Николай Грошев

СЫН СЛАВНОГО ГОРОДА

Представляем вниманию наших читателей комментарий профессора Крийя Ардоний Артишиан касательно недавней громкой статьи в научно-популярном журнале «История Древних Империй», касавшейся вопросов древнейшей истории восточных королевств, на территории, в те времена, известной как Катхен (часть континента к востоку от Великих гор).

«Несмотря на множество ошибок, в целом, повторюсь — в целом, концептуально, статья излагает верные представления современной науки о древней истории, так называемой Бессмертной Империи. Бессмертность которой, как вы знаете, оказалась не актуальна — все Империи, рано или поздно, умирают, или же трансформируются во что-то иное, как это стало и с Бессмертной Империей и множеством её предшественников. Возвращаясь к статье. Начнём с того, что указанный в статье как реальный человек, король Логан Арийский и Сабасский, личность, скорее всего, вымышленная. У нас нет никаких оснований полагать, что такой человек действительно существовал. Однако, как вы знаете, считается несомненным, что королевство Сабас существовало и о нём нам известно намного больше, чем о мифическом короле Логане. Который, вполне вероятно, был просто собирательным образом, составленным из десятков самых разных королей и лордов Сабаса. Итак, статья не ошибается в вопросе факта падения старой династии Сабаса. Действительно, во времена большой гражданской войны в Сабасе, власть была захвачена лордом Алераном — историчность этой личности несомненна. Так же мы точно знаем, что западная крепость, сегодня известная как Алианские руины, а тогда, как пограничная крепость Орхус, во время войны за власть в Сабасе, была захвачена некими людьми, пришедшими с запада, иноземцами, чужаками для Сабаса. Ослабленный войной Сабас не мог продолжать сражаться ещё и с сильным иноземным племенем, собравшим под свои знамёна множество дикарей. В виду чего, новый король, Алеран, победивший в войне за власть, поступил весьма разумно — вместо нового кровопролития, захватчики были приняты, как знатные лорды Сабаса, им официально даровали все необходимые титулы и заключили с ними не дошедший до нас договор. Предположительно, договор заключался как личная ответственность между предводителем захватчиков и королём Алераном. Так вот, захватчики действительно стали вельможами Сабаса вполне официально и выполняли те же функции по защите западных границ, что и прежние обитатели крепости. Мы не знаем, получили ли захватчики что-то ещё, кроме вхождения в знатный круг Сабаса и западные территории в статусе вассальных. Возможно, договор предусматривал и некую регулярную плату или какие-то иные обязательство, но озвученное выше, бесспорно. Впоследствии, король Алеран был казнён во время очередного восстания — по другой версии, после восстания, бежал в северные земли. Началась новая война за власть, в которой вельможи Орхуса, приняли активное участие, уже никак пришельцы, а полноправные лорды Сабаса. Довольно быстро им удалось одержать верх, и тут статья допускает первую свою крайне серьёзную ошибку. Вельможи Орхуса, что мы знаем достоверно, вступили в войну, заручившись поддержкой врагов Сабаса, наёмников и отдельных небольших племён, промышлявших грабежами и разбоем в восточных провинциях Империи Пириней. Утверждение статьи о крестьянах, массово присоединившихся к войне, само по себе невероятно, а уж то, что они стекались под знамёна именно и только вельмож Орхуса и вовсе бред. Эту глупость автор статьи почерпнул из отрывочных религиозных текстов и его энтузиазм понятен, насколько я знаю, автор человек верующий. Но это не основание, что бы приплетать к реальной истории, различные сказки. Далее. Война действительно завершилась победой вельмож Орхуса, из среды коих, выделился один лидер, представлявший интересы новой знати, он и получил статус короля, став новым правителем Сабаса. И тут у нас вторая катастрофическая ошибка статьи — имени короля тех лет, достоверно, мы не знаем, оно не сохранилось в истории. Статья утверждает, что им стал тот самый легендарный Логан, но вы должны понимать, что к этому времени, если мы поверим всем текстам религиозного плана, сказаниям и прочим источникам, нужно понимать, что к этому моменту, ему бы было уже около 70-ти лет. В те времена, даже король, дожив до таких лет, был бы совершеннейшей развалиной. Какой же глупец из вельмож и племенных вождей, стал бы выдвигать такого вельможу или вождя, королём? Очевидно, что королём стал не тот же человек, что завоевал Орхус. Как полагает большинство авторитетных представителей исторической науки, тем самым королём был, названный летописями правой рукой Логана, знатный вождь одного из сильных племён или племенных союзов, по имени Кохан. Летописи отводят Кохану главную роль в наведении порядка в стране, после её завоевания пришельцами. Вы и сами должны понимать, что это более чем очевидно. Более того, летописи того времени очень мало говорят о роли Логана, коего часто называют Святым, но часто упоминают Кохана, как лицо, с деятельным участием коего, решались все важные вопросы по контакту Сабаса с соседними племенами и государствами. К тому же, в исторической науке, среди лучших умов, практически нет разногласий по этому поводу — королём Сабаса, в те годы, был летописный Кохан. О котором, в отличие от мифического Логана, нам известно заметно больше. Возможно, один из прототипов Логана, действительно принимал участие в войне, может быть, он даже был отцом Кохана, но точно не он стал королём. Опять же мы точно знаем, что столицу Сабаса, в последствии перенесли в другой город — Нар. Да, тот самый мегаполис с чудесным архитектурным ансамблем, сохранённым чудовищными усилиями общественных организаций, выступавших за уважительное отношение к истории. Этим развалинам многие тысячи лет, это уникальный памятник истории, а наши алчные чиновники успели уничтожить половину того немного, что всё же сохранилось, прежде чем это варварство было остановлено. Как вы сами понимаете, просто так переносить столицу, да ещё и в город, который, как мы знаем, был построен после войны за власть — просто так никто не стал бы этого делать. Строительство городов, дело не простое и не дешёвое. Очевидно, что вельможи Сабаса, сохранили немалое влияние и силу, а новый король пытался удержать власть в своих руках, что ему, видимо, удавалось не слишком хорошо. Тут мы подобрались к третьей большой ошибке автора — статья утверждает, что в этой войне, все прежние вельможи Сабаса были полностью уничтожены, а крестьяне получили свободу — как будто прежде они были рабами! Достоверно известно, что ничего подобного не было — все жители Сабаса были свободными людьми и до и после войны. Несмотря на отсталость от соседей в техническом смысле, Сабас всегда был хорошо развит в плане культуры — одни раскопки на месте Сабы, старой столицы Сабаса, чего только стоят! Однако рабами Сабас торговал через свой восточный центр Тобу, это правда, но тут надо понимать, что продавали только пленников и преступников. Так что это утверждение автора, просто антинаучно. Следует особо отметить, что автор неверно расставляет акценты власти в Сабасе той эпохи. Все три городских центра Сабаса, не управлялись всецело одним королём, которым, как я уже сказал, скорее всего, был Кохан, а не этот выдуманный летописцами и религиозными людьми Логан. К тому же, так же следует упомянуть, согласно противоречивым данным раскопок и обилию статуй изображавших одну и ту же фигуру, судя по их положению в капищах — скорее всего, данный персонаж и вовсе был одним из мелких божеств Катхена. Так вот, все три центра, Саб, Нар и Батэл, управлялись собственной знатью, находившейся в шатком равновесии, между друг другом, которое, что нам известно из археологии и летописей, регулярно нарушалось междоусобными войнами. Итак, мы можем уверенно утверждать, что власть в Сабасе, спустя несколько лет после его завоевания и после строительства основных сооружений Нара, разделилась следующим образом. В Сабе, осели остатки прежней знати Сабаса. Нар был занят королём Коханом, им же, скорее всего и построен. Батэл контролировала знать, отколовшаяся от Кохана и его сторонников после завоевания Сабаса. Расстановка сил, население и экономический потенциал, сильно разнились в этих областях. Саб остался центром ремесла и культуры, богатейшим городом и имел хорошо обученную армию. Нар был самым бедным из городов и в то время очень слабым в военном отношении. Основу его армии составляло ополчение и личные войска знати. Батэл был самым сильным в военном отношении. К слову, именно на раскопках в Батэле и его окрестностях, мы находим массу оружия и доспехов. Тогда как в районе Нара, ничего этого нет. Оружия там много, но доспехи до сих пор никто не нашёл, даже щитов не нашли. Что говорит совершенно определённо — Нар не мог себе позволить настолько дорогое обмундирование для своих воинов. В последствии, Нар возвысился, всё изменилось, впрочем, мы не об этом — это случилось значительно позднее. По поводу статьи, так же, нужно особо выделить, что, помимо допущенных досадных неточностей и ошибок, автор грубейшим образом врёт, хотя и всего один раз. Год гибели короля Алерана, вовсе не та дата, с которой историческая наука достоверно знает историю Сабаса и выросшей из него, так называемой, Славной Империи Нар. Достоверная история, лишённая белых пятен, в исторической науке начинает гораздо позднее. Теперь, если позволите, я коротко пройдусь по некоторым не таким значительным ошибкам автора статьи…».

* * *

Яркий дневной свет падал сквозь широкий оконный проём, освещая большой грубо сколоченный деревянный стол в центре комнаты. Над столом склонился высокий, крепкий мужчина с решительным, немного квадратным лицом. Нахмурив брови, он изучал крупный бумажный лист, уложенный сверху на несколько таких же. На самом краю стола имелась чернильница, с белым пером в ней. Судя по блестящим отметкам на листе бумаги, этим пером только что пользовались.

— Кохан, ну я пойду? — Сказал мужчина, стоявший немного в стороне от стола. Он переступал с ноги на ноги, поводил плечами — он уже минуту как перестал говорить, всё ждал вопросов или команд, но их так и не последовало.

— А? — Кохан повернул голову, удивлённо приподнял брови — казалось, он и не заметил, что этот человек, всё ещё здесь. Наконец, он медленно кивнул ему и добавил. — Да, извини Торад, просто немного задумался…, иди. Если что, ты будешь первым, кто всё узнает.

Торад кивнул в ответ и широким шагом вышел прочь. Интересоваться по поводу «если что», ему нужды не было — Торад, второе лицо в роте после Кохана, прекрасно знал, о чём речь — именно он принёс сведения, которые, в сущности, и намекали на это самое «если что».

Кохан вернулся к изучению карты — наиболее детальная карта Сабаса из всех, какие им удалось обнаружить во время недавней войны за Сабас. Уже несколько недель Кохан собирал информацию и высылал конные разъезды по всей стране, дополняя карту всё новыми и новыми деталями.

Наконец, он глубоко вздохнул, взял перо и нарисовал крестик на карте, зачеркнув крошечное и довольно искусное изображение крестьянского домика. Над домиком была надпись «Крепышница».

Деревня, находившаяся там, практически у самых лесов Ганга, в километре от моря, очень холодно встретила отряд Торада. И очень тихо. И грязно. Потому что кроме обгоревших руин домиков и заросших бурьяном полей, там ничего не осталось. Рыбацкие лачуги у моря и те оказались сожжены дотла. Жители пропали, однако, не все — множество костей валялось по всей деревне. Там учинили резню. Судьба деревни, на первый взгляд, была ясна. Однако Торад потрудился на славу и осмотрел всё в округе, а не найдя ничего интересного, вернулся в деревню и вместе с десятком своих солдат, собрал кости, какие удалось найти. Хоронить не стал — он не для того их собрал. Несложный подсчёт костяных останков, домиков и некоторые познания в том, сколько у человека в теле костей, привели простым и очевидным выводам — черепов нет. Ни одного. Но не только в этом состоял сделанный им жуткий вывод. Костей оказалось мало. Даже если бы все мужчины деревни погибли в Святой войне, даже так, костей должно было быть в три раза больше. Следов захоронений они не нашли. Так что не сложно понять, что произошло с теми, чьих костей они не нашли. Уцелевшие жители Крепышницы, попали в рабство. Наиболее удалённое от всех городов Сабаса и крепости Орхус, поселение, оказалось частично истреблено и обращено в рабство.

Кохан смотрел на карту и считал количество чёрных крестов на ней.

Их было слишком много.

В таких случаях король должен рвать волосы на голове и беситься от ярости — его подданных вырезают как кроликов, его не уважает подлый враг, казнить всех, армию поднять, мечи к бою!

Увы.

Кохан отошёл к большому шкафу в углу, взял оттуда бутыль вина, кубок и присел у окна.

— Не понимаю я этого, не понимаю. — Произнёс он уныло.

Король не знает о судьбе Крепышницы, да и не узнает — нет смысла рассказывать. Кохан уже несколько раз был в окрестностях быстро строящегося города Нара и говорил с королём Сабаса. Аудиенции у походного костра, добиваться удавалось очень легко — Кохану.

Однажды он прибыл с Шола, командиром другой наёмной роты, и десятком солдат сопровождения, состоявшим из воинов его роты и роты Шола.

Вместе с Шола они терпеливо ждали, пока арийцы освободятся от важной работы — тщательное наблюдение за строительством части стены будущего города. Кохан терпеливо ждал, Шола ворчала и бурчала, порываясь подойти к Логану и заговорить. Каждый раз такой порыв останавливался сам собой и щека крепкой воительницы, неосознанно дёргалась, словно помня оплеуху от арийской тяжёлой руки. Они оба не понимали происходящего там — какой смысл смотреть на строительство? Ладно, если бы Логан и другие действительно помогали. Но они же просто стояли там и всё! Иногда пили вино и говорили о каких-то людях, коих Кохан не знал. Некоторые речи были непонятны, хотя каждое слово по отдельности вопросов не вызывало. Но всё вместе — какая-то чушь. И если он частично, с трудом, но всё же что-то понимал, то для Шола эти разговоры были и вовсе бредом сумасшедших.

Честь арийская, грамотой на древне валлийском, казалась ей…

Король выслушал его, даже разрешил Шола вставить пару слов. На что воительница отреагировала немедленно и выступила с жаркой, эмоциональной и длинной речью.

— Ты всё ещё глупа. — Стало похвалой Шола, за её речь.

Воительница позеленела от злости и предоставила вести разговор Кохану, а в будущем больше не пыталась отправиться с ним к королю Сабаса. Шола с тех пор просто ожидала указаний короля и всё. Как и Тутах, глава другой наёмной роты. А ведь сразу по окончании войны обе эти роты намеревались уйти со своей долей добычи. А после взятия всех трёх городов страны, доля та оказалась весьма внушительной. Роты могли теперь долгие годы бездельничать, проедая взятое при разграблении городов и полученное в качестве платы за свою службу королю.

Но они так и не ушли. Награбленное, возможность получать двадцатину с захваченной земли постоянно, возможность обрести молодость на пороге старости, что мог предоставить один из спутников короля — всё это сыграло свою роль. И когда командиры рот объявили о своём уходе, более половины всех бойцов, тоже сделали объявление.

Они заявили, что переходят в роту Кохана, а их командиры могут катиться, куда им захочется.

Шола и Тутах достойно повели себя в той ситуации, приняв решение своих воинов и разделив его, но, ходят слухи, что покинув солдат и оставшись наедине, оба напились и в приступе бешенства разгромили свои дома так, что там всё в труху, даже выступы подоконников.

Сейчас роты не находятся в Орхусе. Кохан остался за старшего — по сути и по меркам Катхена, Кохан сейчас являлся королём-регентом…, при живом и здоровом короле Сабаса.

Но, всё же, если подгонять его положение под нормы аристократии Катхена, хоть как-то, то его статус сейчас это примерно уровень регента.

Он мог приказывать, мог руководить обороной и он же получал большую часть налога, выразившегося в непривычной арийской форме, в виде двадцати частей от ста, из всего, что производили Свободные — а это все те, кто не являлся воинами короля, включая знать. Тоже непривычное дело, с вельмож брать налоги так же, как и с крестьян. Впрочем, и вельмож тут уже не осталось — перебили их почти всех, в войне за Сабас.

Больше всего новым налогом возмущались торговцы, неожиданно обнаружившие, что теперь со всех их сделок придётся платить по двадцать процентов. Крикуша, руководившая портовым городом Тобу, даже присылала в Орхус гонца, прося о возможности получить совет и помощь, суть коих она бы изложила на аудиенции с королём — она не знала, что короля в Орхусе нет и что аудиенции с ним, у неё не будет. Крикуша, отправив гонца, выехала в Орхус спустя несколько дней, не сомневаясь, что король примет её или, хотя бы, отправит гонца обратно с указанием, что ей теперь делать. Кохан сам выехал навстречу девушке, встретились в дне пути от Орхуса и была у них долгая беседа посреди полей Сабасских. Беседа, после которой Кохан отправился в город, а двое его людей пустились во весь опор — один в Орхус, другой к северным замкам.

Крикуша, наместница Тобу, осталась в полях Сабасских, в окружении своих людей — день за днём, очень медленно, бывшая крестьянская девушка, ещё недавно возглавлявшая крестьян в Святой войне, двигалась обратно в Тобу. Она не спешила и вернулась в город, когда всё уже закончилось. Кохан и его небольшой отряд двинулись в город сразу, но так же без спешки. А вот воины, вышедшие из Орхуса и одной из северных крепостей, двигались во весь опор. Они вошли в Тобу, на несколько часов позже, чем Кохан со своим маленьким отрядом.

Представителям морских торговцев были предложены варианты решения конфликта с наместницей и новыми порядками в торговой жизни страны. Отправиться в центр Сабаса в леса вокруг Нара, найти короля, а после послать весточку в Тобу — Кохан заверил их, что ему искренне интересно будет узнать, что они остались живы после такой встречи. Особо отметил, что если их решат продать в рабство — пусть попросят короля послать весточку, сами-то они уже не смогут, в рабском-то ошейнике.

Другие варианты были несколько проще — прекратить торговлю в Сабасе или же смиренно платить. Некоторые отказались, другие согласились — через неделю. Кохан не обратился к Логану на этот раз. Он знал, каким будет их ответ, ибо несколько раз уже видел, как это происходило.

Купцы иноземные, не были Свободными и указания короля он не просто получал — он видел как их нужно исполнять. У торговцев, отказавшихся платить двадцатину, на самом деле, уже не было никаких вариантов для ответа. Они могли ответить как угодно или промолчать. Это уже не имело значения — они сделали свой выбор, отказавшись от двадцатины и не покинув портов Тобу в тот же час, как ответили отказом. Они сами решили свою судьбу, хотя так и не поняли этого.

Торговцы не успели отступить к кораблям, не успели они сами и их люди взяться за мечи — рота Кохана окружила их на торговой улице, прижав к стенам. Клинки наёмников, касались шей гордых морских торговцев, а Кохан говорил с ними.

В этот момент рота Шола вырезала всё живое на кораблях строптивых торговцев.

Вскоре их отпустили восвояси. Они вернулись на мёртвые корабли — только трупы и кровь.

И пустые трюмы.

Кто не платил двадцатину, лишался всего, иногда, вместе с жизнью.

Впрочем, корабли торговцам оставили, так что Кохан поступил ещё и милосердно. Король не сделал бы того же — торговцам очень повезло, что их вопрос решал Кохан, а не Логан.

С крестьянами таких проблем не возникало, эти отдавали всё по первому знаку, причём приходилось присматривать, чтоб не притащили больше чем нужно. Почему-то, в этом вопросе король был так же не преклонен, как и по поводу сбора двадцатины. Взимать с них нужно было только двадцать частей от всего — не больше, не меньше. Объяснений король не давал, но Кохан полагал, что догадывается и сам. Обирать Свободных было непрактично и глупо — чем богаче хозяйство, тем больше двадцатина. А если хозяйство крепко обирают, с чего ему богатеть? В результате двадцатина будет неуклонно уменьшаться, никто не выиграет, а проблемы будущим поколениям воинов будут обеспечены обязательно.

С крестьянами возникали проблемы иного рода.

Кохан вернулся к карте и снова пересчитал чёрные крестики. Потом домики, нарисованные неизвестным, наверное, давно мёртвым художником. Домиков в пять раз больше, чем крестов. Но половина из этих домиков, отмечавших посёлки крестьян, ещё не посещены разведчиками. Он пошлёт их туда завтра. Народ Шеди отказался заниматься этим делом, полагаться можно только на свою роту. Шола и Тутах помочь могли бы, но он не станет к ним обращаться ещё как минимум пару лет. Они ещё сердятся и не только из-за его просьбы покинуть Орхус. Отказ половины состава рот подчиниться и уйти из Сабаса, до сих пор отравляют разумы их командиров. Нужно время, что бы всё утряслось. Шола и Тутах заняли по замку на берегу Лакри, обеспечив пограничную охрану Сабаса на севере. Рота Кохана в Орхусе и Шеди поселившиеся в окрестностях замка, стоят непреодолимым барьером здесь, на западе. Тобу и скалистые берега, хорошее препятствие на пути любой угрозы с востока. Конечно, мелкие банды или даже полновесные наёмные роты, могут и даже просачиваются, с целью немного пограбить. Но с каждым годом это для них становится всё более рискованно. Всего месяц назад, группа наёмников разорила три деревни, углубилась в Сабас, и даже вышла к центральному лесу — это было последней их ошибкой.

Тени появились ночью, часовые не успели издать ни единого звука.

Когда отряд Шеди, неотступно преследовавший пришельцев, выбрался к лесу, им осталось только обобрать тела — битвы для них не случилось. Глава Теней стоял на границе леса, подобно изваянию он замер там и, завидев Шеди, повернулся к ним спиной и исчез в лесу.

А на траве у первых деревьев огромного леса, валялись тела полусотни мужчин и женщин с распоротыми шеями, глубокими ранами вместо глаз, проломленными черепами и с отрубленными головами. Тени не взяли с тел ничего, кроме, наверное, золота — ни одного кошелька или даже серебряной монеты, при наёмниках не оказалось. Остальное, включая награбленное в пути, валялось тут же, подле тел. Лошади пропали, казалось, их забрали Тени, но нет, вскоре всех лошадей нашли — паслись в полях, с сёдлами на спинах.

Иногда Тени покидали Сабас, но зачем и почему — никто не знал. В основном же они находились в лесах, недалеко от строящегося Нара, будущей столицы Сабаса.

В общем и целом, страна была защищена со всех сторон и то, что творилось во время войны на её окраинах, теперь повторялось редко. Большая часть крестиков на карте, объяснялись прозаично и понятно. Эти деревни были истреблены, наполовину или треть во время войны — армия Святого рыцарственного правителя господаря Логана, понесла в войне огромные потери, большая часть коих пришлась на крестьян. Многие деревни попросту обезлюдели. Они всё ждали приказов от новых господарей, каких-то указаний, наказаний — сами они никогда и ничего не решали. Не дождавшись приказов господарей, присылали сюда гонцов, по прибытии немедленно падавших у ворот ниц и начинавших визжать о прощении за дерзость, да истошно рыдать…

Долго пришлось людям объяснять, что они теперь такое, что значит слово «Свободный».

Толку…, всё равно не поняли ничего…, Кохан выпил вина и устроился обратно у окна. Ему нужно было подумать. Возникла идея, которая ему и нравилась, и нет.

Крестьяне, в итоге, решили вопрос обезлюдевших деревень самостоятельно. Вот как от голода помирать начали, а начали почти сразу, как отдали двадцатину от немногих оставшихся у них крох, так и сообразили что делать. Деревни, пострадавшие от гибели большей части населения, объединились в единое целое. Сейчас полупустых деревень, где на поле работать не кому, в Сабасе уже нет. А вот призраки старых посёлков, всё ещё стоят, зарастая бурьяном.

Когда-нибудь, там снова появятся люди, вновь распашут поля, и тоже будут платить двадцатину, обеспечивая Нар и воинов короля. А пока это дикая земля.

Юг.

На юге всё иначе. Найдено уже семь недавно и полностью опустевших деревень.

Юг не привозил положенной двадцатины, ни в Тобу, ни в Орхус, ни в любой другой город или замок. И Кохан, естественно, отправил туда отряд. Первая же деревня принесла сюрпризы. Её долго не могли найти, заблудились так, что вышли к лесам Ганга и, поминая Богов, поспешили убрать оттуда поскорее. Вот когда уходили, деревню и нашли — заросшие луговой травой огарки деревянных домиков и горки камней, когда-то бывшие очагами.

Первые из этих деревень разграбили ещё во время войны с господарями Сабаса. Война в стране стала удачным временем для разбоя — обе стороны резали друг дружку, не досуг было отлавливать разбойников всяких. Но последнюю из деревень, встретившихся на пути разведчиков, сожгли месяц, может два назад.

У кого-то оказалось недостаточно мозгов, что б остановиться вовремя и вернуться в Сабас для новых разорительных набегов. Теперь войны нет и нет смысла игнорировать такие инциденты.

Теперь в стране мир, король занят почти исключительно своим новым городом. Народ Шеди и Ригед со своими воинами, так же мало интересуются положением дел в стране. Они, как и король, заняты больше личными интересами. По сути, все дела государственные, свалились на Кохана.

Иногда, это бесило. Иногда, он чувствовал ответственность, не свойственную ему раньше.

Порой ему казалось, что без его руки, Сабас рассыплется как карточный домик. В такие моменты он себя мысленно одёргивал. Не рассыплется. Крестьяне Сабаса на редкость безответные люди. Веками в них воспитывалась слепая покорность воле местных рыцарей и вельмож. В них это въелось так глубоко, что удивительно не то, что они не в состоянии не то, что бунт поднять — просто ослушаться приказа. Удивительно то, что некоторые из них, на Святую войну поднялись.

Страна не развалится, даже если Кохан перестанет покидать Орхус, а Шола и Тутах уйдут, и их крепости станут зарастать бурьяном. Некому её тут разваливать.

А вот вымирание, вполне возможно. Разбойники, неурожаи, работорговцы — причин, почему кроме Орхуса и трёх городов Сабаса, тут может всё обезлюдить, масса. Впрочем, и города могут исчезнуть, только Орхус и останется.

Что бы этого не случилось, кому-то придётся упорно работать. И кому-то, это значит — ему.

Потому что король на сообщение Кохана отреагировал взглядом хмурым и злым. Как и должно, воспринял он бесчинства иноземные в своей земле. Вот, казалось, он сейчас возьмёт меч, вернутся, они в Орхус возьмут людей и отправятся искать тех, кто грабит юг и вряд ли на этом остановится…

— Свободных много. — Проворчал король, мрачно глядя в костёр. — Почему они не отбились от женщин сами? Они сражались с нами, я видел.

Вопрос поставил в тупик, но Кохан как мог, разъяснил ситуацию.

— Это странно. — После долгого молчания, произнёс король Сабаса. — Женщины могли бы и сами разобраться в своих проблемах.

Кохан тогда ощутил обиду. Король говорил не о женщинах как таковых, а о населении Катхена в целом. А Кохан всё-таки тут родился, эта земля его вырастила.

Поэтому попытался объяснить ещё раз.

— Все женщины похожие на воинов погибли. — Возразил король. — Мы убили всех.

Кохан попытался ещё раз, пытаясь донести до короля, что для крестьян непобедимыми воинами были не только рыцари Сабаса, но и любые разбойники.

— Я понимаю. — Кивнул ему король и Кохан с облегчением выдохнул. — Но зачем ты об этом говоришь? Разве ты не про женщин говорил, на которых напали другие женщины?

Пришлось потратить ещё немного времени, что б король понял, что эта речь не была отвлечённым разговором, а напрямую касалась текущей проблемы.

Король молчал некоторое время. Потом поинтересовался предполагаемой численностью разбойников грабивших юг страны весь этот год. Кохан назвал примерные цифры, ориентируясь по размерам деревень и следам, что удалось обнаружить подле недавно разорённого посёлка.

— Хорошо. — Логан расправил плечи. — Утром я возьму с собой Марса, и мы отправимся в путь.

— Мы будем готовы. — Кивнул Кохан, радостный, что всё так решилось — его люди прибыли с ним, почти половина роты. Этого хватит, что бы покончить с угрозой, если напасть неожиданно.

— Вы? — Логан долго на него смотрел, потом спросил. — Зачем?

— Что зачем? — Не понял Кохан.

— Вы зачем с нами поедете?

— Ну…, как бы…

— Возвращайтесь в Орхус. — Приказал король. — Где женщины, что жаждут смерти в бою?

Кохан, отойдя от шока — он всё же, решил, что как-то не так понял. Ну не мог же король отправиться уничтожать целую банду, взяв с собой всего одного человека?! Впрочем…, от арийцев всего ожидать можно. Да и не стоило забывать, чем вооружён Логан. Его меч обладал могучей колдовской силой…, которую король практически никогда не использовал.

Всё-таки, похоже, он и правда намерен отправиться на войну, с одним человеком в отряде.

Кохан подробно объяснил ситуацию. Пока объяснял, лицо короля покрывалось красными пятнами, а глаза становились всё уже и уже.

— Ты просишь, что бы мы отправились с тобой? — Проговорил Логан очень холодным голосом.

Почуяв неладное, Кохан произнёс не то, что произнести собирался.

— Мне достаточно будет указаний, как поступить.

Логан молчал с минуту, потом улыбнулся и вновь стал смотреть в огонь.

— Я думал, Кохан, ты лучше понимаешь. — После паузы он заговорил снова. — Ты похож на Шола. — Кохан понял, в каком смысле он похож на воительницу, по мнению короля, и покраснел от обиды, но возражать не стал, ожидая, что скажет король. — Ты понимаешь, но слишком мало. Ты не глуп, ты не разумен. — Тут король сделал паузу. Казалось, пытаясь понять, что именно он сам сейчас сказал — вряд ли это было так. Кохан предпочёл не углубляться в эти размышления. Король, есть король. — В лесах Ганга никого нет. Там пусто. В этом нет славы, там нечего взять. Там не будет наших Свободных.

Молчание длилось с минуту, после чего король удивлённо поворчал, по поводу того, что Кохан всё ещё надоедает ему своим присутствием, и сделал знак рукой — теперь Кохан всё понял и поспешил ретироваться. Ему всё подробно объяснили и указали, насколько он неправильно поступает, по сути, балансируя на грани нанесения смертельного оскорбления арийскому королю.

— Варвар. — Пробормотал он, покидая леса Сабаса.

Логан готов был пойти в бой с единственным воином в отряде — он посчитал это достойным занятием, настолько славным, что можно было ненадолго оторваться от строительства Нара.

Но неделями мотаться по диким колдовским лесам в поисках бандитов, грабивших юг его страны, он считал оскорбительным для себя.

Истинно заботящийся о своём народе король…

Кохан вернулся в Орхус и теперь размышлял над тем, как поступить. Отряды разведчиков возвращались, принося новости. Бандиты или наёмники, грабившие юг, недавно разорили ещё одну деревню. Следы не очень старые, но времени прошло много — следы не чёткие и могли вести куда угодно. Они обрывались уже через сто метров — время и дождь стёрли их. Но впереди леса Ганга, направо имперская провинция Мэлон, налево морская пучина. Скорее всего, они отправились в леса Ганга. И если их не остановить сейчас, они так и будут продолжать грабить юг.

Король дал ясно понять, что не двинется с места просто так. Он должен знать, где враг…, интересно, как он поступил бы, если бы Кохан соврал и сказал, что бандиты ушли в сторону не пустынных лесов Ганга, а обширных, богатых и густозаселённых земель провинции Мэлон?

Что-то подсказывало Кохану, что в этом случае, все арийцы двинулись бы в путь немедленно, совершенно не интересуясь, где там грабители эти, можно ли их догнать, да и есть ли они вообще в природе, грабители те…

Как бы там ни было, а проблему нужно решать.

Осталось избрать путь — его рота покончит с этим самостоятельно или он обратится за помощью к народу Шеди. Шола и Тутах, сейчас вряд ли согласятся составить ему компанию, они ещё злятся. И за храм, разграбленный в войне и за поведение своих собственных людей.

Своих воинов ненавидеть нельзя, ненавидеть короля вредно для здоровья, так что источником дурного влияния испортившего дисциплину рот, а так же причиной всего мирового зла, не мудрствуя лукаво, командиры наёмных рот немедленно назначили Кохана.

Он хлебнул вина и на мгновение вздрогнул от страха.

Леса Ганга — не хотелось ему соваться туда. Его люди, без сомнений, в большинстве своём, откажутся от этой затеи. Есть другой вариант — устроить засаду. Выбрать возможную следующую цель бандитов и ждать их там. Но тут возникают проблемы. Они могут не вернуться ещё долго. В последней деревне, они немного взяли, крестьяне Сабаса всё ещё бедны. Но они взяли там рабов, а рабы из Сабаса, ценятся везде. После продажи рабов, с учётом предыдущих набегов, денег этим людям хватит надолго. Можно попытаться выйти на место, где они будут продавать добычу. Но таковым местом может быть берег моря в районе лесов Ганга. Там берега, не в пример востоку Сабаса, полны пригодными для кораблей бухтами и заливами. Протяжённость берега тоже не из маленьких. Кроме того, они могут отправиться дальше на юг и продать пленников в Валлии, в общем, эта затея отнимет ещё больше времени. Лучше найти место, которое бандиты выбрали своим перевалочным пунктом. Он должен находиться где-то в лесах Ганга. И он не должен быть слишком далеко от Сабаса. Это место найти будет гораздо проще. Благо следопыты в роте есть.

Кохан принял решение. И к Шеди он всё же обратится этим вечером — согласятся, хорошо, а нет, так нет. А уже утром отряд выйдет из ворот крепости и отправится на юг, прямо к колдовским лесам Ганга.

* * *

Громкая речь господаря рыцарственного правителя, разносилась очень далеко, до самых окраин посёлка, но в том нужды особой и не было — если бы его речь не заглушали другие звуки.

Всё село собралось на маленькой площадке, где возвышался монумент, поставленный ещё дедом господаря рыцарственного правителя. Склонив голову, сложив крылья за спиной, прикрыв лицо ладонями, скорбя о боли всего этого мира, стояла там Милостивая Прива в ценном камне воплощённая. Искусный скульптор, изобразил прелестную богиню в просторной тоге, изобразил столь мастерски, что она казалась живой. Ну, как казалась? Оно в прошлом конечно дело было. С тех пор ведь много лет уж минуло. Камень поблек, дорогая Вестфаллийская краска почти везде сошла, а на новую денег не было в селе — господарь, по праву своему, конечно же, священному, всё ведь забирал. Однако от повинности, за вопиющее свинство селян, так и не сумевших изыскать средств на новую краску, конечно же, никто избавлен не был. В этом году, повинность та лежала на доме Громыки Хромого, а он, негодяй холопский, так и не смог средств найти. И повинен он был страшно — ведь мог же окаянный поголодать в этом году, продать остатки урожая куда-нибудь и купить какой-нибудь краски. Так нет же — всё сам сожрал, повинность свою заметить не пожелал вовсе, голоду напугался негодяй. Так что теперь дочка его, украшенье всего села, самая прекрасная дева в округе, сполна платила за повинность, не выполненную Громыкой и семьёй его непослушной. Вон они, стоят возле Лиштаи и смотрят — а то ж как иначе? Должно им смотреть на повинность, что б в другой раз исполнили всё. Громыка в крови весь стоит — посмел он слово господарю сказать, да слово не покорное, супротив справедливой воли рыцарственного правителя, светлейшего и мудрейшего владетельного господаря селенья этого.

Негодяй, посмел возразить — мало того! Он ещё и пожаловался.

Мол, Нори, сынок его младший, с голоду умер, в годе этом. Мол, не мог он краску купить — забрали ж зерно всё у него, и скотины не осталось, апосля того, как воины господаря откушать изволили в месяце прошлом, да в селе этом.

Редкостный всё-таки мерзавец этот Громыка.

Мало того, что своей повинности не признаёт гад, так ещё и самих воинов господаревых в том и обвиняет! Тварь скотская. Из-за него теперь повинность на всю деревню наложили — вон, тащут из домов-то зерно последнее. Голодать теперячи всем придётся.

— Ааа!!! — Завизжала Лиштаи. Это она от боли — воин господарев, по спине её кулаком в латной перчатке огрел. И правильно. А то ишь! Вертит задом, извивается вся на столе, да ещё и оскорбляет слух господаря своими рыданиями, да дёрганьями. Загнули на постамент милостивой Привы, юбку на спину кинули, так молча и стой, так нет же! Елозит задом своим, плачет вся, тьфу. Теперь вот повинность из-за неё на всю деревню. Вздыхает народ, горюет — всем теперь голодать-то придётся.

А всё из-за Громыки и дочки его глупой. И чего надо было? Молчала б, подумаешь, девственница, подумаешь больно, подумаешь, это уже пятнадцатый воин к заду её пристроился — но так тож воины самого господаря! Молчать потребно ей было, а не рот свой разевать.

Господарь ходит перед постаментом милостивой Привы и всё-то им подробно разъясняет, что б понимали они как виноваты пред ним, какие они грубые и мерзкие скоты, ведь на то и рождены они, что б волю рыцарственных правителей сполнять исправно.

Кивают люди, виноватость свою на лицах корчат — а то ж не будут корчить, самих их вот так, на постамент, да и то, ежели Прива над ними смилостивится. А то вот в прошлом годе, захотелось воину господареву дочку Рийдона попробовать, в женском, значится деле, так возмутился негодник этот богомерзкий, Приву разгневал упрямством своим. Посмел он, значится, напомнить воину господареву, что дочке его всего десять годов без малого. А то воин господарев сам не заметил! Разгневал он Приву, и ушла она, Барговых духов пустила и что же? Только хужее и стало. Мало что дочку Ридонову всю ночь, да цельный отряд господарев, так ещё и самого Ридона на кол посадили, да снимать с кола запретили, сами в замок уехали. Ридон кричал и бился цельных три дня, пока не умер. Дочка его вторая, первая-то ещё месяц ходить не могла, да потом и умерла отчего-то. Так вот дочка его вторая, Барговой скверной так проклята была, что Ридона с кола-то снять пыталась — во как Зло в ней поселилось-то глубоко. Запретили ведь воины господаревы, а его воины, его голос и есть. Супротив воли господаря идти решила, окаянная! Делать нечего было, увы — пришлось им действовать, дабы не гневить ещё более господаря и Богов.

Утопили они её в реке ближайшей, ну а как иначе?

Страшно он кричал тогда Рийдон этот глупый…, эх, и зачем вот Приву гневил негодяй? Туда ему и дорога, да и дочкам его срамным, да Барговым злом отравленным…

Лиштаи страшно завыла — ужо двадцать пятый с заду пристроился, да видать, не туда он, а куда не надо было. Господарева речь в вопле утонула, расстроился он, негоже ведь господаревы слова нарушать такими гадкими воплями. Повернулся он к ней и латной перчаткой значит. Не кричит более, тихо стонет, да глотает — зубов видать, повыбивал ей много там, а то может и все, вот и глотает.

Хохочут воины господаревы, да тот как глянет на них! Словно сама Прива во гневе! И замолчали они — во какой правитель господарь, жестокий, но справедливый у них! Высок, красив, милосерден, справедлив и жесток — вот, такой господарь и должен быть. Они почти все такие, милостию самой Привы. Кроме некоторых, да ещё одного, про которого врут, конечно же — говорят, мол, не пользует дочек крестьянских и много ещё чего говорят, выдумывают, тут уж понятно всё. Где ж это видано, что б воины господаревы, девушек не сношали где им захочется? Да это ересь какая-то и разврат. А как тогда сильные детишки-то будут? От них знамо не будут, они ж черви земляные, считай что навоз, а господарь и воины его, они крепкие, благородные, мудрые…., опять эта дура елозит задом своим срамным. Ну, вот чего надо? Ведь радоваться должна — все воины господаревы сношать её приехали, а начал сношать и вовсе сам лично господарь. То честь великая, хотя и как повинность высказана, но то мудрость просто сложная от господаря. Тут так сразу и не понять. А на деле, оно ж и повинность вроде как, а как без повинностей? Никак. Но мудр и милосерден господарь и повинность то внешне, а на деле — Великая честь. Ведь нет никаких сомнений, Лиштаи теперь хорошего ребёнка понесёт, сильный он у неё будет, ото всех воинов господаревых и от него самого. Во какой мудрый он и милосердный, господарь-то! А эта дура елозит задом. Ну, вот как? Мешает она милость господареву ей дарить, через зад её срамной. Не понимает, потерпеть не могёт — дура, чего ж тут поделаешь? За то вот по носу сейчас ещё получила, сломался нос-то её, не быть уже Лиштаи столь же прекрасной, как и раньше…, но ничего не поделаешь — сама она во всём и виновата.

Уже сороковой воин к заду её пристроился, молчит теперь Лиштаи, толи сознание потеряла, толи осознала, наконец, бесконечность оказанной ей милости — оно непонятно. Тут-то в селение и ворвался воин на коне красивом, белом очень. Проскочил по улице, глупого дитёнка Вапьи знахарки, с дороги сбил, да к господарю во весь опор. Спрыгнул с седла и что-то тихо говорит ему, не слыхать, а любопытно же, чего он там говорит. Тянут все шеи, ухи напрягли и он вот тоже.

— Пирайи, чего это а? — Говорит шёпотом Ари, жена евонная. Он нахмурился, глянул строго, но бить не стал — господарь не любит, когда ему мешают вскриками всякими, а она ж дура, она ж вскрикнет. Шикнул просто, молчи, мол, дура. Да и не надо её сейчас, так жестоко-то — родила три дня назад. Пираи очень надеялся, что не от него родила, а от господаря. В прошлом годе, Ари в поле работала, а господарь мимо ехал и её завидев, сношать захотел. Сношал естественно — рукой показал, сюда мол, на четвереньки, возле коня его. Ари хоть и дура — а раз баба, разве ж не дура? Дура конечно. Но не такая как эта Лиштаи, тьфу на неё. Ари сразу подбежала, как удобно господарю было встала, и зад отставила посильнее. Господарь её посношал немного и дальше поехал, даже не ударил ни разу — вот какая у Пирайи жена умница! В пример всей округе. И ребёночек-то какой получился! Сын!!! Во как. А у Громыки вот от него самого ребёночек и чего? А вон чего — эта дура Лиштаи у него и народилась. И чего с того, что она красива? Теперь всё, личико теперь у неё как кусок сырого мяса, а ума и нету, и не было. А Ари вот, в селе говорят, от прошлого господаря народилась, от отца господаря нынешнего. Вот потому такая и получилась и лицо неплохое и грудей полных как надо — две штуки, и ума есть немножко…

Господарь нахмурился злобно и зашипел громко.

— Что??? Как эта безродная псина посмела? Правитель Орхуса взял Салир? Баргов хер ему в задницу! Да как такое могло случиться???

Издав рёв не хороший, да безумный немного, господарь знак сделал и на коня своего, а воины его тоже на коней, один только задержался — он сейчас Лиштаи сношал. Поторопился, шлепки в один звук слились, напрягся он, изо всех сил треснул её по спине, зашевелилась Лиштаи и с тихим стоном, подарил он дурочке этой от себя немного, да в неё прям, как положено, вот. Потом на коня тоже вскочил и прочь уехал.

Народ стал расходиться по своим делам. Работы-то невпроворот. Только вот Громыка дочке своей глупой помогать кинулся, да братья её все трое, да мать её, да и дед её тоже чем-то помочь пытается. Тоже вот — один-то дед помер годов пять как, хорошо помер, достойно очень. Господарь тогда новый меч себе справил, испытать надобно было. На нём и испытал — на руках сначала, ну а потом уж как положено, по шее разок. Хороший меч у господаря — ой хороший! Ну, так и господарь, вон какой — ростом метра два, статный, сильный весь, ух! Хороший у них господарь.

Пирайи и Ари вернулись в свой дом — поле с утра обошли, жучков всех пособрали, дабы те урожай не пожрали. А то ведь много надо зерна со двора-то. У господаря воинов много, понятное дело и кушают они не мало. Ари принялась с ребёночком возиться, Пирайи в огород пошёл — огород тоже надо, господаревым воинам еды много надо, а ведь и ему с Ари тоже чего-то поесть нужно. Так что без огорода тут никак. Если б он ремесло какое выучил, легчее было бы конечно, но, увы, господарь не пожелал что бы тут были другие ремесленники.

А иногда так хотелось!

Пирайи принялся снимать гусениц с капустной грядки и корить себя за свои срамные мысли. Как вот он может жаждать того, чего господарь ему не позволяет? То всё Барга происки, не иначе.

Минул день, другой, село жило своей жизнью. Улучив момент, Пирайи выбрался на крылечко своего домика и сел на пенёк древесный, что служил ему стулом. В домике кричит малыш и тихо плачет Ари — сама виновата. Он ей ведь сказал — угомони малого, пусть прекратит кричать. Нет же, не поняла. Пришлось ему — просто выбора не оставила. Ари иногда такая дура, что просто слов нет.

Ну, ничего. Губа покровит и заживёт. А что зуб теперь шатается — так оно бывает, пошатается и перестанет. Как вот ребёнка успокоит, надо бы ещё супрыжий долг с неё спросить. А то, надо признать, немного хочется. Конечно, спину ломит — весь день в огороде этом. И откуда гусениц столько? А ещё и эти букашки земляные, что повадились сладкие клубни есть — совсем спасу нет от них. Только что кипятком шпарить их, руками не собрать, крошечные они совсем. Намаялся ужасно. А завтра снова гусениц надо бы пособирать, да в поле Ари помочь, не справляется она. То дитё буянит, то ещё чего, да и устаёшь ведь, сложно это всё…

Лошади остановились у его крыльца. Ничего не поделаешь, хоть и молил он Приву, что б у другого крыльца они сегодня остановились.

Увы, прогневил видимо богиню милостивую, вот и не проехали они мимо.

Спрыгнули с коней, поводья ему бросили. Пирайи поспешно схватил поводья и повёл коней до сарая. Надо бы их почистить и покормить, да хорошенько всё это сделать, дабы не разочаровать господаря ленью своей и воинов его ничем не прогневить.

Ари качала младенца на руках и клевала носом — мальчик не давал глаза сомкнуть, а работы невпроворот. Только и успевала, что на минутку отлучиться, дабы еды мужу своему приготовить, да чистоту в доме навести. Бедный её муж, устал не меньше, даже супрыжий долг уж сколько дней не требует с неё — хороший он у неё…, хотя иногда, сомневалась она в том, но всё же, всё же…

Скрипнула дверь и в дом вошли воины господаревы.

Поспешно уложив мальчика в люльку, Ари подбежала к воинам господаревым, и замерла перед ними низко склонив спину.

— Чего угодно господари милостивые?

Без слов высокий хмурый господарь спустил штаны и широко зевнув, замер на месте.

Ари поблагодарила господаря за оказанную милость и поспешила требуемое сполнить, да как можно лучше. Добрый господарь даже похвалил её, потрепав дланью по волосам.

Воины господаревы уселись за стол и начали обсуждать свои мудрые и справедливые дела. Да бы не грустно и не пусто им было за столом-то сидеть, Ари поспешила выставить на стол еду какая в доме была, да и ту, что для мужа своего сготовила — муж и потерпеть может, а господаревы воины, чья воля и власть от самих Богов идут, меч чей от ужасов всяких защищает их жизнь бесполезную, они потерпеть не могут. Им должно всякую честь и помощь оказывать сразу же и без спросу даже и без приказу. Тот милости Привы сполна получит, кто по одному лишь знаку угадывает, что нужно господарю и людям его. И на того Баргова волосатая лапа злая падёт, кто не понимает ничего и господарю, да людям его перечить смеет. Вон, Лиштаи сполна заплатила за своё богомерзкое поведение. А если б угодно оно Богине было, то, что было бы? А спасла бы её Милостивая, наказала бы господаревых воинов. А она того не сделала. Так что тут всё понятно и так — Прива недовольна была тем, что Лиштаи рот свой не вовремя открыла.

Вот Ари всё прекрасно знала и понимала. Недаром в её-то уж пятнадцать лет, она до сих пор с крепкими и, главное, всеми зубами ходит. Ари рот открывала только вовремя.

— Баргов хвост, ааа! — Воскликнул один из воинов, сладко жмурясь. Потом подтянул штаны и знаком показал, куда крестьянке нужно ползти, благо ползти не далеко, стол не шибко большой, показал следующий пункт назначения в полушаге от её разгорячённых губ.

— Хорошо справляется. — Заметил один из них, сладко улыбаясь.

— Спасибо милостивый господарь, спасибо! — Донеслось из-под стола.

— Это да… — Согласился другой, но думал он уже явно не о том. Отпив молока из кружки, он хмуро уставился в тарелку. — Господарь гонцов не шлёт.

— Так рано ещё вести ждать. Оно когда ещё эта битва будет! Не переживай.

— Да не переживаю я. — Соврал воин.

— Не боись, наши ребята, да с господарем-то — они этих из Орхуса порвут как Прива разорвала Барговую цепь! Одним махом!

— Ну, — заметил третий воин, — вообще-то, этот Логан из Орхуса, Салир взял без осады, одним наскоком.

— Да брось ты! Врут, поди…

— Может и врут. — Пожал плечами воин. — Но Салир пал.

— Саб не падёт. Его никому не взять. — Сказал воин, застонал, задрожал и штаны подтянул. Ари выскочила из-под стола и побежала к младенцу — проснулся он отчего-то, а господаревы воины не любят когда их слух мучают вопли разные.

— А если Саб падёт?

— А тебе не плевать? — Ухмыльнулся воин. — Победит один господарь другого — просто другому будем служить, всего и делов-то. Это не Батэл, учителей нет, есть господари. А какой станет господарем тут — какая нам разница? Будем служить тому, которого пришлёт новый король.

Воины молчали несколько секунд, а потом рассмеялись — ведь прав товарищ их, полностью прав. Короли меняются, господари тоже. А вот рядовые воины, они всем нужны, без них ведь все короли и не короли вовсе, а так, пшик.

Хозяин домика вскоре вернулся и, доложив господарям о том, что кони в порядке, вместе с женой они замерли в ожидании — господари с дороги устали, честь им оказали такую, в домике их остановились, тут надо внимательнее, всё время прислушиваться, вдруг надо чего? Так что ждали и слушали, да вот ребёнок снова кричать начал, тонкий слух господарей мучить ужасным образом, так умаял он их воплями своими, что гневно посмотрел на них один воин господарев. Ари, поспешно схватив ребёнка, убежала на улицу, да подальше в кусты, где плач мальчика не мог отравить господарям их отдых. Кивнув Пирайи, выразив одобрение, господари вернулись к своим делам важным, к разговорам своим, для разумения Пирайи совершенно лишним и непонятным.

Он слушал, когда стоял, слушал, когда господаря ноженьки устали и потребовалось срочно стянуть с него сапоги и помассировать его стопы, слушал. Всё время слушал.

И не понимал.

Орхус? Не врут про господаря тамошнего? Война в Сабасе? Крестьяне в воинстве том? Да как же такое может быть? Да что ж такое творится? Никак сам Барг тот господарь рыцарственный правитель, раз помутил столько голов глупых крестьянских, что за ним-то люди пошли…, неужели это правда? И господарей убивают…, крестьяне убивают?

Пираи чувствовал, как ему становится нехорошо. В нём закипала злость на своих собратьев — как они посмели гневить Приву своим богомерзким поведением? Как они посмели поднять руку на господарей? Как они могли вмешаться в распри господарей, божественной волей Привы, поставленных над ними, низкими безродными червями?

Его мир рушился с каждым словом господаревых воинов. В Сабасе творилось нечто невероятное, нечто, что казалось просто сказкой, каким-то бредом сумасшедшего.

Но разве господари могут быть сумасшедшими? Нет, не могут — сама Прива говорит их устами, а иногда и сам Барг. Так что же — Приву разочаровали господари, посланника своего выбрала она и сеет он кругом смерть и разрушение, путая головы глупые крестьянские? Или же то Барговы происки и вот-вот, господари убьют одержимого господаря, и всё вновь будет как прежде?

У него появились вопросы, и он хотел их задать, но вовремя прикусил язык. Негоже червю навозному, каким являлся он, терзать слух воинов господаревых, своим поганым голосом.

Но слушать никто ведь не запрещает. Если б запретили, он бы заткнул уши, но они не требовали этого, им всё равно было…, или же Прива заставила их говорить так откровенно и много и Привы же воля на то, что б он услышал? Но зачем ему это слышать?

Пираи старался не думать, он просто делал то, для чего был рождён.

Время шло, и повинности шли, и к урожаю время пришло — повинности самой важной из всех.

Старосты деревни, как время пришло, к замку господаря отправились, дабы испросить разрешения на сбор урожая — ухаживать господарь за растениями повелел им самим, без спросу, как захотят, мудр и очень добр был их господарь. А вот про уборку урожая он не говорил, тут надобно ходить за разрешением. Не любил господарь, когда по полям они шастали с серпами, мотыгами и косами, когда не должно им было того делать. А то вот, как господарю Прива благословление снизошлёт дабы шёл он поохотиться? А тут они, черви навозные, со своим урожаем под ногами его святыми путаются — не хорошо. Посему к сбору урожая только господарь мог назвать время верное, такое, что Приву гневить не будет и Барговых моровых псов на них не навлечёт.

Разрешенье получив, старосты вернулись, но господарь Иллак, что господарями младшими, в отсутствие господаря рыцарственного правителя командовал, повеленье дал им особое. А был он Баргом порчен — то все знали. Лишь рыцарственному правителю оно неведомо было. Господарю рыцарственному правителю, видать сам Барг глаза застил, сокрыл от взгляда его пречистого, воина того одержимого, да злобого и проклятого всего.

Веленье Иллака господаря сполнили они естественно.

Он хоть и проклятый и всё такое, но то ж воин господарев всё равно.

Лучшие из юношей, одёжу дома оставив, к статуи Привы пришли и ожидать стали. Явился господарь и, выбрав юношу, да домик подходящий, ушёл он с ним, дабы сношать юношу до восходу, с разрешенья Привы, да по велению Барговому. Злы деревенские были на то непотребство окаянное. Очень злы. Потому, как уехал господарь Иллак, так и забили камнями у статуи Привы старосту своего. Ведь он повинен в том был, из-за его непочтительности, Прива зла стала и позволила Баргу замутить господарю Иллаку голову, что б попортил он юношу деревенского. Пирайи с большим удовольствием лично размозжил голову этой богомерзкой старой твари. Вот если бы господарь рыцарственный правитель на то указ бы дал — так добрые люди сельские, дабы Привы веление сполнить, сами бы в очередь стали, что б сношал их указанный воин. А тут такое! Без веления господаря, без соизволения Богов, просто взял воин и сношал юношу — разврат то и преступленье в Привы глазах.

Шло время, неумолим бег его…, давно убрали урожай. Давно забыли про Лиштаи проступок, даже сочувствовали бедняжке — такая уродина стала, как ей не сочувствовать? Зубов передних нет, лицо всё перекосило, хромает всё время, даже смотреть больно было. А уж из-за порчи той странной, что поразила семью её, жалели Лиштаи ещё больше.

Все братья её пропали, да не просто пропали — сбежали они. На, тьфу их, Святую войну.

То всё Барговы происки были не иначе. Поутру однажды собрались они и ушли. Погубил их Барг, тут уж ни у кого сомнений не было…, только вот не только они ушли. Навлекли окаянные на всё село они злость господареву, кару его справедливую.

Пирайи вышел из дома и присел на пенёк у порога.

Громыка уже не кричит. Вон он, на столбе сидит, привязан, чтоб не убёг, в заду навершие столба у него, висит он там, голову уронил на грудь, помер видать уже. Ну и слава Приве — пять дней он всё кричал, да стонал, никому ведь сна от него не было.

Вон и дочка его, рядышком она с отцом. И все части ног, и все части рук, всё у столба лежит — господари добрые, не стали раскидывать её по всему посёлку. Как порубали на мелкие кусочки, так всё горкой у столба и положили. Долго бедняжка кричала — и ведь не виновата она, то всё братья её Баргом помутнённые. Но господари мудры — если уж Лиштаи повинность свою сплатила так жестоко, то уж виновным станет ох как хуже. Всё правильно в поступке господаревом…

Пирайи сорвал травинку, стал её жевать — поутру уехал господарь, что потчивал в его доме сегодня. Хороший был господарь, и друг у него хороший был. Ари ублажала их покорно и очень старательно, а Пираи чутко следил, что б удобно господарям было, что б Ари не сильно зад поднимала и аккуратной была. Довольные уехали господари, не падёт их гнев на его дом…, только есть теперь нечего, всё ведь они съели. Но это ничего — урожай убран, скоро и огород поспеет, спросит разрешенье на уборку в замке и будет чего поесть. А пару дней без еды — не впервой…

Саб пал, король Сабаса был убит.

Господари так сказали, меж собою говоря. Врать им смысла нет, меж собою же они говорили.

Пирайи не мог понять, что происходит. Если Саб пал, если король мёртв, что же это получается? Что творится с этим миром и куда смотрят Боги?

Ари с утра вот тоже сказала за это, как будто задумалась она про дела такие важные — ну, сама виновата. Сейчас с ребёнком вот нянчится, да глаз бережёт, фингал у неё ещё долго не слезет.

Пирайи всё думал и думал, но никак ничего придумать не мог. Короля уже убивали на его веку, только он тогда мал очень был. Тогда ничего и не случилось, всё по-прежнему и осталось.

Но сейчас что-то не то, что-то другое — он это чуял буквально кожей.

Но что?

Орхус — что-то в этом, что-то важное. Там ведь господарь тоже есть, но молва странная идёт за господаря того, безумен говорят. Но безумие то, от Привы снизошло говорят. А такое безумие разным бывает. Так что же, как и что ждать? Пираи грустно вздохнул и покачал головой — тяжко было понимать то, что червю навозному и мыслить-то воспрещено строго-настрого.

Решив в итоге, что не его это ума дело, Пираи махнул рукой и пошёл до огороду — пора уже с морковкой что-то делать. Опять жуков этих пришло откуда-то полчище. Собрать надобно, да и сжечь — а иначе никак, мерзкие Барговы посланцы жрут всё подряд и плодятся ужас как быстро.

Холоднее стало в краях Сабаса, и с далёкой колдовской земли потянуло ветром прохладным, в коем зло Баргово чуялось буквально кожей. То всё с Гангу идёт, с места проклятого, полного магией, злом и бандитами безбожными, что Баргом отравлены.

Пираи, вместе с женой, на поле жучков собирали, с посеву нового, как раз, когда, то чудное дуновение ледяное случилось. Перепугались — ужас. Ари с визгом к селу побежала, юбку повыше задрав. А он же мужчина, ему нельзя так, посмелее быть надо, так что он стоять остался. Но так-то убежал бы, да ноги отнялись. Да и хорошо, что не убежал — сына-то Ари с перепугу средь колосьев и забыла. Он вот кричать начал, плакать — почуял он злую Баргову магию, что неслась из Чёрного Гангу. А то может и из Валии — там колдуны злобые живут. Это все знают, господарь добрый всё-всё им рассказал. И про этих валлийских извергов, что младенцев поедают, а людей заживо в чанах с фекалиями самого Барга варят, да в тех фекалиях, что сбирают из разрыва между мирами — о как.

Страшные люди там живут, а то может и не люди вовсе. А то бывает с Империи сумасшедшего Актиона злобый ветер дует — и такое бывает. Вокруг них, только Зло и царит, лишь господарь рыцарственный правитель, крылами самой Привы освещён — это все знают. А вокруг — все жестокие и мерзкие, моралей ни каких нету у них, и все-все они хотят Сабас завоевать и людей всех в рабство ужасное взять. И лишь господари с воинами своими, стоят на страже этого зла аморального, что поселилось за границами Сабаса, только благодаря им, все жители Сабаса, до сих пор свободные люди и живут неплохо совсем, куда лучшее, чем все прочие. Хвала Приве и господарям, да королю Сабасскому, что их жизнь столь свободна и удивительно хороша…

Дуновение кончилось, и Пираи выдохнул с облегчением — вновь тёплый ветер Сабаса обдувает его лицо, вновь солнышко сияет и кричит мальчик.

— А ну цыц, мальчик! — Рявкнул Пираи, широким шагом идя к сыну. Поднял он его на руки, да пошёл к дому — Ари надо бы затрещину, а мальцу поесть. Ари, последнее время, совсем наглая стала, вот, вчера ещё, господаревы воины приехали, понравилась им Ари, себе её взяли на ночь. А она вернулась, когда утром — глаза нехорошие, хмурится, как будто недовольна она, что сами воины господаревы её сношать изволили всю ночь. Не хорошо то, дурной глаз у бабы-то, бабу бить почаще надо. Он добрый, Пирайи самый добрый в посёлке и чаще чем раз в три дня, ни разу Ари не бил, да и бил легонько, так, пощёчина там, подзатыльник здесь. Но в этот раз, всё иначе — вот и напугалась она, это понятно, но без его разрешения убежала, а это уже что-то неправильное. Как такое может быть, шоб баба, да без мужьего разрешения? Надо её полупить немного. Сегодня чуть-чуть и завтра ещё немного, а там посмотрим.

— Мальчик! Хватит! — Рявкнул он на сына, который так и орёт. Серые глаза парнишки замерли на его лице, кричать он перестал. Пираи задумчиво смотрел на сына и вдруг понял, что сын-то уже довольно большенький стал — пора, наверное, идти к замку господаря. Негоже без имени мальчику, ежели в глазах его искра разума человечьего возникла. Теперь можно дать ему имя, но только господари могут это делать, лишь им дана такая мудрость. А им селянам, ну куда им, червям навозным? Назовут так, что все Боги со смеху попадают, а потом и накажут их всех, господарю повеление злое дав. А господарь пред богами, как и всякий человек, безволен ведь — сполнит он приказ и хорошо ежели от Привы то приказ будет, а ежели от Барга? Охо-хой, лучше, наверное, щас прям и поспешать до замку. Баргов хвост с ней с Ари, с дурой этой, надо имя мальцу щас прям и справить. Ну а что? И пошёл Пираи к замку, через северный край деревни.

Шёл долго, он же без лошади, не положено ему лошадь. За повинность года два как забрал господарь лошадь у него, а новую где ж её взять? Вот, у господаря, как на пахоту, так и брал, за повинность, что с огорода. Хоть и запретил король прежний господарям огороды обирать, да новый король то повеление и отменил полностью. Опять же, запретить-то король запретил, да разве ж за всем-то уследит? А раз не мог он уследить, то воля Привы, не иначе, а кто ж с Божьей волей спорить станет? Безумцев нет у них, безумцев сразу под Баргово копыто псы подземные заберут и потом душу сожрут — это все знают.

Вот и стены замка господарева, вот и ворота красивые, камнями дорогими украшенные в прошлом когда-то, вот и башенка с которой господаревы воины на верёвках свисают, как виноградины на гроздьях…

Пираи чуть не выронил ребёнка.

У ворот тела, камней на воротах нет, на стенах лежат мертвецы, и такие же висят на башнях.

И черны лицами, глазищами красные, на конях злых, от стен ужасные создания Барговы, медленно уходят гружёные чем-то…, Пираи застыл как вкопанный — один из демонов повернул коня, за ним ещё двое. Бежать сил не было, мальчик закричал, но уже поздно. Сейчас заживо утащат они его в Барговы Юдоли, где будут его пытать и мучать, будут его жрать заживо и сношать три раза в день палачи Барговы, у коих вместо мужского дела, крючья шипастые торчат повсюду…

— Слышь, червяк. — Лениво говорит Баргов демон, перекинув одну ногу через седло. — В селе кто есть? — Пираи икнул, потом кивнул, потом понял, что глазищи демона не красные, нормальные, человеческие — оно и понятно, демон его увидел и тут же замаскировался. Но не сильно, потому как видно его морду чёрную, видно какой он злой и мерзкий. Вон и у седла его, за волосы привязанная господаря Иллака голова висится. Прогневили они Приву, ох прогневили! Вот и разрешила она Баргу зло посеять в землице господаревой… — Оглох? В селе господари есть, нет?

— Е-е-есть. — Пискнул он против воли своей и позеленел от ужаса. Что господари скажут, когда сразят демонов злобых? Охо-хой…, на миг зародилась надежда — господари жену его любят очень сношать. Так может Ари как-то гнев их понизит, когда демоны развеются в гневе господаревом?

— Веди навоз ходячий. — Сказал демон и громким смехом ответили демоны остальные.

Как во сне шёл он к селу, как во сне он ступил на главную и единственную улицу.

— Стой. — Сказали демоны, и он остановился, рукой зажимая сыну рот. Бедняжка посинел, но то не важно — нельзя сейчас кричать ему. Демоны злы, а господари гневаться будут. Поди уж не помрёт безымянный его сын… — Ты что делаешь дурак? — Рявкнул демон и по голове ему, да противовесом меча прям. Рука с сыновнего рта и соскочила. — Мальца убьёшь Баргов пёс!

— Кстеш, тебе это нужно? Его ребёнок, пусть…

— Не пусть. — Сказал демон хмурясь. — Малых убивать, да ещё так? Нельзя этого делать.

— Твоё конечно дело, но Кстеш, они же сумасшедшие. Ты всё сам видел, эти рабы безумны.

— Многие сражаются. — Не очень уверенно проговорил демон, не забыв прописать Пираи очередную затрещину, так как он снова попытался зажать рот ребёнка ладонью. — И ты сам видел, пусть сражаются плохо, но на улицах Сабы они дрались изо всех сил.

— Ага, а потом чуть не все там полегли.

— Хватит. — Рыкнул третий демон и повернулся к посёлку, привстал в стременах и, набрав воздуху поболее в грудь, как заорал! — Господаревы воины! А ну выходи на улицу, волосня вы с жопы Барговой! Господаря вашего башка на моём седле!

Соврал, конечно, то Иллака башка, но всё же…

Они вышли. Но не на улицу.

— Йаха! — Воскликнули все трое и со смехом, обнажив сабли свои страшные, коней в опор погнали они, а господаревы святые воины, что Привой самой помазаны над ними властвовать…, они бежали в одних портках, через окна, двери, бежали по полям и огородам. Лишь один в одежде весь и при оружии, на коня прыгнул, да и тоже бежать сразу.

Господари убегали от трёх демонов, хотя и было их аж пять штук.

Всё-таки, сына своего Пирайи выронил. Но повинился в том тут же и поднял его на руки, баюкать стал, а как уйдут демоны, повинность свою как отбывать ему придётся, пойдёт он к замку господареву, спросит он там. А не спросит, не пойдёт, так соседи скажут господарям, что мальца своего, работника будущего, о камни чуть не убил, да вину свою так и не признавши, к господарю не пришёл…, куда ж пойдёт-то он теперь? Господарь на войне, против Барговых войск, против Проклятого рыцарственного правителя, господаря Логана. А его господари младшие, нету ведь их…, свистнула сабля, полетела голова наземь. И ещё одна. Смех демонов несётся над селом, разрублен пополам господарь младой, что всегда привозил им немного винограда заморского — Ари хорошо ублажала его, и господарь милостью одаривал их своей…

Живых господарей не осталось.

Смеясь весело, мимо демоны идут и кони их злобые, лениво переставляют копыта свои проклятые.

— Теперь вы Свободные. Король Логан дарует вам это право. — Сказал демон с господаревой головой у седла.

— К-король Л-логан?

— Король Сабаса. Логан из Орхуса, Логан из Арии.

Они уезжали прочь, а он смотрел на тело господаря, что рассекли надвое посреди улицы и никак не мог поверить, что это всё наяву.

А потом закричал он и заплакал — что же теперь делать, как теперь жить???

Полсела вышли в тот день, над телами господарей стенали они, волосы с голов своих рвали и Приву молили о господарях своих…, но не все поступили так.

Вечером, апосля похорон скорбных, когда все господари на кладбище в землю легли, сидели они с Ари у очага, скорби полные, горем тосковали они.

И тут!

— Я назову его Логан. В честь короля. — Заявила Ари, с улыбкой тёплой глядя на младенца своего.

Пираи задохнулся от этих мерзких слов своей жены.

— Ты! — Только и смог он сказать.

— Я. — Ответила Ари, без разрешения глянув ему прямо в глаза. — Я назову.

— Не можешь дура! — Закричал он, в ужасе всплеснув руками. — То господари могут только!

— Сдохли наши господари. — Зло улыбнулась ему Ари. — Сдохли Барговы сыны, так им и надо.

Пираи выпучил глаза, не веря в то, что слышит сейчас.

Но оставлять это так, было нельзя.

Ари перестала дёргаться где-то через полчаса. Омыв руки и её лицо, он снял с неё окровавленную одежду и уложил Ари в постель. После чего принялся варить отвар, каковой господарь одобрил, когда о том просили его старосты. Отвар поможет ей не умереть от побоев.

Лишь когда Луна была высоко, уставший и умаявшийся Пираи лёг, наконец, в постель.

А утром Ари не было в доме. Мальчик кричал и плакал, укрытый лучшим одеялком, какое они всегда берегли на празднества в честь Привы. Только Ари могла такое непотребство допустить — нельзя так с одеялком этим, оно для Святых дней…, она сбежала.

Пираи злился на неё и даже собирался отправиться за ней. Но потом увидел, что у коновязи, ближе к статуи Привы, где господаревых коней они оставили — ведь господарь рыцарственный правитель вернётся и стребует он с них, за коней-то. Вот там и оставили, кормили, поили, мыли — нету одного коня. Мало того — с могилы господаря, у изголовья коей меч был, как и у всех прочих, не было там меча теперь. Пираи о том случае молчал, он изо всех сил молчал — ведь он знал, кому Барг голову помутил, кто осквернил могилу господарей младших…

Мальчик часто плакал, а кормить его нечем — грудей-то у него нет. Не баба чай он, мужчина он, а как быть? Мальчик ещё с год сам есть не сможет. Пришлось ему пол огорода и отдать, что б соседка, с малым которая сама, мальчика на кормление взяла.

Так и жил Пираи, в тайне надеясь, что образумится Ари, что вернётся. Он и бить её сильно не станет — перед статуей Привы в том поклялся слёзно. Затрещин штук шесть — максимум, не станет он её сильно наказывать и никому не расскажет о её преступлении с могилой господаревой.

Но Ари не вернулась. Так никогда и не вернулась…

За то вернулся один из братьев Лиштаи.

Всё село высыпало на улицу — повиниться, головы склонить, коней воину господареву отдать, что б господарю рыцарственному правителю он их потом вернул.

А господарь тот младший, в одежде военной, мимо проехал, да к дому Лиштаи, где одна их малая сестра и осталась. Трудно ей было, все ведь у неё померли, а братья сбежали. Малышка кое-как выживала. Не господарей милость, так и померла бы. Сношать её любил один из господарей, да поесть часто с собой приносил. Демоны барговы, что от Логана пришли, того господаря и убили, звери поганые, тьмою пропитанные так, что даже морды темны их стали.

Смотрели люди, не понимали, чего творится, но спрашивать никому в голову не пришло — безумцев то нет. Двери открылись, и девочка та выскочила из дома, да с визгом к господарю на шею и прыгнула. Шепчет ему что-то, плачет вся. Ахнул народ от дерзости такой, а господарь обернулся, наказывать её не стал, на них смотрит злобно, с презрением, словно сам он господарь.

— Так это ж, Лиштаи брат, Баргова волосня проклятая! Не господарев воин то, а Гримкет это!

Голосит народ и хмурится уже — конь господарев, одёжа воинская, а ведь не брали в учение его рыцарственные правители, не был он обучен, права не имел, волосня с копыт-то барговых!

Поднял камень Голова деревенский, да к нему шагнул, да как кинет камень тот!

И прям ему в плечо и попал.

Народ за камнями наклонился, а тут!

Рёв! Да злобый такой и зверский, что ажно жуть просто! Пираи даже штаны свои испортил с перепугу-то — все они уже того ждали, что за их повинности не исполненные, уже придёт и вылезет из земли сам Барг и сожрёт их живьём.

Но это был не Барг — то Гримкет был. В два прыжка он добрался до головы, и меч его срезал старику голову, словно сухую тростинку.

Народ с минуту столбом стоял, не понимая, что происходит. Гримкет смотрел на них злобно, с его меча капала кровь, пряталась за его спиной перепуганная сестра…

Люди начали опускаться на колени. Не ясный шёпот перешёл в ясные слова.

— Прости господарь! Прости юродивых! Не знали, не хотели! Простииииии!!!

Он плюнул в их сторону и в дом ушёл.

Разошёлся народ потом, в каждом доме слова всякие говорили, наверное. Вот и Пираи хотел было — да не с кем. Ари так и не вернулась. Ушла и не вернулась, неблагодарная она тварина…

Вскоре вернулись ещё некоторые. Кто в портках своих, кто в доспехах господаревых, кто пешком, кто на лошадях, но у всех в карманах золотые звенели.

Думать народ стал, размышлять.

За повинности бегали они к замку господареву, да часто бегали, да нет никого уже в замке. Только смрад трупный и кости обглоданные хищниками всякими. То поняв и заприметив, стали они их хоронить, да к Гримкету за разрешением прежде пришли.

— Как хотите. Я эту мразь и видеть не хочу.

Вот как сказал этот Баргов сын, про добрых и милостивых господарей, что отдали свои жизни, защищая их от зла Баргова. Народ шептался — вернётся рыцарственный правитель господарь их Привой помазанный и будет тогда Гримкету, попомнит он своё, корчась в ужасе и муках на колу, да задом своим мерзким. Но до того, молчал люд добрый и этой твари мерзкой кланялся, да с его поганой мерзостью, сестрой этой, мило улыбался, да говорил хорошо. Вот придёт господарь, вот он им покажет. А их дело малое…, но как без господаря-то жить? Не по-людски это, по-звериному оно, негоже свободному человеку без господаревой-то воли жить. И ненависть тая, к Гримкету повинности свои они приносили, и разрешенья с него просили. Он чаще плечами пожимал, а то и вовсе внимания не обращал, но им хватало и этого. Главное, что б разрешил господарь новый, а как именно это уже не важно.

А вот повинности он не брал, и то уже было важно и неправильно. Женщина пришла, что без спросу господаря огород убирала, одёжу простую одела, что б Баргов господарь повинность с неё взял, не утруждая себя особо, исподнего не надела, у Привы статуи поплакала, ведь от Барга тот господарь, да и пошла повинность свою сбывать. А он её взашей и прогнал сразу. Заволновался народ, злиться стал, но что поделаешь? Такова воля господаря нового, лишь Прива может его наказать. А им червям навозным, в послушании должно быть.

Но так думали не все — порча Баргова проникла глубоко.

Гримкет и другие, странные вести принесли — Баргов зловонный пёс, господарь рыцарственный правитель Логан, взял Сабу, убив господарей всех до единого. Звали они его, почему-то, Святым, а его деяния злобые, походом Святым. После той битвы вернулись они все домой. Все кто остался жив, а Баргово копыто господарь Логан, двинул своё войско на Тобу, куда сошлись все оставшиеся рыцарственные правители, дабы принять бой последний и решающий.

Там этот пёс Логан и сдохнет смертью ужасной — никто и не сомневался.

Как оказалось, это не так — не сомневались в том, далеко не все.

В одно прекрасное утро, Пираи и многие другие, вдруг поняли, что за ночь деревня потеряла треть людей. Целые семьи ушли. Малый скарб свой прихватив, ушли и всё тут.

Вернулся тем вечером он домой и, глядя на огонь в очаге, долго не мог уснуть. Вновь плакал мальчик — пришлось оплеуху ему дать, чтоб не мешал. Кормленный он, так нет же — орёт. Сам виноват, нечего отцу нервы портить. Пелёнки менянные, чего орёт? Всё это ему от Ари досталось, видать, Баргово зло всегда в ней было, он просто не замечал, ослеплённый безграничной любовью к ней…, а она так подло поступила с ним! Предала тварина поганая! Да как она могла???

Стерев слёзы горя праведного и полыхнув злостью справедливой в глазах, он сделал усилие над собой и пожелал Ари не слишком ужасных пыток в Барговых Юдолях. Всё-таки он добрый человек, не мог он ей, даже такой подлой и мерзкой, желать слишком жестоких пыток в посмертии.

Время шло, подрос безымянный мальчик, урожай зимний уже поспел, и лето начиналось — жарко становилось, а господарь рыцарственный правитель, так к ним и не вернулся.

Зато вернулись некоторые из тех селян, кто на Святую войну ушёл. Некоторые вернулись ещё раньше, и странные вещи тогда они говорили, но он не слушал. Понял он всё — они не просто так приходили, Баргова порча с ними приходила. А вот те, что вернулись к лету, эти были уже даже и не они, то и вовсе были демоны — он понял это однажды, сидя у очага.

Они говорили, демоны эти, что все господари мертвы, что господарей больше не будет, что Тобу пал, что Святой рыцарственный правитель Логан отныне правит Сабасом.

Такой лжи стерпеть было почти невозможно, но Пираи терпел, как и все прочие.

Сестра Гримтека вышла замуж — за юношу, что вернулся одним из последних, на прекрасном белом коне. И не было господаря, что мог дать разрешение и что сношал бы её в первую ночь.

Говорили ей — жди ты дура! Вернутся господари, тогда разрешенье спросишь, ночь первую, сношаться с господарем будешь, если повезёт, конечно. Да выберешь время, дабы не пьян он был, а то вот Шрита, было дело, не вовремя пришла, так с конём господаревым, на потеху воинам его, сношаться ей и пришлось — чуть не померла бедняга. Ну, так сама виновата — головой думать надо было, прежде чем замуж-то не вовремя выходить…

Так нет же! Какой там ждать! Поженились мерзкие выродки и первую ночь друг с другом сношались — Пираи не выдержал и в ту же ночь, тайком пробрался к их дому и сделал свою месть. Весь день терпел, измучался, а потом пришёл и под дверь им месть всю и выложил. С полведра получилось, да вонючее — ужас! Увы, никак иначе отомстить и нельзя — господари самозванцы, злые были, повинности не брали, отмахивались от них, сношать никого кроме жён не хотели. Мало того — к статуи Привы перестали подношения носить!

Шло время, жили они словно в Аду, молясь о том, что б Прива вернула настоящих господарей, но они всё не возвращались, и жизнь кошмарная длилась словно бы бесконечно.

И она, Милостивая Богиня, всё-таки их услышала.

Но как же странно откликнулась она на просьбы и мольбы!

Пираи сидел на пеньке перед домом своим — только что унёс мальчика своего к кормилице, да перед тем зерно жерновами молол, устал очень. А молоть ещё немало, а уж всё тело болит. Эх, Ари, Ари — вот у неё хорошо получалось. Возьмёт она мешок, с амбару притащит, и давай молоть, и хорошо так получается у неё — загляденье! Как будто усталости мало — жернов сточился, от деда Ари он ещё. Теперь новый надо, а где ж его взять? Раньше вот у господаря спросить можно было, достали бы, Ари ублажила бы их хорошенько, да и добыли б жернов хороший. Может, муки б взяли немного, за урожай один, но нашли бы жернов. А теперь? Иэх…

Они шли медленно, прямо по центру улицы. Пираи обомлел от ужаса, едва глянув на них. Всклокоченные, лица злобые у всех, одёжа какая попало. Кто в обносках, кто в грязь только и одет, а кто и в доспехах, да таких, что смотреть больно — наплечник из металла, рваный панцирь из кожи, наголенник один, а на второй ноге, акромя густых волос и нет ничего.

— Ну что? — Сказал один из них, когда дошли они до дома его. Тут только Пираи и понял, что он один на улице остался, попрятались все, а он не догадался.

В ужасе он поднял глаза и увидел это грязное тяжёлое лицо, со злой улыбкой Барговой и гнилыми чёрными зубами. Говоривший с ним — то не господарь, то не добрый селянин, то Зло само, то люди дикие, что магией Чёрного Ганга отравлены навсегда. Бандиты то, из лесов колдовских.

— П-п-пощадите… — Пискнул Пираи, неожиданно обмочившись — это было умным ходом.

Расхохотались разбойники, и убивать не стали. Пнул его командир их, но не сильно, в грудь пяткой грязной, да и всё. Кулак вот ещё занёс, но тут!

Услышала Прива — молитвы их о господарях услышала Милостивая Богиня.

Но он понял то, лишь спустя несколько минут.

— Эй. — Крикнул кто-то, и обернулись разбойники. Пираи видел их лица в профиль, с земли, сквозь свои коленки, которыми закрывался, от этого ужаса воплоти — к смерти готовился он лютой, ведь не спасёт их никто. Господаря нет, младшие господари померли все, кто теперь спасёт?

Лица бандитов полнились изумлением — Гримтек в своём доспехе, наверняка, украденном у какого-нибудь доброго и мудрого господаря, стоял он перед домом своим, с мечом в руке.

— Не понял. — Хмурясь зло прошипел командир бандитов, коих было просто тьма — аж восемь человек! Вот был бы господарь с ними — одним движением длани всех бы и победил. А что этот Гримтек, Баргом проклятый, волосня Баргова ему в рот, может тут сделать? Вот что? Червь ведь навозный, как и все они. А господаря нету теперь, прокляты они теперь и смерть лютая их ждёт…

— Ты ж сказал, подохли все господари. Чё это такое? — Прошипел кто-то.

— Да подохли! Сам видел — в Тобу их правитель Логан как курей резал, клянусь!

— Сдаётся мне, врёшь ты. Это вот что такое, Баргово копыто мне в зад?!

— Я там был сам, с войском его. Видел, как всё было. — Рычит разбойников командир в ответ. — Подожди-ка. — Он вдруг удивлённо брови вскинул и, хлопнув себя по коленке, воскликнул. — Да я ж и его там видел! Этот из крестьян — он на улицах дрался!

— Хм. — Ответил бандит и, наклонив голову, смотрит он на самозваного господаря.

— Уходите. — Говорит Гримтек.

— Ты один. — Отвечает ему командир бандитский. — Убьём мы тебя. Так что давай так, возьмём что хотим, но никого не убьём. И всё на этом. Пойдёт?

— Нет, не пойдёт. Вы вернётесь — вы каждый раз возвращаетесь.

— Дело твоё. — Пожал плечами командир бандитов, а тот, что только в грязь одетый, хищно оскалился и со смехом снял с плеча лук. Только вот применить не успел — стрела воткнулась ему в спину, точно меж лопаток.

Бандиты, с рыком и шипением, обнажили оружие, но меж домами, впереди и позади них, уже были те, кто вернулся в село с войны. Немного их было, но с оружием все, да с луками трое.

Пираи взвыл от ужаса и сжался у стены — глупый Гримтек! Теперь ведь бандиты лютовать будут, всем ведь плохо будет, ведь не просили они ничего особого, ведь можно было дать им, что просят и ушли бы, а теперь…

Когда крики и звон стали стихли, на улице лежали мертвецы. Только глава бандитов жив ещё был — елозил в пыли, с рваной раной на груди.

Гримтек стоял над ним, поднимая меч. Медленно, в свете солнца, он опускал клинок, а бандитский командир кричал от боли. И на губах Гримтека появилась улыбка, и смеялся он — но не так, как Баргом отравленные смеются. Пирайи видел, всё видел — крылы самой Привы распустились в тот момент за спиною Гримтека.

Он пал ниц и плакал от счастья, неразборчиво благодаря Гримтека и прочих — тех, что остались живы в этом бою. Теперь он понял, все поняли. Не Барга то происки, вовсе нет — то Привы разуменье и судеб плетенье. Не злится она на них, не забрала она господарей, нет.

Гримтек и те, кто вернулись — вот они, новые, угодные Приве, господари!

С удвоенной силой стали они повинности испрашивать у господарей, что не самозванцами оказались, а Привы посланниками истинными! И к ним они шли по всем делам, что к господарю раньше ходили и больше не злились и не переживали — даже если господари отмахивались или молчали на них грозно, всё равно рады были они. Вот почему Приве не носили они жертв-то, подношений! Потому как сама Прива их прислала, с нею связь духовная у них — вот оно чё! А они сразу и не поняли. Ну так, оно и понятно — куды уж навозным червям, такое понимать.

Но Прива милостива и знак им показала — то бандиты те окаянные и были, знаком-то тем.

И зажили они довольные и радостные.

Правда, смущало, что повинности не справляют новые господари. Иной раз совсем жутко становилось. Разбил вот Пираи подношение Приве, аж крынку молока! И немедленно побежал к Гримтекову дому, ниц пал и плакал, и молил о повинности не сильно строгой. А Гримтек вышел, плюнул, ему в лоб прям попал, и в дом ушёл — очень страшно было в тот день. Всю ночь кошмары снились. Не понимал он как это так — преступление свершил, повинился, а повинности не было.

Странная началась жизнь.

Он к ней даже почти привык.

А потом пришли Они — короля люди, с железами и очагами.

В ужасе попрятались они все по домам, в окошки смотрели, коленками дрожали, из-за дверей плакали и о пощаде молили. Гримтек и те, что с королём новым воевать ходили, как господарям и положено, навстречу вышли людям тем. Стали посреди улицы главной и единственной в посёлке, руки в боки упёрли и стоят. А тех! Тьма. Аж штук сорок — а то и все пятьдесят! Пираи чуть со страху не помер — это тебе не голодранцы с магии Ганга обезумевшие.

Видел он из окошка-то — лица хмурые, глаза злющие, оружие у всех и доспехов куча, да каждый на коне, да телеги две за ними — то ясно для чего, что б добро награбленное, на чём вести было. Не знали они в тот момент, что за ужас такой в посёлок явился.

Отряд остановился. Пирайи стал изо всех сил молиться Приве — куда там Гримтеку с полудесятком его товарищей, против такой-то силы! Мало того, припомнил Пирайи кое-чего из детства. Видел он уже таких вот людей. Тогда ещё поругался господарь их с соседним господарем, сошлись они на поле за посёлком и дрались аж час целый — пол армии потеряли. А быстро-то не восполнишь, пока ещё в Батэле обучат господарей младших, пока они приедут, пока господарь рыцарственный правитель золото за них отправит, в общем, не быстро оно. Вот и нанял господарь роту разбойников, что наёмниками себя кличут — ужасные люди. Сношали всё подряд, били людей жестоко смеху ради, не за повинности даже. Посевы топтали, мучили народ почём зря.

А драться они умели — наёмные роты войной и жили.

И вот такие люди, приехали в тот день.

Пираи попрощался с жизнью, швырнул ботинком в мальчика, который опять орать начал, мысленно укорил себя за то, что поленился отнесть его к кормилице пораньше и вновь прилип к окошку. На мгновение покрылся ледяным потом — что если через кусочек ткани, коим он окно прикрывал, через щелочку между подоконником и окном, заметят его окаянные изверги эти? Чуть не завизжал от испуга, но вовремя спохватился — он же мужчина, нельзя ему. А то, как перепутают, подумают, что женщина то кричит, да сношать придут? Бывали случаи — молва народная рассказывает. Не хотелось ему. Конечно, ежели господари эти из рот наёмных прикажут, куда уж тут денешь? Придётся, чего уж там. Не впервой…, но очень уж не хочется.

Вот если бы настоящий господарь тут был! А Гримтеку всё — убьют его сейчас.

От роты наёмной, бабища злобая с гривой рыжей волосни Барговой на голове, отделилась и к Гримтеку медленным шагом коня ведёт. Рука проклятая её на рукояти меча, смотрит глазищами бесстыдными, в штанах сидит на коне шлюха срамная — просто ужасная бабища. Изо всех сил молился Пирайи Приве, понимая, что бессмысленно оно уже…

Рыжая бабища Баргова, склонилась с коня, с Гримтеком заговорила. Прошла минута, выпрямилась бабища и Гримтек кивнул ей, да что-то гаркнул своим господарям младшим, недавно ещё бывшим таким же навозом мирским, как и сам Пирайи.

А потом началось!

Наёмники с коней послезали, да давай по домам ходить, люд добрый на улицу тащить, да посреди её и сгонять в толпу. Гримтек со своими господарями младшими помогать стал окаянным бандитам, что рыжая Барговая шлюха сюда привела. И плакали они и умоляли и в слезах все на колени падали, и сношать их предлагали и урожай весь отдать — ни в какую, не смилостивились они ни на миг. И поняли люди тут, что Гримтек обманывает их — не настоящий он господарь, а Баргом потравленный выродок, что шлюха рыжая поработила злой магией своей. А тут и к знахарке не ходи — рыжая, в штанах ходит, меч носит и глаза злые. Точно шлюха. И ведьма уж подавно — где ж видано, что б баба с мечом ходила? Колдовство это Баргово, нет сомнений никаких. Да и все ж знают, то от Барга идёт, что кожа темна, что волосня рыжа — то проклятье злобое от Баргу самого.

Всех согнали. Даже детей малых вытащили на улицу.

И стали разжигать очаг, с углём древесным и штырями железными.

Мгновение, молча, стояли они, а затем рухнули на колени, воя от горя и слёз — поняли они, что удумали Барговы посланники. Видали такое они…, ослепят их всех и бросят тут всех, звери эти злобые, да смеяться будут, глядя, как ползают, да в грязи елозят слепые добрые люди…

— Закрыли пасти! Я кому сказала, Баргов член вам в глотки!!! — Рявкнула рыжая бабища, обнажая меч и с яростью в бесстыжих своих глазищах, смотрит на них. Замолкли разом, как отрубило. На меч все смотрят — ослепят, конечно, оно плохо. Но вот ежели мечом, оно же всё, уже насовсем будет. Глаза заживут, во тьме всегда, но ведь заживут. А ежели мечом в сердце, уже ничего не заживёт. — Слушай меня жуки навозные! Гримтек теперь Голова ваш, он следить будет за тем, что б двадцатину отдавал каждый. Ясно?

— Аауууааа…

Рявкнув что-то плохое, заставила она их замолчать и говорить продолжила вещи странные.

Но страх уходил от них потихоньку. То оказывается, господари были от короля самого Логана приехавшие. Повинность новую разъяснить они пришли.

Странная то была повинность и злая очень. Двадцать частей со всего, отдавать должны они будут королю. Заплакал народ, закричал — как же жить-то теперь?

— А ну заткнитесь! — Рявкнул Гримкет и народ заткнулся — а чего ещё делать? Мало им повинностей было, с голоду едва не помирали, а теперь ещё и двадцатую часть всего отдавать. Всхлипывают, молчат, ждут, чего скажет Гримтек. А чего он скажет? Да всё что слышали они уже — и понятно теперь зачем очаг этот. Сейчас кому-то глаза выжгут или один глаз. Для примеру, что б знали они, что без двадцатины, никому житья не будет. Придётся платить, чего поделаешь? А там, к зиме ближе и перемрут они все от голода. Жалко конечно, жить-то хочется. Но тут ведь всё просто — с голоду помрут, но потом. Или сейчас им глаза выжгут, да бросят вот так и помрут они уже через неделю. Конечно, они будут платить, иначе быть и не может. Поживут хоть немного дольше…

Гримтек стал говорить. Они слушали и смотрели на него, пустыми, непонимающими глазами.

Ему пришлось всё повторить ещё дважды, прежде чем до них дошло.

— Как же так? А как же повинности наши, а как… — Пираи в ужасе закрыл рот ладонью и выпучил глаза — рыжая бабища на него смотрит и господарь Гримтек тоже.

Всё. Крылы Привы уже смыкаются над ним, и холод смерти на затылке чует — всё кончено.

Плача слезами горькими, Пираи голову склонил — сейчас ему глаза для примеру и выжгут. Эх…, ну вот за что? Ведь он всегда послушен был! Эх…, всё эта скотина Ари виновата — из-за неё помутился у него разум. А ведь так любил её, так любил! А она предала, бросила и ушла — шлюха.

А вот была бы она тут, может, смилостивился бы господарь, может, не стал бы ему оба глаза выжигать — один бы ему выжег, а один Ари. Но она сбежала, блудница мерзкая. И вот теперь, из-за это дуры страдать ему придётся ужасно, а потом и помереть с голоду, а то и от лихорадки…

— Никаких повинностей. Вы — Свободные, только двадцатина и всё. — Соврала им рыжая шлюха.

— Шола, готово всё. — Сказал кто-то у очага и вытащил первый прут, с тавром на конце…, и зачем тавро там, ежели глаза жечь собрались?

— Тащите первого. — Приказала бабища богомерзкая и наёмники кинулись к ним. Добрый люд закричал, заплакал и завыл, да и отшатнулся, а кто-то Пирайи в спину ногой как двинул! Вылетел он из толпы, прям Гримкету под ноги. Не успел понять ничего, как прижал его Гримкет коленом к земле, а наёмник руку его вытянул вперёд, и кисть обожгло страшной болью. Пирайи закричал, но больше от удивления — глаза у него вроде на голове растут, а ему руку вот — непонятно как-то…

— Свободен. — Рыкнула рыжая, когда он поднялся на ноги баюкая руку со странным символом выжженным на его коже. Пирайи застыл с открытым ртом. А распутная рыжая бабища в штанах, скривила губы, обошла его с боку, да как пнёт под зад! Подпрыгнул Пирайи и бежать.

Оглушительный хохот провожал его до самых дверей дома…

Странный символ выжгли на ладонях всем, даже младенцам — для них использовали другой символ, крошечный совсем и объяснили родителям, что повзрослев, их дети должны сами прийти за новым символом, покрупнее. Печать Свободных, так они это назвали. Зачем оно нужно было? Никто не отважился спросить, всё казалось каким-то безумным и словно бы во сне, но рыжая баба всё же объяснила им — если печати не будет, их могут взять в рабство. Любой господарь может взять их в рабство и делать с ними что захочет. Вот как. Народ, баюкая обожжённые руки, расходился по домам, в совершенной прострации. Что это было и что значат слова рыжей шлюхи? Господари и так могут делать с ними что хотят — то самой Привы закон, испокон веков он есть. Так зачем печати эти? И какие ещё Свободные? Они и так всю жизнь свободными людьми были, пока господарь Логан не пойми чего, не устроил — непонятно всё это было.

Кто побашковитее, вспомнили слова о рабстве, а они про то слышали много. Господари часто рассказывали, как ужасно живётся крестьянам в Валии, Мэлоне и других местах — там, в отличие от Сабаса, где все крестьяне жили свободными людьми, там, крестьяне в рабстве все были. Их, говорили господари, живьём съедают магические ядовитые черви за любую, даже малую повинность. Детишками малыми кормят собак боевых в армии Империи, и много чего ещё страшного бывает в рабстве. Но зачем им сейчас про это говорили? Ведь в Сабасе рабство строго-настрого запрещено с незапамятных времён — никому в Сабасе не позволено в рабстве держать, никакого человека. А кто ослушается, тому не будет жизни, наказан тот строго будет сразу.

В общем, странный то был день, непонятный и странный…

— Чего хотел? — Спросил наёмник, отпрянув от очага, каковой только что залил водой.

— Как чего? — Удивился Гримтек, а люди за его спиной, недоумённо нахмурились. Гримтек руку протянул, тыльную сторону ладони выставив. — Печать.

— А? — Наёмник отмахнулся от белого дыма, да неудачно — всё равно вдохнул и закашлялся.

В этот момент к очагу Шола подошла и, ухватив железные штыри с выгнутыми на их конце формами для клейма, произнесла, обращаясь к Гримтеку и его людям.

— Тебе нет. Кохан сказал таких как ты не клеймить. Баргов хер мне в гузло, если я знаю почему.

Она ушла к телеге, сбросила железки туда. Один из наёмников подхватил очаг и вскоре все они залезли на коней. Нестройная конная ватага наёмников развернулась и двинулась прочь из деревни.

Гримтек и его друзья, сражавшиеся на штурме Сабы плечом к плечу с воинами короля Логана, ещё долго смотрели им в след, не понимая, что происходит и почему.

* * *

Жизнь странная началась. Селяне работали, ухаживали за полями, за скотиной, всё так же регулярно за повинностями бегали к Гримтеку, а тот так же отмахивался от них, а то бывало, и ругал плохими словами. Так никого господари новые и не сношали кроме своих жён — возмутительно и мерзко, но что поделаешь?

Молились Приве люди, скучали о днях светлых прошлых и жили себе потихоньку.

Иной раз Пирайи даже ловил себя на мысли, что новая жизнь, при короле Логане, в чём-то лучше прежней. Но Великие Боги! Как же это не по-людски всё-таки. Как бы Боги не прогневались на них за столь богохульный образ жизни. А что прогневаются, Пирайи уже и не сомневался — не далее как день назад, парочка одна, взяла и поженилась. Одежду нужную надели, к статуе Привы пришли с дарами и молитву правильную говорили, всё правильно делали. Да. Но к господарю за разрешением на женитьбу свою, они даже и не пошли! Это ещё ладно, мир сошёл с ума, можно как-то и стерпеть. Но молодуха ведь в ночь первую, ни к кому из господарей не пошла! Эта распутница мерзотная, сношалась в первую ночь — со своим мужем она сношалась!!!

Тьфу, даже подумать о том противно — шлюхи, да распутники растут, тьфу!

Охо-хой. Вот как жить дальше? Распутство одно кругом и разврат.

А господарь? Мало того, что не наказал развратников этих, так ещё и делает вид, словно и не заметил страшной повинности этих двух…, даже слов нет как их назвать за их вину великую.

