сказал: ты прав. И так мы с ним на производственные темы в общем-то и сошлись.

А потом мне пришлось этот дом сдавать 30 декабря. Его надо было оштукатурить, гипсокартона еще не было, а дерево оставлять голым нельзя. Поэтому обили дранкой, оштукатурили – а что такой декабрь, кто же высушит ту штукатурку, я уже не говорю, как мы штукатурили. И пришлось сушить коксом на мангалах. Кокс дает высокую температуру, но выделяет угарный газ. Поэтому штукатурка-то сохнет, но газ остается. Мужики начали травиться. Тем не менее мы как-то дошли до стадии наклейки обоев, уже все сделали, покрасили, а штукатурка сырая. Обои наклеили – они съехали. Отправился я на склад – ни магазинов же, ничего нет, понаходил гвоздей стекольных, маленькие вот эти, со шляпками. Нашел обои с кружочками и поприбивал их.

А времени мало, собрал я бугров и говорю: мужики, как хотите, вот у нас три дня, три ночи, надо заканчивать. Причем это же такая работа, денег никому не платят. Там начисляли 3,80, как обычному солдату, всего. Иногда премию. Ну, премия 3,80 и еще 3,80. Поэтому всё только на убеждении. Бугры, посовещавшись, говорят – двадцать пачек чая, и мы тебе всё сделаем. Поехал я, купил 20 пачек чая, ты бы видел этих рабочих! На вторые сутки у них глаза вот такие красные, в темноте светятся. Но они не спят, они пашут. Трое суток они отпахали. Приехала комиссия, всё приняли, подписали, сдали дом. Это был, наверное, мой первый объект в жизни, который я сам строил и сдавал. Вот так я там прокувыркался с полгода, не меньше.

А в это время ПВОшный дивизион работал. Офицеру, когда холодно, где согреться? Идешь к ним в кабину, где они работают. А там аппаратура, тепла много, они в кительках сидят. И я в кительке тоже сажусь с ними. В ту пору американцы летали на Новую Землю, как к себе домой: там очень много непростреливаемых коридоров, рельеф такой, сложный, и по высоте их не доставали наши ПВОшные установки. А те залетают, знают, что они уже в зоне наблюдения, и начинают по-русски, сам слышал: «Иван, ты что, ждешь нас? Вот сейчас мы полетаем, потом вернемся в Осло, там девочки, там бар с виски, мы там будем, а ты жди, потому что другие ребята прилетят за нами». Мужики зверели просто.

И появилась в это время эскадрилья 21-х МИГарей. В Рогачах они сидели. И вот, когда американцы снова залетели, эскадрилья – одно слово «эскадрилья», на самом деле две пары было – поднялась. И пошла на перехват. Санька Астанин, летчик был, мастер спорта по вольной борьбе, мы с ним на Новой Земле тренировались вместе и плавали вместе в Карском море (плюс 4, в самый раз, чтобы поплавать). Ну, короче, Санька уперся, одну двойку отправил назад, а с ведомым погнал. Американцы начали уходить в нейтральные зоны. Догнал Санька одного и сбил его к чертовой матери. Причем он мне сам потом рассказывал, что не знает, где его сбил. У нас или не у нас – непонятно. К тому же у него уже горючки не хватало вернуться, так он сел в Нарьян-Маре.

Только сел – доложили командующему. Лобов уже был, наверное, командующим. Тот отдал команду – под арест, его тут же в Нарьян-Маре повязали, посадили. И его, и ведомого. Это 1963 год, Никита Сергеевич еще, ему доложили. Он сказал: бегом, высылай тральщиков, все, что найдете, гребите к нашему берегу, а дальше разберемся. Наши, пока пришли, там уже норвежцы, американцы вовсю тралят. Ну, Сашке повезло, сбил на такой глубине, что никто ничего не нашел, ни наши, ни те. Трое суток сидел в кутузке. Капитан был. Через трое суток выходит оттуда майором, боевой орден «Красного знамени». Так что и такая ситуация там была.

Взрывные работы

– После этого поручили мне строить причал для атомных подлодок. Было принято решение главкома военно-морского флота о строительстве причала. На Новой Земле это был первый причал для атомных подводных лодок в береговой зоне, да и, собственно, во всем Советском Союзе. Сейчас, наверное, это уже не большая тайна, но лодки вообще базировались на побережье Ледовитого океана, не на островной части, а на материке. В горах делались колоссальные пещеры, куда подлодка заходила в подводном положении, и там могла всплыть, то есть эти пещеры были размером примерно 60 метров высотой, шириной метров 100. Там они отстаивались и там они обслуживались. Но не могло же быть так, чтобы они были привязаны к этой базе, поэтому приняли решение о строительстве причалов в других местах, в том числе на Новой Земле, поскольку она была на пересечении практически всех маршрутов. Вот один из таких причалов и поручили строить мне.

Началось все с того, что прилетел Горшков с целой свитой подчиненных, с командующим флотом, с замкомандующего флотом, ну и со всеми сопровождающими их лицами. Я нарисовал силами своих художников мощный такой плакат метров на 15, картина с этим причалом, доложил ему, что как. И он поручил замкомандующему Северным флотом Петелину, курировать это строительство. Петелин сам был из подводников, командиром первой эскадры подводных лодок, которые ходили на Северный полюс.

Сам по себе причал, конечно, очень сложное, грандиозное сооружение, тут не добавить, не убавить. Причал должен был сесть на специально отсыпанную каменную постель для того, чтобы он был устойчивым и надежно стоял на своем месте. Объем этой постели составлял по проекту 43 тысячи кубометров отборного камня весом 30–80 килограммов, который мы добывали своими силами из прибрежных скал.

Если говорить о камне, то это отдельная целая куча проблем. Во-первых, где взять? Взять можно было одним – взрывать скалы: бурение перфораторами и взрывные работы. Поскольку взрывников не было, взрывать приходилось самому. Ну а учитывая круглосуточную работу, то и взрывать приходилось круглосуточно. Там пару-тройку часов поспишь, и этого достаточно.

Бурение – дело довольно трудное, пыли много от перфоратора, эта каменная пыль забивает всё на раз. Есть методика мокрого бурения, но, учитывая, что это север, вода замерзает, использовать его не получалось. Поэтому бурили насухую. И перед забоем уже практически не видно, что там делается. Пыль, пыль и пыль, перфоратор тарахтит, ты слышишь, что он тарахтит, а бурит он или не бурит – тебе ж не видно. Ты думаешь, что что-то делается, приходишь, смотришь – а там шпуров[8] нету, рвать нечего.

Потом в шпуры надо было заряжать детонит или амонит, это патроны такие по 30 сантиметров длиной, диаметром 20, в каждый детонатор и цепью их вяжешь. Чтобы был эффективный взрыв, приходилось идти штольней длинной метров 30, наверное. Потом разводили рукава в стороны, в концах рукавов делали камеру, в которую, собственно, и закладывали основные заряды. После взрывов у меня три экскаватора и 900 человек ручками этот камень сортировали в ковш экскаватора, на машины и увозили.

На Новой Земле существует так называемый погодный режим. То есть при определенной температуре – мороз ниже минус 25 и ветер больше 15 м/с – объявлялся третий вариант, когда запрещены наружные работы. При ветре больше 25 м/с объявлялся второй вариант, уже нельзя было выполнять вообще никакие работы. И первый вариант – это когда запрещалось вообще выходить из помещения, надо было находится только там. Так вот, на Новой эти варианты имели кратность – трое суток. Вот задул ветер, и раньше, чем через трое суток он не кончался, это все знали. Через трое суток не кончился – значит еще трое впереди. Случалось, по девять дней сидели, не вылезая.

А тут начался первый вариант, а у меня в штольне осталось 14 буровиков. Молдаване, которые, понятное дело, холод очень любят и с большим удовольствием его переносят. А от гарнизона до места бурения было почти четыре километра по заливу. Я знаю, что бойцы там сидят без жратвы, без ничего. Беру дежурную ГТСку, гусеничный вездеход, еду забирать их. Едем в гарнизоне, уже в гарнизоне не видно, куда ехать. Сплошная пелена – и ни дороги, ни ориентира никакого, просто сплошная белая стена. А доехать же надо. Я забираю у бойца солдатский ремень, надеваю его бляхой назад, он фару вездехода направляет на бляху, и я себе пёхом дую впереди него, а он за мной. А когда пёхом идешь, ногами чувствуешь, где наезженный снег.

Одежа – спецпошив, на нем слюнявчик такой вот, капюшон, рукавицы меховые. Но буквально через две минуты везде, где нету спецпошива, намерзает лед. Снег набивается, тает и замерзает. И получается ледовая маска, не видно вообще ни фига. Тогда перчаткой так – тук-тук-тук по глазам, лед сбил и пошел себе дальше. И так я продефилировал в одну сторону вот эти почти четыре километра.

Пришел туда, молдаване спокойно себе уселись и ждут, когда будут помирать, потому что есть-пить нечего. 14 человек для вездехода было много, но с тоски можно было и 24 затолкать, не та ситуация. Я затолкал и говорю: слушайте, идите вы кто-нибудь впереди, потому что, я, слава богу, уже находился. Они говорят: не, мы лучше тут забьемся, но туда не пойдем. И я обратно пошел еще четыре километра. Привез их. Захожу в штаб, а спецпошив не снимается. Льдом покрылся, не расстегивается, ничего нельзя сделать. Мне его топором разрубили и сняли.

А где не было спецпошива, у меня, как у мартышки, была полностью черная кожа, черная-черная, она потом лоскутьями снималась. И промежуток между рукавицей и рукавом спецпошива – тоже такие черные красивые браслеты, тоже потом слазили. Вот такой вот эпизод небольшой случился.

Позже я себе отморозил и уши – куда же без этого, хотя и в совсем другой ситуации, чем себе представляют мамы детей. Последний взрыв я делал уже перед тем, как уходить в марте с Новой Земли – а взрыв мы готовили, действительно самый большой: 10,5 тонны в тротиловом эквиваленте, вот эти 10,5 тонны одновременно я взрывал. Это была жуткая работа, потому что, во-первых, объем очень большой, во-вторых, когда работаешь с тротилом, у него очень токсичный газ выделяется, и так болит голова, болят глаза, страшное дело. А я трое суток вообще не вылезал.

Там технология такая: сначала укладываешь ящики с детонитом, наставил, наставил, наставил, ну 10,5 тонны в трех камерах, значит, в камере где-то 3,5–4 тонны. Наложил. Потом ставишь основной заряд бризантный так называемый, тротил. Он как мыло хозяйственное, только дырки в нем есть, чтобы детонатор вставить. И тоже же не по штучке, большими ящиками. А потом это всё надо закрыть опять детонитом, а потом надо всю эту цепь от детонаторов вывести и детонирующий шнур вытащить. Я не доверяю огневым зарядам, потому что может быть передавлен шнур, и не видно, что он передавлен, – а он горит не с той скоростью: доходит до передавленного места и дальше долго не горит, потом продолжает гореть и взрывается совершенно непонятно когда и как. Поэтому параллельно с огневым зарядом я и делал дубляж электрическим зарядом, это электродетонаторы, это сваевая цепь и так далее. Потом, чтобы произошел нормальный взрыв, примерно в общей сложности метров 100 штольни надо забить мешками с гравием. Мы всё это дело затарили, забили и закончили 22 февраля.

22 февраля, взрыв для всех неординарный, и началось. Начальник стройуправления, Марк Львович Рабинович, прибыл, ну, если начальник прибыл, так все же остальные тоже тут. Потом прибыло командование флотом. Командование гарнизоном. Кудрявцев был, генерал-лейтенант, начальник политуправления. В общем, собралось их там человек 40. А границы безопасной зоны я определял: какие бы вы ни были начальники, за взрыв отвечаю я, дальше не пущу, вот там зона, благо, залив широкий.

Отошли, я поехал к зарядам. Решил, чтобы буду взрывать электрическим, ну, вроде как спокойнее, и дальше – заряд огневой из-за длины шнура не может быть более длинным. Все залегли. Я машинку круть-круть, жму на кнопку, а оно не взрывается. Приходит господин Ершов, главный механик, ничего в этом не понимающий, – у тебя неправильная машинка, на тебе другую, я свою привез. Результат тот же. Начинают сползаться кадры – а что делать? Рабинович, как самый умный, говорит: ребята, ну его на фиг, давайте ничего не будем взрывать, давайте отложим, посмотрим, потом будем рвать.

22 февраля, 23-е – праздник. Я говорю: делайте, что хотите, но я же это добро охранять не буду. Ставьте оцепление круглосуточное, а что можно еще сделать? Без меня какой-то хмырь придет и взорвет. Нет, не вариант.

Я говорю: ладно, давайте так, я сам поеду, сам взорву, не мешайте только. ГТСника из машины выгнал, сам за рычаги, приехал туда, нашел этот шнур, подпалил его, включил секундомер и ходу на максимуме, что можно было выжать. Мужики говорят, что я, когда назад ехал, вездехода не было видно, сплошной клуб снега.

По моему расчету через 2 минуты должно взорваться. Я прилетаю, смотрю на секундомер, 115 секунд. 5 секунд проходит – оно не взрывается. Предшествующий опыт уже есть. Думаю – хана. Это же если не взорвется, попробуй долезть туда и найди концы, где пережало, где передавило, что случилось. А никакого другого способа нет, как взорвать.

На самом же деле, старые шнуры были, еще с 1944 года лежали, отсырели, с другой скоростью горели. Проходит еще секунд 15 от расчетного времени – нет взрыва. И тут скала, молча, в полной тишине, вот так вот метров на 20 поднимается, у всех варежки открываются, и в это время лед под ногами ходить начинает. Попадал народ, подвижки сильные. И только потом уже грохот. И начало взрывать.

Ну и финиш всему, когда рядом с существующим штабом гарнизона надо было построить еще одно здание, тоже на вечной мерзлоте и тоже надо было взрывать. Под фундаменты. Рядом, в 10 метрах от штаба. Ну вот как взорвать, чтобы стекла остались целыми в штабе ж в нашем знатном? Возились-возились, я там всякие слабые заряды считал, целое дело. Позакрывали щитами. И прибежал начальник политуправления, предупредил меня:

– Ты же комсомолец?

Я говорю, – ну да.

– Исключу из комсомола, если хоть одно окно вылетит.

Ну, думаю, фиг с ним, исключит. Ничего, взорвали, действительно, ни одного стеклышка не вылетело, нормально получилось.

Лейтенант на Севере

– Ну, а с политрабочими была еще отдельная история. Вместе с причалом надо было построить хранилище для ракет, это баллистические ракеты, серьезное дело, и очень сложное хранилище. Полностью под землей, очень большой объем бетона – 2,5 тысячи кубов бетона, и оно разрезано на три блока, по 800 с копейками. Надо было непрерывно бетонировать, не останавливаясь, иначе появляются трещины в бетоне, и он не защищает. И вот я под эту землю залез с бойцами. 800 кубов положить, я скажу и сейчас задача: это большие стационарные заводы, это бетононасос, это миксеры, которые возят, то есть совершенно другая технология. А мне возили дохлыми самосвалами, обыкновенный кран, обыкновенная бадья, я трое суток эти 800 кубов клал, какое там спать, не до того было.

И вот через трое суток я вылезаю из-под земли, закончив всё это, а уже весна какая-то, потому что солнышко уже было. Стою весь счастливый, подъезжает ГТСка, вылазит оттуда начальник политуправления, адмирал. Подходит. Ну я представился: лейтенант Пинский.

– Ну и что ты тут делаешь, лейтенант?

А я счастливый человек, я же такую работу сделал. Говорю:

– Вы себе не представляете, какое большое дело сделали, вот, 800 кубов бетона положили.

А он мне говорит:

– Ну ладно, дело-то большое, а где твой боевой листок?

Это в тундре, где я под землей работаю. Отвечаю:

– Я не понял, товарищ адмирал, какой боевой листок?

– Ты комсомолец?

Я говорю:

– Ну конечно.

– Так, а где твой боевой листок, где отмечено это ваше достижение?

Я не выдержал и послал его. Он, оскорбленный, в ГТСку и уехал, буквально через полчаса на другой ГТСке за мной гонец, – поехали, тебя Рабинович вызывает. Захожу: товарищ полковник, лейтенант Пинский. А мы с Рабиновичем на волейболе еще подружились, я прилично играл, он играл, так что уже не просто формально полковник – лейтенант. Он мне говорит: Слава, тебя кто учил посылать адмиралов? Я говорю:

– Ну вот вы-то понимаете же, вы же понимаете, что я сделал?!

Он говорит:

– Да, понимаю. Но я же понимаю и что ты сделал с адмиралом.

– Ну так что?

Он говорит:

– Трое суток домашнего ареста, иди отсыпайся, чтобы я тебя на службе не видел, а потом объявлю благодарность.

Вот так закончилось мое строительство этого сложнейшего инженерного сооружения.

Ну а про причал для атомных подлодок: он получился общей длиной почти 200 метров. Вот 200 метров от берега, 22 метра постель. Летом не получается засыпать постель, пробовали несколько раз: надо грузить на баржу, с баржи высыпать, а баржу не удержать на якорях в каком-то фиксированном положении, ее все равно гоняет. Поэтому мы решили делать все зимой, со льда, благо, лето не такое длинное.

Практика со льдом началась с того, что попытались долбить лед ломиками. С ломиками дело получилось плохо, потом попробовали двуручной пилой. Тоже плохо. Придумали якорную цепь с блоками. Пошло успешнее, прилично пошло, много успели сделать. Была проблема – как вытаскивать этот лед? Ну, тоже вроде решили, сетками корабельными повытаскивали.

Была также проблема, как положить камень нормально. Придумали: на постель под водой положили рельсы, опустили отвал от бульдозера и стали с помощью бульдозера наверху планировать. Тогда же мне пришлось научиться ходить под воду как водолазу, ну научился и ходил.

У нас две команды водолазов работало. Хорошие ребята, опытные все, действительно классные ребята. Командовал ими флагманский водолаз гарнизона, Яков Михайлович. Тот вообще феноменальный водолаз, он чуть ли не на 300 метров ходил в Черном море – наверное, одна из самых больших глубин в мире на то время. Я не знаю, думаю, что и сейчас не намного глубже ходят, в скафандре, не в батискафе.

Водолазы работают, а я же не вижу, что они делают. И поэтому я решил, что надо и самому сходить. Одежда водолаза понятная: шерстяные рейтузы, шерстяной свитер, надеваешь это всё и лезешь в резиновую рубашку, она цельнорезиновая, там ничего другого нет. Лезешь через воротник. В воротник можно до пояса самому влезть, а выше нужно четыре помощника. Двое берут сбоку, один спереди, один сзади, растягивают ворот, а ты в это время должен в него занырнуть. Ну, по-разному кончается. Поопытнее ребята нормально становятся, кто не такой опытный, ниже нырнул – по ушам воротником. А потом начинают пригружать. Манишка бронзовая, пригрузы на пояс, ботинки по 16 килограммов, сам шлем, и таким образом экипировка составляет порядка 32 килограммов, наверное. И вот пехом дошел до трапика, и по трапу – в воду.

Под водой, когда заходишь, нужно травить воздух, воздухообмен должен быть. Не травишь воздух – костюм надувается, и ты становишься воздушным шаром и всплываешь. Поэтому работать никак нельзя. Если стравливаешь больше воздуха, чтобы не надуваться – рубашка обжимает, очень холодно становится. Поэтому надо эту меру, воздушную прослойку между рубашкой и одеждой, всё время соблюдать. Делается это очень просто: в шлеме есть золотник, который головой ударишь и травишь воздух.

Конечно, в Карском море под водой очень интересно. Очень чистая вода. Бывают участки, где заиленное дно, там плохо, там прошел – поднимается сразу ил, видимости никакой, и работать нельзя, и двигаться нельзя. А где каменистое дно, на 10 метрах 10-копеечную монету видно хорошо. Рыбы полно. Разной. Непуганая она, поэтому картинки интересные. Очень много морских ежей. У меня была коллекция, 30–40 штук.

Так вот, возвращаясь к нашим причалам. Бульдозеры все наши, в общем-то, были в опасной зоне, потому что, если проспал бульдозерист, бульдозер запросто могло стащить вместе с цепью под лед. И поэтому мы снимали с бульдозеров кабины, оставалась платформа с рычагами и бульдозерист в тулупе или в спецпошиве. Тем не менее часто затаскивало. В таких случаях, если бульдозер уже был в таком положении, что вот-вот затянет, мы его сбоку цепляли корабельными тросами, чтобы поперек движения, и два-три бульдозера его стягивали, все было классно.

