Николай Грошев

РАССКАЗЫ

Облака безмолвно плыли…

Посвящается:

Марина В. Шлыкова

Моей Эррувэ

«Что есть свет? Что есть тьма?

Что есть любовь? Рождена ли светом,

И ль Тьмы дитя благословенное она?»

Цитата…

Белые барашки облаков безмолвно плыли в ярко-синем небе. Солнце, всего пару часов назад показавшееся из-за горизонта, сейчас нежно ласкало белые корабли небесного океана и цветущую землю под ними. А под ними, там, далеко внизу раскинулся тихий городок. Маленький город жил своей повседневной жизнью, купаясь в лучах щедрого светила. Там цвела весна, этот год принёс сюда тёплую весну. Солнце грело, а не пекло, тёплый ветер трепал только-только зазеленевшие кроны деревьев…

Прикурив, он сломал спичку и бросил её в сторону от себя: как обычно. Даже не обратив внимания на результат, он шагал дальше. Он, всегда прикурив, ломал спичку и со временем, это стало чем-то вроде ритуала, происходившего автоматически. Почему-то ему казалось, что сломанная спичка несёт удачу. Глупо? Возможно, а вот он думал иначе. Подставив лицо нежному весеннему ветру, парень шёл не оглядываясь, думая о чём-то своём…

А на обочине, затерявшись в густой изумрудной траве, лежала спичка, целая спичка. В этот раз она не сломалась…

Город притих: час пик в нём минул лет двадцать назад. Редкие машины, истошно визжа шинами, проносились по дороге, ещё более редкие прохожие опасливо косясь в сторону дороги, спешили куда-то по своим делам.

Он шёл, не торопясь: ему спешить было не куда. Выходной. Сегодня он мог позволить себе бесцельно слоняться по родному району, наслаждаясь праздничным настроением природы… Вот только, то о чём он думал сейчас, вовсе не вязалось с окружающим его благополучием. Красивое лицо не выражало ни одной из этих мыслей, лишь грустная улыбка, будто застывшая и полные печали глаза, могли поведать о том, что творилось в его голове. Крепко сбитая фигура парня говорила о силе и скорости. Полный жизни, тот у кого всё ещё впереди… Но, там где он проходил, там за ним, почти ощутимый физически, тянулся шлейф невыразимой словами грусти.

Немногие молодые девушки, встретившиеся ему на пути, с интересом оглядывали его — порой улыбались. Но, повстречавшись с ним взглядом, спешили отвести глаза в сторону и поскорее удалиться. Почему? Вряд ли они сами могли бы дать ответ на этот вопрос. Печальный взгляд парня наводил тоску, заставлял их вздрагивать, словно от леденящего холода, и по-весеннему хорошее настроение на сверхсветовых скоростях испарялось в неизвестном направлении.

«Ха, вот ещё одна — Думал он, глядя прямо перед собой и по-прежнему не торопясь, печатая шаг. — Интересно: они чувствую что ли?»

— Видимо да. — Вслух ответил он на свой же собственный вопрос, когда молоденькая девушка, отведя взгляд, быстро перешла на другую сторону дороги.

Больше он о них не думал: мысли вновь вернулись на те же мрачные полозья.

«Как же я устал, господи, когда же это кончится? — Мысли текли вяло, по уже накатанному пути. Отдавшись на их волю, он позволил себе идти, куда, что называется: ноги понесут. — Сколько же мне мучиться? А господи? Весна, бабы ищут новых самцов… Блевать, охота. До чего тошно! Может напиться? Давно не пил, уже давно. Когда же смерти час настанет? А может всё-таки напиться? Нет, нельзя. Помнишь, что было в последний раз? А ведь уже почти год как она бросила тебя, целый год! Как хочется умереть… А может всё-таки напиться… Эх, малыш, малыш. Моя Наташа, как же я скучаю. И почему всё так глупо вышло?»

Всё вокруг кипело жизнью, а этот странный, полный энергии парень думал о смерти. Он думал, он вспоминал. Волна воспоминаний, вдруг захлестнула его с головой. Теперь он уже не сознавал куда идёт, а улыбка перестала быть печальной, в глазах появился свет. Память унесла его в далёкое прошлое, туда, где он был так счастлив, где он не думал о смерти, не просил о ней как больной раком просит дозу морфия, где строил планы на будущее.

Наташа! Музыка этого имени была для него слаще всего на свете. Они встречались долго, почти три года. Он так любил её. Да, многие с завистью смотрели на них. И правда, их отношения походили на сказку. Сказку, в которую он поверил всей душой, которой жил тогда. И он даже представить себе не мог, что всё так кончится, так резко и так неожиданно. Она растоптала его, плюнула в душу, поступила так подло и так глупо. Но он тогда, сходя с ума от боли, поправ свою гордость, он пытался вернуть её. У него не получилось. Она больше не хотела быть с ним, и он сдался, ушёл, храня боль в своём сердце.

Почти три месяца он пил, пил без остановки. Засыпал пьяный, а просыпаясь шёл за бутылкой. Он сходил с ума. Родители и брат пытались ему помочь, но это привело только… Теперь он так не пил. Наташа дорого обошлась ему, очень дорого. Лучшие друзья — теперь враги, любящие родители — они никогда его не простят…

Несмотря ни на что он по-прежнему любил. В те дни он узнал что его любовь испытывала патологическое желание бегать на лево, чем регулярно занималась все годы их отношений. Да, он был слеп, и он давно простил её — ведь он любил, любил по-прежнему её одну. За весь год он так и не был ни с одной женщиной. В целом мире для него существовала лишь одна женщина…

Но сейчас он вспоминал совсем не это. В те дни он знал лишь боль, его разум балансировал на лезвии ножа. Пучина безумия стремилась поглотить его. Он не раз пытался оборвать свою жизнь, ненужную и бесполезную теперь. Почему-то не выходило: рвалась верёвка, нож попадался тупой, и тому подобное.

Сейчас он вспоминал о тех счастливых днях, когда они были вместе. Он жил лишь прошлым.

Вспомнился её счастливый смех, голубые глаза — вечно весёлые и такие красивые. Он вспомнил, как они шли по улице, рука об руку говоря ни о чём, как они сидели в её комнате, обняв друг друга. Она о чём-то говорила, а он, не слыша слов, наслаждался её щебетом, музыкой её голоса.

Он вспомнил даже то, о чём, казалось, давно забыл.

Новый год. Они провели его вдвоём. Красное вино и свечи, маленький скромный столик и её счастливый смех. И великолепная ночь полная любви и страсти.

Вспомнился их первый раз. Оба неопытные, великовозрастные дети. Они учились искусству любви на собственном опыте.

Он весело рассмеялся: какое было время, какое время.

Вновь ветер воспоминаний увёл его в дни счастья. Он вновь переживал те давно минувшие дни…

Захваченный ветром памяти он и сам не замечал куда идёт. А не всё ли равно? Он давно поставил крест на своей жизни и ждал лишь часа смерти. Он так давно не видел её, но так хорошо помнил. Каждая чёрточка столь милого лица, каждый изгиб великолепного тела — они навсегда врезались в его память, и больше он уже не видел ни кого. Мир давно перестал для него существовать, а жизнь стала невыносимой пыткой.

Что называется на автопилоте, парень шёл по тем местам, где так часто проходил под руку с ней, той единственной, что унесла с собой его сердце. И услужливая память — наш самый страшный мучитель и палач, — выносила на поверхность столь дорогие сердцу воспоминания.

А вот и двор, знакомый до боли двор. Не раз и не два они были здесь вдвоём. Вон и скамейка, на которой они часто сидели. Там же она впервые сказала ему, что хочет, носит его ребёнка…

Это уже было слишком: боль с новой силой скрутила его душу. Захотелось выть. Хватит!

Тряхнув головой — будто пытаясь таким образом выбросить тяжёлые воспоминания вон, — он раскурил новую сигарету и с интересом посмотрел на хорошо знакомую скамейку. Там расположилась какая-то парочка. Он уж было хотел уйти, пока его не заметили, но что-то остановило парня. Что? Может, это была Судьба. Они сидели спиной к нему и потому не замечали стоящего у дерева метрах в шести от них парня.

Опёршись плечом о белый ствол берёзы, он с интересом разглядывал парочку.

«Со спины здорово похожа на Наташу.» — Почувствовав укол боли в сердце, подумал он.

Молодые «любовнички» о чём-то жарко спорили. На его глазах спор быстро перешёл в ссору. Он ещё не успел докурить, а парочка уже разругалась в пух и прах. Местный дурдом нравился ему всё больше — хоть какое-то развлечение. Один чёрт делать нечего.

«А вечером всё-таки напьюсь!» — затушив сигарету, решил парень.

Ожесточённая ссора перешла на повышенные тона, теперь уже отчётливо слышались слова. Близилась развязка, теперь он уже точно не собирался уходить, не досмотрев цирк до конца.

Но сия развязка обманула его ожидания:

— Прощай, больше не желаю тебя видеть! — Взвился парень на один из особенно колких выпадов своей подруги и со скоростью легендарного зайца с батарейкой Энерджайзер в задней части организма, удалился.

Разочарованно пожав плечами, он решил уйти, пока ещё и девчонка его не засекла: злой как чёрт горе-Ромео пронёсся мимо, расстреляв его взбешёнными взглядами. Жёстко она парнишку зацепила! Он чувствовал себя так, будто был пойман, подглядывая в замочную скважину…

Он не ушёл: девчонка на скамейке плакала, склонив голову к коленям. Очень уж она похожа…

Не может быть!

Не чувствуя ног он тихо обошёл скамью с другой стороны. В голове вдруг стало пусто; сердце забилось чаще и сильнее, делая отчаянные попытки выпрыгнуть из груди; разум заволокло пеленой. Опять начала трястись рука: это случалось регулярно, с тех пор как Наташа покинула его.

Словно в тумане, с трудом переставляя ватные ноги, он подошёл к скамейке. Сдерживая наворачивающиеся слёзы и отправив мощным глотком, желудок обратно на положенное ему природой место, он сел рядом с плачущей девушкой. Бросив на него мимолётный взгляд, она достала платок и принялась вытирать обильные слёзы.

— Что больше присесть негде? — Почти прошипела она, продолжая сражаться с потоком слёз и стремительно плывущей косметикой, впрочем, без особых успехов.

Не ответив, он закурил: дрожь в руке прекратилась.

Избегая смотреть на неё, он произнёс спокойным холодным тоном (как ему показалось, в действительности его голос в этот момент был откровенно жалок):

— Привет Наташа! Не узнаёшь, малыш. Не узнаёшь?

Девушка замерла на секунду. Прекратив хныкать, она медленно повернула голову. Заплаканные, не много припухшие, но по-прежнему ослепительно красивые, как и в первый день их знакомства, глаза обратились на него.

— Сергей?! — Неуверенно сказала она. — Да, это ты.

Они долго молчали: буря эмоций пронеслась в юных душах.

— Странная встреча. — Как-то грустно произнесла Наташа. — Неправда ли?

— Да, пожалуй. — Ответил он, ценой огромных усилий заставив себя взглянуть в так хорошо знакомые глаза.

Боль нахлынула с новой силой, та — уже почти забытая — острая дикая боль, рвавшая его разум на части год назад. Проклятая рука, вновь затряслась словно взбесившись.

Сигарета выпала.

— Ты пьян? — Поинтересовалась девушка.

Прозвучавший в ответ смех, ответил на её вопрос: больше всего он походил на стон.

— Извини, что надоедаю.

— Да нет, всё нормально.

Несколько минут они молчали, изучая друг друга взглядом. Но если его взгляд излучал странную смесь боли и любви, то её лишь интерес и любопытство.

— Чем ты занимался всё это время? — Спросила она, наконец, победив в жестокой и неравной схватке против поплывшей косметики.

— Не важно. — Мягко ответил Сергей. — Расскажи о себе. Прошу тебя. Я ведь ничего не слышал о тебе уже очень давно.

Пожав плечами девушка начала рассказывать, а он молча слушал… Как когда-то в прошлом, он опять не слышал слов, наслаждаясь звуком её голоса. Ни один соловей в своей божественной песне не мог сравниться с переливами этого неземного голоса. Она говорила и говорила. И как ему хотелось, чтоб она говорила как можно дольше. Как он мог забыть, сколь прекрасен её голос? Он слушал и смотрел. Как же, господи, как же сильно он хотел обнять её, прижать к себе. Наконец, вновь ощутить нежность этих губ…

— Сергей, ты что уснул?

— А? Что? Не-ет.

Девушка уже перестала говорить, а он всё сидел захваченный мечтами. Очнулся он от её последних слов и того, что маленькая изящная ручка с силой трясла его плечо.

— Закрой рот, муха залетит. — Рассмеявшись, добавила девушка, убирая руку с плеча парня.

Видимо забыв, как двигать челюстью, он исполнил просьбу девушки, поставив упомянутую часть организма в исходное положение, с помощью руки. Чем немедленно вызвал новый взрыв смеха. Он тоже улыбнулся, сообразив, насколько забавно себя ведёт. Не говоря ни слова, он взял её узкую ладошку в свои руки. Смех резко оборвался. Смутившись, девушка осторожно высвободила ладонь:

— Не надо. — Она отвела взгляд в сторону.

— Прости. — Сдавленно произнёс он, но отвести глаз от неё, сил в себе не нашёл.

Разговор продолжился после длительного молчания.

— Кто это был с тобой?

— А, так, никто. — Брезгливо сморщив прелестное личико, ответила Наташа. — Неудачный опыт кловирования.

— Клонирования. — Поправил он её.

— Что?

— Я говорю клонирования, а не кловирования.

Теперь настала его очередь смеяться. Как это было знакомо: она часто путала буквы в некоторых сложных для произношения словах, а он не раз поправлял её. Вот и сейчас она улыбнулась, хотя и не любила, когда он так делал.

Наташа вдруг начала вспоминать. Может, его боль передалась ей? Кто знает?! Всё возможно в этом мире, проклятом в веках. Но она вспомнила об их отношениях. Вспомнила о том, как он переживал за неё, а её это неизменно бесило. Как он бегал за ней, как отчаянно пытался вернуть её… Лёгкая грусть закралась в её юную душу. Кажется, тогда она была счастлива, или нет?

— Почему ты бросила меня? — Голос парня дрожал. — Ты так ничего и не объяснила мне, почему малыш?

Ох, ну как же он достал её с этим вопросом! Почему? Сейчас, она объяснит почему!!!

Она промолчала. И неожиданно для самой себя, рассмеялась: а ведь действительно почему? Конечно, она не забыла причину, но сейчас, спустя год, эта самая причина казалась настолько глупой, даже ей самой… Она смеялась над собой.

Но ведь она бросила его — почему? Прекратив смеяться, девушка задумалась. Наверное, он просто надоел ей. Может, в этом была причина? Ей, когда-то было хорошо с ним. Да, как давно это было… И сколько всего случилось с тех пор. Она стала взрослее и, теперь она смотрела на него иначе. Теперь она на всё смотрела не так как год назад.

— Ты так и не забыл обо мне? — Спросила она, как и раньше оставив его вопрос без ответа.

— Как я мог забыть? — Печальная улыбка легла на лицо парня. — Ведь я люблю, прости, но я люблю.

Вновь между ними повисло молчание. Лишь ветер, тихо шептал о чём-то своём, и ветки деревьев качались над их головами. Хорошая в тот день стояла погода.

— Любишь. — Прошептала она, посмотрев на него теперь уже другими глазами. — Ты был счастлив со мной?

— Малыш, о чём ты говоришь? — Чуть не плача прошептал он. — Без тебя я не живу, я жду когда же, наконец, загнусь. Я жил пока ты была со мной. Ты была и по-прежнему моя богиня… Просто, я люблю, вот и всё.

— Да уж, — задумавшись о чём-то, она произнесла хорошо знакомую, в прошлом, фразу — Не мы такие — жизнь такая!