Жили люди себе потихоньку, да господарю двадцатую часть всего относили. А господарь сам по селу ходил иногда, когда вот своё поле не обрабатывал, да пером на пергаменте что-то писал. То знакомо конечно, в иные года, когда милостивее прочего господарь рыцарственный правитель был, он вот так тоже ходил и записывал чего у кого есть, что б лучшее с них повинность урожаем и скотиной брать было. А может и ещё для чего он это всё писал — не то их ума дело, что б такие вещи понимать, да и просто ими интересоваться.

А то и неважно всё было — бросил он всё это писать в итоге. Как и господарь рыцарственный правитель, сим странным развлечением пресытившись, так и господарь Гримтек им пресытился.

Двадцатину ему они все приносили, куда уж денешься? Иной раз и больше приносили, о повинностях своих многих не повинённых господарем помня крепко. Но господарь не замечал ничего, а ежели всё-таки замечал — ругался он на них. Не понимали люди, чего происходит, а потому решили не гневить господаря нового и с тех пор носили только двадцатую часть.

Когда много набралось всего, погрузил господарь это в телегу, двоих младших господарей с собой взял и поехал куда-то. За место себя оставил господаря — одного их тех, кто вернулся из Святого похода рыцарственного правителя Логана, вернулся с мечом и золотом. И ладно бы, господаря правильного оставил бы, так он что сделал? Бабу распутную оставил! Эта шлюха ещё с самого начала их беспокоить начала. Дня не прошло, как вернулась — штаны надела и в поле пошла! Не стерпел народ разврата такого. Палками тогда побить решили. Но вовремя вспомнили, чего со старостой случилось от Гримтековой руки. Повременить они решили с распутницей этой поганой. А потом и позабыли про неё вовсе, а тут такое! Баба глупая и развратная, да заместо господаря правильного — с достоинством человеческим, что меж ног у всех людей достойных висеться должно.

Осерчали люди конечно, но что со старостой стало, всё же не забыли. Так что серчали они, молча, у очагов своих, да в полях, где бабища эта срамная, их не слышала.

Так и жили они себе и жили, Гримтек вернулся обратно и поспокойнее стало…

Они с утра пришли. Два десятка наёмников на лошадях. Вошли в село, и Гримтек навстречу им вышел с господарями младшими.

Пираи смотрел через щелку в окне и слышал, как громко бьётся его сердце.

Быстрый росчерк меча, развалил горло бабищи той, что в штанах прежде ходила.

— Не убивать, бараны!!! — Взревел статный господарь из наёмников, ещё не упала бабища срамная наземь, да замертво он и взревел вот это самое, да громко очень. — За каждый труп с доли вычту! Баргов хер вам в глотки — не убивать никого!

Гримтек и младшие господари пытались сражаться, но куда там — кого ранили, кого оглушили, да и связали по рукам и ногам. А затем — началось.

Их вытаскивали из домов. Дома грабили, скотину сгоняли в табуны — всё окаянные разбойники господари новые забрали, ничего не оставили.

Пирайи со слезами на глазах и с мальчиком на руках, смотрел, как запалили солому на крыше его дома, а потом на следующем и следующем. Смотрел он и не замечал, как верёвка на шее кожу натирает, как дым ветром несёт в глаза — он понял, какая ужасная ждёт их судьба.

Они попали в рабство…

Весь день шли наёмники по полям, за ними телега шла, к телеге они привязанные все были и шли во слезах и горе все. Приву да господарей новых о пощаде они молили истово, да всю дорогу.

Только Гримтек и те, кто в Святой войне воевали, мрачно под ноги смотрел, и не молили господарей новых — нет в них ничего человеческого в Гримтеке этом и людях его. Что ещё от них ждать? Другого и не ждали…

Вечером у лесов колдовских остановились на привал и наёмники, покушав хорошо, да вина отведав, народ в кучу согнали, да из них девок помоложе выбрав, сношать их стали. Прям у всех на глазах и стали. Не хорошо то, конечно, когда на глазах у всех, но Пирайи слезу пустил — радости слезу. Вот это настоящие господари! Не то, что Гримтек и бабища его срамная.

— Убью! — Взвыл Гримтек — Пираи не сразу понял почему. Потом присмотрел, ну, когда Гримтек сознание потерял от удара обухом меча и понял. Понять-то понял, но сообразил не сразу. То сестра младшая Гримтека, её там тоже сношают, господари новые. Покачал головой Пираи неодобрительно очень — как Гримтек посмел рот свой открыть, да с такой злостью? Её не мучили даже, хотя могли и в праве были бы, но нет же! Ненавистью преполнился, Баргу поддался Гримтек и на господарей такие слова сказал — пропащий он человек…

Шли медленно, всю неделю шли. Каждый вечер, девок помоложе сношали на привалах, иногда наказывали односельчан Пирайи рукоприкладством, а его ни разу — он повиновался во всём и буквально предугадывал желания господарей, так что ему не перепало повинностей никаких.

В какой-то из дней, когда на берегу морском остановились они, Пирайи вдруг улыбнулся — ему было хорошо сейчас. Его мир, перевёрнутый и изуродованный Гримтеком и рыжей шлюхой с железами, вернулся в привычные рамки. Всё стало понятно и просто, жизнь становилась той же, что и раньше. Правда, беспокоило, что он в рабстве оказался. Но кто знает? Вдруг в других местах рабство не такое страшное как в Валлии и Империи? А если и так, в Империю продадут, если он будет самым покорным и самым лучшим рабом, может его не станут зверски пытать и заживо скармливать злым духам?

— Эй ты. — Сказал кто-то за спиной и Пирайи поспешно повернулся, отведя взгляд от скалистого берега и красивых, небесно-голубых океанских волн, мирно плескавшихся далеко впереди.

— Могучий господарь, да хранит тебя Прива!!! — Возопил Пирайи, падая ниц.

— Гы. — Осклабился наёмник и кивнул с одобрением. — Пойдём. — Сказал господарь, почесав волосатой пятёрней свою промежность. Пирайи поспешно поднялся, верёвку с шеи снял и шагнул к господарю новому. — Это, штаны тут оставь. Вон туда, за деревце иди потом.

Пирайи грустно шмыгнул носом, но чего поделаешь? То воля господаря, а его воля священна, ведь от Богов только власть вся в миру. И ежели хорошо служить, то Прива смилостивится и не допустит, что б в господаря Барг вселялся. А не будет Барга, то и господарь добр будет…

Уже неделю они оставались на берегу. Пирайи часто смотрел на океан, вот и сейчас он туда смотрел, сев немного боком — очень зад болел. Ну, оно и понятно. Понравился он господарю, сношал он его каждый вечер. А вчера вот принёс ему поесть со своего стола — целый ломтик заморских сладостей подарил! Очень добрый господарь тот.

Пирайи всё ждал вечера — добрый господарь снова придёт его сношать и может быть, опять что-нибудь ему подарит. Или другой какой господарь придёт. То ведь не так важно — они все правильные были, эти новые господари — те самые, словно прежний господарь сошёл с небес и явился к ним вновь, дабы жили они как люди, а не как зверьё глупое лесное, у коего нет мудрого господаря Богами назначенного свыше.

Пирайи с надеждой смотрел в будущее — прежняя, счастливая и свободная жизнь, свободного человека, каким он был всю свою жизнь, может быть, она вернётся к нему и эти ужасные времена, под тяжким гнётом проклятого правителя Логана, растворятся как утренний туман…

Вот, Гримтек опять беситься начал, когда его сестру вчера сношали у кустов, так господари не стали просто его бить, как раньше — привязали к дереву, что б двинуться не мог. Мошкара его кусает поутру, распух уже весь. А господари в него косточками кидают, камушками, вот и они стали тоже с утра — скучно же, почему бы не покидать что-нибудь в фальшивого господаря?

Вечер наступил, но господарь не подошёл к нему, ни тот, что сношал его раньше, ни другие.

Все они смотрели на океан, рассеявшись нестройным порядком по берегу песчаному.

Пирайи и односельчане его посмотрели туда тоже. Над горизонтом виднеется парус, алый, с синей молнией на нём — Валлийские паруса…

Слёзы пошли из их глаз, но ничего не поделаешь. Решили господари продать их в ужасное рабство в ужасном краю. Гневается на них Прива, ох гневается!

Многие из них с ненавистью посмотрели на Гримтека всё ещё привязанного к дереву — он виноват в том, что судьба такая злобая у них теперь. Только он в том и виноват, Баргово семя!

Со свистом, над головами пронеслись чёрные молнии. Вскрикнули господари, падая на песок, со стрелами в своих широких спинах — то не молнии были, то стрелы были…

Пираи завизжал от испуга и сжался в комок на песке, спрятав лицо в ладонях. Он слышал вопли, богомерзкую брань — кто-то о Приве нехорошие вещи сказал, о местах её тех, что солнцу обычно не показывают. Звенела сталь, кричали раненные и умирающие.

А затем всё стихло.

Пирайи открыл глаза и убрал ладони от лица.

Три десятка воинов стояли на песке, глядя на горизонт. Вокруг них лежат тела наёмников, жестоко изрубленные, утыканные стрелами. Шли минуты, они всё стояли неподвижно почти, а затем валлийский корабль развернулся и поплыл прочь, к горизонту.

— Кохан, — тихо сказал господарь с волчьим мехом на одном из своих наплечников, — места тут злые, Ганг совсем рядом. Может быть, двинемся сейчас?

— Это просто лес Торад. Пусть и колдовской, но просто лес. Ночью будет не просто идти.

— Я понимаю. Но хотелось бы поскорее отсюда убраться.

— Ладно. — Кохан кивнул и зычным криком отдал приказы.

Совершенно не понимая, что происходит, и почему Прива вдруг передумала, поднимался Пирайи на ноги — верёвки с них не сняли. Кохан собирался, да Торад который, сказал, что ночью проще так их вести, на верёвке значится.

По лесу тёмному и страшному шли минут тридцать, пока наёмники не остановили их — где-то заржали лошади и вскоре конный отряд двинулся впереди. За авангардом, к сёдлам четверых господарей, привязали общие верёвки, за коими тянулась цепь односельчан Пирайи.

Странные времена вновь вернулись — их не били, не пытали, сношать никого не стали. А Гримтеку и вовсе помогали от ран оправиться. Кормили даже два раза в день — прежние господари, пока вели их по лесу, кормили тоже, но через день, что конечно, правильно. Ведь они не работали, а просто шли, отравляя господарям наслаждение прогулкой по лесу, своим вонючим присутствием.

Пирайи грустил каждую ночь — господарь со сладким подарком, на песке там остался, стрела ему затылок пробила и из глаза левого вышла. Жаль ему было, такой хороший был господарь! Не то, что этот Гримтек и этот Кохан! Каждую ночь, Пирайи отчаянно молился, прося Приву не гневаться на него за то, что подчиняется он этим фальшивым господарям.

Вскоре вернулись они к своей сожжённой деревне. С них сняли верёвки. Их скарб и скотину оставили посреди единственной улицы села.

— Свободные! — Рявкнул Кохан, сидя в седле своего коня. — Отстраивайте свои дома и живите спокойно, пока отдаёте двадцатину. Подобное больше не повторится на вашей земле. Гарнизон прибудет в замок через несколько дней. В округе разбойников больше нет, а о тех, кто вас ограбил, молва разойдётся далеко — мы постараемся, что бы так было. Те из вас, кто желает присоединиться к гарнизону, могут отправиться в замок уже сейчас и подготовить его к службе.

И уехал. А за ним потянулись и все остальные господари на конях с мечами.

О чём он говорил? Про замок вот, про присоединение? Пирайи ничего не понял.

А вот младшие господари, всё поняли. Они собрались и уехали в замок в тот же день, прихватив с собой Гримтека и свои семьи. Пираи сидел на пеньке — всё, что осталось от его дома. Качал на руках мальчика и всё смотрел, как они уезжают.

Как он теперь будет жить? Господарей больше нет — эти вот, не господари они, а какое-то злое и страшное издевательство над традициями древними и самим этим миром.

— Аааа!!!

А ещё и этот проклятый мальчик! Вечно воет почём зря…

Шло время, жили люди себе спокойно. В полях возились, Приве молились, двадцатину платили, как и положено. Сидел Пирайи на пеньке у дома своего и смотрел на улицу единственную в селе своём. В пальцах вертел трубку заморскую, табаком набитую — тот табак, странное такое дело, что прям и непонятно, то ли магия, то ли ещё чего. Трубку на ярмарке прикупил, что подле замка господаря Гримтека на днях проходила. Торговать со всех сёл народ приехал. Говорят, никто из них даже не пошёл к господарю мзду ярмарочную отдавать — брешут, конечно, никогда такого не было…, впрочем, сейчас много чего такого есть, чего никогда не было. Трубку он себе купил. На свои деньги. Да, у него появились деньги — чудное время нынче, странное и страшное время.

Пирайи закурил, грустным взглядом окидывая дома соседские. Вспомнил, как строили они их из древесины колдовского леса. Всем селом брёвна таскали, что б всем хватило. Двадцатую часть от брёвен, в замок господарю унесли, как и положено — далеко ж их тащить пришлось, чуть не померли, пока утаскивали до замка. Но ничего не поделаешь — король велел двадцатую часть от всего отдавать. Господарь брёвна взял, воины его уже там от ворот брёвна те таскали.

А вот двадцатую часть навозу, что на поля они готовили, почему-то, господарь не взял, обе телеги обратно в село отправил. Странный он — то двадцатину надо ему, то не надо…

Пираи закурил и выдохнул ароматный дым. Голова закружилась, стало хорошо на душе.

Вспомнился добрый господарь, что сношал его и подарки дарил — стало немного грустно, добрый был господарь, хороший. Увы, убили его злые воины проклятого короля Логана.

— Всё. — Шмыгнув носом, сказал мальчик, только что выскочивший из-за угла дома.

— Хорошо, беги теперь куды собирался. — Кивнул ему Пирайи. Мальчик радостно пискнул и убежал — поди с другими такими же сорванцами деревенскими играть побежал. А то может на ближайшее озеро купаться пойдут, бездельники. Ленивые они какие-то стали. Уже и розгами их и господарю на повинность водили — всё бесполезно. Розги об них ломаются, а господарь повинностей не принимает до сих пор. Уж сколько лет прошло, а всё он нос воротит и даже молодух с первой брачной ночи сношать не желает. Иной раз даже думали, может он того, ну, не мужчина, в этом смысле. А нет, женился, детишки появились у него. Странный он, в общем.

Ехавшие по улице воины, вдруг остановились подле него. Пираи поспешно соскочил с пенька и низко склонившись замер. Да не удержался, глаза чуть повыше поднял — и! Что впереди воин — то бабища срамная, шлюха развратная, в штанах в седле сидит проститутка! Но тут ничего не поделаешь — конь, доспехи, меч на поясе, морда шрамом зверским изуродована, в общем, то ясно всё. То шлюха из господаревых воинов. Главное держаться и не ляпнуть чего. А то в прошлом году не заметил, ляпнул про одну развратницу такое, так чуть мечом она его и не зарубила — на силу убежал, на крышу залез и в соломе спрятался.

— Твой? — Спросила шлюха, неожиданно мягким голосом.

— Мой. — Ответил Пирайи.

— Почему с таким разочарованием Свободный?

— Так понимаете, господарь…, господарня…, то есть…

— Просто на ты и всё.

— Понял господырня, понял…

— Госпожа. Так лучше.

— Угу, госпожа. — Пираи пожевал губами, словно на вкус пробуя странное искажённое слово, как будто даже из другого языка. — Видите ли, госпожа. Жрёт он много. А работает плохо, мал ещё.

— Понятно. — Чуточку зло говорит госпожа, сузив глазищи свои бесстыжие на уродливом лице.

— Мальчик-то хороший, да мал совсем. Вот мальчик вырастет, помощник будет, а сейчас госпожа, от мальчика толку и нет совсем.

— Почему ты всё время говоришь «мальчик»?

— Так не девочка же. — Удивился Пирайи.

— Рр…, звать его как?

— А? Звать как? Так это, не придумал пока. Мальчик без имени у меня пока.

— Как без имени? — Шокировано говорит шлюха с замка и что-то в голосе её странное такое, но Пирайи решил что показалось. — Ты что скотина, без имени дитё держишь?

— Ну. Говорю же, не придумавши я имя ещё, вот как при…

— Назови его в честь нашего короля. Чтоб сегодня же назвал! — Она развернула коня. — Идиот. Бесполезный ты клок шерсти с Барговой жопы!

— Как скажите госпожа, так оно и есть госпожа. — Отвешивая поклоны низкие, молвил Пирайи.

Госпожа и господарь с замку, двинулись прочь, а Пираи сел обратно на пенёк, продолжая курить трубку и пытаясь вспомнить важную вещь.

Как звать короля этого, что сейчас-то у них? Эх, не та уже память, этого изувера развратного как зовут, из памяти вылетело совсем…

Наёмница с изуродованным лицом кипела от гнева, но лошадь в опор не пускала. Её спутник некоторое время ехал рядом молча. Потом не выдержал.

— Арви, ты чего так взбесилась-то?

Девушка злобно на него зыркнула, потом тяжко вздохнула.

— Не важно. Просто…, - она обернулась, глянув на дом и крестьянина, что сидел на пеньке, с задумчивым видом раскуривая трубку с заморской новинкой — табаком, — к воронам всё! Хрен я заеду ещё в эту деревню без особой нужды.

— Дело твоё. — Ответил её спутник, пожимая плечами — не понимал он что происходит и почему молодая наёмница, так сердится. Девушка ещё недавно жила в деревне, как впрочем, и все воины в роте Гримтека. Но Арви и некоторых других отличало одно обстоятельство — они пришли не из своих деревень. Большей частью такие бывшие крестьяне, как и Арви, после войны оставались в городах или посёлках неподалёку от городов. Ранения, когда лёгкие, а когда такие, что лицо по лоскутам сшивать приходилось, приковали их к постели, они не могли вернуться сразу. А после, оставались там, где провели многие месяцы, оправляясь от страшных ран. Почему-то, почти все из таких людей, не любили говорить о том, где жили прежде. Гримтек тем и не интересовался — его задача была принять в своём замке ветеранов Святой войны, пожелавших сменить плуг на меч и сколотить из них гарнизон Южного замка. Так же он принимал и тех, кто не вернулся домой, а остался в Сабе и Тобу, после своего выздоровления. Среди таких людей была и Арви — служила в страже Тобу, когда пришёл к Крикуше посланец с сообщением о том, что новая рота создаётся, целиком из крестьян ветеранов Святой войны. Теперь они стражи Южного замка, южных рубежей Сабаса. Одновременно и стражи и сборщики налогов, пока крестьяне не научатся сами к замку всё привозить. Когда эта мысль будет вбита в головы крестьян, их задача сведётся к редким проверкам того, сколько именно крестьяне отдают — двадцать частей от всего что сделали или меньше. И горе тому, что отдаст меньше — их ждёт неприятная процедура, в ходе которой часть кожи с кисти руки, та, где выжжено клеймо, будет срезана. А их самих вытурят за границы Сабаса. И вдвойне горе тому, кто рискнёт вернуться обратно, лишившись печати Свободных — их ждёт рабство в новом городе короля, в жутком мрачном городе Наре, что сам король, почему-то, называет Славным.

Вечером того дня, когда кашу с овощами сварил, позвал Пирайи сына к себе. Мальчик сел на табуретку тёсаную, руки на коленках сложил и замер.

— Мальчик, — заговорил Пираи, — теперь у тебя будет имя.

Мальчик нахмурился недоверчиво — помнится, в прошлый раз, за вопросы, почему это у всех детей в селе имена есть, а у него нет, получил он в тот раз затрещину такую, что сознание потерял.

— Мальчик, ты теперь Логран. Вот. Так теперь тебя звать. — Сказал Пирайи, очень гордый тем, что всё-таки вспомнил, как короля нынешнего звать.

Мальчик подозрительно покосился, но Пираи улыбался, и глаза его были светлы, нет там издёвки или злости, а то и умысла какого — и того там нет.

Маленький Логран, расплылся в улыбке и громко порадовался новому имени своему…

— Ай! — Пискнул мальчик, который радовался сильно громко.

— Цыц. — Ворчливо заявил Пирайи, потирая кулак о ладонь — ушибся, когда мальчику оплеуху отвесил. — А ну спать марш теперь! Завтра делов у нас куча, поле вон, жучки эти Барговы, опять жрут. А ты тоже жрёшь. Надо за полем следит. А то жрать нечего будет.

Мальчик убежал в дальний угол дома и лёг на свой соломенный топчан, отвернувшись к стене, вскоре он стал дышать медленно, размеренно — уснул прожорливый мальчик.

— Ну и мне пора уже. — Сказал Пирайи, да зевнув широко, затушил свечу жировую, да вонючую очень — а чего поделаешь? Других-то не бывает. И побрёл к своей постели. Вскоре уснул и он.

Шло время, росла скотина, рос урожай, двадцатину королевскую сбирали господари новые и жили крестьяне себе спокойно, почти забыв о том, что такое повинности. Изредка лишь бывало, что в ужасе и слезах, метнётся какой человек к замку, повинность за вину свою испрашивать, а потом остановится как вкопанный, голову чешет — нет уж повинностей. А рефлекс вот, остался. Странные, в общем, были времена. Но жилось, наверное, всё-таки, получше. Правда, беда одна была, каковой раньше не случалось вовсе — детишков мало стало, бабы беременные не всегда бывают, а то непорядок. Раньше-то оно как? Баба если, то либо ребёночек у неё малой в доме в люльке плачет, жрать просит дармоед этот бесполезный. Вот. Либо беременная она ходит. А теперь? Господари не сношают никого. А муж то с женой, они ж сношаются не регулярно, работы невпроворот, когда там! А уж с молодыми и вовсе всё плохо. Не поженются пока, они ж не сношаются — нельзя, разврат такой допускать, вообще нельзя, то от Барга всё. Раньше как было? Идёт молодуха, без мужа ещё, а тут господарь мимо едет и захотелось ему — берёт её значит и сношает. И ежели мужа ещё не нашла, то не важно всё — ребёночек будет у ней всё равно. А теперь нет, теперь лишь разврат этот мерзкий. Беременных совсем мало стало, а это как-то не по-людски. Баба она беременная должна быть или с ребёнком нянчиться, а в свободное время в поле работать. А тут вон как получилось. Да ладно бы только это — бабы-то, они ж обнаглели совсем! Вот, на днях, пошёл Пирайи в поле. А тут эта соплячка без мужа и не беременная, посреди дороги стоит. Он вежливо, как оно и надо, подождал полсекунды, не уходит с дороги-то пред мужчиной-то. Ну и треснул этой дуре по башке — шоб знала и в следующий раз такого не допускала, а то ишь! Пред мужчиной она мослами своими вертит, посреди дороги идёт и никакого почтения! Совсем бабы от рук отбились…

Вот. А она взвизгнула, да как даст ему мотыгой по башке! Пирайи где стоял, там и сел, круглые глаза свои выпучив, да за лоб двумя руками взявшись. А она вся раскраснелась, мотыгу схватила как дубину и глазищи злые у неё — видно сразу, Баргов сглаз-то в глазищах тех.

— Чего творишь перхоть ты с члену Каилова??? — Взвыл Пираи, во гневе праведном и уж было хотел на кулак поплевать, да как дать ей, что б зубов не осталось, вот.

А тут что-то всё не так пошло. Вот как коварно и хитро бывает оно, от порчи-то Барговой…

Пирайи бежал домой истошно воя, а сумасшедшая шлюха сопливая, за ним бежала, мотыгой размахивая, словно господарь молотом боевым — на силу спасся. В доме заперся и затих там.

Слава Приве, в дом ломиться, бабища эта мерзкая не стала.

Странно всё стало. Иной раз Пирайи ложился спать и тихо плакал — всё вспоминал он господаря, что сношал его на берегах лесов Ганга колдовского, господаря рыцарственного правителя вспоминал и даже порой молился, что б Прива вернула старых господарей. Тогда всё просто было, понятно. А теперь, даже урожай убирать и то сам решай когда, всем ведь плевать. Главное что б двадцать частей от урожая в замок отвёз. Да и то — не следит ведь никто. Пираи вот однажды взял и барашков зарезал четверых. Одного надобно было живьём в замок увести. А он не стал. Три дня от каждого шороха вздрагивал, дважды пописал прямо в штаны с перепугу, а один раз даже и покакал — но то просто соседка припёрлась, надо ей было чего-то, он уж и не помнит чего. Не отдал двадцатину и что же? Повинность страшная, страшней и нет. Но его не наказали.

Правда, больше он так не делал.

В прошлом годе, сосед вот, не отдал двадцатину, прям как он, но только заметнее — урожай капусты собрал с огороду и в замок не увёз.

А бабища та уродливая, шлюха, которая к его дому подъезжала, в село тогда приехала, то увидела и сразу уехала. На следующий день Гримтек приехал с тремя младшими господарями.

Соседа и семью его выволокли на улицу, с их рук срезали клеймо вместе с кожей. А потом вышвырнули прочь, и повелели более никогда не возвращаться в Сабас.

Как ни молили о прощении, ничего не помогало — господари были непреклонны. Только, почему-то, за эти мольбы вопиющие, никого пытать не стали, деток не порубили на куски, жену соседа сношать не стали, соседа на кол не посадили. В общем, даже во гневе, господари новые, были совсем никакие. Иной раз казалось, что силы мужеской нет у них вовсе, да и смелости тоже. А порой Пирайи даже думал, что вот приедут господари новые в село, а Прива их болезнью какой и поразит — не сама конечно. Сама она очень добрая, никогда не наказывает — просто Баргу разрешит, а тому уж волю только дай и молнией и огнём и мышами заживо сожрать, всё ведь это от Барга и идёт. Но ничего не случалось…, с тех пор двадцатину все отдавали. Хотя мыслишки плохие в головах-то вертелись, это да. Тем более что лишённые клейм крестьяне, из села не ушли — на коленях стояли и слезами горючими плакали, молили вернуть их домой, да о прощенье молили.

А люд добрый всё ждал — когда же их сношать начнут, конями рвать на куски, на колы сажать или ещё чего делать, когда? Но их не трогали. Ровно два дня.

Трое господарей приехали. Двое связали несчастных верёвками в цепь. Третий остался в хвосте цепи и двинулись они прочь. Не понимал народ, чего это такое происходит, но спросить не решались. А тут мальчик выскочил из-за дома и подбежал к господарю, наглец мерзопакостный, да и взял и спросил, мол, чего это такое и куда их? И господарь ответил, хотя непонятно зачем. Настоящий господарь не стал бы лясы точить с личинкой червя навозного, а этот взял и ответил — странные господари, ой странные!

Народ закаменел, когда услышал ответ.

— В рабство их продадим. Наверное, в Нар.

Селяне в ужасе были. Но не все конечно. Пирайи улыбнулся тогда — вспомнился ему господарь, что его в рабство взял и потом в лесу брал регулярно и сладкие заморские сласти ему давал. Рабство не такое и страшное ведь, как расписывали господари прежние. Это да…, потом он поймал мальчика, увёл в дом и около часа учил его уму-разуму. Мальчик вопил и вырывался, но пока от розгов на заднице мальчика не появилось достаточно крови, Пирайи сына лупил без остановки. По-другому тут никак — его самого отец так воспитывал, господарь рыцарственный правитель положительно к тому относился, в общем, иначе никак. По-другому ежели, то из червя навозного, чего вырастет? Да ничего хорошего. Вон, сосед один у него был — не брал розги в руки никогда. И чего? А приехал господарь в дом его, сношать дочку его семилетнюю начал и что же? А сын его поганый, взял нож и на господаря кинулся! Оцарапал господарю бок и чуть не отхватил естество под самый корень. Вот тебе и без розгов. Мальчика того на кол, сестру его сношать в замок увезли, а обратно и не вернулась — наверное, Прива живой её в свои Кущи Небесные забрала, за чужую ведь повинность пострадала бедняжка. А соседа того, с женой вместе, живьём и закопали, да прям на их собственном огороде и закопали.

Так что без розгов тут никак, самое это важное в воспитании любом.

Как-то случилось такое, от чего господарей новых уважать очень стали — раньше-то просто боялись, а с того случая уже больше уважали.

Они появились из полей, пешие ползли они средь колосьев, никто и не заметил. А потом, с воем и воплями, выскочили чернолицые разбойники, те самые, что только в провинции имперской, что зовут Сотар там только и встречались. Как сюда попали? Никто и не знал.

Всё село, кто успел, бежать ринулись прочь, да кричать все истошно стали.

Его сбило с ног, и он упал на задницу, глупо хлопая глазами.

— С дороги вошь с лобка ты Баргового!!! — Взревела шлюха с уродливым лицом, с коня своего.

Он дар речи и потерял, да и двигаться не мог. А вокруг люди бегут, кони скачут — ни туда ей, ни сюда. Плюнула шлюха эта — в штанах мужеских в седле сидит, конечно, шлюха, кто ж ещё?

Плевок в глаз ему попал, но он всё равно всё видел глазом вторым. Достала она лук, что к седлу приторочен, стрелу вложила и вжих! Чёрный разбойник, визжа от боли, падает со стрелой в груди.

— Лучники! Арви, лучники! — Взревел кто-то и шлюха эта, в стременах привстала и как начала стрелу за стрелой! А над головой у неё тоже стрела пролетела, на лбу полоска красная осталась, да как она пошатнётся в седле, да как зарычит словно зверь! В общем, Пираи поспешил уползти до кустов ближайших. Там и спрятался, да всё оттуда видел. Дрались господари с разбойниками, минут этак много прям — вот прям Привой поклясться он готов был, что не менее того. А потом с замку господари другие подъехали, разбойники злобые в бегство обратились. То ведь что со шлюхой были, то ведь разъезд конный был — они такие часто ездят, чтоб если что, сразу среагировать. Вон оно как. Он раньше и не знал чего они, всё ездят тут куда попало.

Ох, а господарей тогда полегло! Ужас просто. Штук двадцать, наверное. А вот односельчан его мало совсем убили, штук пять всего. Вот с того дня к господарям как-то лучше относиться стали, почти так же, как к господарям настоящим. И хоть и было то богохульством великим, да повинностью страшной, но Прива не наказала их, а то уже думать заставляло. То может и не повинность, может быть, так Прива и задумала. Иной раз даже казалось людям, что прогневили настоящие господари Приву, вот и наказала она их — Баргу отдала, а крестьян их, господарем новым и сосватала. Может, так оно и было, взаправду-то…

Пираи сидел на пеньке и курил свою трубку — пристрастился он к забаве этой новой. Курил, об урожае всё думал, опять жучки эти треклятые появились. Каждый день собирает, в очаге сжигает, землю рыхлит, поливает поле своё, а жучки не переводятся. Пожрали уже с десяток кустов, Баргова вша проклятая. Как с ними совладать? Жениться, пожалуй, ему надо. Уже один не справляется.

Тут тень над ним нависла и Пирайи встрепенулся.

Бабища та, шлюха которая, со стрелами которая, стоит перед ним. Не на лошади, а так, пешком стоит. Тут он и подивился очень — а она ведь совсем маленькая ростом-то. А вот как с лошади тогда, да стрелами, прям великаншей казалась. А оно вон как — совсем пигалица оказывается.

— Храни тебя Прива. — Поздоровалась шлюха из замка.

— И тебя госпожа милостивая. — Поспешно поклонившись, молвил Пирайи.

— Ну, — она улыбнулась ему почти с теплотой — лучше бы она так не делала. Морду шлюхи этой так исказило, что Пирайи вздрогнул от страха. Ужас шрамина какой у неё на харе её бесстыжей. А она всё лыбится, да говорит опять. — Как там мальчик твой? Подрос поди?

— Подрос. — Кивнул Пираи. — Жрать совсем много стал.

— Ну, как водится… — Несколько растерянно говорит ему госпожа бесстыжая, да развратная.

— А работает плохо. Жрёт как телёнок, а работает плохо. Ленивый он.

— Кхм. — Она хмурится, смотрит на него с осуждением. Пирайи поспешно склонил голову и стал извиняться — мало ли чем он госпожу оскорбил? Она конечно, шлюха просто редкостная, да бесстыжая совсем, но ведь тоже господарь. Она не совсем господарь, госпожа она, это когда как господарь, но члена нету. Вот, без члена и с титьками — такой господарь, это госпожа зовётся. А есть член у господаря или нет, то ведь не особо-то и важно. Тут важно повиновение смиренное, ведь он кто? Червь он из навоза Баргова, а она — сама Господарь! Госпожа то есть. Вот.

— А где он? — Спросила она, когда Пирайи перестал извиняться и капать слюнями на её левый кожаный ботинок, в попытке сделать ему жаркий и страстный поцелуй в засос.

— Кто? — Не разгибая спины, спросил Пирайи.

— Мальчик. Где он? Сын твой где?

— Ну как где? Выгнал я его. — Поведал Пирайи.

— Как выгнал? — Выдохнула ошарашенная госпожа шлюха.

— Так и выгнал. Жрёт много, работает плохо. Я его и выгнал. Он вернуться хотел, тайком пробрался, так я ему по морде его бесстыжей и объяснил всё. Убёг мальчик. Уж две недели как.

— Что??? — Взвыла госпожа и не успел он моргнуть, как по затылку что-то ударилось.

Арви избивала бесчувственного Пирайи минут десять, пока не устала. Крестьянин лежал у её ног, в луже крови, хлюпал разбитым носом, но живой.

Девушка опустила окровавленные руки, её лицо исказило сильной болью.

— Что ж ты наделал скотина? — Простонала она. А затем развернулась на месте и побежала к своему коню. Спустя несколько минут, она во весь опор неслась к замку.

В ворота она влетела на полной скорости, благо те были открыты. Стоявший у входа воин, делавший вид, что не спит, едва успел отскочить в сторону.

Во внутреннем дворе Арви остановила коня так резко, что с трудом удержалась в седле. Только чудом не свалилась и тем же чудом не сбила с ног Гримтека, сейчас наблюдавшего за тренировкой своих бойцов во дворе. Собралась почти вся рота и под руководством крепких наёмников из Орхуса, посланных Коханом дабы опытом поделиться, осваивала новые боевые приёмы и оттачивала старые, до части коих, ветераны Святой войны, дошли своим умом.

— Арви! Что случилось? — Воскликнул Гримтек, а люди во дворе прекратили упражняться и замерли на месте. Все смотрели на девушку, явно ожидая сообщений о нападении на одну из южных деревень, каковые этот замок должен был защищать.

Они, конечно, ошиблись, о чём Арви и сообщила громким, чуть визгливым голосом — она сильно беспокоилась, собственно, девушка чуть ли ни плакала. Она приблизилась к командиру и сказала, что ей нужно. Арви не просила, она просто сказала, что будет делать дальше. Об одном только попросила — разрешение взять еды и оружие получше, из кладовых замка.

За их спинами вновь слышался звон оружия, возгласы и речь людей, оттачивавших свои военные навыки — им это требовалось как никому другому. Боевой опыт данной роты, исчислялся лишь несколькими битвами. Гримтек смотрел на девушку, недоумённо качая головой.

— Арви, зачем тебе это? Какая тебе разница?

— Есть мне разница. — Упрямо заявила девушка.

— Нет, я понимаю, мальчика надо найти и вернуть, если получится. Всё-таки, он не виноват в том, что случилось. Но всё же…, это просто мальчик. Арви, он всё равно выйдет к какому-то селу, если ещё жив. Я разошлю людей, если мальчик появится, мы узнаем. Как его зовут?

— Логан. — Гримтек приподнял бровь и девушка добавила. — Этот жук решил назвать его в честь короля. — Развела руками. — Не знаю с чего вдруг.

— Ну да. — Гримтек снова покачал головой, а потом улыбнулся. — А знаешь, этих Логанов, нынче по всему Сабасу — куча. Я сам очень удивился. Знаешь, повсюду эти Логаны. Даже девочек стали так называть. Одни Логаны и Логанны, а в Полевом, ты там не бывала ещё, там девочку Логанница назвали, а мальчика Логан. Забавно было…

— Я отправляюсь сейчас.

Гримтек молчал с минуту, потом медленно кивнул и повернулся к ней спиной.

— Ищи, сколько хочешь Арви. Если для тебя это так важно — ищи. Всё что нужно можешь взять.

— Спасибо Гримтек.

— Не возвращай его этому Пирайи. Если найдёшь, вези сюда. Воспитаем как своего.

Она, молча, кивнула и двинулась в сторону кладовых.

Когда девушка ушла, тяжело вздохнул Гримтек, сейчас смотревший как наёмник из роты Кохана пытается научить десяток его солдат сложному финту, позволявшему обезоружить противника одним движением. Ему не просто дался этот разговор. Сложно было изображать безучастность к судьбе мальчика. Но Арви не желала, что б её узнавали. Пусть так и остаётся.

— Надеюсь, ты его найдёшь. Удачи тебе Ари. — Тихо сказал командир недавно созданной роты.

Она искала долго. Больше двух месяцев Арви не возвращалась в замок. Однажды ей удалось напасть на след похожего мальчика, но она не знала точно, он это был или нет. Очень скоро его след снова затерялся. Мальчик, похожий на её маленького Логана, растворился на улицах Сабы. Она так и не смогла его найти и отправилась в окрестные деревни, но похожий мальчик, там не появлялся. Точнее говоря, похожих было так много, что поиски теряли всякий смысл.

Хуже всего дело обстояло с именами. Гримтек не обманул — маленьких Логанов, по всему Сабасу вдруг стало невероятно много. Своим детям, давать это имя, крестьяне начали много лет назад, ещё во времена короля Алерана, когда сказки об Орхусе и его рыцарственном правители, начали ходить по Сабасу. А после взятия Салира, имя Логана из Арии, распространилось подобно лесному пожару. Детишки и взрослые, Логаны, Лорганы, Логанны, Логацианы и прочие и прочие, их было столь много, что в пору было переименовать и сам Сабас в честь его короля.

Арви вернулась в замок, полностью отчаявшись найти маленького Логана.

Гримтек встречал её у ворот.

— Не расстраивайся, всё будет хорошо, Арви. — Сказал он ей.

Девушка ответила мрачным, немного злым взглядом. Её изуродованное лицо, на миг разгладилось. Она чуть наклонилась вперёд и сказала.

— Ты ведь понял, да?

— Да. — Ответил ей командир роты. — Я не стану говорить.

— И не надо. Ари мертва. Арви нет. — Произнесла девушка, не сильно ударив коня пяткой в бок.

Гримтек смотрел ей вслед, с печальной улыбкой на лице.

— Всё будет хорошо Ари. Теперь всё будет хорошо.

Он двинулся в замок неспешным шагом.

* * *

Очнулся Логран от холода. Наступала зима, теперь ночи стали прохладными, порой, бывает настолько холодно, что не спасает даже шерстяная рубаха — если с полотняной рубахой вместе надеть, тогда ещё ничего. А вот одной уже не хватает.

Луна светила ярко. Усыпанное звёздами небо, казалось бездонным и прекрасным. В голове гудело, засохшая на лице кровь, стягивала кожу, но он не мог отвести глаз от неба. Смотрел, словно видел его впервые. Зимой оно всегда становилось таким ярким и немного странным. Порой даже начинал задумываться, зачем Алианда, Мать всех Звёзд, сделала так много дырок в Небесном Куполе? Что если купол не выдержит и порвётся? Несмотря на холод и боль во всём теле, он вздрогнул от страха. Не хотелось бы ему видеть, как треснет Небесный Купол. Ведь за ним лежит Небесное Царство самой Привы. Не станет купола и царство доброй богини обрушится на них. Души мёртвых упадут вниз и будут ходить среди живых. Впрочем, живых мало останется — дворцы Привы ведь из Священного камня, а его там много. Всех засыплет тем камнем, все и умрут. Ну или почти все…, а с другой стороны, если бы купол треснул, он бы сумел увидеть маму. Её давно нет в этом мире — отец не говорил о том никогда, всё ворчал, да за розги хватался, если он спрашивал. А вот односельчане ответили ему на вопрос, когда он стал достаточно взрослым, что б его задать.

Она, оказывается, ушла на Святую войну и сражалась плечом к плечу с самим Святым Королём Логаном, который лично сразил прежнего короля одержимого Баргом и Логан ведомый волею Привы, сел на трон Сабаса. Тут по-другому быть не может — любая власть ведь идёт только от Богов. А в Сабасе и вовсе только от Привы. Его мама там, за Небесным куполом, среди всех добрых людей, отмеченных взглядом Привы…

Отбитые рёбра стали меньше ныть, и он попытался сесть. Со стоном, чуть не потеряв сознание, он сумел это сделать. Едва сел, как увидел дома впереди. Совсем рядом они. И родной дом, где он вырос, вот он, метров десять. Отец, закончив его бить, оттащил, видимо, сюда и бросил. Скорее всего, сам Логран идти вряд ли мог — сознание потерял после особенно сильного удара по голове.

С грустью он смотрел на тени домов. Возвращаться теперь нельзя. Не поверил он сразу, что отец его выгнал. Да и кто бы поверил? Разве ж бывает так, что отцы детей своих на улицу выгоняют? Никогда в Сабасе такого не было. Никогда прежде. Господари прошлые, подобное не терпели — так односельчане говорили. Господари прежние заботились о том, что б людей много было, ведь чем больше людей, тем больше урожая они собирают. А теперь воля господарей ограничивается лишь сбором двадцатины, на всё остальное им просто плевать.

Эх…, что теперь делать?

Логран повёл плечами, проверяя, как тело отзовётся — болью оно отозвалось. Довольно сильной болью, но в принципе терпимо. Привык он к побоям, всё быстро на нём заживает. Отца в том заслуга не малая — регулярно он его, того, то розгами, то кулаком, по-всякому. Да и дети, с которыми играл, регулярно колотили. У него-то имя недавно появилось. А то всё «мальчик» его окликали. Дразнили дети, а он не любил когда его дразнили. Драться часто приходилось. А дети разные бывают. Одни маленькие, другие крупнее — эти бьют намного больнее. Логран научился справляться с побоями чуть ли не с пелёнок, а сверстники и дети постарше, научили его и тому, что в лоб переть на того, кто крупнее, нельзя. Нужно быть хитрее, если ты понимаешь, что всё равно не справишься. Но он всё равно пёр на пролом, пока не открыл для себя невероятное — есть у людей места, по которым бить если, то боль от удара в разы сильнее. А ещё, что тоже очень удивило, можно не только бить, но ещё и кусать.

Вспомнил, как кряжистый парень, на три головы выше его, решил Лограна проучить — за брата отомстить. Логран его хорошо поколотил, начав с удара между ног. Вот и озлобился тот парень, ухватил его глотку двумя руками, вытянул их, душить стал. До колен не достать, между ног не ударить — длинные у него руки. Логран почти потерял сознание. Он бился в руках своего противника, бился и изворачивался, но всё без толку. Как-то вышло так, что он подпрыгнул и нога зацепилась за руки того парня. Он повис на его руках, хватка на мгновение ослабла, и он понял, что может дотянуться зубами до запястья. Недолго думая, тяпнул противника за руку, да изо всех сил.

Парень тот убежал с диким воем — Логран укусил изо всех сил, так, что зубы захрустели.

Впрочем, глядя вслед убегавшему парню, кисть коего болталась как тряпичная, он понял, что хрустели не зубы вовсе — хрустели кости паренька…

Он тихо рассмеялся от воспоминания, а затем застонал и схватился рукой за рёбра. Отец хорошо его проучил. Даже смеяться теперь больно.

Он снова смотрел на дом. Так хотелось вернуться! Но он не мог. Второй такой взбучки, ему не пережить. Придётся уйти. Слёзы сами навернулись на глаза. Куда ему идти? Он всё что знал, так это дом свой, да посёлок. Что он есть будет?

Слёзы текли несколько минут. Он даже хныкать начал, но тут желудок требовательно заурчал, а взгляд сам собой переместился с дома отчего, на пристроенный к нему сарай. Хотя, что это конкретно, не совсем ясно — отец то сараем его называет, то амбаром. Наверное, это одно и то же — когда спросил, отец надолго задумался хмуро, а потом снял сапог и как огреет его по хребтине! Чуть дух не испустил. Но это ничего, неожиданно просто было. Если рот не разевать, то увернуться можно. Правда, тогда могут и кулаком ударить. Поэтому уворачиваться нужно грамотно — так, что бы сапог легонько задел, а потом стонать надо, как будто со всей силы тебе досталось. Когда хребёт весь синий от побоев, этому быстро учишься. А даже если и не увернулся, не умеешь, то когда готов к удару, оно всегда не так уж и больно бывает.

Сарай.

В нём они хранили зерно, мясо вяленое, овощи, в общем, всю еду и инструменты. Там полно всего. Если аккуратно, то можно незаметно зайти и взять, сколько унесёт. Там и мешки пеньковые есть и верёвки. Главное проскользнуть так, что б коровы не заметили. Они сейчас на поле спят, вон, валуны тёмные, то не валуны, то коровы. Замычат, проснётся отец, поймёт если что в сарай кто-то проник — снова ведь взбучка будет. А он сейчас и убежать не успеет.

Логран поднялся осторожно, потоптался на месте. Вроде не сильно болит. Что ж, вперёд, тихо и аккуратно, что б коровы не замычали. А потом…, он окинул местность взглядом. Зловещая тень на юге, заставила его вздрогнуть. Колдовской лес Чёрного Ганга высится там. Вот куда-куда, а туда ему точно не нужно. Мало того, что там разбойников полно и зверья лесного, так ещё и колдовством всё пропитано, духи ходют, мертвецы ожившие, Барговы псы тоже — народ своими глазами всё видел, а зачем народу врать? Врать народ не станет. Раз видел, значит, есть там это всё.

В лес он точно не пойдёт. А куда — потом решит. Сейчас нужно решить вопрос с едой.

Крался к сараю он долго. Когда коровы беспокоились, а может, просто во сне шевелились и не беспокоились вовсе, в эти моменты он замирал, а потом крался дальше.

Тихонько скрипнула дверь сарая, и мальчик проник внутрь. Искать нужное пришлось на ощупь, но проблемой это не стало — он прекрасно помнил, где что лежит. Работа никогда не переводилась, а любой инструмент всегда нужно было класть обратно, откуда взял — не увидит отец инструмента на месте и хорошей взбучки не избежать.

Сколько времени Логран потратил на сборы, он не знал, но когда вышел на улицу, Луна сильно переместилась на небе. Пришлось поторопиться. Нужно ещё было подальше уйти до того, как село проснётся. Если отец заметит пропажу мешка, овощей и вяленого мяса, может за ним двинуться. Так что Логран спешил убраться подальше до рассвета. Далеко отец не пойдёт, побоится. Говорят, между сёлами, постоянно снуют младшие господари и разбойники. Встреча ни с теми, ни с этими ничего хорошего ему не сулит. Слышал он от отца и других детей, коим родители рассказывали, как раньше господари себя вели — с чего им меняться? Пусть в селе они теперь по-другому всё делают, но так это король повелел. А за границами села всякое может быть. Про разбойников и говорить нечего. Эти сразу верёвку на шею и уведут в рабство продавать. А про рабство он наслышан не меньше. Так что шёл хотя и быстро, но осторожно.

К сожалению, далеко уйти не получилось всё равно — тело болело, голова кружилась. Добрался до первого овражка с ручьём и в кустах устроился на ночлег.

Проснулся от пения птички, которую видно не было. Долго смотрел в чистое голубое небо, вспоминая события минувшего дня, и всё никак не мог поверить, что всё, домой ему не вернуться уже никогда, что родное село, осталось в прошлом. Вновь на глаза навернулись слёзы. Впрочем, они довольно быстро высохли — пить захотелось, подниматься стал, да как прострелило хребтину болью, так и высохли слёзы. Баргу в самое его тёмное место это родное село. Впереди целый мир!

Он ведь ничего не знает, кроме слухов и родного села. Так зачем ему жаждать возвращения, когда впереди целый неизведанный мир? Не зачем совершенно…, а сердце всё равно болело, он слишком привык к своему дому, своей постели.

Логран пил из ручья, смотрел, как солнечные лучики играются в чистейшей воде и как маленькая серебристая рыбка плывёт по дну, огибая разноцветную гальку, а сердце сжималось от боли. Не вёрнуться ему домой. Что будет дальше? Неизвестность и влекла его и пугала. Противоречивые эмоции охватили разум мальчика, и он не знал, что с этим делать, как быть дальше. Вовремя заурчало в животе, так что он выбрал самую оптимальную стратегию — поел хорошенько. Потом ещё попил из ручья, решительно закинув мешок за спину, поправил тесёмку от него, что через грудь перехлестнута была, да и двинулся широким шагом, прямо к горизонту.

Потом остановился, поворчал что-то неразборчиво, глядя хмуро на высившиеся вдали деревья колдовского леса, и повернул в другую сторону. Ну его к Баргу этот проклятый лес.

Пока шагал по полю бескрайнему, всё думал, куда ему идти теперь и что делать?

В голову ничего не приходило, так что Логран просто шёл вперёд.

За день пути по плодородным равнинам Сабаса, ему попались несколько крошечных лесочков, подле одного из которых торчал покосившийся столб с широкой доской на нём. На доске был красочно нарисован человек, привязанный к Х-образной рогатине, коему палач в красном колпаке, отрубал руку. Рядом с этими двумя, ещё красочнее были нарисованы поленья и грозно хмурящийся лик Привы. Особо пояснять и не требовалось — за рубку дров здесь, можно было пострадать. Однако столб старый, трухлявый, никто его не выправил, когда он покосился, а краска на картинке давно выцвела, хоть и оставалась она ещё достаточно яркой. Вестфаллийская, видимо, краска.

Логран стоял у столба несколько минут, окидывая лес долгим взглядом. От леса осталось совсем мало, в основном, пеньки торчат. Как не стало господарей рыцарственных правителей, так и не кому стало наказывать. Новым господарям было совершенно наплевать, чем занимаются крестьяне, пока они платили двадцатину. На мгновение, ему даже подумалось, что не к добру это всё. Не сложно догадаться, что скоро леса тут не останется вовсе.

Ближе к вечеру наткнулся на деревню. Её он обошёл стороной и вскоре выбрался к очередному овражку с чистым холодным ручьём.

Тут и понял, что неплохо было бы не только попить, но и помыться. Чем и занялся недолго думая. Промёрз до костей, но зато кровь и грязь с тела были смыты. Вот с одеждой так не получилось — кровь въелась глубоко в шерстяную рубаху и полотняные штаны. Вряд ли без щёлока их получится отстирать. А впрочем, и неважно это. Махнув рукой, Логран развесил одежду по кустам и принялся собирать хворост, да сухой мох. Камни, что хранили в себе частички Первой Молнии Каила, он предусмотрительно спёр из отцовского сарая. Как собрал, уложил всё это дело домиком, магические камни один о другой постукал немного, и яркая искорка запалила мох. Вскоре костёр горел ярко-ярко, а его тепла хватило, что бы согреться.

Уснул он довольно быстро и всю ночь видел один и тот же сон — он возвращался домой, а на пороге его встречал отец. Он улыбался и приглашающее махал рукой.

Только вот вторую руку он держал за спиной, прятал её. И Логран видел, что в ней — короткая дубинка из морёного дуба.

Проснулся в холодном поту. На глазах стояли слёзы, а мысль была всего одна.

Откуда у отца морёный дуб взялся? Дерево то не дешёвое, в сёлах не найти, за ним в Сабу идти надо. Там, в городе, много чего есть такого, чего село никогда и не видело.

Что-то было в этой мысли. Но что?

Замычали коровы, и послышался знакомый свист, за ним хлёсткий удар — коров кто-то по лугу гоняет. А затем голосок тоненький что-то крикнул. Голосок не знакомый. Да и откуда? Он далеко от дома забрался. Всё ещё южные земли и конные разъезды встретить можно из южного замка, но он никогда прежде, так далеко не забирался. Даже когда ватага детишек из села решалась приключений в поле поискать, и тогда не забирались далеко. А то мало ли — волки там, хотя их уж лет пять никто в глаза не видел. Или разбойники какие, да и этих давно не видно.

Мычание становилось ближе, тонкий голосок звучал реже, но слышался всё отчётливее.

Логран поспешно собрал пожитки, раскидал золу по земле и спрятался в кустах.

Коровы двинулись мимо, он их видел из своего укрытия, а вот их пастух, к ручью спустился вприпрыжку, на ходу помахивая тонким прутом. Пастух тот к ручью подбежал, на коленки встал и, зачерпнув горсть воды, стал её шумно пить. Длинная русая коса пастуху мешала, так что он её вокруг шеи обернул и за плечо закинул что осталось.

Пастушка то была, совсем юная, даже младше чем он — мелюзга, в общем.

— Эй! — Вдруг встрепенулась девочка и повернула голову к кустам, где он, как ему казалось, надёжно спрятался. — Ты кто таков? Почему по кустам прячешься?

Логран покраснел отчего-то и выступил из кустов, голову повесив, опять же непонятно почему, повесив виновато. Девчушка конопатая, с голубыми глазами, смотрит на него хмуро, кулачки уперев в бока.

— Ну, чего молчишь?

— Надо вот и молчу. Не твоё дело вообще. — Буркнул Логран в ответ.

— Дурак ты. — Заявила девочка надув губки. Поправила платьице своё полотняное, нитками красными, да синими расшитое в чудаковатый узор и, вздёрнув носик, добавила. — Не досуг мне тут с тобой лясы точить. Работы у меня невпроворот.

— Ну, иди тогда и работай. — Снова ворчит мальчик, а сам красный как рак. И ведь хамить не хочется, а как проклятье какое-то! Кроме как грубости, на язык ничего и не идёт.

Девочка хихикнула — не укрылось от неё, что красный он весь.

— А я Логанна. — Вдруг сказала она и снова хихикнула.

— Логанна? — Эхом отозвался Логран.

— Ну. — Девочка насупилась, на него подозрительно зыркнула. — Вот смеяться будешь, вот я сразу, как дам! — И тонкий сухой прут со свистом рассёк воздух — Логран вздрогнул, по спине мурашки побежали. Помнит спина прутья такие. Любил их отец. Боль от них зверская, кожу не рвут, синяки и ссадины без шрамов проходят и быстро. Отлупил вволю и урок преподал и мальчик к утру уже более-менее очнётся, работать сможет.

— Чего мне смеяться-то? — Шмыгнув носом, спросил Логран. — Красивое имя, мне нравится.

Теперь девочка покраснела. Тоже носом шмыгнула, и невнятно что-то сказав, рукой махнула в сторону коров, потом глянула туда, да руками всплеснула.

— Ой! Прива Милостивая! — К нему повернулась, глаза большие, испуганные. — Заболталась, а коровы-то разбегаются! Ой! Мамка-то накажет!

И со всех ног побежала Логанна к коровам своим, оставив мальчика у ручья, в растерянности и недоумении. Он долго смотрел ей вслед. Девочка уже убежала, а он всё смотрел на росшие по краю оврага кусты. Они ещё раскачивались из стороны в сторону, потревоженные Логанной.

— Прям наваждение какое-то. — Пробормотал он, шагнув к тем кустам. Остановился, головой покачал и повернул в другую сторону.

Вскоре он обошёл село стороной и двигался по бескрайним Сабасским полям, да куда глаза глядят. А смешливое личико Логанны, всё не выходило из головы. Странно это как-то было.

Дни шли один за другим, он всё шёл куда-то, сам не зная, куда и зачем. Да и сколько дней прошло вспомнить не смог бы. Ботинки из кожи, что отец отдал, когда сносил, теперь изорвались полностью. Нитки, что остались от перешивки под собственную ногу, вылезли, кожа в дырках вся, теперь они ноги не защищали от перипетий дороги, а лишь натирали пятки. Пришлось выкинуть, да ходить босиком. А как это делать он уже и подзабыл. Всё-таки, года два как ботинки ему отец подарил. А с другой стороны, он босым годами бегал, так что вспомнил, как это делать, довольно быстро. Вот как камешком стопу распорол, так и вспомнил. Идти стало трудно, шёл медленно, нога заживать никак не хотела. И в ручье мыл и травой Трелистной гной с раны вытирал, а всё не заживает. В какой-то момент он понял, что что-то не так — несмотря на прохладу ночи, подступившую к нему на очередном привале, он ощущал страшный жар. Рубашка шерстяная, казалось, раскалилась добела. Вдруг стало очень светло, небо раскачивалось над ним, и в ушах всё нарастал страшный звон. Он не помнил, как нашёл пещерку в глиняном откосе, не помнил, как развёл там костёр. Утром проснулся, а костёр тлеет, рубаха на земле лежит, голова болит ужасно, и нога пульсирует от тупой, противной боли. Он на ногу глянул и в ужасе вздрогнул — распухла так, что и смотреть страшно.

Кое-как дополз до ручья, напился вволю, а потом всё закружилось, и он потерял сознание.

Очнулся Логран от холода и поспешил заползти обратно в свою пещерку. Там он снова забылся сном, на этот раз, надев рубаху и свернувшись клубком. Разжигать костёр сил просто не было.

Сколько дней он там провёл, Логран не знал. Но судя по тяжёлому запаху и кое-каким вещам нехорошим, прямо перед пещеркой, дня три не меньше. Только как он эти все вещи наделал, вспомнить не мог. Но из чего их наделал, тут и думать не надо — в мешке его походном, еды не осталось. Ни хлеба, что не портился месяцами, ни вяленого мяса, ни даже куска сыра, что берёг всю дорогу, да по кусочку маленькому откусывал. Еды не осталось вовсе.

Зато нога обрела почти прежние размеры и рана, ещё недавно заставлявшая вздрагивать от одного её вида, стала другой. Коркой сухой покрылась и подтухшим сыром пахнуть перестала.

Он добрался до ручья, обмыл ногу, напился холодной водицы и долго сидел там, у ручья, без единой мысли в голове.

Что теперь делать? Куда идти? И главное — что он есть-то, теперь будет?

Ответов не было, нога ныла от боли, в животе урчало. Тяжко вздохнув, Логран поднялся и поковылял прочь от пещеры, что несколько дней была для него домом и едва не стала ему могилой.

Через полчаса пути, он наткнулся на россыпь полевых ягод, которые прежде уже видел и ел, сытным такое питание не назовёшь, но сейчас ему хватило и этого. Проползав в траве около часа, он понял, что не наелся совсем, ягод на редких кустиках, спрятавшихся в высокой траве, больше не видно, но хотя бы тупая резь в желудке прошла и на том спасибо Приве.

Что делать, он решительно не представлял, просто шёл вперёд, иногда морщась от боли в ноге. Всё-таки, босиком, даже если привычен, и идёшь осторожно, по полям ходить всё равно не сахар.

Вскоре он нашёл деревню. Солнце уже клонилось к закату, когда это произошло.

Сначала он услышал протяжное «муууу», а затем увидел маленькое стадо коров, бредущих куда-то вправо и крошечную тень, двигавшуюся позади стада с длинной палкой в руке. Логран поспешил спрятаться в траве и буквально одним глазом следил за коровами. Направление он запомнил, и когда стадо скрылось за горизонтом, продолжил движение, теперь свернув туда же, куда ушли коровы. Вряд ли пастух вёл их просто так, кругами, например, или в поля — вечер уже. К дому ведёт. Либо в загон, либо просто к дому. Кто как ведь с ними поступал. Отец вот к колышкам у дома привяжет, да так и оставит. Волков давно не видели, разбойники не захаживают, господари не забирают всё что понравится — да и не спрячешь от них ничего, так что не было смысла что-то выдумывать. А вот сосед, старик Лорнис, тот коров своих всегда в загоне держал. Большой у него загон прямо за домом стоит, из аккуратных колышек и палок сделан. Да не простые то палки и колышки — они все из лесов Ганга. Может потому, у Лорниса ни одна корова не подохла, сколько Логран себя помнил. А может, в другом в чём-то дело, тут ведь точно и не скажешь.

В общем, нет сомнений — впереди селение и как примерно прикинул Логран, селение западное, далеко от южного замка. А какой замок запад сторожит? Вообще, как отец говорил, их тут два. Но после того как старые господари все поперевелись, один замок пустует — новый король решил, что столько замков это многовато будет. Оно может и правильно. Столько замков-то, там же в каждом рота наёмная, воины какие-нибудь, а они есть все хотят, оружие им надо, лошадей хороших — дорого это всё. Вот и решил король, что столько замков ему без надобности. Если Логран не ошибся, то к северу отсюда, совсем рядом, должен быть ещё один замок — этот ничего не охранял, там просто господарь раньше жил. Теперь-то господарей тех уже нет, а новые занимаются только тем, что границу сторожат, двадцатину собирают и, поговаривает народ, мол, с королём вместе, часть новых господарей, что-то строит недалеко от Сабы, да в густых лесах. Леса такие только недалеко от Сабы и остались — повырубали остальное, где на дрова, где на брёвна всякие нужные.

Вскоре он увидел на горизонте крыши домов и редкие столбы прозрачного сизого дыма от очагов — кто-то там ужин готовит…, желудок возмущённо зарычал, организм затрепетал в предвкушении еды. Которую, увы, купить ему не на что, а по доброте душевной вряд ли его кто-то кормить станет. Конечно, это возможно. Нужно сделать лицо пожалостливее, нос повесить и голосом умирающего попросить — тогда могут и покормить. Соседка вот с северного краю деревни, бывало, пустив слезу от жалости, угощала чем-нибудь. Но ведь бывало и по-другому. Шари, с южного края деревни — красивая, добродушная, хозяйственная женщина. Пришёл он к ним тогда, есть хотелось просто ужас — отец наказал жучков с грядки собрать, а он собрать-то собрал, да плохо собрал. В итоге, заместо ужина отец ему затрещину хорошую прописал. Даже воды с колодца брать запретил, велел в ручье напиться, с коровами вместе. Обидно было тогда, но ничего не поделаешь, сам виноват, а есть хотелось. К Шари пошёл, у неё только очаг ещё горел, из окон вкусным чем-то пахло, другие уже спать все улеглись. Пришёл, весь жалобный такой, чуть не стонет, словно вот-вот голодной смертью скончается. А она на него глянула, кивнула, из дома выходит. Он и обрадовался к дверям подбежал, глотая слюнки. Дверь открылась и ухватом ему прямо в лоб. С ног упал от удивления, а в таких ситуациях удивляться нельзя — бежать надо. Не сообразил, не сразу убежал, так что ухватом прилетело ещё дважды и во второй раз прямо по ноге. Три дня потом хромал, ходил кое-как. Крепко он тот урок усвоил, так что, несмотря на то, что есть хотелось всё сильнее, Логран решил дождаться темноты. В темноте можно и не просить. Можно просто украсть — оно надёжнее, быстрее и ухватом не огреет никто, ежели, конечно, сделает всё быстро и незаметно.

А что б так сделать, нужно всё разглядеть ещё при свете дня.

Логран подобрался к посёлку поближе и, затаившись на холме, долго смотрел вперёд, укрывшись за высокой травой. На этом краю деревни, самыми подходящими показались три дома.

Все три не имели ограды, выглядели достаточно ухожено, есть огороды, полные всякой растительности. Однако в одном дворе, сарая он не увидел. Этот дом был больше прочих, что намекало на то, что сарай тут является частью дома, там вся еда и лежит.

Он задумался о том, почему у них в селе так не делали? Это намного удобнее, с одной стороны, а с другой — через весь же дом идти нужно, что б что-то в сарай положить. Наверное, это и есть амбар — амбар внутри дома, а сарай снаружи. Логран думал над этим вопросом, старательно и долго думал, сделал определённые выводы, потом перепроверил, стал ещё думать — ни о чём другом тут больше и не подумаешь, а есть хочется так, что хоть на небо волком вой. Как-то отвлечься надо было, ничего лучше, чем думать он и не придумал.

В двух других домах сараи имелись для него привычные. Стояли близко к домам и имели собственные двери. Однако один отпал сразу — увидел как черноволосая девочка в полотняном платье, открыла двери и вошла внутрь, да на пороге замешкалась. Прямо под ноги ей метнулась курица рыжая и чуть не сбила девочку с ног. Взвизгнув, девчушка заперла двери и минут десять бегала по огороду — курицу ловила. В этом доме, сарай использовали как-то странно. Курей там держат, дикари какие-то…

Он выбрал третий дом, для своей ночной вылазки.

Ждал наступления темноты, улёгшись на спину, чуть ниже по холму и глядя в небо. Там ползли пушистые, толстые тучки. Они были какими-то такими, что мальчик заворожено смотрел на них и не мог оторвать взгляда. Подходящих слов, что б описать свои чувства или сами эти тучки, у него не было. Лучшее, что мог бы он сказать — это было странно и красиво. Однако очарование небес постепенно ушло на второй план. Голод терзал внутренности, а с прекрасным он слабо сочетается. А, кроме того, эти тучи неспроста идут. И какими бы прекрасными они ни были, а они вестник зимы — время, когда дождей станет больше, а пшеница родиться не захочет. В это время поля либо оставляют отдыхать до лета, либо засаживают чем-то другим. Эти тучи вестник новой и как обычно, тяжёлой работы…, только не для него. Его из дома выгнали, как ту пакостную заморскую кошку. У господаря, говорят, была такая. Мелкая, пушистая, на вид просто само очарование, но шкодит постоянно и своеобразно. Говорят, господарь как-то пнул эту свою кошку заморскую, а она обиделась и на ложе ему нагадила, что прям конь какой. Так господарь на ложе лёг уставший, а там это самое. Пришлось ему душистым мылом мылиться три дня, что б вонять не так сильно.

Господарь ту кошку отдал в село и долго она у старосты жила, пока не околела. Говорят, грызунов ловила, крыс, да мышей всяких. Пока не постарела, ловила, а потом только по углам гадила, спала, да ела. Староста её порывался не единожды, чем тяжёлым тюкнуть, да и забыть про это чудовище заморское. Но то подарок господаря рыцарственного правителя, нельзя было ничего поделать, так что староста её и кормил и поил, а потом она померла у него. Потом и сам староста помер — господарь Гримтек ему головёнку мечом-то и снял, да по самые плечи…

Стемнело, и Логран выбрался из своего укрытия. Коров подле выбранного дома не оказалось, овец, кур или свиней тоже. Толи этот двор где-то вдали их держал, толи в загоне, а то может и на вольном выпасе — способ хороший, но чреват. При прежних господарях, говорят, на вольном выпасе коровы могли не все вернуться, а то и вовсе пропасть. То волки подерут, то сами господари съедят. А нынче господари кроме двадцатины не берут вообще ничего и волков не видно. Много кто к вольному выпасу перешёл. Скотина далеко не уходит, а к дому возвращается — главное резать её подальше от дома и всегда поутру держать кормушку с чем-то для скотины вкусным. Наверное, тут тоже вольный выпас применялся. Как бы там ни было, а ему оно только на руку.

Поудобнее приладив походный мешок, Логран двинулся к сараю. Шёл медленно — темно, под ноги смотреть бесполезно, перед тем как на ногу вес перенести, надо прощупать землю, а то прозеваешь камешек и опять распорешь подошву. А он и так еле ходит. Второй раз такое пережить, да ещё сейчас, не имея запаса пищи — сомнительно, что сможет. Да и в принципе повезло, что пережил — не иначе, сама Прива благоволила ему. Но милость Богов не постоянна. Если повезло один раз, нет никаких гарантий, что повезёт снова. Скорее уж наоборот.

Посёлок погружён в тишину, людей на улице нет, в окнах не видно блеска свечей и масляных ламп, ему даже немного не по себе было от этой тишины. Даже в ушах звенеть начало.

Вскоре он добрался до сарая, выдохнул с облегчением и осторожно открыл дверь — благо не заперта была. Юркнув внутрь, остановился, поморгал — бесполезно, всё равно не видно ничего. Сарай добротно строили, щелей нет, лунный свет внутрь не проникает.

Пришлось на ощупь грабежом заниматься.

От деревни он уходил, обливаясь потом и боясь вот-вот услышать злой окрик, да топот погони.

Вроде пронесло — скрылся за холмом, а так никто его не окликнул, в селе всё так же тихо.

Однако он не останавливался и шёл всё время вперёд, до самого рассвета. Он бы и дальше шёл, да как раз на рассвете и увидел их — стены замка, возвышавшиеся далеко на горизонте. Туда и пошёл. Пещера какая или ручей в овраге, оно хорошо конечно, но в замках ещё лучше. Особенно, если замок тот окажется заброшен. И насколько он знал, это не мог быть Орхус, не мог быть и Южный замок, а внутри Сабаса, других обитаемых замков не осталось — господари либо сбежали, либо погибли в Святой войне, некому там теперь жить. Для крестьян замки не годятся, только если от людей лихих на время спрятаться, да и то — ещё успеть надо до него добежать.

Когда солнце поднялось над горизонтом, Логран добрался до ворот — метров пятьдесят ещё пройти и всё, прямо там и окажется. У широких дубовых ворот, распахнутых настежь.

Ворот, возле которых замерла странная тень.

Мальчик остановился, словно ударившись о невидимую стену. Пока шёл ничего не видел, но вот он подошёл ближе и в тени, что отбрасывала створка ворот, разглядел более густую, совершенно неподвижную, тень. Моргая ошалело, он смотрел на неё. Невысокий человек, с коротко остриженными волосами чёрного цвета, лицо смуглое, одежда почти чёрная, да чудная, что слов нет. За плечом торчит рукоять короткого меча. Да и то, что б это разглядеть, пришлось сильно напрячь глаза. На мгновение он даже подумал, что перед ним статуя — столь неподвижной она была и тёмной. Казалось, из обсидиана кто статую сделал, да тут и оставил.

А может и правда статуя…, или человек это? Как бы там ни было, а лучше, наверное, двигаться в другую сторону. Может статуя, может человек. А может ни то ни другое и не успеет он пообедать честно сворованной едой, как его самого на колбасу пустит дух какой самим Баргом сюда посланный, чтоб злодейства всякие людям чинить.

Так решив, мальчик повернулся спиной к замку.

— Баргов хвост… — Прошептал он в отчаянии — по полю медленно двигалась лошадь, неся на своей спине рослого всадника в кожаном доспехе. Всадник дремал и не видел его, но это ненадолго, он в любой момент может очнуться. Бросит короткий взгляд окрест себя и тут же заметит, что возле замка кто-то есть. А куда он от конного денется? Лошадь-то уж точно быстрее человека бегает.

Мальчик повернулся к замку, к воротам и обомлел — тёмный человек пропал!

Точно Баргов дух, то был. Злое место, замок этот. Не надо туда ходить…

Но делать нечего — ринулся, чуть ли не бегом к воротам. Он бы и бегом, да нога по-прежнему болела от каждого шага. Проскочил ворота, юркнул в сторону и в первый же дверной проём заскочил, молясь, что б те, во внутреннем дворе, его не заметили.

Вроде тихо, не кричит никто, топота ног не слышно. Не заметили вроде.

Логран прижался спиной к холодной каменной стене и осмотрелся. Забежал он в стенную пристройку, что раньше, наверное, служила складом для гарнизона или чем-то в этом роде — везде доски поломанные валяются, ржавый меч на стене висит, по всем стенам видны крючья и сгнившие полки, а в углу разорванный мешок с зерном, покрытый плесенью. Тут давно никого не было.

Что лишний раз указывает на суть личности тех, что во дворе замка сидят.

Он подобрался к узкому окошку и став на цыпочки, одним глазком выглянул.

У потухшего костра, сидят с десяток воинов, облачённых в крайне пёстрые одеяния. Один в кожаном панцире, другой в шерстяной рубахе, третий и во все в полотняном платье, с медной пластиной на груди. А уж лица говорят за них всё и сразу — словно из сельских сказок, вдруг воплотились они и среди живых теперь ходют — то лихие люди с больших дорог.

Чуть в стороне от них, посреди крепостного двора, три десятка людей. Стоят на коленях, повесив головы, все они связаны верёвками за шею и привязаны к одной общей верёвке. Одежда некоторых в запёкшейся, видимо, чужой крови. Люди измождены, лица их осунулись. В глазах у них легко угадываются горе и отчаяние. Даже в глазах совсем маленьких детей, отчаяние и покорность судьбе, не говоря уже о взрослых. Дети, мужчины, девушки и юноши — ни одного старика не увидел Логран. За то увидел их ладони — на каждой есть печать.

Он отступил от окошка и, подняв руку, стал смотреть на свою ладонь — на ней красовался такой же в точности шрам. Эти люди из деревень Сабаса, Свободные, как назвал их король Логан…

Мальчик вздрогнул и медленно повернул голову.

Зловещая тень, что он видел у ворот — она тут. Стоит у стены, не двигается, не моргает, словно и не живая вовсе. На ней обтягивающая рубаха и штаны, поверх коих жилет почти чёрного цвета, в виде символа Y, на лице повязка тёмная, скрывающая подбородок и кончик носа. Чёрные глаза пристально смотрят прямо на него.

Тонкая крепкая рука медленно поднялась, указательный палец зловещего духа прижался к маске на его лице — Логран, белый от страха, понял, что от него требует дух. Судорожно сглотнув, он поспешил отвести взгляд от страшных глаз духа. Взгляд его сместился ниже, на грудь колдовского создания — маленькая, выпуклая грудь, да явно не мужская. Ну, так оно и понятно. Разве может злой дух из теней тайных и злых пришедший, да шатавшийся по гиблым местам, вид мужской иметь? Нет, конечно — зло оно ведь в бабах всё, в мужчинах его ни капли, а бабы — то понятно всё, то Барговы создания. Это-то уж все знают. То правды истина древняя, от Богов самих.

По крайней мере, так отец ему всегда говорил…

Мужчина на лошади въехал в замок и спешился. Бандиты заголосили, к нему подошли несколько из них, лагерь в целом ожил, люди начали собираться вокруг всадника, а из обрывков их речи, Логран услышал то, что и так уже понял. Пленники с верёвками на шее, будут проданы в ужасное рабство, в дальние земли. Всадник как раз о покупателе вести и принёс. Покупатель ждал в километре отсюда, на самой границе Сабаса — всадник ещё не знал, как сильно он ошибался.

Логран чувствовал быстро растущий страх — девушка в маске стояла на прежнем месте, он косился на неё всё время и был готов поклясться, что она до сих пор не только не моргнула ни разу, но и не дышала даже. Ну, точно — злой дух Баргов.

А потом девушка сдвинулась с места и коротким быстром шагом вышла к дверному проёму, прижалась спиной к стене и вновь застыла. Так быстро она это сделала, что он не успел уследить за ней, только что стояла тут и раз! Уже у дверей. Он не услышал её шагов, хотя пол завален всяким мусором и пылью. Что ещё больше убедило его в том, что это какой-то призрак или колдовское существо из плоти. Логран опустил голову и принялся про себя молиться Приве — он уже не сомневался, что из замка не выйдет никто. Дух неспроста тут появился. Все они обречены и он, и бандиты и крестьяне. Всех зло заберёт в тёмные Юдоли Барга…

На улице всё разом стихло. Логран нахмурился, сим недоумевая, на цыпочки снова встал и посмотрел в окно. Бандиты стояли по всему двору, глядя в одно и то же место — туда, где замер злой дух, с маской на лице. Он застыл чуть в стороне от крестьян, у противоположной стены. Логран не сразу понял, что это другой дух. Этот был выше, плечи у него шире, грудь выпуклая, но не так как у первого духа, а лицо намного темнее, почти чёрное. Он скосил взгляд — дух с грудью на том же месте стоит, снова в окно посмотрел и широко раскрыл глаза, разглядев что-то ещё. Дух мужчина — он ведь не просто так там стоит. У духа в руке, в пальцах его тёмных, страшная ноша едва заметно покачивается толи от ветра, толи от магии какой-то, магии злой непременно.

Пальцы его сжимают клок волос, а волосы те, растут из головы с перекошенным лицом и распухшим, вываленным наружу языком. Шея срублена у самого подбородка, но кровь из неё уже не течёт. Кожа восковая, синюшная — эту голову отрубили не только что, а некоторое время назад.

Дух взмахнул рукой, и его страшная ноша покатилась к ногам всадника.

— Баргов хер мне в жопу! — Прошипел всадник. — Это ж Гран! Он их купить должен был… — Злой взгляд всадника поднялся к духу. — Молись своим богам тварь — живой ты не уйдёшь, ты…

С тихим шелестом что-то полетело, а потом всадник захрипел, схватившись за глотку двумя руками — между его пальцев торчал короткий метательный дротик.

Женщина, или дух, теперь уже не понятно, стоявшая у стены, бесшумно выскользнула наружу и в два прыжка оказалась за спинами бандитов, сейчас обнаживших оружие и смотревших на незнакомца в маске. Со стены замка зашелестело что-то вновь, и ещё один бандит свалился замертво с дротиком в глазнице. Девушка и мужчина, обнажили странные короткие мечи со скошенным острием, и теперь Логран смотрел на разыгравшееся перед ним жестокое сражение, да смотрел он, рот открыв — они точно не были людьми. Оба двигались быстро, бесшумно, прыгали высоко и изгибались телами, ускользая от ударов своих врагов так, как никогда не сможет ни один человек. Казалось, в их телах вовсе костей нет, а как ещё они вот это всё делать могут?

Почти сразу со стены спрыгнул ещё один мужчина в таком же одеянии и буквально за несколько секунд, всё закончилось.

Трое толи духов, толи магов, стояли посреди груды мёртвых тел.

А на них, в ужасе расширив глаза, смотрели три десятка крестьян, мальчик, спрятавшийся в хозяйственной пристройке заброшенного замка и бандит, с мечом в руке.

Все трое духов смотрели на бандита и не двигались с места. С их мечей капала кровь, их глаза пусты, в них нет никаких эмоций, а взгляд тяжёл и пробирает до костей.

— П-пощадите. — Наконец, принял решение бандит, бросив оружие и падая на колени.

Мечами они взмахнули почти одновременно, в этот раз, не убив никого, а лишь стряхнув кровь с клинков. Мечи отправились в ножны за их спинами, а мужчина с чёрным лицом произнёс.

— Это было слишком легко Лита.

— А этот? — Она пнула отрубленную голову, с которой схватка и началась.

— Я всех убил. — Пожал плечами мужчина.

— Нужно было только его. — Нахмурилась девушка, с явным осуждением во взгляде.

— Я прошёл через лагерь. Долго стоял над его постелью. Он не просыпался — это было слишком легко. — Чуть ворчливо ответил мужчина, словно бы не замечая, что вокруг него валяются отрубленные конечности, изрубленные тела, три десятка насмерть перепуганных крестьян тут рядышком и один бандит, молитвенно сложивший руки на груди. — Я ушёл и вернулся опять. Они даже не забеспокоились. Мне стало скучно.

— Тебе стало скучно Ало, и ты всех убил?

— И я всех убил. — Согласно кивнул он.

Девушка покачала головой — она не одобряла такого поступка. Потом повернулась к бандиту, стоявшему на коленях. Он вновь попросил пощады. Лита сделала какой-то странный жест рукой, и бандит тут же взвыл от боли, схватившись двумя руками за глаз — из-под его пальцев текла кровь.

Логран покрылся ледяным потом — магия!

— Твой глаз — твоя дерзость. Ты останешься жить. Покинешь земли Сабаса навсегда и расскажешь везде, где окажешься, о том, чем закончился твой путь в Сабасе.

— Уууу… — Выл бедняга. Он отвёл ладони от лица и из его глазницы выпал металлический шарик, а затем вытек и глаз. Бандит вновь завыл и прижал ладони к лицу.

— На лошадь и беги. Я могу и передумать. — Сказала Лита.

Продолжая выть от боли, бандит вскарабкался на лошадь и вскоре скрылся с глаз.

Колдуны, а кем ещё они могли быть? Вскоре тоже ушли. Напоследок, Лита сказала пленникам.

— Возвращайтесь домой.

Они, естественно последовали её совету сразу же, как все трое магов покинули замок.

Но прежде чем уйти, добрые люди, все в слезах счастья от спасения своего неожиданного, тщательно осмотрели тела разбойников, взяв с них только самое-самое необходимое.

Логран выбрался из своего укрытия и замер у порога, глядя на изрубленные и совершенно голые трупы. В основном он смотрел на тот труп, который был при жизни женщиной. У неё, под штанами, которые добрые люди, конечно же, забрали себе, была странная тряпочка. Розовая, с красивой вышивкой. Тряпочка прикрывала срамные места. Но вот зачем? Логран никак не мог понять и смотрел на голый торс покойницы, с заметным удивлением. И немного со страхом. Всё- таки, ей голову надвое разрубили, высокая грудь вся в крови, живот тоже…, и всё-таки, зачем эта женщина носила тряпочку там? Логран поскрёб затылок пальцами и идея возникла. Наверное, это какой-то оберёг от злых сил Барговых, а то и от Каиловых происков. Каил хоть и добрый, но лишь условно. Тот ещё Барг, Каил этот. Только одна Прива истинно добра.

Логран приблизился к телам и разочарованно шмыгнул носом — всё забрали. Даже шарик, которым Лита выбила глаз бандита и тот добрые люди с собой унесли. Да что там! Верёвки, коими их связали — нету, с собой прихватили. Ну, оно так-то правильно, в хозяйстве пригодится…

Он вдруг подумал, что эти мертвецы, прям точь-в-точь, как те, что господари с замка на телеге везли. В прошлом году, пожаловали какие-то к ним непонятные люди, да поля грабить начали. Господари осерчали, да всех их там прям и порубали. Телега по посёлку проехала, в сторону лесов колдовских. Сельские дети туда потом часто бегали — на колья смотреть, на которые бандитов понасаживали господари, что б других лихих людей устрашить, ежели такие появятся.

Вонять когда начали, бегать перестали, а до того весело было и страшно немного.

Вспомнился зачем-то Длийпис — вверху жил, через три дома. С крыши упал, да ноги себе все поломал, кости торчали в разные стороны, орал он — ужас. Часа три орал, пока не околел.

Вот и эти, похожи на Длийписа, да на бандитов тех — лица восковые, какие-то не настоящие, словно куклы перед ним лежат, а не люди. Прям и сложно поверить, что всего пять минут назад они были крепкими, всякое повидавшими в жизни этой людьми лихими…

Логран прекратил разглядывать мертвецов. Причин было две — желудок, ненадолго приструнённый страхом, сейчас очнулся и с новыми силами принялся требовать его немедленно кормить. И второе — кто-то плачет. Где-то рядом совсем.

Мальчик завертел головой пытаясь понять, откуда исходит звук. Внутренний двор тут довольно большой и когда-то был даже просторным. Однако случившееся здесь в прошлом, привнесло свои изменения. Несколько брошенных телег, одна перевёрнутая валяется, повсюду пыль, рытвины какие-то. Росшее у стены дерево упало, и его корни торчат вверх и в стороны, заняв собой приличных размеров участок — что смогло уронить такую махину, решительно непонятно. Может от старости дерево рухнуло, кто его там разберёт. Ворота во внутренний двор замка разбиты и что за ними отсюда не видно. Но и плач явно не оттуда доносится, где-то ближе.

Логран двинулся к перевёрнутой телеге, перешагивая через тела и стараясь не наступать на внутренности и кровавые лужи. Пахло тут сейчас очень знакомо — прелым чем-то, влажным, немножко приторным. На душе даже спокойнее стало от этого запаха изрубленных тел. Отчего оно так? Он перешагнул горку внутренностей, выпавшую из человека, сейчас лежавшего на боку, и улыбнулся — вспомнил он. Это ж с лету ощущение такое. Тогда тоже так пахнет. Каждый год, в конце лета, вся деревня так пахнет. Скотину народ забивает, разделывает на мясо, на шкуры, всё потом приспосабливает в пользу, а двадцатину на телеги и в замок везут — ну, раньше. Как Гримтек старосте по рогам прописал латной перчаткой, с тех пор и перестали двадцатину мясом сырым отдавать. С тех пор живьём скотину ведут за двадцатину, а когда, испросив разрешения господаря Гримтека, бывает, и вяленым мясом отдают. Но запах этот всё равно, в конце каждого лета, над всей деревней витает. Да и не только. Скотину ведь каждый режет помимо общего забоя и в иное время. Оно по-разному бывает — мало забили в нужное время, и не хватило, пришлось среди зимы ещё раз на мясо скотину забивать. А бывает, просто свежатины хочется, вот и зарубит отец корову иль поросёнка. Каждый раз этот запах означал вкусную и обильную еду, сон с приятным теплом в животе и довольно урчащим желудком. Даже слюнки сейчас потекли у Лограна.

Он обошёл телегу и остановился. На корточках, прижавшись спиной к боку телеги, спрятав лицо в коленках, там горько плакала белокурая девочка. Грязное окровавленное платьице по земле подолом разошлось, сидит она, закрыв лицо коленками и ладошками, а платье, словно конусом этаким вниз и только белокурая головка из него и торчит. В другое время, Логран, наверное, рассмеялся бы. Забавно смотрелось это — но только не сейчас. Верёвка всё ещё на шее, конец от неё обрезан и свисает сбоку. Видимо, девочка как-то умудрилась ускользнуть, а вот убежать не успела, началась резня. И прежде напуганная до полусмерти, теперь она, наверное, со страху и вовсе чуть жива. Логран ощутил приступ жалости, ему было и немного неловко сейчас, возникло желание тихо отойти в сторонку, а затем сбежать. Но он так не поступил. Вместо этого, Логран подошёл к девочке ближе. Она встрепенулась, плачь её стал потише, а через чуть раздвинутые пальцы, напуганные глаза девочки, стали за ним следить. Логран снял мешок с плеча, сел наземь и, раскрыв мешок, вытащил первый свой трофей из сельского сарая — кусок белого мягкого хлеба. Разломив его пополам, он откусил от одного куска, а второй протянул девочке. Та на хлеб посмотрела, потом на него. Ладони от лица убрала, смотрит на него заплаканными, голубыми глазами.

— Чего? — Хмурится мальчик. — На, ешь давай.

Девочка шмыгнула носом и нетвёрдой рукой потянулась за хлебом. Потом быстро схватила кусок и прижала его к коленками. Глаза над хлебом замерли, подозрительно смотрят.

— Вкусно. — Заверил её Логран и достал кусок копчёного мяса, ещё пахшего вишнёвым тёсом, какой иногда люди использовали на коптильнях сельских.

Один кусок мяса он девочке отдал, второй сам стал есть.

Когда насытились, Логран завязал тесёмки на мешке и стал на девочку смотреть. Та на него в ответ смотрит, чуть хмурится, но уже не плачет.

— А я тебя знаю. — Вдруг сказал мальчик.

— Ничё ты меня не знаешь. — Отвечает она, шмыгая носом. — Ты вообще кто? — Логран улыбнулся растерянно — он пытался вспомнить, откуда ему девочка эта знакома? А она, ответа не дождавшись, щеками покраснела и сказала. — Спасибо за хлеб, за доброту. Храни тебя Прива.

— Вспомнил! Ручей! — Хлопнув себя ладонью по коленке, воскликнул мальчик. — Ты это, Лоранна. Ты с коровами там…

— Логанна я. — Удивлённо молвила девочка, а потом улыбнулась растерянно. — И, правда. Ты в кустах там зачем-то прятался. Ты же это был, да?

— Угу. — Кивнул Логран, улыбаясь и весело, и натянуто — улыбка никак не желала сходить с лица, только шире становилась. В чём тут дело он понять не мог, но щёки покраснели у него так, что жарко стало. Наверное, это всё от обильной еды. Всё-таки, давно уже не ел, а тут столько сразу — оно и понятно, чего с ним такое странное творится. Да и маги эти в жилетах чудных, тут кто угодно не в себе будет, что уж про него говорить, после болезни-то.

— А ты чего домой не пошла, с остальными?

Девочка помрачнела и шмыгнула носом. Из глаз снова полились слёзы.

— Нету никого. — Наконец, сказала она. — Всех Барговы злыдни поубивали. Одна я теперь.

— Так село ж большое. К соседям может, там не знаю… — Пожал плечами Логран и прикусил язык — сам-то он не пошёл бы к соседям. Потому как у них своих ртов полно. Зачем он им сдался? Выпрут сразу. А ежели примут, так будет как Баргов пёс в Юдолях, только не на цепи, а в сарае жить. Бывали случаи такие — пока не повзрослеешь, сам себе дом не справишь, так и живёшь, маешься весь. Раньше говорят, по-другому было. Господари приглядывали — а то бывало, по рогам селянам настучат и идут все вместе дом строят для бедняги. А то бывает урожай на носу или господарям срочно сношаться надо с кем попало, просто времени нет, возьмут, верёвкой скрутят, да и продадут куда-нибудь в ужасное рабство. По-всякому бывало. А нынче, когда господарям на всё плевать, вариантов осталось куда как меньше.

— Кому я там нужна? — В слезах опять, говорит Логанна и Логран согласно кивает.

— Так куда ты теперь? — После минутного молчания спросил мальчик. Логанна пожала плечами в ответ. Не знала она, куда ей деваться и что делать. Потому и осталась она тут, за этой телегой.

— А я вот тут пока останусь. У меня нога поранена, идти не могу. — Сказал Логран, подняв пятку к небу, для демонстрации порезанной стопы. — Хочешь, со мной оставайся. Вместе всё оно веселее будет. Вот как бы…

Девочка долго смотрела в пол, а потом кивнула и, утерев слёзы, посмотрела на него.

Он улыбнулся, а потом втянул голову в плечи — небеса громыхнули и только сейчас они оба заметили, что небо тучами затянуто. Упали первые капли холодного зимнего дождя.

Поёжившись, Логран поднялся на ноги.

— Пойдём? — Он указал кивком на разбитые ворота внутреннего двора замка. — Там должно быть укрытие. Поднимемся повыше, дождь переждём.

Девочка вытерла глаза от слёз и, кивнув, поднялась. Вместе они вошли во двор замка, крошечный, но сохранивший следы былого своего предназначения. У дальней стены всё ещё лежали деревянные доски и мешки соломы, с красными пятнами на них. В одном даже сломанная стрела торчит. А у другой стены, вряд семь деревянных столбов, жучками изгрызенные так, что покосились, а два и вовсе упали. На всех столбах виднелись зазубрены, скорее всего, от мечей — от ножей и топоров вряд ли, хотя оно и похоже. Логран такие следы видел на разделочных скамьях в своём селе. На столбе поросёнка иль корову, разделывать не сподручно, а вот мечом махать, да в замке — больше на правду похоже. Так что зазубрины те оставили, видимо, клинками мечей.

Они поднялись по широкой лестнице, ведущей в центральное строение, напоминавшее бочку.

Широкий проход шёл вдоль высокой стены, с широкими прямоугольными зубцами и за которой можно было рассмотреть башенки с бойницами. Слева от прохода, имелось несколько дверей, одни настежь, другие разбиты. А одной двери и вовсе нет. Туда они и спрятались, подгоняемые всё сильнее капавшим дождём. Внутри оказалась просторная комната с камином полным золы и перевёрнутым дубовым столом, да парой сломанных скамеек.

Логран указал на узкую лестницу у камина, и они двинулись туда. Вскоре оба смотрели из бойниц башенки на двор давно покинутого замка.

— Странно, что его не растащили ещё на камни. — Заметил Логран, глядя на трупы разбойников, омываемые холодным дождём. — У нас у берегов замок был, что за Южным стоял. Так его уже нет, огрызок стены только и торчит. — К девочке повернулся и доверительно сообщил. — Я пять камней оттуда домой унёс. В очаге камни потрескались, отец мне и сказал, мальчик, камни надо. А я откуда знаю, где их искать? Ну, так ему и сказал. — Логран нахмурился, замолчал.

— И чего, ну, отец твой? — Спросила девочка.

— Чего-чего? По рогам ухватом мне и того. — Логран шмыгнул носом хмуро. — Я как очнулся, ну и на улицу сразу, а то отец-то опять размахнулся. Кумекать стал. С соседскими ребятами поговорил, они и рассказали. Побежал, чего поделаешь. Нашёл там, чего осталось, домой принёс.

— А отец твой, обрадовался да?

— Ну. — Кивнул Логран. — Он мне и сказал тогда — молодец мальчик, в другой раз язык-то прикуси, а то не ухватом, говорит, я тебе мальчик, топором, да обухом как дам.

— Милостивая Прива! — Качая головой, проговорила девочка. Помолчала. — А чего, он так и это, ну, мальчик? Или это что?

— Ну, мальчик. Я это… — Девочка хихикнула, но коротко и как-то грустно. Так что Логран злиться не стал. Девочка же — а она, девочка, это ведь баба, только маленькая. А они глупые все. Отец всегда так говорил, а отец врать бы не стал, зачем ему врать? Но от бабы польза есть. Явная и очень большая. Какая только, отец никогда не говорил.

Но, как подозревал Логран — бабы детей рожают. Когда большие становятся. А это польза такая прям, очень важная польза. Важная и нужная. Потому как мужчины, детей рожать не умеют…

— Не по-людски это. — Вдруг сказала девочка.

— Что?

— Это. — Она ткнула пальчиком в сторону валявшихся во дворе бандитов. — Похоронить бы их надо, а то ведь волки растащат. Что с их душами станет? А что скажет нам Прива, когда всё это увидит? Не по-людски это.

— Да ну. — Отмахнулся Логран. — Да и как мы их похороним? Ни заступа, ни мотыги.

— Зверьё их сожрёт. Плохо это. Мне мама всегда так говорила — нельзя человека оставлять зверью. Человек он из земли пришёл, в землю вернуться и должен.

— А я слышал, что король иногда сжигает, ну, людей. Которые умерли.

— И у нас такое тоже слышали. — Кивнула Логанна. — Да то брешут, я думаю. Как сжигать-то людей? Прива разгневаться может за такое.

— Так может король только злобых людей так. Ну, в наказанье.

Девочка с минуту размышляла, а потом кивнула — может и правда так оно и есть…

В башенке нашлись две деревянных кровати и старая циновка — её Логран уступил девочке, сам на голых досках решил спать. Ещё там была масляная лампа, которая, к удивлению обоих, была полна маслом. Кроме этого, в башенке нашлись только три сломанных стрелы, ржавый обломок меча, куча пыли и один жирный паук, который сидел в углу, в центре паутины и не шевелился.

— Не страшно? — Осведомился Логран, когда разговоры их о том, о сём стихли, а дождь не стих ни капли и темно уже стало. Девочка не поняла о чём он, и Логран кивком показал на громадного паука. Девочка поёжилась. Похоже, она его только сейчас заметила.

В окна задуло холодным ветром и оба разом вздрогнули. С минуту они смотрели друг на друга, а потом Логанна обхватила себя руками и сказала.

— Вместе теплее будет.

Логран кивнул согласно и перебрался на циновку.

Обнявшись покрепче, они, вскоре, заснули — сытный ужин, и тепло собственных тел быстро сморили их в сон.

Посреди ночи оба подскочили с кровати, да так резко подскочили, что Логран свалился на пол.

— Что это? — Простонал он, потирая лоб — шишка теперь будет.

Логанна ответить не успела — ответил ему кто-то другой.

Протяжный, дикий, заставлявший кровь стынуть в жилах, вой, разнёсся по замку.

— Духи Барговы! — Выдохнул Логран.

— Тссс! — Ответила ему девочка. Спрыгнула с кровати и крадучись подошла к окну-бойнице. Выглянула осторожно и рукой махнула. Логран поднялся, и тоже к бойнице.

Во дворе, где бандиты лежали, самих бандитов не видать. Да и так почти ничего не видно. Но во тьме, слышатся рык, чавканье, хруст, какое-то шуршание, а потом он увидел яркие жёлтые огоньки, метавшиеся по двору парами. Осенив себя знаком Привы, он, было, отпрянул от узкого окошка, что для лучников делалось, но остановился. Пара жёлтых огоньков отошла в сторону и замерла на узкой полоске двора, что хорошо освещалась лунным светом.

Теперь, кроме зловещих глаз, он увидел и всё остальное.

Громадный серый зверь стоял там, с человеческой рукой в огромной клыкастой пасти.

— Надо же… — Прошептал Логран, впервые воочию увидев того, кто на Юге остался только в сказках, да пугалках для маленьких детей.

Целая стая Степных волков сновала по двору, пожирая мертвецов.

Он всё же отошёл от окна, хотя жуткое зрелище волчьего пира, завораживало. Отошёл, голову повернул и замер, в раз покрывшись ледяным потом — дверь-то в башенку, настежь!

— Логанна, подсоби. — Прошептал он, к двери подойдя. Ухватил створку боком, прижал к стене, чтоб не скрипела и натужно произнёс. — Ты толкай, я тоже, того.

Очень медленно, что б ни звука петли не издали, они затворили тяжёлую дверь, а затем, тяжело дыша, дрожа от усталости и страха, сели на кровать и обнявшись, подтянув коленки, замерли там.