В один из таких моментов – только бульдозер встал, стоит и качается, бульдозерист уже спрыгнул – приезжает товарищ главмех наш, легендарный подполковник Ершов. И говорит:

– Ну что ты смотришь? Ты же видишь, что бульдозер надо спасать.

Я говорю:

– Товарищ полковник, сейчас его поставим.

– Ты ничего не знаешь, ничего не умеешь. Давайте все сюда!

Съехались все:

– Цепляйте трос ты и ты.

Я ему говорю:

– Утопим!

Я же точно на практике знаю, что утопим.

– Ничего не знаешь, уходи отсюда.

Зацепили, дернули – утопили. 18 метров глубина. Слава богу, бульдозерист на льду. Я ему говорю:

– Ты топил? Иди вытаскивай.

А как его вытащишь? Бульдозер, он кругом-бегом 30 тонн весит. Ни одного крана, который имеет такую грузоподъемность, нет. Он мне: «Сам дурак», – и уехал.

А бульдозер-то вытаскивать надо. Пошел я с водолазами под воду. Взяли с собой домкраты, развернули этот бульдозер по направлению движения, по направлению насыпи, так, чтобы он вдоль рельсов хотя бы стоял. Зацепили тросы, на берегу я поставил те шесть бульдозеров, которые еще не утопили, и мы его подо льдом вытащили на берег. Кончилось всё, в общем-то, малой кровью, перебрали движок, убрали воду, и он заработал.

Всяких там ситуаций полно было. Вот сам причал – это деревянный рубленый причал, который состоит из блоков, которые называются ряжи. Они разного размера, в зависимости от того, ближе к берегу, дальше от берега – и разная длина, и разная высота. Это гидротехнический брус стандартной длиной калиброванной 12,5 метра, очень тщательно выпиленный, потому что это было требование проекта, который стыкуется через каждые 2 метра, и получается конструкция дома. У нас высота ряжа была от 22 до 28 метров. 28 метров – это как 9-этажный дом. Вот мы такие ряжи рубили, спускали. Пока ряж на льду, все хорошо. А чтобы посадить, его надо весь загрузить таким же отборным камнем. Лед из-под него как убрать? Колоссальная площадь, и он же не плоский. Это была проблема, поэтому мы там накувыркались достаточно долго. Когда рубили на воде, была еще одна опасность – ветер. Особенно в период, когда уже идет шуга[9] по воде. Тогда его может оторвать и унести в море; с одним так и произошло, 800 кубов ряжа уплыло, и так никто и не нашел, пришлось делать другой.

Были проблемы с рубкой ряжа. Приехал автор проекта. Затребовал рубку в толщину складного металлического метра. При нашем инструменте, при минусовых температурах такого достичь было невозможно, я начал это всячески доказывать, дошло до Петелина. А автор проекта – знаменитый человек был, лауреат, он получил за этот проект Государственную премию. Стали мы выяснять, где еще реализовывался этот проект, он сказал, что реализовывалось в Тиране[10]. И по команде Петелина я и еще два мужика слетали на три дня в Тирану посмотреть на этот объект. Там, конечно, всё совсем другое: это Адриатика, это теплый климат, это совсем другие условия. Там да, действительно, сделано так. Потом в конце концов доказали, что размер этого пропила для прочности конструкции никакого значения не имеет, особенно если учесть, что он всё время находится в воде и древесина имеет тенденцию к тому, чтобы набухать и расширяться.

Побывал я и на подлодке, заходила к нам уже следующего поколения за Комсомольцем. Они там под номерами ходили, я не очень и помню, и, в общем-то, не очень интересовался. Но размеры, конечно, подлодки просто потрясающие. Высота рубки над лодкой 43 метра. Сама лодка, я думаю, в диаметре метров 12, никак не меньше. И вот эта махина, длиной метров 130. И лодка спокойно заходила на стоянку. На причале же, кроме всего прочего, были еще и все системы электроснабжения, заправка топливом, связные все линии, чтобы лодка могла подойти, подключиться и работать себе в режиме общей сети гарнизона. Это все было на причале.

А еще 1961-й и 1962-й – это были два года активных испытаний всех типов ядерного взрыва. Я в 1962-м попал в сентябре, поэтому имел счастье наблюдать наземные взрывы и участвовать в подготовке к ним. Испытания – это отдельная песня. Начиная с того, что, учитывая радиационную обстановку, нас всех заставляли ходить с противогазами. А противогазы тяжелые, неудобные, и мы их не носили, а нас комендант ловил и пытался отправить на гаупвахту. Несколько грибов я видел своими глазами, картина, конечно, очень впечатляющая. После испытаний я был на полигоне. На том месте, где стоял Газ-53, ничего не осталось. От взырва тундра везде спекается, шлакуется. А там она не зашлаковалась, было мокрое пятно. Это все, что осталось от целого автомобиля. Никаких осколков, огрызков, остатков – ничего.

На Новой Земле у меня появился первый персональный автомобиль – ЗИЛ-157. Трехосный, все три оси ведущие, грузовик с саморегулирующим давлением в шинах, он мог спускать до 0,4 и идти по рыхлому снегу. Машина-зверь. Один недостаток: она без гидроусилителя. Водитель же у меня был Сашка, ну маленький, метр шестьдесят. Так он, когда руль выворачивал – а когда руль отпускаешь, он же становится в исходное положение – его несколько раз из кабины выбрасывало. Там, кстати, была хорошая забава: когда мы делали ледяную дорогу в заливе – 120 метров шириной, гладкая, как хороший асфальт – так вот фишка была разогнать, по тормозам и руль в сторону. И его начинает крутить. Знаешь, что тебе ничего не будет, тебя никуда не выкинет, покрутишься и покрутишься.

Сухой закон

– Был у меня такой Комаров, москвич. 366 суток на гаупвахте за срок службы сидел. Вот, гад, как он пил. Причем он напивался, ну просто, там, где уже ничего быть не может, а он напивался, сволочь. В этом смысле фантазия у него работала блестяще.

Новый год, по-моему, 1963-й, мы встречали – вообще нет спиртного. Мы вчетвером в комнате жили. Я в науке выпросил у мужиков пробирку, 50 граммов спирта. Его приволок, и на этом конец. А время уже после 11 вечера. И вот мы с тоской идем, прохожу мимо барака, где мой участок, где и контора, смотрю – окна светятся. Говорю, давай зайдем.

Захожу. Сидит моя привилегированная публика, завскладом, выдающийся человек Витька Лукачук, прораб, ну и вся интеллигенция моя, человек 12 было. Все с высшим образованием недоделанным – этот вот из Репинского училища сидит. Морды красные, стол шикарный. Пируют ребята. Я им сразу сказал:

– А че это вы пьете, а я трезвый хожу? Наливай.

– Товарищ лейтенант, да нету ничего, смотрите, нету ничего на столе, – а морды-то видно какие. Я говорю:

– Ладно, ну вас на фиг, выручите уже, я же уже не требую, просто выручите, на Новый год выпить нечего.

– Ну, товарищ лейтенант, так бы и сказали сразу, – это Лукачук, сволочь такая, – щас.

Берет чайник, ставит на плиту, крышку чайника переворачивает, туда снег кладет, и через 5 минут ставит в подносик кружку, а из чайника начинает капать жидкость в эту чашку, довольно-таки активно. Накапало. Нацедили фляжку, и мы прямо под бой курантов пришли, уже пробовать было некогда.

Пришли. Со жратвой, говорил уже, всегда было полно всего. Быстренько разлили. Как приняли – это была смерть: такая свежая перегнанная древесина, табуретка. Выпили мы, встретили нормально Новый год. Первого января встаю, думаю: ах ты ж сволочь, это ж не только для нас, это ж вы и себе тоже такую же отраву нагнали. Прихожу. Они уже на месте, как штыки. Говорю:

– Витька, что мы вчера пили?

– Та, товарищ лейтенант, у нас шеллак был, так вот то из него хорошо получается.

Шеллак – это то, что на изоляцию проводов идет. Ну, это аристократический способ. А более доступный – вакса, которой сапоги чистят: ее мажут на хлеб и дают постоят часов 10, она на спирту. Потом ваксу счищают, хлеб жрут и балдеют со страшной силой. Из благородных методов – в радиатор надо залить брагу, она там забродит, получится самогон, а потом слить и получить самогон. Но для этого надо брагу заварить, надо в радиатор залить, и чтобы никто не поймал. А я в казармах обязательно радиаторы проверял. Подходишь, а он холодный, что там – дальше можно не спрашивать. И была еще сотня способов. Лосьон огуречный, колоссальной популярностью пользовался…

Остров Панкратьева

– На острове Панкратьева, это север Новой Земли, с еще самых первых гарнизонов, с 1954–1956 годов, остались дизельные электростанции, остались кислородки, осталось еще что-то, и мы поехали это все демонтировать и забрать на основную базу.

Была у меня команда, 30 бойцов, четыре палатки, одна моя, одна для бойцов, одна столовка и одна – мы свой дизелек взяли, ну чем-то же надо кормиться с точки зрения энергоснабжения. И задача была – демонтировать эти старые дизельные, загрузить на баржи и доставить сюда. Всё это довольно хлопотное дело, у нас ушло месяца два, наверное, не меньше.

Остров Панкратьева – это особая статья. Это самый север Новой Земли, это птичий базар. Мы были в июне – невозможно себе представить, сколько там птиц. Там скал не видно, птицы везде. Птицы в это время линяют. А что такое, когда птица линяет? Они сбрасывают перо вообще и ходят голые. А потом начинает перо расти. Пока оно растет, оно свернуто в трубочку и вылезает как у ежа иголки. Тогда они ходят лохматые. А потом перо распускается, и они становятся нормальными.

На сухпайке, который мы с собой взяли, сильно же не продержишься, а тут птичий базар рядом. Назначил я повара, был у меня один из бойцов, на ГТСку, повар выбрал 30 гусей голых – их и ощипывать не надо – и в машину. А есть их нельзя, как выяснилось, ни гусей, ни уток, ничего, что на севере живет. Они же кормятся только рыбой, она еще и тухлая рыба, так вот запах тухлой рыбы – это запах этой дичи.

Я, кстати, и медвежатину белую там пробовал, меня угощали, точно с таким же эффектом, абсолютно с таким же. Нерпу вообще есть нельзя, из нерпы едят только печень. Говорят, что она очень полезная, северные народы вроде бы все витамины получают именно из этой печени, они ее много едят, много бьют. А остальное что в ней? Жир они используют освещать яранги. Жир в нерпе жидкий, его топить не надо. Они его в плошку наливают, фитиль зажгли – и отапливает, и горит, и все на свете. И шкуры, идут 100 % в дело. Это и юрты, и одежда из нерпы, всё уходит.

Худо-бедно, но кормились. А потом я смотрю, у меня бойцы каждый день ходят так хорошо поддатые, причем не один-два, а разные все время. Ну я же вертолетом летел, отбирал все с собой – просто ничего взять не могли, я весь груз перешерстил. Я знал, что такая ситуация может быть, что с собой чего-то возьмут. Учинил шмон до нижнего белья – нету и поставить некуда, видно же. Бродил я, бродил, а бойцы ходят, то один, то второй. Ну не то, что пьяные, но видно все же.

Значит, захожу я как-то в нашу электростанцию, стоит этот насос, он же электростанция, ЖЭС-8, были такие. А в этом насосе такой поршень ходит, и цилиндр охлаждающий. Обычный двигатель цилиндровый. А температура в этом цилиндре довольно приличная, высокая. Стоит насос на деревянном настиле, я наступил на настил – обломалась доска. Смотрю – пусто под ней. Не должно ж быть, в тундре ж сидим, на скале, но все равно не должно быть. Я ковырь-ковырь, подлажу, наблюдаю картину: от этого цилиндра внизу приварен кранчик, открытый кранчик, и стоит чайник, и туда капает. Пошел по следу дальше, а что ж капает. Привезли, сволочи, вместо двух бочек солярки две бочки браги, вместо топлива. Заливают брагу в этот цилиндр, она возгоняется и капает. Я их построил, говорю: мужики, вот слово даю, никого не накажу, никаким макаром, кто придумал, скажите? Это ж мысль надо иметь было. Так и не сознались, но это было гениальное решение. Вот такое случилось.

А к моим 30 мне дали четыре автоматчика для охраны. Я спрашиваю: мужики, вы от кого охранять собрались? На этот остров не загонишь никого. На фиг они мне нужны, мне ж еще за ними смотреть, кормить.

– Не, нам положено.

Ну, положено, ладно. Захожу как-то в свою палатку, смотрю – сидит автоматчик у меня в палатке, чего никогда не было. Сидит, весь белый, челюсть отвисла, трясется, и вонища жуткая. Я к нему – ты что тут делаешь? Говорить не может.

Выхожу из палатки, смотрю – следы. А там осталась старая избушка, махонькая, ну, не знаю, метра два с половиной высотой. И когда ветер, он наметает снег, и сравнивает постройки с общей территорией, не видно даже. Я на ГТСке как-то на двухэтажный дом в Норильске так заехал на крышу, пока в трубу не уперся – не понял, что на доме. А под домом, как правило, задувает-выдувает снег, и яма образуется, ну это везде так.

И я понимаю, что произошло. Автоматчик выходит из палатки, идет по этому снегу охранять. А такой морозец, снег хрумкает, а бойцы сбоку смотрят. Под палаткой внизу сидит белый медведь. Услышал, что кто-то хрумкает, ему это стало интересно, он выходит. И вот этот автоматчик подходит к концу сугроба сверху, а медведь внизу из сугроба, и они оба с любопытством смотрят, кто пришел. В результате автоматчик, понятно, полные штаны, и медведь убежал, тоже с желтой дорожкой за собой. Парень кстати, стал заикаться, я его с трудом отправил на базу. Вот так у них состоялась дружеская встреча человека с животным.

Ну и финал этого дела – демонтировали мы эти дизели, четыре их было. Прислали самоходную баржу 20-тонную, мы дизели загрузили в баржу, закрепили. А идти прилично морем, поэтому нам дали к самоходной барже еще и буксир. И с буксиром пришла уже морская команда, с ней капитан-лейтенант во главе, на барже свой начальник, мичман. Загрузились, мы тоже на баржу, пошли.

Только отошли – как задуло, как начался шторм, причем настоящий. Буксир то под нами, то над нами. Винт молотит в воздухе, а мы снизу на него смотрим. Ну, можно перетерпеть, качка плохо, но не смертельно. Часа два мы, наверное, как отошли. Заходит мичман и говорит: «Ребята, а мы тонем».

– Что за радость, Петя?

– Дизель сорвало с крепления, и он бегает, в трюме уже пробил обшивку баржи.

Твою дивизию, мы в этот трюм. А дизель – тонна с хвостиком. И бегает хорошо, его поймать попробуй. А из дырки вода хлещет в полный рост. А на самоходке нет мотопомпы, есть ручная помпа для откачки, ну никто ж не думал, что такие течи могут быть. Я четырех бойцов на эту ручную помпу качать. А что там качать? Она откачивает в три раза меньше, чем льется туда. И баржа так медленно начинает приседать уже.

А все остальные гоняются за дизелем. А как за ним гоняться? Его хоть как-то же тормознуть надо. Начали мы собирать любые предметы, чтобы под него кинуть, чтобы ну хоть как-то там тормознуть. Часов шесть мы за ним гонялись. Поймали. Точнее не поймали – остановили. А качка идет, как качало, так и качает. В общем, часов за 10 мы его принайтовали[11], поставили на место, все в порядке. А вода ж как была, так и была. Откачались мы с большим трудом. И ведрами черпали, и помпой, как угодно, поставили пластырь, специально заводится брезент, прижимается, ну вроде ничего, часов 12 мы кувыркались.

Вышли, только сели передохнуть, приходит мичман и говорит: «А мы всё равно тонем». Блин. Сволочь, что такое? Пластырь оторвало. Пошли мы опять этот пластырь латать. Латали-латали, еще часов шесть. Залатали. Всё уже, ну никакие. Пришли, попадали, уже и качка эта никуда и никому. А ветер усиливается, качка усиливается, волна выше.

Еще часа четыре мы вот так вот приходили в себя, приходит этот же Петя и рассказывает:

– Ребята, мы все равно потонем.

Я говорю: «Собака, теперь-то чего?»

А он рассказывает, причем правду же рассказывает, что трос между нами и буксиром короткий. Когда небольшая волна, так оно не страшно, а сейчас волна большая, и тросом вырывает просто нос баржи.

Я говорю: Петя, что будем делать?

Петя такой флегматичный: ну что, ну будем тонуть, что будем делать.

Да не хочется ж как-то. И мы приняли решение рубить концы. Вот это флотское – рубить концы – это ж в книжке хорошо рубить конец, а на практике еще одна такая была эпопея, не дай Бог. По нему не попасть, а когда попадешь – оно ж не рубится. Это ж трос, нормальный трос. А потом, я же понимаю, что если рубить концы, значит остаться без буксира, только на движке баржи, который по тихой воде в тихой заводи километра три прошлепает, а по шторму не знаю вообще, куда дойдет.

Ну, Петя авторитетно доложил, что не обрубим – потонем обязательно. А так есть шанс. Стали мы этот трос рубить… Отрубили – а на буксире даже и не знают, что мы рубим, у них свои заботы. Отошел буксир, они заметили, их перестало дергать. Они остановились, а баржи нету. И тогда этот капитан-лейтенант принимает мужественное решение искать пропавшую баржу. Открытое море. На барже, кроме прожектора на масле, больше ни фига, ну эти сигналы два стоят. Умудрились они нас найти. Подойти невозможно. Вся связь через матюгальню[12]. И тогда каплей принимает еще одно мужественное решение. Он понимает, что взять на буксир уже невозможно, это проехавшее дело. Тогда он говорит:

– Я десантируюсь к вам и иду с вами. Буксир идет своим ходом, а мы своим ходом, поскольку я командир и как капитан последним покидаю мостик.

Как он с того буксира влетел на баржу – до сих пор непонятно. Но попал. Откуда-то сверху вниз, но десантировался. Буксир ушел, и мы чап-чап, чап-чап, по этой волне пошли. К концу третьих суток зашли в бухту, всё честь по чести, дизели на месте, стали к пирсу. Дальше была потрясающая картина: первым четыре бойца снесли на берег каплея, которого укачало, единственного моряка в нашей колонне.

А после этого попал я под занавес под испытания: летали мы вертолетом на какой-то мысик маленький. И нас мало туда летело, только офицерская команда была. Чего-то нам там надо было. И как раз в это время шли испытания. Мы были далеко на севере, и, в общем-то, теоретически не должны были попасть, но видно метеорологи не так посчитали ветер, и нас хватануло облако. Так потом три месяца мне кровь переливали в госпитале.

Кстати, когда шли испытания, там был один смертельный номер. Летчики летали и делали забор проб воздуха по касательной в облаке. И одного из них я хорошо знал, капитан Коля, фамилию забыл, время же. Там смысл какой: есть заборные камеры, в момент прохождения по касательной облака он их открывает, забирает пробу воздуха и уходит. И то ли Коля не посчитал, то ли ветер в это время подул, но он попал не по касательной, а зашел в облако полностью самолетом. Вернулся он оттуда, его бегом в госпиталь, прокрутили – лучевая болезнь 1 степени. Его у нас продержали месяц, наверное – просто потому, что он никакой был, вообще не шевелился, желтый лежал, я к нему ходил. За месяц – скелет и кожа, больше ничего. Потому его отправили куда-то на материк, он полгода был в каком-то закрытом госпитале, его там чинили-чинили, чуть-чуть подправили, дали первую группу инвалидности. Он женат был, двое детишек. Жена, как только узнала, развелась сразу же, детей забрала. А он написал рапорт министру обороны с просьбой оставить его служить, потому что ничего другого уже не умеет. В авиацию его не возьмут по здоровью, а больше он ничего и делать не способен, да и здоровья нет. И его вернули к нам. Сделали начальником КДП, это контрольный диспетчерский пункт. Я уезжал, он остался и никуда не собирался заменяться, ему и некуда было, но вот эти следы радиации, жуткие следы.