— Жизнь такая, какой её делаем мы сами, — как и раньше ответил он фразой уже хорошо знакомой её, — а мы такие, какие мы есть…

Наташа молчала. Говорить больше было не о чем. О том, чем занимался этот год, он говорить не хотел, а ей сказать больше было нечего. Но странное дело: воспоминания о прошлом, тёплые счастливые воспоминания одно за другим проносились в её голове. Они навевали грусть. Для него они были вечной пыткой, а для Наташи лишь приятными моментами жизни… Сейчас почему-то всё было иначе. Почему она отказалась от него? Так легко забыла. А ведь когда-то она любила его, или не любила? Эта странная встреча… Будто судьба специально свела их вновь. В том, давно минувшем прошлом, она считала его самым лучшим. Видимо он просто надоел ей. Или она не хотела, того к чему шли их отношения? Наверное, она хотела свободы? Но… Может, тогда она поступила неправильно? Может быть…

— Сергей, послушай…

— Да. — Без особого энтузиазма ответил он, одновременно молнией пронеслась мысль: «Нет, я не напьюсь — я нажрусь, до потери пульса, просплюсь проблююсь и нажрусь опять!».

— Как думаешь, мы могли бы попытаться, начать всё сначала? Кто знает, может сейчас всё будет иначе. — Она смотрела на него, ожидая ответа, и уже решила про себя, что если он ответит отрицательно, она встанет и уйдёт. И никогда больше не заговорит с ним.

До него её слова дошли далеко не сразу. А когда он понял, что она только что сказала, то почувствовал, как земля уходит из под ног. Проклятая рука! Опять двадцать пять!!!

— Я, я не ослышался? — проблеял парень.

— Не-а… — Хитро улыбаясь, ответила она, и прежде чем он оклемался, коснулась губами его щеки. — Беги за пивом Ромео. Думаю, стоит это отметить. Прямо здесь!

Шагая к магазину «Ромео» шатался как пьяный. Да ещё эта рука! Чёрт бы её побрал!

Он был счастлив. Сколько раз он видел сны, где она говорила ему, то, что сказала сейчас. Сколько раз он просыпался в слезах и проклинал всё на свете из-за того, что не мог остаться в том сне навсегда. И вот это случилось. Для верности, а вдруг всё-таки сон — он врезал себе в челюсть. Челюсть от такого хамского обращения, чуть было не переместилась в район плеча. За то рука больше не тряслась. Он не проснулся — это был не сон.

На обратном пути к дворику, где его ждала Наташа, он не шёл: он практически летел. Сейчас он уже не походил на самого себя. Парень сверкал как начищенный до зеркального блеска самовар. В глазах его жил огонь, широкая улыбка излучала счастье. И он действительно был счастлив: сбывались его самые сокровенные мечты.

Теперь он хотел жить, да в тот момент жизнь била в нём фонтаном! Старые мечты, позабытые желания — всё вернулось к нему. Сотни планов в мгновения возводились в его воображении и тут же рушились, сменяясь новыми — ещё более грандиозными.

Он жил, вдыхая аромат жизни полной грудью…

Во дворе было что-то не так: голоса.

Чуя недоброе, он прибавил шагу. С замирающим сердцем он стал свидетелем мерзкой картины.

Откуда здесь, да ещё в такое время взялись два в ноль пьяных дегенерата, теория вероятности бессильно разводит руками. Но факт остаётся фактом.

Два парня, среднего роста и веса, нагло приставили к его любимой, вновь обретённой спустя год боли, адской боли. Она грубо отшивала их, но безрезультатно. Да разве им это было важно? Парни находились в той стадии опьянения, в которой подобные мелочи жизни, уже не играли абсолютно ни какой роли. Один из них схватил девушку за волосы и впился слюнявыми расхлябанными выростами на рыле (по всей видимости, заменяющие ему, за не имением лучшего, столь важный предмет человеческой анатомии, который мы так любим надувать и складывать трубочкой), в её прекрасные алые губы.

Это было сделано весьма опрометчиво.

Рука больше не изъявляла желания трястись. Бросив пакет с покупками на землю, он шёл к ним. В глазах больше не было той радости, что всего минуту назад. Огонь ярости пылал в них. В тот миг он соображал не многим больше чем древние наши предки, защищающие своих самок от саблезубых тигров и соплеменников. Злая усмешка кривила губы.

Прежде чем на него обратили внимание, крепкий кулак опрокинул одного на землю. Второй, вовремя отскочив в сторону, разразился матерной руганью.

— Ну, падла! — взвыл он, бросаясь на не весть, откуда взявшегося защитника.

А зря, кстати. Весь прошедший год он находил спасение от боли терзавшей душу и сердце, в том, что всячески измывался над собственным телом. Теперь, выражаясь метафорически «им можно было забивать гвозди».

Сильнейшая серия ударов, и булькая наполнившей рот кровью, агрессор рухнул как подкошенный…

В своей ярости он поступил глупо: он забыл о том, что упал первым.

Когда на плечо легла рука, он резко развернулся на месте и взялся за избиение первого из двоих кто посягнул на его любовь. Он почувствовал удар в грудь и разлившуюся внутри боль, но не придал этому значения.

— Вон! — прорычал он, когда оба смотрели на него с земли, сплёвывая кровь.

— Бля, стоит. — Раскрыв глаза шире, чем это казалось бы возможно, произнёс один из них. — Валим, отсюда, братан.

Когда оба урода исчезли, он вдруг ощутил нарастающую слабость во всём теле.

— Странно… — Прошептал парень, с трудом устраиваясь на скамейку. — Что со мной?

Наташа не двигалась с места. Полный ужаса взгляд был прикован к его груди.

— Что со мной? — Повторил он, но странно — собственный голос он слышал будто издалека, приглушённый расстоянием. — Руки не могу поднять… Наташа, Наташенька…

Кое-как заставив руку двигаться, он коснулся пальцами её щеки.

— Не чувствую, как будто вата. Что со мной, малыш? — Теперь уже почти не слыша самого себя, произнёс он.

Его взгляд переместился с такого милого лица, туда, куда смотрела она:

— Ах, вот оно что… — Прошептал он и рассмеялся…

Точнее попытался: захлебнувшись смехом, он скривился от боли. С уголка губ парня потекла струйка крови, а из его груди торчала рукоять ножа.

— Серёжа… — Очнулась Наташа от ступора. — Не шевелись только. Хорошо? Я сейчас.

Она хотела встать. В душе её всё смешалось: боль, ужас, казалось бы, навечно умершее чувство любви. Рука его сжала её ладонь.

— Стой, малыш, не уходи. — Печальный взгляд внимательно изучал дорогое лицо.

— Но, надо вызвать скорую. — Сдерживая слёзы, сказала она.

— Я, — не слушая её, говорил он, — я люблю тебя, малыш… Моя Наташа…

Рука соскользнула вниз. Печаль навсегда застыла в его взгляде. Он больше не дышал.

Вскочив на ноги, Наташа бросилась вызывать скорую…

Но через секунду, на негнущихся ногах, она вернулась к нему.

— Серёжа? — Позвала она. — Нет, Сережа, нет…

Упав на скамейку, рядом с ним, она смотрела в открытые глаза человека, умершего с её именем на устах. Только теперь до неё дошло, что он мёртв и уже ни когда не откликнется, ни на чей зов. Он уже не принадлежал миру живых…

Боль и тоска наполнили её. Плача навзрыд она осыпала поцелуями его лицо. Теряя рассудок, она звала его. Только сейчас она поняла, как сильно любил он, и старая любовь к нему возродилась в её душе, обретя некогда утраченную силу.

Она по-прежнему любила его, хотя и похоронила свою любовь глубоко в душе на целый год.

— Серёжа, встань, ну пожалуйста встань, нет, ты не можешь, не сейчас, не уходи Серёжа, прошу тебя… Не-е-е-ет…

Она плакала и звала его, а он уже не мог слышать её голоса… Голоса, который он так любил слушать…

Город жил своей жизнью. На его улицы пришла весна, и теперь город наслаждался ею. Да, тёплая хорошая весна была в тот год.

Ласковый ветер качал зеленеющие кроны деревьев, трепал молодые ярко-зелёные листочки. Громко чирикая, маленькие птички перелетали с ветки на ветку, взлетали вверх, устраивая высоко в небе свои причудливые игры. Нежно ласкало солнышко землю внизу и белые барашки облаков, но им было всё равно.

Высоко в небе, облака безмолвно плыли, над этой проклятой землёй…

Ужасный звук

«Все события и лица вымышлены, любые совпадения с реальными, людьми и событиями случайны.»

«Книга Судеб» Судьба Третья.

(Грошев Н. Г.)

В доме царил густой полумрак. И тишина. Но тишина эта была не полной. Время от времени её разрывал приглушённый звук. Очень странный звук…

Маленький Дима осторожно открыл глаза. Что-то разбудило его. Но что? И вот это повторилось снова: ужасный звук разорвал утреннюю тишину. Дима весь сжался от страха. Казалось, этот звук проникал во всё вокруг, обволакивал какой-то непроницаемой пеленой. И вновь он! Ужасный звук. По дому ритмично разносилось Вжих-Вжих, пауза и снова Вжих-Вжих… Дима дрожал — он боялся. Ему было всего четыре годика, и он много чего боялся в своей недолгой жизни. Но ЭТО, не шло ни в какое сравнение со всем остальным.

Дима осторожно выглянул из под одеяла: кто же так страшно Вжихает? Прикрываясь одеялом, как рыцарь щитом, он оглядел свою комнату, каждую секунду, ожидая увидеть какое-нибудь страшное чудовище. Такой звук был ему незнаком, и кто знает, какой страшный монстр мог его издавать? Живое детское воображение рисовало множество картин, размытых и нереальных, но очень страшных. Впрочем, совершенно зря — в комнате кроме него совсем никого не было. Ужасный звук доносился откуда-то из глубины дома. Он был действительно ужасен: монотонный режущий по нервам, то нарастающий, то вдруг стихающий до едва слышимого шепота, а то и вовсе ненадолго исчезая. Мальчик снова накрылся одеялом с ног до головы. Куда там: ужасный звук проникал сквозь ткань одеяла, будто его и не было вовсе. Кроме того, так было ещё страшнее.

И что может издавать такой страшный звук? Не смотря на ужас, ему хотелось знать кто или что так страшно вжихает. Может это чудовище, а может что-то другое. Нет, наверняка какой-нибудь страшный монстр из сказок!

Очень скоро любопытство одержало верх над страхом и мальчик отбросив одеяло встал обеими ногами на холодный пол. Он был гораздо холоднее чем обычно по утрам, но за то ужасный звук больше не казался таким уж ужасным. Дима почти уже не боялся: подумаешь звук! Но наигранной его смелости хватило очень не надолго.

Застыв на пороге своей комнаты, мальчик ощутил такой страх, какого ему испытывать не приходилось ещё ни разу. Всего в пяти его детских шагах, располагался дверной проём в комнату мамы, дверь была широко распахнута, и… Ужасный звук шёл именно оттуда!!!

Вжих-Вжих ещё громче раздалось оттуда. Ноги мальчика предательски подогнулись. На глаза вот-вот готовы были навернуться слёзы. Вот значит в чём дело! То страшное чудовище, что издавало ужасный звук пришло вовсе не за ним. Ему нужна была его мама!

Дрожа словно осиновый лист, Дима сделал шаг вперёд, ещё один, затем ещё. По стеночке и как можно тише. Он так боялся выдать себя хоть звуком, хоть вздохом. Кто знает, что там в маминой комнате за существо. Может она сейчас, как и он всего минуту назад, прячется под одеялом не в силах слушать ужасный звук и видеть того, кто издаёт этот звук.

Дима, наконец, преодолел эти пять шагов, показавшихся ему целой сотней. Прижавшись к косяку, он слушал и боялся. Ему хотелось заглянуть в мамину комнату, но он не мог преодолеть сковавшего его ужаса и странного оцепенения, что наводил этот леденящий душу звук. Наконец ужасный звук стих до шёпота и вскоре исчез совсем. Собрав волю в кулак, Дима решился на отчаянный шаг и с решимостью солдата идущего в атаку заглянул в мамину комнату. Правда, всего одним глазком — очень уж страшным был звук идущий из комнаты.

Комната была маленькой и даже из такого положения Дима смог одним взглядом оглядеть её всю. Но что за ужас ждал его там! Под одеялом мамы не было. Одеяло вообще лежало на полу. Но не это было самым страшным: мамы в комнате вообще не было. Дима побелел как полотно. За то кто-то был в кресле, перед маминым специальным столиком с большим зеркалом (у неё там всегда стояло много-много разных красивых бутылочек). Этот кто-то не мог быть мамой, он был в этом уверен, хотя кто-то сидел к нему спиной и из своего положения он не мог видеть отраженного в зеркале лица. У него были тёмные с КРАСНОВАТЫМ отливом волосы, до плеч! У мамы волосы были длиннее и чернильно-чёрные.

Диме стало по-настоящему страшно и совсем-совсем одиноко. Захотелось плакать. Где же мама — собрался было закричать Дима, но голос отказывался ему служить.

И вот кто-то в кресле повернулся к нему! В полумраке комнаты Дима не смог разглядеть его достаточно хорошо, да ещё навернувшиеся на глаза слёзы, но того, что явилось его взгляду, было более чем достаточно.

Ужасный монстр сидел в кресле, и смотрел на него, поблёскивая глазами! Бумажно-белая кожа с розоватыми и синими пятнами на лице, ярко-красные большущие губы, казалось сами по себе светящиеся во тьме, длиннущие ресницы, словно жалюзи (он видел эту штуку у бабушки дома) заслоняющие глаза и руки… Тонкие белые пальцы с длинными кроваво-красными ногтями! И эти руки тянулись к нему!!! Всё ясно: этот монстр сожрал его маму, а теперь хочет сожрать и его! Если б он мог, то закричал бы, но горло сжало будто тисками. За то ногам вернулись силы. Что было сил Дима припустил к себе в комнату и нырнув под одеяло плотно завернулся в него. Там он тихо заплакал, понимая, что уже никогда не увидит свою маму. Он плакал тихо — может ужасный монстр не заметит его под одеялом и уйдёт? Не станет его есть, как маму?!….

Ужасный монстр, недоуменно пожав плечами, снова повернулся к зеркалу.

«Так-так — критически оглядывая себя, думал монстр. — Вроде хорошо. Хм, не слишком ли белил? Пожалуй, если чуть добавить здесь и убрать здесь… Да вот так-то лучше. С ресницами, пожалуй, перебор. Но раз уж своих не уродилось… В общем даже очень ничего. — Монстр, закончив осмотр лица, внимательно пригляделся к ногтям. — Да уж. Надо же было так! И не заметила такой гадости с ногтями!!! Что ж лак придётся накладывать снова. Но цвет подобрала! Загляденье. И ногти кажутся длиннее. Так. Вроде всё. Хотя… Вот на этом пальце надо бы подровнять. Совсем чуть-чуть. А потом опять займёмся лаком, куда это я пилочку задевала? Ах, вот она… Чего это интересно Димка разбегался? Обычно по утрам из пушки не разбудишь…»

И снова полумрак страшного дома разорвал то возрастающий, то затухающий ужасный звук: ВЖИХ-ВЖИХ, ВЖИХ-ВЖИХ…………

Хранитель

«Книга Судеб»

Судьба Четвёртая.

(Грошев Н. Г.)

«Мокрый асфальт. Странно он выглядит. Особенно сейчас — ночью. Будто ртуть разлили. Или слёзы. Да. Слёзы всего этого мира. Когда идёшь, вот так по мокрому асфальту, сразу после дождя, много странных мыслей лезет в голову. И холодный мёртвый лунный свет только усугубляет это.