Уснуть не получалось — у Лограна. Девочка, в конце концов, уронила голову на его плечо и заснула. Для неё эти волки не были чем-то необыкновенным. Страшным, тревожным — да, но и только. А вот он впервые с ними столкнулся. Он ведь и вовсе полагал, да как и всё его село, что волков уже и нет нигде, что перевелись они все. А не тут-то было. Вон они, за окошком рычат, воют и чавкают, мясом человечьим лакомятся они там вовсю.

Как-то он всё же уснул, потому что проснулся на кровати, свернувшийся клубком. Логанна шуршала его мешком и раскладывала еду по дощатому настилу второй кровати.

— Завтракать будешь? — Спросила она и с улыбкой добавила. — Мальчик.

— Буду. — Ответил он, то же улыбнувшись. Ему даже попроще стало. Всё-таки, Лограном звать его не так уж и давно, а вот Мальчиком он был большую часть своей жизни.

Прикончив завтрак, обменявшись взглядами, они вместе посмотрели на окно и снова друг на друга. Затем открыли дверь и, держась за руки, медленно стали спускаться вниз. Через каждые пять шагов они замирали и прислушивались. На улице было тихо, но они всё равно были очень осторожны. Вскоре они выбрались наружу и остановились за воротами внутреннего замка. На дворе, где ещё вчера лежали с десяток тел, совсем не маленьких людей, осталось не так уж и много — осколки костей, кое-где раздробленные клыками хищников черепа, да кровавые пятна.

— Всё сожрали. — Тихо произнёс Логран.

— Угу. — Согласилась с ним Логанна и, поведя плечиками, шёпотом сказала. — Давай вернёмся?

Логран был не против. Жутко было в этом дворе стоять. Мало того что волки тут шатаются, которые в один присест десяток людей сожрать могут, так ещё и маги те странные вспомнились. Он даже засомневался, что остаться тут было разумным решением. А с другой стороны, куда ещё идти? Вчера он может и ушёл бы — в чистом поле тоже есть, где укрыться, если места знаешь. Однако это было до того, как выяснилось, что волки из сказок, вовсе и не сказки никакие. Напороться ночью на стаю, да даже и на одного такого зверя, то верная смерть.

Вернулись они только во двор, в башенку свою не пошли. Замок казался им большим и таинственным. Тут было даже немного страшно, просто от того, что он большой и пустой.

Логанна заметила, что когда-то здесь ведь господари жили, не нынешние, а те, старые, что до их рождения правили Сабасом. А о них много чего говорили люди. И о жестокости их и о богатстве. Не сговариваясь особо, дети занялись изучением комнат, коридоров и закоулков замка. И хотя таковых тут было не особенно много, увлекательное путешествие по брошенному замку заняло их так, что не заметили они, как наступила ночь. В потёмках они вернулись в башенку и принялись за еду, обсуждая увиденное в процессе беготни по заброшенному замку.

Спали, как и в прошлый раз, в обнимку, на одной кровати. Но теперь под одеялом — нашли в одной из комнат. Одеяло было тёплым, но каким-то странным и пахло оно заморскими фруктами. Они долго не решались это одеяло забрать к себе, но всё же, на полпути к башенке развернулись обратно и всё же принесли одеяло к себе. Было оно очень тяжёлым, пошито странными нитками, голым, как колено с одной стороны и мохнатым, как шкура звериная, с другой. При этом мех тот, складывался в очень яркий, аляповатый узор.

— Как думаешь, почему оно молью не съеденное? — Спросил Логран девочку, когда оба уже спрятались под одеялом, да легли друг к другу лицами. Они уже с минуту смотрели друг на дружку, лёжа без сна. Оба напряжённые, да на одеяло постоянно косятся. Так-то одеяло и пахнет хорошо и тёплое и всё такое, да мало ли? Страшно было. И тепло. Бросать одеяло не хотелось, а лежать под ним было страшно. Пока что, во внутренней той борьбе, страх перед холодом выигрывал.

— Не знаю. — Ответила девочка, втягивая голову в плечи и добавляя шёпотом. — Может оно заколдованное?

— Может. — Согласился Логран и несколько минут молчал. — А оно нас ни того?

— Чего того?

— Ну…, не знаю. Просто…, ну, не знаю я.

— Тёплое оно. — Шмыгнув носом, сказала девочка и Логран не смог не согласиться.

Всё же, страх проиграл в их душах — одеяло вело себя как одеяло, им было тепло, так зачем отказываться от такой хорошей вещи и снова мёрзнуть? Страх пред странной колдовской вещью, всё быстрее отступал куда-то в пустоту, пока и вовсе не исчез.

Логанна уснула первой, а Логран ещё долго не мог сомкнуть глаз. Лунный свет падал в бойницы, призрачным светом освещая комнату. Умиротворённое лицо девочки, в этом свете, казалось каким-то странным, словно бы призрачным, но при этом, невероятно красивым и правильным. Именно правильным. Словно это то, чего не хватало этому месту. Не хватало ему.

Логран тяжело вздохнул, глядя в лицо девочки. У него ведь ни брата, ни сестры. А у соседских у всех целая куча и тех и этих. А он один. Только отец у него есть…, он мысленно дал себе пинка — у Логанны теперь ведь тоже никого. У него хоть отец есть, пусть выгнал, все дела, но он есть. А у девочки нет вообще никого…, а он как же? У неё есть он. А она у него — словно у него появилась сестра, которой никогда прежде не было.

Засыпал Логран с улыбкой — у него есть кто-то, кроме него самого и отца, который обещал живьём его на огороде закопать, если вернётся домой во второй раз…

Несколько дней они жили в заброшенном замке. Волки больше не докучали, видимо, не сочтя их крошечные тела достойными внимания или же, что, конечно же, вероятнее всего, по велению самой Милостивой Привы, впредь избегали этого места. Всем ведь ведомо — Прива любит детей и она очень добра ко всем людям, а к детям она особенно добра.

Замок, они излазили вдоль и поперёк, найдя немало интересного. Так, в одной из комнат, пытаясь выдернуть из стены ржавый держатель для факела, они случайно свернули его на бок и с жутким скрипом, часть стены сдвинулась вбок — сперепугу оба завизжали и кинулись бежать. Да так неудачно кинулись, что друг на друга и побежали. Лбами стукнулись, да перед открывшимся тёмным туннелем на пол и сели.

Потирая лбы, да морщась, они посмотрели друг на друга, а затем одновременно рассмеялись.

Недолго смеялись, конечно — из тёмного туннеля потянуло холодным воздухом, и они испуганно посмотрели туда. Но ничего страшного не случилось, просто сквозняк.

Храбрости набирались два дня, а потом взяли лампу масляную и пошли изучать туннель.

Там было интересно, даже очень. Правда, ничего кроме плесени и множества глазков в стенах, да тайных камней, открывавших проходы в другие части замка, найти и не удалось. Разве что, скелеты — их тут с десяток набралось. Большей частью просто груды костей. Жуткие такие и порой даже страшные, а некоторые в паутине, а в одном, в черепе, в глазнице прям, даже жил паук.

Один скелет от прочих отличался — кости там лежали вперемешку с металлическими частями доспеха, сумевшего пережить ремешки и кожаные вставки. Как ремешки не выдержали испытания временем и сыростью туннелей, так и кошель из грубой ткани не смог их выдержать. Логран поднял этот кошель, он и рассыпался у него в руках, а по полу зазвенела горсть золотых монет.

Сокровище мертвеца, они оставили там, где нашли. Логран сначала хотел прикарманить монеты, но Логанна убедила его, что не стоит этого делать — возьмёшь мол, мертвеца золото, да ещё такого мертвеца, то ведь господарь из старых. А они очень злые были. Возьмёшь монеты и всё — до конца твоих дней за тобой дух его ходить будет по велению Барга и козни чинить.

Дрогнула девочка в мировоззрении своём, точнее в том, коего придерживались её мама с папой, только когда кончилась еда. Логран резонно заметил, что на одну монету, можно еды набрать на месяц. И она бы согласилась, если б он и дальше гнул свою линию, да голос разума и опыт жизненный, Лограну вовремя подсказали что не всё так просто.

— А с другой-то стороны, — задумчиво почёсывая затылок, произнёс он, — поленом по лбу дадут и монету отберут. А то и господарям отдадут, мол, украл где-то.

Помолчали они тогда, подумали и Логанна, просветлев лицом, сказала.

— Вот! Видишь? Баргово проклятье уже коснулось тебя, потому что ты монеты трогал. Вот пошёл бы ты с монетой и как сказал, так бы и случилось. А Прива увидела, что ты меня послушал, и озарение тебе в голову с Небес и отправила.

— И то верно. — Согласился Логран — возразить просто нечем, логика Логанны была железной, ведь как иначе всё это объяснить? Никак не объяснить, так оно и было — запутал его Барг, а Логанна путанице той помешала и Прива их милостью своей и одарила. Иного объяснения, хоть сколько-то правдоподобного, просто и быть-то не могло.

Вопрос еды, однако, это никак не решало. Временно ситуацию спасла крыса, заглянувшая в их башенку. Логран среагировал мгновенно — рот наполнился слюной, поднятый с пола камень, одним метким броском проломил мохнатому зверьку голову.

— Ой! — Пискнула девочка. — Ну, вот зачем?

— Как зачем? — Удивился мальчик. — Съедим.

— Фу. — Поморщилась Логанна.

— Чего фу? — Логран нахмурился оскорблённый в лучших чувствах. — Они вкусные. Я когда в поле жуков собирать не хотел, убёг с ребятами, смотреть ходил на мертвяков что господари в поле бросили. Так вот вернулся, отец мне по рогам, как надо, того, ухватом прям. Еды не давал, за повинность мою эту. Неделю целую. А есть что-то надо. Я вот и наловчился, ну, этих, камнем, да палкой их. Они так-то, вкусные, просто с непривычки, оно не очень, а как привыкнешь — вкусные.

— Ну и отец у тебя. — Покачала она головой, косясь на крысу с некоторым сомнением.

— Нормальный отец. Получшее прочих. — Обиделся мальчик — всё ж отец, всё ж его отец. — Ну, чего? Съедим?

— Эх. — Тяжко вздохнула Логанна. — А чего делать? Давай уж…, попробуем что ли…

— Чего там пробовать? Съедим, да и всё.

Дерева в замке хватало, в том числе и трухлявого. Так что костёр запалить проблемой не стало, как и найти подходящий прутик, на коем можно было крысу поджарить. Куском клинка от старого меча, он разделал тушку и вскоре запах жареного мяса распространился далеко по коридорам замка.

— И, правда, совсем не плохо. — Произнесла Логанна, откусив первый кусочек от тушки.

Конечно, одна крыса проблему не решила, а охотиться на них было не просто — хитрые грызуны, потеряв десяток сородичей, в замке стали встречаться редко и бегать достаточно быстро, что б Логран не мог ни угнаться за ними, ни попасть в них камнем.

Так что, однажды ночью, весь в поту от страха — теперь-то он знал, что в поле легко можно волка повстречать, отправился он ночью к ближайшему селу. Когда сюда шёл, видел как-то куцый столбик дыма, так что предполагал, что там есть селение. Он не ошибся, имелось оно там.

В ту ночь, чей-то сарай, был жестоко ограблен, а некий мальчик, сгибаясь под тяжестью мешка, медленно двигался в обратный путь к заброшенному замку.

Замок, они обегали буквально весь — еды теперь с избытком было, Логанна спрашивать не стала, откуда еда эта, видимо, и так догадалась. Иной раз выбирались и в поля, но далеко не отходили, страшновато оно. Им было весело и интересно в этом брошенном замке. Однако иной раз Логран замечал, как девочка плачет в углу комнаты или у окошка. Она старалась не показывать своих слёз, своего горя по погибшим родным, а он делал вид, что ей это удаётся.

Логран, в какой-то момент, поймал себя на мысли, что это одни из лучших дней в его жизни.

А такие дни всегда кончаются.

Несколько мужчин вошли в ворота внутреннего двора замка ранним утром. В шерстяных и полотняных рубахах, разного возраста, кто с бородой, а кто нет. У всех в руках было оружие — у кого меч, у кого серп — где-то оружие, а где-то и не совсем. Один, выше прочих — с повязкой белой на голове, глаз один закрыт, морда вся хмурая, да в бороде вся. Потрепал его кто-то знатно.

Логран проснулся первым и, притаившись у бойницы, смотрел на них. Крестьяне вроде с виду, а с оружием, словно господари они — странно это было.

— Что такое? — Зевнув, спросила проснувшаяся девочка.

— Тссс! — Ответил Логран, прижав палец к губам.

Девочка соскользнула с кровати и подобралась к бойнице чуть ли не ползком. Осторожно она выглянула и замерла с открытым ртом. А затем резко поднялась и высунулась из окна.

— Логанна! Ты что?! — Воскликнул Логран, но было поздно — заметили.

Что делать? Мальчик растерялся, разум работал лихорадочно, но в этом не было нужды.

— Ииии!!! — Завизжала девочка, из глаз её брызнули слёзы. Она отскочила от окна, дверь сама отодвинула, словно сил ей сама Прива дала и стрелой выскочила наружу.

Логран секунду смотрел на открытую дверь, а затем схватил с пола кусок клинка, коим крыс разделывал не так давно и ринулся за девочкой, не представляя, что он сможет сделать.

Но делать ничего не пришлось. Он выскочил во двор, а бородатый мужик с повязкой, в слезах весь, девочку обнимает, та плачет тоже и двумя руками за него держится.

Они его заметили, и все взгляды к нему обратились. Настороженные, колючие взгляды каких-то странных крестьян. Не видел он ещё такого взгляда нигде, кроме как от господаря Гримтека и людей его, что южные земли охраняли.

Логанна повернула голову и, вырвавшись из объятий мужчины, кинулась к нему. Она остановилась в одном шаге и, стирая слёзы с личика, произнесла.

— Он живой! Мой папа живой! И мама! И братик с сестрой — они все оказывается, живы!!!

— Ага…, хорошо это, да… — Мямлил Логран, выронив осколок меча, коим непонятно что он вообще мог тут сделать.

— Это папа мой, вон! — Она ткнула пальцем в бородатого мужчину.

— Ага, понял…

— Они живы! Представляешь? Живы!!!

Девочка замолчала, Логран хмуро смотрел себе под ноги. Радость её отступила ненадолго и она поняла. Он много рассказал ей, пока они жили здесь. Она знала, что ему идти не куда.

— Пошли с нами. Ты ведь мне…, ну…, как брат. — Сказала девочка.

Логран поднял взгляд, посмотрел ей за плечо. Сердце ёкнуло, конечно — он бы хотел пойти с ней, пойти к семье, которая придёт за тобой если ты потеряешься, а не пообещает заживо закопать, если ты рискнёшь домой вернуться.

Там, у таких как они, наверное, там совсем-совсем другая жизнь…

Он увидел в их глазах то, что и ожидал увидеть — настороженность, враждебность. Он чужак для них. Он может и пойдёт, да они-то с ним рядом уж точно не пойдут.

— Ты иди Логанна. Я как-нибудь сам. Вот.

— Но… — Она осеклась, словно не найдя слов, не зная, как убедить его и что вообще сказать.

Девочка обняла его двумя руками, крепко-крепко, а потом отпустила.

— Мы ещё увидимся. — Хрипло, сквозь комок, подступивший к горлу, сказал Логран.

— Увидимся…, - она шмыгнула носом, стёрла слезу со щеки.

— Логанна! — Крикнул её отец. Девочка повернулась к нему, потом снова к Лограну.

— Я тебя не забуду. Никогда. — Она снова обняла его, теперь прощаясь в последний раз. — Храни тебя Прива, мальчик…, - тут она покраснела до корней волос и широко раскрыла глаза — только сейчас поняла. — А ведь ты ни разу не назвал своего имени!

Логран развёл руками, кажется, не называл, не было нужды, они ж тут вдвоём всё время и были. Девочка, нахмурив бровки, решительно произнесла.

— Скажи, как тебя зовут? Не мальчик же!

— Логанна! — Громче крикнул её отец и шагнул к ним.

Девочка закусила губу и, глянув на отца, затем на него и снова на отца, побежала прочь.

Он смотрел, как они уходят. Даже когда они скрылись с глаз, он всё смотрел.

— Логран я, Логран… — Тихо, так что и сам не услышал, сказал он. Комок в горле всё стоял и никак не уходил. Говорить он не мог.

Эту ночь он провёл в старом замке, а утром, собрав пожитки и прихватив монеты мертвеца, отправился в путь. Он двинулся прочь от границы, от краёв, где водились волки.

Логран шёл туда, где, как он слышал, должна быть столица Сабаса — город Саб или Саба, как её называли так же часто, как называли её Саб.

* * *

Мальчик двигался примерно на север несколько дней подряд. Нога ещё беспокоила, но не особенно, теперь он мог идти гораздо быстрее, однако, всё же предпочёл не спешить.

Мысль о волках не давала ему покоя, он постоянно оглядывался по сторонам и очень тщательно выбирал ночлег. Однажды, так ничего путного и не найдя, залез на дерево и уснул меж двух раскидистых веток. Утром, повернувшись на бок, ощутив свободное падение и, вцепившись руками во всё что мог, он повис над землёй. Вниз спустился весь белый и поклялся себе на деревьях больше никогда в жизни не ночевать. Сверзится так вниз, ногу сломает и тут уж точно от волков никуда не денешься — заживо сожрут. Слышал он в селе истории такие…

По пути часто встречались посёлки. А у него с собой полный мешок еды разной. Конечно, если что, как-то можно отговориться, мол, из дома взял, а пока суть, да дело, сбежать подальше.

Ничего особо странного или плохого в этой еде, само собой нет, однако, она может вызвать вопросы. Где одинокий мальчик, три вершка от пола, мог такой еды раздобыть? Оно может никому дела не будет, а может кто-то вдруг вспомнит, что на днях сарай в соседней деревне ограблен был и вот ровно такая еда там и пропала. А добрые люди, они ведь всегда добрые, да на расправу весьма скоры они, так уж как-то оно сложилось, можно сказать, традиционно.

Кроме того, волков степных та еда тоже может заинтересовать. Посему не стоило слишком надеяться на удачу и больше стоило полагаться на осторожность, да собственную хитрость — ежели вопросы у селян возникнут. Однако это полбеды — ведь при нём далеко не только еда, которая, если пустые страхи отринуть и мыслить трезво, сама по себе не так уж и подозрительна, да и не особо соблазнительна для волков. Особенно теперь, когда всё мясо и колбасу он съел — пахучие они, волчьему нюху, так и вовсе, словно знак дорожный, так что съедал их в первую очередь.

Но это ведь не всё — в кармане у него горсть полновесных золотых монет.

В отличие от еды богатой в мешке дорожном, их у одинокого деревенского скитальца столь сопливых лет, быть не могло по определению. Завидят если, то, в лучшем случае, отберут, леща дадут и отпустят с миром. В худшем…, почему-то, при мысли об этом, всегда вспоминался отец, который, чуть ли не со слезами на глазах, вспоминал простые и понятные времена, где старые господари были не историей из прошлого, где жили они в своих замках.

Логран никогда не понимал, почему отец так горюет о том, что рассказывал. Ведь его рассказы были таковы, что порой и у него волосы дыбом вставали. Не заслуживает никто таких страшных наказаний, какие вкусила, например, некая Лиштаи. Логран подробно никогда не выспрашивал о ней, о других людях из историй отца, но, иной раз, казалось ему, что всё это отец просто выдумывает, что б Логран не ленился и работал как можно лучше.

Как бы там ни было, выдумки то или, правда, а людей Логран знал неплохо. Так что иллюзий никаких не питал и ожидал самого худшего. Попасться с монетами в кармане ему никак нельзя.

И зачем вообще их взял? Что бы больше не воровать еду в сараях — да. А вот пойти в село какое и купить себе что-то, с каждым днём он боялся всё сильнее.

Однако как ни крути, а еда бесконечной не бывает, есть у неё такое свойство — вроде вот полный мешок, ешь — не хочу. А потом с утра мешок открываешь, а там всё. Три крошки на дне и вкусный, но уже очень слабый запах тех яств, что съедены давно.

Закрыв мешок однажды утром, Логран грустно вздохнул и уныло посмотрел на радостно светившее солнышко, что только что поднялось над горизонтом, возвещая всему миру о рассвете.

Еда кончилась.

До Сабы, непонятно сколько ещё идти, да и не ясно, туда он вообще идёт или нет. А есть хочется. Чего делать? Голова мальчика повернулась, взгляд сместился от алого зарева рассветного, к далёким домикам, в беспорядке разбросанным по высокому холму.

Это село он заметил вчера — собирался вечером проникнуть в подходящий сарай и стянуть немного еды. Однако, ожидая сумерек, он не заметил, как уснул. Слишком устал в пути — даже не физически, он ведь просто шёл. Но эти волки проклятые и вездесущие, коих он так больше и не увидел…, но он их слышал. Всю дорогу, минимум два раза за сутки, он слышал протяжный, горький и зловещий вой серых хищников. Что будет, если они его найдут? Логран вздрогнул всем телом, глянул на свои крепкие, загорелые, маленькие руки. Не слишком-то они подходят, что б с волками воевать. Когтей природа ему как-то не выделила.

Против когтей и клыков волчьих, у него лишь мягкие ладошки, да тонкие пальцы.

В пору самому выть начинать.

Логран долго смотрел на домики вдалеке. Мыслей не было, решение созрело как-то само собой, почти без участия сознания. Он поднялся, спустился к ручью в овражке, уложил в кустах монеты, сжав в кулаке только одну из них и, закинув пустой мешок за плечо, он решительно двинулся к посёлку. Логран знал, что нужно делать и на ходу придумал, что будет говорить, если его начнут донимать расспросами. Одна монета, это не две и не пригоршня оных — вряд ли он привлечёт внимание местных или людей лихих. Потратит монету и сможет продолжить свой путь.

Ему вдруг подумалось — а хватит этой монеты, что бы кроме еды ещё и ботинки себе справить?

Удивлённо хмыкнув, он понял, что даже примерно не знает, что и сколько стоит. Деньги, для большинства крестьян Сабаса, понятие достаточно новое. До Святого короля, бывало, что за полжизни ни одной монеты в глаза никто не видел. Слышать-то слышали, а видеть, то уже другое дело совсем…

На полпути к посёлку, он услышал резкий металлический звон, затем звон повторился и снова и ещё раз — звон слышался через равные промежутки времени. Он знал этот звук, и хорошо его помнил — всю жизнь, регулярно его слышал. В кузнице работает кузнец, тяжёлым молотом отбивая железную заготовку на наковальне. Логран улыбнулся — хоть что-то привычное и знакомое. Надо же, он, оказывается, соскучился по простой и размеренной жизни своего села…

У кузнецов люди ножи берут и серпы и косы. А самый дрянной нож, против волков, куда как лучше, чем голые руки. Логран сбавил шаг, раздумывая над этой мыслью. Одновременно, мысленно укорил себя за то, что не взял из замка обломок ржавого меча или просто кусок какого-нибудь железа. Однако даже сейчас, мысль о том, что бы взять что-то из того замка…, он не хотел. Любая вещь оттуда будет напоминать о Логанне, о сестре, которой у него никогда не было. Такое напоминание лишь ещё острее сделает осознание одиночества, того, что он один, того, что у Логанны есть семья, да такая, что даже за ней в замок пришла.

Логран нахмурился и сжал кулаки — ему было обидно, он завидовал девочке. У неё есть те, кому она нужна. А ему вот, в огороде могилку справить обещали, ежели вернётся.

Это так не справедливо…, увы, но таков этот мир.

Обиду и злость, смело всего одним воспоминанием. Несколько лет назад он вернулся из приключений в полях в сотне метров от дома — тогда он был куда как меньше, а мир гораздо больше. Те сто метров пугали сильнее, чем все рассказы отца о прежних господарях вместе взятые.

Он тогда нашёл в траве ржавый кинжал и немедленно сунул его за пояс штанов, повыше задрав рубаху, что б спутники по приключению и все односельчане, могли его находку видеть.

Дети завистливо косились на его гордое лицо, восхищённо смотрели на его находку.

Односельчане постарше, его завидев, замирали на месте — кто хмурый, а у кого и страх на лицах, да гнев в глазах. Он шёл домой, гордо подняв голову, а когда дошёл до дверей родных, нос уже повесил и, недоумевая, оглядывался по сторонам. Не понимал он, отчего сердятся взрослые, отчего страх на некоторых лицах возник.

А как в дом зашёл, отец от очага к нему повернулся, и поленья выронил все, да себе на ногу.

Не успел Логран рта раскрыть, как полено, крепкой отцовской рукой запущенное в полёт, врезалось ему точно в лоб.

Когда пришёл в себя, обнаружил, что ножа нет, а отец рядом стоит, зло глазами сверкая и руки в бока уперев. Не менее часа, прежде швырнув мальчику платок, что б кровь мог стереть текущую по лицу на нос и дальше на пол, отец отчитывал его за вопиющую повинность. Он рассказал ему, что господари делают с крестьянами, посмевшими надеть оружие на пояс, словно не навоз они мерзотный, а люди, такие как вот господари, самими Богами к ним приставленные. За подобную дерзость кара следовала незамедлительная и жестокая. Логран держал платок у раны, плакал от обиды и страха, а отец всё говорил и говорил…

Логран коснулся пальцами лба. Шрама не осталось, ничто не напоминает ему о том, что оружие носить на поясе своём, лишь господарь имеет право. Ничто кроме памяти — он тот урок крепко запомнил. Ведь вместо полена, могло оказаться и что-то потяжелее…, но кто сказал, что нож нельзя носить под одеждой? Отец про то не говорил. Он сам об этом подумал впервые — и почему только сейчас? Логран удивлённо хмыкнул — ведь всё просто и понятно.

Оружие нельзя держать на виду, на то право только у господарей есть. А вот если его спрятать, господари просто не заметят, что у него есть оружие. Никто не заметит, а значит, и повинности никакой и нет. К тому же, не слышал он ничего про то, что оружие скрытно носить нельзя.

Он ускорил шаг, твёрдо решив купить себе нож. Или серп, если у кузнеца не окажется готовых ножей для разделки мяса или резки хлеба. Серп не так удобен, но столь же остр, а уж с серпом он умеет обращаться ещё и лучше, чем с ножом для резки хлеба и мяса.

Одного золотого, на нож ему должно хватить, должно ещё и остаться. Нож и еды возьмёт. Или серп и еды. А если ещё что-то останется, тогда возьмёт себе ботинки.

И как только расплатится — бежать изо всех сил. Тут он один, а селяне люди очень добрые, милосердные и состраданием очень полны. Их лучше не злить и в соблазн не вводить.

Барг ведь только того и ждёт, что б душу людскую совратить. Увидят селяне, что мальчик один, да золотом платит и всё, слабину дадут, а Баргова злоба уже тут как тут.

А сами люди они ведь все очень добры от началу и до конца — то от Барга вся злоба-то…

Поначалу, он ничего странного не заметил. Стараясь выглядеть естественно, так, словно всю жизнь в этой деревне прожил, Логран двинулся по её улицам. Довольно быстро растерялся, так как здесь привычной улицы не было. Тут все дома понастроили словно спьяну. Улиц как таковых не было вовсе. Но Логран на провокацию не поддался, с силами собрался и пошёл на звук молота, благо долго на звук ориентироваться не пришлось — вскоре заметил столб черноватого дыма, идущего из-за домов. По пути старался особо не глазеть, смотреть только вперёд, но даже так не смог не заметить, что эта деревня отличается не только отсутствием привычных ему улиц.

Половина домов покрашены, а кое-где он увидел и резные крылечки. Некоторые огороды, забором обнесены, да не просто забором, а аж в полметра высотой! Это ж сколько лесу понадобилось, это ж сколько пришлось за него мяса и зерна отдать! А у них ещё и краска где попало — деревня явно зажиточная. Толи тут господари двадцатину не берут, толи старые господари подобрее были, непонятно.

Слиться с местными тоже не вышло — на него все оглядывались. Почему он понял только и сам начав на местных глазеть. Но и тут не сразу понял. А как дошло так он с удивлённо вскинутыми бровями, до самой кузницы и шёл.

Одежда — все люди были одеты в крашеные рубахи, платья и штаны. Мало того, половина всех одеяний, украшены искусной и яркой вышивкой. Логран не смог этого объяснить — он, словно бы неожиданно оказался за пределами Сабаса. Но разве там так живут? Ведь все знают, за границей Сабаса, всё очень плохо — люди в рабстве, света белого не видят, господари их сношают где попало и каждый день предают ужасным пыткам, а ещё, тут вообще никаких сомнений, говорит народ, что в Валлии, монахи Каила, младенцев живьём едят. Вот прям с утра и едят, в соусе из крови девственниц — оно так и есть, люди врать не станут. Зачем людям врать?

Но почему же эта деревня такая богатая? Ответ он нашёл быстро — всё ведь очень просто оказывается. Он на верном пути вот и всё. Где-то рядом Саба, столица Сабаса, его самый богатый и прекрасный город. А разве возле Сабы может быть иначе? Вот почему тут так, а на юге нет.

Только вот была ещё какая-то странность — он никак не мог понять, какая же?

Добравшись до кузницы, наконец понял и теперь просто стоял напротив наковальни, слушая звон молота и не слыша мыслей своих — разбежались мысли эти, ни одной не осталось.

В открытой кузне, раздетый по пояс молодой мускулистый мужчина, обливаясь потом, размеренно стучал по металлической заготовке. Такие же заготовки лежали на большой жаровне полной горящими углями, они ждут своей очереди. Ничего необычного — кузница, какая есть почти в каждом селе Сабаса. Ничего, кроме половинных стен, по коим развешены не только серпы, ножи и прочий инвентарь необходимый в любом селе, но и разнообразные мечи, топоры, кинжалы всех мастей и даже наконечники для стрел и копий.

Впрочем, и в этом тоже ничего не обычного — кузнец для господарей младших тоже ведь оружие делает, если им не удалось или не захотелось купить всё это где-то в ином месте. Разве что слишком уж много оружия всякого в кузнице этой. Куда он столько сковал и почему до сих пор оно у него, а не у господарей в замках? Но то ладно, всяко оно бывает.

Однако в таких случаях, оружейное всё под замком где-то, иль кучкой свалено, тряпицей масляной прикрыто, дабы ничего с ним не случилось, да сам кузнец случайно чего со скованным оружием не сделал. Не лежит оно в таких случаях, да в полусотне экземпляров, на лавочках всяких, не висит на стендах деревянных так, словно на свободную продажу выставленное. Так только серпы, да косы всякие выставлены бывают. Придёт селяне, глянут, ежели понравилось, тут же и договорятся на обмен, мясо иль ещё чего кузнецу принесут. А если не понравится — попросят сковать то, что им нужно и чего не нашли они в готовом виде. О цене договорятся, сколько мяса, шерсти или ещё чего кузнецу за работу такую надо. Потому как оружие на прилавки выкладывать в селе? Странно это…, если по сторонам не смотреть.

Не просто так он всё это выставил на виду.

Логран смотрел на идущих мимо людей, ошеломлённо хлопая глазами.

У многих, на поясах висели мечи, да кинжалы. На виду всё это у них, не под одеждой, не спрятано от глаз односельчан, господарей и Богов, что такое непотребство запретили в стародавние времена. Носят себе и словно даже не замечают, что с оружием они, что грех великий и повинность страшная на них сейчас ложится, да с каждой секундой всё страшнее повинность та…

Кузнец умаялся молотом махать и, бросив заготовку в жаровню, на минутку решил передохнуть — тут он и заметил мальчика, пустыми глазами разглядывавшего толи скамью угловую с одноручными короткими мечами, толи проходивших поблизости людей.

— Чего тут потерял? — Подозрительно прищурился молодой кузнец.

— А? — Встрепенувшись, ответил мальчик.

— Ты мне не акай тут. Чего трёшься тут семя ты Баргово? Иди куда шёл. Глазеть хочешь — так вон, поди на улицу куда подальше и там глазей куда хочешь. А тут нечего мне торчать голытьба.

Логран ощутил, как краска гнева прилила к его щекам. Он не очень понимал почему — ничего особенного кузнец не сказал. Видимо, всё дело в том, что кузнец молодой. Будь он постарше…, однако, старше или там не очень, не так уж и важно, учитывая какой в ширину и длину этот кузнец. Логран поспешил умерить свой гнев — такой ручищей один раз по загривку и всё, хоронить можно.

— Я может, нож купить хочу. — Проворчал Логран, стараясь принять вид более смиренный и не злить кузнеца. Всё-таки, злиться можно и потом, а вот кузнец тут всего один.

— Ну и чего ты взамен дашь? — Кузнец вытянул шею, заглянул ему за плечо, на мешок его худой глянул и фыркнул презрительно. — Иди, давай отсюда, мне работать надо.

Логран наклонил голову, словно бык готовый к атаке, но не ушёл. Стал искать монету в кармане штанов. Тут у него весь гнев как рукой и сняло — монету нащупать не может!

Холодный пот покрыл всё тело, сердце пропустило удар.

— Оглох? Вали говорю! — Рявкнул кузнец, замахнувшись своей ручищей мускулистой.

— Радоний! — Раздалось за спиной, и Логран подпрыгнул на месте от неожиданности — от движения сего, складки кармана расправились, и монета сама прыгнула в ладонь. Он её тут же сжал пальцами и замер на месте, да с рукой в кармане.

За его спиной стояла высокая полногрудая девушка в синем платье с причудливой красной вышивкой от бедра и до самого подола. Она строго смотрела на кузнеца, хмуря тонкие бровки, на симпатичном личике.

— Чё? — Ворчливо ответил кузнец, опуская руку, которой только что, чуть было, не отвесил хорошую оплеуху раздражавшему его юнцу.

— Ты так ни ножа, ни меча никому не продашь. Сколько можно Радоний? — Девушка подошла ближе и, уперев ладошки в бока, укоризненно покачала головой. — Ты вот куда свой хлам девать будешь, ежели твой норов за Баргову порчу сочтут?

— Чё это ещё они так сочтут? — Насупился кузнец, почёсывая затылок — задумался значит.

— Чё-чё…, Баргов хвост в дупло срамное! Ой! — Прикрыв рот ладошкой, сказала девушка и, покраснев щеками, на мальчика посмотрела. — Ты ничего не слышал. — Хмурая вся и шёпотом зловещим сказала она. Мальчик поспешно кивнул. Девушка вновь посмотрела на кузнеца.

— Гы-гы. — Сказал кузнец, глазки девушки сузились, на мальчика она снова смотрит.

— А знаешь, мальчик, Радоний, братец мой, Радонием ведь не сразу стал. А вот когда дошла до нас весть о Святом рыцарственном правителе, коего сама Прива отметила своей благостью. В честь самого Святого назвать постеснялись, а вот спутник у него есть, товарищ верный, вот в его честь и назвали, а до того звали нашего Радония, никак иначе, как…

— Эй! Арагония, а ну хватит мне тут! — Поспешно рявкнул кузнец. Девушка хихикнула в ответ, кузнец хмуро насупился весь, а Логран монету в кармане тискает и не знает чего делать.

— Ты не из Батэла часом? — Спросила девушка, приобняв мальчика за плечи. Кузнец вдруг отшатнулся, смутился заметно, кашлянул и зачем-то складки на своих кожаных штанах расправил.

Логран без особых пояснений понял, что этот неизвестный Батэл, место очень важное. И честно глядя в глаза Арагонии, в её доброе тепло улыбавшееся лицо…, соврать не смог.

— Нет. Я…, оттуда я. — Махнул он рукой, куда в сторону юга.

— Хм. Жаль. — Девушка явно расстроилась и руку с его плеч убрала.

— Да, жаль. — Согласился кузнец. Кивнул ещё. Потом сказал. — Всё, вали отсель голытьба.

Логран вдруг подумал, что всё это было просто какой-то игрой, каким-то притворством, словно кузнец поспешил, а его сестра попыталась сгладить острые углы, дабы не портить отношений с каким-то Батэлом. Но теперь, когда всё понятно стало — в её глазах безучастность, а кузнец снова злится. Этак без ножа и уйдёт. Оно может лучше и уйти…, а если волков повстречает?

— Я нож хочу купить. — Заявил Логран. Девушка кивнула, глядя куда-то в сторону, кузнец руки потирает, словно собрался что-то сделать, вряд ли для здоровья Лограна полезное. — Меч. — Вдруг сказал мальчик. — Я меч хочу купить.

— Меч? — Удивлённо подняв брови, произнесла Арагония.

— Меч. — Кивнул Логран и вытащил монету на свет солнца, живительного создания самой Алианды, что матерью Всех Звёзд прозвана была вовсе неспроста.

У кузнеца и его сестры, глаза алчно блеснули.

— А говоришь не из Батэла ты. — Произнесла девушка, не отрывая взгляда от монеты.

— Я только приехал. — Честно ответил Логран, и для них это всё объяснило — он видел по их лицам, по глазам. Вот и хорошо. Хоть он и понятия не имеет, что произошло и чего они для себя подумали там, но у кузнеца и его сестры, вопросов больше не было никаких.

Кузнец смерил его внимательным взглядом — теперь в нём не было злости или раздражения, он что-то оценивал.

— Ну? — Произнесла девушка, поторапливая брата.

— Сейчас. — Кузнец опёрся руками о скамью с готовыми мечами и добавил. — Ну-ка, малец, руки покажи. Вытяни вперёд…, ага. Сейчас.

Логран руки опустил, а кузнец внимательно осмотрев скамью с готовыми изделиями, вытащил оттуда два меча поменьше, прошёл к дальней стене, после минутного раздумья, снял с неё меч и вернулся к Лограну, протянув ему один из клинков.

— Ну-ка, рукой возьмись. — Пока Логран держал рукоять, двигал кистью и делал неумелые взмахи клинком по указке кузнеца, тот говорил. — Меч тебе для ученья сейчас нужен, не для боя. Тут металл надо прочный, не слишком лёгкий, что б клинок тяжёлый был, что б рукоять удобная. А острота клинка, всё прочее, без надобности пока ещё. Вот, этот пробуй…, ага, не пойдёт, не по руке, да и тяжеловат шибко для тебя. Этот бери…, вот этот, пожалуй, то, что нужно.

Логран замер с мечом в руке, чувствуя себя крайне странно и глупо.

— Ах! — Произнесла девушка, прижав ладошки к груди. — Прямо настоящий воин! Сам Барг в ужасе побежит, такого едва завидев!

Логран покраснел — и от смущения и от растерянности. Толи хвалят, толи издеваются…

— Мальчик, а чего ж ты босой? — Деловито нахмурилась Арагония, когда Логран ещё несколько раз взмахнул мечом и, получив ножны с кожаным ремнём из рук кузнеца, отдал заветную монету.

— Так прохудились, ботинки у меня, вот…

— Не дело это юному господарю, да из самого Батэла, да босиком ходить! — Повернулась к кузнецу, и грозно хмуря бровки, заявила. — Радоний, а ну давай, к Ширайи бегом. Ботиночки мальчику надобно и одёжу какую.

— Чё? — Изумлённо пробасил кузнец. — Я тебе что, я тебе кто, я…

— А ну, ноги в руки и бегом! — Рявкнула девушка, зло глазки свои чудесные прищурив. — Кому сказала? Живо!

— Да ладно, я же…

Арагония топнула ножкой и указала пальцем направление, в коем кузнец и поплёлся устало махнув рукой. Сердитым взглядом брата проводив, девушка улыбнулась мальчику.

— А чего ж мешок пуст у тебя? Как же без еды-то? Пока у ворот ждать будешь, пока на тебя посмотрят, пока то, пока это, и сама Прива проголодается. — Тут она покачала головой расстроено и, вздохнув громко, сказала. — Жаль, что денег у тебя больше-то и нет…, или есть?

— Нету. — Насупившись, ответил мальчик, в данный момент сжимавший меч и пояс двумя руками — ему хотелось пояс надеть, но перед глазами всё стояла картина летящего в лоб полена.

— Очень жаль, мальчик. — Качая головой, произнесла юная сестра кузнеца. Потом улыбнулась, всплеснув руками. — Да не беда! Хвала Приве, она наградила меня добрым сердцем.

Девушка наклонилась к нему, вновь тепло улыбнулась и тонким пальчиком легонько щёлкнула его по носу.

— Для юного господаря из Батэла, так уж и быть, из своих запасов в дорогу чего поесть соберу, идти тут полдня тебе осталось, но не будь я Арагония, если буду жадничать! Жди тут мальчик.

Девушка ушла, но не далеко и ненадолго — дом кузнеца стоял прямо напротив кузницы, а сестра его, видать, замуж ещё не вышла, там и жила.

Оба они вернулись обратно довольно-таки быстро, он даже не успел особо растеряться или почувствовать себя неуютно — куда уж неуютнее-то…, пока их не было, он боролся со страхом и своими руками. Они вдруг стали очень неуклюжими. Он пытался натянуть пояс на себя, а тот сначала из рук вываливался, потом меч за ногу цеплялся, а затем и пряжка никак не застёгивалась.

— Дай-ка помогу. — Услышал он, весь красный от стыда за свою неуклюжесть — улица-то, хоть и с утра пораньше, а народ на ней есть. Ходят, на него оглядываются, да с улыбкой всё. Чего ходят, работы нет что ли? Шли бы в поля лучше, ишь — богатая деревня у них, так что лениться, что ли теперь? Работать-то, кто будет в полях, да огородах? Бездельники проклятые…

Арагония присела на корточки, тонкие пальчики её в два счёта справились с непокорной пряжкой. Она положила ладони ему на плечи, чуть отстранила его от себя и произнесла.

— Прям вот как господарь рыцарственный правитель Домен! Только маленький.

Она рассмеялась, потрепав его по щеке, и выпрямилась. Взяла свёрток с едой, который прежде на скамью положила, пока с пряжкой ему помогала и шустро бросила свёрток в его заплечный мешок. Свёрток оказался довольно большим, тяжеловатым, так что от неожиданности и поспешности действий девушки, он чуть не упал.

Спустя мгновение, появился и Радоний, с ботинками из твёрдой кожи и свёртком одежды.

— На, малец. — Кузнец сунул ему в руки связку одежды и зашёл в кузницу, стал с жаровней возиться, камней чёрных подкинул, что по воле Привы, магией Барга были пропитаны и жар давали страшный — видал он такие камни. Много за них зерна отдавать приходилось, так что, несмотря на очевидные риски столкнуться со злой магией Ганга, в родном селе предпочитали топливо в лесу брать, чем разоряться на Барговы чёрные камни. Да и торговцы тем камнем, не часто к ним захаживали. Они всё больше в города идут, где народу поболее будет.

— Ну, до встречи мальчик. — Произнесла Арагония, вновь нежно потрепав его по щеке своей мягкой ладошкой и улыбнувшись ему так, что уходить сразу расхотелось. Такая она добрая и хорошая, эта юная девушка из деревни, названия коей он даже и не знает.

Логран кивнул им на прощанье и двинулся прочь — он спешил, что б эта чудесная, невероятно добрая девушка, не увидела, как на глазах его наворачиваются слёзы. Он бы очень хотел остаться, хотел бы, что бы у него была…, мама? Мальчик не смог ответить на такой вопрос. Ему просто не хотелось быть одному. Он хотел вернуться домой, но дома у него не было…

Кузнец оторвался от очага и выпрямился. Его сестра стояла у стойки с мечами, провожая мальчика взглядом. На губах её играла улыбка, а в пальцах она вертела золотую монету.

— Как-то не правильно это Арагония…

— Молчи уже. — Ответила девушка, отводя взгляд от спины мальчика, шагавшего вниз по улице, с новеньким мечом на поясе. — Тебе плохо что ли, что золотом платили?

— Нет, конечно, но… — Кузнец покачал головой — меч не из худших, но и не из лучших. Юношам Батэла, замка, прежде носившего иное название, мечи покупать заранее, не было нужды. Батэл давал своим воспитанникам всё что нужно. От них требовалось лишь прийти к замку и быть принятыми в обучение. Уже то, что они мальчику про то ничего не сказали, смущало кузнеца.

— Вот и молчи. Когда ещё ты меч продавал за целый золотой?

— Неделю назад. — Ответил кузнец, сейчас вспомнив тот меч — месяц ковал, просто чудо какой меч получился. Как раз один из воспитанников Батэла его и купил. Работа была сложная, металл закалённый, с особыми присадками. Почти золотой он и стоил. А вот тот меч, что сейчас купил мальчик, стоил, в лучшем случае, пару серебряных монет.

— Не переживай братец. Со мной не пропадёшь. — Арагония подкинула монету вверх, та кувыркнулась в воздухе, отразив солнца свет ярким жёлтым лучиком и упала обратно в её ладошку.

— Да уж наверное.

Девушка вернулась в дом, полностью довольная собой и удачной сделкой. Кузнец принялся за работу вновь. Иногда он косился на свой дом, где скрылась его сестра. Порой, ему начинало казаться, что тёмное пламя Барга, когда-то давно, коснулось его сестры, да так и осталась частичка того пламени с ней навсегда.

Он вытащил металлическую полосу из жаровни и приладил её на наковальню — нужно сковать ещё несколько мечей, и не такие дрянные, что купил мальчик. Он много чего сковал в последний месяц, уже пришло время везти ему двадцатину к стенам Батэла. Ещё несколько мечей, ещё пара серпов и несколько подков…, интересно, как Арагонии удаётся посчитать эту самую двадцатину?

Радоний ударил молотом по металлической полосе, крепко зажимая её жаровни дымом прокопчёнными клещами. Он улыбнулся, когда от удара его молота звенящий гул понёсся по улице — это он умел, это он понимал и любил. А вот эти их двадцатины…, двадцать частей от ста — это ж как вообще посчитать? Вот Арагония как-то умеет. Непонятное это какое-то занятие. Сколько ни пытался его освоить, никак оно ему не даётся. Да так он и бросил те попытки бесплодные.

Наверное, и вовсе только женщины могут освоить такие странные вещи, как эти их цифры.

Этот их счёт — это ведь почти что магия, а то может магия и есть…

* * *

Логран полдня просидел в кустах на вершине одинокого холма — вокруг равнина насколько хватало глаз, а этот холм, не очень высокий конечно, но всё же холм, торчит посреди полей, совсем один. Прямо как он. Так что мальчик взобрался на этот холм, решив стать на ночлег раньше обычного. И едва до вершины дошёл, тут же рухнул плашмя — далеко впереди, возвышался замок.

Его никто не заметил, а он смотрел сквозь заросли кустарника, покрывавшего вершину холма, смотрел на башенки и стены, на поля вокруг замка и редкие домики, как попало понатыканные у стен. Во двориках тех домов, да на полях, иногда видно было людей — женщины, дети, изредка мужчины в доспехах и при оружии, либо в одних шерстяных рубахах. И судя по тому, что увидел, воины те, в тех дома и жили. Такое он впервые в жизни видел, что б господари хозяйство своё держали, возле своих замков — если Южного не считать. Но и там, далеко не все господари так делали, у большинства дома в селе и были, там и семьи их жили. Господари тут — а кем ещё они могли быть? Господари и есть. Ну, вспоминая деревню, оставленную позади — могли они и просто крестьянами быть. Однако эта мысль даже не успела прийти в голову — увидел как мужчины в доспехах, свободно передвигаются по местности, увидел, как один из них, прежде крепко обняв женщину в ярко-синем полотняном платье, двинулся к замку, в ворота вошёл и исчез за ними. Они свободно перемещались как в посадах замка, так и в нём самом. Тут уж двух мнений быть не может — господари здешние, вели собственные хозяйства и жили не в замке, а в собственных домах, у его стены. Жили с семьями своими. Прежде такое бывало лишь с господарем рыцарственным правителем, да и тот в замке жил, как и домашние его, включая слуг, воинам же не полагалось своё хозяйство вести, тем более семьи иметь. А теперь вон оно как. Не только в Южном замке это всё происходит, оно, видимо, теперь везде так, да ещё вон как — совсем не так даже как в Южном.

Во как оно теперь-то. Чудеса прям какие-то, чуть стоило от родного села уйти и вон как, кругом непонятное и странное, да чуть ли ни каждый день. Порой даже страшно от того становится…

Из замка доносились звуки, которые он не мог хоть как-то определить — металлический лязг, редкие вскрики похожие на команды.

Пока не вспомнил слов кузнеца Радония, не мог он понять, что это такое — на работу кузнеца не похоже. Да и слышно очень плохо с его укрытия. Едва слышный шелест, словно вот древесная стружка падает на пол, да только она не древесная, а металлическая.

Вспомнил он слова кузнеца, и всё стало на свои места. Конечно, если это тот самый Батэл, а не какой-то другой замок. Впрочем, вряд ли какой-то другой. Не так много осталось в Сабасе обитаемых замков, с тех пор как закончилась Святая война.

В замке кто-то тренировался с мечом и вряд ли кто-то один — будь это кто-то один Логран не смог бы ничего услышать, несмотря на его превосходный слух. А иначе оно и никак со слухом-то — нужно ему хороший слух иметь. А то вот интонации голоса отцова не успеет расслышать и потом голова болеть будет. Или спина, а то и рука — зависит от того, куда сапог попадёт или палка.

Он наблюдал за замком долго, солнце склонилось уже за полдень, а он всё смотрел. Странно было видеть нечто подобное. Непривычно. Впрочем, с тех пор как дом покинул, он успел уже много повидать того, к чему не привык, чего не понимал. Градус удивления постоянно рос, а вечно расти, он ведь не может. Так что, за полдень, Логран тяжко вздохнул и на карачках стал спускаться с холма, дабы обойти его севернее, по сильно вытянутой дуге, не хотел он, чтоб в замке его заметили.

Уходя от холма, мальчик остановился и обернулся. Он ещё несколько минут смотрел на замок.

Почему бы не пойти туда? Вдруг его там примут. И у него, наконец-то, появится дом, появится угол, где можно лечь, не боясь холода ночного, не опасаясь волков.

Он сделал шаг в сторону замка, но остановился. Мрачный лицом, покачал он головой.

Не будет там тёплой постели и жизни безмятежной.

Нигде её нет, и не будет — таков этот мир, таким его создали Боги и таким он останется.

Он не увидит там ничего хорошего. Его ждут, в лучшем случае, сомнительные приключения с мало предсказуемыми последствиями. В худшем — продадут в рабство. Не бывает в этом мире ничего хорошо. Всё кончается самым худшим из возможных вариантов.

Для Логанны — нет. Для кузнеца Радония — нет. Прива благоволит им.

А вот он обречён. Логран именно сейчас это понял. Иначе ведь и не объяснить всех его злоключений. Нет никаких сомнений — он проклят злой Барговой силой.

Молясь Приве, борясь с подступившим к горлу комом, Логран покидал окрестности замка, ныне известного как Батэл. Замок, воспитавший немало хороший воинов. Правда, поговаривает народ, что те воины короля не воспринимают, что для них есть лишь один король — господарь рыцарственный правитель Домен, очень важный и статный человек, самой Привой благословленный на добрые дела. Ну, а как иначе? Ведь у господаря Домена, своё войско имеется, деньгами его Прива не обделила, земля его родит хорошо — и Ганхаре радостен лик господаря того.

Все Боги благоволят господарю Домену, и даже Барг сторонится его земли пресветлой, что Батэл окружает. И что же? А с силещей такой, с богов благоволением, господарь рыцарственный правитель Домен, до сих пор не поднял своих воинов, не нанял рот наёмных и людей лихих. Не поднял он никого, что б на Саб идти, на Нар идти, да Сабас весь завоевать и самому королём стать.

Редкой доброты и мудрости великой он человек…

Вода закончилась ещё утром. А Лограну хотелось пить. Внизу весело журчал тонкий ручеёк родника. Деревьев или слишком пышных кустов, по краям этого крошечного овражка не было, внизу не росли деревья и кусты, только низкая зелёная трава, так что солнечный свет падал на извивающийся ручеёк беспрепятственно. Отчего вода сверкала в лучах светила так, словно кто-то рассыпал в ручье горсть драгоценных камней. Ручеёк, словно бы радовался солнечному дню, радовался искренне, изо всех сил, ведь таких ярких дней скоро будет совсем мало. Зима уже в разгаре, чаще дуют холодные ветра, всё чаще идут дожди.

Логран не мог заставить себя спуститься вниз и набрать воды. Не только потому, что не стоило всё же этого делать. Всё здесь случилось ночью, достаточно давно, что бы вода очистилась и недостаточно, что бы её отравило. И всё же он не мог спуститься. Логран замер на краю оврага и всё смотрел вниз. Жутко ему было и в то же время, не мог он оторвать своего взгляда от того, что видел внизу. Они лежали там, в беспорядке, словно бы замерли посреди какой-то жуткой игры.

Шесть крупных серых волков, по обе стороны ручья. Пасти оскалены, отсюда хорошо видно их кривые острые клыки. Седьмой лежит почти у самой воды. Хвост волка упал в ручей, его сильное тело придавило к земле ноги того, кто вместе с волками, не смог увидеть рассвет.

Безмятежное, правильных черт лицо, обращено к небу. Глаза открыты и пусты. Зрачки белесые, ничего не выражают, они застыли навсегда. Короткие волосы торчат маленькими красными сосульками, по обе стороны от глубокой рваной раны оставленной волчьими клыками. Таких ран на теле парня довольно много. Одежда порвана во множестве мест. Только металлические вставки в кожаной куртке и штанах, выдержали, но на них остались глубокие царапины. Покойный пережил немало ран, но так и не сдался, сражаясь до последнего своего вздоха.

Логран смотрел в лицо мертвеца и видел, что ему совсем немного лет. Вряд ли он был старше него самого, больше чем на четыре-пять лет. И он тоже путешествовал один.

Сильные руки покойного, раскинуты в стороны. Возле каждой ладони лежит по длинному острому мечу, каждый клинок окроплён кровью — парень сражался до конца и победил всех своих врагов, но ран получил слишком много. Он упал, его ноги придавило тушей последнего врага, и подняться, ему уже было не суждено. Из разорванного горла, красными лоскутами торчат кусочки плоти. Его куртка в крови, земля и трава под ним бардовые от крови пролившейся ночью.

Вокруг мертвеца, всё в крови — волчьей и его собственной. Где-то здесь, наверное, есть и остатки костра, на котором он приготовил себе ужин. А может, костра вовсе не было. Может быть, парень остановился набрать воды и передохнуть часик-другой, когда серые хищники, нагонявшие ужас на южные равнины Сабаса, повстречали его.

Чуть в стороне, ближе к пологому краю оврага, лежит растерзанный труп лошади. Рядом с ней, седло и уздечка. А ещё колышек, вбитый в землю — бедняга не могла даже сбежать, её привязали к этому колышку, и когда всё началось, лошадь буквально разорвали на куски. Она погибла первой, а затем волки взялись за её владельца.

Незнакомец сражался до конца, но это ему никак не помогло.

Логран коснулся пальцами рукояти своего меча. Если этот парень, более взрослый и, наверняка, куда более опытный, чем он, с лошадью, с двумя мечами в руках, не смог справиться со стаей степных волков, что можно ожидать ему? Разве что милости Привы. На которую надеяться бессмысленно — не дано смертному угадать, когда Прива одарит его милостью своей, а когда отвернётся от него, позволив Баргу творить злодеяния свои.

А, кроме того, судя по всему, как раз от него-то, Прива уже и отвернулась давным-давно.

Именно здесь, в этот момент, он понял до конца, что в одиночку, на равнинах Сабаса, ему не выжить. Здесь, на месте последней битвы юноши, которого он впервые в жизни видел, Логран принял окончательное решение — он не свернёт с пути, он отправится в Сабу, столицу страны и останется там. В самом крупном городе Сабаса, Логран найдёт своё будущее. Ибо будущее на равнинах, в одиночестве — вот оно это будущее, прямо перед его глазами.

Нужно было идти дальше. Кровь, почти наверняка, привлечёт других волков. Не пройдёт и нескольких часов, как они появятся. Если уже не бежит какой-нибудь серый степной хищник, дабы полакомиться почти что свежим мясом.

Но он не мог сдвинуться с места — пока ещё не мог.

— Неправильно это. — Прошептал мальчик, шмыгнув носом и вытерев его тыльной стороной ладони. Лежавший внизу, останется не упокоен. Его тело разорвут на куски хищники. Его сожрут ещё до завтрашнего утра. И сей грех ляжет на душу Лограна — а на чью ещё? Ведь он нашёл этого несчастного, не бандита какого, не злодея, а храброго и, наверняка, достойного человека…, нужно бы его похоронить. Только вот как? Мечом могилу не откопаешь, камней тут нет, что б тело заложить ими и вернуться позже, похоронив то, что останется. И всё равно…, он может вернуться к замку. Идти не так уж и далеко до него. Может быть, люди из замка успеют прибыть раньше, чем парня съедят хищники…, или хищники повстречают Лограна и, не откладывая в долгий ящик, разомнут желудки, его самого и сожрав.

С одной стороны — грех, вот так бросать несчастного. С другой — очень опасно пытаться исполнить святую обязанность для каждого доброго человека, обязанность дать упокоение тому несчастному, за коим пришла смерть. Не должно человеку в землю возвращаться, прежде побывав в желудке глупой бездушной зверюги степной. В землю человек вернуться должен таким, каким его призвала на свой суд Милостивая Прива. И велик грех того, кто человека бросил на съедение зверя, без веления на то, господарей рыцарственных правителей, чьими устами вещает сама Прива — так отец говорил, так в селе многие говорили. Из земли вышел человек, в неё же должен вернуться таким, каким сумел стать, дабы Прива смогла увидеть всего человека сразу и насквозь, все его грешки, мысли, страсти, все его благие и злые деяния — незримо для смертных, те поступки отмечены на теле человека. А ежели тело испоганено, то этого всего не прочесть и Прива разгневается на того, кто это допустил.

Логран повесил нос и кислый весь лицом, тяжко вздохнул — придётся вернуться и постучать в ворота Батэла. Оказаться перед Привой, весь в грехах как младенец в соплях, участи худшей и не придумать…

Разве что, после смерти своей глаза открыть и вместо светоносных крыл Привы, увидеть перед собой волосатое брюхо самого Барга. При таком-то посмертном пробуждении, можно и второй раз помереть, в этот раз уже со страху…

Что будет в этом Батэле? Какие там господари? Такие как в Южном замке? Или они такие как прежние были господари? А не пошлют ли они его к Баргу, да словами нехорошими, да прежде отобрав меч, мешок походный и все до единого золотые? А что если решат они, что сбежал он со своей деревни по-своему почину и в рабство продадут? Последнее конечно, вряд ли, печать Свободного гарантирует, что человека не продадут…, только вот он болтается по земле, а не работает на ней и двадцатину, получается, не платит, ибо не с чего и неизвестно кому её платить. А это значит что? Вспомнилась семья, двадцатину заплатившая не сполна, пытавшаяся господарей обмануть. Дети, жена, ведь у них и слова-то не было, глава семьи, муж и отец, всё и решал. А кара постигла всех, каждому печать срезали — прям по живому, кусок кожи ножом и срезали. И всех их прогнали прочь. А потом и вовсе в рабство увели…

Логран стоял на краю оврага, смотрел в лицо покойного и в нём боролись смешанные чувства, мысли витали разные, да все они друг на дружку натыкались и рассыпались в ничто, да путались они все и не мог он ничего решить иль придумать.

Наверное, он бы просто ушёл, моля Приву о прощении и с чувством вины в сердце своём.

Но судьба распорядилась иначе — уйти ему пришлось с совсем иными чувствами и мыслями.

Воздух исказился, справа от ручья. По нему пошла крупная рябь, словно бы по водной глади. А спустя мгновение, из зыбкого овала, вдруг вышли двое.

Логран крепко зажмурился и, спустя мгновение, открыл глаза — люди не исчезли, как и зыбкий овал за их спинами. Опережая собственные мысли, он рухнул плашмя и затаился в кустах, обрамлявших край оврага. Сознание и все, какие были рефлексы, прямо таки кричали — «беги отсюда!». Но он не мог пошевелиться. Сил хватило только что б спрятаться в кустах и в тот же миг ноги отказали. Затаив дыхание он смотрел на незнакомцев. Глаза выпучились сами собой, в землю вжался так, что даже локти и колени болеть начали. А теперь уже и поздно куда-то бежать — даже если уползти попытается, всё равно услышат. Да и кто сказал, что им слышать надо? Явное колдовство видел он сейчас — колдунам слух людской не нужен, они и так всё видят и слышат, на сотни метров вокруг. И хорошо если от Привы магия их, а если нет? Если от Барга? А то и вовсе от Рамада — то ещё хуже, Рамад-то он совсем-совсем, то Бог куда хужее прочих — Смерти он Бог…

Заметят его маги эти и всё, ловить будут, что б потом в магии Барговой использовать. А как иначе — всем ведь ведомо, что Баргова магия, то магия кровавая, жуткая и очень злая.

Застыв в кустах, изо всех сил притворяясь валуном придорожным, Логран смотрел вниз, через завесу из травинок и стебельков кустарника. Первоначальный страх понемногу отступил, уступая место почти детскому любопытству. А вместе с тем, сердце сжалось непонятно отчего — в тот момент он посмотрел на того человека, что был поменьше. Хрупкая, крошечная на фоне своего спутника, девушка, в ярком платье, оставлявшим одну ногу голой считай до колена, а левое плечо и вовсе оголял до верха высокой маленькой груди. Чёрные волосы рассыпались по её плечам, а прелестное личико хмурится, словно бы от скорби и печали. Она очень худая и вся какая-то миниатюрная — Логран не мог оторвать от неё взгляда, не очень понимая почему. Слишком крошечная она, как будто подросток, талия узенькая, плечи совсем никакие. От такой женщины проку нет и вовсе. В поле час отработает и сляжет, да повезёт, если не при смерти сляжет. Да и в хозяйстве проку от неё — от коровы и то поболее будет. К девушке такой, разве что жалость испытать можно…, но он испытывал нечто иное. Ему хотелось смотреть и смотреть на неё. Было в ней нечто такое, чего он ещё никогда не видел. Вроде вот женщина, не подросток, а телом соплячка совсем. Да болевшая в детстве, не раз и не два. А лицом вот, взрослая женщина.

И так она красива, что просто не было слов!

Очарование вскоре отпустило — Логран нахмурил брови, взгляд опустив. Что толку от красивого лица и изящных тонких рук? Их наличие не сильно-то поможет. Красивое лицо, одним фактом своего наличия, волшебным образом очаг не разожжет, корову не подоит, еды не приготовит…, хотя в этом случае, скорее всё наоборот — волшебством-то как раз, та девушка полна с избытком. Наверное, это Прива сжалилась над несчастной. Девушка страдала от своей бессмысленной красоты, так сильно испортившей ей жизнь — кому она такая нужна? Ведро с водой от ручья принесёт и всё, со спиной маяться неделю будет. В поле с такими хрупкими ручками, час серпом помашет и пару дней потом, и пальцем пошевелить не сможет. Это если и вовсе у неё чего с запястьями не приключится. Там запястья-то! Прутиком стукнешь, они и поломаются сразу.

Вот. Видимо, потому её Прива магией и наградила. Чтоб бедняжка могла хоть как-то жить, апосля того, как повзрослеет и родители кормить её, по факту лет младых, перестанут.

Так, наверное, и есть и магия её получается, не Баргова, а от Привы самой…, но до чего дух захватывает смотреть на её хрупкую фигуру, её прекрасное лицо! И ведь понимает всё, а всё равно, восхищением наполняет его вид этой девушки, когда должно ему от жалости и сочувствия слезу пустить, по судьбе несчастливой девушки этой.

Её спутник, напротив, судьбой обделён не был — впору подумать, что в день, когда родился он, Прива рядом с ложем матери его стояла и благословила его благостью своей.

Очень высокий, мускулистый, с широкими плечами, настоящий гигант, да в очень странных одеждах — чёрный жилет, оголявший руки и такие же штаны. Логран был готов поклясться, что одежда сделана из кожи, но при каждом движении, она вела себя странно, словно это плотная ткань, а не кожа вовсе. Да и чёрной разве кожа бывает? Наверное, бывает всё-таки. Явно не из их краёв люди эти. Ярче всего это видно потому, как гигант носит своё оружие. Два длинных меча у него за спиной висят, на кожаных ремнях, а не у пояса. Рукояти торчат над плечами — так оружие ни один из господарей не носил. Может он просто мало господарей видел, но в Южном уж точно никто так мечи не носит. Выхватывать их может и удобнее так, но как обратно в ножны засунуть? Целое приключение получится с риском самому себе горло перерезать.

Несколько долгих минут, незнакомцы стояли без движения, только головы едва заметно поворачивают, да взглядами окидывают овраг, ставший последним, что видел в своей жизни юноша, для Лограна оставшийся безымянным.

— Мне жаль. — Произнесла девушка, мягким, полным печали голоском.

— Он пал достойно. — Ответил мужчина, хмуря брови. — Как и положено мужчине, в битве, среди мёртвых тел своих врагов. Мне есть, что сказать о его силе.

— И всё же…

— Мне тоже жаль Отала, но лишь того, что он не вышел из этого боя живым. Он победил, достойная битва, достойный враг. Но победа пришла к нему вместе со смертью.

— Бедный мальчик. Ему так не повезло! Просто ужасно. — Качая головой, сказала Отала. Её личико, наполнилось сочувствием к несчастной судьбе погибшего юноши.

— Почему? — Повернув голову, спросил мужчина.

Девушка моргнула, резким движением головы отбросила прядь волос за плечо и вопросительно приподняла одну бровь.

— Что почему? — Спросила она, не понимая вопроса.

— Почему ужасно и не повезло?

— Как почему? Но… — Изящным движением руки она указала на тела.

— Он погиб как подобает. Его душа обязательно найдёт себе сильное тело. Он вернётся в мир живых, в теле могучего воина и прославит своё имя ещё не раз. Его имя будут помнить, его меч не раз ещё напьётся крови врагов — в иной жизни, в сильном здоровом теле.

Девушка, молча, посмотрела на мертвеца. Логран видел, что она хочет что-то сказать, и подозревал что — ведь всем известно, что мёртвые умирают навсегда. Души уходят в иной мир, тот, что лежит за гранью понимания живых, и лишь от тебя зависит, в Небесные Обители или же в Подземное Царство Барга, ты попадёшь после смерти своей.

Гигант поднял мечи погибшего, сложил их на его тело и, подхватив его двумя руками, под колени и спину, поднял с земли.

— Его погребальный костёр загорится у стен Батэла…, - сказал гигант, и осёкся, хмуро глядя перед собой. Логран в этот момент ощутил прилив возмущенья и некоторой злости, каковые, естественно, поспешно проглотил и забыл, что они вообще появлялись — бедняга этот умер уже, а вот ему помирать, пока не хотелось. От такого здоровяка, да ещё и колдуна, а то и двух, ему не убежать при всём желании.

Отала покачала головой — с явным осуждением. Сжигание мёртвых на костре она не одобряла, как впрочем, почти любой житель Катхена.

— Отала, — заговорил гигант вновь, — он ездил к родным. У него они есть. Его душа будет рада видеть родных у своего погребального костра, мне стоит послать за ними?

— Думаю, не стоит. — Ответила девушка, вздрогнув. Логран в тот момент, тоже вздрогнул — представил, какой ужас придётся пережить родным парня, видя, как его тело превращается в пепел у них на глазах, что, несомненно, обречёт беднягу на печальные приключения в посмертии. Приве такое не понравится, она будет гневаться.

А когда гневаются Боги, ничем хорошим это не кончается.

— Наверное, ты права. — Согласился гигант. — Эта земля населена дикарями. Они не понимают.

Он шагнул в зыбкий овал и исчез. Девушка секунду смотрела ему в спину, потом повернула голову и окинула взглядом овраг, где остались только волки и мёртвая лошадь.

— Поверить не могу, что я изменила степных волков для их леса. Они и так настоящие монстры, а я их превратила…, впрочем, не важно. Что сделано, то сделано. Великие Силы расставят всё по своим местам.

Девушка шагнула в зыбкий воздух и эта волнистая клякса в пространстве, просто исчезла, он даже не заметил как.

Логран сидел в своём укрытии ещё около часа. Маги не вернулись, волков не видно. Он встал на ноги и решительно спустился вниз. Напился, набрал воды в крошечный бурдюк и, прежде чем уйти, подошёл к останкам лошади. У погибшего, вряд ли были только мечи и лошадь. Возможно, что-то ещё осталось. Недолгий поиск был щедро вознаграждён — он нашёл походную сумку.

Она была не слишком полна, но ценности своей от этого не потеряла нисколько. Совсем немного еды — кусок мяса, ломоть сыра, покрывшийся плесенью хлеб. Хлеб Логран выбросил, сердито качая головой — наверняка с Севера хлеб. Там ничего делать не умеют, ни то, что хлеб, детей и тех делать не умеют — глянешь на него и всё, хоть глаз коли, да уснуть никак, кошмары снятся потом…, ну, отец так говорил. Сам-то Логран с Севера никого не видел ни разу. Мать у него с Севера была, отец частенько об этом напоминал, указывая, что Логран на человека похож, лишь потому, что от отца ему считай всё и досталось. Милостью Привы конечно, по поводу чего отец регулярно сокрушался — за что такая милость мальчику досталась, ежели мать у него страшна была как греховность всего этого мира, да что там! Отец утверждал, что у Барга зад считай воплощение самой красоты, в сравнении с лицом матери Лограна. Отец из жалости на ней и женился, не только конечно — господари повелели, он и женился, а она потом в лес убежала, к своим. К кому своим, Логран так и не узнал — отец на сей вопрос отвечал всегда одинаково. Или плевался в пол или сапогом кидался. Когда уворачиваться от сапога надоело, а во лбу шишка появилась, Логран свои вопросы и оставил…, глядя, как летит плесневый хлеб в ручей, как серебристая вода уносит его вниз по овражку, Логран задумался. Отец, конечно, врать бы не стал. Зачем ему это? Но…, да нет…, да в любом случае, уже слишком много времени прошло. Да и какая разница теперь? Она ушла так давно, что он не помнил дней, когда бы у него была мать.

На дне мешка нашлись три золотые монеты. Да не простые — Логран таких и не видел никогда.

Он долго сидел у ручья, разглядывая яркие золотистые кругляши с вытесненными на них оскаленными пастями неведомых зверей. На волков похоже, но морды короче, клыки длиннее — либо чеканка кривая, да с фантазией не здоровой, а на монете степной волк. Либо это какой-то и, правда, неведомый зверь. Откуда эти монеты? С обеих сторон хищные пасти изображены, ни букв, ни цифр — он конечно, ни считать, ни писать не умел, но с цифрами и буквами было бы как-то понятнее. С буквами и цифрами, то сразу ясно — монета из Империи Пиринеи или из Валлии. А то может и из вольных городов с Севера, где, как говорил отец, одни неумёхи, и страхолюдины живут.

Собрав пожитки погибшего здесь паренька, Логран осенил себя знамением Привы, тихим голосом попросил у Богини прощения за свой нехороший поступок — всё-таки, мёртвого обобрал, в том ничего хорошего и нет. Потом ещё раз осенил себя знамением Милосердной и, сложив ладони на груди домиком, прикрыв глаза, произнёс молитву за несчастного, коему придётся предстать перед Милосердной, будучи изуродованным огнём погребального костра…, вот что за дикари такие? А может, та милая девушка, переубедит гигантского дикаря и парня, всё-таки, омоют, как положено и, с молитвами к самой Приве, всё же предадут земле? Вот и за это оно тоже помолился.

А потом открыл глаза и замер, мгновенно пропотев.

— Баргова волосня мне в рот… — Прошептал он едва слышно — вот зачем он тут молился? Не мог отойти прочь подальше? Эх…, дрожь прошла по всему телу. Ватной ладонью он нащупал рукоять меча и стал, аккуратно ступая, пятиться назад.

— Ахррр… — Сказал степной волк, злобно сверкая глазищами и угрожающе поднимая тонкие губы, за коими прятались длинные острые клыки.

Логран отступал, а волк медленно переставляя сильные лапы, выбирался из кустов. Иногда волк останавливался и шумно вдыхал, но страшных голодных глаз, он с него не сводил. Но и не атаковал, что дарило, пусть и крошечный, но всё же шанс на спасение. Мальчик изо всех сил старался не побежать. Он инстинктивно чувствовал, что спину показывать зверю нельзя.

Пот катился градом, ладонь сжимала рукоять меча, да так крепко, что задеревенела. Мальчик постарался расслабить пальцы, не с первой попытки, но ему это удалось. Если меч придётся применить, ослабшая, задеревеневшая рука, это верная смерть.

Некстати вспомнилось, что погибший тут парень, имел сразу два меча, был старше, сильнее и, наверняка, мечом владел намного лучше — его это никак не спасло. С другой стороны, парень тот сражался с семью волками, а тут всего один, так что…

— Милосердная спаси… — Пискнул он — из кустов показались ещё две серые морды.

Волки двинулись вперёд заметно увереннее, у Лограна начали заплетаться ноги. А затем волки ринулись вперёд бегом. Завизжав от испуга, враз пропотев так, что мокрый стал, словно после дождя, Логран обнажил меч и, взявшись за рукоять двумя руками, застыл лицом к лицу с опасностью. Волки остановились как по команде. Один из них, самый крупный, громогласно зарычал и, подняв нос, шумно вдохнул.

Логран попрощался с отцом, этим миром и попытался молиться — разум не мог родить ни единой новой мысли, он лишь повторял имя Богини и держал меч перед собой.

Волк прошёл с метр, остановился. Мокрый нос ткнулся в шкуру покойного собрата степного волка, а в следующее мгновение, острые клыки вонзились в плоть. Двое других не стали терять времени даром. Не обращая внимания на мальчика, они начали рвать в куски тела своих покойных соплеменников. Кусочки мяса и шерсти летели в разные стороны, яростный рык поднимался к небесам, и сверкали злобой звериной жёлтые их глаза…, Логран словно воочию увидел Баргово царство, где грешники обречены на вечность страшную. Где очищению предаются те, над кем надругались другие люди, изуродовав их тела огнём или пытками страшными, иль те, кого звери сожрали, в землю вернув их в виде непотребном весьма.

Волки на него больше не смотрели, и Логран не стал ждать, когда они о нём снова вспомнят. Развернувшись на месте, он побежал так быстро, как только бегать мог. Очень ботинки новые сейчас пригодились ему. Не будь их, так в лоскуты б все ноги поизодрал.

Бежал куда глаза смотрят, да пока силы были. В какой-то момент мальчик запнулся и грохнулся лбом в землю — благо травой укрыта та земля. Меч выпал из руки, походный мешок съехал на голову, придавив лицо к земле. Кое-как освободившись от мешка, Логран сел и посмотрел туда, откуда прибежал — хотел встать, да меч поднять, но ноги дрожали от усталости и подчиняться воле владельца решительно не собирались. А где меч и вовсе не понятно.

За спиной лишь зелёная равнина и море травы, безучастно колыхавшейся от едва ощутимого прохладного ветерка. Волки его не преследовали. За ним по пятам, бежал только его собственный страх. Выдохнув, с явным облегчением, мысленно поблагодарив Приву за оказанную милость, он свалился на спину и обратил взор к бездонным небесам. Где-то там, за сияющим дневным маревом, стоит Небесный купол, храня мир от ужасов сияющей пустоты, каковую можно увидеть лишь ночью, сквозь дырки в Небесном куполе, сделанные рукой самой Алианды Матери всех Звёзд…

Он моргнул всего раз. А когда открыл глаза, небо потемнело и солнце клонилось к закату.

Логран резко сел и вздрогнул — от холода, прохладный ветерок стал заметно холоднее, зима всё-таки, лето давно позади. А на небе уже и тучи собираются — вот-вот пойдёт дождь. Не хватало ему ещё и простыть. Нужно было искать укрытие, а до ночи осталось всего ничего.

Несколько долгих минут были потрачены на поиски меча. Он выронил его практически в шаге от себя, но из-за густой травы найти его оказалось не просто. С этим справившись, Логран взвалил походный мешок на плечо и двинулся в случайно выбранном направлении — куда ни глянь, везде равнина укрытая зелёной травой. Особой разницы куда идти, просто нет. И очень скоро он понял, что, судя по всему, придётся ему под дождём эту ночь провести.

Всё что остаётся, так это молить Приву о милости и, может быть, тогда, он замёрзнет не слишком сильно, не заболеет и всё будет хорошо.

Однако учитывая историю с колдунами и волками, вряд ли стоит надеяться на очередную милость Богини, он и так милостей этих получил уже слишком много.

Так что найти место, где дождь не сможет до него добраться, Логран не надеялся.

Каково же было его удивление, когда, за несколько минут до заката и наступления темноты, ночлег нашёлся. Да какой ночлег!

— Спасибо, Богиня, спасибо! — Чуть не со слезами на глазах молвил Логран — иначе как чудом, это назвать было просто невозможно.

На горизонте виднеется низкая соломенная крыша, дополнительно укрытая ветками с зелёными листьями, от чего он поначалу принял домик за обыкновенный холм. Едва различимая труба, только что начала источать белый дым — он почти прослезился. Там ещё и очаг горит! Не просто укрытие от дождя — ещё и жаркий огонь, да тёплый пол!

На мгновение, когда опустилась темнота ночная на земли Сабасские, испугался мальчик, что собьётся с пути, но словно Богиня услышала его страхи — в крошечном окошке, зажёгся свет.

Логран ускорил шаг. Где-то далеко громыхнуло, в небесах за спиной вспыхнула яркая молния, за ней ещё одна и ещё — вот-вот пойдёт дождь.

Он добрался до низкой деревянной, весьма грубо сколоченной двери в тот миг, как первые холодные капли упали на землю. Стукнув кулаком в дверь, он краем глаза рассмотрел стены. Несмотря на темноту скрывшую мир от глаз людских, на тучи, погасившие холодный свет звёзд, он смог рассмотреть эти стены и удивиться. Полыхнула молния за его спиной и удивление его усилилось, однако, выбирать не приходится. Да и подспудное беспокойство, быстро исчезло. Невнятные опасения подсознательные, вступили в спор с вполне реальным ледяным дождём — победитель был известен заранее.

Домик представлял собой полуземлянку. Потому он и не смог его разглядеть раньше, потому и добрался так быстро — половина домика уходит в почву, половина его стен, то наст земной. Стены подняты выше кое-как обструганными брёвнами, дальше идёт почти плоская крыша. Так в Сабасе никто не строил — кроме кого-то, о ком вспомнить не давали холодный ветер и падавшие за шиворот дождевые капли. Да и запах дыма, теперь стелившегося по земле, вносил свою лепту. Там, за дверью, тепло и…, он шумно вдохнул, рот наполнился слюной. Пахло едой. Не той, какой он питался уже много дней. А настоящей, что готовилась на огне, что была горячей и ароматной, со всякими травками душистыми, да клубнями, что в еду кладут, не еды ради, а лишь для вкуса.

Внутри домика, послышался шум, шаркающие шаги и невнятное бормотание.

— Откройте! Пожалуйста! — Крикнул Логран, прижавшись к дверям.

— Чё эт я открывать буду? Чё шляется тут всякое, а я пусти это всякое…

— Я не причиню вам вреда, пустите.

— Да шоб мне в супе всю жизнь волосня с Барговых подмышек попадалась — не пущу! Иди куды шёл, разбойник оголтелый. Нету у меня ничего. Сама вон, чуть жива, нищая вся. Совсем Прива меня стороной обходит. Всё больше Барговы козни…

— Я заплачу!

По ту сторону двери, стало тихо.

— Брешешь поди? — Наконец, сказал владелец землянки.

— Нет. — Логран снял мешок с плеча, поспешно запустил туда руку, нашёл свёрток с монетами и, морщась от холодных капель, падавших за шиворот, нащупал там одну монету. — Вот! — Торжественно рёк мальчик, показав монету закрытой двери. Нахмурился, голову пальцами поскрёб — через дверь-то как монету увидят? Никак не увидят. А как быть?

— Ну, раз такие дела… — Лязгнул засов, заскрипели петли, и дверь открылась, едва не ударив его по носу. Логран отшатнулся и прежде чем успел удивиться, сморщенная старческая ладонь с невероятной просто скоростью, вырвала монету из его руки.

— Храни вас Прива… — Сказал Логран и осёкся. Свет падал со спины владельца хижины, так что рассмотреть его достаточно хорошо не получалось. Однако уже того что он увидел, в принципе хватило, что б осечься почти что на полуслове.

— Да и тебя тоже, чего уж. — Проговорил сгорбленный, в тряпки разнообразные замотанный, наверное, старик. Судя по голосу, точно старик…, хотя тут сложно сказать. Крючковатый нос, морщины по всему лицу, горбится он…, она…, в общем, хозяин хижины горбится. — Чего столбом встал? Заходи, давай. А то дождём счас всё тут мне промочит. — Проскрипел старик, подвинувшись в сторонку, тем освободив достаточно места, что б мальчик мог пройти.

Логран замешкался. Заходить ему перехотелось. С порога видно было всю хижину — такая же крошечная, как и снаружи. Стол посреди комнаты, очаг у стены, в коем пылают толстые поленья. В углу старый топчан, вместо кровати. Со стен и потолка свешиваются засушенные травы, вяленое мясо, несколько крупных сушёных рыбин, в общем, обычный, не шибко бедный домик. Разве что маленький совсем…, что-то там было не так. Он буквально кожей чуял — нельзя сюда заходить ни при каких обстоятельствах.

— Чего встал-то? — Нахмурился старик…, впрочем, всё-таки, это старуха. Наверное… — Монету, ежели что, то я уже не верну. Понял? Так-то вот.

Логран прикусил губу — заходить не хочется. Это да. Только вот за спиной ледяной дождь шумит, ветер дует в спину, а где-то в куче тряпья, в каковое замотан этот очень старый человек, уже успела исчезнуть полновесная золотая монета. Решения иного и быть не могло.

Он проскользнул в дом и остановился в паре шагов от порога. Дверь со скрипом закрылась, а старуха, ворча что-то невнятное, двинулась к дальней от очага стене…, открыла дверцу неприметную и стала там чем-то шуршать.

Мальчик смотрел на открытую дверь, за коей виднелась крошечная каморка.

Он был готов поклясться, что никакой двери там не было ещё секунду назад.

— За стол садись, накормлю, напою, как прям в тавернах Сабовских, за золотой твой, отъешься у меня, прям так, что и уходить не захочешь.

Логран присел на низкую скамейку за столом, хмурясь в сильном сомнении — маловероятно, что он захочет тут остаться.

В доме пахло странно. Рыбой, травами, от очага дымом несёт — не справляется труба с вытяжкой. Привычные запахи, и с дымом всё ожидаемо. Старый одинокий человек, вряд ли имеет сил, что б самостоятельно очаг поправить и денег, что б кому-то за это заплатить. Да и кто станет одинокому старику посреди равнин Сабасских, чем-то помогать, завидев в его руках монеты?

Скорее уж монеты отберут, и поминай, как звали.

Какой-то ещё запах здесь. Едва уловимый. Никак не сосредоточиться на нём. А ещё, такое чувство, что сквозь стрекот поленьев в очаге и ворчание старухи, пробивается какой-то иной звук, что-то такое неуловимое. Как ни напрягал он слух, не мог расслышать этого звука. Не мог даже понять, на самом ли деле его слышит. Такое чувство, что кто-то…, плачет?

— Кажется, наверное… — Пробормотал Логран, а старуха вышла из каморки и положила на стол мясо, да головку сыра. Проворчав что-то невнятное, двинулась к очагу — там, на рогатинах металлических, пыхтел котелок с чем-то съестным и пахшим так, что Логран мгновенно забыл все свои опасения. Стоило старухе открыть крышку, да варево помешать деревянной ложкой, как слюна наполнила рот, и желудок требовательно заурчал.

— На. — Скрипит старческий голос, а на стол ложится глубокая деревянная тарелка с дымящейся похлёбкой. Ложка прилагалась — торчала из аппетитно пахшего варева.

Логран накинулся на еду, словно голодный зверь. На похлёбку накинулся. Мясо и сыр он ел без особого энтузиазма. У него полный походный мешок этого добра. А вот похлёбка — уже сколько он ничего такого не пробовал? Да уж и забыл уже.

Старуха присела рядом, на грубо сколоченный табурет и, улыбаясь, смотрела, как он ест.

Улыбка добрая была у неё, располагающая такая…, а глаза холодные и алчные.

— У меня больше нет монет. — На всякий случай, сказал Логран.

— Ой, да не переживай. — Отмахнулась от него старуха. — Всё в порядке будет, не беспокойся.

Почему-то, беспокоиться он начал только сильнее.

Насытившись, Логран глубоко вздохнул и хлебнул из кувшина, принесённого старухой.

Хлебнул и закашлялся. Из глаз слёзы брызнули, он заглянул в кувшин — тёмно-красная жидкость плещется там, и в нос бьёт резкий, кисловатый запах.

— Ой…, - всплеснула руками старуха, да в каморку свою убежала, кувшин у него отобрав. Вернулась, новый кувшин поставила на стол и скрипуче рассмеялась, а затем сказала. — Ты уж прости старую — вина тебе принесла. Уж прости, мальчик, привычка. Сама-то я вино в основном пью, нравится оно мне. Хотя вот возраст, конечно, накладывает своё, вино-то уже не шибко принимает мой старый живот…, ну как водица?

Логран сделал ещё глоток и, отдышавшись, кивнул.

— Сыт теперь? — Поинтересовалась старуха, как-то подозрительно улыбаясь. Ехидства нотка в её улыбке чувствуется. Наверное, показалось. Логран кивнул в ответ. — Ну, вот и хорошо. В дождь я тебя не выгоню, конечно, куда ж ты пойдёшь в дождь-то? Да и золотой опять же — за стол такой золотого много будет. — Старуха улыбалась всё шире, а её глаза сверкали невыразимым довольством. — Но вот на будущее — как раз твоего золотого и хватит. Откормишься у меня, толстенький станешь, пригожинький, с жирком нежным, с щёчками пышными, с ножками мягонькими, ах! — Старуха шумно втянула воздух ртом, а затем так же шумно сглотнула слюну.

— Я вас не понимаю. — Сказал Логран в ответ на эту бессмыслицу, и стал искать глазами место, где мог бы заснуть до утра — всё беспокойство, куда-то пропало. Странный запах и звук, тоже исчезли. Он даже сожалел в какой-то мере, что завтра придётся отсюда уйти. Когда ещё похлёбки, да с огня сразу поесть удастся? С другой стороны, он же никуда и не торопится.

— Эх, жаль, конечно, что не получится как обычно. — Сказала старуха, всё так же радостно и ехидно улыбавшаяся. — Просто обычно-то по одному же, а тут как вот сама Прива крыло своё надо мной распростёрла — один за другим прут. Такого с войны не было, ну, со Святой той войны. Ох! И благодарна же я королю нашему Логану! Апосля войны этой столько детишек по равнине шлялось, просто ужас сколько! У кого родители с болезней померли, у кого война забрала, а они ж малые совсем, бегут куда попало, ищут чего-то. — Старуха наклонилась немного вперёд и доверительно сообщила. — То мне в радость, ищут, чего не знают, вот как ты. А находят они меня.

— Не понимаю. — Повторил Логран, оттянув ворот рубашки — почему-то, тяжело дышать стало.

— Люблю я детей. — Словно не слыша слов Лограна, произнесла старуха. — Взрослых терпеть не могу. С них чего? Да только кошельки почистить и всего-то. Жёсткие они, вонючие, вэээ. — Старуха сделала лицо такое, словно её вот-вот стошнит, потом вновь с улыбкой посмотрела на мальчика.

— А вот дети — это совсем другое дело. Но нужно откормить сначала — так оно лучшее.

— Да что… — Договорить не смог.

Случилось нечто странное. Дом стал вдруг улетать от него. Старуха, стол, скамьи, всё это словно летело вперёд, а он оставался на месте. При этом стены становились длиннее, очаг тоже уехал и раз! Всё остановилось. Логран шлёпнулся задом об пол, зазвенела металлическая цепь, соединённая с металлическим кольцом, вделанным в стену, и больно ударился о подбородок, стальной ошейник на его тонкой шее.

— Вот откормлю, а потом уже и посмотрим. — Улыбнулась старуха с другой стороны дома, вдруг ставшего втрое больше. — Худоват ты малец, мослы одни. А я так не люблю.

Теперь он понял, какой звук ему не давал покоя, и какой запах.

Пахло из большой металлической кадки. Она стояла у колец, что вделаны в стену. Из неё пахло мочой и чем-то похуже. Для этого дела, кадку использовали уже очень давно.

Звук — это действительно плач. Ещё три цепи тянулись от стены, ещё три ошейника были надеты на тонкие шеи. На две тонкие шеи. Мальчик и девочка, сидели на полу рядышком и горько плакали. Толстенький мальчик и худенькая девочка, в шерстяных рубахах и льняных штанах.

От них плохо пахло, а волос не было у них и вовсе. В первый момент, он подумал, что перед ним два мальчика, но нет, хоть и похожи они чертами лиц, да всё же различаются.

— Ик. — Сказал третий, и старуха стала смотреть на него. С умилением, с огнём странным в глазах своих алчных и страшных теперь.

— Я чего тебя пускать-то не хотела? Поужинать я собралась. Считай две недели откармливаю, уже готовенький, уже сочненький, уже полненький.

Старуха сладко зажмурилась и потёрла ладони друг о дружку.

Только что икнувший мальчик, посмотрел на Лограна, мутными, пустыми глазами. Его губы зашевелились, словно он хотел что-то сказать. С уголка губ, потекла слюна и он так и замер.

Логран вздрогнул всем телом — этот мальчик…, он такой толстый, что его рубашка давно треснула сбоку, а огромное пузо, свешивается прямо на пол. А ноги и руки! Как у него голова.

Парнишка буквально лоснился от жира, покрывавшего всё его тело.

— Ну, иди к мамочке! — Проговорила старуха и протянула руку. Толстяк вдруг подлетел вверх, ошейник треснул и упал на пол. Мальчик задёргал ногами, в его пустых глазах появился едва заметный страх, он неуклюже махал руками, но неведомая сила всё равно тащила его к старухе.

К старухе ли?

Её кожа побледнела, рука истончилась, в глазах теперь мерцал зловещий красный огонь, а на тонких пальцах, быстро росли длинные когти. Лицо тоже изменилось — рот стал шире, клыки выросли в длине, а губы практически исчезли.

Девочка и мальчик, завизжали одновременно.

Логран закричал чуть позже.

Клыки вонзились в плечо, с резким хрустом сломались кости — пробив кожу, они выступили наружу, брызнула яркая кровь, и полетели в разные стороны белесые хлопья жира с алыми разводами на них. Мальчик тоненько заверещал от страшной боли пронзившей всё его тело…

* * *

Он не запомнил, как уснул. Просто прислонил затылок к стене, моргнул и отключился. До последнего не смыкал глаз, просто не мог этого сделать. Лысые его собратья по несчастью, тихо хныкали некоторое время, потом затихли. Вскоре он услышал, как они посапывают во сне, на дощатом полу невидимой комнаты. Невидимой для тех, кто заходил в этот страшный дом.

Старуха дремала за столом. Довольно долго она сидела на табурете, клевала носом, иногда зевала и сонно моргала, да довольно урча, поглаживала свой сильно раздувшийся живот. А потом сложила руки на столе, положила голову на локоть и заснула.

Логран не мог оторвать от неё взгляда. Хрупкая старушка в нестиранном тряпье.

А у её ног кровавая лужа с кусочками белоснежных костей и разорванные внутренности того толстого мальчика…, он уснул. Но каждую секунду своего сна, он видел, как старуха рвут на куски трепещущее тело, слышал хруст костей, влажный треск разрываемой плоти, слышал истошные вопли других детей и скрипучий злой смех старухи.

Она сожрала мальчика целиком, оставив на полу только его дымящиеся кишки.

Логран открыл глаза и судорожно сглотнул — старуха сидела на табуретке и с тёплой улыбкой смотрела она на них. Глаза полны довольства, морщинистое лицо выглядит таким добрым, таким приветливым…, а под ногами её всё ещё стоит кровавая лужа, и валяются кусочки костей.

— Проснулись? — Молвит старуха с улыбкой. — А чего грустные такие? А! Знаю. Проголодались?

Логран поспешно завертел головой — говорить не мог, язык отсох.

Другие дети отреагировали, так же как и вчера — тихим плачем. Обнялись и плачут.

— Нет-нет. — Замахала старуха руками. — Вы покушаете. Сейчас покушаете, через часок и потом ещё через часок. Вас же откармливать надо! Вы вон какие худющие. А я не люблю худых. Мне дети полненькие нравятся. — Старуха вновь приветливо улыбнулась, погладила свой живот ладонью и смачно облизнувшись, добавила. — Полненькие гораздо вкуснее.

Дети заплакали навзрыд. Логран вжался в стену, сглотнув комок, подступивший к горлу — ему тоже хотелось расплакаться, но, почему-то, слёз не было. Его разум судорожно пытался найти выход из ситуации, он пытался понять, как выпутаться из этой передряги.

Старуха поднялась на ноги и, поскользнувшись в луже крови, едва не рухнула на пол — вовремя опёрлась рукой о стол. Ругнувшись невнятно, она щёлкнула пальцами и буквально в мгновение ока, всё исчезло — и кишки и кости, всё, на полу даже пятнышка не осталось.

— Вот так гораздо лучше. — Старуха улыбнулась Лограну. — Мама мне всегда говорила — поешь, будь добра, убери за собой. Мудрая была женщина.

Хозяйка хижины сладко потянулась, хрустнув затёкшими суставами и что-то насвистывая про себя, принялась хлопотать по хозяйству, перестав обращать внимание на детей. Она разожгла очаг — бросила поленья и щёлкнула пальцами, после чего дерево вспыхнуло в огне. Весёлый треск горящих дров разнёсся по комнате. Вскоре стало тепло, а на металлические рогатины старуха повесила котелок. На столе она нарезала овощи, кусочки мяса, всё это отправилось в котелок, который вскоре начал сердито пыхтеть и источать пар, да удивительно приятный аромат похлёбки. Логран ощутил, как у него слюнки текут — есть хотелось гораздо сильнее, чем обычно.

— Ну, хвала Приве, супчик вышел превосходный. — Заявила старуха, пригубив похлёбку. Она взяла тарелку и наполнила её до краёв, после чего отнесла к детям, и поставила на полу, достаточно близко, что бы они могли дотянуться. Вскоре, три полные тарелки выстроились в ряд, а улыбчивая старушка, уперев руки в бока, с умилением в глазах, смотрела на детей.

— И чего вы ждёте? Завтракайте детки. А я похлёбку с огня снимать не буду — ведь второй завтрак уже на носу. А там и первый и второй обеды, и полдник, а уж на ужин — ух! — Она зажмурила глаза и, прижав руки к груди, воскликнула. — Клянусь крыльями Привы — на ужин я вас побалую так, что вы ещё и о добавке умолять будете.

Лысые дети вжались в стену. Логран судорожно сглотнув, сделал то же самое, подтянув колени к груди. В ужасе они смотрели на старуху, сейчас казавшуюся самой добротой и гостеприимством — сейчас. Ночью они видели, что она такое, в их ушах всё ещё стояли вопли заживо пожираемого невероятно толстого мальчика…, Логран скосил взгляд на товарищей по несчастью. Мальчик — он довольно полный, не толстяк, но всё же. Девочка — тоже что-то не то, её худая фигурка какая-то неправильная. Что там не так, он понять не мог. Но словно вспышками, в памяти всплывал образ паренька, что и ходить-то сам уже не мог из-за своей невероятной полноты.

— Что-то я не поняла. — Сердито нахмурилась старуха. — Опять не слушаетесь, опять бабушку злите окаянные? — Она зло сжала губы и, покивав головой, заговорила вновь. — Хвала Приве, на это есть у бабушки доброта в сердце её — что бы простить такое хамство. Бесплатно, считай, кормят, очаг и кров дают, а они носы воротят! Не хорошо. Но бабушка добрая, она вас прощает. И по воле Милосердной, есть у неё воля на то, чтоб не остались голодными сироты Сабасские…

— Я не сирота… — Пискнул Логран, но поймав сердитый взгляд старухи, поспешно замолчал.

— Кушайте и что б ничего не осталось. — Старуха указала пальцем на тарелки.

Конечно, Логран не собирался ничего есть. Как и двое других насмерть перепуганных детей.

Это да, не собирались…, но ничего поделать не смогли. Не успели они и глазом моргнуть, как все трое, гремя цепями и с жадно блестевшими глазами, кинулись к тарелкам.

Логран словно бы видел себя со стороны, совершенно не понимая, как это так и почему вообще происходит. Он жадно поглощал еду, пока ложка не заскребла по дну тарелки — да и тарелку вылизал до чиста. А затем все трое сели на полу, шумно отдуваясь, после обильной и, надо признать, весьма и весьма вкусной трапезы.