Ну, и я же с самим Александровым, создателем атомных подводных лодок и директором Института атомной энергии имени Курчатова встречался – встреча была замечательная. Я уже был целый лейтенант, побывал на Новой Земле, и меня послали в командировку в Северодвинск. Что-то мы оттуда отгружали, я не помню. И это было зимой. Самолеты на Новую Землю летали из Архангельска, аэропорт в Архангельске был на острове посреди Двины, Кегостров такой был. Значит, до аэропорта, если ты с вещами, то были саночники, которые за 2 рубля возили твой чемодан, а если без – пешочком до Кегострова.

Собираются пассажиры, обычное махонькое деревянное здание аэропорта. Собрались, сели, улетели. А тут собрались все, и закрылся аэропорт по погоде. И когда откроют – не знают, и назад идти нельзя, потому что не знают, когда вылет. Ну, говорят, сидите, ждите. А где ждать? Там было несколько комнаток для техперсонала, для отдыха экипажей, и нам их открыли.

Захожу – сидит в комнате дед. Ну, старый дед, холодно, замерз. А я ж лейтенант, бравый, в шинельке. Я ему говорю: дед, не боись, мы сейчас чаю организуем. Пошел насыпал чайник, кипятку, стаканы нашел, заварку, прихожу, – дед, садись чай пить.

Еды с собой никакой не было, бутылка спирта была. Ну, это было святое, нельзя возвращаться без горючего. Я ему предложил, он отказался, и я не очень хотел. Попили чаю, потеплело, и в комнате вроде потеплело, дед снимает тулуп, а у него не то пять, не то семь орденов. Я так попритих сразу.

Говорю, извините, может мы познакомимся?

Он говорит: «Ну давайте знакомиться. Я – Александров, институт Курчатова».

Мне стало еще веселее. Я с большой опаской назвал свою фамилию, чтобы не дай бог он не запомнил. Вот таким макаром я с ним встретился.

Возвращение с Новой Земли было еще смешнее. В Питере ж свои ребята, с которыми я учился. И у одного из них приемный отец был начальником МИС балтийского флота. МИС – это морская инженерная служба, и я попросил его сосватать меня, чтобы я вернулся в Питер. В Питере мест не было, и его отчим, я забыл фамилию, очень известный человек был на флоте, нашел мне место службы в Кронштадте.

И с Новой Земли мне уже и направление дали в Питер, в штаб Балтийского флота, в Северобалтийске. Ну, в общем, флотский человек, поплыл себе дальше. Приезжаю я в кадры, сдаю предписание, спрашиваю, когда мне получить предписание и отбыть к месту службы в Кронштадт, а мне кадровик говорит:

– А кто тебе сказал, что тебя в Кронштадт? Нет, вот тебе предписание, едешь ты в Прикарпатский военный округ, никакого тебе Кронштадта.

И я в марте появляюсь в городе Львове. В строительном управлении Прикарпатского военного округа.

Карпатский моряк

– Прибыл я, флотский, в Прикарпатье, и кадровик мне говорит:

– Вот там западная часть Львовской области и Закарпатье. И, кстати, в Закарпатье есть место начальника участка.

– Тогда в Закарпатье, – и меня ходом в Закарпатье.

Приезжаю туда, переговорили с начальником УНРа Гуревичем, посмотрел он мой послужной список:

– В Мукачево поедешь?

– Ну, поеду, что ж не поехать.

– Семья?

– Нету семьи.

– Где жить?

– Ну, откуда я знаю, найдется, на улице не останусь.

– Ну, поезжай.

Забрал меня машиной начальник СМУ, очень симпатичный, толковый мужик. По дороге перетолковали, он мне говорит: слушай, есть сегодня два неприкрытых участка. Жилье надо строить, и мы должны начинать реконструкцию аэродрома. Ты когда-нибудь занимался аэродромами? Отвечаю: я ни жильем, ни аэродромами не занимался, поэтому мне пофиг. Но если с точки зрения чисто инженерной, так я лучше аэродромом занялся бы, все-таки интереснее.

– Ну, давай, будешь заниматься.

Разместили меня в барак. Обычный барак, деревянный. Дали в этом бараке комнату. И начал я заниматься реконструкцией.

Реконструкция – дело интересное, она заключалась в том, что требовалось удлинить взлетно-посадочную полосу. Она была короткая, 2800 метров, а следовало сделать до 3,5 километров, чтобы принимать самолеты всех типов. Тогда уже на вооружение пришли «Сушки», у них скорости другие, полоса другая, поэтому и надо было реконструировать. Весь Мукаческий полк тогда сняли, он перелетел в Черляны, а нам предстояло за год с небольшим сделать реконструкцию. Классная работа была, у меня имелся свой бетонный завод, куча машин, бетоноукладочные машины аэродромные. Почти отряд бойцов. Ну, хорошая работа.

Механик у меня работал, Казаков Михаил Владимирович, это родной дядя твоей будущей мамы. Откуда я с ней и познакомился. Дядя Миша войну воевал в авиации, ростом был за метр восемьдесят, и выпить мог ведро любой жидкости без последствий. Как-то я попал на его встречу со своими сослуживцами-ветеранами, их трое собралось, я их потом троих часа три разносил по домам: ходить они уже не могли, а нести их было очень трудно.

Итак, я начал трудиться. Сама по себе взлетка – это очень интересно. Это серьезное армирование, серьезный бетон, серьезная укладка, это хорошая инженерная работа. Я с удовольствием ею занимался. Было у меня еще два прораба под это дело. Естественно, как у любого начальника, у меня имелся персональный автомобиль – самосвал три пятерки. Аэродром же громадная территория. Работали уже бетоноукладочными машинами, а не врукопашную, делали бетонную рокадную дорогу вдоль всего аэродрома, места стоянки, места рулежек и пять-шесть арочных ангаров. В комплексе объемы были приличные, аэродромное строительство отличается тем, что сама технология заставляет выполнять и перевыполнять план. По-другому просто не получается. И поэтому у меня показатели были в общем-то хорошие. Обязательно организовать соцсоревнования – за что меня драл этот адмирал на Новой Земле – я уже в Мукачево делал. У меня была доска показателей, боевые листки.

В общем, всё складывалось довольно прилично, в 1965-м начали, в 1966-м, к осени, уже заканчивали.

Еще в Питере я начал заниматься боксом, до второго разряда дошел, потом мне сказали, бросай, ослепнешь. Но я судил, и у меня была первая судейская категория. Это категория, которая позволяет судить первенство области. Первенство республики можно, но не основные бои, а первенство области – основные. И начал я знакомиться с мукачевскими спортсменами. Борька Мясников меня свел с тренером сборной Мукачево по боксу, с тренером по самбо. А почти все эти спортсмены были бандюками мелкими, ну такие, морду набить. Это уже была компания, если я заходил в кабак – а кормился я только в кабаке, я же не мог иначе – оркестр тут же играл, была тогда модная песня «А ты прости, капитан, а ты прости, капитан, у нас у каждого свой караван». Этим меня встречали во всех кабаках Мукачево и Ужгорода – один матрос на весь округ, я был старший морской военоначальник Закарпатья, целого старшего лейтенанта уже получил. Ну и, конечно, гульки будь здоров какие были.

Вот той компанией собрались встречать Новый год, мне там разонравилось что-то, я решил уйти. По дороге домой подошел ко мне какой-то хмырь – дай закурить, что-то такое традиционное. Я смотрю, собирается бить, но неправильно бьет, кулаком не так бьют, сверху как-то. И уже рука опускается, смотрю, а у него нож, зараза. Я только успел заблокироваться, нож вылетел, мне шею пырнул, а я этого кадра достал хорошо, ушел. Но домой уже расхотелось. Вернулся – а им видно, что кровища:

– Ой, что с тобой случилось, что с тобой случилось?

– Да успокойтесь, ничего.

– Щас мы наведем порядок.

Часа два, новогодняя ночь. Зашли в какое-то кафе на Пушкина, просто хорошая кафешка, кофе попить. Один стал в дверях, остальные внутрь – выкинули всех посетителей подряд, вот просто, стол был, всех выкинули. Каждому по морде – и на выход. Выкинули елку. И сказали: «Мы за тебя отомстили». Пока мстили, эти из кафешки позвонили в комендатуру. Приехала комендатура, повязали нас на гаупвахту, новогодняя ночь, всё классно.

А, вообще, учитывая такое окружение, достаточно часто попадал во всякие ситуации, как-то меня скинули в теплотрассу, которую я сам строил, ободрал до костей ноги, руки, форма матросская вся заляпанная, мне выйти не в чем было. Я привез ванну, полную ванну бензина Б-70, на котором летали самолеты, запустил туда форму – то, что она могла взорвать весь дом, мне как-то в голову не приходило – выстирался, высушился, и через пару дней приехала мама в гости, первый раз в новую квартиру. Я уже в порядке, все там, красиво, на Мукачевской мебельной фабрике мебель хорошую купил. Встретил маму, привез ее, все, отутюженное, наглаженное, ну, в общем надо ложиться спать, раздеваюсь, а у меня на ноге мяса нет.

– Слава, что с тобой?

Говорю, да так, мама, поцарапался.

– Ну-ка показывай.

Ну, показал. А там гной и всё прочее.

В Мукачево я пробыл, наверное, года полтора. Много хороших ребят там повстречал, очень хороший интересный парень был директор винсовхоза в Нижнем Коропце, у него все винные склады в скале, выработка в скале, причем очень давнишние. Вот он меня там угостил вином 50-летней выдержки.

Я закончил аэродром, сел на него полк, и прилетел с полком командир дивизии, полковник Одинокий. Мы с ним пересекались, пока строительство шло, он часто прилетал, такой активный мужик, интересный очень человек. Я уже капитаном был, и когда закончили, я ему предложил съездить в Коропец, он никогда там не был.

Ну, мы с ним зашли, первое впечатление, как везде – бочки, бочки, бочки, они большие там, 500-литровые, деревянные, везде краники. Походили, посмотрели, а мы были в августе, уже фруктов полно, а это хранилище под горой с фруктовым садом, а в саду стоят такие деревянные столики, скамеечки, сливы, груши, хороший сад. Заходим – маленькая комнатуха такая, деревянная бочка, и на бочке стоит бочонок. И директор совхоза открывает этот бочонок, а в нем как мармелад, вот такой консистенции. Он ножом порезал на кубики где-то сантиметр на сантиметр. И говорит: попробуйте. Мы попробовали: это такой вкус и такой аромат, я не знаю, как его передать. Ярко и необычно. Ну а что такое кубик сожрать? Дай еще. Он говорит:

– Ребята, давайте не так. Выходите сейчас наверх. У меня дела, я минут на 40 уйду, вы побудете, а потом я приду, и дальше вы сколько чего захотите, столько и будете.

Вышли мы с этим Одиноким наверх, солнышко, погода хорошая, сад. Ну, он руку поднял, грушу сорвал, сливу сорвал. С полчасика посидели, и такое настроение. Во-первых, очень расслабленно. А во-вторых, весело, вот хочется смеяться. Ну и что-то я сидел-сидел, хотел встать – и чувствую, встать не могу. То есть я все хорошо понимаю, я совершенно нормальный человек. Но встать не могу. И мне так смешно от этого. Смотрю, Одинокий сидит и тоже ржет. Я когда его увидел, понял, что та же ситуация. В общем, кончилось тем, что, когда пришел директор, нашел двух кадров, которые сидели, глядя друг на друга, и ржали как лошади.

– Ну, вы ж видите, я же вам говорил, что вам больше не надо.

Так что вот таким образом мы побыли в этих складах. Это единственный раз в жизни, когда я пробовал такое вино, больше такого не было.

А потом открылся у нас новый участок, на украинско-польской границе. Там есть такой город Хиров, он был районный центр, туда я пришел на махонький, забытый богом, никому не нужный участочек, основная задача которого – обеспечивать горючим два стоящих на границе батальона. Обеспечение ракетным горючим. Значит, один батальон трубопроводный, у них задача – развернуть трубы от насосной до места заправки, надо сказать, что они очень быстро это делали. А второй батальон был по доставке горючего автотранспортом. У них цистерны из нержавейки, заливали этот окислитель и возили, заправляли ракеты прямо на месте. Ну, худосочные, махонькие батальоны, махонький гарнизон, в бывшем польском фольварке.

Одна задача была построить им 40-квартирный жилой дом, чтобы разместить всех офицеров и прапоров. А вторая задача – на целую бригаду подготовить место дислокации, в Хиров перебиралась из Виноградова артиллерийская бригада. И таким местом определили территорию бывшей школы иезуитов. Иезуиты выбрали в Хирове место классное: на холме, подходы просматриваются, ну, профессионально. И строили они это здание – я нашел потом по книгам – около 80 лет. Здание совершенно уникальное. Когда я туда зашел, там уже войска находились, но их было мало, они не успели еще сильно нашкодить. Вот молебенный зал, который потом сделали, естественно, актовым для всех собраний, со сцены можно было шепотом говорить, и тебя слышали везде, в любой точке. Я специально лазил, смотрел. Мы когда зашли, наши политрабочие – то убрать, это убрать, вот сюда герб, сюда звезду – и зал стал глухой. Микрофоны, усилители.

Задача была перепланировать. Подразделения же – это не монашеские кельи, хотя кельи были громадные. Надо было делать проемы, как-то соединять, перепланировать помещение. Так вот, внутренние стены имели такую толщину, что я ложился поперек стены, и ни руки, ни ноги за пределы стены не выглядывали, они были толщиной более 2 метров.

Молодожены

– Служебного жилья в Хирове у меня не было, и я, как последний дурак, из своей зарплаты платил за проживание, никто мне их не компенсировал – но жить-то надо где-то. А я за это время познакомился с бомондом Хирова – Хиров-то весь был тысяч десять, наверное. Мэра Хирова я знал, подружился с директором сельхозтехники, это был самый крупный производственник на весь район. Познакомился с Лёшей Патланом, хотя он старше меня лет на 15, не меньше. Лёша был комсомольским работником и поехал в числе 25-тысячников в этот Хиров в колхоз. У него в трудовой книжке одна запись – председатель колхоза, 27 лет к тому времени, как я приехал. Мощный колхоз, на животноводстве специализировался. Жена у него работала официанткой в кафе, в котором я кормился. Вот это была элита Хировская.

Свадьбу с женой, с Галей, мы справили в этом же кафе, а кафе было в здании мэрии, то есть мы в подвале, мэр на втором этаже, он нас расписал в своем кабинете, мы спустились, отметили свадьбу, и мэр нам презентовал жилье в центре города.

Центр города – всего восемь домов, мы были в одном из них, в двухэтажном доме на третьем этаже нам выделили комнату. То есть комната на чердаке, но в ней была печка, причем с такими изразцами глиняными, там умещалась газовая плита, баллоны, кровать, стол. До сортира 500 метров, до воды – километр. То, что сажа вместо трубы летела в комнату – тоже само собой. Но это было свое жилье.

А потом малая родилась, это уже 1968 год был. Нашлось еще место даже для коляски. А потом моя дорогая супруга сказала: я не стану больше дома сидеть, я работать хочу. Ну Хиров-то город громадный. В соседнем доме был еще один строительный участок, но уже не минобороновский, а какой-то местный. И она устроилась туда бухгалтером. А малую куда девать? Мы наняли няню. Старая няня, сказала, что опытная. Через месяц мы увидели, что малая вся чешется, аж раздирала себя. Няня блохастая оказалась, пришлось с ней расстаться. Галя, учитывая, что дом один и дом второй в трех шагах, умудрялась совмещать воспитание четырехмесячной дочки со своей работой. Ну а мне, как всегда же, некогда, мне надо тут строить, там строить.

Потом, пока вот это все шло, я потихоньку построил 40-квартирный дом на польской границе. Прямо из окна видна была Польша, колючка под окном. В этом доме получил 4-комнатную квартиру, селить в доме было некого. И тогда я купил малой первый трехколесный велосипед, в одной из комнат был велотрек, потому что, кроме нас троих, в этой четырехкомнатной квартире ничего больше не было. Казарменные столы, стул, кроватка ее и все.

А потом этот строительный участок передали во Львовский УНР. Львовский УНР – это ближе к штабу, к замкомандующего, а замкомандующего был очень инициативный такой мужик, он потом ушел начальником строительного управления в Киевский военный округ. А командующий был, имя вылетело из головы, генерал-полковник Герой Советского Союза, и ему подкинул замкомандующего идею: поскольку строителей не хватает, строить жилье собственными силами, войсками. То есть давать какую-то долю специалистам-строителям, а основная масса чтобы делалась войсками. Командующий ее хорошо воспринял, и надо ж было так случиться, что я там же в Закарпатье строил, они это выяснили и поручили мне построить четыре таких дома, хозспособом, в разных городах.

Когда командующий вызвал меня на прием, первое, что он у меня спросил: откуда у меня в округе матрос. А я в матросах был до победы. Я ему сказал, что вот не справляются, мол, местные, так решили флотом укрепить. Это я сейчас понимаю, насколько мудро он просто это выслушал, другой бы выгнал меня нахрен и на этом бы рандеву закончилось. А тот принял и дал мне карт-бланш. Разрешил звонить ему по прямому проводу, по закрытой связи, если нужна его помощь.

Отработал я эту тему, но львовянам, которым пришпилили этот участок, он триста лет не нужен был. То, что я по округу занимался, – еще куда ни шло, а вообще, им этот регион не нужен был, он неинтересный. И закрыть его вроде как нельзя, и держать ни к чему. И вызывает меня начальник УНРа Львовского, Анисимов. Говорит:

– Слушай, есть два варианта. Вариант первый: будешь ты сидеть в капитанах на этом участке вот до смерти, потому что мне тебя оттуда двигать некуда. Есть второй вариант: поехать на Крайний Север, послужить там, и потом вернуться куда-нибудь в более приличное место.

А я так: подожди, родной, я на Крайнем Севере уже послужил, мне вроде как по закону и не надо туда ехать. Три года службы, больше на Север не посылали, если нет собственного желания.

– Ну, так я ж тебя и не посылаю, я ж тебе предлагаю. Хочешь – поезжай. Майорская должность сразу. Норильск хороший город, это ж не где-то там в тундре.

Приехал я домой: «Галя, есть такая перспектива». А она до того устала в этом Прикарпатье, ни кола ни двора, жрать нечего. Там был один сорт колбасы – «Московская» – сплошное сало, и ее продавали раз в три месяца, и только особо доверенным лицам. Если бы я в Хирове не знал этого Патлана и Дмитренко, мы бы еще и с голоду сдохли там. Поэтому мы приняли мудрое решение – ехать в Норильск. А как ехать, а малая? Это был 1970 год, ей два с хвостиком было. Ну, созвонились с мамой и с папой, они говорят, конечно, оставляйте у нас, мы вам ее туда не дадим.

Так мы отдали малую в Северодонецк, и 21 февраля 1970 года рванули в Норильск.

Норильск

– Когда я в Норильск приехал, там было очень много бывших заключенных. Там я познакомился и очень подружился с заместителем директора Норильского комбината Василием Ниловичем Колядой – мы строили для комбината, и я с ним просто довольно много общался. И как-то Коляда – а ему уже 70 лет было – у меня спрашивает:

– А вот ты мне скажи, как ты в Норильск попал?

Я говорю: «Ну как попал, приказ».

– Не, как ты добрался?

– Ну как, самолетом, а как? Там только или водой в навигацию, или самолетом, другого пути нет.

Он говорит: а я сюда пешком пришел, в 37-м году.

В 1937-м он был начальником инженерной службы в армии у Якира. Якира посадили в 37-м, и его посадили. И он пехом шел в Норильск. А сопровождал его, начальником конвоя, который потом у Коляды работал начальником управления капстроительства. Вот шесть комсомольцев, бывших комсомольцев, которые пришли пешком, они все были заместителями директора комбината или начальниками крупных управлений. И вот на этом фоне, действительно видно, что очень много таких было репрессированных.

Хотя было и другое. В Норильске я себе баньку построил, и не одну – там у меня шесть штук было, авторские образцы, сам проектировал, сам делал. И вот как-то мы сидим в бане: я, главный энергетик комбината и начальник какого-то местного подразделения. Ну и зашла речь о том, что вот, сажали, и этот начальник управления местного говорит, и я сел, а главный энергетик подмигивает:

– А ты его спроси, за что он сел.

Я говорю: что спрашивать, захочет – расскажет.

Он говорит: «Ты знаешь, четвертак дали ни за что».

– А за что же «ни за что»?

– Банька сгорела в колхозе, мне четвертак дали.