Холодно сегодня. Надо застегнуть замок. И воротник поднять. Да, так гораздо лучше. Снова иду, мерно печатая шаг. Словно машина. И смотрю на бездушный металл асфальта. Он и вправду похож на металл. Такой же бездушный как я. Как Совет. Как все люди вокруг. Они шагают по нему. Куда-то спешат. По своим архиважным делам, смешным непонятным делам и тихо проклинают нас. Да наверное, не только нас, всех вокруг. Они ненавидят нас, ненавидят других, себя и весь тот мир, в котором живут. Им просто необходимо ненавидеть кого-то или что-то. Иначе им просто станет скучно жить. А нам всё равно. Мы живём тем, что делаем и для того, что делаем. Таков наш путь, ибо кроме нас никто не может…

Глупо. Зачем я думаю об этом? Я всё давно для себя решил. Ещё в дни своей юности, в дни учёбы длиною во всю мою жизнь. Мы нужны им, пускай они сами не понимают нашей значимости для них же, и нашу жизнь. Хотя, они, пожалуй, и самих себя-то с трудом понимают. А нас побаиваются и ненавидят. Наверное, будь я таким как они, тоже боялся бы нас…

На что похожа луна? На себя саму. Или маленькую землю, только мёртвую. Уничтоженную людской алчностью и ненавистью. Откуда в них столько ненависти? И алчность. Для меня это тайна, неподдающаяся разгадке. Я никогда не питал такого чувства — не знаю что это такое и соответственно не понимаю. А может и мне присуще сие чувство? Вдруг, я уже познал его, но не смог понять, что именно коснулось моего разума и духа? Может быть…

Так. Передохнём. Правда, отдых мне совсем ни к чему. Пешая прогулка на несколько десятков километров — я даже усталости не почувствую. Если пробегу их на одном дыхании, малость запыхаюсь и только. Забавно. Стоит только захотеть и любой из нас легко заткнёт за пояс всех именитых Олимпийских чемпионов. Это не запрещено. Мы вольны в выборе своего пути. Но ни кто не хочет. Зачем? Откровенно не понимаю радости этих чемпионов. Их надутой важности. Какой прок в том, что бы стать лучшим? Завоевать медальку и повесить её дома на гвоздь, а потом, гордо подняв голову показывать её друзьям и знакомым. Хотя тут, наверное, не только гордыня. Медаль лишь атрибут, главное здесь деньги… Деньги. Они правят этим миром, этими людьми. Даже нам они нужны, просто что бы жить. Жить среди волков. А кто мы среди этих волков? Судьи.

Вот ты луна, мёртвая задолго до рождения первого человека, можешь понять его маниакальную страсть к деньгам? И я не могу. Зачем тебе больше чем тебе действительно нужно? Не знаю, никогда, наверное, не пойму. Никого из нас не заботят такие мелочи и излишества. Интересно почему? Впрочем, хорошо, что не заботят и не зачем задаваться вопросом почему…

Налево. Ну вот, как обычно. Ни одного целого фонаря. Даже в окнах света нет. Собственно в такое время редко увидишь в окнах свет. И людей нет. Пусто. Даже лучше. Почему они стали так раздражать меня? Ведь раньше такого не было. Может это как-то связано с возрастом? Где-то я про это читал… Нет, не могу припомнить. Странно, почему нам так сложно вспоминать такие простые вещи? Поразительно, но другие люди помнят. Некоторые запоминают так много всякой чепухи. Может в этом ответ? Они это чепухой не считают. Кстати, о чепухе и забывчивости: сколько мне лет? Хороший вопрос, но ответа у меня нет. Всё время забываю, как и все. Но только я один, каждый раз забыв, спрашиваю снова. У Старшего. А он неизменно находит нужные бумаги и даёт ответ. И всегда спокойно вежливо. Хотя последнее время в его спокойствие вкладывается элемент не сдержанности. Последний раз он даже скрипнул зубами, кажется. Завтра спрошу вновь, как только встанет солнце и окончится мой рейд. Забавно это — рейд. Не смена не дежурство, а именно рейд. Хотя как это ещё назвать? Рейд самое подходящее слово…

А сегодня спокойно. Может, что-то у нас стало получаться? Не знаю. Вот ты Луна, знаешь? Может, знает бог? Но что он такое Бог? И как с ним говорить? Как спросить его о том, что меня и всех нас волнует? Бог. Стыдно признаться, но, кажется, я начинаю верить во что-то высшее. Верховный разум, правящий вселенной. Мне кажется, он должен существовать. Разум. Именно разум, высший. Не тот весь в белом и непорочный, светлый полудурок, коему многие поклоняются в этом сумасшедшем мире людей. Разум. Именно таким он должен быть, если конечно, существует в природе. Выскажи я это Старшему — решит, что тронулся. Отправит к Видящими. Ох, и не люблю я их. Всю душу вытряхнут, наизнанку вывернут. Легко доберутся до самых сокровенных твоих тайн, а ты даже не почувствуешь этого. А из наших ведь никто и не задавался вопросом о Боге, как таковом. Наверное, и мне не стоит. Зачем? Это мешает. Да и не должно меня это волновать. Но почему-то волнует…

Звёзды. Как прекрасны звёзды. Сегодня их видно особенно хорошо. Дождь давно кончился, и небо очистилось от туч. Небо. Обитель звёзд, луны и солнца. И ещё богов, кажется…

Крик. Недалеко. В паре километров, приблизительно. Как всё-таки хорошо быть нами! Ни один из простых людей не услышал бы этого крика. Он даже не совсем был криком, скорее громкий стон. А я слышу его за два километра. Правда, особенно тут гордиться не чем: Эруш услышал бы его за семь-восемь километров.

Эруш и всё. У нас короткие имена. И у каждого оно своё, личное, нигде не повторяющееся. У других, у людей, просто людей, имена другие — не в пример длиннее наших. Не меньше трёх слов в каждом имени. Зачем им столько? Хотя, учитывая как много их, то да, конечно. Но тут, по-моему, проще было для каждого придумать порядковый номер. К примеру: № 34566 или Артём 757. Все они большой муравейник — в таком порядковый номер гораздо лучше, чем длиннющее имя. Ладно. Пора идти. Точнее бежать, могу ведь опоздать. Я бегу, очень быстро бегу, со скоростью не доступной простому человеку и бесшумно. Частью это заслуга ботинок на моих ногах. Особый материал и покрой, они скрадывают звуки шагов. Но лишь мы можем скользить по асфальту в абсолютной тишине и с такой огромной скоростью. Только свист ветра выдаёт мой бег…

Снова крик. Женский. И кажется из той подворотни, погружённой во тьму. Да, точно оттуда. Крик полный боли и отчаяния. Что там происходит? Теперь шагом, не торопясь, ничего непоправимого пока не произошло. А теперь и не произойдёт, ведь я уже здесь. Темно только слишком — это плохо, но легко поправимо. Чуть прищурить глаза, самую малость, небольшое усилие воли, отлично. Теперь всё видно почти как днём. Три здоровенных парня. Широкие плечи, затянутые в популярную сейчас, среди молодёжи, чёрную кожу. Старше меня и значительно тяжелее. Склонились над кем-то. Срывают с него одежду. То есть с неё. Ну вот: опять то же самое. Третий рейд подряд. Неужели они ещё ничего ни поняли? Сколько ещё придётся нам сделать рейдов, что бы человек, наконец, понял? Понял, что наказание обязательно придёт. Понял, что теперь на улицах, в любом самом тёмном углу можно повстречать нас. И не только на улице: мы везде. И мы не прощаем, мы не боимся, нас нельзя купить — мы судим и мы справедливы. Мы не прощаем и нам всё равно кто перед нами: закоренелый убийца или господь бог. Мы не видим различий и в нашем суде нельзя подать аппиляцию. Они не смогли стать лучше, прислушаться к голосу собственной совести. Не смогли изгнать из себя зло и стать лучше. Но страх! Страх перед встречей с нами. Знание того, что при совершении преступления, рядом может оказаться кто-то из нас и тогда последует наказание. Это-то должно было чему-то научить их! Страх сильнее добродетели. Они все это знают, но не понимают. Почему? Впрочем, возможно старшие правы: они ни когда не поймут. Наша работа вечна. Как эти звёзды над моей головой. Звёзды, им на всё плевать. Нет, пожалуй, не так. Им просто безразлично. И тому странному богу, что прощает грешников тоже. Он самый безумный из всех палачей истории, ибо ему всё равно…

— Немедленно прекратите. Я даю запрет. Можете расходиться по домам.

Стандартная фраза. Они не успели ничего совершить. Я пришёл вовремя и просто отпускаю их — преступление предотвращено и сейчас я могу приказывать им, но ни судить. Судить не за что.

— Пошёл отсюда придурок!

Странно, эту фразу так часто звучащую на улицах, они должны были уже давно запомнить. Но не запомнили. Один встаёт и гнусно ухмыляясь, идёт ко мне. На что он надеется? Может он сумасшедший? Но это не освобождает его от ответственности. Если он псих, то, по сути, просто не имел права рождаться. Или должен был лечиться. Впрочем, это не имеет какого-либо значения. А вот и девушка, теперь её видно. Красива. Только лицо в крови и тело почти полностью оголено. Замечательное тело. Я мог бы сказать, что она прекрасна и это чистая правда.

Почему же этот дурак всё ещё идёт ко мне? Он ещё не понял? Ослеп и не видит кто перед ним? Не видит рукояти меча, за моим плечом? Тут, темно. Наверное, просто не заметил, но это уже не имеет значения. Какой грамотный удар! Будь на моём месте такой же как он, удар бы достиг цели и лишил бы сознания, вместе с двумя-тремя зубами. Но ему сегодня не повезло. Теперь я могу судить — ведь он напал на меня. Он даже не успел увидеть моего движения. Голова укатилась куда-то в более густую тень. Кровь, фонтаном хлынувшая из перерубленной шеи, даже в этой кромешной тьме, ярко-красная. Ещё секунду тело будет стоять. Оно как будто и не знает, что уже лишилось головы. Ещё не упал, а я уже перед двумя оставшимися насильниками. Теперь они поняли, видно по их лицам.

— Можете расходиться по домам.

Повторяю я. Они всё поняли. Один кинулся бежать — он может идти куда хочет. Попытка совершить преступление, всего лишь попытка и я не в праве догонять его, судить. Если девушка захочет, утром она отправится в милицию, и парня найдут. И будут судить. Обычные судьи, обычным судом. С адвокатом, прокурором и толстым заплывшим жиром мирским судьёй. У них попытка преступления, тоже самое, что совершённое преступление. Никогда не понимал этого. Зачем наказывать того, чей недостойный порыв был предотвращён? Это только озлобит его. И он, покинув места заключения, вернётся на прежний путь. А ведь если он не совершил преступления, был остановлен, он может задуматься о том, что собирался совершить. Может в нём проснётся совесть, и он устыдится того, что пытался сотворить. Станет чуточку лучше. А если нет — вновь повстречает нас.

Второй падает столь же красиво. Да, в смерти есть, что-то красивое. Зачем он вытащил свой нож? Разве не видел меча в моей руке? Смешно: нож против меча. В принципе я мог даже не пользоваться мечом — у него всё равно не было шансов. Или он просто не знал ни чего о нас? Вряд ли. Скорее всего, взрыв ярости, других негативных эмоций. Кажется да. Эта волна, что я ощутил, холодная красная волна — исходила именно от него. Наверное, это и была негативная энергия, на миг затмившая его разум. Для него уже всё было потеряно. Сколько черноты было в этой волне! Он уже не мог стать лучше. Уже ничто не могло изменить этого человека. Ему не место среди людей. Любой Видящий, даже простой ученик, без труда понял бы это. Видящий. Я вполне мог бы стать им, если б захотел учиться и развивать эти свои способности. Но я не захотел. И правильно сделал. Ни один Видящий не может сносно владеть мечом, не может так хорошо владеть своим телом. Учиться, развивать пси-способности и жертвовать тем, что я могу сейчас. Вот их жизнь. Иначе нельзя. Можно стать Видящим, но учение их мудрой науке требует всех сил, всего времени, всей жизни без остатка. Так же и с подобными мне. Нельзя стать и тем и другим, как нельзя прожить две жизни. А что бы стать тем или другим, нужна вся жизнь. Два разных пути и мой путь лучше, чем их…

А девушка на холодной серой спине асфальта плачет. Кажется шок. Придётся мне вести её до дома. Сама не доберётся. Совсем обессилела и, похоже, смутно понимает, что происходит. Как бы сознание не потеряла. Как всё-таки она не похожа на наших девушек. Не внешность конечно. Среди нас есть и красивые и уродливые, не достигшие гармонии с собой и просто глупые. Но все они спокойны, ни что в этом мире не может нарушить нашего спокойствия и нашей гармонии… Или может? Пожалуй, может. Ладно, надо отвести её домой и продолжать свой ночной рейд…

Ну, девочка, вставай. Не плачь, они ушли. Не бойся, ничего не бойся я с тобой. Кто я? Некрос. Всё хорошо, теперь всё будет хорошо. Не плачь и ничего не бойся. Где ты живёшь? Где? Так далеко. Это ж чуть ли не пол города! Жаль, рейд накрылся. Нет, нет. Я тебя не брошу. Ну, чего ты? Не плачь. Скоро ты будешь дома. Хочешь, понесу тебя на руках? Нет? Ну всё, перестань лить слёзы. Пойдём, никто тебя ни обидит, пока я с тобой…

Имел ли я право убить этих двоих? Сколько боли в глазах этой девочки, совсем ещё молоденькой. А если бы я не успел? Стоила ли её боль двух жизней? Да. Стоила. Такие как те двое — животные, дикие не ведающие жалости звери, порочащие человеческий род.

Имел ли я право судить их? Да, ведь я ХРАНИТЕЛЬ.»

Таможня

«Книга Судеб»

Судьба Пятая.

(Грошев Н. Г.)

Я смотрю на руки. Свои руки. Но я знаю, они мне не принадлежат. И где я? Как я мог оказаться в трюме? Мерный чуть хрипловатый голос двигателей транспортного звездолёта, такой знакомый, только подтверждает мои мысли. Так они звучат здесь — в грузовом отсеке. Так я их слышу сейчас, глядя на мир сквозь частую металлическую решётку. Почему я здесь? Как мог работник таможенной службы контроля оказаться в прочной клетке, предназначенной для перевозки особенно крупных и потенциально опасных животных? Я отвечу на этот вопрос: одному богу известно. Отвечу самому себе, потому что больше ни кому не могу ответить. Я больше не совсем тот, кем был: моё тело, теперь я не узнаю его, ибо это тело ни когда не принадлежало мне. Эти руки, всё, что я могу видеть — одно из тех существ которых, я призван был охранять и оберегать. Как подобное могло произойти, и вообще могло иметь место в природе? Не знаю. Такого ответа я дать не смогу. Мне страшно. Что-то ужасно не правильное в этом. В том, что случилось со мной. Может это наказание? Высших каких-то сил? Но тогда за что? Я много лет отдал своей службе, очень много. Нажил немало врагов и ещё больше друзей. Я никогда не изменял жене, не бил её, не брал взяток, ни разу не взял чужого, ни кого не убивал, даже матом ругался редко…

Но что тогда случилось со мной? Как, почему и за что? Кто ответит на этот вопрос? Кажется, ответ мне придётся искать самому. Интересно где мне его искать, этот самый ответ. Может в памяти? Можно попробовать. Ох, как трудно вспоминать. И думать трудно. Впрочем, чего ещё ожидать: это тело, волею неизвестно кого или чего, ставшее моим, к умственным делам не слишком приспособлено. Скорее наоборот. Как выразился однажды Роки, мой родной брат: машина для убийства, по прихоти природы превратившаяся в степную корову, жвачная скотина, от природы вооружённая лучше любого танка…

Да, что там я собирался сделать? Покопаться в памяти. Как есть хочется. Смотрю по сторонам. Сделать это здесь не слишком-то легко, клетка тесная. В самом углу лежит груда всевозможных фруктов и зелени. Ну да, моё новое тело в еде отдаёт предпочтение именно фруктам. Почему-то желудок мгновенно скрутило приступом тошноты. Странно, очень странно: мне хочется мяса. Много мяса. Сочного красного мяса, лучше, если оно будет только что вырванным из тела моей жертвы и обильно сочащееся кровью. Густой алой кровью. Что за дела? Моё тело, эта огромная туша не ест мяса. Вообще не ест! А может, биологи и другие разнокалиберные исследователи ошиблись? Может, в действительности контрабандисты, сами того не ведая, уже много лет незаконно ввозят на Землю самых страшных хищников, каких только знает весь изведанный космос? Нет, сомнительно. Иначе уже давно кто-нибудь из них напал бы на человека, но уже два десятилетия не отмечено ни одного подобного случая. Наоборот отмечено множество случаев издевательства людей над этими огромными и в общем-то милыми безобидными животными. Забавно и в то же время ужасно: эти монстры, способные ударом лапы пробить три дюйма сверхпрочного металлопласта, использующегося для обшивки корпуса кораблей, за свою поразительную прочность, жалобно скулят и пытаются спрятаться убежать, когда их пинает человек. Маленькая мошка рядом с ним, этим внешне монстром, а на деле трусливым зайцем…