— Ай, какие молодцы! — Радостно молвила старушка. — Ну, отдыхайте, а я пока киселя вам сделаю, сытненького такого, душистого — пальчики оближите!

Логран смотрел прямо, но ничего не видел. Разум затянуло какой-то пеленой. Ему было плевать на всё, кроме разливавшегося по телу ощущению покоя и сытости. Он задремал, растянувшись на полу. А когда глиняные кувшины с киселём стукнулись об пол, поднялся и на карачках, шустро добрался до своей порции. Разум отказывался рождать хоть какие-то мысли. Он просто поглощал невероятно вкусную еду, всю, какую ему давали.

— Ну, на сегодня с вас хватит, поросятки мои. — Очень добро, почти ласково улыбаясь, сказала им старуха, когда за окном стало темно. — День прошёл, ночь настала — вы не подумайте, поросятки мои, я бы и ночью вас кормила самым-самым лучшим что есть. Но, увы, — она скорбно развела руками, — если передышки не давать, вы у меня помрёте. А мы же этого не хотим? Не хотим же мы огорчить бабушку и оставить её голодной? Вооот! Так что, давайте-ка спать! А завтра я вам тортик испеку — такой, что вы ещё и не ели никогда!

Логран свалился на пол ничком. Пузо возвышалось высоким холмом, дышать было трудно, мысль работала еле-еле. Он далеко не сразу вспомнил — не то что, где он, а как его зовут.

Зачесалась голова. Он поскрёб её пальцами. А когда убрал руку, между пальцев остался клок волос. Логран долго смотрел на свою ладонь, на свои выпавшие волосы.

Он услышал горький плач своих товарищей по несчастью и удивился тому, что ему самому, плакать не хочется. Ему вообще ничего не хотелось. Даже думать. Даже шевелиться — он всем телом впитывал то, что оказалась сегодня в его желудке. Он подумал, что это не совсем правильно, должно произойти что-то другое, что-то не так с ним было в этом странном месте.

А затем он закрыл глаза и уснул.

Проснулся Логран от громкого топота, хлопков и бессвязного бормотания, да редких неразборчивых причитаний, в коих проскальзывали имена Привы, Каила и даже Ганхары.

Он открыл глаза. Над ним тот же деревянный настил потолка, по кругу носится замотанный в тряпки старуха, руками размахивает и бесконечно лопочет что-то невнятное.

Мысль работает прекрасно — он всё помнил, думалось легко…, во всём теле была невероятная лёгкость. Мало того. Ни следа вчерашней тяжести, сонливости. Логран ощущал себя просто прекрасно, а по всему телу ощущалось нечто странное и новое для него.

Он опёрся ладонями о пол и сел. Глаза мгновенно превратились в блюдца — он смотрел на свои ноги. Длинные, мускулистые, крепкие ноги, с коркой засохшей кожи на подошве. Ноги как ноги, они считай, у всех такие. Да. Только вот у него штаны свободные были вчера. А теперь в обтяжку.

Он напряг ногу, и штанина заскрипела, а затем и вовсе лопнула по шву. Под кожей рельефно обрисовались крепкие мышцы. Логран поднял руку, и челюсть у него отвисла — рука стала толще, но не от жира, как у других детей цепью прикованных к стене. Под загорелой кожей, он видел сильные мышцы. Словно всю жизнь он за плугом ходил каждое утро и питался всегда, ещё и лучше любого племенного борова. Дышалось легко, сердце билось ровно и сильно, его переполняло ощущение какой-то странной силы. Он как будто вдруг очнулся в совершенно другом теле.

— Волосня ты с Баргового хера!!! — Отчётливо взвыла старуха, наконец, остановившись и перестав размахивать руками. — Чего наделал хвостина ты свиная??? Баргов хер тебе в пасть, да что ж такое? Милостивая Прива, да что ж опять-то оно так?

— Я…, что п-происхо…

— Закрой пасть, ты! Говно свинячье!!! — Взвыла старуха, лицом красная, глаза алым горят во гневе великом, а пальцы воинственно сжаты в кулаки.

Логран послушно замолчал. Он снова смотрел на свои мускулистые ноги, и словно не веря глазам, стал щупать их пальцами.

— Скотина! — Рявкнула старуха. Села на корточки, пальцем его в ногу ткнула и руками всплеснула разочарованно. — Мясо! Одно поганое, жёсткое, мерзкое мясо! Опять!!!

— Ч-что опять?

Старуха гневно на него глянула, губы сжала, а затем плюнула ему в глаз.

— Да шоб ты сдох, Баргов хвост!!! — Искренне произнесла старуха. Тут у стены заплакали полненькие лысые детишки. Старуха повернула к ним голову — не двинув ни плечом, ни ногой. Её голова просто завернулась за спину, с хрустом шейных позвонков, и она яростно прошипела. — А ну закрылись хвосты свинячи, а то прямо щас и сожру!

Дети поспешно замолчали. Их мутные глаза, полные слёз, обратились в пол.

Логран икнул непроизвольно — за ночь эти дети стали заметно толще. Даже худая девочка, теперь полненькая, с отчётливо видимым пузиком.

— Сволочь! — Рыкнула старуха, повернув голову обратно. — Сколько травок редких, сколько сил на еду потрачено! А оно вот, полюбуйтесь! — Он ткнула пальцем в его мускулистое плечом и плюнула во второй глаз — на этот раз Логран увернулся, чему сам был не мало удивлён, такой реакцией он прежде похвастаться не мог. — Опять всё насмарку. Милостивая Прива, вот за что? Эти ж травки собирать, да я ж уже не в том-то возрасте! Проклятье…, чего смотришь волосня ты с жопы Барговой? Что? Сожрал травки, заклинанья сожрал скотина, ехидничать теперь будешь, навоз ты поганый? — Логран молчал — он вообще не понимал, что сейчас происходит.

Старуха, пустив слезу горькую, посокрушавшись ещё о травках в пустую переведённых, снова пожаловалась Приве, что уже второй такой негодный поросёнок, к ней захаживает. Второй за целый год. А таких жрать:

— Да лучше говна Баргова наесться, тьфу! Да лучше взрослого сожрать, чем такого мерзкого выродка как ты сожрать!

Старуха замолчала и с минуту на него гневно смотрела.

— Знаешь что — поди-ка ты Баргу в зад, скотина свинская! — Старуха ухватила его за шиворот. Ошейник, с печальным звоном раскрылся и на пол упал. Тонкая рука, на удивление сильная, волоком потащила его к дверям и, прежде чем Логран успел понять, что происходит, под зад ему прописали такого пинка, что за зад двумя руками схватившись, да от боли закричав, полетел он в открытую дверь. Носом в траву врезался, кувыркнулся и сел, круглыми глазами глядя на знакомую хижину и разгневанную старуху, в дверях застывшую.

— Шоб ты в муках сдох, мерзкий вор и невежда! — Сказала старуха, потом плюнула в него, да так сильно и метко, что едва успел увернуться — а ведь метра три до дверей-то.

Старуха собралась закрыть дверь, видимо, с сильным и гневным хлопком.

Но вместо этого она застыла на месте и вместо гнева, на её лице появился страх.

Откуда он появился и как, ни Логран, ни старуха, не поняли. Он просто возник перед дверью и всё. Логран видел его со спины. Высокий, длинные чёрные волосы и за спиной огромный меч.

— Не может быть! Милостивая Прива…, вы же исчезли! Вас нет больше!!! — Взвыла старуха.

— Мы никуда не уходили. Мы всегда были здесь. — Ответил ей холодный, спокойный голос.

— Вали отсюда! — Рявкнула старуха, попятившись. Мужчина шагнул к ней, и старуха поспешно щёлкнула пальцами — домик пошёл рябью, стал на мгновение прозрачным, мигнул, словно бы пламя свечи под дуновением ветра и вновь стал прежним, ясно видимым домиком.

Старуха застыла с поднятой рукой, по лицу её расползалась смертельная бледность.

— Может д-договоримся? А? Я же не просто, я же того, я и заплатить… — Мужчина ответил злым смехом и шагнул к порогу. Лицо старухи исказило яростью, смешанной со страхом — страхом, что рождает лишь отчаяние. — Ах, так? Ну, держись Колдун Меча, не на ту ты нарвался, не туда ты пришёл — смерть свою ты найдёшь! Смерть!!!

Лицо старухи вытянулось, кожа стала серой, все её зубы начали превращаться в длинные клыки. Дверь домика захлопнулась, домик снова стал прозрачным — всего на мгновение.

Мужчина сорвал меч со спины, по лезвию пробежало серебристое пламя и острие пробило деревянную доску. Не прошло и мгновения, как дерево разъело трещинами, над полем пронёсся жалобный стон, словно меч пронзил не мёртвое дерево, а живую плоть, живого существа. Из трещин потекла густая алая кровь, а затем серебристый огонь вырвался из этих трещин и в яркой вспышке, дверь снесло так, что с косяками вместе. В стене зияла огромная брешь, через которую Логран теперь видел домик практически полностью.

И волосы на его голове стали дыбом.

Стены сочились гнилостной жижей, на неровном каменистом полу сидели толстые дети в цепях, с потолка свешивались травы разноцветные, а среди них — части тел человечьих и зверей лесных, сочилась с потолка кровь и ужасный, отвратный монстр злобно хохотал посреди пещеры той кошмарной. Логран словно бы видел те самые Барговы Пещеры, что предваряют вход в его царство, в Юдоли Ужаса, где грешные души страшным пыткам предают, по воле Милостивой и по выбору людскому…

— Прими свою смерть колдун! — Хриплым рыком возвестил монстр, с горящими красными глазами и длинные когти на его мощных лапах ударили друг о друга, высекая яркие искры.

Колдун вошёл в домик, держа свой меч двумя руками.

Логран моргнул только раз, но этого хватило — домика не было. Всё исчезло, словно и не было тут ничего…, может ему и правда показалось?

Спустя несколько минут он поднялся на ноги и шмыгнул носом — из всего имущества при нём остались только рваные штаны, да шерстяная рубашка. Которые теперь малы. Логран поднял руку перед собой и сжал кулак. На руке вздулись мышцы, которых там раньше не было. Мальчик улыбнулся, с удивлением и восхищением разглядывая вроде бы и свою, но в то же время и чужую руку. Радость быстро кончилась — желудок требовательно заурчал. А у него ни золотых, ни осталось, ни еды, даже меч и тот пропал.

Довольно долго он стоял на месте, грустно глядя в землю — что теперь делать? Потом осмотрелся, взглядом печали полным. Что делать и как быть он решительно не представлял. Травой луговой питаться он не умел. Охотиться тоже — разве что на поросят в загоне, да на коров каждый вечер домой приходивших самостоятельно.

Что делать дальше, он думал недолго — нужно идти вперёд, найти деревню дождаться вечера, в общем, снова привычным методом еду добыть. Да только где эти деревни треклятые? Вокруг чистое поле. А если не найдёт до вечера? Так ведь и с голоду помереть недолго. А ещё и пить охота.

В общем, первое, что он должен сделать — найти ручей или родник. Без еды можно долго протянуть, а вот без воды гораздо меньше.

Логран окинул местность долгим взглядом. На мгновение он замер. Потом моргнул несколько раз. Поразительно, но на горизонте, кажется, стены видно. Прищурился, нет, ну так и есть — городские стены. Он явно не в том же месте, где вчера стояла лачуга ужасной страхи…, в памяти, словно вспышкой возникла череда воспоминаний. Страшные сказки, что слышал он от отца и сверстников, а порой и от соседей. Сказки о землянке, а иногда хижине из шкур, порой видели домик ладно скроенный — там жила милая старушка, готовая накормить и напоить любого путника.

Доверчивый скиталец, наевшись до отвала, засыпал у очага, а когда открывал глаза, не было ни хижины, ни доброй старушки, только равнина вокруг и всё. И в карманах пусто — всё ценное пропадало начисто. А ещё, говорил люд добрый, что пропадают на равнинах дети — на волков грешил народ, да на бандитов разных.

Логран вздрогнул всем телом. Как ему довелось лично убедиться, все сказки о Степной Ведьме, вовсе даже и не сказки. Более того — сказки оказались гораздо менее страшными, чем реальность.

Он повернулся к городу на горизонте. Нужно идти туда. Там он точно найдёт и еду и воду. Он всё равно туда и собирался…, только какой это город? Учитывая, что моря вокруг не видать, не Тобу точно. Либо Салир, либо Саб. Говорят, что где-то построен и ещё один город, что сам король строил, кажется, его назвали Нар. Но это вряд ли тот самый город. Значит Саб или Салир.

Если конечно, он всё ещё в Сабасе.

Мысль эта заставила его обильно пропотеть. Ведь за пределами Сабаса повсюду свирепствует ужасное рабство! И ужасы разные, рядом с коими Степная Ведьма, просто ягнёнок. То все знают. Только в Сабасе всё хорошо и спокойно, а за его пределами — рабство, голод, разврат и смерть.

Он смотрел на далёкие городские стены и боролся со страхом. Как ведь ни крути, а пока туда не дойдёт, он толком ничего не узнает. Только вот, если со стен заметят, а это не Сабас — всё, в рабстве сгноят его, кишки вытащат медленно на потеху дочке купца злобого, иль ещё какие ужасы сотворят. Все ведь знают — Сабас покинул, считай живьём в Баргово царство попал.

Хотя то может и брешут. Ведь есть Империя Пиринеи, дальняя провинция которой, совсем рядом с Сабасом, там, где стоит замок Святого рыцарственного правителя, ныне короля Логана.

Он сделал шаг в сторону города. Остановился, пытаясь побороть панику, волнами поднимавшуюся в его юной душе.

— Это Саб и я в Сабасе. — Произнёс он, не очень уверенно. Посмотрел на горизонт ещё раз, пытаясь собрать в кулак остатки храбрости.

Не успел он их собрать — стимулом к поспешному движению в сторону города, стала не храбрость, а эмоция немного иного рода.

Слева от него, что-то полыхнуло ярко, он услышал злой треск, приглушённый хлопок и истошный, полный боли вой. Логран резко повернул голову на звук. Вспышка угасла уже, а там, где ещё недавно была хижина, теперь стоит что-то. И из центра этого что-то, окружённого чёрным дымом, летит кто-то, махая руками и ногами.

Логран пригнулся, но в том не было нужды — человек, запутавшийся в плаще, источавший чёрный дым и поток отборной брани, пролетел высоко над его головой.

Человек тот грохнулся в траву, кубарем прокатился несколько метров и на мгновение растянулся ничком. Логран сжался в траве, да на него большими глазами смотрел. Правда, больше на меч его — покрытый сажей огромный двуручный клинок воткнулся в почву в паре метров от человека. Меч горел. Сквозь его закопчённый металл, пробивались языки серебристого пламени.

Спустя мгновение, человек встал на одно колено и поднял голову. Глаз его не видно — вместо них серебряное пламя. Одежда изорвана, волосы всклокочены, но деталей не разглядеть, всё покрыто чёрной копотью и потёками почти чёрной, дымящейся крови. Человек протянул руку, прорычав что-то неразборчивое, и меч сам прыгнул в его ладонь.

— Арр! — Услышал Логран и повернулся обратно к хижине — дым рассеялся.

От хижины мало что осталось. Чёрные огрызки стен торчат из земли едва-едва. От мебели вовсе ничего не осталось, травки и куски тел, что свисали с потолка и стен, исчезли. Двое детей, тоже куда-то пропали. А вот монстр с клыками и когтями, никуда исчезать и не думал.

Чернильно-чёрное чудище, с горящими красным светом глазами, стояло посреди дымящихся руин, на коих, кое-где, ещё заметны были языки серебряного и обычного пламени, сплетавшиеся в причудливом танце в единое целое.

— Да сдохни ты уже, Баргов сын!!! — Взвыл монстр хриплым, злобный гласом, что больше всего напоминал рык голодного зверя.

Человек ответил, но не словами. Серебряно-чёрная тень метнулась мимо Лограна, в мгновение ока ворвалась в дымящиеся руины и серебряным росчерком, меч колдовской полыхнул дважды.

Чёрно-алый огонь загорелся ярким солнцем, и человек с мечом полетел обратно в туже сторону, на этот раз, потеряв не только меч.

Логран взвизгнул и отпрыгнул в сторону — с неба ему прямо в руки, упала, собственно, рука.

Человек свалился рядом и правее. Поднялся он через несколько секунд. Протянул оставшуюся руку и меч снова с ним. Из разорванного плеча хлещет струя крови, он стоит в серебряном огне, шатается как лист на ветру, но сдаваться явно не собирается.

Зверь в руинах завыл волком — обе его лапы лежат на полу, а из обрубков хлещет поток ярко-красной крови. Вой зверя быстро стих и Логран вновь услышал его зловещий глас.

— Посох Пана в твою гнилую жопу колдун! Я никогда не умру! Я вечна, как само время!!!

Колдун так явно не считал. Он шагнул вперёд, но было поздно — руины задрожали, исказились и спустя долю мгновения, всё исчезло. Только зелёная трава равнины, безмятежно колышется от едва ощутимого ветра.

Человек стоял на месте несколько секунд. Серебряное пламя распространялось от меча по всему его телу, серебристые огненные языки ласково касались его кожи, одежды, его ран. Кровь больше не течёт из обрубка руки — буквально на глазах Лограна, из обрубка проклёвывалась новая рука. Впрочем, может и показалось — что и как, подробнее разглядеть не получилось.

Серебряное пламя полыхнуло, и Логран вновь остался один посреди бескрайней равнины.

В сторону города мальчик бежал быстрее ветра.

* * *

Церемония завершилась. Она заняла своё заслуженное и почётное место в Совете.

Выпрямив спину, положив ладонь на рукоять своего меча, вставленного в специальное ложе в левом подлокотнике каменного сидения, она с вызовом смотрела на тех, кто был перед ней сейчас.

Полукруг с сидениями такого же вида и из такого же материла, перед ней — большой полукруг на десятки персон, впервые за много лет, заполненный полностью. Более того, в этот раз мест не хватило, некоторые стояли между одинаковых сидений — одинаковых, но лишь во внешности своей. Сиденья означали равенство всех, кто пришёл в этот зал. Они единое целое, они служат одним целям и идеалы их одни, хотя и каждый из них особенный, уникальный — о чём говорят их одеяния, но говорят лишь отчасти.

Главное о них, всегда говорит их меч. Одинаковых мечей, в этом зале нет, и никогда не было. Мечи больше были их лицами, чем то, что лицом привыкли называть люди множества миров. Каждый меч не только орудие, он и средоточие их личной мощи, отражение их душ, их зеркало, в котором видно всё, даже мельчайшие недостатки и достоинства.

Но каждое сидение, похоже на другое, даже то, на котором сейчас сидит она. Сиденья отражают равенство всех, кто сейчас находится здесь. Они не болванки, каждый уникален, но едины они и равны, но лишь в той мере, в какой это истинно важно.

Хоть и восседает она на таком же сидении, стоит оно поодаль, впереди и повёрнуто ко всем остальным — они видят её, она видит их. Она равна им, но стоит перед ними. Она принимает решения отныне, её слово отныне последним станет в любом споре, любом вопросе — но справедливым должно быть её слово. А справедливым оно бывает лишь тогда, когда мнение, преобладающее среди всех равных, становится и мнением её, и словом её последним в споре. Нечто подобное, искажённое, без глубинной сути, без понимания того, что это такое, можно увидеть во многих мирах. Где-то это назвали «правус приорис» — преобладающее справедливо, где-то «элта нуэад» — закон равных…, странно, что тот мир, населённый эльфами, в принципе принял подобную форму принятия жизненно важных решений. Но ей сейчас, почему-то, вспомнился иной мир, где их собрат провёл некоторое время и слишком часто распускал язык за кубком вина. Там это назвали «власть народа». Странно было даже не то, что люди иного мира, искажённую формулу приняли как родную, странно было то, что её приняли так близко к первоисточнику, совершенно не понимая глубинных принципов и всех подводных течений. Может быть, потому что в том мире «народом», считались лишь те, от кого что-то зависело. Сильный воин, доживший до тридцати лет был «народом», крепкая женщина, рожавшая детей как кузнец клепает подковы, считалась «народом» — крестьянин, всю жизнь пахавший в поле хлеще, чем его лошадь, народом, почему-то не считался…

Один за другим они отводили взгляды — последняя церемония, последний ритуал и начнётся самое важное, то, к чему она так долго готовилась и чего так боялась. Непроизвольно, она сглотнула и едва не застонала от боли в горле — оно пересохло, язык, как наждак, сердце бьётся изо всех сил, кажется, оно вот-вот пробьёт рёбра и выскочит на улицу погулять.

Она подняла взгляд выше, к потолку. Это всегда успокаивало её. Особенно, если Гео был там.

Она улыбнулась — он и сейчас был там. В самый важный для неё день, Гео был там.

Он разлёгся на прозрачной поверхности купола и, прильнув глазами-блюдцами к поверхности, смотрел сейчас вниз. Гео любил смотреть на этот зал, особенно, когда там было много людей. Чем-то его это развлекало. Наверное, потому что они такие маленькие, их так много и добраться до них нельзя. Огромное тело Гео, распласталось по куполу. Обычно торчавшие во все стороны фосфоресцирующие плавники, опали и разошлись в разные стороны, словно растрёпанные волосы на человеческой голове. Она улыбнулась ему. Глупая рыбина, конечно улыбку не заметила, да и её взгляд вряд ли могла разглядеть. Гео не обладал хорошим зрением. Странно, что у него вообще есть зрение, всё-таки, такие рыбы как Гео живут на очень большой глубине, а тут солнечного света практически нет — почти десять километров под уровнем моря как-никак.

Сердце бьётся ровно и размеренно — она успокоилась, пора приступать к делам.

Взгляд нового магистра обратился к обитателям Сангара — все отвели взгляды.

Нет никого, кто мог или хотел высказаться против её возвышения, против становления первого среди равных. Хотя высказать им было что, магистр одного из важных форпостов — некромант. Подобное, конечно, не внове, но это не значило, что все с этим смирились или что все этому рады. Напротив, по лицам видно, что многие против того, что это сидение заняла она. Но даже они не смогли ничего сказать. Она доказала своё право быть здесь. Во множестве обычных и крайне важных миссий, она всё доказала. Холодный ум, мудрые решения там, где, казалось бы, всё потеряно, чёткое понимание того, насколько далеко заходить им можно и редкий интуитивный дар, предсказывать далеко идущие последствия сложных решений.

Конечно, она не одна такая. Подобных ей десятки и сотни, и среди них почти нет некромантов, но дело в том, что и форпостов подобных Сангару, тоже не мало. Только в этой Вселенной их полдесятка. А Вселенных где форпосты есть, куда больше чем одна…, форпосты. Странно, что так и не появилось окончательного названия для них. Каждый форпост по-своему это называет. Где-то «база», где-то «дом», названий много, единого нет, как нет среди них двух похожих мечей.

— Эйлин Наргаша, Чёрный Меч, Магистр форпоста Сангар. — Сказала она и внутренне удивилась тому, сколь холодным, бездушным был её голос. Внутри всё трепетало всего мгновение назад, а теперь, она вновь подобна скале. Её юное лицо не выражаем эмоций, её чёрные глаза спокойны и взгляд пристальный обращён к лицам тех, кто присутствует здесь. С юным лицом, всё это, как и статус магистра, не вязались совершенно. Она даже подумывала о том, что б состарить себя немного, дабы лучше соответствовать новому статусу — так поступало большинство всех магистров, всех форпостов. Пожилому магистру уважение выказывали охотнее и его мнение принимали с большим энтузиазмом. Но она не смогла пойти на такую жертву. Наргаша десятки лет оставалась юной как лицом, так и телом. Она вложила массу сил и энергии, что бы сохранить свою молодость неизменной. И не смогла отказаться от этого сейчас — не менее десятка соратников, неодобрительно смотрели на неё во время церемонии именно по этой причине.

Она ждала несколько минут — последний шанс для них сказать своё слово и попытаться изменить мнение большинства, отказать ей в статусе магистра.

Если этого не будет сделано сейчас, путей лишить её статуса останется всего два.

Первый, самый распространенный, приведший и к тому, что сейчас сидение магистра занимает она — гибель магистра. Второй…, впрочем, не важно. Решение окончательным останется сейчас.

Эйлин Наргаша заговорила вновь — она озвучила проблему и её предысторию. Она сообщила всем, что угроза вернулась и стала куда сильнее, чем прежде. Многие об этом знали и так. Многие знали даже почти всё, о чём она сейчас говорила. Но не те, чьи тела мерцали, искажались или, порой, частично расплывались — те, кто не смог или не захотел явиться лично. Часть из них находилась на заданиях и их фигуры выглядели хуже всех остальных. Высокий черноволосый мужчина, не просто мерцал — каждые три секунды он со своего сидения вообще исчезал. Он слишком далеко отсюда, почти два миллиарда световых лет, даже для столь мощного мага Пространства, это совсем не шутки. Справлялся он кое-как, но присутствовать всё равно был обязан, так что ничего не поделаешь. С другими дела обстояли лучше. Кто-то находился даже дальше, некоторые были и вовсе в других мирах. Но почти каждый использовал собственный метод связи. Кто-то личную силу и заклинания, как маг Пространства, кто-то пользовался могущественным артефактом, а кто-то прибегал к Науке Материй — самый ненадёжный из всех возможных способов связи. Хотя, в этом вопросе, последнее время, единого мнения нет. Они входят во всё новые миры. Несмотря на яростное противление большинства, поле их борьбы ширится — а ведь там, где они уже есть, борьба лишь началась. Во многих местах они и вовсе проигрывают. Их слишком мало, а Вселенные столь велики. Борьба, где тростинка пытается погасить собой гигантский шторм в бесконечном океане — но кто будет это делать, если не будут они? Когда-нибудь, всё изменится, они очистят миры от того, что разрушает их, от того, что рождает лишь боль и ярость, лишь ненависть и смерть. Они не борются со Злом, они не насаждают мир во всём мире или всеобщую любовь. Они поддерживают баланс.

А он, к сожалению, рухнул в сторону абсолютного Зла и рухнул уже давно.

Может быть, однажды, они повернут это вспять, и баланс восстановится…, может быть?

Нет!

Они справятся, они точно справятся! Однажды, им удастся!

Она сказала всё, что должна была. Обсуждение началось. Вместе с тем, исчезли несколько из тех, кто присутствовал в зале раньше — они не имели права голоса здесь, кроме одного вопроса, того, что уже был решён. Магистр принял свой пост, и их присутствие более было неуместным. Форпост Сангар, недавно потерявший магистра Дранга, приступил к своей обычной работе.

Они высказывались по очереди. Никто не мешал, никто не кричал — недостойное поведение, оставалось за пределами этого помещения, за пределами десятков лет, что прожил каждый из них. Те, кто не избавился от глупости юности своей, остался за дверьми этого зала. Даже если прожил он сотни лет, горячность и глупость, выводили его из этого зала автоматически. Здесь были только те, кому доверить судьбы целых миров, возможно было.

Крикливый ребёнок не восстановит баланса, он лишь угробит его окончательно — наплодит слишком много зла или слишком много добра. И то и другое, в равной степени, ведёт в пучину Хаоса. Только баланс Порядка, может удержать миры от падения, однажды, едва не погубившего всё Мироздание. Очень давно, так давно, что никто уже и не помнит этого, именно нарушение баланса, именно жажда творить беспредельное добро с одной стороны и такая же жажда, творить всё, что душе угодно, творить чистое зло, толкнули всё Мироздание на грань гибели.

Разговор тот, был долгим. Мнений было много, буквально по каждому аспекту этого важного вопроса. Почти каждый выступил со своей речью. Многие выступили несколько раз, и риторика их менялась с течением времени. В разговоре долгом, без крика и скандалов, в холодном лишь изложении фактов и аргументов, в трезвой мысли и долгом раздумье, рождалось решение, что будет истинной одой Балансу Порядка.

Наступил момент, когда высказаться никто не захотел.

Пришло время принять решение.

— Как поступит форпост Сангар? — Спросила она и между сиденьем её и сиденьями братьев и сестёр её, между сидениями равных, вспыхнул прозрачный пламень.

Каждый положил ладонь на рукоять своего меча. И каждый сказал своё слово, в мыслях своих, озвучил решение своё — пламень изменил цвет. Алый и зелёный огонь сплелись в безудержном, прекрасном танце, не покидая пламени границ. Зелёный быстро побеждал и вскоре пламень из чистого, изумрудного огня, пылал между сидениями равных.

— Решение принято. Они будут убиты. — Объявила Наргаша. Помедлив мгновение, она добавила к своим словам. — Я возглавлю эту миссию, учитывая её важность.

Никто не возразил — решение принято и важность его неоспорима. Эта свора, что вернулась в этот мир — они словно сам Хаос, они разрушат всё, утопят в крови и боли, они просто какая-то чума. Они наплодят столько зла, что баланс полетит под откос в течение нескольких лет и вся их прежняя работа на этой планете, пойдёт насмарку. Придётся всё начинать сначала. А так не пойдёт.

Наргаша окинула зал долгим взглядом — пора переходить к другим вопросам, но ей нужна была пауза, ей хотелось прямо сейчас решить, кто поможет ей прикончить тех, кто, по всем прогнозам, принесёт хаос на целый континент и пошатнёт баланс так, что мало не покажется никому. Прогноз оправдался, да так, что теперь, дабы решить вопрос, потребуется целый отряд из самых лучших обитателей Сангара. Причём вооружённых не только мечами, но и целым ворохом могущественных артефактов, часть коих не из этого мира, а некоторые и вовсе не артефакты, а порождения Науки Материй — хотя насчёт последних, Наргаша была полна сомнений. За последние годы они проникли в миры, где Наука Материй демонстрировала странные, порой пугающие достижения. И всё же, она ещё не была готова их принять. Десятки лет она не сомневалась — Наука бессмысленная трата времени, если в твоих руках есть Магия. Теперь ей сложно принять тот факт, что это не совсем так.

— Перейдём к вопросу о…

Один из них поднялся с сидения и громко кашлянул.

В зале повисло молчание. Долгое, гнетущее и полное гневом — он поднялся. Зачем? Он не должен был этого делать, если не собирался уходить.

Его меч висит за спиной, хотя должен быть уложен в подлокотник сидения или, если сидения не досталось, опущен острием вниз и прижат к одной из его ног.

И он заговорил тогда, когда следовало молчать.

— Прошу прощения, просто я всё никак не мог поверить, что ни один из вас не скажет самого главного о предыдущем вопросе. — Он развёл руками. — Я как-то был более высокого мнения о Колдунах Меча. Никогда не думал…, впрочем, это не важно. Я с интересом за вами наблюдал, а как дошло до этого вопросов, так оказалось, что вы совершенно обычные люди, столь же ограниченные, как и миллионы подобных вам обезьянок. Не сочтите за оскорбление, но вы же прекрасно знаете, что люди не были созданы, что они появились естественным путём. И, увы, даже вам, не удалось пойти немного дальше. Так и остались просто обезьянками, неспособными видеть дальше собственного носа. Увы, мне жаль, я вам искренне сочувствую.

Гробовая тишина стояла несколько минут.

Не только из-за шока, вызванного таким вопиющим поведением.

Были и другие причины, куда более важные.

Он был здесь сам, его тело, его душа, никакой магии, никакой науки, воплоти.

Но его никто не знал. Этот Меч, форпост Сангар, видел впервые. А всего полчаса назад, на этом сидении располагалась астральная проекция магистра форпоста Гренгар, расположенного в другой галактике в этой Вселенной.

Никто не заметил, как он появился. Никто не знал этого человека.

И никто не смог прочесть цвет его Силы. Наргаша сама, лишь мыслью сплела Познание, но оно отскочило от незнакомца как резиновый мячик от каменной стены.

— Почему никто из вас не сказал о Ганге? — Продолжал незнакомец свою речь. — Ганг, мне известный под десятками иных имён, находится в этой Вселенной, на этой планете, уже тысячи лет. Вы вообще знаете, что он такое? — Человек махнул рукой небрежно. — Хотя откуда? Но вы уж точно знаете, что этот город бывал в других мирах. Вы знаете, что он постоянно смещается между мирами и никогда прежде, нигде, ни в одном мире, он не оставался так долго. Почему? Вы знаете? — Он окинул зал долгим взглядом, на него смотрели десятки пар глаз — с возмущением, злостью, обидой и даже страхом, но он словно не видел никого вообще. — Может магистр окажется чуть-чуть умнее других обезьянок и скажет нам?

— Здесь нельзя так говорить. — Произнесла Наргаша. Медленно, растягивая звуки — она поспешно плела одно боевое заклинание за другим и старалась потянуть время. Её собратья делали тоже самое. Неизвестно кто это и один ли он. Вполне возможно, форпост Сангар, подвергся нападению.

Стоя на страже Баланса Порядка, сохраняя паритет между Злом и Добром, врагов можно завести с обеих сторон. В мирах немало тех, кто не против покончить с ними. И среди их врагов, далеко не всегда лишь те, кого можно назвать злом. Есть и те, что всегда стояли на страже добра, но баланс не терпит лишь добро. Балансу нужны и добро и зло. Немногие способны это понять.

— То есть, нет? Ну, тогда я вам приоткрою завесу тайны. Алиэрдассы…, простите, слишком сложное слово. Ваш Ганг, остался здесь не просто так. Этот мир тянет его, словно магнит и он до сих пор считает, что прибыл туда, куда стремился. — Человек пожал плечами. — Рьертвирд всегда был довольно тупым созданием…, то есть, Чёрный Ганг, вам он известен под этим именем.

— Что тебе нужно? — Сказала Наргаша. За её спиной медленно поднимались бесформенные существа из чёрного огня. Пока ещё бесформенные и невидимые никому, кроме неё. Но вскоре она закончит плести заклинание и два могущественных Духа Сил, будут готовы к битве.

— Немного благоразумия от вас, больше ничего. — Человек сел на сидение и даже меч положил в выемку на подлокотнике, чем слегка сгладил гнев присутствующих. Однако общей ситуации это никак не меняло — комната начинала издавать тихий, противный гул. Все кто был в зале, плели заклинания. Когда они высвободят их, незнакомец горько пожалеет о том, что не сбежал, когда была такая возможность. А затем, если от него что-то останется, они допросят его.

— Почему вы не заговорили о Чёрном Мече? Вы не поняли, что попало в руки варвара? А почему Олтьвийерствит…, Ганг, почему Ганг, отдал его в руки этого дикаря? Вы понимаете, кого собрались убивать? Воинственный дикарь, в чьих руках покорный его воле, самый могущественный из всех известных в Мироздании Князей Хаоса — вот кого вы решили убить.

— Ч-что? — Выдохнула Наргаша. Большей частью, удивление она собиралась изобразить, но получилось очень натурально — потому что слова незнакомца могли быть правдой.

Чёрный Меч Агаменнона, сказочный и легендарный клинок могущественного Бога, ныне обретшего свободу от своей заслуженной кары, покинувшего свою темницу в недрах Ганга.

Да.

Но этот клинок, клинок изгнанного Бога — Князь Хаоса? Да ещё и самый могущественный?

— Этот мир, слишком важен. Смертные, вы должны крепко усвоить — этот мир, эта планета, самое важное, что есть в Мироздании сейчас. — Он выдержал паузу и почти торжественно объявил то, чего знать не мог ни один из Живых. — Здесь, в этом мире, на этой планете, начнётся Исход. Поэтому Ганг торчит тут — он ещё не понял, что ошибся и однажды покинет этот мир, отправится дальше. След от прошлого и грядущего столь ярок, что пробивает реальность этого мира и проходит сквозь сотни тысяч лет. Первый удар в Первых Войнах Первых Богов, был нанесён здесь, в этом мире и эта планета была единственным плотным объектом на пути высвобожденного потока Силы. Её задело краем, но этого было достаточно, что бы исказить ткань реальности на сотни тысяч лет. Первый Дракон Исхода — воплотится на этой планете. Более того — Исход примет форму Дракона, именно здесь. Здесь он обретёт образ, которым будет пожирать всё Мироздание, один мир за другим.

— Причём здесь дикарь?

— Он важен. Магистр, спроси себя, почему Князь Хаоса, прежде шедший рука об руку с могучим Богом, вдруг стал верным союзником какого-то смертного дикаря? Его будущее неразрывно связано с будущим всего Мироздания.

— Таких дикарей много во многих мирах. — Ответил кто-то из зала, а тихий гул, резко набрал в громкости и сквозь ткань реальности начали пробиваться языки разноцветного пламени — заклинаний здесь уже столько, что трещит само пространство. И у этого есть побочный эффект. Даже два. Незнакомец не сможет сбежать. И он не сможет нормально использовать Силу.

Он уже покойник, но пока не понимает этого.

— Согласен, много. Но Князь Хаоса выбрал его. И это всё изменило. — Он вновь пожал плечами и головой покачал, словно бы недоумевая от собственных слов. — Я ведь и не предполагал, что так произойдёт. Он должен был только освободить Агменнона. Может быть, он бы выжил и сыграл важную роль после. А может Князь Хаоса или сам Агаменнон, убили бы его. Но всё пошло не так. Я не знаю почему, я не знаю, из-за меня это произошло или из-за кого-то другого. Но я знаю, к чему это приведёт и какова роль дикаря в дальнейшем. Если вы прикончите его — Князь Хаоса может попасть не в те руки. Дикарь будет сражаться за Мироздание и Князь Хаоса, этот Князь, тоже будет — он довольно интересный. Впитывает в себя часть личности своего союзника. А вот будет ли сражаться, когда придёт время, тот, к кому попадёт этот Князь после смерти дикаря? Исход слишком важен, что бы рисковать потерей столь могущественной сущности. Если же вы проиграете — я не берусь предсказать, во что выльется ваша битва. Дикарь уже угробил…, впрочем, не важно. Худшего времени для своей затеи, вы придумать просто не могли.

— Кто ты такой? — Произнесла Наргаша и её ладонь сжалась вокруг рукояти меча.

Заклинания сплетены.

Пришло время обнажить мечи.

Колдуны Меча поднялись как один. Гул разносился по залу и пламенем всех Сил, горело само пространство. Ещё мгновение и незнакомец падёт — его просто разорвёт на атомы.

В его же интересах, немедленно начать говорить и предельно откровенно.

Он это и сделал.

Не сказав ни слова, но красноречивей слов любых, было то, что сказано было без слов.

Незнакомец улыбнулся и моргнул.

Когда он открыл глаза, они уже не были человеческими.

Кошачьи зрачки в глазах, жарко горевших в Истинном Огне, смотрели прямо в лицо магистра.

Гул исчез. Они не развеяли своих заклинаний, да и не могли они этого сделать так быстро.

Все заклинания просто рассыпались. Как? Что было сделано? Никто не задал таких вопросов ни вслух, ни мысленно. Когда в игру вступают Боги подобные Ему — вопросы не имеют значения.

Один за другим Колдуны Меча вставали на одно колено, опуская острия мечей к полу и удерживая рукояти лишь одной рукой. Один за другим, склоняли головы они пред тем, чьего имени никто не произносил уже многие десятки тысяч лет.

Склонялись они пред тем, чьё существование, считалось очень древней и очень глупой сказкой.

— Вы не уйдёте из этого мира. — Сказал Он и в звуках Его голоса, слышали они сдержанный рёв Истинного Огня — не того, что Истинным зовут в мирах. А того огня, что горел в руках Богов, своими глазами видевших, как Первые Боги сжигали миры в своей Первой и последней Войне.

Он говорил, они слушали — им не нужно собираться и уходить отсюда навсегда, им не нужно сворачивать своей деятельности. Ему не интересна их деятельность. Они лишь не должны влезать в то, что грядёт, в судьбу того, чья душа, чья судьба с судьбою Князя Хаоса сплетена навсегда.

Они не уйдут. Но в этом мире, на этой планете, каждый их шаг, каждое их действие, отныне будут продумываться на десятки раз, прежде чем будут воплощены.

Прежде чем покинут форпост Сангар, древнее божество сказало ещё несколько слов.

Он давно исчез, а они стояли, склонив головы, и мысли их метались, словно в лихорадке.

Исход…, древняя легенда, в правдивости которой они не сомневались. Да.

Но то, что Исход столь близок…, да, тысячи лет ещё остались у Мироздания. Но кому как не им знать, как быстро уходят года, и как быстро кончается вечность?

Исход грядёт.

Исход уже близко.

* * *

Через ворота Логран прошёл без всяких проблем. Они были распахнуты настежь, людей никаких в проходе не толпилось, а стражники упорно его игнорировали. Их там было двое. В кожаных доспехах, с копьями и мечами. Тот, что слева от ворот, обнимая копьё, героически стоял на месте, несмотря на то, что глаза у него были крепко закрыты, а сквозь густую бороду пробивался могучий храп. Тот, что справа расположился, воровато оглядываясь, поминутно прикладывался к бурдюку, вряд ли там у него была вода родниковая иль молоко парное. На гостя Сабы, они не обратили никакого внимания, словно были тут исключительно для мебели.

Впрочем, Логран не слишком удивился и не растерялся — он, в общем-то, понятия не имел для чего в воротах стража и что его ждёт у этих самых ворот. Правда, всё же, ему показалось необычным, что на него даже и глянули-то всего один раз. И то, не на воротах, а когда миновал стену и вышел на городскую улицу. Справа от ворот, в самом городе, располагалось низкое здание из кривобоких кирпичей ржавого цвета — цвет тот он узнал. И вот тут-то и удивился в первый раз. Но опять не сильно. Видимо, виной всему история со Степной Ведьмой. Прошло ведь всего пара часов, отдышался он после длительного бега тоже не так уж и давно. Организм полон энергией, да и странности с организмом этим удивить успели так, что удивляться вновь, чему бы то ни было, стало трудновато. Как бы там ни было, а возле здания того, он простоял полминуты — тогда на него и посмотрели. Из широкой, настежь распахнутой двери, оторвав взгляд от стола с какой-то доской и круглыми фишками, один из троих стражников, бросил в его сторону короткий взгляд. Широко зевнул и вернулся к фишкам, видимо, играют они там во что-то.

Логран двинулся дальше, качая головой — вот бы в селе его родном удивились, узнав, что коричневую глину можно использовать не только для создания посуды, но и как строительный материал! Хотя, скорей уж у виска покрутили б пальцем. Это ж сколько глины добыть надо и сколько дров спалить, что б столько её обжечь!

Он шёл по пустынной улице. Дома слева и справа, высокие и не очень. Перед одним он стоял несколько минут — пока голод не дал о себе знать громким урчанием в области желудка.

У дома того, было четыре этажа — четыре!!!

Никак сама Прива строить такую махину помогала. Иначе объяснить, почему это всё ещё не рухнуло, просто невозможно.

Смущало несколько обстоятельств на улице этой городской, первой, какую ему в жизни видеть довелось. Мощёные дороги — это ещё и радовало, ибо хватило ему ума понять, зачем оно сделано. В дождь слякоти не будет. В селе-то иной раз в сильный дождь на улице не то, что ходить — там нырять можно и до соседнего дома вплавь добираться. Конечно, вопрос решается, если не шибко топтать дорогу, позволять траве луговой расти на ней свободно. Так дорога в дёрн превращается, земля там связана вся корешками травяными. Ноги промочишь полностью, конечно, да уже через пару шагов. Но вода высыхает быстро, а вот грязь ещё отмыть надобно. К сожалению, главную улицу посёлка, растительность не любит — то телеги там ездят, то конные господари, а с тех пор как господари новые, так и конные селяне. Отчего-то, раньше господари запрещали селянам иметь лошадей, что могли под седлом ходить. Кто ослушался, с тем всяко бывало — село до сих пор полно рассказами о таких людях. Рассказами, от коих порой тошнило, а уж кровь в жилах стыла крепко. Правда, многие из рассказов, казались ему, да и его сверстникам, просто сказками. Немало тому способствовало то, что рассказчики не гнушались добавлять детали от себя, а где-то просто забывали, как оно было, и многое, вплоть до действующих лиц, выдумывали сами.

Запах. Тут просто зверски пахло. Вовсе не фиалками. Почему, он понял довольно быстро.

— Поберегись! — Крикнул кто-то сверху. — Говнище лить щас буду! Да хранит вас Прива!

Логран поспешно прыгнул в сторону и пробежал несколько метров. Из окна на третьем этаже показался человек и выплеснул что-то на улицу. То, что там жидкое было, меж камней впиталось и вскоре исчезло. То, что жидким не было, осталось лежать. Рядом с лепёшкой, внешность которой Логран узнавал — лошадка тут облегчение в судьбе своей нашла, а как прониклась тем облегчением, сразу же дальше пошла.

Это было как-то дико для него. В селе кто вот так бы сделал, мужики быстро б объяснили какой запах правильный и как себя вести надобно. Когда словами объяснили бы, а когда и коромыслом по хребту, а то и кулаком мозолистым в область нюха. А тут…, варвары прям.

Если так вот делать, это ж месяц-два и весь город в этом самом и утонет.

Впрочем, уже довольно скоро он убедился, что не утонет и не такие уж они тут варвары.

По пустой улице — сначала Логран предположил, что это из-за раннего времени, солнце недавно встало, а тут город, скотину в поле вести не нужно, поросят кормить иль ещё чего такого делать нет нужды. Так вот по улице, ему навстречу, шёл пожилой мужик, в грязной льняной рубахе до колен и штанах из грубо выделанной кожи. Шёл он не просто так — за место лошади был он впряжён в маленькую тележку. На шее мужика виднелся ошейник из металла, с замочной скважиной. Что это такое и зачем, он не понял. Однако у стены одной остановился и стал удивлённо коситься на мужика — что за диво такое странное? Брови у него вверх поползли, когда тележка мимо проехала — полная почти. И воняет тем самым.

Мужик прошёл метров десять, остановился перед лепёшкой конской и, вооружившись инструментом разным, принялся лепёшку ту счищать, укладывая в свою тележку. Когда убрал, водой с бурдюка место изгаженное полил и тряпкой вытер.

Логран пошёл дальше и вскоре опять остановился, не понимая, что видит. Вроде дом кто-то строил, да потом забросил это дело. Камни лежат рядом, кирпичи кривобокие, вместо пола брусчатка, стены частью сделаны, частью нет. Над полом надстройка, словно скамья. Но не скамья точно — в ней ряд круглых дырок.

— А ну посторонись! — Рявкнули за спиной, и он поспешно отошёл в сторону.

Мимо проскочил молодой мужчина, на ходу спуская штаны до колен. Плюхнулся на скамейку, задом на дырку и спустя мгновение, напрягшись, издал громкий звук, тем местом, какое к дырке в скамье и обратилось.

Логран шёл дальше, теперь ориентируясь на звук — глухой шёпот, где-то впереди. Там говорили люди, причём явно их там очень много. Туда и шёл.

Да в пути всё головой качал — не только от увиденного прежде, не только из-за странного отхожего места, где, получается, тебя с улицы кто угодно видит, а рядом может оказаться сосед, каковой тем же самым занят. Причём сосед может оказаться не всегда того же пола. Как такую мерзость допустили? Куда Прива смотрит? Непонятно.

Но надо признать, это выглядело куда как лучше, чем шанс оказаться облитым с головы до ног, тем самым, да из ведра большого.

С другой стороны — яма отхожая, не бездонная ведь. В селе-то ясно, годами гадит семья одна и яма годами и полнится. Но тут город, людей много, все они гадить хотят регулярно. А чего потом делают с этими ямами? Дома на них строят? Тогда ещё понятнее, отчего весь город пропах этим самым.

Проходя мимо очередного такого туалета, Логран его испробовал. Присел, поднатужился и легче на душе стало. Вот тут он и задумался.

Травы рядом не растёт, с собой не взял. Полотняной старой тряпицы и ведра с водой, он не увидел. А штаны у него одни и денег нет. Приуныл Логран, понимая, что выбор невелик — штаны порвать, впрочем, они и так порваны. Но их ведь и подшить можно, если найдёт чем. А если порвёт на кусочки, всё, выбрасывать только. Или можно так прям и надеть. Пахнуть будет, конечно, но штаны целые останутся…, рядом присел кто-то. Послышалось журчание и звуки немного другие, не журчащие совсем. Логран голову повернул и покраснел до корней волос. А тот, кто журчал, привстал немного на скамье-то, одёжу поднял чуть повыше, факел взял и между ног себе раз-раз, потом факел тот протянул вперёд и в кадку с водой сунул.

Спустя мгновение, оправив одёжу, пошёл человек дальше, даже и не обратив внимания на своего соседа по делу тому интимному весьма. Так-то оно бы всё ничего, да у человека того не всё так же было как и у него. У человека того, коса до пояса, юбка пышная, да грудь такая полная, под одеждой вся такая вверх, да вниз, с шагом новым снова вверх и снова вниз…

Красный весь от стыда, он на факел посмотрел.

Присмотрелся — палка полотном крепко обёрнута, вся почернела, но не от копоти черна она и не от масла горючего. То вообще не факел. И кадки с водой стоят тут не для питья и не для умывания лиц там или рук и не для лошадок они тут.

В кадках тех, «факелы» эти и полоскали. После того как замарают их, полоскать и начинали.

Разумно, не мог не признать Логран. Кое-как воспользовавшись этим делом, он чуть не упал наземь дважды, но справился. Уходя прочь от отхожего места, он всё же счёл, что солома, лопух какой, да даже пучок травы, куда как удобнее.

С каждым шагом всё чаще вспоминал ту девушку, что рядом с ним это всё и сделала.

— Срамота-то какая! Никак отвернулась Прива от города сего порочного. — Пробормотал мальчик, продолжая идти на шум толпы — только толпа так шуметь и могла.

Его очень смущало, что улицы пусты, словно ушли все куда, или что-то случилось и попрятались люди. Иной раз даже казалось, что вот-вот из-за поворота выскочит толпа лихих людей, что дома грабят, а он им по пути и попадётся. Но вспоминал стражу на воротах каждый раз и успокаивался — ежели город в сражении был бы, то стража была бы в городе, а ворота или закрыты или разбиты в щепу. Люди пропали по другой причине, и иной раз ему мерещилось словно наяву, из сказки одной, что в селе рассказывали про страшный мор в древние времена, когда городов в Сабасе было шесть. Два вымерли почти полностью, что с другим стало, не знает до сих пор никто, три города только и остались…, не потому ли их участь такая поразила, города те? Срам такой на улицах творится! Женщины с мужиками рядом нужду справляют — да это ж ужас! Так недолго и гнев Привы на себе прочувствовать. А уж Барг повеселится тогда, ежели прогневится Богиня, тут и думать не надо. А там и Каил и кого только нет — лишь одна Милостивая защищает их своими крылами серебряными, благостью полными…

Потом он услышал шум толпы и отсутствие людей, стало проясняться. Собрался народ большей частью где-то в центре города, на площади видимо и что-то горланит себе.

Шум нарастал, не только потому, что он ближе был, люди кричали гневно и всё громче.

На мгновение, он забыл куда шёл — на повороте к другой улице, стоял прилавок деревянный, за коим, положив подбородок на ладонь, скучала пожилая женщина в косынке.

Логран остановился как вкопанный, жадно глазея на прилавок — он был полон хлебами, колбасами, вяленым мясом — чего там только не было!

На глазах аж слёзы выступили — есть хотелось, а денег у него нет и меча нет на обмен, только рваные штаны, да рубашка старая, да ношеная вся…

— Есть хочешь? — Спросила женщина, его жадный взгляд заприметив. Логран коротко кивнул и шумно сглотнул слюну, пока она у него на пол капать не начала.

Женщина кивнула, опять на него смотрит. А он и уйти не может и решиться не может — женщина она женщина и есть, да юбки у ней, все дела, бегать плохо ей будет. Хвать чего повкуснее и бежать, не догонит она. Да только куда потом бежать-то? Поймают ежели, что с ним сделают? А стража потом поймает всё равно. Слышал он, чего раньше с такими делали — без ног, без рук останется и самого его волкам скормят, а то и заморским бесполезным зверям по имени «обака».

— Чего встал-то?

— Денег нет. — Простонал Логран.

— Так вот же. — Женщина указала на табличку деревянную с белыми каракулями на ней. Табличка та на прилавке средь яств лежала. — Написано ж.

— Не умею я. — Промямлил Логран, стирая слюни с подбородка — всё ж из роту потекли слюни те. — Не обученный я тому, ну…, этому.

— А, понятно…, бесплатно оно. — Сказала женщина, а Логран чуть с радости и не помер прям на месте. Правда, сразу к прилавку не кинулся — вдруг ослышался? Да нет, всё правильно понял. — То госпожу нашу благодарить надо. Она от двадцатины, что город себе оставляет от общей двадцатины, немного на это вот тратит. Шоб голодранцы такие вот как ты, чего не устроили плохого. — Логран схватил с прилавка хлеба и колбасы, стал прямо на месте и уминать, а женщина смотрела уже в другую сторону, да хмуро говорила. — Святая наша госпожа Черара — такие вот как ты голодранцы проклятые, всё говорят. А на деле шо? А на деле куды попало тратит всё, дура проклятая. Шоб её Пан своим посохом по башке и стукнул…, ещё и двадцатину тому дикарю шлёт безумная корова. — Женщина вздохнула, рукой махнула. — Да куда уж нам, людям простым. Эти господари клятые, чего уж творят, так творят…, а как раньше-то хорошо было, до Барговой армии гада этого злобого короля нашего, что б он сдох тварина мерзкая.

Мальчик почти не слушал, но вот при этих словах, даже поперхнулся — вспомнилось, ему как о господарях прежних говорили в селе. О том, как теперь живут люди там. Вспомнил он село, где меч себе купил, как ходили люди с оружием, а никто их по колам не рассаживал, конями надвое не рвал, вспомнил, что господари не сношают более кого попало, да прям где увидят. Что не обирают подчистую вспомнил…, но более всего — то, как шёл он по равнинам Сабаса.

Уж забыл когда оно было, но где-то в пути.

Средь равнины, стояла на колоннах деревянных, высокая крыша, бережно укрытая не дешёвым водостойким тёсом — кто его туда принёс, уж одним богам известно. Под крышей той, сложив руки на груди, из белого камню стоял гигант. Лицом мрачное и хмурое, за спиной двуручный меч, на нём надет жилет, оголявший руки, да штаны свободные, подпоясанные ремнём. Огромные мышцы вспучиваются на его фигуре и у ног его куча даров — он не подходил к этому храму, смотрел издалека. Ночевал там рядом, на холме. Вечером, когда засыпал, у статуи молились селяне, да к ногам статуи мёд и цветы клали. А утром проснулся — по равнине идут другие люди, с другими дарами и молитвы читают ему, да целуют белокаменные ноги гиганта того.

Он тогда легко узнал его по описаниям, какие часто слышал — то был король Сабасский.

Святой господарь рыцарственный правитель, посланник Привы — то был Святой Логан.

Чтил и помнил народ о нём…

— Сдох поди дикарь поганый, а то просто старый стал, трухлявый весь. А мы со стенами, стражу Черара выпестовала, наёмников для того нанимали. И нет же! Всё равно тварина платит.

Женщина плюнула на пол сердито.

— Да и не платит она ничего никому. Знаем мы, как оно на самом деле — сдох дикарь этот Логан, давно весь и сдох. А Черара всё увозит в Мэлон и продаёт. А вот это всё с голодранцами — то что бы Прива не сердилась на неё за её поганое это всё. Ещё и на туалеты эти срамные всё потратила, тварина с черными патлами — от Барга она, от Барга! Всю жизнь срали как положено, золотарями преступники всякие были, и жили себе. Так нет же — золото куды попало, да на срам такой, тьфу!

Странно ему было слышать такие слова…, хотя насчёт туалетов, он был полностью согласен. Пустая трата средств, да и срам такой, что гнева Привы не избежать уж никак. Где это видано, шоб вот так люди гадили, да ещё и с бабами по соседству?

Прихватив ещё кусок колбасы, мальчик двинулся дальше.

Когда он выбрался к площади, гул голосов стоял просто оглушающий.

Он свернул с улицы и увидел площадь перед большим зданием с каменными колоннами. На ступеньках здания, расположились полсотни мужчин и женщин с оружием и в доспехах. Они стояли за спинкой высокого сидения, установленного на ступеньках. На сидении сидела черноволосая женщина. Он не мог её разглядеть с такого расстояния, но был уверен, что она очень красивая и гордая — сидит прямо, лицо белое, черты лица вроде правильные. А уж наряд сверкает — просто загляденье! Явно не простая женщина, госпожа какая-то.

Народу — тьма. Вся площадь запружена. Что-то кричат, кулаками гневно машут.

Женщина поднялась с сидения, и гул вдруг стих. В ушах звенеть начало от этой тишины.

— Люди Сабы, вы сошли с ума? — Проговорила женщина, громким звонким голосом. — Вы забыли, что было десять лет назад? Вы забыли, как улицы заливала кровь?

От толпы отделился мужчина в богатом балахоне, с пышной шляпой на голове. Он поднялся по ступенькам немного вверх, после чего громко заговорил.

— Теперь у нас есть стража — её больше, чем было в дни моего детства, когда арийский дикарь убивал моего отца на этих благословенных Привой улицах. Стража лучше обучена, у нас есть осадные орудия на стенах. У нас даже есть эрфийский колдун на службе городу!

— И всё это было позволено королём Логаном. — Заявила женщина.

— Твой король давно старик Черара! — Рявкнул мужчина. — Он растерял свою армию, он больше никто и ничто! Мы не будем платить за того, кого уже десять лет никто не видел в этом городе! А если он ещё не сдох или его вассалы попытаются нас атаковать — мы так им поддадим, что они будут обсираясь на ходу бежать до самого Орхуса!

Народ ответил хохотом и согласным гудением.

— Да как вы не понимаете? — Воскликнула Черара. — Именно король позволил это всё! И баллисты и катапульты и стражу! Вы помните, как восемь лет назад я посылала гонца в Орхус? Я просила возможности отсрочить двадцатину, что б в половину года, вся двадцатина оставалась в городе. Помните? — Толпа загудела согласно. — Король отказал, в гневе едва не убив моего гонца. Но согласие было получено. Почему? — Ответа не было, видимо, никто не знал. — Мой гонец сообщил королю, что мы хотим усилить оборону стен и обучить новую стражу, наняв для этого наёмные роты. Именно тогда, без единого звука, король разрешил.

Тишина длилась несколько долгих секунд — народ был в замешательстве.

— Он просто испугался. — Вдруг сказал мужчина. Толпа помолчала, а потом одобрительно загудела. — Он столько потерял воинов в битве за Сабас, что просто обосрался со страха!

Хохот долго стоял. Потом Черара заговорила вновь.

— Король Логан, именуемый так же и Святым…, - толпа прервала её возмущённым гулом, когда всё стихло, она продолжила. — Король лелеет надежду, что Саба поднимет бунт и откажется платить двадцатину. Понимаете? Он жаждет бунта, которого жаждете и вы.

Тишины не было — народ заголосил, причём непонятно было, кто что говорит и какова интонация. Логран вертел головой, быстро поглощая бесплатные подарки от госпожи Черары, и с интересом слушал. Это сборище ему напоминало подобные же в родном селе.

Но дома обсуждали сев, уборку урожая, простые вещи. А что тут происходит, он не очень понимал. Возникло вполне обоснованное подозрение, что город ненавидит Святого короля. Но почему? Он не мог этого понять. Наверное, знай он, что в Сабе, при прежних господарях, налоги всегда были крайне маленькими и далеко не все обязаны были их платить, ему стало бы понятнее происходящее. С тех пор как Логан стал королём, каждый житель щеголял клеймом, похожим на тавро для скота и платить, обязаны были все, от крестьян, до вельмож, а город мог оставлять себе, лишь двадцатую часть от двадцатины. Годы шли, страшная битва позабылась, подросли те, кто жаждал мести, а король ни разу не посетил город за прошедшие годы, никто не видел его воинов…

— Король живёт битвой — вы понимаете это? Он хочет, что бы мы взбунтовались, и он хочет, что бы город смог оказать сопротивление, что бы нас было сложно захватить. Король другой, он не похож на нас. Он жаждет повторить сражение, отгремевшее десять лет назад!

— Так дадим ему бунт! Пусть этот трусливый иноземец придёт и захлебнётся своей кровью!

Толпа завыла от радости.

— Я в этом не буду участвовать. — Резко заявила Черара, но её почти никто не услышал, её голос потонул в воинственных воплях толпы. — Я ухожу. — Заявила она и двинулась прочь.

Её воины уходили за ней. Полсотни мужчин и женщин.

Из-за колонн, из широких проходов здания, вышли другие люди, из толпы вышли мужчины с оружием, с боковых улиц к лестнице подошли ещё воины.

Черара и её свита остановились. Она обернулась, глядя в лицо того, что говорил с ней.

— Тебя, дикарская шлюха, ждёт наказание, достойное памяти тех, кого эта арийская макака убила десять лет назад! — На мгновение воцарилась тишина. — Чёрный дар Венриа!

Толпа взорвалась радостным воплем — мужская часть толпы.

Логран подавился куском хлеба и закашлялся. Он слышал в селе о таком наказании. Его иногда применяли, но в селе, это одно, а тут…, виновника заковывали в колодки — шею и руки. Торс ложился на деревянные козлы, доходившие до низа живота. Ноги приковывали к полу. Одежда не полагалась, снимали всё. И в таком виде, человек оставался на часы или дни, в зависимости от тяжести повинности. Холод, голод, жажда и затёкшие конечности, были не всеми элементами наказания. В течение всего времени, пока человек был прикован к колодкам, любой желающий мог подойти и получить дар Венриа — Богини Любви. То есть, пристроиться и собственно сделать, что сделать хотелось, если оно, конечно, хотелось.

Учитывая, что Черара казалась красивой, а город, тебе не село совсем, желающих получить Чёрный дар, будет много. Логран сильно сомневался, что несчастная переживёт такую повинность.

Впрочем, она и не собиралась.

Ткань длинной неудобной юбки, была разорвана руками Черары в одно мгновение. Народ узрел её голые, стройные ноги и два коротких меча, привязанных к её крепким ляжкам. Оба меча оказались в её руках.

— Туда! — Рявкнула женщина и вся её свита, обнажая орудие на ходу, кинулась вправо.

Последовала короткая схватка, послышались крики и вопли, а затем группа воинов, во главе с Черарой, скрылась за головами толпы, сойдя с лестницы. Поняв, что пахнет жареным, Логран поспешил сбежать с площади. Он выскочил на улицу и побежал в первом попавшемся направлении.

Вскоре остановился. За спиной гудела толпа, со лба капал пот, в животе приятно урчало — наелся он от души…, слева, послышался цокот копыт и не успел он моргнуть глазом, как на улицу вырвался мощный вороной конь, несущий на себе черноволосую всадницу. Разорванная юбка развевалась за её спиной, на голых ногах видно ножны с мечами — с ножен, как и с глубокого пореза на правой ноге, течёт кровь. Девушка и правда оказалась красива, даже более того — мальчик затаил дыхание, глядя на госпожу Сабы, бежавшую из своего взбунтовавшегося города.

За ней, по улице, пронеслась ватага воинов, на конях не менее крепких. Только их было уже не полсотни, а гораздо меньше. Не всем удалось сбежать.

Свита госпожи пронеслась мимо, а он услышал рёв разгневанной толпы.

Икнув, мальчик поспешил сбежать подальше, дабы не попасть под горячую руку.

* * *

Остаток дня он прятался на окраине города, между стеной и домами. Там оказалось достаточно много укрытий. Кирпичи, сломанные телеги, заросшие травой крошечные пустыри, даже несколько крошечных кладбищ он там обнаружил. В основном, конечно, там кроме заросших пустырей, разнообразного хлама и глухих стен домов, ничего не было. Даже любопытно стало, почему дома строили не вплотную к стене, а на таком удалении от неё? Об этом он и думал, спрятавшись за остовом наполовину сгнившей телеги, лежавшей на боку, у самой стены. Лежала она достаточно удачно, так, что в ней можно было укрыться от дождя и ветра. Правда, пришлось укрытие делить с толстой, красноглазой крысой. Он сел в уголке телеги, подтянул колени под себя — прохладно тут было, в тени от городской стены. Сел, стал прислушиваться и тут увидел — два красных уголька, с другого угла телеги, на него смотрят. Пристально так.

— А ну, это, кыш! — Сказал он. Владелец глаз, издал утробный звук и демонстративно, кажется, даже с презрением, отвернулся, показав Лограну свой длинный голый хвост и мохнатую чёрную спинку. Ну, если не размышлять о хвосте, то спинку показал.

Особо оскорбиться мальчик не сумел — были к тому веские причины. Город шумел очень уж подозрительно. Там творилось что-то не очень хорошее. Не хотелось привлекать внимания.

Но, пожалуй, более всего сыграло свою роль иное обстоятельство.

Крыса та, размером была с его ляжку. Может из-за царившего тут сумрака так казалось, но как бы там ни было, а размеры животного впечатляли. А это тебе не телёнок и не овечка — у крыс, помимо скверного характера, есть ещё и крепкие зубы, и острые коготки.

В общем, решил не связываться — ну её к Баргу в то самое оно.

Незадолго до заката, пошёл дождь. Логран смотрел как капли падают с края повозки и, свернувшись в клубок, пытался уснуть. Крыса давно убежала, он остался совсем один и даже сожалел, что эта мохнатая живность куда-то скрылась. Он не заметил, как уснул. Казалось, и вовсе не сможет уснуть. Холодно, дождь шумит, где-то возится кто-то, то крыса, наверное, город исторгает редкие звуки тревожного характера. Кажется, помимо возмущённого гула толпы, ржания лошадей, да скрипа тележных колёс, он слышал и крики, и даже звон оружия.

Не вовремя он в этот город пришёл, ох не вовремя!

Проснулся от того, что на него кто-то смотрел. Открыл один глаз. Так и есть — пара алых злобных глазищ, пялится на него с лоснящейся жиром, мохнатой морды. Взвизгнув с перепугу, Логран подскочил, головой ударился о верхний борт телеги и грохнулся обратно, со стоном потирая шишку на темени. Крыса с места не сдвинулась. Усами пошевелила, пискнула что-то, и медленно развернувшись, так же медленно пошла куда-то в заросли травы.

— Глупая животина. — Буркнул Логран, поднимаясь на ноги.

Солнце высоко в небе, ветерок прохладный, а от земли идёт едва видимый пар — оно и понятно, зима уже в самом разгаре. Днём ещё на солнышке можно как-то согреться, даже в одной рубашке, а как солнце исчезнет, всё, зуб на зуб не попадает.

Он прислушался к городу. Стойкий и едва различимый гул присутствует — он такого прежде не слышал, но ему уже было с чем сравнить. Скорее всего, такой гул, означал что-то нормальное. Или что-то не очень опасное. Потому как вчера гул тот буквально звенел от ярости и дополнительных звуков, коих теперь не слышно.

Желудок заурчал, и память тут же подкинула воспоминание о доброй женщине с бесплатной едой. Ну а какая она ещё, ежели еду бесплатно раздаёт? Да огрей она его ухватом, апосля завтрака сытного, доброты в ней меньше не стало бы ни на чуть-чуть.

Туда и пошёл.

Шёл не торопясь, делая вид, что он тут всегда жил и местный просто в хлам, что получалось не очень и вообще никак. В грязной рубахе и рваных штанах, он тут один такой оказался.

По улицам бродили разные люди. Высокие, низкие, взрослые и не очень. С детьми и без.

Полно женщин и девушек. Встречались и стражники. Да все очень по-разному были они одеты — по-разному, да не совсем. Стражники, оно и понятно, в доспехах при оружии. А люди, кто в шерстяных одеждах, кто в полотняных, кто в льняных. Некоторых людей Логран провожал долгим взглядом — они носили одежду из очень красивых и странных тканей. Он таких прежде не видел.

Вот девушка в юбке алой идёт, важно задрав нос. А юбка у неё, как пух колышется и по ногам прям стелется. И блестит эта юбка на свету — он такой ткани не встречал, да и помыслить не мог, что такая бывает. Конечно, вскоре он понял, в чём там дело — магия, тут просто иных вариантов и быть не могло. Вот почему ткани те такие странные. Обычные они, лён, хлопок, а то может и шерсть, просто колдовством зачарованная. Дойдя умом своим до мысли той, Логран успокоился и подивился своей мудрости, что не по годам совсем, а уже и есть у него. Ведь сам понял, что магия то всё, и не подсказывал никто — вона как!

Встречались телеги и конные люди, в общем, улицы были совсем не такие как вчера, очень пёстрые и полные народом. А ещё, на некоторых улицах лавки торговые он заприметил, но мимо них прошёл поспешно, так как слюнки у него потекли, глаза расширились — не только еду продавали там, а всего и много. Денег у него всё равно не было, чего глазеть? Душу только травить.

Но пару раз всё же он остановился и долго смотрел на лавки издалека, да всё голову чесал в недоумении. Он сам лично видел, как к лавке с махонькими статуэтками из кости и дерева, подходят люди и, протянув монеты, берут статуэтки. Они их покупали!

Вот ведь безумный народ какой бывает. И куда эти их статуэтки? Толку с них, только что по ночи наступить, ногу распороть и отцу сказать, мол, вот, работать в поле не могу, можно я сегодня буду дрова колоть иль чего ещё попроще делать? А другого смысла в том и нет. Ну, разве что те, которые длинные и деревянные — ими можно было бы мешать похлёбку в котелке.

Но проще уж выточить палочку прямую, а то и ложку, чем на такое тратиться. Видать, статуэтки те, просто ложки такие, а у других, смысл тоже какой-то есть. А статуэтки они, потому что город богатый, а люди в нём с жиру бесятся.

Тут он тоже всё понял сам, без подсказок, после чего, со спокойной душой, двинулся к своей цели — не безумны те люди, не замутил их разум Барг. Всё куда проще — богато живут, денег много, вот на что попало, они их и тратят. Пропащие люди конечно, Ганхара не забудет расточительность такую и земля у них родить не будет. А Прива их гордость порочную узреет и не видать им удачи в жизни. А ежели ещё и Венриа…, впрочем, тут сложно сказать. Всё-таки, богиня не только любви, она ко всему прекрасному тянется. Хотя тоже вот — что прекрасного в неудобной мешалке для похлёбки? Вот ежели хороший брусок, да выточен с душой, вот это другое дело, это красиво.

А статуэтки их, это просто бессмысленная блажь, что более Баргу приличествует.

Вскоре он добрался до места, где вчера получил еду. Он долго стоял там, грустно слушая, как урчит желудок. Исчезли столы и добрая женщина.

— Чего сопли жуёшь тут? — Рыкнул высокий господарь, с дамой мимо шедший.

— Еду тут…, ну…, а я вот… — Промямлил Логран.

— Всё, не будет больше город наш Великий, на всякое нищее говно золото тратить. — Прошипел мужчина, злобно щуря глаза. — А ну пошёл прочь голытьба дворовая!

Логран поспешил убежать. Не только потому, что знал от отца, чего за тем последует — оплеуха, а то и сапогом по лбу, всяко оно бывает. Но и потому, что господарь тот злобый, положил ладонь на эфес своего меча с рукоятью усыпанной брильянтами.

— То-то же! — Крикнули ему в спину, а дама господарева, рассмеялась звонко.

Логран долго скитался по городу в тот день. Хотелось есть так, что даже запах нечистот, витавший на улицах, не помешал чуять запах еды, готовящейся в домах и харчевнях. У порога нескольких он стоял, глотая слюни, пока не прогоняли. Он даже начал просить у порогов, дабы корочку хлеба хоть ему дали. Дать-то дали, конечно. Но хлебу не дали. Так и скитался он, рубашкой нос зажимая — кровь никак не останавливалась. Хорошо ему дали, прям от души.

Кривая вывела его на площадь давешнюю. Здесь он остановился у угла улицы и долго смотрел на то, что творилось у большого здания с колоннами. Черара сбежала, но обещанный Чёрный дар Венриа, никто не отменил. Дюжина колодок стояла в ряд на площади. Большей частью, там были женщины — ошибиться трудно, когда из одежды на человеке только его собственные волосы.

На площади было шумно. В основном смех и разговоры. Изредка стоны несчастных — дар получить пришли многие и видимо, длилось это ещё с ночи. Мужчин почти не трогали, хотя у некоторых как он заметил, зады в крови были. В основном, дар вкушали от женщин конечно.

Голод победил странное зрелище и Логран отправился дальше. Как раз и кровь из носа течь перестала. Он стал думать, как же ему едой-то разжиться? Несколько попалось ему на пути ремесленных мастерских. Там он просился в подмастерья, ученики, да хоть кем-нибудь, лишь бы поесть дали. Ему и дали. Два раза. Причём второй раз, чем-то железным дали.

Потирая распухшее ухо и щуря глаз — из рассечённого лба всё время кровь капала, да прям в глаз капала, он шёл по городу, всё больше уходя к стене.

По пути попался ему туалет давешний. По нужде малой он туда и сходил. И опять краснеть пришлось — подскочила девушка какая-то, годов малых, но уже таких, что есть чему платье топорщить на груди. Села она, личико исказилось с натуги и…, он заправил штаны и поспешил отойти в сторону. Перепуганную девицу, с очень удивлённым лицом и круглыми глазами, трое господарей в одеждах богатых тащили по улице куда-то.

— Вы что делаете? Отпустите! — Пискнула девушка.

— А ну закройся шлюха! — Рыкнул один и, ухнув, врезал ей в живот кулаком. Девушка согнулась пополам и замолчала. — Баргова сука! Ишь! За госпожой шлюхой повторяешь, да? Ну, ты сейчас и повторишь — срам свой не Барговым этим гадостям покажешь, а городу всему!

Девушка поняла, что её ждёт и с визгом вырываться стала. Тут кто-то подскочил к ним, мужчина высокий в одежде не богатой. Ударил он господаря, потом другого, а третьего не успел — меч вонзился ему в горло.

Девушка кричала исступлённо, господари ругались, мертвец удивлёнными глазами смотрел в небеса…, Логран поспешил исчезнуть с глаз долой.

Вскоре, недалеко от городской стены, у окраин самых города, он остановился, прислонившись спиной к стене дома. Он вдруг понял. Кончилось всё. Вернулась власть господарей старых, тех, что в сказках только и были. Всё, чем малых их пугали взрослые, всё оно возвращается, что бы обычной жизнью стать как было в старь…, он вздрогнул. Логран слишком хорошо помнил многие из страшных сказок о былом, что сказками-то и не были вовсе.

Его взгляд поднялся к стенам. Они такие высокие! И башенка там, впереди — на ней видно требушет высокий. И стражников в городе полным-полно.

А Святого короля никто не видел уж целых десять лет.

А есть ли король вообще?

А был ли Святой господарь рыцарственный правитель Орхуса когда-либо в реальности?

Ему вдруг подумалось, что может всё это выдумки, и не было его никогда. Или помер давно, вот и начало всё рушиться…, ну, всё ни всё, а в Сабе рушится. Почему-то, тут не почитают короля Логана, не любят его совсем. Он вот, сколько ходил, ни храмика ему, ни статуи его не увидел. За городом, на равнине Сабасской, не сложно найти статую высокого мужчины в жилете, с двуручным мечом за спиной и алтарь ему посвящённый. Где в поле стоит, а где и в селе, не в каждом конечно, но всё же. А тут — сколько ходит и ничего…, выходит, лишь на Богов надежда вся.

А может, нет ничего плохого в том? Отец всегда с тоской вспоминал былых господарей, ведь при них порядок был. Хоть и жестоки, но справедливы были. За повинности зря и не карали, и всегда очень милосердно. Могут вот, на куски порубать, а не станут — на кол посадят. И бывало, что не до смерти. А бывает сымут с кола, дня через два, низовое всё у человека с ведро размером, но так, то ничего — живой главное, а оно потом и затянется. Или помрёт сам, а то господари уже не виноваты, раз сам помер…

Мысли не весёлые прервало зрелище, заставившее разум мгновенно очиститься и застыть на одних инстинктах — прямо перед ним, здание.

Каменное, как и все тут почти — деревянных домов в Сабе мало совсем…, дверь нараспашку.

На ступеньках крыльца, лужа свернувшейся крови.

В доме тихо, ни звука оттуда не доносится. Он, воровато озираясь, подошёл к крыльцу и прислушался. Тихо так, что в ушах звенит. Огляделся он и юркнул внутрь, да за косяк спрятался. Сердце бьётся гулко, из груди прям выпрыгнуть хочет.

Тишина, никто не выгоняет, никто с улицы не орёт, мол, ловите вора.

Глаза привыкли к темноте, и он увидел домик тот изнутри. Комнат тут было несколько, окна были, да не простые — со стеклом! Он такие уже видел в городе пока бродил, но вот так, на окраине, по идеи, в бедном доме — зажрался Саб, ох зажрался с богатством своим!

Да комнат столько, что просто ужас сколько! И очаг большой, да не простой. Логран даже ближе подошёл и пальцем потрогал. Ну, так и есть — Баргов камень в очаге лежит. Чёрный, как ночь, что горит как пламя молний самого Каила! Или тут домик совсем не бедный или Саб и, правда, город, купающийся в золоте.

Он походил по дому, в комнаты все заглянул, потом об лестницу запнулся и с удивлением понял, что тут ещё и два этажа. Совсем растерявшись — ладно бы сельский домик, а что с ним сделают, если узнают что он сюда, в дом господарей забрался? Но есть хотелось уж слишком сильно. Он поднялся выше, а там ещё три комнаты. С кроватями. На одной, самой большой, со странной, очень мягкой циновкой, непонятно чем набитой, все простыни кровью пропитались. Кровати в других комнатах, поменьше были, на них он крови не нашёл, а вот циновки и простыни долго щупал пальцами.

Мягкие такие и пахнут приятно — магия, тут даже сомневаться не приходится.

Осенив себя знамением Привы, Логран поспешил спуститься обратно. Даже на игрушки детские смотреть не стал. Там совсем всё странно было. Он и не сразу понял, что это игрушки — всё красивое, словно сами Боги их сделали, раскрашено яркими красками, никак валлийскими, дорогущими красками. Да и внешность у них странная была. Но куда сильнее удивило в той комнате, так это бумага на растопку очага — лежат свёртки те, рядком, в порядке полном, да на полочке. Присмотрелся, а оно и не на растопку бумага вовсе — такие бумаги стоят так дорого, что лишь безумец их в очаг бросит. Но и в доме держать их зачем, не очень понятно. Да и испорчены они были — он развернул несколько. Все до единой, измараны закорючками, стоящими ровными рядками. Только когда вниз спустился, понял, что это такое он увидел — то письмена были. Но зачем они в комнате, где спал ребёнок? Непонятно. Как будто того ребёнка читать учили — бред ведь, ребёнки в поле пахать должны, а уж вырастут, поженются, тогда уже и грамота эта бесполезная и непонятная никому, а раньше-то — так оно зачем вообще? Непонятно. Блажь всё это. Письмена эти, закорючки эти чудные. Ребёнок уметь жучков в поле собирать должен, похлёбку варить, полы мыль, за скотиной правильно ухаживать, а эти закорючки — что толку? С них сыт не будешь. Странные тут жили люди. Видать, потому и случилась беда с ними. Прогневили Приву своим бесполезным житьём, вот она на них Барга и напустила.

Ходил он по дому, дивился каждый раз — тут и посуда стеклянная нашлась. И зачем? Глиняной мало что ли? Глиняная её за кусок колбасы выменять можно, а стеклянную тут уж куска одного не хватит, тут пол поросёнка минимум, а то и всего сразу. Расточительство то и глупость.

А потом он нашёл!

Крошечная кладовка неприметная — он учуял её и, запинаясь о мебель, на запах пошёл, роняя на пол слюнки. Дверку открыл, и глаза загорелись у него. Еды там было — тьма!

Объелся так, что не понял, как уснул.

— Баргов хвост мне в рот! — Сказал кто-то, Логран лениво открыл один глаз. — Да ты ж глянь, Хватя, ты ж глянь — у него ж колбаса из роту торчит!

— Действительно. — Ответил тонкий голосок. Логран открыл второй глаз. Собрал глаза в кучу и автоматически заглотил кусок колбасы, который поедая, видимо, и уснул. — Прям дикарь какой-то.

— Хватя, если чего, ты давай, сразу прям. А то опять без еды останемся.

— Да знаю я. — Шмыгнув носом, ответил маленький, худенький человек, коего в темноте не видно путём было. А вот в руках тень длинную, это видно было хорошо. Что-то тяжёлое, может и металлическое. Логран нащупал за спиной колбасы палку, и хотел было шустро метнуться в сторону, да не сумел — пузо помешало, перевесило и носом он в итоге в пол.

Хватя звонко рассмеялся, хотя, скорее всего, рассмеялась. Девочка то была.

А вот крупная тень справа, то не девочка точно. И по голосу и по внешности.

— Я того! Ни того! — Поспешно крикнул Логран, отползая от кладовки.

— Да ты попробовал бы того, я б тебе сразу, как бы того, да так, что прям сразу! — Угрожающе пробасила высокая крупная тень, с чем-то в руках. Потом зажал это что-то между ног и Логран услышал щелчки. Брызнули искорки и то, что было в руках, затрещало радостным пламенем — то факел был, оказывается.

— Храни вас Прива! — Поспешно сказал Логран, разглядывая незнакомцев. Те в ответ смотрят — мальчик постарше и покрупнее него, с факелом который. В шерстяной рубахе и штанах из старой, затёртой до дыр кожи. Девочка в льняном платьице, с вышивкой, смысл коей уже не угадывался — часть ниток выпала, часть стёрлась. Остались только чёрточки, кружки, в общем, непонятно что было там вышито когда-то. Парень конопатый, с густыми бровями, чем-то напоминал девочку — она тоже конопатая, может тем и напоминал. Волосы у них у обоих чёрные, а черты лиц вот разные, у девочки тоненькие, симпатичные, а у парня словно вот спьяну кто ему лицо с глины лепил, да в глазах двоиться начало и долепил уже как рука ляжет.

— А ты забавный. Я Хватя. — Представилась девочка, улыбаясь.

— Логран. — Ответил он, прижимая колбасу к груди.

— Ничего он не забавный. Глянь Хватя — всё ж сожрал Баргов хвост!

— Так я это, того. Очень, ну, того. И вот. — Сказала Логран, тяжко вздохнув.

Парень в ответ рукой махнул и с плеча мешок снял. Факел Хвате отдав, стал он в мешок всю еду и складывать. А девочка на Лограна всё смотрит, улыбается, глаза её озорством сверкают.

— Его Марс зовут.

— Мас меня зовут. — Буркнул парень, наполняя мешок. Девочка вновь рассмеялась и добавила.

— Родители его в честь господаря Марса прозвали, что Святому королю служит. А про имя у путников услышали. Да не так услышали. Так он у нас Масом семь зим и был, пока не узнали, что господаря-то того, Марсом зовут…

— Как назвали, так назвали. Мас я, всё. Так оно получилось неспроста — то Прива. Вот.

— Чего ты ей сдался, что б аж сама Прива на тебя время тратила? — Сердито заявила девочка, перестав улыбаться и на Лограна смотреть.

— А вот и сдался. То богов дела. Моему разумению не понять. То может, план какой у неё на меня есть. А я ж откуда знаю? Не знаю. Вот и не надо, значит, мешать своим глупым разуменьем, что значит, поперёк воли богов…, всё кажись. — Парень поднялся на ноги. Хватя и Логран заглянули в кладовку крошечную — пусто. Мас собрал всё, что там оставалось. Мешок растолстел так, что взвалив его на плечо, парень ухнул и едва не упал.

— Ну, всё, пойдём. — Заявила девочка, туша факел ногой об пол.

— Ага, пойдём, а то Барговы хвосты эти, стражники, нагрянут ещё. Потом мало ли что будет.

— А ты чего встал? Логран, да?

— Э! — Возмутился Мас, чуть мешок не уронив. — Хватя! Куды ты его? На кой он сдался?

— Ну…, ну он же один. И мы одни.

— И чего? Ты глянь какой. Сопля совсем, а мышцы крепкие — а ежели он по голове ночью тукнет и всю еду умыкнёт?

— Неее, я в это не верю. Глянь какие у него глаза добрые.

— Ты факел затушила, как я в зёнки его Барговы гляну…

— И не надо — говорю тебе, добрые глаза у него. Не зря он тут и мы тут. То Прива.

Помолчали. Логран держался изо всех сил, но не сумел — желудок крутнулся в пузе его и громким раскатистым звуком, взял он и рыгнул, в общем. Покраснел как рак, голову опустив.

Девочка рассмеялась опять и вновь начала уговаривать Маса, взять нового знакомого с ними.

— Он и сам не хочет! — Заявил Мас. — Не хочешь же? — И локтем прикрывшись, в темноте ему кулачище свой сжатый показал. Но вот не слишком быстро — Логран поздно заметил. А потому:

— С радостью… — И осёкся, кулак увидел.

— Ну вот и слава всем Звёздам Алианды! Пошли Логран.

Они выбрались на улицу, и пошли по закоулкам, стараясь не попадаться на глаза людям. Шли к стене. Улицы уже были пустынны, так что дошли быстро, никого почти не встретив. Только однажды пришлось спрятаться за бочками какими-то, завидев идущего по улице стражника с копьём в руках.

Всю дорогу, Хватя и Мас препирались по поводу и без. Логран в основном молчал и слушал, не выпуская из рук колбасу, честно украденную из дома, где случилась трагедия жуткая какая-то.

Логран так и не понял родственники эти двое или нет, да и не особенно его это интересовало. Он в тот момент практически и не думал — в желудке приятное тепло, в руках хороший шмат колбасный, рядом люди, чего ещё надо? Крышу над головой, конечно же. Это он понял довольно быстро, как вот над головами громыхнуло, и дождь пошёл, так и понял.

Хвала Приве, всё-таки дошли быстро и вскоре, свернув в проулочек неприметный между двумя домами, оказались они между стеной и зданиями, на крупном, заросшем пустыре. Только тут мусора не было почти и телег никаких не видно. Только три надгробных камня и крошечный каменный домик, который когда-то был больше — справа от домика, торчит поребрик из камней, как будто фундамент старый. А в центре поребрика этого груда камней всех форм и размеров, да куча серой пыли, от высохшего и обветшавшего раствора, коим такие камни схватывали, если было чем за пепел заморский заплатить и другие связующие пыли, как говорят, пыли магией пропитанные. Их смешивали, когда с глиной, когда с навозом — рецепты разные бытовали, и строили дома. Ну, он слышал о том, в его посёлке, предпочитали брёвна. Камень, да магический раствор, оно конечно надёжнее, но зачем, если в километре к югу, целый лес брёвен растёт? А золотые они ж на кустах не растут, куда попало их тратить то же не дело. Особенно когда на селе их в живую и не видел никто.

Туда они и зашли, в домик тот. Мас бросил мешок в угол, Хватя зажгла лампу масляную и обстановка домика предстала пред Лограном во всей красе.

— Располагайся. — Приветливо молвила Хватя.

— Вон там, — мрачно ткнул пальцем в угол комнаты Мас, — и чего удумаешь, так я тебе быстро, сразу прям и вот так вот. — И демонстративно факелом потряс — Лограну других пояснений не требовалось. И так всё понятно.

Он устроился в углу, а его новые знакомые выложили из мешка на маленький стол еды, взятой в доме том несчастливом. Еду, что могла храниться дольше, они сложили обратно в мешок, а остальное стали уплетать за обе щеки.

— Эх, жаль соли нету. — Заметил Мас, когда наелся. Логран с ним согласился коротким кивком, каковой всё равно никто не увидел. Он сейчас смотрел в пол, думал о чём-то. По сторонам уже и не смотрел — одного взгляда хватило, что бы осмотреть всю эту каморку. Стол, два табурета, очаг потухший и собственно всё.

— Ишь губу раскатал. — Ответила ему Хватя. — Соль господари не все едят с обедом. А ты соль говоришь, ха! Вот жили бы в Тобу, так было бы, где соль украсть. А тут. — Она рукой махнула, мол, тут соль, если и найдёшь — так золотой найти проще, чем соль.

Они заговорили о Тобу, о том, что было бы неплохо им уехать отсюда. Да как уехать? Хватя и вовсе предлагала пешком, хоть завтра. Мас с ней не соглашался, говоря о разбойниках и королевских господарях.

— Ой, да брось! — Махнула она рукой. — Король этот помер давно или уехал куда. Вот ты его видел хоть раз? И я не видела. Никто не видел.

— Так десять лет назад — все видели.

— Ага, как же! — Девочка фыркнула пренебрежительно и добавила. — Видеть-то они кого-то видели, а того ли они видели? Может это какой разбойник был. Пограбили и уехали, куда за море, награбленное продавать. А госпожа Черара подсуетилась и заявила, мол, король нас ограбил, что в Орхусе жил господарем и что теперь ему платить надо. А он так ни разу и не появился нигде.

— Ну… — Задумчиво ответил Мас.

— Вот и ну. Выдумала всё госпожа Черара, нет никакого короля. Просто всё себе забирала и всё.

Логран слушал, не вступая в разговор. Наверное, если бы они видели храмы в честь Святого короля, наверное…, впрочем, послушав их, он и сам начал сомневаться, что король существует.

— А слышал, чего госпожа заявила вчера? — Звонкий девочки вещал голосок. — Будто бы король Логан, хочет, что бы Саба бунт подняла! Вот кто в такую нелепицу поверит?

— Ну, я не знаю, оно может сгоряча ляпнула.

— Да не, не сгоряча. Просто тогда понятно и стало — Баргу служит наша госпожа, берёт всё себе и где-то прячет. Вот жаль, что её не поймали.

— Хватя, вот что ты такое говоришь? Сколько мы еды с её руки-то, да бесплатно раздавала…

— Перед Привой грех свой вымаливала. — Сказала, как отрезала девочка, и ведь даже Логран не нашёлся, чего он мог бы возразить. — Часть чего награбила, она отдавала бедным. Но Приву так не обманешь, вот Барг и наслал на людей гнев великий. Сама госпожа виновата, сама.

Они ещё некоторое время поговорили, а затем потушили лампу, и спать легли по разным углам комнаты — на топчаны соломенные. Ему спать пришлось на голых досках. Но он не возмущался и не обижался — хотя бы и так, да и то ладно.

— Ты смотри, сильно там не спи. С утра вернёмся до того дома — Баргов камень утащим, а то очаг у нас совсем топить нечем, а ночи холодные порой. В тепле-то оно всё лучше, да и еды сготовить на чём будет. — Сказала ему Мас и Логран ответил словами согласия.

Засыпал мальчик, с покоем в душе, какой-то теплотой, которой давно уже не ощущал…, кажется, нечто подобное, было в том разрушенном замке, когда рядом была девочка по имени Логанна. Интересно, как она живёт? Что с ней сейчас? Он бы хотел это узнать. Но, видимо, уже и не узнает никогда…

Почти две недели он провёл с Масом и Хватей. Как оказалось, они были братом и сестрой. Родились они и выросли в Сабе, а как оказались в такой вот ситуации — Логран не спрашивал, а они не проявили желания рассказать. Их жизнь была не простой. Так они утверждали, Логран не спорил. Но внутренне не понимал их. Всё-таки домик есть, господаря бояться не надо — стражу только, да и то не всегда. Едят хорошо, волков не боятся, чего им не нравилось?

Правда, когда нанялись они все трое золоторями на несколько дней, тогда да, он почти согласился что жизнь у них не сахар. Но потом увидел золоторя с ошейником — то преступник какой-то был, городом в повинность такую назначенный, вот увидел его, а у него на лице, маска с кожи и древесной ваты. Недолго думая, маску он украл и в ней пошёл по городу работать и просто магия какая-то — вонища исчезла, считай вся. Так что и с таким промыслом жить можно было.

Когда могли, они работали и получали за то медяк другой. Когда возможность выпадала, разоряли брошенные дома. Правда, таких с каждым днём всё меньше было — госпожи сторонники кончились почти, кто помер, кого на площади наказали так, что они ещё годы долгие не забудут. В общем, жить было можно, и жизнь та, была совсем не плоха. А Хватя всё равно жаловалась. Мас возражал ей иногда, а Логран всегда сочувствовал — и не ошибся, с Хватей подружиться таким образом, удалось гораздо быстрее, чем с её братом.

Иной раз они просили милостыню у храма Привы. Но там были свои трудности. Нужно было держать ухо востро и быть готовым быстро убежать, если стражник появится. Логран вот не успел убежать однажды, так два дня в ошейнике рабском и убирал нечистоты с улиц. Новые друзья не бросили — приносили поесть, а на ночь он к ним приходил ночевать. Никто не следил особо за преступником в ошейнике. Логран даже подумывал просто плюнуть на это всё и не приходить больше бесплатно работать, да ошейник натирал, а как его снять непонятно. Уже потом, рассказал друзьям, что сделать хотел, а Хватя у виска пальцем и крутит.

— Ты чего?! Их же маг эрфийский колдует. Не снимут вовремя, он затягиваться начинает. А снять можно только тем ключом, каким закрыли. Убежишь, и ошейник этот тебя сначала задушит, а потом тебе голову, хрясь! — Она ребром ладони рубанула по воздуху, а Логран живо представил, как ему голову срезает, как она по полу катится, да кровью брызгается.

Бывали и плохие дни. В такие, достать ничего не удавалось, работы не было.

Хватя с Масом, в такое время голодали, терпели изо всех сил или же кожаное что-нибудь в котелке варили. Логран тогда на варево из старого ремня и воды глянул, да на улицу и ушёл.

Вернулся, таща за хвост большую крысу.

— Ааа! — Взвизгнула Хватя — крыс она не боялась. Просто конкретно у этой крысы голову раскурочило камнем так, что мозги наружу, глаза висятся, да и вниз прям.

— Ополоумел, хвост ты Баргов? — Воскликнул Мас.

Логран заверил их, что всё в порядке и, взяв ножик, быстренько животину освежевал.

Варёная крыса никому не понравилась — пока, есть не начали, решительно не нравилась, носы всё воротили. Но голод не друг, не товарищ, он враг твой самый злобый какой есть. Так что уплетали за обе щеки.

— Всё-таки…, крысу. Как-то оно…, не знаю. — Проговорила Хватя, когда ужин завершился.

— Так оно мясо же. — Пожал плечами Логран. — Какая разница? Всё едино, ежели съесть можно.

Крыс, конечно, ели только в крайнем случае — тут Логран был полностью согласен. Ловить юрких зверьков, было не так-то просто. А они ещё и не простые звери. Камнем не попал удачно и может на тебя кинуться, а крыса не мыша — злее они и крупнее и умнее. А ум, то ведь хитрость и есть. Так что Логран и сам не шибко радовался, когда надо было снова идти ловить крысу. А приходилось ему. Товарищи, почему-то, не могли попасть в голову крысе камнем. Он не очень понимал почему. Конечно, он стал заметно сильнее, после встречи со Степной Ведьмой, но не в том дело — раньше тоже попадал и почти всегда голову ей в труху. А эти не могут. Ну, город богатый, зажравшийся, мясом и побрезговать могут, повыёживаться раз могут — воля Привы на то, не иначе.

В городе стало больше стражников, и на стенах и на улицах. Иной раз целые орды их по улицам ходили, а с площади регулярно слышали они шум толпы и голос того мужчины, что Логран уже видел в свой первый день в Сабе. Хватя и Мас, рассказали ему, что был он сыном одного из владетельных господарей Сабы, что погиб, защищая город десять лет назад.

Что-то назревало, что-то витало в воздухе. Но они не обращали внимания, они просто жили, ища пропитания, затевая игры разные за домами у стен — это кольцо, как ему рассказали новые друзья, раньше использовали, что б стену строить. А дома строили уже вместе со стеной, так и осталось это кольцо пустым, этакой общей помойкой и пустырём.

Как-то раз Логран собрался и обошёл всё кольцо в одиночку — ну, он хотел. На второй половине дня, путь преградила такая гора мусору плохо пахшего, что он не рискнул её перелазать, а обойти когда попытался по городу, так чуть не заблудился.

Лограну, в целом, нравилась эта жизнь. Она не была особо тяжёлой, не была плохой. Крыша над головой, еда, добрые друзья рядом — ему не нужно было большего.

Он думал, что так будет вечно.

Он хотел, что бы так и было. Хватя и Мас стали ему, чем-то вроде семьи, о чём они вряд ли догадывались, а он рассказывать не хотел, а то ещё нюней сочтут. Мас постарше, в его глазах не хотелось ему соплёй выглядеть. А перед Хватей так и вдвойне не хотелось.

Ему нравилась эта жизнь. Но всё когда-нибудь кончается.

Жаль только, что всё закончилось так быстро.