А этот главный энергетик подсказывает:

– А ты скажи, а кто в баньке был? А в баньке был председатель колхоза и секретарь парторганизации. Так он жалуется, что его тоже ни за что посадили.

То есть сажали по-разному. Многих по делу, многих не по делу. И потому они вот так вот переплетались, и получился единый коллектив в Норильске.

В Норильск я прибыл на должность замкомандира батальона по технической части. Это был отдельный аэродромно-строительный полк, его вывели из состава строительных частей, в численности вооруженных сил, то есть он полного штата, это 1200 бойцов, все с вооружением, нормальная срочная служба. Батальоны полного штата. Командир батальона, замкомандира, замполит, и в батальоне еще три роты, это три ротных, три, взводные все офицеры, там офицеров было в общей сложности почти 150 человек, плюс прапорщики – командиры взводов, начальники служб, это еще человек 60. То есть там господ командиров набегалось человек, наверное, до 250.

Моя должность в переводе на общепонятный язык – это начальник строительно-монтажного участка. Потому что комбаты были не строители, это были строевики, замполит – он и есть замполит: рот закрыл, служба кончилась. Поэтому все производство – это зампотехи.

Мой предшественник нас встретил в аэропорту, 14 км до полка было, электричкой доехали, он нам рассказывает:

– Я вам жилье приготовил, ребята, с мебелью, все класс.

– Ну спасибо, – говорю.

Через день он мне дела сдал и тут же уехал. И вот в предпраздничный день 22 февраля нас привозят к нашей новой квартире – обычная солдатская казарма, с отдельным входом. Только не солдаты живут, а сколько-то семей.

Открываем дверь – коридор, на полу лед. Ну, думаю, ладно, фигня. Открываем следующую дверь, кухня: стоит газовая плита, баллон, умывальник, под умывальником мойка и пол с дыркой, и труба туда. Маленькая ширмочка, и не унитаз, а этот, деревянный, чтобы орлом сидеть, помост, и дырка тоже в тундру. Открываем дверь в комнату – лед везде. В комнате две солдатские кровати, две тумбочки, стол, две табуретки. И лед. И на кроватях лежат два матраса, без простыней, без ничего. Это мой предшественник нам приготовил жилье. Супруга – у нее были сапоги какие-то на каблуках – как на коньках, доехала до койки, села, глаза вот такие, слезы текут.

– Не боись, будем жить.

Ну что, будем жить, ее оставил, сам пошел представляться. Пришел к командиру батальона, подполковник, с войны, Василий Тимофеевич, по-моему. В войну воевал уже. Хороший мужик, мы с ним потом подружились.

– Ну, где служил, что служил, с кем приехал?

Рассказал.

– Хорошо, завтра ж праздник, давай устраивайся, давай на построение.

Я говорю:

– Да оно построение хорошо, но переночевать бы неплохо.

Он мне:

– Как, мне сказали, что всё готово.

Я говорю:

– Василий Тимофеевич, та все неплохо, но отопления нет, на полу лед есть, кровать есть, простынок нету…

Притащили нам какие-то там простыни, притащили из офицерской столовой чего-то поесть, чайник какой-то. Ну что, наутро пошел на построение уже как положено, в строю. Полк, побатальонно. Первый батальон прямо, остальные направо. Все по полной программе. Все при оружии. Ну, отмаршировал. Прихожу домой с этого построения, праздник. Наблюдаю картину: сидит твоя мама, в своем этом тулупе, в котором она приехала, на койке, ноги на кровати, слезы текут, а на шланге, который от баллона к плите идет, сидит крыса и жрет этот шланг. А там в каждом тамбуре топор стоял обязательно, лед обколоть. Я, значит, за этот топор и на крысу. Победил крысу, затопили печку, отогрелись кое-как, вот так вот мы встретили 23 февраля.

А потом обустроились потихоньку. Февраль был очень холодный и снежный. И, по сути, работать было нельзя. Я и объектов не видел толком. Ну что в феврале смотреть? Тем не менее попросил ГТСку – для меня это уже знакомо, снег, ГТСка – объездил свои объекты, а их было штук шесть, встретился с представителем заказчика, ПВОшниками. Володя Акудинов, майор был, такой симпатичный хлопец, мы с ним очень долго дружили потом.

Я ему говорю:

– Володь, а вот ты мне скажи, если я тебе представлю акты, что мы простаиваем по метеоусловиям, ты мне их подпишешь?

– Конечно, подпишу. Еще справку возьмем с метеостанции.

Я говорю:

– А когда кончится плохая погода, ты мне подпишешь очистку снега вручную – я должен лед сколоть, ты мне подпишешь это?

– Подпишу.

– А дорогу к объекту почистить – подпишешь?

– Подпишу.

Я это все проходил на Новой Земле, все уже знал. А те ребята, которые были первый раз – так, не очень. А это ж полк строительный, требуют выполнения плана. Я собрал все бумажки, к Володе, он мне подписал – и я перевыполнил план первого квартала. По полку пошла молва, приехал какой-то хитрый капитан, выполняет план, ничего не делая. Командир полка был москвич, какое-то у него было среднетехническое образование, то есть никакое. А главный инженер – неплохой мужик, Власов Лёва. Ну, волей-неволей я ж с ними пересекаюсь. Он меня просит: слушай, а ну-ка расскажи. Ну, я, конечно, все ему не стал рассказывать, но так, в общих чертах рассказал. Он говорит:

– А что ж мы, дураки, сидим, столько теряем.

– Ребята, это ж не ко мне, вы ж сидите, я ж не сидел, вот, выполнил план.

Ну а там пошло, объекты в общем-то не очень сложные были, это все было обустройство дивизионов ПВОшных. Гаражи, хранилища. Была полоса, когда я построил штук пять котельных подряд, одну за одной. А котельные имеют такое дурное свойство в руках неумелых кочегаров разваливаться и выходить из строя. Причем особенно когда зима и когда останавливается котельная в гарнизоне – это самое то. Так я научился, собрал мужиков, человек пять-шесть – мы разбирали, собирали, обмуровывали и запускали котел за трое суток, никакими нормами это и близко не предусмотрено. Я насобачился и делал это на раз. Прослыл знатным истопником. Начали все котельные мне давать. Ну давали и давали.

Потом мне подкинули пару объектов в Дудинке, порт. Там, собственно, не столько объекты мне были нужны, как мне нужно было войти в контакт с начальником порта. Дудинский порт – один из самых важных, и мы ему, в общем, не очень-то были нужны, кроме одного: ему надо было перед ледоходом убрать все свои краны, которые стояли в порту, на верхний рейд, потому что их сносило льдом. А лед там из Енисея поднимался до 12 метров, и ледоход шел такой, что рельсы как нитки рвало, в узлы связывало, я это видел, там, где не успевали. И тут ему нужно было много войск, чтобы подняться. А он нам помогал чем? Нам же тоже грузы шли в навигацию, он нам в первую очередь отгружал, он там своими контейнерами помогал, ну, хороший контакт.

Еще мы в Дудинке строили по системе ПРО башню, на 120 метров выше Останкинской. В металле. Мы были генподрядчики, металлоконструкцию закупали, а монтажная организация, по-моему, челябинская «Стальконструкция», они монтировали, все остальное наше. Это был совершенно уникальный объект.

А потом появилась тема Норильского горнообогатительного комбината. Уже устоявшееся государственное предприятие, ну, я думаю, в пятерке лучших, потому что директор комбината имел статус заместителя министра цветной металлургии. А, кроме того, во времена Косыгина, Косыгин специально раз в квартал выделял три дня, никого не принимал, работал только с директором комбината.

Так вот, месторождение никеля находилось под штабом дивизии ПВО. Антенно-мачтовое сооружение, штук пять деревянных бараков, весь штаб дивизии. В Минцветмете сказали, ребята, убирайтесь. Минобороны, как мудрое министерство, сказало – фиг вам. Вы нам постройте новый штаб дивизии, а мы туда переедем, и за свои деньги постройте, – это ж не нам надо, чтобы мы переехали.

И вот тут меня привлекли еще на стадии проектирования. Товарищи военные захотели: во-первых, два укрытых командных пункта, это такие командные пункты, которые делали для округов, огромные арочные здания с двухэтажными планшетами, на которые наносится обстановка в воздухе, с колоссальным количеством оргтехники, и поставили две такие арки. Каждая длиной 72 метра. Посадка на целиковую скалу, даже на трещиноватую не разрешали, потому что она оттаивала, разрушалась, шли просадки. А добраться до этой целиковой скалы – это довольно тяжкая работа. Жилье в Норильске, особенно в начале, где площадь Ленина, улица Ленина, мне рассказывали, строили заключенные – шли с разработкой вечной мерзлоты. Котлованы глубиной до семь-восемь метров, пока не доходили до целиковой скалы. И только потом делали фундамент и строили все.

Во-вторых, казарму на 800 бойцов, хотя их всего было 200, насчитали штаб, штаб дивизии, штаб полка, и получился здоровый двухэтажный штаб. Насчитали столовую на 1500 обедов, это была типовая армейская столовая по всему Союзу, то, что численность 800 – никого не колыхало. Столовая на 1500. И два жилых дома. До этого всё умещалось в пяти бараках. А поскольку всё за деньги комбината, то комбинат осуществлял и финансирование, и проектирование, и контроль за ходом строительства, я работы сдавал уже комбинату.

Куча очень талантливых людей там была. Очень талантливых, очень интересных людей. В Норильске впервые в мире придумали строительство зданий на сваях на вечной мерзлоте. Впервые в мире, аналогов не было. Это сейчас кажется, что это очень просто, ай, подумаешь, как раньше не додумались. Но никто же не задумывался, а они задумались. Они вместо того, чтобы использовать вечную мерзлоту как какую-то опору для здания, ее сохранили, они подняли здание над вечной мерзлотой, и сохранили вечную мерзлоту, и она не растеплялась, и она оставалась твердой, и она нормально функционировала. И главная задача была – ее сберечь, а не убрать, ее убрать невозможно. Вот за это Коляда, кстати, получил Ленинскую премию в свое время. Была масса талантливых проектантов, во всех областях. Не только в строительстве, но в том числе и в строительстве.

И комбинат, сам по себе. Я разговаривал с директором комбината Николаем Порфириевичем Машьяновым, с ним я просто часто встречался. Так вот он мне рассказывал, что на рубль, вложенный в дело, комбинат давал рубль прибыли. И я был потрясен высочайшим уровнем организации работы всего комбината. Об этом можно бы и нужно писать книги, в кино снимать, настолько здорово это было сделано. Диспетчерская служба комбината обладала колоссальными правами и, по сути, решала все текущие вопросы, что позволяло руководству предприятия решать стратегические задачи, не отвлекаясь на мелочи. Другого такого предприятия в Союзе не было. Многое из того, что я узнал здесь, потом пригодилось мне в дальнейшем, во всех организациях, которыми я впоследствии руководил.

Начали мы строительство для штаба ПВОшников с арочных сооружений, поскольку это были самые сложные, самые трудоемкие сооружения. Там я впервые столкнулся с техникой, которую Норильский комбинат мог позволить себе купить. Там я впервые увидел бульдозеры фирмы Caterpillar с рыхлителем, усилие рыхлителя на клыке было 70 тонн, он трещиноватую скалу ковырял как песок, а наши самые мощные на ней только скользили, и ничего не могли сделать. Мне пришлось монтировать крупногабаритные конструкции, потому что пришлось строить линию высоковольтную электропередачи, Р-35, так вот, комбинат мне выделил круповские краны. 48-тонный кран, по площади занимал меньше нашего 7-тонного, автоматически выставлялся, крановщик никаких там аутригеров не крутил, никаких деревянных подкладок не добавлял, и при этом у крана стрела была длиной 70 метров, так что он брал практически любые грузы. А потом, уже когда надо было монтировать опоры, мне дали 100-тонный крупповский кран, вот он эти опоры 44-метровые металлические – он их прям за голову брал, за один раз брал и ставил, а мы своими кранами их в воздухе собирали, в два-три приема. Также мне пришлось столкнуться с таким понятием, как электропрогрев бетона и вообще работа с бетоном в условиях очень низких температур: там минус 40 – это обычная температура, до минус 50 доходило. И как ни странно, была проблема, как не перегреть бетон, потому что когда большой массив бетона, бетон при затвердении выделяет внутреннее тепло от химических реакций схватывания, так называемая экзотермия. Так вот, если температура вырастает больше, условно, 30–35 градусов, вода из бетона начинает испаряться, он не успевает схватываться и превращается в сухой песок или в сухой цемент. И поэтому надо было бороться, с одной стороны, чтобы его не заморозить, а с другой – чтобы он не перегрелся.

На Новой Земле, честно говоря, всё происходило на совершенно другом уровне. Там был пещерный уровень, врукопашную – что слепили, то и слепили. С точки зрения высоких технологий, конечно, была очень крестьянская работа. Она добротно сделана, спору нет, но этих всех тонкостей, даже не подозревалось, что они существуют.

Мы, когда бетонировали, строили штаб, архитекторы придумали на входных группах поставить круглые входные колонны диаметров 35 см на два этажа высотой, на 8 метров, и в 40-градусный мороз я их бетонировал. Так вот, я трое суток жил возле них, даже домой не ходил, надо было мерять температуру каждые три часа. Людям столько раз температуру не мерили, сколько я мерил этим колоннам.

Все получилось, и это, собственно, и дало возможность познакомиться и с Колядой, и с Машьяновым, и с Колесниковым. Но как-то ближе всего сошлись с Машьяновым, просто это был основной период строительства, Колесников пришел, когда мы уже практически заканчивали. И с Колядой все время.

Так вот, Машьянов несколько интересных вещей рассказал. Я уже говорил, что Косыгин раз в квартал три дня уделял директору комбината и работал только с ним. А к тому времени Норильск перевели на газ. Нашли газовое месторождение, построили газопровод, большой, 40 километров. И перевели на газ всё, и промышленность, и жилье. Ну и появилась реальная опасность, что если не дай бог газопровод выйдет из строя, то Норильску просто смерть. И вот Машьянов рассказывает: значит, когда я был у Косыгина, я ему говорю, что надо бы трубы на вторую нитку. А Косыгин мне отвечает:

– Ты что не знаешь, где мы трубы берем?

– Знаю, в Швеции и в ФРГ.

– Ну, набери тонны полторы платины сверх плана и получишь трубы.

А дальше рассказ Машьянова: ну что, я вернулся, ну поскребли мы тут по сусекам, нашли полторы. Полторы тонны платины сверх плана! И, действительно, так оно и было, и построили вторую нитку газопровода.

Кстати, когда строили вторую нитку, был интересный эпизод. Уже начали активно ехать стройотрядовцы. Мы когда ездили на целину – это комсомольская путевка, энтузиазм, даешь целину, какие там деньги. А в 70-е годы стройотряды ездили зарабатывать, причем туда, где мало платили, они не ездили ни фига. И приехали москвичи, по-моему, МАИшники и кто-то еще, не помню, не хочу врать. У них процентов тридцать в отряде было молодых преподавателей, ну и студенты-старшекурсники, малышню они не брали. И в качестве одной из работ, которую им предложили, покрасить газопровод. А это труба диаметром 1200 и протяженность 40 километров, деньги очень хорошие платили за окраску.

И я наблюдаю картинку, как стройотрядовцы красят газопровод. Они пытались валиками, кистями, щетками, принимать-то у них принимали правильно, чтобы халтуры не было. Медленно, не успевают, очевидно не успевают. И вот я наблюдаю картину, как раз в наш приезд. Становится мужик, на него надевают телогрейку застежками на спине, на пузо наливают краску, которой надо красить, он ложится на трубу, обхватывает ее руками и ногами, а два мужика его тянут по этой трубе, скорость замечательная, прекрасно окрашивает. Творческая мысль и там дала себя знать.

Говоря о газовиках, хочу короткий случай с осетром рассказать. Я уже был замкомандира полка, по рации выходят вертолетчики: Савелий Борисович, мы на футбольное поле подсядем, передачку тебе везем, подошли кого-нибудь забрать. Они сели, мешок выкинули и улетели. А я подошел глянуть, смотрю – живой осетр лежит, здоровенный, под два метра, не меньше. И спит. С бойцом принесли его домой, в ванную кинули – у нас уже была квартира в кирпичном доме, я построил два кирпичных дома – и я себе на службу. Минут через 40 телефонистка мне говорит, товарищ майор, жена звонит. Мне жена сроду никогда не звонила на службу. Не заведено, и она это хорошо знала. Ну раз звонит, наверное же, что-то случилось. Я спрашиваю, что такое – скорее иди домой.

Думаю, дело плохо, надо идти. Прихожу, открывает дверь любимая Галина Александровна, мокрая с головы до ног, в руке у нее топор.

– Иди сам с ним разбирайся!

Я говорю: «С кем разбираться?»

– Со своей рыбой!

Захожу в ванную – а я как кинул этого осетра, он там в воде полежал, очухался, и начал плескаться. Ему плавать захотелось, в результате, вся вода, что была в ванной, оказалась на потолке, на стенах, в ванной было сухо. А он там скачет.

Я ей говорю: «Тоже мне, не знаешь, как с рыбой обращаться. Дай молоток».

Дала молоток, я его по голове тресь. А он хоть бы что, еще больше скачет. В общем, я колотил минут 15, ноль внимания. Тогда я позвонил прапорщику, Саше Тетеркину, говорю, Саша, тут осетр не хочет подыхать, помоги.

Он такой спокойный, высокий парень. Пришел, шило в руке, больше ничего, куда-то кольнул – и всё, осетра не стало. Ну а потом я стал разбираться, что же случилось? Мне его привезли вроде спокойного, а потом он мне устроил. Оказывается, для того чтобы осетр сохранился, надо, чтобы он был живой. Так, чтобы он был живой, они отработали такую технологию: они брали вату, макали в спирт и запихивали ему под жабры. Он напивался и просто балдел и спал. Пьяным сном. А тут он попал в воду, протрезвел и решил, что пора поплавать.

Охотники

– А вообще охота – это особая статья в Норильске. Конечно, очень много оленей. Северных оленей, их никто не считал. Был у меня знакомый парень, директор совхоза оленеводческого, он окончил Ленинградскую сельхозакадемию. Я когда приехал, у него уже был орден Трудового Красного Знамени, было ему лет 25–26, не больше. Пока я там был, он получил орден Ленина за увеличение поголовья оленей в его совхозе. А потом приехала какая-то ревизия и говорят, давай посчитаем твоих оленей. А когда начали считать, выяснилось, что где его, где не его, никто не знает. Ну, пришло стадо вот диких, они и их посчитали, не пришло – они их не посчитали. А стада по 300 голов, по 500 голов. Громадные. Сначала у него орден хотели отобрать, потом какие-то мужики подогнали диких, и все сошло.

На охоту ездили часто. Это общая болезнь была. Оленину мы заготавливали семь-восемь тонн. И ее с удовольствием ели в том числе бойцы, довольно приличное мясо. Хорошая оленина, хорошо приготовленная – ну молодая телятина, это уж точно.

Имелась и команда промысловиков, которая профессионально этим занималась.

Азарт был, конечно, совершенно невероятный, именно азарт, другого слова не подберешь.

В один из дней звонит мне начальник тыла дивизии ПВО Больших, полковник, ответственный человек. В Норильске стояла специальная дивизия ПВО, прикрывала Норильский комбинат. Оно того стоило, там надо было бы – и армию посадили бы. И вот он говорит мне: караул выручай, прилетел главком ПВО, товарищ Батицкий, маршал Советского Союза, и сказал, что хочет поохотиться на дикого кабана. В тундре кабанов не бывает, вообще не бывает. Ну как класс их нету. А Батицкий сказал – хочу на кабана. Выручай.

Созвал я прапоров, пошли мы на свою свиноферму, выбрали кабана, покрасили его в дикий цвет, они полосатые такие, черно-серые полосы, они мне сказали район охоты, мы кабана туда за ногу привязали, кабан стоит. У Батицкого вертолет, прилетел он.

Загонщики мои там, все, охота по полной программе, флажки там, хрен те что. Ему карабин, он ба-бах, кабан хрюк, и все. Ну, расстояние метров 50, может 70 – пока Батицкий до кабана шел, мои прапоры его разделали, шкуру содрали и в ящик упаковали. Он пришел, так обиделся. Я, говорит, хотел с ним сфотографироваться. Всю охоту испортили. А мы потом ржали, что, если бы он узнал, на кого он охотился, он еще больше обиделся бы. Так что вот такая охота была.