Нет, моё желание не имеет ничего общего с этим телом. Надо вспомнить: может, я ещё смогу вернуться в своё собственное тело? Если оно, конечно, существует ещё в природе. Надо порыться в памяти. Господи, как же хочется мяса!!! Я чувствую как при одном этом слове, с толстых, почти человеческих губ крупными каплями падает вязкая слюна. Это аномально. Этого просто не может быть! Но имеет место быть. Похоже, над этим добрым от природы телом, начинает возобладать ЧЕЛОВЕК. Именно человек, самое злобное и кровожадное существо из всех, что встречаются в известной вселенной. Разве что красные муравьи с Капуи, но у тех ничего кроме инстинктов и желудка. Мы же разумны. Да, видимо я прав. Сейчас, в этом не разумном теле, мой человеческий разум. И он, наконец, освободился от всех условностей цивилизации. Кое-что осталось, но я чувствую как всё это, весь искусственный налёт цивилизации вымывается из моего сознания. Чужеродная сущность, тело, приспособленное природой для сражений, плюс человеческая кровожадность и разум. Мне страшно. Что-то ужасное происходит со мной, что-то много страшнее чем потеря моего настоящего тела. Мне хочется убивать, вся моя сущность рвётся к этому, человеческая сущность. Кажется, это огромное тело разбудило до поры до времени дремлющее в каждом человеке зло. Жажду убивать. Сначала что бы набить брюхо, защититься, отвоевать новое жизненное пространство, потом просто от скуки. Ради удовольствия…

С огромным трудом мне удаётся взять себя в руки и сосредоточиться на задуманном. Хорошо, что я здесь совсем один — такому ценному грузу полагалась отдельная грузовая шахта, — иначе шум создаваемый разным зверьём, перевозящимся в трюмах контрабандистов, свёл бы меня с ума. Он мог бы, вполне мог бы, дать волю тому, что бушевало сейчас в моей и не моей голове. И что тогда будет? Даже думать не хочу об этом…

Надо вспомнить. Хорошо, начнём с самого начала. Кто я? Хм, уже трудно. Вместо имени перед глазами сочный бифштекс. Сырой, в лужице крови. Вкуснотища! Ничего человеческого не остаётся, а может наоборот? Может, как раз смыло всё искусственное и теперь я самый настоящий человек, без всяких искусственных причиндалов? Голая сущность человека, та с которой он в глубокой древности, истреблял последних мамонтов, собратьев, другое зверьё — чтобы не завернуться с голода? Или просто оттого, что та или иная скотина резала взгляд своим непривычным видом. Ну, или от скуки. Чем не мотив что бы перерезать глотку ближнему своему? Хороший мотив. Даже очень. Перерезать глотку и сожрать сердце, захлёбываясь собственной слюной. Да что же это такое? Мне уже не только страшно — я испытываю ужас, животный ужас. Надо успокоиться и вспомнить своё имя, вернуть себе частичку цивилизации. Может, поможет. Как же меня зовут? Я работник таможенной службы… А что такое таможенная служба? Закрываю глаза, мне плохо, пару минут назад я знал, что это такое, а теперь не могу вспомнить. Только название. Как трудно сосредоточиться. Я вспоминаю, пытаюсь. Я раньше боролся за жизни и свободу тех, в чьём теле меня угораздило оказаться. Не позволял их увозить — откуда увозить? — и привозить. Куда привозить-то? На планету. Землю. Точно, Землю! И зовут, зовут меня Артём!!! Артём и как-то ещё, наверное. Тут я немного сомневаюсь: зачем мне два имени? Может, так было принято там, где я жил раньше? Кажется, да. А где я жил? Не могу вспомнить. Стоп. Ну почему память выкидывает со мной такое? Там, дома, кто-то остался. Кто-то кто был мне очень дорог. Самка, у меня была самка. Красивая здоровая, сильная и умная… Самка?! Нет. Же… Жер… Женщина. Моя женщина, любимая… По складкам щёк текут слёзы. Я скучаю по ней, очень скучаю. И не могу вспомнить, как она выглядит! Это невыносимо. Помню только одно: она другая, она такая, каким когда-то был я. Она человек, а я теперь… Антропоид. Нет, конечно, их называют не так: учёная братия. Антропоидами, в честь давно вымерших на Земле человекоподобных обезьян, их прозвали работники таможни. Они и вправду очень похожи. Разве что настоящий антропоид здорово уступал этим в физической силе и размерах клыков. За то в кровожадности ушёл на много световых лет вперёд… Забавно, я совершенно точно знал, что такое световой год — теперь не помню. Собственно, что такое год я тоже забыл. Перед глазами мелькают сотни странных образов: большие здания — там живут и работают люди, это я ещё помнил. Огромная площадь, сплошь заставленная гигантскими серыми каплями. Что это я не помнил, но они летали. Вверх и вниз, все в огне. Наверное, какие-то чудовища. Я тихо рычу, непреодолимо хочется сразиться с ними, разорвать на части, прогнать их и занять их территорию. Что-то говорит мне, что с ними мне не совладать и это только прибавляет ярости. Я уже не могу сдерживать себя. Остатки разума медленно стекают в бездну кровавой ярости. Нет, я не схожу с ума. Просто теперь я настоящий человек, без глупых ограничений придуманных им для самого себя и старательно, на протяжении веков вбиваемых в головы молодых. Не помню. Что меня ограничивало раньше? Почему я боролся с, э-э-э, с контрабадисами, задерживая их и передавая кому-то, кто закрывал их. Да, закрывал, в такие же клетки из странного твёрдого дерева. Интересно где растут такие деревья? Что-то из прошлого говорит, что такие деревья ни где не растут, их делают. И вообще это даже не деревья. А что тогда? Не всё ли равно. Важно другое: почему он отдавал кому-то им же пойманных? Почему он отдавал своё?! Почему он отказывал себе в удовольствии разорвать их на части, вонзить клыки в их шеи и напиться тёплой горячей крови своих врагов? У него тогда не было клыков… Размазня! Кричу я на себя самого. Врагов нельзя отдавать — они могут вернуться и отомстить, врагов надо убывать. Если ты достаточно силён, для этого. Если нет, значит, они убьют тебя! Милосердие. Слабо ворчит кусочек моей души. Какое милосердие? Слабость, трусость — вот истинное имя милосердия. Почему-то такие длинные мысли стали тяжело проходить через мой разум…

— А, вот ты где, моя плешивенькая макака!

Открываю глаза. Дверная панель уже закрывается, в мою тюрьму кто-то вошёл. Совершенно автоматически, шумно втягиваю носом воздух. Удивительно! Прежде чем глаза видят вошедшего, я уже знаю о нём очень много. Раньше я так не умел — это не моя способность: моего нового тела.

— Ну что обезьянка, скучаем?

Сдерживая рычание, рвущееся из глотки, я медленно поднимаю глаза. Не слишком высоко — что-то говорит, что этого делать не стоит. Я могу спугнуть свой долгожданный обед. Ведь теперь в клетке уже не тупая и трусливая жвачная скотина, теперь здесь затаился самый кровавый из всех убийц, что знала вселенная: истинный ЧЕЛОВЕК.

Девчонка, самка. Другая. Она из тех каким я был совсем недавно… Хотя может и давно. Тоненькие ножки, мягкая линия бёдер, высокая средних размеров грудь, точёные плечики, холёные руки. Я знаю — она очень красива, просто богиня, для тех к кому я принадлежал раньше. Перекрывая клокочущую в душе ярость, откуда-то с самых низов души поднимается презрение. Холодное отвращение к этому хрупкому телу. Как она вообще жива до сих пор? Ей надо было повеситься, как только она осознала себя как личность. Что-то ещё примешалось к презрению. Кажется, это зовётся жалостью. Как же ей, наверное, трудно жить. Каждый день смотреть в зеркало и видеть это отвратительное слабое тело. И жить в нём без всякой надежды на лучшую долю. Моё тело вздрогнуло — разве может быть судьба ужасней? Может. Я чувствую. Запахи принесли мне её желание: она готова к продолжению рода, готова зачать. И она этого хочет. Бедняжка, как, наверное, ей тяжело. Кто же посмотреть на неё? Какое дитя она подарит тому, кто изберёт её? Слабого, беспомощного… Ярость исчезла совсем. Ну, как он может поднять на неё руку? Такую несчастную. Неужели в нём осталось нечто от прошлого, что он теперь уже не помнил совсем? Нет, это было свойственно ему — человеку. Жалость к слабому беззащитному существу. Или это его личное, свойственное только ему качество?

— Скучаем, моя мартышка.

Девушка садится передо мной на корточки и схватив широкую складку на щеке тянет её вниз. Она сумасшедшая? А, совсем забыл: антропоид безобидная корова. Экий сюрприз ждёт вас в этом году. Корова стала тигром. Что!!! Девчонка, резко ударила раскрытой ладонью по моему лицу. От жалостливого сюсюканья в её голосе ничего не осталось. Теперь в нём какая-то злоба. Ярость. Нет, именно злоба, ненависть. Она уже не говорит — шипит, словно маленькая змея.

— А я тебя сучонок, сейчас развеселю! — В маленьких ручках мелькнул такой же маленький жезл. Чёрный тонкий жезл. — Помнишь макака? Сейчас ты опять будешь скулить! Пока мы тебя не привезли на место ты мой. Весь мой!!! Но я тебя не убью, не волнуйся. Ты во-он какой большой. Ты всё выдержишь. Когда прилетим, ты только чуть-чуть палёным пахнуть будешь. Хи-хи-хи…

В голове, словно что-то взорвалось. Он вспомнил таможенный досмотр таких вот транспортов. И антропоидов, что извлекали из трюмов. Большинство из них подвергались пыткам во время перелёта. Это заставляло замирать сердце: огромный монстр, коего не смогла бы удержать ни одна клетка, позволял издеваться над собой, ни делая ни чего для своей защиты… И ещё, но это уже не было его памятью. Боль, страшная боль, в руке. Он тихо скулит и отползает в угол клетки. Бесполезно, клетка узкая и белая холёная ручка пролезает сквозь зазоры решётки, легко достаёт до него. А в руке маленький чёрный жезл: тонкая горячая струйка бьёт из него: сварочный аппарат для работы в открытом космосе, на обшивке корабля. Тонкий язычок синеватого пламени скользит по толстой волосатой шкуре и мир разрывается от боли. Он лишь скулит и пытается увернуться. Девка хохочет, её красивое лицо обретает нечто воистину демоническое. Она жжёт его тело, вонь палёного мяса и шерсти, а он, скулит.

Тяжёлая рука, в торс молодого мужчины толщиной, сама поднимается к глазам. Шрамы, десятки свежих шрамов. Почему шрамы? Они летят так долго? Не-е-ет. Просто его раны теперь заживают в несколько раз быстрее, нежели человеческие. Хорошее у него тело!

Ярость поднимается вновь. Эта тварь просто не имеет права жить. Честная схватка и смерть от руки врага в бою. Даже если враг сильнее тебя в несколько раз. Но издеваться, зная, что объект издевательства никогда не ответит тебе, будет всё сносить жалобно скуля… Ну здесь, ты сука, сильно просчиталась. Я не скулю. Не уползаю. Язычок пламени касается моего плеча. Господи, как больно! Я не скулю. Поиграй, самочка, поиграй напоследок. Ярость, подстёгнутая болью, взрывается во мне, взрывается как неисправный звездолёт на старте. Ха! Вот для чего те серые капли из воспоминаний…

Я поднимаю глаза. Тихо рычу. Я знаю, что она видит. Красноватые глаза, огромные жёлтые клыки, с них капает слюна. Пасть оскалена, толстая шкура на узком лбе нахмурена. Морда представителя этого вида впервые выражает ярость. Я чуть наклоняюсь вперёд, теперь пламя бьёт прямо, впритык. На моём плече расцвела синяя роза огня. Вонь палёной шерсти стала особенно острой, а боль почти нестерпимой. Моё рычание уже оглушает меня самого. Девчонка меняется в лице: отвратительная гримаса садистского наслаждения медленно, будто не веря себе самой, отступает. Теперь лицо перекашивает панический ужас, глаза раскрыты так широко, что, кажется, будто они сейчас выпадут из орбит. Губы побледнели и дрожат.

— Что, что, что… А-а-а-а-а-а!

Она отскакивает будто подброшенная пружиной. Что-то нажимает на стене. Дверь отсека открывается и прежде чем она захлопывается, за юной садисткой я успеваю заметить в проёме перепуганное лицо совсем ещё молодого парня. Да, ребята, вам есть чего бояться — такого ещё ни когда, не случалось. Антропоиды — бессловесная, всё сносящая скотина. Кто-то решил это изменить. Может бог…

Всё. Я больше не понимаю, что творю, не осознаю самого себя. Кровь! Время мести пришло. Я всю жизнь охотился на вас, а вы уходили, откупались и снова занимались тем же! И теперь я пришёл, не по своей воле, но пришёл другим. Вам не уйти от моей мести. Я иду за вами. Истинный человек, пришёл! Паршивые овцы, прячьтесь, бегите, кричите — вам уже не уйти и я не смогу остановиться. Моя человеческая, истинно человеческая сущность возобладала надо мной…

Я почти не контролирую себя. Короткие толстые пальцы ложатся на прутья решётки. Удивительно, но я разрываю их, лишь чуть напрягшись. Со скрежетом металл гнётся, рвётся. Я на свободе. Теперь ни что не остановит меня — там, за дверью, много мяса, оно будет драться за свою жизнь, а значит, это будет честная охота. Со всей силы бью по металлической двери. Гул почти оглушает меня, и боль в руке. Странно, дверь даже не погнулась — не поскупились ребята, на перевозку глупой, но очень ценной животины. Глупой? Взбесившийся антропоид не смог бы вырваться из трюма. Его бы убили, приземлившись на астероиде или просто открыв трюм. В открытом космосе не выживет даже такое замечательное тело. Ну, это мы ещё посмотрим. Я помню, как открывать такие двери, кажется, помню. Это из прошлого, из памяти другого тела. Где-то здесь треугольный переключатель. Его нужно нажать и повернуть в сторону, потом в другую. Ни один зверь не справиться с этой задачей, по крайней мере, быстро. Может, и я не справлюсь. Проклятый выключатель сделан под человеческую руку, мне проделать все необходимые операции будет совсем не просто. Свирепым рычанием я отвечаю на вызов этой двери, смутно, где-то в самой глубине сознания понимая глупость такого действия. Дверь вызовов не бросает и не принимает, она просто отделяет одно помещение от другого. Скрип металла заставляет меня пошевелиться. Быстро они сориентировались — этот скрип мог значить только одно, они открывают трюм. Я улыбаюсь, конечно, в силу возможностей своего тела: не успели ребятки, дверь отсека уже открывается. А что сие значит? Бортовые системы заблокируют створки трюма, так как нарушена его герметичность и может пострадать экипаж… Хорошо, что при одновременном открытии трюма и дверей отсека, здесь блокируются створки трюма — на не которых кораблях бортовая система блокировала двери отсека. Повезло. Мне. Выскакиваю наружу, в коридор. И чуть не погибаю там же. Предусмотрительные ребятки: четверо, у всех лазеры. Почему моя память работает так выборочно? Больше мыслей нет. Все четыре луча уходят в молоко. Я много быстрее их всех, вместе взятых. Замечательное тело! Одним коротким усилием бросаю его за их спины, через их головы, благо коридор достаточно высок. Боль, всё-таки один луч меня зацепил. Не смертельно. Клыки сами находят первую жертву. О, как вкусна её кровь! Нектар, пища богов!!! Остальные не успели ни чего сделать. Медлительные, слишком медлительные. Секунда и они все мертвы. Я оглашаю пространство корабля рёвом ярости и торжества, рёвом победителя. Желудок требовательно урчит. Ничего не остаётся. Я отрываю чью-то руку, вырываю сердце другому. Как всё это вкусно! Хватит. Не стоит увлекаться: здесь их ещё очень много — надо перебить всех, надо отомстить за годы… Опять не помню: за что? Какая разница! Я иду драться с вами. Вы тоже можете убить меня. Я силён, ловок, просто огромен, но не бессмертен. Защищайтесь и попробуйте выжить, ибо вам будет очень трудно сделать это!

По коридору, со всей возможной для меня скоростью, а это очень быстро!

Прыжок в сторону, когти входят в металл отвесной стены, точно нож в масло. Струя пламени обжигает, стремительно проносясь по полу. Ребятки не дремлют! Сейчас у них почти получилось. Вперёд. Покончить с этими и дальше. Всего двое — зря вы так. Мертвы, теперь дальше. Когти рвут металл, я быстро двигаюсь по этой стене, постепенно переходя на потолок. Моё удивительное тело легко переносит этот стремительный бег вверх тормашками.