* * *

День у них вышел неудачный. Причём такой он был уже третий подряд — крысы начали казаться невероятно вкусными, всем троим. Брошенные дома, закончились. Собственно, они брошенными и не были. Тут главное было успеть обчистить все закоулки дома, в коем обнаружились враги нового порядка, сразу после того, как его жителей забрала стража и до того, как в дом нагрянут другие подобные им бродяги. Однажды они не успели — сунулся Логран в дверь, а там спина. Он замер на месте, глаза поднял выше, туда, где из спины росла голова с длинными волосами. Голова повернулась, злые чёрные глаза сузились.

— Храни вас Прива! — Немедленно гаркнул Логран.

— Да и тебя Барг стороной обойди. — Проворчал стражник, а в спину Лограна дунул ветерок холодный — товарищи по бытию, успели спрятаться или сбежать. — Что тут шляешься?

— Я-то? — Логран нахмурился серьёзно так, а разум лихорадочно работал, пытаясь найти подходящую фразу в ответ. Да такую, что его за шкирку не уволокли куда-нибудь.

— Так не я же. — Рыкнул стражник. — Мы тут по велению господаря рыцарственного правителя, нового короля Сабаса, единственного истинного короля. А вот ты малец. Ты здесь чего забыл, никак мародёрством занимаешься, а?

— Избави Прива от мыслей даже таких! — Поспешно возразил мальчик, осенив себя знамением Привы, и добавил. — Сообщил я стражнику, что тут Барговы хвосты живут, да вот пришёл прознать, как оно — наказаны злобые эти люди иль нет?

— Хм. — Не поверил стражник и таки ухватил его за шиворот. — Ну, сейчас мы и…

Как-то само собой получилось — пнул в коленку, стражник взвыл от боли, упал, что-то там елозит по полу…

— Бежим! — Крикнули сбоку — Хватя то кричит. Мас тоже здесь, не бросили они его, всё ж ждали.

Убежали они, конечно — да и не особо их догнать пытались. Пока стражники поняли, что происходит, пока на улицу вышли их уже и след простыл. Логран в тот же день, ножом острым обрезал свои заметно отросшие волосы покороче и одежду сменил, в надежде, что при случайной встрече, тот стражник его не узнает. А сам в лица стражников встречных всегда вглядывался, дабы успеть спрятаться, если знакомый с подбитой коленкой повстречается на пути.

В общем, дома те нужно было обыскивать как можно быстрее. Иной раз они долго стояли никому не нужные, а бывало, что уже через час, после того как плачующих и стенающих жителей домика уведут куда-то, внутри уже кто-то копошится. И далеко не всегда это были стражники.

— Всё на пол положили и валите. — Заявил рослый паренёк с дубинкой в руках, когда они уже выходили из очередного такого домика. За его спиной стояли трое — два худых мальчика и полная девочка с веснушками на всё лицо.

— Баргов хвост тебе в рот. — Возразил Логран, есть хотевший гораздо сильнее, чем мог разрастись в нём страх.

— Логран, успокойся. — Сказал тогда Мас, выступив вперёд. — Субаз, не обязательно всё вот это вот. Давай просто поделимся и всё.

— Нет, Мас, не пойдёт. — Парень переложил дубинку из одной руки в другую. — Тебе сколько раз говорилось — в эту часть города сунешься, получишь. Но мы всё понимаем, Прива мозгами не обделила — поколотим вас, с голоду ведь подохните. А нас к Баргу это склонит, то ведь все знают, злодейство любое к Баргу ведёт, от Привы отворачивает. Так что Мас, просто идите отсюда, но с собой вы ничего не возьмёте.

Логран не собирался отдавать ни кусочка хлеба, взятого в том доме, но спорить со своими товарищами всё же не стал. Плюнув в пол сердито, положил он мешок, запнулся, упал, ругаясь так богохульно, что толстая девочка, глазки расширила, а Субаз покраснел и чуть взгляд в сторону отвёл. Оставив всё, ушли они тогда голодные, да не совсем.

— Хватя, — сказал он, когда они покидали место, где едва не случилась потасовка. Девочка обернулась, а Логран вытащил из-за пазухи кольцо колбасы и ей отдал. — На, тебе сберёг.

Девочка обрадовалась, Мас удивился, но, как и что оба поняли без пояснений. Пока запинался и ругался, успел Логран из своего мешка прихватить ту колбасу. Хватя не стала всё съедать сама, поделилась с мальчиками, так что, пусть не голодные, но всё ж и не сытые заснули они в тот день.

Да. А вот в последние дни, не везло совсем. Ни то, что дома брошенные — даже в золотари наняться не получилось. Чем больше домов брошенных появлялось, тем больше было золотарей в ошейниках рабских и таких же помощников у мастеров и ремесленников. Зачем платить, если есть бесплатный раб, городом тебе предоставленный в чуть ли не безраздельное, пусть и временное пользование? Вот и получалось, что работы становилось всё меньше, а они не одни такие были в городе. И далеко не все их соперники по образу жизни, были так же рассудительны и молоды, как Субаз. Ему не довелось с такими встретиться, а вот Хватя и Мас, такие сомнительные приключение в своей биографии имели, о чём и рассказали однажды вечером у очага, который растопили Барговым камнем, на днях украденным из брошенного дома.

У них тогда тоже товарищ был, как вот прям Логран. Они просили милостыню возле часовенки посвящённой Ганхаре, что стояла подле общего храма. Группа из трёх парней и двух девушек, решили, что раз им уже не подают в силу возраста их, то можно поступать иначе — отбирать подаяние у тех, кто помладше.

— Он прям как ты был. — Говорил Мас, кидая в очаг ещё один чёрный камень. — Тоже упрямый, крепкий такой. Мы договориться с ними пытались, а он ни в какую. Ударил одного, да хорошо так, прям в челюсть…

— Этот Баргов выродок упал сразу, — вставила своё слово Хватя, — и головой об камень. Мы тогда и не поняли, да и они тоже, а потом не встал уже он. Умер, наверное. Надеюсь, что умер.

— Вот. — Продолжил говорить Мас. — А они ж взрослые, большие все. Схватили и камнем по голове ему одна из девок этих Барговых. Эх…

— Сразу умер. — Всплакнув, сказала Хватя. — Бедный Коханий. Он хороший был, жаль…, уверена, Прива позаботится о нём. Но мне его не хватает. Хороший он был…

Такие столкновения случались не часто, спасало то, что по велению госпожи Черары, регулярно раздавалась бесплатная еда. Это сильно помогало выживать тем, кто так и не нашёл себе места в этом городе и выживал как придётся. А теперь бесплатной еды не было.

Мало того — все три дня по улицам шатались большие отряды стражников. Толи в целом больше стало, толи патрулировать чаще стали, непонятно. Только у утру их становилось меньше, и можно было без особой опаски рыскать по городу в поисках того, чем поживиться можно. Ладно бы они просто штались по улицам, бряцая оружием. Так стражники стали гонять попрошаек, со ступеней храма, а иной раз творили совсем странное.

Они выбрались далеко в сторону от своего домика у стены и старались двигаться по вечерней улице незаметно, когда напоролись на встречу, которой никто не хотел. Разве что кроме Лограна. Он, с тех пор как услышал историю Кохания и увидел слёзы на глазах Хвати, часто это вспоминал и с удивлением понимал, что жаждет взять камень покрупнее и тому человеку, да по башке хорошенько. Да чтоб так, чтоб аж кости затрещали.

И такая встреча случилась.

— Ой! — Хватя шла впереди, а сейчас отпрянула обратно за угол дома и едва не сбила Лограна с ног. Она повернула голову — глаза круглые, лицо бледное. — Они! — Выдохнула девочка.

Выглянул Мас из-за угла и к ним повернулся.

— Они. — Сказал парень. Логран помолчал, потом всё же спросил — кто они-то? Хватя, чуть не плача пояснила. Оказалось, двое из тех взрослых ребят, что Кохания убили, сейчас стояли за углом, на той улице, да чуть впереди.

Ребята собрались было уйти, Логран хотел было возразить и предложить план мести.

Однако ни того ни другого сразу не случилось. Пришлось им друг к другу прижаться и за выступом стены спрятаться — стражники мимо прошли, аж пятеро. Бряцая оружием, и доспехами они свернули на ту улицу, а спустя мгновение услышали они голоса.

— Эй! Вы что делаете??? — Воскликнул кто-то. Последовали глухой удар и стон.

— Молчать навозная куча! — Рыкнул грубый бас. — Вы теперь — воины господаря рыцарственного правителя, истинного короля Сабаса!

— Не будем мы с вами, с этим… — Новый стук и стон.

— За дезертирство наказание — на колу сушиться, пока кости по полу не рассыплются.

Что там дальше было они ни слушать, ни смотреть не стали. Переглянулись и бежать.

Что-то странное творилось. Кто без делу и роду-племени, да без дел мастеровых, всех в стражники. Что к чему? Не особо они понимали.

До самого утра и не понимали.

Встали пораньше, что б успеть пробежаться по городу в поисках брошенных домов или чего-то, что можно украсть — выбор нынче не богат. Если окно иль дверь не заперта, а в доме все спят, можно ведь и там, если тихо, что-нибудь да полезное взять.

Завтракать не стали — не чем было. Крысы, что вечером съели, на утро уже не хватило.

Собрались, мешки прихватили походные и уже вышли, а тут — звук. Странный очень.

— Чего это? — Спросила шёпотом Хватя, а затем звук усилился, и они повернули головы к стене.

В сумерках рассветных, по каменной кладке, прямо напротив их домика, с тихим скрежетом, да из чернильной кляксы, расползались трещины, да не трещины совсем — чёрные они были и горели в такого же цвета огне. Не прошло и секунды, как они спрятались за углом своего домика, а стена, с жутким грохотом начала осыпаться. Не вся — в ней появилась рваная дыра в рост двух человек и шириной метра эдак два. Камни падали и гремели, но на земле они камнями не оставались. Вскоре тонкая серая пыль устилала сквозной туннель в городской стене.

Что-то огромное заслоняло ту дыру и шло прямо на них. Хватя зажала рот ладошкой, чтоб не закричать. А когда Оно вышло из стены, все трое осенили себя знаком Привы.

— Святой Король! — Выдохнул Логран, не раз и не два видевший этого человека, не в живую, но в виде белокаменных статуй. И надо признать, статуи те, гигантизмом не страдали. Как ни странно, но их делали, похоже, точно по росту этого человека…, человека ли?

Гигант в чёрном жилете и свободных чёрных штанах, с чёрным клинком в руке, стоял на пустыре Сабаса. Огромные мышцы, нереальный рост, холодные серые глаза и жестокое лицо…

— Храни нас Прива… — Прошептала Хватя, глаза которой сейчас напоминали блюдца.

Он не заметил их, может потому что не сумел, а может быть, потому что прямо перед ним пространство исказилось синеватым светом и спустя мгновение, там возник худой мужчина, в красивом синем халате, опиравшийся на высокий посох с синим камнем на его вершине.

Мгновение они смотрели друг на друга — король Сабаса, в реальность коего мало кто уже верил, кроме жителей сельских, да и те не особо. И колдун с посохом, колдун с загадочного и оттого страшного острова с морей северных, острова зовущегося Эрфией.

— Твоё время закончилось варвар. — Произнёс колдун, глаза коего вспыхнули синим огнём.

Король ответил грубым смехом, его глаза сверкнули озорством — каким-то злым, Барговым озорством. И почему, они вскоре поняли. И они и колдун.

Маг Эрфии поднял руку и с громким треском, молния сорвалась с его пальцев.

Ещё мгновение и от короля не останется ничего, кроме обугленного, пусть и гигантского трупа.

Молния врезалась в его грудь, чёрный клинок вспыхнул чёрным огнём, и то пламя потянулось к магу, но король вдруг зарычал зло, и в тот же миг случилось нечто невозможное.

Камень в посохе мага, светившийся ровным синим светом, погас. Он широко раскрыл глаза, взмахнул ладонью и что-то сказал на незнакомом языке. Но ничего не произошло.

— Больше никакой магии. — Сказал громко король. — Эту битву выиграет меч сильного — слабым достанется земля.

Фраза странная и безумная — зачем отдавать землю слабым, если сильные победят? Как-то непонятно…, колдун завизжал, махая руками. Дети сообразили, что он пытается какую-то магию сделать, да только магия не отзывалась.

— Где твой меч? — Спросил король, закинув клинок плашмя на своё широкое плечо. Он улыбался, ехидно, злобно, но именно улыбался.

А за его спиной виднелись какие-то фигуры.

Логран первый понял что происходит — король, в существование которого давно никто не верил, пришёл наводить порядок. И он ударил так, как не ожидали от варвара, коим его считали.

Король пробил брешь в стене, что делало бесполезными сами эти стены, осадные орудия на них, башенки с лучниками и тому подобное. Начинается штурм Сабы. Очень скоро…, что? Логран не очень себе представлял, что будет дальше. Одно точно — очень скоро, повсюду, будет звенеть сталь и кровь проливаться рекой.

— Нам надо спрятаться. — Проговорил он, первым придя в себя.

Его не сразу услышали — колдун продолжал визжать, заклинания не срабатывали, магия словно бы умерла здесь и сейчас.

— Может быть, тогда я увижу твою спину, храбрый колдун? — Поинтересовался король, улыбаясь так, что видно было его крепкие белые зубы.

Маг долго не думал — развернулся, посох двумя руками взял и был таков.

Хохот короля разнёсся по улице, а через брешь в стене, хлынули десятки воинов, впереди коих четверо шли — гиганты, такие же мускулистые и высокие, как и их король. Разве что кроме одного, вполне нормального для Сабаса, высокого роста, с коротким гребнем волос на бритой голове, окрашенным в кровавые цвета.

— Хватя, Мас, надо бежать! — Крикнул Логран и потянул их за руки. Ребята очнулись и все трое, да быстрее ветра, побежали в ближайший проулок, да и дальше, куда глаза глядят. Так уж получилось, что прибежали они к дому, где с Лограном и познакомились. Дом до сих пор оставался пустым, двери его заперли, а вот окно, загородили какой-то тонкой доской, так и оставили. Логран выбил её один ударом локтя и вскоре все трое спрятались за подоконник.

Было тихо, и они высунулись из окна, но совсем чуть-чуть. На улице никого. Стоит обычная для утреннего города тишина. Им даже подумалось, а не показалось ли это всё, не было ли мороком Барговым? Кто ж знает. Всяко в мире бывает. А у Богов шутки свои, разное всякое бывает…

Гребя доспехами, шумным топотом пугая утро, по улице пробежали десятка три стражников.

Правда, убежали они не далеко. Из проулка, через который сбежали Логран и его друзья, с диким рёвом, выскочил гигант с чёрным клинком. Он врезался в центр отряда, буквально вихрем пронёсся через них, расшвыривая людей как игрушечных. Собственно на фоне гиганта, они таковыми и казались. Попадали люди, да понять ничего и не успели — чёрный меч поднялся вверх и с влажным хрустом, да металлическим скрежетом, беднягу одного разрубило надвое.

К королю повернулись стражники обнажая оружие, а над улицей уже несётся рёв ещё страшнее — четверо гигантов выскочили из того же проулка. Высокий мускулистый воин с двумя длинными мечами вошёл в кучу растерявшихся солдат. Его окружал вихрь гудящей стали его мечей. Головы и руки полетели в разные стороны, к дикому рёву гигантов присоединились вопли боли и ужаса стражников. Огромный топор в руках невероятно мускулистого человека не носившего жилета, врезался в чью-то голову и закончил движение добравшись до таза. Кишки посыпались на мостовую, а рядом уже орудуем коротким мечом и пудовым своим кулаком кряжистый гигант. Тот, что казался меньше всех, проскочил по кругу по улице и начал рубить мечом немногих стражников, успевших сориентироваться и выстроить нечто вроде стены щитов. У них не было шансов — хотя казалось сначала, что гиганту в чёрном жилете не выжить. Пять щитов поднялись в стене, пять копий поднялись над щитами. Воин ринулся вперёд и когда копья ударили, прыгнул в сторону из невозможного, казалось бы, положения. Один стражник пал, с рассечённой шеей. А меч воина уже вгрызался в лицо второго.

Когда на улицу вышли остальные воины короля — в чёрных жилетах и, другие, в лёгких доспехах со щитами в руках, на улице уже не было живых стражников.

— Слабые. — Пронеслось по улице басовитым голосом. Перевитый чудовищными мышцами гигант, опустил окровавленный топор и мрачно смотрел на тела. — Нужно было идти на штурм. Не так, как сейчас. Через ворота.

Высокий с мечами, с коих капала кровь стражников Сабы, с усмешкой указал острием меча на мускулистый бок гиганта. Тот, приподняв бровь, глянул. Через весь бок, тянулся глубокий порез, сочившийся кровью. Гигант удивлённо охнул и вдруг улыбнулся.

А затем, Барг коснулся его разума, и он стал безумен. Ибо только безумец мог такое сказать.

— Нужно больше шума. Они глупые и слабые, им нужно время собраться с силами.

— За этим дело не станет. — Заметил король, коего тоже коснулось безумие Барга.

Пятеро гигантов, воздев оружие к небесам, громогласным гласом, возвестили:

— Ар! Ар! Нааар!!!

Так они орали минут пять.

Логран и его друзья от окна отклеились и спрятались. Переглянулись вот.

— Безумие какое-то. — Заметил Мас и Хватя с Лограном согласно кивнули головами.

Стража была не готова к такой атаке, оно очевидно любому глупцу. Сквозь брешь в стене, воины короля могли наводнить город задолго до того, как Саба успеет организовать оборону, и сразиться с врагом выстроив свои порядки. У них просто не хватит на это времени.

И что делают Святой король и его воины?

А они дают защитниками Сабы это самое время!

И они своего шанса не упустили. Не прошло и десяти минут, как улицы загремели от шагов сотен ног и лязга доспехов. Логран снова высунулся из окна, справедливо решив, что внимание короля Сабаса и его воинов, будет обращено куда угодно, только не на достопримечательности этого города. Хватя и Мас, после некоторой заминки, всё же не смогли не повторить жеста своего товарища. Все трое высунулись над окном и во все глаза следили за тем, что разворачивалось на улице города, некогда главного города всего Сабаса.

Они не увидели всего, но и этого оказалось достаточно, что бы глаза их округлились, да такими и оставались ещё долгое время.

Не было сказано ни слова. Воины короля, словно мысленно, да посредством магии получив команды, разделились. Те, что были в жилетах, как у короля, выстроились в нестройные ряды слева. Впереди них, замерли король и трое его ближайших соратников. Те воины, что носили лёгкий кожаный доспех, с редкими металлическими пластинами, и часть коих имела в руках щиты, построились в ровные линии справа. Их возглавил высокий воин в жилете с двумя длинными мечами в руках. Рядом с ним выстроились десять молодых воинов, вооружённых так же — сейчас, когда они вот так построились, стало очевиднее всего, насколько же король и трое его соратников, гиганты в сравнении со своими воинами. Король возвышался над своим войском, подобно главной башне, стоявшей высоко над стенами замка. Двое его спутников, были чуть ниже, но и на их фоне остальные воины казались игрушечными. Четвёртый, с громадным двуручным топором в руках, хотя ростом и был не маленький, но всё же не сильно возвышался над самыми рослыми воинами. Его отличала другая особенность — там, где свободно стояли два воина, этот топорник едва помещался, столь огромно было его тело, столь чудовищны были его мышцы и широки плечи. Этот воин, одним своим видом, даже без топора, пугал сильнее, чем любое войско. А вот пятый, если бы не гребень на голове, сразу его и не заметишь среди самых рослых воинов короля.

Они замерли, ожидая врага. Их было очень мало — Логран видел, сколько стражи сейчас ходит по улицам Сабы, так что этого войска не хватило бы даже для неожиданной атаки…, впрочем, учитывая наличие четырёх настоящих титанов в войске и колдовские силы короля…

Наверное, если бы они не подняли шум, оповестив весь город, что они уже за стенами и где конкретно прорвались, король вполне мог бы захватить город за несколько часов, даже с таким маленьким войском. А теперь…

Мас толкнул его плечом и ткнул пальцем в проулок, через который сюда вышли и они и войско короля. Логран прищурился и тихо ахнул — в проулке столпились воины. А если присмотреться, за их спинами видно непроглядную тень. Которой там быть не должно. Только если на пустыре вдруг ночь локально случилась. Или же, пустырь заполнен людьми так, что они там подобно капусте в бочке и заслоняют всё собой. А учитывая, что круг пустырей и помоек у стены опоясывает весь город — вполне вероятно, что воины короля до сих пор продолжают прибывать через пролом в стене. А это значит, что их там, прямо сейчас, может быть и сотня и сотен пять и больше.

Те, кто выстроились на улице — это не всё войско короля. Это лучшие из лучших, отборный королевский отряд, который первым вступит в бой, начнёт сражение. А вслед затем, на улицы хлынут сотни и сотни — что-то такое было в старых легендах. Король и его…, гвардия? Кажется так. В легенде, Алеран, король Сабаса, получивший титул почти так же, как и Логан, завёл новую моду, в которой сражение завязывали лучшие воины, а прочие таились, пока бой не начинался. И пока враг радовался скорой победе, меч поражения, меч гнева Милосердной, уже опускался на его шею. Так гласили сказки о старом короле. Но что это они видят такое, если не то, что говорилось в сказке? Не станут же воины короля, сидеть в засаде вечно и ждать пока королевская гвардия, одержит верх? Ведь не станут же?

— Конечно, нет. — Ответил на его вопрос Мас. Кажется, Логран его вслух задал…

Кто ж знал, что именно так и случится.

Слева звук шагов сотен ног стих и раздались гортанные команды. Ударили щиты — строй воинов, коих Логран не мог отсюда видеть, занял позицию, сомкнув щиты и выставив вперёд копья.

Последовала новая команда и воздух наполнился злым свистом — лучники пустили стрелы.

В тот же миг, как лучники получили приказ, улица взорвалась таким яростным воплем из десятков глоток, что Логран непроизвольно икнул и схватился за сердце, Хватя пискнула, едва не потеряв сознание, а Мас стал истово осенять себя знамениями Привы. Похоже, этот рёв повлиял и на лучников — вместо смертоносного ливня, на головы королевских воинов обрушился редкий дождик, большинство стрел пролетали над головами, попадали в стены, не долетали до них, попадая в мостовую, а судя по паре воплей, несколько стрел и вовсе угодили в кого-то из щитоносцев, перекрывших улицу. Стрелы, пролетевшие над головами королевского отряда, должны были угодить в спины воинам в доспехах, но крайний их ряд уже успел выставить щиты, прикрыв спины свои и товарищей. Некоторые стрелы нашли свою цель — двое воинов короля пали, со стрелами в глазницах. Много стрел попало в их торсы и ноги — тут странное случилось. На вид эластичная и тонкая ткань их странной одежды, выдержала удар металлических наконечников, стрелы просто упали наземь, не навредив людям. А вот те стрелы, что угодили по открытым рукам, оставили раны. Что, почему-то, не наполнило улицу стонами боли. Вместо этого, улицу полнил безумный рёв каких-то диких зверей — ну не мог человек со стрелой в руке такие звуки издавать! Да и вообще человеку вроде не свойственно исторгать из себя звуки, каковые более подходят демонам Барговским из его подземелий злых и тёмных.

В тот миг, когда стрелы посыпались на головы захватчиков, они ринулись вперёд. Логран не видел, что происходило там — мешал подоконник, а высунуться с головой в окно, он не рискнул. Однако звуки, доносившиеся оттуда, были весьма красноречивы — звон стали, звериный рёв этих странных воинов и лично короля, крики умирающих и раненных…, и всё же, ему казалось, что вот-вот воины в жилетах побегут обратно, а за ними будет идти строй щитоносцев и добивать их в спины длинными копьями. Иначе просто и быть не могло — воины в жилетах, чем попало вооруженные, не умевшие или не хотевшие держать строй, да и король такой же, несмотря на всю свою титаническую стать. Они казались слишком слабым препятствием для одоспешенной пехоты приученной сражаться в строю с копьями и большими щитами.

А это означало, что вот-вот из закоулка хлынут сотни новых воинов.

Шли минуты жестокого сражения, но те, кто ждали в проулке, так там и стояли.

Справа, так же ударил дождь стрел и его так же приветствовал дружный громогласный рёв воинов, но толи они уже привыкли, толи эти воины кричали как-то по-другому — исключая возглавившего их гиганта. Его боевой рёв заставлял волосы вставать дыбом. Голоса воинов за его спиной, не смогли не то что в унисон с его собственным слиться, но даже и как-то выделиться на его фоне. Первый ряд воинов с длинными мечами в руках, начал мечи вращать, сначала медленно, а затем всё быстрее и быстрее. Мгновение другое и каждый воин словно бы окружён сверкающей стальной дымкой. Они двигались вперёд, мечи в их руках гудели от напряжения, они двигали руками так быстро, что не только мечей, но и самих рук путём не разглядеть было. Стрелы попадали в вихрь стали и ломались в мгновение ока — лишь один из этих воинов пошатнулся и замедлился — они смогли разглядеть смутную линию клинков и стрелу в плече воина. Однако он не остановился, рыча от боли, вновь ускорил движения и поспешил нагнать медленно идущих вперёд собратьев и своего командира, высившегося башней над головами всех остальных. В него к слову, больше всего стрел и летело. Но ни одна не смогла гиганта поразить — все они разлетались от его мечей так, словно попадали в жернова мельницы.

Многие стрелы миновали ряд колдовских мечников — а как иначе? Такое человеку не под силу, явно без магии тут не обошлось. Те стрелы попали в щиты воинов. Лишь одна проскочила между щитами и сразила одного из воинов, остальные продолжили двигаться вперёд и вскоре Логран услышал и справой стороны улицы треск щитов, звон стали и вопли раненых и умиравших. По обе стороны улицы, шла жестокая рукопашная схватка. Но высунуться из окна он не мог — воины в закоулке, легко увидят его, а что они сделают в таком случае? Одной Приве известно…

По улице побежал стражник, без меча и щита. Весь в крови, с безумными глазами. И, как будто, это стало сигналом для остальных. Закоулок исторг множество новых воинов. Несчастный стражник не успел даже их увидеть, его просто смело волной этих людей. Битва по обе стороны улицы, явно завершилась разгромом защитников города — иначе этого стражника, едва живого от ужаса, тут не оказалось бы. Но если какое-то сопротивление ещё и было, теперь оно стало бесполезно. Сотни воинов покидали проулок один за другим. Их поток казался бесконечным.

Воины в жилетах как у короля, воины в кожаных доспехах со щитами, смуглые воины с хитрыми лицами, вооружённые не только мечами, одноручными топорами и щитами, но нёсшие за спиной ещё и по копью, а иной раз и луку. Когда такие воины перестали появляться, на улицу вышли новые люди, на этот раз, живо напомнившие Лограну родное село и господаря Гримтека.

Первой вышла рыжая воительница, со злой ухмылкой на губах и горевшими непонятной жаждой глазами. За ней двинулись воины, вооруженные привычно для Сабаса, да и для всего Катхена, но их доспехи заметно отличались. Они были более тяжёлыми и полными, чем даже те, что носили стражники Сабы. Эти доспехи, больше походили на военную амуницию господарей прошлого, нежели на что-то иное. Вскоре и эти воины закончились, проулок опустел, как и улица, принявшая первое сражение в нынешней битве за город Саб.

Логран тогда поднял взгляд повыше, к стене городской. Ему вдруг подумалось, что даже здесь, в этом месте, где не было ни башен, ни барбаканов — потому как стена тут отвесная и толстенная, даже здесь, просто так подобраться к городу было нельзя. Почему не подняли тревогу на стенах? Они не ночью подошли, а на рассвете. Почему стражник на стене не поднял тревогу, и не согнали туда кучу лучников, что осыпали бы стрелами вражеское войско?

Ответ казался простым и был на поверхности — что бы такую стену охранять, всей городской стражи не хватит. В лучшем случае, по одному дозорному на несколько десятков метров. А дозоры такие, скучны и длятся очень долго. Дозорные частенько засыпают.

Дозорный на этой стене не спал. Поначалу. Теперь он точно спит — спит вечным сном.

Логран вздрогнул всем телом, когда увидел зелёный всполох колдовских глаз и вздрогнул во второй раз, когда прищурился и разглядел. На стене лежал стражник. Поставив на него ногу, там стояла, кажется, женщина. Её глаза сверкнули зелёным светом, и она толкнула ногой труп стражника. Нелепо махая руками и ногами, труп сверзился с огромной высоты и грохнулся вниз, с противным чавкающим звуком…

— Э! Хули ты творишь, манда тупая??? — Взвыл кто-то на незнакомом языке. — Я же тут иду! Чуть бля на башку не свалился трупешник этот. Я ваще в ахую с этих дикарей!

Спустя минуту, из закоулка вышли…, наверное, воины. Ну, а кто ещё? Только вот одеты они и вооружены, как-то уж совсем не так.

Их было трое. Ведьма — яркий бесстыдный костюм, плотно облегавший всё её тело и почти полностью оголивший грудь, да на голове разноцветные колдовские патлы, стоявшие торчком. Она вертела в руках два странных коротких ножа. Второй — невысокий парень, в обрезанных по колену штанах и всё, кроме ещё ботинок, и волос на голове, нет у него ничего. Третий, седой старик с кустистыми бровями, в разноцветном халате, тоже безоружный. Они вышли на середину улицы и, осмотревшись, заговорили на языке чудном и заморском, детям Сабаса не понятном.

— Не хуёвое такое крошево, Шкет скажи. — Произнесла девушка.

— Ага, Сонь. Реально они тут местных покрошили. Это да, вся хуйня, норм. Чё? Только нахуя мы-то попёрлись? С такими предъявами! Братва считай вся, спит. Заебал их этот мирок. А мы тут.

— Не ной. Путём всё. — Девушка ухмыльнулась, вновь странно взмахнув своими колдовскими ножами. — Мы с моими бабочками, так-то не против. Пускай без магической поеботы и полётов — пох, зато молодость вспомним. Гы, давненько я фраеров не коцала чисто по фану вот так, без магических приблуд и всякой телепатии.

— Ты ж против была.

— Ну. Базару нет. Но чёт знаешь, как-то меня, вот не знаю. Дёрнуло чёт, ностальгическое такое.

— Ну, хуй знает…

— А ты чего без ничего совсем?

— У меня встроенное. — Мужчина в странных штанах поднял руку, и стало ясно — колдун. Из его пальцев, полезли длинные влажные когтищи колдовские. — Типа Росомаха лайт.

— Понятно. То же ничего. Хассан, чё потух? Чем воевать будешь? Кулаками что ли? Ты ж обсос капитальный. В носу ковыряться будешь и то — перелом в натуре сразу.

Колдун с когтями рассмеялся, старик покраснел и гневно молвил.

— Закрой свой рот, неверная шлюха! Я не стану сражаться. Этот день я отдам во славу Аллаха, неся Его слово этому дикому и безбожному миру! Слово Аллаха сегодня познают Избранные, коих волей Его, я выберу сам, но под перстом его указующим, выберу и истину открою на радость Аллаху и Пророку Его Муххамеду!

— Хассан, иди лучше вола выеби, я тут видела пока шли. Там, за стенкой тусуется…

— Неверная шлюха!

— Э, завязывайте! Хассан, чё ты бесишься? Ну, не проканала твоя проповедь, привыкнуть уже должен — нахер не всрался нам твой Аллах. Осади уже. Чё опять-то взбесился?

Колдун в халате, скривил лицо и смачно плюнул под ноги колдуна с когтями.

— Да покарает тебя Аллах, неверный пёс! — Сказал он так, что почти прошипел.

Колдун с когтями, под ноги себе глянул, побагровел, снова на колдуна в халате глянул.

— Слушай, ну, назвали твоего Мамеда, Мухтаром — так ты сам виноват, ты же заебал уже…

— Не смей говорить о Пророке своим грязным ртом!!!

— Знаешь что, Хассан? А иди-ка ты в натуре на хуй!

— Трижды неверный пёс! Кафир! Безбожник!

— Чё за нах? Я щас всем ебальники на фашистский флаг порву! Засохли нахуй, Папа идёт!

Из проулка вышел мужчина. В металлическом доспехе очень странной формы. На нагруднике у него был крест, на руках металлические рукавицы, в одной руке треугольный щит, на поясе меч, а на голове два чёрных круга, скрывающих глаза, за которыми светились два алых пятнышка.

Логран перевёл взгляд на одного колдуна, потом на другого — и понял. Глаза. У всех были красные зрачки. Они все были колдунами, все четверо!

Трое первых, замерли, а затем двое расхохотались, седой старик, мрачно сморщил лицо.

— Чё ржёте? — Обиделся на них колдун. — Нормальный косплей. Типа я этот, рыцарь в натуре.

— Гы. — Сказал когтистый колдун. — Ты саблей этой нихуя махать не умеешь.

— Залупу. — Он вытащил меч и взмахнул им перед собой. — Видал? Я у местных уроки брал, как Лёха тему двинул, типа без магии, вся хуйня, а я уже в курсах. Делать нехуй было, я со скуки ещё раньше подвалил к местным, типа в натуре, пацаны, не в падлу, научите. Они и научили. Я щас ваше, отвечаю, типа неебаться джедай! Кого хочешь завалю — отвечаю.

— Чё за Лёха?

— Ну, этот, за Папу который у них, в кожанке гарцует который.

— А, тот хуй который типа Логан? Человек Х блять недоделанный…

— Ну, я про него и говорю. Во! Ща, зырь короче, фича такая, научил этот хуй. Ща покажу.

Колдун в доспехе встал в боевую стойку, крякнул, ухнул и сделал сложный и резкий выпад вниз и вверх, с рубящим круговым ударом в конце выпада.

— Видал? — Гордый воскликнул колдун, закончив движение.

— Ага, видал. — Согласился когтистый колдун.

— На. — Сказала девушка, что-то подняв с пола.

— Чё? — Не понял колдун, взяв это в руку. И замер, смотрит в ладонь свою.

Девушка и когтистый расхохотались, а колдун в доспехе, выбросил что-то из ладони и пощупал своё ухо — нету уха. Своим же мечом, сам же и отстриг.

— Ну бля…, опять такая хуйня…, ладно, в рот мента, так пойду воевать. — Махнул рукой колдун и двинулся вверх по улице. — Ну чё потухли? Пошуршали дикарей щемить. Там Арчи с Шаманом, может Демон тоже, ещё может кто, короче они тоже подвалят попозже.

— А чё попозже? — Сказала девушка и все колдуны пошли вверх по улице.

— Да там Мастер, походу золотую жилу учуял, хотели глянуть.

— А нахуя? Мы что тут в Якутию играть будем?

— Дебил ты Саня, в Якутии брюлики, а рыжьём в этом, как его блять?

— Не парься, я тоже забыл…

Колдуны уходили прочь и их голоса становились всё глуше.

Они прятались в доме долго, наверное, часа два. Не говорили, не смотрели друг на друга, сжавшись у стены, они прислушивались к звукам, какие город не издавал, наверное, уже десять долгих лет. Звон оружия, яростный рёв воинов короля, крики умирающих и стоны раненных — всё это поднималось с улиц города зловещей волной и расходилось по его улицам, отражалось от его стен и возвращалось обратно, словно чудовищное эхо Барговых Подземелий.

Им было очень страшно сейчас.

Но есть чувство, куда более сильное, чем страх.

Логран прижал ладонь к животу, который сейчас отчаянно урчал и выглянул в окно. Улица пустынна, только трупы и кровь на камнях.

— Логран, ты что? — Прошептала Хватя, схватив его за рукав. Он аккуратно высвободился, вдохнул, выдохнул и высунулся из окна, да быстро осмотрелся. Пусто. Только трупы и эти звуки страшные, что доносятся откуда-то издалека — звуки жестокого сражения, заполнившие Сабу в этот ужасный день. Немедля более ни секунды, мальчик выпрыгнул наружу и, стараясь держаться ближе к стенам домов, добежал до особенно крупного завала из мёртвых тел. На мгновение, он замешкался, да замер на месте. Зрелище, открывшееся ему сейчас, так близко…, он ощутил тошноту, но это быстро прошло. Неприятные ощущения быстро подавило удивление — почему он так реагирует? Сколько раз животину разную резать приходилось и разделывать. Поначалу, маленький ещё совсем был, говорить-то ещё путём не умел, тогда да, жалко ему было и страшно и дурно. Но отец был непреклонен тогда — по загривку прописал, нож дал и пальцем указал на свинью, каковой выпало сегодня в ужин превратиться, да в солонину и другие вкусные вещи. Логран тогда плакал, особенно сердце кровью обливалось, когда свинюшка заверещала — не туда он ножом попал.

Однако свинюшка не только верещала, но и сопротивлялась. Так за ногу тяпнула, что шрам до сих пор остался. Он от боли и злости ударил тогда второй раз и попал — свалилась замертво свинюшка у ног его…

Наверное, всё дело в том, что эти изрубленные тела, мёртвые пустые глаза и кишки на мостовой, принадлежали людям. В том и дело…, взгляд остановился на удивительно спокойном лице одного из мёртвых стражников. Лицо молодое, волосы на голове светлые, губы полные, шея непонятная — просто голову отрубили, а так может и понятная была бы шея.

Глаза Лограна сузились, в них мелькнуло злорадство — всего пару дней назад, этот стражник такого ему пинка прописал, прогоняя со ступеней храма Высших богов, что и сейчас задница болит.

Тошноту как рукой сняло — люди, конечно, люди, это да. Но ведь и люди разные, да и ему какое дело? У него дело другое сейчас. Логран поставил ногу между двух тел, шагнул ещё дальше, потом ещё пару шагов сделал — он двигался к льняному мешку, что заметил, выглядывая из окна. Таких мешков на улице сейчас немного, а насквозь кровью не пропитан, только этот. Ну, оно неудивительно, такие мешки стражники с собой редко берут. Только в дозор какой или если за стену куда-то едут. То очень полезный мешок, без него в далёкий путь ехать и не стоит.

Прихватив мешок, Логран выбрался из свалки мёртвых тел и бегом вернулся к домику. Запрыгнул в окно и сев на пол, радостно улыбнувшись, развязал тесёмки, да открыл мешок. Комнату наполнили приятные запахи стряпни. Животы всех троих в унисон заурчали.

Содержимое мешка прикончили буквально за десяток минут.

Из всего, что там было, только одна бутылка вина и осталась. Её на пол положили — потом заберут, конечно, но не прямо сейчас. Вино тоже нужная вещь. Особенно, если Баргова камня добыть не удалось, а ночь холодная. В такие ночи, вино согревает не хуже очага. Правда, от очага кроме тепла ничего и не бывает. А с вином всё хитрее. Утром бывает, голова болит, а пока вино греет, язык заплетается, мысли странные, да вскачь несутся — у вина странное влияние, словно капелька благости самой Привы в нём есть, но и дыхание Баргово злое тоже как-то туда попало.

Ещё с полчаса они прятались в домике, а потом, Мас задумчиво произнёс.

— А стража ведь, ну, люд-то они не бедный, жалованье им каждую неделю дают, с собой всё носят, а то ведь как бывает? Положишь куда и всё, утром уже и нету ничего.

Дети переглянулись. Над их головами, через открытое окно, в комнату проникал золотистый поток солнечного света, яркий и жизнерадостный такой — и не скажешь, что за окном валяется множество в куски изрубленных мертвецов.

— Так кроме монет, там может и ещё чего есть. — Добавил Логран.

— Боязно, как-то. — Вяло возразила Хватя, но решение уже было принято.

Все трое выскочили на улицу, на мгновение замерли там, глядя на тела стражников — Хватя бледнее стала, Мас тяжко сглотнул, словно ком к горлу подступил, Логран деловито оглядывался, выискивая стражника с позолоченным доспехом. В таком капитаны ходят, а у них жалование покрупнее будет, чем у рядовых стражников.

Заплечные сумки наполнились за десяток минут. Обилие крови, внутренностей и мёртвых тел, уже никого не смущало — разве что Хватя всё такая же бледная. Но тяжесть мешков, полных монетами, инкрустированными драгоценными камнями кинжалов, медных пряжек и прочего, что можно было легко унести и выгодно продать или обменять на еду, заметно скрашивало неприятную процедуру и кровавое окружение. Они прокрались к своему домику, когда мешки были заполнены, но, увы, там их ждала неприятная новость. Домика больше не было. Воины короля, умудрились его буквально смести. Крыша рухнула, стены покрошились, только огрызки и торчат. Как вообще так получиться могло? Домик пусть и маленький, да каменный. На этот вопрос ответ имелся, однако, получил его только Логран, и распространяться на эту тему не стал. Он поднялся по обломкам, на метр буквально и увидел в центре домика углубление. Потом перевёл взгляд на обломки и обнаружил, что они спадаются к центру этого углубления. А там их собственно два. Маленьких таких, со следами. Человеческими. Он посмотрел вверх и вспомнил, как блеснули оттуда зелёные колдовские глаза. Два и два сложились, и он словно в живую увидел, как страшное зеленоглазое чудовище прыгает со стены, проламывает крышу, и весь их домик внутрь ссыпается.

А высота там такая, что…

Они пошли влево, туда, где стояла старая лачуга с прохудившимися стенами. Когда-то давно, по словам Маса и Хвати, там жил старик, пробавлявшийся подаянием в храме Высших — до главного комплекса посвящённого Приве и всем прочим богам, он просто физически дойти не мог. Он там в домике одной холодной ночью и умер, старик этот. Вот туда они и пошли. К лачуге никто не ходил, никому она не нужна была. Крыша там провалилась давно, стены в дырках, но очаг ещё крепкий и привален старыми каменными плитами. Сдвинув их, в очаг они высыпали содержимое мешков. А затем вернулись на улицы, твёрдо решив — пока идёт сражение, они будут неустанно искать что-нибудь, чем можно поживиться. Аккуратно, незаметно, дабы не попасть в лапы воинов короля или стражников города, но искать будут до заката. Вряд ли подобная возможность найти столько добра за один день, им представится скоро. Такой шанс выпадает не часто. Уже того что набрали на полгода хватит, даже если они сиднем просидят всё время. Страшно конечно и в крови уже поизмазались и измазаться придётся ещё и сильнее, но лучше сейчас так, чем однажды остаться без медяка в кармане и без работы, только с тоскливо урчащим желудком, с холодным очагом наедине, без единого Баргова камня у ног своих.

Они миновали завал из тел, где сражались воины короля и вышли на улицу, где не было вообще никого. Только перевёрнутая телега золоторя, источавшая вполне понятную вонь. Сам золотарь тоже тут был. В двух местах — у тележки он сам, а у стены соседнего дома голова его лежит.

Двери домов тут оказались распахнуты, а некоторые просто выбиты с петель. В дома они заглянули, но их ждало разочарование — там уже кто-то побывал, и всё ценное успели забрать. Однако еду, неизвестные грабители не тронули, так что зашли они не зря.

Постепенно они продвигались всё дальше, почти не обращая внимания на вопли и звон оружия, несущиеся со всех уголков города. Однако вскоре стали прислушиваться — в общий фон вплёлся странный звук, непонятного характера. Но чем-то это напоминало человеческую речь, словно кто-то говорит нараспев громким, мелодичным голосом. Звук становился тем громче, чем ближе они подходили к высоким воротам храма Высших богов. У этого храма колонн не было, да и зал величиной не отличался. Только большие ворота, да маленький зал. Внутри там тоже не на что было смотреть. Ни статуй, ни алтарей, только каменный пол и огромная стена испещрённая письменами — в Сабасе больше почитали Приву, а о Высших и знали немного и говорили о них не часто. Безликие боги, стоявшие над всеми другими богами и не имевшие никаких воплощений, никаких красивых историй о себе, где бы они выступали как действующие лица. Большинство просто не понимало, что это за боги такие и как к ним относиться.

Культ Высших в Сабасе не прижился, как впрочем, и по всему континенту. Храм, обычно пустовал, а попрошайки его избегали.

В этот день, храм Высших был полон — в Саб пришла война и многие укрылись там, в надежде на защиту Богов. Учитывая стремительность атаки королевского войска, тут укрылись не из особого почитания Высших — просто до храма Привы добежать не успели вот и всё.

Оттуда, из приоткрытых ворот и доносился певучий голос, словно бы и говоривший и в тоже время поющий свою речь.

Логран и его друзья не смогли победить любопытство и решили отклониться от курса, да потратить минутку на то, что б одним глазком заглянуть в храм. Конечно, только на минутку и так, что б никто их не заметил. А потом вперёд, по следам королевского войска, собирая дары…, дары, наверное, Барга. Хотя кто его знает, может то Привы такая вот милость — об этом им ещё предстоит задуматься. А пока…

На полу храма сгрудились люди. Несколько десятков человек всех возрастов и разного пола, сидели там, прижавшись друг к другу. Некоторые безмолвно плакали, другие смотрели в пол, но все были смертельно бледны, напуганы до полусмерти. Перед ними, на возвышении у стены с письменами о Высших Богах, восседал колдун в разноцветном халате и певучим голосом что-то вещал. В его руке виднелась раскрытая книжка, и смотрел он только в неё.

Здесь, у ворот, дети даже заслушались — как ни поразительно, но у этого старого колдуна, был прекрасный голос, он умел завораживать своим пением. Впрочем, поразительного там нет, он же колдун, оно и понятно…, пение стихло. Колдун закрыл книгу и на том же непонятном языке заговорил, вытащив длинный брусок кремового цвета из кармана своего халата.

— Теперь вы знаете, как возник мир, и что нет других Богов, кроме Аллаха. — Говорил колдун на странном, но красивом наречии. — Теперь вы можете обратиться к истинной вере. Но прежде все вы должны понять простую истину. — Он поднял брусок повыше. — Не может мусульманин зваться правоверным, если не знает он об истинном громе голоса Аллаха. И громом этим является ниспосланное им благо для всех правоверных и смертельная кара, для всех неверных. — Он потряс рукой, привлекая внимание к бруску. — Пластид — каждый мусульманин должен знать, что это такое и как сделать из него бомбу, для убийства неверных псов и их грязных шлюх. Но, увы, — брусок вернулся в карман, а на лице старика появилась скорбь. — Ваш мир, созданный Аллахом, хвала величию Его, дик и отвратителен. Свет Аллаха ещё не достиг ваших умов и сердец. Поэтому, я, как ваш избранный волей Аллаха, имам, научу вас готовить бомбы из пороха. Для этого нужно…

С ближайшей улицы раздался командный крик и послышался топот ног. Дети поспешили покинуть ступени храма и спрятаться в ближайшем доме. Спустя мгновение, по улице пробежал отряд стражи, во главе с капитаном. Они добежали до храма и остановились, услышав незнакомую речь. Капитан развернулся, и весь отряд ворвался в храм.

Спустя минуту, двери храма распахнулись и с истошными криками, один за другим оттуда начали вылетать стражники. Кувырком скатившись со ступенек, бледные и ошалевшие стражники, сели на пол, в ужасе глядя на ворота. Когда из них вылетел капитан, в дверном проёме показался колдун. Смачно плюнув в их сторону, он с грохотом закрыл ворота.

— Х-х-храни нас П-п-прива… — Пискнул капитан и вскоре, весь отряд, поспешил скрыться в ближайшем проулке.

В этот день они ещё дважды возвращались к своему тайнику в заброшенной лачуге и ссыпали найденное на улицах и в домах добро. И каждый раз поиски становились всё опаснее.

Обыскивая один из домов, они услышали шум на улице, который как-то странно резко стих. Они были на втором этаже в этот момент и, крадучись добравшись до окна, застыли у подоконника.

Полдесятка стражников стояли на улице. Напротив них, замер гигант с чёрным мечом — король Сабаса, стоял там, совсем один. Только вот казалось почему-то, что совсем одни, как раз стражники…, король сильно изменился с того момента, как они увидели его в начале битвы. Всё его тело покрывали потоки крови. На плече зияла страшная резаная рана, из левой ноги торчала обломанная стрела. Казалось, он вот-вот свалится без сил. Но король не падал. Он тихо рычал, подобно зверю скаля зубы, его глаза сверкали безумием, а лицо искажала гримаса бешенства.

Король издал громогласный рёв, насмерть перепугавший детей и одного стражника — бросив оружие, с истошным визгом, бедняга убежал куда-то вдаль. Его товарищи, хотя и дрогнули, но всё же, подняв щиты, ринулись в атаку. Король врезался в крошечный строй, непонятно как избежав ударов копий. Казалось, по такой туше промахнуться невозможно, но ни одно копьё его не задело, хотя острия прошли буквально на волосок от его шеи и груди. Плечо короля врезалось в щит и стражник, хрюкнув, улетел метра на три вниз по улице. Двое его товарищей отлетели в стороны на полметра, один из них упал. Четвёртый устоял и нанёс удар копьём, в этот раз удачно — попал в бок короля. Однако гигант не умер на месте — заколдованная одежда сдержала удар. Наконечник копья, прорвал ткань, но ушёл в неё буквально на треть пальца. Кулак короля врезался в лицо стражника, послышался мерзкий хруст и стражник свалился наземь, дрыгая ногами. Подняться он уже не смог и вскоре затих. От его лица, осталась лишь кровавая вмятина.

Тот, что упал, подняться не успел — огромный меч в длинных руках короля, доставал на расстояние ещё и большее, чем копья в руках стражников. Острие меча врезалось в шею бедняги и разрубило её пополам. Захлёбываясь кровью, стражник умер на месте.

Последний из них, оказался за спиной короля и атаковал, используя единственный шанс на победу. Гигант развернулся так быстро, что казалось, без магии не обошлось и тут. Мало того, что такой огромный человек не может быть столь быстр, так ещё и ранен он достаточно серьёзно. И всё равно, король развернулся подобно молнии. Меч поднялся и опустился вниз. Стражник успел выставить щит, но тяжёлый двуручный клинок, разогнанный чудовищными мышцами гиганта, с треском проломил щит и глубоко ушёл в доспех.

Почти половина лезвия погрузилось в тело несчастного.

Король замер среди мертвецов и не найдя новых врагов, издал громогласный звериный рык, а затем шагом двинулся дальше по улице.

— Великие Боги… — Прошептала Хватя, когда ужасный Святой король, скрылся за поворотом.

Им всем тогда показалось, что в Святом короле, сидит сам Барг. Страшно стало и Лограну, один вид этого гиганта изрубившего в куски четверых стражников буквально за несколько секунд, пугал куда сильнее, чем улицы заваленные мертвецами.

Битва за город начинала стихать — всё реже слышался звон стали, всё реже они слышали крики умирающих, стоны раненных и крики женщин, судьба которых была им всем понятна и так.

Хотя тут не всё было столь однозначно.

Они шли, преимущественно там, где уже отгремела битва, и королевское войско успело пограбить. Им попадались женщины — часто в слезах и синяках, да в обрывках одежды, забившиеся в углу дома, прятавшиеся в подвалах и чуланах. Встречались и тела обычных жителей. Но тел стражников было куда как больше. Воины короля, не вырезали жителей, не пленили их. Забрав всё что взять хотели, они шли дальше, ища сражений и наживы. Люди, что не вставали на их пути с оружием в руках, зачастую, просто игнорировались. Исключая молодых женщин конечно, но и их никто не убивал. Их оставляли, взяв то, что взять у них хотели.

Король пришёл покарать мятежный город, но резни, каковые случались в легендах о старых господарях, почему-то, не было. Впрочем, легенды на то и легенды, что не всегда правдивы они…

Логран поднялся на второй этаж очередного разграбленного дома, в поисках того, что можно было забрать. Чаще всего, в таких домах оставалась только еда. Её воины короля не взяли ни в одном доме, казалось, еда их и вовсе не интересует. Он поднялся, вышел в короткий коридор и застыл подобно изваянию, слушая, как отчаянно бьётся сердце.

Прямо напротив, сидели двое. Девушка молодая в зелёном платье, в уголке комнаты сидит, подтянув коленки к подбородку. Глаза у неё круглые, кожа бледная, лицо полно страхом.

Напротив, сидит мужчина в рубашке и штанах, рядом с ним валялся металлический панцирь с чёрным крестом на нём. В руке мужчина держит бутылку. В другой, дымную палочку, которую часто подносит ко рту и вдыхает из неё сизый дым. Бутылка тут была ни одна — их валялось и в комнате и в коридоре, великое множество.

— Ик. — Сказал человек, глаза коего светились алым светом в полумраке комнаты. — Нет, кис, ты прикинь? Я ж блять ебучий месяц ухайдокал на эти сраные мечи. Реал к пушкам своим не притрагивался. И чё блять? Вышел хуй какой-то в кольчуге, варяг штопанный. Я ж думал, кийя ему по ебалу с ноги, мечом в пузень, хуяк, хуяк и всё. — Он глотнул с бутылки и снова заговорил. — Я ещё хотел скальп снять. Ну, знаешь, кис, как индейцы в пиндосятине? Да откуда ты знаешь! В вашем сраном мирке и Америки нет ни хуя…, в общем, киса, хуйня какая-то вышла. Месяц дрочки, весь в поту, ни ширнулся ни выпил ни разу. А этот чёрт меня шинканул на раз-два. Я и пукнуть не успел, а в глотке сабля этого козла торчит. Эх… — Он снова глотнул, бутылка опустела и небрежным движением была отправлена в коридор. Логран едва успел увернуться. А красноглазый человек, взял с пола новую бутыль. — Бля, последняя. Ща, пару сек. — Он нахмурился, глядя на бутылку, полыхнуло алое пламя, и случилась какая-то странная магия — бутылка раздвоилась, потом ещё раз и ещё, не прошло и секунды, а пол усыпан полными бутылями вина. — Во бля! — Удивился колдун, глядя на гору бутылок, под которыми оказался. — Ничё меня шторит, колдонул слегонца, а оно хуйнуло прям по здравому…, о! Кис, буханёшь? — Он протянул бутылку девушке.

— Не убивайте милостивый господарь… — Пищит она в ответ на языке, что знал Сабас.

— Ну как хочешь…, о! А давай поебёмся? Чисто не ради сексу, а так, на полшишки, что б не забыть, как оно делается, а?

— Отпуститееееее…

— А ваще да, права ты, у меня и не встанет, бухой пиздец…, эх киса, заебало всё скажу я тебе, вот раньше было — один мир, другой, всё такое странное. Глянешь и охуеваешь! Всё интересно, а теперь…, - колдун устало махнул рукой, а Логран стал тихо пятиться к лестнице. — Теперь киса, всё одно и то же. Кореша мои соскользнуть хотят. Ну, в другой мир. А смысл? Вот скажи, смысл? Мы тысячи лет шляемся где попало, всё одно и тоже, везде одна херня. Мы ж поначалу думали, что однажды в мир свой вернёмся. Как в кино, Скользящие, смотрела? А, забыл, ты ж из дикарожопии, какие Скользящие, у вас макак, тут и водки-то нормальной нет. Эх…, а вот сколько шляемся кис, и залупу, всё кидает не туда. Я думаю, в родной мир мы уже не вернёмся. А остальные миры все видел, везде одно и то же. Так на хуя нам соскальзывать? Не понимаю я братанов…, нет, слушай, давай поебёмся? А? Нет? Мож минет? Чисто без заглота? Тоже нет? Ну, давай споём тогда что ли…

Логран спустился по лестнице и знаками показал Хвате и Масу, что нужно уходить.

— Пей мужик, пей за всю хуйню, до тебя всё пропили комуниииииистыыыыы….

Неслось сверху, а дети Сабасские, спешно убегали прочь от плохого дома.

Солнце пересекло полдневную высоту и пошло к закату — ещё долго оно будет туда идти, но не так долго как летом, всё-таки, зимой дни покороче будут.

Битва за город почти стихла. Лишь редкие крики слышали они на улицах, да ещё более редкий звон мечей и скрежет доспехов. Город затих, словно бы притаился или от усталости упал он, засыпая долгим сном…, это было жутко и с каждым мгновением, становилось всё страшнее бродить по улицам в поисках наживы.

В какой-то момент, все трое решили, что хватит. Им словно сама Прива незримо шептала в уши их, что нужно спрятаться, что теперь, когда битва затихла, грядёт что-то ещё, что-то, рядом с чем им быть нельзя. Они возвращались, когда наткнулись на маленькую битву, перегородившую улицу.

Рыжая женщина, чей доспех был покрыт кровью, в окружении десятка мужчин, сражалась против десятка стражников города.

Логран и его друзья спрятались в ближайшем доме, но в окно не смотрели — эта рыжая воительница, пугала их. Не даром ведь говорят, что рыжие, то к беде. Цвет их волос, то от Барга идёт и сглаз какой, с рыжим рядом, упасть на тебя может легче лёгкого.

Кричали люди, звенела сталь, они ждали, пока всё закончится и конечно, дождались. Вскоре всё стихло, они выбрались наружу. Улица усеяна мёртвыми, среди коих были не только стражники города. Рыжей среди них они не увидели — оно и понятно, Барг рыжих хранит, что б они порчу злобую разносили окрест себя.

Мешки их были не до конца полны и просто мимо пройти, они не смогли. Все трое принялись обыскивать тела. За это утро, это были уже сто какие-то мертвецы, карманы коих обчищал Логран, это стало привычно и рутинно. И когда успел привыкнуть? Сам не заметил. Вот и увлёкся он…

Шагов не услышали они раньше. Но всё же услышали, однако, было уже поздно.

За спиной раздался писк девочки и вскрик мальчика.

Он обернулся, а они там. Трое окровавленных воинов в кожаных жилетах. Один держал Хватю за горло, второй заносил кулак, собираясь ударить Маса, пытавшегося спасти сестру из лап королевского воина. Логран не думал, в голове не было мыслей. Всё получилось само собой.

Он поднял меч, выпавший из руки мертвеца, бросил мешок с добычей. А затем пнул в коленку воина, собравшегося ударить Маса, и с силой ударил мечом по плечу того, что держал девочку.

Первый воин вскрикнул от боли и упал — нога не сломалась, но боль была такой, что ему хватило на несколько секунд. Второй выпустил девочку — меч не навредил ему. Клинок оказался слишком тяжёл и выскользнул из руки, плашмя шлёпнувшись о мускулистое плечо.

На миг двое воинов замерли, с удивлением глядя на него.

— Бегите! — Крикнул Логран, бросая меч и хватая мешок. Мас и Хватя, спасаться бегством привычные, мгновенно ринулись прочь, успев прихватить и свои мешки. Он побежал за ними.

Крепкий кулак врезался в его грудь. Мальчик захрипел от боли и упал среди мёртвых тел.

Его подняли за шиворот и поволокли по улице, словно мешок с картошкой.

Он видел, как убегают его друзья. Они спаслись, он сумел сохранить их от страшных воинов ужасного Святого короля…, на глазах появились слёзы. Что же теперь будет с ним?

— Храни вас Прива… — Прошептал он, провожая своих друзей, печали полным взглядом.

* * *

Они шли к центру города, нигде не останавливаясь и не ввязываясь в битвы. Впрочем, ввязываться было уже не во что. На всём протяжении пути, улицы были залиты кровью и завалены трупами. Не так, что бы прям на каждом пятачке кровь и тела, нет, но всё же, Лограну казалось, что их невероятно много. Казалось порой, что весь город вырезали. Однако на улицах он не увидел ни одного тела без доспеха или не имевшего на своих плечах чёрный жилет королевских воинов…, впрочем, все они королевские воины, и те, что в доспехах и те, что без них. Однако воины в жилетах, наверное, это нечто вроде гвардии или личной охраны, как у госпожи Черары.

Несколько раз, на пересекающихся улицах, он слышал звуки битвы, но увидеть сумел только одну — смуглые воины с хитрыми лицами, сражались в переулке против нескольких стражников.

Пленившие его воины, остановились на мгновение, как будто намеревались принять участие в схватке, однако, было поздно — трое стражников пали мёртвыми, двое, бросив оружие, с истошным визгом сбежали прочь.

Город захвачен — король Логан одержал победу, в том не было никаких сомнений.

Один раз они остановились на несколько минут. Лограна уже не тащили волоком, но крепкая рука воина всё равно цепко держала его за шкирку и он не питал иллюзий насчёт возможности сбежать. Даже если сумеет вырваться, их трое рядом с ним — даже если сама Прива поможет быстро освободиться от хватки воина, его прикончат замахом меча раньше, чем он сделает два шага. А Милостивая, два раза подряд не помогает. Уже то, что удалось сберечь своих друзей — милость её невероятная, не стоило надеяться на вторую столь быстро. У Богов много других дел, раз снизойдя до просто смертного, они вряд ли повторят свою милость вновь, не то что сразу, а в принципе, вряд ли повторят, таковы уж Боги и смертным не на что жаловаться. Уже за то, что смертные в принципе есть, Богов благодарить нужно — ведь все знают, смертных создали именно они, Великие Боги. К тому же, он сам был свидетелем того, что изредка Боги делают исключение — ведь сколько уже раз, не иначе как волею Милостивой спасался он от смерти лютой…

Воины короля замерли на месте, а у Лограна сейчас отключились все мысли. Буквально, как есть, в голове стало пусто, ни единой мысли. Открыв рот, он смотрел прямо перед собой.

Чёрный человек, по-настоящему чёрный, не грязный, совсем нет. У него действительно была чёрная кожа и странные курчавые волосы на голове. По пояс голый, так что видно, что шерсти на теле нет, как и спинных рогов и руки растут как у людей — не Баргов то пёс-оборотень из Подземного царства пожирающий плоть грешников, а человек. Только вот…, общее с псами, у этого человека имелось. Сидел он на корточках посреди улицы. Перед ним лежал труп, вокруг ещё несколько мёртвых стражников и один воин в доспехе. Слева от человека, на куске чистой ткани, рядком лежат куски мяса, всё ещё кровоточащие. Справа — несколько окровавленных ножей.

Человек громко чавкал.

— Великая Прива… — Проговорил Логран, осенив себя знамением Привы.

Чавканье стихло. Человек обернулся и на его чёрном лице, зловещим красным светом, сверкнули зрачки его больших, страшных глаз. Губы кровью вымазаны, а отклонился он так, что видно в его правой руке…, капая кровью наземь, там человеческая рука у него.

Обкусанная во множестве мест.

— Чё? — Ворчит колдун, порчей Барговой отмеченный — иначе у него была бы белая кожа. А раз чёрная, да ещё и глаза красные, тут всё понятно — колдун, да самим Баргом проклятый.

— Мы твоего языка не знаем. — Сказал воин короля.

— Не понимаю я по-вашему. — Ответил человек. — Чего вылупились? Ну, интересно мне стало, не лёг спать, как остальные наши. Сабасятину воинственную я ещё не ел, вот, дегустирую. — Он поцокал языком и добавил. — А вообще, неплохо, мне нравится. Немножко соли, пожалуй, с лучком, хотя…, нет, сабасятина лучше пойдёт, пожалуй, с чесноком. Да, точно, с чесноком самое то…

Воины короля свернули на другую улицу.

— Дикари. — Заявил один из воинов, когда они прошли довольно далеко вперёд. Его спутники согласно кивнули. Тот, что хромал всю дорогу — пинок Лограна давал о себе знать, кивнул так активно, что пошатнулся и, перекосившись лицом, ладонью схватился за коленку. Однако он не издал ни единого стона. Только злобно зарычал и всё.

Вблизи площади, где тел попадалось всё больше, им вновь пришлось остановиться.

— Пацаны! Да хорош, вам! — Громко и раздражённо говорил высокий парень с длинными чёрными волосами, да в длинном плаще. На шее у него висела пятиконечная звезда, в ухе серьга с перевернутым крестом болтается, а лицо совсем странное. Чёрные губы, чёрные линии под веками и сверху век такие же, на одежде всякие металлически висюльки непонятные.

— Короче! — Рявкнул очень высокий, мускулистый гигант, в странной одежде с яркой надписью на спине, сделанной на неизвестном языке — наверняка, какая-то сложная магия. «Adidas», было там начертано, крупными, чуть небрежными буквами. Логран ещё раз осенил себя знамением Привы.

— Чё короче? — Возмутился худой невысокий парень в странноватой рубахе и таких же странных штанах, немного напоминавших штаны королевской гвардии, но из другой ткани и с блестящей металлической пряжкой. — Я победил! Он не мог голыми руками двух этих завалить. Не мог!

— Я сейчас тебе ебло набью и на том блять финиш. — Проворчал гигант, немного спокойнее.

— Аркаша, осади в натуре. — Вмешался в разговор странный человек с пятиконечными звёздами на висюльках и в виде рисунков чуть не по всей его одежде расположенных. — Клянусь Сатаной, нам ещё не хватало друг с дружкой по такой хуйне закусываться. Вы чё в натуре пацаны? Давайте как-то уже, забыли, да и в рот мента, пойдём буханём за мир типа, за дружбу…

— Не пойдёт! Нахуй мне не всрались его долбанные брюлики, пусть себе оставит. Но пока не признает, что я в споре победил — я ему…

— Ты проиграл! Не мог ты их победить! Ты использовал силу свою, а забились как? Чисто как по человеческим возможностям. А ты двинул тому типу в рог, он и свалился сразу.

— И чё?

— А так не бывает!

— Я мастер спорта по пауэрлифтингу, олень блять! Я и раньше так мог. Зырь дрищ! — Гигант снял свою странную куртку, оставшись в одной рубашке без рукавов и напряг бицепс. — Всосал? Сплюнь теперь. В натуре — я полжизни качался, а ты больше хуя своего ничего не поднимал и то, что б передёрнуть, пока мамка не видет, задохлик блять штопанный!

— Ты обманом справился!

— Да кончайте пацаны, ну какого вы…

— Чё? Пукан подорвался, да? Я их увалил в два счёта, а ты с одним еле справился, а второй местный питекантроп тебе ебло и начистил. Не будь ты вампиром, сдох бы ты нахуй.

Парень позеленел от ярости, кулаки сжал и выдохнул.

— Читер поганый!

— Кто?

— Чит-коды. Ну, в играх. — Пояснил парень со звёздами на одежде.

— А…, ну ясно, чё? Я штанги тягал в зале, а этот джойстик тискал, да хуй свой в подушку. А теперь обижается. Короче, Гриша, хер с тобой. Слабак ты и фуфло, ясно всё. Но я победил, так?

— Читер! — Взвыл парень снова. Подумал и добавил. — И пидорас!

— Чё???

— Пидорас!!!

Гигант покраснел. Кажется, ещё он слегка увеличился в размерах — впрочем, может просто мышцы сильно напряг…, а потом ударил худого парня кулаком. Тот пискнул раз и улетел в ближайшее здание, спиной проломив стену. Не прошло и мгновения, как из облака пыли и обломков, выскочил этот парень, словно молния пронёсся по улице — явно магия, тут и думать не надо. Пронёсся по улице, вернулся обратно и ударил гиганта кулаком в лицо. Гигант свалился на пол, кувырком пролетел до ближайшей стены и с гневным рёвом сразу же поднялся на ноги.

— Геракл, не надо. Успокойся. — Сказал колдун со звёздами, но говорить было уже поздно.

Гигант фыркал как рассерженный бык, а затем действительно начал увеличиваться в размерах — мышцы раздувало прямо на глазах, кожа на его теле трескалась и рвалась на куски, с плеча и вовсе слезла кровавой тряпкой. Мгновение и гигант превратился в настоящего монстра с огроменными мышцами, со свисавшими с них кусками окровавленной кожи. Казалось, с него кто-то кожу снимать начал, да делал это спьяну и до конца дело так и не довёл…

— Гриша. — Гриша в ответ шумно сглотнул. — Гришаня, чисто по-братски — беги, а то пиздец тебе.

Гигант взревел и ринулся вперёд. Под его ногами мостовая звучала так, словно по улице маршем идёт солдат двадцать в полном доспехе.

А затем, колдун со звёздами, вдруг исчез — на его месте теперь висело клубящееся, чернильно-чёрное облако. Мгновение и облако полетело вверх, а затем куда-то в сторону.

Гигант пронёсся мимо них, оглашая окрестности диким рёвом, а Гришы уже и след простыл.

Воины короля, слегка бледные, в полном молчании, двинулись дальше вскоре они прибыли в центр города.

Логран, после этого всего…, не смог он запомнить, как долго шли и что ещё видели в пути.

Площадь полнил всего один звук — тихие всхлипы, но было их так много, что слышно стало задолго до того, как на площадь вышли. Десятки пленников, сидели в центре площади.

Их окружила редкая цепь воинов короля в чёрных жилетах. Они следили за пленниками, а с примыкающих улиц, сюда вели всё новых и новых…, среди пленников не было ни одного взрослого. Только дети. Причём все одного пола. И случайностью то не было.

Лограна бросили на пол и воины, приведшие его, покинули площадь. Он смотрел им вслед, когда рядом появился другой воин, тащивший за шкирку очень худого мальчика, с симпатичным личиком. Бросить его в общую кучу, воин не успел.

— Подожди. — Сказал воин, стоявший в оцеплении. Он подошёл ближе и, ухватив голову мальчика за волосы, глянул в его лицо. — Так это ж девчонка!

— Разве? — Удивился воин и, недолго думая, сунул ладонь между ног брыкающегося мальчика, пощупал там и выпрямился. — Хм…, действительно девчонка.

Дальше последовало странное — воин ухватил девочку за шиворот и сильным движением выбросил в сторону улиц. Девочка стукнулась о мостовую всем телом, заплакала и села.

— Чего сидишь? — Спросил воин. Девочка плакать перестала, глазами, полными ужаса, глядя на воина короля. Тот рукой махнул. — Беги куда-нибудь, спрячься. Тут не только мы. Есть и другие.

Упрашивать не пришлось — девочка подскочила на ноги и исчезла средь городских улиц.

Подобное повторилось ещё несколько раз. Но теперь с площади выбрасывали уже точно мальчиков — почему? Логран никак не мог понять. Только одно усвоил — решал всё грузный, мускулистый мужчина, чем-то напоминавший медведя. Может, волосами своими, торчавшими в разные стороны, а может, походной — шёл он, переваливаясь с ноги на ногу.

Шёл перед детьми и на каждого он внимательно смотрел. После чего, некоторых, отпускали, но других хватали за шкирку и тащили к лестнице храма, где привязывали верёвкой за шею, к цепи из десятка мальчиков. Несчастные стояли там, повесив головы вниз, утратив всякую надежду, покорные злой своей судьбе. Логран их понимал — не было сомнений, почему и зачем нужна верёвка. Этих детей, продадут в страшное рабство в вольные города, Валлию или Империю…

«Медведь» дошёл до него.

— Старый. — Заявил он и один из воинов, ухватил его за шкирку — Логран даже дышать забыл в этот момент. Неужели отпустят? Неужели Прива вновь дарит ему свою милость? Снова спасётся?

Увы — Боги не изменяют своим привычкам.

А если и изменяют, расплата за то следует скорая и жестокая.

— Ригед, — сказал один из воинов и подошёл к ним. А после рассказал, как его поймали. Как он пытался защитить друзей, как пнул в коленку одного воина и чуть не ранил другого.

Ригед думал несколько секунд, поглаживая подбородок пальцами. Логран смотрел на его ноги и молился Приве, молился о спасении…, почему-то, молитва не клеилась, вместо слов мольбы Приве, в голове настойчиво крутился вопрос — почему все воины, которые в жилетах, чисто выбриты? Ведь борода, это важный элемент внешности для любого мужчины. Бороду брить нельзя, её постригать нужно, а вот так сбривать под корень? И долго и не просто и непонятно зачем вообще…

— Хорошо, возьмём его в Нар, там посмотрим.

Сердце пропустило удар — всё кончено. Его продадут в рабство.

В Нар — наверное, это один из вольных городов севера…

Сознание того, что отныне он раб и одним Богам известно, что с ним будет дальше, привело Лограна в странное состояние. В ушах всё время гудело, кружилась голова, он плохо видел и сердце всё время болело. Он заметил, что пропускает события — вот воины короля стояли перед ним, и вот их уже нет, а народа на площади стало больше.

Иногда ему становилось так плохо, что он опускал взгляд вниз и замирал без движения, а когда поднимал голову, солнце проходило заметный путь по небосводу, словно минуло уже не менее получаса, а то и больше. Казалось, солнце не катится по небу, медленно-медленно, как привычно ему и предписано Богами, казалось, что оно вдруг начало по небу прыгать.

Все события остатка дня, ночи, и дня следующего, слились в странный калейдоскоп, который прервался лишь в пути по полям Сабасским на короткий ночной сон — они шли без остановок, привал полагался лишь с наступлением темноты, а снова идти приходилось, когда солнце вставало.

Ночной сон…, он был почти благодарен своим пленителям, когда его разбудили. Всю ночь он видел склизкие полы и влажные пещеры — влажные от капавшей с потолка крови. Вокруг кричали люди, пол был завален дымящимися внутренностями. Барговы слуги, ужасные твари без лиц и тел — лишь тёмные сгустки и нет больше у них ничего, жестоко терзали они распятых прямо в воздухе грешников. Истошные вопли и горькие рыдания полнили пропитанный страданием воздух.

Тёмный монстр подбирался и к нему — всю ночь он медленно полз среди кишков и останков тел. Всё ближе и ближе…, пока его не разбудили.

Площадь — воспоминания о ней смешались. Он помнил, как детей становилось всё больше. Их приводили со всех концов города, а потом отсеивали — некто Ригед и несколько других воинов, осматривали их. А затем, большую часть связывали в одну верёвку и отправляли прочь, других, просто выпинывали с площади, тут же про них забывая. Это было странно — зачем выбирают? Ладно, если бы был какой-то критерий, но ведь его и в помине не было!

Или всё-таки был?

Снова рассвет и снова они должны идти.

Логран обернулся — он оказался первым в цепи, первым, с верёвкой на шее. С некоторым удивлением он понял и кое-что вспомнил. Все дети в этой связке, сопровождаемой двумя воинами короля, абсолютно все — заметно младше него и ниже ростом. Но все они крепкие физически. И нет среди них ни одной девочки. На мгновение, ему вспомнились страшные истории о господарях, что любили сношать только детей и только мужского пола. Однако сразу же появилась нестыковка — среди детей были как симпатичные, так и откровенно страшные. Собственно, один мальчик имел такое лицо, что Логран вздрогнул и поспешно моргнул — не исчез мальчик этот, значит и правда, лицо у него, словно Баргова жо…

— Чего встал? — Рыкнул воин короля.

Логран поспешно двинулся вперёд. Вся цепь, среди коей заплаканных лиц и потерянных взглядов детей, смирившихся с судьбой, было абсолютное большинство, двинулась за ним.

Он шагал по зелёной траве Сабасских равнин и чувствовал, как странное помутнение отступает.

Ему даже хватило сил удивиться — почему он не плачет сейчас и не горюет как все? Почему с ним этого не происходило с тех пор, как они покинули заваленный мертвецами Саб? Наверное, он просто смирился…, тогда почему он постоянно оглядывается и выискивает место с рытвинами, оврагами, да хотя бы и с кустами? Потому что ищет возможность улизнуть. Таково его смирение — пока он послушно идёт вперёд, но как только представится возможность, он сбежит.

Стало намного легче, когда Логран вдруг обрёл смутную надежду — ненадолго впрочем.

Мальчик со страшным лицом, думал о том же и на очередном привале, на дне неглубокого оврага, высвободился из верёвки и бегом ринулся прочь. Один из воинов короля крепко спал, другой сторожил — повернувшись к ним спиной. Сторожил он их, но не от бегства, а от кого-то, кто мог прийти с равнин. Логран в принципе знал, кто там прийти может и сомневался, что двух воинов короля будет достаточно, если серые хищники, всё-таки придут. А уж если лихие люди пожалуют…, воин сорвался с места и догнал мальчика в два счёта. А ведь он не мог видеть его до тех пор, пока мальчик не двинулся по откосу. Как же смог увидеть? Магия? Эти двое колдуны?

Больше убежать не пытались, но не потому, что боялись магии — это обстоятельство заставило их стать осторожнее. Не всех конечно, большинство и не думали о бегстве. Один мальчик и вовсе всё время плакал, запинался, да падал, задерживая движение вперёд…, ему не повезло.

Наступил момент, когда мальчик упал и больше не смог подняться. Только плакал лёжа лицом вниз. Один из воинов отвязал его от верёвки, достал свой меч и потащил беднягу прочь. Они скрылись за взгорком, послышался крик. Спустя минуту, воин вернулся с обнажённым мечом, с лезвия коего, стекало совсем немного крови.

Подозрения в колдовстве, жестокая расправа с тем, кто не мог идти весь день напролёт, с кратким перерывом на сон — всё это парализовало волю тех, кто хотел сбежать. Не так, что бы навсегда, но достаточно надолго, что бы бегство стало невозможным.

В полдень очередного дня, они увидели на горизонте низкие серые стены, выступавшие из зелёной плотной шапки, укрывавшей пол горизонта.

Они прибыли в окрестности Нара и бежать теперь — эти двое пешие, но что мешает дойти до города и взять лошадей, да подмогу? Теперь бегство обречено на провал.

Они шли к городу и слёзы вновь появились на глазах Лограна.

Город всё ближе и ближе…, за мгновение перед тем, как созерцание цели их путешествия целиком поглотило его внимание, Логран посмотрел на одного из своих пленителей. Парень шагал, как и прежде, но из-под его жилета, с боку, стекала струйка крови. Прежде, он иногда морщился, когда шагал. С тех пор как убил того паренька, плакавшего всю дорогу, он и морщился, а теперь вот кровь течёт…, и на клинке так мало было крови…

Додумать мысль не смог — город стал так близок, что можно было разглядеть крошечные фигурки людей на его стенах и у его низких, узких ворот.

Город тот вблизи ошеломлял.

Своими низкими, кривобокими, серыми стенами — уродливыми и какими-то угрожающими. Словно весь этот город, злобно сощуренное лицо воина, готового нанести последний, свирепый и непременно смертельный удар. Он буквально кожей чувствовал угрозу, исходившую от всего этого большого серого места.

Его взгляд обратился к восточной части стены — там фигурок людей гораздо больше, виднелись груды камня, какие-то строительные леса и стена выглядела какой-то ребристой, исковерканной. Или недостроенной. Возможно, город расширяли или стену ремонтировали, тут сложно сказать…, он снова смотрел на ворота и стены. Башен не видно. Но у ворот два воина в чёрных жилетах. Такие же на стенах, почему-то, без луков. Хотя разумно предположить, что воины на стенах вооружатся именно ими. Для отражения возможного штурма, луки подходят идеально. Пока враг доберётся до стен, многие в его рядах погибнут. Но луков почему-то у них нет.

— Славный город Нар. — Произнёс один из воинов и ускорил шаг. Второй, рявкнул что-то неразборчивое, но ясно и так — шаг требуется ускорить.

И хотя сил уже не было, этот пеший переход измотал их всех до предела, пришлось выдавить из себя остатки сил, что б поспеть за впереди идущим воином.

Ворота открыли до того, как они подошли к ним. Воины короля обменялись короткими кивками, и юные рабы вошли внутрь. Теперь думать стало совсем сложно. Этот город…, они шли вдоль стены. Здесь тоже имелся широкий отступ от стены до первых зданий, как и в Сабе, однако, он не был захламлён. Отступ покрыт травой, и по нему можно свободно перемещаться, что они и делали, двигаясь куда-то к западной части города.

К этому пустому пространству у стены выходили многие улицы, но не по порядку. Вот они прошли один такой выход, прошли здание и новая улица выходит к стене. Дальнейшие метров сто, справа они видели только стены домов. Где-то высокие, где-то не очень, но никаких проходов в сам город. Потом улица опять выходит к стене, проходят двадцать метров и снова улица, а потом метров пятьдесят улиц нет. Словно строители специально запутывали расположение проходов, что б сложнее было запомнить, что где находится, и сложнее было ориентировать тому, кто пробьётся за стену в любом её месте. Тоже касалось и самих улиц — Логран каждый раз поворачивал голову и каждый раз удивлялся. Улицы не были прямыми, не были они одной длины.

Вот улицу прошли — такая длинная и прямая, что не видно где кончается. А вот новая — три дома и сворачивает налево. Следующая — дома сомкнуты слева, а направо выходит узкий проход на другую улицу. Что-то подсказывало ему, что даже те, кто живут здесь годами, нет-нет, да и заблудятся безнадёжно, среди серых стен Нара. Штурм такого города, быстро превратится в бесцельную беготню по пустым улицам — об этом он подумал, вспомнив сражение, с которого начался захват Сабы. Более того, что-то подсказывало ему, что сражение за Нар немедленно выльется в множество стычек с мечом и копьём, а лучникам придётся сложно — лучникам врага. Лучникам Нара, раздолье тут такое, что…, но лучников он не увидел. Вообще ни одного лука он не заметил нигде. Впрочем, тут и людей оказалось немного.

Странное обстоятельство имелось в этом городе, обстоятельство, на какое обратили внимание даже те, кто сейчас безутешно плакал. На улицах Нара, практически не было людей. А ещё, почему-то, ничем особым не пахло, только камнем, иногда сыростью, но и всё.

Лишь однажды, выйдя на очередную узкую и кривую улочку, они встретили местного жителя, неспешно прогуливающегося по улицам этого мрачного и уродливого города.

Богато разодетый мужчина с бородой, чьи пальцы были усыпаны драгоценными перстнями, подошёл к ним. Пузатый, высокий, он казался владетельным вельможей, одним из богатейших жителей Нара, каковым, скорее всего, и являлся. Ну, а как иначе?

— Господин, — сказал вельможа, подобострастно склонившись пред воином короля, на его фоне смотревшимся как нищий Сабы, на ступеньках храмового комплекса, смотрелся бы на фоне богатых купцов.

— Что? — Небрежно ответил воин.

— Позвольте узнать, господин, вернулся ли с вами наш Святой король, рыцарственный правитель Логан, да приумножится его неувядающая военная слава?

— Нет, он пока занят.

— Простите, что отвлёк вас, мой господин.

Кланяясь, вельможа отошёл в сторону и поспешил двинуться прочь.

— Чей это? — Спросил другой воин короля, провожая вельможу взглядом, полным, конечно же, зависти — такое богатство и не может вызывать ничего иного.

— Марса, скорее всего. У него какая-то странная тяга к перстням.

Воины хохотнули по этому поводу и двинулись дальше. И что смешного? И что вообще имелось в виду в их разговоре о богатом вельможе Нара? И почему вельможа кланялся простым, пусть и королевским, воинам? Подумав, Логран решил, что воины короля, те, что в жилетах, не просто гвардия или личная охрана, а нечто вроде элиты, с весьма благородным происхождением, что намекает и на то, что одеты они сейчас по-военному. А на самом деле, не менее богаты, чем проходивший мимо вельможа или купец. Эту версию подтвердило и то, что в пути ещё несколько таких вельмож встретились. Мужчины и женщины, богато разодетые, все они кланялись проходившим мимо воинам. Те внимания не обращали, а иногда и морщились, непонятно почему.

Странно, но кроме богатых вельмож и воинов короля, на улицах никого не было. Может быть, в этой части города никто иной и не жил, однако, тут имелась какая-то странная загадка.

Город — он практически пуст. Они прошли множество домов, но не видели дыма из труб, не слышали окриков мужчин или смеха женщин, не было детей на улицах, дома казались копиями друг друга, несмотря на то, что редко таковыми были — именно что казались. Просто в этих домах, никто не жил. Нар, казался, а может быть и был, городом-призраком, где практически нет жителей.

И чем дальше, тем больше они в том убеждались. Город практически пуст.

Вскоре их путь завершился — у низких ворот второй, более низкой городской стены, вдававшейся в основную стену по краям, а может и бывшую её частью.

— Эй! — Крикнул один из воинов, когда они прождали у ворот несколько минут. — Есть там кто?

— Чего разорался? — Ответил кто-то, высунувшись над стеной.

— Спишь что ли? Открывай, давай.

— А может и сплю, тебе-то что? — Буркнули со стены и спустя пару минут, ворота со скрипом отворились. Воины, отворившие их, стояли там же — двое, в чёрных жилетах и свободных штанах.

Один широко зевнул, потом замер, Лограна увидев, затем резко рот закрыл и сказал.

— Это что ещё? Ну и куда такой дылда? Чего вы его привели?

— Ригед сказал. Что ты ко мне-то привязался? — Ответил сопровождавший детей воин.

— Ну… — Воин посторонился, пропуская их и почёсывая затылок. — Раз Ригед сказал…, и всё-таки, ничего из него не выйдет — вон конь какой. Он уже испорчен, не получится ничего.

— Ригед считает иначе.

— Иначе он считает, тьфу…, ладно, там видно будет.

Ворота закрылись за их спинами с грустным скрипом, словно бы сами Боги проливали слёзы о их грядущей судьбе. Когда створки ворот ударились одна о другую, дети разом вздрогнули. Окрик воинов, заставил их двинуться дальше. Остановиться снова, пришлось спустя долгое время. Теперь их не подгоняли, наоборот, движение замедлилось, а один из воинов, порой начинал говорить.

Они покинули крошечный двор, окружённый стенами со всех сторон, и вошли в маленькие, распахнутые настежь ворота. Миновали узкий проход, вышли к очередной стене.

На этот раз, в обе стороны от них шёл длинный узкий коридор.

— Малый город. — Заговорил воин, когда они двинулись налево по проходу между стен. — Он станет вашим домом на многие годы. Здесь вы освоите всё, что вам нужно знать, здесь вы станете тем, чем нельзя стать больше нигде. Лишь сильнейшие из вас, окончат этот путь и покинут ворота Малого города, вольные поступать дальше, как им вздумается. Слабые, не останутся…

— Я слабый… — Пискнул один из мальчиков, но вспомнив судьбу того, что не смог идти, поспешно прикусил язык, однако не успел сделать этого вовремя — его услышали. Мальчик побелел как полотно, круглыми глазами глядя на рукоять меча королевского гвардейца.

— Так это не работает. — Покачал головой воин. — Слабость, как и силу, нужно доказать.

Они прошли несколько метров и завертели головами — стены не были просто каменной кладкой. На каждом каменном блоке, имелись письмена. Логран узнавал некоторые из символов, на этом языке писали во всём Сабасе, конечно, лишь те, кто умел это делать.

Подобные письмена они видели везде — и в проходе и на стенах помещений, и после, на других стенах. Все плоские поверхности, иногда даже плиты пола, испещряли такие письмена. Конечно, не так, что бы на каждом шагу, но встречались они часто.

В тот момент, они видели лишь те письмена, что нанесены были на стены прохода между самими Малым городом и окружавшими его стенами.

— На стенах, — заговорил воин, когда все дети заметили символы, украшавшие стены — никаких иных украшений, в Малом городе просто не было, — записаны наши боевые песни. В них сокрыта мудрость и история прошлых поколений. Когда складывается новая песня, она заносится на стены, дабы не была забыта с течением времени…

— Когда арийцы вспоминают старые песни, мы записываем их. — Прервал его второй.

— Это да, но такое случается не часто, именно поэтому, мы ведём записи. Стены сохранят то, что не может сохранить человеческая память.

— Тебе бы стоило говорить «они», а не «мы».

— Почему? — Искренне удивился воин.

— Ну как? — Второй воин подошёл к стене. Ткнул пальцем в слово. — Что тут написано?

Воин покраснел, гневно нахмурился и что-то невнятное проворчал.

— Вот я о том и говорю. — Посетовал второй, отойдя от стены. — Мог бы, и научиться читать.

— Не вижу смысла. — Буркнул воин в ответ.

— Сам же его и назвал — память не всё хранит.

— Вот потому ты и умеешь читать, а я нет. Тебя достаточно.

— Н-да уж…

Когда вошли в двери в правой стене, воин вновь заговорил о боевых песнях, нанесённых на камень. По его словам, там содержались записи о подвигах воинов, о истории какого-то Тара и много ещё о чём. Но некоторые из песен, отличались — они рассказывали не о людях, не о событиях.

— Вот, — воин, не умевший читать, указал пальцем на стену, — в этой песне рассказано, как создать такую ткань. — Он хлопнул себя по груди, затянутой чёрной кожей жилета. Второй воин громко кашлянул. Первый нахмурился. — Чего?

— Вот тут это записано. — Показал он на противоположную стену.

Первый воин покраснел вновь, отчего-то гневно нахмурился, но промолчал. Они двинулись дальше и вскоре коридоры начали переплетаться, теперь в любой стене было множество дверей, ведущих в самые разные помещения. А ещё, появились звуки. Странная какофония, разных звуков.

Воины говорили, показывая на проходы, на помещения, а они почти не слушали — эти звуки впереди…, они слышали звон оружия, крики, иногда смех, какие-то злобные вопли. Всё это неслось с разных сторон. А потом они услышали громкое пение, доносившееся из проходов слева. Все головы повернулись туда, некоторые дети сбились с шага.

— Там разучивают боевые песни. — Пояснил воин, после чего нетерпеливо дёрнул за верёвку, пришлось продолжить движение.

А когда остановились, их пропитал ужас, а коленки начали подкашиваться.

Они зашли в помещение, где не было ничего ужасного — стены завешаны оружием, на одной из стен есть письмена, на других ничего. Посередине видно стол.

На столе видно засохшую кровь.

И лежит на том столе, поблёскивая сталью, острый нож.

В комнату, вслед за ними, вошла женщина в красивом зелёном платье. Она пошла к столу и села на скамейку, после чего тяжко вздохнула и кивнула.

С Лограна сняли верёвку, толкнули в спину. На негнущихся ногах, мгновенно пропотев, он подошёл к столу. Умоляющим взглядом он смотрел на госпожу…, в её руке, сжимавшей нож…, на тыльной стороне её ладони, он увидел печать Свободных.

Он выпучил глаза и замер, пропустив мимо ушей её слова — пришлось повторить трижды, прежде чем он понял, что именно от него требовали.

Девушка за столом не была рабыней, но и госпожой она тоже не была.

При этом на шее девушки он увидел ожерелье из золота, а за её платье, можно было купить не меньше одной молочной коровы!

— Мальчик, руку протяни. Если ты это не пройдёшь, еды тебе не дадут. — Он, молча, смотрел на нож, и женщина повернулась к воинам. — Может, подержите его? А я уже…

— Нет. Руку он должен протянуть сам. — Ответил ей воин.

— Ладно, — она тяжело вздохнула, — мальчик, всё хорошо будет, но это пройти нужно, иначе ты здесь будешь сидеть, пока не помрёшь или пока не ослабнешь так, что тебя просто выкинут за ворота города. Ты хочешь оказаться ослабшим от голода, посреди равнин?

Он протянул руку.

Оказаться в поле, едва живым от голода — верный путь стать чьим-то ужином.

— Другую, на которой печать Свободных.

Он замешкался, на глазах появились слёзы, но теперь стало понятно — рабам печать не полагалась…, рабство. Его ждёт проклятое Баргом рабство…

Однако последовало нечто иное, чего видеть или о чём слышать ему не доводилось.

Девушка схватила его за запястье и прижала руку к столу. После чего начала аккуратно наносить порезы поверх шрама от клейма. Он держался, сцепив зубы, старался не кричать и не стонать, но получалось плохо и когда клеймо покрылось десятком разрезов, он всё же застонал от боли. Девушка, закончив, развернула свёрток, что принесла с собой. Ему снова пришлось положить руку на стол. Раны были промыты и зашиты — грубо, как попало, что не оставляло сомнений, когда раны заживут, тыльная сторона ладони будет так покрыта шрамами, что от клейма и следов не останется. Но зачем? Тем, кто лишался печати, её срезали вместе с куском кожи, а тут…

Когда он отошёл от стола, дети смотрели на него круглыми глазами, лицами белые все. Воины же встретили его уважительными кивками. Разве такие кивки, полагаются рабам?

Он смотрел на свою ладонь.

Она изуродована теперь, но пальцы двигаются, больно конечно, но ничто иное не мешает пальцами шевелить — девушка наносила порезы столь искусно, что…, воины поморщились и явно с большим трудом сдержались, чтоб не сплюнуть прямо на пол. Следующий мальчик начал орать после первого пореза, да так, будто из него заживо кишки вытаскивали.

— Ничего из него не выйдет. Слабый. — Проворчал один, когда мальчик отошёл от стола и, пройдя два шага, рухнул без сознания.

— Не факт. Помнишь Рипайти? Ныл ведь постоянно. Чуть что в слёзы. А сейчас, видел?

— Ну. — Он пожал плечами. — То исключение. Не все ж такие. Вот Ниайи, его помнишь?

— Да. — Воин поморщился. — И так бывает. Но всё равно, неверно делать вывод сейчас. Нужно ждать. Когда пройдёт много времени, будет ясно. А пока что непонятно.

— Согласен. Ты прав. — После некоторого раздумья ответил воин.

Один за другим они прошли страшное наказание или испытание — никто так и не понял. А затем, сквозь паутину коридоров и комнат, их отвели в большую комнату со столами.

Пока шли, многое увидели, включая немногочисленных обитателей Малого города, но всё это как-то слилось в памяти и размылось — рука ужасно болела, а любое неосторожное движение, вызывало кровотечение из кое-как зашитых порезов.

Их посадили на скамьи. Усталость перехода, скудная еда в течение этого перехода — кормили их так, что б они не померли в пути, но не более того, всё это дало о себе знать. Как один, сев на скамью, они подумали о том, что подняться уже вряд ли смогут.

Дверь в стене отворилась, и зал пропитался разнообразными запахами. Рты детей наполнились слюной, глаза жадно блеснули. Даже боль в руке перестала влиять на сознание.

А спустя мгновение в комнату вошёл грузный мужчина, неся огромный поднос в руках. За ним шли две женщины, с такими же подносами. Оставив их на столе, они ушли и вскоре вернулись с такими же предметами в руках. А потом принесли кувшины с молоком и сели за соседний стол.

На руках девушки и мужчины, там, где должна была быть печать, Логран заметил широкий шрам — их печати были срезаны, они были рабами Нара…, кем же стал он? Что-то подсказывало, что рабам печать не станут резать подобным образом, рабу её срежут так же, как этим двум…

Больше думать не мог и не хотел. Воины предложили начинать есть и не успели закончить своих слов, как дети накинулись на еду. А она была более чем обильна. Мясо, сыр, хлеб, овощи — тут было всё. Так плотно и сытно, Лограну поесть не доводилось уже очень давно. Наверное, с тех пор как закончились празднества Благой недели, что в честь Привы проходят.

Наелись до отвала, но передохнуть им не дали. Как только есть перестал последний из них, воины подняли их на ноги, пришлось снова идти через лабиринты Малого города.

На этот раз их привели в большой — по-настоящему большой двор. И здесь людей было уже много, причём, в основном, эти люди были детьми. Логран вертел головой и с удивлением отмечал, что он, похоже, старше всех детей, присутствующих в этом дворе. Некоторые совсем сопляки, другие немного младше. Впрочем, судил он по росту, а это весьма не надёжный способ определять чей-либо возраст.

Их отвели к стене и оставили там одних, приказав чего-то ждать. Сил у всех оставалось немного, всё больше клонило в сон, так что сели на каменные плиты пола и занялись тем, чего хотелось больше всего — большая часть мгновенно уснули. Логран и несколько других, вертели головами, окидывая взглядом творившееся перед ними непонятное действо.

Посмотреть на что тут было — двор воистину оказался огромен и окружён высокими стенами, впрочем, при ближайшем рассмотрении становилось очевидно, что эти стены, просто торцевые части зданий, выстроенных кольцом, вокруг двора.

Здесь были не только дети. Он заметил десятка три королевских воинов. Часть их них обучали мальчиков, но остальные казалось, просто бездельничают. Зачем они тут, он пока не понимал. Одни стояли во дворе, другие у стен, кто-то разговаривал, кто-то смотрел на детей, возникало впечатление, что они просто рядом где-то болтались, да на огонёк зашли постоять без дела.

Детей тут было много, Логран даже считать не стал — просто много. К тому же, считать это долго и нудно. Нужно посчитать до десяти, загнуть палец, снова посчитать, снова палец загнуть, это нормально, когда коров считаешь, их никогда больше полутора десятков и не бывает. А тут детей, просто куча какая-то. Больше, чем кур у соседа было — он их и не считал никогда. Так и тут не стал.

Все дети во дворе, разделялись на группы, этакие рассеянные кучки и каждая занималась чем-то своим. Одни махали деревянными мечами, другие боролись под присмотром воина, третьи махали по воздуху какими-то крючьями, а воин показывал, как это надо делать. Одна группа зачем-то била железными прутами по широкой низкой загородке, полной песка. Другая прыгала на месте, ещё одна сидела на полу и слушала речь воина. В общем, каждый чем-то занимался и что-то Логран понимал без труда, а что-то казалось ему максимально непонятным.

Вскоре, к ним подошёл воин, прежде скучавший у стены.

— Так, скажу только раз, и запомните хорошо. — Сказал он. После чего замолчал примерно на минуту. Логран покосился на тех, кто сейчас спал. Потом глянул на воина. Морщится воин.