Вообще, в Норильске природа вроде и суровая, а с другой стороны очень разнообразная. Лето короткое, но за это короткое лето куча всего вырастает. Грибы в невероятном количестве, просто невероятном, ни одного ядовитого гриба там, пресса специально писала. Рюкзак за час собирал. Ягоды много было, очень много. Есть очень красивые цветы. Называются они жарки, таких я больше нигде не встречал, они такие огненно-оранжевого цвета. Все цветы там со своей спецификой, у них нет ножек. Ромашка растет вот, ромашка с лепестками, а ножки нет, она такая манюсенькая-манюсенькая. Времени не хватает ножке вырасти, и они начинают цвести сразу. Много клюквы, много голубики, много костяники.

И очень интересная охота зимой. Были там промысловики, которые жили за счет охоты. Ну вот в ту пору сдать в ресторан неощипанную куропатку – 50 копеек, ощипанную – 1 рубль. Мужики приносили по 100 куропаток и больше. Сколько в рюкзаки влезет, столько и носили. И они мне показали, как они охотятся. Они делали в снегу лунки бутылкой. Получается глубокая узкая лунка. И в каждую лунку они бросали по две, три, четыре ягодки клюквы, и шли себе. Лыжню как-то помечали, чтобы не потерять. На следующий день они шли по этой же лыжне и собирали куропаток. Почему они их собирали? Куропатка идет по снегу, видит – ягода лежит. Она лезет за ягодой, так вот до ягоды она долезала, а назад из лунки выбраться не может и замерзает. И охота заключалась в том, чтобы прийти, повыдергивать их из лунок в рюкзак и пойти продать.

Но главные охотники на Севере – это медведи. Они на суше почти не живут, они живут на дрейфующих льдинах, там и кормятся, в основном нерпой. У медведей совершенно уникальный нюх, по рассказам, они унюхивают нерпу на расстоянии тридцати километров.

Но к нерпе же надо подобраться, потому что нерпы медведей тоже хорошо чувствуют. И я вот наблюдал такую картину: весна, когда нерпы продувают лунки и выползают на лед, медведь с подветренной стороны, чтобы его запах не дошел до нерп, подкрадывается к ним.

Где прибрежный лед становится дыбом, он за него прячется и выглядывает, ждет, пока набирется с десяток нерп и они начинают дремать. Тогда он быстренько-быстренько бежит в сторону лунки, метров 50, не больше, пробегает, падает на лед и, чтобы его не заметили, маскируется. Так он со снегом сливается, ну практически невидимый, но у него черные глаза и черный нос. И вот медведь лапой закрывает себе нос и глаза и лежит ждет, пока нерпы успокаиваются. Потом он одну лапу сдвигает, чтобы один глаз видел – ага, лежат – ладно, открывает вторую лапу, и очередной бросок метров на 50.

А вот когда до лунки остается метров 50 или меньше, он тогда уже не прячется, а вскакивает и со всей силы бежит. И бежит он не к нерпам, нет – он бежит к лунке, садится на нее – и тогда он король, нерпам деваться некуда. В воде он их вряд ли поймает, они прекрасно плавают, а на льду медведь главный. Сидя на этой лунке, себе выбирает покрупнее или пожирнее, что ему там больше нравится.

А лунки эти нерпы продувают, когда море покрывается льдом. На берегу они жить не могут, им надо кормиться рыбой, поэтому они в воде. И вот они собираются стаями по 10–15 нерп и снизу на лед дышат. Они же дышат легкими, это значит теплый воздух, и так они продувают лунку, через которую с разбега выпрыгивают на лед. Особенно это часто встречается, когда наступает весна и появляется солнышко – вот тогда нерпы делают очень много лунок, выползают на лед, отдыхают, дышат, наслаждаются.

Нерпа по своей природе безобидное животное, они, собственно, никому же вреда не приносят, ну рыбу жрут и жрут – так рыбы там и так валом. Но они ко всему этому еще и очень любопытные животные. Например, они любят музыку. Мы специально брали с собой небольшие радиолы, и когда нерпа слышит музыку, она крутит головой, ищет, откуда же эти звуки непонятные. Иногда даже начинает слышать музыку, замирает, глаза закрывает. Ну и охотники-промысловики очень часто этим пользовались: они вот так вот под музычку подбираются к нерпам и убивают их.

Убивают, кстати, самым варварским способом: в нерп не стреляют из ружья, их убивают палками. Мяса в нерпе очень мало, у нее много жира подкожного, причем жир этот жидкий. Этот жир в основном и собирают северные народы. Куда еще тратится жизнь нерп – одежда, из шкуры нерпы шьют всё: меховые сапоги – торбаса называются, кухлянки – это теплые куртки из меха нерпы. Из меха нерпы строят юрты: их шкуры сшивают вместе, и получается очень теплый полог, в котором можно жить, из шкуры нерпы делают постели, на которых спят, поэтому нерпа кругом идет.

Очень красивые у нерпы детеныши. Детенышей называют бельками, и если нерпа сама коричневая или пятнистая, то белек серебристый, серебристо-белый, он аж светится. И вот на этом фоне у него два желтых янтарных глаза непередаваемой красоты.

Мне как-то по случаю попался такой белек, очень маленький еще был, думаю, ему было пару недель от роду, он на руке помещался. Я его забрал с собой, поселил в ванну, в ванну налил морской воды, рыбу ему носил, и он себе там рос. Очень интересно: бельки не сразу говорят, они сначала как-то пищат, и когда он пищит, четко слышно слово «мама». Зовет вот так, и, когда его берешь на руки, как маленького ребенка – он носом утыкается в шею, подмышку и сопит. У меня он прожил, наверное, месяца три, уже подрос, в ванной ему стало тесно, и я его выпустил в море.

Ну, а если говорить о делах серьезных, то в Норильске я ведь, по сути, уже вышел на более высокий уровень. В 1973 году мне предложили должность замкомандира полка, я сделал лучший батальон там. Таких полков было три в Советском Союзе, все три аэродромно-строительных полка замыкались непосредственно на Москву, было такое УСТРАМО, это Управление строительства Арктики Министерства обороны. Так вот среди всех этих трех полков у меня были лучшие показатели.

А к этому времени командиром полка пришел Королев Алексей Семенович, легендарная личность. Легендарная по многим причинам. Он начал воевать в 1942 году, молодым совсем, он, по-моему, 1925 года был. В 1943-м они десантировались в Витебске, и он со своим другом попал в чей-то двор. А в этом дворе две девушки жили. Кончилось тем, что они женились: Алексей Семенович на Ларисе, а тот на ее подруге. Леху по состоянию здоровья, из-за ранения списали с десанта и определили в строители. Поскольку он никакой не строитель, его назначили командиром роты, военно-строительный отряд. И Леха был первый командир роты военных строителей на Байконуре. Первые строители, которые высадились на Байконур, вот он был командиром роты. И там стоял домик Королева. Я когда был, мне его показывали, и я только потом разобрался, что это домик не Сергея Павловича, а Лехи Королева.

Как меня исключали из партии

– Итак, конец 1972 года, у нас уже с Лехой нормальные отношения. Готовлюсь к новой должности.

А начальником политотдела, у нас был не замполит полка, а начальник политотдела, Каменский. Он на категорию выше и обладал правами райкома партии, то есть мог принимать в партию. И вот Каменский говорит:

– Савелий Борисович, а тебя не назначат на должность.

– А чего?

– А ты не член партии.

32 года. Ну, за комсомольца престарелого выдать, не прокатит – там 26 лет и до свидания.

А ценз был жесткий. Во-первых, жесткий ценз по приему офицера в партию, очень немногих принимали. Солдат с удовольствием, сержантов с удовольствием, офицеров не очень. А если еще и не дай бог еврей, труба делу.

– Да ну вас на фиг, вы меня все равно не примете.

И тогда Каменский говорит: я имею право принимать, я дам вам рекомендацию, Королев, ты дашь рекомендацию?

– Две дам!

Надо было три рекомендации, там еще кто-то дал, вот меня сначала приняли в партию, а потом только назначили на должность.

А с партией у меня вообще сложные отношения, меня из партии исключали, еще до того, как приняли. Когда я занимался строительством в Мукачеве аэродрома, тоже начальник политотдела – а у меня с политрабочими тесная дружба была, и такая радостная, всю жизнь, сколько служил – приезжает на аэродром, походил-походил, приходит ко мне и спрашивает: Пинский, а у тебя, есть это плиты перекрытие ребристое, которым перекрывают гаражи там. Я говорю:

– Нет.

– Значит, плохо работаешь.

У него почему-то в голове отложилось, что если его монтируют, то хорошо выполняют план, а если не монтируют, значит, плохо выполняют. Начало уже было положено. Подходит младший сержант Лазаренко – умирать буду, эту фамилию не забуду.

– Как дела, товарищ младший сержант? Вы комсомолец?

– Никак нет, товарищ полковник. Я член партии.

– Да? Молодой коммунист?

– Да, товарищ полковник.

– Ну а как дела? Бригадирская книжка есть?

Вынимает из халявы, записано до буквы все, выполнение 120 %, на выставку.

– Лазаренко, а вот ты скажи, что тебе нужно, чтобы ты выполнял не на 120 %, а на 140?

И Лазаренко ему: вот мне бы еще одну виброрейку, и я бы на 140 выполнял.

И этот товарищ полковник говорит: так ты что, не даешь возможности людям работать? Он виброрейку просит, а ты ему не даешь, – и уехал.

Через неделю звонит начальник УНР, Гуревич: Пинский, приезжай, у нас тут будет партийное собрание, будем рассматривать твое персональное дело. Ну приезжай, так приезжай, приехал. А я, ну год, наверное, в УНРе всего был. Кого-то знаю, на совещаниях встречаешься с ребятами. Там коммунистов было всего 20, не больше, но в УНРе был освобожденный секретарь парткома, освобожденный секретарь комитета комсомола. На 20 человек – освобожденная должность, хотя же ничего делать не надо.

Начинается собрание, повестка дня – один вопрос: персональное дело Пинского. Первым выступает парторг и рассказывает, какая я сволочь, что ПКЖ у меня нет, в общем, все, что ему рассказал этот политрабочий, он повторил. И виброрейку не дает, и вообще. Есть предложение – исключить Пинского из партии.

Выступает комсомолец, повторил это дело, заклеймил позором, исключить. Мужики сидят молчат, они, во-первых, ничего не знают, во-вторых, они со мной не очень знакомы. Всё, ставим вопрос на голосование.

Я говорю:

– Подождите, ребята, даже перед тем, как расстрелять, дают последнее слово, так дайте же я хоть чего-нибудь скажу.

– А что тебя слушать? Ну ладно, скажи.

Я говорю:

– Мужики, вы все правильно сказали, исключить, все правильно. Только как вы меня собрались исключать?

– Вот сейчас проголосуем и все.

– Да нет, – говорю, – как вы собираетесь меня исключить из партии, если я не член партии?

И они офигели. Ни у одного не хватило ума хоть глянуть, есть ли у меня карточка. Это была такая бомба. Начальник УНР нормальный мужик, он все понимал, ну оно ему надо было там воевать с этими? Он был просто счастлив, аж хрюкал, он весь под стол уехал. И тут один кадр говорит:

– Ну, ребята, мы же понимаем, что предложение не проходит. У меня есть другое предложение.

И все так радостно, отметить же как-то надо, поручено было, надо ж выполнить, раз поручено. Он говорит:

– Есть предложение: давайте мы его примем в партию, а потом исключим к чертовой матери.

Так что опыт исключения из партии у меня уже был к тому времени.

Комбинат

– К этому времени всё уже стало подчиняться Главному военно-строительному управлению, в Москве на Хрустальном, 2 сидели. У меня к тому времени уже много знакомых было, часто летал в Москву, потому что мы все равно защищались напрямую, помимо округа. И свою защиту я проводил сам.

Вот я и договорился через главковских ребят, они меня познакомили с начальником управления кадров ГВСУ, генерал Седов такой был. Я с ним повстречался, у нас хорошие отношения установились, Королев мне помог, хорошо помог тогда. У него с кадровиками какие-то свои дружеские отношения были.

И, в общем-то, договорились, что я из Норильска заменяюсь в Москву. Но была одна особенность. Для того чтобы перевестись в Москву, нужно, чтобы этот приказ о переводе подписал лично министр обороны, поскольку это связано с получением жилья в Москве. И в Москву, как правило, без жилья не брали, просто не брали. Но в порядке исключения особо ценных кадров – да, министр отдавал приказ, и им старались достаточно быстро такое жилье предоставить.

А я в это же время, это уже 1974 год был, вместо Лехи сам езжу на всякие совещания. Приглянулся я начальнику строительного управления Сибирского военного округа, Кулагину. И тот говорит:

– Слушай, сколько ты будешь в этом Норильске сидеть. Давай, переходи в Новосибирск, у меня большой строительный комбинат, будешь там директором. Полковничья должность, хорошие перспективы.

А у меня ж вся служба была так, что я на два звания должность занимал выше, чем то, что я имел. Майором я был на полковничьей, капитаном на подполковничьей.

Я говорю:

– Евгений Васильевич, ну зачем оно мне надо? – А у меня с ним были прекрасные отношения: – Я не хочу, зачем мне ваш Новосибирск, что я там забыл? У меня вся родня в Европе, че я в Сибирь поеду? Не хочу.

– Ну смотри, мы тебе предлагаем, я ж тебя не хочу заставлять.

Байки друг другу порассказывали и разошлись. Где-то в начале 1975-го звонят мне из Москвы: приезжай, приказ на выходе, надо просто, чтобы ты был, ну вдруг захочет кто-то побеседовать. Леха мне выписывает командировку, я приезжаю в Москву.

Приехал я, доложился, принял меня генерал, говорит:

– Смотри, вот проект приказа, все завизировали, в том числе замминистра по строительству, все. Вот только подпись министра. Он сейчас в приемной у министра. Он может сегодня подписать, может завтра. Поэтому давай, торчи здесь, никуда не девайся, на всякий случай посиди в приемной, ну вдруг надо будет, вместе пойдем.

Сижу. Открывается дверь, заходит Кулагин:

– А что ты тут делаешь? – Я же его подчиненный прямой.

– Евгений Васильевич, да вот, в командировку, Алексей Семенович послал.

Он говорит:

– Я знаю, зачем ты здесь. Ну, посиди еще пять минут, сейчас я твои вопросы решу.

Выходит. Действительно, через пять минут:

– Я тебя поздравляю, на тебе приказ, ты назначен начальником комбината.

– Евгений Васильевич, как так?

– Вот так вот, видишь приказ министра? С подписью министра.

Я там чуть в обморок не свалился зараз, я ж уже настроен был на Москву, мне уже ребята рассказали о должности и где квартиру получу.

Он ушел, я захожу к этому генералу, что ж случилось, как же так? А он говорит: «Очень просто, они взяли и провели заседание военного совета округа и назначили тебя на должность решением военного совета округа. Решение военного совета вправе отменить только министр с согласия начальника главпура. Сколько существуют вооруженные силы, таких прецедентов еще не было. Ты ж понимаешь, кто пойдет передокладывать министру, что есть вот такой Пинский, который не хочет туда отправляться».

Я с мордой, умытой слезами, вернулся в Норильск, и где-то в марте 1975 года уже был в Новосибирске. Оставил супругу одну там до навигации, потому что шмотки какие-то надо переправить, она уже была беременна снова к тому времени. Так у меня кончилась норильская эпопея.

И я должен сказать, что у Севера есть такая отличительная черта, я это могу смело сказать, у меня девять лет в общей сложности службы там получилось, Север очень сближает людей, очень сближает. Сволочи там просто очень быстро проявлялись, и было понятно, что они сволочи, и с ними просто не общались, ну они выпадали. То, что некуда особо разбежаться, сама природа заставляет быть до кучи. А когда все время общаешься, как-то и отношения просто складываются.

А что Новосибирск? В Новосибирск Кулагин ж меня не зря запер. Действительно, очень большой комбинат, громадный комбинат, две тыщи человек, примерно тыща гражданских, тыща военных. Если я не сильно ошибаюсь, 37 разных цехов. Единственное промышленное предприятие в округе. Вот если в Киевском округе у меня было два завода железобетонных конструкций, громадный завод металлоконструкций, деревообрабатывающий комбинат, лесозаготовительный участок… То там это все делал один комбинат под такую же программу, что делают в Киеве. Ну и, соответственно, и производство громадное, и народу дофига. И главное, что комбинат был к тому времени практически развален. Мой предшественник, говорят, хороший мужик был, я с ним, кстати, ни разу так и не встретился, кандидат наук, что, в общем-то, у строителей нечасто. Говорят, что толковый мужик, но запил и дело завалил.

Пришел я на этот комбинат. До того никогда не занимался промышленностью, для меня это было совершенно новое дело, всё новое, технология новая, организация новая, всё по-другому, это всё не строительство. Громадная территория, почти 43 гектара. Я его за день обходить не мог – времени не хватало просто. 37 цехов. Начальников цехов, соответственно, столько же. Причем, я когда подразобрался, а начальники-то цехов многие еще с войны в начальниках. При всем том, что я сейчас уже тоже не пионер, я ж понимаю, что возраст есть возраст, и, к сожалению, с годами лучше не становишься, ну чего-то там набирается, но основа-то теряется, работоспособность точно теряется. Потому что начальник цеха – это не та категория, где можно посидеть, подумать, что-то решить, там надо крутиться все время.

И плюс военно-строительный отряд здоровенный, те же тыща человек, и тоже нет командира отряда, и тоже все полуразваленное, и городок Матвеевка кругом-бегом на 10 тысяч жителей, которых надо содержать и которые топятся от той же котельной, что на комбинате.

Это, наверное, один из очень немногих комбинатов во всем Союзе был, который не имел своей железной дороги: я сырье и готовую продукцию вывозил на отдельный тупик, откуда отгружал, откуда принимал и возил. Меня обслуживала колонна в 600 машин, каждый день только этой колонной надо было еще управлять. Они не входили в численность комбината, это отдельная структура.

Я тебе скажу, что был даже рад, что жены не было, потому что у меня времени практически оставалось два-три часа в сутки: надо же было что-то почитать, чтобы понимать, о чем идет речь, надо было что-то делать, чтобы дело шло. Стал я разбираться, стал смотреть, стал как-то влезать в технологию, и понял, что главная проблема – нет организующего начала.

Есть начальник цеха, вроде хороший мужик, все знает, но он не в теме, он не в струе, он в своем цеху, а в комбинате его нет, он у себя. И так со всеми. А раз со всеми так, как управлять? И тогда я принял решение, стал проводить два раза в сутки планерки со всеми начальниками цехов. Первую проводил в 8 утра селекторную, они должны были быть на местах. Ну, специфика большая, много народу, много производства, производство разношерстное, и трехсменная работа, и без выходных. Утренние планерки еще как-то восприняли, а вечерние, которые я тоже проводил в 8 вечера, со скандалом. Я им сказал: ребята, давайте так, я скандалить ни с кем из вас не буду, но если вы не станете выполнять мои требования, мы с вами не сработаемся, поскольку я с комбината уходить не собираюсь – я только пришел, уйдете вы. Обижайтесь или не обижайтесь.

И все ж гражданские. Все низы – это все гражданские, там офицеров не было. У меня было на комбинате всего не то 12, не то 14 офицеров: главный инженер, зам по МТО, начальник планового дела, начальник производственного дела, главный механик. Кстати, когда я пришел, выяснилось, что я младший по званию среди всех этих ребят. Зам по МТО – подполковник, начальник планового – подполковник.

Повозмущались, поприсмотрелся я к людям, покопался и обнаружил, что есть целый пласт ребят, которые работают по четыре-пять лет, окончили институт и сидят в сменных мастерах, тот же Городецкий Володя. Там только из Брянска было четыре человека, которые окончили институт и ходили сменными мастерами. Когда я всех пособирал, я насобирал человек 12. И я в один месяц уволил 15 начальников цехов. Это был скандал. До начальника стройуправы, жалобы, политрабочие начали активно работать. Пережил. Причем на первый цех я Володю из сменных мастеров сделал главным технологом, потому что там с технологией было очень слабо, это железобетонные изделия, никак без технологии. В столярный цех поставил молодого парня из Белоруссии, самолюбивый такой он, хорошая голова, но злой только, психованный. Я с ним с трудом нашел общий язык, но потом хорошо работали.