Поворот кишки коридора — значит я уже вблизи нижней палубы, обычно на таких кораблях грузовой. Здесь, правда, груз был обычным. Ткани, пряности, металлы, другое сырьё из иных миров, хорошо ценимое… Едва успеваю спрыгнуть вниз. Огненный луч жёлтой рекой растекается по потолку, там, где только что был я. О! Да за этим поворотом меня ждал целый заслон — не меньше пятнадцати солдат — членов экипажа. Все вооружены бластерами. Страшное оружие в узких стенах корабля. Пожалуй, это их единственная серьезная и к несчастью для них последняя ошибка. Разметав их словно сухую траву ветер, я врываюсь в самую середину строя людей. Один луч всё же успел проскользнуть по моему боку, не смотря на всю скорость и мощь этого тела, но теперь они могут считать себя трупами. Оружие им теперь не применить — могут убить самих себя. Взревев от боли, я с удовольствием приступаю к тому, за чем собственно здесь и оказался. Я начинаю убивать. Алая кровь уже полностью покрыла чёрную шкуру — теперь я красного цвета!

Всё. Здесь никого не осталось. Дальше! Вперёд. Есть ещё живые люди на этом… Кажется я забыл как называется это. Какая разница?! Я вышибаю какую-то дверь, бегу дальше. Я наслаждаюсь игрой мышц своего могучего тела. О, как прекрасно оно! Я убиваю, убиваю их одного за другим. Реки крови, болота внутренностей, поля мёртвых тел! Дальше, вперёд! Больше крови! Бо-о-о-ольше!!!

Резня на нижних палубах слилась в один кроваво-красный туман, прореженный ласкающими слух дикими воплями умирающих. Они уже не пытаются остановить меня, страх сожрал их волю. Теперь ни кто из них не держит в руках оружия, не бросается на меня с воплями, пытаясь ими заглушить обуревающий их ужас. Теперь они, мерзко трясясь от ужаса, прячутся в своих каютах, надеясь, что толстая сталь переборок спасёт их от меня. Наивные, глупые существа! Я разрываю эти двери, словно бумагу, настигаю жмущееся в углу мясо и без всякой жалости, даже с удовольствием, разрываю их, как и двери за секунду до этого. Ни кто не уйдёт в день ярости…

Последняя дверь, капитанский мостик. Откуда я это знаю? Неважно, за ней я ещё не был, там ещё есть живые люди. Металлическая дверь подаётся легко. Я врываюсь внутрь, словно Ангел Смерти. Ничто не может меня остановить. Новый, уже такой знакомый, взрыв воплей ужаса и, сразу вслед за ним боли. Узкий луч бластера насквозь прошивает моё левое плечо. Но это ничего, зарычав от боли, я разбиваю голову смельчака. Ещё один и ещё…

Больше живых нет. Я сажусь на пол, опустив голову. В животе разливается приятное тепло — он полон мяса. Как хорошо! Клонит в сон, не могу ничего с собой поделать, хочется спать. Буду спать прямо здесь, а когда проснусь, снова поем. Они очень вкусны, ненастоящие люди. Слабенькие беззащитные подобия меня, не имеющие никакого права на жизнь… Какой странный звук в рубке. Кажется, доносится из под пульта управления стабилизаторами и тормозными двигателями. Забавно-то как: знаю слова, но совершенно не помню, чего они значат. Заглядываю под пульт — это сложно, живот раздулся, а моя мускулистая шея намного лучше поворачивается вместе с телом. Там, под пультом очень странное существо. Маленькое, худое, ноги-руки совсем крошечные и тонкие. Игрушечное существо и оно плачет. Вот увидело меня и с рыданием пытается забиться подальше в угол. Смешное существо и… Оно очень знакомо пахнет. Принюхиваюсь получше, с шумом прогоняя через нос побольше воздуха. Человек!!! Тело работает быстрее мысли. Прежде чем я успеваю понять, что предо мной ребёнок — мальчик лет семи, моё тело бросает себя вперёд. Пульт, оторванный с мясом летит в сторону, разорванное тело мальчика в другую. Я стою над ними, над пятью изувеченными до не узнаваемости телами, и не могу пошевелить ни рукой, ни ногой. Силы оставляют меня и привалившись к стене я оседаю на пол, прямо в лужу крови. Тошнит. Не удивительно — брюхо полно человеческого мяса…

Содержимое желудка мигом извергается из меня. Я вдруг всё вспоминаю. Память полностью возвращается ко мне. Что же я натворил? Из глотки исторгается стон боли, нечеловеческий стон. Ах, ну да: ведь и тело у меня не человеческое. Но почему? Как могло такое произойти? За что?!

Обхватив голову руками, я смотрю на мертвецов. Ну, сотрудник таможенной службы Земли, сколько их ты сегодня убил? Конечно, они контрабандисты, преступники и всё такое…

А ребёнок? Он тоже преступный элемент? И даже если все они контрабандисты, неужели они заслужили смерти? Что ты сделал таможенник? Ты убил их всех, как бешенных собак, пребывая в теле Игуна, самого безобидного из всех животных известной вселенной и самого удивительного. Ибо тело Игуна — машина смерти воплоти, но они не способны убивать, травоядны. Загадка для биологов и антропологов, ибо из них вполне мог развиться разумный гуманоид, внешне очень похожий на человека или страшный хищник. Но не развился…

Как ты мог убить ребёнка?

Я, мне плохо. Я вспоминаю резню, учинённую на корабле. Не меньше сотни человек. Теперь это мёртвый корабль…

Мутным взглядом блуждаю по залитой кровью комнате. Кошмарные картины приносит мне мой взгляд… Что это? Что это за лампочка мерцает на контрольном пульте? Жёлтый, зелёный, жёлтый. А, вспомнил. Сигнал SOS. Сигнал, подаваемый терпящим бедствие кораблём. Успели, значит, подать сигнал бедствия, а вот до шлюпок добраться не успели. И спасателей дождаться не успели. Погибли…

Спасатели? Придут ли они? Где сейчас звездолёт мне не известно. Может он сейчас болтается где-нибудь посреди межзвёздной пустоты. Тогда… Наверное не придут… И хорошо если не придут. Не хочу жить, в этом теле и вообще жить. Столько трупов…

Я безвольно опускаю голову. Окружающий мир не интересен, душа корчится от боли…

Сколько я так просидел не знаю. Наверное, долго, перед глазами проплывали картины прошлого, настоящего, порой в них забирались и видения с этого кошмарного корабля. Корабля, который кошмарным я сделал сам. Обитель мёртвых, бесцельно летящая в космической пустоте… Почему именно со мной так поступили? Кинули в это тело, и оно как следовало ожидать, взбесилось. Человеческая сущность возобладала и офицер таможенной службы сделался монстром, посланцем ада. Кровожадная тварь! Прочь, прочь эти мысли, в последние часы — я решил, я не покину этого корабля, смерть найдёт меня здесь — в свои последние часы я хочу помнить только самое хорошее из своей жизни. Да. Только хорошее…

Сколько прошло времени? Наверное, много… Посторонний звук, громкий, раздавшийся рядом, выводит меня из ступора. Я поднимаю голову. Люди. Тело делает слабую попытку сорваться с места и напасть, растерзать. Я подавляю эти порывы в зародыше, моя огромная туша лежит неподвижно. Прячу клыки и заглушаю рвущийся из горла грозный рык. Подавить это в зародыше уже не могу, нет сил. Передо мной три человека, за их спинами есть ещё люди, но их отсюда не видно. На всех хорошо знакомая мне серая форма с эмблемой: геральдический щит над изгибом планеты, вид из космоса. Таможенная служба, под единым управлением, работающая на трёх десятках планет Федерации. Вооружены. У всех в руках дезинтеграторы, игольчатые с очень узким радиусом поражения. Ну да, здесь в узких коридорах корабля, игольчатый дезинтегратор — самое подходящее оружие. Поражает только органику, мгновенно прошибая насквозь, любое органическое тело, за то для обшивки корабля абсолютно безвреден. Все три ствола настойчиво смотрят в мою сторону. А лица у них, господи прости, почти такого же цвета, что и форма. Насмотрелись на мои художества. Ну? Чего вы ждёте? Стреляйте!

Не стреляют, смотрят, опасливо так. Боятся меня. И очень правильно делают, что боятся: я наглядно продемонстрировал, на что способно это тело. Не стреляют. Я смотрю на них, и мне хочется плакать. Всё-таки умирать трудно, не хочется мне умирать, но что мне делать? Как мне жить с такой кровью на руках? Да ещё в этом треклятом теле. Останься я среди живых, что ждёт меня в таком случае? Правильно: клетка, череда исследований, и вечные воспоминания, об этом корабле, об этом мальчике… Не хочу. Стреляйте! Вашу мать, стреляйте, за тех, кого я здесь убил! За ребёнка этого, в конце концов! Что же вы не стреляете? Сукины дети… Слёзы, наворачиваются на глаза. Проклятье!!! Ещё не много и я не смогу сидеть, спокойно ожидая смерти. Моё тело, моя душа лишённая эти телом всего, что дала ей цивилизация, рвётся в бой. Ну же! Стреляйте…

Тот, один из них, с нашивками. Я его знаю. Это Рамон… Мой друг. Я смотрю в его глаза. Кажется, он презирает и ненавидит это существо, убившее всё живое на корабле. Да, я ясно чувствую клокочущую в нём ненависть ко мне. Очень верно меня ненавидеть — я сам себя ненавижу. Но почему же ты не стреляешь, друг мой? Покончи с этим сейчас. Знаешь, как больно жить с этим со всем в душе? Не знаешь? А я знаю, ибо всё это сделал я, скромный таможенный служака, на три чина выше тебя. Один из непримиримых, но не убийца… Раньше не был убийцей. Стреляй, брат, стреляй. Избавь мир от такой твари как я. Прошу тебя, прошу. Ну, мне на колени встать, что бы ты спустил этот поганый курок? Смешно это будет выглядеть. Ну же стреляй, пожалуйста… Кажется, он что-то понял. Не надо было так настойчиво смотреть в эти глаза. Он умён, мой друг. Взгляд Рамона полон тревоги, недоверия и удивления, брови стремительно ползут вверх. Рука сжимающая рифлёную рукоять дезинтегратора дрогнула и медленно опускается… Неужели почувствовал? Узнал, понял? Но так нельзя! Я не должен остаться среди живых!!!

Громовое рычание сотрясает корабль, и я бросаю себя вперёд. Без всяких затей, в два раза медленнее, чем мог бы, не вспрыгнув на стену или потолок — так у них не было бы ни единого шанса остаться в живых. Просто оскалив пасть вперёд. Они среагировали мгновенно. Три невидимых луча, разваливают моё сильное тело на три части. Боли почти нет. Я мёртв. Я иду Господи, иду на твой суд. Прости меня, если это возможно и накажи как должно…

Туннеля не было. Колодца не было. Ослепительного света — тоже. Со стороны я себя видел — да. Видел три куска Игона, ставшего, почему-то моим телом, и мёртвого ребёнка. Потом просто всё исчезло. Ещё Рамон. Я успел увидеть его. Он не двигался, едва держался на ногах — он всё-таки почувствовал, понял. Как жаль. Постарайся забыть об этом, убеди себя в том что тебе показалось… Было и ещё одно видение прежде чем мрак покрыл всё. Я увидел лица, много-много лиц. Я не знаю, что это было: видел ли я это на самом деле или всё это плод моего воображения. Десятки лиц, полных бесконечного сочувствия, вины и благодарности. Странно, что я увидел их в момент своей смерти — лица были не человеческими. Десятки взрослых Игунов смотрели на меня. Почему они смотрят так виновато? За что их благодарность? Ах, ну да. Перебивший экипаж целого корабля Игун — автоматически ставит весь свой вид в разряд опасных животных и запрещённых к вывозу. То есть запрет на их вывоз станет намного строже. Теперь за перевоз Игунов, будет грозить смертная казнь. Спрос на них неминуемо упадёт, а наказание станет не соизмеримо строже, как и охрана самой их планеты от контрабанды. Таможня постарается: раздует эпизод на корабле до исполинских размеров и разнесёт по всей вселенной. Теперь ни один Игун не будет вывезен с родной планеты, а все человеческие поселения там будут эвакуированы…

Вокруг смыкается непроницаемый мрак. Мне страшно я жду. А потом, как вспышка…

Я не могу понять, где я. Это не похоже ни на что, и я не знаю, как описать это словами. Ни Рай, точно ни Ад, не Чистилище. Я не чувствую за собой ни какого тела. Нет рук или ног, вообще ничего нет. Но я как-то вижу. В душе как-то спокойно, хорошо. А вокруг, никакого спокойствия или порядка. Абсолютный хаос. Я куда-то лечу с огромной скоростью, но скорости не чувствую, никакого движения. Я в каком-то чёрно-сером киселе или мареве. Он везде, окружает со всех сторон. Мимо проносятся многочисленные фиолетовые огоньки. Одни убегают далеко вперёд, другие летят рядом, третьи, столкнувшись с красными огоньками, исчезают. Эти никуда не летят, они, будто вплавлены в этот кисель. Они все разной яркости и величины, как впрочем, и фиолетовые огоньки. Меня тянет к красным огонькам, какая-то непреодолимая сила, но почти сразу отпускает. Они будто замечая меня, хватают меня незримыми руками, ощупывают и отпускают в дальнейший полёт. Будто я им не нравлюсь. Я боюсь этих огоньков, кажется, они питаются фиолетовыми, а я тоже такой…

Тут очень странно. Кто или что эти огоньки?

Не знаю, сколько прошло времени: час или год. Здесь так хорошо, спокойно. Но всё когда-нибудь кончается. Окончился и мой полёт. Один из красных огоньков решил, что я ему подхожу вполне. Незримые руки с силой выдернули меня из общего потока. Я быстро лечу к красному огоньку, он становится всё больше и больше, а кисель вокруг исчезал…

Прежде чем я слился с ним, до меня дошло, что такое эти красные пожиратели фиолетовых огоньков. Я увидел ребёнка, точнее ребёнком это было назвать, весьма сложно. Моим глазам предстал эмбрион. Эмбрион человеческого ребёнка. Я понял. Красные огоньки — жизнь, ещё не рождённая жизнь… Моё падение, мой полёт к нему замедляется. Душа полна какого-то странного ликования. Жизнь, впереди новая жизнь…

Моя память, все мои воспоминания уходят. Одно за другим, они облетают с меня, как облетают по осени пожелтевшие листья с деревьев. Ещё не много и я не буду помнить ни чего, даже своего имени. Новая жизнь, ещё одна из сотен и тысяч — странно понимать это. Моя память почти чиста, ещё чуть-чуть и я забуду, что означают самые простые слова. Это хорошо, я с надеждой жду, когда исчезнет всё и…

Всё. Вокруг уже другой мир. Мне хочется спать. Я засыпаю, я буду спать, ожидая своего рождения. Мне предстоит жить вновь, с чистого листа…

Шапочка

«Книга Судеб»

Судьба Шестая.

(Грошев Н. Г.)

Тут, в этом просторном и сухом подземелье, было очень тепло. Откуда приходило это тепло, сталкер предпочитал не думать. Он просто наслаждался последними минутами в уютном подземелье и совсем ни о чём не думал. Он мог бы отправиться в путь ещё утром. И всё же не отправился. По многим причинам. Одной из них было благоразумие, приобретённое здесь, в Зоне. Увидев десяток смертей, коих можно было легко избежать, просто прислушавшись к голосу разума и поступив согласно ему же — учишься благоразумию удивительно быстро. Те, кто не учатся, становятся учебным пособием и кошмарным предупреждением, для других. Это Зона — тут иначе не бывает.

Идти днём, слишком рискованно. И сейчас, ещё рано. Лучше выдвигаться в путь, ближе к двенадцати часам или чуть позже. Новый Год на носу и множество сталкеров, особенно новички, начинают отмечать любимый свой праздник. Отмечать в Зоне. По подвалам, полуразрушенным домам, подземельям, а особо смелые, либо безрассудные (что зачастую одно и тоже) отмечают прямо на открытом воздухе. Последние, иногда даже доживают до утра. Редко, но случается, что утро нового года они встречают живыми и порой даже невредимыми.