— Понятно, соображаете медленно. — Сам себе кивая, заметил воин. Потом подошёл к ним и могучими пинками разбудил всех спящих. Логран, рядом с которым, один из мальчиков, громко хрустнул головой об стену, подумал о том, что если б он сообразил, чего хочет воин, то парень этот сейчас бы протирал глаза со сна, а не тряс головой, пытаясь собрать разъехавшиеся глаза в кучу.

— В Малом городе, вы будете обучены всему, что должны знать. Здесь вы поймёте, кем являетесь — навозом для земли или воинами, достойными Славного города Нара. У вас здесь нет отцов, перед которыми вам будет стыдно за себя, поэтому, вам будет легко покрыть себя позором. Но помните, что позор смыть очень не просто. — Он помолчал, а они глазами хлопают — и что к чему он вообще говорит, о чём это? — Любой из вас может спать, когда захочет — в любой момент, когда его ничему не учат. Это важно. — Пояснять он не стал, похоже, почему важно, выяснять придётся на личном опыте. — Из всего, чему вас могут научить, письмо и владение любым, кроме выбранного, оружием, необязательны. Захотите научиться писать — обратитесь к любому из нас и скажите. Вам покажут вашего учителя и будут сообщать, когда проходят уроки. — Подождал воин, но того вопроса, что он ждал, не было. — Уроки письма проходят в разное время. Только когда Райван или Грийв трезвые, не в походе и когда у них есть желание учить. Если решите обучаться этому — скажите любому из нас. Всё понятно? — Дети загудели утвердительно, хотя Логран был готов поклясться крыльями Привы, что никто ничего не понял.

— Поднимайтесь, ваш первый урок, проведу я.

Он двинулся по левой стене и один за другим, с большим трудом, они поднялись и последовали за воином. Всю дорогу они вертели головами, оглядывались, но никто на них не смотрел, никто за ними не следил.

Сложилось ощущение, что в тот момент, когда ворота Малого города закрылись за их спинами, про них забыли, они стали частью этого места, как плиты пола, как его стены…, стены, за которые выбраться не удастся. Или же нет? Если никто не обращает внимания, может быть, получится убежать? Ночью, когда никто не смотрит за ними, а не смотрят похоже совсем…

Они остановились по команде ведущего их воина. Через один из проходов, прошёл другой воин, тащивший за шиворот, худого хмурого парня.

— Чего случилось? — Крикнул их провожатый.

— Сопляк прятался в пустых комнатах. Ширвейн его два дня уже не видел среди копий, я поспрашивал — сопляк только жрать приходил. Представляешь?

— Понятно всё. — Кивая, ответил воин и знаком приказал им остановиться.

Парня подтащили к группе ребят, бивших деревянным мечами ростовые чучела людей, установленных на столбах в два ряда. По команде своего учителя, они прекратили и замерли в ожидании. Парня, который прятался от учёбы, поставили рядом с крайним чучелом.

Логран не сразу понял зачем.

Только когда первый из мальчиков нанёс удар, каковой отрабатывал секунду назад на чучеле, он понял, какую роль определили для ленивого парня.

Среди соломенных чучел, сейчас появилось новое, на это раз из плоти и крови.

Парень не застонал после удара, но его лицо перекосило от боли.

Другой мальчик нанёс свой удар — колющий в живот. Парень согнулся пополам, но почти сразу выпрямился. Новый удар, в ногу, потом в руку, по голове — вскоре парень едва держался на ногах, а из рассеченного лба лилась кровь.

В какой-то момент, он упал, протяжно застонав от боли.

Логран решил, что жестокое наказание окончено, сейчас прибежит кто-нибудь, парня унесут к лекарю и…, его привязали к столбу, вместо чучела и отработка ударов продолжилась.

— Ну ладно, пошли. — Произнёс воин, когда живое «чучело» начало громко орать от боли.

Они и пошли — на негнущихся ногах, со стойким чувством тошноты и ужасом в своих сердцах.

Прошли в дверной проём, миновали несколько комнат и вошли в небольшое помещение с соломенным чучелом посередине и двумя столами, слева и справа от входа. В этот момент, донёсся новый приглушённый вопль со двора — Логран судорожно сглотнул и привалился спиной к дверному косяку. Воин, приведший их сюда, казалось, криков тех не слышит вовсе.

Воин остановился подле первого стола и заговорил.

— Тут все виды оружия, владеть которыми вы можете научиться в стенах Малого города. Двойные мечи, одноручный меч, двуручный топор и двуручный меч с полным лезвием — по этому оружию, иногда обучают Предводители и сам Король. Но не часто, так что знайте наперёд. Теперь, — он указал пальцем на одного из мальчиков, — иди сюда и бери вот это. — Мальчик подошёл к столу, взял в руку меч. — Этот тоже, это парные мечи. На две руки, их используют вместе.

Мальчик взял оружие, замер на месте. И он сам и все прочие, смотрели на клинки мечей — дерево, обшитое металлическими полосами. Это оружием не было, лишь его имитацией.

— Ударь одновременно в живот и в голову. — Воин ткнул пальцем в сторону чучела. Парень выполнил приказ. Один меч ткнулся в живот чучела, второй выскользнул из руки и чуть не угодил в глаз тому мальчику, что стоял ближе к дверям. — Понятно, теперь одноручный полуторный, наноси удар в голову, потом в живот.

В течение десятка минут, мальчик повторял одно и тоже — удар в живот и голову чучела, но самым разным оружием. От мечей, до «боевых крючьев» — на крючья, какие использовались для подвешивания разделанных туш, они походили, но как-то уж очень отдалённо. Впрочем, ни на что больше они не походили, так что иной аналогии у Лограна просто не возникло.

— Ну что ж, — сказала воин, когда оружие на столах было перебрано всё до единого, — твоим оружием станет одноручный меч. Учиться будешь с ним. Через месяц с мечом, если захочешь — скажи, перейдёшь к другому учителю. Ты всегда можешь отказаться и вернуться к мечу. В любом случае, первое время, вы будете учиться у Лида, он сносно владеете всем, что тут есть, будете пытаться освоить хотя бы базовые приёмы. Там определитесь сами, какое оружие для вас лучше. Но сразу предупреждаю — я редко ошибаюсь. Оружие что я назову, лучшее для вас. Но решать, опять же, только вам самим. Так, с этим понятно.

Недоумение на лицах, непонимание в глазах — воина это не интересовало, сказал «понятно», значит понятно и всё тут, а остальное не его уже проблемы…

Он указал на следующего и пока все не ударили несчастное чучело в живот и голову всем оружием со столов, пока всем не было указано какое оружие для них лучше, комнату никто не покинул. Очень хотелось спать — все эти злоключения и кричащий на дворе мальчик, сытный обед и болевшая рука, всё это сыграло свою роль. Логран мысленно молил Приву, что бы их уже поскорее вывели из этой комнаты и показали наконец, две вещи — где здесь можно гадить и где он может лечь спать, после того как погадит? Гадить прямо тут в углу, он не решался, хотя хотелось — если тут вместо чучела привязали того, кто просто отлынивал от обучения, что станет с тем, кто лужу в углу сделает? Предположений возникала сразу куча, но ни одно из них, не заканчивалось чем-то хорошим. Последнее что ему пришло на ум перед тем, как желанные слова были услышаны — это то, что нагадив в углу, в этом же углу из него ещё живого кишки и вытащат.

— Так, с этим всё. Теперь насчёт гадить…

Его прервал единый вздох облегчения, видать, не только Логран погадить жаждал, но боялся сделать это в любом удобном месте. Воин ухмыльнулся и кивком показал следовать за собой.

Очень скоро прибыли в маленькую комнатку, где поместиться могли не больше двух человек сразу. Собственно две дырки в полу и было. А ещё кадка с водой и факел, который факелом не был — Логран такое уже видел. Не отсюда ли госпожа Черара почерпнула свою срамную идею?

Гадили минут десять — копилось оно просто долго.

И, наконец, настал момент, когда всё закончилось и их повели в другое место — спать.

Ну, Логран, да и все остальные, судя по их лицам, да тому облегчению, что на них появилось сейчас, именно так и считали.

Но привели их обратно во двор.

— Гадить соберётесь, — говорил воин на ходу, — ищите похожую комнату, их в Малом городе много. Кто погадит где ему захочется — запомните одно. — И он указал на безмолвно висевшее на столбе окровавленное тело, по которому продолжали наносить удары деревянными мечами. Как один они вздрогнули — бедняга, похоже, давно умер. Однако не успели они отвернуться, как один из учителей крикнул что-то и избиение прекратилось. Парня сняли со столба, один из воинов взвалил его на плечо и понёс к стене. Парень, после третьего шага, встрепенулся и глухо застонал.

Живой…, сплошной кровоподтёк, голова вся крови. Логран сомневался, что парень доживёт до утра. И оказаться на его месте, естественно не стремился.

— Насчёт сбежать из Малого города — можете пытаться. Кто сумеет пройти мимо часовых на стене, его не станут наказывать. Догонят, да, но такой из вас, получит выбор — вернуться или уйти.

Логран ощутил, как затрепетало сердце — надежда есть!!!

— Пока никому не удавалось, а вот троих уже похоронили — сорвались со стены, в лепёшку о мостовую все трое. В земле за городом и закопали всех.

Сердце колыхнулось ещё разок в надежде яркой и вернулось к прежнему ритму.

Надежды нет.

— Позорные поступки, недопустимы. — Продолжал воин нравоучения свои. — Лишь сильный имеет право опозорить себя, потому что он сильный. — Железная логика. Логран даже не понял, что тут можно сказать против. — Но право сильного, требует доказательства. Большинство, умирает до того, как доказательство будет получено. — Мальчики переглянулись, как будто надеясь, что кому-то из них известна расшифровка этого бреда. Логран решил, что воин просто безумен, либо пьян, это бы всё объяснило. — Он, — воин указал на воина и мальчика на его плече, они только что миновали дверь в стене, — если останется жив, получит своё доказательство. Его позор будет забыт, так как его право на позор, будет доказано его силой.

Лограну показалось, что он начал что-то понимать, но легче от этого не стало совсем.

— А если он снова спрячется? — Спросил кто-то. Воин обернулся и этот кто-то, мгновенно побелев, тихо пискнул. — Это не я! Я молчал! Правда.

— Если он снова опозорит себя, ему снова придётся доказать своё право сильного. Сила не то, что дано единожды и остаётся навсегда. Сила приходит, но она может и уйти. Тот, в ком силы больше нет, докажет что имел право на позор, своей смертью. И тогда, в новой жизни, он, скорее всего, выберет себе более сильное тело, а его дух, навсегда запомнит слабость и никогда не поддастся ей вновь, а если поддастся — сумеет доказать своё право на позор, своей силой.

Всё-таки, этот воин был пьян в стельку…

Остановились они, пройдя весь двор полностью, на что ушло времени порядком — очень уж большим был этот двор. У стены, привалившись к ней спиной, стоял высокий воин с белокурыми волосами до плеч. Перед ним имелись три мальчика и три широких стола, а так же два соломенных чучела на столбах, обтянутых кожей, очень похожей на ту, из какой были сделаны жилеты и штаны воинов. Когда подошли и остановились, по двору пронёсся громкий вопль.

— Одноручный меч! Одноручный меч! — И сразу всё стихло.

Они обернулись на крик и увидели воина, который стоял среди двора в одиночестве. После его крика, от групп начали отделяться отдельные мальчики, из здания ещё несколько вышли, один на ходу жевал булочку какую-то. Все они стянулись к этому человеку. Спустя минуту, группа в два десятка мальчиков вместе со своим учителем двинулась куда-то к дальней стене.

Они повернулись обратно к белокурому воину. Что это было, мало кто понял.

— Пока не обращайте внимания. — Сказал им воин. Потом к белокурому повернулся. — Лид, пополнение к тебе. Принимай.

— Ну, принял. — Зевнув, ответил белокурый. — Всё?

— Всё, а ты что ещё хотел?

— Да ничего не хотел… — Взгляд Лида замер на Логране. — А этого зачем притащили?

— Учить, зачем ещё?

— Да понял я. Но ты глянь! — Он ткнул в него пальцем. — Он же старый!

— К Ригеду все вопросы. Он считает, что поступил правильно.

— И никто не возразил?

— Ну, он же тут, правильно? Значит, не возразил.

— Ладно, к воронам. Но сразу говорю — ничего не выйдет. Слишком старый.

Воин не ответил, просто пожал плечами и двинулся прочь.

— Давайте, берите одноручные мечи, начнём.

Логран подошёл к столу и взял меч из груды оружия.

— Я сказал одноручные баран! — Рыкнул Лид и отвесил ему подзатыльник. Логран инстинктивно пригнулся, крепкая рука Лида пролетела над головой, воин потерял равновесие и едва не грохнулся на стол. Логран икнул громко, побелел сильно и, глотая слоги, попытался промямлить извинения за свой вопиющий проступок. К его удивлению, более суровой кары не последовало.

— Молодец. Шустрый. — Вместо новой оплеухи, да посильнее и кулаком, сказал ему Лид, да ещё и кивнул уважительно. — Но не обольщайся дылда, этого мало. Этого слишком мало. Скоро ты начнёшь понимать, как это не просто стать достойным погребального костра.

Логран позеленел.

— Н-не надо…

— Чего не надо?

— К-костёр, н-не надо…

Лид недоумённо поморгал, а потом рассмеялся.

— Не бойся. Никто тебя не будет в костре сжигать — ты ведь живой. А живых сжигать, позор, какой мало какое доказательство силы сможет оправдать. Просто потому что нет того, кто сможет выдержать подобное доказательство. Понял?

Логран поспешно кивнул. Однако понял только то, что прямо сейчас его сжигать не станут.

Все взяли по мечу — такому же подобию из дерева обшитому металлом, как и в комнате в зданиях вокруг огромного двора. Тут не было настоящего оружия, только его имитация. Причём, как показалось Лограну, имитировался не только внешний вид. Он помнил свой меч, что потерял в пути — по весу, он был почти таким же, как тот, что он сейчас держал в руке. Наверное, для того его и обшивали металлом. И, как и старый его меч, этот оказался тяжеловат для его руки. И слишком тяжёлым, для всех мальчиков из новоприбывших. Что ничего не меняло — тренироваться приходилось тем, что дают. А отказаться от тренировок, как ясно дал понять инцидент с парнем, использованным вместо чучела, чревато последствиями, вплоть до смертельных.

На столах и на полу — часть оружия не помещалась и его оставили просто рядом со столами, имелось достаточно одинаковых видов оружия, так что по мечу досталось каждому их них.

Подняв свои деревянные мечи, они замерли в ожидании. Лид поднял с пола точно такой же меч, приказал выстроиться в линию, потом опустил бутафорское оружие, каковое использовать можно было лишь как дубину, и заговорил.

— У меня будете учиться основам по всем видам оружия. Неделю, может две. Или три — как решу что достаточно, сразу будет достаточно. Потом вы сами определитесь — остаться с тем оружием, что вам подошло сразу, выбрать другое или остаться изучать всё. Я лично, — тут он зачем-то резко вздёрнул подбородок и лицом закаменел, словно ожидал возражений, едких замечаний и колких шуток в свой адрес, — считаю, что нужно сравнительно неплохо владеть всем. Я уверен, что это лучше, чем мастерское владение каким-то одним оружием. Потому что, — он поднял меч повыше и ухмыльнулся, — можно владеть мечом как лучший из Предводителей, можно даже их превзойти, но что случится, если ваше оружие придёт в негодность? Что будет, если ваш меч сломается? Придётся продолжать бой тем оружием, которое есть под рукой — оружием своих врагов. А им может оказаться что угодно. И если воин неплохо владеет любым оружием, он без проблем продолжит схватку. Но если воин великий мечник, а с копьём опасен только для себя самого — что его ждёт?

— Смерть. — Ответил один из тех ребят, что уже были здесь раньше.

— Быстрая смерть. — Добавил второй. Третий согласно кивнул.

— Бесславная смерть. — Уточнил Лид и резко взмахнул мечом, словно кому-то невидимому голову отрубить собирался. — Так что, кто захочет изучать всё, может остаться учиться у меня.

Логран, как и остальные, внимательно выслушал. Но выводов делать не стал, так как мало что понимал из происходящего. Спустя несколько дней, стало ясно, что выбрав учителя, он никак не облегчит себе жизнь, лишь сделает её немного более упорядоченной.

Лид показывал им самые простые, даже примитивные движения. Удар сверху, сбоку, с замахом, без оного, как он выразился «самое простое». Однако…

— И что ты делаешь? — Спросил он, когда Логран выполнил удар по воздуху, точно так, как ему сказали. В ответ он мечом ткнул по воздуху, руками развёл, мол, а так непонятно?

Лид покачал головой укоризненно и указал на чучело.

— Бей по нему, этим же ударом. Три раза, со всей силы.

Логран подчинился. Всё сделал. Замер на месте, стараясь не кривить губ.

— Ну? — С ехидной ухмылкой поинтересовался Лид.

— Рука…, запястье. — Наконец, выдавил из себя Логран. От этих трёх ударов, запястье пронзило сильной болью. Признаваться не хотелось, однако, наверное, надо было.

Лид вновь показал, что нужно делать и как, несколько раз подряд, поворачиваясь к ним, то лицом, то боком. Они смотрели и повторяли, пока Лид не кивнул — одобрительно, но с гримасой отвращения на лице.

— Если бы у вас были настоящие мечи, вы б сами себя поубивали. Крючья. — Он указал пальцем на стол, на оружие им названное — нечто среднее между крюком для подвешивания только что забитой туши и длинным ножом. Они тоже были деревянные и тоже обшиты металлом. И, как и у мечей, острия оказались затуплены. А у крючьев острий тех имелось в избытке.

С этим оружием всё пошло совсем плохо. Толи потому что они спали на ходу, толи потому что устали смертельно, толи потому что оружие это придумали для зверского и медленного самоубийства, а вовсе не для сражения с врагом.

Первая травма случилась на этапе вооружения. Логран взял два крюка со стола, поднял перед собой, глядя на них с удивлением и полным непониманием, как это вообще можно использовать не то, что в бою — просто использовать.

Рядом встал другой парень и тоже взял в руки крюк. Скептически хмыкнул, взвесил на вытянутой руке и сделал короткий взмах. Крюк вывернуло в сторону, оружие полетело куда-то влево и вверх, словно по собственному разумению, а не по воле того, кто его держал.

В тот же миг в глазах у Лограна потемнело. От неожиданности и боли он дёрнулся назад, сильно взмахнув руками, в которых было сжато тоже странное оружие.

Последовал крик, потом ещё один, боль в затылке и Логран свалился наземь.

Когда он сел, а в глазах прояснилось, то обнаружились два момента.

На полу оказались ещё трое, один с рассечённым лбом, второй с подбитым глазом, у третьего с губы стекала струйка крови. И момент второй, заставивший их всех, да и Лида тоже, густо покраснеть. Трое ребят, что были здесь с самого начала и те, кто находился во дворе и видел происшествие с крючьями — все они хохотали, прервав свои уроки.

Когда смех стих, красный как рак Лид, мрачно прорычал.

— Вы и до боя не дотянете, друг друга поубиваете, корм вороний…, в ряд встать! — Рявкнул он и занял прежнюю позицию перед ними. Лид стал показывать, как использовать эти самые крючья, как ими наносить разнообразные самые простые удары — их, для крючьев, оказалось на порядок больше, чем для меча.

Спустя, наверное, вечность, Лид скомандовал брать в руки копья. Вспотевшие, покрытые синяками и ссадинами, большую часть коих они нанесли себе своим же оружием, крайне унылые дети, потянулись к столам. Вскоре они стояли с копьями в руках.

Логран судорожно сглотнул, когда Лид начал показывать простые удары — он-то выполнял их так, словно с копьём родился…, и, как и с мечом и с крючьями, даже самый простой удар, выполнять следовало правильно. Мало было просто ткнуть вперёд, нужно было правильно ставить ногу, правильно двигать руками и всем корпусом, в общем, он начал понимать, насколько непростой будет его жизнь здесь.

Одно непонятно — зачем? Если они не рабы…, или им сказали правду, и когда закончится обучение, они действительно станут свободны, смогут идти на все четыре стороны? Но какой смысл тогда их учить, кормить, поить? Пить так хочется…, он облизнул пересохшие губы и покосился на своих соратников по несчастью.

Копья их явно перевешивали, а ноги тряслись от усталости буквально у всех — кроме него. Он ещё держался, но он и выглядел, да, наверное, и был постарше этих детей. И определённо был крепче всех. Только сейчас он обратил внимание на то, что его руки заметно толще, ноги тоже, да и на торсе мышцы очерчиваются куда лучше — даже под рубашкой заметно.

— Начали. — Сказал Лид, и они собственно начали.

Спустя пять минут, один из ребят выронил копьё и замер, умоляющим взглядом обратившись к Лиду. Спустя несколько секунд, другой ударил по воздуху и рухнул, утянутый вперёд своим же копьём. Остальные прекратили своим оружием махать.

— Продолжайте, я ещё не устал. — Сказал им Лид.

Они продолжили огласив двор протяжным стоном…, а вот мальчик, что только что упал, нет.

Воин подошёл к нему и присел на корточки.

— И что ты разлёгся?

— Я не могу…, устал…, я…

— Ты разве не мальчик? — Притворно удивился воин. — Ты девочка что ли?

— Нет, я мальчик, но…

— Тогда вставай и продолжай.

— Я не могу…

— Ты умер?

— Что? Нет, я живой, я…

— Но если ты не девочка и не умер, тогда не понимаю. Может быть, ты всё-таки умер, но пока сам не понимаешь этого? — Лид задумчиво нахмурился, выпрямился. Рука легла на рукоять меча, что висел у его пояса. — Может быть, тебе следует помочь? — Пальцы крепко сжали рукоять меча.

Мальчик горько застонал, но с очевидным поспорить не мог — или он продолжает, или лезвие меча раскроит ему череп. Никто из них не сомневался, что по-другому не будет. Лид ясно дал понять, что жалость здесь не в ходу и за смертью далеко ходить не нужно — здесь она всегда рядом.

Спустя час, этот же парень, не выдержал. Он свалился, едва взмахнув половинным двуручным мечом. На этот раз, он не поднялся вообще.

Лид склонился к несчастному, пощупал его шею и глянул на оставшихся.

Мальчики стояли в ряд. Лица бледные, губы высохшие, глаза пустые, руки и ноги трясутся от усталости. Логран не знал как с остальными, но у него кружилась голова. Перед глазами прыгали разноцветные пятна, меч в его руках весил, казалось, тонну. Пальцы не гнулись — он был бы рад отпустить этот проклятый меч, но пальцы свело, он просто не мог их разжать.

— Хорошо. — Лид кивнул, несколько раздражённо, но то раздражение, казалось напускным. Он отошёл от упавшего парня, толи мёртвого, толи потерявшего сознание и сказал. — Думаю, мне уже надоело с вами возиться. Берите этого слабака, и отдыхайте. Лид с вами закончил.

Логран попытался всё-таки выбросить этот безумно тяжёлый меч, но опустив взгляд, поражённый замер на месте — меч давно выпал из его одеревеневших рук. Он даже не заметил как…, его товарищи сгрудились возле того, кто потерял сознание. Они попытались беднягу поднять. Однако тщедушное, в общем-то, тельце, выскальзывало из рук. Казалось, за последние пару часов, парнишка стал в десять раз тяжелее, да ещё успел где-то обмазаться скользким маслом.

— И что вы стоите? Пока он тут, вы будете продолжать. Или берите его с собой или берите в руки полные двуручные мечи и продолжим.

Логран протолкнулся через товарищей и резким окриком — ну, ему хотелось так сделать, однако, получился неразборчивый хрип. Логран призвал товарищей навалиться вместе. Собрата кое-как подняли. Двое тащили за предплечья, двое за ноги.

Они двинулись к ближайшей двери.

Логран бросил взгляд назад — трое парней, что были там с самого начала, по-прежнему оставались на месте. Глядя им в след, они улыбались и обменивались какими-то фразами, от коих их улыбки становились шире, а иногда, слышался и смех…, он ощутил вспышку злобы, но она быстро рассеялась — собрат оказался настолько тяжёлым, что руки слабели по секундам.

Уже в коротком коридоре, за пределами двора, они сообразили, что не знают куда идти.

Впрочем, проблемой это не стало — им повезло в этот день. Не прошли и десятка метров, как обнаружили дверной проём, за которым находился настоящий Рай — погружённая в призрачный полумрак комната полная циновок. Им хватило сочувствия, что бы донести собрата до одной из циновок и положить его там. Спустя минуту, каждый валялся на такой же, и не было в комнате никого, кто бы сейчас бодрствовал.

Логран отключился ещё до того, как голова коснулась жёсткой ткани циновки.

Пробуждение вышло болезненным. Не только потому, что после вчерашнего болели даже уши.

— Хватить дрыхнуть! — Рявкнули над ним, сразу после того, как сильнейший пинок, пришёлся ему аккурат по мягкому месту. С циновки Логран слетел мгновенно, после чего попытался подняться, но ноги свело судорогой, и с воем ужасным, свалился он обратно. Над ним стоял Лид, уперев руки в бока, а комнату полнили жуткие горестные стенания его товарищей по несчастью. Тот, кто вчера отключился, стенал громче всех. Однако королевский воин оказался неумолим.

Послушав стоны и мольбы о пощаде во имя Богов и самой Привы, он сказал по этому поводу.

— Каменная баба с крыльями идёт к воронам. Всё остальное я не расслышал. Скорей вставайте девочки — день только начался!

Они начали кое-как принимать вертикальное положение, но, по мнению воина, скорость оказалась недостаточной. Комнату они покидали бегом, на четвереньках и ползком, а позади медленно шёл Лид и щедро раздавал пинки и подзатыльники.

Спустя какое-то время, голодные, смертельно уставшие, страдавшие от боли в мышцах дети, стояли перед теми же столами и теми же чучелами.

— Сегодня начнём с самого лёгкого. Берите боевые крючья.

Единый горький стон разнёсся по прохладному воздуху двора…

Логран плохо запомнил первую половину того дня — они махали оружием, падали, поднимались и снова махали оружием. Один из них, ближе к полудню, свалился и не поднялся. Однако Лид не отпустил их — один из трёх вчерашних его учеников, побежал в город и вскоре вернулся с девушкой в красивом лазурном платье. Она присела возле мальчика и вскоре посмотрела на Лида.

— Говори. — Сказал он.

— Потерял сознание. От истощения. Лид, им нужен отдых. Они не выдержат…

— Если не выдержат — значит, не выдержат. С этим куском навоза, можно что-то сделать, что бы он очнулся? — Что б понятнее было о ком речь, он ткнул пальцем в мальчика, растянувшегося на полу. Девушка пожала плечами, потом что-то вытащила из сумочки, висевшей на её боку, и сунула это под нос мальчику. Тот вдохнул и, встрепенувшись, глухо застонал, после чего отключился обратно.

— Не очнётся. Ему нужно немного передохнуть.

Лид размышлял несколько секунд, потом кивнул.

— Ладно. Вы двое, тащите этот кусок навоза в любую комнату. Пусть дрыхнет. До завтра.

Мальчика утащили в город, а им пришлось продолжать…, в какой-то момент всем им в головы пришла одна и та же мысль. И один из них, тут же воплотил её в жизнь.

— Н-да. Эти хуже, чем были с вами. — Сказал он, обращаясь к трём своим прежним ученикам. Те, насупились, да нахмурились все — толи оскорбились, толи ещё что-то.

Вскоре девушка вернулась. Мальчик изо всех сил оставался без сознания. Однако когда под нос ему сунули тоже что и первому, оставаться неподвижным он не смог. Отпрянул и начал отчаянно тереть нос двумя руками, да постоянно чихать. Не успел прочихаться, как получил приказ вернуться в строй — сразу не услышал. Возвращаться пришлось после хорошего пинка под зад.

К полудню, на ногах они стояли с трудом — мало того, что вымотались полностью, так ещё зверски хотелось есть и пить. Что странно, боль в мышцах, уже не была такой сильной как с утра.

— Лид, — сказал один из старых учеников воина, — я есть хочу.

Лид в ответ кивнул, и случилось неожиданное — парень положил меч и пошёл в сторону города.

Все они смотрели ему вслед, опустив оружие.

— Что застыли?

— Мы…, - сказал Логран, вжимая голову в плечи и понимая, что сейчас, едва волоча ноги от усталости, увернуться от пинка или оплеухи, он точно не сможет. Рот открыть посмел только он, впрочем, может быть, он просто первым нашёл в себе достаточно храбрости для этого. — Есть мы, ну…, тоже хотим…, и пить.

— Ясно. — Кивнул в ответ Лид. На них смотрит. Они на него. — И чего вы ждёте? Пинка?

— Нам, ну, это…, можно, ну, идти?

— Мало того, что слабее девчонок, так ещё и тупее чем полено! — Посетовал Лид, качая головой, что Логран счёл за разрешение и нетвёрдым шагом подошёл к столу, положил туда оружие. На Лида посмотрел. Тот пожал плечами и отвесил ему такого пинка, что Логран свалился с ног. — Ещё добавить или сам дорогу найдёшь?

— С-сам…

Спустя мгновение все они двинулись прочь. Причём очень быстро перебирая ногами, и откуда только силы взялись? Место, где была еда, нашли на удивление легко. Впрочем, особо трудным это занятие и не являлось — достаточно было пройти вглубь городских зданий, и нос сам улавливал запахи готовящейся еды. Впоследствии они обнаружили, что так происходит, в какую бы дверь они не вошли. Судя по всему, кухонь в Малом городе было далеко не одна и не две, и еда там готовилась круглые сутки. Впрочем, так оно и было.

Уже за столом, когда повар из числа Свободных, поставил перед ними подносы с разнообразной пищей, он же им всё и объяснил. Прежде спросив:

— Что-то не припомню вас. Мальчики, вы же тут недавно, да?

Ответили согласным мычанием, так как есть начали ещё до того, как подносы коснулись столов. Повар остановился у стола и в двух словах объяснил то, что следовало бы им знать ещё в первый день. Впрочем, в первый день, по словам того же повара, ещё никому в Малом городе, про это не рассказывали. Любой мальчик или воин, в любой момент, мог сказать, что голоден или испытывает жажду и покинуть двор или комнату, в которой проходил урок. Ему никто не помешает, никто не накажет. Он может отправиться в город и поесть — причём есть и пить можно сколько хочется, хоть до тошноты. И столько раз в день, сколько захочется.

— Но не советую, — добавил повар, покидая их застолье, — будете часто бегать, им не понравится, решат, что вы отлыниваете. А много есть зараз тоже не нужно, днём особенно — тяжело вам будет во дворе и вообще. Кстати, в отхожее место и в купальню, вы тоже можете в любой момент сходить, и советую это делать регулярно, а то, сами понимаете — не любят они когда, ну, грязно.

Момент про купальню, Логран пропустил мимо ушей, как и его товарищи — а зря они так…

— Фу! — Скривился Лид, ближе к вечеру, когда показывал, как орудовать копьём. К этому моменту они с трудом понимали, где находятся и ещё один из них отправился в город, в бессознательном состоянии. — От вас несёт навозом! Вы и правда не мальчики — говна куски! Тьфу.

Они не очень поняли, о чём речь и почему.

Когда вечером, едва волоча ноги, они шли в город, с одной лишь мыслью в головах — упасть на мягкое и забыться сном, им повстречались два воина в узком коридоре. Оба скривились лицами и остановились на мгновение. Коридор был узкий, а посторониться воины не собирались.

— Кто припёр это говно на ножках в Малый город? — Прошипел один из них.

Второй говорить не стал. Просто двинулся вперёд, расшвыривая их крепкими пинками.

— Это правильно, — заявил первый, когда все они валились вдоль стен, некоторые без чувств. — Это говно руками трогать нельзя. Потом три дня отмываться придётся.

Логран смотрел им вслед, а на глазах стояли слёзы боли, ярости и обиды…

Когда на следующий день они вышли во двор, их встретили взгляды других детей. Взгляды и улыбки. В них тыкали пальцами, а они сгрудились у стены, не понимая, что происходит.

— Говняные пришли! — Крикнул кто-то и по двору прокатился громкий смех.

В них тыкали пальцами, сыпались шуточки и прямые оскорбления. А они стояли на месте, ошеломлённые и растерянные.

— Что нам делать? — Тихо спросили его. Логран повернул голову — товарищи по несчастью, смотрели сейчас на него. Они ждали чего-то именно от него. Почему? Он не очень понимал. Так что указал рукой в сторону Лида, с его тремя неизменными учениками.

Под градом обидных шуток и канонадой из смеха, они пришли к месту своей ежедневной пытки. Трое учеников Лида, демонстративно зажали носы пальцами и отвернулись.

— Говняные, в ряд становись! — Скомандовал их учитель.

Они встали. Смех по двору уже не нёсся, шутки в их сторону не сыпались, обидные слова им не кричали, народ вновь занимался тем же, чем и вчера. Но насмешливые взгляды и улыбки в их сторону нет-нет, да и прилетали.

— Так, ребята, берёте копья. — Сказал Лид. Все шагнули к столам. — Куда? Я сказал, ребята берут копья. Говно берёт свои любимые крючья. Понятно?

Крючьями махать пришлось до самого вечера. С небольшим дополнением. Два предыдущих дня, время от времени, Лид объявлял передышку на несколько минут, и можно было как-то перевести дух. Теперь передышки не было — для них.

— Зачем говну отдыхать? Говно просто воняет и всё. — Объяснил Лид своё решение.

Единственная передышка, какой они смогли воспользоваться — это поесть и туалет. И, как оказалось, не всё так просто. Один из мальчиков, вернулся спустя полчаса. Весь в синяках и с расквашенным носом. Лид как будто не заметил, просто указал на место в строю. Логран, улучив момент, спросил, что случилось, и получил краткий ответ. Парень посетил отхожее место, всё, что надо сделал и отправился обратно во двор — медленно, конечно же, максимально растягивая этот краткий отдых от треклятых крючьев. В коридоре ему повстречались мальчики, идущие откуда-то из города, во двор. Его назвали «куском навоза», отпустили несколько шуточек и, не увидев особой реакции, от души и с чувством, отлупили.

Когда Лид отпустил их спать, Логран впервые ощутил, что от него действительно, пованивает и довольно ощутимо. Он вспомнил слова повара и остановил товарищей, предложив найти те самые купальни и вымыться. Его не поддержали, да и ему самому не хотелось ничего кроме как спать, но что-то подсказывало, что здесь придётся мыться регулярно, дабы не создавать себе больше проблем, чем их есть буквально каждую минуту. За пять минут споров, ему удалось передать свою мысль товарищам и они отправились искать эти самые купальни.

В пути им повстречался воин, немедленно сморщившийся в отвращении и, кажется, намеревавшийся пройти через коридор, щедро раздавая болезненные пинки. Дети вжались в стены, Логран громко пропищал вопрос о купальнях, и лицо воина стало просто хмурым.

— Из говна в навоз превратиться легче простого, но для вас огрызков, и это оказалось задачей на неделю. — Проворчал воин и сказал куда идти и где сворачивать, после чего двинулся по своим делам, так никого и не пнув.

В купальню они пришли весьма сконфуженные. Логран верно угадал связь между их немытыми телами и бурей насмешек, обрушившихся на них. И, как оказалось, никто им указывать на проблему не собирался, им ясно давали понять, что здесь придётся иногда и думать.

Купальней оказался большой бассейн, в коем сейчас не было никого. Вода оказалась мутноватой, но относительно тёплой, а на стенных крюках висела куча чистой одежды — шерстяная и полотняная. На полу, вокруг всего бассейна, валялась такая же одежда, но пропитанная потом и источавшая соответствующий запах. Из чего они сделали верный вывод — с одеждой следовало поступить так же, взамен прежней, взяв то, что висело на стенах.

Когда процесс помывки находился в полном разгаре, в комнату вошла пожилая женщина и принялась собирать одежду с пола в большую корзину. Вскоре она ушла, а они вылезли из бассейна — пребывая в некотором удивлении. Мутная вода, ни чего иного тут не было, только эта вода, однако, отмылись они достаточно хорошо.

С приятными мыслями, чистые и свежие, отправились они спать…

Утром, на большом дворе их встретили точно так же как вчера.

Разве что смех не был столь долгим, а оскорблений и шуток, было заметно меньше.

— А вы как хотели? — Развёл руками Лид. — Вы теперь говняными долго будете. Просто помыться, этого слишком мало. Смыв грязь, своего лица вы не вернули. Вы ни сделали ничего, что могло бы стереть ваш позор. Лишь память о силе, затмевает память о позоре.

Они, конечно, сделали вид, что всё поняли и, на всякий случай, изобразили раскаяние. Что имелось в виду и как с этим всем быть, им предстояло выяснить путём долгих и, в основном, бесплодных размышлений.

Собственно, что Логран, что его товарищи, думали в то время редко — не было подходящих возможностей. Лид не оставлял на это ни сил ни времени. Если они начинали часто уходить поесть или в туалет, краткие передышки в обучении исчезали полностью. Если они отсутствовали, по его мнению, слишком долго, требования к упражнениям повышались, и выкладываться приходилось втрое сильнее, чем обычно. Нормально выспаться не удавалось — Лид отпускал их поздно, а просыпаться нужно было рано и быстро. Если кто-то не успевал проснуться после нескольких окриков, он получал такого пинка, что тренировка с мечами и прочим оружием, превращался в пытку, помноженную на несколько раз. Они потеряли счёт времени, никто из них не смог бы сказать, сколько дней или недель они обучались у Лида — дни слились в одну сплошную череду, которой иного названия кроме как «кошмар», просто в голову не приходило.

Иной раз, Логран даже начинал думать, что именно так и выглядят Пещеры Барга в загробном мире. Конечно, для грешников, свершивших не сильно страшные проступки. Самых плохих грешников, Барговы тени и сам Барг, заживо рвут на части, жгут и поедают и чего только с ними ни делают — это все знают, это истина, которая не подлежит сомнению.

Единственным спасением от тренировок было потерять сознание и не очнуться, когда придёт лекарь. Что случалось не редко. Напряжение такой жизни было слишком велико и многие из них покидали большой двор без сознания, таки получая краткую передышку. Подобное случалось и в других группах, суть и смысл которых, Логран пока не уловил. Он порой замечал одних и тех же ребят в разных группах и не понимал, почему это происходит, да и не интересовался — он просто пытался дожить до следующего дня.

Постепенно становилось легче. Наверное, становилось, потому что однажды, они пошли спать, над городом сгущались сумерки, а они шагали и почти не ощущали боли — только гудели от усталости мышцы и, как обычно, в голове была всего одна мысль — спать. Логран тогда даже запнулся и чуть не упал, осознав, что в этот день, устал не так сильно, как во все предыдущие. Ему захотелось поделиться этой новостью с товарищами, но хватило одного взгляда на их измождённые лица и заплетавшиеся ноги, что б прикусить язык — им легче не стало.

Шло время, тренировки у Лида продолжались, ребята всё лучше справлялись со своими задачами, всё меньше Лид ругал их за ошибки и всё чаще просто морщился — это можно было считать похвалой. Они привыкали к своей новой жизни…, правда, не все. Мальчик, что впервые потерял сознание в большом дворе Малого города, однажды, снова упал.

— Говори. — Разрешил Лид, когда девушка-лекарь, пришла к ним.

— Мёртв. — Ответила она, тяжко вздохнув. — Не выдержал он…

— Достаточно. — Лид подошёл к парню, взвалил его на плечо. — Он будет похоронен. — Сказал воин короля и двинулся прочь, а они смотрели ему в след, опустив оружие и в головах их не было ни единой мысли, а в ушах стоял тихий, унылый звон.

На следующий день, после смерти товарища, они отправились на кухню, поесть, сразу после получаса тренировки во дворе. Отправились не все, только Логран и двое его товарищей — когда они ходили есть, разделяясь на маленькие группы, что придумал собственно Логран, Лид меньше беспокоился и в целом был не слишком требователен на тренировках.

Они зашли в кухню, заняли стол — в этот раз они были не одни, что случалось не часто, слишком уж большим был Малый город, и слишком мало в нём было жителей.

Когда они получили свою еду, один из мальчиков за соседним столом обернулся. На губах его змеилась едкая усмешка. Он что-то сказал и трое его товарищей рассмеялись.

Логран и его спутники налегали на еду, но всё медленнее — они инстинктивно чувствовали, что сейчас что-то произойдёт. Напряжение словно бы обрело физическую форму.

В лоб одного из мальчиков врезался кусок пирога. Они подняли головы.

— Эй! — Крикнул с соседнего столика. — Говняные, вы чего так близко сели? А ну в угол садитесь, а то от вас говном воняет.

Они промолчали, один из них попытался продолжить есть.

— Да ладно Грийа, не донимай их — у них же вчера один кусочек говнища потерялся.

— Эт какой?

— А тот, который ныл и плакал всё время. Он ещё больше всех вонял, такой, вот как девочка.

— А, вспомнил, да-да. Хорошо, что эта личинка сдохла — говняных что-то многовато…

— Его звали Доминий. — Сказал Логран.

— Ого! Грийа, слышал? Говняный развонялся, гы-гы!

Логран попытался сказать что-то ещё, но в этот раз, прилетело в него и уже не пирог, а тарелка, да с такой силой, что он отшатнулся и едва не упал со скамьи. Почти сразу придя в себя, он вскочил на ноги. По губе стекала кровь, он стёр её тыльной стороной ладони.

— Ну? — Сказала мальчик по имени Грийа, закатывая рукава своей рубахи. Его друзья оставили еду и замерли — с насмешливыми улыбками и сжатыми кулаками. Логран сейчас обратил внимание на то, чего не заметил раньше. Они были крепче его спутников. Не такие сильные, как он, но мимолётного взгляда было достаточно, что бы оценить ситуацию. Он посмотрел на повара, скучавшего у дверей. И воина, который ел в этот день, в углу комнаты.

Повар отвернулся и исчез на кухне. Воин не отворачивался, наоборот, продолжая с аппетитом есть, с неподдельным интересом наблюдал за ссорой.

— Послушайте, — произнёс Логран, — я не хочу неприятностей. У нас и так не сладко всё и…

Воин презрительно скривился, уже когда Логран сказал первое слово, в этой своей фразе, что не ускользнуло от взглядов Грийа и его друзей. Так что Грийа поднялся на ноги и заговорил.

— Если не хочешь неприятностей, говняный — извинись.

— Я…

— Ты. — Кивнул Грийа. — Встань на коленки, вот тут, — он показал пальцем на пол, — и извинись, и тогда, может быть, я подумаю. Можете все встать на коленки и умолять. Тогда точно не будет неприятностей. Ну что говняные, чего думаете?

Логран бросил взгляд на воина — тот снова с интересом наблюдает.

Такое чувство, что воин надеялся на драку, и считал, что это благотворно скажется на его аппетите. Логран не понимал — он с самого начала ожидал, что воин разгонит их всех пинками, едва только словесная перепалка начнётся. Но вместо этого…

— Грийа, — произнёс воин, и мальчик повернул к нему голову, — говняные тебя презирают, им даже не хочется марать о тебя рук. Ты никто для них. Мерзкая отрыжка коровы, не человек даже.

— Нет, мы не… — Логран перехватил взгляд воина. Ничего хорошего он там не увидел.

— Что вы не? — Сказал воин. — Не мужчины? Не знаю, пока ещё не совсем уверен. Хотя навозные кучи слабее и глупее вас, мне давно не встречались.

Логран и его друзья, не хотели конфликта. Грийа с товарищами быстро теряли запал и, казалось, уже не хотят продолжать. Наверное, так же подумал и воин.

— Вот ребята потешаться-то будут, когда узнают, как Грийа насмерть перепугался, встретив говняных на кухне! — Почти с восхищением рёк воин. Кивнул сам себе, ножку куриную укусил, пожевал секунду и добавил. — Вот от кого не ожидал, так от Грийа. С виду казался мальчиком, на деле — трусливая девочка. Ох, мельчают людишки — учишь-учишь, а так и остаются кусками навоза.

Грийа облизнул губы, зло прищурился, а затем швырнул в Лограна кувшин полный воды. Логран увернулся. Кувшин угодил в лоб его товарища. Парень откинулся назад, упал со скамьи и грохнулся затылком об пол, потеряв сознание.

Друзья Грийа переглянулись — теперь их четверо против Лограна, всё равно выделявшегося и ростом и силой, и одного его хлипковатого товарища.

Спустя секунду, все четверо кинулись вперёд.

Логран дрался отчаянно, но копившаяся усталость прошедших дней дала о себе знать. Причём сразу. Его товарищ бестолково взмахнул рукой и свалился на пол, получив кулаком в челюсть. Логран держался дольше, сумел подбить глаз одному и разбить нос второму. После чего и сам оказался на полу. Пинали его недолго, но достаточно, что б всё тело болело ещё несколько дней.

Избиение прекратил воин, резким окриком. Логран поднялся на карачки, его шатало из стороны в сторону. Он сел, тряхнув головой — всё вокруг плыло. И лицо воина, смотревшего на него с отвращением и комната перед ним и торжествующие лица его обидчиков.

— Почему ты перестал сражаться? — Сказал воин. Логран лишь удивлённо расширил глаза. Воин презрительно скривил губы. — Ты слабый. Тебе следовало родиться девочкой.

Воин покинул комнату, за ним ушли и Грийа со своими друзьями — смеющиеся и довольные победой. Логран ещё долго сидел на полу, пытаясь собраться с мыслями — те, почему-то, разбежались и обратно возвращаться не хотели совсем.

Вскоре его друзья очнулись. Есть расхотелось, и они поплелись обратно на двор.

Их встретили насмешливые взгляды, оскорбительные окрики и шуточки того же характера. На миг они даже замерли на месте, не понимая, почему вновь стали объектом насмешек своих собратьев по несчастью, собратьев по бесконечной пытке в этом страшном месте.

В тот миг, Логран заметил то, чего не видел прежде и удивился, почему заметил это лишь сейчас? Столы с оружием, такие как у Лида, и такие же группы новоприбывших в Малый город. Их, на этом необъятном дворе, было куда как больше одного — их было довольно много.

Наверное, он заметил их сейчас, потому что, в отличие от веселящихся детей, эти мальчики не издали ни звука. Они стояли там, в разных местах двора и хмуро, лицами бледные, смотрели в их сторону. Недолго конечно смотрели — учителя, королевские воины, выждав немного, резкими окриками вернули своих подопечных к обучению.

Логран шёл к учителю Лиду, и сама собой появилась мысль, что вновь прибывших, новичков в этом месте, легко узнать с первого взгляда. Они более худые, их лица отмечены вечной усталостью, а глаза пусты. Другие, те, что были здесь и раньше — они крепче, на них больше мышц, их лица уставшие, но не слишком, а их глаза, наполнены какой-то отчаянной злостью…, вместе с тем, он подумал и о другом. Как новички отличались от тех, кто был здесь прежде, так и он отличался ото всех, кто сегодня был на большом дворе.

Логран был выше, старше, крепче всех. Логран выделялся как красная тряпка на белом полотне.

Беря в руки копьё, он подумал, что ему это точно выйдет боком, никаких даже сомнений.

И он нисколько ни ошибся.

Однако и подумать не мог, что всё будет так плохо и что Лид приложит к этому самое деятельное участие. Впрочем, после случая в столовой, мог бы и догадаться…

На следующий день он пошёл в туалет почти сразу после упражнений с мечом — то, что его вчера хорошо избили, достаточным основанием для отдыха не считалось. Таковых оснований тут было всего два — потеря сознания от усталости или смерть.

Странно, но его товарищи, несмотря на всё, находили и плюсы пребывания в Малом городе, впрочем, эти плюсы, а на самом деле, всего один плюс, не отметить не мог и он.

Кормили в Малом городе так, словно на убой.

Впрочем, учитывая, что иногда мальчики умирали, в каком-то смысле, так оно и было…

Он сделал свои дела и вышел в коридор. Дорогу преграждал крупный кряжистый мальчик, всё же на пол головы ниже, чем он сам и чуть уже в плечах.

Логран шагнул в сторону, что бы пройти мимо. Мальчик шагнул в ту же сторону.

Они замерли друг напротив друга.

— Ты это. Ну. — Сказал мальчик. — Плакса говорят. Ты.

— Мне пройти надо.

Мальчик кивнул, нахмурился, затылок почесал. Потом с облегчением проговорил.

— Ты это, ну, говно ты. Вот.

— Слушай, дай пройти просто и всё.

Мальчик снова нахмурился. Казалось, он пытается придумать что-то и не может понять, почему не сработало то, что он уже сделал. Работу мысли на его лице можно было наблюдать так, словно мысль та обрела физические формы и теперь с трудом пробивалась сквозь обширные пустоты в черепе. Судя по всему, пробиться мысли той, так никуда и не удалось.

Махнув рукой, парень посторонился. Логран с облегчением шагнул вперёд.

Удар пришёлся в ухо. Прежде чем он успел понять, что происходит, удары посыпались градом. Закрывшись руками и зажмурившись, он попытался отпрыгнуть и вроде бы даже сумел — как получилось, что, когда он открыл глаза, то в коридоре никого не было, а сам он оказался на полу? Логран не смог вспомнить. Но, наверное, просто слишком сильно его ударили и, на мгновение потерял сознание.

Хромая на обе ноги, он вернулся к Лиду. Тот глянул на него косо и вручил меч, указав место рядом с товарищами. В процессе тренировки те, улучив момент, пытались выяснить, что произошло, но Логран отмалчивался.

На следующий день, он не успел дойти до туалета. Он даже не понял что случилось.

Проходил мимо дверного проёма, перед глазами мелькнуло и всё, дальше боль и холодный пол, а затем беспамятство. Теперь он волочил ногу, каждое движение причиняло боль.

На третий день, он ходил по коридорам Малого города, крайне медленно и осторожно, даже если шёл просто в туалет. И это принесло свои плоды — успел заметить.

Заметить, как из дверного проёма выскочил худой как палка мальчик. Кулак незнакомца врезался в нос, и сразу же, что-то врезалось в затылок, видимо, тоже кулак.

Очнувшись, Логран с тоской и болью в сердце, вспомнил замок, девочку Логанну, вспомнил бескрайние равнины, по которым шёл, стремясь попасть в Сабу, центральный город всего Сабаса.

Наверное, лучше бы ему было попасться волкам…

В тот же день, избили троих ребят из тех, с кем он учился у Лида. На следующий день, одного из них, в столовой, под одобрительные возгласы одного из воинов, отлупили так, что он не смог тренироваться — к лекарю его пришлось нести, парень харкал кровью и не мог ходить. Никто не понёс наказания за это, совсем наоборот. Те, кто регулярно их избивал, удостаивались похвалы от воинов-учителей. Похвалы за выдающиеся хитрость и силу.

— Эх, дылда, — сказал однажды Лид, — а я ведь на тебя червя навозного, золотой поставил, а тебя лупят все подряд. Тьфу, пустая трата моего времени. Лучше б ты сдох дылда.

Они попытались ходить везде вместе, минимум по трое. Это не слишком помогло — только в первый раз. Напавшие на них двое мальчиков, получили по лицам и отступили, с разбитыми носами. Победе они обрадовались, Лограна поблагодарили все его товарищи — это была его идея, передвигаться группами. Однако…, спустя двое суток избили всех до единого. На них буквально началась охота и каждый раз, тех, кто их отлупил, награждали похвалой. Впрочем, недолго — где-то через неделю, Логран, вернувшись из похода в столовую, в этот раз с распухшими губами, да с не проходившими синяками под глазами, услышал совсем иные слова воина, учившего группу соседей по урокам на большом дворе.

— Говняных отлупить — не велика важность. С этим и девочки справятся. А вот ты попробуй Зирайя, справиться с кем-то по сильнее, чем эти куски навозной кучи.

Бить их стали реже, а вот отпускать насмешки и демонстративно презирать любым доступным способом, вплоть до плевка в лицо при встрече в коридоре — гораздо чаще.

— Хотя бы не бьют… — Как-то выразился по этому поводу один из товарищей Лограна.

Он не знал почему, не очень понимал, как и отчего, но именно эти слова и именно в тот день, что-то в нём изменили. Впервые в жизни, Логран ощутил такую бешеную злобу, что, где-то глубоко в душе, даже испугался. Однако ничего поделать уже не мог.

В тот день он не ходил есть и в туалет. Он старательно махал мечом и краем глаза следил за мальчиком, что на днях избил одного из его товарищей — этот был единственный так близко из тех, кого он запомнил. Он ждал. Когда мальчик отправился в город, он заявил что ему нужно в туалет.

— Иди-иди, — проворчал Лид, — а то сегодня ты со своими корнями ещё не общался.

Логран не понял этого высказывания, но догадка на мгновение появилась — корни внизу, а у них прозвище образовалось, всё к туалету ближе…, мысль отключилась. Он всё быстрее двигался к городу, вошёл в тот же коридор, прошёл в те же двери.

В тот день, другой мальчик не дошёл до туалета.

Логран напал сзади и бил со всей яростью, какая у него была в душе.

Когда он возвращался, на мгновение, что-то в сердце кольнуло — что если парень не встанет с каменных плит пола?

— О, говняная дылда уже вернулась. — Сказал кто-то из соседей по большому двору.

Колоть перестало, а вот злоба, оказывается, не была истрачена.

— Закрой свою пасть, волосня ты с Барговой жопы! — Рыкнул он в ответ и взял в руки деревянный меч, намереваясь продолжить тренировку.

Его товарищи замерли. Вокруг них, стало тихо. Дальше по двору, привычные звуки так и неслись — вскрики, шёпот множества голосов, звук ударов по чучелам и деревянных клинков друг о друга. Но здесь, все кто слышал его слова, замерли, включая учителей. Эти и вовсе с интересом чего-то ждали, переводя взгляды с Лограна на второго мальчика.

Ничего не происходило. Логран смотрел на мальчика, злобно сощурив глаза — мальчик смотрел в ответ, и видно было, что он в замешательстве.

— Надо же, Артийя, — сказал Лид, — паренёк-то, как будто и не у тебя учится, смотри-ка, дылда раз на него глянул и всё, по штанам уже потекло.

Артийя, другой воин короля, презрительно сплюнул.

— Я думал, учу парня, а это, оказывается, девочка. Да ещё и трусливая.

Ребята за спиной парнишки, озвучили сие действо смешками, их колючие взгляды обратились к его спине. Он обернулся, и эти взгляды рассмотрел достаточно хорошо. Он сжал покрепче свой двуручный меч из дерева, обшитый металлом, с затупленным острием и сделал нерешительный шаг вперёд. Артийя взмахнул руками и с разочарованием сказал.

— Ну, всё! Вернись уже в строй. — Парень замер, на лице его появилось явное облегчение. — Не твоё это — сражаются только мужчины. Девочкам этого делать нельзя, потом рожать не смогут.

Друзья парня, улыбок прятать и не пытались. Кто-то тихо что-то сказал, и взгляд парнишки обрёл затравленный вид. И обречённый — он что-то знал, что-то, что бывает, если отступаешь, если сдаёшься без драки в этом страшном месте. Логран не знал что это, но подозревал, что это немногим отличается от возможности в любой момент получить кулаком в ухо или плевок в лицо.

Парень, для храбрости крикнул и кинулся в атаку, с мечом своим бутафорским — это да, но колющий удар в живот, от коего Логран увернуться не успел, даже с тупым лезвием, оказался весьма болезненным. Он согнулся пополам и тут же получил двинувшейся снизу вверх рукоятью, прямо в нос. Удар опрокинул его наземь. Сверху уже нёсся деревянный клинок обитый металлом.

Он выставил свой меч, но не смог удержать его в руке. Однако лезвие меча противника соскользнуло и задело плечо вскользь. Было больно, но не слишком. Он вскочил на ноги, а его противник развернулся вокруг своей оси и колющий удар острия, вновь угодил ему в живот. В этот раз парень бил со всей силы и с поворотом корпуса. Удар получился столь сильным, что Логран упал, сжавшись в бублик и не в силах вздохнуть.

— Ну и чего ты ждёшь? — Рыкнул кто-то. — Он ещё брыкается, а если встанет? Бей!

И его били. Деревянный меч падал и падал, боль пронзала всё тело вспышками.

И каждая вспышка выдавливала разум из его головы.

Он не помнил, как это случилось. Просто всё накрыло алой пеленой, в ушах звенело всё сильнее, из глубины груди, поднимался злобный толи хрип, толи рык.

Пелена затопила все, и он растворился в ней…

Мир возвращался обратно, как-то медленно — он словно бы выплывал из красного марева и возвращался в собственное тело. Всё происходило постепенно, он слышал себя — злобный почти звериный полухрип, полурык. Мир виделся перевёрнутым и вскоре он понял почему.

Логран лежал на полу, в спину вжималось колено воина, его прижали к земле и он не мог пошевелиться. А рядом, там, куда повёрнута голова, сидел на полу тот самый парнишка. Глаза у него разъехались, он тряс головой, а по лицу текла кровь. Рядом стояли ещё двое — бледные, явно напуганные и с красными пятнами на лицах. Кажется, он сумел одолеть не только этого парня с мечом, но и ещё двоих поранить…

— Успокоился? — Спросили сверху и Логран что-то утвердительно простонал. Колено со спины убрали, он смог сесть. Перед ним стояли оба воина и Лид и Артийя. Лид с прищуренным глазом, под которым разливалось красное пятно. — В глаз мне заехал дылда. — Проворчал Лид.

— Давненько я такого не видел. — Это сказал Артийя. — С тех пор, в Орхусе, помнишь? Когда Ригед впервые впал в боевое безумие.

— Помню, помню…, - Лид посмотрел на него. — Как тебя зовут дылда?

— Логран. — Ответил он, шмыгнув носом — он не очень понимал, что произошло. Бешенство всё ещё клокотало где-то внутри, но оно сходило на нет, вместо него наваливалась усталость.

— Может быть, из тебя что-то и выйдет, Логран, — сказал Лид, — запомни — меньше безумия, больше боевого. Это безумие, редкий дар, знак того, что твоя душа, когда-то очень давно, жила в теле сильного воина. Не посрами его имя, стань сильнее.

Спустя минуту, ему указали на место рядом с товарищами и дали новый меч — как оказалось, прежний он умудрился разбить. Об голову оскорбившего его паренька. Беднягу отвели к лекарю — он не мог стоять на ногах, всё время падал.

Тренировка возобновилась, об инциденте, словно бы забыли, только Лид время от времени морщился и трогал пальцами расплывающийся под глазом синяк.

Довольно долго, Лограна никто не пытался избить. Его чаще избегали, а его товарищей называли «говняными», только когда он не шёл рядом с ними. Положение Лограна в этом странном обществе, изменилось, но как именно и почему, он пока не понимал. Да и не пытался понять, он просто делал, что от него требовали и порой, чаще перед сном, вспоминал о равнинах Сабаса, о старом замке, о Логанне, её смешливой улыбке, вспоминал о том, чего уже не будет никогда.

Его бить не пытались, это да. А вот его товарищи, ходили лицами постоянно синие. В какой-то момент, Логран решил, что хватит. Он начал охотиться на тех, кто избивал его товарищей. Так же, как охотились в Малом городе на них, так же, как охотились на него самого прежде. Иногда, ему удавалось избить обидчиков, иногда, избивали его. Но Логран не сдавался — получив от своих недругов один раз, он находил их снова и, если получалось, избивал до тех пор, пока они не падали на пол. Вскоре, «говняных», перестали ловить по углам и лупить, почём зря. А на него, всё чаще смотрели с ненавистью и злостью. Другое дело его товарищи — в их глазах он стал, своего рода, главным. Его мнение стало окончательным в любом споре. Он стал для них опорой, наверное…

В один из дней, Лид начал бранить Рдония, мальчика, хуже всех справлявшегося с упражнениями, медленнее всех осваивавшего что-то новое. В конце концов, он объявил, что каждый промах Рдония, отразится на них всех.

Началось всё с оплеух и пинков, которые получал не Рдоний, а все кто попадал под руку.

Продолжилось тем, что вместо сна, им выпадал ежедневный урок с другим учителем, вся задача коего состояла в том, что б следить за исполнением одного единственного упражнения.

— Оно укрепит руки. — Пояснил новый учитель своим ученикам с красными злыми глазами, стоявшими посреди пустого большого двора. До рассвета было ещё очень далеко.

Всю ночь они лупили длинную полосу песка железным прутом — сверху вниз, сверху вниз и так до самого утра. Но спать им никто не разрешил. Как только солнце встало, Лид привёл их к своим столам, и началась привычная тренировка со всем оружием подряд.

Несколько дней они практически не спали. Рдоний, и раньше с трудом осваивавший науку воинскую, теперь не справлялся вовсе.

И на третий день этой пытки, Лид остановил упражнение.

— Рдоний вижу, ты уже совсем устал. Иди спать. — Рдоний со стоном облегчения двинулся прочь.

Они, было, шагнули за ним.

— А вы куда? Вы продолжайте, Рдоний ленивая корова, а вы нет. Вы крепкие и сильные парни, так что продолжайте. Вот когда Рдоний станет лучше справляться, вот тогда вы сможете гордиться своим товарищем, сможете со спокойным сердцем отдохнуть.

Лид сделал вид, что не заметил полных ненависти взглядов в свою сторону.

Рдонию разрешили спать, сколько захочется. Он чаще мог отдыхать во время тренировки. И парень с благодарностью принимал заботу Лида о себе…, а вот той злости, что постепенно сместилась с недоступного для мести Лида, на него самого, Рдоний не замечал.

В один из вечеров, когда пришло время сна, не сговариваясь, они обступили Рдония стеной. Полный сил парень, спавший сколько хотел, отдыхавший больше остальных, прижался к стене, не слишком понимая что происходит. В полном молчании, они начали его избивать, изливая всю злобу, всю обиду, что скопилась в них за эти дни. Рдоний отбивался и успешно — он единственный, у кого ежедневно не болели руки и ноги от страшной усталости. А они еле на ногах стояли. И всё же их было больше. Среди них не было Лограна, но их всё равно было больше.

Рдония свалили с ног и, наверное, избили бы до полусмерти, однако, Логран не смог молчать.

— Прекратите. — Они остановились, обратив к нему злобные взгляды. — Не нужно. Вы и так его отлупили до крови. Нам и так трудно, не нужно и между собой перегрызаться.

С горящими от ярости глазами, с обидой и ненавистью ко всему вокруг, но всё же они оставили Рдония в покое — слово Лограна для них имело большой вес, больший, чем слово Лида.

Ещё некоторое время, так оно и было…

Время тренировки у Лида сократилось, теперь до полудня они были с ним, а после отправлялись либо в другое место двора, к другому учителю и другим упражнениям, либо в Малый город, не бездельничать, конечно. Когда солнце доходило до полдня, Лид указывал, к кому они должны идти. Избиение полосы песка металлическим прутом, стало их ежедневным увлечением, о котором нравится или нет, мнения ни у кого не спрашивали. Как и с Лидом, требовалось бить песок, до тех пока воин не скажет «хватит», или пока не свалишься без чувств, либо мёртвым.

Их реже теперь пытались избить, что от синяков не избавило — новое упражнение появилось, в котором группа таких бедолаг, становилась в ряд напротив них. На первый час палки брали эти ребята, потом они. Нужно было бить. Сильно или нет, значения не имело, нужно было делать это только с одним условием — быстро. Задача того, кого били, увернуться от удара. Бить нужно было только быстро и всё, запрет имелся всего один — никаких тычков в лицо. Но били всё равно сильно. В этом упражнении чаще всего, теряли сознание. Иногда насовсем. Рдоний, был не слишком расторопен, это и сыграло последнюю роль для него.

Парень поймал палку виском и больше не смог подняться.

Его труп унесли сразу после того, как лекарь объявила, что он больше не дышит.

Одним из самых странных уроков, стал зал, с множеством закруглённых скамей, установленных на широких и высоких ступенек из камня. Там они рассаживались, воин короля садился на скамью перед ними и говорил. Не всё сказанное они понимали, что-то казалось и вовсе бредом, но слушать было обязательно — иногда задавались вопросы. Кто не мог ответить, должен был доказать, что он сильный и крепкий. То есть, спуститься к воину и получить палкой по хребту.

Учитывая, что монотонные речи воина клонили в сон сами по себе, а со сном, в этом месте, у них всегда были проблемы, то спины болели у всех учеников, на постоянной основе.

Иной раз, Логран ловил себя на мысли, что понимает речи воина. Это было странно и даже, немного, пугало. Но не всё так плохо было в этом уроке — когда воин заканчивал бубнить, им приходилось петь. Они разучивали песни, которые, непонятно почему, называли «боевыми». В одной рассказывалось, как некий воин из Славного города Тара, ходил к озеру Норх и украл оттуда дочку короля. Песня, по словам воина, была весёлая. Потому что, когда воины Тара, насладились девушкой, отнюдь не платонически насладились, её нарядили в самое лучшее платье, дали лучшего коня и отправили домой с длинным письмом, какое записал один из рабов, взятых в бою.

В письме пространно и витиевато, излагалась большая благодарность королю за услуги его дочери в процессе возвращения воинов Тара домой. Им было не скучно ехать обратно, ведь королевская дочка ублажала их всю дорогу и старалась изо всех сил, ведь во всех Северных королевствах нет и вполовину столь сильных воинов, каким был каждый воин Тара.

Логран так и не смог понять, почему эта песня считалась весёлой.

Были и другие. Косноязычные и красивые, интересные и откровенно бредовые — песен боевых, было великое множество, а изучать их приходилось всё время, какое они пребывали в Малом городе. Разучивать песни эти было занятие на редкость унылое. Однако не было в Малом городе мальчика, который бы не вспоминал эти уроки с теплотой и по своей воле отказался бы от них — это был единственный урок, на котором можно было сидеть и давать отдых натруженным мышцам. А многие и вовсе, улучив момент, дремали на скамьях, делая вид, что старательно слушают. Удар палкой по хребту, каковой доставался далеко не всем, был весьма выгодным обменом, за лишние пару часов сна. Многие из них, именно на уроках боевых песен, научились спать тогда, когда была такая возможность, научились засыпать или дремать, даже сидя, даже когда вокруг шумно.

Иногда, изучение этих странных песен, прерывалось монологами, в которых воин короля объяснял моменты, по его мнению, единственные какие им могут быть не понятны.

Кто такие «алые» и почему.

Что происходит с душой, если воина погребли в земле, а не сожгли на костре и почему так происходит — глупость полная, но возражения не принимались, при наличии таковых их немедленно награждали хорошим ударом палки по хребту. При этом воин не счёл нужным объяснять, где это озеро Норх часто упоминавшееся в песнях и почему мечники с него, неизменно становились объектами смешных историй — смешных, по мнению воина.

Теперь им позволяли уходить спать почти на час раньше — буквально на закате, а не в сумерках, как раньше. Лид всё чаще говорил о том, что скоро они должны будут выбрать оружие или остаться с ним и изучать всё сразу, не сосредотачиваясь на чём-то одном.

Лид и другие учителя, вдруг начали хвалить Лограна буквально каждый день. Его ставили в пример всем и каждому, называли, чуть ли не гордостью всего Малого города, неизменно добавляя, что если бы хотя бы треть мальчиков, была бы не куском навоза, а такими как Логран — они могли бы свернуть горы. А так — в первом бою не помереть, уже счастье для них будет.

Логран, поначалу, ощущал нечто вроде радости. Потом ему стало не по себе — он начал что-то подозревать и как вскоре выяснилось, совсем не зря.

Когда его поймали у туалета и отлупили, он понял, зачем его так старательно нахваливают, но, увы, поделать с тем ничего не мог. Он мог лишь драться столь отчаянно, что б желающих набить ему лицо, становилось как можно меньше.

Он даже привык к этому. Привык ходить осторожно, постоянно оглядываясь и внутренне сжимаясь в пружину, когда рядом находились другие мальчики. Стало обыденным идти мимо дверных проёмов, в ожидании, что оттуда прилетит кулак, что впереди идущие мальчики, вдруг кинутся на него с кулаками.

Иной раз, ему лишь казалось, что они кинутся. Он не ждал — просто бил первым. Поначалу, он даже сожалел о таких поступках. Но однажды, отмёл подозрения, утратил бдительность и не успел ничего сделать. Его свалили с ног и били, пока не отключился. О том, что Логран получил и не смог отбиться, стало известно по всему Малому городу и драться пришлось чаще, чем прежде. С тех пор он не терзался сомнениями — если казалось, что хотят напасть, не нужно ждать. Нужно бить.

Логран крепко это усвоил и больше никогда не ждал.

Те, кому удалось отлупить Лограна, неизменно получали похвалу и демонстративное уважение воинов-учителей. Но чем дальше, тем реже кому-то это удавалось.

Эта жизнь, постепенно, стала привычной для него. Всё реже вспоминался опустевший замок с юга, всё реже он видел перед сном, в густой темноте комнаты, лицо Логанны, всё реже он вспоминал Хватю и её брата. Порой ему и вовсе казалось, что ничего этого не было. Был Малый город, был Лид и вечно ноющее от боли тело, ничего иного и не было, всё просто приснилось…

Однажды утром, он был единственный кто пошёл в столовую перекусить — его друзья не хотели есть. Они хотели сделать кое-что другое. Им, как и всем, хотелось передохнуть, хотелось получить свою каплю уважения, перестать быть «говняными».

Логран вышел в коридор и кивнул двум своим товарищам, тоже идущим в столовую. Он прошёл мимо, задумавшись о чём-то своём — ведь это были его друзья.

Колено пронзило болью, в ухо врезался кулак, в голове загудело.

Почему-то, они били его гораздо дольше, чем прочие. Били злее и дольше. Наверное, потому, что они были его друзья, его единственные товарищи в этом страшном месте…

Логран больше не трогал тех, кто избивал его товарищей. Он ограничил себя в разговорах с ними и любыми другими мальчиками Малого города. Логран каждый раз искал место для сна там, где не было других людей — это сделать пришлось, потому что его товарищей похвалили и полдня они могли делать что хотят, никаких уроков, только полное безделье.

В ту же ночь, трое других его товарищей, подобрались к нему во сне.

Логран хромал несколько дней, но свой урок он выучил крепко.

В уроках, как это называли воины, появилась новинка — большая комната, отличавшаяся от прочих. К тому времени, Логран уже выбрал своё оружие. Как оказалось, строгих временных рамок не было, Лид лукавил. Они могли выбрать оружие, когда захотят и сменить его в любой момент. Никаких преимуществ это не давало, кроме тех, что с одним из нескольких учителей, нужно было заниматься несколько часов в день. Он выбрал половинный двуручный меч. Оружие громоздкое, половина лезвия коего, представляла собой округлый металлический брус, а вторая заточенное с обеих сторон лезвие — в теории. Реального оружия им даже посмотреть пока не давали. Только их деревянные копии, обшитые тонкими листами металла.

Это оружие понравилось ему — нечто среднее между мечом, копьём и дубиной. С ним ему было проще управляться, хотя и были некоторые сомнения, всё-таки, такой меч тяжеловат…

Новое место для уроков, представляло собой комнату, забитую чем попало. Земля, камни, брёвна, посередине целое засохшее дерево с расщеперенными во все стороны сухими корнями.

В этой комнате, нужно было сражаться друг с другом, когда один на один, когда двое против одного, или даже трое, а порой и просто в куче, где каждый дрался за себя. Смотреть под ноги, приходилось половиной глаза, чему научились они быстро — сломанные руки и ноги, разбитые головы, порезы и ссадины, учили сражаться и смотреть что у тебя под ногами, лучше любых учителей. И хуже всего, была не боль от травм. Хуже всего было то, что следовало потом. Даже со сломанной рукой, передышку можно было получить лишь на несколько дней. Срослась рука, не срослась, болит, не болит — это не имело значения. Мальчик должен был идти во двор и делать то, что делать он может. Благо, что переломы случались крайне редко, а вот ушибы и ссадины, они с них и не сходили никогда.

Однажды, в привычном уже распорядке, появилось нечто новое — бой в строю.

Первое что вводило в ступор — щиты. Впервые за всё время в Малом городе, Логран увидел здесь щиты. Ими вооружалась первая шеренга, вторая имела разнообразное оружие, но никаких щитов. В процессе, шеренги менялись ролями. Воин короля, на этот раз объяснял всё гораздо дольше, чем делалось это обычно. И постепенно, самоубийственная затея — будь со щитами вооружённые воины, перестала казаться такой уж безумной. Как оказалось, у каждого воина, у каждого вида оружия была своя роль в таком строю.

Воин, занимавшийся тем же, что и Лид, брал одно оружие за другим и объяснял роль воина с таким оружием, в схватке против строя из щитов.

Крючья — ловко крутнув их в руках, воин зацепил край щита и с силой дёрнул его на себя. Мальчик щит державший, его выронил, а сам свалился на пол. Не было нужды пояснять, что будь рядом воин с другим оружием, мальчик не успел бы коснуться земли, не получив удар копья или меча. Молот — бледный как поганка мальчик, отстранился от щита насколько смог, но руки всё равно ему отбило так, что бедняга застонал от боли.

Молот, если не разбивал щит в щепу, то делал воина с ним, не слишком ловким, отбивая ему кисти и запястья. Двуручный топор — разбивал щит, но крепко застревал в нём. По словам воина, да и по показанному примеру, такое дело было спорным. Щит с застрявшим в нём громадным топором, который оказался вовсе не бутафорским, хотя и ржавым и тупым, становился неподъёмным — как минимум, держать такое долго, а уж тем более воевать с этим, не получилось бы и у самого крепкого воина. А если топорщик был достаточно силён и ловок, то эффект получался ещё лучше — топор разламывал щит надвое.

Роли были понятны, задача ясна.

К вечеру первого дня такого упражнения, все ходили в синяках и ссадинах.

Ни одну из этих ран не нанесли, ни щиты, ни учителя — строй мальчиков, покалечил сам себя.

Сражение в строю, столь разномастным оружием, оказалось, почти невозможным мероприятием. Многие годы они будут этому учиться, но так и не смогут достичь идеальной слаженности, какая требовалась для подобной тактики ведения боя.

Время шло, жизнь в Малом городе не менялась, оставаясь такой же, как и в первый его день в этом месте. Логран привык, сам не заметил как. Порой он отмечал, что уже и не видит иной жизни для себя. Лицо Логанны почти забылось, старый замок превратился в редкий и размытый сон.

Чаще всего, ему теперь снился кошмар — Лид стоял над его телом, а лекарь подтверждала смерть Лограна. Его уносили за стены и бросали в глубокую могилу. Толстые черви с длинными зубами разрывали его плоть, поглощали без остатка, а затем он видел равнину и выпачканную фекалиями траву и медленно уползавшего прочь червя. Он снова смотрел на траву и в особенно большой куче испражнений, он видел собственное лицо, искажённое в ужасном вопле — душа страшно мучилась, запертая в источавшем смрад навозе. Его душа.

Тело Лограна съела земля, съели бездумные черви, и пройдёт много времени, прежде чем душа обретёт свободу и отправится прочь от зловонной жижи, отправится искать себе новое тело.

— Прива спаси… — Просыпался он с неизменными такими словами…, некоторое время.

Воины короля, часто говорили о Приве. «Каменная баба с большими крыльями и хорошими титьками» — самая ёмкая характеристика Милосердной Богини, какую ему довелось услышать из их уст. И он смотрел за ними, всё ждал, что один из таких богохульников не придёт в Малый город, что кара Милосердной постигнет его через гнев самого Барга.

Но ничего не происходило. Они богохульствовали каждый день. Порой так грязно, что становилось страшно и за себя — а то как Прива во гневе накажет вообще всех кто под руку попадётся? Но Прива никого не наказывала. Все учителя прекрасно себя чувствовали.

Даже в день, когда Лид вернулся в Малый город, после двух недель отсутствия, Прива никак не отреагировала, словно ей было всё равно или не было её вовсе.

На плече Лида красовалась криво зашитая рана. Когда он показывал приёмы и движения — а учиться у него приходилось иногда всё равно, даже после выбора оружия, в каждый такой момент, из его раны текла кровь. Очень скоро, рука Лида стала красной от его же крови. Но он ни разу не поморщился, ни разу не показал, что ему больно или что рука его ослабла. А может и не ослабла — Логран не смог понять. Это казалось странным и невозможным. Лид делает сложное движение мечом, из плохо сшитой раны течёт кровь, она капает с его ладони, но рука не дрожит, лицо каменное, чуть более каменное, чем обычно, но и только. Впрочем, Лид был бледным все дни, пока рана кровоточила…, в тот день он принёс во двор каменную голову. В шее этой головы имелась выемка — статуя, с которой её сняли, не была цельной. Части собирали одну за другой. Вот эту выемку, Лид и использовал, что б поставить голову на столб с чучелом.

Голову со статуи Милосердной Привы.

Отрабатывать удары по воздуху, в тот день не пришлось — бить нужно было по голове Милостивой Богини. Логран позеленел от страха, как и большинство тех, кто это богохульство видел. Он не сомневался, что теперь никто уже не покинет этого города живым.

Шли дни, недели, месяцы — Лид даже не простудился, а город стоял, как и прежде.

Милостивая была слишком слаба?

Странная мысль долго не отпускала его, он гнал её прочь, но она всё равно возвращалась.

В один из дней, в Малый город впервые прибыл король, с двумя из тех, кого Лид и другие, называли Предводителями, как и самих себя, но с каким-то особым уважением. А иногда, они говорили о них, как о Первых Предводителей. Реже их упоминали просто как «арийцев».

Когда король вышел на большой двор, уроки прекратились сами собой. Мальчики замерли на месте, открыв рты, некоторые выронили оружие. Логран и сам застыл как вкопанный, но всё же не был столь поражён как многие из детей Малого города. Видимо, далеко не все они видели его своими глазами. Король Сабаса был столь высок, что в дверной проём проходил, пригнув голову.

Гигант выпрямился и несколько секунд стоял на месте, хмурым взглядом окидывая двор.

Даже с большого расстояния, он казался монстром — титаном, каких не было никогда.

Огромный чёрный меч висел за его спиной — меч, полный страшной магии злой.

Сквозь проход в стене, вошли двое других. Мускулистый, почти такой же высокий воин с двумя мечами за спиной. И гигант более низкий, но так перегруженный чудовищными мышцами, что казался ещё больше короля, гигант с обоюдоострым топором за поясом — только этот топор, высотой с Лограна был. Такое оружие, мало кто из находившихся во дворе смог бы просто поднять.

Гиганты разделились. Чудовище, состоявшее целиком из громадных мышц, подошло к группе, осваивавшей владение обоюдоострыми двуручными топорами. Воин-учитель уступил место гиганту, прежде коротко кивнув ему. Второй, заметно более высокий гигант, не обладавший настолько могучими мышцами, как его соратники, остановился там, где обучались сражаться двумя длинными мечами.

Король подошёл к ребятам с половинными двуручными мечами, но место учителя не занял. Вместо этого встал рядом, сложив руки на груди и замер, наблюдая за ними. Урок возобновился, они продолжили, словно ничего не произошло.

Логран отрабатывал то, что ему только что показали и всё не мог отвести взгляда от длинных ног короля, его широкой тени, напоминавшей тень от какой-нибудь небольшой скалы. Перед его глазами всё время вставало то утро, когда он увидел его впервые, когда увидел, как король сражался, весь в крови, с безумным лицом, с ранами по всему телу.

Ему становилось не по себе — одним своим присутствием, ариец нагонял страху, парализовал волю, а воспоминания о том, каким он может быть, каким может стать этот молчаливый неподвижный гигант, когда вокруг льётся кровь…

Странные то были чувства. Ему было страшно, но и в то же время, он ощущал зависть — ему никогда не стать таким. Таких людей просто не бывает. Такие гиганты не рождаются, а если и рождаются, не могут они быть столь же быстры, сколь быстр был король. И не бывает людей, что с кучей ран на теле, в бешенстве разносят в щепку целые отряды обученных копейщиков, сумевших составить правильный строй. Не бывает таких. Но вот он, перед его глазами.

Невозможный человек, с колдовским мечом за плечами.

Когда гигант насмотрелся на них и двинулся прочь, все они вздохнули с облегчением — казалось, с плеч сняли тяжеленную плиту…

В один из дней, случилось ничем не примечательное событие — худой мальчик из новичков, свалился на пол и не смог подняться. Лекарь в богатых одеждах, раб — к этому времени, Логран уже умел их отличать от Свободных, находившихся на довольствии королевской казны, лекарь этот сообщил, что мальчик мёртв. Но в этот раз, к нему никто не подошёл. Мальчики начали озираться, по двору пронёсся тревожный шёпот — такого прежде не бывало. Не только того, что мёртвого оставляли лежать на полу двора — сейчас все воины остановили уроки. Все они застыли на месте, немного склонив головы. Шли минуты, ничего не происходило.

А затем, из стен города, вышел высокий широкоплечий мужчина, с чёрными волосами. Он шёл медленно, казалось, с трудом давался ему каждый шаг. Лицо закаменевшее, взгляд странно пустой.

Он остановился возле тела и опустился на колени. Очень бережно, он поднял его на руки.

— Подожди, — сказал один из воинов, положив руку ему на плечо. — Я расскажу о его силе.

— Её у него не было. — Глухим голосом ответил воин. — Он будет предан земле.

— В его жилах течёт кровь Нара. — Возразил воин. — Он заслужил погребальный костёр. Я так считаю. — Он повернулся к другим воинам. — Кто-то ещё может сказать о его силе?

— Мне есть что сказать. — Ответил один из тех, кто был здесь. — Я скажу о его силе, когда пламя освободит его душу.

— Значит, он имеет право? — Столь же глухим голосом, произнёс воин, державший мальчика на своих руках. На мгновение его лицо просветлело, но лишь на мгновение. Маленький мертвец на его руках, не оставил свету на этом лице ни единого шанса.

— Твой сын будет погребён достойно Грайн. — Произнёс воин. И отец, потерявший сегодня сына, двинулся к проходу в Малый город.

Логран смотрел ему вслед, пока тот не скрылся с глаз.

Урок возобновился, как и прежде в таких случаях — умер ещё один слабый, это случается не часто, но всё же случается. Это всего лишь смерть, в этом нет повода, что бы прекращать обучение…, лишь ближе к вечеру, Логран вполне осознал то, что видел в этот день.

Он полагал, что всё население этого города — это воины короля, рабы, наёмные Свободные и мальчики, захваченные в битвах, по сути, такие же рабы. В отличие от остальных, мальчики Малого города, рабы не навсегда, но всё же. Кроме того, про не навсегда — это лишь слова, никто не знал, что будет потом — не было никого, кто бы окончил обучение и получил то, что ему обещали воины-учителя. Потому что обучение началось здесь лишь за несколько лет до того, как он сам оказался в этих стенах…

Теперь, становилось очевидно, что среди маленьких жителей Малого города, далеко не только пленники, захваченные в боях. Получалось, что среди них есть и сыновья воинов-учителей.

Было странно сознавать это, ведь никому не давалось поблажек, лишь в особых случаях, как например, умудриться хорошенько отлупить его, Лограна. Или достигнуть впечатляющих успехов в овладении оружием. Что бы получить крошечную и кратковременную привилегию, всем им приходилось литрами проливать и кровь, и пот. Это всё было понятно и просто, пока мальчики Малого города, оставались поголовно захваченными в разорённых городах, по сути, рабами.

Но становилось жутким и необъяснимым теперь, когда стало известно, что сыновья королевских воинов, тоже находятся здесь, ровно в тех же условиях, что и Логран и все прочие.

Он теперь иначе смотрел на товарищей по несчастью.

Иначе смотрел и на воинов-учителей, обрекающих своих сыновей на эту бесконечную пытку.

Шло время, проходили недели, месяцы. Уроки не меняли своей сути, но что-то в целом всё же изменилось. Логран заметил это далеко не сразу. Ему уже было гораздо проще, он больше не поднимался утром с тупой болью во всём теле — он и не заметил, когда она пропала. Просто однажды пошёл во двор и понял, что боли нет. И не смог вспомнить, была ли она вчера.

Менялось нечто иное, и он долго не мог понять что именно. Иногда, упражняясь с мечом, он замирал на месте и смотрел на других мальчиков. На тех, которых знал, на тех, что пришли совсем недавно. Лиду досталось пополнение, у него теперь два десятка совсем сопляков. Логран смотрел на него уже несколько минут — Лид шпынял мальцов почём зря. Поневоле Логран улыбнулся — когда-то на их месте был и он сам. Кажется, в прошлой жизни. Бедняги тряслись от усталости, но Лид не проявлял ни сочувствия, ни жалости. Он гонял их до последнего, пока те не падали без чувств от усталости…, Логран повернул голову, посмотрел на своего учителя по владению половинным двуручным мечом. Тот только что отвесил оплеуху зазевавшемуся мальцу, вчера присоединившемуся к этой группе. Парень лишь на мгновение замешкался, а уже получил оплеуху.

Логран таких не получал недели три. И вот так, как сейчас, он замирал частенько, переводил дух, давал отдых мышцам. Лид за такое мог и пинка отвесить. Да и нынешний учитель, не скупился на подзатыльники и обидные насмешки. Но уже недели три, и ему и двум ребятам постарше, почти не достаётся, только если они наглеют слишком сильно и отлынивают от урока слишком уж демонстративно. Вот воин-учитель посмотрел на него — укоризненно. Логран поднял оружие и продолжил наносить удары по столбу — чучело угробили ещё два дня назад, а новое, почему-то, так и не повесили, может быть, так оно и было нужно…

Складывалось впечатление, что, чем дальше заходит обучение, тем меньше нагрузка на них, словно…, словно что? Перед тем как уснуть в тот день, Логран вдруг понял — ему казалось, что он понял правильно. Суть была в уроке боевых песен, где иногда, рассказывали и другие вещи, где не только учили понимать и распевать песни, большая часть из коих, казалась ему абсолютно бесполезным набором звуков, да ещё и уродливо расставленных.

Сила, всё крылось в силе. «Уроки» в начале, просто убивают их, лишь действительно сильные способны их пережить. Эти уроки отсеивают тех, кому не подняться выше, никогда не стать сильнее. И когда сила доказана, уровень нагрузки снижается, не так что бы это можно было легко заметить, но снижается. Вспомнились слова Лида о выборе оружия — они занимались у него очень долго, прежде чем смогли это сделать. Выбор оружия — одна из вех, после которой мальчика признавали относительно сильным, достойным того, что бы учить его и кормить дальше?

А мальцы, это всего лишь мальцы, суть коих непонятна, и безумно суровый быт первых недель обучения, призван лишь для одной цели — отсеять слабых? Точнее, уничтожить их.

Поэтому у Лида они учились так долго — Лид сомневался, что они достаточно сильны?

Лид ждал, пока умрут все слабые, что были среди них?

— Храни нас Прива. — Прошептал он, размахивая мечом.

Непроизвольно, он скосил взгляд — голова со статуи Привы, превратилась в белую болванку, с которой были отбиты почти все выступающие части.

Кого может сохранить каменная баба с крыльями? Кого она…

Логран, едва не выронил меч, ужаснувшись своих мыслей. Но гром не грянул, молния не поразила его, земля не разверзлась, и даже сердце билось в том же ритме.

Теперь Логран не уставал так же безумно сильно, как и прежде, его редко пытались отлупить, а он сам не часто жаждал сделать тоже, с кем-то другим. У него появилось и время и силы на то, что бы размышлять. Пусть удавалось это нечасто — всё-таки, к вечеру он уставал изрядно, а в дни, когда урок заключался в жёсткой борьбе на каменном полу или кулачных поединках с полудня и до заката, все мысли крутились только вокруг разбитого лица и отбитых рёбер.

И всё же, думать он стал чаще и дольше. Иногда ему становилось интересно, кто из мальчиков попал сюда так же как он, а кого добровольно отдали сюда отцы-воины. Пару раз даже пытался поинтересоваться у ребят. В первый раз парень просто промолчал, во второй, ему попытались разбить лицо, неудачно, но тем не менее.

Логран старался больше не думать о том, кто из них оказался здесь после сражений, а кого отдали сюда отцы — это не имело значения. Все они находились в равных условиях, все они проливали пот и кровь, только сильный оставался в живых и шёл дальше. Слабым места здесь не было, они вскоре уходили отсюда, и уходили только одним путём — мёртвыми.

Он замкнулся в себе. Настолько, что однажды поймал себя на том, что разговаривает с самим собой и даже иногда, порой весьма убедительно, сам себе отвечает.

Это было так странно и так забавно, что Логран смеялся несколько минут, смеялся до слёз — пока не осознал, что в выбранной им комнате для сна, нет никого, только он, циновки и холодные стены из серого камня.

В один из дней, он вышел на двор и, не обнаружив никого из воинов учивших обращению с половинными двуручными мечами, замер на месте, пытаясь решить чего делать. Мысль поспать ещё пришла тут же, но спать, почему-то, не хотелось. Впрочем, выбора ему не оставили.

— Эй! Логран! — Крикнул один из учителей и махнул рукой. Мальчик двинулся туда, провожаемый завистливыми взглядами тех, кто был здесь уже давно — учителя крайне редко запоминали чьи-то имена. Тот, кого они помнили, был в чём-то лучше других. Многие смотрели усталыми, пустыми глазами, покрасневшими от недостатка сна — мальцы, судьба коих пока не ясна, они могут быть сильными, могут быть слабыми, что можно понимать и по-другому — они могут быть, либо живыми, либо мёртвыми. И, пожалуй, это будет более верно.

— Покажи соплякам как надо. — Произнёс воин, когда он оказался рядом с ним и прежде чем Логран успел что-то ответить, а ученики приготовиться, воин нанёс резкий и короткий удар палкой в голову Лограна. Парень увернулся без единой мысли в голове — когда увернулся, тогда и понял, что ему только что чуть голову палкой не проломили. Воин повернулся к стайке мальчиков и хмуро прорычал. — Видели? Вот как надо навозные вы кучи! Приводят вроде мальчиков, и с виду и всё что надо есть, а в душе что? Титька в душе у каждого! А ну встали в ряд девочки, сегодня вы у меня или научитесь или все в синяках спать пойдёте!

Логран тоже встал в строй — всё равно делать нечего. Есть не хочется, спать тоже. Неплохая разминка в принципе, почему бы и нет?

Урок начался, и вскоре послышались глухие удары и стоны и вскрики — не научатся. Сегодня они пойдут спать все в синяках. И завтра и через два дня и через неделю тоже.

Ещё не скоро они смогут уйти с такого урока, с парой ушибов на своих телах.

Ему достался слабый напарник — неповоротливый, черноволосый паренёк, с живыми, даже яркими глазами. Что говорило об одном — он тут не первый день уж точно, скорее уж с год…

Год.

А ведь он тут уже так давно…

— Логран! — Рявкнул воин-учитель.

— А? — Отозвался Логран, и палка врезалась ему в плечо. Он с удивлением посмотрел на своё плечо, на мальчика с палкой, удивлённо моргнул — это был уже не первый удар, который он пропустил, ошарашенный нежданной мыслью. Странно, но он почти ничего не почувствовал.

Наверное, этот хлипковатый мальчик, просто слишком слабый или слишком уставший. Но это ничего — продержится ещё немного и станет легче.

Логран увернулся от тычка палкой в лицо — этого нельзя было делать, но жаловаться, что его обижает малец, он конечно не станет. А воин-учитель ничего не заметил или, скорее всего, сделал вид, что не заметил. Мальчик бил, он уворачивался, иногда всё же получая удары — в такие моменты, черноволосый мальчик радостно улыбался. Радостно и вымученно. Ещё немного и вес палки окажется для него неподъёмным, он грохнется вслед за своим ударом — Логран не сомневался, сам не раз так падал, а потом долго не мог подняться.

— Не махай так сильно. Нужно быстро, и всё. Так ты выдохнешься. — Сказал он тихо и мальчик покраснел до корней волос, а в его глазах вспыхнули и обида и злость одновременно.

— Я сам знаю! — Пискнул мальчик.

— Как хочешь, мы с тобой не враги.

— Заткнись! — Крикнул парнишка и так сильно ударил, что промахнулся — даже уворачиваться не потребовалось, палку повело, парень грохнулся к его ногам и сосредоточенно пыхтя, попытался подняться. Получалось у него плохо. Настолько, что встать он не сумел, зато рухнул обратно и расквасил нос о собственную палку.

Парень сел на землю, сел с большим трудом. Лицо его скривилось, казалось от боли. Он попытался подняться снова, но ничего не вышло.

— Ну и что ты расселся? — Рыкнул воин-учитель. — Пописать решил? Тут понятно что сидя, вижу и так, стоя тебе неудобно будет, ноги сильно расщеперить придётся. Но ты девочка не в том месте села — гадить нужно там. — Воин показал пальцем в сторону города. Мальчики вокруг, разродились злыми смешками. Кто-то предложил всё-таки убедиться, что это точно девочка, спустив с неё штаны и рубаху — а то вдруг это просто мальчик, у которого неожиданно прямо из души выросло то, что воин-учитель назвал в начале урока и то, что могло у девочки вырасти снизу.

Насмешки сыпались одна за другой. Логран просто стоял на месте и смотрел вперёд, почти не слушая, почти не обращая внимания. Он думал о том, что бы ему съесть? Кухня Малого города, всегда полна, если хочется чего-то особого, всегда можно попросить, и если этого нет, то будет в следующий раз, через неделю или две, а когда и на следующий день. Ничего эдакого, придумать не смог — почему-то, хотелось только хорошо поджаренного мяса. С солью. С ней особенно вкусно, прежде соль ему не часто доводилось пробовать, а тут — сколько хочешь, хоть ложкой её ешь.

Краем глаза он заметил, как мальцы в этой группе, потихоньку сбиваются в кучку — их сбивает в эту кучку страх перед тем, что происходит. Они не насмехаются над черноволосым мальчиком, они просто ждут. И зря — пока мальчика засыпают насмешками, пока градус этого издевательства не падает, они все могут просто стоять, они могут передохнуть. Пока они этого не понимают, а когда поймут, в этом уже не будет нужды. Логран понял, что ему надоело стоять — если урок не будет продолжен, он пойдёт в столовую и поест. Но уходить пока не хотелось — разогретые мышцы, словно бы гудели изнутри, им нужна была хотя бы небольшая разминка.

Он посмотрел на мальчика, уже не пытавшегося подняться, лишь смотревшего вокруг затравленным взглядом. Вот воин-учитель отвесил ему пинка, и мальчика бросило носом в пол.

Бедняга сел и…

Логран поморщился от отвращения и объявил, что пошёл есть.

Он шёл к городу, а за его спиной, размазывая слёзы по лицу, горько плакал черноволосый мальчик, так отчаянно махавший своим копьём…

На следующий день он снова его увидел, это мальчика, плакавшего от бессилия и обиды.

Плакавшего снова. В этот раз молча, без рыданий и смешных рожиц. У него просто текли слёзы по щекам. А мальчики чуть ли не со всего двора, осыпали его вполне уместными шутками.

Собственно Логран, редко принимавший участие в подобных вещах, не смог удержаться от смеха и пары едких замечаний.

Черноволосому пареньку в тот день повезло, внимание мальчиков переключилось в иную сторону. Парнишка с облегчением выдохнул — зря. Это лишь краткая отстрочка. Дальше будет гораздо, гораздо хуже. И так будет до тех пор, пока плакса не сможет доказать свою силу или свою принадлежность к земле, своей скоропостижной смертью.

Смех и шуточки стихли, взоры ребят обратились к стенам зданий Малого города.

Горько плакавший мальчик выходил из города во двор, в одеянии интересном.

Одежды его богато расшиты серебром и золотом, ткань мягкая и тонкая, очень яркого зелёного цвета. Одного этого хватило, что б смех прокатился по двору чем-то сродни урагану. Ведь все знают — подобная роскошь явный и первый признак невероятной слабости и бесконечной трусости, если конечно, в такой одежде не разгуливает девушка. В этом случае, всё немного иначе.

Он всегда это знал, всю свою жизнь, это истина и бесспорна она…, или нет?

Невысказанная в сторону новичка шутка, застряла в его глотке.

Логран смотрел в пол — он всегда это знал или нет?

Роскошь признак трусости и слабости…, так было всегда? Он не мог вспомнить, попытки сделать это отзывались лишь гулким эхом боевой песни, одной из десятков, что изучались ежедневно с тех пор, как он выбрал оружие.

Он знал это всегда или нет?

Логран ощутил ужас, он поднимался из глубин его души, откуда-то настолько глубоко он шёл, что Логран не мог с этим справиться. Ужас всё нарастал.

Он вспомнил лицо какого-то омерзительного человека со смешным именем — Пиранья…, Пирая…, кажется…, нет, точно нет…, или да?

— Что… — Прошептал он одними губами — всё перемешалось. Воспоминания превращались в какой-то винегрет. В ушах всё звучали отрывки боевых песен, а он не мог понять одного: Он знал это всегда или нет?