Есть и освобожденный секретарь парткома, ему тогда уже было за 70. Опять-таки, повторяю, не было у меня такого, разогнать просто, чтобы разогнать. Но явный тормоз, ну не попадал. И была такая Валя Багри, зам начальника в производственном отделе, зам секретаря парткома. Стал я ее пропихивать, а мне мой молодняк говорит: а зачем нам Валя, давай Володю. А мне Володю жалко: только-только начал цех по-нормальному работать, что ж живого убирать. Но настояли – парторганизация большая, там такая заруба была, но Городецкий совершенно четко открытым голосованием встал в парткоме. Конечно, намного легче стало: у Володи была хорошая черта: он много брал на себя. Вот было плохо со столяркой, Володя месяца два жил там. Поставил койку в цеху, там и жил, и не вылазил.

Следующий ход был – надо командира отряда. А где я найду командира отряда? Я к тому времени уже долго пересекался с РВСН, и в Мукачево, и в Норильске. И, когда я пришел на комбинат, у нас тоже 60 % объектов были стратегов, мы много ими занимались, а главком стратегов очень талантливый мужик был, он понимал, что без строителей ничего не получается. Почему об этом вспомнил – я под этим флагом спер начальника штаба ракетного полка к себе на отряд. Молодой парень, 34 года, высшее училище ракетчиков окончил. Он, собственно, с подполковника на подполковничью и пришел, ничего не потерял. Я его сразу в командиры отряда, и он резко все изменил, резко. Грамотный, умный хлопец.

Ну, а дальше надо же все-таки выруливать производство. Начал я с лесопиления. Стояли у меня лесопильные рамы сто десятые, и тоже круглосуточная работа, это производительность примерно 100 кубов должна была быть, а получалось никаких не 100, получалось кубов 60. Я в жизни эту раму в глаза не видел, и что это такое не знал. А рама – это сложное дело, сама рама сложная, пилы очень сложные, клепать, какой пропил, какая скорость, подача бревен, раскрой бревен, целая наука. Японцы, к слову сказать, распиловку леса с помощью мозгов и хорошей компьютерной техники довели до того, что у них, когда вставляется бревно в пилораму, компьютер считает правильный раскрой, выставляет нужное количество пил с нужным расстоянием, и у них получается практически безотходное лесопиление. А у нас в древесину, которая не подлежит обработке, до 30 % уходило. Учитывая, что они работали на изготовлении столярных изделий, где есть жесткая номенклатура, еще хуже – меньше выход. В общем, кончилось тем, что взял я себе табуретку, пришел в цех, и трое суток оттуда никуда не уходил. Есть так называемый подрамщик, это тот, который толкает бревно. Вот он толкает, а я с секундомером. Я ему говорю:

– Ты добавь скорость.

– А я не могу.

– А ты добавь.

– А я не могу.

– Давай я тогда добавлю.

– Ну, тогда могу.

Я их заставил, за трое суток они стали пилить по 100 кубов. Когда эти 100 кубов напилили, я им сказал: попробуй мне еще раз заявить, что ты не можешь. Пошло дело.

Почти везде приходилось вот таким путем. Начались проблемы, не хватает плинтуса и наличников. Есть 4-сторонний станок, который изготавливает их, это уже другой цех, где Городецкий потом сидел.

– Все, станок больше не тянет.

Взял я Володю тогда, наготовили заготовок побольше и приурочили это дело к коммунистическому субботнику. Коммунистические субботники, кстати, на комбинате проходили блестяще, никаких этих митингов-лозунгов, все работали на своих местах. Единственное что, подбирал номенклатуру, которую легче и больше можно сделать. Так вот, если на этом станке делали 8000 метров в смену, мы с Володей за эту смену сделали 18 000. Конечно, это было подготовлено. Я задал вопрос: а почему ты не подготовишь на каждый день? Ты ж нам подготовил? Подготовил. Ну так и готовься каждый день.

Только начал раскручиваться, а сверху пресс: никто же не спрашивает, что у тебя там происходит, у всех же свой план – давай. Туда перемычек не дал, туда панелей не дал, все время чего-то не дал. Все время. Это такой пресс жуткий был. Кулагин собирает свою планерку, утверждает планы УНР, под них собирает планы снабжения и, не спрашивая мои мощности, утверждает планы поставок. А мне куда деваться? Единственное, что он себе не позволял, это прилюдно меня топтать. Но приезжал довольно часто, для начальника управления – часто. Как умный человек, он видел, что вот так было, так стало, но все равно, ему ж надо, чтобы объекты шли.

Потом я понял, что одними планерками не обойтись, стал как-то сколачивать просто человеческий коллектив. У меня дома собирались очень часто, как минимум, человек 20 приходило. С женами, с детишками. Решил я, что спорт объединяет людей. Мне тогда 35 лет было. Организовал я первенство комбината по волейболу, 37 цехов, в каждом цеху команда. Сделал заводскую команду, мы выступали на первенстве района, я был, естественно, капитаном. За счет этого тоже пошло. Так потихоньку-потихоньку встали на ножки, и пошла полоса, начал я представлять рабочих к награждению правительственными наградами. Вот Коля Лафузов у меня был бригадир, бригада двери делали – пока я был начальником комбината, он получил два ордена Трудового Красного Знамени. Если в УНРах награждений не было, а у меня было, то это уже давало мне право говорить, что, ребята, мы же не самые плохие. И в самом деле, мы стали не самыми плохими.

Как-то уже все устаканиваться стало, начали меня таскать на все военные советы, которые проводил командующий. Я-то Кулагина понимал, почему он это делает, мне правда не легче от этого было. Как где чего нет:

– А где начальник комбината?

И тогда нас начали растаскивать более широко. В Алтайском крае мы реконструировали громадный комплекс для стратегов. Причем там специфика в том, что там были новые шахты, новые изделия, они требовали новых характеристик бетонных конструкций ну и где Новосибирск, где Аллейск, бетон же не довезешь, и мне пришлось там на месте организовывать изготовление, то есть строить свой бетонный завод со всеми делами. Мы у себя на комбинате в Новосибирске делали бетон марки 500, а для стратегов надо было делать марку 600. Цемента марки 600 в природе нет, а прочность надо получить 600, то есть за счет вяжущего не получается, надо за счет заполнителя, за счет щебня, песка. Как достичь?

У песка прочность какая есть, такая и есть. Прочность кварца достаточно высокая, но он мелкий, он же растекается. И поэтому мы вынуждены были строить еще целую систему обогащения, вот как руду обогащают – мы так обогащали щебень, мы его мыли, продували, чистили, сортировали. И когда мы сделали пробную партию бетона, дали ему набрать прочность, мы получили марку 700. В Союзе такую не получал никто. Ни в заводских, ни в полевых, тем более, условиях.

А в Аллейске это новая струя, это новый тип ракет, это новое управление, естественно. Там столько крутилось руководства, и опять с главкомами там встречался, и сидел там представитель ЦК, как на подобных стройках, со своим красным отдельным телефоном. И эти планерки бесконечные с утра до ночи…

А потом, в промежутке, я выскакивал в Байконур, мы туда отправляли арочные сооружения. Я туда летал, потому что выяснилось, что на месте нет людей, которые знают, как правильно монтировать и собирать.

Сибирские университеты

– Потом занялся отходами лесопиления. Давали они цифру в 125–130 тысяч кубометров. Возьми от них 5 % опилок, и ты увидишь, сколько опилок получалось. И они все время накапливались, лежали на берегу Оби. К моменту, когда я пришел на комбинат, ему уже было больше 40 лет – опилки уже стали Обь закрывать. И появилась санэпидемстанция, которая сказала: ага, ты хочешь отравить город Новосибирск, так мы тебе не дадим. Мы тебя или посадим, или ты наведешь тут порядок. А какой порядок, куда их девать? Я построил специальный котел, 6 тонн пара в час – это большой котел, который работал только на опилках. Так вот он не успевал сжигать то, что мы пилили в сутки новое, а старые не уменьшались.

Стало совсем скучно, я пошел на совершенно авантюрный шаг, причем никто меня не учил, сам придумал: я приехал к главному санитарно-эпидемиологическому врачу Новосибирской области и говорю: «Слушай, вот как на духу, вот тебе ситуация. Я хочу сделать, я не хочу спрятаться, давай подумаем, что можно сделать. Подскажи, вы грамотные люди, может, у вас есть какие-то наработки». И мы с ним родили план мероприятий по улучшению ситуации на 10 лет. Но санитары они ж санитары, они ж если берутся, то берутся комплексно. Они меня прихватили за котельную на угольном топливе: сгорание топлива ни на одной котельной не проходит нормативно, черный дым – значит, неправильно горит. А угля валом, большущие котлы: один новый котел я построил, пока там был, это 25 тонн пара в час, это трехэтажное здание. В котел залазишь – верха не видно. А он горит круглосуточно. А под ним целая система шлакозолоудаления, его надо убирать, с ним чего-то надо делать. Уголь, когда туда подаешь, надо в муку смолоть, его надо вдуть, обеспечить горение – целое дело. А санитары очень просто: подъезжают, на трубу смотрят – дым черный, ну и предписание – закрыть. Как закрыть? Целый городок сидит, да и все производство на этом паре. Начали экспериментировать, что-то сделали, что-то отписались. Стало понятно, что надо просто уменьшать расход пара и тем самым сокращать работу котельной.

И тогда я подался к зекам. Зеки, кстати, в Новосибирске меня в очень многих вещах выручали, потому что на поверку это оказались очень хорошо подготовленные специалисты. Недалеко от Матвеевки было учреждение, Маяцкий Николай Федорович им командовал, они делали корпуса для магнитофонов. Ну и кучу всякого ширпотреба, а это значит, что у них была хорошая деревообработка. И, прежде всего, у них налажена отличная сушка древесины. А сушка как раз и требует больше всего пара, потому что на изготовление пара почти не надо. И вот я к этому Маяцкому поехал, очень хороший человек, кстати, он тогда получил трудовое красное знамя, за тюрьму получить орден – непросто. И выяснилось, что он не тратит пар. Они были связаны с новосибирским авиазаводом и нашли решение: когда двигатель отрабатывает свой ресурс, у него снашиваются лопатки на турбинах, они загибаются под другим углом, чем когда он обеспечивает тягу. И когда они меняют угол, то при вращении турбины воздух нагревается до 120 градусов. И они этим горячим воздухом грели и сушили древесину. Во-первых, влаги нет, во-вторых, ускоренная сушка, в-третьих, можно регулировать режим – это для меня было открытием. Попытался такой движок купить себе на комбинат, мне не продали. Тогда я с ним скооперировался, какие-то его дела ему делал, а он мне сушил. Была очень плодотворная, очень интересная работа.

У Маяцкого была тюрьма усиленного режима, скажем так. Там сидели сроки до восьми лет. А вторая была строгого режима, там, где выше 10 лет сидят. Вот те мне делали насосы для подачи цемента, в Союзе аналогов не было. У них была собственная конструкция, они сами придумали и сами делали. Обычные заводские насосы выдерживали такую интенсивную работу, как на комбинате, полгода. Эти я поставил – уезжал, они отработали три года и прекрасно еще служили. Ну я еще и в запас целый комплект себе закупил.

Там я познакомился с очень интересным человеком, он был начальником управления промышленных предприятий Сибакадемстроя, которые под Новосибирском строили Академгородок академика Лаврентьева. Строило его Министерство среднего машиностроения, как и все закрытые объекты, и этот мужик был начальник управления промышленных предприятий. На одном из предприятий произошел групповой несчастный случай, два человека погибли. Ему дали восемь лет. Меня начальник учреждения с ним познакомил – его в этой колонии назначили начальником цеха, и он не ходил даже в казарму, ему там комнатку какую-то соорудили, он там и жил. Блестящий инженер, я очень много с ним вещей узнал. И к великой радости я еще был на комбинате, когда ему засчитали условно-досрочное, и он ко мне приехал. А я более счастливого человека не видел, чем он. Так что тюрьмы – они разные, и люди разные, всё разное.

А малая уже в школу пошла в Новосибирске – школа эта была деревянной рубленной избой.

Перед Первомаем открываю почту строительного управления. Приказ. Объявить неполное служебное соответствие – это к 1 Мая – за незаконное расходование финансовых средств. Неполное служебное соответствие – это значит, следующее наказание – снятие с должности. И тут же рядом еще один приказ лежит – объявить строгий выговор за что-то еще там, непоставку куда-то. Ну ладно, пережили. 7 мая открываю пакет, неполное служебное соответствие, строгий выговор. Собрал я всю эту почту, приехал к Кулагини и говорю:

– Евгений Васильевич, давайте так. Если вы меня так здорово предупреждаете, то давайте прощаться, снимайте меня к чертовой матери, найду себе, где служить.

Он говорит:

– А что такое?

– Ну нате, читайте, что такое.

Он почитал.

– Слушай, я такого не подписывал.

Я говорю:

– Евгений Васильевич, ваша подпись, как не подписывал.

Он – кадровику:

– Неси послужную карту.

Есть карта у каждого офицера. Несет, четыре страницы, с одной стороны пишут поощрение, с другой – наказание. Значит, на четырех страницах, там, где поощрения, поощрен главкомом РВСН, почетная грамота главкома, почетная грамота командующего, благодарность начальника главка. Поощрения кончились. На другой – четыре страницы взысканий. Оказывается, я просто не все знал. Что с ним там творилось. Он заставил этого кадровика порвать всё тут же. Потом, говорит, поощрения напишешь. И подполковника уже надо было присваивать.

В общем, наказания прошли, а я построил школу. Шикарную школу, на открытие которой приехала вся советская власть.

А потом мы получили задачку. 29 апреля меня вызывают лично к начальнику главного управления спецстроительства. Был такой генерал-полковник Вертелов, мужик совершенно уникальный, его, по-моему, в 49 лет или в 48 лет призвали в армию. Он был проректор Уральского политехнического института. Присвоили ему высокое звание и назначили начальником Главного управления специального строительства Советского Союза. Это было самое большое управление в составе Министерства обороны, строило оно только стратегически важные объекты. Это стратеги, флот и т. д. Человек совершенно уникального подхода к решению задач. У него было железное правило, которого он придерживался, во всяком случае в то время, что я его знал. Он считал, что нет задач, которые нельзя решить. Вот нету и все. И мне потом рассказывали целую кучу примеров, когда министр ставит задачу: надо сделать вот это, в такие-то сроки и вот то-то, то-то, то-то. Начальники главков – а главков было четыре в Союзе, Главное военно-строительное управление, Главное строительное управление центра, Главное управление спецстроительства и было еще одно главное управление, поменьше – мы не можем, мы не можем, мы не умеем. А Вертелов встает и говорит: я сделаю. И делал, что самое важное. У него был, конечно, колоссальный организаторский дар, совершенно волчья хватка, если он брал, он уже не отпускал, он выжимал, обязательно выжимал. И в то же время у него, конечно, была очень светлая голова, как у классного инженера, он суть понимал, что нужно.

Так вот, 30 апреля прибываю в Москву. К Вертелову за всю службу я раза два-три попадал, это очень большой начальник, у него десятками тысяч считались его подчиненные, вся территория Советского Союза, и самые серьезные дела.

Вызывает, прибываю.

– Товарищ генерал-полковник, прибыл.

А он мне говорит:

– Слушай, майор, правительство поручило новую тему: будем строить новые сооружения, совершенно новые, для стратегов, мы такого раньше никогда нигде не делали. Вот тебе три часа, иди в секретку, получай свою секретную документацию, изучай, через три часа ты мне доложишь, что ты начнешь выпускать в мае.

Пошел я, сел. Я обалдел. Железобетонные конструкции, закладные детали у них ставились с классом точности 7. В металле в микронах, когда допуски дают, это класс точности 5. А это выше микрона. И мне эту железяку надо в бетон как-то так зафиксировать, чтобы она соответствовала этому классу. Естественно, надо сделать совершенно новую борт-оснастку, надо совершенно другую технологию изготовления, всё другое, потому что ничего похожего не было. Посидел там, пошевелил мозгами, какие-то первоначальные идеи появились. Единственное, что я постарался поподробнее написать, что мне нужно для того, чтобы сделать. Чего на комбинате нет, но надо, чтобы оно было. Я там сварщиков нарисовал 80 человек, написал, что борт-оснастку я сам не успею и нужно, чтобы кто-то ее сделал, там прилично мероприятий получилось. Зашел. Он мне говорит:

– Ну что, посмотрел?

– Так точно, товарищ генерал.

– Сможешь сделать? – и смотрит так внимательно.

– Товарищ генерал, конечно смогу. Надо только вот ряд вопросов решить, и сделаем, куда деваться.

– Ты это что, серьезно, подумал?

– Так точно, подумал.

– Так ты когда собираешься начать?

– Товарищ генерал, если решатся вот в те сроки, что я прошу, то 15 мая я приступлю к изготовлению. 10 дней на изготовление, 25-го я готов отгружать.

Посмотрел он, оставил у себя все.

– Ну давай, лети в Новосибирск.

– Товарищ генерал, а как лететь? Я ж к вам летел, у меня ж на обратный путь ни билета, ничего.

– Это мы тебе решим, – вызвал кого-то из своих клерков, – вот ему билет, самолет, первого числа чтобы из кабинета начальника строительного управления мне доложили.

А это разница в восемь часов, мне из Москвы взяли в час ночи вылет, чтобы я к восьми утра был в Новосибирске. Позвонили Кулагину, он прислал за мной машину, и я в полдевятого был у него в кабинете. Зашел, а Кулагин тоже не знал, о чем речь, только начал рассказывать – звонок из Москвы. Вертелов:

– Кулагин, так этот майор у тебя уже? – ну слышно ж хорошо. Он говорит:

– Да.

– Слушай, а где ты взял такого майора?

– Ну, хи-хи, ха-ха, вырастили в своем коллективе.

– Так он тебе уже доложил?

– Нет, не успел, он только зашел.

– Значит так, он все правильно рассказал, ты, чтобы сегодня уже организовал начало работы, третьего к тебе те подъедут, четвертого эти. 25-го отгрузка. Когда вы начнете делать, меня не касается.

Рассказал я Кулагину, он говорит:

– Ну, попали.

Это было то, что называлось Пионер SS 20. Там, действительно, совершенно другие характеристики, подвижные комплексы, а поэтому никаких шахт не надо, там все надземные сооружения. Как потом выяснилось, все эти 7 классы точности нужны были, как зайцу стоп-сигнал. Обычная имитация животноводческой фермы. Домики там, там и там, а в домиках стоят изделия. Ездил я в эту Лесную. Ну, Лесная, это, конечно, только название станции. А от этой станции еще километров 50 в тайгу. Ни дороги, ничего. И вот первый комплекс собрали там. А второй строили под Новосибирском, в Пашино. Это уже совсем рядом, совсем под боком. Когда я туда на планерки часто катался, главная достопримечательность была – грибы, которые я оттуда возил большими эмалированными ведрами.

В это время ушел Кулагин, он ушел в Забайкалье замом командующего, это один из самых больших округов, Дальневосточный, потом Забайкалье. К счастью, он там недолго задержался, потому что вообще Забайкалье – незаменяемый район, там можно хоть всю жизнь служить. Но его хорошо знали, что он очень толковый, он оттуда быстренько перебрался замкомандующего Московского военного округа, и вот Поклонную гору это он строил. А стал за него бывший главный инженер, Кожевников Иван Кузьмич. С ним мне было еще проще, как-то поближе и по возрасту, и по работе чаще встречались.

Но Кузьмича загнали в такие рамки, что там не только часов, там секунд не хватало, все время, время, время, время. Так он проводил планерки в 10 вечера с выездом на место, примерно до 12 ночи. Следующая планерка в 6 утра, следующая планерка в 12, потом в 16 и в 10 вечера. Я на комбинате вообще не бывал, только по телефону рассказывал, что где надо. Кончилось тем, что спать стало некогда – это уж совершенно точно, потому что надо же в промежутке между планерками что-то успеть сделать. Кончилось тем, что забастовал не только я, но и все мужики.