Праздник так же загнал многих бывалых сталкеров (а, следовательно, способных убить, не моргнув глазом и за пачку сигарет) и бандитов, весьма охочих до чужого имущества, под землю, да за стол с доброй бутылью водки. Зима повымела с территории Зоны многих опасных мутантов. Но она же, белым саваном укрыла землю и артефакты, лежащие на ней. В принципе, в Зоне, зимой делать особо нечего. Особенно новичкам. Голодное, для них время. Они ещё не в курсе, что к зиме следует готовиться. Услышат, что по зиме мутантов мало становится, а большинство аномалий, видно невооружённым глазом и радуются. Идиоты. Никто из них, почему-то, не задумывается, как они будут собирать артефакты, болтаясь по сугробам. Кое-кто платит за отсутствие предусмотрительности жизнью, чаще своей. Опасное время для новичков и скучное, для бывалых сталкеров. Но оно же идеально для некоторых щекотливых дел и тех, что в другое время просто невозможны.

К примеру, летом, он не сунулся бы так далеко к центру Зоны, ни за какие блага мира. И даже сейчас, когда путешествовать по Зоне не так опасно, он не пошёл бы к руинам Припяти, без очень веских к тому оснований. Нынче таковые имели место быть.

В подвале, где он остановился, ожидая наилучшей возможности отправиться в путь, сейчас царило предпраздничное оживление. Электрические лампы, горевшие без видимых к тому оснований, освещали странную суету и счастливые сталкерские лица…

Дико это смотрелось — сталкерские лица, полные счастья. Покрытые шрамами, вечно угрюмые опытные бродяги местные, примеривали на лица улыбки — те, почему-то, получались кривыми и больше напоминали волчий оскал, нежели улыбку. Весело смеялись, сталкеры, с холодными глазами убийц. Вели беседы, тщательно подбирая слова. Приходилось: ведь у каждого имелось при себе оружие и стоило сказать не тому сталкеру, одно неосторожное слово и можно было легко получить пулю в лоб или нож в глотку.

Впрочем, большинство в таких случаях старались не пользоваться оружием — кулаки оставались самым ходовым инструментом выяснения отношений, в обществе, до зубов вооружённых людей. Так было в далёком прошлом, когда пьяные воины бросали мечи и отвратительно варварски били друг друга по лицам. Так было в не столь далёком прошлом, когда на одну револьверную дуэль, приходилось около сотни драк на кулаках. Так было и сейчас. В любом обществе, появлялась и шлифовалась та мораль, что помогала ему выжить. Редкие скандалы заканчивались чьей-то смертью — мёртвый сталкер не прикроет тебя, случись нападение мутантов или солдат, что, по мнению большинства сталкеров почти одно и тоже: просто мутанты разные. Конечно, стрельба и поножовщина не были редкостью. И иногда всё это кончалось трупами. Здесь, в этом подвале, такое случалось. Тут кровь, бывало, вёдрами лилась. Эти высокие потолки, этот просторный тёплый подвал видел не мало смертей, а его земляной пол испил немало сталкерской крови.

Опытный сталкер, идя в это место, держал глаза широко открытыми, а руку на рукояти пистолета. Новичок, просто глупо хлопал глазками и пытался понять, что именно он видит: толи у него галлюцинации, толи все истории слышимые им, о враждующих группировках, намертво грызущихся друг с другом бандитах и свободных сталкерах — другие жутики повседневной жизни Зоны, просто байки. И конечно, такой новичок ошибался, не зависимо оттого какой он сделал вывод. Тут всё было намного сложнее, нежели казалось на первый взгляд. Местечко уютное, немногим известное и здесь были рады всем, независимо от рода деятельности, пола, вероисповедания и уровня психической и умственной неполноценности. Можно было здесь выпить, поесть, поспать, найти работу (особенно легко её могли получить симпатичные девушки) и кров. Не за так, конечно. Но и выгнать страдальца на улицу просто так, тут не выгоняли. В оплату оказанных услуг принимали то, что сталкер мог предложить — артефакт, оружие, патроны, еда или даже вот могли предложить полы помыть, взамен полученной чашки супа. И здесь не любили убийств. Драться — пожалуйста, хоть до посинения. Но если убил, даже защищаясь, больше не появляйся, если не чем тебе оплатить моральный ущерб, полученный из-за тебя хозяевами этого подвала.

Хорошее место, но жуть до чего сумасшедшее. Особенно под Новый Год. На глазах млеющего в тепле сталкера, внутрь вошёл монолитовец. И сел за один стол со свободовцем. Так они и сидели сейчас друг напротив друга, стараясь смотреть в разные стороны, что бы избежать искушения прирезать один другого. А раньше бывало, свободовцы тут с ними даже выпивали….

Сталкер выпил остатки своего заказа и последний раз оглядел огромную комнату — вряд ли он сюда явится в ближайшие годы, что значит, скорее всего, никогда. Прожить настолько долго он даже и не загадывал. Зона, тут долго не живут.

— Эй! Удача! — Сталкер замер у самого выхода. Повернулся и тут же пожалел об этом. — Удача! Это в натуре ты! Ё-моё, я думал ты помер давно! Удача, братан, пойдём за встречу тяпнем! Бли-и-ин, да ещё под Новый Год встретились! Удача, это точно удача!

Удача не смог уйти из этого уютного подземелья, за час до начала праздника. Старый друг, повстречался очень и очень не вовремя. И конечно, он был не один. Сяпка и Бутс и даже Тяпка — почти вся старая бригада. Вместе, одно время, в общем-то, всё лето, бродили по Зоне, искали артефакты. Друзья. Узнай эти друзья, какого он делает так далеко от своей любимой норы, той, что у самого Кордона — навязались бы сопровождать, а там по горлу ножичком чик и его имущество подарили бы себе. В честь праздника. Не выкидывать же, правильно?

Вот такие друзья в Зоне. Других Удача не знал и не думал, что они у него когда-нибудь будут. Удаче слишком везло по жизни. Таких не любят. Но, с такими вместе, стараются идти в Зону — в надежде, что удача перейдёт и на них. Иногда так и было. Иногда нет. Как-то довелось ему, идти с группой сталкеров, через всю Припять и обратно. И ни один человек не погиб. Даже ранило только двоих, а ведь половина группы новички были.

Вот так повезло.

А как-то ходил он с пятью бывалыми сталкерами, кажется, даже в тот же год, через мост к бывшей стоянке учёных — болтались они там чего-то, а чего никто и не знает. Не далеко стоянка была. Километра два, наверное. Так одному ему и пришлось обратно идти. Все пятеро на этих двух км, практически ровных полей и полегли.

Вот так не повезло.

Удача выпил. Уже не первый раз и уже слишком много, что бы всерьез думать о ранее намеченном походе. Он уже и не думал о нём. Пусть его — в другой раз заберёт свои вещички. Тут ведь друзья, в Новый Год встретились!

— Удача! — Что-то очень уж радостно кричит Тяпка. Молодая она совсем, красивая. Чего она забыла в этой дыре? — Держи! Это мой тебе подарок!

И нацепила на него шапку. С помпоном. А ребята начали сползать под стол от смеха. Даже за соседними столами ржать начали. Удача поспешил снять с головы эту дурацкую штуковину. Но выкинуть не смог — так Тяпка на него смотрела…, а её ведь Ирой вроде бы звать. Шапку он в рюкзак засунул. Торопливо и потому, даже не заметив, что верх шапочки, с помпоном, торчит наружу.

— Спасибо Ира! — Сия кривой улыбкой поблагодарил её Удача. Другая улыбка, почему-то, не получалась. Может потому, что тот ублюдок из Свободы, что за столом у стены сидит, ржёт не переставая?

— Я не Ира. — Зло как-то ответила Тяпка.

— Ой, извини. А как твоё имя? — Пытаясь загладить свою оплошность, сказал Удача.

— Тяпка! — Рыкнула девушка и повернулась к Бутсу. Больше она с ним не говорила.

Удача с расстройства выпил ещё. Он-то, было, подумал, ему с Тяпкой чего обломится, раз она к нему так сегодня — с подарком и вообще, и всё вот так испортилось. Как вот так с именем лажанулся? Жалко-то как! Удача выпил ещё. О нём постепенно забыли. Затеяли какой-то спор. Он даже прислушался. Спорили о бюрерах. Кто они и откуда.

— Да это точно! — Воскликнул Бутс в особо трудный момент спора. — Бюреры, результат эксперимента над зэками. Я, вот как вас сейчас, видел одного учёного, который лично занимался этим и он мне всё это рассказал. Для военных их делали…

— Чушь! Бюреры это совсем особые мутанты: новая раса. У них под землёй город есть…

— Нос, ты бы закусывал, что ли…

— Отстань Сяпка! Я знаю что говорю!

— Вы все не правы. — Сказала Тяпка. — Бюреры, это следующая стадия мутации кровососа.

— А я говорю вам…

Удача не слушал этого спора, не собирался в нём участвовать, но он увидел хорошую возможность незаметно уйти и продолжить свой поход. Друзья увлеклись спором и вряд ли заметят его бегство. Удача поднял свой рюкзак и покинул стол. Кажется, они даже не заметили. Он вышел из подземелья, не подумав о том, что слишком пьян, для столь опасного похода. Как всегда это случается, повстречавшись с Алкоголем, Благоразумие жутко возмутилось и упорхнуло куда-то в поля….

Удача быстро двигался к Припяти. Бегом. Если бы он выпил не так много и вышел чуть раньше, он бы двигался пешком. Но теперь, будучи пьян, он утратил осторожность. Удача, даже не особенно смотрел по сторонам. Просто бежал и наслаждался морозным воздухом Зоны. Пошёл снег. Большие пушистые хлопья медленно летели к белой земле. Видимость резко снизилась. Расплылись некоторые детали ландшафта. Но и сейчас, Удача не снизил скорости бега и не прибавил в осторожности. Этот праздник, первый день нового года, мог стать для него последним…

Удаче везло. Он не даром носил такое интересное имя. Сталкер Удача, несмотря на своё безобразное, для этих мест, поведение, остался жив. Его не изловили мутанты, с целью плотно покушать его худым, но мускулистым, а, следовательно — мясистым, телом. Он не угодил в одну из сотен аномалий Зоны. Даже не поскользнулся ни разу. Ему всегда везло…

Удача вошёл в город под покровом густого пушистого снега, медленно падающего с новогодних небес. Он успел немного протрезветь и потому, почти сразу сориентировался среди руин, некогда большого города. Он даже сумел наладиться красотой Припяти, погружённой в ночь и укрытой белым одеялом, новогоднего снегопада. Руины Припяти, были по-настоящему прекрасны в эту ночь — единственная ночь в году, когда мёртвый город Зоны, казался вовсе даже и не мёртвым, а просто уснувшим ненадолго. Вон он и белым одеялом укрылся, чтобы спокойней было спать. Но придёт время, и он проснётся, и в это время надо быть отсюда подальше. Несмотря на приятное впечатление новогоднее, пробуждение Припяти несёт лишь смерть. Поднимется солнце, и мутанты вылезут из руин, ища чего покушать. А кушают они всё. Но особую страсть питают, почему-то, к человеческому мясу.

Нужное здание Удача нашёл быстро. Он и тогда не рисковал забираться в Припять дальше окраин, так что и тайник у него был в ближайшей, относительно целой, высотке. Удача, наконец, вспомнил, где он находится и в здание, точнее его безжизненный скелет, вошёл, держа автомат наготове, а глаза широко открытыми. Сумел погрустить о том, что всё же напился. Недолго грустил — вспомнил, что он исключительный везунчик и чуть смелее двинулся в тёмный лабиринт здания. Впрочем, не шибко-то и тёмный. Здание само по себе напоминало сыр, луна светила ярко, а снег был удивительно белый и будто сам светился, на всякий случай, Удача проверил датчик радиации, висевший на поясе. Работает, нет? Работает. Молчит — безопасно, значит. Радиации нет. Это хорошо — кто знает, вдруг, снег и правда сам светится? Потому что, радиоактивный. А что? Зона — здесь всё может быть. Даже то, чего не может быть в принципе, в Зоне есть. Не верите? Добро пожаловать! Идите и посмотрите, а мы, так уж и быть, могилку вам сами выкопаем.

Ни аномалии, ни мутанты не помешали ему добраться до тайника. Темнота, в которой он ни разу не включил фонарик, тоже не особенно ему помешала. Только в конце. Тут было по-настоящему темно — стены, потолки, пол сохранились целыми, почти невредимыми.

Удача включил фонарик и осторожно вошёл из обшарпанного коридора, в квартиру, не имевшую дверей. Держа фонарь, плотно прижатым к стволу автомата, он осмотрелся. Гнилые лохмотья обоев. У одной стены стоит здоровенное старое и очень тяжёлое зеркало. Пол густо усыпан обломками, как древесными, так и бетонно-металлическими. Бумаги ещё много. Пыль. Кое-какие из обломков, чем-то ещё напоминают мебель. Точнее её бренные останки. В Зоне, даже бездушные предметы обстановки, умеют умирать.

Удача закинул автомат на плечо и двинулся внутрь квартирки. Там, за тем большим треснувшим зеркалом и есть его тайник. Не шибко богатый, но и не бедный — в общем, есть за что глотку перерезать. Стараясь не сильно шуметь, Удача прошёл по завалам из мусора и хлама, обходя самые большие и страшные на вид кучи. Оно может и глупо их обходить, да только никогда не знаешь, кто на шумок поглядеть прибежит. Может брат-сталкер прискачет: поздоровается, хабар увидит и пулю в лоб загонит, если успеет, конечно. А может мутант какой, с нижних этажей, проснётся и придёт выяснять, что за скотина ему спать мешает — за одно и поужинает, возмутителем спокойствия.

Удача добрался до тайника и присев на корточки начал шарить рукой за тяжёлым и, наверное, антикварным зеркалом. Никак не получалось дотянуться. Он положил автомат на пол, рядом с уже лежавшим там фонариком и засунул в зазор между зеркалом и стеной, ещё и плечо. Тяжело пыхтя от напряжения, Удача активно тянулся за своей нычкой. Сдвинуть зеркало он даже и не думал — когда тайник искал, он попробовал его сдёрнуть с места. Тогда зеркало даже не шелохнулось, так что тайник было решено устроить именно здесь, ввиду высокой надёжности места. Сталкеры тут редкость, мутанты мебелью и хабаром не интересуются, а появление аномалии можно и переждать — рано или поздно всё равно исчезнет.

Удача, по причине опьянения, провозился у зеркала минут пять. В конце концов, он сумел нащупать сумку и вытащил её на свет божий. То есть, свет карманного фонарика. Только порадоваться этому он не успел. И как не услышал его? Ведь они большие, шумные. Почему не посмотрел во второй комнате, той, что поменьше? Ведь следовало прежде заглянуть туда, но, увы, Удача был пьян.

Он его сначала не увидел, но с кем имеет дело, понял сразу. Мусор по всей квартирке пришёл в движение. Бумаги взлетели вверх и теперь кружились по комнате в причудливом танце. Обломки мебели, стен, потолка, другой хлам, стали разлетаться в разные стороны. Один обломок просвистел в сантиметре от его головы. Кто-то громко и тяжело вздохнул. Кажется, даже тоскливо вздохнул.

Удача вскочил на ноги, забыв про сумку из тайника и вскидывая автомат. Бюрер медленно выходил из второй комнаты. Здоровый, очень толстый, в рваной серой робе. Кажется, роба из тех, какие носят преступники, осуждённые по особо тяжким статьям. А может, и нет. Уже неважно. Удача направил автомат на мутанта. Почти успел нажать на спуск. Оружие с необыкновенной силой дёрнулось и вылетело из его рук.

Вскрикнув от ужаса, уже совершенно трезвый, Удача кинулся к выходу. Его автомат, выкрутив в воздухе красивую восьмёрку, полетел вслед за хозяином. Приклад лёг точно меж лопаток. Со стоном боли, Удача рухнул лицом вниз. Он попытался подняться, едва осознал себя в своём теле и ещё живым. Но не вышло. Нечто тяжёлое опустилось на плечо. Обхватило его и грубо рвануло вверх. Удача был поднят и поставлен на трясущиеся ноги. Фонарик лежал на полу и его широкий, довольно мощный луч, частично освещал комнату. Но, лучше бы у него сели батарейки. Бюрер и так чрезвычайно мерзкое на вид существо, а уж в таком призрачном освещении, полном теней и отблесков — так и вообще, сам Ужас воплоти. Учитывая бешено вращающиеся вокруг Удачи, горы всевозможного хлама, до того мирно лежавшего на полу — атмосферка прямиком из Ада.