Парнишка в богатой одежде прошёл мимо него — слёзы бегут по щекам, тонкие ладошки торчат из манжетных рукавов, широкая юбочка опускается ниже колен, на ступнях изящные туфельки с бантиками, он замирает на месте, он словно оплёван. Он берёт в руки деревянный меч и взрыв хохота сотрясает пространство.

Мальчик видит его и, зачем-то, умоляющим взглядом смотрит он на него.

Слабый, бесполезный, мёртвый мальчик…, а ведь и он тоже таким был когда-то…, или нет?

Он знал это всегда или нет?

Мысль билась в душе, она металась в его голове и всё громче всё раскатистей звучали слова боевых песен в его голове. Ужас пожирал его душу, он проникал всё дальше и дальше.

Логран перехватил взгляд Лида — тревожный, беспокойный взгляд. Лид меняется в лице, удивление близкое к шоку, беспокойство и решимость — он что-то орёт, быстро бежит сюда.

Ужас.

Он знал это всегда?

Почему мёртвый мальчик в юбке так смотрит на него?

Ужас.

Боль и ужас…, голову разрывает на части.

Он знал это всегда или нет?

Ужас.

Тихий рык зарождается в глубине грудной клетки.

Губы поднимаются, оскаливая зубы, в глазах темнеет.

Кто такой Пиранья? Почему он помнит эту слабую слизь и почему ему больно от памяти той?

Ужас…, звуки песен — они гремят подобно грому зимней грозы, великие воины прошлого словно живые стоят перед ним — он знал это всегда! Он жив, он сильный…

Или нет? Он был таким всегда или он был столь же мёртв как мальчик в юбке?

Красная пелена падает откуда-то сверху на его глаза.

— В сторону! Закройтесь бараны!!! — Орёт Лид, широкими прыжками устремляясь к Лограну и окружавшим его мальчикам. Он не пытался никого оббегать — летел напролом, раскидывая всех со своего пути. — Шитран! Шитран, корм ты вороны! Поверни башку свою тупую!!!

Шитран повернул — как раз вовремя, что бы поймать отброшенного свирепым ударом парнишку и услышать громоподобный рёв, кажется, в конец одичалого волка.

Поймать-то он поймал, да выше всех он тут был, и вовремя отпустить бесчувственного паренька не успел — кулак обезумевшего ученика влетел ему точно в нос.

Мальчики ринулись в разные стороны.

Ревущий в бешенстве, красноглазый, высокий парень, с раздутыми венами на голове, бегал за ними по двору и бил всех кого успевал догнать. Трое из них не побежали, решив встретить безумца, как подобает — кинулись на него с разных сторон, избрав бой, вместо бегства. Первый получил стремительный удар в челюсть и рухнул, выронив два зуба, второй получил под дых и сложенными замком руками по хребту — со сломанным ребром вскоре он отправился к лекарю.

Третьему повезло меньше всех.

Логран поймал его за шиворот. Парень развернулся и начал бить — Логран не реагировал, даже когда нос сломался в лепёшку. Он держал его за шировот и бил — один удар, второй, третий, парень обмяк, а он наносил удар за ударом, не давая ему упасть.

Кто-то поймал его руку и рёв бешенства повторился, кулак врезался в другое лицо, однако, в этот раз так же легко не получилось.

Мальчик оказался на земле. С большим трудом, Лид заломал ему руку, но мальчик ревел как бык и рвался изо всех сил — с хрустом сустав вышел из природой ему положенного места, но мальчик того словно и не заметил.

— Шитрааан! Да кто-нибудь, мечи Аргхана в ваши глотки!!!

Мальчик скинул его со своей спины, хотя и был меньше и заметно слабее, однако, больше ничего сделать не успел — воины-учителя уже были тут, включая Шитрана с окровавленным лицом.

Его скрутили и прижали к земле.

Ещё несколько минут, мальчики Малого города, стояли на месте, круглыми глазами глядя, как под четырьмя воинами-учителями, вздрагивает и бешено ревёт тело самого крепкого и самого сильного из них.

— Да успокойся ты уже! — Простонал Лид, прижимавший к земле ноги мальчика.

Вскоре, дикий пугающий рёв мальчика, стих. Воины-учителя поднялись на ноги.

Логран лежал без чувств, тяжело, с хрипом дыша.

Его левая рука была неестественно вывернута, вверх и вбок.

— Фух…, - выдохнул Лид. — Вот такого я точно никогда не видел.

— Он мне нос сломал, проклятье. — Сиплым басом проворчал Шитран.

Воины глянули на его свёрнутый набок нос, сердитое лицо и рассмеялись. Потом посмотрели окрест себя — белые лицами дети, со вставшими дыбом волосами, тихо смотрели на них.

— Нужно рассказать арийцам. — Сказал Лид. Его товарищи, неуверенно пожали плечами.

* * *

Логран слышал голоса. Он не сомневался, что это сон — он не ощущал боли, всё вокруг звучало, словно сквозь запертые двери, звучало очень тихо, но разборчиво.

— Не может этого быть! — Заявил женский голосок.

— Ты уверена женщина?

— Уверена!

— Не зря я против был. Магия всегда хитра, всегда есть что-то, что идёт не так.

— Я уверена — не могло заклинание свести его с ума! Оно вообще не о том. Оно только чуть-чуть усиливает память. Не могло это его с ума свести! Никто же больше не свихнулся, так?

— Так. — После паузы произнёс мужской голос.

— В этом нет вины моего заклинания. Я из Эрфии! — Гордо заявил женский голос.

— Я из Арии. — Заметил другой мужской голос.

— Не про то я. — Сердито ответил ему женский голосок. — Не могло такого быть от моего заклинания. Оно работает исправно — совсем чуть-чуть заклинание туманит их старые воспоминания, что были до Нара и заставляет их лучше запоминать ваши песенки, но и только…

— Это не песенки!!! Это боевые песни глупая женщина!

— Мужлан.

— Отала! — Сказал резко и с долей мольбы, третий голос.

— В общем, я всё сказала. И удаляюсь. Домен, любовь моя — увидимся. Ваше дикарское высочество — надеюсь, больше не увидимся.

— Отала! Ну что ж с тобой делать то… — Посетовал голос, сразу после странного хлопка.

Некоторое время было тихо, а Логран ощутил, как куда-то проваливается.

Так это сон или кто-то и правда рядом говорит?

— Что думаешь Домен?

— Не знаю…, но я видел такое. И ты такое видел. Мы все это видели. Не в этой земле женщин, не в Орхусе. Мы это видели в Таре. Я видел, как такое случилось с тобой Логан.

— Со мной постоянно случается. Но не так. — Ворчливо ответил Логан.

— Я помню, как было в первый раз — ты чуть не убил троих.

— Может быть. Я не помню.

— Так и бывает, если не учить.

Молчание длилось ещё несколько секунд.

— Боевое безумие? Настоящее? Боевое безумие сынов Славного города Тара?

— Да, Логан, да. В его теле, душа одного из павших воинов Тара.

— Это было бы слишком хорошим знаком. Мне трудно поверить.

— Как ещё объяснить? Эта слабая тушка из земли женщин и боевое безумие? Аррр! Невозможно.

— Но они описали именно то, что видели мы все, что посещает в бою и нас.

— В его теле — душа одного из сынов Тара.

— Трудно поверить. Нужно время, мы можем ошибаться.

— Можем. Но если нет…

— Тару нравится Нар. Мы поступили правильно, построив его. Ар не погибнет никогда…

Логран провалился в пучину, имя которой — беспамятство.

* * *

Пирайи сидел на пеньке перед своим домом и курил трубку, набитую иноземным, пахучим табаком. В этом сорте имелась лёгкая горчинка, к которой, в последнее время, Пирайи, надо признать, пристрастился. Нравился ему именно этот табак с горьковатым дымком.

Он выдыхал сизый дым и размышлял. Было о чём. О старой жизни, о прежних господарях рыцарственных правителях Сабаса — Пирайи не смог сдержать горькой слезы, скатившейся по его щеке. Несколько минут он тосковал, пока трубка не израсходовала свой запас ароматного табака, он предавался своей печали, своему великому горю об ушедших светлых днях. Много лет уже прошло с тех пор и становилось только хуже. Когда урожай убирать — решают сами, когда свадьбу играть молодым — решают сами. Да что там! Новым господарям вообще плевать на всё. Только за двадцатиной они и приезжают — Барговы дети проклятые! Совсем о народе они не думают изверги.

Ладно бы только это непотребство. Но нет — новые господари, изо всех сил разлагают мораль и нравственность доброго и честного народа Сабаса. Что и говорить, ежели новый рыцарственный правитель, занявший замок прежнего — шутка ли, но то, правда, то истина ужасная. Этот, тьфу на него, господарь…, даже думать о том противно. Тьфу…, он не использует права первой ночи!!!

Теперь жену молодую, в день первый жизни их супружьей, сношает вовсе не господарь, а сам жених! Небывалое дело. Богомерзкое и отвратительное дело. Это что ж получается, все первые дети молодых и добрых девушек Сабаса, они что, их мужей дети? Да где такое видано, что б господарь рыцарственный правитель, позволял своим добрым селянам, детей вот так плодить? Этак средь навозных куч, коими, несомненно, являются все селяне, только навозные кучи рождаться и будут, без единой, без самой малой частички светоносного господаря рыцарственного правителя.

Эх…, тяжкие настали времена.

Ладно бы, если бы господарь просто был с причудами и сношал бы молодку не в первую её ночь, а после рождения первого её ребёнка. Но нет же! Он вообще селянок не сношал!

Только жену свою и сношает, тьфу, моральный урод проклятый, Баргово он семя…

Выродятся добрые люди Сабаса, нет уж сомнений никаких — выродятся. Ибо господарь, столь злобским оказался, что не желает он светоносным своим естеством делиться с селянами. Тьфу на него — сам Барг его послал не иначе. А что говорят, мол, Святой король его поставил — брехня.

Или же, что Пирайи считал более вероятным, Святого короля, с пути истинного спутал, да сбил, Барг, апосля Святой войны ему явившись. Ну а как иначе объяснить, что Святой король, сквозь пальцы смотрит на такое чудовищное падение морали средь селян своих и полнейший разврат?

Шутка ли! Господарь и сам девок сельских не сношает и воинам своим не велит. Это вообще как понимать? А где ж будут крепкие-то селяне рождаться, как вообще? Если сношают девок только кучи навозные, что в земле копаются ручищами своими похабными — как вот из них, крепкие селяне явятся в мир этот с благоволения Привы? Тут уж никакой надежды, Пирайи уж и не думал о том почти — раз уж Боги помутили голову короля, что тут сделаешь, что тут скажешь?

Сабас погружается в порок и разврат, он сползает в пучину, в которой ждёт его сам Барг.

Увы.

Пирайи забил трубку новой порцией табака и закурил. На улице пустынно, утро ещё, а народу нет — обленились совсем. Уже и спят на час больше, чем положено было при господарях прежних. Да что там, порок проник в умы и сердца столь глубоко, что на днях сосед его, с села соседнего привёз покупку новую. Надел и с ней вышел на улицу. Пирайи как увидел, чуть с сердечным приступом и не слёг — глупец тот, с мечом на поясе вышел на улицу! Он как в себя пришёл, уж было хотел кинуться к глупцу, да накостылять, как положено, да меч тот выкинуть поскорее, но поздно было — на улице сельской, появился конный отряд. То воины господаря прибыли за двадцатиной. На днях сосед этот, коров забивал, а по порядку новому, двадцатую часть от всех тех забитых коров, в виде мясу, а ещё лучше в виде живых коров, положено было господарю отдавать. Вот за тем и приехали те воины…, Пирайи тогда устало сел на свой пенёк и с печалью смотрел на соседа — с детства его знал. А теперь вот оно как. Хоть и не оправдывал он соседа своего, за столь страшную его повинность пред воинами господаря и пред господарем самим, но всё же жалко ему было соседа своего. Сейчас доедут воины до него, завидят меч тот и как в прежние времена — накажут они сурово и справедливо, за то, что навозный червь, посмел оружие в руки взять.

Пока ехали воины, пока стоял сосед белый как мел, в ногах силу потерявший, с месту двинуться и вовсе неспособный — вон и по штанам уже потекло, понял негодяй, какое ужасное преступление свершил. Так вот пока ехали, смотрел он на соседа и горестно головой качал. Да вспоминал, как они с ним в детстве, бывало, в поля играть убегали, а потом вернутся, накостыляют им конечно, а оно как же без этого? Мальцов бить надо почаще и посильнее, а то ведь не поймут ничего. Ему отец тогда руку вот сломал — от усердия это он, не со зла, всё ведь во благо Пирайи, чтоб понимал мальчишка, как оно должно себя вести в землях господаревых, ежели навозной кучей ты родился. Вспоминал Пирайи, как вместе они на улице с соседом-то слёзы горькие лили, что их вот так, да так вот сильно и всё печальнее и тоскливее становилось ему.

Воины доехали до едва живого от ужаса соседа и стали коней привязывать. Потом о двадцатине спросили. Один из воинов господаревых, на меч глянул, спросил чего без ножен меч тот, заржавеет ведь…, а потом пошли за коровами соседскими, что как двадцатину оставил он со вчера ещё.

Люди из домов выходили, у дверей кучками сбирались и смотрели, глазами круглыми, а Пирайи тот и вовсе чуть на месте и не помер.

Воины господаревы, коров забрали, посоветовали соседу ножны обязательно купить, мол, без ножен мечу никак — тут пошутили они, мол, оно как с одиночеством мужским. Вот как мужчине к мечу своему природному ножны нужны, шоб меч свой там иногда прятать, так и мечу из стали они надобны обязательно…

И уехали.

Село долго им вслед смотрело. Потом сосед пискнул как-то странно, и сознание потерял, прям на улице той и свалился…, да. Улица эта. Пирайи глянул себе под ноги и плюнул. Слюна попала в камень новенькой мостовой и стекла в щель между камнями теми. Новая мостовая вот и щели в ней. Время пройдёт, пылью забьёт их, как ровная дорога будет, это да…, всем селом ходили к замку господаря. Даже младенцев с собой взяли и все пошли — челом бить у ворот замка, да молить господаря, разрешить им самоуправство это, мостовую себе сделать. Годов-то уж много прошло, у кого и золотой завалялся, а у кого и серебряных десяток нашлось.

Вот и решили они себе дорогу справить хорошую, а то, как зима начнётся, так дождями всё и размоет, ни проехать, ни пройти. Как зима, так все в грязи по уши и ходят, а в самые холодные дни зимние и вовсе через громадные лужи, разве что на лодке и можно перебраться. Копил народ на разное, монеты те. Да вот посовещались…, то же, тьфу, совещались они. И ведь говорил Пирайи — к господарю нужно идти, молить его, что б разрешил он им посовещаться, да посредь села собраться на площади пред статуей Милостивой Привы. Так нет же — взяли и собрались. А господарь и ухом не повёл. Пирайи из-за угла дома своего всё смотрел, всё ждал, когда уже воины господаревы приедут непотребство это мечами, дубинами пудовыми разгонять и всех подряд казнить, и сношать, за повинность такую. Ждал, ждал, а нет никого. Не вытерпел он — ладно односельчане, но ведь и ему достанется, как прознает господарь о такой повинности жителей сельских. И побежал, Пирайи в замок, да пред воротами ниц пал и завыл истошно о преступлении селян села его Богами проклятого. Завыл о том, как Барг головы им замутил, что не со зла, что не надо всех казнить, что достаточно палками побить и посношать девок молодых, а карать казнями не нужно, что добрые они все, то Барг всё виноват, ведь он их попутал, с пути да посбивал их всех.

— Чего ему надо? — Спросил господарь Гримтек, выйдя за ворота. Пирайи выть перестал, но глаз от земли не поднял, сжался весь со страху — как бы его первого и не наказали…

— Прива его знает, чего ему надо. — Пожал плечами один из воинов у ворот. — Я не понял ничего.

Пирайи, стараясь не выть, подробно рассказал о страшном преступлении селян.

— И? — Спросил господарь рыцарственный правитель, Святым королём из далёкой Арии поставленный. — Чего ты сюда припёрся?

— Так повинны же господарь! Ужасно преступление их — собрались все без спросу!

— Да мне какое дело? — Сердиться начал господарь. — Собрались и Баргов хер им в глотки. Я тут причём? Двадцатину платить не хотят?

— Помилуй господарь! Хотят! Хотят сороковину платить, только скажи милостивый господарь!

— Не ко мне это. Король сказал двадцатина со всех Свободных.

— Собрались без спросу твоего, господарь! Смилуйся, не карай их жестоко!

— Не буду. — Пожал плечами господарь. — Всё?

Пирайи тогда на коленках выпрямился, моргать стал удивлённо — не ослышался вроде, так вот господарь и сказал, прям вот сразу…, Пирайи тут сразу смекнул, что к чему и вновь завыл.

— Не губи господарь! Не забирай коров и овец наших в замок свой блистательный! Лучше девок возьми посношай с воинами своими могучими — девок-то много, сношай их не сношай, оно даже и к лучшему. А коровы-то съеденные, назад-то не вернутся…

— Тебе что надо Пирайи? — Прервал его господарь. — Не буду я никого наказывать. И сношать тоже, у меня жена есть. Это всё?

— Ну… — Пирайи даже не нашёлся что сказать.

— Уходи, давай. От твоих воплей голова болит уже.

— Но как же… — Прошептал Пирайи, а господарь уже уходит в ворота замковые.

И ведь не наказал никого, не пришли по ночи воины господаря, дабы сношать всех и карать за повинность ту страшную. Пирайи, было дело, подумал, что так оно и случится. На ночь в сарае спрятался. Но никто не пришёл. Господарь вообще никакого внимания не обратил на сборище то у статуи Милостивой Богини. Плевать ему было, что без спросу его, решили селяне дорогу себе сделать. И вот как с таким господарем-то жить? Этак селяне всё сами решать начнут, без его мудрого слова и совета, да и на площади собираться начнут по любому поводу — а там уж недалеко и до Барговых подземелий, да не смерти апосля, а прямо вот тут и сейчас.

Великое горе пришло в землю Сабасскую — безалаберные и глупые господари во главе Сабаса встали. Навозу сельскому на площади собраться — им плевать. Девок сношать как должно, дабы разврату не было, когда муж — сам! Тьфу ты, даже думать о том противно — сам жену по первому разу сношает. Не господарь сношает, не воины его могучие, а сам этот навозный катышек!

Вот куда катится Сабас?

Куда делась его добрая нравственная мораль, зачем в пучину мерзкого разврата, падают они?

Эх…, нет уж спасенья для Сабасу и селян его добрых, да новыми господарями развращённых.

Всем селом пришли о милости просить, дабы разрешил господарь, дорогу строить.

— Вам чего надо? — Проворчал господарь, когда страшный и слёзный и коленопреклонный вой до его ушей дошёл. Но то понятно — громко сильно, не расслышал. Старейшины головы с земли подняли, спин и колен не выпрямляя, и про дорогу ту сказали. А господарь, очи хмуры сделал, гневом красный стал весь, да меч взял в руку, да как начал их тут прям карать и сношать!!!

Эх…, да если бы…

— Ну? Чего вы ко мне припёрлись? Вы Свободные — хотите строить, стройте. Если конечно, с золотых что на это пойдут, двадцатина уплачена. Уплачена? — Народ ответил дружным согласным гулом. — А раз уплачена — какого хрена вам от меня надо?

Народ молчит, уж некоторые головы с земли повернули, одним глазком смотрят — то шутит господарь, аль и правда вот так и думает, как вот говорит?

Сказали, мол, разреши, не казни, не сношай, не карай — конечно, не прям вот так. Пояснили, что вот тех селянок молодых, что в первом ряду, их туда специально и поставили, за дерзость их господарь, ежели хочет, может посношать их тут прям иль воинам сношать отдать. Самых лучших молодух выбрали, дабы господарю угодить, ежели разгневается. Правда одной пришлось теперь на коленках стоять волосню свою с башки тупой на глаз спустить, да бы фингал не видно было — распутная девка эта, отказываться стала, когда выбрали её селом всем, средь прочих, как от гневу господареву в дар. Распутница эта бесстыдная всё говорила, что с мужчиной ещё не была, что мужа не присмотрела себе, что господарь старый, в общем — за дело в глаз от отца своего получила.

Но остальные целые были, молодые все, не старше четырнадцати лет — в тайне, многие надеялись, что хотя бы сейчас господарь иль его воины посношают девок сельских. А то ж катастрофа просто, за все годы что прошли, все ж мальцы только от селян, от куч навозных, ни одного от господаря иль от воинов его — где такое видано? Этак на них Прива рассердится ещё.

Увы, все надежды прахом пошли буквально сразу.

— Идите прочь. — Сказал господарь.

— Но как же с дорогой-то? — Пискнул старейшина, что посмелее был.

— Глухие? — Рыкнул воин один, а господарь уж за ворота ушёл. — Валите отсюда.

— Но дорога…

— Да хоть дорога, хоть храм — плевать нам, чем Свободные занимаются, пока двадцатину платят.

Сказал так им воин тот.

Ушли они, головы чешут в пути, да девки сельские плачут в дороге — не стал их господарь сношать, даже своим воинам не отдал посношать, совсем у него никакого понятия о морали доброй и верной, что Богами спущена с Небес. И как его за такое ещё молния Каила не поразила? Ведь рассаживает всюду разврат этот пагубный и распутство с бесстыдством пополам! А Боги молчат, не наказывают. Иной раз казалось даже, что Боги, тем знак дают — передумали они, другая мораль теперь…, но как мораль может быть другой? То ересь явная и за то повинность выстрадать надобно обязательно…, а где её выстрадать? Господарь с повинностями неизменно посылает. Иногда далеко, иногда нехорошими словами, а порой так далеко посылает, что даже Пирайи от стыда за такие вот речи краснеть начинает. Бесстыдный господарь, на разврат и порок бросивший селян добрых — Баргово время настало, Баргово…

Пирайи глубоко вздохнул. Тяжело ему стало — с тех пор как мальчика выгнал, всё труднее и труднее за хозяйством следить. Жениться не стал он — распутные девки сельские, господарем до бесстыдства доведённые, только к Баргу и приведут. Как жениться вообще, если в первую ночь ему самому жену свою сношать придётся? Это ж преступление великое! А Пирайи человеком был хорошим, зла никогда не делал, и пресмыкаться ни перед кем, ни собирался — никогда так не делал, и начинать даже и не думал! Пускай другие, слабые и безвольные, идут на поводу Баргового разврата, женются без спросу господареву, и сами жён своих сношают в первую ночь. А он в Баргово Подземное Царство, после смерти попасть не желает. Вечность в муках, не для него. Он всегда следовал заветам Богов и милости господарей, что от Богов властью обличены. Так что ему только на Небеса и портить себе посмертие ради какой-то глупой беспутной девки, он не станет.

Но в итоге, с хозяйством он уже не справляется. Мальчика нет, он один, жениться теперь никак, только ради проклятья вечного. И чего делать? Не знал Пирайи, как ему теперь быть.

Не знал, пока не услышал вести странные.

Вновь вспомнился мальчик. Как его звали? Это, почему-то, вспомнить не смог. Воин господарев, который без того ходит, что человека человеком делает, но с титьками, вот тот воин тогда его побил сильно очень — из головы повылетало много чего. И за что вообще побили? Пирайи так и не понял, но раз побили, значит, была повинность какая-то. Просто так господаревы воины наказывать не станут, это все знают, так оно с Божьего веления давно уж повелось. Ежели наказал бы воин господарев ни за что — молния его бы и убила воина этого прямо на месте. Но молнии не было, а значит, за дело получил Пирайи.

К Баргу в зад этого мальчика — да и сдох поди давно.

Другое важно, другое.

Брешут али нет?

Вернулся один из селян, из городу Нару, что выстроил Святой король вдали отсюда. Молва ходила, что там, в отличие от Сабы, Тобу и Салира, без городского налогу можно торговать. Но далеко, да и налоги не такие уж и великие в городах Сабасских. Но всё ж поехал тот жадный грешник молодой, уже безвозвратно погубивший свою душу — жену свою до сих пор сношал только сам, уж и детишек наплодил. Пирайи каждый раз плевался, ту бабу срамную увидев — грязная шлюха, которую сам Барг заживо жрать будет после смерти. Но не в том дело, да и, наверное, не столь велик её грех, ведь и господарь тут тоже виноват. Однако могли б прийти к замку и умолять, что б господарь сношал её, да хотя бы воина своего бы отправил к ним. Так нет же — даже не пытались. Гнить им в Подземном царстве Барга вечно…, то сейчас неважно совсем. Грешник тот, вернулся и небылицы стал плести.

Пирайи не поверил, да и мужики не поверили, даже побить собирались грешника этого, но потом решили, что ежели побьют, а он двадцатину не отдаст, возьмёт господарь ту двадцатину всё равно. А с кого? С них и возьмёт. А двадцатина это много. Пускай меньше, чем как раньше господари забирали, но тоже очень много. Решили по-другому сделать. Собрались двое их них и в город Нар поехали. А как вернулись — вот словно заколдовали, тоже небылицы давай плести.

Где это видано-то? Рабы говорят, много их там, но не плетьми их бьют, не рвут их на куски волками, на колы не садют, наоборот. Рабы Нара живут просто…, ну слов нет просто.

Пирайи уже год как на иголках. А что ежели не врут? Может и правда так?

Наконец, сейчас, на сорок пятый день трудных и тяжких размышлений по поводу неожиданно пришедшего в голову решения — погадить присел он тогда и в самый важный момент, вдруг та мысля и народилась в его голове. Поначалу даже думал, что Барг ему ту мысль послал. Но подумал вот хорошо и неспешно, и в день сорок пятый, всё ж решился.

Собрался он быстро — уже давно потихоньку готовился, видать, подспудно знал уже, как поступит. Соседа попросил за домом, за хозяйством присмотреть, а ежели не вернётся — себе пусть курей возьмёт, как в благодарность, а с остальным что делать, то пусть господарь решает.

Закинув мешок за плечо, монеты скопленные, в карман, в платочке обёрнутые, положил, и к замку пошёл — он не эти, которые односельчане. Он человек хороший и заветы Богов и отцов, чтит, так что к замку — молить господаря, дабы разрешил ему отлучиться в город Нар.

Пал он ниц и молить начал. Воины на него смотрели, смотрели, брови хмурили, хмурили, желваки на лицах играют, глаза злобные становятся, а он не сдавался и всё молил, иногда переходя на визг. Воины, то воины конечно, но господарь тут нужен, что б его отпустить из села.

— Да закрой ты пасть, навоза ты кусок!!! — Взвыл господарь, выходя широким шагом из замковых ворот. Пирайи поспешно замолчал. — Слава Приве! Закрылся, наконец!

— Господарь…

— Чего ты воешь тут? Чего тебе надо?

— Я вот, до городу, до Нару, говорят много чего о городе том Святом, и я вот, туда пойти и…

— Так иди. — Сказал господарь.

— Можно, правда?

— Ты Свободный. Хочешь — иди, не хочешь — не иди.

Пирайи головой покачал горестно и с осуждением — не тот это господарь, ох не тот. Вот прежний, вот мужик был, вот силища, кремень, могучий, мудрый, справедливый — мог и жену чью посношать и голову проломить ежели повинность крепкая. А этот…, тьфу, одно название.

— Можно, да?

— Пирайи, ещё один вопрос — получишь в рыло.

— Я… — Он замолчал. С одной стороны, вроде как есть повинность и сейчас господарь её проведёт «в рыло», кулаком видимо. То святая обязанность любой кучки навозной, каковой являются все селяни. Однако тут же было сказано и про вопрос, то есть, господарь хотел сказать, что повинность, это не то что он сделал уже, а его новые вопросы.

Хм.

А ведь господарь, хоть и аморален и развратник мерзкий, а ведь мудр не по годам.

Даже уходить на время расхотелось. Но на полпути домой, Пирайи развернулся и пошёл в Нар.

Без мальчика, без жены, без новых мальчиков и разных девочек — чего наплодит жена, оно там всегда по разному, в общем, без них, никак ему. А ведь потом совсем состарится, как за полем следить будет, чего кушать будет? Непонятно.

Так что пошёл он в Нар, взяв лишь еды с собой, что б хватило ежели что, да на обратный путь, да монет взял, все, сколько у него было. Долго ли, коротко ли, но пришёл он, почти всё в мешке дорожном своём съев. Добрался до города того и у ворот его чуть не заплакал — врали всё селяне эти проклятые. Низкие уродливые серые стены, толстенные страшные ворота, два нищих воина, даже без щитов, у ворот стоят, скучают. Чуть было, обратно не пошёл. Но еды на обратный путь, увы, не хватит — ничего не поделаешь, рассчитывал-то он, как вот если бы молодой был, а шёл, как вот есть по возрасту. В итоге всё считай и съел и шёл долго и трудно. Так что придётся запасы пополнить, а то помрёт он в пути с голоду. А где ж ещё запасы пополнить, ежели не здесь?

Сёлам, что в пути видел, Пирайи не доверял — какие-то они все неправильные были. В одном селяне с мечами и кинжалами, видать и тут господарь сумасшедший развратник, Богами проклятый.

А в другом — крыша из черепицы и покрашена яркой-яркой краской! От того села убегал со всех ног. Не хотел он там оказаться поблизости, когда господарь местный такое непотребство увидит и придёт всех казнить и сношать, за разврат этот с крышей той гадкой.

В общем, нужно тут запасы пополнять.

Зашёл в ворота, воинам поклонился, было, спросить хотел.

— Топай мимо, пока под зад пинка не получил. — Лениво зевая, сказал один, и Пирайи поспешно извинившись за свою дерзость грешную, поспешил в город.

Не прошёл и сотни метров, как не по себе ему стало. Улицы будто спьяну все — одна прямая как стрела, другая виляет куда попало, полно тупиков. Он мгновенно заблудился. И ладно бы…

Дома оказались пустыми.

В ужасе он заглянул в один — никого. Даже мебели нет. В другой заглянул, в третий — пусто.

Нар, оказался, городом призраком.

Проклятым городом.

Потому как изо всех сил убегая к воротам, он понял, что не может их найти. До вечеру блуждал, до стены пару раз вышел — нет ворот. Попробовал на стену залезть и так сбежать из города ловушки, но всё чего достиг, так это то, что с двух метров сверзился задом об пол. Зад болеть стал, еда закончилась, хотелось пить, всё тело болело от усталости.

Пирайи вышел на очередную мёртвую улицу, сел посреди неё и горючие слёзы потекли из глаз его. Он молился Приве, в отчаянии вырывая волосы из своей головы.

И Прива его услышала!

Пузатый важный господарь, в шелка разряженный, в позолоте весь, по улице шествует медленно и чинно, высоко голову подняв, да взглядом хмурый — настоящий господарь!

А то, что говорили селяне — да брехня! Очевидно же — то господарь.

— Помилуй не сношай не казни, милостивый господарь!!! — Взвыл Пирайи, падая ниц, пред помазанником Божьим на земле.

— Дурак что ли? — Изумился господарь, очи выпучил свои пресветлые, пузо своё священное подтянул и перстом своим благословенным погрозил ему хмуро. — Ты это брось такое говорить.

— Господарь, повинен я, что обратился к тебе, да хранит тебя Прива! Заблудился я дурак, господарь мой милостивый. Испужался весь, аж думал, что нету тут никого господарь…

— Заткнись дурак! — Рявкнул господарь. — Совсем ополоумел? Не господарь я!

— Как не господарь? — Изумился Пирайи, глаза подняв от земли.

— А так. Раб я святого господаря нашего Домена.

— Раб? — Эхом отозвался ошарашенный Пирайи.

— Раб. — Гордо, с довольством великим, произнёс господарь…, раб господарев.

Пирайи хлопал глазами, глядя на богатый костюм, на драгоценный перстень на руке человека того, что себя рабом называл. Толстый, холёный, весь довольный…, но рабство же, это же ужас!

Рабство, это пытки, плётки, сношают все подряд, даже животные. Раб он чуть жив от увечий и вечно его кто-то угнетает…, или нет? Или может рабство оно вот как капуста? Ну, на одной грядке капуста вот ничего, такая вот не очень, но ничего. А на другой погнила вся, а на третьей — глаз не на радуется. Так может и с рабством оно так, а? Ну, не всегда оно везде одно и то же, а?

— Ты это, пойдём, к торговым рядам тебя выведу…, или ты к воротам?

— Так-то к воротам. — Ответил Пирайи, поднимаясь на ноги. — Но еды вот, кончилась она.

— А деньги есть?

— Есть. Мало. Почти даже и нет. — Подумал и добавил. — По дороге все и потерял.

— Хе-хе, — ухмыльнулся раб господарев. — Ладно уж, не важно то всё. Пошли, покажу дорогу.

В пути раб мало говорил поначалу, но Пирайи, немного освоившись с мыслью, что этот раб богато одетый, всё-таки раб, стал задавать вопросы и толстяк разговорился.

Чего Пирайи только ни узнал! Просто невероятные вещи!

И он наконец-то начал понимать, почему люд Святым проклятого короля-узурпатора прозвал.

Одно непонятно — почему весь Сабас в рабство не идёт проситься к господарям новым? Такое рабство, оно ведь на дороге не валяется…, и тут он понял! Просто ведь не знает никто. А как узнают — всё, отбою не будет. А это значит что?

Нужно торопиться!

А то потом в рабство не возьмут, а как тогда жить-то, свободным-то, без рабства такого?

А как — да никак! Ложись только и помирай.

Странные вещи говорил раб господаря Домена — оказывается, те два нищих воина, что и щиты купить себе не смогли, то оказывается, господари.

— Они тут все такие. — Несколько недоумевая, заметил раб, в шелка разодетый. — А рабы, вот, как я, а где и не так. Вон, видишь? — Пирайи глянул. Господарь, у коего между ног достоинства человеческого не было, а лишь углубление срамное, в прекрасном лазурном платье золотом расшитом, лениво подметала улицу. — Это вот рабыня городская. Она как бы и ничья, самому городу принадлежит и за городом ухаживает.

— О как. Понятно. — Ответил Пирайи, хотя в пору было сознание терять, от таких странных невидалей всяких. Но, подумав, он всё же решил, что раб что-то напутал или что-то упустил. Ну как так? Рабыня разодетая как господарь могущественный, да ещё и дворы метёт! Да быть не может.

Странно тут всё было и рабство странное, но то, видимо, потому что король Святой.

Вскоре пришли они к торговой улице — а народу там!!!

Считай, и нет никого.

— В городе пока мало жителей. — Пояснил раб. — Торговцы в основном с господарями сделки заключают, а тут так — авось ещё чего заработают, да селяне ещё иногда приезжают.

У торговых лавок и палаток, толпились богато одетые господари, коим Пирайи не забывал кланяться и желать самого пристального внимания не только Привы, но и Венриа и Алианды и всех прочих добрых и милостивых Богов.

— Немедленно прекрати! — Прикрикнул раб. — Это всё рабы господаревы.

— Как? — Изумился Пирайи.

— Так. Ты чем слушал?

— Но как же…, они же… — Он рукой махнул, мол, все ж блестят от роскоши и нитей золотых.

— Ну…, - раб поморщился, лицо скривил. — Не знаю я. Но такие вот господари. Сами в жилетах своих, а рабов в лучшее одевают. Я вот перстень получил от господаря Домена, сохранить его в коробочку положил, чтоб не потерять случайно. — Помолчал он, мимо лавок и людей идя. Вздохнул грустно, скулу потёр пальцем. — Господарь как увидел — осерчал. И прям наотмашь, да по лицу. Я чуть на месте не помер. Помню только, замахивается господарь — ну так не впервой, бывало и палкой, а тут рукой, оно и не замечу. — Шмыгнул носом. — Через два дня только очнулся, лекарь кое-как с того свету вытянул.

Пирайи с облегчением выдохнул — всё-таки не ложь то, не морок Баргов. Раз повинности есть и наказанья в них суровые, то значит господари правильные, которых Боги любят. Но всё же, слишком уж странно это всё…

— Вон кстати, господарь. — Сказала раб, указав пальцем на белокурого воина в жилете, стоявшего у лавки одной и с сомнением изучавшего выложенный там товар.

Пирайи размышлял недолго.

— Господарь! Святейший рыцарственный правитель, да хранит тебя Прива и не увянут никогда твои чресла, по велению Венриа Желанной Богини!!! — Завыл Пирайи, падая ниц и, ловко двинув локтями, змеёй протиснулся меж ног чьих-то и с великим почтением, крепко поцеловал ботинок господаря милостивого. Апосля чего замер, ожидая тумака за дерзость свою.

— Какого хрена тебе надо? — Удивлённо молвил господарь, зачем-то глядя на свой ботинок — Пирайи не дурак был, так что всё понял и поспешно осыпал ботинок тот, множеством жарких поцелуев. Секунду господарь стоял не двигаясь. — Ещё раз так сделаешь, я тебя убью. — Наконец, сказал господарь — пошутил, конечно. Пирайи почтительно хихикнул и проговорил истошно.

— Господарь! Возьми меня в рабство!

— А?

— В рабство! Возьми меня! — Тут замешкался. Подумал. — В рабство возьми господарь! — На всякий случай, пояснил Пирайи куда взять его нужно, а то мало ли, господари они разные и по-разному понимают. А он сначала в рабство хотел, а там уж как захочется милостивому господарю, так пусть его и берёт.

— Воин рабов в бою берёт. — Произнёс господарь поучительным тоном. Все богато одетые люди, акромя тех, что товары продавали, застыли сейчас — то правильно, раз уж Господарь мудростью божественной делится, то слушать должно и молчать очень тихо. — Так что иди своей доро…

— Лид. — Сказал другой господарь, стоявший дальше, метров примерно через три.

— Что?

— В городе через несколько лет будет много воинов. А рабов городу, воины наши, что-то не очень-то охотно жертвуют. Даже арийцы каждый по две штуки всего дал.

— Я не понял. К чему ты клонишь?

— Городским пусть будет. Город в грязи тонуть начнёт — работать не кому.

— Хм.

— Господарь! Возьми меня в рабство! Прошууууу!!!

Господарь святейший рыцарственный правитель Лид, долго смотрел на его согнутую спину, задумчивости полный. Пирайи не смел двинуться, даже дышал коротко и редко, а про себя истово молился всем Богам каких помнил — только бы не выгнали, только бы взяли его в рабство!!!

— Ладно, пошли. Будешь рабом Славного города Нара.

— Храни тебя Прива господарь! — Со слезами счастья на глазах, произнёс Пирайи, только что попавший в благословенное рабство воинов господарей рыцарственных правителей Сабаса.

Не веря своему счастью, на ослабевших ногах, в слезах и с улыбкой до ушей, Пирайи шёл следом за господарем, благодаря Богов за свою столь счастливую судьбу.

И пусть рабство — не важно. Пусть он никогда в жизни рабом не был, всегда был свободным человеком, добрым, не творившим зла, свободным человеком — не важно.

Рабство в граде Великом Святого короля Логана — то рабство, словно ведь служение в Небесах, да у трона самой Привы!

Не было сегодня счастливей человека средь всех живущих, чем новоиспечённый раб Славного города Нара, прежде никогда не бывший рабом, всю свою жизнь проживший свободным человеком, смиренный селянин с юга, добрый человек Пирайи.

* * *

Логран провёл в одной из комнат города, под опекой лекарей, один день. За это время он успел выспаться, впервые за многие месяцы, выспаться, как следует. От него не требовали просыпаться рано, он мог не посещать никаких «уроков», сутки он просто бездельничал. Вывихнутое плечо вправили, втирали какие-то резко пахшие мази, поили отварами. Плечо распухло, но к вечеру опухоль спала, боль прошла. Один из лекарей выразил удивление тем, что у него не было лихорадки, после такой серьёзной травмы — этот же лекарь, спустя сутки позволил себе перечить воинам короля, но в нос не получил, больше того! Ему даже всё очень подробно объяснили.

— Ты глуп. Делай то, что должен, не нужно показывать нам свою отсталость, дикарь.

Лекарь, кажется, всё понял и больше рта не открывал. Вот Логран ничего не понял из этого высказывания. Но и спрашивать не стал. Что-то, на уровне инстинктивном, подсказывало ему, что воин абсолютно прав. Не было никаких оснований продолжать валяться в постели.

По истечении суток, он вернулся в большой двор Малого города, дабы возобновить уроки.

К вечеру, плечо снова распухло, а от тупой ноющей боли, он не мог заснуть. Почему-то, он не обратился к лекарю, не мог себя заставить это сделать, хотя и понимал, что это сделать нужно. Стоило подумать о том, что б обратиться за помощью и становилось жутко стыдно. Он не мог понять почему, но и от стыда избавиться не мог. Впрочем, просить и не пришлось — кто-то другой обратился к лекарю и на выходе со двора, его перехватила девушка в лазурном платье. Прямо там, у выхода, ему втёрли пахучую мазь в плечо и дали что-то выпить. Но боль всё равно осталась, уснуть не получалось. Лишь через пару часов, боль утихла настолько, что он смог уснуть.

Что бы как-то отвлечься от пульсирующей боли в суставе, он закрыл глаза и стал вспоминать, что видел в комнате лекаря, пока бодрствовал. Это немного помогло, боль попритихла.

Когда он впервые очнулся, в комнате никого не было, кроме дремавшего за столом лекаря. Попытался подняться и упал обратно на кровать от страшной боли в плече. Лекарь тогда встрепенулся и начал вокруг него суетиться, что-то втирая в плечо, готовя какие-то отвары. В той комнате всё время пахло какими-то странными травами. Впрочем, оно и понятно — отвары варили прямо там, а пучки сушёных и свежих трав виднелись буквально везде. Какие-то с потолка у стен свисали, какие-то на полках и столах лежали, это даже, в какой-то мере, напоминало дом лекаря…

И дом Степной Ведьмы. Но об этом он тогда не думал, эта мысль пришла к нему сейчас, перед сном. Наверное, Степная Ведьма, когда-то тоже была лекарем, пока злое дыхание Барга не коснулось её души.

Потом в комнату принесли несколько ребят, одного привели другие ребята — те, кто привели, на Лограна покосились со страхом и поспешили убраться из комнаты лекаря. Те, кого приносили и кого привели, его просто не замечали — у них хватало своих проблем. С царапинами и ссадинами в комнату лекаря никто не приходил, это не считалось достойным внимания не только лекаря, но и того, на ком это всё появилось. К лекарю попадали лишь те, кто не смог очнуться или не мог продолжить тренировку. Один мальчик оказался в комнате с такой раной, что Логран ощутил приступ тошноты, а ему и так не сладко было. У бедняги сломалась рука, да так, что кости торчали, а плоть разнесло отвратной кровавой кашей.

— Проклятье… — Пробормотал лекарь, когда воин положил мальчика на кровать и замер рядом.

— Ну? — Спросил воин. Заметил взгляд Лограна и уважительно ему кивнул — редкость, какой удостаивались единицы из множества мальчиков Малого города.

— Что ну? — Проворчал лекарь. — Отнимать руку надо. Тут уже ничем не поможешь. Если даже собрать кости на место, если даже удалить изорванные мышцы, зашить рану, он всё равно умрёт.

— Руку отнимать нельзя.

— Тогда он покойник.

Воин задумчиво хмурился. Лекарь качал головой и осенял себя знамением Привы. Парень лежал словно мёртвый, кровь капала на пол из его изувеченной руки.

— Ничего с ним не делай. — Приказал воин и вышел прочь.

— Но он же умрёт! — Воскликнул лекарь, но его уже никто не слушал. Всплеснув руками, лекарь вновь покачал головой и произнёс. — Дикари.

Спустя полчаса, в комнату вернулся тот же самый воин, в сопровождении миниатюрной, богато и крайне неприлично одетой женщины. Её воздушное, прозрачное во многих местах, платье, развевалось при каждом шаге. Она была очаровательна и прекрасна, но это похабное одеяние! Право слово — Логран без проблем видел её пупок и стройные ноги, почти до того самого места!

Девушка подошла к парню и быстрым взглядом осмотрела страшную рану.

— Сможешь излечить его, заморская ведьма? — Произнёс воин.

— Ещё раз так скажешь, в крысу превращу. — Сердито морща носик, ответила девушка. Воин покраснел от гнева, но, почему-то, промолчал. — Я могу его излечить. Это будет не так просто, но на вашу радость, у меня есть уже готовое заклинание. — Девушка подняла свою хрупкую ладошку повыше и в ней засияла ярко-голубая дымка, вскоре исчезнувшая. Вместо неё, в ладошке остался сверкавший в свете масляных ламп, овальный шарик. — Я это зачарование делала неделю. Мне это непросто далось. Понятно?

— Да. — Ответил воин. — Ты получишь свою плату Отала.

— Ох уж эти варвары. — Фыркнув, сказала девушка. — Неуважение к могуществу того, что им непонятно, косная простецкая речь и на редкость грубые манеры.

Воин промолчал, но глаза у него сузились — кажется, он плохо понял смысл речи, но вполне оценил её тон и это ему совсем не понравилось. Однако девушка никак не пострадала.

В принципе, понятно было, почему не пострадала и так дерзко вела себя, уже тогда, когда в её руке появился колдовской свет — с магами ругаться, станет лишь совершеннейший безумец.

Шарик слетел с её руки и насквозь пробил грудь паренька, никак впрочем, ей не повредив — шарик остался внутри, а кожа на груди мальчика, начала светиться. С противным хрустом, кости собрались в прежнюю форму, кровь остановилась, развороченное мясо втянулось в рану, а спустя мгновение, мальчик застонал и приподнялся на локтях.

— Готово. — Объявила Отала, широким шагом покидая комнату.

Воин смотрел ей вслед, со смешанными чувствами — с одной стороны, он злился, с другой, его взгляд был прикован не совсем к спине девушки, а где-то немного пониже.

Магия полностью исцелила мальчика, и передохнуть ему не дали — тут же отправился обратно на уроки. Бедняга, поднимаясь с постели всё смотрел на свою руку и не мог поверить тому, что видит. Всего мгновение назад, там торчали обломки костей, а теперь ничего, лишь бледная кожа.

Другим не повезло так же сильно, к ним колдуна-лекаря не приглашали.

Один мальчик оказался на постели, с набок съехавшей челюстью. Другому раскроили кожу на черепе и только, но он сидел и смотрел в одну точку пустым взглядом, не реагируя на чужую речь и не мог ходить — воины ставили его на ноги, однако, он тут же падал. Что с ним такое, было непонятно. Он лишь иногда тряс головой и всё. Когда Логран покидал комнату лекаря, тот мальчик всё ещё оставался там, как и ещё один.

Беднягу принесли, положив на кровать — с виду он казался мёртвым.

Весь в крови, лицо сине-бардовое от синяков и ссадин. Худое, жилистое тело, в том же состоянии. Узнал его Логран, только по одежде — красное от крови и серое от пыли, изорванное в лоскуты, девчачье платьице.

Этому бедняге, магии тоже не досталось, только травки и отвары, впрочем, как и ему.

Воспоминания начали блекнуть, вспылили какие-то отрывочные образы с уроков, тёмные пятна перед глазами и он погрузился в объятия сна.

Проснулся Логран от ноющей боли в плече. Сел, пошевелил рукой.

— Долго ты просыпался. — С неудовольствием проворчал Лид. — Я уже давно в комнату зашёл, а ты всё дрыхнешь.

Логран осмотрелся, глянул на воина-учителя, приподняв бровь — в этой комнате сейчас сладко храпели ещё четыре мальчика. Вчера он слишком вымотался, в двери с трудом проходил, не с руки ему было, искать пустую комнату. Где ближе было, там и упал.

— Они другое дело. — Ответил на его взгляд воин Лид. — Они здесь не так давно и их время ещё не скоро придёт, а твоё уже близится. Ты должен учиться лучше.

Лид выпрямился и громким рыком потребовал, что б все проснулись. Расторопными оказались только двое. Третий подскочил с закрытыми глазами, врезался в стену и со стоном грохнулся обратно. Четвёртый заворочался во сне — недолго ворочался, со смачным хрустом, сапог воина врезался в заднюю часть организма мальчика, да так, что его отбросило к стене.

— А ну просыпайтесь девочки! Сегодня будет ещё один радостный и длинный день!

Ответом стал общий стон — разве что Логран промолчал. Морщась, он поднялся и пошёл к дверям, на ходу понемногу двигая рукой, что б успеть её разработать до того, как ему придётся взять в руки свой деревянный меч. Когда боль была не слишком сильной, он думал о словах Лида.

Что хотел сказать воин? Какое время близится? Почему ему нужно учиться лучше, чем прежде, лучше, чем остальным?

Когда в очередной раз, ударив по чучелу мечом, Логран выронил оружие от боли в плече, он замер на месте, что б отдышаться и подождать, пока красные пятна перед глазами рассеются. Вчера он так часто делал. Воины-учителя не обращали внимания.

— Почему меч бросил? — Рыкнул воин, сощурив глаза.

Логран не стал объяснять или жаловаться — долгий опыт подсказал, что в лучшем случае, в его сторону полетит едкая насмешка, а в худшем такой подзатыльник, что его опять к лекарю придётся нести. Превозмогая боль, он поднял меч, теперь весивший, казалось, больше чем каменный блок крепостной стены. Логран отрабатывал удары до тех пор, пока голова не закружилась. Тут он снова решил передохнуть, но вновь услышал окрик, только теперь воин стоял очень близко и пристально следил за ним. Мальчик поднял оружие и продолжал, несмотря на боль и онемевшие пальцы. От боли, он начал постоянно кривиться и издавать низкий рык, чем сам удивился — обычно, в такой ситуации, люди стонут, да и он прежде стонал или хрипел, а теперь…, он чувствовал, как боль перерастает в гнев. Он ощутил, как затухает его разум, как исчезают самые простые мысли. Его глаза наливались кровью, онемение в пальцах прошло, руки двигались быстрее, а из глубин души потоком хлестала ярость — ни на что не направленная, бессмысленная бешеная злоба…

— Хватит! — Резко сказал учитель, не спускавший с него глаз. Логран остановился, опустив оружие, но бешеный взгляд никуда не делся, мышцы и вены раздуты, мыслей практически нет. Воин указал пальцем в сторону группы мальчиков, занимавшихся тем, что прыгали на месте — урок, какой Логран ненавидел больше прочих.

Положив оружие на стол, он двинулся в указанном направлении.

Вскоре он понял, что от прыжков, плечо тоже болит. Не так сильно, но всё же.

Вечером он шёл спать, едва живой от усталости. Мало того что плечо ломило от боли, так ещё и ноги одеревенели. Ему ещё не приходилось прыгать на месте от обеда и до заката. А прыгал он не очень, так что помимо плеча, теперь болела и голова — воин-учитель, на подзатыльники не скупился. Как впрочем, и на унизительные прозвища и насмешки.

Когда мальчики уходили в город, этот учитель тщательно следил за ними.

— Ну? — Спросил подошедший к нему Лид.

— Что ну? — Ворчит воин.

— Получилось?

— Не знаю. — Воин махнул рукой устало. — Сам же видишь. Вон как они на него смотрят.

— Да, вижу. — Согласился Лид, разочарованно качая головой. — Нужно придумать что-то ещё.

— Может кто-то из Первых Предводителей подскажет?

— Нет. — После некоторого раздумья сказал Лид. — Арийцы учили нас хорошо, мы не должны по каждой неурядице бежать к ним, словно девочки к матери.

— Я не про то говорил. — Буркнул воин, покрасневший от стыда.

— А я про то. Попробуем по-другому. Если никто не будет пытаться отлупить Лограна, он расслабится, станет мягче. Этого нам не нужно.

— Хотя бы с год ещё. Там он подрастёт. — Воин ухмыльнулся, не слишком радостно.

— Быстро растёт. Он пришёл сюда уже слишком старый. Через год будет поздно.

— Да, будет поздно.

Лид хлопнул собрата по плечу и двинулся к городу — разговор закончен, а ему есть хотелось.

Тренировки продолжались, как и прежде, без особого отдыха, без скидок на травмы и усталость, почему это и для чего, Логран уже понимал — уроки с боевыми песнями объясняли всё.

Иногда он даже удивлялся своей глупости — почему прежде он не видел столь очевидного?

Впрочем, прежде он и таких вопросов не задавал. На них просто не было времени. Каждый день у него что-то болело и все мысли были очень простыми. Сосредоточиться на уроке, чтобы не выхватить по голове от собрата по несчастью или от воина-учителя. Внимательно оглядываться по сторонам и стараться ударить первым, если ситуация сложилась не в его пользу. Стараться не замечать боли, стараться дотянуть до вечера. Потом добраться до постели и свалиться без чувств — прежде, большей частью, он и не засыпал в привычном понимании этого слова. Он просто падал и, не долетев до матраса, засыпал. В основном, конечно. Часто бывало и по-другому — как вот в первые дни после лекарской комнаты, когда от боли уснуть не получалось, а уснуть нужно было. Утром снова будут уроки, снова что-то будет болеть. Странно, но прежде, и довольно долго, ему дозволялось спать подольше, ложиться раньше, а теперь, после лекарской комнаты, эта привилегия исчезла. Впрочем, ненадолго. Воины вновь часто хвалили его, ставили ребятам в пример, называли их самих последними словами, когда те не могли с ним сравниться.

Теперь с ним демонстративно здоровались все воины-учителя, даже те, что прежде и не смотрели в его сторону. И ладно бы просто короткие кивки — он такой не один, кому проявляли подобные знаки уважения. Однако некоторые воины-учителя, начали здороваться с ним за руку, как с равным, когда ладонь ложится на локоть, и две руки становятся, словно одна…

Он довольно быстро понял, чего они добиваются.

Но пытаться его избить, больше никто не пытался.

Несмотря на зависть и ненависть, никому не хватило смелости или глупости, что б попытаться разбить ему лицо, как оно не редко случалось прежде.

Ему разрешили спать дольше прочих настолько, насколько не разрешали никому вообще в Малом городе. Ненавидеть его стали сильнее. Бить даже и не подумали.

В один из дней, Лид сердито глянул на его лицо без фингалов и плюнул в пол.

Логран глянул на солнце, оно перекатилось через дальнюю, кривоватую башенку.

— Я спать пойду? — Спросил Логран, последнее время, именно в этот момент, спать и уходивший.

— Да хоть к Аргхану за мечом, проклятье. — Буркнул Лид.

Мальчики смотрели ему в след, полные зависти и злости, но мысль о том, что б отвесить ему хороших тумаков, их головы даже не посетила, что Лид без проблем прочёл на их лицах.

Время сна, в итоге, вернули в прежнее состояние. Он снова, как и все долго учившиеся здесь, чем-то сумевшие выделиться — умением, стойкостью или выносливостью, спал на час-полтора больше остальных, но не более. Если задерживался в кровати больше этого срока, мог легко получить на орехи. Впрочем, всё равно не получал. С тех пор как плечо перестало болеть, с тех и не получал. Воин, входил в комнату и видел его бездельника в кровати. В гневе подходил и отвешивал хорошего пинка. Уже проснувшийся Логран, успевал отскочить в сторону и избежать удара. Первый раз, когда такое случилось, он замер на месте, ожидая вспышки ярости воина и уже не пинка, а кулаков, да не один раз для острастки, а хороших таких, взрослых увесистых тумаков.

Но воин лишь уважительно кивнул и объявил, что Логран ленивая сельская девочка, а потому ему придётся в этот день учиться до заката. Вот и всё, что последовало за его излишне долгий сон.

А ведь когда-то, за долгий сон он выхватывал такого пинка, что едва об стену его не размазывало…, странно, но те дни, начинали забываться так же, как и прошлое до Малого города.

Порой Логран с удивлением понимал, что почти не помнит, как оно было раньше, до этих деревянных мечей и копий, до всех этих воинов-учителей и бесконечных, изуверских уроков.

Иной раз, всё, что было более года назад, и вовсе казалось пустым сновидением.

Шли дни-недели, плечо давно перестало беспокоить, он всё чаще замечал, что уже не смотрит на башню, за которой опускалось солнце, после чего ему можно было идти спать. Он не так сильно уставал, что б жаждать сна всем своим существом. А вот аппетит усилился. Логран заметил, что ест гораздо больше чем раньше. Странно всё это было. Он не понимал, почему это всё так и, в конце концов, просто перестал обращать внимания. А порой чувствовал, что думать не хочется вовсе. Мысли сложная вещь. Если думать о всякой нелепице, вроде снов, еды, почему то так, а это не так — всё это нудно и пусто. Это никак не поможет, зачем об этом думать? Другое дело его двуручный меч. Вот здесь мысль просто летала и однажды, он закончил серию сложных движений, отбив все выпады своего напарника и замер на месте, повернув меч в последнем движении своей серии отражающих ударов. С удивлением он смотрел. Не на мальчика, который наносил удары в полную силу, стараясь попасть хотя бы ему в ногу — мальчика сейчас унесут к лекарю, там не на что смотреть. Валяется, постанывает, за плечо держится — слабый. Или слишком юный. Может быть, просто юный, может быть, мальчик мёртвый, просто пока ещё не знает о том.

Ему не было до этого дела.

А вот меч другое дело — он отбил выпад, пропустив меч парня вперёд и позволив ему утянуть неопытного парнишку за собой, после чего резко ударил противовесом в плечо.

— Что застыл? — Буркнул воин-учитель — его разочарование понятно, с некоторых пор Лограна не могли ощутимо побить, даже на таких уроках. Приходилось самому с ним заниматься, что б сопляк хоть иногда с синяками ходил. Да и то — шустрый больно, не всегда получалось.

— Можно ли, когда всё закончится, получить меч, с коротким тонким лезвием на две грани, скованным с противовесом?

— Чего? — Удивился воин, на меч глянул, на стонущего паренька, снова на меч. Задумчиво хмыкнул, сложив руки на груди, снова посмотрел на меч, на парня.

— Если бы там было лезвие, он бы был мёртв. — Пояснил Логран свою мысль.

— Я понял. — Ворчит воин, в умственных способностях коего, пусть и косвенно, но таки усомнились — ничего страшного. Когда подходящие мальцы, коим срочно нужна взбучка, получат её от Лограна, он встанет с ним в пару и Логран свою взбучку получит. Да и не было в том ничего оскорбительного — ум не руки, умом меч в глотку врага не воткнёшь, а руками запросто.

— Так можно будет?

— Вопрос не в можно. — Тут воин поморщился расстроено. — Ты доказал свою силу, ты мог бы давно понять это сам.

Пояснять воин не стал, урок продолжился.

Что имелось в виду, Логран тогда не понял.

В один из дней, Логран ощутил, что что-то не так. Что именно, он долго не мог понять, а однажды так задумался, что парень, с которым они раз за разом повторяли одно и то же упражнение, сумел пробить защиту и опустить деревянный клинок, ему прямо на голову. Из рассеченной кожи потекла кровь, Логран поморщился от тупой боли, увернулся от второго удара, не входившего в назначенный им урок — просто парень разошёлся и почуял возможность отлупить ненавистного ему человека. Такого уже давно не случалось, так что воин-учитель замер на месте, с довольной улыбкой и чуть ли ни счастьем в глазах. Удар прошёл мимо, Логран ударил локтем в ухо напарника и снова осмотрелся, уже не обращая на него внимания — пусть полежит, заодно и отдохнёт от тяжкого учения.

Воин-учитель улыбаться перестал, плюнул в сердцах и начал орать на кого-то поблизости от себя — причин к тому не было, но для того что б поорать на учеников, особых причин воинам и не требовалось. Чем больше в них гнева, тем выше вероятность, что мальчики попытаются излить свои обиду, злость и ненависть, на другом мальчике. А это тоже важно и очень полезно для растущего организма. Чем больше синяков, тем крепче тело, чем больше боли, тем крепче дух, тем больше силы копится в юноше. Тем ярче и крепче его мощь, тем больше у него прав на погребальный костёр…, Логран тряхнул головой — эти боевые песни, с недавних пор вертятся в голове постоянно. А ещё и пояснения и рассказы воина-учителя, порой такие странные…

Вот оно! Он понял, что не так.

Логран повернулся к другим мальчикам, сегодня получавшим этот урок — сражение друг с другом и часто не одним и тем же оружием. Часто без каких-либо наставлений и задач по отработке того или иного удара, приёма. Часто задача была всего одна — бить друг друга до тех пор, пока кому-то не потребуется помощь. Просто без сознания, мальчик ведь сам не сможет дойти до лекаря.

Эти мальчики, сейчас махавшие оружием из дерева, пытавшиеся друг друга покалечить — они все были на голову ниже его. Уже в плечах, их руки и ноги заметно тоньше. Да что там — он теперь комплекцией ближе к своим учителям, чем к мальчикам Малого города, даже тем, что пришли сюда с ним вместе. Он вновь окинул Большой двор долгим взглядом — нет никого, кто был бы с него ростом и столь же широк в плечах, да мог бы похвастаться такими же мускулами.

Воин спросил, почему он замер на месте, почему не требует себе занятие, не потому ли что он ленивый кусок навозной кучи или же он жаждет урока лично от одного из воинов-учителей?

Обычно мальчики отвечали согласием на второе — унижений тут и так всё время и постоянно.

— Я ленивый. А с навозом не имею ничего общего и ничего не жажду кроме как поесть.

Проворочал Логран. Потом повернулся к воину — тот бардовый от гнева стоит. Мальчики бочком в стороны подальше расходятся. Ему бы следовало, наверное, как-то сгладить ситуацию, может быть, что-то сказать…, Логран ощутил нечто странное в душе. Он наклонил голову на бок, глядя в глаза своего взбешённого учителя.

А затем поднял меч и занял боевую стойку.

С рёвом раненного буйвола, воин-учитель, ринулся в бой, да так, словно бы забыл, что перед ним один из учеников, а не враг, коего следовало немедленно убить.

Когда лекарь зашил его рану на голове, Логран, хромая на обе ноги и сильно шатаясь, вернулся к тренировке и с трудом дотянул до вечера, но хоть болело всё, от кончиков волос, до кончиков ногтей, он не мог сдержать волны ликования в душе. Воин-учитель, с распухшими губами и стараясь не опираться на крепко отбитую ногу, продолжал урок. И в его взгляде не было ненависти или злости, только уважение, только гордость за своего ученика — ничего иного там быть и не могло, Логран был бы удивлён, заметь он что-то иное. Вложенная в боевые песни мудрость, не предписывала ничего иного, и только это имело значение, только это было достойно. Ибо сила врага требует уважения и памяти, а сила побеждённого врага — сила твоя, ведь ты был сильнее, а он сумел доказать силу свою и дух его, уходя с дымом погребального костра, найдёт себе сильное тело, для новой и яркой жизни, в которой будет ещё больше силы и славы.

Иногда, Логран раздумывал над тем, что теперь знал — о истинной силе, о загробном мире, о каменных бабах и мужиках, о достоинстве и чести. Порой, он вспоминал, что когда-то не знал этой мудрости и видел мир иначе. Но это было так давно, что почти исчезло. А разве то, что исчезает, может быть истинным? Разве может каменная баба, быть вездесущим духом, если она легко рассыпается в пыль со временем или от молота любого человека, достаточно сильного, что бы молот поднять? Иногда, от этих мыслей, становилось страшно. Он ощущал беспокойство, какую-то странную тревогу, порой даже казалось, что он что-то предаёт, что его ждёт жестокое наказание в очень далёком будущем. Всё это проходило после первого же урока боевых песен. Было в них нечто такое, отчего на душе становилось проще и легче.

Мальчик в девчоночьем платье, так в нём и ходил. Его постоянно избивали, насмешки и издёвки сыпались бесконечным потоком, как от мальчиков, так и от воинов. Логран презирал этого слабака — до тех пор, пока не стал свидетелем одного из новых избиений.

Он вышел из купальни, с улыбкой на устах — подле купальни, на камнях, в стороне от чистой одежды для мальчиков, лежало новенькое лазурное платьице, с вышитыми на нём забавными карапузами и пушистыми облаками. Оно тут всегда лежало, всегда одно-единственное, но всегда разное — когда с узором без смысла, когда с лошадками, а то и с цветочками. Это всегда вызывало улыбку, а то и смех, не душе становилось весело. Воины-учителя придумали хорошую шутку…

В коридоре, за поворотом, слышались шлепки ударов и сосредоточённое сопение.

Он завернул за угол и увидел того слабого мальчика, в окружении троих мальчиков немного крупнее него и старше. Мальчик в платье, весь в синяках от старых побоев, стоял спиной к стене и отчаянно лупил одного из троих. Двое его товарищей, били мальчика в платье с боков, но он не обращал на них внимания, понимая, что не сможет отбиться ото всех. Он терпел боль и выжимал из себя всё, что бы неизбежно оказаться на полу, но утащить с собой, хотя бы одного из обидчиков.

Логран остановился, наблюдая за этой схваткой, исход которой был предрешён.

Мальчик в платье, изловчился и отправил одного из своих противников на пол — парень свалился и не поднялся, потеряв сознание. Мальчик в платье замер, удивлённо хлопая глазами — похоже, ему впервые удалось ответить так, что кто-то упал. Двое других мальчиков остановились лишь на миг, а уже в следующий продолжили бить с удвоенной силой.

Он не очень понимал своего поступка, не смог потом и себе ответить почему — наверное, потому что увидел в парне доказательство силы, которой могло и не быть, если подумать. Ему ведь могло просто повезти с этим ударом. Но стойкость в нём была, в этом Логран не сомневался.

Ладонь Лограна легла на плечо одного из них. Парень повернулся и занёс кулак для удара, вот-вот кулак врежется в лицо наглеца, да со всей силы. Не врезался.

— Логран? — Удивлённо хлопнув глазами, произнёс парень. Логран не ответил, просто смотрел на него пустым, холодным взглядом. Второй прекратил избивать парнишку, успевшего свалиться на задницу, рядом со своим поверженным противником.

Оба уставились на Лограна. Драться с ним, даже втроём, тем более вдвоём, да без воинов-учителей, которые могли бы прижать его к земле, если в него снова вселится Барг, они не очень-то хотели. Логран кивком показал на коридор у себя за спиной. Подхватив товарища, оба мальчика поспешно исчезли средь коридоров Малого города.

Логран сел у стены, напротив мальчика. Тот хлюпал разбитым носом и вытирал кровь воротом своего грязного от крови и пыли платьица. Он был совсем крошечным. Как и те трое. Логран снова обратил внимание на то, что он крупнее и сильнее всех в Малом городе.

Впервые за много лет, он задался вопросом — а когда он родился, как давно?

— Не нужно было. — Проговорил мальчик, когда кровь из носа течь перестала.

— Не нужно. — Согласился Логран. Он смотрел на паренька. Зрелище представало крайне жалкое, казалось почти невозможным, что этот жалкий человечек сумел свалить с ног одного из тех троих.

— Я бы справился. — Заявил мальчик. Логран в ответ ухмыльнулся. — Когда-нибудь, справлюсь.

— Почему тебя так нарядили? — Спросил Логран спустя несколько секунд. Мальчик долго молчал, за это время в коридоре успели появиться двое учеников. Заметив мальчика в платье, они двинулись вперёд с кровожадными злорадными ухмылками и потирая кулаки. Один даже что-то крикнул про девочек и платья.

Логран просто повернул голову, шеей вот хрустнул.

Парней сдуло, словно по осени листья, да сильным ветром.

— Я проявил слабость. Я опозорил… — Он осёкся, не пояснив кого — Логран подумал, что парень понимает, что опозорил он себя в первую очередь, но, похоже, речь шла о ком-то ещё. Всхлипнув, прям как девочка, мальчик снова заговорил. — Когда они привели меня сюда, я…, я в мамину ногу вцепился и не отпускал. Кричал, плакал. — Он замолчал. Краска стыда пробивалась даже через синее от постоянных побоев лицо.

— Ты сын одного из воинов короля?

— Не совсем. — Мальчик стал пунцовым, синева с лица пропала. — Я сын Марса.

— Кого? — Брови Лограна поползли вверх. — Ты сын Первого Предводителя?

— Да. — Чуть не плача простонал мальчик.

— Мечи Аргхана мне в брюхо! — Качая головой, произнёс Логран.

Откровение паренька показалось ему каким-то нереальным…, может, врёт? Хотя с чего бы ему врать? Хотя за такое враньё на него вполне могли платьице и надеть…, мечи Аргхана? Логран чувствовал, что в памяти вертится нечто иное — вроде бы, он сказал бы другие слова. В прошлом, в том, где не было Малого города, где не было доказанной им силы. Где были…, какие-то поля, что-то ещё. Он смутно помнил. И не очень хотел вспоминать лучше.

— Это странно. — Наконец, сказал Логран. — А если Предводитель узнает, что на тебя платье напялили? Попробуй послать ему весточку, ведь ты, наверное…

— Он и приказал.

— Что приказал?

— Платье на меня надеть. — Мальчик снова шмыгнул носом, на подбородок стекла кровавая сопля, он её поспешно стёр и вскрикнул — нос похоже, ему сломали, вон, на бок смотрит.

— Не понимаю. — Честно признался Логран.

— Я сын Первого Предводителя. Многие воины видели, как я себя вёл. Я опозорил его. И маму.

— Маму? — Тут совсем он понимать перестал. Причём тут женщина вообще?

— Она из Теней.

— Кого?

— Тени.

— Не слышал. — Пожал плечами Логран.

— Не важно. — Отмахнулся мальчик, и попытался встать. С первого раза не получилось, свалился обратно. Но передохнуть он и не подумал, сцепив зубы до хруста, стал подниматься снова.

Логран наблюдал, как парень поднимается и падает. Так повторилось несколько раз, но мальчик не сдавался, только пыхтел, пускал носом кровавые пузыри и всё пытался встать. Наконец, ему это удалось и он, держась за стену, поковылял по коридору.

— Давай помогу.

— Я сам! — Поспешно отозвался парень и продолжил двигаться в сторону купальни.

— Ты еле ходишь, утонешь в бассейне.

— Не утону. Я сильный.

Логран усмехнулся, но мальчик на него не смотрел, так что не заметил.

— Как тебя зовут?

— У меня нет имени. Я слишком слабый для имени.

— Справедливо. — Не смог не согласиться Логран. Но в тоже время, было то, что меняло положение дел. — Но я видел. Я могу сказать о твоей силе.

Парень замер на месте и медленно повернул голову. В его глазах читалась благодарность, были там и удивление и осторожность — он ждал подвоха и, может быть, даже удара в лицо, с последующей жестокой насмешкой. Но Логран не издевался, не смеялся над ним. Он говорил правдиво и не мог иначе — ведь он видел силу в пареньке. Пусть, сила такая — никакая. Но достаточная, что бы не носить женской одежды. Мальчик доказал, что он мальчик — Логран это видел и готов был сказать об этом хоть в лицо воину, хоть перед другими мальчиками, хоть у погребального костра. Песни и слова самих воинов-учителей, прямо требовали этого, и он не видел оснований поступать иначе.

— Тениар. — Представился мальчик.

— Логран. — Они пожали друг другу руки, как подобает мужчинам — ладонь сжимается у локтя.

В купальне, когда Тениар спустился в воду, а купавшиеся там до того мальчики, ощутили острую потребность с купанием резко закончить, Логран снова заговорил.

— Я могу сделать так, что они перестанут тебя бить.

— Нет! — Резко ответил Тениар, да повернувшись к нему, отчего свалился с ног и едва не утонул.

Логран не стал помогать ему встать на ноги. Он лишь уважительно кивнул и улыбнулся — Тениар заслужил право носить одежду мужчин, а сейчас, лишь подтвердил это. В нём была сила, а значит, творившееся с ним, было неправильно.

Логран покинул купальню и направился прямо к первому попавшему на глаза учителю-воину.

Он подробно рассказал о силе мальчике и заявил, что готов доказать истинность своих слов.

— Хорошо. — Учитель взял в руки одноручный меч, Логран свой половинный двуручник.

Истинность слов доказать можно — сильный не станет врать, а силу свою доказать он знает как.

Логран пошёл прочь, а учитель-воин остался на месте, продолжая урок с другими мальчиками. Воин смотрел ему в след — хмуро и задумчиво. С рассечённой брови воина, стекала струйка крови.

— Что скажешь? — Спросил воин, подошедший с боку. Он повернул голову — Лид тоже смотрел вслед Лограна, на ходу медленно вращавшего левой рукой. Плечо повреждено, но он старается размять мышцы, чтобы боль не мешала — уроки продолжаются, солнце ещё высоко.

— Скажу, что его время пришло. Здесь ему делать уже нечего.

— Я тоже так считаю. — Кивнул Лид. — Но ты уверен?

— Более чем. — Воин ухмыльнулся, пальцем показав на свою разбитую бровь. — Логран готов идти дальше. Он достаточно силён.

— Эти, — Лид с презрением кивнул на учеников, бивших железными прутами песочную дорожку, бедняги регулярно падали вместе со своими железными прутами, но учитель полагал, что для передышки ещё слишком рано. — Они даже не пытаются его отлупить.

— Ты видел его боевое безумие. И ты знаешь, кем были они раньше.

— Мы тоже были такими. Но Ригед получал всё время.

— Когда Ригед впал в безумие, я решил, что он сошёл с ума. — Задумчиво рёк воин. — Когда Логран впал в безумие, мне вспомнились старые сказки. В него словно вселился Барг.

— Каменный мужик?

— Он. Но тогда я был слаб, я был как они. И ты был как они. Мы думали, что каменный мужик, не просто кусок камня. В нас крепко сидели сказки о каменных бабах и мужиках.

— Ну, в них есть что-то такое. — Заметил Лид. — Я до сих пор ищу себе бабу с титьками как у каменной бабы с крыльями. Хорошие титьки.

Воин рассмеялся, рассмеялся и Лид. Здоровый смех, да хорошая шутка, лишними не бывают.

* * *

Уроки стали другими. Первое что настораживало и внесло изрядную долю смятения в разум Лограна — урок с Первым Предводителем. Он явился с утра, когда Логран и другие, получившие право спать немного дольше прочих, выходили во двор. Высокий, мускулистый, казавшийся очень крупным человеком, но не таким невозможным гигантом, как король или трое других. На его обритой голове, как обычно, виднелся низкий гребень, в этот раз неестественно чёрного цвета. Он стоял у стены, обмениваясь короткими фразами с воинами короля, что очень ярко демонстрировало его отличие от них. Он был немного выше самых рослых, немного шире в плечах, чем воины с самыми широкими плечами и немного мускулистее, чем самые мускулистые из них. Если Логан и прочие виделись титанами в царстве карликов, то Арагон казался просто изрядно улучшенной версией королевских воинов.

Если бы ни его жестокое лицо и холодный, наводивший ужас, взгляд.

— Логран! — Позвал один из воинов, стоявший рядом с Арагоном, и мальчик двинулся в ту сторону. Ему было не по себе — Арагон теперь смотрел на него, пристально, не отводя глаз.

Секунду ничего не происходило, Первый Предводитель, просто изучал его взглядом.

— Пошли. — Наконец, сказал он.

Шли недолго. Комната, в которой Арагон остановился, не отличалась габаритами и была одной из немногих, в которой имелась дверь. Запертая дверь — немало слухов наплодили те, кто доказав свою силу получил право спать чуть дольше остальных. Иногда, им спать не хотелось или уснуть они не могли и тратили часть времени на то, что бы просто побродить по городу. А порой, кто-то случайно натыкался на комнату, где дверь была крепко заперта.

Таких дверей во всём Малом городе имелось всего несколько. Каждая, очень быстро обросла слухами, историями и легендами, одна страшнее другой.

Так что, когда Логран вошёл в комнату, он был изрядно разочарован.

Три на три метра, совершенно пустое помещение, если не считать двух масляных ламп, которые Арагон тут же зажёг. Он указал на пол, сам сел рядом, скрестив ноги. Логран уселся на указанное место, точно таким же образом. Они оказались друг напротив друга. Арагон молча смотрел на него, Логран отвечал таким же взглядом, в котором не было страха. Только интерес, лёгкое недоумение и немалая доля зависти — Арагон имел рельефную мускулатуру, словно был он ожившей статуей одного из Богов. Наверное, эти статуи, лепили с таких как он. Или скульпторы давали волю своей фантазии, представляя себе идеал, затем воплощая его в камне. Так, видимо, и получался каменный мужик, имевший к богам столько же отношения, как и речная галька.

В комнату вошёл худощавый лекарь, со срезанной на руке кожей — такие крайне резко выделялись на фоне Свободных, по своей воле служивших Малому городу. Они всегда были одеты в самое лучшее, роскошь присутствовала буквально в каждом элементе их одеяния. Этому лекарю, даже прокололи уши, что бы повесить на него побольше украшений, не очень интересуясь тем, что он вообще-то, мужского пола. Лекарь был рабом Славного города Нара — он демонстрировал богатство города всем, кто мог увидеть этого раба и самим воинам Нара. А учитывая, что этот раб принадлежал не конкретному воину, а всему городу, он должен был выглядеть просто безумно роскошно — чтобы никто не мог сказать, что воины Нара слабы и на поле боя терпят лишь досадные поражения. Его облик говорил всем, что Нар силён, что Нар не проигрывает, что воины Нара, богаче любого короля всего известного мира.

Иначе показать своё богатство Нар не мог, ведь воин, опустившийся до роскоши, становился слаб, а слабый воин, делает слабыми даже стены собственного дома.

Лекарь поставил на пол, между ними, глиняную чашку и высокий глиняный кувшин.

Они остались одни, дверь закрылась, а комнату наполнил странный, волнующий аромат.

— Налей. — Приказал воин. Логран подчинился и поставил чашку на пол. В ней дымилось нечто чернильно-чёрное, с красными прожилками. — Выпей треть из чаши. — Логран вновь подчинился и, ставя чашку на пол, постарался сдержать рвотный позыв, не измениться в лице — не способность терпеть неудобства и боль, это тоже слабость.

Арагон заговорил снова.

— Это отвар нескольких трав. О том, как его готовить и что он такое, нужно знать всем, но таким как ты это важно, другим нет. Для других он почти бесполезен. Может быть, бесполезен и для тебя. Мы узнаем очень скоро. — Арагон замолчал, вновь глядя на его лицо, на его шею, сложенные на коленях руки. Он словно чего-то ждал и с каждой секундой его взгляд становился всё мрачнее, всё больше на его лице было разочарования…

Логран судорожно сглотнул и оттянул ворот и так достаточно свободной рубахи. Стало очень жарко, сердце билось всё быстрее. Он остановил свою руку и удивлённо смотрел на ладонь.

Вены раздувались прямо на глазах.

— Очень хорошо. Очень. — С заметными удовольствием и радостью, произнёс Первый Предводитель. — На тебя он действует. Значит, они не ошиблись — в тебе действительно боевое безумие Тара. Великая радость для нас, Логран, юный воин Нара.

Эти слова были важны, их можно было считать величайшей похвалой, но Логран с трудом улавливал не то, что слова, сами звуки — всё вокруг накрывало красной пеленой.

Он слышал свой рык. Кулаки с хрустом сжимались и разжимались, в ушах стоял грохот боевых песен Нара, тело переполняло энергией, он жаждал что-нибудь сломать.

Или убить.

Лучше убить.

— Странно, что из навоза земли женщин, возник ты Логран.

Шею вывернуло с хрустом.

Человек умеет умирать. Человека можно убить.

Он прыгнул через кувшин с диким рёвом, занося кулак для удара, за которым последуют десятки других, он будет бить, пока не потечёт кровь, пока не испустить дух трепещущее тело…

Крепкая ладонь сжала его глотку, и мир полетел вверх тормашками. В спину врезался пол. Перед глазами всё потемнело и вспыхнуло кровавым ярким маревом — с диким рёвом он бился на полу, пытаясь оторвать руку от своего горла. Рука словно из камня. Он начал лупить по локтю, в попытке сломать эту руку. Получалось, мягко говоря, никак. Лицо Предводителя висело над ним и преполнено оно было восторгом — от коего его бешенство только нарастало.

Он пытался пнуть, укусить, любым способом достать воина, казалось, высеченного целиком из камня, но ничего не получалось. Арагон крепко держал его пришпиленным к полу.

Держал до тех пор, пока бешенство не отступило, а алое марево перед глазами не рассеялось.

Арагон сел на прежнее место и указал пальцем перед собой, по ту сторону кувшина.

С трудом поднявшись, Логран сел — в голове гудело, слабость, что всегда приходила после подобных вспышек ярости, волнами разливалась по телу.

— Этот отвар, — заговорил Арагон, — позволяет таким как мы, впасть в боевое безумие без битвы, без боли, без любых причин, только от отвара. Такое безумие длится недолго и оно слабо. В таком боевом безумии, ты можешь учиться им управлять.

Логран удивился, и на лице его удивление было написано так, что увидел бы и слепой.

— Полностью, до конца, не научишься. Никто не смог. Пытались все. — Осадил его возможные измышления на этот счёт, Первый Предводитель. — Но ты научишься впадать в боевое безумие, не только от боли или ярости, ты сможешь вызывать его в себе в любой момент. Почти в любой. Ты поздно начал уроки, это скажется. Ты не сможешь научиться этому здесь полностью. Но я покажу тебе, как это сделать потом. Усвоишь этот урок и однажды, возможно, ты научишься останавливать ярость боевого безумия, когда вокруг тебя не останется живых врагов. Сможешь в безумии, различать врагов и твоих воинов. — Тут Арагон помолчал немного — кажется, этот аспект был из той же части что и «пытались все». — Твое боевое безумие, станет самым могучим проявлением твоей силы. Но станет ли оно боевым или просто безумием, зависит только от тебя.

Урок начался и он был не из тех, что давались легко.

Отвар, даже в малых количествах, быстро приводил в бешенство. Каждый раз Логран пытался сдержаться, но ничего не получалось — он снова бросался с кулаками на Арагона и снова оказывался на полу. В перерывах между отваром и лежанием на полу со стальными пальцами Арагона на своей шее, Лограну демонстрировались и описывались способы «спокойной мысли».

— Местные дикари иногда говорят, что это медитация. Я не уверен, что понимаю это слово, поэтому не буду его использовать. — Пояснил Арагон.

Медитации помогали как мёртвому припарка.

Первый день такого урока, прошёл в пустую. Только устал так же сильно, как в свой первый день в Малом городе. Ему стоило больших усилий подняться на ноги, когда Арагон объявил об окончании урока. Они вышли во двор вместе и Логран с удивлением посмотрел на небо.

Солнце едва ли докатилось до середины небосвода. Он не мог отвести взгляд от небес.

Прошли часы, но усталость была такой, что Логран не сомневался — уже вечер.

— Вернись к урокам, юный воин Нара. — Сказал Арагон, пристально глядя в его глаза.

Логран знал, что он ищет там. И не хотел, что бы он это увидел.

— С удовольствием. Это было легко. — Заявил он, однако, голос был таким, что хоть прям тут его бросай, там и помрёт. Арагон расхохотался, да так, что один из близко стоявших ребят, упражнявшийся с мечом, выронил его, да так неудачно, что оружие полетело Арагону в голову.

Продолжая хохотать, Арагон отклонил голову ровно настолько, что б меч его не задел.

А затем случилось то, что Логран видел здесь и раньше, но в этот раз, впервые он понимал, что же такое он видит перед собой, понимал причины этого, понимал зачем.

В этот день, нескольким мальчикам, пришлось продемонстрировать доказательства силы.

Воины-учителя, с крайне мрачными, даже злыми лицами, вышли во двор, таща за шкирки троих мальчиков. Бледные перепуганные, они еле волочили ноги. А в лицах учителей, было и кое-что ещё, то, что Логран уже видел. Когда они смотрели на слабость Тениара, такими были их лица.

Только теперь, это было втрое сильнее и превращалось практически в отвращение.

Увидев Арагона, воины остановились, переглянулись и не очень уверенно подошли к нему.

— Арагон, если у тебя есть желание узнать, если…

— Нет причин отказаться. — Прервал его Арагон.

— Эти, — сказал воин, толкнув одного из мальчиков в спину. Тот на ногах устоял, хоть и с трудом, вскоре все трое оказались построены в ряд перед Первым Предводителем. — Они отлупили одного из мальцов, недавно попавших сюда.

— Хорошо. Это правильно. — С одобрением кивнул Арагон. — Слабым это нужно. Хорошая схватка и трудный урок, делают из слабых, по-настоящему сильных.

— Не в том дело Арагон. — Поморщился воин, чуть ли не прервав речь Первого Предводителя, Логран даже глянул на его лицо. Однако ни гнева, ни обиды, ничего — Арагон не видел ничего оскорбительного в том, что воин-учитель говорил с ним, как с равным. — Двое держали мальца на полу, а третий ломал ему пальцы. Они наслаждались этим.

— Хм. — Выпрямившись, с великим презрением на лице, молвил Арагон.

Никто не успел ничего понять.

Меч блеснул в свете солнца, на миг ослепив Лограна.

Когда он проморгался, все мальчики лежали на земле, оглашая окрестности громкими жалобными стонами — меч Арагона, уже вернулся в ножны.

Первый Предводитель заговорил, спустя несколько секунд.

— Они очень хотят получать уроки Малого города. До заката они не захотят ни есть, ни пить, приход лекаря до заката, смертельно оскорбит каждого из них. Они сочтут достойным, лишь пахучую траву, полученную из рук воина-учителя. — Он помолчал, воины кивнули в ответ — казалось, он ждал от них возражений или чего-то ещё. Странно, ведь он Первый Предводитель, лицо близкое к королю, фактически правая рука короля. Но к воинам, его отношение таково, словно они во всём равны ему и их мнение, имеет значение. Что-то в памяти колыхнулось, боевые песни, из самых первых изученных здесь — вспомнить не получалось. После проклятого отвара, голова вообще с трудом рождала даже самые простые мысли. А уж об усталости и говорить нечего — если бы никто не видел, он бы свалился, где стоял и тут же уснул. Увы, урок придётся продолжать.

— Они вернут свои лица, доказав свою силу. Или умрут, доказав своё право на погребальный костёр. — Арагон двинулся прочь, больше не сказав ни единого слова.

Так Логран сознательно познакомился с тем, что в песнях звалось «доказательством силы», тем, что могло смыть любой позор с воина, любой его позорный поступок, любую его слабость.

Мальчики, на груди которых красовался глубокий порез от меча, не получили никакой помощи. Изнывая от боли, с открытой раной с которой сочилась кровь, они махали мечами, боролись, сражались в парах, били песочную дорожку металлическими прутами. Если они падали, не потеряв сознания, воины поднимали их жестокими пинками. Если они теряли сознание, лекарь приносил пахучую траву и один из воинов, совал её под нос паренька. Когда один из них упал и не поднялся даже от резкой вони пахучей травы, воин пощупал его шею и с гневом на лице, заснул пучки травы глубоко ему в ноздри. А затем принялся отвешивать пинки. Логран не следил за ними постоянно, как и прочие мальчики на большом дворе — своих забот хватало. Но время от времени на несчастных поглядывал каждый из них. Парень с травой в ноздрях, всё-таки очнулся. С истошным стоном, он поднялся на ноги и, шатаясь, словно травинка на ветру, поднял своё деревянное оружие.

Спустя несколько часов, один из них упал и начал рыдать, размазывая слёзы по лицу.

Его подняли такими пинками, что от каждого его бросало на пару метров в сторону.

К вечеру, один из них, больше не смог подняться. Уже никогда не смог.

Парня унесли в Малый город — с большим уважением и почтением подняв его тело. Его несли так, словно он был хрустальный. Голова свесилась с руки воина, и Логран увидел широко открытые, пустые глаза мертвеца.

— Ар! — Сказал кто-то. Логран нашёл его взглядом — Лид салютовал небу своим мечом, ни деревянным, что он брал со столов, а тем, что висел на его поясе, и что практически никогда не покидал ножен в пределах Малого города.

— Ар! — Отсалютовал небу воин-учитель, учивший владению обоюдоострым топором.

— Ар! Ар! Нар!!!

Вопли воинов сливались в единый рёв. Все до единого воины-учителя провожали мальчика, умершего здесь, так, словно он принял достойную смерть в битве — ещё ни один маленький мертвец, не удостаивался такой чести.

Двое других держались до конца. Никто из мальчиков, имевших право уйти раньше, не ушёл.

Все, и Логран тоже, остались, они смотрели на двоих, белых как мел, едва живых мальчиков.

Когда солнце село, оба рухнули без сил.

Их унесли в Малый город и дружный рёв воинов-учителей, был не менее силён, чем предыдущий — впрочем, в этот раз, Логран едва не оглох. Кажется, эти двое, из существ вызывавших тотальное отвращение и презрение, только что превратились в сильнейших из всех, кто учился здесь. Им выказывали уважение, небывалое для Малого города.

Спустя сутки, те двое снова появились в большом дворе. Логран, да и все прочие, немедленно посмотрели на них. Те даже застыли на месте, опешив от такого пристального и молчаливого внимания.

— Тайир, Самон! — Позвал их один из учителей, призывно взмахнув рукой, они двинулись к нему.

— А вы чего встали? — Рявкнул воин-учитель, урок коего получал сейчас Логран и десяток других ребят. — Я что передохнуть разрешал? Приводят мальчиков, а как до дела дошло — девочки! Вот и верь после этого своим глазам. Титек ни у кого нет, а повадки сплошь бабские! Платье никому не принести? А, девчушки, кому платье?

Они продолжили и те двое, тоже занимались как и все — они доказали своё право на позор. Их сила смыла их позор, затмив его поступком, в котором не было места слабости.

И порезы на груди обоих, не были зашиты хорошо. Логран не был уверен, но что-то подсказывало ему, что раны зашиты так криво, лишь с одной целью — оставить хорошо заметный шрам. Напоминание, прежде всего для них самих, о их позоре и о их силе, затмившей его.

В тот день Логран, размахивая деревянным мечом, про себя напевал одну из боевых песен Нара, ту, в которой говорилось об одном знаменитом Предводителе, опозорившим себя и прошедшим доказательство силы — в третий раз за свою жизнь. Доказательство, смывало лишь единичный случай запятнавший честь воина, растоптавший его лицо. Каждый раз опозорившись, снова и снова нужно доказывать свою силу — пока позор не будет стёрт или пока доказательства силы не убьют тебя. Второе случалось значительно чаще, если судить по боевым песням.

Уроки с отваром, призванные научить его хоть как-то контролировать боевое безумие, повторялись раз в несколько дней. С одинаковым, никаким, успехом.

Однажды этого урока не было почти две недели. А когда они снова пришли с Арагоном в ту комнату, сели друг напротив друга и Логран налил отвар в чашу, Арагон спросил его.

— Расскажи, смог ли ты чему-то научиться, пока меня не было?

Логран растерялся, но потом начал бодро рассказывать. Арагон хмурился всё больше. В итоге мальчик сбился и замолчал, не понимая, чем вызван гнев Предводителя.

— Чему ты научился, с боевым безумием?

Логран, глотая звуки, постепенно краснея, признался, что этому не учился.

— Лекари не приготовили отвар? — Логран отрицательно мотнул головой. — Ты боялся выпить отвар без меня? — Логран опять головой мотает. — Ты был страшно ранен и изуродован? — Снова головой мотает. — Ты умер, пока меня не было? — Логран стал красным до кончиков ушей, а Предводитель развёл руками. — Тогда я не понимаю. Что тебе мешало?

— Я…, ну…, я не понял…, я думал…

— Ты не думал. — Возразил на его сбивчивую речь Арагон. — Иногда думать надо. — Помолчал и добавил. — Не всегда. Это утомительно. Но иногда — надо.

Мудрость от Первого Предводителя Арагона из Арии, сына Славного города Тара…

С тех пор он регулярно занимался со своим безумием, в одиночестве.

Всё шло относительно неплохо, пока лекарь не перепутал двери.

— Спасите!!! Помогите!!! — Орал несчастный, убегая через большой двор Малого города.

— Аррррр!!! — Рычал безумный мальчик с красными глазами, широкими прыжками преследовавший неосторожного лекаря.

Неизвестно, что стало бы с беднягой, но громовой хохот воинов, вернул ему способность мыслить и бедняга не пострадал, а вот со штанами лекаря этого всё было куда хуже — им потребовалась срочная и очень мыльная помощь.

В какой-то момент, ему удалось добиться небольшого прогресса в своём уроке — он не утратил способность мыслить и контролировать себя, в течение всей медитации, после того как выпил отвар. Но это оказалось куда утомительнее, чем сам по себе приступ боевого безумия. Когда бешенство схлынуло, он с трудом сумел усидеть на месте, а не растянуться на полу. А когда пошёл на большой двор, сам не понял когда и как, потерял сознание.

Урок повторялся и с Арагоном и без него и вскоре, Логран заметил изменения — не в контроле над боевым безумием, дальше способности мыслить, ценой чудовищный усилий и медитации во время безумия, а в том моменте, когда безумие покидало его. Он больше не терял столько сил. Когда поднимался, ноги не тряслись от усталости, голова не гудела от противного звона, а его тело, хоть и полнила усталость, но она не была столь тотальной.

К сожалению, продвинуться дальше, не получалось ещё очень долго.

В один из дней, когда он решил ненадолго отказаться от новых самостоятельных уроков с отваром и своим боевым безумием, радостным взмахом руки, его поприветствовал какой-то мальчик, с чёрными волосами и мощным фингалом под глазом. Он занимался с воином-учителем, мастерски владевшим боевыми крючьями. Логран махнул рукой в ответ, а мальчик зачем-то похлопал себя ладонью по груди.

Только спустя несколько дней, Логран сообразил, кто это был — Тениар, тот мальчик, что многие дни щеголял в девчачьем платье. Парню вручили нормальную одежду и, судя по лицу, он больше не был для большинства мальчиков Малого города любимым поводом кулаки поразмять.

Впрочем, это было не важно, хотя у него и возникло желание пообщаться с ним — друзей у Лограна не было. Давно не было. И он слишком хорошо помнил, как доверие к ним, было оплачено для него. Боевые песни не врут — нет друзей, пока не обагрены вместе, кровью одной, мечи многих сынов Малого города, и не приняты вместе они, средь залов его, как равные другим.

Да и времени на дружбу не было — его уроки менялись всё чаще и всё реже он находился на большом дворе. Всё чаще он тренировался в большой комнате, заваленной хламом, где требовалось махать мечом и двигаться при этом, а один неосторожный шаг и летишь ты вверх тормашками.

Появились новые уроки, каких не было прежде. Причём появились они не для всех.

Лид проводил Лограна в комнату в глубине Малого города, с утра, едва тот проснулся. Он ничего не объяснил, просто отвёл в комнату. В которой не было ни одного воина, зато имелись титанические завалы из самых разных трав, очаг, котелок и стоявший в углу стол, с множеством стеклянных предметов, неясного смысла и характера.

А ещё там был Свободный — седой старик, с крючковатым носом.

— Молодой господин, прошу вас, присаживайтесь. — Низко поклонившись, сказал старик, после указав пальцем на скамейку, перед совершенно пустым, широким столом.

— Я прекрасно знаю все травы Великого леса, и когда-то считался лучшим лекарем. — Старик кашлянул, тяжко вздохнул и снова кашлянул. — Мои знания обширны и мои отвары чудесны, однако, некоторые люди полагают, что колдовство это очень плохо. Разорви меня Барговы псы, если я понимаю, причём тут я. Но они всё равно меня выгнали. Слава Богам, король Логан, да хранит его Прива, шёл мимо с военного похода…

— Старик, — произнёс Лид, ещё находившийся в комнате. — Тебе платят не за рассказы о каменных мужиках и бабах. Ты забыл что было, когда ты делился знанием о местных травах с королём и Первыми Предводителями?

— Не забыл. — Ответил старик, у коего щека дёргаться начала.

— Вот и не забывай. В другой раз, там можешь оказаться ты. — Старик побледнел, а Лид рассмеялся. — Не бойся. Я пошутил. Ты Свободный. — Старик с облегчением улыбнулся. — Если что тебе просто срежут печать вместе с кожей и выставят за стены. Ну а там, сам понимаешь.

Старик снова побледнел и прижал к груди ладонь, на которой виднелся старый шрам от печати Свободных. Лид повернулся и вышел из комнаты.

Следующие полдня, Логран провёл в той комнате, запоминая названия трав, для чего они годятся, как готовить из них припарки, отвары, как это всё применять и как смешивать травы.

Запоминать было трудно, зачем это нужно, он вообще не понимал. Однако на этот урок выделялась прорва времени, значит, это было важно. Он старался, изо всех сил.

— Молодой господин! — Услышал он издалека. — Молодой господин, вам плохо?

Логран моргнул, протёр глаза и осмотрелся — мир как-то исказился. Поднялся с пола, сел на скамью, вот теперь мир такой же, как чуть раньше. Потёр ухо — им об стол стукнулся, дальше падал медленнее. Старик снова говорил, что-то показывал, а Логран зевал и пытался не заснуть опять.

Легче стало только когда старик начал учить его готовить лекарства из трав. Увы, это хоть и было занимательно и в сон не клонило, но выяснилось, что прежние уроки насмарку — он практически ничего не запомнил.