В году, наверное, 1978-м был такой объезд Брежнева с Устиновым, министром обороны, по районам Сибири и Дальнего Востока, был такой вояж. И во время этого вояжа они, по сути, и открыли эту площадку, и впервые в Союзе запустили SS-20 в сторону Семипалатинска. Как рассказывают ребята, она там легла с такой точностью, что можно сравнить с выстрелом из карабина в 10-копеечную монету с расстояния в километр. Ну, а мы видели совсем другое. За две ночи я должен был построить 3 километра забора, вдоль той дороги, по которой ехал любимый Леонид Ильич. Причем команду, конечно, получил за два часа до того, как. А за две ночи до их приезда я получил команду построить трибуну. А чтобы построить трибуну, надо 60 кубометров бруса. Я в смену мог пилить 20. А надо 60. Что ж я, не напилю? Конечно, напилил. А потом его надо было собрать и построить трибуну. И не просто трибуну, а трибуны, в каждой из которых должны быть свои входы. Один вход отдельно для Устинова и Брежнева, один вход для ближнего круга и третий вход для остальных. Построили, конечно.

Приезжал Брежнев тогда в Новосибирск дважды. Первый раз он поездом заехал в 7 утра. Его встречал Владимир Федорович Толубко – это главком РВСН, секретарь обкома, и все, по-моему. И они сразу по машинам, и поехали на площадку. Рассказывал мне командир расчета, который, осуществлял пуск. Дня четыре его заставили учить наизусть титулы Леонида Ильича, а титулов на две страницы было.

А потом случилась история, когда зашла речь о том, что надо делать дома с максимальной заводской готовностью деталей. Ни одно промышленное предприятие в Союзе таким не занималось. Потому что у всех комбинатов показатель был не квадратный метр построенного жилья, а кубометр изготовленного бетона. Вещи разные: нафига я стану возиться с панелью, тратить на нее время, когда мне это ничего не дает с точки зрения показателей. Я лучше сделаю еще две. А возиться – оно мне надо? Ну и тем не менее, надо отдать должное Кулагину, он в тему влез, и мы действительно перешли на то, что начали вышпатлевывать поверхности в изделиях под чистовую окраску. Сделали себе стенд, ну и кувыркались.

Надо сказать, что то, что мы начали там шпатлевать, я потом продолжил в Киеве, и в гораздо больших объемах, и в лучшем виде. В Киеве, на 135-м заводе замминистра поводил совещание промышленников – всех, всего Союза – так вот, подводя итоги совещания, он сказал, что это единственное предприятие в системе Министерства обороны, которое строит дома, а не делает кубы. И это было действительно так. А когда я был главным инженером строительного управления Киева в 1989–1990 годы, мы пять кварталов подряд занимали первое место в Союзе среди строительных органов Министерства обороны. Пять кварталов подряд – это совсем немало.

Но главное, наверное, даже не технологии, потому что ну там шпатлевка-фиговка: ну да, хорошо, но это не принципиально. А принципиально в системе руководства удалось действительно много поменять. Последний год комбината я мог никуда не ходить, сидеть в кабинете – и я точно знал, где что делается. Честно говоря, мне уже и скучновато это было.

Но главное, что я сделал на комбинате, – знаю точно – кучу молодых ребят я вывел на свет божий. Это стопроцентно лично моя заслуга, и я этим горжусь.

Харьков

– Но что с Новосибирском не сложилось – это перевезти туда маму из Северодонецка. Папа к этому времени умер, она осталась одна. Я очень хотел ее забрать к себе: ну как, она одна, а я тут.

В Новосибирске у нас уже была очень хорошая квартира. Малая тут ходила в школу, Галя дома, особых забот нет, мне очень нравился сибирский климат, я себя прекрасно чувствовал, да и дети нормально.

А она не смогла, не подошел климат. Пожила-пожила три месяца – за три месяца у нее там было четыре тяжелейших сердечных приступа, и я вынужден был ее отправить в Северодонецк.

Поэтому я начал собираться на Украину. Первое, что сделали, когда об этом узнали, сказали:

– Ладно, раз тебе так плохо на комбинате, иди замначальника строительного управления, будешь заниматься промышленностью.

Вызвал меня действующий замначальника строительного управления, полковник Дориндорф, он немец по национальности, войну всю прошел, то есть был достаточно взросленький. У Дориндорфа имелся целый стеллаж конспектов, которые он лично для себя писал по материалам, с которыми занимался. Он знал такие вещи, о которых я, инженер, и близко не догадывался. И Дориндорф меня вызвал, говорит:

– Слава, ну ты ж понимаешь, сколько там я еще буду. Смотри, я ж не вру, вот мое представление на тебя на назначение на должность.

Вызвал уже Кожевников Иван Кузьмич. И говорит:

– Слушай, тебе Игорь уже говорил?

Я отвечаю:

– Говорил, ну а что толку.

– Так я тебе больше скажу, я собираюсь уходить из округа.

А ему предложили идти замкомандующего по строительству в Белорусский военный округ. И он к тому времени уже дал согласие:

– Пойдешь на мое место.

Потом вызывает меня уже замкомандующего Карпенко, который только пришел с Урала, и говорит:

– Савелий Борисович, ты собрался уходить, я тебе предлагаю: оставайся, я тебе гарантирую, что через два года будешь генералом, замкомандующего Сибирского округа.

Ну а что ж оставайся? А маму куда? Кончилось тем, что я всем сказал нет. А раз нет, то тогда по закону будешь переводиться – а по закону у тебя нет оснований для перевода. Где документы, что мама нуждается в твоем постоянном уходе? Ну, болеет и болеет, все люди болеют. Начал я искать концы такого заключения, его очень сложно было получить, это надо было заключение врачебной комиссии.

Но к тому времени в Киев перевелся Козлов Виктор Александрович, единственный политрабочий за мои 30 лет службы, с кем я хорошо жил. Он был человек, с одной стороны, жесткий, требовательный, с другой – никто так не бился за офицеров, которые были у него в подчинении, особенно когда касалось квартиры, звания, назначения на должность. Ну я созвонился, говорю:

– Виктор Александрович, вот такая ситуация, помоги.

И тот меня повел на беседу к замкомандующего по строительству Киевского округа Болбасу. Болбас сложный человек был, у меня по-разному с ним складывались отношения, и до ножей, и до дружбы, сложные. Он говорит:

– На какую должность ты бы претендовал?

– Товарищ заместитель командующего, я вам скажу откровенно, мне совершенно без разницы, какая это будет должность. У меня мама – это самая высокая должность. И поэтому вот куда назначите, там и буду. Желательно поближе к Северодонецку, если это можно. Нет – значит, я как-то здесь обживусь, заберу маму к себе, это в пределах Украины.

– А что ты умеешь, а что ты делал? – он поспрашивал, я порассказывал.

– Ладно. Поезжай. Начальником управления в Полтаву пойдешь?

– Пойду, а какая разница.

– Ну ладно, покажешь, что ты умеешь, а там разберемся.

Я уезжаю, и мне на полгода блокируют перевод, при наличии всех документов. Не подпишем и все. И полгода я просидел в Новосибирске. В ожидании вот этих решений и прочих дел. Потом все-таки все состоялось, и я приехал в Киев.

А в Киеве, пока я ехал – свято место ж пусто не бывает – назначили начальника УНР в Полтаву. Поэтому я поехал в Полтаву уже в качестве главного инженера УНР, а не начальника. Причем в Полтаве я очень тесно подружился с начальником УНР Володей Иваненко, его семьей, многими работниками УНР.

Это был такой домашний, семейный коллектив с неспешным ритмом жизни. Но совпало так, что с моим приходом в УНР появилась куча срочных серьезных обьектов: несколько жилых домов для стратегической авиации в Миргороде, стратегическое хранилище горючего в Гоголево, Дом офицеров в Черкасске. И я опять почти не был дома, семью видел реже, чем сослуживцев. Я прослужил в Полтаве всего 11 месяцев, но, когда переводился в Харьков, меня провожали как близкого родственника.

Потом был Харьков – самый долгий и самый тяжелый период службы оказался. Он столько стоил для меня и для моей жизни, что не приведи Господь.

С одной стороны, очень интересный коллектив. 127 УНР Харьковский был одним из самых старых в системе Министерства обороны среди строительных организаций, все время на виду. Харьков сам по себе – это обязательно сложные задачи, а решает их 127 УНР. Он по своим мощностям был достаточно крупной организацией – я не хочу сказать, самой мощной, потому что по сравнению с теми, кто строил комплексы и прочее, он, конечно, был так себе – а на уровне таких окружных организаций он был где-то в числе верхних. Харьковский УНР – это, в первую очередь, реконструкция военных заводов: 115-й танкоремонтный завод (мы сделали самый большой в Советском Союзе монтажный корпус послеремонтный на 115-м заводе), 110-й авторемонтный завод. 126-й, он тягачи делал, Белоцерковский авиаремонтный завод – это только военное. А кроме того: реконструкция ХЭМЗ, турбинного завода и т. д. Плюс к этому 14 военных училищ в Харькове – а что такое обустройство училищ? Вот ХВВАУЛ, летное училище, 33 космонавта оттуда: 6 аэродромов – ни в одной дивизии и половины нету – и самолетов было на авиационную армию.

Мне очень повезло в том плане, что я сразу нашел общий язык с начальником, который тогда был, Юрий Иванович Ардабьев. У меня с ним получились если не совсем уж дружеские, то очень теплые отношения. И я понимаю, что они основывались на том, что мы сразу договорились – я и в Полтаве с этого начал – что внутри забора – это мое: строительство, все, что связано с внутренними делами, я; все, что за забором, – ваше, заказчики, городские организации, твои отношения со стройуправой, там, где я напрямую не завязан, оно мне не надо, это ваше, а я вот тут. Его это вполне устраивало, как, собственно, и полтавского начальника, Володю Иваненко.

Для многих аборигенов окружных это было в диковину, потому что знали, что все надо решать с начальником, а тут появился какой-то хрен, который говорит, это не его дело, это я решаю. А потом стало на свои места: ну он решает, с ним и будем решать в конечном счете. Юрия Ивановича это устраивало во многих отношениях, тем более что я, в общем-то, уже был не новичок на стадионе, знал, как надо работу строить. Я много умел, а из этого умения и результаты появлялись.

Ну а главное – он очень хотел вернуться в Киев. Он в Киеве был начальником 135-го завода, а потом его сделали начальником УНР в Харькове: для него это ростом особенным не было, а он человек с амбициями был и хотел вернуться в руководство строительного управления. А чтобы вернуться с повышением, надо иметь показатели и на кого ты оставляешь – с этой колокольни я его вполне устраивал.

В результате я пришел в 1980 году главным инженером, а в 1983-м стал начальником УНРа. Он ушел в строительное управление зам по МТО, меня назначили, причем без разговоров. У меня уже подходил срок получения полковника – ну, вот тебе начальник, вот тебе должность, вроде бы все сложилось.

Когда я стал начальником, сложилась такая номенклатура строительстве, что было много крупнопанельных домов, на них гораздо легче план выполнять: они технологичнее, они с большей стоимостью, и организовываются легче, и вообще, собирать кубики легче, чем эти кубики делать из маленьких кирпичиков. И я в первом квартале впервые чуть ли не за десяток лет занимаю первое место уже как 127 УНРа в строительном управлении Киевского округа. Все это время безраздельным лидером был 70 УНР киевский – действительно, очень мощный УНР, очень мощный начальник УНРа, Макеров Михаил Трифонович. Мне вручают красное знамя, я снимаю его с древка, обматываю вокруг себя и приезжаю в Харьков. Ну, вроде бы все классно. И меня посылают на представление звания полковника: подвели итоги в начале апреля, мне все уже рассказывают, что к маю получишь полковника.

И в апреле приезжает замкомандующего по фамилии Болбас: а я уже строил лечебный корпус Харьковского военного госпиталя, Щербицкий дал денег специально из резерва кабмина, это считалось, по сути, постановление политбюро ЦК Украины – и оно было на очень жестком контроле. И вот он в госпиталь приехал, походил-походил:

– Ну, что, – говорит, – ты, наверное, знаешь?

– А что знаешь? Нет, не знаю.

– Не подписал командующий тебе представление на полковника. Написал: в связи с малым сроком пребывания в должности.

Меня назначили примерно в октябре. Я говорю:

– Я что-то не очень понял, когда я в должности выполняю программу – это я могу, а звание не могу?

– Ну что я тебе буду объяснять? Не подписал и все, и не подпишет.

И потом Ардабьев, уже будучи в Киеве, свел меня с начальником управления кадров Киевского военного округа, Топоров такой был. Потому что Юра честно хотел, чтобы я получил звание. И он там суетился, я как раз был в Киеве, говорю:

– Юрий Иванович, я ни фига не понимаю, ну что за ерунда?

– Ладно, идем к Топорову.

Пришли к Топорову. Сидит генерал:

– Это ты Пинский?

– Я.

– Слушай, ты свою анкету часто смотришь?

Я говорю:

– Да никогда не смотрю, на фиг она мне нужна.

– Так вот с такой анкетой ты у нас в округе долго не будешь полковником.

– Что, пятая графа заела?

– Ты правильно понимаешь.

И я пошел себе. У меня в жизни таких ситуаций было трижды, и все на Украине. Третий раз – я уже был в строительном управлении, Ардабьев специально под меня сделал отдел АСУ и промышленных предприятий, я промышленными предприятиями и до этого занимался, сделали еще АСУ, чтобы была чисто полковничья категория. И опять попал к кадровикам, а кадровик мне в лицо говорит: за последние 20 лет ни один еврей в штабе округа полковником не стал. И только благодаря Ардабьеву, который уже был начальником строительного управления… Я не знаю, как он это сделал, я знаю, что он в Москву летал – присваивают же не в Киеве, в Киеве только подписывают представление, хотя их в Киеве и не подписывали – и в Москве уже он подписал. А там еще был флажок: в 50 лет уже звания не присваиваются. И в 49 лет с чем-то там месяцев мне присвоили этого долбаного полковника. Вот так.

Ну, и в Харькове дальше стало все интереснее. Я уже был пару лет начальником управления и вдруг я чувствую, что начался прессинг. Это чувствуется сразу. Там не выполнил, там не сделал, там ты такой, там ты сякой. И я же понимаю, где правильно, а где неправильно. А тут просто жестко, каждое совещание – самые плохие. С трибуны товарищ замкомандующего рассказывает:

– Приехал тут Пинский, привык там в Новосибирске в палатках жить и только топором махать! И тут ничего не делает!

Вот так примерно звучало. Он приезжал в Харьков, мне такие разносы устраивал, страшный суд был. Человек с характером поменьше точно уже повесился бы. Ничего, терпел.

И потом появляется наконец в УНРе на должности главного инженера подполковник Журбей, присылают с Камчатки. И мне Болбас сказал знаменательную фразу, на которую я не среагировал:

– Ты с ним повнимательнее, потому что это не главный инженер, это начальник УНРа.

Ну и ну, начальник, я ж не знаю там их планов. А замкомандующего начинал службу на Камчатке. И у него вот к камчадалам особая любовь, и он их тащил сюда при малейшей возможности.

Буквально через три-четыре месяца началась эпопея вообще потрясающая. Начался прессинг по всей линии жизни. Доходило до жути: меня поздравляли с днем Бабиного Яра и говорили, что завтра с тобой такое будет. И все, я бы еще потерпел, но начались звонки, что мы твою семью уничтожим, причем я боялся, что угрозы реальные. Я пришел к начальнику областного КГБ Харькова Челобитько. Мы с ним были немножко знакомы. Говорю:

– Слушай, вот такая херня, – рассказал ему все по-честному. Он мне говорит:

– Знаешь, что? Я займусь. Но, чтобы я занимался, ты мне напиши официально рапорт, потому что я ж так не буду заниматься.

Ну а что мне бояться? Написал. Звонки на какое-то время прекратились. А потом опять началось. И опять про семью. Я ему звоню и говорю:

– Слушай, ребята, вы или что-то делайте, или – не можете вы – я в Киев поеду. Я офицер, вы обязаны меня защитить, я начальник управления.

И он мне говорит:

– Мы ж этой сволочи сказали, чтоб прекратил, – значит-таки вычислили.

Проходит еще несколько месяцев, этот прессинг на работе, каждый день, и приезжает главный инженер строительного управления, Якименко такой был, нормальный мужик, и говорит:

– Савелий Борисович, ты знаешь, может, ты вернешься главным инженером в УНР?

– А чего?

– Ну, замкомандующего хочет Журбея назначить.

– Так, ребята, вы не могли по-другому? Сказали бы прямо, мне это начальство триста лет не надо.

Вот так меня изгоняли из начальников 127 УНР. Стал я снова главным инженером. А Журбей прослужил всего семь месяцев, купил себе машину, квартиру и уволился. Всё. После того как Журбей спокойно уволился, прислали со стороны Михаила Вороняка, хороший парень, а мне Ардабьев говорит:

– Слушай, что ты там будешь в этом Харькове высиживать? Перебирайся в Киев, на тебе будет отдел промпредприятий, ты промышленник, ты все знаешь.

А в Киевском округе было четыре больших завода. Один в Харькове – железобетонный, в Киеве 135-й, в Киеве громадный завод металлоизделий и отдельно ДОК по столярке. Ну, конечно, что мне там терять.

И в Харькове же было под занавес. Только Журбей ушел, новый не пришел, и я исполнял обязанности начальника. И в это время в военно-строительном отряде, который нам был подчинен, происходит громаднейшая драка, и армяне, которые в этом отряде служили – а их было человек 60, – уходят демонстративно из отряда. И в этот же день, это ж надо было так сложиться, в Харьков летит член военного совета, начальник политуправления округа генерал-лейтенант Родин. Летит совершенно с другой задачей, он должен был участвовать в каком-то партактиве в каком-то училище. И ему в самолете сообщают про ЧП, 60 военных сбежали. И он вместо того слета едет в отряд. Это был еще один случай, когда меня исключали из партии. Но я уже тогда был на самом деле членом партии. Снять с должности, исключить из партии. За дискредитацию – значит, что в Красной армии делать нечего с такой формулировочкой. В общем, это был еще черный кусок в моей жизни. Кончился он достаточно благополучно. Родин оказался человеком, который захотел разобраться в ситуации. Он был такой большой начальник, что ему в принципе это было не нужно, но захотел разобраться, и разобрался. Поэтому я отделался выговором.

Вот так завершилась моя служба в Харькове. У меня нигде такой тяжелой службы не было, ни до, ни после. И не с точки зрения самой службы, а с точки зрения атмосферы. Хотя в Харькове очень много было интересного, хорошего. Очень много. Разносторонность задач, очень много людей, с кем пришлось общаться, работать и дружить.

Дембельский аккорд

– В 1987 году я перешел в Киев на должность начальника отдела промышленных предприятий Строительного управления Киевского военного округа. Это все еще было ниже той должности, которую я занимал в Новосибирске. Но зато мама жила с нами, и это было главное.

Работа была мне хорошо знакома, шкура начальника комбината, в которой я побывал, помогла мне быстро найти общий язык с директорами заводов с одной стороны и не заглатывать всякую ерунду, которую мне преподносили, – с другой. На счастье, в отделе работал Леонид Иванович Шкреба, бывший начальник этого отдела, который уволился по состоянию здоровья. У нас сложились добрые отношения, Леонид Иванович прекрасно знал заводы, руководство заводов, технологию и систему комплектования объектов Строительного управления. Это был неоценимый помощник и прекрасный человек.

Заводы были разными, в том числе 135-й Киевский завод – большое современное предприятие, которое, кроме обычных железобетонных изделий, выпускало детали крупнопанельного домостроения, КМЗ – Киевский механический завод – современный прекрасно оборудованный завод, который обеспечивал своей продукцией весь СССР.

Ничего нового в работе не было, кроме того, что конструкции панельного домостроения мы старались изготовить 100 % заводской готовности. Панели потолков и стен – готовые под окраску, санкабины со смонтированными ваннами, унитазами и т. д. И как всегда на стройках, чего-то не хватало. Часто приходилось, ломая технологию, изготавливать те или иные изделия.

Потом к отделу промпредприятий и ко мне присоединили АСУ. Началась компьютеризация промышленных предприятий Строительного управления.

В 1989 году меня назначили на должность главного инженера Строительного управления Киевского военного округа. Это совпало с решением правительства о выводе наших войск из-за границ СССР: Германия, Венгрия, Польша. Нам нужно было в очень сжатые сроки обеспечить выводимые войска казармами, столовыми, штабами, хранилищами для техники, жильем для офицеров и прапорщиков. Одним из таких районов были гарнизоны Гвардейское и Черкасское в Днепропетровской области. Нам предстояло построить четыре казармы по 800 мест, две столовые по 1500 мест, прочие объекты для войск и 16 жилых домов, причем по решению Совета министров четыре дома должны были строить строительные организации Днепропетровска. Разработали подробный график строительства, который лично утвердил и контролировал командующий войсками Киевского военного округа генерал-полковник Чечеватов.