Бюрер повернул его лицом к себе. Удача не сумел сдержать крика ужаса — он уже видел бюреров, даже убил одного, но вот так близко видел впервые.

Широкое лицо. Толстые обвислые губы. Необыкновенно огромная голова и чрезмерно выпуклый лоб. Насупленные брови, реально толстенные брови и надбровные дуги, достойные черепа мастадонта. Глаза посажены очень глубоко — не видно их. Может, будь сейчас день… Впрочем, дня, Удача, похоже, уже не увидит.

Бюрер тяжело вздохнул и поднял вторую руку. Толстые неуклюжие пальцы легли на глотку Удачи, и парень перестал кричать, теперь он только хрипел и пытался отдернуть от себя страшные руки мутанта. Уже не надеясь спастись — бюрер был очень силён, Удача продолжал бороться за жизнь, но он уже понял, что сейчас умрёт. Странно, но ужас пропал, и стало очень легко…

Сталкер был почти задушен, когда услышал очередной вздох-всхлип и его грубо нагнули, пардон, раком, прекратив процесс удушения. Бюрер вцепился в его рюкзак и зачем-то дёргал его. Что-то, видимо, пытался из рюкзака выдернуть…

Через несколько секунд, Удачу оттолкнули сильным движением руки. Хрипя и кашляя, он упал на пол. Взгляд у него плавал, и он не совсем понимал, что произошло.

Очнувшись, прежде чем сбежать, он посмотрел вокруг: автомат, сумка из тайника — надо их забрать, если получится и уже потом…

Взгляд Удачи нашёл мутанта. Хлам всё ещё висел в воздухе, и найти в этом вставшем на голову месте, да ещё так плохо освещённом, сумку и автомат, было сложно. Зато широкая спина мутанта виделась отчётливо. Он сидел перед зеркалом. Бюрер просто неподвижно сидел и смотрел сам на себя. И у него на голове была красная шапочка с помпоном.

Удача моргнул, протёр глаза. Даже по щеке себя хлопнул — ну, ведь явно просто перепил и кажется ему всё это. На самом деле он должен быть уже мёртв, а бюреры шапочки гномиков не носят, или иногда носят? Когда никто не видит, а? Секрет это у них такой от всех и традиция, шапочки с помпоном носить в новый год…

Удача тряхнул головой и постарался найти автомат. Как-то не укладывалось в голове увиденное. Он стал ползать по полу, отметив краем сознания, что предметы силой бюрера поднятые в воздух, перестали летать и теперь просто неподвижно висят. Когда он нашёл таки автомат, данные предметы стали медленно опускаться вниз. Удача поднялся на ноги и теперь смотрел на бюрера, не подающего признаков жизни.

Решив, что ему в очередной раз жутко повезло, Удача направил ствол в голову мутанта. В этот момент все висевшие в воздухе предметы разом упали, а бюрер протяжно и очень тоскливо застонал. Именно застонал. Удача понял, что это его шанс — бюрер видать приболел, плохо ему стало, или там, ещё что. Он прицелился. Прицелился тщательнее. Передумал и подошёл ближе. Снова прицелился и только теперь осознал, что специально оттягивает время. Ему, почему-то, не хотелось стрелять в эту уродливую голову.

Удача тяжело вздохнул — почти так же как бюрер и решительно вскинул оружие. Перед ним мутант! Он должен быть уничтожен и точка!

Удача решил подойти ещё ближе, чувствуя, что творит невероятную глупость. Но всё равно подошёл. Бюрер его, кажется, даже не заметил. Сталкер поднял оружие вновь, в этот раз почти коснувшись стволом, уродливой головы. Крепко стиснул зубы, вспомнил труп знакомого сталкера изуродованный как раз бюрером и…

Опустил оружие. Он увидел в зеркале отражение уродливой морды мутанта. Было не трудно угадать в этой чудовищной физиономии, некогда человеческое лицо. И эмоции, отражавшиеся на этом лице, почти точно так же отражались на лицах людей. Бюрер сидел перед своим отражением, с идиотской шапочкой на лысом черепе и, тосковал. Именно так, он был полон грусти и печали. И ему было всё равно. Такое лицо Удача однажды видел. У сталкера по имени Гекон, за минуту до того, как Гекон сам себе пустил пулю в лоб.

Сталкер опустил оружие. Теперь бюрер подал признаки жизни. Только его левая рука. Она поднялась вверх и откинулась назад. Сталкер не усел отскочить, успел только поднять оружие, но, то, что сделал бюрер, прочно выбило его из колеи. Уродливая лапища медленно и осторожно коснулась кончика ствола автомата. Толстые пальцы настойчиво направили дуло на свою голову. Рука опустилась, когда холодный ствол коснулся затылка. Бюрер тяжело вздохнул и всхлипнул.

— Ты хочешь, что бы я тебя убил??? — Ошалело вопросил Удача.

Бюрер ответил. Не словами. Видимо, он не умел говорить. Мутант тоскливо всхлипнул. Крупный сплющенный нос шмыгнул, а толстые пальцы коснулись отражения в зеркале. Погладили его и сжались в кулак. Удача увидел как жир, плотно укрывавший всё это тело, напрягся, на миг утратил рыхлость, обратившись поистине титанической мускулатурой, и кулак бюрера врезался в зеркало. Со звоном осколки посыпались на пол.

Мутант повернул голову к сталкеру. Он не увидел глаз, но сумел разглядеть, обильно хлещущие из них слёзы. Уродливые обвислые щёки, блестели от слёз…

Бюрер перед ним — плакал!

Удача даже отступил на несколько шагов назад. Автомат опустился носом в пол, а Удача просто стоял, тупо хлопая глазами. А бюрер смотрел на него и сталкер буквально чувствовал на себе, его умоляющий взгляд. Умоляющий Удачу, поднять оружие и нажать на курок, мутант желал умереть, видимо, осознав себя и что-то вспомнив…

— Я не могу. — Удача положил автомат на пол. Сел рядом. — Я не могу просто взять и пристрелить тебя, извини.

Бюрер отвернулся и тяжело вздохнул. Шапочка, всё ещё была на его ужасной голове.

Удача долго сидел, не зная, что теперь делать. Просто уйти он, почему-то, не мог. Этот странный бюрер, конкретно зацепил его. Сталкеру было жаль несчастного мутанта, он хотел ему как-то помочь, что-то сделать для него, что ли…

Больше всего Удача был поражён тем фактом, что ещё способен на такие глупые эмоции. В Зоне, право испытывать их, часто стоило жизни и плата, взималась мгновенно. Он думал, что давно избавился от такой чепухи как жалость, сострадание — и вот на те вам, со с маслом, блин. Не избавился, значит. И как быть? Удача, понимая весь идиотизм своего поведения, решительно поднялся и стал выискивать в мусоре пригодные для костра деревяшки. Очень скоро набралось довольно много дров. Он снял рюкзак, достал спички и баночку бензина — разжигать костёр из сушняка и мхов, он, увы, так и не научился. Прежде чем плеснуть бензину на будущий костёр, он ещё немного посомневался — в нём заговорила жадность. Всё-таки эта маленькая баночка здесь стоила совсем не мало и тратить её из-за какого-то мутанта… А, чёрт! Новый Год сегодня, хрен с ним…

Когда костёр запылал, Удача выключил фонарик, а бюрер, наконец, обратил на него внимание. Стал шумно сопеть и подбираться к костру. Бочком. Будто жутко стесняясь. Удача не удержался и хихикнул. Правда, больше от страха, чем из-за действительно смешной ситуации. Страшновато смотрелась эта громадная туша, смущённо крадущаяся к костру. Да и кто знает этого бюрера? Возьмёт и передумает, там обидится, да и убьёт его. Бюреры ведь убить могут, не шевельнув пальцем. Просто взлетит за спиной камушек, тюкнет в висок и усё — на том уже свете, с ангелами водку пьёшь. А то, не повезет, если — с демонами, в Аду. Они выпивают и закусывают. А ты рядом. Ты — закуска и есть…

Удача понял, что отрезвел слишком сильно и ещё немного, и он просто убежит отсюда. Или пристрелит этого бюрера. А он, почему-то, совсем не хотел убивать его. Сегодня, он, вообще, не хотел убивать.

Удача раскрыл рюкзак и стал доставать всю снедь, что заготовил для себя — думал обмыть возвращение спрятанного имущества, где-нибудь в тихом уголке, в одиночку. Даже наметил пару таких местечек, тут и не далеко совсем. Ну, не судьба значит. Разложил всё прямо тут, на рюкзаке. Дым от костра не мешал — едва стоило ему образоваться, его вытягивало через отсутствующие двери.

Колбаса — её он аккуратно нарезал заранее. Хлеб, консервы, саморазогревающийся пакет с лапшой, и (конечно же!) бутылка водки. Да не одна! Две с половиной…

— О! Я, кажется, там со стола пузырь спёр. Надо же, привычка видимо… — Пробормотал Удача, обнаружив, что содержимого в рюкзаке значительно больше ожидаемого.

Бюрер что-то промычал, кажется, удивлённо и подсел теперь совсем близко. Напротив Удачи, поближе к импровизированному столу. Удача дружески кивнул бюреру и достал пластиковые стаканчики. Он носил с собой всегда три штуки — на экстренный случай, когда срочно требуется подружиться с группой подозрительных лиц, по виду занимающихся славным делом сталкерства.

Бюрер заметно оживился и протянул толстую руку. Ту, на которой роба зияла парой внушительных дыр.

— Любишь поди бухнуть-то? — Спросил Удача, чувствуя, что у него отчего-то кружится голова. Он сейчас чувствовал себя, словно во сне. Толи это от недавнего удара промеж рёбер, толи оттого, что ситуация сия, немного дика и реально невозможна.

Удача разлил алкоголь по стаканчикам. Полные налил. Оба вздохнули, чёкнулись и выпили залпом. Удача закусил колбаской и немного рассеянно проследил взглядом как толстые пальцы бюрера, очень аккуратно берут кругляш колбасы. Как продукт отправляется в огромный рот. Как бюрер медленно, явно с трудом, старается поставить хрупкий стаканчик обратно, не сломав его при этом. Перестав смотреть на руки мутанта, Удача на всякий случай, внимательно посмотрел на него, так сказать, всего — не чудится ли ему? Может, он всё ещё в том баре сидит, только уже крепко накуренный и его галлюцинации донимают? Да нет, вон сидит, в шапочке с помпоном. Носом хлюпает и странно вздыхает. Бюрер. И он пьёт с ним водку, под новый год…

У Удачи снова закружилась голова. Он решил, что если сейчас не проснётся — то никому, никогда, он не расскажет как пил водку с бюрером. Могут ведь и пристрелить, решив, что свихнулся.

Новый Год!

— Ёпс, а у меня и подарка нет… — Расстроено проговорил Удача, вспомнив о традиции дарить, кому попало, под Новый Год подарки. Посмотрел на собутыльника. — Слушай, давай за новый год: будешь?

Бюрер довольно забавно курлыкнул. Почти как кот. Ещё зачем-то ухнул и потянулся за стаканчиком…

После второго стаканчика, Удача опьянел настолько, что почти забыл, кто перед ним. Он в тот момент, даже не особенно понимал, что такого страшного видят сталкеры в этих забавных здоровяках? Очень хорошие они парни, эти бюреры…

Утро встретило Удачу холодом и странным беспокойным сопением. Кто-то толкнул его пальцем в плечо.

— Ай! Больно же! Что за… — Удача открыл глаза и сел. И увидел улыбающегося бюрера. И рот открыл. А ноги так и вовсе отказали. Бюрер радостно ухал, улыбался, тряс головой: помпончик аж свистел метаясь в воздухе. Удача вспомнил вчерашний вечер. — Опа, попа… Так мы с тобой вчера, значит, выпивали?

Бюрер улыбался и пыхтел.

Понял ли он слова Удачи? А вчера? Вчера он много болтал, а этот мутант слушал и иногда тоскливо вздыхал. Колбасу вот, всю съели. А лапшу из пакета, всю съел бюрер. Смешно он вилку в руках держал. Крошечный кусочек пластика в здоровенных его лапах…

— Ну, с Новым Годом. — Удача совсем ошалевший от случившихся приключений, даже забыл, зачем он сюда вообще приходил. Впрочем, быстро вспомнил. Бюрер сопя и пыхтя вытащил из груды хлама его сумку и протянул ему. Почему-то вытащил руками, хотя ведь мог сделать это и своей странной неосязаемой силой. — Спасибо.

Удача взял сумку, одел за спину рюкзак, подобрал автомат. Сел на ближайшую кучу мусора и обнаружил, что вчера не всё выпили.

— Похмеляться будем?

Бюрер ловко подсел к сталкеру, уже протягиваю уродливую руку, с зажатым в ней стаканчиком. Удача разлил остатки спиртного. Вчера, как оказалось они на пару с бюрером (Удача до сих пор не мог поверить, что не спит), выпили почти всё.

— Ну, за всё хорошее.

Выпили, посидели на дорожку, глядя друг на друга. Удача смотрел ошеломлённо, даже немного потерянно. И, что самое интересное, ему казалось, что у бюрера точно такой же вид — оба не могли поверить, что вчера сидели вместе, выпивали, общались, встречая Новый Год…

— Ну, я пойду. Засиделся тут у тебя.

Удача встал. Бюрер тоскливо всхлипнул и протянул ему что-то скомканное в ладони. Только этот дурацкий помпон и было видно.

— Нет-нет, оставь. — Мягко отстранил он протянутую руку мутанта. — Это тебе подарок.

Бюрер всхлипнул, в этот раз очень уж громко. Застонал, будто от боли и громко топая, убежал в другую комнату. Удача решил, что пора сваливать — вряд ли удобней момент представится. Но не успел. Едва подошёл к порогу, как мутант выскочил из второй комнаты, шумно пыхтя и тряся своим толстенным брюхом. Удаче стало не по себе, когда огромная туша понеслась прямо на него. Этот трясущийся жир — видел он вчера, какой это на самом деле жир. Бюрер, наверное, мог кулаком эти бетонные стены насквозь прошибать. И что он задумал сейчас? Может, решил напасть?

Бюрер затормозил прямо перед сталкером и, завывая-постанывая, стал тыкать ему в лицо, чем-то маленьким и блестящим. Удача взял предмет в руки. Челюсть пришлось подбирать рукой, да и к стене привалиться плечом, а то, чего-то ноги, отказали.

Он держал в руках «Феникса» — за этот артефакт, как-то целый лагерь до зубов вооружённых сталкеров, атаковали сразу две банды. Куча народу полегла, что бы заполучить «Феникса». Потому как стоил он: всё, что Удача тут в тайнике держал, рядом с этим, покажется просто шелухой.

— Спасибо! Спасибо! — Счастливей всего мира сразу, воскликнул Удача, и крепко пожал руку бюрера. Будучи в не бывалом восторге и ещё немного пьяный, он даже обнял бюрера и похлопал его по спине: только на улице осознав, кого он обнял по-дружески крепко. — Спасибо!

Бюрер, неуверенно топтался и странно как-то, пыхтел. Удача не был совсем в этом уверен, но ему показалось, что уродливое лицо покраснело, и, кажется, от смущения. Через секунду бюрер натянул на себя шапочку с помпоном и вроде бы радостно заулыбался. А Удача, не помня себя от счастья, смотрел на артефакт, в своих руках, перевязанный простой пенькой, но перевязанный бантиком.