— Странно. — Заметил старик, когда Логран не смог вспомнить, какие травы нужны для варки отвара, необходимого при промывании открытых ран. Старик хмуро ковырял пальцем стол. Потом поднял голову и сказал. — Молодой господин, а кто привёл тебя на мой первый урок?

Логран открыл рот и спустя мгновение закрыл его — он не мог вспомнить.

— Вот ведь Баргов хвост! — Воскликнул старик. — А я вот говорил — пустое то, магия оно как с диким волом, никогда не знаешь, куда эта скотина головой мотанёт!

Старик выбежал прочь, а Логран смотрел на стол с травами и с удивлением понимал, что не помнит вообще ничего из уроков старика.

Вскоре лекарь вернулся, сказал, что урок отменяется, потому что:

— Куды бабу не пусти, хоть к котлу алхимическому, хоть к посоху магическому, толк там весь — так это на титьки её посмотреть, вот и весь толк. Тьфу!

Уроки возобновились лишь через несколько дней и в этот раз, всё было иначе — Логран неплохо запоминал почти всё, что говорил ему старик касательно трав. Дело сдвинулось, он даже засыпать стал на уроках старика не больше одного раза за весь урок.

Однако это не было последним новым событием в его учении.

В один из дней он узнал, что находится за ещё одной накрепко запертой дверью. Её открыл Лид, взяв Лограна с собой. Двери отворились, Лид вошёл внутрь, запалил масляные лампы и махнул рукой, приглашая зайти. Комната оказалась огромной в длину, с чередой пузатых колонн посередине и высокими стойками по обе стены. Стойки не были пусты. В каждой поблёскивая тусклым металлом лезвий, находилось оружие. Здесь было всё — от коротких одноручных мечей, до сложных двойных боевых крючьев, обучение коим не проводил даже Лид. Их брали в руки один раз на уроках Лида и таких как он, успешно расквашивали себе носы и больше к ним не прикасались. По словам самого Лида, это оружие восстановили по памяти Первых Предводителей, но кого-то, способного их освоить, так и не нашлось. Как впрочем, и того, кто мог научить владеть этим оружием, хотя бы на минимальном уровне.

Не было тут только луков и щитов, как не было их все годы обучения, оставшиеся позади.

— Выбери себе оружие. — Сказал Лид. Логран отправил ему долгий взгляд. Тот ухмыльнулся в ответ и добавил. — Оно не станет твоим, не покинет Малого города. Но будет с тобой, пока не настанет день Последнего Учения.

О чём речь, объяснять Лид не пожелал, значит, не следовало спрашивать. Его готовят к чему-то важному и должен он сам догадаться или же принять неизвестность, не проявив слабости своей.

Впрочем, к моменту, когда это случилось, Логран уже понял — боевые песни охватывали всё, от истории, до способа сделать одежду, в какой ходили воины короля. Так что, сопоставляя уроки с содержанием песен, можно было понять. Разве что, чёрных пантер из песен, он так и не увидел.

Логран выбрал оружие — половинный двуручный меч, с коим и занимался все эти годы.

Оружие теперь должно было быть с ним всегда, но применять его он мог лишь во время уроков, что Лид особо отметил. Потом прервался на полуслове и махнул рукой.

— К воронам. Они всё равно тебя бить не хотят, хер у каждого есть, а нет-нет, да титьку видно.

Логран долго не понимал для чего ему дали меч. Во дворе и помещениях города, он так и использовал деревянные подобия настоящего оружия, подобия очень точные, но всё же.

Меч нельзя было использовать, но носить он его должен был всегда, что навело на мысль, что ему дают возможность привыкнуть носить оружие при себе, попутно пытаются разозлить других мальчиков, что б они всё-таки начали его бить и, может быть, для того, что бы ему было тяжелее осваивать уроки, труднее передвигаться.

Он ошибался.

Спустя несколько дней, он был отозван в сторону от всех учеников, на середину двора. Там имелся круг, выложенный низкими камнями — никто и никогда, там не занимался. Поначалу, когда тяжесть учения становилась слабее просто от привычки к ней, всем становилось интересно, почему тут круг и почему там не идёт никаких уроков, а потом все забывали и не обращали внимания.

Теперь все узнали, что это за место и для чего.

Лид был первым, кто провёл урок здесь. А Логран стал первым, кто получил этот урок.

Судя по гордому лицу Лида, и недовольным лицам других воинов-учителей, кто будет первым, имело значение для них и первыми быть хотели все.

— Нужно нанести неглубокий порез — глубокая рана или смерть, считаются поражением.

Озвучил Лид правила и в его руках сверкнул длинный одноручный меч.

У Лограна при себе был лишь тот меч, что он уже несколько дней носил за спиной. Его ему и предстояло применять. Однако правила боя…, он опасался. И правильно делал.

Уже через несколько минут он не смог сдерживаться и пытался именно убить.

Он сражался яростно, свирепо и изо всех сил.

А потом пошёл к лекарю, промывать многочисленные, крошечные порезы. Лид остался без единой царапины. Урок повторился в тот же день вечером, с другим воином, владевшим другим оружием. В тот вечер, засыпая в кровати, ворочаясь от ноющих многочисленных порезов по всему телу, он с удивлением вспоминал прошедший день и особенно последний бой. Он и не подозревал, что громадным обоюдоострым топором, можно владеть настолько виртуозно, что б оставлять крошечные порезы. Впрочем, кроме порезов, всё остальное можно было применять в любом виде и количестве, так что бой закончился свирепым ударом основания древка ему в челюсть.

Этот урок повторялся регулярно, иногда каждый день по несколько часов. Вплоть до того момента, пока он не начал оставлять порезы на телах воинов-учителей. Когда таких порезов набралось три, интенсивность этого урока снизилась, он стал редким и не особо длительным.

Он полагал, что это из-за того, что он достиг некоторого успеха. Но иногда возникали сомнения, потому что кроме этого урока, на том же месте, ему предстоял и другой, такой же регулярный — ему пришлось драться с воинами-учителями. Иногда это были кулаки. Иногда, борьба, в которой требовалось прижать противника к земле и с силой ударить его правую кисть о камень площадки. Зачем, он понял не сразу, но понял сам — руку били о землю, лишая противника зажатого в ней оружия. Если бы оно там было, в такой момент, он мог бы взять выпавший из руки воина меч и зарезать его, его же оружием. Порой не было ни борьбы, ни кулаков — он и воин ставали друг напротив друга, упирали ладони в грудь и по команде другого воина, пытались столкнуть друг друга с места. Ему никогда не удавалось этого сделать, но он старался. Безуспешность попыток, не снизила его усилий, лишь полнила всё большим гневом. Порой гнев выходил из-под контроля и странное упражнение, превращалось в банальный мордобой — иногда, ему удавалось сбить воинов-учителей с ног, но чаще он падал сам. Лишь незадолго перед последним днём в Малом городе, он широко раскинул руки и огласил свою победу, безумным дикими рыком. Весь в крови, с разбитыми губами, он стоял над бесчувственным воином-учителем и звериное бешенство клокотало в его груди…

Шли недели, месяцы, уроки продолжались, разные, порой понятные, иногда бессмысленные на его взгляд — например, его стали учить делать копья и ножи из палок и камней, какие можно было найти в любом лесу, у любого ручья. Он запоминал, делал, когда плохо, когда совсем плохо, но старался, хотя и не понимал, зачем это всё нужно.

Шло время, исчезали дни в безбрежной пучине уже прожитых лет.

И, однажды, наступил день, когда у него забрали меч.

День, когда на его пути остался последний урок.

* * *

Логран проснулся и сейчас смотрел в потолок. Рядом никого не было, он, по обыкновению, выбрал пустую комнату. Теперь в этом не было необходимости — он просыпался от любого потенциально опасного шороха вблизи себя. Иногда он об этом размышлял. С тех пор, как проснулся однажды и увидел подле себя другого мальчика — тот спал у стены, в глубине комнаты.

Это было странно. Обычно, заслышав шаги подле себя, он всегда просыпался. Урок, который преподали мальчики Малого города, до полусмерти избив его во сне, крепко засел в голове. И даже сейчас, спустя много времени, оставался там. Но в тот раз, он не проснулся. На мгновение стало даже страшно — теперь к нему могут легко подобраться? Так же легко как очень много времени назад? Он стал более тщательно выбирать место для сна и однажды, в комнату кто-то вошёл и прошёл в полуметре от него — Логран проснулся сразу, мышцы напряглись, его глаза зло сверкнули в темноте. Неизвестный, ойкнул, отпрянул и, запнувшись о циновку, свалился на пол.

— Кто здесь? — Пискнул мальчик.

— Никого. — Ответил Логран. Мальчик моргнул, сглотнул судорожно, а потом поднялся, отступив к стене, и тихонечко спросил.

— Л-логран?

— Логран. — Ответил он. Мальчик икнул и из комнаты, да всё бочком, выскочил поспешно.

В ту ночь он подумал, что, наверное, слегка льстил себе, что много времени подряд, выбирал комнаты для сна, в которых не просто не было других мальчиков, но и никто не приходил после, словно у него развилась некая мистическая интуиция на такие комнаты. Наверное, всё было куда проще — завидев, кто в комнате спит, мальчики предпочитали найти себе комнату побезопаснее.

Видимо, это всё из-за того дня на большом дворе, когда он впал в боевое безумие.

Или того дня, когда он впал в него в одной из таких комнат…

Они пришли шумной ватагой, не заметили, что кто-то спит у дверного косяка, обмениваясь усталыми шутками и просто ничего не значащими фразами, зашли они в комнату, где решили сегодня спать. На их беду, один из ребят обнаружил, что в комнате кто-то есть. На их беду, сделал он это крайне неудачно — наступил на ногу Лограна, да так, что было очень больно.

Когда кровавая пелена спала, Логран обнаружил, что не может пошевелиться — воины-учителя прижали его к полу втроём и держали так крепко, что и пальцем не двинуть.

Мальчики валялись по всей комнате — он слышал только одного, парень громко стонал от боли, что с остальными, Логран так и не узнал. Мог бы узнать, но не стал этого делать.

Ему было всё равно — слабые умрут, сильные будут жить.

В тот день он тоже лежал вот так с открытыми глазами и смотрел в потолок, пытаясь понять, почему не услышал, как в комнату вошёл другой человек. Размышлял до тех пор, пока из коридора не донёсся приглушённый рык Лида, упрекавшего спящих мальчиков в том, что у них за ночь выросло аж по три титьки на каждого — а иначе, почему они до сих пор дрыхнут?

Мальчик в комнате открыл глаза, со стоном поднялся — у него всё тело болело, Логран помнил такие дни. Когда-то очень давно и он каждое утро поднимался, с таким же болезненным, полным отчаяния стоном. Впереди ещё один день бесконечной пытки, по какой-то изощрённой издёвке, названной «уроками». Давно это было…, мальчик поднялся и замер, заметив его.

— Ап… — Шлёпнул мальчик ртом, быстро бледнея — несмотря на полумрак, эту бледность Логран сумел разглядеть без особых проблем. Если бы горели лампы в комнате, а не только в коридоре, мальчик, был бы, наверное, и вовсе прозрачным.

Логран тогда повернулся на другой бок и закрыл глаза — он мог спать дольше, чем мальцы.

Он доказал своё право спать дольше. Доказал своей силой…

Сейчас Логран понимал. Он не услышал того мальчика по одной простой причине — он не представлял угрозы. А не представлял её, потому что в потёмках шёл к циновке вдоль стены и не подошёл к нему слишком близко.

Логран поднялся, потянулся всем телом, разминая мышцы.

Интересно, что будет сегодня? Последнее время он всё меньше времени проводит на большом дворе. Вчера и вовсе успел там появиться на пять минут и тут же был отправлен к алхимику изучать травы. А спустя час отправился заниматься в большой зал, где изучались боевые песни. Почему-то, стоило ему войти, как воин оборвал свой урок и объявил, что сейчас, те, кто уже изучал эти песни, будут их вспоминать, а те, кто нет — тем будет полезный и важный урок. Все следующие песни тот день были только о чёрных пантерах и великих воинах, сумевших пережить встречу с ними. Они услышали несколько новых песен о них. Если прежде, все эти песни посвящались блистательным победам молодых воинов над лесными хищниками или их доблестной смерти в борьбе с ними, то на этот раз, прозвучали песни совсем иного рода. Песни, которые, казалось бы, не вписывались в само это место. Воин сначала рассказал песню — петь их, прежде не изучив, было бессмысленно, только павших воинов оскорблять своими невнятными воплями, идущими в разнобой и невпопад.

Новая песня рассказывала о хитром парне, который выживал в лесу два года, но так ни разу и не столкнулся с чёрной пантерой. Парень, славившийся своими силой и умом, ещё в Малом городе решил, что сразиться с пантерой может любой, а вот выжить у неё под носом, ни разу с ней не столкнувшись — это, на его взгляд, было почти невозможно. На взгляд воина-учителя, парень просто считал, что с пантерой сражаться слишком опасно и рискованно. Один из мальцов согласился громким одобрительным словом. Воин помолчал, вздохнул тяжко, взял кувшин, из коего иногда прихлёбывал в течение урока и очень метко, да изо всех сил, запустил его в мальчика. Урок у бедняги кончился, так как отключился он, брызгая кровью на широкие ступеньки.

Тот, о ком сложили песню, доказал что достоин этого своей силой. Воин-учитель, доказал своё право учить, своей силой. Что и чем доказал малец? У него не было права соглашаться или высказывать своё мнение в присутствии воина-учителя.

Песня завершалась парой куплетов о том, как парень вернулся в Малый город — его встретили с очень разной реакцией. Одни восхищались прозорливостью и ловкостью, другие обвинили его в трусости. Последним, юный воин, доказал своё право в сражении, где проигравшим считался тот, кто убил противника. Все кто скрестил с ним оружие, получили царапину от удара, который будучи доведён до конца, становился смертельным. Сам же воин не получил ни одной царапины, хотя с ним сразились и увенчанные боевой славой воители. Песня не уточняла, насколько опытны были эти воины, но судя по усмешке воина-учителя, скорее всего, они все были молоды и не имели заметно большего опыта, чем хитрый парень.

Другая песня повествовала о парне, что поступил иначе — он был единственным кто за время нахождения в лесу, убил аж десять чёрных пантер. И единственным, к кому в лес пришли Предводители и в категорической форме приказали немедленно прекратить убивать пантер, так как он тут не один и испытание должны проходить все, а из-за него в лесу пантер вообще не останется.

Парень тот прославился и стал занозой для воинов-учителей. Он специально искал пантер, появлялся перед ними и забирался на дерево — пантера умела лазать по деревьям. Он лез повыше, а потом метал в неё копьё. Животное падало с большой высоты, да с выбитым глазом, что не делало его менее опасным противником, однако парень носил два коротких копья, и быстро спустившись вниз, добивал пантеру. Из выживания, он превратил испытание в лесу, в охоту на пантер. И на просьбу воинов-учителей прекратить такое творить ответил отказом, заявив, что ему это нравится, что это достойное и славное занятие. В доказательство чего продемонстрировал шрамы, оставшиеся от когтей и клыков пантер. Их было много, а раны от их когтей и клыков, было непросто пережить, они слишком часто начинали гноиться. Почему-то, с юным воином этого не случалось, словно заколдованный, он не слишком страдал от таких ран, что меч калёный, что ядовитый коготь — он справлялся с раной одинаково легко. Единственный из юных воинов Тара, кого, по решению короля, сочли достойным покинуть лес на год раньше положенного срока.

Последний куплет песни был печальным — слава этого воина, многих сподвигла попытаться повторить его подвиги. Многие молодые воины, не пережили испытания в лесу, убитые пантерами, либо погибнув от полученных ран. В этом куплете была и песнь о славе, и песнь о хитрости — ведь если хитрость не унижает воина, если она добавляет ему славы, то хитрость — это сила. И было там заложено предостережение — лишь немногие способны на такое. Лишь сильнейшие из сильных.

После, Лограну снова пришлось несколько часов ходить по комнате, заваленной хворостом, камнями и брёвнами. В этом уроке, он должен был проходить от одной стены до другой, не издав ни единого звука — получалось плохо. А когда он в сердцах заявил, что это невозможно, наблюдавший за ним Арагон, поднялся со скамьи у стены и быстрым шагом прошёл к противоположной стене, затем обратно и уселся на ту же скамью.

Никто не услышал ничего, кроме тихого шелеста, да и тот, едва-едва.

Логран, поражённый демонстрацией той до глубины души, шагнул вперёд и тут же под его ногой, с громким и весьма ехидным треском, сломалась сухая веточка…

Он вышел в коридор, направил к большому двору.

А может быть, снова будет маленькая комната, заваленная рыхлой землёй, на которой оттиснуты следы множества разных животных и тот же Арагон, будет рассказывать ему, кто, когда именно и какой след оставил. Ему требовалось запомнить и пересказать. С этим уроком проблем не возникало — он сам удивлён был, но запоминал всё буквально на лету. Чем очень гордился.

— Это только земля. — Его гордость заметив, сказал Арагон. — В лесу всё иначе. Следы не бывают полными, очень редко след целый. Они тронуты дождём или ветром. Много травы, ветки, всё не так как здесь. Здесь только следы. Там, всё остальное.

Логран меньше собой гордиться не стал, но взгляд смиренно опустил пониже, мол, каюсь, виноват, больше не буду. Арагон усмехнулся — от него не укрылась фальшь.

А может быть, сегодня ему снова придётся торчать в одной комнате со смуглой девушкой из Свободных, которая будет рассказывать, какие клубни, ягоды и плоды Сабаса, можно потреблять в пищу? Логран часто засыпал на этом уроке — скучно было. По большей части он уже знал всё, что ему говорила девушка. Он плохо помнил, откуда и почему это знает, но стоило ей заговорить о каком-то плоде, и он тут же вспоминал — чаще всего, первым проблеском такого воспоминания, был вкус названного плода или клубня. Он раньше их ел, только не мог вспомнить, почему и зачем — если бы постарался, то, наверное, смог бы вспомнить, но он не видел в этом смысла.

А может быть, предстоит один из самых отвратных уроков, какой он получал в Малом городе.

Случалось это редко, но каждый такой урок, вспоминался с отвращением — сначала с таким, что его всего дрожью пробирало, а затем просто с отвращением, нейтральным и почти пустым.

Этот урок проходил с Арагоном, в той же комнате, где ему рассказывали какие плоды и коренья, какие ягоды Сабаса, можно есть, а какие нет. На этот раз, ему пришлось узнать много нового. Он каждый раз, увидев в той комнате Арагона, тяжко вздыхал, но ничего не поделаешь — это тоже урок и его нужно усвоить. Арагон садился за стол, уже обильно накрытый, за него садился и он. После чего, Арагон начинал рассказывать, что есть на столе, как это добыть и в каком виде это можно есть. Почти всё из указанного, в Сабасе съедобным не считалось ни в каком виде.

Рядом со столом, всегда стоял пузатый деревянный тазик. В первый, да и многие другие дни, он ему очень пригодился — когда тошнило, тазик очень кстати был.

А тошнило часто.

Арагон не просто рассказывал и показывал — всё из того, что было на столе, нужно было съесть.

Причём Арагон начинал первым, разделяя трапезу со своим юным учеником.

Первый раз Лограна вывернуло наизнанку спустя несколько минут. Уже когда Арагон подцепил с тарелки горсть, копошившихся там трупных белых червей и отправил их себе в рот, Лограну стало не хорошо. Когда пришлось и ему так поступить…, в общем, тазик был очень нужен на том уроке. Использовался он частенько, ибо много было на том столе копошившейся, ранее считавшейся несъедобной, разнообразной дряни.

Лишь когда приходилось дегустировать коренья, клубни и плоды, тазик не требовался.

Со временем, тошнило его всё меньше, хотя рвотный позыв никуда не пропал, а отвращение никак не уменьшилось. Самый бесполезный из уроков и самый мерзкий — зачем? Малый город предоставлял любую пищу, в любом количестве, даже ту, что крестьяне лишь на праздники могли себе позволить, а тут хоть каждый день и не важно, слабый ты или сильный, малец или уже доказавший свою силу. И зачем нужно было давиться земляными червями и клубнями, от которых неизбежно начинался понос? Арагон объяснил — на такой пище можно выжить, это не просто, это не принесёт удовольствия, но позволит протянуть достаточно долго, что бы собраться с силами и добыть себе нормальную еду. Эта пища, выворачивавшая желудок наизнанку, зачастую потребляемая в сыром виде, была крайним средством для умирающего, а не источником сил.

Что-то из этого требовалось жарить, что-то сушить, что-то есть сырым — это нужно было запомнить крепко. Ибо, взять хотя бы розоватый клубень, какой Лограну пришлось съесть в первый же урок — вообще-то, он считался ядовитым. Как он узнал от Арагона, его нужно было вываривать несколько минут в кипятке, после чего, он становился съедобен и хорошо наполнял желудок. Кроме того, был очень вкусным — напоминал сухую пыль, смешанную с соплями. По сравнению с красной многоножкой, которую есть требовалось живьём, этот клубень был просто пищей Богов.

Не хотелось бы опять на этот урок идти — от одной мысли подташнивать начало.

Логран искренне скучал по старым урокам. Ему хотелось упражняться с мечом, а приходилось варить травы, слушать о еде и следах животных — это было скучно, иногда мерзко, а порой он ощущал себя униженным. Увы, воины-учителя, считали, что ему это нужно знать.

Может, они и правы. Но надоело уже это всё прям до смерти.

Логран вышел во двор и сразу же увидел Арагона — он стоял там, подле группы ребят с одноручными мечами и говорил с воином-учителем. Его он заметил сразу и, кивнув воину-учителю, широким шагом двинулся к Лограну.

— Пошли. — Сказал Арагон и повёл его в Малый город, для очередного урока.

Но урока не было.

В пустой комнате, Арагон сел на пол, скрестив ноги. Указал ладонью перед собой, Логран сел туда и замер — это напоминало урок с отваром, вызывавшим боевое безумие, но отвара тут нет.

Довольно долго, Арагон молчал — такое с ним случалось не редко, и Логран полагал, что такие паузы, требуются арийскому воину, дабы собраться с мыслями и произнести длинную речь.

В этом году, они изучали новые песни, те, что хорошо разъясняли, почему Первые Предводители, так сильно отличаются от всех прочих. Они пришли из далёкой страны. Ария, что лежит за Великими горами. Они пришли сюда как воины и своим мечом взяли всё, что положено сильному. Первые Предводители, были другими.

Они отличались не только внешне. Великие в бою — в беседе, они были, эм, не столь велики.

— Они думают, что ты готов. — Наконец, произнёс ариец и тут же добавил. — Я не согласен. Логан не согласен. Только Домен считает иначе. Но воины-учителя, сказали своё слово. Наше мнение не играет роли. Но ты должен знать — я не считаю, что ты не готов. — Помолчав, он медленно покачал головой, а по лицу его пробежала тень печали. — Тар возродился в теле Нара. Так и бывает — новое тело не повторяет старое, оно становится другим. Нар — другой. Воины Нара, другие. Но я верю, что однажды, Нар станет, не только достоин своего прежнего тела, я верю, что он превзойдёт Тар, как Тар, однажды, превзошёл Ар. — Арагон снова замолчал, а в памяти Лограна всплывали отрывки боевых песен — он понимал, о чём говорит ариец. Тар погиб в битве, как и положено любому сильному воину. Погиб в лучах славы, погиб столь достойно, что боевая песня отражает лишь слабый блик величия и славы Тара, блик, трижды отражённый от лезвий окровавленных мечей воинов, что защищали его, в его последний день. Не только люди, погибнув, отправляются на поиски нового тела для своей души — у городов, у их стен, тоже есть души. Когда-то погиб Ар и его сыны покинули проигранную битву. Они выстроили Тар, в стенах коего, душа Ара обрела свой новый дом. Но ничто ни вечно — пришло и время Тара принять свою славную смерть. Когда-нибудь, это время придёт и для Нара, но сейчас Нар ещё очень юн, он буквально недавно родился…, Логран слушал и в душе раздавались отзвуки боевых песен, что когда-то пришли из Ара, потом из Тара, что бы сегодня стать боевыми песнями Нара. Он слушал и сейчас не смог бы сказать, что из услышанного было словами Арагона, что пришло к нему из боевых песен, как воспоминание, а что стало его собственными мыслями.

Арагон снова молчал. Он смотрел ему прямо в глаза и Логран начинал понимать.

Уроков больше не будет.

Его время пришло.

— Ты знаешь всё, что нужно, что бы выжить. Тебя научили. — Вновь заговорил Арагон. Логран не отвёл взгляда, не смутился, хотя было отчего — на некоторых из таких уроков он частенько дремал, а иной раз и вовсе засыпал. Теперь он сожалел об этом. Но не просил отсрочки, не признавался, что многое пропустил мимо ушей — это не важно. В том состоял ещё один важный урок. Сильный выживет, даже если пропустит все уроки до единого. Слабый, умрёт в любом случае.

Он сильный. Он не умрёт. Нет никаких оснований, сейчас, пред лицом Первого Предводителя, расписываться в своей слабости и вызывать на его лице гримасу разочарования или презрения.

— Волки. — Арагон помолчал, задумчиво глядя на свои крепкие ладони, сложенные на его плоском животе. — О них ты тоже знаешь. Они сильные. Для тебя. — Арагон поморщился, с некоторым пренебрежением. — Не для меня. Пантеры были гораздо опасней. Но и ты не сын воина Славного города Тара. — Эти слова, заставили Лограна покраснеть — от обиды и разочарования. Он даже ощутил нотку зависти — потому что Арагон, как раз таки им был. Впрочем, зависть быстро исчезла, ведь сынов Тара, осталось всего пять.

— Логран, ты первый кто будет в этом лесу. — Сказав это, Арагон молчал дольше обычного, словно пытался подобрать слова, но не мог найти подходящих. Наконец, он заговорил. — Ты отличаешься от прочих. Ты словно юный сын Тара. — Логран неосознанно выпрямил спину, на лице вспыхнула гордость за себя. Арагон смотрел на свои ладони, не замечая этого. — Словно сын одного из воинов Славного города. Ригед был таким же. Но ты сильнее. Ты словно неказистый, слабый, едва способный сравниться с остальными, но всё же сын Тара. — Гордости Логран слегка потерял, но всё же, услышать такие слова из уст арийца — это можно было считать признанием не только его силы как таковой. Это значило гораздо больше. Его силу не просто признавали, его силу признавали достойной стен погибшего Славного города Тара, воспитавшего таких воинов, как Арагон, таких как король Логан. — То, что ты появился в стенах Нара, хороший знак для нас всех. И теперь, тебе предстоит последний урок. — Арагон поднялся на ноги, Логран сделал то же самое.

— Пойдём юный воин, твоё время пришло. Последний урок начинается.

Они шли к воротам Малого города. Они уже были открыты и ему вслед смотрели воины-учителя, гордые и им и собой. Но в их глазах, он видел тоже беспокойство, туже неуверенность, что и в глазах Арагона.

Они шли по улицам, почти неизменившимся с тех пор, как он впервые оказался здесь. В том не было ничего удивительного — он первый, кто покидает стены Малого города. А новых ремесленников не прибавилось — они просто не нужны. Пока не нужны.

Нар пуст, в его стенах почти никого нет. Пусты большие общие дома, где будут жить молодые воины, едва покинувшие Малый город. Пусты дома ремесленников, которых придётся нанять из числа Свободных или взять как рабов в боевых походах. Некоторые дома заняты — там живут воины-учителя, их жёны, малолетние дети и рабы. В других, немногочисленные ремесленники, сейчас нужные городу и рабы, коими не владеет никто, которые принадлежат только Нару и заботятся о нём самом, а не о его жителях. Но большая часть домов, и больших общих и отдельных домов, что выстроены для прославленных воинов, всё ещё пусты. Это продлится долго, ещё не скоро в этих домах появятся их владельцы.

В молчании они прошли эти улицы и ворота Нара — главные и единственные. Вдоль стен Нара, они шли так же в молчании. Впереди, раскинулся лес. Он подступал близко к Малому городу, выступавшему из стен Нара, словно голова на плечах человека. Но подступал не вплотную — широкая полоса между стеной и лесом, вырублена, оставлена без единого куста или деревца.

Они миновали эту полосу, прошли первые невысокие молодые деревца и остановились.

Где-то далеко впереди, раздался протяжный печальный вой — волки леса, что иногда зовут Волчьим. Это их лес, лес волков, что были Степными волками Сабаса, до того, как их коснулась Эрфийская магия. Они другие, они одиночки, не терпевшие компании собратьев — исключая время, когда требовалось продолжить род, тогда их поведение становилось другим.

Опасные, сильные противники, достойное испытание для любого молодого воина.

— Если ты погибнешь, это станет ударом для всех нас. — Сказал Арагон. — Я надеюсь Логран, что ты справишься и вернёшься в Малый город живым. Я надеюсь, что вернувшись, ты останешься.

Он повернулся спиной и пошёл прочь.

Логран долго стоял там, глядя вслед воину павшего города. Он смотрел до тех пор, пока ариец не скрылся за густой тенью, отбрасываемой стенами Малого города.

Логран повернулся лицом к лесу — его время пришло.

* * *

Солнце перевалило за полдень и здесь, у быстрого широкого ручья, стало очень светло. Лучи света падали на весело журчавшую воду и отражались от неё десятками весёлых ярких вспышек. По камешкам, торчавшим из ручья, прыгала какая-то яркая птичка и издавала сердитые резкие звуки — птичка возмущалась скоростью мелких серебристых рыбок, которых безуспешно пыталась поймать. Она продолжала пытаться и всё прыгала с камешка на камешек. Её длинный клюв погружался в воду, и вновь она прыгала по камням, выражая своё недовольство столь громко, что слышало пол леса. Но кто упорен и терпелив, обязательно будет вознаграждён сполна — такова истина земная.

Клюв погрузился в воду вновь и в этот раз, поднявшись обратно, он не был пуст.

Счастливая птичка поймала свой обед и на мгновение прекратила метаться по камешкам, замерла на месте, счастливая тем, что ей наконец-то удалось поймать юркую рыбку!

Плоский камень вылетел из кустов и размозжил ей голову.

Логран выбрался к ручью, озираясь по сторонам — мало ли кто тут может оказаться ещё. Он спустился по крошечному пологому откосу, в процессе задев три камешка, скатившиеся в ручей с громким стуком. Шум ручья погасил звук, но всё же, это было неосторожно. Впредь следует быть внимательнее. Он поднял птичку из воды. Голова сплющена ударом камня, а трепещущая рыбка, так и зажата в клюве.

Рыбку он отпустил — там и есть-то нечего. А вот птичку унёс с собой. Пускай в ней тоже есть практически нечего, но есть хотелось, а ему нужно хоть что-то. Он уже давно отвык питаться тем, что попадётся под руку и спокойно переживать голодные дни — Нар кормил своих сынов слишком хорошо. Логран полагал, что это не имеет значения, и он легко переживёт небольшое воздержание от пищи. Однако уже через полчаса желудок требовательно заурчал — отвык он от скудной кормёжки. К сожалению, ничего не поделаешь, первое время с едой будет непросто. Сейчас ему нужно раздобыть оружие, найти укрытие…, от голода он не мог нормально соображать.

В итоге пришлось сосредоточиться на поиске еды, отложив остальное на потом.

Он наткнулся на ручей и этих ярких птичек. Первые две избежали печальной участи — сухой веточке спасением была обязана первая птичка, его промаху вторая. Третьей повезло меньше — он не двигался с места, не чему было хрустнуть, предупредив беднягу. Камень был брошен точно, у неё не было ни единого шанса. Осталось приготовить её на костре.

С этой мыслью, он долго стоял под большим развесистым деревом.

Он проспал урок, на котором рассказывалось, как разжечь костёр в лесу, не имея при себе ничего, кроме собственных рук. Но он должен был помнить, как это сделать — он точно знал это в прошлом. Не мог не знать. Логран помнил дым костра, помнил смутные образа каких-то детей — наверное, он их знал раньше.

Память отзывалась смутными образами, ничего конкретного — всё это было слишком давно…, вспомнились слова из сна, который он видел, когда лежал в комнате лекаря. Слова о магии, что помогала им помнить боевые песни и что мутила воспоминания до Малого города.

Может быть, то, что это было давно, не играло никакой роли. Может быть, магия сделала эти воспоминания такими. Как же быть?

Он глянул на мёртвую птичку.

Желудок вновь заурчал, громко, требовательно…, потом притих, видимо, сообразив, что сейчас может произойти и весьма недовольный таким исходом дел.

Прежде чем зубы юного воина вонзились в плоть несчастной пичужки, с неё удалили перья. Не все, но большую часть. Птичка была съедена, несмотря на бурный протест желудка и отвратительный вкус сего обеда.

Логран подавил тошноту и отвращение — этой роскоши у него нет. Ему нужно быть сильным, а без еды, он будет слабым. А слабые, умирают. Он умирать не собирался.

Предстояло определиться с оружием. Он так и не решил что именно ему нужно. Из боевых песен и не только, он знал, как сделать подобие ножа, копьё и лук. В боевых песнях…, всё-таки, странное название. Из «боевых» песен, действительно боевыми, были одна из двух десятков, в лучшем случае. Остальные рассказывали, учили, объясняли, они были памятью и мудростью народа, от которого осталось всего пять человек. Пять Великих воинов, сумевших доказать судьбе, что они сильнее её. Воля Богов — гибель Славного города Тара, но воля пяти выживших воинов и Тар возрождён в новом теле, в теле Славного города Нара.

Всё-таки, воля человека гораздо сильнее, чем воля каменных баб и мужиков.

Он улыбнулся сейчас — услышь Арагон его мысли о боевых песнях, радости на его лице не было бы совсем. Скорее обида и злость. Непонимание, может быть разочарование. Что-то было бы, но точно не радость…, лук. Идеально подойдёт.

Но лук оружие слабых. Нет чести в том, что б убить кого-то стрелой. В таком убийстве нет славы, в нём нет чести — нет силы, что одно и то же. Ибо многие ищут славы и жаждут чести, но найти их может только тот, кто обладает силой — кто привёл доказательства своей силы.

Владеть луком его научили в одной из комнат Малого города — это было обязательно, как и всё остальное, кроме чтения и письма. Однако лук позорное оружие, воин, использующий его вместо меча, теряет своё лицо. Иногда, в редких случаях, когда Предводитель, доказавший свою силу не раз и ни два, полагает что лук нужно использовать, недолго, но всё же нужно, позора в этом нет, если, конечно, после этого будет славная победа. Лук не считается позорным, для таких как он, здесь, в этом лесу, где доказательством силы служит ни то оружие, каким пользовался юноша, а тот факт, что он остался в живых. Однако сама мысль о луке, заставляет его краснеть от стыда. Даже если никто не узнает, что он пользовался луком — сам-то он всё равно будет об этом знать.

Нет, к луку он даже не прикоснётся. По крайней мере, до тех пор, пока это не станет вопросом жизни или смерти. Впрочем, и там прежде нужно будет хорошенько всё взвесить…

Копьё. Выбор верный. Копьё оружие сильных — лицо твоего противника близко, ты можешь видеть его лицо, его глаза. А он может видеть тебя и когда он испустит свой последний вздох, когда копьё пробьёт его сердце, он увидит, кто это сделал — это очень хорошо. Ведь однажды и ему придётся отправиться дальше, сбросив своё тело, отправиться на поиски нового. А что может быть лучше доказательства твоей силы, чем сотни врагов убитых твоей рукой, знающие кто оборвал их жизненный путь? Доказательство силы, не остаётся пустым звуком в мире живых — его отзвуки уходят далеко за пределы костного мира, они расходятся, словно волны и павший воин никогда не забудет, кем он был, каким сильным он был при жизни. Оказавшись средь серых равнин, каким видится мёртвым мир живых, душа павшего, забывая в доли мгновения, кем она была и что делала, от каждой частицы пространства будет слышать о собственных подвигах, о своей силе. И голоса воинов, у погребального костра, будут нестись ей вслед, пробивая ткани костного мира, нагоняя душу павшего воина, заставляя её помнить, кем она была.

И душа никогда не ошибётся — она выберет себе новое тело, сильное тело.

Если доказательств силы будет много и будут они весомы, если удача будет на стороне воина, а удача всегда на стороне сильных — душа выберет себе мужское тело. Сильное мужское тело.

И в новой жизни, воин прославится ещё больше, предоставит ещё больше доказательств своей силы. Станет достоин своей прежней жизни и даже превзойдёт её во всём.

Копьё, определённо копьё…, с другой стороны, нож позволяет быть ближе к противнику и даёт ему больше возможностей справиться с тобой. Нож делает победу ещё более славной и предоставляет более весомое доказательство силы…

Странно, что он прежде полагал, будто доказательство силы — наказание за слабость, за позор, требующий чего-то выдающегося, что б его смыть. Это не так. Сильный не может оставаться сильным, если не преподносит всё новых и новых доказательств своей силы. Сила не волосы, что просто растут. Сила подобна языку пламени свечи — пламя может быть ярким, высоким и ровным. А может ослабнуть, стать едва различимым. Так и сила — она столь же изменчива, как и пламя, лишь доказательства силы доказывают, что сила всё ещё есть, что она не ослабла и не угасла.

Позорные поступки, потеря лица, верный знак того, что пламя это гаснет, что в нём нет прежней яркости. И прежним образом, это пламя не разжечь. Здесь требуются особые доказательства силы, нечто, что выходит за рамки возможностей человека, нечто, что потребует от него всего, на что он способен и даже немного больше. Такое доказательство силы, только такое, способно заставить пламя не просто разгореться, а вспыхнуть, подобно звёздам — дыркам в небесном куполе, оставленным Алиандой Матерью Всех Звёзд…

Логран с силой тряхнул головой — Алианда просто каменная баба. С хорошими титьками, выдумавший её человек, постарался на славу. И титьки ничего и ноги стройные. Но камень остаётся камнем. А Небесный купол всегда был таким — недосягаемым, огромным и весь в дырках, через которые пробивается непонятный свет. Такое не под силу создать каменной бабе, даже если у неё есть красивые титьки.

Нож.

Определённо нож — это оружие как раз для него.

Спустя несколько часов, Логран сидел на гребне высокой скалы, торчавшей из лесного массива достаточно высоко, что бы он мог видеть отсюда верхушки деревьев, но недостаточно, что бы разглядеть Нар или, хотя бы, Малый город. Он вертел в руках то, что, наверное, придётся называть ножом. Овальный камень, с обломанным концом, кое-как прикрученный высохшими тонкими корнями, к толстой кривой ветке. Этим вот камнем он и срезал и корни и ветку.

Таким ножом воевать…, разве что его противник со смеху сам помрёт.

Однако для того что бы сделать нож получше, ему понадобится хоть какой-то нож. Пусть будет этот. Он положил его на камень, взял белесый клубень, выкопанный по пути сюда и вымытый в ручье. Откусил. Стал жевать, пустым взглядом разглядывая деревья перед собой. Хотелось выплюнуть вязкую массу из своего рта. Немного даже хотелось, что б его стошнило. Собственно, его и тошнило от этой гадости. Но этот клубень съедобен. Он даст время. Тошнота не нужна сейчас, клубень придётся съесть весь, ему нужны силы в его мышцах. Будет сила, сможет добыть что-то лучше этого клубня. Не будет силы — он сам станет пищей для сильных. Такова истина и иной в этом мире просто нет.

Логран проглотил отвратную еду и откусил ещё. Жуя, смотрел перед собой, стараясь уловить краем глаза, то мимолётное движение, что заметил ещё с час назад.

Вот оно — едва заметное движение среди ветвей.

Он резко повернул голову и прищурил глаза — она была там. На толстой ветке огромного толстого дерева. Не сразу удалось разглядеть, и если бы она сдвинулась в сторону, он бы и не увидел ничего. Она сидела на корточках, широко раздвинув колени и уперев обе руки в ветку, голову и плечи, склонив вперёд. Она смотрела прямо на него. Совсем крошечная, глаза чёрные, но холодные, бездушные. Смуглая кожа и короткие чёрные волосы.

Её странная одежда, что-то шевельнула в памяти. Рукоять короткого меча за спиной и маска на её лице, скрывающая его от подбородка до кончика носа — где-то он это всё уже видел. Где, вспомнить не получалось. Да он и не особо пытался.

Крошечная девушка с пустыми глазами и Логран, смотрели друг другу в глаза всего несколько секунд. Она намеренно не двигалась. Зачем? Он не знал. Возможно, ей было интересно, заметит он её или нет. А, возможно, она хотела, что бы он увидел и понял — Призраки здесь и они следят.

Девушка сдвинулась в бок, казалось, она потеряла равновесие и сейчас рухнет с ветки, насмерть разбившись о землю. Она и правда упала. Только недалеко — зацепилась за нижнюю ветку руками, на мгновение замерла и исчезла за завесой из листвы других деревьев.

Логран отвернулся. Конечно, она не Призрак из боевых песен.

Призраки — так называли воинов, настолько слившихся с лесом во время последнего урока, что не захотели покидать его и жить средь каменных стен города. Они жили в лесах подле Малого города, и никто не был оскорблён тем, что они, казалось бы, с презрением относятся к собратьям, не желая делить с ними одни и те же стены. Эти воины следили за лесом. Мимо них не могли незамеченными пройти враги. Призраки были чем-то вроде пограничной стражи. Но не только.

Они приглядывали за юношами, проходящими последний урок. Они не заботились о их желудке или безопасности. Призраки выполняли иную роль — они не позволяли юношам объединяться в группы. Последний урок, урок лишь для одного. Мир вокруг и ты — доказательство силы, которое нужно зубами вырвать у самой Жизни. Призраки следили, что бы юноши, не покидали леса — уйти можно только двумя дорогами, которые всегда открыты.

Первая, что есть буквально везде — смерть.

Вторая, что была гораздо хуже — вернуться в Малый город. Слова боевой песни сами зазвучали в его голове. Он прикрыл глаза, что бы вспомнить их все, ничего не пропустить — песнь рассказывала о том, кто выбрал вторую дорогу. Израненный, истощённый юноша, доковылял до стен Малого города и пав на колени, умолял воинов пустить его домой, прекратить жестокий урок и позволить ему остаться. Он просил о лекаре, просил о еде — сутки бедняга стонал у стен, выпрашивая милости от воинов, средь коих было немало его кровных родственников. Когда сутки истекли, к нему вышли воины-учителя. Они унижали его словами, объяснили глупцу, как мерзко он поступает и какая страшная судьба будет у его души — ему дико повезёт, если он родится, хотя бы уродливой женщиной. Что крайне маловероятно с таким-то позором на душе. Парень не внял мудрости воинов-учителей — он слишком боялся лесов, он сдался, опустил руки. Пламя его силы угасло окончательно и уже ничто не могло его разжечь вновь. Его оставили у стен ещё на сутки, ему дали время, что бы он сделал правильный выбор. Они даже пошли на позорный поступок, что б спасти его душу от страшной участи — никто не сомневался, что в следующей жизни, парень, в лучшем случае, родится ни женщиной даже, а коровой, которую съест по зиме, какой-нибудь безродный крестьянин Северных королевств Арии.

Ему вынесли ему немного воды и немного еды. Он так и не ушёл, так и стонал у стен.

Спустя сутки, к парню вышел его отец и два его старших брата.

Он не изменил своего решения, он стоял на коленях и молил пустить его обратно.

В лицо парня, плюнул сначала его отец. Затем, братья.

Через два дня, парень покидал Славный город Тар, с худым узлом на плече, в крестьянской одежде, без медяка в кармане. Его имя было навсегда забыто, не будет никого рядом, что бы сложить для него погребальный костёр, когда придёт его время. Не будет никого, кто мог бы сказать о его силе у его костра. Его душа не услышит ничего — она отправится в серые равнины, забыв кем была, забыв о той небольшой силе, что была в ней прежде. Его душа потеряна навсегда, его имя стёрто из памяти воинов, он стал пустым шёпотом ветра, среди безлюдных гор.

Он был сыном Славного города Тара, но в тот день, он стал ничем — пылью на пустой дороге.

Путей бегства всего два.

Логран выбрал тот путь, где бегства просто не существовало.

Он вернётся в Нар, закончив последний урок, он принесёт доказательство своей силы.

Доказательство, что сделает его сыном Славного города Нара. Сделает уже навсегда — тот, кто окончит учение, не может быть изгнан, не может быть забыт. Сын Славного города, может быть опозорен, может даже не захотеть смыть своего позора доказательством своей силы, но забыт или изгнан, он не будет никогда.

Дело за малым — остаться в живых ещё много-много дней…

Далеко в лесу, раздался волчий вой, от коего кровь стыла в жилах.

Это будет не просто. Но по-другому, не бывает.

Сильный живёт, слабый умирает — так было и будет.

Логран посмотрел выше, на темнеющее небо. Ему вдруг подумалось, что для этого очевидного закона всего сущего, сыны Славного города Тара не придумали себе каменного мужика или каменную бабу. Почему? Наверное, они были слишком сильны, что б нуждаться в каменных мужиках и каменных бабах. Пусть даже и с красивыми титькам.

Он станет столь же силён.

Или умрёт здесь, в Волчьем лесу, смыв позор своей слабости, своей смертью.

* * *

Костёр погас, красные угли остывали, теряя свой цвет. Полуголый, грязный парень, сидел рядом, примерно в метре от костра и смотрел поверх него, прямо перед собой. Смотрел в ночную темноту, в которой притаилась неясная угроза. Он ничего не слышал, ничего не видел, лес был такой же, как и бесчисленные дни до этого. Но угроза была. Нечто притаилось там, и оно следует за ним по пятам уже давно. Нечто злое, нечто, что не хотело есть. Будь иначе, оно давно уже напало бы на него. И он ждал этого нападения, ждал с тех пор как почуял, что за ним следят не только Призраки…, впрочем, они не были теми Призраки, о коих говорят боевые песни Нара — Призраки ещё не прошли своего последнего урока, ещё не стали теми, кого так назовут. Призраки, редкое явление среди юношей Малого города, их всегда было очень мало. Нет оснований думать, что это как-то изменится здесь, в Катхене. Ещё не скоро в Волчьем лесу появятся свои Призраки, воины, для коих домом стал сам лес. Вместо них, за ним присматривают те, кто называет себя Тенями. И неспроста они себя так называет. Ему так и не удалось увидеть их снова. Девушка с мечом, в причудливых одеяниях, что он видел на дереве, много дней назад — единственная кого из Теней ему довелось рассмотреть в лесу. И то, лишь потому, что она сама этого хотела. Они и правда, были Тенями — незримые, словно бы бесплотные, всегда рядом, их можно ощутить, но увидеть — нет.

То, что скрывается в темноте сейчас, наблюдает за ним, оно было таким же. Его тоже нельзя было разглядеть, пока оно того не захочет. Такое же, как они, но не совсем. Тени ощущались как холодное, бездушное, пристальное внимание. Этакий незаметный, прохладный ветерок на твоём затылке. То, что было в темноте, ощущалось иначе — злоба, сдерживаемые ярость и ненависть, жажда убивать, оно было словно сам Барг из сказок про каменных мужиков и каменных баб.

Логран ждал, сжимая в руке каменный нож — уже пятый сделанный его руками. Этот нож был гораздо лучше прежних, длиннее, острее, более прочным и служил ему уже долго. Немало оленей и кабанов, приняли смерть от этого ножа — он пробивал их кожу, словно остро отточенный клинок.

На тот случай, если с этим ножом что-то случится, он приготовил несколько заготовок.

За его спиной, подле огромного упавшего дерева, с торчавшими во все стороны сухими острыми сучьями, в земле лежат серые камни. Серые с белесыми прожилками — он нашёл их много дней назад у большой скалы. Попробовал сделать из них нож и ему повезло. Камни хорошо обрабатывались, из них нетрудно было сделать хорошее лезвие для клинка. И портились они нескоро. На всякий случай он принёс несколько сюда, обработал и закопал — если что, эти камни теперь есть в двух местах, у скалы и здесь, в этом треугольнике, что образовало сломавшееся при падении дерево. Естественное укрытие, на которое он наткнулся, когда впервые удалось раздобыть себе нормальное мясо, не крысу или птичку, а настоящее, сочное мясо. К тому времени он уже вспомнил, как добыть огонь, что для этого нужно и где это искать. Очень помогли вспомнить холодные ночи и сырое мясо. Особенно сырое мясо. От которого его трижды пронесло.

Тот, в темноте, не нападает, даже когда он спит. Словно понимает, что здесь для него подготовлена ловушка, что нападать здесь, почти наверняка, самоубийство. Небольшой проход между сучьев и плотного колючего кустарника, что вёл в это естественное укрытие, перегорожен двумя тонкими сухими лианами. Они очень прочные, а вот узел, которым они привязаны к дереву, нет. Одно хорошее движение и узлы разойдутся. Впрочем, вчера они распустились сами по себе — слишком долго стояли и одно из двух гнилых брёвен, упало вниз. Он как раз завтракал и, когда пыль от древесной трухи улеглась, как-то отстранённо подумал о том, что проходи он в этот момент там, досталось бы ему довольно-таки ощутимо. Не убило бы — брёвна подбирал такие намеренно. Они не сильно навредят ни ему, ни тому, что уже давно следит за ним. Но они заставят Нечто выйти из тени и дальше всё решит то, что решать и должно — сильный, останется в живых.

Логран свернулся клубком, подальше от костра, ближе к острым сучьям за его спиной.

Было холодно. Но с этим, пока что, он ничего поделать не мог. Придётся засыпать так. Иначе завтра он не добудет себе мяса и снова придётся питаться корнями, клубнями, да прочей малопригодной в пищу дрянью. В такой диете, только фрукты спасают, а они уже кончились — зима приходит в Сабас. Скоро станет холодно и днём. Нужна какая-то рубаха. Нужно придумать, как быть с дождями. В его укрытии удобно прятаться от хищников, но острые сучья и ловушки не остановят простой холодный зимний дождь. Он ещё не придумал, как с этим быть…

Пробуждение стало таким же, как вчера — болезненным. Его трясло. Согреться не получалось, мышцы затекли и болели. Он посмотрел вверх — сквозь листву пробивается солнце, его лучи жаркие и яркие настолько, что слепят глаза. Но они не согревают.

Логран тяжело вздохнул и посмотрел на длинную ветку, что тянулась к сухим сучьям от большого дерева, росшего впереди, в проходе между завалов образованных упавшим деревом. С ветки свешивается связка длинных, тонко нарезанных полос кабаньего мяса. Их там всего две. В первый раз он сделал пухлую связку. Сделал сразу после того, как три дня терпел абсолютное фиаско на охоте — ни кабанов, ни оленей. Лишь однажды удалось напасть на след, но кроме новых поводов для тревоги, он тогда ничего не нашёл. На лесной полянке, среди маленьких голубых цветов, он обнаружил оленя, по следу коего шёл. Обнаружил то, что от него осталось. Куски шкуры, разгрызенные кости, одно копыто валялось рядышком, а кое-где он нашёл странные следы — Арагон таких ему не показывал. Если подумать, то он иногда упоминал одного местного зверя, а вот следов этого зверя, не показывал никогда. В тот момент, на той поляне, Логран это понял. Сев на корточки возле глубокого и странного следа, он смотрел вниз, на землю и вспоминал, что показывал ему Первый Предводитель — следы степных волков, они похожи немного на эти. Но был ли случай, что бы Арагон назвал волков Волчьего леса, степными волками? Нет, такого никогда не было. Он всегда называл их просто «волки». Логран долго изучал тот след и на основе полученных в Малом городе знаний, пытался представить, с чем ему однажды придётся столкнуться. Разум с этим не справлялся. Может быть, ему просто не хватало знаний. Может быть, он был невнимателен на уроках. А может быть, подсознательно, он не хотел даже думать об этом — след оказался слишком большим и странным…

Подул ветерок и принёс запах прокопчённого два дня назад мяса.

Логран скривился от отвращения и с трудом поднялся — его шатало.

Он подошёл к мясу, отвязал его от верёвки и, широко размахнувшись…, опустил руку. Снова глянул на мясо. Поднял связку и понюхал. Скривившись от отвращения, всё же решил выбросить свой запас пищи на черный день, начавший протухать. Было очень жаль, да и обидно — уже пятый раз и всё насмарку. В Малом городе, эту часть о жизни в лесу, как и многие другие, преподавали лишь на словах, да иногда на коротких примерах, что не давало глубокого понимания процесса.

Почему-то, только лекарственным травам и их приготовлению, полагалось пристальное внимание и изучение от внешнего вида, до самостоятельного приготовления в комнате алхимика, под его внимательным надзором. Малый город считал это жизненно важным. А вот способ коптить мясо, почему-то, таковым никто не посчитал.

Он пошатнулся вновь — перед глазами поплыли разноцветные круги.

Снова поднял связку вонючего мяса. Смотрел на неё и чувствовал, как ему становится очень жарко, как громче начинает биться сердце.

Кажется, в ближайшие дни, нового мяса ему не добыть.

Логран повесил связку обратно и вернулся к костру. Возможно, если прокоптить мясо ещё раз, оно станет хотя бы относительно, пригодно в пищу.

Но сначала — травы, с цветками похожими на крючки. Их название, он забыл, но для чего они, как выглядят и что с ними делать, он помнил хорошо. Сегодня это знание позволит ему остаться на ногах, и добыть себе еду. Хорошо, что он подготовился к этому неизбежному моменту.

Он собрал все травы, какие готовились в сушёном виде, на открытом огне — остаётся лишь принести воды. Он даже приготовил чашки из коры, в которых можно будет сварить нужный отвар.

Предусмотрительный поступок, к которому он пришёл далеко не сразу. Лишь в один из дней, которым он практически сразу потерял счёт — голод нарастал с каждым днём. Он питался клубнями, ягодами, стеблями трав, мелкими зверьками и насекомыми, которых удалось поймать, и которые были съедобны. Понос стал столь же привычен, как и вечный голод, но он мог продолжать искать еду и оставаться в живых. Он похудел, почти перестал думать словами — это стало настолько привычно, что свои эмоции он начал выражать простейшими звуками. Большую часть которых, составляли рычания разной тональности.

Сейчас, спустя столько времени, он порой удивлялся — как удалось собрать третью версию своего ножа, не думая словами? Как-то удалось, а ведь процесс отбивки каменного лезвия и его шлифовки отнюдь не был простым. Но, как он понял на практике, для этого думать словами, да и вообще думать, нужды не было. Думать вообще занятие не из лучших — от этого болит голова и сильнее хочется есть.

Тогда ему повезло наткнуться на след и, огласив лес диким рыком, он ринулся вперёд.

Несколько дней ушло на то, что бы суметь подобраться к нему незаметно. Он выскочил из кустов, где просидел сутки, выскочил стремительно и бесшумно. Сильная рука вцепилась в шерсть на шее, каменный нож вонзился в горло и зверь, секунду назад спокойно пивший воду из ручья, свалился наземь, издав жалобный, пронзительный клекот. Клокотала кровь в его горле.

Логран тогда прижался губами к ране и пил кровь, пока она ещё текла — вкусная, солоноватая кровь, тёплая и ароматная кровь лесного оленя.

В тот момент, когда желудок был полон крови, он услышал первую свою мысль за много дней, мысль, звучавшую словами.

Логран вскочил на ноги и, сжав нож, издал злобный рык — он искал глазами того, кто говорил, того, из чьего рта вышли слова.

Потребовалось несколько минут, что бы понять, что эти слова звучали в его голове, что это были его собственные мысли.

Логран повернулся к зверю и долго стоял там, глядя, как чистые воды лесного ручья, несутся по каменистому руслу, как причудливо играют солнечные блики на его поверхности, как вода окрашивается и красный поток устремляется дальше, в лесную чащу.

Перед ним лежало много мяса. Хорошего сочного мяса, которое нет нужды есть сырым.

В его добыче было столько пищи, что он сможет изжарить его до того, как голод подавит разум и его зубы вцепятся в сырую плоть. Кроме того, кровь в желудке, давала ощущение сытости.

В тот день он наелся до отвала. Осталось и утром поесть и вечером. Его один раз стошнило — переел, но это не было важно — мяса было так много, что он не обратил внимания.

Когда олень был съеден полностью, он смотрел на изрезанные лоскуты шкуры и качал головой — её можно было снять и использовать, а он просто резал её вместе с мясом. Тогда к нему пришла мысль, короткая, словно вспышка, сразу исчезнувшая, но вернувшаяся вечером.

Вечером он упал, запнувшись о ветку и острый камень, распорол его грязную, итак изорванную рубашку, оставив на плече длинную царапину. Поднявшись на ноги, он снял рубашку с себя — от неё осталось одно название. Выкинул лохмотья и ощутил жар боли, в рассечённой коже на плече. И мысль из слов вновь появилась — рану следовало промыть. Он вернулся к ручью. Холодная чистая вода уняла боль, кровотечение остановилось. Но этого не всегда достаточно, раны иногда гноятся.

Тогда он и занялся сбором трав и попытался сделать первую чашу из коры — нужную кору искал несколько дней, ещё столько же потребовалось на то, что б собрать нечто похожее на чашу. Ещё больше дней ушло на то, что бы собрать чашу такой, чтоб не сгорала она в костре, не разваливалась на части и из которой не проливалась вода в костёр. Очень много времени ушло на это — нужно было добывать еду, а с оленями и кабанами, всё было очень не просто. Охота у ручья, стала удачной и во второй раз, а затем олени перестали приходить. Он напал на кабана, но тот саданул его задними копытами по ноге и убежал. С охотой всё было трудно и не просто. Плоды, ягоды и съедобные стебли, всё так же оставались основой его питания. Он совершенствовал свои навыки, охотился в разных местах и по-разному. Несколько раз, скрипя сердцем, всё же использовал копьё и, сгорая от стыда за свою слабость, с отвращением поедал таким образом добытое мясо — добытое трусливым метанием копья в зверя, что не мог метнуть копьё в ответ.

Он собрал не только травы и запас чаш из коры, на тот случай, если с ним случится беда и у него просто не будет сил, добыть всё это. Много дней Логран стойко сражался — в своей голове.

Здравый рассудок и прагматизм, взяв в руки оружие, выступили единым фронтом, против чести, силы и боевых песен Нара. В основном, они проигрывали. Но время шло и всё новые доводы рассудка, всё же начинали побеждать. В итоге, Логран принял решение — он не будет пользоваться луком. Но лук у него будет. На тот случай, если иного выхода, просто не останется.

А что бы трусливый разум, не соблазнил его на позорный поступок, лук останется лежать в его логове, среди острых сухих сучьев. Закопанный в земле. В том месте, куда он бросал кости и иногда справлял малую нужду, что б лишний раз в лес не ходить. Это было правильно.

Только тетиву не стал закапывать, её сделать было не просто и получилось не сразу, да и особо он не старался — более-менее получилось, на том и остановился. Повесил на сучьях, что б она не утратила гибкости и не размокла от влаги постоянно, что б могла сохнуть на солнце.

Где повесил, почти сразу забыл.

Компромисс между рассудком и силой, был найден, на том Логран и остановился…

Отвар подействовал, как и предрекал старик-алхимик из Малого города. Ему стало легче, в жар и холод больше не бросало. Он поднялся на ноги и повернул голову налево, туда, где растянул кусок оленьей шкуры на просушку. Отскобленный почти начисто, висевший там уже несколько дней. Поначалу, он растянул шкуру в лесу — к утру её на месте не оказалось. Кто-то съел. Кто-то со странным и тревожным следом.

С тех пор вешал тут.

Шкура воняла. Часть шерсти, вылезла клочками, а в одном месте, появилась дырка, по которой деловито ползал червячок.

— Вороний навоз. — Буркнул Логран, снимая шкуру и выбрасывая её за стену из сучьев.

Снова неудача. Может в другой раз повезёт. И ведь вроде бы всё правильно делал, почему шкура всегда портится? Проклятье…

Он пошёл на охоту и, в этот раз, ему повезло — молодой кабанчик заметил его слишком поздно.

Шли дни, гнили шкуры убитых животных, сиротливо трепыхалась где-то среди сухих сучьев, тетива лука, что лежал в мокром, плохо пахшем месте. Логран всё больше вживался в лес и всё хуже помнил Малый город, а жизнь до него и вовсе превратилась в едва различимое туманное облачко, где-то на самой границе пустых ночных снов.

Он всё пытался сделать себе одеяние из шкур, хотя в том уже и не было надобности — в лесу нашёл странные, очень гладкие лопухи. Они оказались весьма прочными, их можно было сшивать высушенными стеблями вьющегося цветка, росшего, в основном, на деревьях. На пробу, он изготовил себе нечто вроде рубахи. Она расползлась по швам мгновенно, но он заметил, что лопухи держат тепло тела и попытался во второй раз. Вторая рубаха из лопухов была лучше и развалилась на части только на второй день — незадолго до этого, он попал под дождь среди широкой лесной поляны и несколько долгих минут стоял там, под тугими струями зимнего дождя. Листья не пропустили воду, а он не замёрз.

Рубаха и штаны из этих листьев, могли помочь пережить зиму. С ними была лишь одна серьёзная проблема — надевать их нужно было очень аккуратно, дабы не порвать. Вторая, не столь важная проблема — листья высыхали за неделю и становились очень хрупкими. В итоге, такая рубаха просто рассыпалась в его пальцах.

И третье, совсем незначительное — чесаться начинал.

Но в целом, проблему одежды он решил, однако, не часто ею пользовался. За прошедшие дни, он понял, что без одежды здесь, гораздо проще. Главное, закрепить листом и сухими стеблями, то, что болталось спереди — это он понял не сразу и не умозрительно. Просто однажды, собирая вкусные красные ягоды, зашёл далеко в кусты, присел, поднялся, да резко повернулся.

Когда боль поутихла, глянул вниз и стал обратно вытаскивать всё, что там из него росло — попало точно между тремя стебельками, с короткими тонкими иголками.

Учитывая важность повреждённого места и его несомненную полезность, он прекратил поиски еды и, подавив голод, вернулся в своё логово, что бы сварить нужный отвар и тщательно промыть мелкие ранки. После чего занялся изготовлением того, что могло бы предохранить его от повторения подобной оказии.

Мясо, что он закоптил по новой, всё-таки сгнило окончательно.

Проснулся, а на мясе куча белесых червей и вонь на весь лес. Логран долго и с ненавистью смотрел на это мясо. Потом так же стал смотреть на шкуру — те же белые твари по ней ползают и та же проклятая вонь. Хотелось есть, а эти мелкие твари…, хмыкнув, он поймал червяка и отправил в рот. Разжевал. Проглотил. Не понял и собрал штук пять. Похоже на земляных червей, которых Арагон приносил в Малый город и съел поровну с ним вместе. По вкусу, похоже, но немножко приторно и затхло. Впрочем, есть их можно — кажется, и таких существ, Арагон приносил в Малый город на пробу и что-то говорил о них. Из-за вечной дурноты на тех уроках, далеко не всё из сказанного получилось запомнить. На всякий случай он прислушался к желудку. Толи желудок парализовало от удивления с того чем его кормят, толи пища вполне пригодная, собственно в пищу, но вроде всё спокойно, желудок это пережил.

Что ж, раз не получается со шкурами одно, никто не говорит, что это нельзя использовать для другого. Только этот запах…, он покопался в памяти и отправился в лес.

С тех пор попыток закоптить мясо и выделать шкуру, он не оставил, пробовал новые варианты и подходы, но если не получалось, сразу не выбрасывал. Пусть ползают, эти мелкие белые — если что, если вдруг, они тоже подойдут. Но всё-таки, пока выбор был, он предпочитал дополнять свой фруктово-овощной рацион, когда не было мяса, земляными червями. Они и пожирнее и вкус у них получше. Главное не усердствовать, не стоило слишком сильно на них не налегать.

Зима была в полном разгаре, своё одеяние из лопухов, он теперь почти не снимал, а оленей и кабанов, практически не осталось. Зато появилось множество земляных червей, созрели новые съедобные плоды, побеги и клубни. Летние были заметно вкуснее. Увы, до них ещё далеко.

В один из дней, ему повезло — сразу после дождя, он наткнулся на след. Крупный олень меньше часа назад прошёл всего в сотне метров от его логова. Логран не думал ни секунды и отправился по следам. В этот раз, прихватив и нож, и копьё — слишком долго он был без мяса и несмотря ни на что, не хотел упустить добычу, если сегодня она обнаружится в лесу.

Он преследовал оленя и всё косился на копьё, да тяжко вздыхал — это неправильно, он должен его немедленно выбросить. В теле полно сил, он не болен, не ранен, может убить оленя ножом. Но что если не получится? Одна мысль о поджаренном на костре мясе, наполнила рот слюной, а рука, словно против воли, покрепче сжала копьё. Казалось, выкинуть его теперь можно только вместе с рукой…, терзался он всю дорогу. Мысли тяжкие оставили, только когда в просвете между деревьев, мелькнула коричневая шерсть. Логран замедлил шаг, пригнулся и двинулся вперёд. Ветра не было, лес, казалось замер в ожидании. Усилилось старое чувство, знакомое и тревожное, но он не мог сейчас думать о чём-то другом — мясо прямо перед ним. Ещё не везло ему так сильно, олень не слишком крупный, его можно унести на плечах. Он пасётся на полянке, всего в получасе неспешного шага от его логова. Более того, олень этот молод и полный растяпа — ни разу не поднял головы, так и стоит, травку щиплет. Логран не сомневался, что убьёт его одним ножом.

Но риск потерять мясо, оставался и гордость, честь, слова о силе и всё прочее, куда-то пропали.

Копьё рассекло воздух и погрузилось глубоко в шею оленя. Он подпрыгнул на месте и свалился замертво. Логран выбрался на полянку, хмурый, красный от стыда. Он шёл к оленю, глядя себе под ноги не слыша ничего вокруг. Ему казалось, что сейчас, он потерял своё лицо, сделал позорный поступок, который сделал осознанно. Ему даже расхотелось есть.

Он остановился у туши и с тяжким вздохом поднял глаза.

Тот, кто следовал за ним многие дни, тот, от кого исходила угроза, глаза не поднимал, он и так смотрел на него. Стоял в траве, в пяти метрах от туши, сузив жёлтые глаза, смотрел он прямо на него. Он тоже охотился на этого оленя. Он тоже готовился к атаке.

Логран опередил его буквально на мгновение.

И теперь зверь смотрел на того, кто украл его добычу — в его глазах полыхало бешенство.

Волк. Только совсем не степной. Огромный зверь, под серой шерстью коего, перекатывались могучие мышцы. Огромная голова и мощные клыки — он увидел их сейчас. Зверь приподнял губы, оголяя клыки. Одного укуса хватит, что бы отхватить человеку половину горла.

Логран не двинулся с места. Хотя шальная мысль возникла — отступить, оставить добычу волку, уступить его силе, проявив свою слабость.

Даже без учёта того, насколько это позорно — сколько ещё раз придётся поступать так же и какой в этом смысл, если оленей и кабанов стало меньше? Когда они закончатся, зверь всё равно будет хотеть есть. Вполне вероятно, он потому прежде и не нападал — зачем убивать еду, которая пасётся на маленькой территории и которую легко найти, легко нагнать, зачем, когда вокруг полно другой еды? Ведь в любой момент удача может изменить, и останешься голодным. В такой момент, еда, что далеко не уходит и медленно бегает, позволит не испытывать мук голода. И эта еда, для волка из Волчьего леса, он, Логран.

Терять своё лицо позорным отступлением нет смысла, он лишь оттянет неизбежное.

Мысли затухали в его голове, одна за другой они рассыпались на части и исчезали. В его глазах загоралось тоже бешенство, что он видел в жёлтых глазах зверя. Кровавая пелена затмевала мир.

Первым зарычал Логран.

Первым прыгнул волк.

Зверь и человек сцепились в клубок злобно рычащих, рвущих друг друга на части тел. Они прокатились по полю и клубок развалился. Зверь и человек, поднялись на ноги сразу же. Они замерли друг напротив друга — зверь, с глубокой раной в боку, человек — практически голый, всё тело коего усеяно глубокими порезами от когтей. У волка были не только клыки. На каждой лапе, короткие, но острые когти.

Злобно рыча, они смотрели друг на друга, а по их телам текла яркая кровь — кровь сильных.

Они сцепились вновь.

Дикий рёв сотрясал лес, притихли птички, не слышно стрекота насекомых, что живут в траве.

Тишину леса нарушал лишь рык двух сильных, сейчас сражавшихся за жизнь.

Вскоре всё стихло. Неуверенно чирикнула какая-то пичужка, из травы пошипела серая змейка, промышлявшая охотой на мышек и воровством яиц из птичьих гнёзд.

Последнее время ей не просто было воровать яйца — двуногий гигантский зверь, зачастую, успевал раньше неё…

На поляне лесной, лежат три тела. Кажется, что все они мертвы. Олень, насквозь пробитый копьём — его глаза открыты и пусты. Он точно мёртв.

Огромный зверь, покрытый серой шерстью — он ещё жив. Это видно по медленно двигающейся левой задней лапе. Но это длится недолго. Слышно последний клокочущий вздох, кровавый пузырь выдувается из носа, и зверь затихает навсегда. Его глаза закрываются, он мёртв.

Третий — человек, лежит, глядя в небеса. Он в крови и ранах, его глаза пусты и неподвижны — видимо, он тоже умер, не смог пережить своей последней битвы. Но его рука по-прежнему крепко сжимает каменный нож. Может быть он ещё жив? Впрочем, не играет роли — с такими ранами…

Логран с трудом сумел сесть. От движения, кровь хлынула из ран потоком, боль исказила его лицо, и звериный рык вырвался из его горла. Он увидел своего врага и с рычанием дикого зверя, поднялся на ноги. Шатаясь из стороны в сторону, одетый лишь в подсохшую корку из собственной крови, он подошёл к зверю, занёс нож для удара и ухватил зверя за загривок свободной рукой — зверь не реагировал.

Логран выпрямился и, раскинув руки в стороны, огласил лес яростным, звериным воплем, от коего кровь стыла в жилах и дрожь прокатывалась по спине — на вид хрупкая девушка, с лицом наполовину скрытым маской, сейчас ощутила именно это.

Она расположилась на древе, на высокой ветке, чуть в стороне от поляны. Она видела схватку от начала до конца и не сомневалась — от юного воспитанника Нара не останется больше, чем пара обглоданных костей. Ей нужно было лишь убедиться в этом.

Когда зверь пал, она удивлённо вскинула брови. Когда человек поднялся на ноги — её глаза расширились от удивления. А когда победный рёв сотряс лес, она чуть не свалилась с ветки.

— Проклятье… — Пробормотала девушка, вернув себе равновесие. — Парень в арийца превратился…, видать, это заразно.

Не только она следила за этой дикой схваткой, смысла которой не понимала — нужно было отступить, бросаться на зверя, да ещё такого, чей род изменён магией, это же самоубийство!

Их несколько здесь и смотреть они были должны. В их задачу входит не только следить за тем, что б юноша не покинул леса запретной дорогой — он мог уйти только к Малому городу, либо умереть, никак иначе. Это было лишь частью, и не самой важной частью задачи Теней, щедро оплаченной королём Сабаса. Главное, на что король особо делал упор — запоминать, что делает парень. То, зачем это нужно делать, ускользала от понимания Теней.

Им, в случае смерти юноши, придётся стоять у его погребального костра и последними говорить о всех достойных поступках юноши, какие он совершил в лесу. Причём прежде, их выслушать должен будет сам король — что бы указать Теням, следившим за мальчиком, какие поступки были достойными упоминания у погребального костра, а какие нет. Странная задача, у которой не было разумного объяснения. Никто из Теней не понимал этой причуды короля-дикаря из далёкой Арии. Но, как говорится, за ваши деньги любой каприз — если он не порочит чести Теней.

Они наблюдали. Они не сомневались в том, что будет дальше. Слишком много ран — сейчас парень рухнет и потеряет сознание. Если ему повезёт прожить немного дольше, то раны начнут гноиться, хворь убьёт его за день или меньше, ведь крови он потерял очень много…

Парень молчал около минуты, затем бросил нож, и непрерывно издавая бешеный рёв, взвалил на плечи тушу оленя. С каждым шагом, его шатало, а из крупных ран, толчками выплёскивалась кровь. Рёв нарастал, пока он не сорвал себе глотку, потом парень просто хрипел, продолжая упорно шагать к своему логову. За ним оставался кровавый след, и зловещий хрип точно указывал, куда он идёт…, нижняя ветка покачнулась. Девушка не повернула головы — смотрит в след парня, приподняв одну бровь и словно бы оцепенев.

— Лита. — Раздался тихий голос. Она посмотрела вниз. Чернокожий парень без маски на лице, с мечом за спиной, одетый так же просто и необычно, как они все, стоял на толстой ветке, сложив руки на груди. Высота в несколько метров и неустойчивое положение, никак не пугали его.

Парень стоял там, словно приклеенный. Впрочем, так умели все они.

А вот истекая кровью, с кучей ран по всему телу, оленью тушу волочить на хребте, до своего «дома»…, во-первых, зачем вообще? Во-вторых, каким образом?

— Это странно. — Сказала девушка.

— Согласен. Странно. Похоже на них.

— Похоже.

Лита без лишних уточнений поняла о ком речь — арийские воины, пришельцы в этих землях, последние жители города-государства, погибшего в пламени очень старой и большой войны.

Они помолчали немного, слушая удалявшийся, постепенно стихавший злобный хрип.

— Нужно убедиться, что он умер. — Сказала Лита.

— Это будет скоро. — Ответил парень, спрыгнув с ветки и бесшумно приземлившись внизу.

Она не стала спускаться, грациозным и сильным движением девушка отправила своё стройное гибкое тело вперёд и вверх, ухватилась рукой за другую ветку, с силой бросила ноги вперёд, кувыркнулась и уцепилась за следующую ветку. Она двинется вперёд так, это хорошая практика для мышц и координации. А с этим юношей и этим лесом, нет и времени что бы поддерживать свои навыки на должном уровне. Придётся как-то приспосабливаться — отказаться от оплаченной работы, не порочащей чести Теней, позор, каковой чести их лишит. Так что выбор не велик.

* * *

Логран шёл обратно, в своё логово, свой дом. Мир шатался перед ним, тело слушалось плохо, а всё вокруг регулярно окрашивалось в алый цвет. Бешенство клокотало в душе, боль от ран поддерживала его на неизменной уровне. Ему начало казаться, что он пробивается через очень плотный алый туман, столь плотный, что он цеплялся за его ноги и торс, не пускал вперёд — это бесило сильнее, чем боль. Он шёл вперёд, не заботясь о том, что его слышно на сто метров в любую сторону, он словно сражался с невидимым врагом и отступать он не собирался.

Путь домой показался вечностью, но он всё-таки дошёл.

Ярость замутила разум. Он забыл.

Что-то зацепило ногу и, издав бешеный рёв, он шагнул вперёд. За спиной раздался грохот, Логран медленно повернулся и отступил на шаг назад — в проходе между деревьев, валяется распавшееся на куски бревно. Мыслей не было, он не понимал, что видит перед собой.

Тихого шелеста второй верёвки, Логран не услышал.

Второе бревно свалилось вниз и с оглушительным треском развалилось надвое, встретив препятствие в виде растрёпанных густых волос, росших на голове человеческой.

Логран пошатнулся, попытался удержать равновесие, но не смог.

Заваливаясь на спину, он потерял сознание.

Когда юноша открыл глаза, солнце катилось к закату. Ему было холодно, всё тело болело, в руках и ногах разливалась страшная слабость. Ему хотелось закрыть глаза и больше никогда не подниматься. Ему хотелось сдаться — пойти на поводу своей слабости, презрев свою силу.

Рычание возникло в глотке само по себе. Он перевернулся на живот, поднялся на четвереньки. С противным скрежетом, корка засохшей крови начала крошиться, из ран сочится кровь.

Боль была не слишком сильной, но раздражала она невероятно.

Рычание усилилось, пред его мысленным взором, в огненном тумане, вспыхивали образа, обрывочные, непонятные, полные алых оттенков. Взгляд Лограна упал на ворох сухой травы, сложенной у сучьев упавшего дерева и прикрытых кривым низким навесом из листьев, какие он использовал в качестве одежды. Несколько минут он стоял на четвереньках, рыча на эти травы и шатаясь из стороны в сторону. Мыслей не возникло. В разуме полыхнул образ — обрывок урока в комнате, полной трав, там, где жил старый человек.

Он по-прежнему не думал, ни единой связной мысли, ни единого слова — это сложно, это не нужно сейчас. Нужно действовать, а не думать. Он знал как. Он знал, что нужно делать, зачем ему мысли из слов, когда всё понятно и так?

Костёр он разжёг, когда солнце ушло в закат. Искать хворост, он не пошёл — такой мысли не возникло, сил на это не было. Его взгляд коснулся сухих сучьев, что много дней хранили его сон в этом месте. Их он на дрова и пустил.

А вот к ручью сходить пришлось.

Когда Луна начала свой бег по небосводу, Логран выпил первую порцию отвара. Того, что нужно было пить сейчас — он не спрашивал себя почему или зачем, образа из памяти говорили с ним, говорили ему что нужно делать. Зачем? Не играет роли, это не важно.

Это была третья чашка из коры. Первые две сгорели в костре.

Он снова сходил до ручья и принёс ещё воды, что бы сделать новый отвар, тот, который нужен сейчас, а не раньше и не потом. Пошёл к ручью ночью. Всё сделал очень быстро. Но, почему-то, когда принёс воду, костёр не горел, а солнце стояло высоко в небе. И он плохо пах. На ранах было что-то желтоватое, источавшее странный запах. Отвар — он нужен был для этого, чтобы не было желтоватой воды сочащейся из ран.

Почему-то, когда он сложил новый костёр и зажёг его, солнца уже не было в небе — оно ушло в закат, а желтоватое на ранах, сочилось сильнее. И было очень жарко. Его трясло, с кожи обильно тёк пот. Логран сделал отвар и, используя горсть сухого мха, вытер раны, до которых смог дотянуться. Саднило на спине, но что с этим делать он не знал. Попытался достать, не смог. Минуту сидел на земле, издавая злобный рык и трясясь всем телом. Перед глазами вспыхнул новый образ, воспоминание, подсказавшее, что ему нужно делать сейчас.

Он поднялся на ноги и дошёл до дерева. Встал к нему спиной, прижался раной к коре. И резко сел. Боль была такой, что красная пелена ненадолго скрыла мир. Отдышавшись, он поднялся и всё повторилось. В третий раз он подняться не смог, упал лицом в траву и долго лежал, не имея сил, что бы подняться. В какой-то момент, он всё же сумел сесть и, вывернув руку, коснулся спины.

Потом поднёс ладонь к лицу и улыбнулся. На его пальцах поблёскивала чистая кровь.

Логран вернулся к костру и сделал тоже, что делал каждый раз, когда разжигал его с тех пор, как мысли снова исчезли, и остались только образа, смутные воспоминания, бездумные позывы делать то или это. Он взял острый камень, запасённый на случай потери ножа, и отрезал кусок мяса от оленьей туши. Мясо пахло. Поморщившись, он пристроил его на вертел и начал обжаривать. Когда вертел из деревянного прута сгорел, а мясо упало в костёр, он вытолкал его на край круга золы острым камнем и, немного подождав, съел. Нужно ещё — этого мало. Он свесил голову на грудь — сил мало, нужно ждать. Когда поднял голову, с миром опять случилось странное — стало темно, а костёр потух. Он не думал, это неважно и не нужно. Он сломал сучья, до коих мог дотянуться и разжёг костёр снова. Мясо пахло и шевелилось белыми крапинками. Это тоже не важно. Есть нужно. По телу проходили волны жара — он знал что делать, отвар был сделан и выпит, сразу после того, как было съедено горькое, тошнотворное мясо. Но это не важно — мясо есть мясо.

Снова всё изменилось, он не заметил как — опять светло и опять не горит костёр. А по всему телу сочится жёлтое. Он знал, что делать и делал это.

Он повторял всё снова и снова. Вода в ручье, дерево для крови на спине, отвар внутрь и отвар, что бы смыть жёлтое с тела. Вонючее мясо внутрь — когда мясо стало меньше чем белых червей, он перестал жарить мясо. Идя к ручью, он искал всё, что можно съесть и, найдя, съедал. Иногда обмывая это в ручье, иногда нет. Белые черви копошились без дела — он съел и их. Земляные черви попадались везде — их он тоже съел.

Однажды утром, когда жаркие солнечные лучи бросали его, то в невыносимый жар, то в страшный холод, он посмотрел на свои раны на левом плече — они болели постоянно, заставляя его, бешено рычать, чуть ли не всё время. Раньше. Теперь он не мог рычать. Из горла вырывалось только злое шипение. Горло болело и немного распухло.

Жёлтое на плече, сочится из ран.

Гной.

Это была первая мысль, первое слово в голове, за какое-то время — он не знал, сколько его прошло, знал только, что времени прошло немало…

Логран омыл раны отваром и коснулся пальцами своей спины — пальцы остались сухими. Гноя нет, крови тоже. Он ухмыльнулся и подсел к туше оленя, полной белых червей.

В какой-то момент, он стал находить, что не так уж они и плохи. В каком-то смысле, даже совсем не плохи — очень сочные опять же…

Девушка сидела на ветке, свесив ноги вниз и чуть наклонив голову. В просвете листвы, далеко впереди, виднелся дикарь, покрытый розоватыми страшными шрамами, сухими корками от ран, гнойными струпьями, коих теперь совсем немного. Очень худой дикарь, который сидел возле зловонной туши оленя и, выколупывая из неё червей, чуть ли ни горстями отправлял их в рот.

Дикарь улыбался, а его глаза злобно щурились и как-то совсем не по-человечески, сверкали чем-то злым. Сегодня, Лита смотрела на него с мистическим трепетом в своей душе.

Этот сопляк пугал её.

Он должен был умереть неделю назад. Но вместо этого явно шёл на поправку. Питаясь, чем попало, омывая раны отварами, выпивая эти отвары литрами, он продолжал обманывать смерть.

Рана на спине, уж это должно было убить его железно — он не мог её омыть. Вместо этого он рвал рану, срывал с неё засохшие корки, заставлял течь кровь. Каждый раз, снова и снова, оглашая лес диким рёвом, пока тот не превратился в хрип, он срывал корку с раны. Пока она не затянулась, оставив уродливую, рваную полосу розоватой кожи на спине — таких полос у него теперь по всему тел очень много. Однажды они превратятся в жуткие шрамы…, парень поднялся, погладил свой живот, заполненный такой пищей, что от одной мысли о ней, Лита чуть не стошнило.

Парень, нетвёрдым шагом, сжимая в руках два острых камня, двинулся куда-то в лес.

Девушка бесшумно спрыгнула наземь и последовала за ним.

Он пришёл на поляну, где остался лежать поверженный им волк. Парень выбрался туда, сел на корточки костей, что оставили от волка другие обитатели леса.

Юноша поднял с земли череп, полный белесых червячков и остатков плоти.

А потом раскинул руки в стороны и издал громкий, зловещий, искажённый хриплый рык.

Впервые за многие и многие годы, Лита осенила себя знамением Привы и отшатнулась от того, что увидела сейчас. Она ощутила страх, какой-то необычный, древний страх — парень казался одержимым, проклятым, словно в нём поселились все злые духи мира одновременно.

Это злобный хриплый рык…, Лита уходила дальше в лес, пока странный парнишка, безумный и невероятно живучий парнишка, не остался далеко за её спиной.

Она больше не хотела следить за ним.

Ни за какие деньги.

В этом пареньке, самом обычном, каких множество — всего несколько лет назад он был таким. Теперь, в этом пареньке, не осталось ничего от того, кем он был прежде. Безумный дикарь, зверь, утративший всё человеческое. Ничего, кроме первобытной ярости, в нём уже нет.

Вот что создаёт король? Вот что рождало таких как король, рождал Малый город?

Лита, ускорила шаг и вскоре бежала — бесшумно, словно незримая тень, она неслась через лесную чащу. Она откажется, это поручение не для неё.

Ибо она поняла, что создаёт король и что он выпустит в мир, через каких-то десять-двадцать лет. Он выпустит волну, что утопит мир в крови, сотрёт его в порошок и выстроит заново — таким, каким его не видели в самых страшных кошмарах, самые безумные из людей.

Лита не хотела участвовать в этом.

До самой опушки леса, в её разуме оставался образ юного воина, диким рыком сообщавшего всему миру, что он не только победил, но остался жив и вернулся за своим трофеем.

И чем дальше она убегала, тем меньше понимала — ужас вызывает в ней эта первобытная необузданная, дикая мощь или всё же восхищение и мистический трепет.

* * *

Логран запнулся и уронил тушу кабана, убитого, как и положено, ножом.

Он прислушался и принюхался — пахнет дымом, трещат ветки пожираемые огнём. Всё это доносится из его дома между разломанных брёвен упавшего лесного великана. А он костра не разжигал, да и не мог бы костёр так долго гореть — кабан попался хитрый. Он за ним полдня по лесу бегал. Взгляд обратился к земле. Следы ведут к его дому.

Огромные следы, казалось бы, не человеческие.

Шумно сглотнув, он поднял тушу. Уронил и снова поднял. Взвалил на плечо — от волнения слишком сильно приподнял, туша опять упала, перелетев через его голову. Взял её за копыто и поволок за собой. Ноги гнулись плохо, в горле пересохло. На его щеках разливалась краска стыда, краска позора, который он так и не смыл — других волков, в лесу ему так и не попалось.

Он прошёл через проход между деревьев, перешагнул верёвки ловушки и бросил тушу у костра. После чего сел на землю, красный настолько, что уши горели от нестерпимого жара.

Его встретили кивком и протянули подпаленную веточку, на которой шипел кусок хорошо поджаренного мяса. Логран мясо взял, невнятно что-то произнёс и замолчал, не смея смотреть в лицо своего гостя. Впрочем, это было не сложно сделать. Громадная туша короля, казалась необъятной. И ведь ни капли жира, сплошные мышцы. При росте далеко за два метра — Логран казался на его фоне карликом, даже сейчас, спустя многие и многие дни.

— Прошёл год. — Произнёс король, прожевав кусочек мяса и проглотив его.

— Я…, - Логран пытался сказать это холодным, ровным голосом, но не смог, его слова звучали как стон умирающего. — Я не справился. Я не смог.

— Разве ты умер?

— Нет.

— Ты убежал из Волчьего леса?

— Нет, я как бы…

— Тогда не понимаю.

Логран тяжко вздохнул и вновь заговорил, столь же несчастным голосом.

— Я пользовался луком.

— Ты имел право. Это последний урок. В твоём поступке, не было позора.

— Разве?

Король Сабасский, вздохнул шумно и пояснил.

— Ты был очень слаб. Не мог сражаться. Но ты должен был выжить. Лук помог тебе спастись. Кроме того, ты пользовался луком, только пока не мог пользоваться копьём.

Логран помолчал, вертя в пальцах кусок мяса, принятый из рук короля. Спустя некоторое время, он счёл его слова разумными и справедливыми. Потом смутился — он посмел судить о верности или ошибочности слов короля! Прославленного воина, Предводителя — ни в какие ворота!

Однако глядя на свои руки, он забыл об этих мыслях — он опозорился дважды. И пусть первое, просто неверно понято и позором не было, как выясняется теперь, но вот второе…, увы.

— Слабый. — Сказал Логран, указав пальцем на несколько рваных шрамов, множество коих имелись по всему его телу. — Не смог победить достойно. Едва не умер.

— Хм. — Логан долго молчал, кушал мясо, потом снова хмыкнул и заговорил. — Твои шрамы, их много, они говорят о том, что твоё мастерство, не их лучших. Ты позволил врагу нанести тебе множество ран. Это плохо. — Логран уныло шмыгнул носом. — Но эти шрамы оставлены серьёзными ранами — немногие смогли бы остаться в живых, после такой битвы. Это говорит о том, что ты вынослив, ты очень силен. Убить тебя не просто, даже нанеся смертельные раны. Это хорошо.

Логран раздумывал несколько минут. Потом сказал.

— Я не понял. Мои шрамы. Моя слабость. Это плохо или хорошо?

— Это не плохо и не хорошо. Этого достаточно. Ты доказал свою силу. Твоё учение закончено.

На миг, Логран ощутил, как кружится его голова.

Всё? Всё закончилось? И теперь…, а что же теперь?

— Твой меч. — Король достал откуда-то из-за спины огромный двуручник в ножнах. Он подбросил его над костром и Логран поспешно поймал оружие одной рукой — рука сразу пошла вниз, меч оказался тяжеловат с непривычки. Он отложил мясо, вытер пальцы о лист лопуха и вытащил меч из ножен. Солнечный свет отразился от клинка и округлого основания у самой рукояти меча. Логран смотрел на это оружие, и в душе всё замерло, а в голове он слышал шёпот — приглушённые слова боевых песен, тех, что рассказывали о походах воинов Славного города Тара, о великих битвах и победах, о храбрости и стойкости, о достойных смертях и погребальных кострах сынов Славного города Тара…

— Благодарю. — Сдавленно произнёс он, возвращая оружие в ножны. Ни камней, ни золотых нитей — оружие воина, принять которое честь, а не позор.

И насколько же сильно этот меч отличался от тех, что он видел в Малом городе!

Даже цвет металла гораздо чище. Кровоток идеален, ручка удобная, основание клинка покрыто засечками, его легко будет удерживать в руках, и использовать в бою. Такой меч, стоил немало и ковался не за два дня.

— Ты ещё молод. Потому глуп. — Ответил на благодарность король. — Это оружие твоё по праву, сын Славного города Нара. — Оскорбиться по поводу глупости Логран не сумел — эти слова, последние слова короля…, он стал тем, кем должен был стать. Он принёс последнее доказательства своей силы, он стал равным среди прочих.

Отныне он воин — он сын Славного города Нара.

— Я…

— Помолчи. — Остановил его король, и словом и жестом огромной руки. — Слушай. Ты доказал свою силу, ты достоин сражаться рядом с любым из нас. Отныне и всегда, что бы ты ни совершил, как бы ни опозорил своё имя, ты всегда получишь в Наре пищу и кров. Никто никогда не выгонит тебя за его стены. Ты можешь прийти, когда захочешь и уйти так же. Теперь ты решаешь свою судьбу, твоё решение — твоё. Теперь ты тот, кем хотели бы стать все селяне, свою мечту способные воплотить лишь в каменных мужиках и бабах. Им не хватает сил на большее. Тебе хватило.

Логран не сразу понял, о чём речь — что за каменные бабы? Потом само вырвалось.

— Прива?

— Хорошие титьки. — Согласно кивнул король. — Такие какие хотят, но которых нет. Так же с каменными мужиками — они хотят быть такими. Но слабые и не могут.

— Я понимаю. — Кивнул Логран, удивляясь, что сам не догадался. Ведь это очень простое и очевидное объяснение. А зачем ещё людям выдумывать каменных баб и таких же каменных мужиков?

— Тебе осталось ответить на один вопрос Логран. Ты возвращаешься в Нар или отправишься в другое место, что бы вернуться потом, или не вернуться никогда?

— Нар. Сейчас. — Не думая ответил Логран.

Король поднялся и с горловым, немного рычащим смехом, кивнул ему. На лице короля, сияла улыбка — он был доволен решением юного воспитанника Нара.

Вместе они покинули Волчий лес, вместе вошли в ворота Нара, стража коих встретила их воздетым к небесам оружием и дружным ликующим криком:

— Ар! Ар! Нар!!!

* * *

На пустой площади, остановился овальной формы автомобиль. Бесшумный двигатель выключился, на приборной панели зажглись индикаторы ядерной батареи — осталось примерно половина энергии. Ещё несколько миллионов километров машина пройдёт, прежде чем потребуется дорогостоящая и трудоёмкая замена энергоблока.

Нажав пару кнопок, водитель выключил все индикаторы, включая тот, что показывал текущий заряд батареи. Девушка в серебристом платье, сидевшая на соседнем сидении, вздрогнула и прижалась к плечу водителя, ещё совсем юного паренька.

— Ты чего? — Удивлённый спросил он.

— Тут как-то жутковато. — Глубоко вздохнув, призналась девушка.

— Не переживай Марсия. Всё в порядке, это просто площадь.

— Да, но… — Она прижалась к нему плотнее и посмотрела вперёд.

— Вот оно что…, - парень смущённо кашлянул. — Я думал, тебе захочется посмотреть. Ты же знаешь, я восхищаюсь древней историей…, вот. Ну, а они, ну ты же…

— Да нет, всё в порядке Тийя. — Поспешно произнесла девушка. — Извини, просто от города так далеко, а ещё они…, жутковатые они.

— Это из-за темноты. — Ответил парень, подняв взгляд выше. Посреди площади стояли они — две огромные старые статуи. Спустя несколько секунд, он был вынужден согласиться со своей подругой, но вслух ничего не сказал. Всё же она была права — днём они выглядели совсем по-другому. А сейчас, в ночной темноте, на фоне тысяч далёких огоньков города… — А ты смотри не на них Марсия, смотри на город. Эта площадь не только из-за них такая. Ты погляди, весь город как на ладони. Прекрасное зрелище, ты так не считаешь?

Девушка посмотрела, и её сердечко забилось чаще. Действительно — это было чудесно, бесконечная ночная темнота и лавина разноцветных огоньков, подбиравшаяся к самому этому холму…, с этими жуткими статуями на его вершине.

— И правда, очень красиво. — Призналась она.

— Я и говорю, вид просто невероятный. Днём не так, а сейчас — дух захватывает. — Тийя перевёл взгляд на статуи. Два гиганта, перевитые стальными мышцами, два каменных гиганта, по пояс голые, в свободных штанах. Один покрыт множеством рваных шрамов, очень точно изображённых древним скульптором. Второй шрамов не имеет, но от этого не выглядит менее жутким. Ночь сделала с ними что-то не то. Днём они смотрелись почти богами, а сейчас…, наверное, дело в их лицах. Несмотря на то, что это всего лишь камень, жёсткие, хмурые лица и беспощадные, ледяные глаза…, как скульпторам такое передавать удаётся? Эти лица источали угрозу, они и были самой угрозой воплоти. Тийя, восхищавшийся ими, сейчас вдруг подумал, что вживую, не решился бы встретиться с этими давно мёртвыми людьми. Они стояли здесь уже несколько столетий, а недавно прошла реставрация — наверное, поэтому они стали выглядеть столь пугающими. И из-за ночной темноты. Но вот с оружием, темнота не причём — это реставрация. Теперь отчётливо видно, чем они вооружены и воображение само рисует картины того, как это оружие применяется в деле. Тот, что слева, в шрамах, опирается на огромный двуручный меч. Второй держит в руках чудовищного вида крючья, которыми в древности сражались в битвах и которыми владеть могли лишь единицы. Слишком сложное оружие, требовался природный талант, что б таким оружием убивать врагов, а не самому себе горло порвать или живот вскрыть.

— У них лица жестокие. — Произнесла Марсия, вновь посмотревшая на статуи.

— Они другими и не могут быть. — Заговорил Тийя, глядя на статуи. Пугающий их вид, уже не был таким — толи в первый момент им просто показалось, толи успели привыкнуть. — Это сыновья легендарного короля древности Логана Сабасского. Ну, согласно большей части летописей, они его сыновья, не единственные конечно, но самые знаменитые. По другим летописям, их отцом был Кохан, его считают настоящим королём Сабаса, а Логана вымышленным…

— Сабас? Я где-то слышала…

— В школе. На уроке древней истории. — Сказал парень и девушка, спустя мгновение хихикнула — редко запоминаешь то, что слышишь во сне. — Да, знаю. — Несколько с грустью произнёс парень, в отличие от большинства своих сверстников, он древнюю историю любил и изучал с жадным интересом. — Тот, что слева, это Логран, а справа Тениар. Их статуи сделали несколько столетий назад, в точности так, как их описывают летописи. Эти двое были королями и основателями Славной Империи Нар, они правили вместе. Если верить летописям, лет триста правили. После смерти короля, они приняли власть в свои руки, как старшие наследники и, постепенно, создали свою Империю. Они совершили несколько крупных завоеваний и…, Марсия.

— А? — Встрепенулась девушка.

— Ты дремлешь что ли?

— Нет, что ты! Мне очень интересно. Правда-правда!

— Ну да, интересно. — Кисло отозвался парень — у него было две страсти, древняя история и Марсия. Он безумно любил и историю и Марсию.

Но вот они друг друга не воспринимали вообще никак.

— Тийя, обними меня. — Он крепко обнял её, их лица замерли друг напротив друга. Жаркое дыхание молодых людей сплелось в одно. Их губы соприкоснулись и чаще забились сердца…

Content

Николай Грошев
СЫН СЛАВНОГО ГОРОДА