В одну из таких контрольных проверок с ним вместе приехал Лазаренко, который тогда был председателем облисполкома Днепропетровской области. Командующий вообще был человек жесткий, но в эту поездку он в течение дня шесть раз снимал меня с должности, четыре раза понижал в звании и два раза закапывал в землю, и это при том, что мы шли даже с небольшим опережением графика. Главной причиной было то, что не строились порученные городу дома.

Лазаренко, глядя на весь этот психоз, так вальяжно, по-барски, говорит командующему:

– Ну, что ты нервничаешь? Подумаешь, построим мы когда-нибудь эти четыре дома.

Тогда я понял, что эти задачи по выводу войск, постановления Совмина, ему до лампочки. А войска выходили, приезжали семьи, которые жили в группах войск, в отличных условиях, а жилья катастрофически не хватало, и было принято решение делать жилье из солдатских казарм. В казармах на этажах оставался общий солдатский умывальник, санузел, из оружейных комнат делали общие кухни, спальные помещения делили перегородками, и получалось 25–30 жилых комнат (они же квартиры). Стало катастрафически не хватать пиломатериалов для изготовления перегородок, дверей, стеллажей и т. д. Все это изготавливал 22 ДОК, оборудование которого имело износ свыше 80 %.

Тогда родилась идея! Через бывших наших соотечественников, перебравшихся в США, мы нашли некоего миллиардера Лестера Двормана, бизнес которого заключался в том, что он в США строил деревянные одно- и двухэтажные дома с полной комплектацией. Раз в три-четыре года он полностью менял технологическое оборудование на своем деревообрабатывающем производстве, так как считал, что за этот срок оно морально устаревает – вот это оборудование он был готов поставить нам. Было предложено на базе 22 ДОКа создать новое производство на оборудовании Двормана, лес и производство наше, и таким образом обеспечить пиломатериалами и наше производство, и производство домиков. Это был первый в Министерстве обороны СССР проект совместного производства с США в области строительства. Сначала мы долго убеждали командование Киевского военного округа, а потом поехали в Москву. На заключительном этапе переговоров в Москву прилетел и сам Лестер Дворман, но, к сожалению, договор не был подписан. Его подписала куча чиновников, первый заместитель министра генерал Кочетов, а Внешэкономбанк отказался.

Вот так менялись условия, заставляли вырабатывать новые подходы к решению крупных задач: другие оценки ситуации, расстановки сил и средств для решения задач, как правило, множество исполнителей, взаимоотношения с которыми и их друг с другом нужно было правильно организовать, новые инженерные решения.

И в этих условиях мы с начальником Строительного управления довольно прилично отладили работу: пять кварталов подряд в 1990–1991 годах мы занимали первое место по показателям в Минобороны СССР.

Закончил я службу в Вооруженных силах, прослужив 30 лет без двух месяцев. В 1991-м уже прекратили свои существование Вооруженные силы СССР, на Украине создали свое Министерство вооруженных сил. Я принял решение закончить службу.

Уходил я с должности главного инженера строительного управления, мне предлагали остаться, в очередной раз рассказывая про генерала. Но после 1991-го уже слишком много поменялось. Военная служба завершилась, началась гражданская жизнь.

Возрождение Киева

– К тому времени я уже знал много гражданских, все-таки главный инженер строительного управления Киевского округа – это широкий круг общения, и не только со строителями, но и с другими людьми. В ту пору начальником управления был Эдуард Карчмарчик и каким-то образом, я уже сейчас-то не припомню, как мы связались с руководителем, наверное, одной из самый крупных коммерческих структур Украины.

Они одними из первых на Украине стали заниматься нефтью, одними из первых стали заниматься древесиной с Белоруссией, и у них были очень большие обороты. И они предложили: ребята, идите ко мне, мы делаем строительный департамент, вы его возглавляете, и давайте заниматься строительством, потому что денег валом, и самая ситуация, когда их можно вкладывать в строительство.

В 1993 году мы познакомились с Иваном Николаевичем Салиём, который в ту пору был представителем президента Украины в Киеве. Салий очень деятельный был мужик и такой по духу новатор. И вот он предложил: давайте создадим акционерное общество, в котором администрация будет основным учредителем на 51 %, подтащим нужные структуры и займемся восстановлением центральной части Киева. Создали компанию «Возрождение Киева», и я там стал генеральным директором.

Сегодня в Киеве полно исторических мест, которые не только не осваиваются, но и продолжают убиваться. «Возрождение Киева» ставило себе задачу в центральной части возродить исторически интересные здания. В акционерку вошло управление коммунального хозяйства на 51 %, банк «Инко», банк «Возрождение», Президентский банк, юридическая фирма «Проксен», подтянулись Украинские железные дороги – одной из тем с самого начала была реконструкция Киевского железнодорожного вокзала – и другие.

Когда прозвучала эта тема, меня сделали членом Киевского градсовета, я быстренько познакомился с главным архитектором и с его замами. Архитекторы прослышали – бабки есть, можно поработать, и я сотрудничал практически со всеми лучшими архитекторами Киева: Шпара, президент Союза архитекторов Украины; Вадим Жежерин, президент Союза архитекторов Киева; Паскевич, Горелик, Целовальник, Юнаков и многие другие… Тогда же начали разрабатывать проекты реконструкции Почтовой площади и железнодорожного вокзала Киева.

Море денег было, просто море. И идей интересных много. А в камне почти ничего не воплотилось: любое дело стало зависеть от конкретного чиновника – поменялся он или интерес потерял, все забыли и начали заново. В государстве, и тем более в строительстве, нельзя смотреть только на два-три года вперед, нужно дальше смотреть и планировать. Дома на многие годы строятся.

В 1994 году в результате конфликта с президентом Украины был изгнан со своего поста Игорь Николаевич Салий, на смену ему пришел бывший секретарь Печерского райкома партии Косаковский. За четыре года его руководства в Киеве не было построено ни одного стоящего объекта. Строительство его совершенно не интересовало, главным архитектором Киева он назначил Песковского, который топил все подряд.

К тому времени у нас был готов проект реконструкции железнодорожного вокзала и привокзальных площадей, который делали архитекторы Юнаков и Паскевич совместно с венгерской архитектурной компанией КО-НЕКСУШ. Это был громадный проект, который, кроме реконструкции самого здания вокзала, включал в себя создание офисно-гостиничного комплекса со зданием конференц-зала, строительство здания министерства транспорта, международной транспортной компании, станции метро, новых крытых платформ, реконструкцию транспортной схемы, подземных переходов и даже здание церкви.

В качестве инвесторов мы привлекли канадскую компанию по строительству гостиниц, которая к тому времени уже построила в Москве и Ленинграде четыре гостиничных комплекса на основе инвестиционных договоров. Большой интерес к проекту и желание участвовать в реализации проекта высказала крупная турецкая компания ЭНКА и еще более десяти зарубежных компаний из Англии, Франции, Венгрии и др.

Подписание всех договоров упиралось в решение Киеврады о строительстве этого проекта. Такое решение нельзя выносить на сессию Киеврады без рассмотрения и одобрения проекта Градостроительным советом Киева. Здесь и начались хождения по мукам: от Косаковского к Песковскому и обратно. Дай такую справку, дай другую справку – и так до бесконечности. Я понял, что просто так не пробиться, и пошел на прием к главе администрации президента Дмитрию Табачнику. Он заинтересовался проектом, поскольку Украина, Киев практически без затрат получала великолепный комплекс. Десять дней я ходил к Табачнику как на работу – он тщательно рассмотрел проект, изучил все инвестиционные договоры, приложения к ним, расчеты. Убедился в целесообразности проекта и написал Косаковскому письмо с просьбой рассмотреть и поддержать проект. С этим письмом, как со знаменем Победы, я помчался к Косаковскому. А тот посмотрел на это письмо и говорит: пусть еще полежит, некуда спешить. Я спрашиваю: так и передать Табачнику? А он: так и передай.

Пришел я к Табачнику и прошу: «Разрешите мне все доложить Леониду Даниловичу Кучме». Леонид Данилович внимательно выслушал, проект ему понравился, дал распоряжение Табачнику подготовить письмо на имя Косаковского с просьбой поддержать проект и оказать помощь в его реализации за подписью президента Украины. И опять никаких результатов. Правда, проект рассмотрели на градсовете, одобрили, высказали несколько замечаний и решения так и не приняли, «до устранения замечаний».

Осенью 1994 года усилиями тогдашнего министра транспорта Георгия Николаевича Кирпы была выполнена реконструкция Киевского железнодорожного вокзала с использованием части нашего проекта, касающейся создания новой площади и подземного перехода под ней со стороны Южного вокзала, строительство Южного вокзала и церкви. Основная коммерческая часть проекта так и не реализована.

В это же время архитекторы Паскевич и Горелик разрабатывали проект реконструкции Почтовой площади в Киеве. Тоже крупный проект с интересными мыслями и решениями. Песковский его даже не стал рассматривать как предпроектное предложение. И только в 2018 году проект был частично реализован.

Я понял, что проект «Возрождение Киева» благодаря политике Косаковского себя исчерпал. И я простился с этой очень интересной творческой работой, не сумев реализовать идею Салия и многих умных людей по возрождению Киева.

Одновременно с этим я оказался и уже в совершенно нестроительной тематике: в 1994 году появилась украинско-британская компания «Дункан» по продаже табачных изделий «Филип Моррис» на Украине. Ее создание благословили на самом высоком уровне – Питер Уоррен, президент этой компании, был на приеме у президента Украины, и тот одобрил эту деятельность. Открылась компания очень мощно: во всех крупных городах появились филиалы, всего было около 40 по всей Украине. Только киевский филиал имел дневную выручку порядка 700 тысяч долларов. Потом пошел импорт «Нестле», алкоголя – это начало – середина 90-х, рынок был совершенно пустым, самые горячие темы – табак, алкоголь, кормежка. А здесь, наверное, впервые на Украине появился нормально организованный бизнес с правильными подходами и к транспортировке, и к логистике. Практически все руководство, это СxО-уровень, они все свободно общались на английском, руководители большинства департаментов – на английском, ребята молодые все были, 30 лет или чуть больше.

А мы там вначале сделали, чтобы в каждом филиале появились гардианы, своего рода наставники. Кто шел в гардианы? Прокуроры города, чиновники, большие начальники, бывшие военные – вот такие ребята, которые могли входить и решать вопросы. Одновременно с этим я в более широком смысле занялся кадрами «Дункана», в итоге став директором по кадрам.

А дальше история «Дункана» развивалась совсем просто – не вдаваясь во внутренние дела и проблемы, которые тоже были. Ввели акциз на табак, ввели ввозную пошлину, Питер Уоррен бегом понес акцизные марки в «Филип Моррис» и стал брать только такие. Исправно, копейка в копейку, платил пошлину. А в это время в Кривом Роге три раза в неделю садился АН, полный филип-моррисовскими сигаретами, без всяких акцизов, без всяких пошлин, его встречали менты, сбушники и реализовывали. Ну разница ж есть. Рынок просто стал уходить. Попытались воевать, а как воевать с державой? Дальше начали душить филиалы. В Чернигове в «Дункане» был Женя Махросенко, генерал-лейтенант, очень уважаемый человек. И Женя видел, что и как в черную возят конкуренты. Он знал все руководство области, пошел к властям – а там: не лезь, ну оно тебе не надо, не лезь. Кончилось тем, что Женю застрелили прямо под дверью его квартиры. На этом фоне внутри конторы начали воровать активно.

У Петрухи Уоррена сил все меньше и меньше бороться. И он решил, что надо привлечь бандитов к руководству, уж они не подведут – это стало последним актом трагедии. Через две недели Петруха, заплативши большие бабки, в бронежилете и каске, в сопровождении пяти автоматчиков, с кейсом в руке свалил из города Киева и больше не появлялся.

Учитывая относительную свежесть всех этих событий, имен и подробностей не расскажу. Скажу только, что в итоге вернулся к тому, чем люблю и умею заниматься, – к строительству.

Вместо заключения

– В 2005-м я пришел на должность заместителя генерального директора по производству в строительную компанию, созданную выходцами Киевводоканала, которые занимались строительством инженерных сетей и ремонтом квартир.

Годом ранее в компанию пришел мой сослуживец по Строительному управлению КВО Анатолий Малич, который смог получить заказ Юго-Западной железной дороги на выполнение работ по строительству железнодорожно-автомобильного перехода и развязок через Днепр в Киеве. Объемы работ были большие, и мы начали «наращивать мускулатуру».

Мы привлекли к работе в компании наших сослуживцев: офицеры, имевшие богатый опыт, с чувством высокой ответственности – все они получили назначения на должности руководителей служб, которых в компании не существовало. За два-три года численность компании выросла в десять раз. Изменились и виды выполняемых работ. Для того чтобы решить задачи, пришлось с нуля заняться инженерной подготовкой, технической учебой, производственным планированием, диспетчеризацией. Появилось большое количество субподрядных организаций, совместную работу с которыми тоже нужно было правильно организовать.

Дарницкий мост через Днепр – это громадное сооружение, два железнодорожных пути, шесть полос движения автотранспорта, длина железнодорожных путей 32,7 километра, длина автомобильных подходов 15,1 километра. Мы выполняли на нем все виды работ, кроме устройства опор и пролетных строений. Выполняли качественно, с высокой скоростью, надежно. За строительство одного из участков моста получил Грамоту Кабинета министров Украины из рук премьер-министра Николая Яновича Азарова.

За эти годы мы построили примерно 200 километров разных инженерных сетей: тепловые магистрали, водопровод, канализация, газопроводы, высоковольтные и низковольтные кабельные и воздушные линии, линии связи, оптико-волоконные линии, сети сигнализации и диспетчеризации и многие другие.

Было несколько очень сложных сооружений. Единственный в Киеве водопровод диаметром 1200: шесть километров, закольцевал левый и правый берег. Часть этого водовода по проекту проходила через существующий мост, с левой и правой стороны моста. Длина моста – 1570 метров, расстояние между существующими раскосами пролетных строений и трубой – 50–70 мм, опоры на которые должен опираться водопровод, спроектировать и построить забыли. Опыта строительства такого рода сооружений в мире нет. Чтобы было понятнее, такой эксперимент попробовали ранее на Южном мосту – не получилось. Подвесили кое-как снаружи и так и не запустили. А я сделал так, что мы придумали и умудрились впихнуть этот водопровод в существующий мост, чего никому еще не удавалось сделать, кроме нас.

Представь себе, вот мост: над водой, ну, в среднем каком-то пролете это высота примерно 23–24 метра, от опоры до опоры от 60 до 110 метров. Трубу надо на что-то опереть, да? Значит, туда надо каким-то макаром завести подвеску и повесить ее. А потом на эту подвеску надо или впихнуть, или положить трубу. А с чего делать? Внизу вода, наверху действующий мост работает.

Придумали: подвесные катучие леса, сели чудаки в них и поехали с берега на середку. Сидя там, цепляют подвесные опоры. Этого нигде, ни в одной книжке нету. А как надвинуть трубу такого диаметра? Оказывается, она при такой длине извивается, как змея. Пришлось расставить вдоль моста более 20 сигнальщиков с рациями, чтобы отслеживать движение трубы. Сделали! И трубу затолкнули, и мост не обрушили. А чтобы трубу длиной 1560 метров затолкнуть на высоте более 20 метров над водой, тоже нужно было что-то придумать. Решили построить стапель необходимой высоты. Построили. А чем толкать трубу? Она же весит почти 700 тонн! Мы с Николаем Васильевичем Титенком и его талантливыми работниками придумали пресс для наталкивания трубы. Не хочу сказать, что ничего подобного в мире нет. Но мы придумали именно такой, какой нам был нужен и который можно было сделать из доступных нам агрегатов, узлов и деталей. Больше того, мы потом придумали использовать этот пресс для подземного продавливания труб больших диаметров при строительстве инженерных сетей. Второго такого в Киеве нет.

Следующий очень сложный объект – теплофикационный тоннель над теплосетями под железной дорогой. При строительстве железная дорога, 14 путей, пересекала магистральные теплотрассы, каждая теплотрасса – две трубы диаметром 1200. Так вот, это все надо было закрыть железобетоном так, чтобы, во-первых, поезд туда не упал для начала, а, во-вторых, если труба рванет, чтобы поезд все равно не упал. Значит, получилась серьезная конструкция, это почти 6000 кубов очень сложных железобетонных конструкций. Я объявил тендер, пригласил мостовиков, тоннельщиков из разных городов Киева, Харькова, Днепропетровска – они все посмотрели проект и сказали: «Мы этого делать не будем, не сумеем». Я понял, что отступать некуда, и сказал: «Сам сделаю». Ни одного монолитчика в конторе не было, вообще ни одного. И никогда монолитные конструкции никто не делал. Естественно, никаких приспособлений, никакого механизированного инструмента, никаких кранов – вообще никого.

А сделал я это за три месяца. Набрал 700 человек на ровном месте, набрал десяток инженеров, организовал площадку, организовал круглосуточную сварку, посчитал, какой темп должен быть, и выжал этот темп. Мы набрали голодных ребят, с большим желанием заработать. Да, большинство из них не были высококлассными специалистами, но они хотели работать и зарабатывать, и поэтому учились.

И кончилось тем, что я положил бетон ночью, а утром в 10 часов в нарушение всех норм на свежий бетон положили насыпь, смонтировали рельсовый путь – и в 12 часов по этому пути пошли поезда. Я тебе должен сказать, что таких сооружений в Киеве совсем немного. Оно по конструкции сложнее, чем метрополитен. Там технология другая.

Сегодня, конечно, основной спрос идет на жилье, на жилое строительство. Сейчас целую улицу построил на Феофании, два десятка домов. Хороших, красивых. И хотя строительство жилья более типовое, чем промышленное строительство, проблем хватает, можешь мне поверить. Например, очень плохие грунты. И сейчас мы выходим на совершенно новую площадку, зажатую очень: на площадке места так мало, что между домом и забором и пройти нельзя. А там 26-этажный дом строим. Значит, снова надо думать, как организовывать строительство.

* * *

Примечания

1

Избавляться. Прим. ред.

2

Раввин у ашкеназских евреев, а также титул учителя в иудейской начальной школе. Прим. ред.

3

Имеются в виду плоды просвирника – одно- или двухлетнего растения семейства мальвовых. У травы листья округло-сердцевидной формы, мелкие бело-розовые цветки, а плоды – «калачики». Растение имеет много видов, и в народе его еще называют мышиной репкой. Прим. ред.

4

Таблица Сивцева – наиболее распространенная на территории бывшего СССР таблица, применяемая для проверки остроты зрения. Названа в честь Д. А. Сивцева, советского офтальмолога (1875–1940), который разработал ее в 1925 году. Прим. ред.

5

Речь о таблице Головина. Также применяется для проверки остроты зрения, содержит 12 строк колец Ландольта, размер которых уменьшается от строки к строке в направлении сверху вниз. Названа в честь советского офтальмолога С. С. Головина (1866–1931). Прим. ред.

6

Графа для указания национальности в личном листке по учету кадров паспортных органов МВД СССР, на основании которого оформлялся паспорт. Прим. ред.

7

Медаль «За освоение целинных земель». Учреждена Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 октября 1956 года. Автор проекта медали – художник Н. Н. Филиппов. Прим. ред.

8

Искусственное цилиндрическое углубление в твердой среде (горной породе, бетоне) диаметром до 75 мм и глубиной до 5 м. Создаются и применяются для размещения зарядов при взрывных работах, для установки анкерной крепи, нагнетания воды или цемента в окружающий массив горных пород и т. п. Прим. ред.

9

Мелкий рыхлый лед, появляющийся перед ледоставом или идущий весной во время ледохода. Прим. ред.

10

Административный центр и столица Албании. Прим. ред.

11

Морск. закрепили с помощью найтова (веревки). Прим. ред.

12

Устройство в виде рупора для усиления звуков человеческого голоса и придания им нужного направления. Прим. ред.

Content

Александр Пинский
Слава

От автора

Семья

Детство

Ленинград

Дело молодое

Целина

Привет, флот северный

Взрывные работы

Лейтенант на Севере

Сухой закон

Остров Панкратьева

Карпатский моряк

Молодожены

Норильск

Охотники

Как меня исключали из партии

Комбинат

Сибирские университеты

Харьков

Дембельский аккорд

Возрождение Киева

Вместо заключения

Примечания