Он покидал Припять, впервые по-настоящему счастливый: впервые, с тех пор, как попал в Зону. Удача не зря звался так: ему всегда везло…

Цветы Зоны

Солнце сегодня светило ярко, как-то даже жизнерадостно, что ли. Казалось, этот день освещён самим небом и там, у самого солнца, в бескрайних небесах всего мира, кто-то празднует, отмечает этот день. Сухая прошлогодняя трава, только-только вылезшая из-под снега, мёртвая трава, почему-то вовсе не казалась мёртвой. Она тоже тянулась к солнышку, будто она просто устала и замёрзла за долгую зиму, и вот, теперь проснулась, скинула оковы и набирает силы, что бы в скорости позеленеть и стать подлинным украшением леса. Всего этого аномального леса. Правда, вот сейчас в этот мартовский день, трудно было назвать лес аномальным. Нормальные деревья. Может, чуточку сильнее искривлены, чем в обычном лесу за Кордоном, но и всё. Ну, кое-где, лишённые листьев ветви, облеплены невесомыми комками Жгучего Пуха. Правда, после зимы он стал таким бледным и худосочным, этот Пух, что его даже немного жаль. Но стоит глянуть на ветви, на которых зимовал Пух, как сразу поднимается настроение. Почки на ветвях набухли, иногда слезятся клейким соком, а иные уже и вовсе раскрылись, выпустив пока мокрые, маленькие, трогательно хрупкие листочки. Пройдёт неделя-две, и на этих ветвях будет шуметь целая масса зелёных-зелёных листьев. Целые горы листьев! Весна — чудесное время года, в любом месте, даже в таком проклятом как Зона.

Редкий лес закончился, и она очутилась на краю полянки, огибаемой лесом в виде неровной подковы. Дальше полянка переходила в обычный луг — зеленеющий, возвращающийся к жизни после долгой зимы. На полянке тоже была молодая трава, она так же просыпалась от зимнего сна и, пробиваясь сквозь остатки прошлогодней травы, сухие ветки, так же стремилась к солнышку. Но кое-чем этот пяточек земли отличался от всего остального весеннего мира Зоны. Цветы. Возвышаясь над низенькой травкой, вверх тянулись десятки самых разных цветов. И как же невыразимо красивы они были!

Сталкер, прожжённый этим местом до самых костей сталкер, чьё лицо нельзя было назвать красивым, впрочем, как и привлекательным, из-за немного звериного выражения вечной настороженности, замер на краю леса, затаив дыхание. Сталкер, на лице которого, оставили свои подписи слепой пёс — рваный шрам изуродовал изгиб нижней челюсти слева, и химера — от виска, проходя под глазом, к верхней губе тянулся рваный шрам, который пытались сшить как можно аккуратнее, но без особых успехов. О нём говорили, что он ходит по Зоне только один, что чувствует Ее, и Она его любит за это, что однажды он сумел в одиночку, без оружия одолеть зомби. Немногие верили. Кое-кто знал, что из оружия у сталкера кое-что всё же было — широкий армейский нож. Но вот совсем редко верили, когда этот сталкер представлялся. Однажды, даже чуть не убили, после того как он назвал своё имя.

— Что??? Так ты баба??? — Ошарашено воскликнули тогда и приставили дуло пистолета к её лбу. Парень этот почти сразу оружие убрал и даже извинился. И его напарник тоже.

Наставил ствол — стреляй. Не можешь? Тогда не наставляй его на других. Зона не прощает ротозейства и глупости. А что бы наставить оружие на такого человека как она и после этого не спустить курок, нужно быть, либо большим глупцом, либо её другом. Таким другом, которому она бы простила подобную глупость. Те двое её друзьями не были. Она прикончила обоих и стала немного богаче, приняв вещи покойных в качестве наследства…

Она долго стояла у края поляны, не решаясь ступить на неё и совсем забыв, что нужно смотреть по сторонам. Тут всегда нужно смотреть по сторонам — Зона. Мутанты, аномалии, всё это только и ждёт, когда же ты зазеваешься, что бы покончить с тобой.

— Как красиво… — Пробормотала она, не в силах оторвать взора от этого чуда. Вся поляна усыпана самыми красивыми цветами, какие ей только доводилось видеть за всю её жизнь. Как оказалось, Зона умела не только убивать. Её кошмарная природа породила удивительную полянку. Такую, ступив на которую больше не хотелось отсюда уходить. Уголок Рая, прямо по средине Ада, чудо из чудес.

Перламутровые бутоны, на изящных стройных ножках. Трепещущие лепестки алого цвета — такие беззащитные, тоненькие. Небесно-голубые бутончики, очень похожие на ромашку. О! И ромашка — она тоже тут была! Но такая, такая, тоненькие белые лепестки трепетали от неощутимого ветра, раскачивались на тонких ножках. Такие хрупкие, а вот и тюльпан — белый и стройный. Высится над всеми остальными, гордо, почти величаво покачивая пышным бутоном. Он высокомерно взирает на все остальные цветы, но он лишь часть всего этого великолепия. Тюльпан, гвоздика, роза, названия цветов приходили постепенно. С трудом они всплывали из глубин памяти. Теснили другие важные слова и всплывали на поверхность сознания.

Патрон 5х45, у Саама, по пол рубля штука — дешевле в этой части Зоны не найти. Неохотно потеснились эти знания, и новый цветок обрёл имя — георгин.

Нож держать нужно чуть согнув руку, расслабив ладонь, удар чёткий плавный снизу вверх — за нападением сразу отступление, иначе смертельно раненный враг может нанести тебе удар за миг до того, как его покинут силы, и он свалится в кучу собственных кишков. И эта память, это важное знание, вдруг поблекло. Голубоватые огоньки таких прелестных цветов, что на этой полянке теснятся в тени великана тюльпана, тоже обрели своё имя.

— Фиалка. Это фиалка. — Прошептала она и с удивлением коснулась щеки, изуродованной предсмертной агонией химеры. Ошарашено она посмотрела на загрубевшие пальцы — они были влажными. Из её глаз текли слёзы. Словно плотину прорвало в её маленьком мире. Она вдруг вспомнила своё имя. Не прозвище, известное и уважаемое в Зоне, а настоящее имя. Она с удивлением поняла, что всё ещё помнит это своё имя. Помнит даже другую жизнь, сердце сдавило болью. 8 марта — когда-то это был праздник. Она уходила с подружкой, чаще к другой же подружке. Они праздновали этот день, пили вино…

Хрустнула ветка. Сталкер отступила назад и села на корточки, уже держа автомат у плеча. Холодный взгляд настороженно осматривал местность в направлении звука. В низкой траве, сверкнули алым злобные маленькие глазки — крыса. Она осмотрелась. Вроде бы тихо. Крыса не в счёт — это не враг, это ради смеха здесь придумано. Настоящие враги совсем другие и они гораздо крупнее. Тратить пули и время на крысу станет только идиот или салага. Пусто. Возле этой милой полянки никого кроме неё и крысы.

— И что ты на меня так злобно пялишься дурочка? — Выпрямляясь, тихо сказала она крысе. Алые глазки моргнули. Пару секунд крыса сидела в траве неподвижно. Потом зашипела. — Ну и дура. Посмотри лучше, какие красивые цветы.

Сама она уже смотрела только на них. На сотни, а может и тысячи цветов сгрудившихся в этом уголке кошмарного мира Зоны. Может, Зона не позволяла им расти где-то ещё? Только здесь? И потому они так тесно растут, чуть не один на другом? Может быть. Зона рачительная хозяйка, но так же она строга и мстительна. Может и правда ни где больше не позволено ютиться этому чуду…

Настоящему чуду — ведь все эти цвету цветут в разное время года, многие просто не растут, будучи посажены рядом, на одной грядке — она помнила. Но тут они уживались, и цвели все сразу. Может даже не первую неделю цвели. Зона, странного тут нет, странность — это норма здесь. Оказывается, Зона умеет не только убивать, но и дарить чудеса, всем кто умеет смотреть, умет их видеть. Чудо, сегодня подаренное ей? Может быть, Зона тоже празднует? Может у неё благодушное настроение, и она дарит ей краткий миг чуда? Сколько тут цветов, как много красивых цветов…

Она шагнула на полянку, не успев этого даже осознать. Ноги утонули в цветах. Она ощутила тонкий, волшебный аромат. Нежный, ласковый дух цветов. Обезображенное шрамами лицо дрогнуло, мышцы сопротивлялись давно забытым движениям. Улыбка вышла кривой и однобокой, но это была всё же улыбка — первая за, когда же она последний раз улыбалась? Оскал с рычанием, наверное, за улыбку считать не следует, да вот же! Недавно совсем она улыбалась — когда убила первого человека, здесь в Зоне, нет. Тогда у неё случилась истерика, она одновременно смеялась и плакала, нет, это за улыбку тоже считать не стоит.

Странно улыбнуться вновь оттого, что тебе стало хорошо и спокойно на душе. Хотелось поделиться с кем-нибудь своим настроением, своим маленьким счастьем.

— Эй! Крыса! — Позвала она, улыбаясь. Алые глазки, застывшие на краю поляны мигнули и пропали. Что бы появиться чуть левее. — Иди тоже сюда. Не хочешь? А давай нарвём букет? Как думаешь? Ну, шипи-шипи. А я вот себе нарву.

Она наклонилась, стала срывать цветы. На какой-то миг рука у неё дрогнула — такая красота, а она её вырвет, испортит.

— Один маленький букетик, какие Пашка дарил и всё.

Сказала она и продолжила срывать особенно понравившиеся цветы. Неосознанно она срывала те, что походили на цветы из последнего букета, подаренного ей в этот день, там, за Кордоном. Кто такой Пашка, она почти забыла. Помнила, что был он худым и грустным мальчиком, но что их связывало? Трудно сказать. Этого в её памяти, почему-то не осталось. Но букет цветов, что он подарил ей, остался — образ его навсегда врезался в память. Неосознанно, она собирала из похожих цветов похожий букет…

Крыса на краю поляны, наблюдала за странным поведением сталкера, но на полянку заходить не решалась. Она пряталась в траве, не от неё пряталась. И не шла, потому что боялась!

Сталкер широкими прыжками бросилась прочь с полянки, унося букет в одной руке, а второй уже удерживая автомат у плеча, на пропущенном через плечо и вытянутом ремне.

Как же так??? Почему она так сглупила?

Девушка понимала, что не успеет уйти с полянки. То, что затаилось здесь, наверняка не упустит свою добычу. Цветы! Тут Зона и всё — всё тут придумано лишь для того, что бы убивать! Но где же? Кто же? Что за новая тварь?

Пребывая в шоке, девушка рухнула под деревом, перекатилась на спине, почти не смяв букета и едва не выронив автомат, села на корточки, готовая отбиваться от той твари, что жила среди цветов. Но, поляна была пуста. Только следы её ног, словно шрам на её лице, уродуют прекрасный лик полянки. Девушка осмотрелась и неуверенно опустила автомат. Послала двум алым бусинкам в траве укоризненный взгляд.

— Дура ты, крыса. — Расстроено сказала она мохнатому зверьку и села, привалившись спиной к дереву. Бросив ещё один взгляд окрест себя, она поднесла букет поближе к глазам. Поправила помявшиеся бутоны и расправила листочки. Губы сами собой растянулись в счастливую улыбку. Пёстрые цветы мягко колыхались в её руках. Перчатки — серо-стальные, очень удобные, они стоили ей не мало и не раз помогли ей здесь, но сейчас они смотрелись уродливо и портили очарование цветочного букета. Она стянула их зубами, не выпуская букет из одной руки. Сначала одну перчатку, потом другую. Её пальчики хрупкие — когда-то, нежные — в прошлой жизни за Кордоном, обхватили стебли чудесных цветов, и девушка поняла, что по щекам снова катятся слёзы.

— Улыбаюсь и плачу… — Она шмыгнула носом. Глянула на крысу, подобравшуюся сейчас поближе. — Глупо, а крыса? Ведь глупо?

Крыса воинственно зашипела и отпрыгнула подальше, снова в траве спряталась.

— Эй, крыса! — Она отделила от букета тоненькую фиалку и кинула её зверьку. — С 8 марта тебя! — И пробормотала неуверенно, пока крыса всё ещё шипя, настороженно принюхивалась к цветку. — С наступившим, или прошедшим.

Точной даты сталкер не знала. Но примерно март, примерно начало. Так какая разница?

Она смотрела на цветы, наслаждалась каждой линией, каждым изгибом, каждым лепесточком в отдельности. Она старалась запомнить этот букет как можно лучше — слишком красив он был, что бы забыть его, когда цветы завянут, но они ещё не скоро завянут. Рядом с этим лесом, у неё есть неплохая лёжка, там она найдёт и воду и посуду. Эти цветы ещё порадуют её своим великолепием. Она наклонилась к букету, погрузила в него лицо и глубоко вдохнула.

И вдруг этот мир вокруг, мир Зоны поблек, почти исчез — она снова видела институт, дом, друзей, Пашку, хотя так и не смогла вспомнить, кем он ей приходился. Наверное, просто друг. Сталкер, о котором уважительно говорили даже самые прожжённые местные бродяги, сталкер не знавший жалости и выживавший в самых отчаянных переделках неохотно отступил, на мгновение, уступив место той, которую все звали просто — Наташка.

Как давно это было, Наташка. Теперь мало кто сумеет назвать её так. Лицо в шрамах, но в душе их ещё больше. За спиной годы отчаянной борьбы и много погибших друзей. А впереди всё то же самое. Только сейчас, только сегодня — букет удивительных цветов и улыбка счастья на лице, но уже скоро снова вокруг будет кошмар Зоны…

Воспоминания, печаль и грусть, секундное счастье — всё то, что принёс с собой аромат цветов, схлынуло. Те инстинкты, что позволили ей прожить так долго здесь, вышибли всё лишнее, оставив лишь важное — чувство угрозы, чувство чужого присутствия.

Сталкер вскочила на ноги, прыгнула и, не увидев ничего впереди, развернулась на месте готовая стрелять. Среди деревьев, метрах в десяти, виднелась высокая фигура в чёрном линялом комбинезоне, с непропорционально большой головой. Большой рот, бездонные чёрные глаза и видимая, даже с такого расстояния, мощная пульсация на висках существа — контролёр. Когда-то давно, впервые увидев это существо, она едва не погибла. Ромка, известный всем остальным как Ребро, спас её тогда, перепуганную слабую…

Теперь она просто спустила курок. Без страха, без эмоций и…

И ничего. Холодный пот прошиб её, и с ужасом она поняла, что видит его глаза — глаза контролёра. Ужас быстро прошёл, сталкер уже не так сильно боялась смерти, как страшилась её Наташка. Чем страшна смерть? При такой-то жизни, она не намного страшнее. Но умирать, конечно, не хотелось. Увы, теперь это уже не зависело от неё.

Против её воли рука опустилась. Автомат повис на плече, и ремень стал сползать по плечу. Несколько секунд и автомат упал в траву. Она не могла ничего сделать. Сейчас она почувствовала, как расслабляется вторая ладонь державшая букет. Краем глаза она всё ещё видела чудесное многоцветье букета, но скоро он упадёт, рассыплется в траве. Потекли слёзы, опять. Она постаралась удержать букет, справиться хотя бы с пальцами одной руки, вдруг ставшими чужими ей. Пальцы по-прежнему разжимались, но уже не так быстро. А потом контролёру надоело играть. Он шагнул к ней и ощерился. Оскалил свой большой рот, показав ей, для чего он такой у него большой — клыки, там были десятки чуть изогнутых, острых и тонких клыков. Теперь понятно, почему жертвы контролёров не всегда превращаются в зомби, а порой выглядят так, будто их рвала гигантская крыса.

Контролёр скалился и издавал мерзкий хриплый звук, но, в нём не было угрозы.

Чувствуя, что сходит с ума, она поняла, что этот хрип — смех. Глаза контролёра уже не смотрели в её лицо, а остановились на прижатом к груди букете. Мгновение и чужая воля ослабла, а потом и вовсе исчезла. Контролёр снова захрипел. Потом повернулся и двинулся прочь, неспешным тяжёлым шагом…

Сталкер опустилась на колени. Её трясло. Но букет она прижимала к груди двумя руками, и безумный её взгляд не отрывался от ярких красок цветов. В какой-то момент она очнулась и трясущейся рукой накинула ремень автомата на плечо. Поднялась и пошла. Остановилась. Повернувшись к лесу, в ту сторону, где исчез контролёр, она тихо проговорила.

— Спасибо, Зона. Спасибо за подарок. Я не забуду, правда, не забуду.

Она уходила прочь, а возле полянки усыпанной цветами, недоумённо шипя, большая серая крыса, бегала вокруг сорванного цветка и тщательно принюхивалась, то к его ножке, то к бутону. А где-то далеко замирали шаги страшного контролера, ищущего очередную жертву, а может, просто прогуливающегося по весеннему лесу…

Content

Николай Грошев
РАССКАЗЫ

Облака безмолвно плыли…

Ужасный звук

Хранитель

Таможня

Шапочка

Цветы Зоны